Наталия Рощина

В двух шагах от рая

Эти глаза не могли обманывать. Сейчас они казались черными угольками, вспыхивающими время от времени. И не обязательно было вслушиваться в смысл произносимых слов. Музыка сердца, звуки, ласкающие слух, мелодия влюбленных. Он говорил от сердца. Лучи солнца освещали молодое красивое лицо, делая юношу совершенно нереальным. Словно ангел сошел с небес, и этот ангел признается ей в любви. Неужели такое возможно? Она не надеялась, не ждала, что все произойдет так скоро. Должно было случиться, но не сейчас. Наверное, в глазах ее жадный восторг, неожиданная радость смешались со страхом недоверия. Он видит, что она в нерешительности, и берет ее прохладную ладонь в свои, согревает, нежно целует.

— У нас все будет замечательно, — только теперь она начинает различать слова, понимать их смысл. — Мы будем счастливы, неприлично счастливы. Я сделаю все для того, чтобы ты никогда не пожалела о своем выборе. Мы навсегда вместе. Ты чувствуешь это? Тысячи тонких, невидимых нитей прочно связали нас еще в первую встречу. Их не разорвать. Это не удастся никому. Все радости и невзгоды пополам. Нет! Что я говорю?! Я готов принять на себя все горести, только бы видеть в твоих глазах радость, только бы знать, что ты счастлива…

Все происходило на закате, когда оранжевый диск солнца медленно прятался за высокие, темно-зеленые макушки деревьев. Аромат сосен дополнял впечатление сказочности, отрешенности от пыльного, душного города. Река неподалеку отчаянно сверкала мелкой рябью, играя с лучами, мягко скользящими по ее поверхности. Вся природа, казалось, хотела остановить привычный ход времени ради того, чтобы продлить мгновения счастья и восторженности для двух влюбленных. Сейчас они были на островке, вольно очерченном их возбужденным сознанием, где все атрибуты цивилизации отсутствовали, уступив место царству чувств, эмоций, признаний. Яркий свет постепенно терял свою силу, уступая место прохладе вечера. И вскоре только фонари неподалеку делали видимыми очертания близлежащих домов, дороги, автомобилей, прохожих. Никому не было дела до них, до их сплетенных в нежном, осторожном объятии рук. Все проходили мимо, не видя, какое чудо совершается совсем рядом.

— Я не могу жить без тебя. Знаю, что с тобой добьюсь всего. Я достигну таких высот, что тебе никогда не будет за меня стыдно! — его голос срывается от волнения, слова тонут в едва сдерживаемой страсти. — Ты мой свет, только мой! Я люблю тебя, Юлька. Скажи, ты согласна выйти за меня замуж?

Секунды, которые она медлит, кажутся ему вечностью. Его глаза то гаснут, то снова вспыхивают трепетными огоньками надежды. Он едва владеет собой и все смотрит, пронзая насквозь пристальным взглядом.

— Я согласна, Левушка, — наконец тихо произнесла она, и слов больше не нужно. Она видит только чернеющую бездну его приближающихся глаз. Он — погружается в теплые, спокойные воды ее сине-зеленых океанов. Их губы сливаются в поцелуе. Он целомудренный и страстный, долгий, как вечность, в которую они решили идти вместе.

— Юлька, ты видишь перед собой самого счастливого в мире человека, — его чуть грубоватый голос наполнен нежностью. — Скажи, чем он отличается от остальных?

— В его глазах свет, — пожимая плечами, ответила она. — Всем своим обликом он показывает, как ему легко. Такой человек никому не причинит зла!

— Наверное, это главное. Я сейчас люблю весь мир! — Лева подхватил девушку и закружил, смеясь. — Юлька, моя Юлька!

— Поставь меня, пожалуйста, остановись! У меня голова закружилась, — прижав ладони к лицу, она едва держалась на ногах.

— Я никогда не брошу тебя. Вот как сейчас — ты можешь смело опираться на меня, доверять. Понимаешь? Это даже больше, чем любовь. Тест на надежность хочешь?

— Нет.

— Боишься?

— Просто не хочу.

— Напрасно. Ты теряешь острые ощущения.

— Ничего, я наверстаю. А пока скажу, что ты всегда умел говорить красиво. Надеюсь, что сегодня не было лишних слов. Ты был так убедителен!

— Я надеялся услышать не это. Юлька, для нашего нежного возраста ты бываешь слишком приземленной, — слегка разжимая объятия, Лева укоризненно посмотрел на нее.

— Двадцать лет — возраст принятия решений. Нежным он уже никак не может быть.

— Нам уже есть, о чем поспорить, — усмехнулся Лева.

— Тебя это пугает?

— Наоборот. Я знаю, что выбрал умную, хозяйственную, красивую девушку. У тебя очень много достоинств.

— Красоту ты поставил на последнее место, — заметила Юля.

— Хотя она и спасет мир, без толковой головы — ничего не стоит. Это мое мнение. Красоток без мозгов вокруг пруд пруди. Разве можно надеяться провести с ними всю жизнь, состариться вместе, растить детей? — Лева поморщился, закрыл глаза. — Скукотища!

— Ты сегодня философ.

— В двадцать три это непозволительная роскошь, но я не в силах от нее отказаться! Во мне уживается много разных мужчин. И один из них надеется не только философствовать, но и добиться в этой жизни самых крутых высот. Я стану ученым, известным ученым. Ты не против такой перспективы?

— Нет. А какую роль ты отводишь мне?

— Верной спутницы, любимой и любящей жены.

— Кратко, но здорово.

— Хочешь расшифровки?

— Нет. Жизнь покажет.

Лева взял ее за руки, крепко сжал. Юля почувствовала малую толику силы, которую он вложил в это движение. В какой-то момент она подумала, что в прозвучавших словах слишком много романтики, а реально Леве нужна молчаливая, кроткая, соглашающаяся с его мнением жена. Она должна быть при нем, его детях, его доме. Каждый день радоваться тому, что они вместе. Чувствовать себя счастливой, попадая в отсвет его успехов, удач, славы. О своих амбициях нужно забыть — это ненужное дополнение, рудимент, оцененный в начале совместного пути. Кто знает, может быть, Лев на самом деле станет знаменитым? Он самый способный студент на их потоке, его голова полна идей, и он — их генератор, что не могло укрыться от опытного взгляда институтских профессоров. Красный диплом, аспирантура. Вся его жизнь идет по запланированному сценарию, словно бы не зависящему от его воли. И только выбор спутницы жизни целиком принадлежит ему. Здесь в длинной рукописи пустая страница — белое поле, заполнить которое доверено лично. Он не имеет права на ошибку — поэтому и позволено. Что остается ей? Она любит его, какие могут быть варианты?

— Я надеюсь, что мы не делаем ошибки, — тихо произнесла Юля, прислоняясь к его плечу. Так приятно ощущать тепло его тела под белой футболкой. Мускулы твердые, волнующие, сильные руки ласково обнимают, оберегая от невзгод окружающего мира. Кажется, что не случится ничего плохого.

— У нас нет времени на них, — целуя ее в макушку, ответил Лева. — Жизнь так коротка.

Юлия Сергеевна смотрела на свое заплаканное лицо, припудривая покрасневший нос. Она старалась сосредоточиться на движении мягкой пуховки, оставляющей едва заметный, тончайший слой пудры. Но даже «ланкомовской» косметике было не под силу придать грустному лицу выражение радости, счастья. Юлия Сергеевна застыла: для кого она старается? От кого хочет скрыть следы слез? Здесь никого нет, а для себя она этого делать не будет. Рука коснулась аккуратно причесанных, густых шелковистых волос. Осталось приятное ощущение, только брови едва заметно дрогнули: чуть заметная седина удивила их хозяйку. К темно-русому тону прибавилось что-то вроде мелировки, столь модной ныне. В глазах Юлии Сергеевны застыло удивление: «Когда они появились?» Быстрыми движениями женщина принялась укладывать волосы, стараясь скрыть тонкие седые прядки, но короткие волосы упрямо держали свою форму, не желая скрывать очевидное. Устав от безрезультатных усилий, Юлия Сергеевна бросила расческу на комод, отвернулась от зеркала и обхватила голову руками. Мир перевернулся. Не стало того, что составляло стержень ее существования. В нем больше не было смысла. Как это могло произойти? Ведь она всегда думала, что в ее семье полное доверие, гармония, взаимопонимание. Так и было, она не могла ошибаться и жить в обмане больше двадцати лет. Она бы обязательно почувствовала фальшь. Наверное, последние пару месяцев она ощущала что-то на уровне интуиции, что-то едва уловимое, вселяющее безосновательную тревогу. Она даже поделилась опасениями с подругой — Надей Андреевой. Но та лишь рассмеялась:

— У тебя кризис среднего возраста, дорогая, — заметила она, прямо глядя Юле в глаза.

— Не думаю, Надюша. Что-то изменилось в наших отношениях, разговорах. Это невозможно объяснить, но у меня душа не на месте.

— Щеголевы, вы самая благополучная пара в нашей компании. Не нужно ничего портить, пожалуйста, — Надя принялась ее успокаивать. — Лева — замечательный муж, известный в научном мире человек. Если бы не крепкий тыл, кто знает, достиг бы он таких высот? Он все это понимает и ценит, поверь. Мой благоверный не раз, между прочим, говорил, как Лева тепло отзывается о тебе. Ты у него на первом месте. Это всем известно. У вас чудный ребенок, как говорят, без проблем. Внук вот-вот родится. Не гневи судьбу.

— Ты так уверенно говоришь… Почему ты так уверенно говоришь?..

Юлия Сергеевна закрыла глаза, снова представляя себя невестой, спускающейся в длинном белом платье по ступенькам дворца бракосочетания. Воспоминания действовали успокаивающе, уносили ее из тревожной, разрушенной реальности. Ей тогда казалось, что она плывет, подхваченная невидимой силой, но вот-вот взлетит — такая была легкость и ощущение безграничного, бесконечного счастья. Она смотрела на Леву, идущего рядом, и не могла представить, что все могло бы сложиться по-иному. Неужели они могли бы прожить друг без друга? Нет, не могли. Потому что он и она — две половинки целого, неразрывного. Не нужны клятвы — все ясно без слов. Почему она так четко помнит те свои ощущения, а когда спрашивает об этом у Левы, он отшучивается, что волновался слишком сильно, чтобы что-то запомнить.

— Свадьба… Я не помню практически ничего, — улыбаясь, говорил он и сводил брови на переносице, силясь припомнить хоть какие-то детали. — Помню, как подъехали к твоему дому, как подружки выстроили непроходимый заслон. Друзья выставляли на каждую ступеньку бутылки шампанского, а твоя Надя была самой решительной. Она требовала все новых проявлений нашей состоятельности, и мне казалось, что ты живешь не на третьем, а на сотом этаже. Помню, что я только и был способен на то, чтобы глупо улыбаться… Как оказался в твоей комнате — не знаю. Ты показалась мне белым облаком, сошедшим с небес. Я боялся прикоснуться к тебе. Ты взяла меня под руку, и я подумал, что ты обязательно почувствуешь, как я дрожу от волнения. Мне было стыдно, что я — будущий глава семьи, не в силах совладать с этим… Регистрация, ресторан, свадебное застолье — все смутно. Остается только наша первая ночь…

Юлия Сергеевна снова ощутила, как сердце бьется, вырывается из груди. Она покраснела и улыбнулась: она ничуть не изменилась. Смутить ее всегда было легко. Юлия никогда и ни с кем не говорила на сокровенную тему, считая, что это личное — касается только ее и мужа. Это давно считалось несовременным, но Юлия придерживалась собственных правил. Даже с лучшей подругой все ограничивалось поверхностными разговорами. Лева стал ее первым мужчиной. Она надеялась, что и последним. И сейчас она не могла представить, что его место может занять другой. Это было нереально, как если бы утром случился закат, зимой сквозь толщу снега пробились ромашки. В голове Юлии Сергеевны, один за другим возникали новые примеры. Но реальность казалась еще более абсурдной: сегодня Лева ушел.

Она заканчивала готовить ужин, когда он зашел на кухню и со странным выражением лица стал наблюдать за ней. Кажется, аромат горячих драников не вызывал в нем привычной реакции. Лев сел за стол, потянулся к пачке сигарет. Он позволял себе курить дома лишь в исключительных случаях. Юлия улыбнулась, вытирая руки о полотенце.

— Что ты, Левушка? Неприятности на работе? Она знала, как для него важно все, что происходит в его институте. Кресло директора позволяло осуществить планы, вынашиваемые давно, но в тоже время обременяло многочисленными обязанностями, часто совершенно не связанными с наукой. Бумажная рутина и невежественность чиновников больше всего раздражали мужа. Он требовал ответственности, профессионализма и от своих сотрудников, за что снискал славу бескомпромиссного, порой тираничного руководителя. Но собственная полная отдача делу сглаживала острые углы взрывного характера Льва Николаевича Щеголева. Его уважали, ценили, были рады возможности работать с таким директором.

Юлия Сергеевна знала, что муж частенько возвращался с работы в скверном расположении духа. И причиной тому было очередное выяснение отношений между ним и подчиненным. Щеголев требовал четкого выполнения обязанностей каждым сотрудником, начиная с себя и заканчивая лаборантом, уборщицей. Зачастую он выражался достаточно жестко, мог обидеть человека, а потом страдать от этого. Поэтому, глядя на мрачное лицо мужа, Юлия Сергеевна предположила, что он в который раз сорвался и теперь его съедает чувство вины.

— Опять говорил с кем-то на повышенных тонах? Кто попал под горячую руку на этот раз? — улыбнулась она. — Завтра все станет на свои места, Левушка. Не переживай так.

— На работе полный порядок, — ответил он, покрутил сигаретную пачку в руках и снова положил на стол. — Но только на работе и порядок.

— Ты что-то хочешь сказать? — Юлия Сергеевна насторожилась, сервируя стол.

— Хочу, но никак не решусь.

— Настолько трудно?

— Да, не знаю, с чего начать.

— С главного. Ты ведь знаешь — так проще, — она перемешивала салат из помидоров, пробуя его на соль.

— Хорошо, — муж поднялся, стал в дверном проеме. Напрягся каждый мускул его тела. — Послушай, это очень важно. Я говорю много раз обдуманное. Юля, я ухожу. Я больше не люблю тебя.

В первый момент она подумала, что он ее разыгрывает. Это была не самая удачная шутка и, сдвинув брови, Юлия Сергеевна недоверчиво посмотрела на мужа. Она автоматически развязала узел на фартуке и повесила его на ручке двери. Поправила полы шелкового халата, удивленно подняла брови. Лев не стал продолжать, а просто вышел из кухни. Пройдя за ним в их спальню, Юля увидела, что на ковре стоит большая черная сумка. Она была очень вместительной — на море, в отпуск они брали с собой именно ее. Юлия Сергеевна снова поймала бесстрастный взгляд мужа. В его глазах не было ничего похожего на потаенную усмешку — он смотрел серьезно, жестко, не отводя взгляд. Он ждал пока до нее дойдет смысл сказанного.

— Я ухожу, Юля, — повторил он, поднимая сумку.

— Когда тебя ждать? — она задала довольно глупый вопрос, учитывая то, что Лев держал в руках не дипломат, с которым обычно отправлялся на работу. Увесистая сумка была явно тяжелой даже для него.

— Прости, но ты говоришь ерунду.

— Я?!

— Да. Не делай вид, что ты ничего не понимаешь. Я слишком уважаю тебя, чтобы продолжать жить в обмане. Это не для нас, согласись.

— Сейчас ты постараешься повернуть все так, будто я должна радоваться твоему уходу, — Юлия Сергеевна нервно повела плечами, удивляясь, что еще способна на членораздельную речь, не лишенную смысла.

— Так и будет, только позднее, — Лев стоял, с силой сжимая кожаную ручку сумки. Юлия загораживала дверной проем. Не отталкивать же ее, а выносить ее взгляд становилось все труднее. — Я сам подам на развод. Так будет лучше.

— Кому?

— Всем нам.

— Ты хочешь сказать, что двадцать лет жизни перечеркнуто? Ты вот так просто выйдешь и закроешь за собой дверь? — Юлия Сергеевна стояла с широко раскрытыми глазами, чувствуя, как горячая волна ужаса с невиданной энергией разрушает ее изнутри. — Я не могу в это поверить!

— Я не могу иначе.

— А что прикажешь сказать Наташе?

— Наша дочь уже взрослая. Я сам поговорю с ней. Это не твоя забота.

— У меня вообще больше нет забот. У дочери своя семья, у тебя скоро будет другая…

— Юля, я еще ничего не решил в этом плане, — Лев шумно выдохнул.

— Значит, ты не уходишь в никуда. Ты уходишь к другой — это разные вещи. Значит, ты не просто разлюбил меня, ты полюбил другую. Она согласна просто быть рядом, рядом с такой блистательной личностью, как Лев Николаевич Щеголев? Она тоже хочет стать его молчаливой тенью?

— Юля, не утрируй. Ты не менее блистательная личность, не нужно так. Прости, этот разговор не имеет смысла. Ты бы презирала меня еще больше, если бы все ушло в несуществующие задержки на работе, командировки… — Щеголев сделал несколько решительных шагов к выходу.

— Она есть или ее нет?

— Это для тебя важно?

— Да.

— Есть. Она напоминает мне тебя. Ту, которую я встретил много лет назад.

— Такая, как сейчас, я тебя уже не устраиваю, — Юлия чувствовала, что еще немного, и она заплачет. Она нашла в себе силы подавить эмоции, отключить их.

— Лева?

— Что? — он остановился рядом, глядя поверх ее головы.

— Это не может быть правдой! Значит, теперь ты сможешь жить без меня? Я больше не твой свет? Куда же все ушло?

— Не знаю. Ты всегда ставила меня в тупик своими вопросами. Юлька, Юлька… Не осуждай меня, пожалуйста. Сейчас тебе очень больно, но со временем боль уйдет. Ты поймешь и простишь. Все изменилось помимо моей воли. Это не означает, что я не протяну тебе, Наташе руку помощи в трудную минуту.

— Мы не нуждаемся в помощи, — в голосе Юли звучала явная обида.

— Прости. Я должен идти.

— Ты пожалеешь! — обида сменилась угрозой.

— Не думаю.

— Ты захочешь вернуться, но это будет уже невозможно, — она медленно шла за ним, машинально всматриваясь в узор ковровых дорожек. Больше всего на свете ей хотелось повиснуть у него на шее, поцеловать и увидеть, как озорно вспыхнут его глаза. Она до последнего не могла поверить в то, что происходит. — Я не прощу тебя!

— Я не вернусь, — тихо сказал Щеголев и осторожно закрыл за собой дверь.

— А я не пущу тебя больше в свою жизнь, — глотая слезы, сказала она.

Сколько времени Юлия Сергеевна стояла в коридоре, не в силах пошевелиться, она сказать не могла. Очнувшись, растерянно осмотрелась, сдвинула брови и прошептала едва слышно:

— Ничего, ничего…

Она вернулась на кухню, посмотрела на остывший ужин. Пустые тарелки, купленные недавно по случаю годовщины их свадьбы… Она и предположить не могла, что это будет их последняя годовщина — двадцать лет. Гости, поздравления, щедрый стол… Юля любила угощать друзей, удивляя их каждый раз новыми рецептами, изюминками, изменявшими, казалось, привычные блюда. Ей нравилось, когда пустели тарелки, бокалы. Становилось шумно, весело. Она любила этот праздник, ставя выше только день рождения Наташи. Даже свой день рождения она считала менее важным событием.

Юлия Сергеевна знала, что для нее главное — успехи мужа и дочери. Это наполняло ее жизнь смыслом. И так получалось, что ее потребности всегда целиком и полностью были подчинены интересам семьи. Так было заведено с первых дней их совместной жизни. Это казалось Юле абсолютно нормальным. Зачем же ей эта свобода, отягощенная горечью неожиданного предательства? Это было самым страшным из всего того, что ей приходилось пережить. Как же он мог поступить с ней так жестоко!

Юлия Сергеевна выключила свет на кухне, побрела в спальню. Там села на невысокий пуфик у трюмо, медленно повернулась к зеркалу. Дернула тонкую веревочку бра над ним. Яркий свет еще сильнее подчеркнул выражение скорби на ее постаревшем лице. Словно в один миг все мышцы потеряли тонус, обвисли. Им не нужно больше придавать форму. Ей не для кого будет стараться выглядеть молодой, жизнерадостной. Она старалась для мужа, его не стало, значит, это больше ни к чему. Уголки рта опустились, губы задрожали, словно исполняли бессистемный, хаотический танец потрясенных нервов. Юлия Сергеевна смотрела на себя, не мигая. Она заметила, как в ее глазах появилось презрение, быстро сменившееся злостью, почти ненавистью к этому привычному лицу. Сейчас оно вызвало только негативные эмоции. Хотелось впиться в него ногтями, расцарапать. Она каждый день видела это отражение в зеркале, наивно полагая, что оно может нравиться. Она была уверена, что Лева искренен, когда говорил, что у него жена — самая красивая женщина без возраста. Теперь эта фраза казалась ей насмешкой. «Без возраста» — он подразумевал, что она остановилась в развитии? Как была наивной, влюбленной девицей, легко отказавшейся от собственных привычек, желаний во имя великой любви, — такой и осталась. Что означает — дура дурой! И он играл ее чувствами столько лет?

Нет, Юлия Сергеевна резко дернула выключатель. Свет погас, шнурок остался в руке. Она разжала пальцы, наблюдая, как он опускается на ворсистый ковер. Это стало последней каплей. Женщина резко вскочила, одним размашистым движением смахнула все, что стояло на ее туалетном столике, и принялась топтать ногами тюбики с кремами, помадами, флакончики с духами… Пудра разлетелась ароматным облаком, заставив хозяйку закрыть глаза, отмахиваясь от мелких, повисших в воздухе частичек. Спальня наполнилась запахами, которые, смешавшись, стали навязчивыми, непереносимыми. Последний штрих — разбилась рамочка со свадебной фотографией Юлии и Льва. Крупные осколки стекла разлетелись по ковру, фотография потеряла былое очарование. Юлии Сергеевне показалось, что на нее смотрят совершенно незнакомые лица. В них не было искренности, только улыбка, положенная в такой знаменательный момент. Все с самого начала было гадливо и лживо. Почему она ничего не чувствовала? Юлия Сергеевна схватилась за голову, сдавила ее так, что почувствовала боль в висках. Еще мгновение — и она бросилась к окну, распахнула его. Отпрянув от неожиданно холодного воздушного потока, женщина на мгновение застыла. Потом, часто дыша, она слегка подалась вперед — внизу немногочисленные прохожие, под их ногами шелестят недавно опавшие листья. Там другая жизнь и никому нет дела до того, что происходит в этой спальне.

Одинокие фонари освещали небольшое пространство вокруг, а чуть подальше было совсем темно. Из арки то и дело появлялись новые силуэты. Они спешили домой, в гости. Им было куда спешить. Юлия Сергеевна закусила нижнюю губу, почувствовала солоноватый вкус крови — никакой боли. Она не ощущала боли после того, как фактически перестала существовать. Осталась оболочка, способная создавать иллюзию жизни. Долго ли она сможет играть эту комедию? У нее никогда не было способностей к лицедейству. Юлия Сергеевна резко отодвинула штору, раскрыла вторую створку окна. В комнате все так же пахло косметикой, потоки аромата и свежести смешивались, повинуясь законам природы. Недовольно морщась, Юлия Сергеевна оглянулась, окинула взглядом обстановку: широкая кровать, балдахин. Она долго вынашивала идею восточного колорита и, наконец, воплотила ее, успев к годовщине их свадьбы, чем невероятно гордилась. Этим летом полы в спальне устлали неброские ковры с восточным орнаментом, стены украсили новые обои, на подставках из слоновой кости появились ароматизирующие свечи в витиеватых подсвечниках, вместо кресел — большие подушки с золотыми узорами на бордово-красном фоне атласной ткани, шторы — такого же густого цвета с большими золотыми кистями.

В тот день Лев вернулся с работы, и Юлия, взяв его за руку и загадочно улыбаясь, повела к закрытым дверям спальни. Он шел, не сопротивляясь, не задавая вопросов. Все дни она не позволяла ему заглядывать туда. Муж уже удивленно поглядывал на ее расписной шелковый халат и сияющие глаза, а когда увидел совершенно обновленный интерьер, изумленно воскликнул:

— Сказочно! Ты изменила все! А ты сама? Ты все еще Юлия Сергеевна или новая Шахерезада?

— Я всегда остаюсь собой. Мир меняется вокруг меня или я изменяю мир, — она увидела, что ее ответ понравился ему не меньше совершенно обновленного убранства их спальни. Она ясно читала нескрываемый восторг в его глазах. Неужели уже тогда он возвращался после других объятий? Неужели уже тогда он не любил ее, а лишь искусно притворялся?..

Юлия Сергеевна поморщилась: она не сможет вернуться в созданный ею же райский уголок. Она сотворила его во имя их любви, во имя сильного чувства, связавшего их неразрывно. Все эти годы она свято верила в незыблемость их союза. Она снова вспомнила признание юного Щеголева, когда на закате летнего вечера он говорил о своем желании соединить их судьбы. Он был так убедителен, она — так хотела верить всему, что он произносил. Это было похоже на клятву, которую для верности подписывают кровью. Но для влюбленных было достаточно слов. Они имели силу заклятия. Заклятия, способного оживить, вдохнуть живительную энергию, творить чудеса. Теперь все ушло в прошлое. И никогда не забыть ей короткой фразы: «Я больше не люблю тебя».

Это говорил не он. Губы Юлии Сергеевны тронула натянутая улыбка. Ей почудилось! Она просто устала — слишком напряженный ритм жизни, набирающий обороты с каждым годом. Годы бегут, возраст берет свое, и не нужно пытаться обмануть его. Нужно отдыхать, заботиться о себе, любить себя, не растворяться полностью даже в самом близком, самом дорогом человеке. Сколько раз она разговаривала об этом с мамой. Милая мама, она всегда утверждала, что ее дочь нашла свою вторую половинку, но просыпаться и ложиться с именем Левы — это слишком. Юлия кивала головой, соглашаясь, что ее отношение к мужу похоже на болезнь. Может быть, в других странах даже нашли ей название. Но Юлия знала, что не может быть другой, и не хотела излечиваться. Это только сейчас, совершенно неожиданно она поняла, что переборщила. Нельзя было заменять необходимое внимание к себе постоянной суетой семейных забот, волнениями о дочери. Это приводит к тому, что самая высокая любовь может постепенно раствориться в бесконечной череде будней. Самое страшное, что ты не заметишь этого. Ты будешь по-прежнему вариться в собственном графике, в котором нет места отдыху, только желание сделать все лучшее для них, любимых и родных. Им хорошо — и ты спокойна. И только жесткие, жестокие слова заставят взглянуть на все по-другому. И поймешь, что больше нет ничего, что было тебе так дорого. Нет счастья, нет семьи, дети выросли. Ты остался один на один с пустотой, образовавшейся внутри, вокруг. И что же случилось с твоей любовью? Нечего притворяться, что ничего не случилось! Случилось, и жить с этим больше нет сил… Холодный осенний ветер очередным порывом ударил Щеголеву своим невидимым потоком. Она чуть пошатнулась, не испытывая ничего, вряд ли вообще осознавая, что стоит на грани, на краю. Женщина словно находилась одновременно в двух измерениях. Она балансировала между прошлым и настоящим. Настоящее было невыносимо, прошлое возвращало в воспоминания, где было двадцать лет безоглядного счастья, омраченного лишь недавними смутными подозрениями, которых Юлия Сергеевна стыдилась, гнала от себя. Она всегда считала, что их не коснется вся эта грязь. Однажды она набралась смелости и поделилась сомнениями с подругой, но легче не стало. Это еще больше ее укрепило в мысли, что они не напрасны. Сегодня она получила доказательства собственной проницательности. Чувство на уровне интуиции, вносящее смуту в душу, часто не без оснований. В ее случае уже поздно, теперь уже поздно что-либо изменить. Слова сказаны, она одна в квартире, а он ушел к другой.

Юлия Сергеевна тряхнула головой и осторожно влезла на подоконник. Порыв ветра распахнул полы шелкового халата. По иронии судьбы она была в том самом халате, поясок которого развязывал Лева, увлекая ее за собой на широкую кровать под сказочным балдахином. Это была близость, о которой она вспоминала, как о чем-то на уровне единения душ. Горели свечи, их аромат заполнял пространство, полы балдахина едва заметно двигались в своеобразном танце. Лева был нежным, предугадывал ее желание, чувствовал ее настроение. Она знала, что так было не всегда, но годы, проведенные вместе, помогли им обоим изучить друг друга, и теперь они могли дарить максимальное наслаждение. Казалось, этому не будет конца.

Юлия Сергеевна не стала поправлять халат, открывающий стройные ноги, плоский живот. Судорожно схватившись за раму, она закрыла глаза: страх высоты всегда действовал на нее отупляющим ужасом. Она лишалась способности владеть своим телом, чувствуя, как тошнота подступает к горлу. Открыть глаза означало выпасть из окна сразу же. Она уже представляла, как окажется на покрытом золотыми и красными кленовыми, березовыми листьями асфальте. Как над ней склонится чье-то незнакомое лицо. Кто-то попытается прикрыть обнаженную грудь, бедра. Пронзительный крик призовет вызвать «скорую», -и за всем этим будет наблюдать отлетевшая к звездным небесам душа. Ее тело останется безобразно лежать, утопая в багровой, липкой луже растекающейся крови. Оно больше не будет чувствовать боли. Чуть больше десяти метров отделяли ее от картины, которую мгновенно нарисовало воображение. Юлия Сергеевна еще крепче сжала веки. Нет. Она еще не готова. Она не вспомнила о дочери, как же так? Ни одной мысли о ней, единственной и любимой. Как она переживет то, на что решилась ее мать? Наверняка это если не убьет ее, то нанесет непоправимую травму. Бедная девочка на всю жизнь останется с несмываемым клеймом. А ведь Наташе скоро рожать. Юлия Сергеевна представила, как дочь подходит к телефону. Она идет медленно, неся впереди себя огромный живот. Вот трубка прижата к уху…

— Господи, — одними губами произнесла Юлия Сергеевна, — Господи, что я делаю?..

Дрожащими руками она нащупала ручку на раме, собираясь взяться за нее. Пальцы не сгибались — тело перестало повиноваться, оно словно уже находилось в необратимом полете. Нужно было только не дать ему качнуться в сторону бездны. Балансируя, она затаила дыхание и медленно присела, опустила вниз одну ногу. Потом почувствовала мягкий ворс ковра, быстро стала на него обеими ногами. С грохотом закрыла окно, так, что стекла зазвенели, и замерла. Дыхание сбилось, в груди отчаянно болело — боль искала выход, потому что не утихала, а напротив — разрасталась. И ей уже было мало этой женской груди.

Только сейчас она поняла, на что едва не решилась. Щеголева пришла в себя, выскочив из жуткого состояния, когда так легко поставить на всем точку. Ее затрясло. Из глаз полились слезы. Где они были раньше? Она так глубоко спрятала свои чувства, чтобы не показать, насколько уязвлена, что появление горячих слез на застывшем лице показалось чудом. Ей не становилось легче, но она осознавала, что не покинула этот мир. Она оставила себе шанс, единственный шанс продолжать жить на этом свете без него…. Она не совершила смертного греха, за который пришлось бы расплачиваться дочери, внукам. Говорят, дети не отвечают за родителей — только не в законах Всевышнего. Наказание никогда не бывает тяжелее, чем человек способен вынести. Так говорила ее бабушка, прожившая долгую, нелегкую жизнь. Она умирала тяжело, веря в то, что выпила всю чашу страданий до дна, не оставив ничего потомкам. С годами, ощущая себя абсолютно счастливой, Юлия думала, что бабушка действительно расплатилась по всем счетам. А минуту назад сама чуть было не совершила непоправимого.

Ноги подкосились. Юлия Сергеевна оказалась на полу, едва находя силы, чтобы смотреть, ровно держать голову. Еще несколько секунд — и она безжизненно замерла, не желая владеть собственным телом. Щеголева затихла. Только что она сдала экзамен на выживание. Но вступать в эту новую, пугающую жизнь Юлия Сергеевна все еще боялась. Она решила, что на время изолируется от всех и вся. Да, ей нужно время, чтобы прийти в себе, вернуться в свое тело. Слишком далеко упорхнула в своем минутном безумстве отчаявшаяся душа. Юлия Сергеевна выдернула телефон из розетки.

Потом, подтащив к себе одну из подушек, лежавших на ковре, подложила ее себе под голову, поджала ноги к груди. Закрыв глаза, почувствовала, как тревожно, сбивчиво бьется сердце. Оно отсчитывало удар за ударом, а Юлия Сергеевна вдруг представила, как ему невыносимо тяжело, как оно хочет остановиться. Разозлившись, она несколько раз ударила мягкую, податливую подушку и сказала вслух, всхлипывая:

— Что ж ты не остановилось? Избавило бы меня от страданий и попыток все начинать заново. Ты ведь не знаешь, как это трудно, все начинать заново. Теперь узнаешь…

Наташа почувствовала, как в ответ на ее волнение маленький человечек внутри нее несколько раз с силой ударил по стенам своего убежища. Она машинально прижала ладонь к животу и с негодованием посмотрела на отца. Это он своим сообщением совершенно выбил ее из колеи, заставил волноваться.

— Здорово, — иронично произнесла она, сделав несколько глубоких вдохов.

— Рано или поздно ты все равно узнала бы правду, — виновато произнес Щеголев. — Я просто хотел, чтобы она не дошла до тебя в извращенном виде.

— Сама новость звучит извращенно. Тебе не кажется? — Наташа поправила выбившуюся из-за уха длинную прядь волос. — Как ты мог так поступить с мамой? Неужели ты способен бросить ее после всего, что вы пережили?

— Девочка моя, нельзя жить вместе из чувства благодарности. Любви уже нет. Есть уважение, привычка, наконец. Ведь не женятся люди потому, что испытывают друг к другу бесконечное уважение, ведь нет? Они любят. Вот ты выходила за Севу по любви? Ну, ответь.

— Ты мне еще лекцию прочти на эту тему, — Наташа тяжело поднялась, потирая поясницу. Длинный, широкий махровый халат скрадывал опустившийся в ожидании малыша живот.

— Наташенька, милая, я не знал, что так получится. Жизнь не просчитаешь от и до. Я никогда не думал, что рядом со мной будет другая женщина.

— Все, стоп, хватит! — Наташа сделала предупредительный жест, всем своим видом показывая, что ее терпение на исходе. — Не хочу это слушать. Спасибо, что поставил меня в известность. Мавр сделала свое дело, мавр может уходить.

— Зачем ты так…

— А чего ты ожидал, собственно? Благодарности, восторга: «Ах, папочка, я мечтаю познакомиться с той, которая теперь будет стирать твои носки…»

— Наташа!

— Да, это я. Наталья Львовна собственной персоной. И я желаю, чтобы ты покинул мою квартиру. Скоро вернется Сева. Я должна приготовить что-нибудь на ужин. Это должен был быть прекрасный субботний ужин. Ты все испортил! — Наташа схватилась за голову, сжала ладонями виски. — Бедная мама… А я звоню ей вчера, никто не подходит к телефону.

И тут выражение ее лица резко изменилось. Побледнев, Наташа снова опустилась в кресло. В голове мелькнула страшная мысль, которая сразу стала понятна Льву Николаевичу. Он замахал руками, отчаянно пытаясь остановить поток ужасающих мыслей.

— Нет, нет, она не сделала ничего из того, о чем ты подумала, девочка моя! Она — разумная женщина. Не преувеличивай степень ее отчаяния, — произнес он.

— А ты знаешь этот предел?

— Знаю, потому что мы прожили не год и не десять. Мама — трезвомыслящий человек. Она далека от поступков, которые совершаются в состоянии аффекта. Она всегда умела держать себя в руках. Иногда мне казалось, что она зря это делает.

— Ты циничный и жестокий, — поджав губы, Наташа презрительно усмехнулась. — Ловко же ты маскировался. Интересно, как тебе это удавалось?

— Я понимаю, что ты огорчена, и поэтому не обижаюсь на тебя, детка.

— Что ты говоришь? — Наташа запрокинула голову и засмеялась. Сильно располневшая за время беременности, она не потеряла своего обаяния, красоты расцветающей молодости. Щеголев смотрел на нее и сейчас видел в ее лице черты матери, ничего от себя. Тот же овал лица, ровный, четко очерченный нос, губы бантиком с чуть выступающей вперед нижней губой, разрез глаз, мимика… Только цвет глаз и волос от него — все остальное воплотилось, четко повторяя материнскую линию. Даже изгиб бровей, как у нее.

— Наташенька, я действительно пойду. У меня завтра лекция в университете, нужно подготовиться.

— С каких пор ты читаешь еще и лекции?

— С недавних. Я читаю спецкурс для выпускников.

— А твоя пассия не является одной из слушательниц? — прищурив глаза, поинтересовалась Наташа.

— Это не имеет значения, — покраснел Щеголев. — Я не настолько глуп, чтобы это было так.

— Ясно. Надеюсь, она старше меня?

— Ей двадцать три.

— Прекрасно! Наверное, в идеале, ты мечтаешь, что получишь молодую, красивую жену, а я — подружку. Одно поколение все-таки, как не найти общего языка!

— Не будем сейчас это обсуждать, — прервал Наташу Лев Николаевич. Он взял дипломат, стоящий на полу у входа. — Все утрясется, и ты поймешь, что на самом деле не произошло ничего сверхъестественного.

— Пусть так, но для начала я прошу тебя запомнить, — Наташа принялась загибать отекшие пальцы. — Во-первых, я не желаю ее видеть, не желаю с ней знакомиться. Во-вторых, не смей появляться здесь после рождения ребенка. Разрешаются звонки по телефону, да и то — не чаще раза в неделю.

— Наташа!

— Ты ведь меньше всего думал обо мне, о внуке, когда решил начать новую жизнь! Чему же ты удивляешься? Мне двадцать лет, и все это время я считалась твоей дочерью, верней была. Так вот, считай, что ты абсолютно свободен от прошлого. Обзаводись новыми детьми, новыми проблемами и жди.

— Чего?

— Предательства.

— С чьей стороны?

— Это к ясновидящей. Я только знаю, что оно обязательно настигнет тебя и с совершенно неожиданной стороны. И пусть тебе будет так же больно, как маме, — закрыв ладонями глаза, Наташа прошептала: — Уходи, пожалуйста, я хочу позвонить маме. Я должна поддержать ее, только какие слова подобрать…

— До свидания, доча.

— Ты живешь у нее? — не глядя в его сторону, спросила Наташа.

— Да.

— Как ее зовут?

— Маша.

— Теперь там твой дом?

— Зачем ты делаешь мне больно? — Щеголев сдерживался, чувствуя, что внутри все клокочет от бессилия. Он не мог сделать так, чтобы дочь поняла его. Пусть не простила, но хотя бы поняла.

— Дом там, где сердце. Тебе это знакомо? — не унималась Наташа. — Это я к тому, что здесь тебе тоже нет больше места.

Лев Николаевич вышел в прихожую, обулся, потоптался возле входной двери пару минут. Он смотрел на себя в зеркало, поправлял узел галстука, смахнул щеткой пыль с туфель. Он тянул время, ждал, что Наташа появится в дверном проеме и улыбнется так, как только она умеет. Им не нужны были слова. Достаточно было посмотреть друг другу в глаза, и все становилось ясно. Лев Николаевич гордился доверительными отношениями с дочерью. И теперь он потерял их. Навсегда или на время — пока не ясно, но, зная твердый характер Наташи, боялся загадывать. Он вздохнул, открыл дверь.

— Пока, Натала. Не огорчайся, прошу тебя. Все наладится, — Щеголев прокричал это слишком громко для небольшого пространства однокомнатной квартиры дочери. Он будто самому себе пытался доказать, что иначе и быть не может. Он уверял собственное сердце, тонувшее в нахлынувших волнах страсти, что скоро настанет штиль. Скоро, очень скоро наступит покой, которого он лишился полгода назад, познакомившись на улице с перевернувшей всю его жизнь девушкой.

Лев Николаевич шел, задумавшись о предстоящем ученом совете, когда вдруг прямо перед лицом увидел микрофон и улыбающееся молодое лицо. От неожиданности он потерял дар речи, ошарашенно глядя на девушку, оказавшуюся у него на пути. Его мгновенно околдовало это открытое, загорелое лицо. Очаровательная улыбка открывала белоснежные зубы, на одном из которых сверкал маленький бриллиант. Солнечный луч преломился на его граненой поверхности, переливаясь сине-голубым сиянием. Это был последний писк моды — Щеголев знал от Наташи. Она сказала, что обязательно сделает это после рождения малыша. Льву Николаевичу и Юлии Сергеевне это было непонятно, но спорить с дочерью им не хотелось. Будучи «продвинутыми» родителями, они лишь в крайних случаях были категоричными.

Теперь чудо современной стоматологии оказалось прямо перед Щеголевым. Он слишком пристально присматривался к движениям ее губ. Настолько пристально, что не слышал слов, обращенных к нему. Девушка удивленно подняла брови и помахала рукой перед его лицом. Это привело Щеголева в чувство.

— Простите, — виновато улыбнулась девушка. Она опустила руку с микрофоном, другой поправила короткую стрижку. Даже не поправила, а провела ладонью по жесткому ежику темно-русого цвета. — Извините, вы согласитесь ответить на несколько вопросов? Дело в том, что я провожу социологический опрос. Я редактор развлекательного канала — Мария Пожарская, можно — Маша.

— Очень приятно, Маша. Лев Николаевич Щеголев.

— Так вы не против ответить на пару вопросов?

— С удовольствием, — ему все больше нравилось это чистое, открытое лицо. Он уже никуда не спешил, рассматривая неожиданно вторгнувшуюся в его пространство девушку. — Слушаю вас.

Кажется, Маша осталась довольна его ответами. Почему-то для него это было важно — видеть удовлетворение на ее сияющем лице. Потом она, продолжая задавать вопрос за вопросом, узнала, что он — директор одного из ведущих научно-исследовательских институтов столицы. Ее журналистская хватка сработала отменно. Она взяла Щеглова в оборот и, не давая ему опомниться, предложила приехать на прямой эфир ее программы. Пожарская не могла не воспользоваться предоставленным шансом, а Щеголев, кажется, не был готов к такому повороту. Он почувствовал, что ему не хватает сигареты в руках, вкуса табака — это всегда успокаивало.

— Встреча с интересным человеком — горячая тема на все времена, — подтверждая свои слова, Мария привела несколько примеров, чем привела Щеголева в восторг. Она поставила его в один ряд с личностями, которые были достойны всяческого уважения. Лев Николаевич не показал, насколько польщен, только взгляд его стал еще мягче, теплее. — Так вы согласны?

— Пожалуй, это интересно. Остается четко определить временные рамки, — ответил Щеголев. — Я — человек конкретный, понятия свободного времени для меня не существует. Опоздания, кстати, тоже не мой стиль.

— В этом мы с вами схожи, — улыбнулась Мария. — Если вы любезно согласились, то для начала я должна немного узнать вас. Если возможно — посмотреть ваше рабочее место, поговорить с людьми, которыми вы руководите. И вообще нужно пообщаться. Я ведь буду представлять вас огромной аудитории телезрителей. Просто сказать: «А теперь гость нашей студии Лев Николаевич Щеголев» — это не серьезно.

— Возьмите мою визитную карточку, — Щеголев достал из дипломата маленькую визитку. И протянул ее девушке. — Здесь все указано: телефон домашний, рабочий, адрес института. Если вы готовы, то уже завтра можете приехать и позвонить мне с проходной. Я дам указание, чтобы вам оформили пропуск.

— Здорово. Я тоже наберусь смелости и оставлю вам свою визитку — на случай непредвиденных обстоятельств.

— Замечательно. В таком случае они исключаются, потому что мы сможем предупредить друг друга.

— В котором часу мне приехать? — Мария с интересом вглядывалась в лицо своего собеседника. Сегодня ей явно повезло. Такое случается не каждый день. Знакомство стоящее. Зачастую люди такого ранга не соизволят даже остановиться, а этот… — Во сколько лучше, чтобы не слишком ломать ваш рабочий график?

— К девяти.

— Договорились. Тогда до завтра, Лев Николаевич, — Пожарская непроизвольно кокетничала, желая произвести впечатление.

— До завтра, Маша, — Щеголев понимал, что не хочет расставаться с этой милой девушкой. В ее глазах столько жизни, столько неподдельного интереса, энергии молодости. Она находчива, красива, умна — это очевидно. Удивительное сочетание, перед которым трудно устоять. Однако долгие годы Щеголев не позволял себе замечать это у представительниц слабого пола. Сколько интересных женщин в разное время искали его расположения — он был глух и слеп. Он не нуждался в новых ощущениях, чувствах. Он считал свою жизнь достаточно интересной, полноценной, чтобы обращать внимание на кого-то, кроме Юлии. У него все шло своим чередом, и не было места пустым приключениям, любовным треугольникам. Что случилось с ним на этот раз, весна? Но не первая же в его жизни. Однако Щеголеву показалось, что он нуждается именно в такой эмоциональной встряске. Девушка давно скрылась в потоке прохожих, а он все стоял, вспоминая ее слова, улыбку, жесты. Ему хотелось вернуть ее и начать разговор сначала. Он вел бы себя иначе, более раскованно. Хотя у него еще есть шанс. Щеголев был уверен, что он встретится с Машей еще не раз. Он разрешил себе думать и действовать в этом направлении, приказав голосу разума молчать.

С этого дня, с этой случайной встречи его жизнь перевернулась. Мало сказать, что все в ней изменилось, — началась другая жизнь совершенно другого человека, который вдруг на сорок втором году проснулся в Щеголеве. Миру предстал новый Лев Николаевич, интересы, мысли, поступки, слова которого словно принадлежали не ему. Он помолодел, посвежел, стал менее категоричным на работе, дома. Он постоянно находился в приподнятом настроении, физически не мог быть хмурым, раздраженным. Все, что раньше выводило его из себя, теперь вызывало лишь усмешку. Больше не было проблем — они остались в той, серьезной, выстроенной на годы вперед жизни. В том разграниченном, обозначенном и безгрешном исчислении.

Щеголев чувствовал перемены, радуясь и страшась, потому что их замечал не он один. Юлия стала внимательнее. Ее забота приобрела характер подозрительного беспокойства. Однажды Наташа, прийдя к ним в гости, сказала, что папа помолодел и вообще здорово выглядит. Это был комплимент и матери, потому что дочь считала ее заботу и внимание главным в этих явных переменах.

— Я всегда говорила, что семейный очаг — мощная сила. Главное, чтобы огонь разгорался не слишком ярко, чтоб не обжигал. Для этого и существует его хранительница — она всегда знает, сколько дровишек подкинуть, чтобы не дать огню погаснуть или опасно запылать. Правда, мам? — с гордостью сказала Наташа.

Юлия Сергеевна не была склонна к такой образности. Она вяло улыбнулась в ответ на тираду дочери, потому что сама не могла разобраться в переменах, происходящих с мужем. Ей казалось, что она не имеет к ним никакого отношения. Лев стал аккуратным, еще более подтянутым, собранным, легким. От него веяло кипучей энергией, которая, как в бездействующем вулкане, спала, а теперь прорывалось наружу только пока без разрушений и катаклизмов.

— Лева, ты действительно изменился, — не могла не согласиться Юлия Сергеевна. — Ты наверняка сам заметил это.

— Да, я знаю, — загадочно улыбаясь, ответил Щеголев в тот вечер.

Он знал и причину этих перемен, но все было слишком неожиданным. Лев не думал, что состояние, охватившее его, надолго завладеет им. Он надеялся, что мужское начало, вдруг яростно и властно заявившее о себе, не отважится на что-то серьезное. Он не представлял, что в его жизни могут произойти глобальные перемены. Все давно сложилось, даже смешно было думать о том, чтобы начинать все сначала. Снова переживать, как в юности, состояние влюбленности? Нет. Щеголев боролся с самими собой. Но время шло, а интерес к невысокой, всегда улыбающейся девушке по имени Маша возрастал. Пожалуй, Лев смутился бы еще больше, узнав, что и она с первых минут знакомства оказалась в плену его обаяния. Ей, молодой, современной, энергичной, показалось, что он и есть герой ее романа. Именно он — личность, умный, талантливый, красивый, наконец. Хотя внешности Пожарская отводила последнее место, потому что за свою недолгую, но бурную личную жизнь понимала: не красота определяет степень ее увлеченности мужчиной. Она знала, что чувство уверенности и внутренней свободы делают мужчину неотразимым. Все это она видела в Щеголеве. Ни с кем она не чувствовала себя так свободно и, в то же время, скованно. Именно о нем думала она бессонными ночами, понимая, что, наконец, и к ней пришло настоящее чувство. Маша не сомневалась в этом ни секунды. Она не собиралась никоим образом дать понять, что испытывает к Щеголеву не только профессиональный интерес. Однако с каждой встречей это было делать все труднее. Маша старалась изо всех сил, подключая врожденную страсть к лицедейству. Она играла веселую, беззаботную, уверенную в себе девушку, которая просто привыкла выполнять свою работу на «отлично». Лишь наедине с собой она позволяла себе мечтать. Пожалуй, она отважилась бы на первый шаг к сближению, если бы хоть чуточку была уверена в том, что интересна Щеголеву. Он тоже умело играл роль ученого мужа, который просто не может отказать настойчивости молодости. Два лжеца, два мятущихся сердца, два неуверенных, задавленных собственными комплексами человека. Двое, боящихся признаться даже самим себе, что весь мир с каждым днем теряет для них интерес. Он становится блеклым, невзрачным, скучным. Это уже не мир — мирок. И для полноты счастья, свободного дыхания им не хватает лишь друг друга.

Уже произошла встреча в стенах института. Лев ответил на все вопросы Маши, познакомил ее с несколькими сотрудниками, которые без лишних уговоров согласились рассказать о своем руководителе все, о чем спрашивала эта неугомонная девушка. Пару раз Щеголев и Маша встречались в кафе, и, только возвращаясь домой, Лев Николаевич понимал, что они просто общались. Ничего делового, ни слова о предстоящем эфире. Оба были увлечены друг другом. Все произносимое было лишь необходимым фоном действия под названием «любовь с первого взгляда», но ни один не находил достаточно смелости, чтобы открыто признаться в этом. Они говорили о чем угодно, и время летело, заставляя Щеголева вспоминать о том, что дома его ждет Юлия. Он начинал часто поглядывать на часы, и юная собеседница понимала, что ее время истекло. Пытаясь скрыть разочарование, она спохватывалась, извиняясь, что и без того отняла много времени. Быстрое прощание, и через день-другой или Маша или Щеголев звонили по телефону, указанному на визитке, чтобы назначить новую встречу.

— Нужно обговорить некоторые детали, Машенька. Это касается будущей программы. Она ведь не должна выглядеть сырой. Вы согласны со мной? — Щеголев удивлялся тому, как легко и искусно он притворялся. Особенно когда Маша была на другом конце провода.

— Конечно, Лев Николаевич, — она принимала правила игры, трепеща и ликуя. — Когда вам удобно встретиться и где?

Она всячески подчеркивала, что для нее нет временных ограничений. Старенький «фольксваген», на котором она разъезжала по городу, помогал ей быть мобильной, скорой. Маша однажды подвезла Льва Николаевича домой после одной из таких незапланированных встреч. Он был поражен тем, как свободно она чувствует себя за рулем. Как непринужденно разговаривает, успевая следить за перегруженной дорогой. Как прикуривает тонкую, коричневую сигарету на ходу и время от времени виновато поглядывает в его сторону:

— Извините, сигареты — это то, от чего я никак не могу отказаться. Я знаю, что это не украшает, но пока не готова расстаться с сигаретой больше чем на пару часов.

Он был готов закрыть глаза на то, что не переносит вида курящей женщины. Он даже чувствовал некое возбуждение, наблюдая за тем, как она зажимает сигарету в зубах, отвечая ему на ходу. Она все делала красиво, изящно. Щеголева все больше охватывала паника: он хотел и не мог найти в ней изъянов. Он возвел бы в добродетель даже ее пороки, если бы узнал о них. Никто в целом мире не убедил бы его в том, что Маша Пожарская — обыкновенная девушка, дитя своего времени, слегка испорченная его ускоренными оборотами.

Лев Николаевич с улыбкой смотрел на три маленькие золотые сережки, украшавшие ее ухо. Удивительно, но он не видел ничего дурного в этом стремлении выделиться. Он не спрашивал, что это означает, принимая все, как необходимый атрибут стремительного существования Маши. Она была готова отвечать на любые его вопросы и охотно делала это при встречах. Она говорила, что может работать сутками, совершенно не чувствуя усталости, называла себя юным трудоголиком, явно получая от этого удовольствие. Еще она каждый раз подчеркивала, что состояние влюбленности всегда добавляет ей сил. А Щеголев видел в ее словах едва уловимый намек на то, что их встречи могут проходить не только в многолюдных кафе и в любое время суток. Он понял, что девушка деликатно намекает на необходимость изменения характера их отношений. И к моменту договоренности о выходе программы, героем которой должен был стать Щеголев, это произошло. Они словно побывали в ином измерении, в другом исчислении, где кроме их близости больше ничего не существовало. Он и хотел и боялся этого. Мария стала для Щеголева воплощением его юношеской любви. Он вернулся на двадцать лет назад, снова приобретя безрассудство и энергию давно ушедших лет. Он не хотел задумываться над моральной стороной происшедшего, все глубже погружаясь в потрясающие ощущения.

Теперь Щеголев мог позволить себе уйти раньше с работы и, оглядываясь, как заговорщик, шагал квартал пешком туда, где в машине его ждала Маша. Своего водителя он отпускал и летел на встречу с той, которая совершенно изменила течение его жизни. Он позволил себе это приключение, чувствуя, что с каждым днем эта девушка становится ему все дороже. Он шел на самые невероятные уловки ради того, чтобы хоть час провести с ней. Она знала, что в его положении нельзя выставлять напоказ их отношения, и пока была согласна оставаться в тени. Лев Николаевич не скрывал, что женат, что его дочери скоро двадцать. Отводя глаза, говорил, что не знает, как жить дальше. Жаловался, что окончательно запутался, заврался. Он пожимал плечами и говорил, что за всю жизнь столько не врал, как за последние месяцы. Щеголев не ожидал услышать от Маши совета, просто он не мог не поделиться с ней тем, что творилось в его душе. Другого слушателя у него быть не могло. С некоторых пор он не позволял себе ни с кем откровенничать, боясь, что сболтнет лишнего. Прятать свои чувства ему становилось все сложнее, но решение открыться пока казалось преждевременным. И Маша приняла для себя решение — ждать. Она забыла то, о чем часто предупреждала ее мама. Собственно, это было известно всем: на чужом несчастье счастья не построишь. А в том, что жена Щеголева не будет в восторге от романа ее мужа, Маша не сомневалась. Потерять такого мужчину после двадцати лет совместной жизни подобно катастрофе. Тут впору и с ума сойти! Маша не желала оказаться на месте Юлии Сергеевны. Она слушала рассказы Щеголева о том, как они познакомились на вступительных экзаменах в вуз, как решили пожениться — крепкая дружба плавно переросла в необходимость быть вместе. Он не скрывал, что любил жену все эти годы, ни разу не изменив ей даже в мыслях. Лев честно признался, что в том, что он добился таких результатов — доктор наук в тридцать восемь лет, директор научно-исследовательского института в неполные сорок — немалая заслуга Юлии. В ученых кругах его имя — не пустой звук. Он говорил об этом и с гордостью, и с горечью, а Маше казалось, что Лев оправдывается, пытаясь освободиться от всего, что было с ним до их встречи, и не может. Он никогда не сможет окончательно порвать с прошлым. Слишком многое связывает его с той, которая была с ним рядом все эти годы.

Но и делить Щеголева Маша ни с кем не собиралась. Он был ей нужен весь. Пока она согласилась на то, что он предлагал, полностью подстраиваясь под его ритм жизни. Она взяла на вооружение самую мудрую тактику: ни на чем не настаивала, но делала так, что Щеголев все больше нуждался в ней. Она была искусной любовницей, интересной собеседницей. Когда требовали обстоятельства — молчуньей, покорной женщиной, . преданно заглядывающей любимому в глаза. У Маши всегда было хорошее настроение, и она умела развеселить Щеголева, когда он находился не в лучшем расположении духа: устраивала ему экскурсии за город, восторгаясь набирающей силы после зимнего сна природой, читала стихи, сыпала афоризмами — высказывания великих мира сего всегда ненароком появлялись в ее разговоре. Она пыталась дать понять, что разница в возрасте — что, помимо всего прочего, настораживало Льва Николаевича — просто паспортные данные, а в жизни она гораздо старше, мудрее. Маша ненавязчиво демонстрировала свои достоинства, замечая, что выбранная тактика приносит свои плоды. Она видела, что этот взрослый, сильный, умный мужчина становится послушным ребенком в ее руках. Все труднее даются ему минуты расставания, все нетерпеливее ждет он новой встречи. К тому же, не забывая еще одной известной истины, Маша прекрасно готовила и при любом случае подчеркивала, как любит хозяйничать на кухне. На самом деле она чаще ограничивалась полуфабрикатами или йогуртами. Еда не имела для нее никакого значения. Она могла запивать молоком хрустящие хлопья не потому, что любила это сочетание, а потому, что это было просто, быстро, удобно. Чашка кофе и стакан апельсинового сока зачастую составляли ее суточный рацион. Но в данном случае нужно было показать себя отличной хозяйкой, и Пожарская старалась. Щеголев успел оценить ее кулинарные способности. Потому что с некоторых пор он стал часто появляться у нее дома. Добротная домашняя еда приводила его в состояние умиротворенности. Каждый раз ему казалось, что он вернулся после работы к себе домой и больше не нужно никуда спешить. Но стрелки часов неумолимо двигались, приближая момент расставания.

И однажды Маша услышала то, чего ждала полгода: — Все, не могу больше, — резко встав с дивана, Щеголев подошел к окну. Постоял с минуту, пока она удивленно смотрела на его широкие плечи, ровную линию спины. Потом повернулся и, глядя Маше прямо в глаза, произнес: — Я скоро перееду к тебе. Ты согласна? Конечно, она бы хотела услышать: «Я подаю на развод. Ты согласна стать моей женой?» Но пока и это уже была ощутимая победа. Щеголев не хотел разрываться между домом и ею. Он постепенно пришел к выводу, что, выбирая между двумя важными для него женщинами, он должен остаться с ней, Машей. Нужно было никоим образом не показать, что она в душе ликует. Ее амбиции были практически удовлетворены, осталось совсем чуть-чуть. Спрятав все свои эмоции, Маша пожала плечами.

— Я всегда предлагала тебе остаться ночевать. Настаивать не в моих правилах, кажется, ты понял это.

— Маша, ты не поняла. Я хочу просыпаться и видеть рядом тебя. Я хочу говорить тебе «доброе утро» и возвращаться сюда домой, зная, что ты ждешь меня. Я готов сделать этот шаг.

Вот это было почти полной победой. Маша поднялась с кресла, подошла к Щеголеву и положила ладони ему на плечи.

— Ущипни меня посильнее, я поверить не могу в то, что слышу, — вкрадчиво сказала она.

— Я могу повторить: я люблю тебя.

— И я тебя, — Маша прижалась к нему всем телом и почувствовала, как Щеголев нежно обнял ее, словно боясь неосторожно прикоснуться и причинить боль. Ее слова не были искренними, но она должна была их произнести.

— Осталось соблюсти некоторые приличия. Все непросто, Машенька, — снова заговорил Лев, целуя ее в пахнущую духами макушку. — Недавно мы отмечали двадцатилетие семейной жизни. Я не смогу унизить Юлю тем, что через несколько дней соберу вещи и уйду. Я и так чувствую себя виновным. Ты готова немного подождать?

— Торопиться никогда не нужно, — не поднимая лица, ответила Маша. — Тем более в таких серьезных вещах.

Она чувствовала, что Щеголев колеблется. Обязательства и чувство долга пока если не перевешивают, то сравнялись с чувством, которое он испытывает к ней. Нужно запастись терпением, чтобы не показать, как для нее важен этот выбор. Хотя с некоторых пор и Маша начала сомневаться в точном определении своего отношения к Льву Николаевичу. За время их встреч оно изменилось. Пожарская никак не могла разобраться в том, что испытывает к этому мужчине: преклонение перед ним как личностью или любовь? Со временем она пришла к выводу, что это — скорее влюбленность, жажда романтики, признания собственной значимости. Ей льстило его внимание, желание быть с нею. Но пока все было на уровне отношений «любовник-любовница», она была спокойна. Обычно об этом переживают мужчины: что дальше? Но Пожарская была необычной девушкой со своими, нетрадиционными взглядами на жизнь. Щеголев был ее любовником. В этом качестве он не приносил ей никаких проблем, неудобств. Это льстило ее самолюбию и ни к чему не обязывало. Маша с трудом представляла, что ее свободная жизнь примет совершенно иной характер. Она не была готова к четкому выполнению семейных обязательств. Все ее предыдущие романы начинались неожиданно и так же резко, без объяснения причин обрывались. В девяноста процентах случаев инициатором расставания была Пожарская. Она физически не могла долго выносить рядом с собой другого человека. Она не сходилась ни с одним своим бойфрендом так близко, чтобы желать его присутствия постоянно. Время от времени она должна была оставаться в одиночестве, прервать которое могла бы по своему усмотрению. Маша сама решала, когда, кого и как близко допускать к себе. И пока никто не смог изменить такого положения вещей.

Родители Пожарской преподнесли колоссальный подарок к ее двадцать третьему дню рождения: небольшая однокомнатная квартира давно была пределом мечтаний Марии. Здесь она устроила все по собственному вкусу: ничего лишнего. Светлая комната, обставленная в авангардном стиле. Компьютер — самый главный атрибут. Она проводила за ним дни и ночи. Днем работала над собранным материалом, ночью путешествовала в бесконечной сети Интернета. Она любила вставать после десяти, бегло просматривала все телевизионные каналы. Иногда позволяла себе выкурить сигаретку в постели — это случалось крайне редко, но, когда она нуждалась в этом, с трудом представляла, что сможет отказаться от своих слабостей ради любимого человека. Сейчас это шаткое место занимал Щеголев.

Да, Пожарская запаниковала, стараясь усмирить разыгравшееся воображение. Она окажется один на один с этим разрывающимся между долгом и чувством вины человеком. К чему это приведет? Он нужен ей бесспорно, но в каком качестве? Чего она хочет на самом деле? Сейчас Маше трудно было представить, что Щеголев сможет легко вписаться в ее режим, в этот интерьер, который совершенно не гармонирует с ним, с его мироощущением. Он приходил и уходил, оставляя воспоминания о минутах близости, нежности, восторга. Маша вообще практически сразу поняла, что во многом они совершенно разные люди. Просто она умело подыгрывала его вкусам, желаниям. Ей хотелось нравиться, и она делала все для достижения цели. Она добилась своего, потому что Лев Николаевич ни разу не уловил фальши в ее голосе, не заподозрил ни обмана, ни малейшего притворства в поступках. Он не предполагал, что девушка оттачивает на нем свое мастерство обольщения, совершенно не заботясь о его внутреннем покое, будущем. Она играла его чувствами, оправдывая собственную тактику невероятными амбициями, бушующими в ней под маской постоянной улыбки и гармонии с миром.

В ее душе никогда не было этой гармонии. Вероятно поэтому Маша часто нуждалась в одиночестве, когда не нужно притворяться и можно без опасений быть собой. Когда с лица снимается маска лицемерия и удачливости. Маша знала о себе много такого, что совсем бы не понравилось ни Щеголеву, ни ее родителям, ни ее друзьям. Перед ними она представала такой, какой все они хотели ее видеть. Реально это был другой человек: немного корыстный, жаждущий успеха, в некоторой степени жестокий. Миловидная внешность плюс искусное лицедейство скрывали эти качества, — перед человечеством возникал образ современной, не отягощенной предрассудками, энергичной и талантливой представительницы своего поколения. К тому же она обладала обаянием, которое умело дозировала, по обстановке.

Маша Пожарская и профессию журналиста выбрала не случайно. В ней девушка видела постоянный элемент игры, выброс энергий, соревнование интеллектов. Ей нравилось ощущать, как собеседник попадает в ловушку ее заинтересованных, искрящихся глаз. Она легко общалась с людьми, гордилась тем, что может без труда вести беседы на самые разные темы, держась при этом на высоте и на расстоянии. Планку она всегда ставила высоко. А со Щеголевым Маша провела эксперимент, сократив расстояние до минимума. Получилось лучше, чем она могла предположить. Знакомство, поводом к которому стали сухие вопросы социологического опроса ее телевизионного канала, переросло в роман. Лев полностью попал под воздействие обаяния, которое она неустанно излучала. Пожалуй, ее раскованность сыграла немалую роль в том, что однажды вечернее чаепитие у нее дома плавно переросло в волнующий секс. Щеголев просто шел у нее на поводке. Нужно было лишь не слишком туго натягивать его.

Захватывающие отношения, в которых ей отведена главная роль, нравились Маше. Не самый последний мужчина в иерархии взрослого, порой жестокого мира влюбленно смотрел ей в глаза, целовал ей руки и, кажется, собирался сделать предложение стать его женой. От этого шага его отделяло время, необходимое для того, чтобы соблюсти приличия. И чем больше он был готов к этому, тем больше паниковала Пожарская. Она чувствовала полную размытость своих желаний. Ничего конкретного, только буйство самолюбия и амбиций. Ее натура получала колоссальное удовольствие от того, что она перевешивает чашу весов в свою сторону. Она — такая молодая, хрупкая, едва знакомая! У супруги Щего-лева не было шансов его удержать. Маша часто думала о том, что испытает эта женщина, оставшись одна. А в том, что рано или поздно Лев Николаевич созреет для ухода из семьи, Пожарская не сомневалась.

Однажды вечером она проснулась от резкого звонка в дверь. Он повторился через очень небольшой промежуток времени, который никак не давал возможности на него отреагировать. На часах было половина одиннадцатого — время по Машиным меркам детское, но она очень устала сегодня и решила лечь пораньше. Такое тоже случалось: ночной монтаж, суета дневного эфира — все это отбирало много сил. Даже любимый компьютер сегодня остался совершенно без внимания хозяйки. Маша на скорую руку перекусила и, приняв душ, блаженно растянулась на диване. Она чувствовала, что мгновенно уснет. Рабочий день был бесконечным, но очень плодотворным. Пожарская засыпала, довольная собой. Она так хотела поскорее отключиться, что даже постель не стала стелить. Укрылась шерстяным пледом, уткнувшись в мягкую пуховую подушечку, украшавшую диван, и приготовилась к путешествиям в стране сновидений. И вдруг из этого расслабленного, совершенно не готового к вторжению извне состояния ее вывел звонок в дверь.

В первые мгновения она недовольно сдвинула брови, не открывая глаз. Потом укуталась в плед, надела тапочки и медленно побрела в коридор. Уже по пути терла слипающиеся глаза и, наконец, проснулась окончательно, посмотрев в дверной глазок: на лестничной площадке стоял Щеголев. Быстро открыв дверь, Маша увидела в его руке большую черную сумку. Этот увесистый груз и выражение лица Льва рассказали Пожарской все. Она могла не задавать вопросов, но все-таки спросила:

— Ты решился? — вопрос сопровождался очаровательной улыбкой.

— Да, я ушел от Юлии.

— Проходи, — Маша закрыла за Щеголевым дверь, искоса наблюдая за ним. — Наверное, тебе пришлось несладко. Скандалили?

— Нет. Она умная женщина и знает, что этим могла бы только усугубить положение. Мы расстались тихо, мирно, как воспитанные люди.

— Решение окончательное или еще есть шанс, вероятность обратного хода?

— О чем ты, Машенька?

— Неудачная реплика, извини. Проходи, чувствуй себя как дома. Эта фраза обрела новый смысл, не находишь?

— Да, наверное, — Лев оставил сумку в прихожей. Вошел в комнату и только теперь, внимательно посмотрев на Машу, понял, что разбудил ее. — Я поднял тебя с постели?

— Честно говоря, я собиралась проспать всю ночь, утро и подняться с постели не раньше двенадцати, — хитро сощурившись, произнесла Маша, приближаясь к Щеголеву.

— Я поломал твои планы, извини.

— Не извиняйся. Мои планы изменились к лучшему. Теперь я уверена, что завтра мне вообще не придется вставать с постели, — Маша подошла к нему вплотную и разжала пальцы, удерживающие плед на ее обнаженном теле. Мягко соскользнув, он упал к ее ногам. Она обвила его шею руками и поцеловала. — На кофе в постель я могу рассчитывать?

— И не только на это, — Щеголев почувствовал, что сейчас ему больше чем когда бы то ни было необходима близость с Машей. Только она поможет ему расслабиться, не думать о том, как круто он решил изменить свою жизнь. Он был в состоянии паники, лишающей его природной рассудительности, способности оценивать ситуации. Все оказалось не таким простым, как он предполагал: разговор с Юлей — только начало. На него обрушится столько проблем, справиться с которыми будет совсем не просто. Наташа не захочет больше общаться с ним как раньше. Она достаточно жесткий, бескомпромиссный человек — вся в него. Чему удивляться-то?

— Ты где? — прошептала Маша, увлекая его за собой на диван.

— С тобой, — так же тихо ответил он. — Я с тобой, Машенька.

Щеголев целовал Машу, отгоняя от себя назойливую мысль, пробившуюся сквозь туман, откуда-то издалека, от сердца: «Ты ничего не приобрел. Ты потерял все, что было смыслом твоей жизни долгие годы…»

Юлия Сергеевна который день не выходила из дома. Она потеряла счет времени, впав в безразличное ко всему состояние. Проплакав двое суток, она практически не вставала с дивана, на который перебралась с ковра спальни. Ей было невыносимо находиться там. В этой обновленной комнате все было наполнено воспоминаниями о счастье, которое должно было сопровождать ее до конца дней. Она всегда верила, что состарится вместе со Львом. Что настанет время, когда они, посмеиваясь над проделками молодежи, будут вспоминать о том, что согревало их долгие годы. Наступает возраст, когда остаются только воспоминания. Юлия считала, что это должно случаться со всеми только в глубокой старости. Она даже знала, как они будут замечательно смотреться вместе: худощавая седая старушка и статный пожилой мужчина. Ей досталась эта участь гораздо раньше. Ей чуть за сорок, и ее предал любимый человек. Предал безжалостно, грубо. Это не может носить другого характера, не может быть нежного расставания, не отягощенного обидами, отчаянием брошенной стороны.

Юлия Сергеевна никогда не примеряла на себя роль брошенной женщины. Но это случилось, и пока смириться с фактом было нестерпимо больно. Она ничего не ела, пару раз отпила воду из стакана, стоявшего рядом на комоде. Все время она то впадала в забытье, то лежала с открытыми глазами, глядя куда-то вперед, ничего не видя, не желая ничего видеть. Только в субботу днем пришлось общаться С Наташей. Дочь сама едва сдерживала слезы, хотя речь ее была полна решительных и оптимистических призывов. Она показала, что полностью на ее стороне, но для Юлии Сергеевны это не имело никакого значения. Она постаралась успокоить Наташу, перевела разговор на ее состояние. Едва найдя в себе силы довести разговор до конца, Юлия Сергеевна предупредила, что выпила успокоительного и хочет отдохнуть. Наташа запаниковала, сказала, что сейчас же приедет. Пришлось отговаривать ее. Юлия Сергеевна даже подумала, что уж лучше бы все от нее отказались. Тогда она была бы более решительна в своем желании свести счеты с жизнью. А так нужно клясться, божиться, что она собирается выпить только одну-единственную таблетку. На самом деле она не собиралась вообще ничего пить, просто хотела отключить телефон, чтобы исключить звонки подруг, друзей.

В понедельник она позвонила Наташе, пообщалась с ней, понимая, что дочь нуждается в покое. Они всегда перезванивались несколько раз на дню. Нельзя держать девочку в напряжении — ей сейчас волнения противопоказаны. В любом случае разногласия между родителями не должны отражаться на детях. Это всегда было непреложным правилом в их семье. Естественно, за долгие годы непростые ситуации возникали не раз, но отношения всегда выяснялись не на глазах Наташи. Юлия Сергеевна пришла в то расположение духа, когда хочется оставить добрые традиции, даже на обломках прошлого. Кажется, ей это удалось: Наташа не услышала в голосе матери обреченности первого дня.

— Мамочка, я люблю тебя.

— И я тебя, доченька. Скажи маленькому, что бабушка передает ему привет и целует, — разговоры о ребенке действовали на будущую маму лучше любого успокоительного.

— Обязательно. Ма?

— Что?

— Ты снова отключишь телефон?

— Нет. Я возвращаюсь, — тихо ответила Юлия Сергеевна.

— Вот и хорошо.

— Я на днях приеду вас проведать.

— Было бы здорово. Сева обязательно обыграет тебя в нарды.

— Пусть тренируется, проверим, — усмехнулась Юлия Сергеевна. Она понимала, что дочь будет говорить о чем угодно, только бы вывести ее из того состояния, в котором она пребывала с уходом отца. Нужно было поддержать игру, в которой нуждались обе. — Целую тебя.

— До свидания, мамочка. Ты самая лучшая!

— Спасибо. До свидания, девочка.

Потом Юлия Сергеевна позвонила своей подруге, Жене Котовой, работавшей заведующей отделением в районной больнице. Женя была домашним доктором в семье Щеголевых. Впервые за долгие годы дружбы Юлия Сергеевна позволила себе воспользоваться ее служебным положением.

— Женечка, ты знаешь, я никогда не обращалась к тебе с подобной просьбой, — стараясь, чтобы голос ее не дрожал, не выдавал состояния, в котором она находилась, сказала Юля. — Заранее прошу прощения.

— Говори, дорогая, я слушаю.

— Мне нужен больничный хотя бы на три дня. Очень нужен.

— Хорошо, — в голосе Котовой послышалось замешательство. — Может быть, мне приехать?

— Не сейчас, Женечка. Мне нужно побыть одной. Не обижайся, ладно?

— Ну, что ты, Юлечка. Значит так, я открою его с сегодняшнего дня. В среду приеду, запиши вызов с повышенной температурой, кашлем.

— Спасибо.

— Не подведи меня, подруга.

— Женечка, я благодарна тебе, — закрыв глаза, Юлия Сергеевна запрокинула голову назад. Широко раскрыла рот, хватая воздух, задыхаясь от подступающих рыданий.

— Не стоит. Держись.

Казалось, Женя поняла ее без лишних слов. Нет ничего удивительного — они знакомы больше тридцати лет, со школы. Котова знала, что Юлия никогда не позволяла себе раскисать, ни при каких обстоятельствах. И если это все-таки произошло, на то есть веские причины. Они обязательно поговорят об этом, но позднее, не сейчас. Пока ей нужно одиночество. Оно — ее единственное лекарство. Сейчас есть только она и ее ощущения — весь мир словно перестал существовать для нее. Это было пронзительно-горькое состояние растворения в собственном отчаянии. И в этот момент Щеголева думала, что никогда не сможет выбраться из него.

Во вторник Юлия Сергеевна созрела для того, чтобы принять горячую ванну. Она вошла, включила свет, ослепивший ее, и увидела в зеркале чужую женщину. Она не была с ней знакома: тусклые, отрешенные глаза с опухшими веками, уголки рта опущены. Побледневшее лицо словно надело маску Пьеро. Хотелось сдуть с него толстый слой слишком светлой пудры, вдохнуть жизнь. Юлия Сергеевна отвернулась от зеркала, открыла горячую воду. Наскоро сполоснула ванну и начала наполнять ее, добавив средство для пены. Время шло, уровень воды становился все выше. Ждать больше не было сил — Юлия Сергеевна сняла халат, белье и погрузилась в согревающую влагу. Она любила этот контраст горячей воды и прохладной невесомой пены. Мягкая, воздушная, она раскачивалась на поверхности от малейшего движения. Щеголева подняла руку, наблюдая, как по ней стекает бесформенная белая полоса. Эта картина почему-то вызвала улыбку, а еще через несколько минут Юлия Сергеевна мгновенно почувствовала расслабление, закрыла глаза. Сказались бессонные ночи. Щеголева поняла, что рискует уснуть прямо здесь. Стоя под душем, она боролась со сном. Несколько раз струя горячей воды лилась совершенно не туда, куда Юлия ее направляла. Она делала это со слипающимися глазами. Выпуская воду, она едва нашла в себе силы стать на влажный коврик. Большое махровое полотенце быстро впитало капельки воды, оставшиеся на теле. Юлия Сергеевна повесила его на веревку и, накинув халат Левы, оказавшийся под рукой, направилась в спальню. Она не смогла снова посмотреть на себя в зеркало. Ей хотелось думать, что она стала выглядеть лучше, чем двадцать минут тому назад. Она даже не стала заострять внимание на том, что надела халат мужа. Это стало еще одним доказательством одиночества, но Юлия Сергеевна сейчас не была способна думать. Она вошла в спальню, представляя, как удобно устроится на своем месте. После такой замечательной ванны ей не хотелось спать, согнувшись под диванной накидкой. Она почувствовала, что сможет войти в комнату, где теперь на просторной кровати она осталась одна. Прохлада постели на несколько секунд вывела ее из состояния полусна. Но, согревшись, она не заметила, как веки сомкнулись, глубокий сон унес ее во тьму, бездну, бесконечность.

В среду утром Юлия Сергеевна позвонила в больницу и сделала повторный вызов врача. У Жени обход участка пришелся на вторую смену. Чтобы как-то занять себя до ее прихода, Щеголева принялась наводить порядок в квартире. Это была самая генеральная из всех генеральных уборок, которые она проводила. Целый день, не выпуская из рук пылесос, тряпку, Юлия Сергеевна придирчиво осматривала свои владения. Прежде всего она убрала фотографии, на которых были она и Лева. Со стены в гостиной исчезло маленькое фото в овальной рамочке; их фотографию, стоявшую на трюмо, она подняла и скомкала. Убрав в спальне и кабинете, она плотно закрыла двери, ведущие в эти комнаты. Ей нечего там делать. Так она окончательно привыкала к мысли, что с местоимением «мы» покончено.

Казалось, что с того вечера, когда Лева сказал, что уходит от нее, прошла вечность. Пятый день неожиданной свободы был не таким мрачным, обреченным. Может быть, потому что Юля ждала Женю. Она уже ощущала себя способной общаться с кем-то без надрыва в голосе. Все слезы были выплаканы, разрушающая жалость к себе сменилась чем-то вроде душевной анестезии. Появилась возможность рассказывать о происшедшем без трагических отступлений. Остался голый факт — семьи Щеголевых больше не существует. Как говорила Надя, их считали самой благополучной парой в компании. Оказывается, все ошибались. Если она не была к этому готова, она, прожившая со Щеголевым двадцать лет, то остальным прощается такая «чудовищная недальновидность». Юлия Сергеевна огляделась, словно ища подтверждения этому неожиданному повороту в своей судьбе. Оно было явным — отсутствие мужа заметно везде: в ванной на раковине нет следов пены для бритья, запаха мужского одеколона, на кухне нет кофе в кофейнике — Юлия не любила его, предпочитая чай. В гостиной кет новых газет на журнальном столике, в кабинете выключенный компьютер, а в спальне пустая кровать. Подушки не измяты, одеяла не тронуты. Юлия Сергеевна обосновалась в гостиной, и теперь засыпала, укрывшись покрывалом с дивана, словно больше нечем было. Никто не увидит, как она ютится на диване, даже не пожелав разложить его для удобства. Зачем оно ей? Уют создавался для «них», а не для «нее» — разница ощутимая. До сих пор страшно было подумать, что заботиться больше не о ком, что появилась масса свободного времени, которое нужно чем-то заполнить, чтобы не сойти с ума.

Самый известный метод борьбы с хандрой и депрессией — работа. Юлия Сергеевна решила воспользоваться этим средством по полной программе: стирала, мыла, вытирала пыль, поглядывала на часы и продолжала находить себе занятие. До прихода врача оставалось не так много времени, но и оно казалось бесконечно долгим, если руки не находили себе работы. Мозг Юлии Сергеевны отключался и не пытался анализировать происшедшее, пока руки были заняты делом. Поэтому, выжимая из своей трехкомнатной квартиры все, хозяйка решила, что теперь пора навести порядок в шкафах. Это заняло много времени — то, что нужно. Особенно рьяно упаковывались в найденный на антресолях чемодан вещи Льва Николаевича. Их оказалось не так мало, как он всегда сетовал. Юлия Сергеевна складывала костюмы, рубашки, свитера, замечая, что с собой он взял именно то, что она дарила ему по разным поводам.

Юлия Сергеевна прижала к щеке мягкий шотландский свитер, который Щеголев привез этой зимой из Англии. Он любил сам покупать себе одежду. Особенно когда бывал за границей. Это было нормально. Он никогда не забывал о подарках жене и дочери, но и себя не ставил на последнее место — он возвращался обязательно с новым костюмом, рубашкой, галстуком. Щеголев оправдывал свою фамилию, будучи всегда подтянутым, аккуратным, модным. За всеми направлениями моды приходилось следить Юлии, а Лев доверялся ей. Он и сам имел недурной вкус, но чаще предпочитал собственному выбору решение жены. Утром поднимался с постели и видел на стуле подготовленный комплект для выхода в свет. Он придирчиво осматривал себя в зеркало, мог заменить галстук или поворчать по поводу недостаточно хорошо отглаженной рубашки. Это был своеобразный ритуал, к которому оба давно привыкли. Каждый играл свою роль, обозначенную рамками наступившего нового дня. Потом все разбегались по своим рабочим местам: за Щеголевым приезжала машина, Юлия Сергеевна мчалась через три квартала в свое агентство переводов. Она никогда не выходила с мужем в одно время. Сначала закрывалась входная дверь за ним, потом воздушный поцелуй из окна и после последнего взгляда вслед отъезжающей машине — решительные сборы на работу. Ей некому было подносить подготовленную заранее одежду, поить чаем или кормить овсянкой с медом. Она не комплексовала потому, что сама изо дня в день заботилась о себе. Она знала, что любят Лева и Наташа, и потакала их вкусам и привычкам. Свои же приходилось усмирять, лишь изредка позволяя мелким желаниям осуществляться. И Щеголева долгие годы считала это положение нормальным. Сейчас Юлию Сергеевну пронзила догадка, что именно из-за этого все так и получилось. Слишком уж она пренебрегала собственными «хочу», не желая тратить на них время, средства. Однажды Щеголев сказал:

— А тебе, оказывается, нужно совсем немного для счастья, — в этот день он привез ей новый женский журнал, за чтением которого Юлия любила проводить свободное время.

— Да, — стараясь скрыть обиду, согласилась она и добавила: — Я не избалована.

Теперь Юлия Сергеевна отчетливо поняла, что сама испортила все. Она не давала возможности заботиться о себе в той мере, в которой Лев хотел это делать с самых первых дней их брака. Он был совершенно искренним, когда желал взвалить на свои плечи все проблемы быта. Он всегда говорил, что его так воспитали: мужчина должен уметь все. Когда все умеешь, нет зависимости, нет боязни перед будущим, перед одиночеством — это было его убеждением. Он рассказывал о своем отце, который не позволял матери стирать его нижнее белье, носки, сам готовил, не подпуская супругу к плите, а Юлия слушала и едва подавляла в себе желание схватиться за голову: какой кошмар!

Сама же она выросла в совершенно иной атмосфере, и заведенный порядок она упорно старалась вводить и в свою семью. Постепенно вытеснив Льва из сфер немужской, по ее мнению, деятельности, Юлия успокоилась. Она переделала мужа по своему усмотрению, невероятно радуясь влиянию на него. Теперь все как будто было на своих местах. Он делал карьеру, она заботилась о доме, уюте. Она полностью освободила его от дома, воспитания дочери, создавая вокруг него атмосферу простора и свободы, в которых он должен был расти. Его участие в домашних делах рассматривалось как нечто из ряда вон выходящее. Что-то вроде показательного выступления, заранее обреченного на всеобщее внимание. Щеголев поначалу сопротивлялся, а потом привык к тому, что дома все вращается вокруг него: «Папа работает — не шуметь. Папа плохо себя чувствует — никакой музыки. Папа устал — не трогайте его, пусть отдыхает».

Юлия вспоминала, как сопереживала его успехам, продвижению по служебной лестнице, признанию в ученом мире. Это сейчас Лев Николаевич Щеголев известный человек, всеми признанный авторитет, руководитель огромного научно-исследовательского института. А сначала была аспирантура, защита кандидатской, потом докторской диссертаций, частые поездки на научные семинары, поздние возвращения с работы… Щеголев упорно создавал себя такого, о каком мечтала Юлия. Она поставила себе цель не загубить его природный дар в суете будней и считала, что выполнила свою задачу с лихвой. Он и сам всегда подчеркивал, что его заслуги — ее заслуги. Кажется, он с благодарностью говорил об этом совсем недавно, что совершенно не увязывалось с брошенным «я больше не люблю тебя…»

Вздохнув, Юлия Сергеевна вложила свитер в чемодан, закрыла его, застегнула ремни. Вынесла тяжеленную ношу в коридор и поставила у входной двери. Оглянувшись на дверь осиротевшего без своего хозяина кабинета, Щеголева поспешно пошла на кухню. Все сияло чистотой, но той радости и удовлетворения, которые обычно испытывала хозяйка, сейчас она не ощущала. Только сегодня Юлия Сергеевна убрала со стола остатки несостоявшегося ужина; выбросила со сковородки засохшие драники, салат, издававший запах несвежих, загнивающих овощей. Открытая форточка помогла избавиться от нежелательных ароматов. Посуда была быстро вымыта. Юлия Сергеевна посмотрела на пустой стол. Оставался только подсвечник с двумя свечами. Она так и не зажгла их в тот вечер. Значит, она сделает это сегодня. Придет Женя — и тогда они поговорят при их неярком свете. Это даже к лучшему — не будут слишком заметны темные круги под глазами, ввалившимися куда-то под изгибы бровей.

Юлия Сергеевна несколько дней вообще не подходила к плите и теперь решила сварить себе кофе. Чувства голода не было, просто она почувствовала, что хочет попробовать этот горьковатый, обжигающий напиток. Ей всегда казалось странным, что можно хотеть кофе. Она не понимала этого вкуса, посмеиваясь над Щеголевым, который начинал утро именно с него. Он любил кофе, который она готовила ему. И сколько Лев не уговаривал ее присоединиться, отказывалась, неизменно заваривая чай. Сейчас она варила этот любимый мужем напиток, подсознательно возвращая время, когда они были вместе. Это было похоже на самообман: чашка горячего кофе не могла ничего изменить. Она не могла помочь вернуть Леву, его любовь. Просто еще одно заблуждение, помогающее выстоять.

Юлия как раз отставила турку с огня, когда раздался звонок в дверь. Она вздрогнула: слишком одиноко было в доме последние дни. В коридоре она взглянула на себя в зеркало — лгать и притворяться не стоит. Женя сразу поймет, что дома ее держало не ОРЗ. Собственно говоря, Юлия Сергеевна и не думала плести небылицы. Рано или поздно все друзья, знакомые узнают, что Лева ушел. Он ушел, а она не разрешит ему вернуться. Она была уверена, что наступит момент, когда Щеголев захочет прежней жизни, но она будет тверда в своем отказе! Юлия Сергеевна не ощущала при этом злорадства. Напротив, она чувствовала, что не может найти в себе ненависти к человеку, предавшему ее. Наверное, это было бы более естественно, более понятно окружающим, но Юлия Сергеевна не обнаруживала в себе ничего подобного. Для нее самой это стало неожиданностью. В ее сердце начала обосновываться жалость к мужчине, которого она беззаветно любила. Никто не окружит его таким вниманием, никто не будет чувствовать его так тонко, понимая с полуслова, взгляда. Он поиграет в новизну, острые ощущения, а потом поймет, что потерял гораздо больше, чем приобрел. Юлия Сергеевна понимала, что его роман на стороне возник не так давно. Они не могли узнать друг друга достаточно, чтобы разобраться во внутреннем мире, привычках, целях, желаниях. Они идут на поводу у эмоций. Все это временно и слепо. Щеголев поторопился, приняв влюбленность за настоящее чувство. А может быть, она не права? Он полюбил и не смог врать. По крайней мере, он поступил честно, и за это его можно уважать. Обо всем этом Юлия Сергеевна собиралась говорить с Котовой. Пусть Женя станет первой, кто услышит об этом от нее самой, без прикрас.

Наташа все-таки не выдержала и приехала к матери без предупреждения. После очередного разговора по телефону дочь решила, что пора собственными глазами убедиться в том, что кризис миновал, как утверждала мама. Юлия Сергеевна как могла убеждала дочь, что с ней все в порядке. А на самом деле она с трудом вживалась в новое для себя состояние и чувствовала себя добровольно оторванной от мира и не нуждающейся в нем. Наташа подумала, что пора принять активное участие в том, что происходит. Телефонные отговорки, показной оптимизм матери были наигранными. Дочери было легко заметить фальшь — ее мать совершенно не умела лгать.

Юлия Сергеевна увидела на пороге дочь и не смогла сдержать слез. Они нахлынули, не оставляя ей шансов держаться достойно. Наташа тоже расплакалась. Едва успев закрыть входную дверь, они обнялись. Большой живот будущей мамы не мешал крепким, искренним объятиям. Юлия Сергеевна прижала к нему ладонь, ощущая движение маленького, разумного существа. Оно тоже волновалось, тревожно подавая знаки о том, что и ему не по себе.

— Я должна была приехать сразу, сразу, а не сегодня, — всхлипывала Наташа. — Прости меня, мамочка. Прости, что оставила тебя один на один со всем этим.

— Ну что ты, девочка, — Юлия Сергеевна гладила волосы дочери, целовала ее пахнущую шампунем макушку. Они стояли, плача, время от времени вытирая глаза, застилаемые слезами. — За что ты просишь прощения? Я тебя благодарить должна, потому что только мысль о тебе, малыше удержала меня на этом свете. Слава богу, тебе не пришлось видеть, во что я превратилась за несколько часов отчаяния. Сейчас все по-другому. Я поняла, что мне есть для кого жить на этом свете, а на тот торопиться не стоит. Теперь все зависит только от меня. Я повторяю эту фразу, как заклинание. И хотя мне невероятно тяжело, но я могу скрыть это, спрятать ото всех достаточно глубоко. Это моя пожизненная боль, только моя.

— Я с тобой, мы с тобой, — сильнее прижимая мамину ладонь к своему животу, горячо произнесла Наташа. — Милая моя, я так тебя люблю!

— И я тебя. Давай пройдем в комнату. Наташа, тяжело переваливаясь и неся впереди себя огромный живот, вошла в гостиную и осторожно села на диван. Ее отечное, но не потерявшее привлекательности лицо раскраснелось от выплаканных слез, помада слегка размазалась. Юлия Сергеевна поспешила вытереть выходящие за контур разводы, поцеловала дочь в нос, села рядом. Наташа опустила взгляд, почувствовав сильный толчок внутри.

— Что, дорогая, тяжело? — понимающе спросила Юлия Сергеевна.

— Сплю практически сидя, дышать тяжеловато. Малышу явно надоело его убежище.

— Потерпи, осталось совсем чуть-чуть. Как это Сева отпустил тебя в такую даль одну? — спохватилась Щеголева, округлив глаза.

— Я должна была тебя увидеть, а он не знает, что я у тебя. Сегодня у него тяжелый день, невероятно загруженный. Правда, — и глаза Наташи засветились от счастья, — он успевает сто раз позвонить, справиться о моем самочувствии. Я поговорила с ним, и к тебе. В ближайшие пару часов он не станет меня разыскивать. Мне кажется, так нельзя любить, как он.

— Кому это дано знать — как нужно? — грустно улыбнулась Щеголева. — А ты его любишь?

— Я? Тоже, разумеется, но важнее, чтобы мужчина был от тебя без ума. Тогда есть большая вероятность стабильности, верности, — гордо произнесла Наташа и тут же сконфузилась. — Прости меня, пожалуйста. Я не должна разговаривать с тобой об этом?

— Что за чепуха, — справляясь со снова нахлынувшей безнадежностью, ответила Юлия Сергеевна. — Наоборот. Такие разговоры для меня как вакцина: помогает переболеть в более легкой форме. Не извиняйся, Натуля.

— Я действительно могу говорить на эту тему?

— Конечно.

— Я вообще о многом передумала за эти несколько дней. Мир словно перевернулся. Он стал другим. Или я? Мне стало страшно и… Одним словом, знаешь, мам, — в голосе Наташи послышалось беспокойство, — я вдруг представила, что Сева тоже однажды придет домой и скажет, что больше не любит меня. Он такой преуспевающий, талантливый, привлекательный, а я превратилась в толстозадую, отекшую утку. Его взгляд может остановиться на более красивой, эффектной женщине. Она даже может быть старше его. Сейчас это модно.

— Наташа, что ты такое говоришь? Что за больная фантазия?

— Мамочка, это гораздо реальнее, чем мы думаем. Какова будет моя реакция?

— Господи, что за глупости лезут тебе в голову сегодня? Я все отношу на счет твоего непростого состояния.

— При чем здесь моя беременность?! Я говорю о реальных вещах. Сева далек от идеала, я-то знаю. Но мне всегда хотелось думать, что ради наших отношений он готов измениться.

— Ты ничего не скрываешь от меня? — Юлия Сергеевна взяла лицо дочери в ладони. — Говори правду! Он не пьет? Не дебоширит, не наркоман? У него нет темных пятен в прошлом? Все-таки он на восемь лет старше, а вы поженились так быстро после знакомства. Говори немедленно, в чем дело?!

— Мамуля, я имела в виду не пороки, а состояние души! Мы с ним разные настолько, что иногда кажется, разбежаться нужно. А потом я поостыну и понимаю, что мы — две части одного целого. Мы нужны друг другу, как бы трудно или легко нам ни было.

— Вы прожили вместе всего полтора года.

— Какая разница? Можно прожить всю жизнь и не знать, что за человек с тобой рядом.

— У меня именно этот случай, — вяло улыбнулась Юлия Сергеевна.

— Вот видишь. Ведь я тоже никогда не думала, что отец способен на предательство.

— Оставь его в покое, прошу тебя, девочка. А вообще — сердцу не прикажешь. Он поступил честно и по отношению ко мне, и к той женщине, которая, надеюсь, будет любить его так же беззаветно, как это делала я… Пусть хотя бы они будут счастливы.

— И ты не будешь за него бороться? Просто так уступишь? Ведь это ты сделала его таким, какой он сейчас. Она воспользуется твоим трудом, твоими заслугами. Неужели ты действительно так думаешь? — щеки Наташи раскраснелись, она ощущала взволнованные толчки малыша, но не могла остановиться. Она не дала матери возможности ответить, медленно поднялась с дивана и стала, опершись о спинку стула. — Я не могу поверить! Ты так просто отказываешься от того, что составляло смысл твоей жизни! Ты всегда делала только то, что нужно ему. Ты была еще одной его парой глаз, рук, ног. И вот что я тебе скажу: ты напрочь забывала о себе, поэтому и ему самому было несложно забыть о тебе. Ты настолько растворилась в нем, в его успехах, проблемах, болезнях, что перестала существовать как личность, как женщина. Тебя было так легко не замечать, а ты и не настаивала. Поэтому ты сейчас одна.

Наташа выпалила свой монолог на одном дыхании. Она чувствовала, что способна говорить еще в таком же духе, но что-то сдерживало ее. Хотелось наконец услышать хоть что-нибудь в ответ.

— Я знаю, — тихо сказала Юлия Сергеевна, поднимая на дочь повлажневшие глаза. — Я поняла это на днях. Серьезно. Раньше не задумывалась, а теперь знаю, что ты права. Ты не открыла для меня Америку. Несколько дней назад, до ухода отца я бы рассорилась с тобой за подобные речи. Ты ведь всегда так думала, только вслух не произносила. Так вот, снова скажу, что ты права. Все дело в том, что я жила им, а он просто жил. Кстати, о тебе я всегда заботилась не меньше. Если тебя это, конечно, не унижает в столь взрослом возрасте.

— Ты путаешь заботу о ребенке и любовь к мужу. Ты все валишь в одну кучу! — Наташа понимала, что должна говорить совершенно иные слова, но они срывались с губ совершенно помимо ее воли. — Ты еще скажи, что никогда не забудешь его, потому что любишь меня — плод вашей любви!

— Как своеобразно ты решила утешать меня, На-тала, — улыбнулась Юлия Сергеевна и скрестила руки на груди. Внимательно глядя на дочь, она добавила уже серьезнее: — Ты злишься на меня, я вижу. В нашей семье царило благополучие, доверие, открытость, и ничего этого больше нет. Тебе обидно, что я не смогла удержать твоего отца, что он предпочел мне другую. Это изменило твое доверительное отношение к нему, ты считаешь, что лишилась друга. И во всем ты предпочла обвинить меня. Я принимаю на свой счет все, что ты сказала. Но вот тебе мой совет: оставь свои обиды, ведь он ушел от меня. Он меня больше не любит, а тебя по-прежнему боготворит.

— Ну уж нет! Я сказала ему, что не желаю его видеть! Я дала понять, что готова изредка участвовать в телефонных разговорах — все! И внук у него будет только формально.

— Наташенька, так нельзя. Он набрался смелости и пришел к тебе, чтобы все рассказать. Ему было нелегко, — Юлия Сергеевна говорила, сама не понимая, почему так настойчиво защищает Щеголева. — Ты ведь знаешь его характер.

— Мне двадцать лет, а ты все время поучаешь меня, как школьницу!

— Ты всегда останешься для меня ребенком. Родишь — сама поймешь, а пока давай остановимся на этом, чтобы не сказать что-нибудь лишнее.

— Ты слишком трезво рассуждаешь для женщины, от которой неделю назад ушел муж, — тихо, с каким-то злорадством произнесла Наташа. — Ты так рассудительна! Наверное, уже успела пригласить психоаналитика на дом?

— А тебя, я вижу, это не радует? Ты хочешь увидеть внешние проявления того, что творится в моей душе? — Юлия Сергеевна вскипела. Она совершенно не понимала настроения дочери. — Тебе нужны зрелища? Нужно было записать на пленку прекрасный момент отчаяния, когда один шаг с подоконника отделял меня от вечности! Ты об этом хотела услышать?

— Мама! — Наташа протянула к ней руки, не сдерживая слез. — Прости меня. Я не знаю, что говорю. Гони меня, я такая дрянь!

— Не нужно, — Юлия Сергеевна подошла к дочери, обняла ее. — Всем больно, никто не ожидал, что все сложится именно так. Но жизнь продолжается. Мы обречены на то, чтобы преодолевать невзгоды, обретать пресловутый жизненный опыт. Хотя, видит бог, мне было не скучно в той жизни, которую я вела. Я ни о чем не жалею.

— Совсем?

— Совсем.

— Так не бывает.

— Бывает, девочка.

Они проговорила еще около часа. Это был разговор обо всем и ни о чем. Юлия Сергеевна чувствовала усталость — общение с дочерью сегодня отняло много сил. Она ощущала немощь каждой клетки своего тела. Боясь показать это, Юлия Сергеевна попыталась уговорить дочь погостить еще, когда Наташа собралась домой. Но та категорически настаивала на том, что ей пора. Вызвав ей такси, Щеглова почувствовала облегчение. Еще несколько минут, и она останется одна. Как быстро она привыкла к этому состоянию.

Поцелуй на прощание, просьба к водителю вести машину поаккуратнее — и Юлия Сергеевна поспешила подняться домой. Она быстро закрылась на все замки, остановившись в коридоре, чтобы отдышаться. Со стороны могло показаться, что она убегала от преследователя. Да так оно и было: Щеголева убегала от самой себя. Она пыталась оказаться в ограждающем от всех и вся домашнем мире, забывая о том, что завтра, в понедельник, придется входить в обычный жизненный ритм. Нужно будет выйти на работу, общаться с сослуживцами и приготовиться к реакции окружающих на то, что она снова стала свободной женщиной.

Родителям она пока ничего говорить не будет. Благо, они в другом городе и не сразу разберутся в том, что Лева перестал подходить к телефону. Свекор и свекровь никогда не испытывали к ней теплых чувств, поэтому их реакция Юлию Сергеевну не интересовала и была предсказуемой. Они вообще вряд ли соблаговолят общаться с ней, бывшей нежеланной невесткой. Наверное, вздохнут облегченно. Только понравится ли им та, которую Лев очень скоро представит? Он не станет тянуть с этим, он старомоден и обязательно устроит смотрины перед походом в загс. Однажды его выбор не одобрили, но он был молод, горяч, бескомпромиссен и пожелал отказаться от общения с родными во имя любви. Это должна была быть любовь длиною в жизнь, а по сути — бесконечная, продолжающаяся в детях, внуках. Юлия Сергеевна вспомнила, что отношения с родителями Льва более-менее наладились после рождения Наташи. А сейчас расстояние между ними снова увеличивалось. Пока лишь со слов Щеголева, но со временем скупая, с четкими безликими формулировками официальная бумага будет служить этому подтверждением. Юлия Сергеевна нервно повела плечами — еще будет суд и масса неприятных вещей, которые способны отравить самые теплые воспоминания. Но она дала себе слово, что не позволит памяти стереть их, потому что их было немало. Они помогут ей выстоять, не потерять себя. Потому что она не могла перестать любить человека, с которым прожила двадцать лет, вырастила дочь, готовилась воспитывать внуков. Это навсегда связало их незримой нитью, разрушить которую по силам только самому безжалостному разрушителю — смерти. Но Юлия Сергеевна была уверена, что до этого еще очень далеко.

— Я хочу верить, что ты не держишь на меня зла, — голос звучал виновато, в глазах не было блеска счастливого человека, получившего желаемое. Осталась позади процедура развода, слова судьи, и теперь это были последние слова Льва, обращенные к ней. Казалось, он смертельно устал, жалеет о своем решении, и только мужская гордость не позволяет ему признаться в том, что он думает на самом деле. А может, Юлии хотелось видеть именно это?

— Если тебе так легче, то не держу.

— Как Наташа? Как малыш? — поспешно спросил он, боясь, что она повернется и исчезнет.

— Все замечательно. Они уже дома.

— Я навестил их в роддоме. Наташа запрещала мне делать это, но я не мог не приехать.

— Ты правильно сделал. Ведь это твоя дочь и внук.

— На кого он похож? — глядя в сторону, поинтересовался Щеголев.

— На тебя.

— Ты серьезно?! — он был счастлив, чуть не захлопал в ладоши, как ребенок, получивший неожиданный подарок.

— А что тебя удивляет? Извини, я спешу. Прощай, — выдохнула Юля, запахивая полы кашемирового пальто. Больше она ничего не хотела говорить ему, ни единого слова. Поэтому, повернувшись на высоких каблуках, она быстро и легко пошла по длинному коридору, ведущему ее в новую жизнь, в которой от прошлого остались воспоминания, фамилия, дочь.

Щеголев смотрел ей вслед, пока она не скрылась вдалеке за поворотом. Потом он достал из кармана пачку сигарет, вынул одну и, разминая ее в пальцах, направился к выходу. Он шел, ощущая внутренний дискомфорт и не понимая причины этого. Лев смотрел по сторонам, взгляд его упирался в закрытые, равнодушные двери бесчисленных кабинетов. Отчего же ему так тревожно, не по себе, словно неведомая сила пытается пробраться к нему в душу и привести там все в состояние хаоса. И наконец Щеголев понял, в чем дело: он шел по длинному, опустевшему коридору, чувствуя аромат ее духов. Он не мог перепутать: «Восьмой день» Ив Роша — он сам подарил их Юлии на день рождения. Этот удивительный тонкий аромат востока, цветов, едва скрываемой страсти понравился ему сразу, как только продавец протянула ему маленький пробник. Он был уверен, что и жене понравится. Юлия с улыбкой приняла подарок, закрыв глаза, вдохнула незнакомый аромат.

— Божественно, — тихо сказала она. — Это мой аромат, только мой. Ты удивительно прозорлив. Спасибо.

Щеголев вспомнил, как ощутил удовлетворение. Он попал в десятку — это всегда действовало на него возбуждающе и успокаивающе одновременно. Сейчас же он полностью попал во власть этого запаха. Словно весь коридор был полит парфюмом, отбрасывающим его в недавнее прошлое. Лев тряхнул головой, зажал сигарету в зубах и медленно направился к выходу. Он шел размеренным шагом, продолжая находиться во власти ее аромата. Теперь это был аромат женщины, которая перестала быть его женой. Он окончательно понял это в тот момент, когда она сказала короткое, острое «прощай». В ее глазах не было печали и отчаяния. Она оказалась более стойкой, чем он себе представлял. Ожидая всего, чего угодно, он не получил и сотой доли того, что устраивают своим мужьям брошеные жены. В какой-то момент ему даже стало обидно: как легко она отказалась от него! Но водоворот забот новой жизни не давал возможности долго раздумывать над этим.

Все, он получил то, чего хотел. Но сейчас, проводя вместе с Машей день за днем, Щеголев уже не был так уверен в правильности своего решения. Он боялся признаться, что, пожалуй, поторопился. Он, как всегда, все воспринял слишком серьезно. А может быть, впервые позволил себе расслабиться, пойти на поводу эмоций, плотских желаний и проиграл. Щеголев был уверен, что переоценил силу своих чувств и, тем более, отношение к нему Маши. Она играла им, не понимая, как важно для него заполнить пустоту, образовавшуюся внутри. Пожарская — большой избалованный ребенок, которому попала в руки новая игрушка. Пока она не поломалась, пока ею можно свободно играть, она любима, в случае проблем — будет забыта.

Щеголев ощутил это, когда впервые за время знакомства с Машей заболел. Простуда неожиданно свалила его с ног. Он уже забыл это противное состояние озноба, заложенности носа, вялости в теле и единственное желание, остающееся в одурманенном температурой сознании — спать. Вернувшись вечером с работы и застав его в таком плачевном состоянии, Маша озабоченно поджала губы. Она явно была недовольна тем, что увидела: Щеголев лежал на разостланном диване, укрывшись до самого подбородка, с красным словно от перенапряжения лицом. Он улыбнулся ей, получив в ответ какое-то подобие однобокой улыбки. Один кончик губ Маши неестественно потянулся в сторону, пытаясь создать иллюзию приветливого лица. Она включила компьютер и принялась прослушивать записи диктофона, явно не собираясь ставить ему градусник, заваривать липовый чай с медом, находить в аптечке жаропонижающее средство…

— Ты принял что-нибудь? — не оборачиваясь, спросила Маша, быстро перебирая тонкими пальцами клавиатуру компьютера.

— Да, — солгал Щеголев, хотя понимал, что ложь не придаст ему сил, не поможет скорее выздороветь. Он невероятно обиделся за такое пренебрежительное отношение к своему здоровью и впервые пожалел, что рядом нет Юлии. Она бы вела себя совершенно иначе.

— Нужно будет выпить что-нибудь для профилактики, — так же, не оборачиваясь, продолжала девушка. — Мне никак нельзя заболеть. У меня очень напряженная неделя, дорогой.

— Мне жаль. Я постараюсь поскорее справиться с этим, — сконфуженно просопел Щеголев, не узнавая собственного огрубевшего голоса.

— Ты ведь не нарочно, — милостиво проронила Маша и больше за вечер ни разу не обратилась к нему.

Тогда Щеголев натянул одеяло до самых глаз и, согреваясь горячим дыханием, уснул тяжелым сном болеющего человека. Пока сон не сморил его, Лев понял — то, к чему он привык, чего ждал от Маши, он не получит от нее никогда. Она не способна на это в силу склада характера, разницы в возрасте.

Это емкое, безжалостное понятие включало в себя все, что происходило с ним более сорока лет, и тяжелой свинцовой ношей пригибало сейчас к земле. Маша все чаще подшучивала над сединой, появляющейся в его волосах, одышкой после короткой пробежки, над тем, что он следит за своим рационом, исключая из него калорийные продукты. Она даже после близости как-то странно смотрела на него, словно ожидая продолжения, а когда он предлагал его, спешила отказаться и ретировалась в ванную. Щеголеву казалось, она боится, что он не выдержит накала страстей, в которых она нуждалась и ждала от него. Но почему она была так недоверчива? Ему ведь сорок, а не семьдесят. Нет повода переживать. Маша словно оберегает его от лишних эмоций — будь то слова, желания, любовь, забота. Она окружает его невидимым пологом ровного, безопасного, какого-то делового сосуществования, в котором нет места взрывам чувств. А есть ли эти чувства вообще? Щеголев боялся глубоко задумываться над этим.

Когда Юлия говорила, что он захочет вернуться, она словно заранее все знала. Она не учла одного: он не признается в этом никому. Это совершенно разрушило бы его, а он последнее время перестал ощущать себя тем уверенным, сильным, благополучным мужчиной, которым он был рядом с ней. Только недавно он безошибочно почувствовал, что большей частью его уверенность и спокойствие, внутренняя стабильность и гармония основывались на присутствии рядом Юлии. Она умела принимать участие в нем ненавязчиво, не требуя благодарности. Она не просила, а он со временем перестал замечать ее. Он возомнил себя единоличным строителем собственной судьбы и теперь поплатился за зазнайство и неблагодарность.

Щеголев остановился у выхода из здания суда. Он потянулся к дверной ручке, но, словно передумав, отошел от двери и сел на ближайший стул. Опустив голову и глядя вперед, он погрузился в невеселые размышления над тем, во что превращается его жизнь. Он страшился ее, не понимая, что сейчас еще можно было попытаться все вернуть. Сейчас еще можно было, Юлия всегда отличалась добротой, душевной щедростью. Однако Щеголев даже не думал об этом. Он знал, что сейчас откроет дверь и встретит вопросительный, чуть надменный взгляд Маши. И от этой перспективы сердце его не неслось вскачь от радости и восторга. Он поймал себя на мысли, что с большим удовольствием остался бы один, не пытаясь играть в освобождение от никогда не сковывавших его уз брака.

Юлия не могла знать, о чем Щеголев думает в эти первые минуты, когда они перестали быть мужем и женой. Собственно, перестали-то два месяца назад, а формально — именно сегодня. Но даже если бы она прочла мысли уже бывшего мужа, вряд ли испытала бы злорадное удовлетворение. Мысли Юлии были более светлыми, оптимистическими. Она не ожидала от себя такого отношения к происшедшему. Невероятно переживая накануне суда, она совершенно успокоилась, войдя в просторный немноголюдный зал. Нашла глазами Щеголева, испытала едва уловимый трепет, но быстро вернулась в спокойное, ровное состояние. Еще один взгляд, обращенный на Леву, и она поняла, что была права: он не был похож на счастливого мужчину, получающего освобождение от тяжелого бремени брака. Он выглядел растерянно, даже жалко. Юлия поймала его взгляд, кивнула в ответ на его приветствие и села рядом со своим адвокатом. Она знала, что очень скоро сухой голос немолодой женщины назовет их брак расторгнутым, и не страшилась этого мгновения. Она удивительным образом смогла выйти из состояния депрессии, полностью посвятив себя заботам о Наташе и родившемся внуке. Юлия запретила себе хандрить, распускаться, возвращаться в прошлое и жалеть себя, брошенную, обманутую. У нее были более важные дела, требующие полной отдачи, душевного спокойствия. Поэтому она спешила покинуть неприятное место, где соединяются и разъединяются людские судьбы. Оказавшись без часов, она боялась опоздать к назначенному часу: Наташа просила привезти детское питание. У нее не хватало молока, и это сейчас волновало Юлию больше, чем собственные жизненные перипетии.

На ступеньках крыльца здания суда стояла невысокая коротко стриженая девушка в короткой черной кожаной куртке и кожаных брюках. Ей явно было неуютно в этой одежде. Ноябрь был сырым, холодным, заставляющим зябнуть. Но девушка держала марку молодости, отвергающей градусы Цельсия, курила длинную коричневую сигарету, манерно держа ее в покрасневших от холода пальцах. Ее фигура смотрелась одиноко и не вязалась с массивностью высоких колонн старинного здания суда. Поравнявшись с девушкой, Юлия обратила внимание на три маленькие золотые сережки в виде капелек, недоумевая, зачем нужно было делать это.

— Извините, вы не подскажете, который час? — спросила девушка, обращаясь к Юлии.

— Я без часов, где-то около пяти, — ответила она на ходу, бросив на незнакомку еще один беглый взгляд.

Почему-то девушка показалась ей яркой представительницей современной молодежи, отвергающей все, чему учили их родители, взрослые. Нигилизм просто-таки вспыхивал в ее больших, чуть подкрашенных глазах, испепеляя всех, старше сорока. Юлия спиной почувствовала, что девушка провожает ее взглядом, и позволила себе оглянуться: она не ошиблась. Выпуская узкую струю дыма, рассеивающуюся в сумерках осеннего вечера, незнакомка пристально смотрела ей вслед. Юлия не нашла ничего лучше, как помахать ей, словно хорошей подружке, с которой приходилось расставаться, повинуясь обстоятельствам. Потом она улыбнулась и ускорила шаг. Ей хотелось поскорее оказаться подальше от этого места.

Первым делом она заехала в магазин детского питания и поспешила к Наташе. Ее неделю назад выписали из роддома, и теперь полноправным членом их семьи стал маленький Андрюша. Он мгновенно стал центром всеобщего внимания, перевернув с ног на голову все заведенные в доме порядки. Теперь здесь все согласовывалось с его ритмом жизни, его потребностями. И очень скоро окружающие быстро привыкли к этому, не представляя, что может быть по-другому.

И в этот раз Юлии казалось, что она сбросила с плеч два десятка лет, когда Наташа дала ей малыша на руки, вручила подогретую бутылочку со смесью, а сама ненадолго легла отдохнуть. Она тяжело пережила роды, перестройку организма и, еще не окрепнув, нуждалась в отдыхе.

— Поспи, милая, я покормлю и уложу малыша спать, не беспокойся, — Юлия ласково улыбнулась дочери и мгновенно переключилась на Андрюшу.

Имя малышу дала Наташа. Она с самого начала была уверена в том, что родится мальчик, и поэтому сразу выбрала имя для своего сына. Она улыбалась, когда ее спрашивали: «Почему Андрей?» И только маме решила признаться. Юлия впервые услышала историю, взволновавшую ее и открывшую еще одну неизвестную, давно перелистанную страницу из жизни ее девочки. Оказалось, что у Наташи с детства остались приятные воспоминания о мальчике, с которым она дружила в детском саду, а потом училась в одном классе. С ним у нее сложились очень теплые отношения. Они оба много читали, увлекались поэзией. Стихи Мандельштама, многие из которых Наташа знала наизусть, Андрей слушал, затаив дыхание, часто подхватывал. И в глазах его было столько неподдельного восторга! Этот мальчик отличался от всех своих сверстников очень серьезным отношением к жизни. Пожалуй, Наташа сама не сразу оценила глубину восприятия мира этим совершенно внешне не выдающимся ребенком. За то, что он говорил, многие одноклассники поднимали его на смех. Все пренебрежительно рассуждали о том, что тридцать лет — глубокая старость, до которой и доживать не стоит, а он говорил, что это некий рубеж подведения итогов. Он много читал и легко рассуждал на самые различные темы. Пятнадцатилетние подростки считали его странным, заумным и практически лишали своего общества. Но Андрей был самодостаточной личностью с твердым характером, чтобы обращать на это внимание и огорчаться. Он по-прежнему находил общий язык с Наташей. А в десятом классе его семья уехала в столицу — приемная мать Андрея получила повышение. Наташа помнила тот последний день, когда они прощались. В последнюю минуту Андрей крепко пожал ей руку и, прямо глядя в глаза, взволнованно сказал, что она — самая замечательная девочка, что он никогда не забудет ее. Они пообещали не выпускать друг друга из вида, но жизнь распорядилась по-своему. Больше Наташа не видела Андрея и не знала, как сложилась его судьба. Он так и не написал ей своего нового адреса по только ему известным причинам. Но как бы там ни было, самые теплые воспоминания о друге детства, с которым у нее всегда было взаимопонимание и особенная близость, сразу натолкнули ее на мысль, что своего сынишку она назовет в его честь. Таким способом Наташа словно восполняла пробел, возникший в ее душе после того, как их дружба неожиданно прервалась. В сыне ей так хотелось со временем увидеть ту же глубину, серьезность, восторженность восприятия окружающего мира. Она верила, что они станут друзьями, неразлучными и верными.

Маленький Андрюша, внешне так похожий на своего деда, словно чувствуя желания матери, с первых дней проявлял характер и интерес ко всему, что происходило вокруг. Наташе казалось, что он уже осознанно следит своим огромными карими глазами за окружающими. Он не был похож на человечка, который лишь несколько дней назад вошел в этот мир. Даже Сева, перебирая крошечные пальчики сына, сказал, что у него не рассеянный взгляд новорожденного.

— Мне кажется, он понимает все, что мы ему говорим, — восторгался молодой отец.

Юлия была с ним абсолютно согласна. Конечно, для них Андрюша был самым прекрасным ребенком на земле, которому приписывались самые невероятные качества. И глядя на то, как он меняется с каждым днем, Юлия, Наташа и Сева сами менялись. Они входили в определенные самой природой роли, радуясь возможности проявить себя с самой лучшей стороны. Старались все, и малыш в том числе. Он уверенно входил в этот мир, наверняка не раздумывая над тем, что сейчас он вращается вокруг него. Что сейчас все подчинено только его потребностям, о которых малыш не забывал напоминать.

Он не терпел промедления с едой ни на минуту, поэтому, предотвращая требовательный плач, больше похожий на тихое пение ноты «ля», Юлия и на этот раз поспешила предоставить ему все необходимое. Малыш решительно схватил соску и стал энергично пить молоко. В конце трапезы он преспокойно уснул, приоткрыв маленький ротик с белыми разводами вокруг. Бабушка, как теперь с гордостью именовала себя Юлия, любовалась мальчиком, не в силах сдержать улыбку. Ей было так спокойно, когда этот туго спеленатый комочек затихал у нее на руках. Он смешно причмокивал губами, время от времени пытался освободиться, энергично двигался — Юлия ощущала это через тонкую ткань пеленок, мгновенно глядя на малыша более внимательно, пристально: не беспокоит ли его что-нибудь? Пока Андрюша не преподносил никаких сюрпризов. Малыш родился здоровым, без патологий, коими, как сказал врач, страдал каждый третий новорожденный. Наташа так переживала, чтобы ребенок родился здоровым. В последние дни перед родами ей даже стали сниться кошмары, что у ребенка не хватает пальцев, что у него не открываются глаза. Это изводило уставшую от ожидания женщину, и сейчас сознание того, что все в порядке, она получила прекрасного малыша, помогало ей набираться сил, вступать в новую для себя роль.

Юлия и Сева за время пребывания Наташи в больнице сошлись ближе. Они общались каждый день, чувствуя, что нуждаются друг в друге. Сева с первых дней знакомства пришелся Юлии по душе, а последующие годы показали, что она не ошиблась. Он оказался хорошим мужем, оставалось надеяться, что станет и прекрасным отцом. У Юлии пока не было повода сомневаться. Наташа тоже только однажды позволила себе усомниться в том, что их союз крепок и нерушим. Наверняка на ее болезненное в период беременности воображение повлиял поступок отца. Тогда она всех мужчин мерила под одну гребенку, и Севе пришлось несладко: Наташа извела его подозрениями, неожиданными просьбами сознаться в неверности, требованиями открыть свое настоящее лицо. Всеволод стоически терпел неожиданные придирки, умело останавливал вскипающую от беспричинного негодования жену. Нежностью, лаской и вниманием он сумел успокоить разыгравшееся воображение Наташи. Он искал поддержки и находил ее в лице своей тещи, которая всегда относилась к нему без предвзятости, дружески.

— Ты не переживай, Сева, все пройдет, как только появится малыш, — заверяла его Юлия. — Извилины Наташи станут на место и заполнятся материнскими заботами. Ей будет не до своих фантазий.

— А до меня ей будет дело? — плохо скрывая беспокойство по этому поводу, спросил Сева.

— Конечно. Ты не думай, что с появлением малыша она будет меньше любить тебя. Все перейдет на более высокий уровень. Да ты и сам почувствуешь, — телефонный разговор не позволял видеть выражение лица зятя, это помогло бы Юлии. Хотя найти слова оказалось не так уж и сложно. Важно было, чтобы Сева поверил им. — Мы обязательно поговорим об этом, пока Наташа будет в роддоме. Ты ведь не откажешься ночевать у меня?

— С удовольствием. Честно говоря, я не смогу остаться в квартире один, когда их заберут…

— Севочка, сколько напрасных переживаний, — улыбаясь, сказала Юлия. — Перестань. Мы все слишком волнуемся. Все будет хорошо, вот увидишь.

— Спасибо, мама Юля, — он сам стал обращаться к ней так после свадьбы. Юлия, с ее добрым, открытым отношением к нему, никак не вписывалась в образ тещи, обросший анекдотами, насмешками. Они так и договорились: нет ни тещи, ни зятя. Есть мать и сын. Молодая мать и взрослый сын.

С появлением Андрюши их отношения стали еще более доверительными. Теперь Наташа знала, что в любом случае мама будет на стороне Севы. Она скорее поверит его словам, нежели прислушается к жалобам родной дочери. Наташа и не думала ревновать. Она все больше убеждалась в том, какая у нее замечательная мать, и совершенно не понимала, как можно было уйти от такой женщины. Она намеревалась разобраться в этом, потому что отец упорно игнорировал ее резкие выходки, грубый тон по телефону и навещал их. Он почти каждый день приезжал в роддом, теперь собирался увидеть малыша не в суете выписки, а в спокойной домашней обстановке. Тем более что на его вопрос, на кого похож внук, Наташа иронично ответила:

— На тебя, дедушка!

Щеголев не думал, что над этим можно шутить, и едва сдерживался, чтобы не примчаться к малышу тотчас. Наташа в который раз отвечала, что ребенок слишком мал, чтобы контактировать с посторонними людьми. Щеголев проглатывал обиду, зная, что Юлия бывает у них каждый день и считается более причастной к такому важному событию, чем он. Лев не обижался, он вообще не был вправе рассчитывать на большее. Спасибо, что хоть трубку не бросали и уделяли ему внимание. Правда, в былые времена Наташа никогда не позволяла себе говорить с ним в таком тоне, но то было в другой жизни, от которой он добровольно отказался. Что вспоминать…

Юлия со своей стороны старалась повлиять на дочь, ругая ее за грубые выходки в адрес отца. Наташа ершилась. Сева дипломатично отмалчивался, но было ясно, что и он не на стороне жены. Он предпочитал не вмешиваться в продолжающийся воспитательный процесс между матерью и дочкой. А Юлия настаивала на том, чтобы Наташа не мешала Льву общаться с внуком. Даже сегодня ничего в ее убеждениях не изменилось. Приготовив ужин, пока Андрюша и его мама сладко спали, она думала о Щеголеве с жалостью и отчаянием, что все так складывается. Она не могла окончательно выбросить его из жизни. Наверное поэтому, когда в очередной раз покормив раскричавшегося малыша, Наташа вошла с ним на кухню, озабоченное лицо матери насторожило ее.

— Что-то не так, мам?

— Нет, милая, задумалась просто, — снимая с огня кастрюлю с супом, ответила Юлия.

— О чем, если не секрет?

— Не о чем, а о ком. Об отце.

— Ах, да… — скептически пождав губы, усмехнулась Наташа.

— Кстати, мы с сегодняшнего дня официально разведены. Я думала, что это должно происходить совершенно по-другому, а оказалось… Так буднично, почти без эмоций. Одним словом, все.

— Тогда есть повод вспомнить о нем напоследок, — покачивая Андрюшу, заметила Наташа.

— У меня — да, но тебя, Севу и Андрюшу это не касается. Мы всегда будем твоими родителями. Этого не изменить. Да и нужно ли?

Юлия снова заговорила о том, что Лев хочет участвовать в их жизни, видеться с внуком.

— Ты бы не противилась, доченька. Послушай меня, пожалуйста. Пройдет время, обида станет менее болезненной, и ты поймешь, что ошибалась. Самое неприятное в этой жизни — чувствовать невозможность вернуться назад в прошлое, чтобы все сделать по-другому. Раскаяние способно отравить самое благополучное существование.

— Мам, никак в толк не возьму, что это ты за него так переживаешь? Он вычеркнул тебя из своей жизни. Выбросил, как выжатый лимон, а ты все думаешь о том, чтобы ему не было больно, чтобы он не чувствовал себя отвергнутым, одиноким. Бред какой-то!

— Нет, милая. «Человек по природе добр».

— Как умно. Давно придумала?

— Давно, только не я, а Дидро, — улыбнулась Юлия.

— Нашла время восполнять пробелы в моем образовании, — обиженно сказала Наташа.

— На самом деле я сама удивляюсь тому, как реагирую на происходящее. Наверное, у меня быстро получилось то, к чему многие приходят после длительных депрессий, попыток свести счеты с жизнью — я вышла из состояния трагедии и безысходности. Другое дело, как я ощущаю себя в этом новом положении, но я не хочу говорить об этом сейчас.

— Ты молодец, но я о другом.

— Я повторюсь, что мое благополучие сейчас в заботе о вас, дорогие мои.

— Понятно, ты просто переключилась с бесконечной опеки об отце на меня, Андрюшу.

— Что означает твое «переключилась»? Мне кажется, ты снова пытаешься меня уколоть. Зачем, Наташа? — Юлия повернулась и, улыбнувшись, поставила точку в разговоре. — Не тебе меня судить, милая. Вообще не имей такой привычки. Если ты разумная девочка, то скоро поблагодаришь меня за то, что я не воспылала ненавистью к твоему отцу, а сделала все от себя зависящее, чтобы восстановить ваши отношения. Они нужны вам обоим, Андрюше, и ты прекрасно знаешь это. Избавь себя в будущем от комплекса вины. Послушай свою мать и можешь сейчас ничего не отвечать. Договорились?

Наташа кивнула. Она поняла, что перед ней стоит женщина, которую она совсем не знает. И это открытие не испугало и не оттолкнуло ее. Оно заставило ее по-иному смотреть на милые с детства черты, по-иному воспринимать сказанное голосом, который она узнает с закрытыми глазами, услышит на огромном расстоянии. Внутренние чертики подстрекали Наташу возразить, показав таким образом свой характер, собственную точку зрения на происходящее, но голос разума не дал им взять верх. Сердце матери, убаюкивающее своим неспешным ритмом сына, спящего на руках, на мгновение затрепетало и снова успокоилось. Наташа поняла, что все безвозвратно изменилось: она стала матерью и поэтому должна думать не только о себе, но и о малыше. Пожалуй, ему будет лучше, если дедушка сможет проявить всю свою любовь и заботу.

— Хорошо, мам, я сама позвоню отцу и приглашу к нам, — уже выходя из кухни, тихо произнесла Наташа. — Не сегодня, но на днях точно. Обещаю.

— Спасибо, — Юлия улыбнулась, глядя, как Наташа, осторожно ступая, идет по коридору, целуя сына в теплую, пахнущую молоком щечку.

Надя давно намеревалась заехать к подруге без предупреждения. Она оказалась неоригинальной в своем стремлении: последнее время все подруги Юлии старались сделать то же самое. Они приезжали, заставая ее врасплох, но, кажется, ее радовали эти проявления внимания. Ей не давали думать, копаться в прошлом, грустить и скучать, приглашая на выставки, концерты, пикники, сезон которых подходил к концу. Оказалось, что можно интересно и разнообразно проводить время, не боясь оставить белье нестиранным, квартиру — без уборки. На все это находилось время, но не в ущерб тому ритму, в который включилась Щеголева. Она успевала уделять внимание семье Наташи, почти каждый день готовить для них, гулять с маленьким Андрюшей и при этом плодотворно работать. Нигде не намечалось авралов. Жизнь просто перешла на ускоренные обороты, и эта скорость не выбивала Юлию из колеи. В агентстве ее хвалили за трудоспособность, за четкое соблюдение сроков сдачи переводов, отмечая их отменное качество, стиль мастера. Наташа благодарно целовала, шепча самые теплые слова, Сева проявлял к ней теперь столько внимания, что Щеголева начала корить себя за то, что не сразу приняла этого прекрасного человека всем сердцем. Юлия попала в пространство, огражденное от суеты и зла окружающего мира плотным облаком любви и заботы, которое она легко и с радостью принимала. Юлия словно попала в другое измерение. Ничего не изменилось вокруг — изменилось отношение к этому самой Щеголевой. Это было ощутимо. Она замечала, что жизнь набирает обороты, наращивает темпы, выдерживать которые ей не составляет труда. Она с удовольствием встречала каждый день, удовлетворенно засыпая поздно вечером. Особенно неожиданной была реакция Наташи. О многих своих культурных мероприятиях Щеголева умалчивала, боясь, что дочь, как обычно, скептически отнесется к ее планам. Но получался совершенно обратный эффект — Наташа от души радовалась, когда матери удавалось в очередной раз интересно провести время. Поэтому Юлия перестала напряженно выдумывать ситуации, из-за которых, бывало, отсутствовала по вечерам.

— Мамочка, я рада, я очень рада, что ты не киснешь одна в своей квартире, — сказала однажды Наташа, поставив точку в мытарствах матери.

— Спасибо, девочка. Я тоже счастлива, что вы у меня такие замечательные…

Юлия уже окончательно привыкла к своему положению свободной женщины. Это не означало, что она начала с интересом поглядывать на мужчин. Отнюдь, она просто перестала изводить себя вопросами, возлагать вину за происшедшее на себя. Она постаралась вести полноценное существование, не задумываясь над тем, как сейчас проводит время Щеголев. Ведь на самом деле, кроме жалости к себе и отчаяния, больше всего изводит сознание того, что он, предавший, живет и здравствует. Так обычно бывает. Но Щеголев недаром говорил, что Юлия — удивительная женщина и не станет вести себя банально. Наверняка он не ожидал, что она будет настолько сильной. В глубине души он был готов к истерикам, просьбам вернуться, но Юлия в их последний вечер сказала, что не простит, и больше не пыталась общаться. Она спокойно относилась к тому, что, вернувшись с работы, несколько раз заставала собирающего вещи Щеголева. Каждый раз сумка, с которой он выходил из квартиры, становилась все тоньше. Юля не хотела видеть в его приходах желание поговорить или получить положенную дозу горечи, выплескиваемую отчаявшейся женщиной. Напротив, она была холодно-вежлива и несколько раз заводила разговор о размене квартиры.

— Этого делать не нужно, — решительно ответил Щеголев, оставляя свои ключи в прихожей. — Ты была и останешься здесь хозяйкой. Есть вещи, которые не нужно изменять. Ты столько души вложила в эту квартиру.

— Я это делала не только для себя.

— Знаю, знаю.

— Мне не нужна такая большая квартира. Можно разменять ее.

— Подумай о Наташе, — глядя в пол, произнес Щеголев и добавил: — В конце концов, ты еще молодая женщина. В твоей жизни может все измениться…

— Господи, Лева, о чем ты говоришь?

— Реальные вещи, по-моему.

— Странно слышать этот от тебя, сейчас. Ну, да ладно. Я послушаю тебя и не стану ничего разменивать. Но… Ты так уверен в том, что на старости лет не останешься без своего угла? — она спросила об этом совершенно без издевки или желания досадить.

— В конце концов, есть квартира родителей… Она ни одного дня не желала ему зла, надеясь, что женщина, на которую он променял ее любовь и преданность, окажется достойной такого обмена. Юлия знала, что поступок Щеголева — ошибка, мгновенная, проходящая страсть, ослепившая мужчину кризисного возраста. Говорят, в сорок лет с ними начинают происходить невероятные вещи. Потом — в шестьдесят. Наверняка со Львом произошло нечто подобное — разрушительное, если учесть его бескомпромиссный подход к жизни. Юлия наблюдала за тем, как он осторожно ходит по квартире, чувствуя, что ему не хочется уходить. Лев ждал, что она произнесет что-то, что поможет ему сказать правду: он запутался. Он не знает, как ему поступить, и надеется на ее великодушие. Но она молчала, и он держал марку мужчины, знающего цену слову. Это было за несколько дней до развода. Юлия не была готова к душеспасительным беседам. Она перегорела и не желала дважды вступать в одну и ту же реку.

Теперь ей казалось, что она относительно легко перешагнула порог в новую жизнь, в существование без Щеголева. Она спрашивала себя «почему?», искала ответ и не находила его. Иногда в голову приходила странная мысль о том, что все эти годы она преувеличивала силу взаимных чувств. Может быть, все давно стало просто привычкой? Любовь ушла, а ее место заняли уважение, долг, обязанности. Юлия передернула плечами — она не должна так думать. Иначе не останется ничего из того, о чем можно вспоминать с улыбкой, ничего, что будет согревать ее долгие годы одиночества. У них было все, и ради того, чтобы сохранить память об этом, они расстались, не желая превращать семейные отношения в постоянный обман, унижающий обоих.

Теперь началась совершенно другая жизнь, в которой Щеголева немало времени уделяла себя. Это открытие привело Юлию в замешательство: с каждым месяцем она осознавала, чего долгие годы добровольно лишала себя, заключив в узкое пространство семейных обязанностей, дома и работы. Она бы продолжала жить в этом монотонном ритме вечно занятых будней, не замечая, как вокруг бурлит жизнь. Она бы принимала все, как должное, продолжая радоваться успехам мужа, дочери, не оставляя времени на свои собственные желания, потребности. Она ощущала бы свою значимость через их достижения, не задумываясь, что и сама способна на гораздо большее. И в один прекрасный момент она почувствовала что-то сродни благодарности к Щеголеву, позволившему ей ощутить новый вкус жизни.

Подругам, посчитавшим своим долгом поддержать ее в трудную минуту, Юлия была благодарна. Они не оставляли ее в одиночестве, полагая, что она на грани безысходности. Она же, поначалу действительно впавшая в это тупое, тяжелое состояние, с невероятной быстротой выкарабкалась из него. Те, кто хотели разделить с ней слезы, причитания, монологи бьющей фонтаном жалости к себе и ненависти к обидчику, остались не у дел и скоро престали принимать участие в «операции по спасению». К моменту развода от общения с Юлией отказались многие знакомые со стороны Щеголева, а из давних подруг остались Надя Андреева и Женя Котова. Они-то и взяли шефство над Юлией, составляя для нее программу культурных мероприятий. Они были уверены, что такая терапия исключительно помогает избежать депрессии и ненужных мыслей.

И в этот раз Надя собиралась вытащить подругу из дома. Но появление Нади на этот раз не могло ничего изменить в планах Юлии: она решила принять ванну и сделать питательную маску, которую уже приготовила и намеревалась нанести на лицо. Короткие зимние дни, недостаток солнца привели к тому, что кожа на лице приобрела какой-то сероватый оттенок, местами шелушилась, одним словом, имела неприглядный вид. Юлия решила уделить себе внимание накануне выходных, потому что субботу она обещала провести с Андрюшей. Наташа и Сева впервые после его рождения собирались на пару часов отлучиться. Юлия с удовольствием согласилась побыть это время с внуком.

Звонок в дверь застал Юлию в тот момент, когда она собиралась погрузиться в горячую ванну. Едва коснувшись пальцами воды, она отдернула ногу, услышав короткий, резкий звонок. Быстро надев махровый халат, вышла в коридор, прильнула к отверстию дверного глазка.

— Привет, подруга! — Надя, как всегда, говорила громким, звонким голосом.

— Привет, проходи, — Юлия поспешила закрыть за подругой дверь, почувствовав, как поток морозного воздуха пробирается под полы просторного халата.

— Ты, никак, собралась принять ванну? — собираясь вымыть руки, Надя поняла, что пришла не совсем кстати. — Я помешала?

— Нет, не помешала. Я сейчас приготовлю тебе кофе, дам полистать новый журнал, а сама быстро окунусь. Не возражаешь?

— Возражаю, — снова ослепительно улыбнулась Надя. Андреев последнее время стал прилично зарабатывать, и она недавно позволила себе привести в порядок зубы, сотворив белоснежную, очаровательную улыбку у знакомого стоматолога. Ранее стыдившаяся своих потемневших от табака и упорно разрушающихся зубов, теперь Надя демонстрировала всему миру чудеса современной стоматологии. — Категорически возражаю. Иди принимай ванну, а я сама сварю кофе. Тебе чай приготовлю с лимончиком. Лимончик-то есть?

— Конечно, — обняв подругу, Юлия попросила: — Ты не обижайся, я скоро. Как всегда, урываю для себя минуты наслаждения. Завтра с утра мне нужно закончить перевод, а днем еду к Наташе. Они с Севой решили немного развеяться, так что с Андрюшей сидеть мне.

— Иди, не оправдывайся. Теперь мои планы летят к чертям, — засмеялась Надя. — Но к твоему выходу из ванны я что-нибудь придумаю.

— Не сомневаюсь и удаляюсь.

Когда Надя допивала кофе, просматривая последний номер «Каравана», Юлия вошла в гостиную с раскрасневшимся лицом и мокрыми волосами. Она на ходу вытирала их полотенцем, блаженно улыбаясь.

— Как хорошо, — плюхнувшись в кресло, сказала она.

— Ты сумасшедшая. Разве можно так париться в нашем возрасте.

— Каком это «нашем»?

— Климакс на носу, всякие болячки женские могут дать о себе знать, а ты такое творишь! — укоризненно качая головой, изрекла Надя.

— Андреева, ты перестань вещать страсти, — нахмурилась Юлия, сдвинув тонкие брови к переносице. Она хотела выглядеть строго, но, увидев застывшее лицо подруги, рассмеялась. — Я много лет делала то, что нужно, что принято, а сейчас буду делать то, что хочу. У меня нет заоблачных, абсурдных желаний. Щеголев всегда говорил, что мне мало нужно для счастья. Он был и прав, и ошибался.

— Я поражаюсь, как легко ты говоришь о нем, — отложив журнал в сторону, заметила Надя. — Если бы мой Андреев выкинул что-нибудь подобное, я бы…

— Не надо, — остановила ее Юлия. — Мы не знаем, что будет, как будет. Я не в восторге от случившегося, но смогла остаться с нормальными мозгами и с планами на будущее. Правда, в этих планах ни одного пункта, касающегося лично меня: о Наташе, Андрюше, Севе, родителях. Наверное, нельзя за несколько месяцев измениться полностью. У меня комплекс заботы, участия при полном отсутствии личных амбиций. Что с этим поделать?

— Ничего, дорогая, — Надя отхлебнула остывший кофе. — Ты молодчина. Я горжусь тобой.

— Посмотри, у меня ничего не светится вокруг головы?

— Нет. Повторяю, что ты — чудо. Но, чтобы моя гордость разрослась до невообразимых размеров, не хватает совсем чуть-чуть.

— Интересно.

— Как давно ты была в косметическом салоне?

— О боже, ты об этом? — Юлия разочарованно вздохнула.

— И все-таки ответь.

— Наверное, года два назад, может, больше, а что?

— Пора навестить косметолога.

— Надя, прошу тебя. Я не собираюсь вести бессмысленную борьбу с возрастом по нескольким причинам. Во-первых, не люблю делать то, что обречено на неудачу. Во-вторых, я не чувствую необходимости выглядеть моложе своих лет. Инстинкты крепко уснули и мне не нужно внимание противоположного пола. А для бабушки я и так достаточно молода, понятно?

— Нет. Не вижу логики, одна бравада.

— К тому же с некоторых пор мои доходы изменились. Например сегодня я уже позаботилась о себе: сметанные маски еще никто не отменял. Дешево и действенно. Материальную сторону из виду выпускать не стоит. Ты еще не забыла, что перед тобой одинокая женщина, оставшаяся без поддержки супруга? — выходя из гостиной, заметила Щеголева. Она скоро вернулась, расчесывая волосы деревянным гребнем с широкими зубцами. — Лев помогает Наташе. Я рада, что смогла переломить ее упорное нежелание общаться с ним. Кому от этого легче? Он разлюбил меня, при чем тут дети?

— Юлька, он просто болван. Я думала, что Щеголев умнее.

— Он — мужчина.

— Кстати, вы видитесь?

— Последний раз это было перед разводом. Он пришел за вещами. Мне казалось, ему не хотелось уходить. Но еще больше я была уверена в том, что не хочу его удерживать.

— Ладно, мы опять возвращаемся не к той теме. Главное сейчас другое, — Надя поднялась и, поправив ворот свитера, покачивая бедрами, подошла к подруге. Едва прикоснувшись к ее еще влажным волосам, произнесла: — Начать нужно с этого.

— С чего?

— С похода к парикмахеру.

— Я знаю, что моя, с позволения сказать, стрижка, заслуживает критики, но пока я не готова что-то предпринимать. Я вообще отпускаю волосы, чтобы не возиться с ними. Ежемесячный поход в парикмахерскую требует времени и денег. На данный исторический момент у меня нет ни того, ни другого. Я и так разнообразила свою жизнь походами на выставки, в музеи и театры. Это для меня слишком. И тебе, и Жене заявляю, что не способна на большее! — пафосно закончила Щеголева, сдерживая улыбку.

Ей всегда хотелось улыбаться в присутствии Нади. Она была такая легкая, светлая, всегда в прекрасном расположении духа и умела передавать свое настроение. Единственный раз, когда обе не могли ничего поделать с подступавшими слезами — приезд Нади после того, как Женя рассказала ей о поступке Щеголева. Сначала Надя решила, что это несправедливо — Котова стала первой, кто оказался рядом с Юлией в трудную минуту, кто помог, утешил. Но, поразмыслив, отбросила детские обиды и решила примчаться к подруге, несмотря на запреты Жени.

— Ее нужно оставить наедине с собой, — быстро говорила Котова, тяжело дыша в телефонную трубку. — Она справится, она уже справилась, поверь мне. Просто, как любого нормального человека, такая ситуация выбила почву у нее из-под ног. Ни с того ни с сего: «Ухожу, не люблю…» Она в шоке, но держится достаточно ровно, без надрыва и истерик.

Надя тогда вспомнила о том, как Юлия призналась ей однажды, что в ее сердце давно поселилась тревога. Она утверждала, что со Щеголевым что-то не так. Не было прямых доказательств, но что-то изменилось. Тогда слова подруги Надя расценила как нечто не имеющее к действительности никакого отношения. Она не могла поверить в то, что такая благополучная и счастливая семья может перестать существовать. И, когда это произошло, знала, что ее место рядом с подругой.

Примчавшись к ней, она увидела постаревшую, почерневшую женщину с впалыми глазами, отрешенным взглядом. Без слов они поняли друг друга. Обнявшись, проплакали, а потом Надя осталась у Юлии ночевать, сославшись на поздний час. На самом деле она просто боялась оставлять ее одну, но Щеголева грустно усмехнулась:

— Ночевать оставайся, пожалуйста, но не сторожи меня. Я не сделаю ничего из того, о чем ты думаешь. Хотя физическое существование порой бывает тяжелее и страшнее смерти, ты понимаешь, что должна идти дальше, несмотря ни на что. Ты должна держаться, потому что есть беременная дочь, а значит — есть повод задержаться на этом свете.

Щеголева не рассказала ей о том, как нелегко далось ей такое решение. Она не собиралась смаковать то, что происходило в ее доме после того, как за Львом закрылась дверь. При воспоминании об этом со временем ей становилось не по себе. Она только теперь начала осознавать, как близка была к последнему шагу в момент крайнего отчаяния. Она благодарила Высшие силы, которые удержали ее от шага в бездну, пропасть, забвение. Раз и навсегда она сказала себе, что в ее жизни есть важные дела, не совместимые с депрессией, хандрой, плохим расположением духа. А ее подруга умела помочь настроиться на нужную волну.

Вот почему Юлия всегда была рада приходу Нади. И даже излишнее проявление внимания с ее стороны, желание принимать участие во всех мелочах, не раздражало, а вызывало благодарную улыбку.

— Мне не безразлично, как ты выглядишь, Юлия Сергеевна, — не унималась Надя.

— Не требуй от меня невозможного, — сложив молитвенно руки, попросила Юлия. — Пусть мои волосы отрастают, а потом мы что-нибудь предпримем. Хорошо?

— Нет, ты должна думать о своем внешнем виде, дорогая.

— Я думаю, честное слово.

— Докажи. Я запишу тебя к лучшему мастеру в городе. Моя Анфиса в восторге от него, а ты ведь знаешь, как трудно угодить моей доченьке. Он самый лучший, несмотря на молодость. Ты же знаешь нынешнюю молодежь — она успевает набраться жизненного опыта и состариться к тридцати. Короче, решено! Ты себя не узнаешь, после того как он приведет твою голову в порядок, — Андреева довольно потирала руки. — Ты не откажешь мне, потому что скоро твой день рождения. Посещение парикмахера будет самой важной частью подарка, который я тебе преподнесу.

— Это уже шантаж! — капитулируя перед таким аргументом, Юлия покачала головой.

— Соглашайся.

— Ты пользуешься моим добрым расположением.

— Соглашайся.

— Завтра не могу, — сдалась Юлия.

— Хорошо, в воскресенье.

— Это же выходной.

— Но не для заведений такого уровня. Я запишу тебя на вторую половину дня, а в субботу вечером позвоню. Договорились?

— Договорились, попробуй с тобой не договориться.

— А теперь, если разрешишь, я покурю на твоей уютной кухне, — Надя знала, что Юлия не любит запаха табака, но для нее всегда делает исключение. Понимая, что после ее ухода подруга будет ходить по квартире с освежителем воздуха, Надя все же не могла удержаться от желания выкурить сигарету.

— Пойдем.

Юлия вошла на кухню и включила электрический чайник. Она собиралась заварить себе чашку ароматного чая, которым недавно угостил ее коллега. Это был настоящий китайский зеленый чай, который тот привез из Пекина. Юлия осторожно набирала ложечкой чай, поглядывая на жадно выпускающую дым подругу. — Чай, кофе?

— А завари-ка и мне этот чудо-напиток, о котором так много говорят последнее время, — ответила Надя.

— Лучше вашего кофе, поверь мне, — отрезая тонкие ломтики лимона, заметила Юлия.

— Чей это «ваш»? — скептически поджав губы, поинтересовалась Андреева, поправляя тщательно уложенные в форме ракушки волосы.

— Лева всегда говорил, что если бы он оказался перед воротами в рай, то первое, о чем бы попросил о чашке горячего кофе с сахаром, — тихо ответила Щеголева, не в силах убрать из голоса предательскую дрожь. — Знаешь, мне так неуютно в этой квартире. Я захожу в спальню и кабинет раз в неделю, чтобы убрать пыль, проветрить. Я физически не могу находиться там, где нет его. Теперь гостиная и кухня — места моего пребывания… Одиночество ужасно. Мне так не хватает его. Как же мне его не хватает…

Она услышала, как щелкнула клавиша чайника, оповещавшая, что он закипел, но продолжала неподвижно стоять спиной к подруге. Она сжимала веки, чтобы эти неведомо откуда взявшиеся слезы поскорее пробежали по щекам и остались незамеченными. Это была невыполнимая задача. Почувствовав состояние Юли, Надя неслышно подошла, положила руки ей на плечи. Осторожно сжала их, получив в ответ легкое похлопывание по руке, мол, все в порядке. Надя прижалась лбом к пахнущему шампунем затылку Юлии. Чайник давно остыл, а они стояли молча, боясь нарушить эту шаткую тишину, удерживающую все в равновесии.

— Ты права, — наконец произнесла Щеголева. — Мне нужно срочно изменить что-то в моей внешности. Слишком привычное лицо, лицо, которое разлюбили. Говорят, что парикмахеры умеют творить чудеса. Есть шанс проверить. Я уже жду встречи с волшебником.

Дмитрий Рогозин давно не нуждался в рекламе. Уже несколько лет он считался одним из самых модных стилистов столицы. В число его клиентов теперь входили богатые, влиятельные, известные люди. Запись к нему велась на месяц вперед, так что о занятости Рогозин мог не беспокоиться. Он достиг того уровня, когда его работа приобрела почти культовый характер. Его салон парикмахерских услуг был самым дорогим, самым желанным для тех, кто хотел выглядеть стильно, небрежно обмолвившись, что побывал у самого Рогозина. Слава о нем разнеслась за пределы родного города, что было закономерно: юноша не один год упорно шел к своей цели, преодолевая трудности и непонимание.

Были времена, когда он жадно хватался за любую работу, набирая заказы, набивая руку. Тогда никто не воспринимал его всерьез, но юноша не сдавался и упорно работал. В парикмахерской, где он оказался после окончания курсов, скептически поглядывали на двадцатилетнего парня с невероятно уложенными длинными каштановыми волосами, сережкой в левом ухе, не выносившего запаха табака. Он отслужил в армии, а вернувшись, не медля ни дня, стал приближать к исполнению свою мечту. Он два года взращивал ее, трепетно охраняя ото всех — Дима окончательно и бесповоротно решил стать парикмахером. Юноша не напрасно боялся непонимания. Он пережил град насмешек со стороны отца, схватившегося за голову, когда сын рассказал о своих планах.

— Как я буду смотреть в глаза знакомым? Мой сын — цирюльник! Что у тебя случилось с мозгами за два года? — не глядя на сына, кричал Рогозин-старший. — Армия делает из пацанов мужчин, а тебя превратила в идиота! Только через мой труп!

Все обошлось без крайностей. Отец смирился, не переставая при этом отпускать неприятные шуточки в адрес сына. Мать молчаливо приняла позицию Димы. Мать поддерживала его всегда и во всем, этот раз не стал исключением. Она приходила к нему по вечерам, садилась на край кровати и гладила его шелковистые каштановые кудри.

— У тебя есть только один выход, — однажды сказала она, и эти слова Дима запомнил навсегда: — Стать лучшим. Тогда отец поймет, что неправ, и смягчится. Он хочет гордиться тобой, не представляя, что это можно делать, имея сына с такой профессией.

— Я стану лучшим, мам, — убежденно сказал Дмитрий. — Не только для него, а и для тебя. Ты хоть веришь в меня?

— Конечно, Митенька.

Ему так нравилось, когда мать нежно обращалась к нему, целуя в щеку или макушку. От нее всегда пахло духами. Тонкий аромат апельсина и какой-то пряности, названия которой он не знал. Дима запомнил этот запах на всю жизнь. Он преследовал его, вызывал слезы и спазм в горле. А в больнице, куда мама неожиданно попала, этот запах безнадежно смешался с тяжелым больничным. Он был всюду, забираясь в нос, горло, впитываясь одеждой. И даже после выхода на улицу, не сразу исчезал, оставляя состояние тревоги.

Болезнь матери наверняка началась давно, но решила нанести сокрушающий удар накануне поездки Димы на первый для него международный конкурс парикмахерского искусства. К этому моменту на талантливого молодого человека успели обратить внимание. Манера его работы и качество завораживали, привлекая все новых клиентов. Дима собрал вещи, предвкушая состояние легкого, приятного возбуждения от духа соревнования, когда мать забрали в больницу. Вернувшись после последнего перед отъездом рабочего дня домой, он застал отца за бутылкой водки. Обычно за ним такого не водилось, поэтому Дима сразу понял: что-то случилось.

— Маме делают операцию, шансов мало, — глухо сказал отец, и Дима, не раздеваясь, помчался в больницу.

Он никогда не забудет ее бледного, слившегося с цветом белоснежной наволочки лица после операции. Он хотел, чтобы мама увидела его, когда придет в себя после наркоза. Ему казалось, что от этого ей должно стать легче. Дмитрий поверить не мог, что она не встанет с постели, не вернется домой. Это казалось ужасным, кошмарным сном, в котором ему предстояло провести несколько дней и ночей. Дима понимал, что конец может наступить в любую минуту, и бессильно наблюдал за агонией. Он был с ней рядом, когда она умерла. Увидев, что она перестала дышать, он стал перед кроватью на колени. Он просил прощение за всю боль, которую осознанно и бессознательно причинил ей. А еще за то, что не успел при ее жизни стать лучшим. Теперь это обещание приобретало новый смысл. Сжимая безжизненную руку матери, Дима шептал слова, которые никто не слышал.

Из его глаз не пролилось ни слезинки ни в этот миг, ни после. Он не мог понять, почему ему отказано в такой облегчающей во все времена милости — слезах. Казалось, он безучастно наблюдает за происходящим или вовсе не понимает, что происходит. Глаза его оставались сухими и на кладбище. Первые комья земли, ударившись о крышку гроба, разлетелись на множество мелких комочков, и только тогда он рванулся к свежевырытой могиле. Чьи-то сильные руки схватили его и удержали, хотя он ничего глупого не собирался делать. Он просто хотел удостовериться в том, что крышка гроба закрыта достаточно крепко. Дима боялся, что на ее застывшее, но почему-то помолодевшее лицо попадет земля. Отец удивленно поднял брови, услышав от него об этих опасениях, и вернувшись домой, попросил его выпить две маленькие таблетки. Дима послушно выпил и вскоре впал в забытье. Он не сидел за поминальным столом, потому что сразу отказался от этого — он всегда возмущался этим обычаем, называя его варварским. Диме казалось, что к концу подобных мероприятий не многие помнили, по какому поводу собрались.

Наутро он с отцом и еще несколько близких друзей и родственников отвезли на могилу завтрак. Дима смотрел, как на коричневом холмике расстилают салфетку и на ней появляется стопка водки, пирожки, кусочки колбасы и сыра. Он окинул взглядом присутствующих, не заметив на их лицах ничего необычного. Привычные движения, словно заученный текст, который говорят автоматически, не вкладывая в него ничего от души. Казалось, этот ритуал больше нужен им самим, а не усопшей: еще одна возможность поговорить с надрывом, выпить, плеснув остатки на могилу. Дима мечтал остаться с матерью один на один, но не прогонять же было всех. Недовольство на его лице не укрылось от внимательного взгляда отца. Он наблюдал за сыном, тревожно всматриваясь в его потемневшие глаза, наблюдая за его замедленными движениями.

— Выпей, сынок, — впервые отец протягивал ему рюмку, содержимое которой, налитое до краев, чуть не выплескивалось на его дрожащую руку.

Дима молча сделал большой глоток и почувствовал обжигающую волну внутри. Голова тут же закружилась, но от протянутого бутерброда он отказался. Потом повернулся и пошел к микроавтобусу, привезшему их на кладбище. Он не мог ни с кем общаться, не хотел никого видеть. Даже на отца в душе появилась какая-то, по сути, беспричинная обида. Словно он был виновен в том, что произошло с матерью. С ее уходом трещина в отношениях Димы и отца разрасталась и достигла критического состояния примерно через два месяца. В очередной раз собрались те, кто хотел почтить память безвременно ушедшей молодой женщины. Кто-то сказал за столом, что теперь ее душа точно на пути в рай. Мистика сорока дней, после которых скитание заблудших душ заканчивается и предстоит путь в вечность.

— А что, до этого она была где-то здесь? — поинтересовался Дима, стараясь скрыть иронию в голосе.

— Да, милый, была здесь. Душа ее бродила по этому дому, прощалась. Теперь уж навсегда…

Тогда Дима решил, что и ему больше нечего здесь оставаться. Тем более что с отцом отношения становились все напряженнее. Мамы рядом не было и некому было сглаживать время от времени возникающие конфликты, откровенные грубости Рогозина-старшего в адрес сына, не оправдавшего его надежд. Отношения стремительно портились. Не желая порвать их окончательно, Дима собрал вещи и, сняв квартиру, переселился туда. Отец для приличия возражал, но Дима был уверен, что и он в душе только рад такому обстоятельству. Они расставались сухо, без объятий и поцелуев, вяло пожав на прощание друг другу руки.

Дмитрий почувствовал облегчение, возвращаясь по вечерам в пустую квартиру. Не нужно было вежливо отвечать на дежурное приветствие и вопросы, ответы на которые никого, по сути, не интересовали. Полученная свобода положительно отражалась на его работе. Дима зачастую забывал о времени, уходя из-за своего рабочего места позже всех, а возвращаясь раньше всех. Он находил успокоение в привычных, оттачиваемых день за днем движениях. Он относился к каждому посетителю с невероятным вниманием, добродушием и поначалу подкупал этим. Ему прощали не совсем твердую руку, огрехи в качестве. Общение с ним было приятным само по себе.

Потом настал момент, когда посетители стали просить Диму высказать свое мнение. Он советовал, воплощал и, кажется, пока ни разу не ошибся. Количество клиентов возрастало, доходы росли пропорционально занятости, плюс настойчивость и желание во что бы то ни стало приблизиться к осуществлению обещания, данного матери.

Постепенно Дима становился мастером, который получал изрядную долю людской любви и зависти. Эти два мощных чувства зачастую идут рядом. Попав в зону повышенного внимания, Рогозин понял, что в этом подобии первой ступени к славе, известности есть и отрицательные моменты. Иногда ему казалось, что их даже больше, чем он всегда представлял. Правда, и возможностей становилось все больше.

Дима продолжал снимать квартиру, только уже в более престижном районе. Настал момент, когда он мог позволить себе купить собственное жилье, но он решил вкладывать дело в бизнес. Пока у него не было семьи, он считал, что это самый приемлемый вариант. А идея об открытии салона парикмахерских и косметических услуг зародилась у него давно, но пока для этого не было достаточной материальной базы, навыков работы, широкого круга клиентов, все оставалось на уровне фантазий. Рогозин не терял надежды, работал и ждал. Ждал, пока судьба благосклонно обратит на него внимание. И это состоялось. Со временем сложились условия, необходимые для воплощения мечты. Дима начал действовать конкретно, целенаправленно.

Заброшенная, старая двухэтажная постройка была выкуплена на аукционе недвижимости за очень низкую цену. Объединившись со своим армейским товарищем, занимавшимся ресторанным бизнесом, Рогозин строил планы, воплощение которых не заставило себя долго ждать. Два молодых, амбициозных, энергичных мужчины посвящали все время, силы, средства своему детищу. Прошел не месяц и не два, а целых полтора года, пока ветхое двухэтажное здание вписалось в современный дизайн одной из центральных улиц города. На первом этаже был размещен парикмахерский зал, косметические кабинеты, а на втором — уютное кафе, бар.

Открытие салона освещалось прессой. Отец Димы, в числе приглашенных, с удовольствием принял участие в торжественном мероприятии. Впервые за долгие годы Дима не видел в его глазах насмешки, предвзятости. Он постоянно пытался оказаться рядом, выказывая не показной интерес и восхищение результатами труда сына. Но для Димы было уже не принципиально, что скажет отец. Слишком долго он не верил в него, слишком долго посмеивался вместо того, чтобы поддержать, помочь словом, а это порой бывает гораздо нужнее. Его похвалы сейчас вызывали даже раздражение, которое Дмитрий скрывал под чуть усталой улыбкой.

Дима шаг за шагом становился тем, кем обещал своей маме. Это стало главной целью его жизни. Амбиции, подстегиваемые клятвой у постели умирающей матери, сжигали Рогозина изнутри. Ждать пришлось долго, но результат был налицо. Он не ошибся в выборе своего призвания, ощущая себя на своем месте, не страдая комплексом вины, неизбежным в другом случае. Фамилия Рогозина зазвучала. Дмитрий стал победителем многих международных конкурсов самого высокого уровня. Он стажировался за границей, набираясь премудростей от известных стилистов с мировым именем. Теперь сам он заслуженно считался ведущим стилистом, который не стоит на месте, постоянно растет, совершенствуется, идет вперед. И у него появились ученики, которые могли следить за волшебными превращениями, происходящими благодаря движениям рук мастера, игре ножниц. Рогозин очаровывал всех, кто попадал к нему в надежде измениться, найти новый образ. Он с фанатическим рвением работал, не замечая, что рядом все чаще оказываются те, кто просто хочет погреться в лучах его известности. Дмитрий начал разочаровываться в людях, все больше замыкаясь в себе. Это была вторая, менее броская, обыденная сторона медали. Отблески славы не всегда согревали, чаще они обжигали, совершенно изводя Дмитрия. А тем, кто хотел просто оказаться рядом, его душевные мытарства были не понятны. Рогозину удавалось быть самим собой только дома, в одиночестве, когда никого не было рядом. И тот образ, который представал миру во время конкурсов, бесчисленных телевизионных интервью, в журнальных статьях, был очень далек от настоящего Рогозина.

Личная жизнь Дмитрия не складывалась. Все его романы были похожи один на другой. Знакомство, недолгие встречи, разочарование и разрыв. Ни одна из многочисленных спутниц Рогозина не казалась ему искренней. Как только он начинал чувствовать фальшь, сразу прерывал отношения. Дима был уверен, что женщин интересует не он сам, а тот образ благополучного, удачливого, уверенного в себе мужчины, которым его представляла пресса, телевидение. Ни одна из его подруг даже не предпринимала попыток заглянуть к нему в душу, проникнуть во внутренний мир, добиться самого бесценного — его настоящей, искренней любви. Рогозин удивлялся тому, как им всем просто хочется побыть рядом с ним. Он считал себя некрасивым, нескладным, не замечая, что из долговязого, худющего юноши превратился в красивого мужчину с печальным взглядом небесно-голубых глаз. Он относился к тому типу мужчин, которых возраст делает неотразимыми. Только Дмитрий слишком привык к своему отражению в зеркале и не замечал перемен. Он иронично воспринимал комплименты влюбленных в него женщин, относя слова к необходимости игры. Дмитрий с улыбкой принимал признания, никогда не веря в их искренность, поэтому часто позволял вести себя вызывающе. Женщины были готовы терпеть любые его выходки, даже грубость. Все прощалось неуемной творческой натуре, все списывалось на взрывной характер, необходимость всплеска эмоций. Его воспринимали сильным, не нуждающимся ни в чьем мнении бескомпромиссным человеком. Таким его преподносила пресса, таким временами Дмитрий хотел бы стать, но его второе, потаенное «я» открывало ранимого, нуждающегося в теплом, искреннем отношении человека. Вся его внешняя холодность, отчужденность, независимость были показными. Он должен был быть таким, принимая правила игры общества, в которое скоро стал вхож.

Здесь все было рассчитано на то, что за каждым твоим шагом неустанно следит камера, каждое слово фиксирует диктофон или вездесущие журналисты, жадные до сенсаций, порой дешевых, не выдерживающих критики. Рогозин попал в их поле зрения и теперь постоянно чувствовал на себе чей-то взгляд. Даже в новой квартире, которую он купил недавно, ему мерещился спрятавшийся за портьерой журналист с микрофоном в руке. Дмитрию стоило немалых усилий заставить себя спокойно относиться к такому повышенному вниманию к собственной персоне. Его успокаивали, что люди продажны и легко отрекаются от своих кумиров. Мол, нужно терпеть, делая вид, что ты в восторге от той возни, которая царит вокруг тебя. Пройдет какое-то время и сердцами твоих бывших фанатов завладеет другой. Произойдет привычная тусовочная смена декораций. И тогда может возникнуть другая проблема: готов ли ты будешь лишиться того, к чему так долго приучали тебя изо дня в день? Рогозин твердо отвечал на этот вопрос: он совершенно спокоен, потому что у него есть его работа. И пока у него будет хотя бы один клиент, его душа будет на месте.

Дима искренне верил в то, что его полоса удачи растянется на долгие годы. И пусть от него перестанут ждать сенсаций, он не для этого шел к своей цели. Не для этого он добивался признания. Он делал это в память о матери, верившей в то, что настанет его звездный час, и все будут восхищаться мастерством ее мальчика. Все складывалось именно так. И то, что профессиональные успехи порой заменяли ему и личную жизнь, не портило Дмитрию настроения. Он знал, что рано или поздно и здесь все состоится. Он предоставил времени расставлять все по местам, лишь изредка внося свои коррективы. Так, он редко серьезно воспринимал желание друзей изменить его семейное положение.

— Тебе тридцать три, дружище. Не пора ли выбрать себе спутницу жизни, достойную и верную.

— О-о! — он театрально приставлял ладонь к глазам, словно защищаясь от яркого солнца. — Где же вы, красавицы? Где же вы, верные и добрые, которым нужен такой несносный тип, как я?

— Мы тебя познакомим с такой девушкой, что ты про все на свете забудешь!

— А вот этого не надо! — выставлял он вперед руку, словно пытаясь сохранить определенное расстояние между собой и всем миром. — Я сам разберусь.

Дима скрывал свое равнодушное отношение к этому вопросу под маской иронии. Он не понимал, почему всем так хочется поскорее увидеть его женатым. Список потенциальных невест начинался с первой красавицы города, лицо которой смотрело на него с многочисленных рекламных плакатов и щитов, заканчивая дочерью мэра, не имевшей, по правде говоря, никаких достоинств, кроме фамилии и благ, к ней присовокупляемых. Пока Рогозин считался интересным, перспективным, богатым женихом. Сам же он не чувствовал готовности к таким существенным изменениям, которые несет за собой брак. Поэтому старался прекратить отношения, едва на горизонте возникали «заманчивые перспективы». Он тонко улавливал изменения в настроении своих многочисленных подруг, начинающих приводить в жизнь свой план. Дмитрий удивлялся этому однообразию: как бы все ни начиналось, через некоторое время все сводилось к вопросу о браке. Пути были разными: спокойно, намеками, требовательно, отчаянно, но всегда — с желанием заполучить официальное право на владение.

Дмитрий посмеивался: как они не понимают, что он сам, только он должен проявлять инициативу в этом вопросе. Неужели перевелись девушки, среди которых он мог бы выбрать себе спутницу жизни? Не пренебрегая женским обществом, он продолжал держать их на определенном расстоянии. Близость не была по его понятиям необходимым переходом к отношениям семейным. Он просто был молодым, здоровым мужчиной, нуждающимся в ласке, разрядке. В то же время его нельзя было назвать коварным обольстителем. Чаще женщины добивались его благосклонности. Дима довольно долго присматривался, прежде чем оказаться с новой знакомой в постели. Что-то старомодное, трогательное сквозило в его ухаживаниях, что-то противоречащее стремительному ритму современной жизни. Ему приходилось нелегко, потому что раскованность тех, кто попадал к нему в объятия, порой ошарашивала. Он не этого хотел, не о таких отношениях мечтал, создавая на конкурсах свой образ, свое видение женской красоты и внутреннего мира.

Но обо всем этом Рогозин предпочитал не распространяться. Он был благодарен за приятные минуты в постели и часто дарил своим подругам подарки, был вежлив, внимателен, нежен. Но внутренний голос никогда не оставлял его в покое, подсказывая в определенный момент, что начинается обычная тусовка рядом с известным человеком, и нет ничего от души в словах той, что держит его под руку. Дмитрий прислушивался к этому голосу и следовал его советам. Он относился к каждому новому знакомству как к игре, в которой ему отведена роль сверкающего алмаза, вызывающего восхищение, но не любовь. Разве можно любить камень?

Он спокойно реагировал на истерики бывших пассий, которым он как можно деликатнее сообщал о разрыве. Дмитрий хотел сохранять с ними дружеские отношения, но удавалось это очень редко. Появлялись неприятные статьи, в которых очередная отвергнутая любовница сообщала невероятные подробности из жизни Рогозина. Она открывала всем его «подлинное» лицо, скрытое под маской лицемерия и жажды дешевой славы. Одна из таких статей настолько взбесила Дмитрия, что он на долгое время отлучил себя от женщин. Он стал монахом в миру, отказываясь обсуждать с кем-либо свою личную жизнь, точнее — ее отсутствие.

Находясь именно в таком состоянии, Рогозин приехал в это утро на работу. Он заплатил таксисту, вышел из машины и с удовольствием вдохнул морозный воздух. Он приехал, как всегда, намного раньше открытия. Это стало привычкой. Проведя рукой по жестким тщательно уложенным волосам, Дмитрий уверенно, широким шагом направился в салон. Несмотря на зиму, он не носил головного убора, что было, несомненно, элементом щегольства. Он не мог представить себя другим. В любое время года Дима демонстрировал безукоризненность своего внешнего вида и прически в первую очередь. Наверняка мало кому понравится стоматолог, улыбка которого откроет пожелтевшие, гнилые зубы. Так считал и Рогозин, только применительно к своей профессии. Он должен быть всегда на высоте, это должно быть заметно с первого, самого беглого взгляда.

— Здравствуйте, — Дима ответил на приветствие мужчины, средних лет, работавшего в салоне сторожем и охранником. — Только сменились?

— Да, за час до вашего прихода.

— Все в порядке?

— Как всегда, Дмитрий Ильич, — охранник улыбнулся, внимательно глядя вслед удаляющемуся Рогозину.

Восхищение, которое Дима вскоре увидел в глазах уборщицы, не было наигранным. Покраснев, она выдохнула «доброе утро» и, отведя взгляд, принялась домывать полы.

— Доброе утро, Катюша, — ослепительно улыбнулся он, подумав про себя, что девчонка явно влюблена и, кажется, приходит сюда только ради этих мимолетных встреч с ним. Он не мог ничем ей помочь. Его сердце давно не выпрыгивало их груди от наплыва эмоций, все чувственное в организме взяло тайм-аут и пока бесстрастно взирало на невообразимое «мини», в которое облачилась Катя.

Рогозин проверил кондиционеры, чтобы в помещении не было слишком жарко, и направился к себе в комнату, чтобы подготовиться к работе. Через несколько минут он в последний раз критически осмотрел себя в зеркале и вышел в зал, чтобы занять привычное место у окна. Здесь стояло удобное кресло, огромные зеркала вокруг делали помещение светлым, парящим, с трудно определимыми размерами. Казалось, ты попадаешь в бесконечное преломление, где происходит волшебство. Большое количество яркой зелени фикусов, монстер делали помещение уютным, домашним.

Дмитрий оглянулся на шум: пришла его ассистентка. В ее обязанности входило мытье волос, мелкая работа, не требующая особого умения, но отнимающая время. Еще она была диспетчером, докладывающим в конце рабочего дня о записавшихся на завтра. Если обращавшийся не просил личной беседы с Рогозиным, Лена улаживала вопросы сама.

— Доброе утро, Дмитрий Ильич.

— Доброе утро, Леночка. Как настроение?

— Все хорошо, — она тряхнула роскошными волосами цвета воронового крыла, и Рогозин невольно залюбовался ими.

— Вот и чудесно.

Вошла Люда-косметолог и, поглядывая на часы, направилась на высоченных каблуках к своему кабинету. Дмитрий не мог не восхититься этой женщиной: она всегда была сама элегантность, демонстрируя это в любой обстановке, любую погоду.

— Здравствуйте, Дмитрий Ильич, — она кокетливо улыбнулась Рогозину, проходя мимо.

— Здравствуйте, Людмила, — Рогозин приветливо улыбнулся ей. Она категорически запрещала обращаться к себе по имени-отчеству, скрывала свой возраст и, честно говоря, выглядела лет на тридцать пять. Наверняка ей было больше. Вездесущая Катюша смогла войти к ней в доверие, но так и не узнала истинного возраста этой роскошной блондинки с игривыми, чуть раскосыми глазами цвета меди.

— Вы сегодня обворожительны, как всегда, — не удержался от комплимента Рогозин.

— Спасибо, — еще ослепительнее улыбнулась она в ответ и вошла в кабинет, оставив за собой шлейф сладкого, возбуждающего аромата.

Рогозин с удовольствием вдохнул его. И тут же переключился на предстоящую работу. Он проделывал это каждый день, получая огромное наслаждение: доставал из шкафчика инструменты, проверял работу фенов, зажимов для завивки. Глаз скользнул по длинной батарее средств для укладки. Конечно, сейчас ассортимент был широчайшим, а когда он начинал, кроме «Прелести» с ее резким запахом и жуткой фиксацией достать что-то другое было невозможно. А пенки, муссы, краски для волос без окислителя только начинали появляться. Сейчас времена изменились, и эти перемены нравились Дмитрию. Они способствовали возможности раскрываться его способностям по максимуму. Фантазии подкреплялись невероятным арсеналом средств по уходу за волосами. Рогозин остался доволен ревизией и нетерпеливо взглянул на часы.

На сегодня у него весь день был расписан. Предстояло несколько завивок, стрижек, три укладки, две мелировки, а там — обстановка покажет. Рогозин всегда заранее обсуждал с клиентами, чего они ожидают от встречи с ним. Он делал это по нескольким причинам. Одна из них — чтобы планировать рабочий день и не набрать заказов больше, чем он в силах выполнить. Для своих постоянных клиентов он делал исключения, когда речь шла об экстренном вмешательстве в беспорядок на голове. Тогда он оговаривал единственное: придется ждать. Обычно это не становилось причиной отказа. Провести лишний час в салоне Рогозина было настоящим наслаждением. Здесь все служило удобству посетителей, и большая заслуга в этом принадлежала Дмитрию. Это был его второй дом, поэтому и относился он к нему соответственно.

Кафе-бар на втором этаже тоже способствовал снятию напряжения, приятному времяпрепровождению.

Товарищ Рогозина еще по армии Тарас Токарев не прогадал, согласившись на казавшийся поначалу авантюрным проект Дмитрия. Давно отошли в прошлое трудности, связанные с реставрацией, строительством, поиском лучших конструкторских, дизайнерских решений. Их общее детище давало повод гордиться обоим. Творческие, неуемные натуры нашли себя каждый в своем бизнесе. Они не забивали голову такими «мелочами», как бухгалтерия, встречи с представителями правопорядка, санстанции, «братками», наконец. Для этого в их команде был Глеб Сергеевич Назаров — бухгалтер, менеджер по связям с общественностью и рекламе, начальник охраны в одном лице.

Конечно, это был не случайный человек. Он годился Рогозину и Токареву в отцы и долгое время работал на государственной службе экономистом, бухгалтером. При этом он умудрился обзавестись многочисленными знакомствами в самых различных сферах. Это были и его одноклассники, с которыми он давно поддерживал отношения. Некоторые попали в число его знакомых не так давно. Несмотря на то что по уровню доходов, образу жизни все эти люди очень отличались от Назарова, они находили общий язык. Встречались нечасто: по некоторым праздникам, дням рождения — людям бизнеса бывает трудно выкроить время лично для себя. Хотя и этого общения по современным меркам было достаточно.

Глядя на то, как живут другие, Глеб Сергеевич мечтал о том, как хотелось бы жить ему самому. Ему давно надоело получать копейки за свой труд. Работая добросовестно и ответственно, он не мог похвалиться, что чего-то добился. По сравнению с возможностями большинства его знакомых его достижения выглядели весьма скромно. Поэтому он без долгих раздумий принял предложение сына своего друга перейти на службу к нему в ресторан. Человеком, сделавшим это предложение, был Тарас Токарев. Правда, поначалу слово «ресторан» не подходило к тому, на что было похоже его заведение. Но у юноши горели глаза, и энтузиазма хватило бы на троих. Планы у него были колоссальные. Глеб Сергеевич безоговорочно воспринимал все, о чем говорил Тарас. Он верил в то, что планы амбициозного юноши обязательно станут реальностью. Да и помощник у него такой же одержимый и неутомимый — у таких все обязательно получится.

Назаров не ошибся. Мудрость возраста не позволяла ему задавать лишних вопросов. Как всегда, он просто, ответственно выполнял все поручения. И сейчас был вполне доволен своей жизнью. Удовлетворение от собственных достижений изменило его. Походка Назарова стала более твердой, посадка головы более гордой. Хотя он всегда производил впечатление чиновника высокого уровня. Сейчас в салоне это был всеми почитаемый высокий, седовласый мужчина, придерживавшийся строгого стиля в одежде, словах, мимике лица. Он редко бывал в легком расположении духа, словно уравновешивая своим неприступно-серьезным видом радужность и безоблачность, которую излучал Рогозин. Когда Назаров шел к нему через весь зал, чтобы выяснить какой-то вопрос, требующий немедленного ответа, можно было подумать, что это невероятно зазнавшийся хозяин, самый главный человек в этой команде. Создавалось впечатление, что все здесь зависит исключительно от Назарова. Ни один механизм не придет в движение без его на то распоряжения. Все знали о его комплексе Наполеона и не воспринимали серьезно всю нарочитую помпезность Глеба Сергеевича. Главное, что со своими нелегкими, многочисленными обязанностями он справлялся должным образом. Он являлся необходимым звеном, освобождающим Рогозина и Токарева от бумажной рутины, оставляя им достаточно времени для плодотворной работы. Эго устраивало и Дмитрия и Тараса, а значит, можно было сквозь пальцы смотреть, как Назаров изображает из себя начальника.

Сегодня Назаров предупредил, что может задержаться в налоговой службе. Глеб Сергеевич отличался тем, что никогда не пытался праздно проводить рабочее время. Он принадлежал к тому поколению, которое считало это невозможным. Рогозин знал, что контролировать его не нужно, и был рад, что ничто не отвлекает его от творческой работы. Тарас тоже придерживался такого мнения, часто удивляясь, как Назарову удается все успевать.

— За хорошую работу нужно хорошо платить, — говорил Токарев. — Это стимулирует.

Рогозин соглашался с ним, понимая, что для Глеба Сергеевича признание его труда является действительно стимулом. Он столько лет работал, не получая должной оценки, просто для того, чтобы хоть как-то существовать самому и содержать семью.

Дмитрий посмотрел на закрытую дверь кабинета Назарова, подумав, что в салоне все уже достаточно крепко привязались друг к другу. Каждый человек стал частью единого механизма, все винтики которого работали на создание имиджа престижного салона. Результатами можно было оставаться довольным. Правда, получилось это не сразу, но недаром Дмитрий всегда повторял, что терпение и труд все перетрут. Он никогда не был лентяем, и Тарас тоже не отличался способностью переваливать свои задачи на чужие плечи. Рогозин считал, что им обоим невероятно повезло, что в армейской казарме их койки оказались рядом, что желание поддерживать друг друга в трудных ситуациях сохранилось до сих пор. Дмитрий смотрел на свое отражение в зеркалах, улыбаясь едва заметно: почему-то именно сегодня он решил, что на него смотрит состоявшийся, счастливый человек, не абсолютно, но очень близкий к этому состоянию.

Вообще сегодня Рогозин пребывал в состоянии необычайного подъема. Ему было легко на душе, словно впереди его ожидало событие, которого он давно ждал и которое перевернет всю его жизнь. Этому состоянию отвечали и музыка, звучащая в зале, и улыбки посетителей. Он не мог понять причин этого, потому что день начался как обычно и проходил как всегда. Привычна суета, общение с клиентами, авральные звонки с просьбами принять без записи. Все это было той атмосферой, без которой Рогозину было трудно дышать. Он скучал дома, хотя понимал, что нельзя загружать себя работой еще больше. Он знал, что она дает ему силы и составляет смысл существования. А сегодня внутренний голос тихонько говорил, что она подарит ему нечто иное.

Дмитрий присматривался к каждому посетителю внимательнее обычного. Он искал в их словах, выражении лица что-то необъяснимое, неожиданное, но все шло своим чередом, ничего знаменательного не происходило. К четырем часам, получив несколько свободных минут, он подошел к окну и, попивая кофе, заботливо приготовленный Леночкой, засмотрелся на довольно оживленное движение на улице.

Выходной день выдался морозным и солнечным. Лица прохожих были радостными, словно яркость давно не согревающего светила обладала свойством вызывать положительные эмоции. Рогозин почему-то сразу выделил в одном из движущихся потоков двух женщин, идущих под руку и ведущих оживленную беседу. Они довольно быстро приближались, так что скоро он смог рассмотреть их. В одной он узнал свою клиентку. Правда, ее дочь чаще обращалась к нему за услугами, но и мама иногда, под настроение, приходила — в основном, чтобы оживить тусклый цвет волос или подровнять кончики, придать форму своим роскошным пепельно-русым волосам. Он часто запоминал своих посетителей именно по качеству, длине, цвету волос. Ему стоило труда припомнить кого-то по фамилии, разговаривая по телефону, но как только оговаривалось работа, проделанная над волосами, память сразу воссоздавала внешность собеседника.

Узнав Надежду, Рогозин вспомнил, что вчера она звонила ему по поводу своей лучшей подруги. Она не смогла толком объяснить, в чем должно состоять его вмешательство.

— Понимаете, Дима, вы ее увидите и поймете, что нужно делать. Ей нужно придать уверенности в себе.

— Вы уверены, что ей необходим поход ко мне, а не к психоаналитику? — Поинтересовался Рогозин, посчитав, что может получиться совершенно обратный эффект. Вдруг женщина вообще не готова ни к каким переменам?

— Дима, у нее все в порядке с психикой. Просто я хочу сделать ей своеобразный подарок. Я знаю, вы — кудесник. Сделайте еще одно маленькое чудо, и получите еще одно благодарное сердце.

Конечно, ему была приятна столь высокая оценка своего труда. Это не упрощало задачи, накладывая определенные обязательства. Он должен был в который раз доказать, что способен сотворить чудо, о котором говорила Надежда.

— Хорошо, — он записал ее на половину пятого, и, кажется, это была еще одна клиентка, любившая точность.

На часах была четверть пятого, когда Андреева заглянула в зал. Лена забрала у Рогозина пустую чашку, и он приветливо улыбнулся Надежде.

— Здравствуйте, Надя. Заходите, смелее, — идя навстречу, произнес он. Обычно Лена подходила к посетителям, принимала у них одежду, вежливо указывая на рабочее место мастера в отдалении. На этот раз Рогозин почему-то сам рванулся навстречу. Его лицо продолжало излучать обаяние в предвкушении интересной работы, когда вслед за Андреевой вошла женщина, от одного взгляда на которую у Димы перехватило дыхание.

— Добрый день, — улыбнувшись, сказала она. Женщина явно волновалась, переводя взгляд с Рогозина на свою подругу. По-хорошему, Дмитрий должен был заполнять паузу первых неловких минут знакомства. Но, к своему удивлению, ничего произнести не мог. Вернее, все, что приходило ему в голову, казалось глупым, банальным, не достойным ушей этой очаровательной женщины.

— Юля, вот это и есть тот необыкновенный человек, о котором я тебе рассказывала, — начала Надя, заметив, что пауза слишком затянулась. Она сказала свою подготовленную фразу, не чувствуя, что только прибавила неловкости в напряженную обстановку. Правда, она никак не могла понять, что происходит.

— Не преувеличивайте, Надя, — отмахнулся Рогозин, стараясь вернуться в свое обычное иронично-вежливое состояние. — Дмитрий.

— Юлия Сергеевна, — представилась Щеголева и тут же почувствовала, как тонкие пальцы Нади ущипнули ее. — Можно просто Юлия.

— Очень приятно познакомиться. Я жду вас. Одежду можно оставить здесь.

Откуда-то возникла Лена, недоуменно поглядывая на Рогозина. Она занялась своими обязанностями, о чем-то негромко переговариваясь с Андреевой. Потом усадила ее в глубокое кресло, где та взялась рассматривать невероятно красочный, с дорогой полиграфией журнал, пестревший колоритными фотографиями очень красивых женщин. Вздохнув, Надя бросила еще один взгляд на подругу, мысленно пожелав ей стать такой же неотразимой. Ей не хватало совсем чуть-чуть, чтобы дотянуть до уровня этих ярких и знающих цену своей красоте женщин. Андреева надеялась, что Рогозин поможет обрести подруге эту уверенность. Он делал прекрасными серых мышек — так отзывалась о нем Анфиса, дочь Андреевой. Зная ее капризный характер и натуру, которой трудно угодить, Надежда однажды сама села в кресло мастера.

В тот день она была в скверном настроении, что случалось невероятно редко. И сама не заметила, как куда-то ушла угрюмость, все, что составляло проблему. За какие-то полчаса Рогозину удалось ее расшевелить, разговорить и очаровать. Надежда смотрела на новый цвет своих волос, оттенивших матовость ее лица, чуть подправленную форму стрижки, придавшую им объем, и понимала, что рассматривает в зеркале другую женщину, совершенно другую. Эта женщина ей нравилась.

С того дня Надежда полностью согласилась с мнением дочери. И сегодня Андреева была уверена, что подобное перерождение произойдет и с ее подругой.

А Дмитрий в это время в отражении зеркал ловил лицо Юлии. Раскрасневшиеся от мороза щеки, задорные сине-зеленые глаза, чувственные губы, подкрашенные бледно-розовой помадой, чуть вздернутый нос — во всем этом не было ничего необычного. Женщин такого типа было тысячи, и никогда Дмитрий не замечал ничего столь очаровывающего. Он не понимал, отчего его сердцу вдруг стало тесно в груди. Оно пыталось вырваться из плена, безнадежно трепеща и вводя своего хозяина в состояние приятной тревоги. Рогозин усмехнулся — кажется, день переставал вписываться в долгую вереницу будней.

Юлия в последний раз оглянулась на подругу и уже более уверенной походкой пошла к нему через небольшой зал. Дмитрий мгновенно схватывал все: стройную фигуру, длинные ноги в кожаных брюках, выгодно подчеркивающие плоский живот, упругие бедра. Осанку можно было без натяжки назвать королевской: женщина ровно держала спину, не сутулилась, что делало ее еще более стройной, высокой. Когда Юлия села в предложенное кресло, Рогозин в ожидании застыл. Обычно в этот момент посетители начинали кто сбивчиво, кто уверенно объяснять его задачу, а он сразу прикидывал, стоит или не стоит это делать.

Юлия молчала, улыбаясь кончиками губ, и поглядывала на стоящего за ее спиной мастера. Она почувствовала, что расположена к общению с этим обаятельным мужчиной, молодость которого совершенно выбила ее из колеи. Почему-то все время, пока Надя рассказывала ей о Рогозине, в голове Юлии не укладывалось, что он действительно так молод. По крайней мере она настроилась увидеть яркого представителя творческой личности со всеми положенными атрибутами: длинные волосы, вызывающая одежда, манерность и некоторая отчужденность, позволяющая держать всех на расстоянии вытянутой руки. Но ничего подобного она не увидела: аккуратный, подтянутый, добродушный и невероятно красивый, Рогозин напоминал ей одного из тех мускулистых юношей, которые снимаются в рекламах. Они казались ей совершенством, правда, ей все время хотелось понять: так ли они интересны в общении, как красивы? Кажется, ей предоставлен шанс разобраться в этом вопросе. Щеголева усмехнулась, что не осталось незамеченным Дмитрием. Пожалуй, он вообще не смог бы так скоро прийти в норму и начать работать, если бы прочитал в этот момент мысли женщины. А она думала о том, какие у него мускулы под мягкими складками свитера цвета сгущенного молока.

— Начнем? — удерживая улыбку на лице, предложил Рогозин. Он совершенно стушевался и не чувствовал себя мастером, с одного взгляда схватывающим образ сидящего перед ним человека. Дмитрий пытался сосредоточиться, но постоянно сбивался на то, что просто рассматривает свою новую посетительницу, без мыслей о предстоящей работе, просто так, ради собственного удовольствия. Она казалась ему давней знакомой, с которой его разлучили обстоятельства, а теперь снова свели вместе. Дальше — больше, в ней было что-то родное, теплое, притягивающее, располагающее. Рогозин понял, что пауза снова затянулась. — Вы можете мне объяснить, чего хотите? Хотя бы в общих чертах.

— Я хочу поднять себе настроение — это самое главное. Может быть, немного яркости. Моя отросшая стрижка не выдерживает критики, я давно это видела, но все не было времени заняться собой. Если бы не Надя, я еще не известно сколько собиралась бы…

— Итак, мы придаем форму, цвет, броскость. Я правильно понял?

— Наверное.

— Вы хотите снова вернуться к стрижке, только более стильной, без вычурности, но с элементом новизны?

— Пожалуй, — Юлия смотрела на отросшие волосы, которые она последнее время прятала за уши, подбирала резиночкой. У нее всегда были длинные волосы. Лишь пару лет назад она уговорила себя подстричься и поняла преимущества короткой стрижки: быстро, аккуратно, моложаво. Крохотный хвостик, который она отрастила сейчас, веселил ее, возвращая в детство, когда мама каждое утро заплетала ей косички. К концу дня от них болела кожа на голове и, казалось, изменялся разрез глаз. Но тогда Юлии не хотелось расставаться со своим сокровищем — темно-русые кудри она считала своим главным достоинством. Мама не спорила, она монотонно, изо дня в день выполняла просьбу дочки — плела чудо-косички.

— Потом мы создадим объем при помощи окрашивания нескольких прядей в разные цвета. Вы когда-нибудь красили волосы? — продолжал Рогозин.

— Очень давно я перекрасилась в блондинку. Наверное, нет такой женщины, которая не прошла бы через это в том или ином возрасте, — усмехнулась Щеголева. — Меня хватило на полгода. Я больше не хочу становиться блондинкой или брюнеткой. Меня вполне устраивает мой природный цвет волос.

— Хорошо, мы только добавим ему немного яркости, свежести.

— Я знаю, что похожа на серую мышку, так что соглашаюсь.

— Я совсем не это хотел сказать. Просто даже красивому природному цвету порой не хватает блеска, жизненной силы. У женщин, рассыпающих свои роскошные гривы в рекламных роликах, волосы тоже проходят специальную обработку.

— Снова обман. Везде сплошной обман, — грустно заключила Юлия.

— Ну, предположим не везде. Давайте рассматривать это как руководство к действию. Ведь у вас тоже возникает мысль, что «мои волосы смотрятся не так роскошно». А хотелось бы, правда?

— Наверное.

— Положитесь на мой вкус, у нас все получится. Приступим?

Все то время, что Дмитрий колдовал над ее волосами, Юлия не сводила с него глаз. Она делала вид, что внимательно всматривается в свое отражение в зеркале, но вскоре поняла, что следит исключительно за его лицом, движениями. Ей нравилось, как он нежно прикасается к волосам, нравился звук ножниц и негромкое пение Рогозина. Он все время напевал себе под нос мелодии, звучащие в зале.

— А для кого это второе кресло? — поинтересовалась Щеголева, глядя на пустующее кресло рядом.

— Для стажера. Мне иногда доверяют учить молодое поколение, — улыбнулся Рогозин.

— Вы сами еще так молоды.

— Это молодость души, а на самом деле мне уже около ста и ничто в этой жизни не способно удивить меня, — сделав серьезную мину, ответил Дмитрий.

— Шутник вы однако, — внимательно вглядываясь в его беспокойные глаза, заметила Щеголева. — Наверное, это приятно, когда твой труд принимает огромное число людей, когда становишься известным?

— Пятьдесят на пятьдесят, — ответил Рогозин. — Кстати, вы вот обо мне ничегошеньки не знали, пока Надежда вас не привела. Я прав?

— Честно говоря, да, но я — не показатель. Я была слишком домашней, мало внимания уделяла себе, старалась и тратить на себя поменьше, считая, что все мои желания подождут.

— Это опасная теория. Она ведет к тому, что можно просто махнуть на себя рукой.

— Я и махнула, не до крайностей, конечно, но всегда делала выбор в сторону интересов мужа, дочери, только не своих, — Юлия почувствовала, как горечь поднимается откуда-то из глубин, оставляя неприятный привкус от каждого произнесенного слова.

— Мужчины в большинстве эгоистичны, — совершенно спокойно произнес Рогозин. — Может получиться, как в одной притче, когда муж возвращается в исключительно убранный дом, где его ждет великолепный ужин и усталая жена, в глазах которой нет ни следа радости от того, что он вернулся. Порядок вокруг — плюнуть некуда, вот он и… Ну, вы понимаете?

— Конечно, взял и плюнул на нее, усталую, домашнюю, — закончила за Рогозина Юлия. — Известная история. В ней есть немалая доля здравого смысла, потому что со мной именно так и произошло. Не так давно от меня ушел муж.

— Простите, я никак не хотел вас обидеть, — Рогозин мечтал провалиться сквозь сверкающий пол салона. Он никогда не позволял себе быть главным в разговоре. Это было его правилом. Он только умело поддерживал беседу, давая возможность клиентам высказываться, а сегодня его как подменили. Так и тянет сказать что-нибудь глобальное, запоминающееся, показывающее, как же он досконально знает эту жизнь. Ему хотелось казаться старше, мудрее. Рогозин подсознательно поставил себе цель произвести на эту женщину впечатление. Кажется, ему это «удалось». Из ее глаз исчез тот задорный огонек, который скользнул и согрел его в первый момент их встречи. — Никогда не был таким неделикатным, еще раз прошу простить меня.

— Не извиняйтесь, житейская ситуация, — Юлия увидела, что Дмитрий действительно смущен и недоволен собой. — Не нужно, ради бога. Все позади, и я уже могу более-менее спокойно вспоминать о прошлом, думать о будущем.

— А что в настоящем? — снова словно нечистая сила тянула Рогозина за язык. Он увидел, как тонкие брови Юлии удивленно изогнулись.

— Вы считаете, что мы можем говорить об этом? — спросила она, и в ее голосе он уловил что-то среднее между обидой и раздражением.

— Я что-то вообще сегодня слишком много говорю, — как можно обаятельнее улыбнулся Рогозин. — Обычно я более молчалив, но вы на меня странно действуете.

— Вы на меня тоже.

— Простите?

— Мне кажется, что мы давно знакомы, и какие-то обстоятельства разлучили нас на долгое время. Мне хочется говорить с вами, отвечать на ваши вопросы, но подспудно я понимаю, что этого делать не нужно. Виновата моя разыгравшаяся фантазия. А в моем возрасте опасно попадать во власть иллюзии, — Щеголева вздохнула и медленно подняла глаза на Дмитрия. Он старательно занимался своим делом, и оставалось не ясно, слышал ли он ее последние слова. — Возвращаться из нее порой очень тяжело.

— Знаете, у меня есть прекрасная идея, — вдруг сказал Рогозин, и в его глазах появилось что-то совершенно новое.

— Она касается меня?

— Нас.

— Интересно.

— Что вы делаете сегодня вечером? — Дмитрий даже приостановил свою работу в ожидании ответа.

Щеголева покрылась красными пятнами и несколько секунд смотрела на Рогозина широко раскрытыми глазами. Она настолько растерялась, что готова была расплакаться, вскочить с кресла и, сбросив с себя накидку, убежать. Это было первой реакцией на неожиданную ситуацию. Этот юноша снова позволил себе больше дозволенного. Зачем он это делает? Вероятно, все, что происходило с нею, отразилось на ее лице, потому что Рогозин поспешил ей на помощь:

— Я просто хотел пригласить вас поужинать. Наверху у нас есть прекрасный ресторан. Отменная кухня, великолепное обслуживание.

— Зачем? — удивление Щеголевой было искренним.

— Вы мне очень понравились, я хотел бы продолжить наше знакомство, если вы не против. К тому же мне просто необходимо сгладить неприятное впечатление от моих нетактичных вопросов. Я хочу доказать, что я не такой. Я не ищу точку, от нажатия на которую хочется кричать от боли.

Юлия ничего не ответила, найдя глазами Надю. Но та разговаривала по мобильному телефону и совершенно не обращала на нее внимания. Сейчас Щеголева хотела, чтобы подруга оказалась рядом. Она смогла бы помочь ей достойно выйти из сложившейся ситуации. Беспомощно поглядывая на свое отражение, которое, кстати, менялось благодаря искусству Рогозина, Юлия пожала плечами.

— Это «да» или «нет»? — не унимался Дмитрий.

— Я не ожидала такого предложения.

— Я тоже не ожидал, что захочу продолжить знакомство. Вы первая женщина за очень долгий промежуток времени, вызвавшая у меня такое желание.

— Тоже личная драма? — поинтересовалась Щеголева.

— Разочарование, просто разочарование, плюс дурной характер, — тихо ответил Дмитрий. — Так вы согласны?

— Если мне понравится окончательный результат вашей работы. Договорились?

— А вы будете честны?

— Как всегда.

— Тогда договорились.

Минут через пятнадцать у зеркала стояла Андреева и не скрывала восхищения, глядя на подругу. Щеголева улыбалась, рассматривая себя в зеркале. Она не узнавала помолодевшую женщину, на которую нельзя было не обратить внимания. Стрижка, цвет волос очень ей шли, изменив ее до неузнаваемости. Почему-то первой мыслью, пришедшей ей в голову, было: «Щеголев застыл бы от изумления, увидев меня такой». Но Юлия быстро отогнала ее.

— Ну, Юлька, теперь ты веришь в чудеса? — восторженно спросила Андреева.

— Пожалуй, я зайду еще вон туда, — ответила Юлия, указывая на дверь с надписью «Косметолог». — Это будет логично, как ты думаешь, Надюша?

— Иди, дорогая, иди, — обрадовалась Андреева.

— Мне очень понравилось, — прямо глядя Рогозину в глаза, ответила Щеголева.

— Значит, мое предложение в силе?

— Да.

— Через час, идет?

— Я как раз выйду от косметолога.

— Я буду ждать, сколько придется, — усмехнулся Рогозин. — Не торопитесь. Доставьте себе, любимой, удовольствие от сознания того, что все делается исключительно для вас. Это ощущение не может не понравиться, поверьте.

— Это означает только то, что вам придется долго ждать, — кокетливо заявила Юлия, поднимаясь с кресла.

— Я готов. Это чисто мужское дело — ждать.

— Хорошо, тогда я удаляюсь, — она улыбнулась, посмотрела на остолбеневшую Надю и направилась к кабинету косметолога.

— Что здесь происходит? — поинтересовалась Андреева, когда Юлия скрылась за дверью.

— Ничего особенного. Я назначил вашей подруге свидание, а она приняла приглашение, — стараясь выглядеть как можно более равнодушным, ответил Рогозин.

— Тогда моя миссия окончена, — радостно выдохнула Надежда. — Кажется, результат превосходит все ожидания. Сколько я вам должна?..

Он из вежливости не отпускал Андрееву, предлагая ей поужинать вместе с ними. Но она оказалась достаточно сообразительной женщиной, чтобы не согласиться. Главное, она должна была успеть выйти из салона как можно быстрее, чтобы Юля не попробовала совершить глупость, предложив ей то же самое, только более категорично.

Рогозин помахал Наде на прощание и заглянул в записную книжку: осталась одна укладка, но женщина опаздывала. Он уже начал нервничать, когда Леночка сообщила, что посетительница заболела и приехать не сможет. В другом случае Дима огорчился бы, но не сегодня. Он обрадовался, не желая, чтобы кто-нибудь заметил, как он счастлив. Ему казалось, всем слышно, что его сердце стучит невероятно громко и старается выпрыгнуть из груди. Ему там тесно, оно не находит себе места. И причина этому — женщина, которая несколько минут назад подарила ему надежду. Почему ему так важно, что она согласилась? Рогозин заметил, что. его руки дрожали, когда он складывал инструменты, закрывал флаконы с лаками, средствами для укладки. Он машинально проделывал это, подгоняя время. Ему не терпелось поскорее снова увидеть ее. Она смогла каким-то невероятным образом проникнуть прямо ему в сердце и согреть его. Это было немаловажным, если учесть, что Рогозин в последнее время вообще не хотел общаться с женщинами. Все они казались ему лживыми, надменными, расчетливыми самками, остановившими свой выбор на выгодном самце.

Сейчас все выглядело по-иному. Рогозин посмотрел в зеркало, и на пустом серебристом пространстве вдруг четко вырисовались сине-зеленые глаза. Больше не было ничего: ни лица, ничего, словно женщина надела паранджу. Дмитрий не сразу понял, что затрудняется ответить, кому они принадлежат. Такие родные, согревающие, они смотрели на него, пытаясь вернуть покой и равновесие в его душу. Рогозин почувствовал, что вот-вот заплачет. Волна нежности и необъяснимой тоски буквально свалила его с ног. Он медленно опустился в кресло, а когда снова поднял взгляд, в зеркале было пусто. В нем не отражалось ровным счетом ничего. И тогда Дмитрия пронзила мысль, что он уже видел эти глаза, видел не один раз. С ними связаны только хорошие воспоминания. И вдруг он понял — это были глаза матери. Он не мог ошибиться. И тогда он совершил еще одно открытие: у Юлии были точно такие же глаза. И то, как она смотрела, и то, что он в них видел, — все это так напоминало маму. Это ставило Щеголеву над всеми женщинами, которые, когда-либо были в его жизни.

Рогозин оглянулся, словно боясь, что кто-то подсмотрел его мысли, подслушал их неторопливый шепот. Кажется, свидетелей нет. Облегченно вздохнув, Дмитрий поставил локти на стол и остался сидеть неподвижно, глядя куда-то в глубь преломляющегося пространства зеркал. Из состояния задумчивости его вывел шум: Катя убирала, что-то напевая. Его магнитофон давно замолчал, а включать его снова он не хотел. Звонкий голос Кати воспроизводил что-то из репертуара современной группы, названия которой Рогозин никак не мог вспомнить. Он переключился на это, мучительно перебирая в памяти все известные ему названия. Отчаявшись, он спросил:

— Катюша, что за песня?

— «Рефлекс» поет, Дмитрий Ильич. Две такие длинноволосые блондинки.

— Длинноволосые?

— Да, но им давно пора к парикмахеру. Их стиль называется «лирический беспорядок», — ловко орудуя шваброй, заметила Катя. Сама она была жгучей брюнеткой с коротким каре, едва закрывающим мочки ушей.

— Очень грустная песня, Катюша, — констатировал Рогозин.

— Какая жизнь, такие песни, — философски заключила Катя и удалилась с ведром и шваброй в коридор.

Рогозин посмотрел ей вслед, недоумевая, что она хотела этим сказать. Но долго раздумывать над этим ему не пришлось, потому что открылась дверь косметического кабинета. На пороге стояла Юлия…

Она не собиралась продолжать встречаться с Рогозиным, хотя он не выпускал ее из виду и постоянно напоминал о себе. Он не оставлял ее ни на день: если не звонил, то присылал цветы, если не присылал цветы, то оказывался на ступеньках агентства, адрес которого ему, конечно, дала Надежда. Юлия не воспринимала его внимание серьезно. Она считала, что это очередной каприз мужчины, который хочет какого-то подобия скандала, сенсации. Еще бы: кто он и кто она — всемирно признанный мастер и обычная переводчица, к тому же на много лет старше его. В этом союзе все принялись бы считать ее развратной старухой, на время заполучившей такое чудо. Кто рискнет заключить пари, что это всерьез и надолго? Да и готова ли она к тому, чтобы в ее жизни появился новый мужчина? Она отрицательно отвечала на поставленный вопрос, но все равно продолжала раздумывать над происходящим.

Юлия отказывалась делать выводы, она не понимала, зачем Рогозину это нужно. В день их знакомства она согласилась на ужин с Дмитрием, увидев, что он хочет произвести на нее хорошее впечатление. Кажется, он был смущен тем, что несколько его вопросов оказались бестактными, слишком личными. Он старался сгладить впечатление от того, что ему пришлось заставить ее вернуться в недавнее прошлое. В ресторане Юлия постаралась объяснить, что все в полном порядке, что она обязательно обратится к нему снова, когда почувствует, что нуждается в помощи стилиста. Но Рогозину этого было мало. Его вообще не интересовало, когда она решит снова навестить его салон. Он был готов продолжать знакомство и был настроен весьма категорично. Об этом говорили его долгие взгляды, многозначительные слова. Юлия не чувствовала себя настолько уверенной, свободной, чтобы позволить себе расслабиться. Она все время боролась с желанием, извинившись, выйти из-за стола и сбежать. Она невероятно комплексовала из-за взглядов, время от времени останавливающихся на ней и Дмитрии. Особенно назойливой оказалась женская половина посетителей ресторана. Они были готовы проглотить Юлию, не разжевывая. Их взгляды красноречиво ставили ее, самозванку, на место. В одних был интерес, в других — насмешка, в третьих — и то, и другое, плюс приличная доза презрения к ней, посмевшей посягнуть на то, что никак не должно ей принадлежать.

К концу ужина Щеголева чувствовала себя совершенно разбитой, хотя всячески делала вид, что все в порядке. Рогозин был не настолько слеп, чтобы не понимать, что происходит. Но Юлии показалось, что ему это даже льстило. Он выкладывал перед ней один за другим свои козыри, и откровенное женское внимание было одним из них. Однако многое из того, что он пытался продемонстрировать, произвело на Щеголеву прямо противоположное впечатление. На предложение Дмитрия продолжить вечер там, где ей будет более уютно, она ответила довольно резко:

— Пожалуй, у себя дома и в полном одиночестве. Я отвыкла от шумной жизни в больших дозах. Простите.

— Ваше желание для меня превыше собственных, — стараясь не показать свое разочарование, Рогозин подозвал официанта и, рассчитавшись, помог Юлии подняться из-за стола. Он был сама галантность. — Вы разрешите вызвать вам такси?

— Хорошо.

Когда он помог Юлии одеться, она отошла к большому зеркалу в фойе ресторана, чтобы освежить макияж. Она быстро провела помадой по чувственным губам. Еще раз посмотрела на себя и осталась довольна — кажется, она сбросила десяток лет — по крайней мере внешне.

Рогозин, поглядывая на нее, достал мобильный телефон и быстро набрал номер. Диспетчер вежливо сообщила, что через десять минут машина будет стоять у входа.

— Мне не хочется расставаться, — наклонившись у открытой двери подъехавшей иномарки, сказал Дмитрий. — Но я боюсь напрашиваться к вам в гости.

— И правильно делаете, — Юлии не терпелось поскорее закончить этот нелепый вечер. Она предвкушала, как позвонит Надежде и выскажет ей все по поводу лучшего в стране стилиста.

— У меня есть несколько правил, которые я стараюсь никогда не нарушать, — таинственным голосом произнес Рогозин.

— Интересно… — Юля сказала так просто ради приличия, ругая себя за мягкотелость.

— Одно из них — на первом свидании выполнять все пожелания дамы.

— Звучит совершенно не оригинально, — заметила Щеголева, автоматически поправляя новую прическу. — А на втором игнорировать? Я права?

— Это при следующей встрече.

— Каждая встреча будет открывать новые правила вашего неотразимого влияния на женщин?

— Нет, только на вас. Я хочу произвести ошеломляющее впечатление только на вас. Наверное, у меня слишком долго не было романов — потерял квалификацию.

— С чего вы взяли?

— Вы торопитесь расстаться — это все ставит на свои места.

— Каждый должен оставаться на своем месте. Звезды никогда не меняют своей орбиты. Это справедливо, вы не находите? Все глобальное, значимое остается таковым только благодаря постоянству в этом вопросе. Понимаете? — Юлия подняла на Рогозина свои сине-зеленые глаза, стараясь вложить в них всю благодарность, на которую только была способна, но только благодарность. — Спасибо за прекрасный вечер. У меня тоже очень давно не было ничего такого романтического, запоминающегося. Спасибо.

— Могу я надеяться увидеть вас? — Дмитрий придержал готовую вот-вот закрыться дверцу.

— Не знаю. Нет. Извините. Спасибо еще раз, — Юлия отвечала, не глядя на Рогозина. Она не могла смотреть ему в глаза, потому что ей казалось, что оттуда в нее пытается попасть маленький, розовощекий Амур. Его стрела уже на месте, тетива натянута до предела. Еще немного, и ей не увернуться.

— И все-таки до свидания, — Рогозин отступил на шаг от автомобиля и через мгновение потерянно смотрел ему вслед.

Он ощущал давно забытое состояние, потому что как только они расстались в тот вечер, он понял, что его сердце загрустило. Оно снова приятно болело, той невысказанной тоской, какая возникает от ожидания встречи с любимым человеком. И не играет роли, сколько прошло времени в ожидании — час, день, неделя. Все временные характеристики, в связи с необходимостью ожидания, укладывались в одно понятие — вечность. Рогозин не удивился тому, что уже в первый же вечер окончательно уверовал в то, что влюбился. И это была любовь с первого взгляда. Пусть говорят, что такого не бывает, а с ним произошло, и он не собирается отказываться от этого светлого чувства.

Щеголева была настроена менее романтично. Она смотрела на свое отражение в зеркале и, отдавая должное парикмахерскому искусству Рогозина, не чувствовала ничего, кроме благодарности. Она не могла представить себя рядом с ним. Нелепость какая! Он совсем не герой ее романа, хотя в ее жизни был всего один, но очень серьезный роман. Он начался внезапно, не давая возможности думать о чем-то другом. Чувство ошеломило и закончилось двадцатью счастливыми годами супружества. Все закончилось неожиданно грустно, но Щеголева дала себе слово, что оставит в памяти только хорошее. Было слишком много светлого и радостного, чтобы навсегда выбросить его из памяти, перечеркнуть жирной чертой обиды, ненависти. Зная свой склад характера, Юлия понимала, что не отвернется от прошлого, так ей будет легче.

Надежда вообще вывела теорию, что за такое безобидное, беззлобное отношение к предательству Щеголева судьба приготовила ей подарок в виде встречи с Рогозиным. В одно из неожиданных посещений, она высказалась по этому поводу весьма определенно:

— Все шло к этому, пойми, — взахлеб говорила Андреева, выпуская стремительную струю серого дыма в небольшое пространство кухни Щеголевой. — Это необыкновенно!

— Ты слышишь себя, дорогуша? — Юлия наливала кипяток в заварочный чайник.

— Конечно, Юленька. Конечно. Я чувствую себя причастной к великому таинству зарождения настоящего чувства!

— Настоящими в этой ситуации можно считать мои морщины и данные паспорта. Улавливаешь? — Ароматные ломтики лимона, посыпанные сахаром, стали дополнением к предстоящему чаепитию. Юлия достала испеченный накануне кекс, нарезала и выложила в блюдо. — Угощайся, Надюша.

— Щеголева, перестань комплексовать по поводу своего возраста, — затушив сигарету, командным тоном произнесла Надя. — Если хочешь знать, сейчас это даже модно. Молодые мужья — это стильно.

— Никогда не гналась за модой.

— Считай, что это получилось помимо твоей воли. Не виноватая ты, он сам к тебе пришел, — кривляясь, пропела Андреева.

— Надя, в тебе погибла великая артистка, — засмеялась Юлия.

— Это мелочь. Во мне погибает миллионерша, которой я никогда не стану с нашими доходами — это факт! Но сейчас речь не обо мне, — Надя прижала ладошки к горячей чашке с чаем. — Рогозин оборвал мой телефон. Это проделки Анфисы. Она как-то оставила ему свою визитку — великая журналистка с комплексом рвущихся наружу амбиций. Теперь мне приходится отдуваться.

— Попроси его больше не беспокоить тебя, — отхлебнув чай, посоветовала Юлия.

— Какая ты сообразительная, подружка. Обойдемся без советчиков. Я же тебе не враг.

— Ты мне лучшая подруга, но это ничего не меняет. Я не собираюсь встречаться с Рогозиным. Ни с ним, ни с кем-либо другим. Мне это не нужно. Наверное, все гормоны в моем организме перегорели в тот день, когда Щеголев сказал, что разлюбил меня, — Юлия поспешно опустила глаза, чтобы Надя не заметила, что в них снова застыла грусть. Щеголева не могла распрощаться с нею. Двадцать лет жизни не так-то просто отбросить, заменить чем-то таким же значительным. Юлия старалась не думать о том, что нужно хотя бы попытаться это сделать, прежде чем утверждать, что все пустое. — Я не забыла Леву. Приходится смириться с тем, что его нет рядом. Он просто уехал в длительную командировку… Если бы ты знала, сколько мыслей, сколько терзающей боли, беспомощности досталось мне.

— О чем ты думаешь, Щеголева? Смотрю на тебя и не знаю, как тебя встряхнуть. Впервые за долгие годы нашей дружбы я не знаю, как тебе помочь. Мне казалось, что нет такой ситуации, из которой мы бы не нашли выход — ты и я. Но сейчас, глядя на тебя, я вижу, что ты осталась там, в прошлом, и я никак не могу выманить тебя оттуда даже таким сладким пряником, как Рогозин, — Андреева снова потянулась за сигаретой, поглядывая на подругу. — Встряхнись, прошу тебя.

— Он не похож на пряник, — улыбнулась Юлия. — Скорее — это экзотический фрукт, вкус которого мне совершенно не знаком.

— Мне кажется, он поможет тебе выбраться из кризиса, в котором ты оказалась.

— У меня все в порядке.

— Тебе не обязательно возлагать на него большие надежды. Просто проведи интересно время, верни молодость. Юлечка, дорогая, не оглядывайся на то, что скажут люди. Не обращай внимания на взгляды завистников — живи полнокровной жизнью. Она так коротка. Быть любимой — это такое счастье, и никому не известно, сколько оно продлится.

— Эй, эй, — Юлии показалось, что она услышала нотки неприкрытой грусти в голосе подруги. — Ты что? Ты кого уговариваешь?

— Да ладно тебе, — Андреева глубоко затянулась и после паузы выдохнула мощную струю дыма. — Не нужно быть психологом, чтобы понимать. Стараешься не задумываться слишком глубоко о том, что такое счастье. Говоришь себе, что все состоялось, что я счастлива, что у меня все в полном порядке.

— И что же на самом деле? — Юлия уже была уверена в том, что Надя говорит с горечью.

— Масса комплексов, невыполнимых желаний, невостребованных чувств…

— Ты меня удивила, — откровенно призналась Щеголева.

— Теперь моя очередь, — отмахнулась Андреева. В ее глазах блеснули слезы. — Я и сама себе удивляюсь. Знаешь, у меня никогда не было такого шанса. Мною не увлекался молодой, талантливый, известный мужчина, способный свети с ума. Клеились, бывало, но такие серенькие мужички, на которых разменивать себя не хотелось. К тому же я давно и отчаянно замужем. Это вносит коррективы в мое старомодное поведение. Андреев ворвался в мою жизнь стремительно, не давая времени на долгое раздумье. Часто мне кажется, что я не должна была выходить за него замуж. Мы такие разные. Мне тяжело с ним, а он смеется, говорит, что я мастерица придумывать проблемы, когда их нет и быть не может. Анфиса уже взрослая. Наплевать бы…

— Надюха, перестань, ты не должна все это говорить.

— Должна, — Андреева взяла дольку лимона и положила себе в рот. Не скривившись, она медленно сжевала его и добавила: — У меня есть крыша над головой, муж, дочь, работа. Посмотришь, как люди живут, и думаешь, что действительно нечего жаловаться. Только ведь нас как приучили? Сравниваем с теми, у кого еще хуже. Наверное, для того чтобы собственная серость не казалась такой уж мрачной.

— Надя, остановись, — Юлия никогда не думала, что у ее лучшей подруги такие мысли. Вот и считай после этого, что знаешь человека. — У тебя просто плохое настроение. Может ведь и у оптимиста хоть однажды испортиться настроение, черт возьми!

— Да, маска извечного благополучия иногда действует мне на нервы, но привычный образ — это штука прилипчивая. В другом тебя уже не воспринимают. Даже ты шокирована, правда? — и не дождавшись ответа, быстро проговорила: — Ладно, не обо мне речь. Ты у меня — чудо, поэтому и достойна большего, лучшего. Ты не думай, что Наташа не поймет, Сева косо посмотрит. Просто когда останешься одна, без моей болтовни и пронзительного взгляда карих глаз, прислушайся к себе. Сердце не обманет.

— Не верю я больше в эти сказки: «сердце», «любовь». Все так неожиданно заканчивается, обрывается, что потом остается удивляться собственной недальновидности.

— Никто не заставляет тебя снова открываться. Будь этакой вещью в себе. Принимай заслуженную заботу, внимание, ухаживания, нежность. Только не страдай своим извечным комплексом долга: должна детям, внуку, мужу, родителям. Да, согласна. Но без жертвоприношения, которым ты занималась столько лет. Теперь настало твое время. Все для тебя, слышишь?

— Я так не умею, — развела руками Щеголева. — После сорока трудно переучиваться.

— Ты уж постарайся. Способностями Бог тебя не обделил. Напрягись, в конце концов, но теперь только для себя. Разницу улавливаешь?

Юлия взяла чашку с чаем и принялась рассматривать узор на ней, словно видела его впервые. Она должна была уставиться куда-то, чтобы не встречаться взглядом с Надей. Она обязательно заметит, что ее слова возымели действие. Андреева обладала удивительным даром убеждать. Щеголева почти не сомневалась, что в очередной раз, когда Рогозин позвонит, она согласится встретиться. Ей понравилась фраза Надежды, что пора прекратить жертвоприношение и открыть новую веху, в которой главнее себя, любимой, никого нет. Это было даже интересно. Щеголева решила для себя, что согласна с девяноста процентами из того, что говорила Надя. Но показать это открыто не решилась. Она оставила за собой право решать без давления с чьей бы то ни было стороны.

Юлия добавила заварки в обе чашки и медленно подняла взгляд на Андрееву. Та очень внимательно наблюдала за выражением ее лица. Наверное, она не нашла в нем ничего успокаивающего для себя, потому что, махнув рукой, снова взяла в руку ломтик лимона. Медленно жуя, она, не мигая, смотрела на сидящую напротив женщину. Ей так хотелось снова увидеть ее в необыкновенных глазах счастье. Это было важно для обеих. Наде казалось, что подруга должна получить недостающую и ей самой долю этого окрыляющего чувства. Должна и все тут! Она со своей стороны приложит все силы, чтобы это состоялось. Жизнь одна, не стоит проводить ее в прошлом измерении. И в настоящем, и в будущем должно быть что-то светлое, дающее энергию. Юлия обязана шагнуть на новую ступень. Пусть на первый взгляд лестница кажется слишком крутой — это страхи, внутренняя нерешительность, зажатость выставляет все в невыгодном свете. А стоит только сделать один-единственный шаг, и все изменится.

Надя вздохнула: сколько книг прочитано, сколько фильмов пересмотрено. Сколько раз они восхищались мужеством экранных героинь, бросающихся в водоворот страстей безоглядно, разрушительно. Подсознательно им обеим не хватало этого в реальной жизни. Наверное, обе тайно мечтали получить хоть долю того безрассудства, которое освещает серую монотонность будней. Они сами выстраивали свою безгрешную, распланированную на долгие годы жизнь. Все держалось на постоянной заботе, отдаче, решении проблем, сменяющих одна другую. И теперь у одной из них все рухнуло. Прожитые со Щеголевым годы остались в прошлом. И с настоящим его объединяет только забота о дочери, внуке.

— От добра добра не ищут, — вдруг негромко произнесла Андреева. Она сама не ожидала от себя этой фразы, но она уже прозвучала.

— Ты это кому адресуешь? — удивленно спросила Юлия.

— Мысль вслух. Полезно бывает вспомнить истины, не один раз подтверждаемые ходом человеческого развития, — загадочно улыбнулась Надя.

— Витиевато.

— Не придирайся. Главное, что верно.

— И как прикажешь это понимать? — Щеголева подняла брови и застыла в ожидании.

Андреева снова пристально посмотрела на подругу. Какая же она красивая, ее Юлька! Кто, как не она, достоин настоящего женского счастья! Нужно только поддержать ее. Подтолкнуть, а дальше она разберется. Между действием и бездействием она должна выбрать второе. Ей предоставляется шанс побывать в роли той киношной героини, которая поняла, что в сорок лет жизнь только начинается.

Юлия подходила к неумолкающему телефону с улыбкой — ей казалось, что в этом году ее поздравило невероятное количество людей. О ее дне рождения вспомнили те, кого она не встречала и не слышала очень давно. Она радостно отзывалась на каждый звонок и, стоя перед большим зеркалом в гостиной, смотрела на свое улыбающееся отражение. Юля чувствовала необыкновенный подъем, словно отмечала совершенно другую дату. В прошлом году, несмотря на суеверия, она широко отпраздновала сорокалетие и теперь решила ограничиться телефонным общением, отправляясь в этот день на горнолыжный курорт. Путевку подарили ей Наташа с Севой. Они оговорили подарок заранее, чтобы Юлия смогла утрясти все вопросы на работе и спокойно отдохнуть две недели в совершенно сказочном месте Альп. То, что она не умела толком стоять на лыжах, не имело ровным счетом никакого значения. Главным была смена обстановки и прекрасный чистый горный воздух, которого так не хватает жителям промышленных городов. Наташа с Севой позвонили первыми и, наперебой поздравляя Юлию, хотели услышать только одно:

— Мамочка, ты точно уезжаешь? Ты не передумала?

Они услышали в ответ именно то, что желали. Щеголева не привыкла делать важные вещи в последнюю минуту, поэтому к поездке подготовилась заранее, и никаких авралов не предвиделось. Она, конечно, не могла не думать о том, что Наташа остается без ее помощи, но Надя, услышав опасения по этому поводу, сразу пресекла их:

— Щеголева, перестань даже думать об этом! Я оставила Наташе свой телефон и рабочий, и домашний. Она сможет обращаться ко мне без всякого стеснения. Мы все обговорили. Я буду приезжать, гулять с малышом. Не переживай, хорошо? Просто отдохни. Тебе это необходимо.

Юлия уже привыкла к тому, что Надежда всегда лучше ее самой знала, что в данный момент является для нее самым важным. Андреева тонко чувствовала настроение и состояние подруги, поэтому в девяноста процентах случаев оказывалась права. Юлия знала, что на Надю можно положиться. Наташа с Андрюшей не останутся без ее внимания, а значит, можно расслабиться и действительно отдохнуть. Щеголева ощущала не физическую, а моральную усталость, которую и можно выплеснуть только на таких просторах с невероятно красивой природой. Посмотрев проспект небольшой базы, где ей предстояло провести почти две недели, Юлия заочно полюбила эти заснеженные вершины, сверкающий серебристый снег, который был повсюду. И сколько света! Кажется, что там и ночь должна быть ярче, ведь заснеженные верхушки деревьев и крыши маленьких, уютных домиков отражают холодный, прозрачный свет луны. Все казалось сказочным, и не верилось, что очень скоро она увидит это великолепие собственными глазами.

Юлия находилась в приподнято-взволнованном настроении, все же отъезд вызывал некоторую напряженность. Щеголева принадлежала к тому типу людей, которые очень неохотно, с трудом понимаются с насиженных мест. Это потом все пойдет как по маслу, но главное — сдвинуться, начать движение. Кажется, нет повода переживать, но невидимый тревожный человечек внутри не дает покоя. Хорошо, что телефон звонит без конца, не дает расслабиться и впасть в предотъездную панику. Даже родители поздравили ее не совсем привычными словами:

— Мы с папой желаем тебе ощутить себя снова способной на сильное чувство, девочка, — из маминых уст это пожелание звучало так трогательно.

— Спасибо. Я вас люблю, — улыбаясь, ответила Юлия.

— И мы тебя, дорогая. Помни, что я тебе говорила, — все в твоих руках, и думай о себе, — многозначительно добавила мама. — Дети вырастают и живут своей жизнью, а мы остаемся с тем, что смогли сохранить за годы брака. В твоем случае у тебя совершенно другая задача, милая: сделай свою жизнь заполненной не только материнскими заботами. Ты ведь такая красивая, доченька, ты должна быть счастлива!

Зная мамин консерватизм, Юлия оценила эти слова. Она снова и снова всматривалась в свое отражение в зеркале, но пока оттуда на нее смотрело привычное лицо. Юлия никогда не считала себя красивой. Лев всегда подчеркивал, что у нее внутренняя красота — основа того мощного обаяния, которое подкупает и притягивает. Наверное, ему было виднее, а в молодости она точно была лучше. Что же сейчас? Только прическа другая. Она позволила себе это исключительно по настоянию Андреевой. Но — это уже начало движения к новому, о котором говорила мама, на чем постоянно настаивает Надя.

Телефон не давал ей много времени на размышления. Одним из ожидаемых в этот день стал звонок Щеголева. Юля знала, что он обязательно позвонит, потому что Лева не мог в один миг перестать быть просто вежливым человеком. Его голос звучал приподнято-радостно, даже слишком.

— Поздравляю тебя, Юленька, и желаю тебе счастья. Из моих уст это может прозвучать не так искренне, как мне бы хотелось, но, поверь, я говорю каждое слово от души. Только так. Я не могу желать тебе ничего дурного, только светлого, радостного, дающего силы и смысл, — Щеголев замолчал, и Юлии не хотелось нарушать молчания.

Она закрыла глаза и попыталась представить его сидящим за столом в своем огромном кабинете. Раньше с фотографии на него смотрели она и Наташа. Юлия ловила себя на мысли, что сейчас ее больше интересует именно эта подробность: осталось ли это воспоминание о прошлом или теперь всех и вся вытеснила та, с которой Щеголев строит новую жизнь? Но спрашивать об этом она ни за что не станет. А Лева по-своему воспринял повисшую тишину. Он вдруг почувствовал себя лишним, совершенно не нужным в этой веренице поздравлений, которые наверняка поступают Юлии. Он уже укорял себя за то, что не ограничился звонком Наташе и просьбой передать маме наилучшие пожелания.

— Спасибо, Лева. Я знала, что услышу тебя сегодня, и очень рада этому.

— Я не забыл и никогда не забуду, что последний день зимы — день твоего появления на свет.

— Последний, если год не високосный.

— Да, разумеется. Раз в четыре года природа дает нам еще один зимний день, но он уже не так важен, потому что двадцать восьмое — твой день рождения. Мы всегда говорили, что зима убегает, узнав об этом.

— Да я всегда знала, что утром после поздравлений открою глаза, а за окном весна. Все тот же холод, снежные сугробы, мороз, но в душе уже теплее, уже все по-другому. Мне это продолжает казаться романтичным.

— Ты помнишь, как Наташа всегда говорила, что ее маму всегда прилетает поздравлять весна? — задумчиво глядя в окно, спросил Щеголев. Он словно хотел увидеть в привычном зимнем пейзаже признаки того возрождения, о котором всегда говорила ему Юля. Она гораздо тоньше его, чувствительнее, потому что он воспринимал ее слова со снисхождением, даже сейчас.

— Конечно помню.

— Она говорила, что ночью она осторожно стучит в окошко до тех пор, пока ты не подойдешь и не отодвинешь занавеску.

— Помню.

— Она ссорилась с Анфисой, которая утверждала, что такого не бывает. Помнишь?

— Да, конечно. И однажды действительно раздался стук. Зная о фантазиях Наташи, мы остолбенели, а потом оказалось — замерзающая сойка сидела на балконе, а вторая отчаянно стучала в стекло, пытаясь получить помощь. Оказывается, такое бывает. Кто бы рассказал, не поверила бы…

Юлия вдруг вернулась в тот далекий год, когда Щеголев занес с мороза неподвижную сойку. Она совершенно не сопротивлялась, напротив, казалось, благодарно и устало смотрела на всех своими маленькими черными бусинками глаз. Это потом она, набравшись сил, бросалась на всех, кто пытался посягнуть на ее пространство в огромной коробке, ставшей на время ее пристанищем. Словно позабыв о том недалеком прошлом, когда она едва не замерзла, не собираясь выражать благодарность, она злобно шипела и била крыльями о едва выдерживающий ее натиск картон. Однажды Юлия решила провести эксперимент: надев перчатки, она поймала птицу и вышла с ней на балкон. Она не успела посадить сойку на перила, как та оттолкнулась и легко полетела в сторону парка. Почти три недели пребывания в «домашнем санатории», как называла домик сойки Наташа, не прошли даром. Вечером домашние узнали, что хищница, к которой все успели привыкнуть, благополучно вернулась в родную стихию.

— Знаешь, я вдруг подумала, а что, если бы она свалилась с перил и упала на растерзание какой-нибудь кошке? — ни с того ни с сего спросила Юля.

— Не знаю, — ответил Лев.

— Я бы никогда не призналась, что это произошло, — тихо сказала Юлия.

— Теперь мне так и хочется спросить: а улетела ли сойка на самом деле? — усмехнувшись, Щеголев удивился тому, о чем они говорят.

— Улетела, можешь не сомневаться. Я тоже сегодня улетаю. Никогда не была на горнолыжном курорте, — Юлия решила, что ему нужно об этом знать.

— Ты ведь едва стоишь на лыжах! — в голосе Льва послышалась тревога. — Кому это пришло в голову? Наверняка Севе.

— Угадал. Ему и Наташе. А мне идея очень понравилась. Я сказала об отъезде затем, чтобы ты в мое отсутствие звонил Наташе почаще. Обещаешь?

— Конечно. Ты же знаешь, как я скучаю по ним.

— Догадываюсь, — ответила Юлия, услышав в этом коротком слове оттенок сарказма. Она поспешила добавить что-то мягкое, душевное. — Была рада услышать тебя.

— Спасибо. Я тоже.

— Надеюсь, у тебя тоже все в порядке? — делая ударение на слове «тоже», спросила Юлия. Она не ожидала услышать правды.

— Вполне, — расплывчатость и краткость одновременно.

— Вот и славно. Заранее прошу прощения, что не смогу ответить тебе тем же: шестого марта я буду еще в горах. Я тоже не забыла твой день рождения, но звонить не стану и телеграмм посылать не буду.

— Я понимаю, — глухо произнес Щеголев.

— Ну, тогда еще раз спасибо за поздравление. Счастливо тебе.

— Юля?

— Что? — Щеголева напряглась.

— Не держи на меня зла.

— Я уже говорила тебе, что все в порядке. Проехали, как говорит нынешняя молодежь. Мы были вместе ровно столько, сколько было отмерено.

— Нет, я виноват перед тобой. Мы сами вносим поправки и не всегда верные.

— Все, все, Лев Николаевич, — Юлия нервно засмеялась. — Не нужно об этом. Счастливо тебе, конец связи.

— До свидания.

Положив трубку, Юлия вдруг обиделась на себя за то, что разговаривала с Левой о какой-то ерунде: птица, курорт. Как будто два закадычных друга решили совершить экскурсию в прошлое. Юлия почувствовала, как куда-то ускользает, вытекает, словно через щели в окнах, ее радужное настроение. Она устало опустилась на стул рядом с телефоном. Откинулась на высокую спинку и закинула руки за голову, скрестив их в замок.

Потянувшись, она на мгновение застыла в этом положении, стараясь растянуть мышцы, почувствовав в них приятное напряжение. И вдруг телефон зазвонил снова.

— Алло, слушаю, — она поняла, что тон ее совсем не соответствует тому, как должна говорить виновница сегодняшнего торжества.

— Добрый день, Юлия! — она сразу узнала голос Рогозина.

— Добрый, — медленно поднявшись, она автоматически повернулась к зеркалу и провела рукой по волосам.

— С днем рождения вас.

— Спасибо.

— Хотя вы ни словом не обмолвились в нашу последнюю встречу о таком знаменательном дне, я решил вас поздравить. Надеюсь, вы не обиделись?

— Нет, пока вы не сказали ничего лишнего.

— Я вообще не успел высказать свои пожелания.

— Я слушаю, — Юлия заметила, как вспыхнули щеки, и отвернулась от зеркала.

— Знаете, я долго думал, что бы такого пожелать вам из того, что не сказал никто.

— Интересно, интересно…

— И решил, что все многократно сказано в этот день, кроме одного, — Дмитрий сделал паузу. Он набрал побольше воздуха в легкие, потому что произнести фразу нужно было на одном дыхании, без остановки. Нужно было успеть сказать все, чтобы не дать Юле возможности прервать этот поток, вырывающийся наружу давно и упорно. — Так вот, это даже не пожелание. Я хотел бы сделать вам предложение, на обдумывание которого у вас будет две недели. Горный воздух, роскошная природа…

— Вы даже об этом знаете? — перебила его Щеголева. — Не иначе как Надежда постаралась.

— У каждого свои источники информации, — Рогозин недовольно поморщился, потому что Юлия сбила его с ритма. Он должен был сразу выпалить то, что вынашивал не один день. Пока в мелочах план срывался. — Дело в том, Юлия, что я прошу вас выйти за меня замуж.

— Что?!

— Я прошу вас стать моей женой и не тороплю с ответом.

— Вы с ума сошли, — выдохнула Щеголева, чувствуя, что у нее перехватывает дыхание. Она чуть было не бросила трубку, но в последний момент остановилась.

— Я ни с чем не соглашаюсь и ничего не отрицаю. С тех пор как я вас увидел, моя жизнь перевернулась. Я не могу ничего с собой поделать — я должен быть рядом с вами. Это единственное условие, при котором я могу ощущать себя счастливым.

— Я, я, я… Вы якаете, совершенно не задумываясь о том, что говорите ерунду! Эгоистичный молодой человек, которому пришел в голову очередной каприз.

— Вы несправедливы.

— Неужели? Даже если представить, что половина из того, что написано о вас, ложь, оставшегося вполне достаточно, чтобы высказаться так определенно!

— Прогресс — вы читали обо мне все эти нелепые статьи! — Рогозин искренне обрадовался. — Тогда одна из них, должно быть, ввела вас в заблуждение. Одна газетенка написала, что последнее время моя сексуальная ориентация приобрела новый оттенок, соответствующий цвету моих глаз.

— Я не читала этой гадости.

— Уже легче.

— Отнюдь. Мы знакомы не так давно, но я действительно тоже старалась узнать о вас что-то. Вы меня разочаровываете, потому что для нескольких дней знакомства ваше предложение звучит по меньшей мере безответственно, — Щеголева удивлялась тому, что так удачно подбирает слова для того, чтобы подавить бурю, разразившуюся у нее внутри.

— Вы мне отказываете?

— Вы совершенно выбили меня из колеи.

— Я ведь сказал, что у вас будет время подумать. Несколько дней назад, на открытии выставки мне показалось, что вы чувствовали себя расслабленно рядом со мной. Мы так здорово общались. Я почувствовал какое-то единение.

— И решили жениться?

— Я решил это в первый день нашего знакомства.

— Сегодня не самый лучший день для розыгрышей.

— Я и не думал шутить, — стараясь говорить спокойно и уверенно, ответил Рогозин.

— Тогда я сразу скажу «нет».

— Это глупо!

— Зачем же вам такая дура? — Щеголева все больше вскипала.

— Вы самая замечательная женщина из всех, с которыми меня сталкивала жизнь.

— Одна из длинного списка — очень приятно. И это комплимент?

— Не придирайтесь к словам. Я волнуюсь, вы в состоянии это понять? — Рогозин перешел на повышенные тона, не замечая этого.

— Нечего на меня кричать. Я повторяю — «нет»! Прощайте.

— Вы не можете так поступить со мной.

— Могу! Могу! Оставьте меня в покое! Найдите себе молодую, интересную девушку без прошлого, без взрослой дочери, без внука и будьте счастливы. Все, я не могу больше говорить…

Щеголева резко нажала на кнопку, оборвав разговор. Она выдернула из телефонной розетки шнур, решив покончить с поздравлениями на сегодня. Она была сыта ими. Сбросив тапочки, Юля устроилась на диване среди многочисленных подушек, укрывшись мягким пледом из верблюжьей шерсти. Ей вдруг стало холодно, по телу бежали мурашки, а зубы отбивали неприятную дробь. Она злилась на себя, Надежду, Наташу и Сеню, на Рогозина, на весь мир. Здесь все было против нее: характер, возраст, жизненный опыт.

— Боже, что со мной такое? — Юлия укрылась пледом с головой. Слезы полились из глаз, удушливым обручем сдавило горло. Она рыдала, спрятавшись ото всех, не заботясь о том, что кто-то станет свидетелем ее слабости. Щеголева была уверена, что это слабость плюс жалость к себе. Они прорвались наружу за долгие месяцы, во время которых она держала себя в руках, не позволяла себе распускаться.

Сейчас она хотела выплакаться. И сама не ожидала, сколько же их, соленых, застилающих глаза слез. Она чувствовала, что они не приносят облегчения. Напротив, с каждой минутой возрастало презрение к себе, такой трусливой, старомодной, способной на поступок только в тайных мыслях. Реально она выбрала удел одинокой, стареющей женщины. Скоро она перестанет выглядеть так моложаво, природа возьмет свое, и каждая клеточка тела будет указывать возраст своей хозяйки. И тогда она точно никому не будет нужна. Нет, Наташе, Андрюше — всегда, но ведь сейчас Щеголеву заботило не это. Она чувствовала, что теряет, может быть, последний шанс начать новую жизнь, впустить что-то прекрасное, чего никогда, никогда не испытывала. Ничего такого, что планировалось бы долгие годы, ничего заученного, никаких штампов — просто элементарное следование зову плоти, сердца.

Юлия отбросила плед, вытирая мокрые щеки, нос о подушку. Она не могла находиться в неподвижном состоянии и принялась ходить по гостиной взад-вперед. Время от времени она выглядывала в коридор, чтобы взглянуть на свое отражение в зеркале: веки явно опухли. Это было очевидно и без зеркала, потому что окружающее пространство как-то странно сузилось. Юлия перестала метаться по комнате. Она остановилась, подумав, что сейчас самое время войти в спальню, в кабинет Щеголева. Она оправдывала свое желание сделать это предстоящим отъездом. Нужно проветрить комнаты, нужно взглянуть на привычное расположение вещей и прислушаться к себе. Юлия лукавила, не желая прямо признаваться в этом. На самом деле она хотела узнать, что почувствует, перешагнув порог комнаты, где еще совсем недавно не могла находиться.

Остановившись перед дверью спальни, Юлия на мгновение замешкалась. Она чуть было не передумала, отпрянув всем телом. Но в следующее мгновение резко толкнула дверь, и та распахнулась, постепенно открывая привычную картину. Все было на своих местах. Щеголева не почувствовала учащенного сердцебиения, панического страха. Ничего такого, что испытывала в первое время, оставшись одна.

Перешагнув порог комнаты, Юля медленно обвела взглядом аккуратно застеленную атласным покрывалом кровать, яркие подушки, воздушный балдахин, застывший над широкой кроватью словно в ожидании. Вытянув шею, она продолжала осмотр. Потом ступила на мягкий ковер, словно впервые рассматривая его замысловатый орнамент. Она прошла по нему к окну, осторожно ступая по ворсу, чувствуя, что каждое прикосновение приносит ей удовольствие. Приоткрыла форточку, сразу ощутив на щеках поток морозного воздуха.

Щеголева подошла к опустевшему трюмо: здесь давно уже не стояли ее баночки с кремами, флаконы с духами, пудреницы. Хорошо, что любимые духи оказались на полочке в ванной, а то осталась бы она и без своего «Восьмого дня». Они уцелели чудом, наверное, так и должно быть. Остались, как милое сердцу воспоминание. Нельзя разрушить все, невозможно. Физически или в мыслях прошлое будет незримо присутствовать. И только от тебя самой зависит степень его влияния на настоящее и пока туманное будущее. Юлия пришла к такому выводу после одного из разговоров с мамой.

Она понимала, что родителям будет тяжело принять весть о том, что она разошлась со Щеголевым. До последнего она ничего им не говорила, зная, как они относятся к подобным вещам. Но они явно догадывались, что не все в порядке, потому что любимый зять за два месяца позвонил лишь однажды. Обычно они с Юлией выбирались к ним пару раз в месяц, а теперь, словно обидевшись на что-то, Лев туманно отвечал на вопросы. Казалось, ему не хочется разговаривать с ними, он отбывал повинность, находясь мысленно совершенно в другом месте. Юлия тоже ограничивалась звонками по телефону и никак не реагировала на предложение сыграть вчетвером в преферанс, что давно стало традицией. Наконец, когда она все-таки приехала проведать их, мама не выдержала и прямо спросила, что происходит. Тогда Юлии пришлось признаться, что все кончено. К тому времени она уже могла спокойно произносить фразу: «Лева ушел к другой женщине…»

— Он оказался таким же, как все, — разочарованно произнесла ее мама. — Но жизнь на этом не заканчивается. Надеюсь, ты понимаешь это?

— Стараюсь. Скажи папе сама, хорошо? — попросила Юлия.

— Хорошо.

Пожилая женщина не подала виду, насколько она расстроена. Она понимала, что ее дочери невероятно тяжело, и не стала допытываться о подробностях того, что привело к разрыву. В конце концов какое это имело теперь значение?

— Теперь все в твоих руках, Юленька, — тихо сказала она, прижимая голову дочери к своей груди. Мать обнимала ее как всегда нежно, бережно, стараясь оградить от всего плохого, что происходит в жизни. Если бы это зависело от силы материнского объятия… — Знай, что мы на твоей стороне. Теперь ты сама себе хозяйка. Навсегда или на время — тебе решать.

Тогда Юлия поняла, что и мама оставляет ей шанс на новую жизнь, на еще хотя бы одну попытку уйти от одиночества. А вот сама она в отчаянии чуть не лишила себя этой самой жизни. Юлия закрыла глаза, снова очутившись на подоконнике, шаг с которого означал необратимый путь неискупаемого греха. Она покачала головой, отгоняя от себя воспоминания об этом изменившем все в ее жизни вечере. Снова опустила взгляд на опустевшую поверхность, покрытую едва заметным слоем пыли. Юлия медленно провела по ней указательным пальцем, наблюдая за возникающей тонкой полоской. В движениях Юлии была какая-то заторможенность, выходить из которой не хотелось.

Но время шло. Не спеша выйдя из спальни, Юлия не стала закрывать за собой дверь. Она спокойно оставила за спиной восточный колорит, который совсем недавно создавала для уже несуществующей семьи. Она поняла, что уже может находиться здесь, не ощущая боли в сердце. Теперь оставалось последнее: нужно было зайти в кабинет. Юлия сделала это и почувствовала облегчение — и здесь она находилась без внутреннего трепета, который лишает способности трезво мыслить. Ничего такого, что приводит к слезам, желанию убежать, забыться. Юлия воспряла духом. Она снова стала хозяйкой в квартире, где несколько месяцев ощущала себя бесправной квартиранткой. Словно рождаясь заново, Щеголева прислушивалась к себе. Это был большой шаг на пути к той жизни, которую она должна была снова выстраивать. И разговор с Рогозиным уже не казался чем-то из ряда вон выходящим. Юлия была готова поверить в искренность его намерений, потому что такую, какой она ощущала себя сейчас, действительно было за что любить. Неужели Дмитрий отступит, уступая ее словам? Неужели не захочет показать, что его чувства гораздо глубже, чем она считает? Юлия уже сожалела о категоричном тоне, которым позволила себе говорить с ним. Она могла его обидеть. Кажется, он ранимый человек, хотя всякий раз прячется за показную браваду, энергичность, легкое восприятие жизни. Он не такой. Он не может растревожить и отказаться от задуманного. Кажется, у него, а не у нее будет две недели на раздумывание, потому что для себя Юлия решила, что не станет больше вести себя как неприступная крепость.

На часах была половина третьего — через час приедет такси. Она медленно направилась в ванную, чтобы привести себя в порядок. Умывшись, придирчиво посмотрела на свое отражение. Еще через десять-пятнадцать минут не останется и следа от того, что происходило с ней после звонка Рогозина. Она не должна больше так расслабляться, позволять жалости командовать собой. Она изменилась и, кажется, дело не только в новой прическе. Она другая, даже привычное лицо будто не соответствует внутреннему состоянию. Хочется изменить и его, но, пожалуй, это уже крайность. От крайностей нужно уходить. С этой мыслью она вошла в гостиную и начала переодеваться. Брючный костюм, который она надела, слишком ее обтягивал. Юлия недовольно провела руками по бедрам, животу — наверняка за последнее время набралось два-три лишних килограмма. От них не всегда легко избавиться. Значит, поездка тем более нужна — больше воздуха, больше движения. Нужно встряхнуться. Последний штрих — любимые духи. Она вдохнула тонкий аромат, подумав, что наверняка ей придется пользоваться чем-то другим. Как только она брала в руки фиолетовый флакончик, возникала ассоциация со Щеголевым. Память рисовала его улыбающееся лицо, когда он дарил ей «Восьмой день». Юлия крепко притерла пробку на флаконе и поставила его на место. Задумчиво остановилась, решив, что эти духи лучшее украшение ванной комнаты.

Звонок в дверь заставил се вздрогнуть — она никого не ждала. Щеголев всегда говорил, что не стоит даже подходить к двери, если ты никого не ждешь. Почему-то вспомнив об этом, Юлия решила пойти против правила. Она решительно подошла к двери и посмотрела в глазок: кроме роскошных алых роз, сливающихся в круглое цветовое пространство, ничего не увидела. Это показалось ей забавным. Она застыла в ожидании очередного звонка. Долго ждать не пришлось. Красное пространство заколебалось, и Юлия увидела бледное лицо Рогозина. Оно казалось таким из-за контраста с огромным букетом, который он держал в руках. Дрожащей рукой Щеголева провернула ключ, открывая дверь. Она сделала это с неподобающей скоростью — мгновенно. Между вторым звонком и встречей глаза в глаза прошло пару секунд.

— Я боялся не застать вас, — улыбаясь, сказал Дмитрий.

— Проходите, — Юлия отступила в глубь коридора, не отводя взгляд.

— Это вам, — изящная корзина с невероятным количеством алых роз оказалась у ног Щеголевой. — Я хочу, чтобы они сказали обо всем сами.

— Я слышу, но не могу поверить, что эти слова адресованы мне, — тихо сказала Юлия. Она опустилась к цветам, бережно обхватила несколько тугих бутонов и вдохнула нежный аромат. — Помогите мне.

— Я могу озвучить, — Рогозин не верил, что его хотят слушать. Он приготовился к тому, что придется оставить букет у закрытой двери. Он не мог сосредоточиться, хотя столько раз мысленно произносил самые неожиданные признания. Все они были адресованы одной женщине, той, которая смотрела на него восторженно. И в это было невозможно поверить — полный контраст с тем, что происходило совсем недавно. Казалось, не было последнего телефонного разговора. Рогозин не мог оторвать взгляд от ее светящихся от радости глаз — их цвет менялся: все оттенки от светло-синего до темно-зеленого. И Рогозин чувствовал, что слова бесследно исчезают, утопая в бесконечных просторах того, что сулят эти глаза. Он вдруг почувствовал боль. Она разливалась по телу горячей волной, и чтобы избавиться от нее нужно было лишь одно — он должен прикоснуться к ней.

Дмитрий сделал шаг вперед, Юлия медленно поднялась. Она поняла, что сейчас должно произойти что-то очень важное. Рогозин осторожно взял ее руки, поднес к своим губам и стал покрывать мелкими поцелуями, от которых у Щеголевой задрожали коленки, по всему телу прошел импульс, отключающий разум. Только ощущения, только сладкое предвкушение того, от чего она уже не думала отказываться.

— И вы будете меня слушать? — робко спросил Дмитрий.

— Да.

— Я люблю вас, — прошептал Рогозин. Он слегка сжал ее ладони. — Вот так получилось. Без вас я не могу быть тем, кем должен. У меня есть свои обязательства в этой жизни. Я выполню их, если рядом со мной будет такая женщина, как вы.

— Я нужна вам для того, чтобы стать кем-то? — Юлия недоуменно покачала головой. — Какое это имеет отношение к любви? Как странно. Может быть, вы все путаете, Дима? Хотите, я стану вашим другом? Я смогу быть верным другом, которому можно доверять, который всегда придет на помощь. Хотите, я буду вашей старшей сестрой? Мои советы будут не всегда восприняты, но знать, что есть близкий человек — это уже немало. Хотите…

— Я хочу, чтобы вы вышли за меня замуж! — четко произнес Рогозин, прерывая монолог Юлии. — Вы мне нужны только в этом качестве, понимаете?

— Вы играете в игру, правила которой вам не известны. Все кажется очень романтичным, пока не столкнется с реальностью будней. Вы меня не знаете. Вы что-то придумали и очарованно смотрите на меня. Я женщина, у которой уже все было: любовь, брак, ребенок, внук, развод. Это нельзя забывать, да я и не хочу. Все-таки это моя жизнь.

— Я предлагаю вам начать новую. Оставьте в памяти что хотите. Это ваше табу, я никогда не попрошу впустить меня туда. Главное, чтобы в настоящем я был рядом, только я! — Рогозин привлек Юлию к себе, вдохнул аромат ее духов. Закрыв глаза, прошептал: — У меня голова кружится. Что за дивный аромат? Погодите, не говорите, я попытаюсь узнать…

— «Восьмой день», — тихо произнесла Юлия, отстраняясь. Призрак Щеголева промелькнул между ними, довольно улыбаясь. — Последний подарок мужа…

— У него отличный вкус, — быстро открыв глаза, сказал Рогозин.

— Пожалуй, — обреченно согласилась Юлия, чувствуя, что куда-то исчезло то обволакивающее чувство неги, которое она ощущала несколько мгновений назад. Она отвела от себя руки Рогозина и покачала головой. — Не так быстро, не так быстро.

Он сделал несколько шагов, отступая. Стена остановила его и, опершись, Дмитрий снова закрыл глаза. Ему хотелось подхватить Юлию на руки и, покрывая поцелуями лицо, шею, закружить, заставить смеяться, смотреть на„него сияющими глазами. Но что-то подсказывало, что она не готова. Она не позволит ему оказаться настолько близко. Она борется сама с собой, со своим прошлым, со своим принципами, комплексами, страхами. И самый страшный из них — оказаться в его власти. Подпуская к себе, она строго контролирует расстояние. Ей нужно свыкнуться с мыслью о том, что рядом будет другой мужчина.

— Скоро приедет такси, — тихо сказала Юлия. — Я сегодня уезжаю.

— Знаю.

— Я приеду и отвечу вам, хорошо?

— Как будто у меня есть выбор, — обреченно сказал Рогозин.

— Надеюсь, вы к моему возвращению передумаете, — улыбнулась Щеголева.

— Нет, не надейтесь, — Рогозин подошел к двери, открыл ее и, повернувшись, послал на прощание воздушный поцелуй. — Я буду скучать. До встречи.

, Юлия опустилась на колени перед цветами. Улыбаясь, провела рукой по гладким, прохладным бутонам. Это был самый красивый букет из всех, что ей довелось получать. Юлия вскочила и подбежала к окну, резко отодвинула занавеску. Она хотела еще раз посмотреть на него, махнуть рукой и улыбнуться. Она хотела увидеть его глаза еще раз. Но Рогозин быстро вышел из подъезда и сел в ожидавшее его такси. Он не собирался находить взглядом ее окна, потому что слишком быстро закрыл за собой дверцу. Юлия огорченно смотрела вслед удаляющейся машине. Ей показалось, что ее снова бросили. Радость от предстоящей поездки сменилась разочарованием и непонятным чувством, которое Щеголева не сразу распознала. Она гнала его от себя, но вскоре поняла, что бороться с ним бесполезно. Ей было невыносимо грустно и, подсоединив телефон, она набрала номер Андреевой.

— Алло! — звонко, ободряюще отозвалась та.

Юлия закрыла трубку ладонью, потому что ее срывающийся от волнения голос никак не вязался с настроением подруги. Нет, она не могла говорить об этом даже с ней. Щеголева осторожно нажала рычаг, прижав трубку к груди. Ей хотелось плакать и смеяться одновременно. Как в молодости, когда любовь стремительно врывалась в жизнь и становилась единственно важной. Она смотрела на огромный букет алых роз, сожалея, что они останутся здесь без нее. Юлия решила, что позвонит Наташе — пусть пришлет Севу. Такая красота должна радовать глаз. Она чувствовала, что сегодня произошло что-то выдающееся, что-то способное круто изменить всю ее жизнь. Но от сомнений и страхов не так-то просто отделаться.

— Интересно, что же я отвечу, когда вернусь? — глядя на свое отражение в зеркале, произнесла Юлия.

Свой сорок третий день рождения Щеголев отмечал в ресторане, куда пригласил близких друзей и несколько коллег из института. После того как его жизнь сделала крутой вираж, определиться с тем, кто остался рядом, стало нелегкой задачей. Приглашенных оказалось немного, но не это огорчало Щеголева. Его настроение никак не было похоже на приподнятое, легкое, радостное состояние именинника. Он всячески старался делать вид, что все в порядке, но первым, кто красноречиво остановил на нем вопросительный взгляд, был Андреев. Сашка пришел без Надежды. Лев и не ожидал увидеть ее среди гостей, но мужскую дружбу еще никто не отменял. Поэтому Саша заслуженно занимал место по левую руку от виновника торжества. Так было всегда. Их дружба выдерживала и не такие испытания.

— Ну, дружище, что-то не могу разобраться в мимике твоего лица, — доверительно произнес Андреев в один из перекуров. Рядом не оказалось никого, чьи уши могли бы помешать откровенному разговору. Маша развлекала женскую половину приглашенных чуть поодаль. Они хихикали, как заговорщицы, время от времени поглядывая в их сторону.

— Не знаю, Саня. Все нормально, наверное. Нам, мужикам, никогда не угодишь, — попытался отшутиться Щеголев.

— Даже так? Не рановато?

— Не спрашивай, прошу тебя. Я и сам себя отказываюсь понимать, — устало отмахнулся Лев, оборачиваясь на громкий смех Маши. — Она другая, совсем другая, а я все тот же, понимаешь? Дело только во мне.

— Тебя никто не заставлял так категорически менять декорации, — многозначительно глядя на друга, произнес Андреев. — Ты ведь у нас максималист, по-другому не умеешь. А нужно уметь. Жениться в нашем возрасте — это…

— Молчи, Саня, я думаю, что до свадьбы дело не дойдет. Она держит меня за красивую игрушку, которая должна попадаться ей в руки под настроение.

— А в остальное время?

— Не мешать плавному течению жизни.

— Это для тебя приемлемо? — Андреев пристально посмотрел Щеголеву в глаза.

— Я сам это выбрал. Теперь главное, сделать так, чтобы все не закончилось слишком быстро. В противном случае я буду выглядеть посмешищем.

— Странно, что тебя волнует именно это, — заметил Андреев, выпуская струю серого дыма.

— На самом деле меня уже ничего не волнует.

— Ты хоть любишь ее?

— Кого?

— Машу.

— Не знаю.

— Щеголев, я отказываюсь понимать тебя. Юля такая замечательная женщина, которая…

— Стоп! — Щеголев щелчком послал окурок в стоящую неподалеку урну. — Ни слова о ней.

— Почему? Может быть, еще не поздно все вернуть.

— Наивный ты, Саня. Она заранее все знала и предупреждала, что я захочу вернуться.

— Вот видишь! — обрадовался Андреев. — Есть повод полить бальзам на рану. Скажи, что она оказалась гораздо умнее, прозорливее. Наговори кучу приятных женским ушам вещей и возвращайся домой.

— Нет у меня там больше дома. И возвращаться мне некуда. Юлия забыла о моем существовании гораздо быстрее, чем я предполагал. Она всегда была цельной натурой, ее равновесие практически нельзя нарушить. Ты давно ее видел?

— Недавно. Надя была у нее в гостях, и мне пришлось вечером заехать за ней.

— И как она выглядела, только честно? — Щеголев достал очередную сигарету, нервно закурил.

— Прекрасно. У нее прическа другая, словно и она сама тоже изменилась.

— Вот видишь, — Щеголев поджал губы. — Прошло полгода, и она смогла приспособиться. У нее полный порядок. Знаешь, я не удивлюсь, если она скоро выскочит замуж.

— Эка ты хватил, — отмахнулся Андреев.

— Я знаю, что говорю.

Андреев не стал спорить со Львом, тем более что к ним подошла Маша. Она обняла Щеголева, заглядывая ему в глаза.

— Как себя чувствует именинник? — целуя его в щеку, спросила она.

— Он в порядке, — в тон ей ответил Щеголев.

— Я рада за него, — улыбнулась Маша и снова обратилась к Льву. — Твой друг умеет читать твои мысли. Как это должно быть приятно. Поделитесь опытом, Александр?

— Это приходит с годами.

— Тогда у меня нет шансов, — произнеся это, Пожарская упорхнула в банкетный зал, оставив двух мужчин недоуменно переглядываться.

— Да, Лева, как говорится, без комментариев, — через какое-то время произнес Андреев. — Пойдем выпьем за твое здоровье. Кажется, в создавшейся ситуации главное, чтобы хоть оно тебя не подвело.

Они вернулись за стол, где гостей развлекала Маша. Она явно была в центре внимания, и это ее устраивало. Это была ее стихия. Она очаровывала всех и вся, бросая на Щеголева многозначительные взгляды. Она вкладывала в них особый смысл, который был ему понятен: «Смотри, как все восхищаются мной! Ты должен быть горд!» И он старался влиться в веселье, которое словно проходило мимо. Никогда он еще не чувствовал себя так паршиво на собственном дне рождения.

Он планировал провести этот день по-другому, но Маша категорически отказалась принимать гостей дома. За несколько. дней до торжества она поставила все точки над «i»:

— Я не буду ничего устраивать дома. Не хочу к вечеру устать до такой степени, чтобы потом мечтать только об одном — поскорее бы все разошлись. Это бывает раз в год, неужели нельзя сделать настоящий праздник?

— Наверное, можно, — Щеголев смотрел, как Маша основательно мажет лицо недавно приобретенным кремом, и главное для нее сейчас — ощущения, связанные с этим. А его, Щеголева, день рождения стоит минимум на втором плане.

— Хочешь, подскажу тебе один ресторан — хорошая кухня и цены умеренные, — Маша удовлетворенно похлопала себя кончиками пальцев по щекам, под глазами, совершая какие-то ритуальные движения. — Мы там в прошлом году отмечали что-то всей съемочной группой.

— Какой группой? — задумавшись, переспросил Лев.

— Съемочной.

— Ах, да, конечно.

Так они оказались шестого марта в «Подворье» — небольшом уютном ресторане, который пару лет назад появился в тихом центре города и имел репутацию приличного заведения. И все-таки Щеголеву было не по себе. Он привык к домашней кухне, к неповторимой атмосфере, которую создавала вокруг него и гостей Юлия. Она умела быть незаметной, и в то же время все держалось на ней. Но подчеркивать это она никогда не позволяла себе. Ей нравился второй план, который по сути и был основным, определяющим.

Щеголев налил себе в рюмку коньяка и задумчиво обвел взглядом гостей. Они, казалось, уже забыли о поводе, собравшем их вместе. Так всегда бывает. Вначале некоторая скованность, потом шумное веселье, пошловатые шутки, что должно говорить о том, что компания расслабилась. Все перезнакомились и вели непринужденные разговоры ни о чем. Глядя на гостей, Щеголев ощутил тоску. Он любил встречаться с друзьями, хотя с каждым годом на это общение оставалось все меньше времени. Работа отнимала его и у семьи, и у друзей.

Раздался громкий смех Маши, и Лев недовольно посмотрел на нее. Она кокетливо проводила рукой по волосам, а ученый секретарь института, в котором работал Щеголев, что-то нашептывал ей на ушко. Его раскрасневшееся лицо блестело. Он старался произвести впечатление на юную особу, выделявшуюся среди привычной команды. Она выбрала его в собеседники, и это льстило его самолюбию. Почему-то Щеголеву не понравилась та показная независимость, с которой держалась Маша. Он отвел взгляд и поднял рюмку, приглашая присоединиться к нему сидящих рядом, и повернулся в пол-оборота к Андрееву.

— Слушай, Сан Саныч, давай за детей наших. За Анфису, Наташу.

— С удовольствием, — Андреев понимающе смотрел на друга. — И за внучка твоего, за Андрюшку. На кого похож-то?

— На меня, — ответил Лев и одним глотком выпил содержимое рюмки. — Он так похож на меня, что, глядя на его маленькое личико, я, будто в зеркале, вижу себя. Таким был я сорок лет назад. Хорошо, хоть до этого дожил. Пока это самое светлое, что есть в моей жизни.

— Дожил? Тебе еще рановато такое говорить. В сорок лет-то, — заметил Андреев.

— Мне сто сорок, Саня.

Щеголев махнул рукой. С некоторых пор ему казалось, что жизнь его тянется долго и безрадостно, а главное, бесцельно. Она потеряла смысл, оказавшись в цепких руках молодой и прагматичной женщины. Лев смотрел на ее улыбающееся лицо, светившееся от сознания собственной значимости, и ловил себя на мысли, что больше не замечает того очарования, которое покорило его при знакомстве. Он никак не находил в ней ничего такого, что могло толкнуть его на безумный шаг. Теперь уход из семьи он рассматривал именно как помутнение рассудка, временную невменяемость, состояние некого транса, в который ввела его Пожарская.

Мысли приобретали все более мрачный оттенок. Может быть, на него подействовал выпитый коньяк? Нет, дело не в этом. Последнее время Щеголев чувствовал себя крайне неуютно рядом с Машей. Вместо логичного сближения происходило обратное — они отдалялись друг от друга, мотивируя все загруженностью на работе, усталостью. Даже близость с Машей для него имела какой-то безнадежный оттенок. В ней больше не было взрыва эмоций, придающего силы, после которого хочется жить. Он чувствовал, что его любовь принимают, снисходят до нее. Он терял уверенность в себе как мужчина, потому что постоянно ловил на себе чуть насмешливый взгляд Маши. Как будто на словах все было красиво. Она целовала его, приговаривая, что он — самое волнующее приключение в ее жизни. Щеголеву меньше всего хотелось считать себя приключением. Он думал, что все гораздо серьезнее. Он поставил все в своем размеренном и устоявшемся существовании с ног на голову, а эта девчонка позволяет себе относиться к нему, как к модному аксессуару, время существования которого ограничено.

Маша стала особенно категоричной и грубоватой вскоре после того, как он стал свободным. Если бы она вела себя по-другому… Иногда Щеголеву казалось, что она едва терпит его присутствие рядом. Холостой Щеголев стал для нее обременительным. Она словно тяготилась тем, что приходилось тратить время на заботу о нем. И забота эта была поверхностной, словно вымученной, довеском, от которого пока не получалось отделаться. Пожарская не пыталась узнавать о его слабостях, привычках, вкусе, со своей стороны всякий раз открывала Льву очередную подробность своего характера, гастрономических пристрастий. Он уже знал ее любимый цвет, любимую книгу, любимое блюдо, духи… Список был внушительный, а она знала только то, что его внешний вид должен соответствовать должности. В этом направлении она действовала четко, привлекая свою стиральную машину-автомат. Маша исправно стирала и гладила сорочки, наглаживала воротнички, вычищала костюмы и следила за тем, чтобы его обувь блестела. Это было единственное, что ее на самом деле волновало — впечатление, которое производит ее мужчина. Остальные компоненты комплекса внимания и заботы она всеми правдами и неправдами перекладывала на Щеголева. Для него это было в новинку, потому что за долгие годы с Юлией он привык к другому распределению обязанностей в семье. Хотя его нынешнее положение великовозрастного бойфренда никак не укладывалось в семейные рамки. И честно говоря, Щеголев не спешил делать еще один революционный шаг в этом направлении.

Он жил на птичьих правах в квартире Пожарской и, пожалуй, это обстоятельство более всего не давало ему покоя. Однажды он обмолвился об этом, но осекся под удивленным взглядом Маши. Она продолжала вести машину, только лицо ее напряженно замерло.

— Тебя не устраивает площадь, район или вообще мое соседство? — прикуривая сигарету, спросила она через какое-то время. — Или мне тебя прописать?

— Маша, ты как всегда без полутонов.

— Я просто хочу определенности. Я знаю, чего хочу. Чего ты хочешь?

— Не знаю, — буркнул Щеголев и, отвернувшись, уставился в окно.

— Вот с этого и начнем.

Он понял, что затеял бессмысленный разговор. Чего он добивается? Он не предложил Маше того, что должно стать логическим продолжением тех изменений, на которые он решился. Может быть это — причина ее отрешенности, некоторой холодности? Нет, он не чувствовал себя готовым к этому важному шагу. Но и не собирался идти на попятную, возвратившись к разговору о размене квартиры, в которой осталась Юлия. Об этом не могло быть и речи. Поэтому, усмирив свою гордыню, Лев принял правила Машиного дома. Теперь он поднимался первым, чтобы приготовить легкий завтрак. Пожарская быстро забыла о своей «безмерной любви» к хозяйственным заботам. Она перестала играть роль заботливой подружки, с удовольствием колдующей на кухне за любимым блюдом своего избранника. С некоторых пор Пожарская не напрягалась в этом направлении. Теперь в обязанности Щеголева входило заглядывать в холодильник, следя за тем, чтобы он не стал пустым. Маша демонстративно показывала, что может довольствоваться йогуртом и апельсиновым соком. Она совершенно спокойно относилась к отсутствию мяса и вообще чего-то съестного. Видя, что Льву это не нравится, она позволяла себе отпускать в его адрес шутки о духовной пище, вреде лишнего веса и борьбе с холестерином.

Совместное проживание не делало его и Машу роднее — это очевидно. Лев успокаивал себя тем, что слишком многого хочет от молодой женщины. Все-таки за ее спиной чуть больше двадцати лет жизни. По сути она еще ребенок. И как его угораздило! Что называется, связался черт с младенцем. Хоть и образованным, способным уколоть, но все же ребенком. Она и сама не знает, как быть. Взрослый мужчина бросил ради нее семью, выставил себя на всеобщее обсуждение, потому как человек он не последний. Теперь и она оказалась в центре внимания, и старается как может соответствовать этому неопределенному положению. Кто знает, возможно, ей тоже хочется вернуться в тот день, когда она смело подошла к нему с вопросами социологического опроса? Может быть, при всем желании ей никак не удается примерить на себя роль его спутницы? Щеголев допускал, что ей с ним нелегко. Только почему она как-то странно демонстрирует эти трудности?

Щеголев чувствовал, как голова его начинает гудеть от переплетающихся мыслей. Одни совершенно исключали другие. И этот сумбур лишает его покоя. Ему нужно успокоиться, иначе его ожидает нервный срыв. Никогда раньше он не чувствовал такой взвинченности. Придя к такому выводу, Лев попытался другими глазами посмотреть на Машу. Она все еще ослепительно улыбалась его ученому секретарю, успевая при этом кокетливо попивать из своего бокала красное вино. Маша пила слишком много — Щеголев заметил это, но решил, что ей просто хочется сегодня расслабиться чуть больше обычного. Казалось, она очень уютно себя чувствует, но в какой-то миг Лев поймал ее мимолетный взгляд: тяжелый, обреченный, тревожный. Это длилось всего лишь мгновение, но Щеголеву стало не по себе. Он тут же поднялся и, улыбаясь, прошел через весь длинный стол к ней.

— Прошу прощения, — Лев продолжал держать самую обворожительную улыбку, на которую только был способен. Маша вопросительно смотрела на него. — Станислав Петрович, я лишаю вас общества Машеньки.

— Не смею возражать, — тот развел руками.

— Пора потанцевать, Маша, ты не против? — Лев протянул ей руку.

— Можно и потанцевать, можно, — как-то странно посмотрев на Льва, ответила Маша. И, обратившись к своему собеседнику, добавила: — Танцы — это прекрасно, приправа к хорошему застолью.

Маша взяла Щеголева под руку, и они направились к центру танцевальной площадки. Медленная музыка предполагала неспешные, плавные движения.

— Что с тобой? — он нежно обнял Машу за талию.

— Ничего, — она рассеянно смотрела в сторону, явно не желая встречаться со Щеголевым взглядом. — Ничего, Лева. Наконец ты вспомнил обо мне.

— Я и не забывал.

— Кажется, общество твоего друга тебе доставило неописуемое удовольствие.

— Ты не ревнуешь, случайно? — засмеялся Щеголев.

— Нет, высказываю результаты наблюдения. Оставил меня на съедение своим ученым мужам. Ты не думал, что мне будет скучно слушать их?

— Честно говоря, не задумывался над этим. Они очень милые люди. Что ты так обозлилась? Станислав Петрович оказался слишком настойчивым в желании развлечь? Ты ведь сама не захотела сесть рядом со мной. Я решил, что тебе так уютнее.

— Да, твой Андреев убил бы меня взглядом, окажись я за столом рядом с тобой.

— Ты говоришь ерунду.

— Еще и не начинала. Будешь настаивать, пожалуйста.

— Ты устала, — Щеголев интуитивно чувствовал, что она недоговаривает.

— Устала? Да, я бы с удовольствием оказалась дома. Мне хочется домой.

— Потерпи, котенок, все скоро закончится, — прошептал Щеголев ей на ухо, успев поцеловать ее в теплую мочку.

— Нет, скоро все не закончится, — поджав губы, произнесла Маша и теперь прямо посмотрела Щеголеву в глаза. — Нам нужно поговорить.

— Начало мне уже не нравится. Что мы, по-твоему, делаем?

— Щеголев, в каком качестве я присутствую сегодня на этом празднике? — пропуская мимо ушей его вопрос, спросила Маша. Лев мгновенно поймал ее жесткий взгляд. — Кто я такая, по-твоему?

— Почему ты решила сегодня заговорить об этом? — уходя от прямого ответа, произнес Щеголев. — Почему?

— Я знаю, что сегодня не самый лучший день для этого разговора, но я не хочу больше носить это в себе. Мы вместе почти год.

— Время неумолимо, — улыбнулся Лев.

— Да, оно неизменно отсчитывает минуты, часы, месяцы. Складывает в годы, и наступает момент, когда пора повести итоги. Короче говоря, нам нужно решить, что мы собираемся делать дальше. Как мы собираемся жить? Мне кажется, что нам не очень уютно друг с другом. Я не могу стать другой, ты — тем более. Тебя скроила та женщина. Ты весь остался там, в ее доме с ее порядками, традициями, и тебе их не хватает.

— Может, потом поговорим…

— Нет, сейчас. Иногда мне кажется, что я не могу без тебя. Иногда — не хочу возвращаться домой, зная, что там ждешь меня ты, — Маша взяла его лицо в свои ладони. — Лева, я ужасная. Я эгоистка, я знаю.

Мы поспешили. Дрянная девчонка, которая позволила тебе разрушить то, что создавалось годами.

— Это было мое решение, — прервал ее Щеголев. — Меня никто не принуждал.

— Ты честный, Щеголев. Ты хотел быть честным с ней, со мной, а получается, что кроме вреда это ни к чему не привело. Ты ведь боишься снова сказать банальную фразу: «Выходи за меня замуж».

— Неправда. Просто я жду подходящего момента, — Льву казалось, что он не узнает своего голоса. Так было с ним всегда, когда приходилось лгать.

— Не перебивай, пожалуйста. Лева, милый, я прошу тебя, давай поживем отдельно.

— Ты разлюбила меня…

— Дело даже не в этом. Чтобы жить вместе, одной любви мало. Нужна житейская мудрость, желание постоянно заботиться о другом человеке. Я не готова к такому развитию событий. Это была игра, понимаешь, игра. Можно было продолжать играть в нее, но соблюдая некое расстояние. Сейчас мы слишком близко физически, а в душе нас разделяют километры. Ты сам знаешь, что я говорю правду. Нам нужно разъехаться.

— Когда ты пришла к этому решению? — музыка закончилась, но они продолжали стоять на середине площадки.

— Когда ты заговорил, что не чувствуешь себя как дома, — Маша опустила руки и сейчас стояла, неестественно выпрямив спину. — И вообще, какое это имеет значение?

— Врешь, ты с самого первого дня, когда я явился к тебе с вещами, знала, что не станешь мне ближе. Тебе нравилось, что взрослый мужик превратился в пацана, который целует тебя по утрам и приносит кофе в постель. Одно «но» — он тоже хочет чего-то подобного, а ты вернулась к своим правилам, где нет места еще чьим-то желаниям.

— На нас смотрят, — Маша улыбнулась, встретившись взглядом с Андреевым. Ей стало неловко, но выручила зазвучавшая музыка. — Остынь. Давай еще потанцуем, теперь я приглашаю тебя.

— У меня снова нет выбора, — Щеголев был готов провалиться сквозь землю, но вместо этого обнял Машу и снова повел ее в танце.

— Не нужно так говорить. Ты добился очень многого в жизни и у тебя всегда был выбор.

— Оставь, я все понял. Степень доктора наук позволяет мне соображать с первого раза. Сегодня я переду к родителям. Слава богу, у меня есть это последнее пристанище.

— Ты сам виноват. Все было так хорошо, но ты все испортил затянувшимся ожиданием. Никаких перемен. Я не смогла долго быть в роли подружки. Если бы ты сделал мне предложение, мне было бы легче разобраться в себе.

— Ты начинаешь оправдываться. Это лишнее.

— Если бы ты сам был уверен в том, что у нас все серьезно… — Маша была близка к тому, чтобы расплакаться.

— Машуня, перестань. Мы должны доиграть наши роли сегодня вечером. Один вечер, и все станет на свои места. Ты снова будешь возвращаться в квартиру, где тебя ждет твой компьютер и видео. Не думай обо мне. Все будет хорошо.

Они танцевали, стараясь не смотреть друг другу в глаза. Маша прижала голову к груди Щеголева, сдвинула брови. Ей стало стыдно, что она не сдержалась. Могла бы и завтра все сказать. Она действительно давно поняла, что не хочет быть вместе со Львом. Романтика начала их романа безнадежно закончилась вместе с его переездом к ней в дом. Маша не думала, что настолько эгоистична. Она не была готова к семейной жизни, к тому, чтобы иметь перед кем-либо обязанности, нести груз забот. Она хотела праздника, веселья, шумных компаний после съемочного дня. Все это у нее было. Ну, а между прочим возникали мимолетные романчики. Их безответственный характер, кратковременность и отсутствие обязательств было тем, что полностью устраивало Пожарскую. Она еще ни разу не любила глубоко, самозабвенно, чтобы забыть о себе, о своих принципах и пристрастиях.

— Послушай, — Лев вдруг слегка отпрянул, остановился и, продолжая осторожно держать ее за талию, взволнованно произнес: — Может быть, еще не поздно все исправить.

— Что у тебя за мысли, поделись.

— Я виноват перед тобой, Машенька. Я был не прав, но все можно исправить. Прямо сейчас, хочешь?

— О чем ты говоришь? — Пожарская принялась теребить сережку. Щеголев уже знал, что это знак волнения, тревоги.

— Мы сейчас подойдем к столу, и я при всех попрошу твоей руки.

— Не надо, — она отвела его руки и отступила на шаг назад. — Я не хочу окончательно испортить твой праздник.

— Чем?

— Своим отказом. Я не хочу за тебя замуж. Все, что ты только что слышал, — половина всей правды. Позволь мне не продолжать, — она хотела повернуться и уйти, но Щеголев крепко взял ее за руку и сжал. — Мне больно!

— Ничего, потерпишь. Все-таки мне очень хочется услышать все. Это последняя просьба именинника. Так почему же я не гожусь тебе в мужья?

— Это пошло, отпусти. Ты меня пугаешь! На нас обращают внимание.

— Это твоя стихия — скандал, шумиха, — Лев чувствовал, как злоба и раздражение вскипают, обжигая все внутри. Он едва подбирал слова, едва держал себя в рамках приличия. Все рушилось, а эта юная акула пера вызывающе смотрит на него. Он решил задать снова свой вопрос исключительно из упрямства и желания причинить себе боль. — Ты выйдешь за меня?

— Нет. Не хочу. Это совершенно точно. Мой аргумент убедит и тебя, потому что я даже не собираюсь сохранить ребенка, которым беременна. Я уже обо всем договорилась, можешь не делать такие глаза. Это твой ребенок, и он мне сейчас не нужен, как и ты. И из этого дурацкого положения я выхожу без чьей-либо помощи. Ну, что? Я смогла убедить тебя?

Маша почувствовала, как мгновенно разжались его пальцы. Она чуть запрокинула голову назад, повернулась и пошла к столу. Она собиралась забрать свой кожаный пиджак, который остался сиротливо висеть на спинке стула, и уйти отсюда. Оглянувшись, Маша увидела, что Щеголев продолжает стоять на месте. Музыка закончилась, и это словно привело его в чувство. Он медленно направился к столу, со стороны казалось, что его ноги вгрузают в толстый слой грязи или скованы кандалами, так тяжело он шел. Маша прикусила нижнюю губу — ей стало жаль его, но отступать было уже поздно. Она сказала все. Ей больше не нужно его общество, его внимание, секс с ним. И более всего ей не нужен этот ребенок. Как она могла допустить такую промашку — это волновало и злило ее. Словно неопытная девчонка попалась. Пожарская снова направилась к своему месту. Она сказала себе, что этого человека больше нет в ее жизни. Еще пару дней, и она избавится от нежелательной беременности. Напрасно она сказала ему — будет! страдать комплексом вины, начнет деньги предлагать, заботиться. Нет, она не должна была говорить…

Пожарская даже не представляла, сколько боли причинила Щеголеву. Ему казалось, что из него сделали посмешище. Он — никчемное существо, от которого даже ребенка родить стыдно. Он никому не нужен. Ни он, ни плод его безрассудной любви. И он ничего не может с этим поделать. Еще одна невинная душа будет загублена по его вине. Андреев участливо пододвинул ему стул, и Щеголев опустился на него. Его лицо ничего не выражало. Словно вся мимика куда-то исчезла, потому что больше была не нужна ему.

— Лева, что с тобой? — наклонившись, спросил Андреев.

— Ничего, — отрешенно ответил Щеголев. — Налей мне коньяку.

— Это поможет?

— Наверняка.

Он только поставил пустую рюмку на стол, как рядом оказалась Маша.

— Я плохо себя чувствую и поеду домой.

— Да, конечно, — рассеянно ответил Лев.

— Обращать внимания на свой уход не буду — уход по-английски, — наклонившись к Щеголеву, сказала она. — Я не могу больше здесь оставаться.

— Хорошо. Если найдешь в себе силы, собери мои вещи, пожалуйста. Я пришлю за ними завтра утром своего шофера, — не глядя на нее, так же негромко ответил Щеголев и вытащил из кармана пиджака ключи. — Вот, возьми.

— Ты можешь сделать все сам. Приезжай, я не гоню тебя на улицу, пойми.

— Не могу, — закрывая лицо руками, ответил он. — Я не бомж и не сирота. У меня еще осталось много из того, ради чего я останусь на плаву, слышишь?! Уходи, прощай.

— Прощай, — улыбнувшись наблюдавшему за этой сценой Андрееву, ответила Пожарская и быстро вышла из банкетного зала.

Щеголев отнял руки от лица и повернулся к другу.

— Я еще жив? — дрожащими губами произнес он.

— Обязательно, — похлопав его по плечу, ответил Андреев.

— Ты знаешь, чем Лев отличается от козла? — неожиданно грубо спросил Щеголев и налил себе еще рюмку.

— Чем?

— Льва по плечу не похлопаешь… — большим глотком он влил в себя коньяк. Прижав рукав к носу, шумно вдохнул и захохотал.

— Что ты несешь?! — Андреев возмущенно заерзал на стуле, поглядывая по сторонам. Никто ничего не заметил.

Все достаточно много выпили. Кажется, исчезни именинник из-за стола — никому и дела не будет до этого.

Официанты принесли повторно кофе и чай. Со стола исчезла пустая посуда. Остались чашки, блюда с фруктовыми салатами, подносы с тортами. Щеголев смотрел на десерт с недоумением. Несколько человек накладывали в свои тарелки бананы, апельсины, киви. Эта аппетитная ароматная смесь показалась Щеголеву чем-то гадким, тошнотворным. Он почувствовал, как все внутри поднимается, и отвернулся. Сделав несколько глубоких вдохов и выдохов, он понял, что тоже больше не может здесь находиться. Он не мог видеть знакомых лиц, занятых поглощением сладкого.

— Саня, — Щеголев медленно повернул к нему голову. В этот момент он понял, что слишком много выпил. — Давай тоже уйдем по-английски. К едреней фене махнем отсюда куда-нибудь!

— Ты что? Тебе нельзя. Люди останутся в недоумении. Завтра тебя достанут вопросами. Уход Маши никто не прокомментирует, а вот твое исчезновение вслед за ней… Не выставляй себя посмешищем.

— Как ты сказал?

— Не обижайся, дружище. Я пытаюсь привести тебя в чувство, — миролюбиво сказал Андреев.

— А мне нужно абсолютно противоположное, понял? — выходя из-за стола, произнес Щеголев.

— Куда ты?

— Курить.

— Я с тобой, — Андреев быстро поднялся и пошел за ним.

В фойе они молча курили. Щеголеву было невыносимо чье бы то ни было присутствие, но нужно было как-то прожить этот день, доиграть свою роль именинника.

— Лева, все пройдет. Ты же знаешь, — не выдержав долгого молчания, сказал Андреев.

— Знаю, а как жить, пока не прошло?

— Ты сильнее. Скажи себе, что ты выстоишь.

— И все? — Щеголев пьяно улыбнулся.

— Да.

— Ну и дурак ты, Саня.

— Ладно, ты больно умный, — Андреев был рад уже тому, что Щеголев не молчит, тупо глядя в пол. — Пойдем к гостям. Осталось продержаться какой-то час.

Щеголев кивнул, выбросил окурок и, шатаясь, направился в банкетный зал. Андреев осторожно взял его под руку. Они снова заняли свои места. Их ждали чашки с нетронутым остывшим кофе. Лев залпом выпил свою и, подперев голову руками, обвел взглядом присутствующих. Небольшие обособленные группки общались, обсуждая привычные темы. Длинный стол разбился на несколько частей, в каждой из которых велись свои разговоры. Щеголев наблюдал за ними и четко понял, что людей, которые собрались здесь, совершенно не волнует то, что на самом деле с ним происходит. Это к лучшему. Размеренная, сложившаяся жизнь, которую он собственноручно превратил в бульварный роман, останется известной в неприглядных подробностях только ему и Андрееву. Он всегда на виду. Пресловутый сор из избы не добавит ему очков, не укрепит годами зарабатываемый авторитет. Никому не придет в голову, что происходит с ним в действительности. Почему-то в одурманенной коньяком голове именно эта мысль вытеснила остальные. Сейчас Щеголеву было важно, чтобы никто не узнал, что он остался у разбитого корыта.

Сегодня он появится у родителей и, в ответ на их удивленные взгляды, произнесет фразу типа: «Надеюсь, мое присутствие не стеснит вас?» или «Имениннику можно на некоторое время занять свою комнату?» К их нескрываемой радости от того, что он оставил Юлию, наверняка прибавится некоторое неудобство — они слишком давно не жили бок о бок друг с другом. Почему-то от мысли, что его присутствие в доме родителей разрушит устоявшийся комфорт, Щеголев почувствовал удовлетворение. Он усмехнулся и, найдя глазами бутылку с коньяком, потянулся за ней.

Юлия набирала номер телефона Нади и откровенно ругалась, потому что вот уже полчаса линия была занята. Любовь Андреевой к долгим телефонным разговорам была известна всем ее знакомым. Она не могла ограничиться десятиминутной беседой. Тема за темой, одна плавно переходила в другую. Надя всегда говорила, что в наше бешено бегущее время телефон — единственное, что поддерживает близость отношений. Встречаться некогда, общаться тет-а-тет — по праздникам и дням рождениям. Это сводило дружбу к нескольким дням в год, когда можно с душой провести время в компании приятных тебе людей. У Надежды была своя теория, которая помогала ей поддерживать отношения. Спорить с ней было бесполезно, да и не стоило, потому что собеседницей она была такой же прекрасной, как и слушательницей. Поэтому многие пользовались ее умением до конца выслушать, что тоже — несомненный талант. Надя знала, что в ее теории общения нет изъяна, и основным ее столпом был телефон.

Всегда относившаяся к слабости подруги с пониманием, на этот раз Щеголева чувствовала нарастающее раздражение. С каждым новым набором номера она мысленно посылала подруге установку: «Положи трубку!»

— Как же она не чувствует, что так нужна мне сейчас? — раздраженно нажимая кнопки набора номера, вслух произнесла Юлия.

Она только вчера приехала из райского уголка, в котором побывала благодаря заботам Наташи и Севы. Теперь она поняла, что их щедрый неожиданный подарок был не случайным. И то, что свалилось ей на голову после приезда, перечеркивало всю романтику Швейцарских Альп. Юлии срочно нужно было поделиться новостью с Надей. Держать ее в себе было невыносимо. Юлия не рыдала только потому, что не так давно сказала себе, что в ее жизни больше нет места слезам. Места нет, а повод, кажется, появился.

Дети понимали, что в последнее время ее нервы изрядно истрепались, а им предстояло добавить матери переживаний. Наташа точно знала, что новость, которую они хотят сообщить, снова выбьет Юлю из колеи. Поэтому они решили дать ей возможность хорошенько отдохнуть, перед тем как рассказать ей о том, что уже нельзя было отменить. Они давно все решили и ждали момента, когда, как говорят, обратного хода нет.

Все дело было в том, что Сева давно искал работу за рубежом, и наконец пришли документы, подтверждающие наличие рабочего места. Оттягивать дальше этот факт было глупо, поэтому Наташа и решилась на разговор с мамой сразу после ее возвращения с курорта. Она не смогла придумать ничего лучше, как сообщить ей это по телефону. Новость вырвалась сама собой, и Юлия была ошарашена. Она только и могла повторять:

— Как же так? Какая работа? Как же так?

Юлия знала, что сфера интересов довольно успешного бизнеса ее зятя распространялась на несколько небольших магазинов по продаже тканей, хозяином которых был он. Но, кроме того, она упустила из виду, что Всеволод Каратов был отчаянно-талантливым программистом. Он успевал заниматься этим непростым делом, потому что с детства увлекался компьютерами. Отец старался всячески поощрять хобби сына, которое могло в будущем сослужить ему хорошую службу. Так и произошло.

Окончив институт радиоэлектроники, Всеволод чуть больше года проработал по распределению в одном из НИИ. Рутинная, малооплачиваемая работа совершенно не устраивала Севу. Она отнимала драгоценное время, которое он всегда привык ценить. Потом обстоятельства сложились так, что он начал параллельно заниматься бизнесом — это стало своеобразной визитной карточкой времени. Каратов поначалу обрадовался тому, что нашел применение своей кипучей энергии: налаживать новое дело было нелегко, требовались колоссальные физические и моральные силы. А когда машина бизнеса набрала достаточные обороты, Сева снова почувствовал пустоту. Все механизмы были налажены, его участие в процессе сводилось к контролю и общению с постоянными клиентами. Эта работа принесла Севе материальное благополучие, и настал момент, когда Каратов решил заняться делом для души. Потому он стал все больше пропадать на фирме у знакомых, занимающихся сбором компьютеров, разработкой новых программ. Его способности не остались без внимания. Родители Севы понимали, что парень разрывается между тем, что помогает выживать, и тем, что ему действительно нравится. Давать советы было бесполезно, да Сева и не просил об этом.

Он загрузил себя так, что его день был расписан «от» и «до». Родителям показалось совершенно невероятным, что в таком жестком графике работы он еще умудрился познакомиться с девушкой. Наташа вошла в его жизнь быстро, неожиданно, и Сева решил, что такие встречи не происходят часто. Родители каждый день слушали его рассказы о том, как она прекрасна. Потом настал волнующий момент их знакомства. Обе стороны оказались удовлетворены: Наташе понравились родители Севы, а им пришлась по душе спокойная, приятная девушка, серьезная и рассудительная не по годам. Было ясно, что дело идет к свадьбе. Так и случилось: поухаживав около двух месяцев, Сева сообщил, что намерен жениться. Наташа со своей стороны поставила об этом в известность своих родителей.

Покупка новой квартиры состоялась практически накануне свадьбы. Обставив ее по своему вкусу, молодожены уехали в Египет проводить медовый месяц. Для Наташи это была экзотика, о которой она только могла мечтать, ну а Сева уже не в первый раз был за границей. Он был рад, что Наташа счастлива, и обещал, что такие путешествия станут нормой их жизни. Он вообще часто говорил о своих планах, в которых было место успеху, благополучию, достатку. А однажды он поделился с Наташей самыми сокровенными мечтами, над воплощением которых уже начал работать. Оказалось, что он давно пытается найти себе работу программиста за границей. Кажется, что-то начало продвигаться в этом плане.

Наташа внимательно выслушала Севу и согласилась, что было бы здорово настолько изменить их жизнь. Однако в свою очередь она призналась, что ждет ребенка. Эта новость привела Каратова в восторг.

— Скоро у меня будет все, о чем может мечтать мужчина! — целуя жену, сказал он. — Уходишь в академку. Год растим сына, а за это время все, я думаю, решится с моей работой в Штатах.

Наташа никогда не подвергала сомнению то, что говорил Сева. Может быть, потому, что мама всегда прислушивалась к мнению отца и никогда не принимала ответственных решений, не посоветовавшись с ним. Может быть, потому, что Сева был старше, и ей интуитивно хотелось ему полностью доверять. Это касалось и мелочей, и вещей, принципиальных. Иногда ей казалось, что она перебарщивает, но Наташа ничего не могла с собой поделать. Она заметила, что муж еще никогда не ошибался. Его предвидение будущего, отношение к настоящему выдерживало проверку временем. Поэтому, когда она услышала, что Всеволод настроен на рождение сына, то была уверена, что о дочке не может быть и речи. И то, что за год утрясутся все проблемы и бумажная волокита с будущей работой, — тоже приняла как уже осуществленную реальность. Теперь пришло время убедиться в том, что Сева никогда не бросает слов на ветер.

Единственное, что не вписывалось в планы Каратова — разрыв между родителями жены. Он совершенно разбалансировал то, что создавало надежный тыл.

Теперь реакция его тещи могла быть непредсказуемой. Юлия Сергеевна находилась в состоянии, подобном реабилитации после серьезной болезни, а им, детям, пришлось нанести ей неожиданный удар. Сева знал, что в сложившейся ситуации может даже потерять те прекрасные отношения, которые успели сложиться между ним и Юлией Сергеевной. Она могла обидеться на него, перестать воспринимать как своего друга. Они именно дружили, поддерживая друг друга в трудный момент. По крайней мере, когда у него был кризис, связанный с рождением ребенка, она смогла поддержать его, а он в не менее трудный момент для нее ставит ее перед фактом отъезда дочери и внука. Юлия Сергеевна, конечно, не готова к такому развитию событий. И объяснять ей, что они решились на этот шаг ради Андрюши, ради его благополучия, ради того, чтобы не увязнуть в рутине бесконечных нарушений закона в созданном механизме бизнеса, бесполезно. Она не услышит и не воспримет ни одной причины. Сева знал, что и ему предстоит нелегкий разговор с Юлией Сергеевной, но предпочел, чтобы начала эту тему Наташа. Все-таки родная дочь, близкий человек. От нее и плохое воспримется не так болезненно.

— Как же так? — только и могла произносить Юлия Сергеевна в ответ на новость.

Наташа лишь тяжело дышала в телефонную трубку, ругая себя на чем свет стоит за то, что не решилась приехать и сказать все глаза в глаза. Это была элементарная трусость, бегство от материнского взгляда. А пока она стыдила себя, призывая на помощь все аргументы, которые они обсуждали с Севой, реакция Юлии несколько изменилась:

— Наташенька, вы не можете так поступить со мной!

— Мамочка, ты должна немного свыкнуться с этой мыслью. Тогда мне не придется убеждать тебя в том, что мы поступаем правильно, — стараясь говорить как можно вежливее, мягче, продолжала Наташа.

— Надо понимать, что мое мнение по этому вопросу никого не интересует?

— Нам казалось, что ты — современная женщина и все поймешь, как нужно.

— Кому, кому нужно? — едва не плача, спросила Юлия.

— Нам. Всем нам.

— Наташа… — Юлия с такой силой сжала челюсти, что услышала неприятный скрежет.

— Да, мамочка.

— Все меня бросают. Ты не замечаешь?

— Не говори так.

— Наверное, так всегда происходит. Это наказание за любовь. Я никому не нужна. Сначала твоему отцу, теперь — вам.

— Мама, ты не права. Мы тебя любим, очень крепко любим, — Наташа попыталась успокоить мать, но та словно не слышала ее.

— Это заслуженное наказание за долгие годы счастья и надежды на лучшее. Я попытаюсь достойно выдержать его. Не могу сейчас больше говорить. Я сама позвоню тебе, — Юлия положила трубку, добавив, глядя в потолок: — Вы убиваете меня. Красиво, бескровно, наверняка…

Рука сама снова потянулась к телефону. Номер Нади она набирала автоматически, потому что с ней общалась чаще всего. Линия была занята, и Юлия теряла терпение. Когда ее отчаяние едва не переросло в беззвучные слезы, на том конце провода раздался звонкий голос Андреевой:

— Алло, слушаю!

— Надюша, они уезжают, — сдавленным голосом произнесла Юлия без всякого вступления.

— Юля? Что у тебя с голосом? Кто уезжает? Куда? — Надя продолжала засыпать вопросами.

— В Америку. Сначала Сева, а потом и Наташа с Андрюшей.

— Что за ерунда! Откуда ты взяла?

— Наташа только что сказала. Сева давно занимался поиском работы программиста. Какой-то его давний друг помог. Короче, его ждут в компьютерной фирме. У него действительно золотая голова… Он устроится и вызовет семью. Ты понимаешь, Надя, он увезет их от меня!

— Успокойся. Успокойся, Юленька. Хочешь, я сейчас приеду к тебе? — Надя прижала ладонь к пылающему лбу. Она так разволновалась, что ее бросило в жар. Представив себе, как отчаянно страдает ее подруга, Надя сама едва сдерживалась, чтобы не заплакать. Она приказала себе успокоиться, потому что сейчас от нее ждали помощи, а не слез. — Я приеду, и мы поговорим.

— Я не знаю, чего хочу, — тихо ответила Щеголева. — Получилось из огня да в полымя. Точно знаю, чего не хочу: дожить до того момента, когда останусь совсем одна.

— Давай считать, что я тебя не слышала, — насторожившись, сказала Надя. Она точно знала, что соберется и приедет к подруге, чтобы та ей не говорила. — Юля, ты переспи с этой новостью, а утром посмотришь на нее другими глазами.

— Сосчитай до десяти, а потом реагируй, так?

— Да, точно. Ты же все понимаешь, подружка, — с наигранным оптимизмом произнесла Андреева.

— Не хочу понимать, когда все вокруг только тем и занимаются, что проверяют меня на прочность! — Щеголева не заметила, как перешла на крик. — Нет ничего, что может остановить их, понимаешь? Они все решили. Я — груз, ненужный балласт, от которого представился случай избавиться. Мавр сделал свое дело, мавр может уходить!

Андреева не перебивала подругу. Она понимала, что Юлии нужно выговориться. Надя была готова выслушать все. Пусть кричит, обвиняет весь мир в жестокости. Ей нужно освободиться от того, что у нее внутри. Надя слушала, качая головой. С каждой минутой до нее все больше доходил необратимый смысл происходящего. Она не могла оставаться равнодушной к судьбе подруги. И то, что сегодня приносило боль ей, отзывалось страданием в сердце Надежды.

— Надюша, как быть? — устало спросила Юлия. Она уже не находила слов. Они не могли выразить то, что происходило в ее душе. И задала вопрос, на который не ждала получить ответ.

— Послушай меня, милая. Мы не имеем права мешать нашим детям жить, — тихо начала Надя. — У каждого из них свой путь. Мы мечтаем об одном, а у них все складывается совершенно иначе. Нужно уметь любить их такими, какие они есть. Это как сосуд, который тебе доверено охранять. Следить, чтобы не расплескался, чтобы грязь в него не попала, понимаешь? Не обижайся на Наташу, не считай, что ты не нужна, что ты за бортом. Все в порядке. Нужно попробовать понять их…

— Красиво говоришь, только это слова. А я вспоминаю, как ночами не спала, как переживала за каждый шаг, каждую удачу, неудачу. С одним диссертации защищала, с другой школу заканчивала. Все через меня прошло. Лева, Наташа — они были моей жизнью. Работа и свои нужды всегда отступали на второй план. Я такой человек и иначе не могла. Получается, что все, ради кого я жила, использовали меня, а теперь я не нужна. Они достаточно сильные, чтобы обойтись без меня.

— Так радуйся этому, — воскликнула Надя. — Это ведь и твоя заслуга в том, что они стали такими самостоятельными, крепкими, способными идти по жизни без опеки. Ты радоваться должна, а не паниковать.

— Хорошо, а как же я? — едва слышно спросила Юлия.

— Вот это уже из другой оперы. Это другая сторона медали. Эгоизм называется. Родительский эгоизм по отношению к Наташе и трудно преодолимое чувство собственника, если говорить о Щеголеве.

— Да, эгоистка из меня получилась настоящая. Спасибо, что подсказала.

— Я не собиралась обидеть тебя, Юля, — Надя поняла, что нужен разговор глаза в глаза. — Юля, давай я приеду и мы поговорим.

— Нет, я поняла, что меня никто не поймет. И ты не понимаешь. Хотя я уже ничему не удивляюсь. Извини, что побеспокоила тебя своими проблемами. Оказывается, это не проблема. Нужно просто лечь спать, закрыть глаза, — последовала короткая пауза, после которой голос Щеголевой изменился. Он обрел уверенность, твердость. — Оказавшись перед воротами ада, я обязательно покаюсь. Как ты думаешь, это будет позднее раскаяние?

— Юля, я не понимаю тебя!

— Не стоит, Надюша. Тут сам в себе не разберешься. Ничего страшного. Ты и так уделила мне столько внимания. Спасибо, Надюша. До свидания.

— Алло, ты что? — Андреева услышала гудки и поспешила набрать номер Щеголевой. Длинные гудки, которые совершенно не вязались с тем, что хозяйка была дома, привели к тому, что Надя начала одеваться. Она никогда не делала этого настолько быстро. Вернувшаяся из института дочь удивленно наблюдала за ней.

— Привет, мам, ты что, как заводная? Куда-то опаздываешь? — спросила Анфиса, размеренно следуя за матерью.

— Надеюсь, что я приеду вовремя, — запыхавшись, ответила Надежда. «Молния» на куртке никак не хотела застегиваться. — Ужин на плите. Папа позвонит, скажи, что я у тети Юли.

— Что у нее опять стряслось? — Анфиса и с хрустом жевала яблоко. — Что за трагедия?

— Не говори в таком тоне! — вспылила Андреева. — Что ты можешь в этом понимать?!

— Ты что, мам? Я-то здесь при чем. Кричишь, — обиженно поджала губы Анфиса.

— Прости, — Надя подошла и торопливо поцеловала ее в макушку. — Прости. Я спешу. Потом поговорим, ладно?

— Ладно.

Надя не стала вызывать лифт. Она с невероятной скоростью, перепрыгивая через ступеньки, преодолела лестницу и, выбежав из подъезда, помчалась в сторону дороги. Там у обочины всегда стояли машины, готовые отвезти тебя в любой конец города. Она быстро договорилась о цене и ехала с одной мыслью: «Только без глупостей, только дождись меня…» Надя отгоняла от себя дурные мысли. Она не могла поверить в то, что Юлия способна на последний шаг в своем безудержном отчаянии.

«И как же нехорошо получилось, — Надя закусила губу. — Наташка даже словом не обмолвилась о своих грандиозных планах. Вот мерзавка!» Андреева в душе осуждала ее, но говорить об этом Юлии было бессмысленно. Разве это по-человечески: сделать матери подарок, чтобы она отдохнула, посвежела, отвлеклась от всего, что может тяготить ее, а сразу после возвращения обрушить на нее факт скорого отъезда. Это попахивает садизмом. Хороши детки, детки-конфетки. И неужели душа у них не заболит, оставить мать одну, зная, какой нелегкий период она преодолела совсем недавно.

— Черт знает что! — Андреева заметила, что водитель удивленно посмотрел на нее. — Что? Что такое?

— Вы с кем разговаривали?

— Я? Вслух получилось, да?

— Точно так.

— Извините. Мысли вслух. Слишком много проблем и мало времени, чтобы их разрешить.

— Бывает, — усмехнулся водитель и остановил машину. — Прибыли на место.

— Спасибо, — Андреева протянула ему деньги.

— Удачи.

Она улыбнулась незнакомому мужчине, в серо-коричневых глазах которого увидела искреннее участие. Ей это было приятно и стало последней заминкой перед стремительным движением вперед. Взлетая по ступенькам крыльца дома Щеголевой, Надежда почему-то подумала, что за день добрый десяток пассажиров со своими проблемами проходят перед его глазами. Наверняка не всех он принимает так близко к сердцу, иначе не выдержать, иначе можно сломаться. И ей тоже нужно сейчас успокоиться, потому что в противном случае она не сможет повлиять на Юлю.

Остановившись перед ее дверью, она быстро перекрестилась и нажала звонок. Обычно Щеголева не медлила и сразу открывала дверь. На этот раз Надя считала каждую секунду. Судя по дверному глазку, в коридоре горел свет. Прижав ухо к двери, Андреева прислушалась — тишина, и в этот момент дверь открылась. Надя потеряла равновесие и упала прямо в объятия Юлии. Та успела подхватить подругу, недоуменно глядя на нее.

— Привет, — Андреева улыбнулась. — Спасибо, что не дала расшибить лоб.

— Пожалуйста, — не отвечая на улыбку, сказала Юлия. Она продолжала сверлить ее удивленным взглядом.

— А я к тебе, — так и не дождавшись приглашения, произнесла Надя. Она расстегнула «молнию» на куртке.

— Это я поняла. Проходи, — вздохнув, сказала Юлия.

Надя переступила порог, закрыла за собой дверь и, повесив свою одежду на вешалку, заметила чей-то белый кожаный плащ. У Юлии такого не было. Подруги всегда обсуждали обновки, а о такой Щеголева никак не могла промолчать. Поэтому Надя вопросительно посмотрела на нее и спросила:

— Ты не одна?

— Да, Наташа с малышом приехали минут пятнадцать назад. Вы случайно не сговорились? — раздраженно ответила Щеголева, проходя в гостиную. Не оборачиваясь, на ходу она крикнула: — Тапочки в коридоре, на нижней полке шкафчика. Открой — увидишь.

— И ничего мы не сговорились, — пробурчала себе под нос Надежда и увидела в проеме двери в спальню Наташу с малышом на руках. — Здравствуй, Натала.

— Здравствуйте, тетя Надя.

— Кажется, мы по одному поводу?

— Пожалуй, — Наташа опустила глаза. — Я положила трубку и поняла, что сделала глупость. Я не могла не приехать. Маме тяжело. Я знала, но все равно не могу ничего изменить.

— Почему? — Андреева подошла ближе, взглянула на малыша, который усиленно сосал пустышку и разглядывал обеих огромными карими глазами.

— Потому что мы это делаем для него, — Наташа кивнула в сторону Андрюши. — Я не хочу, чтобы он решал те же проблемы, что и его родители, бабушки, дедушки. Я хочу, чтобы у него они были другие.

— Он еще очень мал, а вы уже решаете за него, где ему расти, какие проблемы решать, — размашисто жестикулируя, сказала Андреева. — Впрочем, я не могу никого судить. Вы достаточно взрослые, чтобы принимать решения. Палка о двух концах получается…

— Тетя Надя, прошу вас, поддержите нас с Севой. Маму можно переубедить. Вы ведь знаете, какой она мягкий человек. Она всегда прислушивалась к вашему мнению. Помогите ей понять, что не бросаем ее, что мы ее очень любим. Все временно. Мы устроимся и заберем ее к себе, — эмоционально говорила Наташа, покачивая малыша.

— Заглядывать так далеко вперед не стоит. Ваша мама сама себе хозяйка, в отличие от этого карапуза, — назидательно произнесла Надежда и направилась в гостиную, где, поджав колени к подбородку, в кресле сидела Юлия.

Надежда взглянула на нее и шумно выдохнула. В душе она не могла принять решение Наташи, потому что в ту минуту, когда увидела потерянные глаза подруги, вдруг поставила себя на ее место. Что, если Анфиса однажды поставит ее перед фактом тысяч километров, которые будут разделять их? Да у нее самой сердце разорвется, а чего требовать от Юлии… Недавно муж оставил, теперь единственная дочь с внуком собираются уезжать. Воистину — нет в жизни справедливости. И как бы красиво Андреева ни говорила о том, что нельзя давить на детей, что нужно дать им возможность идти своим путем, в душе она не находила поддержки собственным словам. Она просто должна была произносить их, чтобы хоть как-то поддержать подругу. Это была явная ложь, на которую Надежда шла осознанно.

— Юль, — Андреева села в кресло рядом, — послушай, что я хочу сказать.

— Не надо, — перебила ее Щеголева, продолжая смотреть на застывшую занавеску окна. — Я знаю, что не имею права держать их возле своей юбки. Умом я это понимаю, а сердцем… Я вообще удивляюсь, что я не сошла с ума, когда положила трубку и осталась наедине со своими мыслями.

— Когда ты прервала наш разговор, я подумала бог знает что, — воспользовавшись паузой, сказала Надя.

— Почему?

— Она еще спрашивает?! А твоя фраза о воротах ада. Что это было, по-твоему? Как я должна была это понимать? — Надя сорвалась с места, принялась расхаживать по комнате. — Отвечай же!

— А так и понимай, что я прожила будто бы и праведную жизнь, а на то, что попаду в рай, не рассчитываю.

— Юля, разве так можно! — Андреева села на широкую, прочную спинку кресла. — За что ж ты себя так крепко судишь?

— Я дважды хотела уйти из этой жизни. В двух шагах была от пропасти.

— Но ведь ты осталась.

— И дважды благодаря Наташе, — Юлия поднялась и подошла к окну. Она продолжила говорить совсем тихо, как будто и не хотела, чтобы кто-то услышал ее слова. — Когда ушел Лева, я сказала себе, что нужна им, а значит, должна жить. Я подумала, что кроме позора, горя не принесу своему ребенку ничего. И это может перечеркнуть все то хорошее, что было между нами. А сегодня все снова потеряло смысл. Я действительно решила уйти, но не успела проглотить эти чертовы таблетки, потому что кто-то начал открывать дверь. Я вышла в коридор и столкнулась с Наташей.

Щеголева замолчала. Ей было тяжело говорить. Все казалось каким-то безумием. Это не могло происходить с ней.

— Я посмотрела в ее глаза и испытала такой стыд, который уничтожил всю меня. Перед Наташей стоял призрак, сжимающий в ладони горсть таблеток. Вместо того чтобы ответить на ее объятие, принять на руки малыша, я трусливо сбежала на кухню и, дрожа, высыпала отраву в ведро… — Юлия оглянулась на Надю. — Я больше никому не расскажу об этом. И прошу тебя задать себе вопрос: сможешь ли ты после этого дружить с такой слабачкой?

— Глупая ты, Щеголева, — Надя подошла, обняла подругу за плечи. — Даже представить себе не могла, какая ты у меня глупая. Как же я без тебя.

— Сама не знаю, что у меня творилось в голове. И сейчас она тяжелая, словно перед простудой. Ничего не соображаю. Наташе в глаза смотреть не могу, а она все говорит, говорит. Я понимаю, что все ее слова обращены ко мне, а принять их не могу. Проходят они мимо, понимаешь? Что мне делать?

— Возьми себя в кулак и скажи, что отпускаешь их. Внутри можешь гореть синим пламенем, а им не дай этого почувствовать. Ну, хочешь, выдержи паузу. Юль! — Надежда развернула подругу к себе лицом. — Ну разве легче тебе станет от того, что Сева останется без высокооплачиваемой работы? Разве полегчает от того, что они будут рядом с тобой вариться в бесконечном кошмаре нашей непредсказуемой действительности?

— Там хорошо, где нас нет. Не слыхала такого? — не сдавалась Щеголева, только сопротивление ее уже походило на инерцию. Вот-вот остановится и начнется другое движение, другие слова.

— Слыхала.

— И будут они там вторым сортом.

— А здесь что, высший? — иронично спросила Андреева. — Разве то, что Лев — директор известного на весь мир института, гарантирует что-нибудь ему, вам? Разве бизнес Севы — это что-то стабильное?

— Но и за океаном никаких гарантий.

— Там есть возможность попробовать начать другую жизнь. Может быть, она им не понравится. Много людей возвращается. Им будет к кому вернуться, в конце концов. А тем временем, ты здесь устроишь свою жизнь. Сколько тебе лет, Щеголева? Жизнь только начинается. Дети взрослые, мы можем позволить себе роскошь обратить внимание на себя, понимаешь?

— Ты не дави на меня.

— Я не давлю, а пытаюсь убедить, — Андреева снова вернулась в кресло. — Юль, давай без эмоций, а?

— Они ничего не сказали Льву.

— Успеется. Они решили сначала с тобой все выяснить. Вот что, позови Наташу и поговори с ней. Она сама не своя. Ей ребенка кормить. Нельзя держать ее в напряжении.

— А меня, значит, можно, — усмехнулась Юлия. — Ладно, зови. Скажу, что я счастлива спровадить их подальше, чтобы заботиться исключительно о себе.

— Они любят тебя.

— И я их, — прошептала Юлия, борясь с подступившими слезами.

— Эта любовь и есть смысл — это рай на земле, понимаешь? Любовь к ребенку, любовь к отцу и матери — это что-то на уровне вселенной. Столько слов об этом сказано, а все мало будет, — Надя принялась хлопать по карманам. — Такая тема, что не мешало бы и закурить.

, — Иди на кухню и дыми в форточку, — миролюбиво сказала Щеголева.

Когда Надя вышла из гостиной, Юлия еще какое-то время стояла у окна. Потом медленно прошла через комнату и, выйдя в коридор, увидела Наташу, сидящую на стуле. Она сидела, опустив голову, покачивая ногой. Она была глубоко погружена в собственные мысли и не заметила, как Юлия присела рядом, обхватила руками ее колени.

— Девочка, милая моя, — прошептала Щеголева. Наташа вздрогнула и испуганно посмотрела на мать. — Ната, доченька, я хочу сказать тебе важное. Ты разбиваешь мне сердце, но я счастлива и готова терпеть эту боль, потому что люблю тебя.

— И я тебя, дорогая моя мамочка. Ты не обижаешься больше? Ты поняла нас? Ты не сердишься на Севу? — Наташа всхлипывала, не пытаясь вытирать бегущие слезы. — Он так переживает. Ты не сердишься?

— Нет, девочка, я могу только любить вас, — закрыв глаза, едва слышно произнесла Юлия.

— Спасибо тебе.

— Ну за что, милая? — Юлия открыла глаза и, встретив взгляд дочери, неожиданно спросила: — Отцу когда скажете?

— Попозже.

— Он тоже должен иметь время, чтобы смириться с вашим выбором. Не откладывай на последний день, — Юлия покачала головой. — Не представляю, как он переживет это…

— Мам, ты действительно переживаешь за него?

— Он твой отец. Он никогда не станет для меня чужим человеком. Мы не вместе, но у меня в памяти столько светлых воспоминаний. Вот вы уедете, и как ты думаешь, что будет согревать мое одиночество?.. Да, да, то, что было хорошего.

Воспоминания… Щеголева прижала пылающие щеки к прохладным ладоням дочери. Поцеловала их, возвращаясь в далекое время, когда Наташа была совсем маленькой. Тогда она. протягивала ей свои ладошки и смеялась, когда Юлия покрывала их отрывистыми поцелуями. Лев всегда говорил, что она балует девочку. Может быть, он был прав. Но теперь Щеголева была уверена, что какое бы расстояние ни разделяло ее и Наташу, у дочери останутся милые сердцу воспоминания. Память вернет ее в те мгновения, когда она чувствовала себя счастливой и защищенной, ощущая прикосновение материнских губ.

Все время, пока Рогозин не имел возможности даже слышать Щеголеву, тянулось для него невероятно медленно. Он отгонял от себя мысли об этой женщине, но они упорно возвращались, мешая ему работать, общаться с окружающими его людьми. Он понял, что его поведение стало иным, замечая взгляды и отвечая на не совсем привычные вопросы. За две недели он так извел себя, что к дню возвращения Щеголевой не мог думать ни о чем, кроме того, какой ответ она приготовила для него. Удивление и озабоченность переходили в желание выяснить состояние его здоровья:

— Как вы себя чувствуете, Дмитрий Ильич? — первой не выдержала Лена.

— Отлично, спасибо, — один из обычных рабочих дней закончился, и Рогозин собирался уходить.

Только делал он это не как всегда: сев в кресло для посетителя, он задумчиво смотрел в окно, не замечая Катюши, старательно орудовавшей веником, моющим пылесосом. Он никак не реагировал на то, что происходит вокруг. Не ответил Людмиле, попрощавшейся до завтра со всеми. Он словно окаменел, глядя на освещенную улицу. В этот момент он думал о том, что сегодня вернулась Юлия. Уже вечер, а он не нашел в себе смелости позвонить, поговорить, просто услышать голос. Он несколько раз подходил к телефону, но, постояв с трубкой в руке, трусливо отказывался от намерения. И все из-за того, что он боялся узнать ответ на интересующий его вопрос. Ждать, что она первой наберет номер его телефона, было бессмысленно.

Рогозин понимал, что у него очень мало шансов. Он начал слишком активно и этим мог испугать Щеголеву. Она смотрела на него с удивлением в их последнюю встречу. Что-то вроде жалости промелькнуло в ее лице. Нет, только не это. Ему нужна полная отдача, почти материнская привязанность, забота, любовь. «Почти» — потому что никто и никогда не сможет любить его так беззаветно, как мама. А Юлия… В ней было что-то, роднившее ее с самым дорогим для Рогозина человеком. Пока он улавливал это, несмотря на то что внешне она просто терпела его присутствие. Может быть, что-то изменится? Хотя что означают две недели, когда предстоит оставить за спиной двадцать лет брака, прошлое, в котором, по ее словам, было много хорошего. Она осталась одна не по своей инициативе — в этом случае все могло быть иначе. Вероятно, муж бросил ее. Андреева не стала распространяться на эту тему, когда он попросил его просветить. Она — настоящая подруга, никаких подробностей, ничего, что может бросить тень на Юлию. Надя оставила его в недоумении, произнеся:

— Щеголев еще пожалеет. Юлия не из тех женщин, которых можно бросить и потом не пожалеть об этом.

— У него есть шанс вернуться? — осторожно спросил Рогозин.

— По словам Юлии — нет.

— А вы что думаете?

— Прогнозы в этой области — дело неблагодарное, — уклончиво ответила Андреева.

— А у меня?

— Дмитрий, вы явление, мимо которого нельзя пройти равнодушно, но это не означает автоматического желания задержаться рядом.

— Это ваше мнение?

— Исключительно.

— Тогда остается надежда…

Вспоминая этот разговор, состоявшийся по его инициативе, Дмитрий искал и не находил очков в свою пользу. Это выбивало почву из-под ног, лишало его привычной легкости и оптимизма. Последний раз взглянув на свое отражение в зеркале, Дмитрий подмигнул ему и вышел из зала. Закрыл дверь на ключ и повесил его на небольшой стенд.

— Дмитрий Ильич? — охранник остановил Рогозина, когда тот прошел мимо, не поставив как обычно свою подпись в журнале. Это было обычной процедурой: каждый из работающих в салоне отмечал время и число, когда приходил и уходил с работы. Рогозин забыл об этом и собирался выйти из здания. Охранник остановил его, мягко придержав за рукав пальто. — Вы забыли сделать отметку в журнале.

— Да, конечно, — ответил Рогозин, спохватившись. Он виновато улыбнулся и быстро черкнул в графе свою размашистую подпись. — До завтра.

Но уже в эту минуту Дмитрий чувствовал, что не хочет возвращаться сюда. Это было с ним впервые.

Работа — его детище, его второе я, смысл существования и источник удовлетворения, сейчас отступала на второй план. Совершенно новое состояние было непривычно, и Рогозин не знал, как себя вести. Он не мог понять, как вместить себя в рамки этого отчаянно равнодушного ко всему состояния. И не нашел ничего лучшего, как приехать в один из баров, где обычно встречался с друзьями. Сегодня ему не хотелось сразу ехать домой. Он решил, что рюмка-другая обжигающей водки придаст ему смелости — способ, к которому Рогозин не прибегал никогда раньше. Почему он выбрал его в этот раз?

Узнав его, бармен расцвел в улыбке и, желая показать внимание к столь важной персоне, после короткого приветствия спросил:

— Все, как обычно? Водка с апельсиновым соком?

— Да, спасибо. Если можно, с ощутимым изменением объема, — не менее очаровательно улыбнулся Рогозин. — Мы его увеличим в два раза. Для начала.

— Понял.

Бармен профессиональными Движениями налил водку до половины стакана и быстро долил в него сок. На блюдце появилась нарезка бастурмы и сыра с тонкими ломтиками белого хлеба. Рогозин равнодушно наблюдал за отточенными движениями бармена. Получив свой привычный заказ, только со значительно увеличенной дозой спиртного, Дмитрий благодарно кивнул. Он начал отпивать небольшими глотками напиток, положив в рот маленький розовый лепесток бастурмы. Едва только он почувствовал ее острый вкус, как рядом раздался невероятно мягкий, приятный голосок.

— Кофе, пожалуйста.

И хотя слова эти были совсем обыденными, Рогозин не мог не повернуть голову в ту сторону, откуда они доносились. Он увидел очаровательную девушку лет двадцати. Ее короткие темно-русые волосы были уложены гелем в стильную прическу. Казалось, в ее облике все продумано для того, чтобы привлекать к себе внимание: волосы, открытая длинная шея, три маленькие золотые капельки, игриво покачивающиеся в нежно-розовой мочке, ярко-красные губы. Короткое меховое манто ложилось мягкими складками. Расстегнутое, оно открыло высокую грудь, обтянутую блейзером золотистого цвета. Взгляд мужчины быстро скользнул по точеному профилю, пухлым губкам, в которых появилась сигарета. Дмитрий недовольно поджал губы. Это обстоятельство не добавило девушке очков. Она бросила в сторону Рогозина оценивающий взгляд и недоуменно подняла изогнутые дуги бровей. Она заметила, что сидящий рядом мужчина чем-то в ее внешнем виде недоволен. Это настолько поразило ее, что она не удержалась от вопроса. Повернувшись к нему в пол-оборота, она выпустила в сторону резкую струю дыма.

— Вы так на меня смотрите, как будто я ваша дочь, которую вы впервые застали с сигаретой, — обращаясь к Рогозину, заметила девушка.

— Я так старо выгляжу? — возмущенно спросил Дмитрий.

— Не знаю, здесь темно, — уклончиво ответила она.

— Поднесите к моему лицу свою зажигалку и побыстрее, — отпивая из своего стакана, сказал Рогозин. Ему нравилась ситуация. Она веселила его, отвлекала от собственных мыслей.

— Что теперь вас волнует больше: женщина с сигаретой или отношение к вам самому? — хитро прищурившись, спросила девушка.

Она получила свою чашку кофе и, помешивая сахар ложечкой, продолжала смотреть на Рогозина. В какой-то момент выражение ее лица вдруг изменилось. Оно перестало быть насмешливо-надменным. Превосходство и открыто выставляемая независимость сменились недоумением. Улыбнувшись, она более добродушно посмотрела на Рогозина. Повернулась к нему, протянула маленькую ладошку:

— Мария Пожарская, — и тут же добавила: — Очень приятно, Дмитрий.

— Неужели? — Рогозин был удивлен. — Мы знакомы?

— Я делала о вас два репортажа. Один о международном конкурсе парикмахерского искусства в Париже, где наша команда заняла первое место. Это был десятиминутный сюжет по телевидению. Потом писала о вас, как о восходящей звезде, стилисте с большим будущем.

— Так вы — журналистка, — как-то вяло констатировал Дмитрий.

— Да.

— Интересно, ваши коллеги столько бреда написали обо мне. Вам за них не совестно? — поинтересовался Рогозин.

— Каждый отвечает за свои слова. У меня сложилось к вам отношение исключительно положительное, отсюда и сюжеты. Уважение к трудолюбию, таланту, упорству. В столь молодом возрасте вы добились! многого. Это нельзя не признать, — Маша откровенно кокетничала, бросая на Рогозина красноречивые взгляды.

— Ого, уже лучше. Значит, в дочки вы больше не претендуете?

— Увы.

— Прекрасно. Тогда… А что-нибудь кроме кофе вы употребляете? Могу я угостить вас?

— Нет, спасибо. Я пью очень редко. Три-четыре раза в год. Сейчас хочется выпить чашку кофе и выкурить сигаретку-другую, — очаровательно улыбнулась Маша. В какой-то момент блик цветомузыки упал на ее лицо, придавая что-то мистическое большим карим глазам и полуоткрытому рту. — Общество такой личности, как вы — это неожиданный десерт.

— С ума сойти, как все меняется, — засмеялся Рогозин. — От старца к звезде и десерту — метаморфозы!

Он не заметил, как попал под обаяние этой молодой, уверенной в себе девушки. Ему захотелось понравиться ей, произвести впечатление. Это желание возникло помимо его воли. Пожарская умело выплескивала все свое женское обаяние, заманивания очередную жертву. И хотя в планы Рогозина совершенно не входило знакомство, он медленно погружался именно в волнующее состояние предвкушения новых эмоций. Напряженность последних дней способствовала подсознательному желанию расслабиться и получить дозу адреналина, только на этот раз от положительных эмоций. Рогозин был мужчиной, в конце концов, и слишком долго он пытался забыть об этом. Взрыв чувств, связанный с появлением в его жизни Юлии, помог ему проснуться, но одновременно — погрузил в неведомую ранее пучину неуверенности и неприятного, томительного ожидания. Для Рогозина это было впервые. Он мучился от неопределенности, боясь получить банальный отказ. Такого в его жизни еще не бывало, а от Юлии, кажется, можно ожидать всего, что угодно. Она не станет притворяться. А вот откровенное восхищение и вожделение в глазах Пожарской действовало на Дмитрия опьяняюще. Его бокал с крепким напитком катастрофически пустел. И Рогозин в какой-то момент престал понимать, что больше кружит ему голову — похотливые взгляды Маши или градусы, всасывающиеся в его горячую кровь. Очередная сигарета, которую Маша прикурила, искоса поглядывая на него, вызвала у него снисходительную улыбку.

— На самом деле, меня это не касается, — медленно произнес он. — Однако мне не нравится запах сигарет и вид женщины, держащей ее в зубах.

— Понимаю и уважаю ваше мнение, но ничего не могу с собой поделать. Сигарета — то немногое, что помогает мне расслабиться.

— Вредная привычка, которая помогает. Странно звучит.

— Оставим эту тему. Бессмысленно пытаться переиначить человека в темном баре, со стаканом водки с апельсиновым соком в руке, — иронично заметила Маша.

— Удар, сшибающий с ног. Один-один.

— Без потери сознания, надеюсь?

— Безусловно.

Пожарская улыбнулась. Она почувствовала, что и этот мужчина не против продолжить знакомство, но ей это было совершенно не нужно. Она в очередной раз доказала себе, что может очаровать любого. Кажется, и этот подвыпивший именитый стилист попался. Хотя он как раз и не показатель — слишком много спиртного, слишком высокое самомнение у этой звезды парикмахерского салона. Он наверняка возомнил, что она без ума от него и готова в этот же вечер раздвинуть ножки. Маша отхлебнула остывший кофе и обратила внимание на то, что Рогозин словно потерял к ней интерес. Он безучастно рассматривал остатки напитка на дне своего бокала, не решаясь заказать еще. Бармен помог ему определиться с выбором.

— Повторить? — обратился он к Рогозину и подобострастно застыл в ожидании.

— Да, пожалуй, — Дмитрий говорил не то, что хотел, но карие глаза Маши словно гипнотизировали его и заставляли произносить не те слова.

— И часто вы сюда захаживаете? — спросила Пожарская. Она хотела выяснить для себя степень пристрастия Рогозина к горячительным напиткам.

— Последний раз я был здесь месяца два назад, — глядя на новый бокал с коктейлем, ответил Дмитрий.

— Понятно, — нараспев произнесла Маша. Она сделала вывод, что мужчина явно топит свою проблему в бокале, а она невольно может стать орудием возмездия. Наверняка здесь замешано разбитое сердце, которое ей предстоит склеить на одну ночь. Нет, эта роль не для нее. К тому же она не собирается начинать ни романа, ни романчика. Отработка очарования, которое обычно бьет без промаха, и только. — Продолжим разговор?

— О чем? — Рогозин удивленно поднял брови и посмотрел на Машу, словно увидел ее впервые. — О чем мы можем говорить здесь, в полутьме, в сигаретном дыму?

— Вы предлагаете сменить место общения? — Пожарская провела рукой по тщательно уложенным волосам.

— А вы бы согласились? — Рогозин многозначительно посмотрел на нее. — Может быть, вы захотите взять у меня интервью. Последнее время газеты что-то перестали поливать меня грязью или хвалить. Пора покончить с забвением, вы не считаете?

— Прекрасная мысль, — Маша допила кофе, достала деньги и рассчиталась с барменом. Она поднялась со стула и протянула Рогозину визитку. — Возьмите, позвоните, когда придете в себя после «отвертки».

— После чего? — Рогозин автоматически взял визитку, недоуменно глядя на Пожарскую.

— Так называется коктейль, который вы заказываете. Одним он мозги откручивает напрочь, другим — вставляет.

— Вы намекаете, что я ничего не соображаю?

— Нет. Я прямо говорю, что благодарю за приятные минуты и больше не злоупотреблю вашим вниманием, — запахнув меховое манто, она очаровательно улыбнулась.

— Вы вот так просто уйдете? — разочарованно произнес Рогозин.

— Да.

— А если я попрошу вас остаться?

— «Штирлиц, а вас я попрошу остаться…» — деланно строго произнесла Маша и звонко рассмеялась. — У нас что-то вроде восемнадцатого мгновения весны намечается?

— Обзовем так это маленькое приключение, — пьяно растягивая слова, ответил Рогозин. Он в несколько больших глотков допил содержимое своего бокала, положил в рот ломтик сыра. — Вы принимаете мое предложение?

— Какое?

— Еще по кофе и ко мне, — Рогозин почувствовал, как перед глазами все возмутительно потеряло равновесие и, кажется, он сам подвергал себя риску, желая подняться с места. Досадуя на то, что его так развезло, Дмитрий попытался улыбнуться одной из своих дежурных улыбок под названием «штурм», но реально получилась обычная самодовольная улыбка основательно подвыпившего мужчины.

— Нет, — ответила Пожарская и для убедительности покачала указательным пальчиком перед его лицом. — Я ухожу прямо сейчас.

— Останьтесь, — упрямо повторил Рогозин, разозлившись на эту пигалицу с вызывающим личиком. Он едва сдерживался, чтобы не выпалить одну из грубых, пошловатых шуточек в ее адрес. Он часто позволял себе быть несдержанным. Ему прощался и такой недостаток. Талант и известность смазывали грань, которую запрещалось преступать простым смертным. После второго бокала коктейля Дмитрий был на грани откровенной грубости и похабной тирады. И вызывающе презрительный взгляд Маши нарушил шаткое равновесие между затуманенным разумом и рвущимся наружу хамством. Кто она такая, в конце концов? Она насмехается над ним, а это никому не позволено. Он хочет ее поиметь сегодня, и она должна понимать, что отказывать не имеет права! Ему нужно расслабиться, а завтра — пусть считает себя свободной и независимой. Ей, кажется, только это в себе и нравится. Журналисточка, проныра газетная, думает, что он действительно пленился ее чертовыми глазками и сережками, которыми утыкано ее ухо. Как бы не так.

— Спасибо. Я просто хочу сохранить приятные воспоминания о сегодняшней встрече, — уже без тени улыбки ответила Маша.

— Ну и пошла ты, писака несчастная! — приблизив к ней свое лицо, медленно проговорил Рогозин. Она отшатнулась, скривившись от крепкого запаха водки, ударившего ей в нос. А Дмитрий, видя, как ей это неприятно, снова придвинулся и прошептал уже в самое ухо, обдавая его горячим дыханием: — Храни свое подставляло для более лучших времен, не больно-то и хотелось.

Пожарская поджала губы и, состроив презрительную гримасу, наотмашь ударила Рогозина по щеке. Тот пошатнулся, оперся о стойку бара и криво усмехнулся.

— Чао, Штирлиц, — уже достаточно громко сказал он. — Я понимаю, в критические дни трудно самой получить наслаждение, а альтруизмом дама, кажется, не страдает. Иди, иди. До встречи в эфире.

Маша бросила быстрый взгляд на недоумевающего бармена. Рогозин не принадлежал к числу посетителей, приход которых сулит скандал, неприятности. Сегодня происходило что-то из ряда вон выходящее. Пожарская поняла по выражению его лица, что он слышал по крайней мете последнюю реплику Рогозина. Ей захотелось врезать этому пьяному хаму еще разок, но умоляющий взгляд бармена удержал ее.

— Вот из-за таких ублюдков количество нормальных посетителей вашего бара может резко сократиться, — четко и громко произнесла Пожарская, обращаясь к нему. От возмущения она задыхалась. — Цирюльник хренов!

Повернувшись, она быстро прошла через небольшое помещение, где сидело еще несколько парочек, увлеченных собственными проблемами. Кажется, даже до Рогозина не сразу дошло, что говорилось конкретно о нем. Он поднял брови и медленно повернул голову в сторону входных дверей: Пожарская как раз закрывала их за собой. В этот момент бокал Дмитрия со звоном разбился о них, но Маша уже не оборачивалась.

На улице ей стало легче дышать. Но, сделав всего несколько вдохов, она почувствовала непреодолимое желание закурить. Дрожащими руками достала сигарету, зажигалку. Первая затяжка показалась болеутоляющей, спасительной. Уняв внутреннюю дрожь, Пожарская медленно пошла по улице. Ей было не по себе от того, что с ней так поступили. Она словно и забыла о том, что сама провоцировала Рогозина на ухаживание, хотела его внимания. Вот и доказала себе, любимой, что от нее всем мужикам нужно только одно, только одно. И чем меньше она будет витать в облаках по поводу любви и прочей чепухи, тем лучше для нее. Ей больше не нужны любовные осложнения. Хватит истории со Щеголевым. Наверняка ей еще перемоют косточки, да и ему достанется. Доброжелателей хватает — тому, кто на виду, всегда сложнее решать обычные человеческие проблемы. Всегда найдется кто-то, желающий приукрасить, добавить клубнички и тогда — держись! Маша зареклась от опрометчивых поступков. Больше никаких абортов, никаких знакомств, а всех этих существ в брюках она не допустит к своему телу еще очень долго, а в душу — никогда.

Одно из таких существ по фамилии Рогозин медленно поднял глаза на ошарашенного бармена. Вероятно, выражение его лица немного привело Дмитрия в чувство. Он почувствовал, что-то вроде досады — из всех его выходок эта была самой наглой, к тому же она произошла при свидетелях. Это обстоятельство вызывало у Рогозина недовольство. Он не думал о том, что вел себя по-свински, он просто пытался собрать разбредавшиеся в пьяной голове мысли, чтобы хоть что-то сообразить.

— Сколько с меня? — едва ворочая языком, спросил он и, не давая бармену возможности ответить, выложил на стойку несколько крупных купюр. — Этого достаточно?

— Очень много, Дмитрий Ильич, — бармен принялся отсчитывать сдачу, но Рогозин остановил его.

— Не надо сдачи, но ты ничего не видел и не слышал. Идет?

— Хорошо, Дмитрий Ильич, — поспешил согласиться бармен. — Я могу вызвать вам такси.

— Валяй, — улыбнулся Рогозин и, шумно потянув носом пропитанный запахом табака воздух, поморщился. — Вызывай, а то я скоро превращусь в пепельницу.

Такси домчало его до дома, а потом он очень долго пытался открыть входную дверь. Пока ему это удалось, он выдал весь набор матерных слов, которые только знал. Войдя в квартиру, Рогозин сорвал с себя пальто, швырнул его в сторону, обувь тоже полетела куда-то в глубь коридора. Разрушение продолжалось, а Дмитрий никак не мог остановиться. Он вошел в гостиную, понимая, что, если сейчас сядет в стоящее перед ним мягкое, глубокое кресло, никакая сила не поднимет его, а он так и не сделал того, что намеревался. Он успел напиться, нахамить журналистке, ошарашить бармена, отношение которого к нему наверняка теперь будет более осмотрительным. Дмитрий понял, что он натворил немало за эти полтора часа, а главного так и не сделал: он не позвонил Юлии. Более того, он привел себя в такое состояние, что физически не мог ничего членораздельно говорить. Непослушный язык и тупое, вяло подчиняющееся командам тело раздражали Рогозина.

Он разделся, беспорядочно разбросав одежду по дивану, креслам, кое-что соскользнуло на пол, добрался до ванной комнаты, временами опираясь о стены, открыл кран холодной воды и стал под душ. Сначала ему захотелось тут же закрыть воду и наскоро обтереться мягким махровым полотенцем. Но Рогозин сцепил зубы и продолжал стоять под потоками освежающей, отрезвляющей воды. Настал даже момент просветления, после которого Дмитрию вообще стало тошно. Он запретил себе думать о том, как вел себя последние пару часов. Он не хотел давать этому оценку. Потому что ему и без того было не по себе — такого с ним еще не бывало! Причины Рогозин тоже не собирался искать, потому что знал — единственное, что его гложет, что не дает ему покоя — ответ Юлии. Он ждал его и боялся, что она вообще забыла о том дне, когда он признался ей в любви. Он страдает, мучается, со страху напился, как свинья, а она, быть может, вспоминает о нем только когда подходит к зеркалу и видит свою новую стрижку.

Уже стуча зубами, Дмитрий упорно стоял под холодными струями душа. Он вдруг решил заболеть. Да, именно простудиться. Завтра он позвонит в салон и охрипшим голосом скажет, что не выйдет на работу.

Попросит Лену извиниться перед клиентами, пообещав, что за пару дней обязательно встанет на ноги. Эта идея понравилась Рогозину, потому что впервые за много лет ему не хотелось выходить на работу. Сейчас он физически не мог запросто общаться с людьми, улавливать их настроение. Он не хотел никого видеть и слышать. Только ее, а она не позвонит сама. Он же снова откладывал это до завтрашнего дня. Сегодня он не в форме. Создавалось впечатление, что он сознательно довел себя до такого состояния, чтобы отложить звонок.

Быстро вытершись полотенцем, Рогозин надел махровый халат и направился в спальню. Его шаг был более четким, чем несколько минут назад. Голова все еще находилась под воздействием алкоголя, которого сегодня было слишком много. Когда он вошел в комнату, первое, что бросилось ему в глаза, была огромная фотография, висевшая над его кроватью. Красивая черно-белая фотография. Два лица, прижавшиеся друг к другу, улыбаются и светятся от счастья и любви — он и мама. Дмитрий улыбнулся. Он смотрел на дорогое сердцу фото, а оно стало терять очертания, вдруг стало размытым. И только мамины глаза по-прежнему были видны четко и смотрели на него все с той же любовью и нежностью. Рогозин отвел взгляд, поборол спазм в горле. Он провел ладонью по шее, словно пытаясь так освободиться от удушья. А когда снова взглянул на фотографию, с нее на него, смеясь, смотрели глаза Юлии. Это она словно перевоплотилась в самое дорогое для него существо. Рогозин вздрогнул, закрыл глаза, тряхнул головой. Осторожно снова открыл — все было по-прежнему: он и мама. Дмитрий запрокинул голову, едва слышно застонал, упал навзничь на широкую кровать и долго не мог уснуть, не находя себе места.

Юлия открывала входную дверь, когда зазвонил телефон. Она быстро сняла обувь и вбежала в гостиную. Подняв трубку, услышала длинный гудок — на том конце провода не дождались. Щеголева не стала обременять себя догадками, решив, что перезвонят, если нужно. Она вернулась в коридор за сумкой, которую второпях оставила на полу. На кухне выгрузила из нее продукты и включила чайник. Это был последний день перед выходом на работу. Предполагая, что работы скопилось много, Юлия сделала покупки на неделю. Потом не будет времени на беготню по рынку, магазинам. К тому же Наташа нуждалась в ее помощи, а на это тоже требовалось и время и силы. Уже было такое, когда она возвращалась домой со сдобной булкой, купленной в ближайшем хлебном киоске. Это повторялось не один раз. Не самую полезную для организма еду Юлия употребляла исключительно из-за цейтнота. Теперь она решила, что пришла пора заботиться о себе. Заботиться хотя бы для того, чтобы не свалиться с ног, чтобы быть полезной дочери и внуку. К тому же Надежда ежедневно ненавязчиво проводила психологическую обработку, что возымело действие. Щеголева знала, что подруга при желании сможет уговорить ее на что угодно. Она даже шутила по этому поводу:

— Слава богу, что тебе не пришло в голову что-нибудь криминальное. Уверена, что ты и на это смогла бы меня сагитировать.

Сейчас все разговоры с Андреевой сводились к трем темам, плавно вытекающим одна из другой: отъезд детей, внимание к себе, устройство личной жизни — то есть планы относительно Рогозина. Последнее вызывало у Юлии двойственное чувство. Она даже Наде не рассказала о последнем разговоре с Дмитрием. Она не смогла поделиться с подругой тем, что произошло в день ее отъезда. К его предложению руки и сердца она отнеслась как к временному помутнению рассудка — фантазия творческого человека разгулялась. Щеголева только так воспринимала восторженные взгляды и слова Рогозина, боясь признаться себе, что благодарна ему за эти мгновения. Юлия была уверена, что двух недель будет вполне достаточно для того, чтобы страсти поутихли, и все стало на свои места. К тому же после сообщения Наташи все мысли Юлии были далеки от романтических приключений, которые сулило продолжение знакомства с Рогозиным. Сейчас Щего-лева уже находилась не в шоке и не в панике, но в состоянии очень нестабильном. Вот уже три дня, как она жила с перспективой новых жизненных обстоятельств. Юлия то начинала плакать, представляя последний день прощания с дочерью, внуком, то впадала в лихорадочное возбуждение от фантазий на тему благополучного бизнеса Севы в Штатах. Она искала опору, на которую можно было бы опереться и прожить это нелегкое время, но никто, кроме Нади, не предлагал ей свое плечо. Женя Котова в последнее время в основном звонила по телефону, справлялась о здоровье, настроении, но зачастую это звучало как разговор врача и больного. Только Надя сердечно и добросовестно звонила, приезжала, тормошила, была рядом. Она пропускала через себя все тревоги и печали Юлии, что могла себе позволить только настоящая подруга. Щеголева не чувствовала себя такой одинокой и потерянной, зная, что Надя в любой момент окажется рядом. Иногда Юлии казалось, что она поступает эгоистично, нечестно, но пользовалась привилегией, которую дает истинная дружба.

Сегодня Надя с мужем были приглашены на торжество. Юлия знала, что впереди у нее свободный от всего вечер. Наташа сказала, что они поедут к родителям Севы. Они предпочитали не вмешиваться в процесс воспитания малыша, помогая по мере возможностей молодым родителям материально. Для этого они обычно приглашали Севу к себе, а теперь, когда малыш немного подрос, его можно было брать с собой. Сева хорошо водил машину, дорога к родителям занимала ровно пятнадцать минут. Пока малыша нужно было кормить каждые три часа, время бежало невероятно быстро. Наташе казалось, что только уложила сытого и довольного Андрюшу, только справилась с какими-то делами, а уже пора готовиться к очередному кормлению. Поэтому на визит к бабушке и дедушке выделялось чуть больше часа. Севе это не нравилось. Он видел, как Юлия переживает, отдает всю себя, заботится об Андрюше. Он невольно сравнивал это с телефонными звонками своих родителей, их нечастым появлением у внука. Они придерживались политики невмешательства. Объясняли это двумя причинами: желанием не мешать и необходимостью дать прочувствовать молодым родителям всю ответственность за малыша. Они сказали однажды, что в свое время справлялись со всеми трудностями сами. Приводили еще массу примеров, когда трудности сплачивали семью или разрушали ее. Сева с недовольством слушал такие разговоры. Ему становилось просто стыдно за то, что его родители открещиваются от самой элементарной заботы о внуке. Наташа не пыталась о чем-то просить их, просто принимала все, как есть. Ей приходилось успокаивать мужа, который выходил из себя после каждого звонка родителей.

— Ну что ты нервничаешь? — она пыталась успокоить его. — Это твои родители и они такие.

Сева отмалчивался. Он был благодарен Наташе за то, что она не устраивала сцен, не сравнивала отношение своей матери к внуку с каким-то непонятным отчуждением со стороны его родителей. И сегодняшняя поездка сулила ему неприятные минуты. Сева боялся признаться себе, что испытывал только раздражение и желание поскорее покинуть родительский дом. Очередной визит вежливости, очередное притворство — Всеволод ожидал его, наблюдая за полным спокойствием Наташи. С некоторых пор ему казалось, что она старше, мудрее — настолько верной была ее реакция на все то, что происходило в их семье с появлением Андрюши. Правда, ее спокойствие в немалой степени зависело от матери — Юлия всегда была готова прийти на помощь, а это вселяло в молодую, неопытную маму уверенность.

Но сегодня от Юлии не требовалось никакого участия. Как всегда, созвонившись с ней утром, Наташа сказала, чтобы та занялась своими делами.

— Мы едем в гости к родителям Севы. Удели внимание себе, пожалуйста. Я все понимаю, мамуль. Сегодня — последнее воскресенье перед твоим выходом на работу. Ты займись холодильником и домом. Наверняка в агентстве тебя ждет аврал, так что лучше сделай это сегодня. Не откладывай, прошу тебя. В твоем возрасте нужно правильно питаться.

— В любом возрасте нужно правильно питаться.

— Ты обиделась?

— Ни в коем случае.

— Тогда до связи, — сказала Наташа. — Мы тебя целуем. Вечером после возвращения от родителей Севы я позвоню.

— Договорились, милая. Целуй Андрюшу.

— Пока.

Юлия вдруг подумала, что сорвавшийся телефонный звонок — это Наташа. Может быть, она все-таки хотела ее о чем-то попросить. Теперь, когда вопрос об отъезде был делом времени, Щеголевой было важно выполнять любую самую мало-мальскую просьбу детей. Юлия уже подошла к телефону, чтобы набрать номер дочери, когда телефон снова зазвонил.

— Алло! — она поспешно сняла трубку.

— Здравствуй, Юля.

Она узнала голос Щеголева и почувствовала, как сердце куда-то упало, сорвавшись со своего места. Оно сжалось, словно ища спасения, неожиданно замерло и, воспользовавшись этим, Юлия постаралась ответить как можно спокойнее:

— Здравствуй, Лева.

— Как чувствуешь себя? Как отдохнула? — он говорил ровным, бесстрастным голосом, как будто тщательно следил за тем, чтобы не прорвалась ни одна искренняя нотка. И это как нельзя лучше подчеркивало его волнение.

— Спасибо. Отдохнула прекрасно. Такая красота. Жаль, что все так поздно и теперь не известно, повторится ли это когда-нибудь, — она не могла спрятать грусть.

— Ты всегда говорила, что стоит чего-то очень захотеть и это обязательно получится.

— Да, говорила… — возникла пауза, во время которой Юлия пыталась понять, зачем он позвонил.

Последний раз они разговаривали в день ее рождения. Он тоже казался потерянным, подавленным, но тогда его слова звучали по-другому. Она запретила себе думать о том, как ему живется. Она не знала ни имени, ни развития отношений Щеголева с той, что пыталась стать для него спутницей. Юлия не пыталась ничего разузнавать, прерывая тех, кто стремился донести до нее какую-то информацию. Она предпочла ничего не знать о новой жизни Щеголева. Она не желала ему ни плохого, ни хорошего, загружая себя чем угодно, только бы мысли не возвращали ее к разрыву.

— Юля, я вот почему звоню… — прервал ее размышления Лев и снова запнулся.

— Да, я слушаю.

— Я не отрываю тебя от дел? Могу перезвонить в другое время.

— Нет-нет, я слушаю. Все в порядке, — эта подчеркнутая вежливость разъединяла их больше, чем откровенная грубость, которую иногда могут позволить себе близкие люди.

— Так вот, я сегодня узнал, что Наташа и Сева… Узнал, что они уезжают. Я не знаю, как быть. Это так неожиданно. Ты знала?

— Раньше — нет. Они преподнесли мне вторую часть своего подарка в первый же день моего возвращения домой. Положительные эмоции перед информацией, которая способна тебя раздавить. Своеобразный способ, надо отдать им должное, — Юлия шумно выдохнула, справляясь с вырывающимся из груди сердцем. — Теперь и ты в курсе.

— Это уже без обсуждения?

— Да, они давно все решили. Нас поставили перед фактом.

— Дожили до времен, когда от нас ничего не зависит, значит? — голос Щеголева дрожал от негодования. — Это все Каратов. Его маниакальная страсть к компьютерам достигла апогея. Ему уже тесно здесь, нужны Штаты!

— Сева — талантливый программист. Он наверняка получит там хорошую работу.

— Ты так легко смирилась, как странно.

— В последнее время я только это и делаю, — двусмысленно произнесла Щеголева. — Я не собираюсь обсуждать с тобой свои переживания. Ты позвонил для чего? Для того, чтобы упрекать меня в черствости? — Юлия возмущенно сдвинула брови, поднялась.

— Я не собирался обижать тебя, честное слово, — Щеголев устало провел ладонью по лицу.

— Тогда зачем?

— Мне плохо, Юля, — неожиданно выдохнул Щеголев.

Он презирал себя за то, что позволил этим словам сорваться с языка. Ему действительно было невероятно тяжело. С тех пор как он переселился к родителям, жизнь потеряла для него всякий интерес. Он не мог уважать себя, а для мужчины нет ничего страшнее, чем потерять себя как личность. И никакие регалии, которых никто не мог отменить, не были в силах изменить то глубокое презрение, которое он к себе испытывал. Он сам враз переиначил свою устоявшуюся, вполне устраивавшую его жизнь. Он спрашивал себя, что на него нашло тогда? Зачем понадобился роман с этой девчонкой, оказавшейся способной растоптать любого, кто перестанет ей быть интересным. Наверняка он не первая ее жертва, но осознание этого не приносило облегчения. Она раздавила его, перешагнула и с гордо поднятой головой двигается дальше. Она совсем не та, за которую он ее принял тогда, в самом начале их знакомства. Она умело применила свою тактику завоевания. Щеголев попался. И теперь он чувствовал себя совершенно разбитым, никому не нужным, словно осиротевшим без Юлии и семьи. А сообщение Наташи вообще лишило его надежд на будущее. У него просто не могло быть будущего, если дочь и внук улетят за тысячи километров. Где и в чем он будет черпать силы и смысл жизни? Работа с некоторых пор перестала всецело владеть его мыслями. Она потеряла первоочередное место, как это было раньше. В той, преданной им жизни, когда все вращалось вокруг него, он знал, что его успехов ждет Юлия, что им будет гордиться Наташа, а сейчас словно и не нужно было оставаться на таком высоком уровне. Щеголев даже подумывал о том, чтобы уйти с директорского поста. Правда, это было в самые невыносимые минуты отчаяния, когда он не видел смысла двигаться вперед. И их становилось все больше. Он чувствовал себя канатоходцем, который идет по тонкому канату, протянутому на очень большой высоте. Он идет и видит, что узел медленно развязывается. Еще пару шагов — и он полетит вниз. Его уже ничто не спасет.

И зачем он позвонил Юлии? Как жестоко с его стороны ожидать поддержки именно от нее. От той, которую он без сожаления забыл на время. А теперь терзается, понимая, что, потеряв ее, лишил себя главного — смысла, любви, самой жизни.

— Почему ты говоришь об этом со мной? — искренне удивилась Юлия.

— Больше не с кем.

— Что это значит?

— Все кончено. Я порвал заранее обреченную на неудачу связь. Это была глупость. Непростительное легкомыслие.

— Что? — Юлия тяжело задышала. — Я думала, что у тебя все слишком серьезно, иначе ты бы не смог так просто уйти. А оказывается, это была связь? Каприз, влечение самца к новому, романтичному времяпрепровождению. Так скоро надоело, странно. Как это не похоже на тебя.

— Не суди меня строго. Я давно вынес себе самый строгий приговор.

— И что же означает твоя просьба о помощи? Ведь ты позвонил, чтобы я утешала тебя. Это что — последнее желание приговоренного?

— Считай, что так, — тихо ответил Щеголев. Ему стало душно в просторном кабинете. Он поднялся, включил кондиционер, ожидая поскорее почувствовать освежающие потоки воздуха. Как она правильно подметила — приговоренного. Он давно ощущает себя именно в таком состоянии.

— Нет, Щеголев. Я не стану гладить тебя по голове. Ты жестокий и эгоистичный мужчина, которого я создала собственноручно. Ты посмел обидеть, предать меня, наши чувства, а вслед за этим протягиваешь руки. Я должна согреть их? Я не приму твоей протянутой руки. Это означает наступить на горло собственному достоинству, — Юлия волновалась, но говорила лишь то, что считала нужным, а не то, что хотела на самом деле. Она была рада слышать голос Щеголева. Рада настолько, что и сама не ожидала. И его сообщение о своей свободе тоже воспринималось двояко — не радость, не равнодушие, что-то среднее. В глубине души она жалела Льва, но никак не хотела показать это. — Ты остался один и тебе тяжело. Я понимаю тебя. О, как я тебя понимаю! Только ты провел со своей любовью около года, а я — двадцать лет. Не желаю тебе ощутить той пустоты, с которой борюсь я.

— Ты говоришь «борешься»? — Лев оживился. Он повернул к себе фотографию, которая давно стояла на его рабочем столе. Юлия и Наташа, улыбаясь, смотрели на него, и эта улыбка останавливала бег времени. И тогда Щеголев позволил себе мечтать. — Может быть, это означает, что у нас не все потеряно?

— Нет, Лева. Я ведь говорила, что ты захочешь вернуться.

— Я помню.

— И еще я говорила, что больше не приму тебя.

— И это помню, — мечта погасла, едва засверкав. Щеголев закрыл глаза.

— Тогда не будем больше возвращаться к этому. Каждый остается со своими воспоминаниями. Мы стали друг для друга воспоминанием, пойми. И только Наташа делала нас реальными. Скоро она уедет и увезет с собой последнюю нить, которая связывала нас. Она и Андрюша.

— А может быть, наоборот, Юля! Они уедут, и нам будет легче все переосмыслить. Никто не посмеет нас упрекнуть в том, что мы это делаем ради детей. К черту мнение друзей, детей — важно только то, что мы чувствуем! Для себя, ведь мы можем попробовать для себя! — Щеголев цеплялся за последний шанс. Если сейчас она скажет «нет» — все кончено. — Юля, я умоляю тебя дать мне возможность загладить свою вину. Какая идиотская фраза, словно можно разгладить, как складочки на рубашке, рубцы, образовавшиеся в душе…

— Ой, как скучно, Лева. Во что ты решил превратить нашу жизнь: в твое постоянное уничижение и мою всепрощенческую благосклонность? Это не для нас. Разве ты забыл, как это было у нас? Я не могу…

— Юля!

— Не надо, Лева… Мне кажется, что я уже тысячу лет одна. Я первый новый год встречала в одиночестве. Две тысячи первый год, а я была одна и слышала, как на улице веселые, шумные компании поют песни, смеются. Я в одиночестве пила шампанское и смотрела в окно на сверкающие огни елки вдалеке на площади. А когда били куранты, я не загадала ни одного желания. Не знаю почему… Ты еще не испытал этого, правда? Ужасное состояние. Праздник, который с детства был одним из самых дорогих дней, превращается в муку. День рождения — обременительная обязанность. Все тщетно, потому что потеряна опора, вера, надежда. Это мой ответ. Я не желаю тебе зла, я не радуюсь тому, что твоя попытка стать счастливым ни к чему не привела. Я не сказала о тебе ни единого дурного слова никому, но, ради бога, оставь меня в покое.

— Никогда не говори никогда…

— Избито, но умно — не спорю. Однако сердцу не прикажешь — тоже не я придумала, — Юлия не могла говорить по-другому. Он должен прочувствовать каплю той горечи, которая досталась ей.

— Прости. Действительно глупо. Настолько глупо, насколько безвыходно мое существование в теперешнем состоянии. Мне жаль, Юля. С тобой я был в двух шагах от рая — ты всегда была рядом, ты всегда направляла меня. И за что мне было отмерено столько счастья?.. Ты права, слишком поздно… Я люблю тебя.

— Ты говоришь таким странным тоном.

— Это уже не имеет значения. Ничто больше не имеет значения. Я устал, — сказал Щеголев и прервал разговор. У него не осталось ни слов, ни сил продолжать его.

Юлия услышала гудки и почувствовала, что все тело ее обмякло. Оно превратилось в одну большую атрофированную мышцу, которую трудно заставить двигаться. Она как-то оказалась на диване, а еще через мгновение сознание покинуло ее. Организм включил систему самосохранения, только так справляясь с очередным стрессом. Придя в себя, Юлия медленно открыла глаза. На душе было тяжело. Разговор со Щеголевым, его последние слова все еще звучали в голове. Юлия поняла, что он на краю. Как она тогда… И больше всего она боялась, что ее отказ подтолкнет его к непоправимому. Ведь ему горько не столько оттого, что не удался роман, сколько от того, что все пути назад отрезаны. Они сожжены ее ответом, ее реакцией на его крик. Ведь это был крик! Щеголев никогда не позволял себе быть слабым, а сегодня он не скрывал того, что чувствует себя именно таким.

«Господи, что же с тобой произошло, Лева? — Юлия не заметила, что плачет. Она поняла это, только когда глаза снова перестали видеть окружающие предметы. Столько боли скопилось внутри, она снова искала выход.

«Лева, Лева, зачем ты снова тревожишь меня? Ты хочешь получить покой, лишив меня права уважать себя. Значит, я должна все простить, все забыть, все начать сначала? Но неужели это возможно? Сейчас я не чувствую себя способной на это. Я вообще перестала что-либо понимать. И отъезд Наташи так не вовремя…» — Одна мысль сменяла другую, а Юлия никак не могла найти ту, что поможет ей правильно оценить положение. Не разрешив себе сразу же позвонить Наде, Щеголева кусала губы, глядя вперед и ничего не видя. Она должна сама разобраться со своими проблемами.

Прошло еще время, а Юлия оставалась полностью погруженной в состояние безысходности. Каждая минута длилась вечность. Щеголева взглянула на часы — стрелка монотонно двигалась по кругу, усиливая панику в душе женщины. Он чувствовал себя вправе снова возникать на ее пути. Как будто он знал, что она не сможет отказать. Лев не оставлял ей выбора. Она никогда не простит себе, если с ним что-нибудь случится. И, решительно поднявшись, Юля подошла к телефону, набрала рабочий номер Щеголева.

— Приемная директора, — Юлия сразу узнала звонкий голос референта мужа.

— Добрый день, Светлана Григорьевна.

— Добрый день, Юлия Сергеевна, — профессиональная память на голоса не подвела опытного секретаря.

— Могу я поговорить со Львом Николаевичем?

— Минутку, — в трубке повисла тишина. Юлия покусывала губы, лихорадочно соображая, что сейчас скажет. Какими будут ее слова? Они должны быть запоминающимися, необходимыми, которых она не могла не сказать. Лева все поймет. Хотя что «все»? Юлия совсем запуталась. На самом деле она хотела для начала услышать его. Желала убедиться, что с ним все в порядке. Его срывающийся, полный отчаяния голос до сих пор стоял у нее в ушах. — Соединяю, Юлия Сергеевна.

— Алло, — он уже знал, что звонит она, и ответил осторожно, напряженно вслушиваясь в еще не прерванную тишину. — Алло, я слушаю.

— Лева? — голова отказывается думать, эмоции хлещут через край. Щеголева перестала понимать саму себя.

— Да, я слушаю тебя. Что, Юленька? — ему так приятно произносить ее имя.

— Скажи честно, что за фотография стоит у тебя сейчас на столе? — она не знала, откуда возник этот вопрос. Только задав его, вспомнила, что это тревожило ее и в день рождения, когда Щеголев звонил с поздравлениями. Сейчас это было так важно. Она не могла забыть свое состояние, когда иступленно порвала дома все фотографии, которые попадались ей на глаза.

— Фотография? — он не был удивлен. Лев взял фото, которое недавно облачил в стильную рамочку, поднес ближе, словно видел его впервые. — Ты и Тата. Это еще из моей настоящей жизни. Вы улыбаетесь и любите меня.

— А ты?

— А я всегда начинаю рабочий день с того, что какое-то время общаюсь с вами.

— Всегда?

— Особенно в последнее время. Так я не чувствовал себя вычеркнутым…

— Бред какой-то, — тяжело выдавила из себя Юлия.

— Что именно?

— Я хочу сказать, что тебя никогда не вычеркивали. Я — просто была в отчаянии, а Наташе я не дала совершить этой ошибки.

— Как тебя понимать? — Щеголев встал, ослабил узел галстука, который вдруг впился в его шею.

— Я не знаю, сама не знаю. Не торопи меня — это единственное, о чем я тебя прошу…

— Конечно, — Щеголев ощутил, как в груди что-то оторвалось и стремительно полетело ввысь. Словно сильный удар, но от него не хочется отклоняться. — Скажи еще что-нибудь.

— Мне тяжело говорить еще что-либо. Я и так медленно, осознанно наступаю на свое самолюбие, гордыню. Это все кажется ничтожным в сравнении с трагедией, которая может произойти.

— Гордыню? Ты просто великодушно спасаешь меня? Все-таки решаешься протянуть руку, вопреки своим истинным чувствам, вопреки своему желанию. Ты не хочешь получить еще один комплекс — вины за то, что я оказался слаб. Пожизненная вина, которая не даст тебе начать новую жизнь. Ты ведь уже жила этой новой жизнью, а я снова появился на горизонте. Я правильно понял? — Щеголев не знал, радоваться ему или снова впадать в то безнадежное состояние, которое полностью уничтожало его. — Нет, только не жалость.

Я думал, что приму все, лишь бы все стало, как прежде. Но… Ты никогда не простишь себе того, что позвонила, что остановила меня…

— Все-таки остановила, значит, я все сделала правильно.

— Черта с два!

— Смерть не решает проблемы, она порождает новые. Понимаешь?

— Да, — Щеголев чувствовал себя опустошенным, вывернутым на изнанку.

— Мы встретимся как-нибудь и поговорим не по телефону.

— Как-нибудь, — повторил он, как заклинание. — Ничего определенного, но уже что-то.

— Тогда, я спокойно кладу трубку. До встречи.

— До встречи.

Юлия нажала кнопку, закрыла глаза. Она пыталась снова быть той молодой, по уши влюбленной в Щего-лева девушкой, которая восхищенно наблюдала за ним со стороны, а потом смогла привлечь его внимание и создать с ним семью. Она совершила еще одно путешествие в незабываемые дни их совместной жизни: свадьба, рождение Наташи, защита диссертаций, выпускной дочери, назначение Щеголева на должность директора института, сватовство Севы, свадьба Наташи, рождение Андрюши. Пожалуй, это основные, а сколько их было на самом деле? Достаточно для короткого века, отмеренного человеку. Юлии стало горько от сознания того, что все это в прошлом. Оно теперь кажется таким прекрасным. Забылись бесконечные бессонные ночи у постели болезненной дочки, извечное недовольство Льва, конфликты с его родителями, проблемы на работе. Все это казалось не таким уж мрачным — просто череда жизненных обстоятельств, переход цвета от белого к черному, полосы, полосы. Сколько их было? Сколько будет? Щеголева зашла на кухню и достала из шкафчика банку с кофе. Рука потянулась к кнопке электрического чайника. Сейчас она заварит себе этот любимый Щеголевым напиток и словно несколько минут побудет на его месте. Она постарается ощутить удовольствие, которое испытывал он, осторожно отпивая обжигающий напиток. Юлия усмехнулась, подумав, как бы он удивился, застав ее за таким занятием. Пожалуй, это хорошо, что они еще могут удивлять друг друга. Это значит, что все возможно.

Пусть пройдет немного времени. Ко всему нужно привыкнуть, отбросить эмоции и ощутить себя такой же спокойной, уравновешенной, как песочные часы. Что бы ни происходило, песок в них сыплется с определенной скоростью, отсчитывая минуты, складывая их в месяцы, годы. Юлия добавила в чашку сахар — кофе должен быть обжигающим и сладким. Кажется, ей начинает нравиться этот непривычный вкус. Замечательно, может быть, настанет время, когда они будут вместе смотреть ночной канал, не в состоянии заснуть после чашки крепкого кофе — бессонница, которая будет делать их ближе, роднее.

Надя поняла, что в отношениях между Юлией и Рогозиным ровным счетом ничего не происходит. Щеголева уже несколько дней как вернулась с горнолыжного курорта, но ни словом не обмолвилась о том, что общалась с Дмитрием. Она отмахивалась от вопросов подруги, как от назойливого комара.

— Отстань, Надюша, — миролюбиво отвечала Юлия. — Прекрати устраивать мою личную жизнь. Я сама разберусь, какой курс выбрать. Пожалуйста, не суетись, потому что никто, кроме меня, не знает, что для меня лучше. К тому же твой протеже пропал. Слава богу, пропал. Это было минутным затмением. Как ты не можешь понять?

Щеголевой было не до Дмитрия. События в ее жизни разворачивались по совершенно не запланированному сценарию: сначала Наташа и сообщение о планируемом отъезде, потом Лев и ее желание немного приблизить его. Юля перестала загадывать что-либо даже на один день вперед. Но то, что о Рогозине она вспомнила лишь благодаря вопросам Нади, — факт. Дмитрий, его признание в любви, красивое поздравление с днем рождения и предложение выйти замуж — все это осталось далеко и казалось уже сыгранным актом пьесы, в которую она попала случайно. И то, что Рогозин, зная о дне ее приезда, не позвонил, подтверждало мысли Юлии, что для него все было приятной встряской, так необходимой творческой личности. Решил юноша немного пофантазировать, да и заигрался. Не заметил, что действие из области фантазий перенеслось в реальную жизнь. Полмесяца разлуки вернули все на свои места. Может быть, ему будет неловко при встрече? Пустяки, он доставил ей немало приятных минут, заставил поверить в то, что она действительно еще может вызывать глубокие чувства. Она позволила себе разграничить то, что было похоже на игру его воображения, и собственное восприятие происходящего. Конечно, она оказалась права — опытная женщина не могла ошибиться и принять восторженные признания молодого гения за чистую монету. Юлия и не ждала ничего другого. Она удивлялась тому, насколько Надя не могла успокоиться в своем желании подтолкнуть ее на далеко не платонические отношения с Рогозиным.

Юлия посмеивалась: знала бы Надя о ее последнем разговоре со Щеголевым — ее реакцию трудно было представить. Но об этом не обязательно было знать не только Наде, но и Наташе, родителям. Юлия интуитивно прятала от всех ту неразбериху, которая воцарилась у нее в душе. Она не могла понять, радоваться ей этому или попытаться поскорее избавиться. Одним словом, Щеголева находилась в состоянии, в котором для Рогозина места выделено не было. Юлия металась, едва заставляла себя сосредотачиваться над переводами, вечера проводила в кабинете Щеголева с чашкой кофе. Она поймала себя на мысли, что ждет от него звонка, но, по-видимому, он боялся форсировать события и выдерживал паузу. Оставалось ждать. Юлии понравилось состояние, в котором находилась ее измученная жизненными перипетиями душа. Что-то отдаленно напоминающее мытарства юности. Такие приятные, согревающие. Они совершенно лишают сил, изматывая и требуя полной отдачи, но отказываться от них добровольно не хочется. И главное — они не должны становиться достоянием даже самой близкой подруги.

А она находилась в недоумении, но задавать вопросы больше не решалась. После приезда с курорта Юлия стала более скрытной. Она позволила подруге быть рядом только в момент крайнего отчаяния, да и то не по собственной инициативе. Надя сама примчалась, чтобы убедиться, что с ней все в порядке. Сюрприз, преподнесенный Наташей, не вязался с тем состоянием покоя, которое Юлия пыталась обрести вот уже полгода. Надя не могла понять, что она сделала, сказала не так, что Щеголева перестала быть с ней откровенной. Она по-прежнему с удовольствием болтала с ней по телефону, была готова идти на очередную выставку местного художника, но что-то подсказывало Надежде: Юлия замкнулась. Сознание этого не давало Наде покоя.

Андреева сделала вид, что сдалась и оставила подругу в покое, а сама решила действовать с другой стороны — она позвонила в салон и записалась к Рогозину. В среду вечером она сидела у него в кресле, чувствуя, как прикосновения его рук действуют на нее расслабляющее. Она не собиралась ничего кардинально менять в своей внешности. На вопрос Дмитрия она ответила, что волосы потеряли блеск, они кажутся ей неживым париком, который вот-вот спадет с головы.

— Может быть, подрежем кончики, плюс какой-нибудь бальзам? Немного оттеним мой слишком бледный пепельный цвет, — внимательно разглядывая себя в зеркале, сказала она.

— Я все понял, — без особого энтузиазма произнес Рогозин. Он вообще показался Наде непривычно грустным, подавленным. В его голубых глазах не плескалось бескрайнее море — застыли два озера, словно скованные ледяной корой. Он не пытался шутить, быть любезным. Напротив, Надя чувствовала на себе его потерянный, совершенно пустой взгляд. — Попробуем, хотя мне нравится то, что я вижу.

Ассистентка намочила ей волосы, промокнула полотенцем. Все это время Рогозин стоял спиной, глядя в окно. Надя краем глаза наблюдала за ним, укрепляясь в своих догадках. Когда он принялся прядь за прядью приводить в порядок ее волосы, она мило улыбнулась ему и спросила:

— Много работы еще сегодня?

— Нет, вы у меня последняя.

— Слышала, вы скоро едете на конкурс?

— Да, в Париж.

Надя спросила наобум, но попала в десятку. Она хотела начать разговор издалека, а потом подвести к Юлии. Надя была уверена, что он не мог без причины перестать интересоваться ею. Андреева следила за профессиональными движениями Дмитрия, за его отрешенным лицом, на котором так явно отпечаталось желание поскорее закончить работу.

— Как интересно, — пытаясь не потерять нить разговора, восторженно сказала Надежда. — И как часто приходится ездить?

— По-разному, — без энтузиазма отвечал Рогозин. — Например, в этом году планируется еще поездка в Штаты.

— В Америку?

— Да.

— А у Юлии дети туда уезжают, — Надя обрадовалась, что так легко получилось перевести разговор на нее.

— Да? У нее, кажется, дочь.

— Дочь замужем, муж — компьютерный гений, которому предлагают высокооплачиваемую работу. Кто от такого откажется? Юлия, конечно, в растерянности — нелегко отпускать единственного ребенка в такую даль. Одиночество просто наступает ей на пятки.

Рогозин не стал больше продолжать разговор на эту тему, хотя прекрасно понимал, что это его единственная возможность узнать что-либо о Щеголевой. Ни в выходные, ни вчера, ни сегодня он не набирал номер ее телефона, хотя успел выучить его назубок. В голове он прокручивал цифры, представляя, как после очередного гудка в трубке раздастся ее голос. От этого у Дмитрия учащался пульс, но невероятный страх не давал ему сделать этот шаг.

День, когда он проснулся и вспомнил о своем походе в бар, стал для него роковым. Рогозин ощутил к себе четкое отвращение и понял, что передаст его всем, с кем попытается общаться в ближайшие двадцать четыре часа. Он решил, что зашел слишком далеко. Такого с ним еще не было и первое что он решил сделать — найти журналистку и извиниться. Правда, очень скоро эта благородная затея покинула его. Он искал себе оправдания и решил, что девушка явно провоцировала его поведение. Он четко не помнил, как все началось, но ее перекошенное от бешенства лицо и летящий ей вслед бокал — отчетливо. Он даже усмехнулся, вспомнив, какую сумму оставил бармену за молчание о неприятном инциденте.

Дмитрий постепенно приводил себя в порядок, постоянно прислушиваясь к работе организма: никаких признаков простуды либо еще какого-то недомогания, которое стало бы причиной отказа от работы, не наблюдалось. Желание увильнуть от нее все еще было, но не такое сильное, как вчера. Теперь Дмитрию казалось, что только салон может помочь ему — он уйдет в рассказы клиентов, погрузится в их стенания по поводу отсутствия прически, своего стиля и бросится помогать искать стиль и приводить волосы в порядок. Немного болела голова, но Рогозин был уверен, что ароматная ванна и чашка зеленого чая помогут ему прийти в форму.

Еще час ушел на то, чтобы его отражение в зеркале представляло собой обычную картину: молодой, энергичный, с румянцем на щеках голубоглазый красавец с безукоризненно уложенными волосами. Белый объемный свитер и стильные джинсы фирмы «Wrangler», золотая цепочка с маленькой подковой — Рогозин смотрел и ловил себя на том, что прощает самому себе очередную дурную выходку. В конце концов, у него тоже могут быть критические дни. Почему обычным людям позволительно сбрасывать накал эмоций, а у него он должен зашкаливать, но удерживаться от посторонних глаз внутри самого себя?

Мысли о Щеголевой он отгонял, потому что выражение его лица мгновенно менялось и становилось трагически-нелепым. Он не может позволить себе так выглядеть. Его работа превыше всяких желаний лирики и романтики. Его ранимая психика не должна подвергаться такой нагрузке. Если он будет похож на раздавленного обстоятельствами обывателя — он потеряет всех, кто видит в нем пример для подражания, мечту. Он лишится огромной армии тех, кто боготворит его, наблюдая за каждым словом, жестом. Ни одна женщина не может претендовать на место рядом с ним, если для этого потребуются жертвы с его стороны. Да, она необыкновенная, эта Щеголева. Он видит в ней что-то родное. Он почти уверен, что она — единственная, с кем ему будет спокойно и легко. Но их разделяют не годы — их разделяет разное отношение к жизни. К тому же, она всегда помимо своей воли будет сравнивать его с тем, с кем провела долгих двадцать лет. Это будет происходить ежедневно, ежечасно. Даже если вслух произносить ничего не станет — прошлое не отпустит ее окончательно и бесповоротно. Дочь, внук — все это связало ее с той жизнью, связало прочно, навсегда. Поэтому ему будет отведена роль второстепенного персонажа. Ему уступят, разрешат понять, как он ошибался, желая этого романа. Он не имеет продолжения — это уже принципиально. И лучше оставить все как есть. Красивый букет, страстные слова, искры в ее глазах. Она наверняка не восприняла его серьезно. Приняла как приятную неожиданность его признание и забыла, оказавшись в заснеженных Альпах. Иначе она бы снова нашла способ оказаться рядом. Рядом, вот как Андреева.

Она думает, что он не понимает цели ее прихода. Ей, связующему звену между ним и Щеголевой, неясно, что же происходит? Что за заминка такая? Бурное начало и такое многоточие, растянувшееся на бесконечные для ожидания сутки. Только дело в том, что он больше ничего не ждет. Он запретил себе думать об этой женщине с глазами его матери. Он просто снова пытается обрести равновесие, которое так неожиданно потерял. И меньше всего ему сейчас нужны дипломаты, готовые предложить свою помощь в налаживании связей.

Правда, информация о предстоящем отъезде дочери была весьма интересной. Сначала муж, теперь ребенок собирается отдалиться, и еще как! Матери наверняка нелегко с этим смириться. Сейчас как никогда она нуждается в человеке, на которого можно положиться. Честно говоря, Рогозин все еще оставлял себе шанс. Он противоречиво относился к себе, ко всем, с кем сталкивала его судьба. И Юлия не стала исключением, но он не мог понять, как подобрать ключ к этой женщине. Скорее всего это и было истинной причиной его внутреннего разлада. Он обвинял ее, не сразу безоговорочно принявшую его любовь, в том, что сорвался. Это из-за нее он позволил самому низкому и грубому, что есть у него внутри, прорваться наружу. Его оказалось слишком много, чтобы не выплеснуться на кого-нибудь поблизости. И надо же было попасться этой журналисточке под горячую руку. Зачем ему понадобилось играть с ней? Она просто должна была принять его правила, а она ершилась и выставляла напоказ собственные амбиции. Нашла коса на камень. Ему нужно было всего лишь скоротать время, чтобы утром открыть глаза и понять, что делать дальше.

Прошел не один день, а Рогозин так и не знал, где найти потерянный покой. Как он ни старался, а все проявления внутреннего дискомфорта невольно оказывались на виду. И те, с кем он работал, и клиенты отмечали, что он производит впечатление уставшего, рассеянного, склонного к раздражению. Его привычная манера работать с улыбкой на лице сошла на нет. Скорее теперь его пытались развеселить, а он снисходительно делал вид, что это удается. Вот и Андреева сверлит его глазами, ходит вокруг да около.

— Скажите, Дмитрий, — Надя в очередной раз попыталась наладить обрывающийся разговор, — как часто нужно делать частичное окрашивание?

— В зависимости от интенсивности роста волос, но в среднем — раз в месяц, полтора, — Рогозин заканчивал наносить на ее роскошные волосы тонирующий бальзам. Он заставил себя улыбнуться: — У вас будет полтора месяца до нашей следующей встречи.

— Да я не о себе подумала, а о Юле.

— Вы настолько следите за внешностью подруги? Похвально, — хмыкнул Дмитрий.

— Сейчас она чувствует себя одиноко. Никакая поездка в Альпы не может вернуть женщине необыкновенного чувства уверенности в себе, в любимом. Кажется, что тебя просто не существует, а о любимом и мечтать нечего… — Надя многозначительно посмотрела на Рогозина, но, увидев, как он отводит взгляд, поняла, что намеками здесь не обойтись. — Послушайте, Дима, мы взрослые люди, а пытаемся играть в детские игры. Скажите откровенно, у вас с Юлей что-нибудь получается?

— Вы считаете, что статус лучшей подруги — основание для подобного вопроса?

— Да, я уверена в этом. Мы давно знакомы и никогда ничего не скрывали друг от друга.

— Тогда почему вы не задали этот вопрос ей? — Рогозин поджал губы и поднял брови. Было заметно, что он говорит на эту тему с раздражением.

— Она уклончиво отвечает. Я решила, что боится сглазить… Счастье так легко спугнуть.

— Нет, Надя, ваша интуиция на сей раз подвела. Я просто скажу, что ничего не происходит. Без комментариев, как говорится.

— Дима, я так хочу, чтобы она была счастлива, — Андреева опустила глаза. Ее лицо стало грустным. Она перестала смотреть в зеркало, наблюдая за работой Рогозина. Ее поход не удался. Плохой из нее дипломат. К тому же Дмитрий тоже не очень хочет развивать эту тему. — Одинокому человеку легче оступиться, попасть во власть неконтролируемых эмоций. Если вы так просто откажетесь от нее, она решит, что недостаточно хороша и снова впадет в жуткое состояние самоистязания. Скоро уедут дети, и ей не к кому будет проявлять свою заботу, любовь, а без этого она просто погибнет. Она снова скажет себе, что никому не нужна…

— Почему вы решили, что я — тот, кто ей нужен? — после короткой паузы спросил Рогозин. — Я плохой спасатель. И мне нужна не нянька, а любимая женщина. Я не услышал ни одного слова о том, что ей нужен мужчина.

— Это подразумевалось, — поспешила исправиться Надя.

— Нет, я не стою ее.

— Мне показалось, совсем недавно вы говорили иначе. Вы так просили, чтобы я дала вам ее номер телефона, место работы, домашний адрес. Вы были настойчивы, напористы, убедительны. Я выдала вам эту информацию, а теперь чувствую, что не должна была этого делать.

— Вы правы. Я другой, — саркастически улыбнулся Дмитрий. — Я сам себя не знаю. А Юлия словно чувствует это и не стремится оказаться рядом с такой личностью. Хотите, я скажу полправды?

— Уже что-то.

— Я боюсь снова напоминать ей о своем существовании.

— Глупость какая! Вы обладаете таким магнетизмом. Откуда появилась неуверенность?

— Ничего не поделаешь. Юлия действует на меня разрушительно. Я хочу и боюсь. Кажется, побеждает страх, — Рогозин закончил наносить бальзам, взглянул на часы. — Через полчаса мы смоем и посмотрим, что получилось.

— Вы снова обо мне…

— Я о своей работе. Да, кстати, признайтесь — это Юлия прислала вас?

— Вы ее плохо знаете, если решили, что она нуждается в адвокате для решения своих сердечных проблем. Я действую исключительно по собственно инициативе.

— Хорошо. Я отойду ненадолго, — Рогозин жестом подозвал Лену. — Леночка, принесите Надежде журнал, пожалуйста. Ожидание всегда кажется таким долгим.

— Может быть, кофе? — предложила ассистентка, вопросительно глядя на Андрееву.

— Нет, благодарю. Мне вполне достаточно журнала, — медленно выговаривая слова, ответила Надя.

Она смотрела, как Рогозин идет через весь зал в свою комнату. Она могла дать голову на отсечение, что он шел звонить Щеголевой. Андреева чувствовала это, основываясь на безошибочной женской интуиции, которая ее еще не подводила. Она смогла сдвинуть дело с мертвой точки. И от сознания своей причастности к этому Надежда испытала удовлетворение. Она облегченно вздохнула, не заметив внимательного взгляда Лены, обращенного на нее.

— Вы хорошо себя чувствуете? — поинтересовалась она, продолжая разглядывать бледное от явного волнения лицо Андреевой.

— Спасибо, замечательно!

А Дмитрий открыл дверь и облегченно вздохнул, оставшись один. Андреева разбередила рану, которую он пытался лечить. Это было непоследовательно, но Рогозин действительно почувствовал необходимость услышать хотя бы голос Щеголевой. Сейчас он все-таки наберет ее номер, она поднимет трубку, а потом…

Рогозин не стал долго раздумывать, что случится потом. Быстро нажимая кнопки на телефонной трубке, Дмитрий облизывал пересохшие губы. Два длинных гудка, и он услышал голос Юлии, хотя… Нет, очень похож, но это не она.

— Алло, алло, — что-то едва уловимое отличало его от голоса Щеголевой, — вас не слышно, перезвоните!

— Наташа, кто звонит? — услышал Рогозин откуда-то издалека и неожиданно решил отозваться.

— Алло! — закричал он.

— Да, да, слушаю.

— Юлию Сергеевну пригласите, пожалуйста.

— Минутку, — трубку явно положили на что-то твердое. — Мама, это тебя.

— Слушаю.

— Добрый вечер, Юлия Сергеевна, — Рогозин почему-то обратился к ней по имени-отчеству.

— Здравствуйте, Дмитрий Ильич, — в тон ему ответила Щеголева.

— Вы так сразу узнали меня, спасибо.

— Прошло около трех недель, но не лет, чтобы забыть знакомый голос. Однако вам и этого хватило, чтобы снова обращаться по имени-отчеству. Разобрались в датах рождения, наконец?

— Честно говоря, я не один раз собирался позвонить, но получилось только сегодня, — пропуская мимо ушей ее колкость, продолжал Дмитрий.

— Что так? — Юлия Сергеевна устроилась с телефоном поудобнее. Она почувствовала, что разговор быстро не закончится.

— Трудно сразу ответить, — Рогозин не мог уловить ее настроения. Он понял, что разговор не тяготит ее, но и особой радости не ощутил. — Чтобы долго не отнимать у вас драгоценное время, я сразу к главному.

— Вы правы. После сорока время летит убийственно быстро и тратить его на долгие беседы по телефону непростительно, — сдерживая улыбку, заметила Щего-лева. — Вам еще предстоит это понять.

— Нам нужно встретиться, — Дмитрий слышал только себя, а ее шпильки сейчас не имели значения.

— Вы уверены? — Юлия насторожилась. Она старалась понять, что чувствует в этот момент, но ничего кроме любопытства пока не находила.

— Да.

— И какова будет повестка дня?

— Я же вас не на партсобрание приглашаю, — засмеялся Рогозин. Он понял, что им снова овладело то беспечное, легкое состояние души, которого ему не хватало весь месяц. Первый весенний месяц прошел под знаменем хандры и апатии — позор. Кажется, голос Юлии действует на него ободряюще. И почему он не позвонил раньше? Осел! Павлин надутый! — Я приглашаю вас в ресторан. Время назначьте сами.

— Не знаю, столько дел, хлопот.

— Ну ведь на ужин вам все равно приходится тратить какое-то время. Прибавьте к нему поездку на машине и немного живительного разговора. Мы снова возвращаемся к теме о любви к себе. Сколько вы отмерите себе любимой?

— Немного. Честно говоря, я в растерянности.

— Только не говорите, что вся неделя у вас давно расписана, и для нашего свидания никак нельзя найти один-единственный вечер, — Рогозин уловил в своем голосе что-то новое. Это была ирония, замешанная на собственном страхе быть отвергнутым. Невероятная смесь, которая пока придавала ему здоровой наглости.

— Хорошо. Тогда встретимся в субботу в шесть.

— Боже, столько ждать! — Дмитрий разочарованно выдохнул. — Вы жестоки.

— Давайте без лишней театральности, — прервала его Щеголева. — Я вообще уверена, что у нас нет особого повода для встречи. Кажется, все можно уладить и по телефону. Я права?

— Нет, я никак не смогу угостить вас омаром по телефону. А это очень приятная часть нашей программы, вы не находите?

Юлия удивленно подняла брови. Она обожала морепродукты. Откуда Рогозину известна ее слабость? Тем более омар. Она даже слюну глотнула. Прошлым летом на годовщину их свадьбы Щеголев баловал ее этим гастрономическим деликатесом. Она закрыла глаза и вспомнила довольную улыбку Левы, вкус белого сухого вина, легкую музыку — неспешную атмосферу небольшого японского ресторанчика, в который повел ее тогда муж. И одновременно с приятными воспоминаниями на Юлию нахлынули грусть и разочарование: наверняка Рогозин хочет быть оригинальным. Он мечтает удивить ее, произвести впечатление, но она неспроста предупреждала его, что в ее жизни многое уже было. И так трудно найти что-то, заставившее ее сердце трепетать. Ее память старательно хранила все прекрасные мгновения прошлого, в котором долгие годы этим занимался Щеголев. Он всегда отличался страстью к сюрпризам, эффектным поступкам. Он оставался таким до последнего — даже его уход Юлия теперь рассматривала как очередной, не совсем удавшийся реверанс.

Стоп! Щеголева прислушалась к тишине на другом конце провода. Ей назначают свидание, а она думает о муже, пытается разложить по полочкам все, что происходило между ними. Какой бред. Юлия почувствовала, что ее бросило в жар. Она машинально провела рукой по горячей щеке и неловко кашлянула в трубку.

— Вы слышите меня? — тут же раздался голос Рогозина.

— Да, да, простите. Я немного отвлеклась. Дочь показывает, что я ей нужна, — солгала Юлия.

— Понимаю. Тогда в субботу в шесть вечера под вашими окнами будет стоять машина. Я уже отсчитываю часы, которые приближают нашу встречу, Юлия Сергеевна.

— Дмитрий, я повторяю, что вы можете обращаться ко мне просто по имени.

— Спасибо. Я хотел еще раз от вас это услышать.

— Тогда до встречи.

— До встречи. И имейте в виду, я постараюсь произвести на вас впечатление! — предупредил Дмитрий, еще не зная, что конкретно вкладывает в эти слова. На разгул фантазии у него было много времени.

— Хорошо, я постараюсь быть объективной.

— Договорились, Юлия. Положите трубку первой, пожалуйста, — попросил он.

— Кладу.

В трубке раздались гудки. Рогозин выключил телефон и прижал ладони к лицу. Голос Юлии все еще стоял у него в ушах. Он не думал, что будет так волноваться. Временами ему было трудно справляться е дрожью в голосе. Эмоции-предатели, как ими бывает трудно управлять, и какое удовольствие доставляет победа в этом поединке. Сейчас он был доволен собой. Пожалуй, Андреева права: нельзя ставить точку в такой короткой истории. Он не собирается обнажать свою душу до конца, он будет осторожным и наблюдательным, а Щеголевой придется нелегко. Она увидит, на что способен мужчина, решивший завоевать женщину. Она сама захочет ощутить манящую новизну. Это сейчас она в нерешительности, но он поможет ей забыть все, что так упорно тащит ее назад, в прошлое. Рогозин объяснит ей, что назад хода нет. Дмитрий усмехнулся и отнял руки от лица — она будет сгорать от желания быть с ним рядом. Это она начнет считать дни, часы до их следующей встречи. Пусть она побудет в его шкуре — он слишком долго мучился неопределенностью. Теперь он уверен в своих силах, как никогда.

Выйдя в зал, Рогозин медленно подошел к своему рабочему месту, сел в кресло стажера рядом с Надеждой. Она отвлеклась от чтения журнала и вопросительно посмотрела на него. Дмитрий очаровательно улыбнулся и решил ничего ей не говорить. Пусть мучается в догадках. Любопытство нельзя сразу удовлетворять. Так не интересно, а он с этого дня будет сразу в двух ролях: наблюдателя и главного действующего лица. Наблюдать иногда даже более забавно, чем быть в роли участника.

— Ну, Надежда, приступим к завершающей стадии, — продолжая улыбаться, сказал Рогозин.

— Приступим, — согласилась Андреева, пытаясь понять причину яркого румянца на щеках Дмитрия. Она наблюдала за ним, пока он надевал халат. Заметила тонкую цепочку с подковкой, уютно лежащей на рыхлой вязке белого свитера. И почему-то решила спросить: — Вы верите в приметы?

— Не во все.

— А в подкову, которая приносит счастье?

— Я их коллекционирую, — подняв указательный палец вверх, ответил Рогозин. — Соответственно счастье не может пройти мимо меня.

— Интересная теория.

— Моя, — улыбнулся Рогозин и обратился к Лене: — Смойте, пожалуйста, бальзам.

Пока Лена выполняла свою работу, Дмитрий задумчиво смотрел в окно. Он неподвижно стоял в полоборота к Надежде, пристально вглядываясь в знакомую картину за окном. Он только физически находился здесь. Все его помыслы уже улетели на несколько дней вперед, где его ждет встреча с Юлией. Он хотел поскорее оказаться с ней в постели. Ему было невыносимо думать о том, что придется ухаживать, производить впечатление, завоевывать. Как несправедливо устроен мир. Ну почему считается, что мужчина должен проявлять инициативу, доказывать делами и помыслами, что достоин. А если ему самому было бы приятно почувствовать себя завоеванным. Это совершенно не то, что пытались показать ему все эти фарфоровые статуэтки с ароматом дорогой косметики. Они навязчиво предлагали свою любовь взамен на возможность блистать рядом с известной личностью. Для них только это и было важно — принять долю его успеха и славы. Как они ни маскировались, Дмитрию всегда удавалось вывести их на чистую воду. После этого каждая открывалась с новой, тщательно скрываемой стороны: обиды, слезы, угрозы, реже — молчаливый уход из его жизни, еще реже — слова благодарности за то, что было.

А что было-то? Спросил себя Рогозин и сам ответил — жалкие подобия отношений, которые и романами назвать трудно. Ни одного серьезного чувства, ничего такого, от воспоминаний о чем сердце выпрыгивает из груди или замирает. Ничего… Дмитрий спрятал руки в карманы халата, продолжал смотреть в окно, покачиваясь с пятки на носок. Ему уже тридцать три, время летит с головокружительной скоростью, а оглянуться не на что. Работа? Да, она — стимул, душевный отдых, моральное удовлетворение, возможность жить широко. Только одному все скучнее и тоскливее просыпаться в безукоризненно убранной спальне. Трудно осознавать, что уют в твоем доме поддерживает совершенно чужая женщина, которую ты нанял в агентстве. Она убирает, делает оговоренные покупки, готовит, стирает, гладит. Она три раза в неделю улыбается ему дежурной улыбкой, а может и искренне, только он не верит в искренность, за которую получают деньги. Женщина возраста его матери, в глазах которой нет-нет да мелькнет что-то отталкивающее, как будто она только и думает о нем, как о заевшемся лентяе. Молодой, здоровый, а сам за собой присмотреть не может. В ее глазах так и сквозит ироничное пожелание скорейшей женитьбы.

Эх, не знает она, что этот удел ему заказан. Закрылась душа ото всего, отгородилась и посматривает настороженно. Разве так может что-то получиться? Вот и со Щеголевой — разобраться бы в себе, ожиданиях от встреч с ней. Что ему нужно? Все и ничего. Рогозин вдруг решил, что первейшая задача — соблазнить эту женщину, заставить ее желать его так же страстно, как он ее. Это докажет неоспоримость и верность его выбоpa. Она не сможет лгать. И тогда он поверит, откроет ей свою душу. Покажет себя таким, каким его знала только одна женщина. Рогозин сказал себе, что приложит к этому все силы. Ему нужно осознавать, что кто-то безумно любит его, желает заботиться. Это должно быть на уровне самоотречения: все свои желания побоку — существуют только его потребности, только желание служить и предугадывать. Только одна женщина умела делать это достойно, без самоуничижения — мама. Она так и светилась от счастья, когда могла быть ему полезной, когда без слов понимала, в чем он нуждался. Ее не нужно было ни о чем просить — она знала все его желания, мечты. Она просто гладила его теплой ладонью по густым волосам, целовала в макушку, и от этого на душе воцарялся такой покой, благодать. Воспоминания детства и юности укладывались в немногочисленные, но очень глубокие впечатления от незабываемых минут полного единения. Вот уже много лет он пытается снова ощутить это состояние, но тщетно.

Потеряв единственного человека, который безоговорочно верил в него, Рогозин только внешне оставался спокойным и уравновешенным. Его исправно работающий организм словно лишился стержня, опоры, и все поиски найти ее оканчивались неудачей. Друзей-мужчин у него, пожалуй, не было. Женщины, искавшие его расположения, рано или поздно наталкивались на подозрительность и непонимание. Он позволял себе грубые выходки, словно проверяя их на прочность. Они терпели, прощали и становились еще менее интересными. В один прекрасный момент Рогозин решил, что должен побыть один. Период отшельничества, во время которого Дмитрий приковывал к себе еще больше внимания, кажется, подходил к концу. Одиночество, в которое он добровольно ввергал себя, делало его своим заложником. А Рогозин не переносил, когда обстоятельства начинали диктовать свою волю. Он выше обстоятельств — это аксиома, которую Дмитрий ввел, чтобы быть хозяином своей судьбы. Он всегда был уверен в своем предназначении. Пока оно теряет свои яркие краски перед проблемами чисто житейского плана. Все-таки Рогозин оставался мужчиной. Красивым, молодым, энергичным, подсознательно ищущим любви. Это природное, и ничего не поделаешь. Какие маски ни надевай, а то, что внутри, будет требовать своего. И сейчас задача Рогозина была не из простых — завоевать сердце женщины, которая и не помышляет о любви. Вернее, делает вид, что далека от мыслей о ней. И уж точно — не связывает понятие любви и счастья с ним, совершенно незнакомым мужчиной, неожиданно возникшим на ее горизонте. Значит, — он станет ближе. Он покорит, заворожит ее. Ему нужно увидеть в ее глазах сияние любви. С ней это было? Наверняка. Что ж, несправедливо, если он не ощутит подобного. Он должен почувствовать это состояние невесомости, способности парить над землей, обстоятельствами. И она подарит все это ему, подарит рай на земле, потому что женщина с глазами его матери не может быть другой.

Щеголев приехал к Наташе, как договаривались: воскресенье — его день. Однако стоило ему перешагнуть порог ее квартиры, как он почувствовал себя неуютно. Что-то во взгляде Наташи угнетало и беспокоило, хотя она все время повторяла, что все в порядке. Еще по телефону несколько дней назад они долго говорили об отъезде, о работе Севы, о том, как они давно планировали это и не смогут отказаться от предоставляемого шанса. Щеголев не отговаривал, он просто слушал и, как это было раньше, пытался понять. Понять означало разрешить запутанный узел, который с недавних пор так крепко был завязан. И приложили к этому руки все: прежде всего он, теперь Сева с Наташей, в какой-то мере — Юлия. Наташа смогла убедить его в том, что на данном этапе их отъезд — единственное разумное решение, движение вперед, прогресс.

— Тебе как человеку науки должно быть понятно, что без нее дальнейшее развитие обречено.

Наташа умела говорить его языком. Щеголева не оставило чувство тревоги, но мешать планам дочери и зятя он не мог. Он сам не так давно совершил столько ошибок, что не имел права давать советы. Сказав несколько фраз о том, что им с мамой будет трудно, Лев решил, что говорить на эту тему дальше бессмысленно. Время расставит все по местам. Он понимал, что нужно смириться с выбором детей, и главное, что поможет ему выстоять — Юлия, ее прощение. Да и ей, наверное, будет легче разделить именно с ним свое неожиданное одиночество. Щеголев решил, что обязан сказать Наташе о том, что в его разговорах с Юлией промелькнуло что-то напоминающее сближение. Оно было едва заметно и вызвано скорее чувством жалости, но сейчас ему было все равно. Главное — они снова должны быть вместе. Сознание возможности этого придавало ему силы вот уже несколько дней. Мир снова заиграл новыми красками. Щеголев ощущал эмоциональный подъем, словно пробуждаясь от долгого сна вместе с природой.

Придя сегодня к Наташе, он собирался поговорить с ней именно о том, что хочет вернуть Юлию. Ему осталась непонятной реакция дочери на то, что он успел сказать ей по телефону. А Льву было важно видеть Наташу в рядах своих союзников. Юлия наверняка должна была намекнуть ей о том, что лед между ними начал очень медленно таять. Но беспокойные глаза Наташи никак не давали ему возможности начать такой нужный для него разговор. Ему снова стало неуютно, настроение из приподнятого, радостного постепенно становилось все менее радужным.

— Ты хорошо себя чувствуешь? — спросил он, держа маленького Андрюшу на руках.

— Да, спасибо, — Наташа отвела глаза, занимаясь приготовлением кофе.

Она умела варить его отменно, поэтому до замужества с некоторых пор это было ее приятной обязанностью. Конечно, речь идет о настоящем кофе, свежего помола, не о порошке-суррогате, придуманном для лентяев. Отец всегда улыбался и, закрыв глаза, подносил чашку ближе, вдыхал аромат и произносил что-то вроде «божественно». Тогда Наташа садилась в одно из глубоких кресел в его кабинете и застывала, наблюдая за ним. Она получала удовольствие, понимая, что именно она доставляет ему несколько приятных минут. Отец неспешно вкушал любимый напиток, не прекращая делать записи в своих бумагах. Он вообще мог делать несколько дел одновременно, совершенно не испытывая при этом дискомфорта. Наташа смотрела на него, ожидая момента, когда отец повернется к ней и начнется разговор, когда можно говорить обо всем, без утайки. Это тоже было одним из неизменных ритуалов их общения. Занятость отца на работе, круговорот обязанностей, деловых поездок, совещаний оставляли мало времени для семьи, близких. Потому такими ценными были эти минуты откровенных бесед конкретно о чем-то злободневном и просто ни о чем. У Наташи не было секретов от отца. Даже с мамой некоторыми вещами она не отваживалась делиться. Отец был ее задушевной подружкой, он все понимал, все прощал и оправдывал. Он всегда был на ее стороне и умел принять любую информацию спокойно, без драмы. Его советы всегда были кстати. И давать он их умел как-то особенно деликатно, словно наталкивая ее саму на очевидное решение. К концу разговора на душе у Наташи обычно становилось легко, проблемы теряли угрожающий оттенок. Все становилось на свои места.

Даже после замужества все оставалось по-прежнему. Оставалось до того ужасного дня, когда отец приехал и сказал, что ушел от мамы. В это было невозможно поверить, потому что в памяти Наташи не было ни единого воспоминания детства, в котором бы родители ссорились. Наверняка это происходило, но так, что все ссоры, недоразумения не касались ребенка. Сейчас Наташа вспоминала, что иногда родители становились подчеркнуто вежливыми, только что на «вы» друг к другу не обращались. Наверное, это и были нелегкие дни выяснения отношений. Почему у них все закончилось? Как можно было решиться разрушить то, что создавалось десятилетиями? Наташа до сих пор с трудом представляла, что отец живет с другой женщиной. Она не могла понять, как он может терпеть рядом кого-то другого? Это невозможно после стольких лет счастья. Ведь они были счастливы. Отец много раз говорил это, благодарно обнимал маму, называя ее своим добрым ангелом-хранителем. Получается, что он больше не нуждается в этом светлом чувстве защищенности и любви? Или, еще хуже, та женщина дала ему большее, гораздо более глубокое ощущение покоя и счастья. Нет, такого просто не может быть. Сколько негативного, разрушительного родилось тогда у Наташи по отношению к отцу… Она не могла слышать его голоса — голоса предателя. Он предал не только маму, но и их доверительные отношения. И ничего нельзя исправить. Если он смог так легко отказаться от них, своих любимых женщин, разве можно продолжать впускать его в свою душу? Наташа вспоминала, что маме понадобилось много терпения, спокойствия и рассудительности, чтобы убрать этот разрастающийся негатив. Как она смогла переубедить дочь в том, что уход отца касается только ее и его? Наташа вспоминала, что к маме нельзя было не прислушаться. К тому же и маленький Андрей теперь по-своему влиял на все ее решения, определял поступки. Молодая мама не могла позволить себе злость, раздражение, гнев, тем более — ненависть.

Наташа смотрела, как отец угукает малышу, пытаясь скрыть то, что сейчас творилось у нее в душе. Там был полнейший хаос! Информация не укладывалась в голове. Главное, Наташа не могла определиться — стоит ли делиться ею с отцом? А ее так и подмывало сказать ему о том, что вчера мама ходила на свидание. Нужно ли это сейчас отцу? Он выглядит таким счастливым. Кажется, в последнем телефонном разговоре он сказал, что у него появился шанс. Вернее — мама предоставляет ему шанс, а он так боится сглазить. Он даже пошел в церковь и поставил свечу Николаю Угоднику, чтобы получить от него так ему необходимую помощь и поддержку. Таким она отца не знала: неуверенным, колеблющимся, потерявшим опору и остро нуждающимся в ней. Раньше эту нелегкую роль исполняла мама — неужели снова наступит воссоединение? Такое приходилось наблюдать и не раз. Только раньше это не касалось ее родителей. Наташа не могла понять, что почувствовала, услышав от отца слова надежды: растерянность, но точно не радость. Устыдившись своих мыслей, она запретила себе оценивать то, что происходит между родителями. Разберутся. Как решат, так и будет. Она понимала, что ей нужны оба. Но отца она не потеряла только благодаря внушениям матери. И до, и после развода Наташа не услышала от нее ни одного дурного слова об отце, ни одной сплетни не пристало к ней. Все, что происходило с ним в новой жизни, словно не интересовало мать. Она не собирала информацию о женщине, разрушившей их семейный очаг. Она просто приняла обстоятельства и училась жить без отца.

Прошло полгода, и он говорит о новом шансе. Для Наташи это было удивительно. Роман, ради которого отец порвал с семьей, так быстро подошел к финишной черте. Что же это было? Неужели ради этого стоило делать такие решительные шаги? Что же получается: теперь мама, милая мама, прячет глаза и говорит о том, что у нее свидание. Двойная игра? Сговорились они что ли? Решили поиграть в романтику, перестали отличать реальность от фантазий? Один надеется на возврат к прошлому, другая решает пойти по его стопам и окунуться в новые ощущения. Единственное отличие — мама свободная женщина и вольна поступать, как хочет. Она не связана обязанностями, словом, долгом.

Только зачем ей понадобилось снова приближать отца? На нее не похожа игра на два поля. Мама всегда на ладони. Она не умеет притворяться. Наташа вздохнула — что ей с ними делать?

Кофе едва не выбежал из турки. Он резко поднялся коричневой пенкой над ее узким горлышком, и Наташа едва успела выключить огонь. Наташа еще два раза доводила кофе до критического состояния — она снимала турку с огня в тот момент, когда кофе, казалось, уже выливался на плиту.

— Готово, — крикнула она, положив в чашку сахар. Щеголев через минуту уже был на кухне. Он улыбнулся и нехотя отдал внука дочери. Андрюша продолжал внимательно рассматривал лицо деда, сдвигая брови к переносице.

— Сейчас выпью кофейку и еще подержу его, хорошо? — садясь за стол, сказал Лев.

— Хорошо, а потом мы пойдем спать, — глядя на сына, ответила Наташа. Она как-то сразу привыкла говорить «мы», когда речь шла о малыше. — Ради дедушки мы немного передвинем наш график, да, милый?

Андрюша сосредоточенно сосал соску, переводя взгляд с Наташи на Щеголева. Он не высказывал недовольства, а значит, соглашался с предложением мамы. Вообще по его личику не было видно, что он собирается спать. Он довольно бодро осматривался и реагировал на звучащую речь.

— Кофе прекрасный, — улыбнулся Щеголев. — Ты тоже замечательно выглядишь. И все-таки меня не покидает ощущение, что у тебя на душе неспокойно. Что случилось, Тата?

Тата… Он всегда так обращался к ней, когда хотел показать наивысшую степень своей любви и привязанности. Маленькой девочкой она забиралась к нему на колени и теребила его густые, жесткие волосы. Она не могла дождаться, когда же папа закончит писать на своих больших белых листках. Он все пишет, пишет, а ей так хочется поиграть и ним, рассказать, что сегодня Женька Дятлов подкрался со спины и поцеловал ее в щеку. И она почему-то не стукнула его за это, а только глупо улыбнулась и покраснела. Теперь весь двор дразнит их женихом и невестой, а Женька при этом бросается на каждого с кулаками.

Наконец она дождалась своего часа — папа улыбается и внимательно смотрит на нее огромными карими глазами. Ей так нравится, когда он так по-доброму смотрит и слушает.

— Ну а тебе понравилось, что он поцеловал тебя? — стараясь выглядеть серьезным, понимающим, поинтересовался папа.

— Да, — для шестилетней девочки сегодняшний случай оказался настоящим потрясением. — Только зачем понадобилось делать это, как будто он что-то хотел украсть?

— Он должен был подойти и спросить разрешения?

— Наверное, — растягивая слово, ответила Тата. — А ты у мамы спрашивал разрешения, когда тебе очень хотелось ее поцеловать?

— Нет.

— Ты тоже воровато, из-за спины? — сдвинув бровки к переносице, возмущенно спросила она.

— Нет, Тата. У нас все было по обоюдному согласию, только никто ничего не спрашивал — и так было понятно, что мы этого хотим.

— Как странно. Это и есть любовь?

— Да.

— Интересно… И поцеловав маму, ты стал ее женихом?

— Очень скоро мы стали мужем и женой.

— Значит, стали жить в одной квартире? — не унималась Наташа.

— Точно, и стали жить в одной квартире.

— Значит, мне тоже нужно переехать к Женьке? — в глазах девочки заблестели слезы. — А мне совсем не нравится его мама. Я хочу жить с вами с одной квартире.

— Ну и живи, пожалуйста, — обнимая дочку, сказал Щеголев. — А Женя пусть приходит к нам в гости.

— А сегодня можно?

— Можно, Тата.

— Пойду скажу маме, чтобы поставила вечером четыре тарелки на стол, — Наташа сорвалась с места и побежала на кухню к маме. Она не могла видеть, как долго смотрит и улыбается ей вслед отец.

Прошло не так много времени, и ему же Наташа призналась, что Женька ухаживает за другой девочкой: носит ее портфель, подкарауливает, чтобы вместе пройтись, поболтать. Это было первое предательство, которое Наташа переживала тяжело. И снова отец ласково обнимал дочку, целуя ее в пахнущую свежестью макушку. Он тихонько шептал ей на ушко: «Успокойся, девочка, успокойся, Таточка…»

Это было так приятно услышать и через много-много лет. Детские прозвища, имена, произносимые на особый манер, чтобы подчеркнуть близость, любовь — все это остается в памяти навсегда и согревает теплой волной воспоминаний. Откликнуться на них всегда означает возвращение в атмосферу доброты и доверия.

— Не пытайся обмануть меня, Тата, — Щеголев погрозил дочери пальцем. — Твой отец всегда видит, когда у тебя на душе скверно.

— Честно говоря, не знаю, что и сказать… Ничего не произошло. Ничего такого, из-за чего стоит глубоко задумываться, а может быть — наоборот.

— Говори — разберемся.

— Тебе разбираться придется, пап.

— Я готов, — насторожился Щеголев. Он пил кофе и пристально смотрел на дочь.

— Только давай договоримся, что я тебе ничего не говорила.

— Мне это уже не нравится.

— Могу промолчать, — Наташа вопросительно посмотрел на отца и увидела, как он махнул рукой. Мол, давай, выкладывай. Отведя взгляд в сторону, она выпалила: — Мама вчера ходила на свидание.

На какое-то время на кухне воцарилась тишина. Наташа стояла с малышом на руках, а Щеголев застыл с чашкой, поднятой ко рту. Потом с его лица сошла напряженность, и Лев улыбнулся. Он снова отхлебнул кофе.

— Я понял — это первоапрельская шутка.

— Нет, никаких розыгрышей. Я серьезно.

— Какое еще свидание? — Щеголев поставил чашку на стол, заерзал на ставшей неудобной табуретке. — Что за ерунду ты говоришь?

— Она стала другой, понимаешь? За то время, что тебя не было рядом, все изменилось. Когда раньше она позволяла себе походы в театр, музеи, на выставки? Как часто она ходила к парикмахеру, косметологу? Ты улавливаешь, к чему я все это говорю?

— Нет.

— Она стала успевать уделять время себе, себе, понимаешь? В ее жизни появились интересы, касающиеся только ее.

— Я, что ли, не давал ей ходить в театр?

— Почему не давал? Просто ты всегда был занят собой, работой, а мы парили где-то рядом в свободном от твоего внимания полете. Причем маме нужно было успевать уделять внимание нам, а потом уже себе, — Наташа заметила, что у малыша сонно слипаются глазки. — Извини, я уложу Андрюшу, а потом продолжим, если захочешь…

— Продолжай, — тихо попросил Щеголев, когда Наташа вернулась на кухню и прикрыла за собой дверь.

— Ты говорила, что я не уделял вам внимания.

— Его было недостаточно, — уточнила Наташа, поправляя полы халата. Она вообще заметно нервничала, постоянно занимая руки. Халат, волосы, посуда на столе, которая просто переставлялась с места на место. — При этом мама никогда не жаловалась. Она всегда считала, что твои успехи — вот самое важное, потом — еще и мои, а о своих и не думала. Она патологически нуждалась в том, чтобы заботиться с самоотречением, жертвоприношением. В этом был смысл ее жизни. Потом уходишь ты, со временем я объявляю об отъезде. Что же ей прикажешь делать? Она начинает выживать.

— Значит, это свидание — способ выжить, который она выбрала, — Щеголев сложил руки на груди, задумчиво посмотрел в окно.

Ему стало совсем невесело. Даже общение с Анд-рюшей отошло на второй план. Сейчас его больше заботило то, что Юлия неискренна с ним. Она встречается с другим мужчиной, а ему оставляет надежду. Как это не похоже на нее. А может быть, она решила таким способом убедиться в том, что кроме него ей никто не нужен? Щеголев не знал, что думать. Он отвернулся к окну, чтобы Наташа не увидела, каким стало его лицо. Наверняка она прочтет на нем, что он недоволен ее поступком, он предпочел бы ничего не знать. Меньше знаешь — больше надежды. Наташа и сама понимала, что поступила не так, как было нужно. Тот случай, когда никто за язык не тянул.

— Ладно, — Щеголев негромко хлопнул ладонями по столу. — В конце концов она свободная женщина и имеет право делать все, что хочет.

— Она любит тебя, — положив на ладони отца свои, сказала Наташа. Она ощутила, как дрогнули его руки, словно первым желанием было оттолкнуть ее. — Она ни слова плохого о тебе не сказала ни мне, ни кому бы то ни было. Она живет надеждой на то, что у вас все еще наладится.

— Это она тебе сказала?

— Нет, я сама не маленькая. Кое-что понимаю.

— Хорошо.

— Па, не обижайся на меня. Дернула меня нелегкая.

— Ничего. Сам учил говорить правду. У нас ведь никогда не было друг от друга секретов, — вымученно улыбнулся Щеголев. Он допил остывший кофе. — Скажи, а ты видела того мужчину?

— Нет.

— И не знаешь, кто он?

— Знаю.

— Ладно, не говори. Не хочу, не надо, — скороговоркой остановил ее Щеголев и поднялся. — Пойду я, пожалуй.

— Останься. Я сварю тебе еще кофе. Потом Андрюша проснется. Пойдете на улицу, а вечером поужинаем. Сева обещал прийти пораньше, — Наташа обняла отца. — Пап, она просто женщина. Она не хочет об этом забывать.

— А мне кажется, она хочет об этом вспомнить.

— Как бы то ни было, ты слушай ее слова. Она ведь врать не умеет.

— Совет принимается, — Щеголев потрепал дочь по щеке. — Закрой за мной осторожно, чтоб пацан не проснулся.

Наташа закрыла за отцом дверь и медленно сползла по стене на пол. Она отчаянно стучала себе кулаком по лбу, ругая словами, которые в другом случае никогда не решилась бы употреблять. Она не имела права докладывать об этом неожиданном шаге матери. И если теперь эта ее злосчастная правда помешает воссоединению родителей, она себе этого не простит.

Юлия снова вдумчиво вчитывалась в прекрасный французский Шарля Перро. Ей и еще двум переводчикам была дана интереснейшая работа: подготовка к выпуску сборника французских сказок семнадцатого и восемнадцатого веков. Юлии достался Перро и его «Синяя борода», а так же «Тернинка» Антуана Гамильтона. Почему-то сейчас давно и не раз прочитанное воспринималось Щеголевой иначе. Впрочем, любая информация, поданная в разное время, при разных обстоятельствах будет восприниматься каждый раз по-новому. История Синей бороды почему-то произвела на Юлию неожиданное впечатление. Это было что-то на уровне редкого совпадения предлагаемой работы с состоянием души. Работая над переводом, она вдруг поставила себя на место последней избранницы женоубийцы, которая не устояла перед искушением, перед запретом мужа. С замиранием сердца следила Юлия за повествованием, подгоняя братьев несчастной, чтобы они не опоздали и смогли спасти свою сестру. Как и много лет назад, Юлия тревожно вчитывалась в строчки, выдохнув с облегчением, когда все закончилось благополучно.

Юлия остановилась, недоумевая, почему она так остро понимает и оправдывает то крайнее любопытство молодой женщины, которое затмило опасное предостережение супруга? Молодая жена жила богато, не нуждаясь ни в чем, пользовалась доверием мужа, которое укладывалось в емкое «доверяй, но проверяй». И недолго думая, попала в ловушку, давно и успешно расставляемую Синей бородой. Несколько минут колебаний — и шаг в запретную комнату. Конечно, он не дорожил ею, если решил устроить такое испытание. Чувство долга, обещание на одной чаше весов и женское любопытство — на другой. Любому понятно, какая чаша перетянет. И если бы не помощь со стороны — еще одна жертва, вакантное место для очередной девицы.

Вздохнув, Юлия отхлебнула остывший кофе — она уже не называла чай единственным благородным напитком. Новый вкус, который она не так давно открыла для себя, виртуально сближал ее со Щеголевым — и ей это нравилось. Словно подсознание постепенно приучало ее к неизбежности, неотвратимости еще одной попытки обрести покой и счастье вместе с этим мужчиной. Именно оно, это непримиримое подсознание, таким образом ставило преграды всякой мысли о возможности другого развития событий. А Юлия решила противостоять, идти иной дорогой. Наверное, в какой-то мере она позволила себе переступить через собственные запреты и предрассудки, считая, что совершила нечто подобное поступку этой последней счастливо спасшейся жены Синей бороды. Нечто, отдаленно напоминающее нарушение запрета, клятвы, попрание давно устоявшихся принципов. Она все-таки вкусила запретный плод. Правда, в любом случае столь жуткий конец, который ожидал за непослушание героиню сказки, Юлии не грозил. Для нее гораздо более реальными, ощутимыми были муки совести, проснувшиеся абсолютно некстати и отравлявшие воспоминания. Хотя с некоторых пор Щеголева справедливо считала себя свободной женщиной, которая имела право на личную жизнь и не должна была держать ответ за свой выбор ни перед кем. Только самой себе могла она позволить или запретить.

Юлия мысленно возвращалась к своему свиданию с Рогозиным. Был уже вторник, и от событий субботнего вечера ее отделяло трое суток, но Щеголева чувствовала, что до сих пор находится под впечатлением того, что произошло. Она согласилась на встречу исключительно из соображений, подогреваемых любопытством. Конечно, она не раз сказала себе, что не поддастся на сладкие речи современного Казановы — список женщин, претендовавших на звание «второй половины», был достаточно длинным. Надя сочла своим долгом порассказать да и показать ей несколько газетных вырезок, в которых довольно красочно и в какой-то степени бесцеремонно описывались романы Рогозина. Анфиса, одно время испытывавшая к нему влечение, зачастившая по этому поводу в его салон, собирала любую, самую ничтожную информацию о своем кумире. Благодаря этому увлечению дочери, в скором времени сменившемуся на чувства более реальные и с другим юношей, Андреева-старшая, а затем и Щеголева были в курсе деталей личной жизни Дмитрия. Конечно, он мог уверенно претендовать на роль сердцееда, о которого сломали коготки и светские львицы, и начинающие шоу-звезды, и дочки богатых пап, которым льстило общество известного, успешного стилиста.

Теперь в этой череде сверкающих, царящих девиц предстояло появиться Юлии. Она, с сомнением и постоянной оглядкой на возраст, характер, привычки, пыталась первый раз в жизни пойти против правил. Себе она говорила, что свидание ее ни к чему не обяжет, а уже о его планах и думать нечего — чужая душа, как известно, не освещена даже самым паршивым фонариком. Щеголева сознательно делала шаг к тому, что ее лучшая подруга называла раскрепощением. Легко ей было говорить и потирать ладоши. Надежда так и засияла, когда услышала о планируемом походе в ресторан. Конечно, она не стала рассказывать о том, что разговаривала о Юлии с Рогозиным. Скрывать факт посещения салона было бессмысленным — результат был очевиден, а вот о деталях Надежда умолчала. Она ликовала, поздравляя свою тонкую дипломатию, исключительно благодаря которой дело снова сдвинулось.

Андреева ни на минуту не сомневалась в своей причастности к новому витку в медленно и неуверенно разворачивающемся романе. Она ничего не знала о том, что не только ей есть, что скрывать. Юлия также умолчала о том, что между ними произошел разговор, дающий Льву надежду. Недомолвки не знают одиночества: одна порождает другую, цепь становится все длиннее. И вот происходит некое перерождение — возникает первая ложь, за ней размеренно следует вторая — это уже нечто совершенно другое. Самая невинная ложь может сыграть роковую роль. Нужно всегда быть готовым к тому, что рано или поздно правда окажется на поверхности, и тогда придется снова выкручиваться. Однажды созданную цепь трудно разорвать…

Щеголева покачала головой. Она чувствовала раздражение — события субботнего вечера не покидали ее. Все вышло из-под контроля, и рассказывать об этом Юлия никому не собиралась. Нет, она не оказалась в постели Рогозина, хотя успела испытать на себе крепость и сладость его объятий и поцелуев. Она не могла понять, как ему удалось так быстро расположить ее к себе? Уже через несколько минут общения она поняла, что ошибалась, считая этого молодого мужчину избалованным франтом.

Началось с того, что в оговоренное время к ее подъезду подъехал белоснежный лимузин. Раздался телефонный звонок:

— Алло, — она продолжала выглядывать из окна кухни на сверкающий автомобиль, замечая, как он приковывает к себе взгляды любопытных прохожих.

— Добрый вечер, Юлия, — голос Рогозина звучал доверительно-страстно.

— Добрый вечер, Дима.

— Машина ждет.

— А вы?

— Конечно, — усмехнулся Дмитрий. — Вы не передумали?

— Нет. Я готова, сейчас спущусь.

Юлия почувствовала, что не может перешагнуть порог собственной квартиры, где она ощущала себя в безопасности и еще пару минут назад считала, что выглядит роскошно. Но сейчас она была уверена, что похожа на кухарку, впервые сменившую привычный передник на жалкое подобие вечернего наряда. Стуча каблуками, Щеголева подбежала к зеркалу. Она стала смотреть на себя придирчиво, даже с излишней долей критики. Пожалуй, она сделала все, что могла, для того чтобы выглядеть достойно. Она надела строгое черное платье с высоким воротом, подчеркивающим ее длинную шею, набор из жемчуга, привезенный Щеголевым из Штатов пару лет назад — россыпи нежно-розового жемчуга спускались каскадами от шеи до груди, в ушах застыли две очаровательные капли, а на руке — браслет. Совсем немного косметики, только губы выделены и подчеркнуто увеличены контурным карандашом. Высокие лакированные сапоги на шпильках и подбитый мехом соболя длинный плащ — последние дни марта были отчаянно холодными, но надевать шубу Юлии уже не хотелось. Шуба — атрибут зимы, а Щеголева давно жила ожиданием проявлений следующего времени года. Почему-то она решила, что этот плащ цвета сгущенного молока подстегнет весну к более решительному наступлению. Юлия ждала его проявления, ждала, с тоской взирая на покрытые снегом тротуары, ветви деревьев. Совсем скоро все изменится, наверное, ожидание этих перемен согревало душу, бередило, но как-то мягко, без хаоса.

Юлия встряхнулась — о чем она думает, когда под окнами стоит этот длиннющий лимузин! Нужно выйти, выдержав небольшую паузу, оставляя за собой право опаздывать. Она не должна выскочить из подъезда со сбивающимся дыханием — только медленно, царственно, без восторга взирая на картину, которая откроется ее взору. Но чем яснее Щеголева представляла, как должна себя вести, тем меньше в ней оставалось уверенности и желания покидать квартиру. Полдня готовившаяся к свиданию, Юля почувствовала, что напрасно все это затеяла. Быстрым движением она сняла плащ и заменила его жакетом из голубой норки. Снова критически осмотрела себя в зеркале. А в голове, словно стук дятла, монотонно и без передышки повторялся вопрос: «Зачем я это делаю?» И ответ как будто был где-то на поверхности, но ускользал. Уже стоя у порога, взяв в руки маленькую изящную сумочку, она теребила ее, думая о том, что бы сказал Щеголев, узнав о ее приключении? Поступки, которые она совершала, были явно лишены последовательности. Сначала она грубо отталкивает Льва, обратившегося к ней за помощью, потом, мучимая жалостью и чувством вины, — протягивает руку, делает тонкие намеки на возможность примирения, а сама при этом соглашается на свидание с Рогозиным. Наташе и Наде она говорит только о том, что собралась немного развеяться, а о тонкой ниточке, которая протянулася между ней и Щеголевым, сознательно умолчала. Сработала привычка оглядываться на то, что скажут, как оценят. Но не это беспокоило ее в последнюю минуту перед выходом к томящемуся около лимузина Рогозину.

Стоп, кажется, зацепилась. Юлия даже покраснела, так неожиданно пришел ответ, явно все это время искавший выход к каналам восприятия. Щеголевой не понравилось то, что она ощутила, получив доказательство того, что она, в сущности, ничем не отличается от тысяч брошенных, обманутых женщин. Да, она не прислушивалась к тому, что говорили о новой спутнице Льва, — это было ниже ее достоинства. К тому же ей было легче думать, что муж нашел ей достойную замену, чем разочароваться в его выборе и в нем самом окончательно и бесповоротно. Да, она не произнесла о Щеголеве ни единого дурного слова. Она чувствовала, что физически не может относиться к нему как к больно ранившему ее человеку. Лев не стал для нее чужим даже в мыслях. Она просто какое-то время жила одна, набираясь нового опыта, в котором ей приходилось решать все самой. Это состояние полной свободы не согревало Юлию. Она отвлекалась на походы с подругами в музеи, кинотеатры, на выставки, но внешняя уверенность и спокойствие всегда скрывали внутреннюю работу. Юлия тяжело, беспрерывно трудилась над созданием этого образа женщины, достойно вышедшей из кризиса. Она не могла позволить себе затянувшуюся депрессию, истерики, заламывания рук. Она прежде всего доказывала, что достаточно сильна и не собьется на пресное существование в тени прошлого, где она была женой Щеголева.

Вот тут-то и заключалась ловушка, которую Юлия сама себе устроила. С ноября прошлого года она была свободной женщиной. У нее лежала копия свидетельства о разводе, которая первое время постоянно попадалась ей на глаза всякий раз, когда Щеголева открывала секретер. Но в душе она так и осталась женщиной, верной единственному мужчине. И хотя в первый момент осознания предательства она сказала себе, что ему больше нет места в ее сердце, жизнь доказывала обратное. Ей не хотелось думать о нем плохо, ей не хотелось мгновенно начать флиртовать, обращать на себя внимание, а то, что она была женщиной эффектной и не по годам моложавой, Юлия знала. Пожалуй, если бы не настойчивость Андреевой, она бы никогда не попала в салон Рогозина. Она бы ни за что не решилась на ужин с ним буквально в первый день знакомства. Она не давала ему ни малейшего повода надеяться на продолжение, ведь подсознательно она по-прежнему хранила верность мужу. Мужу, который словно растворился в огромном городе, жил где-то с другой женщиной и наверняка не вдавался в раздумья о моральной стороне происходящего. А вот Юлия, сама того не желая, размышляла об этом. Вернее ее воспаленное воображение играло с ней, постоянно возвращая ее в прошлое. Оно постоянно напоминало, что она провела двадцать лет со Щеголевым, и то, что она осталась без него на какое-то время, ничего не меняло.

И вдруг наступил момент, когда Юлия разрешила себе сделать необычный шаг. Шаг женщины, которая хочет снова почувствовать себя не столько заботящейся, сколько принимающей неограниченные порции внимания. Внутренний голос умолк, словно желая узнать, к чему приведет подобная непростительная вольность. К тому же Дмитрий вел себя странно: то не выпускал ее из вида, был настойчив и убедителен. То почему-то исчез — не звонил, не искал встреч. Юлия решила, что молодому мужчине представился шанс более интересно проводить время, и стала забывать о нем. При этом она не обижалась, не пыталась разобраться в забвении. Напротив, она испытывала чувство благодарности к Рогозину, позволившему ей снова ощутить себя женщиной, способной вызвать восхищение, пусть даже кратковременное. Но Дмитрий снова дал о себе знать. Снова красиво, вкрадчиво произносил явно заранее заготовленные фразы, и она позволила уговорить себя.

Медленно спускаясь по ступенькам подъезда, где все, кажется, подглядывало за ней, Юлия уже точно знала, зачем согласилась на свидание. Она хотела побыть на месте Щеголева. Каково это — роман за спиной близкого человека? Да, да! Она испытывала любопытство, бороться с которым почему-то не хотелось. Образно говоря, она стояла перед дверью, как та очередная жена Синей бороды, сжимая в руках заветный ключ. Но в сказке был четкий запрет мужа, а Щеголева выдвигала его исключительно по собственному желанию. Приключение, в которое ввязывалась Юлия, могло ей помочь ощутить то, что познал Лев. Юлия все еще находилась во власти ощущения своей неразрывной связи с этим мужчиной. Это было жизненно необходимо! И то, что они находились в разводе, значения не имело. Юлия была в двух шагах от измены, и сознание этого щекотало ей нервы. Она испытывала легкое возбуждение и даже была готова принять поцелуй Дмитрия, если он решится на это в первые секунды их встречи. Наверняка Рогозин никогда не поймет, как много для нее означает каждое прикосновение, каждое слово — все, что будет происходить в этот вечер. «Пусть он поцелует меня!» Это была последняя мысль, промелькнувшая в голове Юлии, перед тем как открыть дверь подъезда и шагнуть навстречу запретному и манящему.

Но Дмитрий лишь улыбнулся и предупредительно распахнул перед ней дверь роскошного авто, а в следующее мгновение ее окружила роскошь кожаного салона, волнующая музыка и аромат роз, которые были, казалось, повсюду: в корзинах на полу, у заднего стекла, на вычищенных ковриках. Юлия осторожно подтянула ближе ноги, заметив, что наступила на цветок, но Дмитрий во время ее восторженного полета успел занять место рядом и слегка пожал ее руку.

— Не переживайте. Этому цветку повезло — он благоухает для вас, а место не имеет значения: хрустальная ваза или пол лимузина. Главное — вы обратили на него внимание, — Рогозин слегка наклонился к Юлии и добавил шепотом ей на ухо: — Сказочно выглядите!

— Заслуг стилиста умалять не будем? — кокетливо поправляя прическу, спросила Щеголева.

— Ни в коем случае! — засмеялся Рогозин.

— Куда мы едем?

— В восхитительный японский ресторанчик. Небольшой, уютный, из окон которого открывается прекрасный вид на реку.

— На реку? — Юлия насторожилась, ощутив, как недобро затрепетало сердце.

— Да. Просыпающаяся от зимнего сна река. Романтики будет достаточно и музыки, которая словно создана для свиданий. Возражений нет?

— Нет, — неуверенно произнесла Юлия.

— Вы можете изменить наш маршрут, — заметив это, сказал Рогозин. — Все в ваших руках. Что вас беспокоит, что-то не так?

— Едем, просто я волнуюсь, — Щеголева действительно волновалась, чувствуя, что сердце готово выпрыгнуть из груди.

Они проехали несколько городских кварталов, миновали небольшой мост над рекой, выехали на загородную трассу и вскоре, свернув с шоссе, въехали в огромный сосновый бор. Юлия все это время не обращала внимания на дорогу, разговаривая с Дмитрием. Она нарочно отвлекалась, стараясь не замечать меняющуюся картину за стеклом. Юлия рассказывала ему о своих впечатлениях от поездки в Швейцарию, от сказочного отдыха. Рогозин задавал вопросы, она с удовольствием отвечала и не заметила, как волнение постепенно улеглось, и стало казаться, что все, наконец, на своих местах. Она именно там и с тем человеком, который должен быть рядом в сложившейся ситуации. Она почувствовала себя уютно. Щеголева будто попала в другое измерение, где жила совершенно другой жизнью. И она словно была другой, забывшей о возрасте, привычках, обо всем, что связывало ее с прошлым. Рогозин не входит в круг ее давних знакомых, а значит, никогда не будет ни словом, ни делом возвращать ее туда. Это было необыкновенно — осознавать, что ты можешь на время сбросить с себя этот привычный груз. Казалось, что все только начинается, а голубые глаза Рогозина смотрели проникновенно и настраивали на теплое, непринужденное общение. Ей было с ним легко, свободно. Первая встреча в салоне была полна неудобства, зажатости. Щеголева вела себя и тогда раскрепощенно, но только ей было известно, чего это стоило.

Сейчас все было иначе. Юлия не ощущала, что Дмитрий вообще из другого поколения, он говорит интересно, умно, его вопросы и комментарии уместны. Разница в возрасте кажется недостойной внимания. Она стерлась и не дает о себе знать. Юлия легко поддерживала плавный ход беседы, наблюдая за тем, как меняется выражение лица Дмитрия в зависимости от того, как он воспринимает услышанное, сказанное. Она всматривалась в красивые, правильные черты, стильно уложенные волосы, стянутые сзади резинкой. Раньше она бы непонимающе, скептически скривила рот, увидев мужчину с длинными волосами. Она не любила проявление женского во внешнем облике лиц противоположного пола. Но Рогозину невероятно шел и этот хвост густых, длинных каштановых волос, и маленькая сережка в ухе и тонкие брови, изящно изогнувшиеся и выражающие легкое удивление. И то, что он не переносил запаха сигаретного дыма, как и она сама. Юлия заметила, что пытается находить что-то общее во вкусах, взглядах на жизнь. Периодически она вставляла в ход их неспешной беседы проверочные тесты. И каждый из них приводил к одному результату — их вкусы были очень близки.

— Я тоже с таким удовольствием оказался бы среди безмолвия заснеженных гор, — с оттенком грусти произнес Рогозин, когда тема отдыха Юлии на горнолыжном курорте была исчерпана. — А вместо этого скоро улетаю в Париж на конкурс парикмахерского искусства.

— Париж! Какая экзотика! — Юлия совершенно искренне всплеснула руками, на мгновение закрыла глаза. — Боже мой, это моя мечта. Она уже не розовая — алая! Успела покраснеть от давности.

— Поедемте со мной! — Рогозин утвердительно закивал головой в ответ на удивленный взгляд Юлии. — Все расходы за мой счет. Предлагаю вам четыре дня в сердце Франции.

— Не искушайте, — с мольбой тихо произнесла Щеголева.

— Я только начал, — улыбнулся Дмитрий.

— Во-первых, меня просто выгонят с работы. Во-вторых, я не могу вам позволить истратить на меня такую кучу денег. В-третьих…

— Ни одной уважительной причины вы не назовете, дорогая Юлия. Потому что, когда душа рвется в другой мир, когда она жаждет приключений, странствий, ей нельзя отказывать.

— Это что-то из сказочного, нереального, а я, знаете ли, привыкла смотреть на мир без розовых очков. Я всегда точно знаю, что могу и о чем лучше не мечтать. Так легче.

— Вы настолько контролируете свою жизнь?

— Как любой нормальный человек.

— Но ведь это ужасно.

— Что именно? — улыбнулась Юлия.

— Ужасно то, что вы находитесь в постоянном напряжении.

— Неправда. Самоконтроль и нервное напряжение — это не одно и то же.

— Вы всегда так серьезны?

— Нет, Дима. Скорее всего, я пытаюсь напустить на себя серьезный вид, черпая из него уверенность.

— По-моему, мы уже вышли из периода неловкостей и зажатости. Или мне показалось? — спросил Рогозин, внимательно глядя на Щеголеву.

— Вышли, вы правы.

— Осталось перейти на «ты», и тогда можно с уверенностью сказать об этом.

— Скорее всего, — Юлия отвела взгляд, впервые за время дороги, разглядывая картину за стеклом. Именно в это время машина свернула с шоссе на довольно узкую дорогу в сосновом бору. Высокие деревья мелькали за окном, словно коричневый частокол забора. Щеголева почувствовала, как внутри все поднялось и застыло, вызывая неприятное ощущение тревоги. На то было несколько причин: во-первых, Юлия не любила, когда приходилось ехать в лесу. Она не переносила мелькания деревьев, постоянно думая о необходимости маневрировать и мастерстве водителя. Ей казалось, что машина вот-вот заденет капотом одно из них, поэтому, находясь в напряжении, она крепко держалась за ручку двери. И на этот раз Щеголева почувствовала, что погружается в сиденье, стараясь сохранять на лице непринужденное выражение. Во-вторых, она поняла, что знает это место, хотя была здесь очень давно. Оно невероятно преобразилось благодаря построенному ресторану, облагородившему одно из мест дикой природы.

Еще в студенческие годы она выбиралась сюда, идя в тени высоких сосен к песчаному пляжу, намытому быстрой рекой. Это было место отдыха тех, кто не мог позволить себе поездку на море, кто просто спасался от жаркого, отупляющего в летнее время года города. Здесь всегда было многолюдно, шумно и не очень уютно. Но Юлия была рада возможности хоть так провести выходной или просто пару часов. Ее семья тоже не отличалась достатком, да и летняя сессия, а потом отработка в институте не позволяла мечтать о бескрайнем море. К тому же она никогда не приезжала сюда одна — только с Левой. Это было место их первого свидания, место, где они позволяли себе немного расслабиться, резвясь в воде и ощущая необыкновенную легкость от состояния влюбленности. Своеобразная слепота, снисходившая на них в ту пору, словно стирала все, что происходило вокруг. Они не замечали никого, ничего — все было неважно, все, кроме чувств, слов, взглядов, прикосновений.

Именно здесь однажды, когда солнце уже садилось, а Юлии давно полагалось быть дома, Щеголев сделал ей предложение. Она никогда не забудет этот оранжево-красный закат, разлившийся по горизонту и сверкающей поверхности реки. Навсегда останется с ней необыкновенное чувство полета и невесомости, оторвавшей ее от земли, позволившей воспарить над потемневшим бором, прощальными лучами небесного светила. И до сегодняшнего вечера сосновый бор, река, узкие тропинки между деревьями, утоптанные тысячами пар ног, были связаны с воспоминаниями о той поре, когда зарождалась, крепла их с Левой любовь.

Они перестали приезжать сюда, когда Щеголев стал считать, что это место не соответствует его новому статусу. Он — доктор наук, не мог позволить себе, своей семье находиться в обществе сомнительных любителей загара, пива и шумных игр на воде. То, на что раньше закрывали глаза, чего не существовало из-за наполненности собственными эмоциями, разлучило их с таким важным для них местом. Оно незаметно ушло из их жизни, оставшись в воспоминаниях. Со временем совершенно иные проблемы, вопросы становились во главу угла. А с того момента, когда Щеголев стал директором научно-исследовательского института, получив звание академика, местом их отдыха стала база на морском побережье, куда приезжали сотрудники института, научные работники из других городов. Здесь все соответствовало уровню, о котором теперь так заботился Лев. И Юлии нравилось это изменение: вместо протоптанных тропинок с сосновыми шишками и иголками — аккуратно выложенные брусчаткой дорожки, вместо обычного покрывала, расстилаемого на измятую траву, — лежаки и зонтики от солнца, предупредительно расставленные во избежание неудобств. Не нужно заботиться о еде — столовая обслуживала своих посетителей по высшему классу, даже с полдником для детей. А вечером — кинофильмы в летнем кинотеатре, творческие встречи с актерами, деятелями науки и искусства, с удовольствием приезжавшими к интеллигентной, благодарной аудитории.

Но и база на морском побережье, и этот сосновый бор были для Юлии в прошлом — близком и далеком. И от сознания этого ей стало грустно. Захотелось снять сапоги на высоченных шпильках, поджать ноги и, положив подбородок на колени, просто сидеть молча, не выходя из автомобиля. Она считала, что предаст какую-то важную страницу своей жизни, если ступит на эту землю вместе с Рогозиным. Еще недавно Юлия считала, что Дмитрий никогда не напомнит ей ни о чем из ее прошлого, а получалось наоборот — он возвращал ее туда, совершенно не подозревая об этом. Юлия сразу подумала о Щеголеве. О том, как он проводит этот вечер. Как ему должно быть одиноко, тоскливо в родительском доме, где он, собственно, никогда не находил должного понимания. Юлия прижалась затылком к подголовнику, закрыла глаза. Она не должна сейчас думать о нем. Почему она думает о нем? Она только на половине пути к цели. Она еще не ощутила ничего из того, что хотела познать. Рано распускать нюни, заветный ключ только вставлен в замочную скважину, и теперь нужно открыть дверь. Открыть, а там — будь что будет…

Ощутив внутренний холодок, Юлия мельком взглянула на Дмитрия. Он внимательно наблюдал за выражением ее лица, держа улыбку кончиками губ.

— Подъезжаем, — сказал он. — Вон впереди островок экзотики.

Щеголева увидела, что автомобиль остановился у сверкающего разноцветными огнями одноэтажного здания, обсаженного по периметру невысокими вишнями. Весна подзадержалась — к этому времени обычно на коричнево-бордовых ветках набухают почки. Пока деревья стояли еще погруженные в холодный сон зимой, не желающей сдавать свои владения.

Припарковавшись, водитель вышел и предупредительно открыл дверь. Рогозин вышел первым и подал Юлии руку.

— Прошу, — улыбаясь, сказал он. Щеголева осторожно вышла из машины, оглядываясь по сторонам.

Она словно искала что-то, и Рогозин это заметил. Он сделала движение головой, без слов спрашивая «что случилось?», и получил в ответ улыбку Юлии, означающую, что все в порядке. Она сказала себе, что должна успокоиться, перестав искать глазами место, где Щеголев признавался ей в любви и просил выйти за него замуж, не присматриваться к тому, как все здесь изменилось. Получилось это не сразу — женщина все равно беспокойно осматривалась, нервно теребила тонкими пальцами пуговицы норкового жакета.

Рогозин предложил ей взять его под руку. Они вошли в помещение ресторана, сразу попав в поле деятельности швейцара, принявшего их одежду. Потом наступила очередь метрдотеля. Он показал им столик, источал комплименты и был сама любезность. Казалось, что улыбка — единственное выражение его лица. Он сопровождал их, продолжая что-то говорить. Щеголева не воспринимала его слова, только мягкий, вкрадчивый тон, которым они произносились. Волнение женщины достигло критической отметки. Она почувствовала, что руки ее дрожат мелкой, неуемной дрожью, а голос точно сорвется, попытайся она произнести хоть звук.

— Прошу, — сказал метрдотель, протягивая Дмитрию и Юлии меню.

— Спасибо, — поблагодарил Рогозин.

— Желаю приятно провести время, — метрдотель очаровательно улыбнулся и отошел, оставив вместо себя молодого официанта.

— Я полагаюсь на вас, Дима, — улыбнулась Щеголева, не притрагиваясь к сверкающей папке, распахнутой перед ней. Она старалась выглядеть как можно непринужденнее, но пристальный взгляд женщины, сидевшей за соседним столиком, выводил ее из себя. Ее разглядывали слишком откровенно, перебрасываясь словами с соседкой, тоже обернувшейся в сторону Щеголевой. Теперь обе женщины без всякого стеснения разглядывали ее и Дмитрия. Юлия не любила, когда ее кто-то рассматривал. В тот первый ужин с Рогозиным, после своего необыкновенного преображения благодаря его мастерству, она испытывала то же самое. И раньше для нее сущим адом была необходимость присутствовать по этикету со Щеголевым на великосветских раутах, куда его приглашали и непременно с супругой. Она не любила быть в центре внимания, ловить на себе заинтересованные взгляды. В каждом из них читалось: «Ну, каково быть женой такого влиятельного человека? Не давит груз его достижений?»

Сейчас была аналогичная ситуация. В том плане, что красноречивый взгляд женщины с соседнего столика и ее соседки вопрошал: «Ну, каково быть рядом с таким молодым, интересным мужчиной тебе престарелой матроне?» Внимание и смешинка в глазах двух женщин не давали Юлии сосредоточиться, а Рогозин уже поймал ее затравленный взгляд.

— Юлия, — он положил свою ладонь на ее холодную руку, теребившую темно-зеленую салфетку, лежавшую у ее пока пустой тарелки.

— Да? — она вздрогнула и виновато улыбнулась.

— У вас глаза человека, загнанного в тупик. Хотите, мы уйдем отсюда сейчас же? — он осторожно прижал ее ладонь к столу. — Хотите?

— Нет, просто не выношу, когда на меня пялятся, словно я — новогодняя елка. Кажется, я не оправдаю их надежд — на мне нет гирлянды из разноцветных лампочек.

— Вы — красивая женщина. И это взгляды зависти и женской ревности, — медленно повернувшись в сторону откровенно разглядывавших их женщин, произнес Рогозин. Он смерил их безразлично-презрительным взглядом и сразу же забыл об их существовании. Он посмотрел на Юлию и улыбнулся самым очаровательным образом. — Пусть лопнут от зависти. Что им еще остается? Это не должно испортить нам вечер. Вы согласны?

— Согласна, — Юля подняла взгляд на официанта.

— Тогда я закажу омаров, лимонный сок, овощной салат, острый соус и… Что будем пить?

— Я — водку. Я не пью вина, мартини, не люблю коньяк. Шампанское — исключительно на Новый год. Ничего, если я скажу — водку?

— Прекрасно, я буду солидарен с вами. Мы закажем саке.

Получив заказ, официант испарился, оставив Рогозина и Юлию в ожидании. Дмитрий прятал улыбку, замечая, как Юлия изо всех сил старается выглядеть свободной. Она не находила себе места, но героически улыбалась, рассматривая обстановку. Она была здесь впервые и находила интерьер очень милым, уютным. Музыка, звучащая словно издалека, не мешала вести беседу, она была необходимым фоном, поддерживающим общее настроение заведения.

— Мне нравится здесь, — сказала Юлия. Она чувствовала, что Рогозин ждет от нее этих слов.

— Я рад, — облегченно выдохнул Дмитрий. — Честно говоря, я долго думал, где бы нам с вами провести время, и решил, что это место подходит как нельзя лучше. Здесь все для посетителя. Каждый чувствует себя долгожданным гостем. Нет городской суеты, маловероятно встретить знакомых — вас ведь это беспокоило?

— Нет, честно говоря, я даже не думала об этом. Я — свободная женщина. Вы, надеюсь, тоже. Мы не совершаем ничего крамольного. Важно только то, о чем мы будем говорить.

— Мы не виделись три недели.

— Немного больше, — улыбнулась Юлия.

— Я не сразу нашел в себе смелость напомнить о своем существовании. Только этим объясняется мое молчание. Я считал дни, но не решался снять трубку и набрать ваш номер.

— Странная застенчивость. Она не идет вам.

— А что мне идет? — Рогозин решил, что сейчас она сама выберет ту манеру поведения, которая поможет ему приблизиться к ней.

— Уверенность и здоровая доля нахальства. Все это делает мужчину неотразимым, — ответила Щеголева и тихо добавила: — По-моему.

Рогозин понимающе кивнул. Теперь он точно знал, что она хочет видеть рядом с собой тип, плейбоя без комплексов по поводу собственной идеальности, но с достаточной долей достоинства. Тихоня, бросающий скромные взгляды, — это не для Юлии. Ее не впечатлит излишняя галантность, вежливость. Всего понемногу, но главное — всегда оставаться уверенным в себе.

Официант принес заказ. Было самое время подкрепиться, выпить пару рюмок расслабляющего саке. Настало время трапезы, прерываемой комментариями по поводу кухни, совпадения вкусовых восприятий. Дмитрий наблюдал за Щеголевой, и, наконец, стал замечать, что черты лица ее расслабились. Движения стали плавными, взгляд слегка затуманился. Юлия с удовольствием наслаждалась нежным омаром, умело расправляясь с ним при помощи специальных щипцов. Рогозину нравилось, что она не жеманничает, ест с аппетитом, без кукольных кривляний. Он и сам любил иногда чревоугодничать, устроить этакий праздник потакания гастрономическим пристрастиям, но делать это обычно приходилось в обществе девиц, патологически боящихся набрать лишние сто граммов. Поэтому их кислая компания за столом в конце концов портила атмосферу праздника. Дмитрий с удовлетворением отметил, что так, как сегодня, он не ужинал давно. Уютный ресторан, красивая женщина, не отягощенная комплексами. Ему было приятно ее общество. Если бы не щекотливый вопрос, который он намеревался задать ей, все было бы вообще великолепно.

Сейчас Рогозину казалось непростительной ошибкой его сумбурное предложение руки и сердца, сказанное словно впопыхах. Он должен был вести себя иначе. Тогда у него был бы временной зазор на то, чтобы Юлия просто привыкла к нему. Поняла бы, что он рядом, и это хорошо. Хорошо или плохо — это показало бы время. А так получалось, что он вынужден давить, требуя от нее незамедлительного ответа. Он не мог не поинтересоваться, что же она решила. Но от своих планов по поводу Юлии он не собирался отказываться в любом случае. Ее ответ ничего не мог изменить — Рогозин был настроен завоевать эту женщину, полностью подчинить ее, сделать так, чтобы во всем мире для нее имели значение только сила их чувств, только взаимность. Она нужна ему, и пока он не отдавал себе отчета в истинном смысле своих намерений.

Пока он решил, что непринужденная беседа сама приведет его к тому моменту, когда нужно будет задавать важный вопрос. Рогозин подлил в бокал Юлии лимонный сок и вдруг спросил:

— Скажите, мы можем, наконец, перейти на «ты»?

— Обязательно. Если вы не возражаете, то при помощи вот этого прекрасного сока.

— Идет, — улыбнулся Рогозин.

Они проделали известный ритуал и, улыбаясь, какое-то время смотрели друг на друга. Дмитрий с каждым мгновением чувствовал все большую симпатию к Юлии. Он уже со страхом думал о том, что она ответит ему отказом, категорическим отказом и достойно аргументирует его. Она прижмет его к стенке своим отказом, ведь по глазам видно, что она не воспринимает его серьезно. Она улыбается, но маленькие бесы так и сверкают в ее сине-зеленых глазах. Глазах, которые в полумраке ресторана стали совсем темными, как морская вода, разбушевавшаяся в сильный шторм.

— Я хочу узнать о тебе как можно больше, — чуть склонившись над столом, доверительно произнес Рогозин.

— Спрашивай, я отвечу, — она отпила сок и лукаво взглянула на Дмитрия.

— Ты готова к откровенной беседе?

— Если она будет взаимной, — ответила Щеголева.

— Обязательно, иначе нет смысла. Скажи, у тебя есть сестры, братья?

— Есть старшая сестра.

— Как ее зовут?

— Вероника.

— Ты любишь ее? У вас хорошие отношения, близкие? — Рогозин попытался представить женщину, внешне напоминающую Щеголеву, только лет на десять старше. Почему-то он решил, что именно лет на десять, не меньше.

— Я не видела ее больше двадцати лет, — неожиданный ответ поверг Рогозина в изумление. — Да, представь себе.

— Но почему? Если это не секрет, конечно.

— Я родилась, когда Веронике было семнадцать.

— Смелые люди твои родители, — заметил Дмитрий.

— Вероника была ребенком с очень трудным характером. Она прекрасно рисовала, но, по правде говоря, это был единственный плюс к ее неуправляемой натуре. Она изрядно попортила нервы родителям. Плохо училась в школе, за поведение всегда получала неудовлетворительные отметки. Рано начала курить, встречаться с мужчинами. Дальше — больше: однажды ушла гулять и не вернулась. Ее не было дома трое суток. Потом объявилась. Вскоре это произошло снова… Наверное, человек может свыкнуться с самыми неприятными, тяжелыми вещами. Так и родители смирились с тем, что Вероника никогда не будет им близка. Тогда они и решили начать все сначала. Почему-то мама была уверена, что снова родится девочка. Наверное, женщины часто это неосознанно чувствуют. Так появилась я. Как раз в тот год, когда Вероника окончила школу.

— И как она отнеслась к тебе?

— Когда я родилась, Вероника на какое-то время изменилась. Она стала уделять мне много внимания: ее не нужно было просить погулять со мной, накормить, искупать. В ней словно проснулось чувство ответственности и необходимости заботиться. Однако ее хватило не надолго.

Юлия замолчала. Она опустила глаза, вспоминая свою последнюю встречу с Вероникой накануне своей свадьбы. Сестра к тому времени успела дважды выйти замуж и разойтись. Ее семейная жизнь не складывалась, детьми она не обзавелась и единственное существо, которому она симпатизировала, была Юлия. Казалось Вероника просто не в состоянии испытывать глубокие чувства, поэтому ее отношение к сестре было не любовью, скорее привязанностью, безотчетным желанием ощущать близость хоть с одним родственником.

В тот день Вероника была изрядно пьяна, что случалось с ней частенько, и невидящим, мутным взглядом сверлила сестру, рассказывающую ей о предстоящей свадьбе.

— Вот и ты попалась, Юлюся, — засмеялась она, открывая желтые зубные коронки. — Зачем так рано разочаровываться решила? Эти мужики — такой жуткий народ. У них природная задача — раздавить это женское отродье, заставить его ощущать себя пресмыкающимся.

— Ну, что ты такое говоришь, Ника? Лев очень любит меня. Мы будем счастливы.

— И у вас родится мальчик, — кривляясь, сказала Вероника. Она поправила растрепавшиеся неухоженные крашеные волосы.

— Обязательно, — не обижаясь На нее, ответила Юля.

— Ты так сияешь, смотреть противно! Вспомни мои слова, обманет тебя твой… Как фамилия-то?

— Щеголев.

— Обманет тебя твой Щеголев. Не сразу, так потом, когда будет больнее всего. Получишь его фамилию, детей и вранья по полной программе.

— У нас будет по-другому! — упрямо произнесла Юлия. — Зачем ты так, Ника? Если у тебя жизнь не складывается, я-то при чем? Что ж ты мне каркаешь, зла желаешь?!

— Не обращай на меня внимания, сестренка. Не бери в голову. Это я от отчаяния. Сорок лет скоро, а ни семьи, ни детей, с родителями, как кошка с собакой. Ты вот только и человек, — Вероника смахнула набежавшие слезы. — Уеду я отсюда. Не мое здесь все, чужое. Не держит меня здесь ничто и никто.

— Куда ты собралась?

— Зовет меня с собой один красавчик. Поехать что ли?

— А свадьба? Ты останешься на свадьбу? — Юлия понимала, что сестре это совершенно не нужно, но не спросить не могла.

— За приглашение спасибо. Только вам без меня спокойнее будет, не за кого краснеть, — сказала Вероника и снова громко рассмеялась, широко открывая рот. — Щеголева Юлия Сергеевна — звучит хорошо! Пожалуй, только ради этого можно разок замуж выскочить. Повезло тебе с фамилией, Щеголева!..

— В последний раз мы увиделись, когда я сказала Веронике, что собираюсь замуж, — продолжала Юлия после паузы. Она видела в глазах Рогозина искренний интерес, и это помогало ей довольно спокойно говорить на больную тему. — А потом она пропала. Словно и не было ее никогда. Родители в розыск подавали, квартиру, в которой она жила, доставшуюся ей от первого мужа, взломали. Все вверх дном перерыли, чтобы найти зацепку — пустое. И все… Мама за несколько дней превратилась в глубокую старуху, а ей ведь и шестидесяти не было. Отец… не хочу даже вспоминать…

— Извини, я не знал, — Рогозин понимающе смотрел на Юлию. — Терять близких нелегко. Даже если от них одни неприятности были.

— А ты? Ты один у родителей?

— Один. Мама умерла у меня на руках, а с отцом у меня давно натянутые дипломатические отношения. Вспоминаем друг о друге несколько раз в году: поздравляем с днем рождения и Новым годом. Что-то вроде элементарной вежливости. Можешь считать меня круглым сиротой, потому что без матери я действительно осиротел. Никого никогда так не любил, ни о ком так часто не вспоминаю, как о ней, — Рогозин почувствовал дрожь в голосе, скрывать которую не посчитал нужным. Все шло от сердца — никакого притворства. — Мне не хватает ее. Если бы ты знала, как мне ее не хватает.

— Она все видит и гордится тобой, — взволнованно сказала Щеголева. — ; Наверняка ей так приятно, что ее сын достиг таких высот. Это правда. Я верю, что окончание физического существования не означает конца жизненного пути. Вечность и забвение или вечность и память — вот что остается по ту сторону бытия. Ты помнишь о маме, значит, ей спокойно, легко, она улыбается.

Рогозин отвел глаза и крепко пожал протянутую руку Юлии. Он был благодарен ей за эти слова. Он и сам много раз думал об этом. Наверное, поэтому так часто разговаривал с маминой фотографией и иногда даже слышал, как она отвечает ему. Он слышал ее голос, который не мог спутать ни с каким другим. Какое-то время после этого он ходил совершенно умиротворенный, но вскоре снова впадал в состояние необъяснимой тревоги, хандры. Именно в такие моменты он бывал резок с теми, кто оказывался рядом. Он позволял себе быть грубым, не испытывая чувства вины. Его подруги становились своеобразными мишенями, в которые без промаха бил гнев и раздражение Рогозина.

Сейчас перед ним сидела женщина, которую он никогда не сможет обидеть. Все его коварные планы соблазнения, желание просто насладиться очередной победой ушли так далеко, что и вспоминать о них не хотелось. Ему было стыдно за эти мелкие, подлые мыслишки, и еще Дмитрий был благодарен Надежде Андреевой, которая встряхнула его. Если бы не ее откровенность, пожалуй, сегодняшний вечер он проводил бы совершенно иначе. И завтрашний, и следующий. Он бы так и не решился позвонить, напомнить о себе. Из страха быть отвергнутым он бы долго делал вид, что его перестала волновать женщина по имени Юлия. Теперь он боялся отвести от нее взгляд. Ему казалось совершенно нереальным, что они вместе, что они как будто говорят на одном языке. Чувство неловкости ушло, его место заняло желание узнать друг друга. Рогозин боялся торопить события. Он лихорадочно выбирал вопросы, кажущиеся ему самыми важными. А важным было все, любая мелочь, потому что она касалась ее — женщины, о которой можно только мечтать. Рогозин чувствовал легкий хмель, расслабляющий и возбуждающий. И причиной его была не пара рюмок саке. Это Юлия — это все она. Дмитрий усмехнулся, она даже не предполагает, какой властью обладает над ним. Знала бы, наверняка вела себя по-другому. Хотя… Она не из тех, кто приспосабливается — у нее на лице все написано. Вот сейчас ей хорошо, уютно, она не жалеет, что пришла. В ее глазах тот же ровный, согревающий свет, которым подбадривала его и вселяла веру в свои силы мама.

— Юля, — Рогозин понимал, что настает тот момент, когда, как говорится, или пан, или пропал. — Юля, я не могу ходить вокруг да около. Мы с тобой в этом плане похожи — прямолинейность и никаких увиливаний. Так вот, прежде всего я хочу сказать, что ты необыкновенная. Я только увидел тебя тогда, в феврале и понял, что сама судьба привела тебя именно ко мне. Ко мне, к человеку, который способен оценить тебя по высшему разряду. Человеку, который всегда ждал тебя, такую, как ты.

— Какую, Митя? — она обратилась к нему, как это делала мама. Рогозин покачал головой, выражая недовольство, что она перебивает его. — Я самая обыкновенная женщина, к тому же на много лет старше тебя, обремененная комплексами, которые успела приобрести. В чем моя необыкновенность?

— Для меня ты — совершенство. Ты говоришь «Митя» — и у меня так легко делается на сердце. Словно мама вернулась…

— Мама? — Юлия насторожилась: «За кого он меня принимает? Кто ему нужен?»

— Но не в этом дело, — поспешил заверить ее Рогозин. — Твои глаза, манера говорить, держать голову, походка и грация — все это вызывает у меня восхищение. Ты единственная, кого бы я хотел видеть хозяйкой своего дома. Я бы хотел просыпаться и каждое утро начинать с того, что прикасаться к тебе. Целовать теплую щеку, варить для тебя кофе. Ты любишь кофе?

— С недавних пор, — ответила Юлия и почувствовала, как прошлое снова коснулось ее. Оно несколько остудило романтику вечера, обдав леденящим холодом. Щеголева словно снова оказалась с телефонной трубкой в руках, когда произносила: «Не торопи меня — это единственное, о чем я тебя прошу…» Юлия испуганно огляделась по сторонам, как будто боялась, что кто-то прочел ее мысли. Как будто где-то в полумраке за небольшим круглым столиком за ней наблюдает Щеголев. И наверняка он не понимает, зачем ей понадобилось снова дать ему искру надежды.

— Ты снова далеко, — вглядываясь в застывшее лицо Юлии, заметил Рогозин.

— Уже вернулась, — улыбнулась Щеголева.

— Давай снова пооткровенничаем?

— Давай.

— Тогда расскажи о своем детстве.

— Детство как детство. Хочешь, я скажу, чего не люблю с детства? — хитро сощурилась Щеголева.

— Хочу, интересно.

— Запах лаврового листа не выношу.

— Что? — Рогозин обескураженно смотрел на Юлию, сморщившую лицо так, словно у нее под носом была тонна этой пряности.

— Однажды меня закрыли в кладовке в качестве наказания. Странный метод воспитания, ну да ладно. Не помню, что я такого натворила… Короче, я начала заглядывать в баночки, скляночки и открыла одну, в которой хранились какие-то сухие резко пахнущие листья. Я достала один и попробовала его на вкус — показалось, что отвратительно. Меня чуть не… Одним словом, жуткое состояние у пятилетнего ребенка. Я бросила банку на пол и стала тарабанить кулачками в дверь, чтобы меня немедленно выпустили. Мама не на шутку испугалась, увидев мое бледное лицо. С тех пор я не выношу этого запаха и никогда не пользуюсь лавровым листом, никогда.

— Никогда… — повторил Рогозин.

— Я не люблю этого слова, но в данном случае без него не обойтись, — Щеголева развела руками. — Ты надеялся услышать что-то другое?

— Нет, я просто удивлен. Такие мелочи могут наложить отпечаток на всю жизнь…

— Обычное дело, — Щеголева отпила сок. — А теперь твоя очередь откровенно ответить.

— Я готов.

— Скажи, к чему, по-твоему, должно привести наше знакомство?

— К свадьбе, — не задумываясь, ответил Рогозин.

— Ты серьезно считаешь, что мы с тобой — пара?

— Идеальная.

— Почему?

— Потому что мы оба знаем, чего хотим от жизни. Мы оба понимаем, что для этого нужно сделать, — наливая еще по рюмочке саке, ответил Рогозин.

— И чего же мы хотим? — делая ударение на слове «мы», спросила Юлия.

Рогозин поднял рюмку, улыбнулся. Он улыбался так в последний раз, когда получил первое место на конкурсе парикмахеров в Москве. Это была его первая серьезная победа, и его радость была совершенно натуральной. Сейчас Дмитрий испытывал такие же светлые чувства. Он ощущал себя победителем!

— Для начала давай еще по рюмочке? — предложил Рогозин.

— Хорошо, если это поможет тебе четко сформулировать ответ на мой вопрос.

— Поможет, — быстро выпив и прожевав маленькую дольку помидора, произнес Дмитрий. — Сейчас мы точно хотим перейти к десерту!

И не давая Щеголевой времени на комментарий, Рогозин сделал знак и подозвал официанта. Юлия удивленно подняла брови и, сдерживая улыбку, следила за тем, как со стола исчезают грязные тарелки, остатки от омаров, а взамен появляются бананы, запеченные в тесте под сахарной пудрой, фруктовый салат со сливками, миндальные орешки, ароматный кофе. Щеголева следила за быстрыми, ловкими движениями официанта, время от времени поглядывая на Рогозина. Теперь настала его очередь выглядеть озабоченным, потому что всего несколько мгновений отделяли его от самого важного.

— Я обещал произвести ошеломительное впечатление, помнишь? — спросил он, как только официант удалился, пожелав им приятного аппетита.

— Помню.

— Тогда давай выйдем на улицу. Пару минут перед десертом проведем на воздухе.

— Ты что-то задумал, — протяжно сказала Щеголева, поднимаясь из-за стола.

— Доверься мне, — Рогозин помог ей надеть жакет, а сам решил не надевать ничего больше, оставшись в строгом темно-сером костюме со стальным галстуком и белой рубахой.

Они вышли из ресторана, остановились на невысоком крыльце. Было уже темно. Вдалеке, между соснами были видны проезжающие по трассе автомобили. Скорее не машины, а фары, освещавшие полотно дорога. Казалось, что реально только это невысокое здание, а то, что поодаль, разреженное высокими, прямыми стволами сосен — другой мир, а нынешнее недолгое путешествие — несколько часов сказки.

Юлия прижалась спиной к высоким резным перилам, с удовольствием вдохнула прохладный воздух, в котором все-таки появились едва уловимые запахи весны. Юлия снова взглянула на невысокие вишневые деревья, снова представляя их в ароматном цвете. И вдруг тишину разрезали свистящие звуки ракетниц. Небо озарилось вспышками врывающихся в бесконечность огней. Они стремительно поднимались над качающимися верхушками сосен и гасли. Один за другим огоньки загорались и, словно склонялись в изящном реверансе перед той, для кого все это было предназначено. Кто-то неподалеку крикнул «ура», и этот восторженный возглас подхватило несколько голосов. Последний залп — а потом темные ветви вишен вспыхнули разноцветными огоньками, которые сливались в тонкие мигающие ленты. От неожиданности Щеголева ахнула и улыбнулась. У нее дух захватило. Так было не один раз в далеком детстве, когда родителям удавалось настолько изумить ее подарком. Пожалуй, во взрослой жизни давненько не было ничего такого, что настолько впечатляло. Юлия прижала ладони к лицу и в следующее мгновение поняла, что ленты, сияющие крошечными огоньками, складываются в слова и слова эти обращены именно к ней: «Юлия, я люблю тебя!» Желто-красные, сине-зеленые мерцающие буквы то вспыхивали, то снова гасли. И в то мгновение, когда вишни становились обычными деревьями, у Щеголевой замирало сердце — неужели больше не вспыхнут? Словно и не было ничего, не могло быть. Все действительно напоминало сказку, где все волшебства совершались ради нее, но что-то было не так. Что-то не давало ее душе распахнуться. Восторженность сменилась неловкостью. Юлия не находила в себе должного отклика на откровенное признание, и огни в этот момент погасли.

Щеголева резко повернула голову к Рогозину, который стоял в двух шагах поодаль и наблюдал за ее реакцией. Юлия должна сказать, что она потрясена, что она благодарна и совершенно не ожидала всего этого. Ей нужно было произнести хоть слово, пока все вокруг время от времени освещалось пульсирующими огоньками. Она смотрела, как Рогозин напрягся в ожидании. Он выглядел встревоженным, как будто чувствовал, что его задумка произвела не то впечатление. Нужно было срочно сделать еще один шаг, который развеет все ее сомнения. Рогозин готов был подбежать к Юлии и, повернув к себе лицом, поцеловать. Но неведомая сила останавливала его. Что-то было не так, но что?

И вдруг Дмитрий увидел, как изменился взгляд Юлии, обращенный на него. Она смотрела так, словно не видела перед собой ничего. Такой застывший, пустой, пугающий взгляд. Так смотрят на привидение или человека, которого давно считали умершим, и вдруг объявившимся. Щеголева нахмурила брови, ощутила мурашки, побежавшие по спине. Она перенеслась в другое измерение. Фактически она осталась стоять на месте, только рядом не было ни Дмитрия, ни ресторана, ни вишен — только высокие сосны, живая поверхность волнующейся реки и черные угольки глаз, устремленные на нее. Они смотрят пронизывающим взглядом, выжигая внутри все, что может помешать этой торжественной минуте. Юлия закрыла уши руками, но голос Щеголева исходит откуда-то изнутри, от него не укрыться:

— Ты мой свет, только мой! Я люблю тебя, Юлька! Скажи, ты согласна выйти за меня замуж? — Сквозь толщу лет, заглушая боль измены, отбрасывая плач отчаяния.

Щеголева почувствовала, как невидимый обруч сдавил голову. Покачнувшись, она оперлась о резные перила. В то же мгновение руки Рогозина крепко сжали ее плечи. Юлия уткнулась головой Дмитрию в грудь.

— Что с тобой? — не скрывая беспокойства, спросил он.

— Извини меня, Митя, — тихо ответила Щеголева, не поднимая головы. — Не могу. Я не могу, понимаешь?

— О чем ты?

— Не для меня все это, совсем, — она нашла в себе силы взглянуть Рогозину в глаза. Он собирался что-то ей возразить, но Юлия мягко закрыла ему рот ладонью. Дмитрий тот час прижался к ней губами, закрыл глаза. — Ты принимаешь меня за другую. Ты выдумал меня. А я…

— Ты не веришь мне? — глухо спросил он. Открыл глаза, и Юлия увидела, что они повлажнели от подступивших слез.

— Не в этом дело.

— А в чем?

Рогозин крепко сжал ее плечи. Юлия почувствовала, как каждый палец впивается в нее, причиняя боль. Но она была такой ничтожной в сравнении с той бурей, которая разразилась в ее душе. Она крушила все на своем пути, не давая возможности вырваться хоть одной здравой мысли. Наконец Щеголева почувствовала себя в состоянии связно говорить.

— Понимаешь, я не разобралась в себе. Такая путаница… — Извиняющимся тоном начала она. — Я хотела дойти до конца. Я хотела ощутить все. Это было бы прекрасно, но я не могу. Щеголев… Мой муж… Он словно все время рядом, следит за мной, он не отпускает меня! Может быть, я все еще люблю его?

— Это же бред, Юля! Он в прошлом. Ты — свободная женщина. И я люблю тебя!

— Нет. Ты, сам о том не подозревая, привез меня туда, где он признался мне в любви и просил выйти за него замуж. Здесь я уже была счастлива однажды. И все сияло буйством красок даже без фейерверков и мерцающих гирлянд. Все уже было, — Юлия осторожно убрала с себя руки Рогозина. — Я ведь говорила, чтобы ты искал другую. Со мной ничего не получится. Ни у тебя, ни у кого-либо другого. И дело не в тебе — во мне. Я не знаю, где я нахожусь и чего хочу. Я не знаю, куда и с кем идти дальше. Я в невесомости…

— А я думал, мы в нескольких шагах от рая. Там толпятся все влюбленные, но никто никому не мешает. Им весело и легко на душе. Они знают, что любимы, и сознание этого отбрасывает все проблемы. Не существует ничего, кроме глаз, в которых отражается вся твоя суть… — Глядя поверх головы Щеголевой, произнес Рогозин. — Получается, выбери я другой ресторан, все было бы иначе?

— Нет, не ресторан, так что-то другое, — Юлия нежно провела рукой по густым, прохладным волосам Дмитрия. — Зайдем внутрь. Тебе холодно.

— Хорошо, — ему было все равно. Он автоматически предложил Щеголевой взять его под руку. Она согласилась. Через пару минут они снова сидели за своим столиком. — Так значит, все было обречено заранее.

— Знаешь, — Юлия прикоснулась к чашке с остывшим кофе. — Я думала, что ты никогда не вернешь меня в прошлое. Ничто не должно было связывать тебя с ним. А реально получается, что все, каждый шаг заставляет меня оглядываться. Понимаешь, я должна определиться. Я должна разобраться в том, чего хочу на самом деле.

— Ты запуталась. Ты сейчас говоришь странные вещи, но ты действительно ощущаешь все так, а не иначе. Если бы я почувствовал фальшь, то не сидел бы сейчас за столом.

Рогозин выглядел отрешенным. Он пил кофе, размешивая ложкой салат. Он мял аккуратно порезанные фрукты, перемешивая их со сливками. Несколько движений и аппетитное блюдо напоминало смесь сока, сливок, чего-то, что недавно было дольками апельсина, ананаса, киви. Дмитрий просто должен был занять руки. Он подумал, что это как раз тот случай, когда курильщик наверняка достал бы сигареты. Ритуал, который помогает на какое-то время отвлечься, расслабиться без решения проблемы. Самообман, на который человек идет осознанно, понимая свое бессилие что-либо изменить.

Юлия молча наблюдала за ним. Эмоции, которые он пытался прятать, рвались наружу в виде нервно постукивающих по столу пальцев, покусывания губ. Щеголева понимала, что она огорчила Дмитрия. Он не ожидал такой реакции. Что же ей делать? Она не может притворяться, делать вид, что покорена. Рогозин не из тех, кому нужно кривляние. Она нужна ему полностью и бесповоротно. Она должна раствориться в нем, получая взамен неизмеримо большую долю благодарности, преклонения, любви с большой буквы. А она способна только на первый шаг, на небольшую прелюдию. Это для Рогозина ничто. Он всячески показывает, что все возможно только с большой буквы, без кавычек, недомолвок. Как же ей быть с этим максимализмом?

Недавно она протянула руку Щеголеву. Она почувствовала, что он сорвется в бездну, если она не сделает этого. А Рогозин? Что будет с ним? Нет, он не настолько сентиментален, слаб, чтобы решать сердечную проблему отказом от жизни вообще. Он молод, но в этом и плюс и минус. И сейчас он хочет всего. Если не получит, в его душе образуется пустота, жить с которой придется, возможно, долго. Выстоит ли он? Ведь он, кажется, и без того одинок, глубоко одинок. Он обманывает себя, решив, что она поможет ему снова обрести душевный покой. Это прорвалось однажды, но Юлия все же заметила, не могла не заметить. Ей показалось, что он видит в ней скорее не любимую женщину, а мать, которая всегда рядом, которая верит, любит, жертвует, ласкает. Это проявление высшего, на уровне интуиции. На такое чувство женщина способна только по отношению к своему ребенку. Рогозину нужно это…

Щеголева допила остывший кофе. Это не заняло много времени. Потому что она так и не научилась пить его небольшими глотками, задерживая во рту, оценивая всю вкусовую палитру напитка, возведенного Щеголевым в культ. Она быстро справилась с кофе отчасти потому, что хотела пить. От волнения она всегда начинала испытывать жажду.

— Послушай, — она обратилась Рогозину как могла мягко, дружелюбно. — Я благодарна тебе.

— Не нужно, прошу тебя, — отмахнулся Дмитрий. Теперь он занимался тем, что складывал на блюдце горкой миндальные орешки.

— Я действительно благодарна тебе. Ты встряхнул меня. Ты дал мне понять, что я могу вызывать глубокие, сильные чувства. И не только это… Ты мне понравился. Понравился настолько сильно, что я согласилась на это свидание. Поверь, для такой старомодной женщины, как я, это много, очень много. Только я пока не готова ни к чему. Ты мой ангел-хранитель — вот кто ты для меня сейчас.

— Скорее амур-неудачник.

— Ты помог мне понять, что я жива. Что даже без заботы о детях, которые скоро тоже покинут меня, я остаюсь! Понимаешь?

— Не совсем.

— К тому же, — быстро продолжала Юлия, будто боялась сбиться с мысли, — оказывается, мне вовсе не нужно открывать запретную дверь и потом прятать окровавленный ключ.

— Какой ключ, о чем ты? — Дмитрий ослабил галстук. Он был противен себе в этом дорогом костюме, аккуратной укладкой, маникюром. Он хотел бы оказаться в своем любимом белом свитере, джинсах и забыть о той, что так виновато смотрит на него сине-зелеными глазами. Она не должна так смотреть, потому что ей не в чем себя винить. И не стоит ей говорить загадками. Потому что этим она раздражает его. Неужели не понимает? — Какой еще ключ?

— Да не обращай внимания. Это я провожу неудачные аналогии.

— Зачем? Куда они тебя приведут?

— Не знаю. Я уверена сейчас только в одном: ты принимаешь меня за другую. Я чужая женщина. У тебя тоже все перепуталось… Митя, я другая. Я не твоя мама, ради которой ты совершал свое восхождение на вершину. Я никогда не смогу заменить ее, а тебе нужно это, именно его. Ты ищешь то чувство защищенности, которое она давала тебе изо дня в день. Но ее больше нет, и никто не сможет ее заменить… Никто, — Юлия видела, как с каждым ее словом меняется лицо Рогозина. Маску равнодушной отрешенности оно сменило на едва сдерживаемый гнев. Щеголева пожалела о сказанном, потому что в потемневших глазах Дмитрия застыло откровенное желание уничтожить ее, так безжалостно вторгшуюся и растоптавшую самое дорогое. Но еще через мгновение Рогозин подался к ней вперед и, улыбаясь дрожащими губами, тихо сказал:

— Браво, как тонко подмечено. Но и Фрейд не всегда подсказывает правильный путь. Он не мог всего предвидеть. Самый классный психоаналитик не может до конца разобраться в том, что творится в душе его пациента! А ты решила, что разложила все по полочкам, и все теперь станет на свои места?

— Ты пугаешь меня, — прошептала Щеголева, неосознанно все сильнее вдавливаясь в ставший раскаленной сковородкой стул. — Не кричи, пожалуйста.

— Ты решила, что можешь без конца сыпать соль на открытую рану? При чем здесь возраст? Мне сто лет, слышишь, сто! И девяносто девять из них я прожил без тебя. Откуда у тебя уверенность в том, что ты со всем разобралась?

— Ты не так меня понял. Я хотела помочь…

— К черту! О какой помощи ты говоришь, когда мне нужно услышать только одно слово «да»! Понимаешь, я хочу знать, что ты согласна, что ты приняла меня! А ты играешь в психоанализ. После саке у тебя открылись новые способности? — Рогозин вскочил и, опершись руками о стол, произнес: — Пойдем. Я не могу больше оставаться здесь.

Он провел рукой по лицу, словно желая смахнуть с него остатки чего-то липкого. Потому что он вдруг достал платок и принялся вытирать пальцы. Юлия медленно поднялась и, не сводя взгляда с Дмитрия, застегнула пуговицы на жакете, взяла сумочку в руки. Рогозин подозвал официанта, тот, издалека наблюдая за их столиком, тотчас оказался рядом. Юлия увидела, как несколько крупных купюр перекочевали из рук Рогозина к молодому, улыбающемуся юноше.

— Всего доброго, — с некоторой опаской поглядывая на Дмитрия, произнес он.

— Благодарю, — сквозь зубы процедил Рогозин и подал руку Юлии. — Идем отсюда.

В гардеробе ему подали пальто, услужливый швейцар с восточным типом лица, открыл им дверь. Юлии показалось странным, что она только сейчас заметила колоритную внешность этого мужчины средних лет. Щеголева даже оглянулась, чем вызвала недовольный взгляд Дмитрия. Он вообще едва сдерживался, и Юлия испытывала настоящий страх перед той неизвестной ей частью натуры по сути малознакомого мужчины. Ей казалось, что он бы с удовольствием смел со стола все, что там стояло, и вышел из зала. Он бы бросил на ходу что-то в ее адрес, и это были бы точно не самые вежливые слова, когда-либо произносимые им. Юлия едва находила в себе смелость идти рядом с ним.

На улице, на небольшой автостоянке их ждал лимузин. Он выглядел роскошно даже в сравнении с несколькими иномарками, стоявшими рядом. Но у Юлии не было ни малейшего желания садиться в распахнутую водителем дверь. Она осторожно освободилась от руки Рогозина.

— Я никуда не поеду с тобой, — решительно сказала она, резко остановившись. — Ты ведешь себя странно. Ты не можешь быть таким!

— Откуда ты знаешь, каким я не могу быть? — язвительно спросил Рогозин.

Он словно не желал замечать, что Юлия остановилась, и продолжал идти к машине. Остановившись у открытой двери, что-то тихо сказал водителю. Тот кивнул и занял свое место в машине. Рогозин оглянулся: Юлия стояла чуть поодаль, нервно теребя в руках сумочку. Еще минуту они обменивались взглядами. Щеголева держала паузу. Никакая сила не смогла бы заставить ее сойти с места! Наконец Дмитрий медленно подошел к Щеголевой вплотную. Он закрыл глаза и шумно выдохнул. Потом преклонил колено и опустил голову:

— Да, я могу быть таким ужасным. Прости. Умоляю тебя, прости, но не бросай меня сейчас, — он обнял Юлию за ноги, уткнулся лицом в ладони, которыми она пыталась оттолкнуть его. — Это был не я. Прости, ради всего святого.

— Поднимись, на нас смотрят, — Юлия пыталась помочь ему подняться, но Рогозин упирался и не желал вставать с колен. — Это ни на что не похоже, перестань! Ну, хорошо, я прощаю. Я все прощаю, только поднимись наконец!

Но Рогозин не слышал ее. Он продолжал прятать лицо, что-то бормоча себе под нос. Юлия беспомощно взглянула в сторону водителя, но тот сидел ровно, глядя перед собой, ни на что не обращая внимания. Щеголева погладила Дмитрия по волосам. Это прикосновение словно привело его в чувство. Он резко поднялся, успев схватить Юлию за руки. Он крепко сжал, боясь, что она выдернет их и исчезнет.

— Я понимаю, что прошу невозможного, — сказал он. — Но все равно прошу.

— Дима, не нужно, — нетерпеливо перебила его Щеголева. Он мял ее ладони, так сильно сжимая их, что боль не давала сосредоточиться. — Ты делаешь мне больно.

— Одна ночь, — приблизив лицо, прошептал Рогозин.

— Что?!

— Одна ночь, — и ты больше не увидишь меня. Я обещаю. Никто и никогда не узнает об этом. Одна ночь, — и можешь возвращаться в прошлое, где, поверь мне, ты никогда не найдешь покоя.

— Нет!

— Я с ума сойду, если ты не согласишься. Я люблю тебя! Это выше моих сил, я ненавижу себя за то, что происходит! Я не умею просить. Завоевать ты себя не даешь. Ты убиваешь всякую надежду! Но будь же милосердной — я хочу тебя! Я никогда никого не хотел так, как тебя…

Рогозин резко выпустил онемевшие руки Юлии, привлек ее к себе и, несмотря на сопротивление, поцеловал. Она пыталась вырваться, оттолкнуть его, но через несколько мгновений перестала бороться. Медленно она обвила его шею и приняла поцелуй, отвечая на него. Это было безумием с ее стороны, но Юлия снова оказалась в ловушке собственного любопытства. Этот мужчина — загадка. Он словно сказочный принц с двумя лицами. Все знают его доброе, открытое, приветливо и всегда улыбающееся лицо, а ей сегодня открылось другое — оно пугало и манило. В первый момент — страх, потом — желание обуздать. Кажется, ей это удалось. И сознание этой победы волновало. Однако сделать последний шаг, сказать вожделенное «да» Щеголева не могла. Ей снова стало не по себе, как будто, открыв глаза, она увидит Льва, со стороны наблюдающего за ее терзаниями.

После первого поцелуя Рогозин почувствовал себя совсем близко к цели. Он еще крепче обнял Юлию, расстегнул верхнюю пуговицу ее жакета и скользнул под него, нежно поглаживая упругую грудь. От неожиданности Юлию бросило в жар. Это нужно было немедленно прекратить, но Щеголева лишь разумом понимала, что не должна вот так позволять ему ласкать себя. А ее тело, красивое, уставшее от одиночества, ощутившее рядом здорового, красивого мужчину блокировало все импульсы, способные помешать его рукам скользить по груди, шее, губам. Юлия задыхалась от возбуждения. Она умоляюще смотрела на Дмитрия, все это время следившего за ее реакцией. Ей даже показалось, что он слишком трезво оценивает все то, что происходит. Как будто с его стороны это была умелая игра, расставленная ловушка, в которую она наивно попалась. Но Рогозин не дал ей время на размышления: подхватив ее на руки, он уверенно зашагал к машине, продолжая осыпать ее лицо поцелуями. Она не отворачивалась, испытывая возрастающее возбуждение. В ней тоже проснулось желание. Мысленно она уже отдала свое тело в его полное распоряжение.

Рогозин не произнес ни слова. Когда он закрыл дверь машины, водитель завел двигатель и, , они слегка качнулись, начиная движение. Очередной поцелуй длился вечность. Юлия летела куда-то ввысь, где не было мыслей, не было ничего, кроме ощущений. Они все настойчивее требовали внимания. Щеголева все же отстранилась от Рогозина, и шепнула ему на ухо:

— Не так быстро, Митя, — она нарочно обратилась к нему так, желая увидеть выражение его лица. Но кроме вожделения и желания немедленного обладания она не прочла на нем ничего. Улыбнувшись, Рогозин снова намеревался поцеловать Юлию. Цветок больно уколол ее в ногу, Щеголева приглушенно вскрикнула и словно пришла в себя. Она уже более решительно оттолкнула Дмитрия. — Остановись, не надо.

— Я подумал, что ты дала молчаливое согласие, — разочарованно произнес Рогозин, налаживая сбившееся дыхание.

— Ничего я не давала. Как тебе это удалось, не понимаю… — Юлия поспешно застегивала пуговицы жакета. — Я так не могу. Я ведь все объяснила. Сейчас не могу. Может быть, пройдет время, и все изменится.

— И сколько мне ждать?

— Тот, кто любит, не замечает времени.

— Да, когда речь идет о взаимности. А что оставляешь мне ты? Долгие одинокие вечера? Постоянные мысли о том, что рядом с тобой может оказаться другой. Тот из прошлого, которого ты никак не можешь вычеркнуть раз и всегда! — в тоне Рогозина, снова прорывалось раздражение, но Юлия молчала. — Как ты не поймешь, что не будет того, что было. Он бросил тебя, бросил. Ты еще помнишь об этом?

— Да, — глухо ответила Юлия, незаметно отодвигаясь на считанные сантиметры от Дмитрия.

— Он изменил, а измена никогда не проходит бесследно, даже если вы оба будете усиленно делать вид, что все по-прежнему. Единения больше не будет! Это путь в тупик, к внутреннему разрушению. Ты же не можешь не согласиться со мной, Юля!

— Ты тоже неплох в роли психоаналитика, — поджав губы, ответила она. — Только я тоже не намерена пускать тебя настолько близко. Мне это не нужно. Сейчас не нужно.

— Понятно, — буркнул Рогозин.

— Кстати, куда мы едем?

— Везу тебя домой.

— С ума сойти. Мы ехали ко мне! — почему-то Щеголеву этот факт возмутил.

— Да, к тебе. Я подумал, что тебе будет свободнее на своей территории, — объяснил Дмитрий. — В любом случае я не ошибся — мы едем в верном направлении. Осталось минут десять, и мы на месте.

— Мы не знаем людей, — вдруг сказала Юлия, ни к кому не обращаясь. — Мы не знаем их по той простой причине, что сами себя не знаем. Как же судить о других?.. Невозможно.

Рогозин предпочел не комментировать сказанное. Остаток дороги они провели в молчании. Время от времени Юлия поворачивалась к Дмитрию, но, видя его застывшее, каменное лицо, не решалась произнести ни слова. А когда автомобиль остановился возле ее подъезда, Щеголева все-таки решила сломать образовавшийся лед.

— Спасибо, Митя, — прикоснувшись к его густым волосам, тихо произнесла она. — Я никогда не забуду этот вечер.

— Взаимно, — Рогозин нашел в себе силы улыбнуться. Он не должен испортить впечатление, запомнившись ей мрачным, надутым типом. Он будет улыбаться и снова превратится в милого, обаятельного молодого мужчину. И тогда она еще пожалеет, что была так нерешительна. Она уже жалеет, только не хочет это показать.

— Ты не обижайся на меня, хорошо? — Юлия покачала головой. — Вот я такая, и ничего не поделаешь.

— Ты замечательная. Если бы рядом со мной была такая женщина, я бы добился гораздо большего.

— Интересно, — задумчиво произнесла Щеголева. «Знаю, что с тобой добьюсь всего. Я достигну таких высот, что тебе никогда не будет за меня стыдно!»

— Я опять что-то не так сказал? — поинтересовался Рогозин.

— Нет, слова, слова. Они окрыляют, убивают — они всесильны. Нельзя просто произносить их. Понимаешь?

— Да.

— Я серьезно отношусь к словам, поэтому не говорю то, в чем не уверена, — Юлия приблизилась к Рогозину и едва коснулась губами его щеки. — Если ты готов ждать — это проверит твои чувства, поможет мне найти себя.

— Надеюсь, что ты поступишь мудро, — нежно целуя ладонь Юлии, сказал Рогозин.

— Я постараюсь.

— До встречи.

— До свидания, Митя.

— Я буду звонить, — помогая Щеголевой выйти из лимузина, предупредил Дмитрий. — Я буду делать это часто, чтобы ты не забывала обо мне.

— Хорошо.

— Я буду приглашать тебя провести со мной вечер. Ты не против?

— Я бы хотела пока ограничиться звонками. К тому же ты — мой стилист. Я буду назначать тебе деловые встречи в салоне.

— Твое слово — закон. Даже во время второго свидания я всегда выполняю все желания дамы, — лукаво улыбнулся Рогозин.

— Значит, на третьем — все в твоих руках?

— Дождусь ли?

— Время покажет.

Рогозин кивнул и поцеловал Юлию. Еще мгновение он держал ее теплую, сухую ладонь в руках, разглядывая тонкие пальцы. Наконец выпустил их.

— Спасибо и спокойной ночи, — сказала Юлия и стала подниматься по ступенькам крыльца, когда сзади раздался голос:

— Юлия Сергеевна, если вы не против, я занесу к вам цветы, — ее догнал водитель, держа в руках корзины с цветами.

Щеголева оглянулась на Дмитрия: он стоял, держа в руках розу. Цветок был поломан — наверняка один из тех, что лежал на коврике. Рогозин нежно прикасался к нему, не замечая, как острые шипы больно колют пальцы.

— Хорошо, спасибо, — ответила Щеголева и открыла дверь подъезда, пропуская водителя вперед. В последний раз оглянувшись, она увидела, что Рогозин стоит спиной к ней. Измятый цветок, лишившийся лепестков, лежал у его ног.

Лето выдалось невероятно жарким. В городе столбик термометра не опускался ниже двадцати пяти градусов даже по ночам. В квартирах стоял тяжелый, горячий воздух, от которого спасали только прохладный душ и сквозняки. Долгожданное лето изнуряло. Человеческая натура, всегда желающая «зимою лета, осенью весны», находилась в том состоянии, когда в радость был бы пасмурный, дождливый день, а не сияющее солнце в лазоревой бесконечности. Щеголева в этом плане не отличалась оригинальностью. Она плохо переносила жару, считая дни, каждый из которых приближал пору ненастий.

Но Юлии повезло. Ей удалось вырваться из знойных оков панельной многоэтажки и провести остаток отпуска под Керчью. Прекрасное, уютное и немноголюдное место для отдыха подсказала ей, как обычно, Надя. Ее Анфиса уже третий год отправлялась именно туда — большое имение радушных хозяев, которые окончательно перебрались из Керчи и приспособили свой огромный дом, двор, парковку под мини-дом отдыха. Солнце, песок, отдаленность от больших пляжей, немногочисленная публика, состоявшая из трех-четырех семей. Никто не мешал друг другу — владения были столь обширными, входов и выходов в доме было тоже немало, поэтому зачастую за день не со всеми из жильцов встретишься. Юлию такой отдых устраивал: она не любила шумных компаний, ненавидела ялтинские, алуштинские пляжи, где ей приходилось бывать. Невероятное скопление людей всегда действовало на нее угнетающе. Щеголев не сразу получил возможность отдыхать в элитном санатории, поэтому поездки к морю, с целью оздоровить Наташу, всегда были для Юлии одним из напряженных периодов в году. Она возвращалась загорелая, внешне посвежевшая, но совершенно не отдохнувшая.

Эти времена давно канули в лету. В этом году Наташа и Сева, словно желая хоть как-то скомпенсировать предстоящую разлуку, взяли над ней шефство. Вернее не над ней, а над ее отдыхом. Уговаривая ее отдохнуть десять дней под Керчью, они словно постепенно приучали ее к тому, что она скоро останется одна, что она должна привыкнуть к мысли об отдыхе, когда нужно думать исключительно о себе, о своем здоровье.

Вообще Юлия не очень-то и сопротивлялась очередному предложению детей. Она изрядно устала не только от зашкаливающего термометра, но и от неопределенности в личной жизни, которая прибавляла градусы и окончательно выбивала из колеи.

Разобраться в себе оказалось гораздо сложнее, чем Щеголева предполагала. И ленивое времяпрепровождение у моря, способствовавшее легкому течению мыслей, все равно не разложило все по местам. Вернувшись домой, она ощутила неприятную тревогу — оба мужчины ждали ее решения. Они ни на чем не настаивали, даже вопросов не задавали. Каждый получал отмеренную Юлией долю внимания и недомолвок без авансов и гарантий. Она же вела себя как собака на сене: и Рогозина не отпускала, и Щеголеву давала надежду. Нельзя сказать, что такая роль ей была по душе. Вот уже почти полгода она хотела услышать подсказку свыше или четкий внутренний, голос, который бы помог ей понять, как жить дальше. Но ничего, даже малейшего намека не было. Хотя кое-что, безусловно, прояснилось. Например то, что со Львом не сложатся прежние отношения. Юлия была огорчена и долго отгоняла от себя явные признаки того, что четко выражено в емкой фразе «битую чашку не склеишь».

Юлия чувствовала себя скованно и крайне неуютно в обществе бывшего мужа. Он был настолько рад тому, что она позволила ему попробовать начать все с начала, что совершенно не замечал ее настроения. Он полностью погрузился в новую жизненную ситуацию. Только возвращение благожелательного отношения Юлии снова в перспективе сулило ему существование, к которому он привык, по которому скучал. Щеголев принялся с присущей ему решительностью и энергией завоевывать сердце Юлии. Он не выдумывал ничего оригинального, используя привычный запас приемов мужчины, ухаживающего за женщиной. Несколько походов в театр, цветы, любимые Юлией сладости — Лев каждый раз подчеркивал, что за прошедший порознь год не забыл вкусы жены. Плюс поездки за город на пикники в узком кругу: пару раз к ним присоединялись Андреевы. Все, как заговорщики, избегали щекотливых тем, делали вид, что все в порядке вещей. Словно не было этого года, когда самая благополучная семья из их компании вдруг перестала существовать. И Надя, и Саша принимали происходящее, как должное, потому что, в конце концов, решили: чужая семья — потемки и нечего соваться туда со своими советами. Даже Надя как-то поутихла со своими явными и неявными атаками на подругу по поводу устроения личной жизни последней. Готовность Юлии к примирению со Щеголевым застала Надежду врасплох. В первый момент она крайне негативно отнеслась к этому. Ей даже стало труднее общаться с подругой, чем раньше. Она расценила поведение Юлии как предательство. Правда, вскоре, поразмыслив, Надежда смягчилась. Она видела, что на самом деле Щеголева еще ничего не решила, а значит, быть может, окончание всей этой истории будет неожиданным. И когда после возвращения с моря Юлия пригласила подругу встретиться в их любимом десертном кафе, Надежда поняла: подруге нужно выговориться — раз, посоветоваться — два. Андреева прекрасно сочетала в себе два качества: умела не только говорить сама, но и слушать собеседника. Это делало ее незаменимой для Щеголевой в моменты душевного кризиса.

Андреева не ошиблась: Юлия выглядела очень взволнованной, растерянной. Бронзовый загар делал ее худощавой, но Наде показалось, что она действительно осунулась. Еще не заметив подругу, Юлия смотрела в окно, и во взгляд ее было столько тоски, что у Надежды сжалось сердце.

— Привет, дорогая, — поцеловав ее в щеку, сказала Надя. Усаживаясь напротив, она увидела вымученную улыбку, застывшую на лице подруги. Андреева покачала указательным пальцем: — Давай не будем ломать комедию, Юлюся. Выкладывай, что у тебя стряслось или не утряслось.

— Хреново, Надя, все так хреново, — потирая виски, ответила Щеголева.

— Конкретнее.

— Знаешь, я ведь приехала позавчера. На вокзале Лев встречает меня. Весь из себя — сама любезность. Цветы, нежный поцелуй в щеку, — Юлия подернула плечами, словно замерзла. — И потом, не знаю, как это получилось… Короче, мы поехали домой.

— К тебе домой, — уточнила Надя.

— Да, — неохотно согласилась Щеголева.

В этот момент подошел официант, и они заказали по шоколадному крему и стакану кока-колы со льдом. Юлия поглядывала на улыбчивого молодого человека, застывшего возле их столика. Он держал маленький блокнот и ручку, но ничего не записывал, потому что не сводил глаз с Юлии. Под конец ее это даже стало раздражать. Она чуть было не сказала что-то резкое по этому поводу, но он вовремя удалился, лучезарно улыбнувшись напоследок.

— Это Терминатор просто. Только вместо: «Я еще вернусь» — дурацкая улыбка до ушей, — сказала ему вслед Щеголева, чем вызвала приступ смеха у Нади. — Что я такого смешного сказала?

— Перестань злиться. В этом состоянии ты никогда не сможешь реально оценить ситуацию. Злость отбрасываем, раздражение и предубеждение тоже — к черту! — Андреева достала сигарету.

— Ты же говорила, что бросаешь? — нашла повод придраться Юлия. Ее вдруг захватила злость и раздражение на весь мир.

— Бросаю, ты права. Вот смотри, не табак, а бумагу курю, практически. «R1» называется. Это мне мой Андреев подсунул, — пододвигая пачку поближе к Юлии, начала оправдываться Надя, но вдруг вспылила: — И при чем тут мои сигареты к тому, что у тебя на душе сто кошек нагадило?

— Если бы сто! — простонала Юлия. Даже через загар стало видно, что ее бросило в краску.

— Тогда дело серьезнее, чем я предполагала, — глубоко затянувшись, произнесла Надежда.

— Представляешь, я даже не знаю, как это получилось… Короче, у нас была постель, — выдохнула Юлия и опустила глаза, как будто сказала что-то невероятно постыдное, что роняло ее в глазах подруги.

— Как ты это интересно назвала, — медленно выговаривая слова, заметила Андреева. — Не «мы занимались любовью» или «мы занимались сексом». Постель, говоришь? Ну, и что из этого? Что ты зарделась, как выпускница Смольного?

— А то, что я не испытала ничего, ровным счетом ничего.

— Извини, Юль, но не у тебя одной такие проблемы. Порой даже неловко за себя делается и начинаешь изображать небывалый прилив эмоций, — Надя утвердительно кивнула. — Мужики — они в этом плане самовлюбленные павлины. Они и не подозревают, как их обманывают день за днем, год за годом. Ты знаешь, я иногда спрашиваю себя: ради чего мы так пыжимся?

В этот момент улыбчивый официант принес на небольшом подносе крем и напитки. Он быстро составил все на стол, добавив к заказу многозначительный взгляд, адресованный Юлии. Она вздохнула и, поглядывая на Андрееву, достала из сумочки деньги.

— Возьмите, молодой человек, — делая ударение на слове «молодой», сказала Щеголева.

— Приятного аппетита, — ответил он и немедленно удалился к соседнему столику, где расположились новые посетители.

— Черт возьми, этот мальчишка заглядывал мне за пазуху, только не облизывался! — не выдержала Щеголева.

— Аппетитная пазуха — сама виновата! — поглощая любимый десерт, ответила Надежда.

Юлия уничтожающе посмотрела на нее, но в следующее мгновение обе смеялись до слез. Андреева всегда умела развеять ее мрачное, ворчливо-недовольное всем и вся настроение.

— Надюха, ты хоть понимаешь, о чем я тебе сказала? — возвращаясь к прерванному разговору, спросила Юлия.

— Ты переспала с бывшим мужем и не испытала ничего, кроме разочарования. Ты поняла, что не сможешь начать все сначала. То ли тень женщины, которая недавно доставляла ему удовольствие, мешает тебе, то ли что-то еще — ты не разобралась. Очевидно, что Щеголев — прошедший этап. Теперь тебе ужасно неудобно перед ним, так как он уверен, что у вас все на грани примирения. А еще тебя, праведницу, мучает совесть. Она вопрошает тебя, несчастную, а не является ли это изменой по отношению к Рогозину. Права я?

— Ты разложила все мои проблемы, как игральные карты в пасьянсе, — Щеголева отпила кока-колы. Помешала трубочкой лед в высоком стакане. Льдинки бились о его тонкие стенки, издавая приятный звук. — Я поняла, что Щеголев — прошлое. И мне стало страшно.

Надя перестала есть и внимательно посмотрела на подругу. Ее повлажневшие глаза говорили о том, что она не думает ничего преувеличивать.

— Понимаешь, все это время я думала, что мне не хватает его. Как же я страдала, Наденька… А теперь, когда одна моя фраза может все решить, я чувствую, что Лев мне больше не нужен. Мне страшно потому, что я смогу перешагнуть через долгие двадцать лет, которые мы были вместе. Стоп!

На лице Юлии вдруг застыло выражение, которое означало «эврика»! Словно она пришла к сногсшибательному открытию. Она стала качать головой, прижала ладонь к губам, все время продолжая смотреть на Надю широко открытыми глазами. Андреева испуганно замерла, наблюдая за подругой. А она вдруг улыбнулась, и черты лица ее разгладились, теряя противоестественную остроту. Юля поняла, что с ней происходит. Она теперь точно знала, что побывала на месте Льва. Сейчас она тоже была готова навсегда порвать с прошлым, вступая в новую жизнь. Она была готова забыть все хорошее, что связывало ее с бывшим мужем. Щеголева снова держала в руках ключ от запретной комнаты. Она вставила его в замок и провернула. Вот-вот дверь откроется — наказание, будущее не пугало Юлию. В душе она не нашла и намека на раскаяние. И в этот момент она точно утвердилась в одном своем решении — назад хода нет.

— Нельзя прощать и оставаться вместе ради прошлого. Это обречено… Щеголев не стал чужим настолько, чтобы я вычеркнула его из своей жизни. Нас навсегда связывает Наташа. Я не против, не собираюсь забывать об этом. Но в моей новой жизни ему больше не достанется место мужа. Я могу общаться с ним, сочувствовать его проблемам, даже в гости согласна звать, но не больше, понимаешь? — Юлия снова заговорила громким шепотом, слегка подавшись вперед. Она бессознательно сокращала расстояние между собой и Надей, словно так подруге было бы легче понять, что у нее на душе.

— Значит, проблемы нет. Что ты распереживалась? — спокойно заметила Надя и повела бровями. — Ты радоваться должна, ведь все становится на свои места. Осталось выяснить последнее: что о Рогозине?

Юлия откинулась на высокую плетеную спинку стула и развела руками. Она не произнесла ни слова в ответ, и Андреева терпеливо ждала. Наконец Щеголева сказала:

— Я не верю ему! Не верю, и все тут.

— Вы встречаетесь?

— Я прихожу к нему в салон раз в месяц. Он колдует с моими волосами и держится так, как будто в его жизни все в полном порядке. Он подтянут, красив, спокоен, полон шуток. Он не пытается напроситься в гости, хотя сам позволяет себе приглашать меня провести время.

— Ты отказываешься? — поинтересовалась Надя.

— Да. Свиданий я ему не обещала. Мы ведь договорились, что я думаю, а он ждет… Он регулярно звонит. Мы разговариваем как старые знакомые, но это пустые разговоры. Я ведь прекрасно понимаю, что ни одна тема его не занимает. Может быть, у него есть кто-то, а со мной он не порвал окончательно просто ради принципа.

— О чем ты говоришь? — возмутилась Надежда. — Человек влюблен!

— Да я поверить не могу, что он испытывает ко мне серьезное чувство.

— Интересно, что бы помогло тебе в этом убедиться? Его попытка суицида, алкогольный запой? Обычно так ведут себя слабаки. Ты ждешь от него этого?

— Нет, что ты! Совсем нет. Он такой молодой, красивый, удачливый. Ну зачем ему сорокалетняя переводчица с массой комплексов? Я боюсь, что он остыл… — ответила Юлия и прижала ладонь к дрожащим губам. Справляясь с волнением, она залпом выпила кока-колу. — Понимаешь, я не боюсь остаться у разбитого корыта. Полгода — срок проверки. Я так решила. И знаешь почему? Я заметила, что все важные события обычно успевают уложиться в этот временной промежуток.

— Хорошо. Я так поняла, что раньше конца сентября ты не перестанешь мучиться сама и изводить Рогозина?

— А что ты предлагаешь позвонить ему прямо сегодня и сказать, что я переспала с мужем и поняла, что он был прав? — устало спросила Юлия. Она вдруг как-то обмякла, как бы тяготясь затеянным разговором.

— В чем он оказался прав?

— Он мне сразу сказал, что со Щеголевым ничего не получится. Он сказал, что единения не будет, что измена не проходит бесследно. Он не ошибся. Он вообще ведет себя так, будто он прожил не одну жизнь и ему давно все известно. Иногда я вижу в его глазах только пустоту — эти глаза ничего не ждут, не замечают. Но чаще он смотрит, и от его взгляда только что не загорается все вокруг! — Юлия теперь говорила достаточно громко, отчаянно жестикулировала, привлекая внимание сидящих за соседними столиками, но Надя не останавливала ее. Этого не пришлось делать и потому, что Щеголева неожиданно замолчала и умоляюще посмотрела на подругу. — Что мне делать? На мою голову валится одна проблема за другой. О чем я вообще думаю? Вот-вот уедут дети — считанные дни остались. И я словно смирилась… Со Щеголевым предстоит неприятный разговор — почти готова к нему. А с Димой… Знаешь, даже говорить страшно, но сейчас самое для меня важное — к чему мы с ним придем.

— Слава богу! — молитвенно сложила руки Андреева. — Ты вспомнила о себе! Не прошли и мои слова мимо! Дети уедут, Щеголев будет жить своей жизнью, а что останется тебе, если ты своими руками разрушишь свою попытку обрести счастье. Это дорога в ад, милая.

— Какие громкие слова: ад, рай… — Щеголева мечтательно прищурилась. — Лев как-то сказал, что со мной он был в двух шагах от рая. Эта фраза запала мне в душу. Наверное, это и было счастье, только мы его не сберегли, растеряли.

— Рай на земле — это когда здесь ты живешь в согласии со своим внутренним миром, а, уходя в иной, не боишься предстать перед судом, не краснея ни за один поступок, желание, мысль…

— Тогда это невозможно, невозможно. Каждый когда-нибудь ошибался, поступал против воли, лгал, — Юлия отодвинула от себя десерт, к которому едва притронулась. — Мне рай точно не грозит, а быть от него в двух шагах — все равно не то. Слова, одни слова.

— Щеголева, ты созрела для того, чтобы начать новую жизнь, так перестань же ныть!

— Со мной что-то явно не так. Я потеряла способность принимать решение.

— Для этого мы и встретились, подружка, — Надя слегка прижала руку Юлии, заставляя ее перестать нервно перебирать пальцами. — Давай так. Ты пару дней поживи с сознанием всего, что творится у тебя в душе. Там бардак, но, если к нему прислушаться, можно найти что-то рациональное. А к Рогозину тебе все равно надо идти — вон как заросла. Это будет повод. Ты увидишь его и поймешь, что делать дальше: оттолкнуть или приблизить. Он ждет только твоего тихого, робкого «да». Не нужно ждать полгода. Чушь — все твои наблюдения на этот счет! Отбрось все свои сомнения. Щеголев — оторванный листок календаря. Ты поняла это?

— Да.

— Господи, Юлька, ты такая красивая! Кому же, как не тебе, получить самую большую дозу бабьего счастья!

Юлия улыбнулась — ей было приятно слышать это. Правда, Надя регулярно обращалась к этой теме, подбадривая подругу, вселяя в нее уверенность. Иногда это напоминало сеансы гипнотизера, который вводит в транс. И сейчас слова Андреевой расслабили и на какое-то время сделали проблемы Юлии размытыми, лишенными остроты. Ей даже стало совестно, что она выдернула подругу из дома, нагружала ее своими, может быть, надуманными страстями. Она оправдывала собственную растерянность и желание поддержки тем, что никогда прежде не попадала в такую ситуацию. У нее все было предельно ясно в той жизни: семья, работа, забота о близких. А сейчас даже мама говорит, что ей нужно начать все с начала. Дочь будет далеко, она выросла и сама стала матерью. Все изменилось, а смириться с этим Щеголевой никак не удается. И с тем, что совсем скоро ей не удастся проявлять заботу и внимание — между ними будет океан; и с тем, что не получилось снова обрести покой со Львом. И с Рогозиным все постепенно уходит в слова, страх снова ошибиться. Она так боялась сделать не тот шаг сейчас, когда все зависит только от нее.

— Знаешь, Надя, я позвоню ему, — тихо сказала Юлия.

— Я могу хоть сейчас дать тебе мобилку, — Надя, боясь, чтобы Щеголева не передумала, быстро достала из сумочки телефон. — Держи.

— Откуда? — удивилась Юлия.

— Благоверный недавно презентовал по случаю. Теперь он всегда в курсе, где я нахожусь. Своеобразный невидимый поводок, очень современно замаскированный под удобство в общении.

Юлия знала, что Саша всегда отличался тем, что ревновал Надю и совершенно беспочвенно. Похоже, что с годами Надежда стала относиться к этому с юмором. Она теперь огорчалась только от того, что ее совесть была действительно чиста:

— Сколько лет в роли Дездемоны, — любила повторять она. — Только Андреев, слава богу, не мавр. Европейское происхождение не дает ему со мной покончить раз и навсегда. Большее удовольствие ему доставляет годами мучиться самому и изводить меня.

Юля усмехнулась, взяв в руки маленькое чудо современной связи. Сева давно пользуется им — перед рождением Андрюши он купил его, чтобы Наташа в любой момент могла его найти. Любая диковинка со временем становится просто вещью, приносящей удобства. Щеголева неуверенно нажала кнопку включения и взглянула на Надежду.

— Мне как раз нужно вымыть руки, — сказала она, поднимаясь из-за стола. Она расценила взгляд подруги, как просьбу оставить ее одну. Андреева была человеком воспитанным и деликатным, так что и сама собиралась покинуть подругу на некоторое время. — Я скрестила пальцы на удачу.

Юлия осталась наедине со своими мыслями. Она перестала замечать все, что происходило вокруг. Глядя на кнопки набора номера, Щеголева представляла, что через несколько секунд услышит голос Дмитрия. Это невероятно волновало ее, путало мысли. Она должна четко сформулировать первые фразы. Произнести их легко и непринужденно, а потом разговор или пойдет сам по себе или оборвется. Юлия боялась загадывать. Она почувствовала, что даже ладони ее стали влажными от волнения, чего раньше за собой никогда не замечала. Дрожащим пальцем Щеголева набрала номер салона.

К телефону его пригласила Леночка. Ее нежный тембр голоса Юлия уже хорошо знала. Несколько дополнительных секунд ожидания показались Щеголевой бесконечными.

— Слушаю вас, — раздался голос Рогозина. И как Юлия ни настраивалась, ощутила разрушительную волну трепета, пронесшуюся в душе. — Алло!

Пауза затягивалась, Юлия была готова заплакать. Она потеряла остатки уверенности и боялась, что с первыми словами слезы польются бесконтрольно.

— Алло! — голос Дмитрия изменился. В нем мелькнуло что-то близкое, трогательное.

— Здравствуй, Митя, это я, — наконец, выдавила из себя Юлия.

— Здравствуй, — тихо ответил он и замолчал, ожидая продолжения.

— Ты запишешь меня в свою бесконечную очередь?

— Конечно. Даже могу принять тебя вне нее, — улыбнулся Рогозин. Он разочарованно хмыкнул. Сперва ему показалось, что она звонит по какому-то очень важному поводу. Слишком взволнованно звучал ее голос. Значит, ошибся — всего лишь желание привести себя в порядок.

— Было бы замечательно, — закрыв глаза, продолжала Юлия. — Назначай время. Хотя, честно говоря, мне понравилось быть твоей последней клиенткой. Тогда я могла бы рассчитывать на продолжение.

— Продолжение? — сердце Дмитрия оборвалось и упало куда-то в бездну.

— Да, я намекаю на третье свидание. Ты еще не против? — Юлия сказала все. Он должен понять, что время его ожидания подошло к концу. Осталось узнать главное — нужно ли Рогозину то, что она уже готова предложить ему.

— Ты снова играешь?

— Нет, я серьезно.

— Значит, твоя проверка закончилась?

— Да, — Юлия ответила так тихо, что сама не понимала, произносит она слова или ей это только кажется. Единственное, в чем она была уверена: страх оказаться обманутой постепенно рассеивался, как утренний туман. Она уже не боялась панически, что любовь Рогозина к матери и к ней — что-то похожее. В конце концов, если только материнские чувства остались у него в памяти, как проявление наивысшей формы любви — значит, она, Юлия, будет первой женщиной, которая подарит ему чистую любовь без фальши.

— Ты приняла окончательное решение?

— Да.

— Тогда давай сразу к главному. Твой ответ поможет мне понять, что ты действительно все решила. Ты выйдешь за меня замуж? — Рогозин сам не ожидал, что именно сейчас задаст этот вопрос. Он столько раз проигрывал в голове ситуацию, когда снова позволит себе спросить об этом. Вопрос волновал его больше чего-либо на свете. Перед его нерешенностью отступали на дальний план успехи в работе, материальное благополучие, все, что происходит в мире вообще. Рогозин ничего не боялся потерять. Он боялся так и не обрести покоя, если все-таки она скажет «нет». Но он услышал совершенно противоположное и почувствовал, как ватные ноги перестали держать его на ногах.

— Да, Митя. Да, я выйду за тебя.

— Где ты? — опустившись в пустое рабочее кресло, спросил Рогозин.

— Я в кафе.

— Хочешь, я приеду прямо сейчас?

— А как же работа? Не нужно, я сама подъеду.

Скажи, когда ты освобождаешься? — спросила Юлия. Она едва сдерживала губы, которые расплывались в улыбке. К тому же на горизонте показалась Андреева. Она приближалась, пристально глядя на подругу. Лицо ее было напряжено, но через несколько мгновений расслабилось — она поняла, что у Щеголевой порядок.

— Приезжай прямо сейчас. Хорошо? — Рогозин . боялся отпускать ее куда-то. Он едва сдерживался, чтобы не сорваться с места и помчаться ей навстречу.

— Договорились.

— Я люблю тебя, — прошептал он, прикрывая трубку ладонью. Он сделал это не потому, что стыдился своих слов. Просто они предназначались только для Юлии, он хотел, чтобы она почувствовала это.

— И я тебя, — выдохнула Щеголева и отключила телефон.

Андреева снова заняла место напротив, достала из высокого стакана салфетку, чтобы вытереть мелкие капельки пота на лбу. Она уже не понимала, то ли ей было жарко, то ли бросало в жар от волнения.

— Надя, а ты будешь свидетельницей на моей свадьбе? — спросила Щеголева.

В ответ Надежда только кивнула, прижала ладонь к дрожащим губам. Она поняла, что сейчас разревется, а это было бы так некстати. Юлия улыбнулась, протянула руки через стол, и подруга мгновенно взяла их в свои. Так они сидели и думали каждая о своем. Надежда была чрезвычайно рада тому, как все складывалось. Она не преставала верить в то, что смогла помочь подруге найти правильное решение, а Щеголева улыбалась, чувствуя, как на душе стало спокойно и легко. Словно стряхнула с себя непосильный груз. Все мысли ее крутились вокруг одного — она будет счастлива. Она не может ошибаться. Одиночество никогда больше не будет стоять у ее порога. Любовь и счастье высоким забором оградят ее от его посягательств. Начинается новый этап, в котором рядом будет любимый, верный, нежданный. Это как подарок, к которому ты был не готов и боялся взять его в руки. А когда созрел — сможешь оценить его по самой высокой шкале. Юлия была уверена, что в ее жизни больше нет полос. Вся она теперь сплошное поле бесконечной радости, внутренней гармонии. Щеголевой даже показалось, что произошло какое-то раздвоение ее сознания. Может быть, ничего не происходит? Может быть, это ее усталое воображение решило жестоко подшутить? Но глядя на взволнованное лицо Нади, Юлия улыбнулась — все было наяву, абсолютно точно — наяву.

Юлия никогда не думала, что в ней еще столько кипучей энергии. Она проснулась в ней и вырвалась, как из долгое время спящего вулкана вдруг начинает извергаться раскаленная лава. Только лава обладает силой разрушительной, смертоносной, а у Юлии это был сильнейший созидательный поток. Он бурлил, увлекая за собой все, что требовало решения. Быть может, этому способствовал Рогозин — его любовь омолодила Юлию. Это было необыкновенно. Она снова чувствовала себя окрыленной. Забытое, волнующее состояние, когда тебе все по плечу. Щеголева занималась сама и контролировала несколько важных дел одновременно: продажу и обмен квартир, подготовку детей к отъезду. Кроме того, оставалась непосредственная работа в агентстве и розовый период личной жизни с Рогозиным. На все у Юлии хватало времени и сил. Она просто знала, что впереди ее ждет счастливая жизнь, и старалась, как могла, приблизить этот момент.

Конечно, был и тяжелый разговор со Щеголевым. Он никак не хотел понимать, что все кончено, и теперь навсегда. Он не мог смириться с тем, что снова теряет Юлию именно тогда, когда все, по его мнению, потихоньку налаживалось. Порывая с бывшим мужем окончательно, Юлия старалась быть деликатной. Она понимала, что с ее стороны было опрометчиво согласиться на ту единственную за долгое время близость. Это была непростительная ошибка. Получалось, что она протянула руку человеку, идущему по краю, а потом выдернула ее в тот самый момент, когда он наиболее уязвим. Юлия корила себя, но иначе поступить не могла. Ее уже не интересовало состояние Щеголева после того, как он окажется один на один с фактом полного разрыва. Он мог поступать, как угодно — для нее все было решено, и ничто не могло изменить принятого ею решения.

Еще Юлия была непреклонна в отношении квартиры.

— Я не останусь здесь, — твердо сказала она Льву в их последний разговор. — Если хочешь, переезжай сюда хоть сегодня. Вот ключи.

— Значит, ты живешь у него. — не глядя на нее, обреченно произнес Щеголев.

— Да. Я недавно переехала.

— Мне тоже не нужны эти ключи.

— Тогда остается найти квартире нового хозяина, — предложила Юлия.

— Продавай, меняй, делай, что хочешь.

— Наташа с Севой оставляют здесь свою квартиру. Они перестраховываются на всякий случай. Так что им наши хоромы тоже ни к чему, — заметила Юлия.

— Повторяю, мне все равно.

— Я займусь продажей квартиры, мебели, всего, а тебе потом отдам половину вырученных денег.

— Оставь себе все, — отмахнулся Щеголев. Потом поднял на нее свои черные глаза: — Как ты можешь сейчас думать о деньгах? Что с тобой Юля?

— Ничего. Запоздалое решение вопроса интеллигентного раздела имущества.

— Надеюсь, ты знаешь, что делаешь, — сказал Щеголев. — Счастья тебе.

— И тебе. Жизнь не заканчивается. Если даже я поняла это, то тебе — сам бог велел.

— Я постараюсь.

Юлии было искренне жаль его, но она отгоняла от себя это чувство. Она не должна была позволять своим эмоциям снова спутать все карты. Ее жизненный пасьянс только начал складываться ход за ходом. Она не должна останавливаться. И чтобы поменьше думать о Щеголеве, Юлия переключилась на предотъездные хлопоты детей. Их было немало. Пока Наташа с Севой занимались массой мелочей, накопившихся и требующих решения, она взяла на себя заботы об Андрюше. Она приезжала к ним в любое время: отпрашивалась с работы, брала дни за свой счет. Рогозин, понимая ее состояние, просил только об одном, чтобы он знал, где ее искать. Чтобы он понапрасну не обрывал телефон агентства, своей квартиры.

Время летело. Вскоре была названа точная дата отъезда. Билеты были куплены на двадцать восьмое августа. Ровно через два месяца Андрюше исполнится годик. Почему-то в этой ситуации Юлию больше всего огорчало то, что в этот день она не возьмет внука на руки, не обнимет, не поцелует. Дни сменяли друг друга, и оставалось так мало времени на общение. Юлия иногда прислушивалась к себе — сердце больше не болело от мысли о разлуке. Оно просто начинало стучать чуть быстрее, заставляя кровь разносить по всему телу состояние предопределенности. Все известно на несколько шагов вперед и нужно только не сбиться с пути. Юлия решила пойти по самому верному — раз ничего изменить нельзя, значит, с этим просто нужно смириться.

Щеголевой пришлось пойти еще на один серьезный разговор — с дочерью. Приехав к ней, Юлия долго играла с Андрюшей, слушала рассказы Наташи о том, как малыш меняется с каждым днем. Все-таки девять месяцев человечку — это уже не мало! Юлия ловила себя на мысли, что не так внимательно и восторженно, как обычно, реагирует на услышанное. В конце концов, и Наташа обратила на это внимание.

— Мам, у тебя все в порядке? — обеспокоено спросила она.

Тогда Щеголева поняла, что дочь помогла ей начать разговор, ради которого она приехала сегодня. Можно было отложить его еще на какое-то время, но Юлия хотела, чтобы самые близкие знали о ее решении. Родители Юлии были посвящены вчера. Они по-стариковски взволнованно разохались, взывая к ее разуму. Но после первого шока мама сказала, что они принимают ее выбор и надеются, что она будет счастлива.

— Для нас только это важно, доченька, — мягко сказала мама, а отец молча кивнул в знак согласия. Юлия почувствовала прилив нежности и благодарности. Эти два человека до сих пор дарили ей возможность ощущать себя ребенком, маленькой девочкой, которая может всегда прийти к своим любящим родителям. Это чувство дарило ничем не заменимое спокойствие и защищенность. И в сорок лет хочется побыть ребенком, знать, что мамины руки нежно коснутся и обнимут, а отец без слов трепетно остановит на тебе свой взгляд.

— Так что же с тобой такое? — повторила Наташа свой вопрос, когда увидела, что мама словно витает в облаках.

— Есть о чем задуматься, девочка моя, — начала Юлия…

Наташа спокойно отнеслась к тому, что мама решила снова выйти замуж. Юлия не могла не сказать, что со Щеголевым она обязательно будет поддерживать дружеские отношения.

— Он всегда останется для меня твоим отцом, а значит не последним человеком в моей жизни. Но Рогозин — это что-то сказочное. Я так чувствовала себя только в детстве, когда ложилась спать и представляла себя принцессой, живущей в облаках. Моя уютная кровать стояла на одном из них, и я всегда знала, что защищена ото всех бед. Я была безотчетно счастлива. Сейчас я ощущаю себя так же, только мне не нужно фантазировать. Дмитрий и я шагаем по этим облакам, и он несет меня на руках… Все настолько нереально, что кажется сном.

— А чем же были двадцать лет с папой? — вдруг спросила Наташа. Она умела четко формулировать вопрос.

— Счастье бывает разноликим. Поверь мне, в нашей жизни было много светлых моментов. И я не отказываюсь от прошлого, я просто позволила себе уверенно шагнуть в будущее, — улыбаясь, ответила Щеголева.

— А не выходя за Рогозина замуж, ты не сможешь чувствовать себя уверенной? Тебе нужен штамп в паспорте, чтобы удержать этого мальчика? — съязвила Наташа.

— Нет, милая. Никому не нужны бумаги. Главное здесь, — Юлия прижала руку к груди. — Тебе трудно понять меня, я знаю.

— Ну почему же, — кисло произнесла Наташа. — Если хочешь знать, мне будет легче от того, что ты осталась не одна. Папа, в конце концов, мужчина. Он устроит свою жизнь наверняка. Единственное, что меня смущает — кандидатура на место отчима. Кажется, ему чуть за тридцать?

— Да, тридцать четыре.

— И ты так спокойно об этом говоришь! Потом ему сорок — тебе почти пятьдесят.

— Ой, ой, девочка, не нужно забегать так далеко вперед, — отмахнулась Юлия.

— Так ты ведь жизнь собралась с ним прожить, а на десять лет вперед заглянуть боишься!

— Иногда даже один день стоит всей жизни, — тихо ответила Щеголева.

— Мамочка, и это говоришь ты?!

— Да я.

— Теперь и я начинаю сомневаться в твоем возрасте. Тебе лет восемнадцать?

— Точно, милая, хоть паспорт меняй, — засмеялась Юлия. Она обняла дочь, погладила ее по спине. — Знаешь, я сама себя не узнаю.

— Мам, когда свадьба?

— Мы подали заявление на двадцать пятое сентября. Будет очень скромная церемония и праздничный ужин — В узком кругу. Так жаль, что вас не будет, но Митя готовится к конкурсу в Штатах. Он улетает восьмого сентября в Нью-Йорк, а одиннадцатого днем — обратно. Работа для него — второе я. Не хочу, чтобы на него свалилось сразу все: конкурс, свадебные хлопоты, квартирный вопрос. Пусть спокойно работает, готовится к очередной победе. Ты ведь знаешь, что в Париже он получил очень высокую оценку своего мастерства?

— Да. Мне Анфиса говорила, — задумчиво ответила Наташа и внимательно взглянула на маму. — Мам?

— Что, доча?

— Пообещай мне одну вещь.

— Хорошо, обещаю.

— Оставь фамилию отца.

— Почему ты просишь об этом? — удивилась Юлия.

— Мне кажется, это будет правильно, — уклончиво ответила Наташа.

— Митя огорчится, но, если я скажу, что это твоя просьба, может быть, он сможет понять… Как странно, я думала, ты будешь говорить совсем о другом, — улыбнулась Юлия.

— Ты пообещала!

— Конечно, конечно. Ты ведь знаешь, что тебя я никогда не обману. Иди ко мне, милая, я хочу обнять тебя…

Андрюша спал. Его измучила жара, поэтому он лежал, раскинув ножки и ручки на кроватке. Юлия и Наташа осторожно заглянули в его комнату и остановились на пороге, глядя на малыша. Смотришь на спящего ребенка — и душа оттаивает, а все вокруг, кроме покоя маленького, беззащитного существа, теряет смысл. И для Щеголевой и для Наташи это были мгновения, когда не нужны слова. Дочь сзади обняла маму, прижавшись к ней всем телом. Уткнулась носом в плечо и застыла, боясь нарушить неповторимую атмосферу, которая возникает только между очень близкими людьми.

Секунды, воспоминания о которых будут согревать обеих даже на расстоянии тысяч километров друг от друга. Память не даст стереть их никогда, потому что только такие мгновения и есть счастье — неуловимое, долгожданное, всегда узнаваемое. Они есть, а значит все не зря, нет места сомнениям, что не сложилось. И тогда только ты и живешь, а не плетешься рядом с жизнью. И время приостанавливает свой бег, ведь оно умеет это делать. Волшебство, происходящее с твоим участием. Ты — маг, ты — обычный человек, ты живешь…

Последнее время было наполнено событиями, требующими большого нервного напряжения: только и приходилось — провожать. Сначала улетели Наташа с Севой и Андрюшей. Это был жаркий августовский день, в последний раз объединивший все семейство Щеголевых. Тяжелое расставание, едва сдерживаемые слезы. Сдерживаемые только ради спокойствия Андрюши, который чувствовал необычность происходящего и вел себя капризно, нервно. Последние напутствия, объятия и взмах руки на прощание. Большое взлетное поле, пассажиры, спешащие на свой рейс, и три маленькие фигурки, к которым приковано внимание Юлии, Льва. Рогозин тактично отошел в сторону, дав им возможность в этот нелегкий момент побыть наедине. Но говорить им было трудно. Обменявшись дежурными фразами, Щеголевы попрощались. Юлия нашла глазами Дмитрия, и он почувствовал, что нужно быть рядом. Быстро подошел, беря Юлю за руку.

— Ничего, Юля, у них все сложится замечательно. Я даже смогу увидеться с ними, когда полечу в Штаты на конкурс, — успокаивал ее Рогозин.

— Везет тебе, — Юлия попыталась улыбнуться, смахивая слезы.

— Ну, не плачь, пожалуйста. Хочешь, быстро оформим загранпаспорт, и я возьму тебя с собой?

— Нет, Митя. Я должна привыкать к разлуке. И не искушай, — беря его под руку, ответила Щеголева. — Что за времена настали: одни разлуки и слезы.

Потом провожали Анфису — Надя была белее мела: дочь уезжала с новоявленным женихом к нему на родину. Она собиралась знакомиться с его родственниками, а ехать нужно было не дальше, не ближе, как в Кению. Андреевы находились с состоянии шока и вели себя, словно роботы, программа которых предполагает спокойные, лишенные эмоций движения. Дело было в огромном количестве транквилизаторов, которых наглоталась Надежда. Они-то и сделали ее такой инфантильной, подчеркнуто спокойной и вежливой. Саша курил одну сигарету за другой, всякий раз шепча Юлии на ухо, чтобы она присматривала за Надей. Разговаривать с ней было чрезвычайно трудно. И Юлия и Рогозин оказались словно на горячей сковороде. Они принимали участие в происходящем, как могли, но, кажется, Надя не могла в тот момент воспринимать чью-то помощь. В ней вдруг проснулась злость на весь мир, что было реакцией на собственную беспомощность. Анфиса просто поставила ее перед фактом — изменить ничего было нельзя. К тому же она была беременна, и эта новость окончательно выбила почву из-под ног Надежды. Она смотрела на своего будущего зятя, представляя, что ее внуки возьмут его черты, цвет кожи, привычки. — от этого можно было сойти с ума. Сейчас ей было трудно смириться с происходящим.

— Вот и моя отличилась, но твоих перещеголяла, согласись? — медленно выговаривая слова, произнесла Надя, когда Анфиса со своим спутником издалека помахали им рукой на прощание. Больше она не произнесла ни слова, ни по пути к машине, ни в машине по дороге домой. Саша все время извинялся за нее, просил войти в ее положение, и от этого становилось совсем не по себе. В ту ночь Юлии не спалось: воспоминания об отъезде Наташи снова нахлынули и как-то по-новому отозвались во взволнованно бьющемся сердце. А рано утром раздался телефонный звонок — Надя плакала. Просила не оставлять ее. Короткий разговор, плач к плачу. Юлия сжимала руку Рогозина и качала головой.

— Что же они делают с нами, эти дети? — сдерживая слезы, произнесла она, положив трубку. А потом долго плакала, уткнувшись Дмитрию в грудь.

Предстоящий отъезд Рогозина на конкурс в Штаты в этот период казался Юлии еще одним испытанием. До отъезда детей она не видела в этом никакой проблемы для себя, а теперь запаниковала. Она не могла представить, что останется одна. Раньше хоть Надя была прекрасной собеседницей. Ее оптимизм всегда вселял уверенность и разгонял самые пессимистические настроения, а сейчас она сама нуждалась в поддержке.

— Всего несколько дней, Юль, — успокаивал ее Рогозин.

— Ужасно, я не представляю, что смогу прожить без тебя в этой квартире хоть день, — твердила Щеголева.

— Время пролетит. Я вернусь, и мы начнем активно готовиться к свадьбе.

— Конечно, — пряча глаза, ответила Юлия.

Накануне отлета она чувствовала себя особенно одиноко. К тому же необъяснимая тревога врывалась в ее и без того измученную недавними событиями душу и терзала ее нещадно.

— Хочешь, я не полечу? — вдруг спросил Рогозин. Он взял лицо Юлии в ладони, прямо посмотрел в глаза.

Она увидела, что он готов с легкостью отказаться от всего, что приносит ей огорчение. Но Юлия не могла позволить себе быть такой эгоистичной. Она не должна мешать ему, ни в коем случае.

— Что ты, Митя? — испуганно ответила она. — Все идет как нужно. Не обращай внимания — я раскисла немного, но к твоему возвращению обещаю прийти в форму.

— Ты уверена, что говоришь то, что думаешь? — не выпуская ее лица, продолжал Рогозин. — Я хочу, чтобы ты поняла: для меня важен твой покой и наше счастье. Это не последний конкурс в моей жизни, если для тебя важно, чтобы сейчас я был рядом, я останусь!

— Рогозин, ты должен быть там, где положено! Сегодня ты мой, а завтра ты улетаешь! Все — это мой ответ! — стараясь говорить твердо, ответила Юлия. Сердце ее сжималось. Оно предвкушало ночь любви перед расставанием. Но что такое, в конце концов, несколько дней? Юлия даже улыбнулась, почувствовав нежное прикосновение губ Рогозина к своим щекам, векам. — Я люблю тебя.

— Я тебя очень люблю. Даже не думал, что способен на такое, — обнимая ее, сказал Дмитрий. — Хотя со мной бывает нелегко. Ты должна это знать.

— Меня это не пугает. Меня ничего не сможет остановить, — целуя Дмитрия, ответила Юлия. Долгий поцелуй, в ответ на который Рогозин еще крепче прижал ее к себе.

Он был так счастлив, что совершенно не кривил душой, признаваясь в самом сильном за свою жизнь чувстве. Это было и созидательно, и разрушительно — все лучшее, что было в неуемной натуре Рогозина, одержало верх над темным и хаотическим, изредка показывающимся наружу. Ушли редкие, но яростные проявления грубости, неожиданной резкости на грани откровенного хамства. Теперь Дмитрию казалось, что это не могло с ним происходить вообще. Он сам чувствовал перемены и недоумевал, как эта женщина смогла настроить все струны его души на нужный лад. Они звучали, как неспешная, лирическая, нежная мелодия. И эти звуки рождали самые приятные и светлые ассоциации.

Рогозин прислушивался к тому, что творилось у него внутри постоянно. И даже в последние минуты перед отлетом, обнимая Юлию, он пытался понять, что ощущает. Кажется, он был спокоен, на удивление спокоен и уверен в себе. Он давно не чувствовал такой внутренней опоры. Достаточно было просто взглянуть Юлии в глаза, словно нырнуть в чуть волнующиеся океаны ее глаз. Она словно поняла, о чем он думает и подняла голову, чуть ослабив его объятия осторожным движением рук.

— Я буду звонить, как только появится свободная минута, — в который раз обещал Дмитрий, улыбаясь. Юлия кивала и все смотрела на него, словно взглядом хотела отобрать частичку его, оставить ее незаметно для себя. — Обязательно привезу тебе подарки.

— Это не важно. Главное, ты покажи все, на что способен. Я уверена, что тебя не смогут не заметить! Европу ты покорил. Да, да, не скромничай. Теперь пусть и за океаном узнают о тебе!

— Я ведь буду впервые в Америке, — заметил Рогозин. — Да еще Нью-Йорк! Десятого завершится конкурс. Думаю, с утра одиннадцатого совершить экскурсию. Когда еще представится возможность.

— И куда ты хочешь попасть?

— Времени у меня перед отлетом будет не так много, но я у тебя — жаворонок, — Юлия кивнула, вспоминая, что все время, что они были вместе, она просыпалась от аромата кофе и свежих булочек, которые он приносил на большом подносе, расписанном под Хохлому. — Так вот я начну с «близнецов».

— Торговый центр?

— Да. Там туристическая Мекка. Вообще вся эта улица, небоскребы — не верится, что скоро я буду шагать, поднимать голову, а они надо мной!

Рогозин говорил восторженно. Было видно, что предвкушение путешествия полностью исключало волнение перед выступлением. Юлия поняла это и обрадовалась. Что хорошего, если все время думать о конкурсе, нервничать и выбить себя из состояния равновесия? Она видела светящееся лицо Дмитрия и легкую тень, промелькнувшую по нему, когда объявили посадку на рейс.

— Ну, ни пуха, ни пера! — поцеловав Рогозина, произнесла Юлия.

— Отвечать по правилам? — усмехнулся он.

— Обязательно!

— К черту! — Дмитрий увидел, что несколько человек, с которыми он вместе летел, машут ему, показывая на часы. — Все, пора. Будь умницей.

— Буду.

— Я скоро вернусь.

— Конечно, — Юлия почувствовала, как сорвался голос, и не поняла причины. Слово не хотело произноситься и получилось похожим на неприятный вскрик.

— Не волнуйся, — Рогозин сжал кулак и слегка взмахнул им в воздухе. Это означало, что пока они вместе — они непобедимы, они сильны.

Он еще раз улыбнулся и уверенно зашагал к ожидающей его группе.

— Митя! — Он остановился, обернулся и снова пошел по направлению к смеющейся Юлии.

— Что случилось? — поравнявшись, спросил он.

— Ключи, — смеялась она. — Ты не отдал мне ключи.

Рогозин стукнул себя по лбу: он все забывал сделать дубликат. Все время, что Юлия жила у него, они вместе уходили и возвращались с работы. Крайней необходимости во втором комплекте ключей будто и не возникало, но сейчас эта мелочь могла привести к тому, что Юлия не попала бы в дом.

— Все, приеду и пойду в мастерскую, — протягивая связку Щеголевой, серьезно произнес Рогозин.

— Это будет мое домашнее задание, — перестала улыбаться Юлия. — Ну, все. Иди, а то еще опоздаешь из-за меня. Не оборачивайся, хорошо? Ты и так вернулся — это плохая примета.

— Я с некоторых пор не верю в приметы.

— Это очень несовременно.

— Ты — моя самая верная примета. Я люблю тебя! — сказал Рогозин и на этот раз быстрее пошел в сторону пропускника. Он так хотел еще раз взглянуть на ее лицо, оставить в памяти силуэт, который он выделит в любой толпе. Дмитрий был счастлив, зная, что она смотрит ему вслед. Улыбается или смахивает слезу — главное, что причина и ее радости, и ее печали в нем, в их расставании. Несколько дней — какой пустяк. Несколько дней — вечность ожидания… Он не станет оборачиваться, он должен смотреть вперед.

Юлия не выпускала его из вида, пока он вместе с группой, ожидавшей его, не вышел из освещенного ярким солнечным светом зала аэропорта. Конечно, она могла бы взбежать на второй этаж, прильнуть к стеклу и смотреть, как он идет к самолету, поднимается по трапу, но Юлия не стала делать этого. Она боялась, что не выдержит и полетит за ним. У нее за спиной были два сильных крыла — сомнений не было! Она знала, что способна на это — Щеголева ощущала себя птицей, готовой отправиться в долгий полет. Но в этом неожиданном путешествии, к которому она была безоговорочно готова, от нее ничего не зависело. Только высшим силам был известен конечный пункт следования. Только они обладали извечной привилегией определять, располагать. Они с величественным спокойствием наблюдали за тем, как все может разрушиться, едва начавшись. И их вмешательство могло соединить несоединяемое, разорвать крепко связанное.

И какое-то предчувствие все-таки саднило, не давало Юлии расправить крылья. То не была боязнь отсутствия попутного ветра. Юлия улыбнулась — она была готова к тому, что не всегда воздушные потоки помогут ей просто парить. «Пусть, — подумала она, вспоминая влюбленное, сияющее лицо Мити. — Не верю, что эти глаза могут лгать». Однажды она уже была в этом уверена, но жизнь показала, что даже самое прочное чувство может незаметно уйти из сердца, оставив саднящую пустоту. Юлия запретила себе проводить аналогии. У нее начинается совершенно новая жизнь. А если и есть где-то некое подобие пустоты — у нее есть шанс ее заполнить. Она радовалась тому, что решилась на это. Ведь ей всего чуть за сорок — жизнь продолжается.

Content

Наталия Рощина
В двух шагах от рая