Карышев Валерий

Александр Солоник — киллер на экспорт

Сведения, содержащиеся в книге, по мнению автора, не могут быть использованы в материалах следствия и суда.

Предисловие автора

Я никогда не собирался писать подобное художественное произведение. Но волею судеб мне пришлось выступить в качестве защитника по делу Александра Солоника, одного из самых знаменитых и загадочных российских киллеров, обвиняемого в ряде заказных убийств криминальных авторитетов, а также работников милиции.

Попав после ареста в специальный корпус следственного изолятора «Матросская тишина», А. Солоник не чувствовал себя в полной безопасности. Над ним «висело» — ни много ни мало — три смертных приговора: первый судебный, второй — работников милиции за смерть своих коллег и третий воров в законе за убийства криминальных авторитетов.

Реально оценивая ситуацию, Солоник разработал собственную систему безопасности, одним из элементов которой было ежедневное посещение его адвокатом.

Одни называют Солоника преступником и убийцей (хотя суда над ним не было), другие — Робин Гудом, выжигающим «криминальные язвы» общества. Но так или иначе Солоник — личность, способная на Поступки. Три его побега из мест заключения, включая последний из «Матросской тишины», сделали его легендой криминального мира.

Солонику посвящены многочисленные статьи в газетах и журналах, главы документальных книг, фильмы. Но кто может знать его лучше, чем его адвокат, единственный человек с воли, которому он доверил свою судьбу, а также завещал в случае смерти и свои воспоминания, записанные на аудиокассеты. Их мне передали в Греции, где при весьма загадочных обстоятельствах погиб Солоник.

Идея подобной книги впервые пришла Солонику во время следствия.

Вечером, накануне моего очередного посещения, по телевидению показывали какой-то остросюжетный детектив. И тут он, пренебрежительно отозвавшись о фильме, заметил, что если бы, мол, про него написали, то получился бы суперостросюжетный роман. Тогда я в шутку ответил — кто тебе мешает, сам и напиши… А он, помолчав, покачал головой — нет, это можно сделать только после моей смерти, и уточнил: иначе прольется море крови, да и мне самому не жить.

Прошло время, события приняли стремительный оборот.

Понимая, что может не дожить до суда, Солоник совершает побег из «Матросской тишины» и почти полтора года прячется за границей.

Моего напарника по этому делу, адвоката Алексея Завгороднего, вскоре после побега Солоника жестоко избивают у подъезда.

За мной начинается тотальная слежка. Мне устраивают два официальных допроса. Правоохранительные органы проводят обыск на моей квартире. От оперативников я получаю советы «беречь свое здоровье».

Зато в криминальном мире мой «авторитет» растет, круг моих «крутых клиентов» резко расширяется. После ряда публикаций в периодике за мной чуть ли не закрепляется кличка «адвокат киллеров», «адвокат мафии». Но жизнь продолжается. И каждый из нас, причастных к этому делу, живет своей жизнью.

Затем происходят новые непредсказуемые события: в конце января 1997 года мне неожиданно звонит Солоник и просит в случае его смерти опубликовать то, что записано им на пленку. Затем приходит известие о его гибели. Вскоре я еду в Грецию и знакомлюсь с этими записями.

Я до мелочей запомнил тот день, когда закрылся в номере греческой гостиницы и несколько дней в шоковом состоянии слушал исповедь Солоника.

Да, он был прав на сто процентов — прольется море крови, снова начнутся мафиозные разборки…

С другой стороны, мне, доверенному лицу Солоника, следовало выполнить его последнюю волю.

Поэтому я решился написать роман, изменив ряд имен и событий (чтобы не было больше крови).

Наверное, многие узнают иных персонажей этой книги, встретят знакомые эпизоды и события. Есть здесь и фрагменты моей биографии, отсюда подзаголовок: «Записки адвоката». И тем не менее я прошу считать эту книгу художественным произведением, ее содержание не может быть использовано на следствии или в суде.

Я благодарен экспертам, помогавшим мне работать над этой книгой, представителям правоохранительных органов, четко осуществлявшим свои должностные обязанности, братве, которая все «оценила с пониманием», и тем, кто помог «не до конца», так как оказался в СИЗО и на зоне.

Отдельная благодарность — съемочной группе Центрального телевидения во главе с Олегом Вакуловским, автором документального фильма «Красавица и чудовище», снятого при моем участии в Греции.

«Солоник — киллер на экспорт» — вторая книга из задуманного цикла. Первая — «Солоник — киллер в законе», изданная недавно, вызвала большой интерес и сразу стала бестселлером.

Хочется верить, что эти книги найдут своего читателя.

ПРОЛОГ

Любое городское кладбище, как и мегаполис, делится на центр, периферию, окраины и предместья. Богатая и престижная центральная часть — для хозяев жизни, более скромные районы, опоясывающие этот центр, — для среднего класса, запущенные и невыразительные «пригороды» — для люмпен-пролетариата.

Богатый человек может позволить себе не только красиво жить, но и быть достойно похороненным: роскошные, зачастую безвкусные мраморные склепы, напоминающие виллы, в которых жили владельцы при жизни, строгие трехметровые кресты черного гранита, трогательно-печальные ангелы и вычурные стихотворные эпитафии на огромных стелах — таков обычный кладбищенский центр.

Те же кресты, лишь поменьше, поскромней, те же ангелы, но не столь изысканные, не каррарского мрамора, а гипсовые, иногда с отбитыми руками и носами — в кварталах среднего класса.

И на окраине, у самой ограды, — типовые стандартные столбики или покосившиеся кресты, где нет не только никаких эпитафий, но зачастую и медальонов-фотографий: лишь полустертые даты рождения-смерти, имена и фамилии усопших…

Третье муниципальное кладбище, расположенное далеко не в самом лучшем месте греческой столицы, никогда не считалось престижным. Правда, традиционное разделение на сектора для богатых, средний класс и бедных сохраняется и тут. Но людей по-настоящему богатых предпочитают здесь не хоронить. На окраине Афин, как правило, находят последнее пристанище аутсайдеры жизни: сезонные рабочие, безработные учителя, разорившиеся мелкие торговцы, изгнанные со службы государственные чиновники, списанные на берег моряки, дешевые проститутки, албанские, болгарские, румынские, югославские и советские иммигранты, прочие неудачники. Довольно большой участок зарезервирован Министерством общественного порядка под захоронения погибших при несчастных случаях, чьи тела по каким-то причинам не востребованы родственниками.

Именно в таком секторе Третьего муниципального кладбища Афин, пожалуй, самом бедном и унылом, в начале марта 1997 года появился огромный беломраморный крест с надписями по-гречески и по-русски, извещавший, что под ним покоится Александр Сергеевич Солоник, ушедший из жизни 1 февраля этого же года в возрасте тридцати семи лет. Крест этот — несуразно большой, роскошный, с благородной темной позолотой — странно смотрелся на фоне бедных стандартных надгробий и покосившихся стел, словно роскошный коттедж, невесть почему выросший среди типовых трущоб рабочего предместья.

Цветы у подножия креста давно увяли, превратившись в мусор. Ржавчиной окрасились металлические венки. Наверняка после похорон на могиле не было ни единого человека. Тишина, тоска и уныние…

Пятое марта 1997 года выдалось пасмурным и ветреным. По ртутно-серому афинскому небу пробегали низкие рваные облака, раскачивались с печальным шумом верхушки кипарисов и пиний. Со стороны Пирея медленно и неотвратимо надвигалась огромная сизая туча, предвещая скорый дождь.

День клонился к закату. Посетителей в этой части кладбища почти не было, не считая нескольких облаченных в траур старых гречанок у свежего холмика да еще мужчины неопределенного возраста. У мужчины были маловыразительные, словно стертые черты лица, ординарная, незапоминающаяся фигура, одежда без особых деталей и излишеств. Весь его облик невольно воскрешал в памяти обтекаемое, но тем не менее устрашающее слово «секретные спецслужбы». Глядя на «серенького», можно было подумать, что он скорбит над заброшенной могилой с потрескавшимся женским медальоном, но этот человек то и дело бросал быстрые взгляды на уходящую в перспективу аллею памятников, на белеющий крест каррарского мрамора.

И неудивительно: имя Александр Солоник, выведенное на беломраморном кресте тусклым золотом, вот уже два года не сходило со страниц газет в России и за ее пределами. Имя Александра Солоника почти ежедневно звучало с экранов телевизоров, на планерках РУОПа и МУРа, в камерах следственных изоляторов и в фешенебельных апартаментах «новых русских». Его без конца повторяли и на сибирских зонах, и на новомодных испанских да кипрских курортах. О Солонике писали книги, снимали документальные фильмы, а число убийств, приписываемых этому человеку, множилось с каждым днем.

Его имя внушало ужас многим: от седых, состарившихся на службе следователей прокуратуры до заматерелых на зонах и пересылках воров в законе; от не в меру оборзевших авторитетов новой формации, именуемых чаще «отморозками», до респектабельных, уверенных в себе и своей охране банкиров и бизнесменов. «Киллер номер один», «безжалостный наемный убийца мафии», «самая загадочная фигура современной криминальной истории России», наконец, несколько претенциозное «Александр Македонский» — так именовали того, чьи останки покоились теперь на Третьем муниципальном кладбище Афин.

Александр Македонский задавал загадки при жизни, и совсем неудивительно, что смерть его сделалась еще большей загадкой… По этой причине с самого дня похорон за беломраморным крестом с русскоязычной надписью было установлено скрытое дежурство неприметных соглядатаев. Впрочем, одним дежурством дело не ограничивалось…

В конце кладбищенской аллейки хрустко зашуршал гравий под подошвами. Соглядатай насторожился, попытался рассмотреть посетителя, но вечерние сумерки и причудливые темные тени кипарисов, упавшие на дорожку, не дали такой возможности. Да и в погожий, солнечный день вряд ли бы ему удалось как следует рассмотреть этого человека. На нем были массивные черные очки, воротник куртки поднят, натянутая по брови вязаная шапочка скрывала цвет волос и прическу. Так мог одеваться и пирейский докер, и мелкий лавочник, торгующий шубами, и любой праздношатающийся, каких в Афинах не счесть. Впрочем, как сразу же определил соглядатай, этот человек явно не был лавочником, равно и не праздношатающимся. Да и наверняка не местный житель. Характерный профиль, пружинистая походка невольно воскрешали в памяти соглядатая нечто знакомое…

Он вздрогнул, тряхнул головой, словно стараясь прогнать навязчивое наваждение. Но человек в темных очках, несмотря на маскировку, казался ему до боли знакомым, никаким не наваждением.

Запоздалый посетитель кладбища подошел к роскошному кресту-надгробью с русскоязычной надписью. Извлек из-под полы куртки смятый букетик цветов и, расправив его, положил у подножия. Постоял, о чем-то размышляя, а затем, подойдя поближе и приподняв черные очки, долго и пристально рассматривал надпись.

Даже теперь, в сумрачный вечерний час, было заметно: скорби, приличествующей посещению последнего места успокоения, в облике посетителя могилы Александра Солоника явно не наблюдалось. Наоборот, в каждом движении сквозили спокойствие и деловитость. Так мог вести себя разве что судебный исполнитель, желающий убедиться в стопроцентном свершении того или иного факта.

Серенький продолжал внимательно наблюдать за посетителем. В какой-то момент ему показалось, что губы того скривились в злорадной усмешке. Конечно, можно было подойти поближе, но ему явно не хотелось выдавать своего присутствия. Он извлек из кармана портативную рацию, нажал кнопку, что-то тихо произнес.

А обладатель черных очков тем временем, бросив в сторону могилы прощальный взгляд, быстро пошел прочь. Но не в направлении центральной аллеи, ведущей к выходу, а в глубь кладбища.

Наблюдатель уже было направился вслед за странным посетителем, но, заметив в конце поперечной аллеи еще одну темную тень, решил подождать. И не ошибся: появился еще один посетитель могилы Александра Солоника.

Впрочем, в отличие от предыдущего, тот, второй, отнюдь не маскировался, и наблюдатель сразу же узнал его. Это был Адвокат — человек, который при жизни защищал того, на чьей могиле ныне высился огромный беломраморный крест. По непонятной иронии судьбы Адвокат стал одним из немногих, кто принял участие в своем бывшем клиенте и после смерти.

Адвокат — обычно вежливый, улыбчивый, корректный и обходительный, — а именно таким знал его серенький соглядатай, — на этот раз выглядел уставшим и проявлял нервозность. Он то и дело оглядывался по сторонам, раздраженно вертел головой, словно воротник длинного черного плаща натирал ему шею. Так может вести себя человек, которому кажется, что его преследуют.

Соглядатай немного расслабился и закурил. Перед выходом на дежурство ему сообщили, что Адвокат, специально прилетевший в Афины проездом в Москву с Кипра, непременно должен посетить могилу своего самого знаменитого клиента. Знал, что завтра утром он улетает в Москву, вследствие чего, очевидно, пробудет у могилы совсем недолго…

Адвокат и впрямь пробыл у могилы всего несколько минут. Неизвестно, к чему склонило его посещение кладбища — к размышлениям о скоротечности бытия, непредсказуемости жизненных сюжетов, а может быть, к мыслям о том, что своей смертью человек, лежащий под этим беломраморным крестом, задал самую большую загадку из всех, которые задавал?

Адвокат постоял, помолчал, поправил старые венки и, осмотревшись по сторонам, двинулся к выходу.

На тихие, безмолвные могилы опускались синие вечерние сумерки. Контуры мраморных крестов и надгробий призрачно вырисовывались в темном обрамлении кладбищенской зелени. Высоко, в кронах деревьев, гортанно кричали, дрались, шумно хлопая крыльями, птицы. Незаметно приползла туча, и первые дробные капли упали на сухую каменистую землю.

Серенький, докурив сигарету, осмотревшись по сторонам, двинулся к надгробью. Зайдя к кресту сзади, он нагнулся и извлек из скрытого тайника у старого дерева портативную видеокамеру. Достал кассету, профессионально быстро зарядил другую, вновь установил камеру на прежнее место, после чего спрятал отснятую пленку во внутренний карман. Посмотрел на часы и двинулся к выходу с кладбища.

До конца его дежурства оставалось две минуты — смена ждала его за оградой.

Кассета, извлеченная из замаскированной портативной видеокамеры, была просмотрена спустя полчаса. Именно столько времени потребовалось серенькому соглядатаю, чтобы добраться до здания в центре греческой столицы, принадлежащему, судя по вывеске, российскому торговому представительству в Греции. Уже на выходе с кладбища он выяснил, что посетителя в темных очках «наружка» не засекла — одного лишь Адвоката, который был зафиксирован всеми наблюдателями. Ничего удивительного тут нет: посетитель в темных очках соблюдал элементарные законы конспирации, согласно которым желательно не входить и выходить через одну и ту же дверь. Уходя, он направился не к главному входу, через который вошел на кладбище, а куда-то в сторону. А расставить наблюдателей по периметру забора этого огромного кладбища — весьма проблематично.

Кассету просматривал один из начальников серенького. Он чем-то неуловимо напоминал самого соглядатая — такое же стертое лицо, скупые, выверенные движения, неприметность черт и отсутствие запоминающихся деталей в одежде.

Большая часть видеоматериала не дала ничего — неподвижное белое пятно креста, который, будучи зафиксированным камерой снизу, с земли, казался еще крупнее, чем на самом деле. В объектив камеры попала пушистая ветвь пинии, приземистые стелы на других могилах.

Впрочем, появление человека в темных очках, о котором успела доложить «наружка», также заставило начальника серенького вздрогнуть. В кладбищенской полутьме его изображение получилось несколько смазанным, и хотя черные солнцезащитные очки, вязаная шапочка и поднятый воротник куртки маскировали внешность, но странный посетитель Третьего муниципального кладбища оказался необыкновенно похож на того, чье тело лежало под беломраморным крестом с русскоязычной надписью. Человек, просматривавший видеоматериал, знал Солоника не год и не два и потому никак не мог ошибиться. В отличие от некомпетентных журналистов ему, непосредственному куратору Солоника, об Александре Македонском было известно все. Или почти все.

Куратор вновь и вновь перематывал кассету, возвращая ленту к моменту появления у могилы Солоника странного посетителя, нажимал на «стоп-кадр», всматривался в его лицо, выглядевшее на экране очень размытым, но так и не мог ответить на вопрос, кто же такой этот человек.

Да, он был очень похож на того, чью могилу пришел посетить: рост, фигура, походка. Приглядевшись, можно было найти сходство и в чертах лица.

Кто же это был? В который уже раз зафиксировав изображение «стоп-кадром», Куратор выдвинул ящик стола и извлек толстую папку алого сафьяна. Раскрыл, зашелестел бумагой, достал свидетельство о смерти, протокол посмертного осмотра тела, результаты дактилоскопической экспертизы и акт патологоанатомического вскрытия.

Отпечатки пальцев совпадали, как и особые приметы: послеоперационные шрамы в районе поясницы, слепки нижней челюсти, антропометрические данные, даже иголка, забытая врачами после удаления почки, была, если верить акту, найдена в теле трупа…

Все говорило о том, что под мраморным крестом покоится Александр Сергеевич Солоник.

Но сегодняшний видеоматериал если не свидетельствовал об обратном, то, по крайней мере, наводил на определенные размышления.

Кто этот странный человек, посетивший сегодня Третье муниципальное кладбище?

С какой целью он приходил на могилу убитого киллера?

Почему он странным образом похож на покойного?

Вопросов было куда больше, чем ответов, и Куратор, вновь и вновь просматривая посмертные документы и видеоматериал, понимал, что сегодня не сумеет ответить хотя бы на один из них. Но вряд ли теперь найдется человек, который со стопроцентной уверенностью будет утверждать, что под мраморным крестом покоится тот самый Александр Солоник, чье имя еще недавно наводило ужас на самых крутых хозяев жизни — тех, кто на виду, и теневых. В Александра Солоника уже играют дети. Наряду с Сильвестром, Япончиком и Михасем он стал криминальной эмблемой новой, постперестроечной России!

Куратор просматривал видеоматериалы долго. В какой-то момент ему даже показалось, что посетитель кладбища и есть Александр Солоник, но в который раз взглянув на посмертные документы, он усилием воли отогнал от себя эту навязчивую мысль.

Мертвые никогда не оживают — афоризм. Впрочем, согласно другому афоризму, мертвые тянут за собой на тот свет живых. В справедливости этого утверждения Куратор неоднократно убеждался.

Щелчок пульта дистанционного управления — кассета медленно вылезла из узкой щели видеомагнитофона.

Куратор взял трубку мобильного телефона и набрал номер.

— Его адвокат что, по-прежнему здесь? — спросил он неведомого собеседника.

— По дороге с Кипра, на сутки. Завтра вылетает в Москву, — последовало объяснение. — Уже и билеты купил. Продолжать наблюдение?

— Можете снять, — бросил Куратор. Отложил мобильный телефон и вновь вставил кассету в видеомагнитофон…

Примерно в то самое время, когда Куратор покойного Александра Македонского сосредоточенно просматривал видеоматериалы, Адвокат прибыл в гостиницу и поднялся в номер.

Он действительно вымотался за эти дни — наверное, никогда еще за свою жизнь он не уставал так, как тут, в Греции.

Все началось в Москве, сразу же после скандального побега его подзащитного из СИЗО N 1, более известного под названием «Матросская тишина». Газеты взвыли, телевидение едва ли не ежедневно крутило материалы о дерзком беглеце. Падкие на сенсации журналисты множили слухи, а Региональное управление по борьбе с организованной преступностью взяло в оборот его, Адвоката, в качестве крайнего.

Раз бежал из тюрьмы преступник, стало быть, виноват адвокат. При всей абсурдности этого утверждения его можно обосновать и аргументировать.

Кто самый близкий человек для подследственного? На кого может рассчитывать в тюремных стенах тот, кого ни сегодня-завтра приговорят к высшей мере — а именно «вышка» светила Солонику за убийство сотрудников милиции на Петровско-Разумовском рынке (не говоря уже о других, более громких)? Рассчитывать можно было лишь на защитника, положенного подследственному по конституции: на его знание Уголовного и Уголовно-процессуального кодексов, его связи, жизненный и профессиональный опыт, наконец, на обычное везение. Так у подследственного рождается пусть зыбкая, но все-таки какая-то надежда.

А уж если подследственный, не дождавшись, пока самый гуманный в мире суд «намажет ему лоб зеленкой», бежит, то виноватым оказывается, естественно, тот, кто помогает узнику в тюремных стенах.

Короче говоря, у Адвоката начались проблемы, и весьма крупные.

Конечно, до прямых обвинений в пособничестве побегу не доходило, но пришлось испытать сильный прессинг, притом очень жесткий.

Недавнего защитника дерзкого беглеца напрягали все кто угодно: высокопоставленные руоповцы и администрация следственного изолятора, лидеры оргпреступных группировок, чьих паханов в свое время завалил именитый клиент, и журналисты, прокуратура, ФСБ, еще какие-то структуры, о существовании которых Адвокат до того момента мог лишь смутно догадываться…

Наверняка последние и установили за защитником Солоника «наружку». Бежевая «шестерка» без зазрения совести преследовала его «БМВ» по всей Москве, и недавний адвокат Македонского был внутренне готов к самым серьезным неожиданностям.

Впрочем, вскоре Адвоката оставили в покое: и тому были свои причины. А еще через несколько месяцев скандал поутих и о Солонике вспоминали все реже. Помнили о загадочном киллере, стрелявшем без промаха, кандитаты на киллерское «исполнение» — все эти воры, паханы, авторитеты. Помнили о нем и те, кто законными средствами боролись с клиентами Македонского: РУОП, прокуратура, МУР, ФСБ…

Помнили и тоже искали, но найти, естественно, не могли. Умный, опытный, отлично подготовленный профи умело уходил из расставленных ловушек.

И вот второго февраля 1997 года в Москву из Греции пришло известие, будто бы труп великого и ужасного Солоника найден на пустыре вблизи Афин со следами удушения. Адвокат, помня о профессиональном долге, тут же вылетел на Балканы.

В Афинах он нанес визит в Министерство общественного порядка, провел долгие, но увы, безрезультатные переговоры с греческими властями о выдаче тела. Оформил документы для матери покойного Солоника, вылетевшей в Афины из Кургана. Состоялись утомительные беседы в российском посольстве, в местном отделении «Интерпола», встречи с людьми, знавшими Македонского хорошо, шапочно или не знавшими вовсе, но тем не менее утверждавшими, что знали. Наконец последовал визит в морг, печальная необходимость.

И он, Адвокат, видел труп, найденный в окрестностях Афин.

Вроде бы в морозильной ячейке действительно находилось тело его бывшего клиента. Во всяком случае имело место формальное сходство. И послеоперационный шрам, и черты лица, и фигура, и рост… Но уже в морге что-то подсказывало Адвокату, что все не так просто, как может показаться на первый взгляд.

Удивила мать Солоника — Адвокат мельком видел ее на ступеньках морга, сразу же после опознания. Ее лицо было непроницаемо, и на щеках не было слез.

Так кто же лежит на Третьем муниципальном кладбище Афин под беломраморным крестом?

Солоник? Или же он, предвидя неизбежные преследования, сумел-таки подсунуть вместо себя двойника. И не просто подсунуть, но и убедить потенциальных убийц, что это и есть тот самый человек, крови которого они так жаждут…

Адвокат закурил, откинулся на спинку кресла, развернул газеты, купленные им еще до отлета в Грецию…

«В Греции давно ловили живого Солоника, а нашли мертвого», — писали влиятельные «Известия» 5 февраля 1997 года.

«В Афинах убит Александр Солоник, он же Саша Македонский. Греческие средства массовой информации наперебой рассказывали о том, что прибывшая в страну таинственная „группа захвата“ из Москвы пыталась арестовать преступника, разыскиваемого более полутора лет после бегства из столичного СИЗО N 1 „Матросская тишина“, однако обнаружили лишь его труп.

Между тем из скупых и весьма расплывчатых комментариев официальных лиц в российских правоохранительных органах невозможно хотя бы с малой долей вероятности предположить, кто и при каких обстоятельствах „убрал“ Солоника. Как, впрочем, нельзя точно утверждать, что найдены останки именно этого человека…»

А «Коммерсант-Дейли» от 4 февраля 1997 года сообщал:

«Пока афинская полиция рассматривает три версии о мотивах убийства Солоника. По одной из них, с Сашей Македонским расправилась русская мафия. Речь скорее всего идет о бауманской преступной группировке, двух лидеров которой. Глобуса и Бобона, Солоник застрелил в 1993 и в 1994 годах.

По второй версии, смерть курганского авторитета — разборки внутри обосновавшихся в Греции русских преступных группировок. Они слишком трепетно относятся к своему бизнесу и не терпят чужаков.

Третья версия — наиболее скандальная. Солоник, как считают греческие полицейские, давний агент КГБ, и с ним расправились российские спецслужбы. В ФСБ, правда, заявили, что к Солонику и его преступной деятельности не имеют никакого отношения.

Нельзя не отметить, что смерть Александра Солоника была на руку как МВД, так и прокуратуре. Уголовное дело по факту убийства Солоника российские милиционеры расследовать не будут: он был убит на территории иностранного государства…»

Что правда, то правда: смерти этого человека жаждали многие, очень многие. И Солоник, человек, безусловно, неглупый, хитрый и расчетливый, прекрасно понимал, что его смерть станет выгодна для всех. И уж наверняка прогнозировал дальнейшие события. И не только прогнозировал, но и готовил собственный сценарий.

Адвокат вновь зашелестел газетным листом — концовка материала в газете «Сегодня» за 5 февраля была созвучна его соображениям:

«Не секрет, что труп Солоника хотят увидеть очень многие. Вот только вопрос: а мертв ли он? Допустим, что Саша Македонский „скорее мертв“. Вот только „мифы и легенды“ Греции заставляют в этом усомниться…»

Сигарета, зажатая между пальцами, неслышно тлела, пепел падал на полированный стол, но Адвокат не замечал этого. Сунул руку во внутренний карман пиджака, извлек диктофончик и четыре микрокассеты, вставил одну из них, нажал на воспроизведение.

Это были посмертные воспоминания Александра Солоника. Хотя, как знать, может быть, и не посмертные?

Кассеты эти хранились в специальной ячейке банка в Лимасоле. Адвокат специально летал на Кипр, чтобы извлечь их оттуда. Недавнему посетителю Третьего муниципального кладбища очень не хотелось вспоминать, кто, как и при каких обстоятельствах сообщил ему об этих аудиозаписях. Да и могли ли они теперь что-нибудь изменить?

Тихо, почти неслышно шелестела магнитная лента, и знакомый голос, который он столько раз слышал в кабинете «Матросской тишины», неторопливо, обстоятельно повествовал о жизни Саши Македонского. О том, как простой, ничем не примечательный курганский парень стал грозой и ужасом русской мафии. О том, почему МУР, РУОП, специальные поисковые группы ГУИНа, прокуратура и ФСБ с их воистину неограниченными возможностями так долго не могли выйти на след «курганского Рэмбо». И конечно же о тех, кого ему, Александру Солонику, приходилось «исполнять». Правда, рассказчик старался не упоминать о тех людях, которые стояли за киллерскими отстрелами о тех, кто заказывал ему убийства, о тех, с чьей помощью он был извлечен из СИЗО «Матросская тишина», кто организовал ему бегство в солнечную Грецию. Когда же монолог подходил к самому главному, к кукловодам, незримо дергавшим за ниточки из-за кулис, голос рассказчика становился каким-то тусклым, речь сбивчивой — так может говорить лишь человек, который рассчитывает в будущем никогда с теми кукловодами больше не встречаться.

Но тогда получается, что Солоник скорей жив, чем мертв.

Это была не исповедь и не мемуары, и уж тем более не крик души. Кому, как не Александру Македонскому, знать: за его именем тянется шлейф догадок, домыслов, слухов и сплетен, порой самых неправдоподобных и жутких. И, наверное, он посчитал своим долгом изложить события таковыми, какими они виделись ему самому.

Удивительно, но повествование велось от третьего лица: не «я, Саша», а «он, Александр». Словно Юлий Цезарь в «Записках о Галльской войне». Когда-то, еще во время заключения в «матросске», Солоник сказал своему защитнику: «Я хотел бы, чтобы обо мне написали книгу или сняли фильм. Впрочем, что толку? Ведь мне не придется ни читать ее, ни смотреть».

В гостиничном номере сгустились сумерки. Давно уже зажглись фонари, окна домов, вспыхнули огни реклам, но Адвокат, сидя в полумраке словно завороженный слушал голос давно уже мертвого человека…

Да, когда-то Александр Солоник действительно хотел, чтобы Адвокат написал о нем книгу, и желательно правдивую. Он оставил исходные материалы. Рассказал обо всем, что касалось собственного появления на свет, но в другом качестве — Александра Македонского.

Что-то Александр Солоник знал наверняка, о чем-то лишь догадывался, а что-то приходилось ему и домысливать.

Впрочем, за последнее никто не мог поручиться в точности, даже он сам…

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Белоснежный океанский лайнер «Королева Елена» — огромный, грузный, величественный, пришвартованный толстенными, едва ли не с человеческую руку толщиной, канатами, стоял у причала афинского порта Пирей в ожидании таможенного и паспортного контроля. Слабый ветерок шевелил греческим флагом на корме. На причале появились портовые рабочие, толпились встречающие, суетились торговцы в разнос с лотками сигарет, прохладительных напитков, презервативов и местных сувениров.

Лайнер недавно прибыл из Стамбула. Пирей был транзитным портом по пути в Александрию, но большинство пассажиров выходило на берег именно тут. Среди них и верткие коммивояжеры, и беззаботные туристы с фотоаппаратами и видеокамерами, влекомые в Элладу школьными воспоминаниями о Парфеноне, Перикле и «трехстах спартанцах», и скромные религиозные паломники по святым местам Греции…

На верхней палубе, особняком от толпы, томимой жарой в ожидании момента, когда можно будет сойти на берег, стояли двое. Первый — серенький, неопределенного возраста мужчина то и дело бросал настороженные взгляды на толпу пассажиров. Скупые, уверенные движения, стертое, словно на старой монете или медали лицо, неожиданно хищный прищур глаз. Второй пассажир «Королевы Елены» также ничем особым не выделялся: рост ниже среднего, лицо овальное, прямые светло-русые волосы. А вот взгляд угрюмый, настороженный, исподлобья.

Этих людей вряд ли можно было причислить к коммивояжерам или туристам, тем более к паломникам. Так могут выглядеть разве что люди, путешествующие по служебной надобности.

Рядом с «Королевой Еленой» лениво покачивались на ласковых волнах залива катера, фелюги и яхты. Погожим солнечным днем вода в бухте была пронзительно-синей. Солнечная дорожка слепила глаза, и серенький, достав из нагрудного кармана рубашки солнцезащитные очки, надел их.

— Ну что, Александр Сергеевич, не ожидали очутиться после тюрьмы на курорте? — не глядя на спутника, поинтересовался серенький. — Вы ведь когда покинули гостеприимную «Матросскую тишину»? — Он сознательно избегал слова «бежал». — Пятого июня? А сегодня всего лишь тринадцатое июля. Получается, всего-то чуть больше месяца прошло. Запомните этот день.

Его сосед ничего не ответил, а серенький продолжил:

— Ничего, немного отдохнете, наберетесь сил на этом курорте. А потом — за работу. — Видимо, солнце, море и беззаботная толпа настраивали обладателя черных очков на легкомысленный лад.

Тот, кого он назвал Александром Сергеевичем, подошел к поручням и взглянул на набережную. Фигурки стоящих в оцеплении полицейских, казавшихся с борта «Королевы Елены» игрушечными, заставили его прищуриться.

Спутник перехватил этот взгляд.

— Не волнуйтесь, паспорт у вас самый что ни на есть настоящий. Надеюсь, помните, что теперь вы не Александр Сергеевич Солоник, а Кесов Владимирос, сын Филаретоса и Марии, греческий репатриант из Рустави?

— Да уж помню, — вздохнул собеседник, тронув сумку, в которой лежали документы.

— Вот и отлично. Ну, давайте к трапу, на берегу нас ждут.

Паспортный контроль прошел без проблем. Спустя полчаса юркий «Фольксваген-Гольф» катил по запруженным машинами улицам в сторону тихого пригорода…

Рельефно выпуклая серебристая тарелка спутниковой антенны пронзительно-ярко блестела в лучах полуденного южного солнца, отбрасывая в стороны серебристые блики. Под залитой солнцем крышей красной черепицы расчирикались вездесущие воробьи. Они почти не отличались от родных, российских, и это была первая мысль, которая пришла в голову Саше Солонику на новом месте.

Серенький, бывший не кем иным, как Куратором, сразу же по прибытии поселил знаменитого еще недавно арестанта следственного изолятора «Матросская тишина» в загородном коттедже, небольшом, но уютном, а главное, безопасном. Комнаты с кондиционерами и вентиляторами, отнюдь нелишними в июльскую афинскую жару, маленький, но радующий глаз садик с дорожками, аккуратно посыпанными желтым песком, неглубокий чистый бассейн — все это находилось под наблюдениями хитроумной системы сигнализации и скрытых наружных видеокамер.

— Располагайтесь, отдыхайте, теперь это ваш дом, — серенький сделал по-хозяйски приглашающий жест. — На акклиматизацию и реабилитацию после тюрьмы вам дается две недели. Думаю, хватит. Ну пока, если что — звоните, телефон вы знаете…

Куратор, вежливо попрощавшись и пообещав позвонить, ушел, а Солоник, осмотревшись на новом месте, решил несколько дней посвятить отдыху.

Теперь, после всего пережитого, он имел право хоть немного расслабиться — наверное, впервые в жизни. А расслабляться было от чего…

Уже на следующий день, заметно отдохнувший и посвежевший, Саша уселся перед телевизором — спутниковая антенна отлично принимала российские программы: ОРТ, РТР, НТВ. Запасся он и газетами — «Коммерсант-Дейли», «Новая газета», «Московские новости», «Известия», «Сегодня». И во всех писали о нем — великом, ужасном и загадочном киллере, грозе российской мафии. Газетам вторили телевизионные каналы. Правда, сообщения зачастую противоречили друг другу, да и вряд ли хоть одно из них могло претендовать не только на объективность, но и на простую правдивость в изложении фактов.

Респектабельные «Московские новости» за 8 июня 1995 года всерьез утверждали:

«Рецидивист, профессиональный убийца и бывший спецназовец Александр Солоник 5 июня 1995 года совершил дерзкий побег из элитарного 9-го блока „Матросской тишины“ (где содержались в недавнем прошлом путчисты образца 1991 и 1993 годов), что до него не удавалось сделать никому.

Понятно: осуществить подобное он мог только при поддержке очень влиятельных людей. Ответить на вопрос, кто стоит за побегом, сегодня сложно. Но „послужной список“ киллера позволяет сделать некоторые предположения.

В сентябре прошлого года в центре Москвы взлетел на воздух „Мерседес-600“. В салоне сгоревшей машины нашли труп якобы ореховского авторитета Сильвестра (Сергей Тимофеев). Однако позже поползли слухи, что Сильвестр жив. Его вроде бы видели в Одессе, Москве и Вене. Если версия о живом Сильвестре верна, то побег Солоника может оказаться делом его рук…»

Киллера столетия, Александра Македонского, натаскивали на ликвидацию руководителей Североатлантического блока. Таково было предположение «Новой газеты».

«Еще до начала службы в милиции он служил в привилегированной воинской части в Группе советских войск в Восточной Германии, точнее в бригаде, спецподразделения военной разведки, сотрудников которой на Западе звали „красными дьяволами“. Эту бригаду тренировали для нападений и ликвидации высших военных руководителей стран — членов НАТО».

На самом деле срочную службу он проходил в обычной танковой части, пусть и гвардейской, пусть и в ГСВГ, но никакой не спецназовской. Сейчас из него делали едва ли не русского Джеймса Бонда, вездесущего загадочного агента «007». Естественно, ничего, кроме саркастической улыбки, у Солоника это не вызывало.

Наверное, ближе всех к правде оказалась «Комсомольская правда», писавшая несколько позже, 7 июля 1995 года:

«Призрак Солоника бродит по России. Нет, не жителя Кургана, бывшего милиционера и беглого зека. А призрак отчаянного одиночки, неуловимого мстителя, пытающегося остановить уголовный беспредел, прогрессирующую криминализацию общества и государства.

Да неужели же больше некому?» Саша отложил газеты, задумался, морща лоб.

Да, наверное, больше действительно некому. Если бы было кому, то вряд ли бы загадочная структура, стоявшая за ним, стала вытаскивать его, Александра Македонского, из «кагэбэшного» Девятого спецкорпуса «Матросской тишины». Вряд ли бы с ним стали возиться, выправлять дорогостоящие документы. Вряд ли бы переправили сюда, в Грецию. На него и теперь делали ставку.

Он, Александр Солоник, был не просто киллером. Из него создали монстра, эдакую «крошку Цахес», именем которого было удобно пугать. И им пугали. И он, Александр Македонский, прекрасно знал это…

Саша смежил веки и, вытянув ноги, отключил звук телевизора, щелкнул кнопкой вентилятора. Ощущение полной безопасности, которое он испытывал тут, в уютном коттедже под Афинами, успокаивало. Конечно, ближайшее будущее туманно, но даже такая неопределенность лучше грядущего суда с хорошо предсказуемым приговором к высшей мере. Впрочем, приговор этот может быть заменен на пожизненное заключение, но и перспектива провести остаток жизни в спецтюрьме для «пожизненников» на острове Огненном, конечно же, не могла радовать.

Воздушные волны, вздымаемые мощными лопастями вентилятора, навевали прохладу лицу, шевелили волосы, и Александр, расслабившись, скрупулезно воскрешал в памяти события, предшествовавшие сегодняшнему дню. Он неторопливо перелистывал книгу жизни, и печального в ней было куда больше, чем радостного…

В 1978 году уроженцу города Кургана Александру Сергеевичу Солонику исполнилось восемнадцать. Это значило, что он имел полное право жениться, избирать и быть избранным в органы власти, но также пришла пора призваться в армию.

О женитьбе он тогда и не помышлял, тем более о выборных должностях, зато повестка из военкомата не заставила себя ждать. Призывник с кристально чистой, назапятнанной анкетой и стопроцентным пролетарским происхождением (отец — железнодорожник, мать — медсестра) Саша Солоник в числе немногих попал за границу, в ГДР, которая в то время была членом Варшавского Договора и надежным стратегическим союзником Советского Союза.

Два года службы пролетели быстро, и, вернувшись домой, счастливый дембель встал перед естественным вопросом: что делать дальше.

Учиться пять лет в вузе на правильного стосорокарублевого инженера или учителя средней школы?

Ехать по комсомольской путевке на БАМ, таскать шпалы и кормить собой таежный гнус?

Устраиваться в бригаду шабашников, специалистов по покраске фасадов высотных зданий на Дальнем Востоке, или каменщиков, виртуозов мастерка и отвеса где-нибудь на Крайнем Севере?

Учиться его тогда не тянуло. Даже строительный техникум, в котором он был вроде бы на хорошем счету, пришлось бросить. Таскать шпалы на участке Беркакит-Тында не было желания, так же, как горбатиться по десять-двенадцать часов, пусть даже и за большие деньги, в зонах с тяжелыми климатическими условиями.

А потому дальше была милиция — пресловутая ППС, патрульно-постовая служба.

В ментовку Солоник попал скорей по инерции, нежели по твердо осознанному желанию: купился на дешевую романтику в духе крутых детективов, которые в те времена вовсю печатались в популярном журнале «Человек и закон». В них воспевались беззаветное служение законности и порядку, романтическая игра в полицейских и воров, сыщиков и бандитов, где все правила игры неукоснительно выполняются обеими сторонами. На самом деле в нелегкой милицейской службе не было никакой романтики, и это новый сотрудник понял меньше чем через месяц. Свободное время короталось в коллективных пьянках, игре в подкидного дурачка и рассказах о постельных победах над местными девицами, по большей части, сочиненных на скорую руку. В ментовке царил грубый мат, чинопочитание, подозрительность, тихое стукачество друг на друга, исподволь поощряемое начальством, которое едва ли не в открытую собирало компромат на всех без исключения подчиненных.

Короче говоря, месяца через два Солоник окончательно разочаровался в своем первом жизненном выборе. Но писать заявление «по собственному желанию» не спешил: и впрямь, куда пойдешь на работу, если успел послужить поганым ментом? Если лишить человека в погонах привычных символов власти: полосатого жезла, «уазика» канареечной раскраски, кабинетика в РОВД с телефоном, табельного «Макарова», давно неутюженной формы и служебного удостоверения — что от него останется?

Вопрос риторический… Новый сотрудник ППС был отнюдь не глуп и быстро понял эту нехитрую, но справедливую истину. Равно и суровые реалии своего теперешнего бытия: жизненный опыт скуден, образования, считай, никакого, настоящее серо, однообразно и потому неинтересно, будущее туманно. А главное — налицо полное несоответствие возможностей и желаний, причем желания превосходили возможности.

И молодая энергия, не находя выхода на милицейской службе, обратилась в иную, совершенно естественную сторону: недорогие, но душевные бабы стали едва ли не смыслом жизни сержанта МВД Саши Солоника.

Баб у него было много — счет шел на десятки, если не на сотни. Курганские бляди, молодые и красивые, отличались непритязательностью и, как следствие, не в пример московским, сравнительной дешевизной. Если женщина не ценит себя, ее всегда можно купить, главное — угадать с ценой. Аксиома сия столь же верна, как и народная мудрость: «сучка не захочет кобель не вскочит». А цена в условиях развитого социализма в русской провинции была стандартной: накрыть «поляну», выставить бухло позабористей, чего-нибудь наплести о любви, женской красоте и высоких чувствах. Намекнуть, что эта встреча не последняя — в следующий раз можно и в кабаке посидеть. После всего этого можно со спокойной совестью переходить к совокуплению с очередной телкой до полного изнеможения.

Покупались, как правило, все или почти все. Наверное, с тех пор Саша и относился к женщинам как к глупым, продажным тварям, которых жестоко презирал, но без которых тем не менее обойтись не мог.

Жизнь текла по накатанной колее: дежурства в родной ментовке сменялись выходными, одни телки — другими. Составлялись рапорты о дежурствах, выносились благодарности и порицания начальства…

Женился, родился сын. Затем, как и водится, развод. Вновь женитьба, еще один ребенок…

Вскоре в ментовку пришла очередная разнарядка на поступление в «вышку», Высшую школу милиции. Как ни странно, пэпээсник Александр Солоник был на хорошем счету, и через несколько месяцев на его погонах, рядом с сержантскими лычками, блестели буквы «К», означавшие, что он стал курсантом Высшей школы милиции в городе Горьком.

Жизнь вдали от родного дома имеет свои преимущества, и Саша, любивший блядовать не меньше, чем многие из его коллег брать взятки и вытряхивать содержимое карманов подобранных пьяниц, вскоре уяснил для себя основную ценность такой жизни. Большой город, где нет ни родных, ни знакомых, давал замечательную возможность заняться любимым делом — траханьем телок. Тем более что приволжские бабы выглядели куда более свежими и незатасканными, нежели курганки.

Естественно, это увлечение курсанта «вышки» не могло не укрыться от милицейских педагогов, и вскоре Александр Солоник с отрицательной характеристикой был отправлен домой.

Пришлось возвращаться на родину. Безусловно, моральный разложенец вынужден был уйти из милиции. Курганское милицейское начальство в ответ на полученную из Горького «свинью» отправило туда рапорт: такой-то в органах внутренних дел больше не числится.

Но крест на милицейской службе тем не менее поставлен не был. После недолгой работы в автоколонне Солонику вновь предложили надеть погоны: на этот раз во вневедомственной охране. Впрочем, и там он прослужил недолго. После очередного скандала (естественно, с участием телок) ему пришлось снова уйти из системы МВД. На этот раз — навсегда…

Как ни странно, но бывший мент быстро нашел себя на другом поприще на городском кладбище. Работа землекопа в «Спецкомбинате» таила в себе немало преимуществ, главным из которых был высокий и относительно стабильный заработок. Телки в его однокомнатной квартире менялись чаще, чем автокатафалки у ворот кладбища.

Возможности постепенно сравнивались с желаниями. Точнее, наоборот: желания с реальным положением дел. Саша купил машину, пусть «жигуль», пусть подержанный, зато свои. Потихоньку обставил квартиру, доставшуюся в наследство после смерти одного из родственников. А главное — вел тот образ жизни, который считал для себя вполне приемлемым и который ему, естественно, нравился. Он регулярно тренировался в спортзале, выезжал на природу с приятелями, гонял на собственной тачке по ночному Кургану. Не стоит и говорить, что молодые жительницы города по-прежнему оставались далеко не последним пунктом его жизненной программы.

А тучи над головой Солоника тем временем сгущались, и он даже не мог предугадать, насколько серьезно…

Однажды в спортзале, где Саша регулярно занимался атлетизмом, к нему подошел молодой человек, представившийся старшим следователем ГУВД. Небрежно продемонстрировав молодому человеку служебные корочки и вспомнив о милицейском прошлом завсегдатая спортзала, мусор без обиняков предложил Солонику стать внештатным сотрудником милиции, иначе говоря — стукачом.

Естественно, ответ был категорически отрицательным. Солоник заявил, что с ментовкой в его жизни покончено, что быть стукачом противно его убеждениям. А чтобы до мусорского следака побыстрей дошло, предложил тому отправляться подальше. Кладбищенский землекоп был оставлен в покое, но до поры до времени. Разобиженный следователь затаил злобу, видимо, поклявшись продемонстрировать полноту собственной власти, и оказался на редкость мстительным. Спустя несколько недель гр. Солоник А. С. получил повестку в городскую прокуратуру, где Саше было предъявлено обвинение сразу же в четырех изнасилованиях, якобы совершенных им год назад. Актов медицинского освидетельствования в уголовном деле не оказалось, так же, как очных ставок и прочих процессуальных формальностей, но из здания городской прокуратуры Солоник вышел уже не простым гражданином, а подследственным.

А дальше был самый гуманный в мире советский суд, на котором у него не было ни грамотной защиты, ни серьезного алиби (какое алиби через год?). Зато у судьи, толстой, дебелой тетки, открылось вполне понятное женское сочувствие к «потерпевшим» и пресловутое «внутреннее убеждение», стоившее подследственному по статье 117 частям II, III восьми лет лишения свободы с отбыванием срока наказания в колонии усиленного режима.

Солоник, подогреваемый чувством собственной правоты, бежал прямо из зала суда и, грамотно обманув преследователей, скрылся в неизвестном направлении. Впрочем, спустя несколько месяцев он всплыл в Тюмени, где и был задержан милицейскими операми.

Состоялся еще один суд. На этот раз за побег Саше навесили дополнительно еще четыре года, и он с клеймом мусора, залетевшего за «решки» по «мохнатке», то есть за изнасилование, был отправлен в один из многочисленных лагерей Пермской области.

Естественно, с таким букетом неподходящих для зоны качеств Солонику пришлось несладко. Зона была не «красная», а «черная» — то есть масть там держали блатные. Они и приговорили его к «петушатнику»: после ритуального «опущения» новый зек, по мнению истинных хозяев зоны, должен был пополнить ряды Светок, Танек, Машек, Клавок и прочих изгоев лагерного мира.

Первая же попытка загнать его в «петушатник» провалилась с треском: Саше это стоило семнадцати шрамов на голове, сотрясения мозга и обширной гематомы, но он отстоял себя. Как ни странно, блатные пострадали сильнее: несколько нападавших с переломами рук и ног были доставлены на «крест», то есть в медсанчасть, а «смотрящий» зоны за то, что не сумел привести приговор в исполнение, был разжалован в «мужики».

Вскоре Солоник был переведен от греха подальше в Ульяновскую «восьмерку», ИТК 78/8. Непонятно, каким образом он попал в поле зрения некой загадочной, но, судя по всему, могущественной структуры. Равным образом непонятно, чем именно заинтересовал ее, но вскоре состоялась встреча с ее представителем. Тот без обиняков предложил зеку побег, но в обмен на свободу Саша должен был отдать себя в полное распоряжение этой самой структуры.

Тогда Солоник подумал, что на него вышла «контора», то есть вездесущий и могущественный КГБ, но он ошибался: это была не «контора», а нечто похуже.

Терять осужденному менту, который не сегодня-завтра обречен получить заточку в печень, было нечего. Александр, которому предстояло «откинуться» аж после двухтысячного года, принял предложение. Он вновь бежал, и побег оказался удачным, потому что план побега был разработан специалистами и на воле его уже ждали. Но с тех пор душа и тело беглеца были внесены в реестр этой самой загадочной структуры (он и сам не знал, какой именно). Так Солоник, купивший спасение столь дорогой ценой, сделался заложником собственной свободы.

Он понял это спустя несколько месяцев — в специальном тренировочном центре в Казахстане. Там его вместе с несколькими десятками других (большинство из них было с уголовным прошлым) готовили по ускоренной и усиленной программе. В нее входили акции по физической ликвидации, которые никогда не будут раскрыты, производство взрывчатых веществ, казалось бы, из совершенно безобидных вещей, вроде тех, что продаются в магазине «Бытовая химия». А еще — изготовление одноразовых глушителей из подручных материалов: от картона до капустной кочерыжки, методика установки и пользования прослушивающими устройствами, основы слежки и конспирации, театральная гримировка, прикладная медицина. Вдобавок ко всему — курс атлетизма, изматывающие кроссы, полоса препятствий, стрелковый тир, спецкурс по вождению автомобиля.

Там, в Центре подготовки, состоялась его первая встреча с немолодым уже начальственного вида мужчиной, известным под псевдонимом Координатор. Судя по всему, он и стоял за кулисами этой загадочной и могущественной организации. Состоялась долгая, утомительная беседа, и Солоник так до конца и не понял, чего от него хотят.

«Александр. Сергеевич, скажите, вам нравится, когда вас боятся? спросил тогда Координатор, испытующе глядя на недавнего узника ИТУ. — Ну вспомните — может быть, в школе, может быть, в армии или потом, в милиции. Или в Ульяновской ИТУ. Ваше имя внушает страх — пусть не слишком сильный, но все-таки страх. Вас сторонятся, с вами не хотят встречаться даже взглядом, и прежде чем что-нибудь вам сказать, люди долго думают. Приятно?»

Тогда он, человек, лишенный прав, человек вне закона, который имеет лишь обязанности перед теми, кто даровал ему свободу, не понимал зсей глубины этих заданных ему вопросов. Не знал, естественно, и ответов на них.

«Это дает ощущение собственной значимости, — со странной улыбкой резюмировал тогда Координатор, — чувство независимости. Скорей, даже не чувство, а иллюзию. Она защищает, создает невидимую оболочку. При этом вы сильно возвышаетесь в глазах окружающих…»

Страх имеет свою цену. Солоник понял это лишь через несколько лет, после окончания курса спецподготовки, где и его, и таких же, как он, курсантов, натаскивали для физического устранения лидеров российского криминалитета.

Первые выстрелы прозвучали в Тюмени — Саша на удивление легко завалил двух местных авторитетов, после чего сразу же выехал в Москву. Куратор, безусловно, бывший чекист, приставленный к нему в качестве инструктора, оперативного руководителя и соглядатая одновременно, готовил Солоника к очередным отстрелам грамотно, не спеша и с толком. За короткий срок от руки киллера пали влиятельный вор в законе Валерий Длугач, известный также как Глобус, его правая рука Владислав Абрекович Выгорбин (он же Бобон), несколько авторитетов рангом пониже.

Видимо, теневая структура, стоявшая за этими загадочными убийствами, готовила из Александра Македонского (получившего это странное на первый взгляд прозвище за умение стрелять с обеих рук) не только киллера, но и настоящее пугало преступного мира, эдакую «крошку Цахес». Он был нужен не столько в качестве ликвидатора, сколько в образе «бича Божьего». Саша понял это позже, когда на него стали вешать убийства едва ли не всех преступных авторитетов Москвы. Куратор готовил его к убийству Отари Квантришвили, но вскоре «исполнение» хозяина «Ассоциации XXI век» было по непонятным причинам отложено. Тем не менее Отарика убили грамотно и профессионально. Уже потом, спустя несколько месяцев, это убийство навесили на него так же, как завал нескольких серьезных московских авторитетов и влиятельных воров в законе.

Так уж получилось, что вскоре Солоник вплотную сошелся с шадринскими: с середины девяностых эта преступная группировка стала в Москве притчей во языцех, грозой и ужасом столицы. Точно так же, как в свое время люберецкая или чеченская.

Как ни странно, но сотрудничество профессионального киллера с шадринскими стало выгодным всем без исключения. Теневой структуре, которая стояла за Александром Македонским, поскольку агент-ликвидатор вроде бы занимал в преступном мире Москвы определенную нишу. Это отлично маскировало Солоника под наймита оргпреступности, и заказные убийства можно было списать на бандитов. Ну а в случае провала агента теневая структура автоматически выводилась из-под удара. Шадринским контакты с Сашей тоже в плюс, потому что присутствие в «бригаде» столь серьезного человека придавало ей вес, да и стрелком он действительно был от Бога. Ну а самому Солонику — потому, что заказ на «исполнение» зачастую дублировался и Куратором, и шадринскими бандитами, от которых киллер, естественно, получал деньги (как, например, за ликвидацию того же Бобона).

Жизнь текла своим чередом, и Саша волейневолей проникался мыслью, что он наконец-то пришел к соответствию умозрительного и реального, возможностей и желаний. Правда, подсознательно он понимал: никакая пролитая кровь не остается безнаказанной, и человек, вступивший на путь заказных убийств, рано или поздно сам рискует быть «заказанным» и получить пулю в затылок. Да и сколько веревочке ни виться, а конец всегда будет. Киллер был далеко не так глуп, чтобы не осознавать справедливость столь банальных утверждений, но старался отгонять от себя эти мысли. К тому же разум — гибкий утешитель: не я «исполню», так кто-то другой. Вон она, целая структура под меня работает!

Да и судьба больше не оборачивалась к нему задом. Наоборот, тащилась за ним с покорностью восточной рабыни. Роскошные тачки, несколько квартир по Москве, круизы по экзотическим курортам, красавица Алена — женщина, к которой он возвращался всегда, какими бы бурными ни были его приключения на стороне. А главным оставался все-таки тот самый страх, который внушало его имя…

Как известно, жизнь изменчива и непредсказуема, а судьба, еще вчера так благоволившая к Македонскому, неожиданно отвернулась от него и, как показалось тогда, — навсегда…

В октябре 1994 года Солоник с одним шадринцем по фамилии Монин прогуливался в районе Петровско-Разумовского рынка. Он готовился «исполнить» «бригадира» одной московской группировки, которого одновременно заказали и шадринские, и теневая структура, на которую он работал. И надо же было такому случиться, что и Сашу, и его напарника задержал обыкновенный ментовский патруль. У Солоника был с собой пистолет «глок». В упор расстреляв милиционера, Македонский попытался скрыться. В отличие от Монина, который, смешавшись с толпой, благополучно исчез, киллер побежал к железнодорожной насыпи, демонстрируя при этом чудеса меткости и скорострельности. В итоге на рынке осталось три трупа милиционера и один — охранника, но загадочный киллер с простреленной почкой попал в руки РУОПа.

Сверхметкая стрельба на рынке навела следствие на естественные подозрения, и они оправдались. Судя по оперативным сообщениям, человек, подозреваемый в убийствах воров в законе Валерия Длугача (Глобуса), Виктора Никифорова (Калины), авторитетов Владислава Выгорбина (Бобона-Ваннера), Михаила Глодина и многих других — и есть этот самый Александр Солоник. Впервые за последние годы в руки милиции попал настоящий наемный убийца.

Истекавшего кровью пленника отправили в «двадцатку», московскую больницу номер двадцать, последний этаж которой, забранный в решетки и тяжелые стальные двери, и предназначен для раненых бандитов, которых свозят сюда со всей Москвы. Тут их по мере возможностей вылечивают, выхаживают и сдают в СИЗО, а при летальном исходе — братве для последующих похорон.

Солоник выжил — тренированный организм взял свое. После удаления простреленной почки «самая загадочная личность в русской криминальной истории», как писали о нем газеты, был препровожден в следственный изолятор N 1 «Матросская тишина». Его поместили в 9-й блок, еще недавно находившийся в компетенции страшного и могущественного КГБ.

Именно там, в мрачном доме без архитектурных излишеств, сошлись пути Александра Македонского и Адвоката — человека, принявшего на себя защиту киллера не столько из-за здорового профессионального цинизма, столь присущего людям его профессии, сколько из-за понимания собственного назначения: любой человек, будь то маньяк, серийный убийца или киллер, имеет право на защиту.

И действительно: Адвокат делал для подследственного все что мог. Хотя реально мало что можно сделать для человека, на которого вешают едва ли не полтора десятка убийств, из которых минимум шесть — доказуемы (не говоря уже о других статьях). И он, и подследственный понимали: затяжка времени, обжалования, повторные экспертизы — все это может лишь на несколько недель отдалить неминуемый приговор суда: «… именем Российской Федерации приговорить Александра Сергеевича Солоника к высшей мере наказания…»

Отдалить, но не изменить. И Саша осознал очевидное: его может спасти лишь та самая теневая структура, которая в лице серенького Куратора и заказывала «исполнения». Терять потенциальному смертнику было нечего.

Судя по всему, его невидимые хозяева это тоже понимали: грядущий судебный процесс, на котором бы всплыл и Центр подготовки в Казахстане, и оперативные разработки «клиентов», и Куратор, и прочие ненужные подробности, чреват вселенским скандалом. Именно потому Македонскому и был подготовлен побег. В ночь с четвертого на пятое июня 1995 г. коридорный контролер, или по-местному «реке», младший сержант внутренней службы Сергей Меньшиков принес в камеру самого знаменитого на тот момент арестанта «матросски» «браунинг» с полной обоймой и альпинистский шнур. С его помощью беглецы благополучно спустились с крыши следственного изолятора и исчезли в неизвестном направлении.

Вскоре, по слухам, в Яузе был выловлен труп, в котором вроде бы опознали пропавшего контролера «Матросской тишины»: столичная милиция не подтвердила, но и не опровергла эту информацию.

Поиски бежавшего возглавил сам начальник Главного управления уголовного розыска. Были оповещены все погранзаставы, таможенные пункты, созданы специальные группы в Москве, Кургане, Тюмени и всех городах, где только мог появиться Солоник. Был оповещен «Интерпол». Агенты российской Службы внешней разведки в ближнем и дальнем зарубежье получили соответственные инструкции: случай в практике поисков осужденного по уголовной статье беглеца совершенно небывалый!

Но все оказалось тщетно. Александр Македонский словно бы растворился на необъятных российских просторах, чтобы чуть больше чем через месяц материализоваться в коттедже под Афинами…

…дзи-и-и-и-и-и-и-и-и-инь!..

Мобильный телефон зуммерил настырно и въедливо, начисто разрушая воспоминание из той, прошлой, казавшейся почти нереальной жизни.

Саша со вздохом открыл глаза, не глядя нащупал прохладную пластмассу телефона.

— Алло…

Звонил Куратор — удивительно, но этот человек, только что присутствовавший в воспоминаниях, всегда напоминал о себе, причем в самый неподходящий момент.

— Ну что, господин Кесов Владимирос, сын Филаретоса и Марии? — из трубки донесся легкий смешок. — Освоились на новом месте?

— Спасибо, — сдержанно ответил Саша. — Хотите со мной встретиться?

— Да нет, отдыхайте, приходите в себя после пережитого, знакомьтесь с достопримечательностями. У вас еще тринадцать дней. Я сегодня вылетаю в Москву, первого августа у нас состоится встреча. Кстати, загляните в подвал — там для вас кое-что приготовлено. Всего хорошего…

Короткие гудки дали понять, что разговор завершен.

Последние слова Куратора прозвучали интригующе. Македонский не мог удержаться, чтобы тотчас не спуститься во влажную прохладу подвала.

Взгляд Солоника сразу же остановился на небольшом шкафчике, встроенном в стену. Дверца оказалась незапертой, и обитатель коттеджа открыл ее.

Новенький, в смазке автомат Калашникова с оптическим прицелом, дорогой арбалет со стрелами, американская «М-16», девятимиллиметровый пистолет-пулемет «узи», семимиллиметровая бельгийская снайперская винтовка «FN 30–11»…

Можно было и не гадать о содержании беседы с Куратором, запланированной на первое августа, а если и гадать, то лишь о намеченных кандидатурах и деталях.

ГЛАВА ВТОРАЯ

В центре Москвы, в пределах Садового кольца, есть немало зданий, истинное предназначение которых довольно загадочно. Например, старинный, превосходно отреставрированный особняк в районе Китай-города, хорошо знакомый многим московским старожилам. Новенькие стеклопакеты на окнах отсвечивают пуленепробиваемой коричневой пленкой, мощеный булыжником дворик огорожен изящными решетками чугунного литья. Бросался в глаза лес установленных на крыше антенн самого загадочного свойства. Во дворике постоянно стоят несколько роскошных иномарок с неподдающимися расшифровке номерами. Малозаметные видеокамеры наружного наблюдения установлены на карнизах вдоль дома.

Золотая табличка у подъезда извещает, что в старинном особняке располагается охранная фирма, что объясняет и многочисленные видеокамеры наружного наблюдения, и детективношпионские атрибуты вроде антенн, но невольно наводит на мысль: каким же мощным финансовым потенциалом должно обладать это агентство, чтобы содержать такую роскошь в центре столицы? А может, за роскошной дубовой дверью вовсе не охранное агентство?

Человек наивный и впрямь поверит объяснению, которое предлагает табличка у двери. Любитель политических тайн наверняка решит, что это перед ним надземные этажи засекреченного спецбункера правительства, построенного на случай третьей мировой войны.

Но все это не так. Или не совсем так. Охранная фирма действительно реально существует в старинном особняке. Налицо и юридический адрес, и расчетный счет в банке, и лицензия на охранную деятельность, и круглая печать, и бланки, и разрешения на спецтехнику, нарезное оружие. Тексты договоров обеспечивают законность прохождения денег, и ни одна самая дотошная инстанция, от налоговой инспекции до отдела борьбы с экономической преступностью, не найдет даже малейшего нарушения.

Впрочем, таковые инстанции не особенно беспокоили обитателей старинного особняка в Китай-городе. Здесь, в центре Москвы, под крышей «охранного агентства», располагалось засекреченное спецподразделение, часть структуры, издавна известной в России под пугающим словечком «органы».

Российские «органы», каковыми бы они ни были и как бы в разное время ни назывались — Третье отделение или ЧК, НКВД или «Тайный приказ», КГБ ли, МБ, ФСК или ФСБ, — всегда остаются «органами», выполняющими охранную, аналитическую и карательную роль по отношению ко всему, что представляет угрозу государственной безопасности. Еще в конце восьмидесятых и в Кремле, и на Лубянке пришли к парадоксальному на первый взгляд выводу, который при ближайшем рассмотрении парадоксальным вовсе не являлся: наибольшую угрозу основам российской государственности представляют ныне не зловредные шпионы и не козни заокеанских врагов, а собственная организованная преступность.

Новые, доселе неизвестные рыночные отношения породили и новые виды нарушений законности, также неизвестные прежде. Продажность милиции, несовершенство судебной и пенитенциарной систем привели к глубокой криминализации государства. Еще в конце восьмидесятых кагэбэшные аналитики рисовали самые мрачные перспективы. Именно тогда в недрах Лубянки и была создана тайная структура для физической ликвидации лидеров преступного мира. Структура эта, получившая кодовое название «С-4», и вошла в подразделение, офис которого находился в старинном московском особняке.

Новое подразделение собрало под свои знамена бывших комитетчиков и гэрэушников, опытных сыскарей из Московского угрозыска, аналитиков, специалистов спецсвязи, шифровальщиков. Но они лишь просчитывали варианты, обеспечивали техническую сторону дела — прослушкой, разведкой, документацией. Боевым «наконечником» подразделения была «С-4».

Спецслужба, занимающаяся физической ликвидацией, сама по себе означает явное нарушение Конституции и множества вытекающих из нее юридических положений (презумпции невиновности, права на адвокатскую защиту). По этой причине она не могла находиться на балансе ФСБ и финансироваться из бюджета. Именно потому ее и вывели в отдельную структуру, вроде бы коммерческую охранную фирму.

При этом фирма не брала из бюджета ни копейки, добывая средства к существованию охраной коммерсантов, сопровождением грузов, поиском должников и выбиванием долгов, сбором заказной конфиденциальной информации промысел, считавшийся ранее исключительно бандитским, был узаконен официально. Денег хватало и на хлеб с маслом, и на содержание офиса, и на приобретение дорогостоящей техники, и на ликвидационные акции, и на многое другое. Впрочем, на Лубянке об истинной сути охранной фирмы и о «С-4», структурно в нее вошедшей, естественно, помнили. Отношения с бывшими коллегами, притом самого высшего звена, складывались у хозяина офиса превосходно. «Охранная фирма» была весьма удобна чекистам. То, что невозможно было исполнить законными средствами, в случае чего можно было повесить на внегосударственную структуру. По этой причине эфэсбэшные генералы порой закрывали глаза на тайные и не очень тайные нарушения закона. Например, когда лидеров оргпреступных группировок «исполняли» по заказу из старинного Китайгородского особняка, после чего братки и финансовые компании, бывшие доселе под «крышей» оргпреступности, переходили к «охранной фирме».

Да и кто сегодня в России может сказать, что такое закон и что означает его нарушение?!

Так они и существовали параллельно — спецслужба явная и спецслужба тайная. Они пользовались различными методами, но у них были общие враги и общие цели. Правда, в отличие от официальной лубянской «конторы», «охранная фирма» давно уже не исповедовала положение Дзержинского о «чистых руках, горячем сердце и холодном уме». «Цель оправдывает средства», «из двух зол выбирают меньшее», «деньги не пахнут» — в параллельной спецслужбе давно уже были убеждены, что именно эти афоризмы связаны между собой логически и всегда действуют убедительно…

Кабинет выглядел холодным и каким-то безжизненным, несмотря на дорогую стильную мебель, изящные гравюры на стенах и роскошный ковер на полу. Видимо, мертвым и неуютным делали его и темно-серые стены, придававшие помещению официально-казенный вид, и компьютер с переплетением идущих от него кабелей, и тяжелый сейф в углу, и огромный стол для совещаний, невольно воскрешавший в памяти документальные фильмы двадцатилетней давности о партийных лидерах высшего звена.

За огромным столом, заставленным телефонами и заваленным бумагами, сидел пожилой мужчина явно начальственного экстерьера: размеренные движения, уверенный взгляд и вальяжные жесты красноречиво свидетельствовали, что он привык командовать. Военная выправка свидетельствовала, что хозяин кабинета немало лет жизни провел на службе государству.

Так оно и было. В свое время руководитель «охранной фирмы» больше двадцати пяти лет занимал различные кабинеты на Большой Лубянке, уйдя в резерв в начале девяностых генерал-майором. Что и говорить, привычки, манеры, даже вечно замкнутое выражение лица въелись в нутро — так угольная пыль въедается в кожу шахтеров, большую часть жизни проведших в забое.

Хозяин этого кабинета, да и всего особняка, не любил, когда его называли по имени-отчеству: за время, отданное «конторе», он слишком привык к своему оперативному псевдониму Координатор. Даже теперь, уйдя в резерв, предпочитал именоваться именно так, а не иначе.

Впрочем, не он один имел тут, в старинном особняке, привычку скрывать настоящее имя: человек, сидевший напротив — неопределенного возраста мужчина, — был больше известен здесь по оперативному псевдониму Куратор.

— Ну, как наш подопечный на новом месте? — Хозяин кабинета, оторвав взгляд от бумаг, выразительно взглянул на серенького.

Тот откашлялся.

— Отдыхает, набирается сил.

— Вы уже беседовали с ним о его дальнейшей судьбе?

— Пока нет. Мне кажется, ему необходимо прийти в себя. Побег из следственного изолятора, шумиха вокруг его имени, спешный переезд за границу, конспирация, все эти кинематографические подробности… — Серенький позволил себе улыбнуться, но едва заметно, лишь уголками губ. Налицо стресс. Теперь он утомлен, немного деморализован и дезориентирован. Но, думаю, быстро сообразит, что от него требуется.

Координатор мягким движением пододвинул собеседнику пепельницу и початую пачку сигарет, что служило признаком хорошего настроения.

— Спасибо, — кивнул тот, а бывший кагэбэшный генерал, глядя не на подчиненного, а в какую-то одному ему известную точку в пространстве, продолжил размышления:

— Все пока складывается как нельзя лучше. Когда в «Матросской тишине» он поставил нам жесткое условие — мол, или вытаскивайте меня из-за решетки, или сдаю всех, как в упаковке, — наверное, считал себя во всей этой крапленой колоде едва ли не козырным тузом. А на самом-то деле оказался некозырной шестеркой. Ну, пошли мы навстречу, помогли. И каков расклад теперь?

Хозяин охранной фирмы мог и не задавать этого вопроса — теперешняя ситуация вокруг Александра Македонского давно уже была просчитана сереньким его собеседником всесторонне и емко.

Да, стопроцентному кандидату в смертники помогли бежать. Не только потому, что у киллера было имя, наводящее ужас, не только потому, что он действительно блестящий исполнитель. И уж тем более не из гуманности и человеколюбия. В тишине старинного Китайгородского особняка опасались открытого суда, грядущего скандала, обещавшего стать вселенским. В кабинете для свиданий следственного изолятора знаменитый арестант угрожал назвать заказчиков, рассказать об оперативных разработках, специальном Центре подготовки в Казахстане, где ему пришлось побывать. Он свободно мог назвать новых кандидатов на «исполнение» и вообще устроить из суда шоу для газет и телевидения. Его спасли, и что же теперь? Он вновь марионетка в руках этих кукловодов, потому что беглецу есть чем дорожить: свободой и самой жизнью. Он осознает, на кого теперь может рассчитывать, и уж наверняка должен быть послушным, не устраивать никакой самодеятельности. Александр Македонский на воле, в бегах был куда выгодней Александра Македонского в тюрьме, в камере смертников.

Начальник понимающе взглянул на подчиненного, профессионально отметив про себя: эту тему можно и не продолжать — и без того все понятно. А потому решил перейти непосредственно к делу.

— Его, конечно же, ищут по полной программе. — Координатор, закурив, на секунду окутался сизеватым дымом. — Как и положено: РУОП, МУР, братья-чекисты. Ну, и бандиты, естественно.

При упоминании о бандитах серенький немного оживился.

— Кто именно?

— Вот посмотрите, — бывший генерал «конторы» загремел связкой ключей от сейфа, отпер, потянул на себя тяжелую дверку и извлек папку с веревочными тесемками. — Урицкая группировка, вы в курсе, — с этими словами он протянул собеседнику пачку фотографий.

Первый снимок явно делался в СИЗО. Черно-белые изображения в анфас и в профиль, фамилия внизу, неровно набранная по буквам на специальной линейке, хищный прищур небольших, глубоко посаженных глаз, мощный квадратный подбородок, прижатые к черепу уши профессионального боксера. Вторая фотография, цветная, представляла героя в более выгодном ракурсе: махровый купальный халат, синяя гладь бассейна за спиной, равнодушноснисходительная улыбка, две полуобнаженные молоденькие брюнетки сидят у него на коленях. На третьей этот же человек был изображен за рулем джипа, на четвертой — стоящим на тихой безлюдной улочке, мощенной крупным булыжником. Последняя фотография, видимо, делалась где-то на Западе.

Куратор, щелкнув зажигалкой, закурил и внимательно вглядывался в снимки, чтобы навсегда запомнить их персонажа. Вернув пачку хозяину, осторожно поинтересовался:

— А кто это?

— Некто Сергей Свечников, известный также как Свеча. Уголовный авторитет среднего уровня. Ныне подвизается в урицкой группировке, где за старших — братья Лукины, Михаил и Николай. Курирует их вор в законе Крапленый, известная на Москве личность…

При замечании о том, что персонаж фотографий всего лишь «уголовник среднего уровня», причем не из самой могущественной столичной «бригады», лицо Куратора приобрело удивленное выражение. Отметив это, Координатор продолжал:

— Личное дело Свечникова изучите самостоятельно, пока даю вам общую канву. Этот человек — двоюродный брат знакомого нам Валерия Длугача, более известного как Глобус. Несколько лет назад Глобус, в то время — один из самых влиятельных законников Москвы, вызвал из провинции в столицу братишку, бывшего боксера, мастера спорта. Видимо, решил сделать из него человека — на свой лад, конечно. Свечников оказался человеком неглупым, постепенно выбился в авторитеты, набирая вес в криминальном мире. Дальнейшее вам известно: Глобуса ликвидировал наш герой, а без поддержки брата-законника уголовная карьера Свечи, естественно, застопорилась. Роль звеньевого в урицкой группировке, не самой влиятельной, вряд ли может его устраивать.

Серенький подался корпусом вперед.

— И что же Свеча?

Координатор убрал папку в сейф, а вместо нее извлек оттуда другую, потоньше.

— Вот оперативные разработки, агентурные сведения, данные «наружки» и прослушки. Потом ознакомитесь. По правилам игры и пресловутым понятиям Свеча обязан отомстить убийце брата. Во-первых, ради морального удовлетворения, во-вторых, для укрепления авторитета в уголовной среде, прежде всего — среди законников, друживших и с Глобусом, и с другими жертвами Солоника. Убийце Глобуса, Бобона и многих других людей рассчитывать не на что: поднявший руку на вора в законе должен быть мертв. А если вор еще и брат, пусть даже двоюродный? Только война до победного!

Серенький слушал молча. Зрачки его сделались прямо-таки микроскопическими, словно две точки. Казалось, отсюда, из тихого кабинета, он пытался рассмотреть и Свечу, и братьев Лукиных, и Солоника, и всю ситуацию вокруг своего подопечного. Докурив, аккуратно впечатал окурок в хрустальную пепельницу.

— Наверняка Свеча — не единственный, кто будет искать Солоника? спросил он наконец.

— Безусловно, — понимающе улыбнулся бывший чекистский генерал. — Есть еще и милиция. И она, как ни странно, тоже иногда ловит преступников. А для милиции поймать нашего героя — дело принципа. Насколько мне известно, в РУОПе его поиск возложен на некоего Олега Воинова. Я ознакомился с его личным делом: проходимец, карьерист, службист, законченный негодяй. Короче говоря, типаж, весьма характерный для этой структуры. Прекрасно понимает, что поимкой легендарного Саши Македонского он может сделать себе головокружительную карьеру в РУОПе. Запугать, а тем более купить его не удастся. Он тоже будет сражаться до победного…

Дальнейшая беседа была уже не столь конкретной, а носила более общий характер. Теперь говорил преимущественно Куратор, а его начальник молча слушал, рассеянно стряхивая с сигареты пепел в пепельницу.

Постепенно вырисовывалась ситуация: в Москве Александра Солоника могли прикрывать только шадринские, к которым он был внедрен еще года полтора назад и среди которых был в авторитете. Но теперь, в середине девяноста пятого, шадринские переживали не лучшие времена. В войне с клинской группировкой они потеряли много людей. Всем известно, чем чреваты войны между соперничающими бандитами: никакого легального бизнеса, никаких серьезных дел — деньги, энергия, время расходуются лишь на тотальное истребление конкурентов. Как следствие, обе стороны несут серьезные людские потери: часть оппонентов с обеих сторон оказывается в моргах, часть — в больницах, часть — в руках Регионального управления по борьбе с организованной преступностью и, как следствие, на шконках СИЗО…

— К тому же Солоник теперь в Греции, активное участие его в делах шадринских практически сведено к нулю, — завершил Куратор свой краткий доклад.

Беседа увяла. Вывод напрашивался сам собой: суперкиллер Александр Македонский, которого ищут и менты, и бандиты, должен остаться послушной марионеткой в руках тех, кто заинтересован в его дальнейшей профессиональной деятельности. Теперь этому человеку больше никто не поможет.

Серенький убрал в кейс папку и собрался уже уходить, но в последний момент вспомнил еще об одном пункте беседы.

— Я прошу прощения…

— Да, что еще?

— Его адвокат.

Упоминание об Адвокате не застало Координатора врасплох. В отношении недавнего защитника Солоника и он, и его подчиненный были единодушны: защитник слишком много знал, владел слишком серьезной информацией и по этой причине выглядел в этой истории лишним.

— Я уже продумал, что и как, — спокойно отреагировал хозяин кабинета, — Инсценируем покушение. Вроде бы, человек неглупый, поймет: это — предупреждение, последнее… Кстати, когда вы вылетаете в Грецию?..

Машина, на которой ездил по Афинам Куратор, чем-то напоминала своего владельца: светло-серый «Фиат-Типо», столь неприметный на запруженных автотранспортом улицах греческой столицы. Никаких особых примет — тонированных стекол, навороченных дисков, трехметровых антенн, никаких надписей на солнцезащитном козырьке, никаких царапин и вмятин и с трудом запоминаемое сочетание цифр и букв номера. «Фиат» как «Фиат» — таких тут тысячи. Скользнешь по нему взглядом, и тут же забудешь, что его видел…

Правда, неприметность автомобиля никак не компенсировала серьезный недостаток — отсутствие кондиционера. В салоне было жарко и душно, пахло перегретым маслом, раскаленной пластмассой, горячей кожей, и Саша Солоник, опустив боковое стекло до отказа, с удовольствием высунул голову наружу, подставляя лицо под струю встречного воздуха.

— А у меня для вас новости, — как бы между делом произнес Куратор, высматривая, где бы припарковаться.

Пассажир насторожился.

— Вот как?

— Нет, пока работы для вас не предвидится. — Водитель на секунду опередил владельца синего «Ауди», первым нырнув в нишу между машинами на стоянке перед небольшим уличным кафе. — Ну что, в машине будем беседовать или на воздухе?

Скоро они уже сидели за столиком под огромным полосатым тентом, столь спасительным в августовский зной. Похолодания, обещанного накануне синоптиками, не предвиделось. Полуденная жара донимала, асфальт плавился под ногами, словно детский пластилин. Крыши домов, автомобили, узкая улочка расплывались в зыбком солнечном мареве. Толстый потный официант, обмахиваясь газетой, принес большую запотевшую бутылку прохладительного напитка прямо из холодильника.

— Ну, чем вы занимались все это время? — спросил Куратор, разливая в бокалы прохладную жидкость. — Кстати, российские телеканалы смотрите?

Саша пожал плечами.

— Смотрю понемногу. Хотя ничего нового о себе так и не узнал. Телевизора я насмотрелся и в тюрьме. А тут отдыхал, приходил в себя, как вы и велели. Начал понемногу набирать форму — плавание, утренний кросс. Да, а как быть с тиром? Я больше месяца не занимался стрельбой, боюсь потерять квалификацию.

— Мы уже нашли для вас стрельбище, — успокоил Сашу Куратор. — А вот в Москве новости такие…

Серенький четко и грамотно пересказал свой недавний разговор с хозяином охранной фирмы, бывшим чекистским генералом. Не весь, конечно, а лишь его часть — о поисках Солоника и РУОПом, и бандитами. При этом он не назвал никаких конкретных имен и фамилий, избегал характеристик, но намеренно сгустил краски. Выходило, что беглеца ни сегодня-завтра накроют тут, на Балканах, и потому ему следует во всем полагаться на него, Куратора. Ну и, естественно, на тех, кто за ним стоит.

— Впрочем, такое положение имеет и свои плюсы, — неожиданно оптимистически подытожил Сашин собеседник. — Ваши потенциальные клиенты теперь в постоянном напряжении. Уж если великий и ужасный Александр Македонский сбежал из бывшего кагэбэщного спецкорпуса столичной тюрьмы, то он наверняка способен и на большее. Им неизвестно, где вы, с какой стороны ожидать выстрела, чего от вас теперь вообще ожидать. Эти люди отлично понимают, что вам нечего терять и что… — он запнулся, но Солоник прекрасно понял незамысловатый подтекст.

— И что таким Македонским проще управлять?

— Естественно, — обычная невозмутимость вернулась к серенькому. Впрочем, что тут говорить? Вы и сами все прекрасно знаете. Мы вытащили вас из ульяновской зоны, помогли вам выбраться из «Матросской тишины». Но мы — не благотворительная организация.

— Я отработаю, — ответил Саша, твердо взглянув собеседнику в глаза. Отработаю…

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Этот ночной клуб внешне ничем не отличался от десятков других столичных заведений подобного рода, однако имел в Москве специфическую репутацию. Причем настолько, что люди, не причислявшие себя к завсегдатаям заведения, старались не появляться тут без нужды, особенно в позднее время.

Нет, обслуживание, кухня, набор спиртного и развлечения тут целиком и полностью соответствовали общепринятым стандартам: официанты и бармены отличались предупредительностью и ненавязчивостью, повара и кондитеры несомненным мастерством, выбор напитков — похвальным разнообразием, а имена популярных эстрадных исполнителей, выступавших тут вечерами, невольно заставляли вспоминать новогодние «Голубые огоньки».

Но люди посвященные отлично знали: в этом небольшом и таком уютном заведении, как правило, собираются бандиты.

Вот и теперь за сдвинутыми столиками неподалеку от бара сидело пять или шесть молодых людей атлетического телосложения и характерной внешности. Разболтанные движения кистей рук, пальцы унизаны перстнями-спецсимволами, значительное выражение лиц, дорогой, но не всегда со вкусом подобранный прикид, в разговоре преобладала профессиональная феня. Все это красноречиво свидетельствовало о принадлежности собравшихся далеко не к самой законопослушной категории российских граждан. Впрочем, не всех сидевших за сдвинутыми столиками можно было причислить к криминалитету.

С краю, ближе к проходу, скромно примостились трое в дорогой, но подчеркнуто-скромной одежде. Напряженные лица, боязнь сказать что-то лишнее выдавали в троице подшефных бизнесменов.

Во главе стола сидел здоровенный амбал лет тридцати. Хищный прищур небольших, глубоко посаженных глаз, мощный квадратный подбородок, плоские уши боксера, стрижка бобриком, из-за которой и без того его крупная голова казалась еще больше, — все это вместе придавало его облику внушительность и агрессивность. Правда, праздничный блеск глаз и резиновая улыбка, с которой он выслушивал остальных, несколько сглаживали устрашающее впечатление. Улыбка редко появляется на его лице.

Сегодня, двенадцатого августа, у него был день рождения. Ради такого дня, который, как известно, бывает лишь раз в году, можно и расслабиться, можно изредка и улыбнуться.

Веселье было в самом разгаре — разливалось спиртное, звучали тосты, с хрустальным звоном сдвигались бокалы. Пожилой бородатый бард с акустической гитарой, типичный ресторанный мужик типа Звездинского, хрипел с подиума в центре зала куплеты на блатной фене:

В кабак заехал на «стрелу»,

Подсел я правильно к окну,

И объяснил все в исключительной манере.

Двоих я сразу срисовал

Один у плинтуса стоял.

Я понял: «крыша» — это милиционеры.

Впрочем, собравшиеся почти не слушали барда, их внимание было сосредоточено на виновнике торжества.

— За новорожденного!

— За тебя, Свеча!

— Чтобы свечи твоим врагам на могилы ставили! — щегольнул каламбуром один из пацанов.

В голове плыл негромкий гул — умиротворяющий, приятный, сиреневой дымкой отделяя собравшихся от будней, минувших и будущих: с «терками», «наездами», «стрелками», коварными ментовскими прокладками и прочими издержками их опасной профессии. Причем настолько опасной, что каждый день может в любой момент закончиться кабинетом следователя, «хатой» следственного изолятора, зарешеченными окнами печально известной двадцатой больницы или секционным залом морга.

Это только в уголовной лирике, столь любимой прыщавыми малолетками, «гнущих пальцы» на блатной манер, будни бандитов представлены в романтическо-возвышенном ореоле. Вон и ресторанный мужичок на подиуме хрипит под гитару:

Когда бугор у них пришел,

Они — за «перья», я — за ствол.

Но ничего тут не поделаешь: работа.

Но кто же будет отвечать?

Они вдруг заднюю включать,

А мне валить их тоже, в общем, неохота…

На самом-то деле все проще, бесхитростней, но куда с большей кровью и жесткостью.

Жизнь коротка, и никто из собравшихся на дне рождения бригадира не мог сказать, насколько коротка. Вот и хочется каждый день прожить так, словно бы он последний.

— Ну что, Свеча? — Маленький, верткий пацан в светло-сером пиджаке, подняв стопочку с водкой, обвел гостей взглядом. — За твой день рождения уже пили, за погибель всех твоих врагов тоже. А давайте я философский, проникновенный тост скажу, а?

Присутствовавшие, явно ожидая чего-то веселого, оживились.

— Давай, Укол, говори!

Тот, кого гости назвали Уколом, состроил серьезное лицо и произнес:

— Поэт сказал: «Если звезды зажигают, значит, это кому-нибудь нужно».

Улыбки застыли на лицах пацанов.

— А при чем тут звезды? — спросил один.

— Ты че — в профессора, в ботаники записался? — хохотнул другой.

— Укол, братишка, поясни пацанам, о каких таких звездах базар? Свечников, хотя и понимал, что это какая-то хитрая шутка, но почемуто и на своем дне рождении хотел выглядеть значительным и серьезным. — Уж не о тех ли, что у мусоров на погонах?

— Когда мента поганого хоронят, всегда на могиле ставят типовой памятник с красной звездой, — пояснил произносивший тост. — За что и выпьем!

Последние слова заглушили одобрительные возгласы: тост пришелся по вкусу, явно понравился. Выпив, братва наконец вспомнила и о приглашенных бизнесменах. Те по-прежнему напряженно сидели с краю, точно пленники людоедов.

Они пришли на день рождения бригадира «крышников» с подношениями (столик, естественно, был оплачен ими же), и теперь настал момент эти подношения преподнести.

— Ну, барыги, когда будете нашего старшого поздравлять? — Укол, лихо опрокинув стопочку с водкой, обернулся к одному из бизнесменов — толстенькому, чернявому мужчине, напоминающему навозного жука.

Тот засуетился, полез в карман, извлекая оттуда небольшую коробочку.

— Сергей Иванович, — произнес жукообразный задушевным голосом, — в этот торжественный день позвольте преподнести вам наш скромный подарок. Пусть стрелки этих часов, — бизнесмен открыл футляр, извлекая из него золотые часы, — отсчитывают для вас только радостные минуты жизни. И я хочу выпить, чтобы вы…

Укол вновь разлил спиртное, а Свеча, не дослушав бизнесмена даже ради приличия, уже принимал из его рук презент.

— Ни хера себе! «Патрик Филипп»! — благосклонно воскликнул он. — Ну, удружил, Гена, удружил! Давно о таких мечтал.

Жукообразный хотел было сказать еще чтото, но его одернул все тот же Укол.

— Ну что, пацаны, какая у нас дальше культурная программа?

— Барух бы каких снять, бухла прикупить, да в сауну, — предложил Свеча, щелкнув золотым браслетиком на широком запястье.

— Тоже неплохо. — Видимо, поведение подшефных барыг было столь безупречным, что Укол, бывший на дне рождения своего бригадира кем-то вроде распорядителя, посчитал возможным пригласить и их. — Ну что, господа бизнесмены, поехали с нами? Не пожалеете. Гулять так гулять! Есть тут один спорткомплекс. Телок потрахаем, заодно, как говорится, и помоемся… Слышь, Свеча, тут животных наберем или по дороге наснимаем?

Однако веселую поездку в сауну, обещавшую стать достойным венцом дня рождения, пришлось временно отложить: в дверном проеме появились еще двое, отлично знакомые всем, кто сидел за столом. Это были братья Лукины, Миша и Коля, несомненные лидеры группировки, под началом которой работал и Свеча, и пацаны его бригады. Оба рослые, широкоскулые, накачанные, с поразительно одинаковым выражением лиц, по которому невозможно было прочитать, что у братьев на уме.

Группировка братьев, получившая название урицкой, нарисовалась в столице довольно давно, в конце восьмидесятых — начале девяностых. Братья, обладавшие несомненным организаторским талантом, сумели сбить довольно крепкую силовую бригаду, куда вошли как вышедшие в тираж спортсмены штангисты, борцы, боксеры, биатлонисты, многоборцы, — так и профессиональные уголовники, имевшие за спиной как минимум по одной «командировке» «за решки, за колючки». Хотя Лукины не имели ни одной судимости, не побывали даже на «хате» изолятора временного содержания, к воровским понятиям они относились весьма лояльно. У группировки был и вор, ее курировавший, — довольно авторитетный в столице законник Крапленый. Не «апельсин», но настоящий, правильный вор, выступавший не только в роли третейского судьи, но и в качестве своеобразного буфера между урицкими пацанами и остальной воровской публикой.

Так же, как и многие в те времена, урицкие пацаны начинали с элементарных автокидков, вышибания долгов, наездов на владельцев кооперативных киосков. Вскоре в поле их зрения попали несколько перспективных фирм, которых не стали мелочно дербанить почем зря, а, наоборот, растили из их владельцев «кабанчиков», чтобы дербануть всего лишь разок, но покрупному. Такая тактика оправдала себя на сто процентов — деньги, полученные братьями Лукиными в конечном итоге, вкладывались в наиболее прибыльный бизнес: производство фальшивой водки, бензоколонки, автосервис, увеселительные заведения.

Реальная сила любой оргпреступной группировки характеризуется тремя факторами: финансовыми возможностями, количеством стволов и связями.

К середине девяносто пятого года по количеству подопечных фирм и банков, по числу стволов урицкая группировка не могла сравниться ни с огромной империей солнцевских, ни с беспредельными дагестанцами, ни с дерзкой «долгопой». Но они тем не менее занимали собственную нишу в столичном криминальном мире, которую не собирались ни с кем делить ни при каких обстоятельствах.

Братья Лукины стояли во главе урицких около пяти лет. Авторитет их был непререкаем не только из-за своеобразных талантов, но и еще по одной причине: братья ревностно следили за внутренними делами в бригадах и не позволяли усилиться кому-нибудь из пацанов. И не дай Бог было кому-то из них набрать вес: такого либо по предварительной договоренности сдавали конкурентам (с последующим «завалом» на какой-нибудь «стрелке»), либо выбрасывали на раздербан руоповцам.

Свеча, выросший в небольшом провинциальном городке российского Нечерноземья, ничем особым не выделялся: окончил спортивную спецшколу олимпийского резерва, отслужил срочную в армии, вернулся домой. Женитьба, рождение ребенка, развод. Несколько раз конфликтовал с законом, имел за плечами условную судимость. Он попал в группировку сразу же после смерти брата. Покойный Глобус примерно за год до смерти вызвал его в Москву и ввел братана в криминальные структуры Москвы, выступив в качестве своеобразного толкача. В те времена авторитет Глобуса способствовал карьере брата. Свечников, человек неглупый и достаточно дальновидный, рос как на дрожжах. У Лукиных, с которыми Глобус поддерживал приятельские отношения, недавний провинциальный мастер спорта по боксу довольно быстро выбился сперва в звеньевые, а затем в бригадиры. Но после внезапной смерти брата-законника Сергея Свечникова стали тормозить. Это вовсе не означало, что он не был авторитетным у пацанов. Но Лукины, понимая, что конкурент им ни к чему, сознательно не поручали ему дел важных и перспективных…

В последнее время, как казалось Свече, братья стали косо смотреть на него. Неизбежно назревал крупный «рамс», или «непонятка», как принято говорить в подобных случаях.

К тому же природное самолюбие Свечникова не позволяло ему долго оставаться бригадиром. Он понимал, что братва ждет от него Поступка — одного-единственного. И брат законного вора, погибшего от руки киллера, уже догадывался, какого именно.

Нет, не то, чтобы ему говорили открытым текстом или даже намекали: неглупый человек сам должен просчитывать на несколько ходов наперед.

— Ну, Серега, поздравляем, — Миша, старший из Лукиных, с чувством пожал имениннику руку.

— Всех благ тебе, братан, — Коля Лукин, приязненно улыбнувшись, вручил подарок, черную коробочку пейджера. — Расти большой, слушайся старших, не забывай о братве. Давай, пристегивай к ремешку, чтобы было куда тебе названивать. У тебя мобильный вечно ломается или зависаешь где попало…

Свеча, сдержанно поблагодарив братьев, снова уселся за стол.

— Тут предложение поступило, — Укол принялся разливать спиртное припозднившимся братьям, — взять каких-нибудь телок, и в сауну.

Старший Лукин благосклонно улыбнулся.

— Сауна — это хорошо. Особенно, если сисястая телка спинку потрет, яйца до блеска языком начистит. Все правильно: чистота — залог здоровья. Только давайте еще немного посидим. Тут один человек должен подойти, может, и его с собой прихватим…

Естественно, и ситуация, и субординация не позволили никому из собравшихся поинтересоваться, что это за человек, хотя Свечников, естественно, несколько насторожился. От Лукиных в любой момент можно было ожидать подвоха: что другое, а это он усвоил наверняка.

Человек, о котором шла речь, не заставил себя долго ждать — он подсел к столику минут через двадцать после прихода братьев.

Пожилой, невысокий, с аккуратно подстриженной бородкой, мягкими движениями и интеллигентностью манер, он напоминал то ли доктора провинциальной больницы, то ли ушедшего на заслуженный отдых директора школы. Впрочем, густые фиолетовые татуировки-перстни на пальцах красноречиво свидетельствовали: этот человек далек и от медицины, и от народного образования.

Обладатель аккуратно подстриженной бородки был не кем иным, как Крапленым — натуральным вором в законе, своеобразным «куратором» урицких.

— Ну, здравствуйте всем, — негромко, с подчеркнутой доброжелательностью произнес он. — А где же наш именинник?

Николай Лукин кивнул в сторону Свечи — тот было поднялся, чтобы освободить Крапленому почетное место, однако Крапленый, улыбнувшись, покачал головой:

— Спасибо. Не суетись, братан. Сегодня твой праздник. Подарок за мной — извини, слишком поздно узнал…

Вор, опустившись в кресло, предупредительно освобожденное одним из пацанов, принял в руки стопочку со спиртным, налитую другим пацаном, и сказал с чувством:

— Ну, за тебя, братан Свеча, за твои успехи, за твой авторитет. Репутация у тебя хорошая, наслышан — никаких «косяков» за тобой не водилось. Искренне желаю тебе, чтоб достиг ты того же, чего в свое время достиг брат твой покойный, Глобус, земля ему пухом!.. — закончил он, немного понизив голос.

Упоминание о погибшем брате заставило Свечникова едва заметно вздрогнуть. Уже при появлении вора именинник понял, что сегодня за праздничным столом речь обязательно зайдет и об убитом братане Валере.

Вскоре веселье возобновилось — ввиду появления авторитетного человека бизнесмены были спешно выпровождены из-за стола. Нетрезвые пацаны разбрелись по залу, присматриваясь к сидевшим тут телкам, сыпали недвусмысленными комплиментами, ангажируя барышень провести веселую ночь.

Крапленый вновь подлил в стопку водки и пристально взглянул на именинника:

— А я ведь не зря твоего братана вспомнил.

Свеча внутренне напрягся — он знал, что такие разговоры просто так не заводят. И уж тем более такие люди, как вор.

— Парился я с твоим братишкой на Бутырке, по спецу на одной «хате». Толковый и авторитетный был Валера. Умный, энергичный, хватка у него была. Такие раз в сто лет рождаются! Ни себя, ни пацанов своих в обиду не давал. Мы на него тогда поставили — думали, сумеет поднять нашу идею. Я-то в свое время был одним из тех, кто венец воровской на него возложил. А конец, видишь, какой…

Недоговорив, Крапленый закурил. Свечников, внимательно глядя на собеседника, уже прокручивал в голове продолжение этой беседы. И приблизительно знал, о чем будет тереть с ним вор дальше.

— Как дальше жить собираешься? — продолжая внимательно рассматривать Свечу, поинтересовался тот.

— По понятиям и с уважением к братве, — с готовностью ответствовал бригадир.

— Ну-ну, — прищурился собеседник. — По понятиям — это хорошо. Только братишка твой, Глобус, вот уже больше года в земле лежит, а убийца его, беспредельщик хренов, на воле гуляет.

Свечников нахмурился.

— Он ведь в «матросске» сидел… Мы все тогда думали, что гада этого там блатные завалят. Да сбежал вот, сука.

— Сбежал, сука. Греется теперь где-нибудь на Багамах или Канарах, невозмутимо продолжал Крапленый. — А вы, пацаны, тут сидите, жиром обрастаете, жизнь прожигаете. А он… Кровь твоего брата — на нем! А ведь Глобус и мне братом был. Да и не только Балерина кровь. Много кого еще… Да и неизвестно, скольких еще воров, скольких золотых пацанов он перешмаляет!

Свеча понял: теперь или никогда! Вот он, шанс: дать вору слово найти и завалить киллера Солоника, выпустить нутро из этой суки, поднявшего руку на вора. Мало того, что получить моральное удовлетворение, еще и упрочить свое положение в уголовном мире, завоевать весомый авторитет. Уж после такого братья Лукины наверняка начнут с ним считаться!

— Так что скажешь?

Лицо Свечникова сделалось каким-то торжественным и в то же время непроницаемым.

— Слово даю, если этого урода не найду и не вальну! Бля буду, слово пацана!..

На лице Крапленого обозначилось нечто вроде улыбки.

— Уже теплей… Только ведь он хитрожопый, сука. Прячется. Это тебе не бизнесмен, на которого пацаны наехали, — снял квартиру на другом конце Москвы и руководит оттуда своим бизнесом по мобильному. Это — профи. Тут о нем по Москве разная параша ходит: будто бы и кагэбэшники его на что-то там натаскивали, будто бы стреляет он, как Бог. Насчет кагэбэшников не знаю, но то что снайпер он классный, это точно.

— Да уж знаю, — Свеча закурил, глубоко затянувшись. — Наплели о нем всякого… Мало того, что натуральный урод, так еще и бывший мусор! Все газеты только о нем и пишут!

— Ну, и когда его искать начнешь? — невозмутимо поинтересовался Крапленый.

Это был ключевой момент. Все! Слово дано, обратного пути нет. Авторитетный пацан, дав однажды слово вору, не может его нарушить ни при каких обстоятельствах. За язык Свечу никто не тянул. Не нашел, не завалил гниду — считай, офоршмачился. А офоршмачившись перед вором, пацан никогда не сможет рассчитывать выбиться в авторитеты.

С силой затушив окурок, брат покойного законника произнес:

— Прямо завтра и начну. Эй, пацаны! — крикнул он своим бригадирам. Подгребайте к столу, базар тут один интересный…

Спустя несколько минут Свеча уже говорил, и голос его звучал сурово и внушительно:

— Я говорю, все слышат: даю слово Крапленому, что найду ту гниду, которая братана моего вальнула. Слово пацана даю. Имя киллера вы все знаете — Солоник. Его еще называют Саша Македонский. Он сам родом из Кургана, бывший мусор, по слухам, тасовался с шадринскими. Крови на нем много. Знаете о нем и то, что с месяц назад он сделал лыжи из «матросски». Теперь в бегах. Менты его ищут, «контора», все дела… Так вот: объявляем на него розыск. Мы не менты, за зарплату не работаем. Дела наши с барыгами и разборку с березовскими отложим на потом. На святое дело отправляемся. Короче говоря, завтра же вылетаем туда. Волыны и лимоны не берем, едем пустыми. Ты, Рыжий, — Свечников обернулся к пацану, фигура которого свидетельствовала, что в свое время он занимался штангой, отправишься со стволами самостоятельно. Не впервой. В Кургане встретимся.

— Ну, приедем мы в Курган, а там что? — спросил Укол.

— Посмотрим, — поморщился Свеча. — На месте разберемся. Может быть, с местной братвой сойдемся, может быть, кого из его родных в заложники возьмем. Дети у него там вроде, старики. К каждому по мусору не приставишь. Обещаю всем одно, — бригадир выразительно взглянул на вора, — этому сученку не жить…

Крапленый благосклонно выслушал слова Свечникова — этот человек внушал ему мысль, что Солонику действительно не жить. И не только в покойном Глобусе тут дело. Что теперь былое ворошить? Длугач мертв, а он, Крапленый, жив. Так же, как и Македонский. И как знать — не его ли, Крапленого, голова появится когданибудь в перекрестье оптического прицела знаменитого киллера?

Пацаны из бригады особо не высказывали эмоций. Что поделаешь, работа такая. Надо все бросать и лететь в какой-то там Курган — значит, надо. Да и уважаемый вор вроде бы в том заинтересован…

А братья Лукины встретили обещание Свечи без особого энтузиазма. Они знали: в том случае, если брат покойного Глобуса действительно сдержит слово, с таким человеком придется разговаривать по-иному…

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

«Если ты не придешь в политику, то политика сама придет к тебе». Наверное, эта расхожая премудрость по справедливости применима к сегодняшней России.

Организованная преступность, уличный бандитизм со стрельбой и взрывами, заказные убийства, похищение детей с целью выкупа, короче говоря, полномасштабный криминальный беспредел — это не только суровая проза российских будней, не только предмет ежедневных страхов среднестатистического налогоплательщика, не только горе, кровь и слезы, но и серьезный козырь в политической игре. И козырь этот, извлеченный в нужное время и в нужном месте, способен крыть едва ли не все остальные карты.

Наверное, именно об этом думали те, кто собрались на специальное совещание силовых структур, посвященное борьбе с организованной преступностью.

Совещание проходило в ярко освещенном помещении — слишком просторном для обычного кабинета, пусть даже и начальственного, но недостаточно большого для конференц-зала.

Совещание как совещание: президиум, докладчики на трибуне, цифры, факты, сухая отчетность: за истекший период времени органами МВД возбуждено столько-то уголовных дел, раскрыто столько-то заказных убийств, столько-то вымогательств, столько-то разбойных нападений. Предотвращено столько-то похищений с целью выкупа, изъято столько-то стволов огнестрельного оружия, возвращено столько-то банковских кредитов. А при всем при том рост организованной преступности, несмотря на все принятые меры, никак не идет на спад.

Да, так все оно и было. Но все присутствовавшие прекрасно понимали: раскрытые преступления — это одно, а тенденция роста — совсем другое. Неумолимая же статистика свидетельствует далеко не в пользу правоохранительных органов. А главное, рост преступности вряд ли делает честь теперешнему руководству МВД, правительству и самому президенту. В следующем 1996 году состоятся очередные президентские выборы, и тяжелая криминогенная обстановка может стать козырной картой в руках оппозиции.

О политической подоплеке совещания знали все: и силовые генералы, выступавшие с трибуны, и сидевшие в президиуме, и конечно же слушатели: высокие чины Главного управления МВД, РУОПа, ФСБ и Московского уголовного розыска.

Докладчик на трибуне — невысокий седовласый мужчина явно милицейско-генеральского экстерьера — то и дело поправляя сползавшие с переносицы дорогие очки, читал, шелестя бумагой:

— …в последнее время участились случаи побегов из следственных изоляторов и мест лишения свободы. Так, в ночь с четвертого на пятое июня 1995 года из московского следственного изолятора номер один в результате преступной халатности бежал содержавшийся там под следствием Александр Солоник, подозреваемый в заказных убийствах авторитетов уголовного мира…

При упоминании о Солонике, ставшем притчей во языцех, в зале произошло заметное движение. Этот человек давно уже превратился едва ли не в символ беспомощности российской милиции перед лицом организованной преступности. Высоким чинам МВД оставалось лишь разводить руками: загадочный киллер, равно также и те, кто за ним стоит, объективно оказались сильней.

Во всяком случае — пока. А милицейский генерал тем временем подвел свое выступление к главному тезису:

— …мы, органы правопорядка, должны активизировать борьбу с организованной преступностью. В преддверии президентских выборов обострившаяся криминогенная ситуация может быть использована и в политических целях, и тогда…

Что произойдет в случае прихода к власти левых, милицейский начальник объяснил довольно завуалированно. Тем не менее его поняли все: неизбежна серьезная пертурбация и в МВД, и в РУОПе, и в ФСБ, а то и полная реорганизация этих структур. А тогда и те генералы, что ныне заседают в высоком президиуме, и те, что внимают выступающим в зале, и те, которые тут отсутствуют, — почти все они лишатся чинов, кабинетов, служебных лимузинов, правительственных кормушек и льгот. Уже не действующими генералами, а старыми пердунамипенсионерами будут выращивать на своих шести сотках в ближнем Подмосковье георгины да пописывать мемуары…

Последним выступал представитель Совета Безопасности. Видимо, серьезность проблемы оргпреступности наконец осознали и в Кремле.

Невысокий, плотный мужчина с желтыми, словно стеклянными глазами, мосластыми кистями рук и удивительно маленьким лбом буквально вбивал в слушателей гвозди коротких, рубленых фраз:

— Вы должны осознать, что преступник, бандит, убийца — это уже не человек. Тот, кто встает на путь преступлений, тем самым вычеркивает себя из общества. Меньше либерализма, больше жесткости. Никакой жалости, никакого снисхождения. Борьба должна быть беспощадной. В ваших руках будущее страны… — Послюнявив палец, желтоглазый перевернул страничку текста, и во время краткой паузы многие, наверное, подумали — куда убедительней прозвучали бы слова не о «будущем страны», а о личном будущем слушателей. А докладчик тем временем продолжал: — От вас и только от вас зависит, каким это будущее станет…

Вскоре объявили получасовой перерыв. Слушатели поднялись и потянулись в вестибюль обсуждать и комментировать услышанное.

Слова представителя Совета Безопасности были встречены благосклонно и сочувственно всеми без исключения. Получалось, что картбланш на борьбу с бандитами давался на самом что ни на есть высоком уровне.

«Бандит — это не человек». А коли так — с ним можно делать все что угодно, невзирая на закон, лишь бы шло на пользу дела.

Но, наверное, никто из присутствующих даже не подумал, что, несмотря на тяжелую криминогенную обстановку, законы еще никто не отменял. Равно и презумпцию невиновности. «Преступником, бандитом и убийцей» любого человека может назвать лишь суд…

В светлом кабинете, обставленном с казенной административной строгостью, соответствующей большинству государственных учреждений бывшего Советского Союза, царила абсолютная тишина. Изредка ее нарушал скрип вертящегося кресла да шелест перекладываемых бумаг.

Высокий, представительный мужчина с короткой стрижкой, круглым лицом и редкими, крепкими желтоватыми зубами, расположившись за письменным столом, сосредоточенно читал содержимое толстой папки. Видимо, изучение служебных документов настолько захватило его, что он даже забыл об оставленной в пепельнице сигарете, дотлевшей почти до фильтра.

Под потолком неподвижно висел сизый табачный дым. Обратив на него внимание, мужчина недовольно поморщился. Опершись ладонями о крышку стола, поднялся и медленно направился к окну, занавешенному гардинами цвета гнилой вишни. Повозившись со шпингалетом, он отворил форточку. Вместе с потоком свежего воздуха кабинет наполнился звуками автомобильных клаксонов, шумом моторов и многоголосием пешеходов, проходивших по Шаболовке.

Хозяином кабинета был офицер московского РУОПа Олег Воинов, старший поисковой группы, созданной для поимки Солоника.

Воинов недавно прибыл с высокого совещания. Благодаря обилию полученной информации настроение его заметно поднялось, и даже естественная усталость не мешала руоповцу чувствовать себя полностью уверенным в себе.

Олег Иванович Воинов попал в Региональное управление по борьбе с организованной преступностью еще в 1993 году, сразу же после того, как эта структура была выведена в отдельное подразделение. На его счету было несколько достаточно громких дел — раскруток рэкетиров, донимавших серьезные коммерческие фирмы в Москве и ближнем Подмосковье, предотвращение наездов на банки, имевших солидные связи в верхах и потому не нуждавшихся в татуированных «крышниках». Так, в начале года его стараниями был взят под стражу весьма авторитетный вор в законе, которому органы правопорядка долгое время не могли что-либо инкриминировать. Правда, законник был водворен в СИЗО не столько благодаря высокому профессионализму Воинова, сколько в результате банальной подставы, которая широко практикуется в ведомстве на Шаболовке. Во время профилактического обыска в его машину было подброшено несколько патронов к «ТТ» и пакетик кокаина. Протокол обыска, понятые и прочие процессуальные формальности полностью соответствовали нормам Уголовно-процессуального кодекса. Авторитет оказался на шконках Бутырки, а Воинов, получив похвалу начальства и повышение по службе, еще более упрочил репутацию перспективного и высокопрофессионального офицера. Его ставили в пример, называли в числе лучших. И, наверное, потому именно ему доверили серьезное и ответственное задание: поимку легендарного киллера Александра Солоника.

Руоповец был человеком далеко не глупым, а потому прекрасно понимал щекотливость момента. Если легендарный киллер не будет пойман, его самого, «перспективного и высокопрофессионального», неминуемо задвинут, и тогда на карьере можно будет ставить большой и жирный крест. В случае же поимки, наоборот, он, Олег Иванович Воинов, может рассчитывать на головокружительный взлет и самые радужные перспективы.

Как ни странно, но Воинова особо не интересовало все то, что обычно интересует человека его возраста и положения: женщины, спиртное, отдых за границей, дорогие навороченные автомобили. Он не был жаден и до денег. А ведь тут, на Шаболовке, большие деньги делались не просто, а очень просто. За каких-то год-полтора средний руоповец мог позволить себе приобрести собственную квартиру, подержанный джип и даже отдых на Кипре с молодой, длинноногой любовницей.

Все знали, каким образом добываются такие блага, но по понятным причинам предпочитали помалкивать.

Нет, Олег Иванович никогда не добивался для себя имиджа крутого деятеля. Не мечтал о золотых пляжах Лимасола, о телках-манекенщицах, об устрашающего вида четырехколесном монстре.

Карьера, карьера и еще раз карьера — это было единственной его жизненной программой. Так было и в армии, где он, служивший срочную охранником в одном из лесоповальных лагерей на Дальнем Востоке, ушел на дембель старшиной. В райотделе милиции, куда он пошел работать после армии, его постоянно ставили в пример другим. А Высшую школу милиции он окончил первым в списке выпускников с красным дипломом…

Постояв у форточки, хозяин кабинета бросил равнодушный взгляд на прохожих, проезжающие машины и, оставив форточку открытой, уселся на свое рабочее место.

Что и говорить, дело Александра Солоника, которое он в который раз просматривал, могло стать вершиной его руоповской карьеры. Его имя упоминается даже на совещании в присутствии представителей Совета Безопасности. Это тебе не банальная уголовщина, а высокая политика. В случае поимки родной РУОП может рапортовать: мы не зря едим свой хлеб, оправдываем свое название, и кадры у нас ценные, как, например, тот человек, который обнаружил и обезвредил Солоника. А человек, спасший честь мундира, да еще в такой сложный внутриполитический момент, имеет полное право рассчитывать на многое…

«Преступник, бандит, убийца — это уже не человек. Меньше либерализма, больше жесткости. Никакой жалости, никакого снисхождения», — эти слова, услышанные Воиновым сегодня, придали внутреннюю уверенность.

— Значит, Курган, — тихонько прошептал руоповец.

Старший поисковой группы составил для себя план дальнейших действий.

Солоник бежал. Но куда? Остался в Москве? Маловероятно, он тут слишком засвечен. Выехал за рубеж? Реально, хотя это и тяжело — приметы беглеца разосланы по всем заставам, таможням и пограничным переходным пунктам. Риск быть опознанным и схваченным очень велик. Стало быть, остается третье: он в России, но где-то скрывается. И, по всей вероятности, ближе к дому, к тихому и провинциальному Кургану. К тому же в этом городе у него ребенок, старики-родители. Почему бы не предположить, что с кем-то из них он поддерживает контакты? И почему до сих пор никому не пришло в голову: родные и близкие знаменитого наемного убийцы по сути являются заложниками!

Спрятав папку с делом Солоника в ящик стола, Воинов набрал номер на телефоне внутренней связи.

— Алло, Леша?

— Слушаю, Олег! — донесся из мембраны голос заместителя Воинова.

— Зайди, пожалуйста, ко мне. Заодно собери наших ребят, скажи, чтобы командировки оформляли. Завтра утром вылетаем в Курган…

ГЛАВА ПЯТАЯ

Адвокат всегда вежлив, улыбчив, корректен и обходителен. Внимательно слушает любого собеседника, никогда не прерывая, а если уж так случится, что перебьют его, тут же замолкает на полуслове, терпеливо подбадривая собеседника. Любому куда приятней рассказывать о себе самом, чем слушать других — для профессионала, проработавшего с людьми десятилетия, это прописная истина. К тому же человек, который слушает внимательно, не перебивая, вызывает безотчетное уважение и доверие клиента, что в многотрудной адвокатской работе зачастую определяет успех дела.

Рабочий день Адвоката забит с раннего утра и до позднего вечера. Мобильный телефон пищит не переставая, пейджер выдает законспирированные тексты, подчас на махровой блатной фене. Адвокат должен, мгновенно сориентировавшись, перевести сообщение на нормальный язык и вспомнить, кому давал номер пейджера. А главное — сообразить, о ком и о чем идет речь, предварительно прикинув, как оградить клиента от неприятностей при следствии.

Вот Адвокат и мотается: садится утром в черный «БМВ» и ездит с одного конца Москвы на другой: с Петровки, 38 — в следственный изолятор Лефортово, оттуда — на Шаболовку, 3, в штаб-квартиру РУОПа, оттуда — на «Матросскую тишину», затем в прокуратуру, в суд, в свою юрконсультацию…

В бывшем Советском Союзе, да и в теперешней России Адвокат всегда одиночка. За его спиной подследственный, для которого защита — последняя и единственная надежда. Перед ним огромный, хорошо отлаженный, смазанный кровью и слезами механизм государственной машины: милиция, прокуратура, суды, изоляторы временного содержания, тюрьмы и зоны четырех режимов. У следователей план по раскрытию преступности, у судей пресловутое внутреннее убеждение плюс телефонное право, у прокуроров общие фразы о том, что государство и так слишком гуманно к преступникам. Хотя назвать подследственного преступником, пока вина его не доказана, нельзя: все та же презумпция невиновности. Это дело обвинения доказать, что сидящий на скамье подсудимых — преступник, а вовсе не подследственного доказывать, что он чист перед законом.

Возраст и жизненный опыт дают многое, и прежде всего здоровый профессиональный цинизм. Адвокат, как никто другой, понимает, что это такое. Ему приходилось защищать откровенных криминальных авторитетов и явно невиновных, попавших в СИЗО по сфабрикованным РУОПом делам. Заниматься матерыми убийцами и теми, на кого вешали чужие убийства. Помогать профессиональным кидалам банков и валенкам, бравшим на себя чужие кидки, маньякам и тем, кого таковыми представляли… И нередко на процессах с участием Адвоката свидетели обвинения перебирались на скамью подсудимых, а подсудимых освобождали из-под стражи прямо в зале суда.

Вот и теперь, погожим сентябрьским утром, он, усевшись за руль машины, ехал на деловую встречу к друзьям очередного клиента. Встреча была, в общем-то, обычной, рядовой, чего не скажешь о самом подследственном. Этот человек, занимавший довольно серьезное место в криминальном раскладе Москвы, сидел теперь в печально известной Бутырке и обвинялся в дерзком убийстве серьезного уголовного авторитета. На первый взгляд, шансов вытащить убийцу из-под стражи не было никаких: случайно проходивший мент скрутил его рядом с еще теплым трупом. У задержанного обнаружили пистолет «ТТ» с полупустой обоймой и парик, то есть классические вещдоки. Нашлось сразу три свидетеля, слышавших выстрел, и это, по мнению следствия, не оставляло обвиняемому никаких шансов.

Сидя за рулем «БМВ», Адвокат уже знал, как следует поступить. До того, как отправиться на эту встречу, он несколько часов кряду беседовал со специалистом по судебной психиатрии из знаменитого института Сербского, три дня провел в библиотечном читальном зале, изучая литературу по контузиям и психическим расстройствам. На заднем сиденье в спортивной сумке лежала общая тетрадь, куда защитник того, кто расправился с бандитом-беспредельщиком, скрупулезно выписал все, что могло понадобиться при будущей защите…

Конечно же, Адвокат не был уверен в успехе на сто процентов, но кое-какие шансы вытащить клиента из-за решетки у него появились. Дело в том, что за год до убийства на этого человека было совершено покушение, и несомненно, тем самым беспредельщиком. «Мерседес» клиента взорвали в самом центре Москвы, владелец получил серьезную контузию, после которой лечился более полугода. Следствие, по мнению защитника, допустило явный прокол: при задержании не была проведена психиатрическая экспертиза, определяющая состояние обвиняемого на момент убийства. А это давало шансы заменить большой срок куда меньшим, к тому же не в исправительно-трудовом учреждении строгого или специального режима, а в психиатрической больнице закрытого типа.

Черный «БМВ» спокойно катил по столичным проспектам и улицам, запруженным автомобилями. Адвокат не торопился, а в который раз прокручивал в голове возможные следовательские подставы и собственные контраргументы. Конечно же, он и не мог подозревать, что и это уголовное дело, и предстоящий разговор с друзьями клиента отнюдь не самая большая жизненная проблема, которая ожидает его сегодня…

Неприметная в московской автомобильной толпе серая «Волга» с таксистскими шашечками вела черный «БМВ» от Кунцево, где находилась юридическая консультация Адвоката, до станции метро «Динамо». Там «Волгу» сменила белая «семерка», но вскоре вместо нее появилась потрепанная бежевая «шестерка».

В салоне «шестерки» сидели двое. Вроде бы обыкновенные мужички, мотающиеся по своим делам — неброско одетые, с угрюмыми, неулыбчивыми физиономиями. Так могут выглядеть и торговцы средней руки, и мелкие клерки, и институтские инженеры. Правда, выражение лиц этих людей, цепкие и колючие взгляды, которые они бросали по сторонам, свидетельствовали, что это наверняка не торгаши и не инженеры…

Тот, что сидел рядом с водителем, взял черную коробочку рации с толстым отростком антенны и, нажав кнопку связи, произнес:

— Ноль-первый, я Ноль-пятый. Объект приближается к «Садко-Аркаде». Видимо, остановится там. Черная «БМВ» пятой модели, государственный номер…

Послышался характерный шум, и сквозь эфирные помехи рация прохрипела:

— Ноль-пятый, я ноль-первый. Вас понял. Держите объект в пределах видимости.

Говоривший положил рацию рядом с собой и, обернувшись к водителю, произнес:

— Он, видимо, тут припаркуется. Давай гденибудь рядом встанем, если что — подстрахуем ребят…

Вскоре черная «БМВ» Адвоката заняла место на паркинге. Открылась водительская дверка, и хозяин машины, заметив знакомых, помахал им рукой. Разумеется, он не обратил внимание ни на бежевую «шестерку», вставшую несколько поодаль, ни на темно-вишневый «жигуль» девятой модели, медленно выезжавший ему наперерез…

— Ну, привет! — огромный, под два метра атлет, подойдя к Адвокату, с чувством пожал ему руку. — Может, в кабак какой забуримся, там перебазарим?

— Доброе утро, — вежливо поздоровался тот в ответ и на всякий случай взглянул на роскошный шестисотый «мере», на котором приехали друзья клиента. — Нет, давай тут переговорим, у меня времени мало — через час должен быть на Бутырке, у вашего друга.

Атлет сразу же согласился.

— Ну давай тут перетрем. Сколько ему светит? А главное — можно нашего братана конкретно со шконок выдернуть?

Облокотившись о багажник своей машины, Адвокат лаконично изложил свою точку зрения по поводу предстоящей защиты.

— Вообще-то трудно, но попробовать можно. Надо добиться психиатрического освидетельствования. Завтра утром у меня в прокуратуре встреча, я уже обо всем договорился. Пока ничего не обещаю. Но, как говорится, попытка не пытка, — закончил он.

— Да ты уж сделай, а? — собеседник просительно взглянул на Адвоката. — А мы уж в долгу не останемся, в натуре, слово пацана. Ты же нас знаешь! А он-то сам как? Не прочь под психа закосить?

Адвокат хотел было что-то ответить, но не успел: неожиданно взгляд его остановился на темно-вишневой «девятке», медленно катившей вдоль забитого автомобилями паркинга. Антрацитно-черное тонированное стекло задней дверки медленно опустилось, и оттуда высунулось тупое дуло «АКСа» с пламегасителем…

То, что произошло дальше, Адвокат запомнил на всю оставшуюся жизнь: ствол «Калашникова» чуть приподнялся, и обманчивую тишину автомобильной стоянки пропорола длинная автоматная очередь.

Стрельба велась вроде бы прицельно. Во всяком случае Адвокат видел, что ствол был направлен прямо на него, и потому, повинуясь инстинкту самосохранения, повалился на асфальт, у колеса собственной машины.

Нападавшие явно не жалели патронов: автоматные очереди заглушали звон разбиваемых автомобильных стекол, скрежет металла, панические крики прохожих.

Как ни странно, недавний собеседник не растерялся: выхватив из кобуры, что под мышкой, пистолет, он открыл беглый огонь по «девятке». Адвокат, отползая между машинами к тротуару, видел, как встретивший его амбал, спрятавшись за чьей-то машиной, прицельно палил в киллеров из темно-вишневой «девятки».

Вскоре подоспела подмога — из шестисотого «Мерседеса» выскочили точно такие же амбалы: в руках у них были пистолеты-пулеметы «узи».

Стрельба с обеих сторон велась безостановочно. Во всяком случае Адвокату, спрятавшемуся за задком чьего-то автомобиля, так казалось. И киллерская «девятка», и шестисотый «мере» должны были бы превратиться в настоящее решето, и никого — ни нападавших, ни защищавшихся — давно уже не могло остаться в живых.

Но несмотря на огненный смерч с обеих сторон, факты свидетельствовали об обратном.

Все стихло столь же неожиданно, как и началось. Подняв голову, Адвокат заметил, как темно-вишневая «девятка», взвизгнув по асфальту протекторами, набрала скорость, удаляясь от места перестрелки.

Вечером того же дня из популярной телевизионной передачи «Дорожный патруль» защитник сидевшего в Бутырке авторитета с удивлением выяснил, что он стал свидетелем вооруженной разборки между шадринской и клинской группировками. Высокопоставленный офицер столичного ГУВД без тени смущения пояснил в интервью телеведущему, что в Москве подобные происшествия, к сожалению, в порядке вещей, но милиция, безусловно, разыщет и накажет преступников.

Это было тем более странно, что люди в шестисотом «Мерседесе», на встречу с которыми приехал Адвокат, не принадлежали ни к шадринским, ни к клинским…

А незадолго до полуночи на его мобильный позвонил неизвестный.

— Ну что, оклемался? — послышался из трубки чей-то незнакомый голос.

Адвокат поперхнулся.

— Вы ошиблись номером… — Первое, что пришло ему в голову.

— Нет, не ошиблись. Мы тебя предупредили. И предупреждение это последнее. Поменьше трепись с журналистами о своем знаменитом клиенте…

Короткие гудки зуммера дали понять, что разговор завершен. Адвокат, конечно же, понял, о ком идет речь, да так и остался стоять посреди комнаты с телефонной трубкой в руках.

Да, стрельба у «Садко-Аркады» была инсценировкой — это было очевидно. Впрочем, в следующий раз автоматчики на темно-вишневой «девятке» наверняка будут стрелять на поражение…

Светало. Небо над Москвой сделалось сперва грязносерым, мутным, но всходившее солнце уже медленно окрашивало его сусальной позолотой, предвещая теплый и погожий день.

Стоя у широкого окна своего бывшего кабинета, Координатор задумчиво смотрел на панораму Большой Лубянки, по обыкновению раскачиваясь с пятки на носок и засунув руки в глубокие карманы брюк.

Сквозь неплотно занавешенное окно пробивались первые лучи восходящего солнца, отбрасывая причудливые тени от стоящей в комнате казенной мебели.

В приоткрытую форточку доносился привычный шум большого города. Завывали двигатели первых вышедших на маршрут троллейбусов. В районе Кузнецкого моста надсадно прозвучала милицейская сирена и смолкла. Нахохлившиеся воробьи ловко прыгали по жестяным подоконникам и карнизам.

Координатор приехал на Лубянку в четыре утра, чтобы переговорить с эфэсбэшным генералом, своим преемником по должности. Тот, один из немногих, знал и об истинном лице «охранной фирмы» Координатора, и об «С-4», и о киллерских отстрелах…

Впрочем, не только об этом. Деловое сотрудничество фирмы Координатора и Лубянки продолжалось — и оно было взаимовыгодным, это сотрудничество. Главк, которым руководил высокий чин ФСБ, делал для Координатора немало полезного: поставлял информацию, прикрывал его от МУРа и РУОПа, иногда даже предоставлял ребят из «семерки», Седьмого Главупра, знаменитой «наружки». Конечно же, в ФСБ прекрасно отдавали себе отчет, что деятельность структуры бывшего коллеги носит также и коммерческий характер, но на это волей-неволей приходилось закрывать глаза. Да и что уволенному в запас с Лубянки генералу оставалось делать, если его нынешняя секретная структура не финансировалась из бюджета? К тому же у хозяина этого кабинета была и своя заинтересованность в фирме Куратора, естественно, коммерческая.

Бывшего чекистского генерала вывел из задумчивости голос генерала действующего:

— Короче говоря, информацией вы владеете. Подытожим. Воинов, тот самый офицер из РУОПа, со своей поисковой группой уже вылетел в Курган. Техническая служба сообщила также, что уголовный авторитет Свечников отправился на родину вашего героя еще вчера. По всей вероятности, там их пути пересекутся.

— Благодарю, — скрипучим голосом произнес Координатор и неожиданно перевел беседу в другое русло: — Кстати, как вам понравилось последнее выступление представителя Совета Безопасности?

— «Быть безжалостным и беспощадным», — процитировал по памяти собеседник, пряча нехорошую ухмылку. — «Меньше либерализма, больше жесткости. Никакой жалости, никакого снисхождения». Ну-ну. А в зале менты сидят, ушами хлопают, аплодируют. Ну разгромят они всех бандитов, что, впрочем, проблематично. А дальше что? Представьте совершенно невообразимое: допустим, не будет в России организованной преступности, сметут ее, сотрут в порошок. И с кем тогда бороться тому же РУОПу? Придется срочно самоликвидироваться. Сегодня они сами от всех этих солнцевских, долгопрудненских да чеченских группировок зависят. Разгромят все до единой не будет смысла и в их собственном существовании. Не все, стало быть, так просто, как может показаться на первый взгляд. В этой стране все одной веревочкой повязаны! К тому же искоренить все эти группировки немыслимо. И не в одной тут милиции дело, а в объективных обстоятельствах.

Неожиданно Координатор поймал себя на той мысли, что хозяин кабинета совершенно прав! Не будет оргпреступности — кому, а главное — против кого будет ставить «крышу» его охранная фирма?

Пробормотав в ответ что-то невнятное, ой, сославшись на усталость, вызвал к подъезду машину и распорядился отвести себя домой, в загородный коттедж.

Координатор позавтракал, принял душ, и прежде чем лечь спать, записал в рабочем блокноте:

«20 сентября — позвонить в Грецию».

А это означало, что Александра Македонского ожидала ликвидационная акция — первая после бегства из следственного изолятора…

ГЛАВА ШЕСТАЯ

Среди черепичных крыш, среди узеньких улиц, петлявших между каменными заборами и глухими стенами домов, в зыбком сентябрьском рассвете открывался на склоне горы небольшой квартал фешенебельной афинской окраины. Здесь издавна селились люди известные и состоятельные — подальше от суеты центра города, от раскалившегося за день асфальта, от вони выхлопных газов. Роскошные коттеджи, занимавшие целые кварталы, выглядели то ли сказочными замками, то ли декоративными, сильно уменьшенными копиями Парфенона. Архитектурные мотивы Древней Греции возникают в современных Афинах буквально на каждом шагу.

Вилла, расположенная почти что в самом центре этого фешенебельного района, может быть, и не выглядела такой уж величественной, но по внутреннему комфорту могла дать фору едва ли не всем другим.

Роскошная стильная мебель явно ручной работы, дорогая отделка стен мореным дубом, безотказная японская техника в каждой из десяти комнат, овальный бассейн с голубой водичкой, подсвеченной изнутри, просторная веранда, на которой так приятно сидеть теплыми осенними вечерами. Короче говоря, убранство виллы воскрешало в памяти крылатые слова героя одной кинокомедии о том, что жить хорошо, а хорошо жить — еще лучше.

На веранде сидели двое — невысокий, крепкого телосложения мужчина. Короткая стрижка, накачанные бицепсы спортсмена, рельефно обрисовывающиеся под рубашкой, придавали ему вид уверенного в себе и независимого человека.

Девушка, сидевшая за столиком напротив, казалась воплощением женственности: по-восточному миндалевидный разрез черных глаз, строгие и правильные, как у статуи античной богини, черты лица. Помимо необыкновенной красоты, в ней угадывалось нечто домашнее и вместе с тем трогательное, беззащитное.

— Ну что, Саша, как тебя теперь называть? — ласково поинтересовалась девушка, осторожно взяв в руки его ладонь.

За столиком на веранде роскошного коттеджа, специально снятого для него, сидел Александр Солоник. А девушка звалась Аленой. Она прилетела в Грецию из России сегодня утром и весь день не отпускала Сашу от себя, словно в ее отсутствие с ним вновь могло бы что-то произойти.

Конечно же, Алена знала о нем не очень много — больше догадывалась, но женская интуиция не могла ее подвести. К тому же главное об Александре Македонском ей было известно из газет и телевидения: «киллер мафии», «наемный убийца», «самая загадочная фигура российской криминальной истории»…

Но Алене было на все это наплевать, потому что для нее он был ее любимым…

За свои неполные тридцать пять лет Солоник имел очень много женщин, но ни к одной из них он не привык так, как к Алене. Может быть, потому, что за эту женщину ему пришлось бороться с ее бывшим мужем, может быть, потому, что он, такой сильный, суровый и безжалостный, инстинктивно стремился видеть рядом с собой столь трогательное и беззащитное существо.

Поэтому он и выписал Алену в Грецию. Удивительно другое — Куратор без слов быстро оформил ей греческий паспорт.

— Так кто же ты теперь? — Алена по-прежнему не отпускала его ладонь.

Тот улыбнулся.

— У меня теперь много имен. Может быть, даже слишком много для одного человека, но для тебя я всегда буду Сашей Солоником. Для кого-то — Александром Македонским. В Греции меня знают как Владимироса Кесова. Греки наивны до ужаса — с неделю назад я в шутку сказал кому-то, что являюсь русским консулом, они поверили, даже не спросив документы. Да, кстати, рука Солоника извлекла из накладного кармана рубашки пластиковый прямоугольник. — Вот, посмотри, накануне твоего приезда оформил.

Алена взяла карточку.

— Что это?

— Так называемая идентификационная карта. По ней я также значусь репатриантом из Грузии, Поповым Валериасом, сыном Космоса и Анны…

— Космоса? — удивилась девушка. — Странный у тебя отец…

— Видимо, это греческий вариант имени Кузьма. Ну что, покатаемся по вечернему городу?

В подземном гараже стоял белоснежный джип «Тойота». Солоник, умудрившись перевести в Афины с номерных счетов за границей свои старые вклады, первым делом купил приличную машину. Даром, что тут, в Афинах, ездить на большом лимузине было не столь удобно: узкие улицы, проблемы с парковкой…

— Поехали? — Солоник встал.

Девушка улыбнулась — улыбка вышла застенчивой.

— Извини, может быть — в другой раз?

— Почему?

— Я не хочу сегодня никуда ехать. Сегодняшний вечер, сегодняшнюю ночь я хотела бы провести с тобой здесь.

И горел неяркий свет ночника, и ветерок тихо шелестел тюлем на окне, и жалобно скрипела отворившаяся дверь, но ни он, ни она не находили в себе сил подняться и закрыть дверь спальни.

Она, ощущая на себе сильное, точно отлитое из металла тело, тихонько постанывала от счастья, неги и наслаждения:

— О-о-о… Еще, еще… Дорогой, любимый… Хочу тебя еще, еще, войди в меня сильней, сильней… Пожа-алуйста!..

Он приподнялся, принялся жадно целовать тело Алены, распаляя ее и распаляясь сам еще сильнее. Его дыхание, горячее и сухое, обжигало ей кожу, и она, уже не в силах себя сдержать, рывком перевернула его на спину.

— Войди же в меня, скорей, пожалуйста, а то я сейчас умру…

Он ласково провел по шелковистым волосам лобка ладонью, осторожно, но властно раздвинул ноги, положив палец на ее нежное, влажное и трепетное лоно. Она приподняла бедра — от его прикосновения тело ее задрожало, а он, прижимаясь, уже входил в нее…

— Быстрей, быстрей, сильней!.. — стонала она. — Возьми меня!..

Они кончили одновременно. И в этот самый момент в высшей степени некстати позвонил мобильный телефон, лежавший на тумбочке возле кровати.

Солоник взял трубку. По этому телефону ему мог звонить только Куратор.

— Александр Сергеевич, — голос серенького был сух и официален. — Мне необходимо с вами встретиться.

— А в другое время нельзя? — спросил Саша, наблюдая, как Алена стыдливо прикрывается простыней.

— Повторяю, мне необходимо вас видеть. Через полчаса жду вас на точке номер два. Просьба не опаздывать.

Из трубки послышались короткие гудки, а Саша, бросив телефон на ковер, только и смог выдавить из себя:

— Ну, зараза!

«Точкой номер два» было небольшое уличное кафе в самом центре Афин, на улице Фемистокла. Куратор уже ждал его за крайним столиком, его сорочка белым пятном выделялась на фоне фиолетовых афинских сумерек.

Саша успел понять одно — его срочно вызвали, чтобы дать очередное задание. И теперь он для Куратора никакой не Владимирос Кесов, не Валериос Попов и, естественно, не Саша Солоник, а Александр Македонский, суперпрофессиональный киллер, никогда не знавший промаха. Они поздоровались, и Саша сел в пластиковое кресло.

— Извините, что побеспокоил вас в столь позднее время, — безусловно, Куратор, человек с кагэбэшным прошлым, а потому достаточно проницательный, догадывался, что звонок его пришелся крайне не вовремя. — Но дело действительно очень срочное. Мне час назад позвонили, вот и пришлось назначать вам встречу.

— Слушаю, — Македонский старался не встречаться с собеседником взглядом — чтобы не выдать неприязненное выражение собственных глаз.

Куратор протянул Солонику щегольский атташе-кейс с позолоченными застежками.

— На ознакомление — до утра. Тут сорокаминутная видеокассета, две аудиозаписи, фотографии, кое-какие документы и карта. Себе можете оставить только карту, которую потом, естественно, уничтожите. Никаких пометок, никаких записей. Завтра в семь утра вернете все остальное. О месте встречи сообщу дополнительно, где-то за час: Завтра же вечером вам надлежит выехать в Италию, в один небольшой городок. Ваши греческие документы на имя Кесова позволяют вам безвизовое перемещение. А исполнить надлежит…

Серенький никогда не отличался особым многословием: пять-шесть предложений включали в себя информацию о клиенте, характеристики, уровни подготовленности и защищенности, фактор готовности отразить нападение. А больше киллеру знать и не следует…

— Оптимальный вариант — ликвидировать вместе, с его итальянскими друзьями. Классические мафиози, «Коза ностра», зондируют возможности транзита наркотиков через Россию. Кстати, их фотографии я передал. Один из них фигурирует и на видеокассете — разберетесь по комментарию на звуковой дорожке.

Саша Македонский выслушал Куратора молча. Когда тот закончил, спросил:

— Способ?

— Без разницы, на ваше усмотрение. Но, конечно, желательно, чтобы вы не привлекли внимания карабинеров. К тому же взрыв слишком по-русски, недобрая улыбка появилась на тонких змеиных губах серенького. — Стреляли вы всегда отменно. Убежден, что за время, проведенное в Греции, вы уже набрали былую форму. В случае удачной ликвидации их смерть наверняка будет списана на разборки между враждующими кланами итальянской мафии. В Италии теперь свой беспредел, так что все просчитано. Как видите, мы всегда выводим вас из-под удара.

— Срок исполнения?

— На все про все — две недели. Думаю, этого достаточно. Остановитесь в гостинице, машину возьмете в прокате. Отель и транспорт желательно менять раз в два дня. Да, кстати… — Куратор положил на столик кредитную карточку. — Вот деньги на ваше имя. Ну, всего хорошего, до завтра.

Саша положил кредитную карточку в карман.

— Спасибо.

— Что касается гонорара за исполнение — как обычно, по прежним московским меркам… Надеюсь, Алена не очень рассердится на вас за вынужденный отъезд? — с улыбкой поинтересовался серенький на прощание, но Солоник сделал вид, будто бы не расслышал его вопрос.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

Ржавый металлический конус над лампой у входа в гостиницу равномерно раскачивался, и тени редких прохожих на тротуаре то увеличивались в размерах, приобретая фантастические очертания, то сокращались, делаясь карликовыми.

Конус лампы пронзительно скрипел, и от этого скрипа становилось как-то не по себе.

Стоя у гостиничного входа, Свеча с откровенной ненавистью смотрел на утопающие в сумерках городские улицы. Большей дыры в своей жизни он не встречал — разве что родной райцентр, где он жил до того, как покойный братан Валера не выписал его в столицу.

Добрая половина фонарей на улицах Кургана не горела — в городе экономили электричество. Экономили и в квартирах. Впрочем, телевизоры включались аккуратно. По старому доброму обычаю советских времен люди привыкли каждый вечер смотреть программу «Время» — что бы в ней ни передавали. А чем еще тут можно заниматься? Пить водку, трахать местных прыщавых телок, ходить друг к другу в гости да смотреть телевизор, этот ежедневный наркотик…

— Ну, попал, бля, — Свечников извлек из кармана пачку сигарет, закурил. — Ну чо, двинем? — обернувшись, бригадир кивнул выходившим из дверей гостиницы Рыжему и Уколу. Пацаны немного задержались в номере, приводя себя в порядок после дороги.

Рыжий, прибывший из столицы со стволами отдельно от других, поселился в другой гостинице, и ему стоило немалого труда разыскать остальных.

— Пошли, — без особого энтузиазма кивнул Свеча. — Во, бля, попали…

В оценке Кургана и Укол, и Рыжий были полностью солидарны с бригадиром: не город — помойка.

— И как тут люди живут? — Укол то и дело оглядывался по сторонам, словно человек, попавший на необитаемый остров.

— Хрен их знает, — раздраженно бросил Свечников. Немного подумав, добавил: — И этот сученыш тут жил…

Вскоре троица неторопливо подгребла к стоянке такси. Несколько разбитых «копеек», пара насквозь проржавевших «Опелей», явно привезенных сюда с какого-нибудь немецкого автомобильного кладбища, салатная «Волга» с таксистскими шашечками.

Рванув дверку первой же машины, Свеча опустился в кресло рядом с водителем. Пацаны уселись сзади.

— Куда поедем? — поинтересовался таксист.

Московский гость наморщил лоб, а затем, сделав какое-то замысловатое, как показалось водителю, движение пальцами, поинтересовался:

— Где тут у вас в городе порядочные люди оттягиваются?

— В каком смысле оттягиваются? — удивился шофер.

— Ну, в казино, в ночных клубах… Где посидеть с пользой?

— А-а, время провести хотите? У нас в городе только два ресторана и Дом культуры. Есть еще областной драматический театр, но он теперь на гастролях.

— Ты чо, я в натуре не понял — за придурков нас держишь, да? — взорвался Укол. — Какой театр, какая культура?! Ты бы еще в библиотеку предложил сходить! К братве вези!

— У вас тут что, братья? — таксист был на удивление невозмутим. Родственники? Какая улица?

— К бандитам, дебил! — рявкнул Рыжий, до нельзя раздраженный такой непонятливостью. — Я те конкретно говорю: к бан-ди-там, — произнес он по слогам и с открытой угрозой.

Вид явно приезжих пассажиров был настолько грозным, что до водилы, наконец, дошло:

— А-а-а… Так бы сразу и сказали. Кажется, я понял, что вам надо. Я сейчас отвезу вас в лучший ресторан, там иногда наши спортсмены бывают.

Скоро Свеча, Укол и Рыжий уже входили в лучший по местным понятиям кабак…

Ресторан гудел, как переполненный улей. Часы показывали восемь, за окнами с опущенными полинялыми шторами уже стемнело. На город опустился осенний вечер, который быстро зачернил и без того хмурое небо.

Половина люстр в зале не горела. Впрочем, для ресторанов в российской глубинке режим половинного освещения, светомаскировки, как во время немецких авианалетов на Москву в 1941 году, был как раз кстати. И этот ресторан не был исключением. Как всегда, в семь вечера публика забивала все столики в просторном и неуютном, хронически задымленном помещении.

И все-таки в этом зале — огромном, холодном, где подавали валящую с ног выпивку, обухом ударявшую по голове, и ужасно дорогую закуску, после которой почему-то еще сильнее хотелось есть, — было, пожалуй, уютнее по сравнению с улицей. Каждый вечер здесь собирался обычный для подобного заведения контингент — кавказские торгаши, дельцы мелкого бизнеса, работяги, торопившиеся просадить небольшой, но зато честный заработок, и мелкая курганская шпана.

По проходам, устланным бордовыми ковровыми дорожками, неслышно расхаживали официанты — все как один в сиреневых пиджаках, белых рубашках и черных блестящих галстукахбабочках.

Один из них, заметив явно нездешнюю троицу, кивнул в сторону свободного столика и, взяв заказ, удалился.

— Во, бля, приплыли, — процедил Свеча сквозь зубы, пристально рассматривая ресторанную публику. — Ни одной приличной рожи.

Укол перехватил его взгляд.

— Водила говорил — спортсмены, спортсмены… Чо тут за спортсмены, интересно!

Впрочем, спортсмены или кто-то вроде них в зале все-таки присутствовали. У самого окна сидели четверо молодых людей: короткие стрижки, куртки грубой желтой кожи, висящие на спинках стульев, спортивные костюмы, грязнобелые кроссовки. Набыченные взгляды и угловатость движений выдавали в них людей, уверенных в собственных силах.

— Кажись, то, что надо, — Свечников, немного просветлев, поднялся и неторопливо двинулся к дальнему столику.

Подошел, цепко осмотрел сидящих, сам столик. На нем стояли три бутылки водки, две из них уже пустые.

— Привет, пацаны, — дружелюбно произнес Свеча, пододвигая к столику свободный стул.

Те с удивлением уставились на незнакомца.

— Ну, привет…

Москвич решил не терять времени понапрасну, а сразу перешел к делу.

— Короче, пацаны, базар тут такой небольшой. Мы из Москвы, урицкие может, слышали?

Тот, что сидел ближе к Свечникову, переспросил, икнув:

— Какие, гришь?

— Урицкие. — Бригадир, заметив на столе растрепанную пачку «Примы», выложил «Мальборо». — Закуривай, братва. Так вот, мы тут одного ищем…

— Урицкие — это чего, спортобщество такое?

Свеча улыбнулся, приняв этот вопрос за удачную шутку.

— Ну да, считай, что спортобщество.

— А ты чего — на соревнования, наверное, приехал? — на полном серьезе предположил собеседник. — Тут вроде бы региональный отбор на чемпионат России — из Омска приезжают, из Череповца. А чтобы из Москвы — я что-то не слыхал. Мы сами из «Трудовых резервов».

— Это бригада ваша так называется? — удивился бандит.

— Да какая бригада! Мы ведь не строители какие, не шабашники. Спортобщество такое — неужели не слыхал?

Скоро все прояснилось: четверка молодых людей, сидевших за столом, действительно имела некоторое отношение к спорту. Они были гиревики. Кстати, один из них получил сегодня звание кандидата в мастера, что и послужило поводом для ресторанного застолья.

А к преступному миру эти люди никакого отношения не имели.

Даже не попрощавшись, московский бандит разочарованно вернулся к столику.

— Во, бля, ну и город! Ни одного приличного человека! Придурки какие-то, сидят, водяру жрут, спортобщество, бля…

Рыжий был настроен не столь агрессивно.

— А чо — я прикинул, нормальный город. Барыги, конечно же, есть, зато пацанов порядочных нет, одна шушера. Может быть, наехать на этот Курган, «крышу» всему городу поставить? Нормально — откомандируем молодых пацанов, пусть жирных карасей дербанят, работают… Как ты, Свеча?

Тот ощерился.

— Какая там на хер «крыша»? Я вору слово дал, что сучоныша этого найду и разорву на хрен… Где только его искать?

Вскоре появился и официант с заказом. Укол, расплатившись за всех, отвел официанта в сторону и, помахав перед его носом новенькой стодолларовой бумажкой, спросил:

— Слышь, ты о таком Александре Македонском никогда не слыхал?

— Это которого в школе изучают? — несомненно, тот был очень удивлен вопросом.

— Да нет, киллер такой есть. Ну, в смысле — наемный убийца! Телевизор смотришь? Так он недавно из тюрьмы бежал, даже в программе «Время» летом про него крутили. Киллер — въезжаешь, о ком базар?

До официанта начало что-то доходить.

— Киллер?

— О! — Укол постучал себя кулаком по собственному лбу. — Македонский — это вроде как бы погоняло, кличка, а фамилия его Солоник… Ну?

Спустя минут десять Укол вернулся к столу явно повеселевший.

— Нормальный народ эти халдеи, — он имел в виду официанта. — Все и про всех в курсах. Короче, знал он этого Солоника, когда еще тот ментом работал, сюда иногда заходил. Даже адрес мне назвал. Так чо. Свеча, может быть, сейчас и двинем?

У бригадира отлегло на душе.

— Да ладно, все равно мы еще не придумали, чего делать. Главное, что теперь знаем, где его свояки живут. Давай пока посидим, расслабимся. Может, барух каких подснимем, в номера затащим, порезвимся? А завтра поутрянке сядем, подумаем, что и как…

Барухи были найдены быстро — стайка голодных малолеток, учащихся ПТУ, в ожидании мужских внимания и ласки толпилась у входа в ресторан.

Предложение Свечи трахаться всю ночь без трусов за пятьдесят баксов каждой привело пэтэушниц в неописуемый восторг, и вскоре три самые сексуальные малолетки, провожаемые завистливыми взглядами неудачниц-подруг, садились с москвичами в такси.

Распив за знакомство две бутылки водки, Свеча, Рыжий и Укол забодяжили немудреную групповуху, всю ночь гоняя малолеток по программе жесткого секса. Только под утро, немного проспавшись, сели составлять план дальнейших действий.

В конце концов план был выработан, и выглядел он следующим образом. Идти домой к Солоникам опасно — там могла ожидать мусорская засада. Надо арендовать на несколько дней машину, сесть в нее и следить за подъездом. Когда появится кто-то из семьи (внешность родных Солоника предстояло выяснить попутно), их следует посадить в машину и увезти куда подальше для дружеской беседы.

— Вроде бы, все в масть, — подытожил Свеча. — Ну, с Богом…

Олег Воинов с поисковой группой прибыли на родину Александра Македонского за день до появления там Свечникова. Курган понравился руоповцу: город совершенно некриминогенный в сравнении с той же Москвой. Вымогательство, бандитизм, похищения заложников с целью выкупа, наезды на банки и фирмы были для местного областного УВД чем-то экзотическим. Наверное, потому, что серьезных банков и фирм, да и по-настоящему богатых людей тут попросту не было. Бытовая поножовщина, драки на дискотеках, квартирные кражи — вот основной перечень преступлений, которые составляли основу сводок местной милиции. Ни о какой мафии, ни о какой организованной преступности тут отродясь не слыхивали.

Местное УВД проявило повышенный интерес к приезжей группе столичного РУОПа. Воинов, доложив начальнику областного УВД о своей миссии, не посвящал его в детали будущей операции. Оно и понятно — город маленький, все друг друга знают, возможность утечки информации более чем реальна, а потому лучше не рисковать. Руоповец попросил лишь предоставить в его распоряжение пару кабинетов в Управлении, транспорт, местных сыщиков. А еще держать в горячем резерве отряд ОМОНа, на тот случай, если возникнет нужда.

В соответствии с оперативной необходимостью руоповцы сразу же установили скрытое наблюдение за домом семьи Солоников. Прослушку телефонов обеспечивало областное Управление ФСБ.

Первые результаты наблюдений одновременно удивили, насторожили и обескуражили. Неподалеку от дома родителей Александра Македонского была замечена подозрительная белая «семерка» с местным номером. В машине сидели четверо. Личность водителя была установлена довольно быстро, а вот личности остальных пробить не удалось. Воинов долго, внимательно просматривал результаты скрытой видиосъемки, пока не узнал одного из пассажиров «семерки». Им оказался Сергей Иванович Свечников, более известный под кличкой Свеча, бригадир урицкой оргпреступной группировки Москвы, двоюродный брат вора в законе Валерия Длугача, Глобуса, застреленного Александром Македонским в апреле 1993 года.

Можно было и не гадать, с какой стати в этом городе появился брат покойного вора.

Ситуация складывалась нештатная, а потому требовала быстрого решения…

В то памятное для многих утро погода в Кургане выдалась ясной. На аллеи тихо сыпались желтые с красноватыми прожилками листья кленов, покрывали влажную после ночного тумана землю. День обещал быть безветренным, и поредевшие кроны деревьев застыли в неподвижности. Собираясь в жаркие страны, без умолку кричали птицы, навевая грусть и тоску по ушедшему лету. Впрочем, людям, собравшимся во внутреннем дворике местного УВД, было теперь не до лирики…

Стоя перед группой руоповцев и приданных им местных сыщиков, Олег Воинов подробно инструктировал подчиненных по поводу предстоящей операции. Внимательно вглядываясь в лица, но не задерживаясь ни на ком подолгу, он чеканил фразы:

— Запомните главное: никакой стрельбы, никакого шума. Работать аккуратно. Брать объект можно только в подъезде или в машинах, но ни в коем случае на улице. Если обстоятельства не позволят этого сделать тихо, тогда в силу вступает пункт «3». И все-таки от применения оружия советую воздержаться — бандиты могут открыть ответный огонь, возможны случайные жертвы. Стрелять разрешаю только в случае реальной угрозы для жизни. Хотя думаю, до этого не дойдет. Все ясно?

— Все, все, — нестройным эхом ответили подчиненные.

Воинов продолжал:

— Итак, первая группа незаметно блокирует двор и все подступы к нему. Вторая, — руоповец скользнул взглядом по лицу чернявого, похожего на цыгана милиционера со спортивной сумкой, из которой торчал пламегаситель автомата Калашникова, — перекрывает чердак дома напротив и следит за окнами. Третья непосредственно осуществляет захват. В случае попытки бандитов захватить заложников первая осуществляет прикрытие тех, кого они попытаются взять. Вопросы есть?

— Нет, — послышалось в ответ.

— Если нет, тогда по машинам, — приказал старший розыскной группы. Направившись к стоящей в нескольких метрах от него серой «Волге» с частными номерами, на ходу бросил: — По дороге проверим радиостанцию. Поехали.

Через несколько минут из ворот внутреннего двора областного УВД с пятиминутным интервалом выехали два автомобиля. В каждом из них находилось по три вооруженных милиционера…

Вот уже три часа Свеча, Рыжий и Укол сидели в белой «семерке», ожидая, пока кто-нибудь не выйдет из подъезда Солоника. Описание внешности родственников Солоника удалось получить довольно быстро. Рыжий, выдав себя за представителя санэпидемстанции, прошелся по подъезду, попутно позвонив в дверь нужной квартиры. Открыла ему пожилая женщина, которую он принял за мать беглеца.

Теперь предстояло дождаться момента, когда она появится во дворе.

Удивительно, но в подъезд никто не входил и никто из него не выходил — не считая тройки школьников, возвращавшихся с уроков.

Свечников дал денег владельцу машины. Отослал его до вечера. Сам уселся за руль, напряженно вглядываясь в сторону подъезда.

Пацаны устроились сзади, делясь незабываемыми впечатлениями о позавчерашней групповщине с малолетними телками в гостиничном номере.

— В рот она классно берет! — Рыжий аж причмокнул губами от удовольствия.

— Какая — сисястая, что ли? — уточнил Укол.

— Которую Свеча сначала пендюрил.

— Кончай базарить, Укол, за подъездом лучше наблюдай, — не оборачиваясь, прикрикнул Свечников.

Пацаны стихли. Спустя минут пятнадцать из подъезда вышла пожилая женщина, и Укол, осторожно тронув Свечу за плечо, произнес полушепотом:

— Она.

— Понял. — Бригадир быстро открыл дверцу, вышел из машины. И в этот самый момент совсем рядом послышался скрип тормозов. Серая «Волга» резко остановилась рядом с вышедшей из подъезда женщиной.

Дверцы автомобиля раскрылись, и оттуда выскочили двое. Подхватив насмерть перепуганную женщину под руки, они поволокли ее в подъезд.

Свеча понял: это мусорская засада, а потому, резко развернувшись, рванул назад к «семерке». Но в тот же момент за его спиной остановилась вторая машина, и спустя мгновение Свечников ощутил, как кто-то крепко схватил его сзади за шею. Бандит развернулся, удачно перебросил нападавшего через себя и, ударив второго в челюсть, бросился прочь со двора.

В этот самый момент Рыжий, выхватив пистолет, прицелился в милиционера.

Выстрел гулким эхом отразился от бетонных коробок домов, и оперативник без звука, словно в замедленной киносъемке, свалился на землю.

Наверное, это обстоятельство и спасло Свечникова. Менты на какое-то время упустили его из виду, бросившись к белой «семерке», из которой прозвучали еще несколько выстрелов…

…Свечников пришел в себя, лишь пробежав несколько проходных дворов и убедившись, что его никто не преследует.

Он не мог видеть, как милиционеры силком заволокли ничего не понимающую соседку матери Александра Солоника на третий этаж, как один из ментов длинной автоматной очередью насквозь прошил Рыжего, как Укол, выбросив свою волыну, с поднятыми вверх руками вылез из машины.

Первая попытка выйти на след неуловимого киллера закончилась полным провалом. Свече предстояло напрячь все свои необыкновенные способности, чтобы благополучно вернуться в Москву…

ГААВА ВОСЬМАЯ

Человек, которого предстояло ликвидировать Александру Солонику в Италии, был личностью по-своему выдающейся и незаурядной. Еще в конце восьмидесятых Коновал — а именно под этим погонялом сей авторитет был известен в Юго-Восточном округе столицы, — стоял у истоков создания одной из самых серьезных оргпреступных группировок Москвы. Коновал счастливо пережил и кровавые внутриклановые войны, и мощную волну киллерских отстрелов, и жестокие ментовские облавы. Правда, летом 1993 года он умудрился попасть в Бутырку, однако спустя десять месяцев вышел на свободу «за отсутствием состава преступления». Время, проведенное в следственном изоляторе, лишь добавило ему авторитета. В оперативных документах РУОПа и МУРа Коновал, имевший огромные связи в криминальном мире, репутацию умного и жестокого человека и несомненного авторитета проходил как третий по влиятельности лидер группировки. Впрочем, ни подтвердить, ни опровергнуть эти факты менты не могли.

Оргпреступная группировка, в которой подвизался Коновал, несколько лет назад вышла на международный уровень. Спекуляции цветными и редкоземельными металлами, контрабанда продуктов питания и дешевой импортной водки, наконец транспортировка на территорию России наркотиков — подобная деятельность сулила огромные прибыли, но была невозможна без связей за границей. Потому Коновала и отрядили в Италию — налаживать связи с местными мафиози.

То ли сработал дипломатический талант московского бандита, то ли местная мафия сама жаждала выйти на российских коллег, но вскоре стало известно, что такая договоренность была достигнута. В самом ближайшем времени в Россию должен был хлынуть поток и дешевых наркотиков, и относительно дорогого кокаина — или, как его еще называют, «кокса».

Аналитическая служба структуры, стоявшей за Александром Македонским, просчитала, что в случае физического устранения Коновала перспективная наркосделка непременно сорвется. Старые связи будут нарушены, а пока русские бандиты и итальянские мафиози примутся налаживать новые, можно будет выиграть время для ответного контрхода.

Но и это было еще не все: убийство Коновала заметно ослабило бы влияние его группировки и в законных коммерческих операциях. Как следствие, усилило бы позиции тех, кто работал под крышей «охранной фирмы» Координатора. Таким образом, выгода получалась двойной: во-первых, можно было быть уверенным, что в ближайшее время Россию не накроет волна наркотиков, а во-вторых, подрывались легальные коммерческие контакты прямых конкурентов.

Всей этой информацией киллер, естественно, не владел. Да и зачем наемному убийце такие подробности?

Коновал — наряду с Глобусом, Бобоном, Глодиным и остальными — был для Македонского всего лишь очередным «объектом». За его исполнение он получил бы не только деньги, но и достиг бы соответствия между умозрительным и действительным, пусть зыбкую, но все-таки возможность соотнести желаемое и реальное…

Ласковое осеннее солнце золотило огромные кресты и памятники каррарского мрамора на старинном неаполитанском кладбище «СантаПьетра». Высушивало живописное тряпье, развешенное между старинными домами с наружными лестницами. Нагревало брусчатку узких улочек, уходящих ступенями в гору.

В одну из многочисленных недорогих гостиниц поблизости от набережной Санта-Лючия вошел невысокий мужчина лет тридцати пяти. В одной руке он нес небольшой дорожный чемоданчик, в другой — черный пластиковый футляр, в каких обычно носят музыкальные инструменты.

Несмотря на то, что человек этот отрекомендовался жителем Афин Владимиросом Кесовым, по-гречески он знал лишь несколько слов — к немалому удивлению портье, местного грека. Впрочем, любопытство портье было вскоре удовлетворено: Владимирос Кесов на ужасном английском поведал, что является репатриантом из Советского Союза и что родной язык еще не успел выучить.

— А-а-а, Москва?! Горбачев, матрешка, мишка, самовар, автомат Калашникова! — выдал портье весь свой словарный запас, касавшийся России.

Услышав об автомате Калашникова, греческий подданный Владимирос Кесов почему-то едва заметно прищурился, но затем, улыбнувшись, расплатился за два дня проживания. Поинтересовавшись, где поблизости можно нанять машину, он отправился в номер. Там принял душ, немного отдохнул, заказал из ресторана завтрак и ровно в полдень отправился из отеля.

До вечера в гостинице его никто не видел… Спустя час темно-серая прокатная «ЛянчаПризма», выехав из шумного Неаполя, неторопливо катила по шоссе, рассекавшему плодородные равнины Кампании. Сидя за рулем, Владимирос Кесов, он же — Александр Солоник, то и дело бросал взгляды в зеркальце заднего вида. Позади остались лениво курящий Везувий, прямоугольные коробки окраин Неаполя, влажная темная зелень апельсиновых плантаций. Внизу, под крутым обрывом шоссе, блестело, отсвечивая слюдой, бирюзовое Тирренское море, несмотря на конец осени, на удивление спокойное.

Казалось — в этом прекрасном, полном солнца и спокойствия мире не может быть ни зависти, ни афессии, ни убийств.

Но это только казалось… Отъехав от Неаполя километров двадцать, Солоник остановился на окраине небольшого селения. Разложил на руле карту, еще раз сверил маршрут. До виллы в небольшом приморском городке Гаэто, которую для себя снял Коновал, оставалось не более пяти километров.

Сегодняшний день предстояло посвятить подробной разведке. Данных, представленных в личном деле, на фотографиях и видеокассетах, предоставленных Куратором, оказалось явно недостаточно.

Скоро Македонский отыскал виллу Коновала. Она представляла собой огромный трехэтажный дом, с ажурными балконами, фасадом, живописно увитым диким виноградом. Во дворе — апельсиновые и оливковые деревья. Отечественные авторитеты, привыкшие к показной роскоши в России, не отказывались от нее и за границей. Поблизости находились еще несколько вилл, но эта, вне сомнения, выглядела самой роскошной.

Попасть внутрь было делом далеко не простым. У ворот дежурили охранники в камуфляже, вдоль забора поблескивали объективы видеокамер наружного наблюдения. Несанкционированное проникновение на территорию полностью исключалось. Оставалось рассчитывать лишь на собственные снайперские таланты да надежность избранного для ликвидационной акции оружия — семимиллиметровой снайперской винтовки «Хеклер и Кох» с глушителем. Именно она находилась в черном пластиковом футляре.

Оставалось лишь найти подходящее место для снайперской позиции. По наблюдениям киллера, таковой мог стать номер в небольшой гостинице, отстоящей от виллы Коновала метров на сто. Ажурные балконы виллы русского авторитета прекрасно просматривались с верхних этажей гостиницы.

Номер на имя румынского гражданина Иона Дмитреску (документы у постояльца не спросили) был снят в тот же день. «Румын» сообщил хозяину отеля, что собрался провести тут отпуск и сразу же выразил желание еще раз съездить в Неаполь.

Впрочем, скоро он вернулся. Еще до заката солнца Солоник, сменив темно-серую «Лянчу» на красный «Фольксваген-Гольф», вновь оказался в Гаэто…

В то погожее осеннее утро небольшой приморский городок Гаэто, как обычно, проснулся рано. Узкие кривые улочки, пыльная площадь перед старинным кафедральным собором, базарчики, набережная наполнялись привычными звуками: призывно кричали молочницы и зеленщицы, тарахтел старенький мотороллер, тренькал соборный колокол, на обвешенных бельем балконах переговаривались соседи. Рыбаки, привезшие с утра богатый улов, шли на рынок, громко споря о чем-то своем.

Тут, вдали от стекла и бетона промышленных гигантов Турина и Милана, вдали от окультуренных древнеримских развалин, католических святынь и картинных галерей, столь любимых заезжими туристами, время замедляло свой бег и жизнь текла также размеренно и неторопливо, как и сто, и двести, и пятьсот лет назад.

Македонский взглянул на часы — половина восьмого. Согласно информации, полученной от Куратора, Коновал обычно встает не раньше половины девятого, но не позже девяти — а это значит, что у него, киллера, есть время на подготовку.

Саша повернул шпингалет, осторожно, стараясь не скрипеть, открыл окно. Свежий утренний воздух тотчас ворвался в небольшой гостиничный номер, занавеска задралась, и цветастый край ее высунулся на улицу, затрепетал на ветру…

Спустя минут десять приготовления были закончены: снайперская винтовка установлена так, что в оптический прицел можно было наблюдать за балконом виллы напротив. Македонский профессионально быстро отрегулировал вертикаль и горизонталь подвижного окуляра, взглянул в трубку прицела казалось, до балкона можно было дотронуться рукой. Впрочем, до появления Коновала оптику пришлось зачехлить: солнечный блик, отраженный окуляром, мог выдать киллера с головой…

Говорят, ждать и догонять — хуже всего. Вот уже второй час киллер сидел в гостиничном номере, ожидая появления жертвы. Балкон и комната за ним отлично просматривались из номера гостиницы, но никого похожего на Коновала пока не появилось. Часы показывали четверть десятого, и Солоник начал нервничать: что, если хозяин виллы куда-нибудь уехал? А если и не уехал, может быть, интуитивно почувствовал, что его жизни угрожает опасность? И тогда от этого человека можно ожидать ответного хода: не надо иметь семь пядей во лбу, чтобы просчитать наиболее удачные позиции для ликвидации.

Неожиданно газовая занавеска на окне виллы едва заметно качнулась. Солоник внутренне напрягся, мгновенно снял чехол с оптического прицела, прижал приклад к плечу: спустя несколько секунд балконная дверь отворилась, и на балконе появился тот, которого и надлежало «исполнить».

Саша узнал его сразу: коротко стриженная голова, квадратная челюсть, тяжелый взгляд. Накачанная фигура, манера двигаться, даже посадка головы — все источало какую-то внутреннюю агрессию. Короче говоря, хорошо знакомый, узнаваемый еще по Москве типаж. Припав глазом к окуляру, Солоник невольно подумал о том, что почти все московские бандиты похожи друг на друга.

Тем временем Коновал, выйдя из комнаты, что-то крикнул в приоткрытую дверь, и вскоре на балконе появился жгучий брюнет: белоснежный костюм и такая же шляпа, щегольская полосатая рубашка и яркий галстук, сигара в зубах — наверняка итальянец.

Солоник, обладавший отличной зрительной памятью, тут же вспомнил: именно этот человек был запечатлен на видеокассете, переданной Куратором. Это был местный мафиози, партнер Коновала.

Серенький чекист еще сказал тогда, в кафе на улице Фемистокла: «Оптимальный вариант — ликвидировать его вместе с итальянскими друзьями. Классические мафиози, „Коза ностра“. В случае удачной ликвидации их смерть наверняка будет списана на разборки между соперничающими кланами итальянской мафии…»

А Коновал и его итальянский коллега продолжали стоять на балконе, о чем-то переговариваясь. Русский авторитет показывал куда-то вдаль, а его гость, жуя кончик сигары, снисходительно улыбался.

Солоник понял: начинать следует с итальянца. В случае удачного первого выстрела его тело блокирует балконную дверь. Коновал наверняка не поймет сразу что к чему и не рискнет прыгать с третьего этажа.

Киллер прищурил левый глаз, поймал в перекрестье прицела белоснежную шляпу итальянца, сделал выдох, затаив дыхание…

Он не чувствовал волнения — теперь сердце билось ровно, движения сделались размеренными, даже чуть-чуть ленивыми, и голова в шляпе фиксировалась Македонским, словно мишень в тире.

Едва различимый щелчок выстрела, смазанный глушителем, и резкая отдача приклада в плечо — итальянец с круглой дыркой между бровей медленно осел на пол.

Как и предполагал стрелявший, Коновал в первый момент так ничего и не понял. Русский авторитет даже не успел дернуться, как второй выстрел отшвырнул его затылком в стену. Киллер отлично видел, что пуля попала ему в глаз, а это не оставляло жертве никаких шансов.

Со стороны виллы определилось тревожное движение. Послышались крики, заверещала сирена сигнализации: наконец среагировала охрана.

Спустя десять минут к старинному особняку подкатили сразу два реанимобиля. Утреннюю тишину безжалостно рассекли сирены машин карабинеров. У главных ворот виллы быстро собралась толпа любопытных.

Впрочем, постоялец гостиницы, зарегистрированный как румын Ион Дмитреску, ничего этого не видел и не слышал. В это самое время красный «Фольксваген-Гольф» уже неторопливо катил по шоссе в сторону Неаполя, и Солоник, вспоминая подробности, невольно похвалил себя за удачное исполнение.

Все, как по нотам: ни одного лишнего движения, ни одной серьезной детали, которая могла бы вывести итальянскую полицию на след убийцы. Правда, «Хеклер и Кох», отличную снайперскую винтовку, пришлось-таки бросить, но Македонский тщательно протер ее. Он был уверен, что находка оружия ничего не даст местной полиции.

Первая серьезная акция после бегства из «Матросской тишины» прошла успешно. Это означало, что Александр Македонский не потерял былую форму.

Встреча с Куратором произошла в том же кафе под открытым небом на афинской улице Фемистокла, известном и Солонику, и серенькому как «точка номер два».

Серенький выглядел довольным, о чем свидетельствовали и дружелюбное рукопожатие, и улыбка, которой он встретил подопечного, и невольное уважение, читавшееся во взгляде.

— Добрались благополучно? — поинтересовался он, приглашая жестом сесть.

Александр Македонский коротко кивнул.

— Винтовку оставил в номере. Отпечатки пальцев вытер. Вышел через черный вход, никто меня не видел. Вещей у меня не было, автомобиль стоял в квартале от гостиницы. Через час был в Неаполе. Из Неаполя — в Бриндизи, а оттуда прямо сюда. — Доклад Солоника был краток.

— У вас давно не было практики, и мы не то, чтобы сомневались… Лучше сказать, беспокоились. Честно говоря, не ожидал, что после большого перерыва вы так чисто и грамотно сработаете. — Серенький закурил, щелкнул замочками атташе-кейса, достал оттуда газеты. — Вот взгляните.

Несколько влиятельных итальянских газет поместили фотографии трупов на первой же полосе. Снимки выглядели на редкость натуралистично: лужи крови, неестественные позы убитых, страшные раны, остекленевшие глаза… На другом снимке была запечатлена снайперская винтовка, та самая. Под фотографиями помещались соответствующие комментарии. Солоник не понимал по-итальянски, но одно слово не нуждалось в переводе и сразу же бросилось ему в глаза: «Maffia».

Куратор перехватил его взгляд.

— Да, как мы и предвидели, гибель Коновала и местного мафиози списали на гангстерскую войну между враждующими кланами итальянской «Козы ностры». Тут опубликовано интервью генерального прокурора города и пресссекретаря корпуса карабинеров городка. Оба убеждены, что после таких громких убийств в Кампании начнется настоящая гангстерская войны. Удивительно, но убийство русского авторитета прошло тут как новость второго плана: для итальянцев куда страшней авторитеты местные. «Мафия» — волшебное слово, на нее можно списать и не такие вещи.

Солоник выслушал эту информацию молча. Ему было совершенно наплевать на мафиозные войны в какой-то там Кампании. Теперь его мысли занимала Алена — девушка осталась в коттедже одна-одинешенька и, по наблюдениям Саши, уже томилась своим одиночеством.

Тем временем в руках Куратора появилась кредитная пластиковая карточка «Визы».

— Прошу вас, — серенький небрежно пододвинул ее собеседнику, — это ваш гонорар. Мы довольны вашей работой. Думаю, и вы останетесь нами довольны. Главное, чтобы все были друг другом довольны, не правда ли?

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

Над Москвой зависло тяжелое свинцовое небо. Порывистый октябрьский ветер шуршал влажными жухлыми листьями, проносил над крышами домов низкие рваные облака, гремел наружными жестяными подоконниками, и от всего этого поневоле делалось тоскливо и неуютно. С самого утра накрапывал мелкий, нескончаемый дождь.

Таким же серым и безрадостным было настроение Сергея Свечникова. Поездка в Курган, на которую он так рассчитывал, обернулась полным провалом. Как выяснилось уже тут, в Москве, Рыжий был насмерть сражен автоматной очередью и теперь с номерочком на ноге лежал в морге курганской областной больницы. Укол был захвачен руоповцами, под усиленной охраной перевезен в Москву, и теперь из него вовсю выбивали показания.

Последнее обстоятельство беспокоило бригадира больше всего. Конечно же, Укол пользовался репутацией нормального пацана, и Свечникову не раз приходилось бывать с ним в разных передрягах, но ведь под беспредельным мусорским прессом и не такие ломались! Да и время теперь мерзкое: ни в ком нельзя быть уверенным…

Бригадир, лежа на кровати в спальне своей квартиры, лениво листал глянцевый автомобильный каталог. Это занятие обычно успокаивало его, но теперь до желанного умиротворения было далеко. Мысли лихорадочно блуждали, перескакивая с ненавистного Македонского на слово, данное им законнику Крапленому, с Крапленого — на поездку в Курган, с поездки — на Укола, повязанного мусорами, и от этих мыслей Свечников совсем приуныл и затосковал.

Его размышления прервал телефонный звонок. Швырнув каталог в угол, Свеча взял трубку мобильного.

— Алло?

Звонил Миша Лукин.

— Ну что, оклемался? — судя по тону старшего из братьев, он был недоволен результатами курганского вояжа, и весьма.

Бригадир переложил трубку в другую руку.

— У нас в Кургане такие дела, — угрюмо начал он, немного придя в себя. — Рыжего мусора вальнули, Укола повязали, я…

— Так я в курсах, базар не по телефону, — перебил его Лукин. — Давай, подгребай к нам. Через час у мотеля, где всегда собираемся — понял?

Возражать старшому не приходилось, и Свеча, прекрасно понимая, о чем будет базар, механически сунул мобильный телефон в карман, проигрывая в уме возможные дебюты беседы. Он знал, и знал прекрасно: после всего, что произошло в Кургане, братья Лукины наверняка обвинят его во всех мыслимых и немыслимых грехах. И конечно же не ошибся…

Зал небольшого загородного ресторанчика был пуст и от этого выглядел немного больше, чем на самом деле. Ни бармена, ни официантов не было если урицкие приезжали для деловых бесед, обслуга, как правило, испарялась.

Миша Лукин, сидя за столиком, встретил Свечникова неприязненным взглядом.

— Ну что, офоршмачился? — едва поздоровавшись, спросил он.

Бригадир с тяжелым вздохом опустился на стул. Более всего теперь ему не хотелось вспоминать о поездке.

— Ну рассказывай, рассказывай, Свеча, — процедил Лукин-старший с издевательским сочувствием. — Расскажи, почему нашу братву мусора так легко приняли?

— Случайность вышла, — принялся оправдываться бригадир, прекрасно понимая, что оправдания вряд ли прозвучат убедительно.

— Случайность, говоришь? — недоверчиво улыбнулся Миша. — Одного повязали, другого — завалили… Один ты остался. И теперь приехал сюда и долдонишь: «Случайность, случайность»…

— Пацаны сами во всем виноваты. Едва только менты на тачках подскочили, они сразу волыны достали и — палить. Может, все и обошлось бы.

— Так ты же у них за старшого был, — напомнил Лукин. — Значит, ты за все в ответе. Почему не упредил? Почему позволил?

Свеча обстоятельно рассказал о курганской поездке. Миша слушал, лишь изредка перебивая вопросами: «а почему это вы сразу не уехали?..» «а кто стукануть мог?..» «а с чего это в Кургане московский РУОП появился?»

— Про московских мусоров я и сам ничего не знаю, — честно признался Свечников, взглянув в глаза собеседнику. Тот невольно поежился, потому что во взгляде этом читалась неприкрытая ненависть. — Мы думали, кого из родственников этого сучонка в заложники взять, чтобы Македонский нарисовался. Смотрим — тетка какая-то, вроде из его квартиры. Ну, я к ней, а тут — менты откуда ни возьмись.

— И ты один спасся? — ледянящим шепотом поинтересовался собеседник. А пацанов мусорам на раздербан оставил, да?

— Так мне что? Все сейчас бросить и бежать на Шаболовку сдаваться?! вспылил бригадир.

Приговор Лукина-старшего был таковым:

— Короче, ты лоханулся, Свеча. Будь мужчиной и признайся, что сам во всем виноват. Я сегодня утром с пацанами из твоей бригады тер, так они, знаешь, чего считают? — Не дождавшись ответа, продолжил: — Будто бы это ты Укола подставил.

— Да какой подставил? Чего ты пургу гонишь? Укол теперь в мусарне. Как знать, может быть, он теперь и на тебя псам показания дает!

— Значит, ты подставил не только Укола, но и всех нас. И меня в том числе. — Казалось, старшого трудно было чем-то смутить.

Одно было очевидно: братья не преминут записать курганскую поездку в минус Свечникову. Набор обвинений стандартный: подставы, неумение руководить людьми, вплоть до явного предательства. И впрямь: зачем допускать усиление авторитета этого человека, если подвернулся столь удачный случай опустить его авторитет?

— Ладно, такие вещи с каждым могут случиться, — неожиданно примирительно произнес Лукин. Но по интонациям Свеча понял, что тот явно кривит душой. — Хорошо хоть ты вернулся. Короче, бери своих пацанов, завтра поедешь на «стрелку» с березовскими по поводу того лоха, которого мы с ними сообща крыли. Но учти, Свеча: если опять косяков напорешь, больше прощать тебя не будем. Или поломаем на хрен, или пойдешь простым быком хотя бы к Удавке. Я сказал, ты слышал…

Не прощаясь, Михаил Лукин пружинисто поднялся и направился к выходу, оставив Свечникова в глубоком раздумье…

Правильно говорят: уж если человеку не фартит, то не фартит во всем. После неудачной поездки в Курган Сергей Свечников с головой окунулся в мутную полосу невезения.

В день объяснения с Лукиным-старшим у него сломалась машина. Роскошный джип «Митцубиси-Паджеро» пришлось загнать на станцию техобслуживания, а самому пересесть за руль разбитой бригадной «девятки», тачки, от которой бригадир давно уже отвык. Вечером, желая отдохнуть и расслабиться, бандит снял на остановке какую-то малолетнюю телку. Отправив ее в половине второго ночи домой, выяснил, что та украла из кармана куртки триста баксов и десять миллионов рублей. Деньги, конечно, не Бог весть какие, но Свеча окончательно рассвирепел.

Он долго не мог заснуть: ворочался, несколько раз поднимался, шел на кухню, выкуривая по две сигареты за раз. Нашел в холодильнике немного водки, залпом, не закусывая, выпил. В ту ночь спиртное не брало Свечникова.

Во всех неприятностях, столь внезапно свалившихся на его голову, он уже однозначно винил Солоника. Получалось, что из-за подонка Македонского вальнули Рыжего, из-за него же арестовали Укола. Из-за этого негодяя Лукинстарший смотрит на него, бригадира, волком. Даже в том, что какая-то московская блядь украла у Свечи деньги, виноват, конечно, этот тип.

— Суча-ара! — с ненавистью шептал Свечников, прижимаясь горячим лбом к влажному оконному стеклу кухни. — Попадешься ты мне…

Свеча заснул, когда за окном начало сереть. Сон его был беспокойным, тяжелым и мучительным. Проснулся он от звука будильника: белая коробочка со светящимся циферблатом настырно тренькала, напоминая, что сегодняшний день будет особенным.

Неяркое октябрьское солнце лениво переваливалось за острые хребты крыш, и в его тусклых лучах панорама города чем-то неуловимо напоминала хребет какого-то доисторического животного.

День обещал быть трудным. От исхода «стрелки» с березовскими в его жизни зависит слишком многое.

Многое, если не все…

«Стрелка», или деловая встреча, в жизни российского бандита — явление столь же заурядное, сколь, наверное, «прессовка» задержанного у поганого мента или судебное заседание для прокурора.

«Стрелка» может назначаться по любому значительному или не очень значительному поводу.

«Пробивают», допустим, фирму. Хозяин сказал, кто его кроет, и тут для проверки назначают «стрелку» его «крышникам». Перетерли культурненько, вежливо попрощались и по коням.

«Стрелка» может кинуть, чтобы «развести рамсы», то есть решить какую-то непонятку, возникшую между пацанами.

На «стрелке» решаются вопросы войны и мира, совместного раздербана фирм и банков, раздела и передела сфер влияния.

Нередко подобные встречи заканчиваются тотальным взаимным истреблением — в том случае, если пацаны, вопреки существующим нормам бандитского этикета, привозят с собой стволы и гранаты.

Во всяком случае, отправляясь на «стрелку» с представителями любой другой бригады, можно ожидать чего угодно: от приятных известий и дружеских бесед до пули в живот.

«Стрелка» с березовскими, на которую братья Лукины послали Свечу, назначалась по весьма серьезному финансовому вопросу. Несколько месяцев назад и березовские, и урицкие вложили в одну серьезную фирму большие деньги. Естественно, из общаков. Вскоре братья, обладавшие сверхъестественным коммерческим чутьем, свои деньги забрали, ничего не заработав на бизнесмене, а березовские почему-то оставили. В результате фирма прогорела, и бандиты понесли убытки.

Видимо, березовские посчитали, что их косвенно подставили урицкие, и решили «развести рамс» на встрече, назначенной на окраине города, у небольшого придорожного кафе.

До полудня Свечников собирал по пейджеру свою бригаду. В час дня во дворе заброшенной стройки подробно инструктировал пацанов, распределял роли на будущей встрече:

— Короче, так: едем на двух тачках. Эти тачки стволами не заряжаем. А вот ты, Кондрат, — кивнул он пацану, который после смерти Рыжего занял его место оружейника, — берешь трех пацанов с «Калашниковыми» и «лимонами», становитесь в укромном месте и ждете. В случае чего подкатываешь и кроешь нас.

— Думаешь, дойдет до стрельбы? — поинтересовался Кондрат, амбал под два метра с алым шрамом на щеке.

— Дойдет, не дойдет… — Свечников закурил, повернувшись спиной к ветру. — Сам знаешь: братва — народ горячий, и получиться может все что угодно.

Неожиданно во внутреннем кармане куртки бригадира зазвонил мобильный. Свеча взял трубку.

— Слышь, Серега, — послышался ленивый голос Лукина-старшего, — тут такое дело. Базар может серьезным в натуре получиться. Мы к вам на усиление направляем Чижа. Если что — пусть подстрахует.

От этого сообщения бригадиру и вовсе стало не по себе. Все урицкие знали, и знали прекрасно: Чиж издавна выполняет в группировке роль своеобразного чистильщика. Именно этот человек по приказу братьев ликвидирует провинившихся быков. От этого вероломного и скрытного палача можно ожидать любое западло.

— Чижа встретишь на Новом Арбате и посадишь в свою тачку, — бросил на прощание Миша Лукин. — Все, желаю успехов… И помни о нашем вчерашнем разговоре. Думаю, что больше «косяков» у тебя не будет.

Последние слова убедили бригадира: Чиж послан по его душу. В случае провала чистильщик расправится с ним на глазах у всей бригады, чтобы остальным неповадно было качать авторитет.

— Все, кончай базарить, времени мало. Все поняли? Вопросы какие есть? — спросил старший бандит, доставая автомобильные ключи.

— Нет вопросов, — ответили пацаны.

— Тогда по тачкам, — Свечников рванул на себя дверку, открыл машину и, заведя двигатель, покатил в сторону Нового Арбата.

Свеча уже решил: если братья вынесли ему приговор, просто так он не сдастся…

Когда машины урицких подкатили к условленному месту, березовские уже ждали их. Коллеги по ремеслу прибыли на трех джипах: «Исудзу-Траппер», «Ниссан-Патроль» и «Опель-Фронтера».

Свеча, выйдя из-за руля «девятки», первым двинулся навстречу, тем самым демонстрируя показательное миролюбие. Не доходя несколько шагов до «Фронтеры», остановился, неторопливо закурил, выжидательно взглянул на сидевших в джипе березовских…

Задняя дверка «Фронтеры» плавно открылась, и оттуда вышел чернявый, невысокий, но очень верткий, подвижный пацан лет двадцати пяти. Настороженность взгляда, уверенность движений — все это свидетельствовало, что ему не впервой ездить на «стрелки».

— Привет, братишка, — улыбнулся Свечников, протягивая руку. — Ты тут старшой?

— Ну я, — бросил чернявый.

— А как твое погоняло?

— Шмель, — ответил березовский, отвечая коротким, но сильным рукопожатием. — Слыхал когда-нибудь?

— Приходилось, приходилось, — соврал урицкий, чтобы расположить к себе собеседника. — А меня Свечой зовут. Не знаешь про меня?

— И мне приходилось о тебе слышать. — Судя по выражению лица, Шмель действительно не врал. — Ты у нашего лоха несколько раз в офисе бывал.

— Да, знаю я вашего бобра, бывал у него, — согласно кивнул урицкий и тут же, без всяких дипломатических прелюдий, перешел к сути вопроса: Так что там у вас с ним случилось?

— Да понимаешь, мы в его фирму лавье вложили, из общаковых, вы — тоже. Ваши старшие свои филки забрали, наши почему-то оставили. Прогорел наш лох, и теперь мы хотим получить с него все сполна. — Судя по относительно миролюбивым интонациям, Свечников понял: беседа может пройти без обострении.

— Все верно, все правильно, — с готовностью согласился бригадир урицких. — Общаковое лавье — это святое. Но поймите: в том, что ваш бизнесмен прогорел, нашей вины нет. Ваши дела нас не касаются. Лавье в него не я, а наши старшие вкладывали. Они же и забрали. Вам тогда Лукины говорили, что фирма эта — фонарь голимый. Не послушались, оставили — вот и лоханулись.

— Но мы хотим получить с него сполна, — настаивал Шмель. — Бизнесмен-то наш общий был, оба его крыли… Короче говоря, мы его дербаним вчистую.

Это была кульминация разговора — последняя фраза прозвучала не столько утверждением, сколько вопросом: мол, как вы к этому отнесетесь?

Отправляясь на «стрелку», Свеча знал: вопрос будет ставиться именно так. По существующим нормам этикета, в случае, если фирму кроет сразу несколько группировок, одна не может беспричинно увеличить свою долю, и уж тем более — раздербанить общего бизнесмена. Необходимо безоговорочное согласие другой группировки. В таком случае, как сегодняшний, такое согласие невозможно было не дать. Тем более что Лукины отдавали не своего, а общего лоха с потрохами…

— Сколько он вам должен? — на всякий случай поинтересовался урицкий бандит.

— Чистыми? — уточнил березовский. — Или с процентами и штрафом?

— Все на круг.

— Лимон баксов, братишка, около того. Мы уже пробивали: эти филки у него в натуре есть. Недвижимость по Москве и Подмосковью, банковские счета за границей, транспорт, то, се… А не отдаст — себе хуже сделает, до покоса не доживет, — хищно улыбнулся Шмель, и Свечников поймал себя на мысли, что этот человек из конкурирующей группировки, которого он к тому же впервые видит, почему-то очень ему симпатичен.

— Все правильно. Деньги вы в него вложили свои, лопухнулись, значит, виноваты сами. Сами и разбирайтесь. Но в том, что он прогорел, мы ни при чем. Это все равно, что снять телку за двести баксов, а у тебя потом на нее не встанет. Она ж деньги возьмет, но не будет перед тобой виновата, правильно?

Неизвестно, чем бы закончилась эта беседа, если бы вдруг не заскрипели тормоза, и несколько джипов, таких же, как и у березовских бандитов, не остановились бы рядом с местом встречи.

Дверцы машин резко и синхронно открылись, и из автомобилей высыпали высокие, плечистые мужчины в темно-зеленом камуфляже, черных вязаных шапочках «ночь», с короткоствольными «Калашниковыми» в руках. Это был СОБР — так называемый Специальный отряд быстрого реагирования, обычно привлекаемый РУОПом для подобных акций.

— Спокойно, братва, — послышался повелительный голос, — мы из регионального управления по борьбе с организованной преступностью.

— Не шугайся, братан, все путем, — наклонившись к уху Свечникова, негромко произнес Шмель. — Мы пустые приехали…

— Мы тоже, — кивнул тот, мысленно похвалив себя, что оставил стволы в тачке Кондрата.

Поднаторевшие в подобных задержаниях менты, безошибочно определив старших, подбежали к бригадирам и, заломив им руки, повалили бандитов на землю, безжалостно впечатывая лицами в жирную осеннюю грязь.

Свеча не сопротивлялся: ничего противозаконного в машинах и при себе не было, а это давало шансы на то, что все обойдется…

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

Как ни странно, но после ментовского задержания Свечников почувствовал себя на удивление уверенней и спокойней, чем раньше. Предъявить РУОПу ему нечего, в дружеской беседе с пацанами нет ничего противозаконного. Чего уж тут волноваться? Зато в будущей беседе с братьями Лукиными моральное преимущество, несомненно, будет на его стороне. Проблемы с березовскими решили, «рамсы развели», все путем, но тут так некстати поганые мусора налетели и повязали.

Да и авторитета это задержание в собственной бригаде придаст. В натуре, если только он, Свеча, правильно себя поведет. И Чиж, чистильщик долбаный, вряд ли сможет его на «хате» достать.

Сидя на заднем сиденье руоповского джипа, бригадир урицких, чувствуя, как затекают руки, стянутые браслетами, отрешенно уставился в широкую спину мента-водителя, репетируя в уме возможные варианты беседы. Правда, уже на подъезде к печально известному дому на Шаболовке Свечников невольно вспомнил об Уколе, но тут же усилием воли отогнал от себя неприятную мысль. Ему очень хотелось верить в то, что мусора не сломали этого пацана…

Спустя час после задержания Сергей, пройдя обязательные регистрацию, фотографирование анфас и в профиль, дактилоскопирование, сидел в одном из многочисленных кабинетов Шаболовки, ожидая гражданина начальника, который будет его допрашивать.

И тот не замедлил появиться. Высокий представительный мужчина с короткой стрижкой и круглым лицом, редкими, крепкими желтоватыми зубами, войдя в кабинет, долго, испытывающе смотрел на задержанного. Тот взгляд выдержал.

— Ну что, — улыбнулся вошедший, усаживаясь за стол, — давай знакомиться. Меня зовут Олег Иванович Воинов, я начальник одного из отделов этой замечательной организации. А себя можешь не представлять — о тебе мы давненько наслышаны. Зовут тебя Сергей Иванович, фамилия твоя — Свечников, кличка или, как вы любите говорить, погоняло у тебя — Свеча. Работаешь ты бригадиром в урицкой группировке братьев Лукиных. Все правильно?

— Тебе видней, гражданин начальник, — уклончиво процедил Свечников, глядя не на милиционера, а куда-то в угол.

— Кстати, привет тебе от твоего любезного друга Укола, — словно бы между прочим произнес тот и, выразительно взглянув на задержанного, уточнил: — Неужели не знаешь такого? Ладно, о твоих друзьях мы потом поговорим, а теперь объясни, пожалуйста: каким образом ты оказался вместе с березовскими бандитами? Что делал, о чем беседовал? Да ты и сам прекрасно понимаешь, что нас всех интересует. «Стрелка» у вас — да? Только не надо врать, что катил на машине и решил спросить у незнакомых пацанов, как проехать в библиотеку.

— Ну зачем в библиотеку, — вяло отвечал Свеча, прикидывая, к чему это мент вроде бы между прочим вспомнил об Уколе и как отбиваться, если он будет наседать. — В магазин я ехал, девчонке знакомой подарок присмотреть. Сам понимаешь, гражданин начальник, Москва ведь большая, районов много, я здесь недавно, еще не освоился… А тут ваши люди откуда ни возьмись, всех нас повязали. Я думал — бандиты какие-то беспредельные, а оказалось, что мусо… то есть милиционеры, — последнее слово задержанный произнес с плохо скрываемой ненавистью.

— Так, так, все складно, как я и думал, — заметил руоповец, нимало не удивившись ответом, потому как предвидел его. — А ты, оказывается, интересный пацан. Давно хотел с тобой познакомиться. Даже в Курган специально приезжал, чтобы на тебя посмотреть, а ты вот невежливый какой удрал, да и друзей своих бросил. Что на это скажешь?

— А что я еще должен говорить, — со злостью переспросил бригадир, понимая, что его берут за горло.

— Что в Кургане делал? Почему в той белой «семерке» стволы лежали? Как вы очутились рядом с подъездом дома, где живут родные Александра Солоника? Каковы были ваши цели? Кого вы там вообще искали? — теперь вопросы задавались быстро, чеканно и жестко, с явным намерением деморализовать собеседника.

— Ни в каком Кургане отродясь я не бывал, — Свечников демонстративно отвернулся, решительно давая понять, что больше не будет говорить на эту тему и вообще уходит в глухой отказ.

— Значит, не был? Воинов достал из папки какие-то листы. — Тогда ознакомься с чистосердечным признанием гражданина Евгения Ковалева, более известного тебе как Укол.

Сделав вид, что берет бумаги исключительно из чистого любопытства, Свеча пробежался глазами по бланку протокола.

Укол повел себя как последний негодяй. Если верить протоколу допроса, он показал, что является рядовым боевиком урицкой группировки, что бригадир у него — гражданин Сергей Свечников, что в Курган он, а также гражданин Олег Савчик по кличке Рыжий и гражданин Свечников по кличке Свеча прибыли, чтобы найти следы гражданина Александра Солоника по кличке Саша Македонский.

— Складно написано, гражданин начальник, — процедил Свеча, протягивая протоколы допроса, — Только почему-то нет тут подписи адвоката, а потому я не очень верю всем этим писулькам.

Руоповец не стал возражать.

— Силен, силен в юриспруденции, — хмыкнул он. — Подписей защитников тут действительно нет. Но ведь я не для протокола хочу получить информацию о твоей бригаде. Давай договоримся: ты мне сейчас все без утайки рассказываешь, и я тебя отпускаю под честное слово. — И, словно в знак примирения, протянул собеседнику предупредительно раскрытую пачку «Мальборо».

Тот, естественно, отказался брать сигареты из мусорских рук.

— Нет, я в такие игры не играю, — поморщился Свечников, — а о каких-то там урицких и о Македонских и вовсе впервые слышу.

Хитрая улыбка заиграла на лице Воинова.

— Ну-ну-ну, неужели и о Солонике никогда ничего не слыхал? Неужели встретиться с ним не хочешь? А ведь покойный Валерий Длугач, так называемый вор в законе, более известный как Глобус, тебе двоюродным братом приходился.

При упоминании о покойном Валере Свеча заметно помрачнел.

Да, если кого-нибудь ему теперь и не хватало, так это наверняка братана. Он-то сумел бы поставить братьев Лукиных на место и не допустил бы, чтобы его, Свечу, гоняли какие-то хмыри!

— Насчет Глобуса можешь не отпираться, — спокойно произнес милиционер.

— Ну, братаном он мне был, — сумрачно ответил Свечников, закуривая свои сигареты. — От братьев я никогда не отказывался.

— Ладно, — неожиданно Воинов поднялся из-за стола, с высоты своего роста высокомерно взглянул на Свечникова, а потом, уже не глядя на него, продолжал: — Умный ты пацан, Свеча, толковый, да только одного не понимаешь: подставили тебя твои старшие, сдали, как в упаковке. Знаешь, для чего они тебя на «стрелку» отправили, а?

— На какую еще «стрелку»? — задержанный был сама наивность.

— Да не юродствуй ты! Спасибо должен нам сказать — понимаешь? Березовские приехали, чтобы тебя и твоих пацанов вальнуть, в натуре! — неожиданно мент перешел на профессиональный жаргон бандитов. — Стволы мы у них в машине нашли! А отмашку на твой завал Лукины дали. Не нужен ты им больше, вот и договорились со старшими березовскими на такой прогон.

— А почему я должен вам верить? — спросил Свеча серьезно и печально. Все, что говорил ему мусор, очень походило на правду, если не считать последних слов Шмеля — «мы, мол, пустые».

— Можешь не верить, твое право. Как говорится: вольному — воля, спасенному — рай. Мы тебя сейчас спасаем — закроем по Президентскому указу на тридцать суток, и для твоей же безопасности спрячем в изоляторе временного содержания. — Воинов перешел на сухой и деловой тон. — Все, подписывай протокол задержания и отправляйся на Петровку…

Свечников не стал спорить. Поставил подпись там, где требовалось, затушил сигарету. Прежде чем выйти из кабинета, взглянул на Воинова как-то странно. Во всяком случае так тому показалось…

Путь от руоповского офиса на Шаболовке до знаменитой Петровки, 38 показался Свече недолгим. И, наверное, потому, что в результате задержание оказалось куда более утешительным, чем можно было предположить.

Так называемые «Петры», изолятор временного содержания во дворе Петровки, 38, - это тебе не беспредельная Бутырка и не беспокойная Краснопресненская пересылка. Пацаны, которые там бывали, говорят, что и содержание лучше, и порядки либеральней. Больше, чем тридцать суток, держать его не имеют права, потому что вряд ли РУОП сможет собрать обвинение. Хотели бы посадить всерьез — подкинули бы ствол, пару «маслят» или наркоту: известный ментовский прием. Зато в «Петрах» не будет никакого Чижа, никаких братьев Лукиных. А главное, можно будет собраться с мыслями и решить, как жить дальше.

И вот — тесный внутренний двор Петровки, приземистое трехэтажное здание с решетками, выкрашенными в траурный черный цвет, тесный шмональный бокс, опись вещей, обязательный медицинский осмотр, унылый длинный коридор, «реке» — и наконец камера…

Камера, куда поместили Свечникова, оказалась относительно небольшой: чуть больше руоповского кабинета, в котором его сегодня допрашивали. Убранство — стандартное для заведений подобного рода: двухярусные шконки, стол со скамейками посередине камеры, чугунный унитаз и умывальник с раковиной за ширмой. А сидело здесь лишь четыре человека, не в пример переполненным Бутырке и «Матросске».

Небольшой щуплый юноша с болезненным румянцем на шелушащихся щеках заехал на «хату» за неудачный угон дорогого автомобиля какого-то большого милицейского генерала — содержание его в столь престижном, по меркам преступного мира, месте объяснялось тем, что родители неудачливого угонщика еще не в полной мере возместили генералу материальный и моральный ущерб.

Второй обитатель камеры — маленький, усатенький, с морщинистым, словно пожеванным лицом, ожидал перевода в следственный изолятор. Несмотря на непрезентабельную внешность, менты навесили на него едва ли не половину Уголовного Кодекса: от бандитизма до хранения оружия, наркотиков, плюс сопротивление сотрудникам органов правопорядка при задержании.

Третий — совсем молодой пацан, с разбитым, припухшим лицом (видимо, при недавнем «закрытии») обвинялся в распространении наркотиков. По всему было заметно, что новая, целиком непривычная обстановка серьезно деморализовала арестанта. Он выглядел словно вареный — все время молчал, на вопросы отвечал невпопад и большую часть времени сидел на шконке, тупо уставившись в какую-то одному ему известную точку в пространстве.

Зато четвертый обитатель «хаты» наверняка был завсегдатаем подобных заведений. Руки, украшенные фиолетовыми перстнями-татуировками, характерные блатные жесты, блестящая тусклым золотом фикса во рту. Он и держал на «хате» масть. Звали его Виталик, но к этому человеку чаще обращались как к Конверту — таково было его погоняло. Свечу он знал, но лишь понаслышке: в специфических кругах Москвы у них оказалось немало общих знакомых.

Конверт прогнал с нижней шконки торговца наркотиками, предложив Свечникову спать на более престижном и удобном месте. Предложил чифирнуть. Лишь только новый постоялец «хаты» пригубил коричневого напитка, мысли его обрели былую стройность, уверенность. Отходя ко сну, задержанный все более и более утверждался в мысли, что все закончится хорошо.

Весь вечер Виталик-Конверт рассказывал новому знакомому о своих проблемах, о том, что пытается разыскать тут, в «Петрах», какого-то спортсмена-беспредельщика и наказать его. Свеча кивал, поддакивал, но на самом деле слушал собеседника рассеянно.

Вскоре объявили отбой. Свечников устало смежил веки. Перед глазами сумбурным вихрем пронеслись отрывочные картины минувшего дня: поездка с пацанами на «стрелку», «терка» с березовским Шмелем, неожиданный ментовский наезд, разговор с тем самым желтозубым руоповцем Воиновым, который пытался кошмарить его признаниями Укола…

Скоро он уже крепко спал. День на новом месте начался кошмаром — протяжным, хлещущим.

Свечников проснулся от какого-то мерзкого стука. Стучали, судя по всему, в металлическую дверь и тоже чем-то металлическим. Новому обитателю камеры казалось, будто кто-то невидимый, но страшный и агрессивный, словно злой тиранозавр из курса школьной биологии, тяжелым ломом лупит его по нежному темечку.

С огромным трудом поднял голову, посмотрел в зарешеченное окно рассвет вплывал в помещение серый, грязный, мутный. Наверняка небо над Петровкой было затянуто тучами.

Стук, казалось, нарастал: так нарастает звук реактивного истребителя, подлетающего к аэродрому, и Свеча понял: заснуть ему уже не удастся.

— Подъем, подъем! — послышался за дверью чей-то на редкость грубый голос.

Задержанный поднялся, невольно подумав о том, что все ментовские голоса в чем-то одинаковые — и если не в высоте, не в тембре, но наверняка в интонациях.

— Подъем!

— Свеча, кентуха, вставай, сегодня банный день. — Конверт сбросил серый «вшивник», то есть одеяло, пружинисто поднялся и, проходя к умывальнику, крикнул в сторону двери: — Будет тебе стучать, «пупкарь» долбаный! Глухих нет.

После завтрака задержанных вывели в коридор и повели мыться.

Баня — а точней, помывочная — представляла собой несколько отдельных кабинок.

— Вот у нас под Красноярском баня на зоне была, так это баня, — подмигнул Свечникову Конверт, быстро сбрасывая одежду. Его тело оказалось сплошь в густых, фиолетовых татуировках, свидетельствующих о несомненно высоком авторитете в блатной иерархии. Он объяснил, что на помывку дается один тазик горячей воды и один холодной. В этой воде еще и постираться надо было…

Свеча рассеянно кивнул, взял мыло и двинулся в душевую кабинку. Едва он успел намылиться, как услышал совсем рядом глухие звуки ударов и чей-то сдавленный крик. Голос кричавшего показался новому обитателю «Петров» знакомым…

Потом, много месяцев спустя, Свечников и сам не мог себе ответить, зачем он выскочил из душевой, почему побежал в предбанник, где шла драка.

Впрочем, происходившее в предбаннике вряд ли можно было назвать дракой: это было жестокое избиение. Трое здоровенных амбалов безжалостно месили ногами какого-то пацана, лица которого нельзя было рассмотреть. Окровавленный, он лежал на полу, уже не в силах отвечать, а лишь стонал, закрывая голову руками.

— Стоп, братва! — Свеча бросился вперед, оттирая амбалов. — Что за дела! Он один, а вас вон сколько.

Наклонился, приподнял жертву избиения — окровавленное лицо, распухшие скулы, разбитый нос свидетельствовали о безжалостности нападавших.

Жертвой беспредельного наезда оказался не кто иной, как Шмель, тот самый березовский бригадир. Свечников, увидев своего недавнего оппонента, вскрикнул от неожиданности.

— Ты?!

Несмотря на то, что лицо березовского было залито кровью, Свеча заметил, что тот удивлен не меньше его.

— Я…

— Слышь, я в натуре не понял, — послышался чей-то голос. Обернувшись, Свеча увидел подошедшего Конверта. Глаза блатного недобро сверкали.

— Поясни нам, — продолжал он, — почему ты влез в разговор. У тебя что, какие-то дела к нам или к этому человеку? Я тебе вчера вечером говорил, что ищу его, беспредельщика хренова, — Конверт неприязненно взглянул на окровавленного Шмеля. — Он меня когда-то оскорбил, и теперь я хочу получить с него сполна.

— Я не знаю, почему вы на него наехали — Свечников кивнул в сторону амбалов, но бить одного втроем — это не по понятиям.

— Глянь, какой грамотный: в понятия въезжаешь, — пренебрежительно процедил один из амбалов. — А ведь сам первоходом на «хату» заехал…

Свеча вспыхнул.

— Всех ваших понятий, я, конечно, не знаю, хотя и уважаю их, — не сдавался Свеча, — но мой брат, будь он тут, объяснил бы всем вам, что я прав.

— Стоп, Свеча! — Зрачки Конверта хищно сузились, превратившись в щелочки. — А кто такой был твой брат?

— Глобус, — ответил урицкий, — Валера Длугач. Вор. Никогда не слыхал про такого?

Конверт хотел было что-то сказать в ответ, но в это время в помывочную ворвались трое ментов. Видимо, они прибежали на шум драки. Оба они в кителях и хромовых сапогах — выглядели на фоне белоснежного кафеля, среди голых арестантов достаточно нелепо. Милиционеры, сторонясь раскаленных змеевиков, заняли позицию между недавними противниками.

— Все, время истекло, одевайтесь и по камерам, — сердито произнес старший мент, опасаясь, что баня может окончиться серьезным ЧП. — Не научились себя нормально вести — сидите грязными…

Уже в камере у Свечи состоялся долгий и обстоятельный разговор с Конвертом. Виталик деликатно и осторожно задал несколько вопросов, касавшихся покойного Глобуса. Безусловно, он проверял правдивость недавних слов Свечникова. А тот не скрывал от него почти ничего. Вкратце рассказал и о покойном братане, и о своих делах, и о неудачной курганской поездке и, естественно, о поисках киллера Македонского, завалившего вора.

В конце беседы взгляд уркагана заметно потеплел.

— Значит, сученка того, киллера ищешь?

В голосе Конверта прозвучали явно одобрительные интонации.

Свеча кивнул.

— Ищу. Наказать его, гниду, хочу, нутро его поганое выпустить…

— Правильно, такие вещи смываются лишь кровью. Может, я тебе чем-нибудь помогу, — медленно, обращаясь словно не к собеседнику, а к самому себе, произнес Виталик. — Меня через неделю выпускают. Как откинешься, позвони. Телефончик запомнишь?

А вечером того же дня Свечников через того же Конверта получил «маляву». Межкамерная переписка в «Петрах» была налажена отлично. Развернув запаянную в целлофан записку, арестант прочитал:

Братушка, привет, всех тебе благ! Обращается к тебе Шмель. Хочу поблагодарить тебя за участие в моей проблеме. Я о таких вещах никогда не забываю. Спасибо тебе, брат. Хочу также ответить добром на добро: мы позавчера ехали на «стрелку» для того, чтобы вас в натуре завалить, потому что «стрелка» эта была брошена специально под тебя. Не знаю, как и зачем, но ваши старшие договорились с нашими старшими, чтобы тебя и твоих пацанов подставить. Мы должны были подвести вас под косяк, а потом достать стволы. Если бы даже у нас ничего не вышло, тебя бы все равно вальнул какой-то киллер из ваших. О последнем точно не знаю, пацаны слышали, мне уже в машине сказали. Тогда я еще не думал, что ты человек, наши старшие говорили, что негодяй отмороженный.

Короче, я все написал, что знаю, а уже выводы делай сам.

С уважением к тебе — Шмель. Отложив «маляву», Свеча закурил, но сигарета не пошла впрок. Поперхнувшись дымом, арестант долго и мучительно кашлял.

Да, эта записка оправдывала самые худшие подозрения.

Вспомнились и вчерашние слова Воинова: «Березовские приехали, чтобы тебя и твоих пацанов вальнуть, в натуре! Стволы мы у них в машине нашли! А отмашку на твой завал Лукины дали. Не нужен ты им больше, вот и договорились со старшими березовскими на такой прогон».

Теперь, после признания березовского бригадира, было понятно: Воинов не брал его на понт, а действительно спас, спрятав на ИВС. Правда, непонятно, для чего это ему понадобилось…

Да и Шмель не врал. Какой смысл ему было обманывать недавнего противника? К тому же это очень походило на правду: он, Свечников, набиравший в группировке авторитет, давно уже стал братьям Лукиным как кость в горле. И у них был несомненный смысл подставить человека, который в недалеком будущем мог составить им серьезную конкуренцию. Первый шаг к войне они уже сделали.

А коли так, руки у Свечи были развязаны. После скорого освобождения он решил перейти к решительным действиям: к ним подталкивало не только оскорбленное самолюбие, но и естественный инстинкт самосохранения.

Что поделать, законы бандитского мира в подобных случаях просты и суровы. Не нанесешь удар первым — можешь заказывать для себя деревянный макинтош и место на Хованском кладбище. Но первый удар, нанесенный противником неточно, с промахом, оставляет его оппоненту значительные шансы выжить и ударить в ответ.

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

Казалось, ничто не изменилось в жизни Солоника после возвращения в Афины из Италии. Все так же светило солнце над греческой столицей, пусть зимнее, но все равно ласковое и яркое, все так же плескалось синее море, наливалось голубизной небо. Саша, выходя рано утром во дворик, следил, как взъерошенные воробьи, совсем как в Москве, суетятся на бордовой черепице крыши его коттеджа.

Где-то далеко, в неком условном, словно бы ирреальном, выдуманном мире оставалась бескрайняя заснеженная Россия с ее зонами, пересылками и централами. Где-то была огромная суматошная Москва с ее бандитами, блатными и ворами в законе, ментами, РУОПом, «конторой», прокуратурой, мрачным следственным изолятором «Матросская тишина», где он, Александр Македонский, еще несколько месяцев назад ожидал суда и смертного приговора.

Перемены последних месяцев впечатлили настолько, что все чаще и чаще Македонский задавал себе вопрос: а может, всех этих страшных, странных и неправдоподобных событий в его жизни на самом деле и не было? Может быть, все происшедшее лишь приснилось ему, может быть, это случилось и не с ним вовсе, а с кем-то другим, а он, Солоник, узнав обо всем из книги или фильма, вбил себе в голову, что это и была его жизнь?!

Да и не киллер он никакой, а немолодой уже, степенный и далеко не бедный человек, решивший провести остаток жизни в тепле и неге солнечной Эллады, у желтых камней древнего Парфенона…

Но безукоризненно исполненный паспорт на имя греческого гражданина Владимироса Кесова, огромный оружейный арсенал, хранившийся в подвале под тихим коттеджем, и мобильный телефон, иногда говоривший сухим голосом серенького чекистского Куратора, убеждали в обратном: он, Александр Сергеевич Солоник, наемный убийца, марионетка в чужих руках, человек, купивший жизнь самой дорогой ценой — собственной свободой.

А иногда случалось и наоборот. Вечерами, спускаясь в подвал проверить и почистить оружие, Саша прицеливался из «АКСа» или снайперской винтовки в темный угол, подолгу размышляя — чье исполнение могут заказать ему в следующий раз. Ведь Коновал наверняка был не последней его жертвой, наверняка будут и еще.

Разумеется, будут. И теперь, в конце 1995 года, эти люди ни о чем не подозревают: гребут под себя деньги и фирмы, дербанят коммерсантов, разбираются с конкурентами, назначают «стрелки», ходят по саунам, трахают телок, пьют, веселятся, строят планы на далекую перспективу, не зная, что планам этим не суждено сбыться.

В такие минуты киллер снова становился уверенным в себе. Заключительную точку в жизни этих пока неизвестных людей поставит именно он, а стало быть, он, Саша, хозяин их судеб. Считать себя вершителем чужих жизней — самое большое искушение. Солоник, все более проникаясь собственной значимостью, был уверен, что дальнейшее его существование в конечном итоге сложится столь же благополучно, как и до приезда в Грецию.

Алена, неотступно бывшая при нем, казалось, все понимала, но никогда не задавала лишних вопросов. Лишь взгляд ее сделался беспокойнее и пронзительнее да тонкая сеть морщинок ложилась у глаз. Иной раз, спрашивая Солоника о чем-то мелком, малосущественном, она внезапно смолкала на полуслове.

Тогда, в конце 1995 года, Македонский любил бывать в одиночестве. После посещения спортзала и стрелкового тира садился за руль белоснежного джипа, отъезжал подальше и, оставив машину где-нибудь в оливковой или апельсиновой роще, подолгу бродил по пологим горам. И, наверное, сотни и тысячи раз задавал себе один и тот же вопрос — кто же он на самом деле? Таинственный киллер-одиночка, каковым его представляли в России? Жестокий боевикчистильщик из шадринской преступной группировки? Послушный агент-ликвидатор, каковым был на самом деле, или же простой курганский парень, волею судеб оказавшийся и тем, и другим, и третьим, парень, жизнь которого по большому счету все-таки не сложилась?!

Наверное, последнее утверждение было ближе к истине.

А вывод был однозначным: его, великого и ужасного киллера, рано или поздно убьют. Вечерние размышления в подвале-арсенале с «АКСом» или снайперской винтовкой в руках — не более чем самоуспокоение. Солоник был достаточно умен, чтобы понимать очевидное. Еще на зоне под Ульяновском он хорошо запомнил древнее латинское изречение, часто встречающееся у блатных в виде татуировок: Memento more — «помни о смерти».

Эти слова как нельзя лучше характеризуют состояние профессионального наемного убийцы. Уж если он живет благодаря чужой смерти, стало быть, по всем законам должен помнить и о том, что смертей сам. Может быть, в большей степени, чем другие живущие на Земле.

И уж если кому-то так скоро суждено поставить точку в его судьбе, то надо успеть насладиться жизнью, испытав все удовольствия, которые она только может предоставить. А уж если рядом с тобой любимая женщина, которая, бросив все, приехала к тебе, то почему бы не сделать и ее жизнь легкой и красивой?!

Если его смерть неизбежна, стоит ли о ней думать? В такие минуты Македонскому жадно хотелось жить, получать удовольствия, наслаждаясь сегодняшним днем, не вспоминая о том, что наступит завтрашний день.

И хотелось, чтобы рядом была Алена. В один из теплых ноябрьских вечеров, после плановой встречи с Куратором, Македонский вернулся домой. Алене показалось, что он выглядел немного спокойней, чем обычно.

— Собирайся, через три дня отправляемся в большой круиз, — Саша небрежно бросил на стол два билета и кредитную карточку. — Испания, Франция, Лазурный берег, Монте-Карло. Отдохнем, повеселимся!

Удивительно, но Алена не высказала особой радости по поводу грядущего отдыха и веселья. Лишь спросила осторожно:

— У тебя в ближайшее время не будет никакой работы?

— Нет, — не глядя на нее, произнес Саша, и по его помрачневшему лицу девушка поняла, что напрасно задала этот вопрос.

Вечер накануне отъезда выдался лунным. Безжизненный свет заливал веранду коттеджа. Хозяева пили вечерний чай, мирно беседовали. Александр строил грандиозные планы, рассказывал, куда он еще хочет повезти Алену, какие впечатления желает получить, что ей подарить и где сфотографироваться. Мания «фоткаться» у памятных мест неискоренима у всех провинциалов.

Девушка молчала, лишь изредка бросая на Солоника короткие и странные, как ему показалось, взгляды.

— Саша, а если бы ты все бросил и мы уехали куда-нибудь насовсем… Понимаешь? — горячая сухая ладонь девушки легла на его руку.

— Куда? — не глядя на нее, спросил он глухо.

— Ведь у тебя есть деньги, мы можем исчезнуть… Насовсем, понимаешь?

Наигранная веселость тут же исчезла с лица Солоника.

— Исчезнуть? Это невозможно. Ты многого не знаешь, не понимаешь… А все рассказать я тебе не могу, не имею права!

Тонкие ноздри Алены задрожали, миндалевидные глаза вспыхнули холодным блеском, голос дрогнул. Казалось, еще чуть-чуть, и она расплачется.

— Саша, я до сих пор не могу понять, кто ты на самом деле? Куда ты так часто пропадаешь? Что это за странный русский, который часто звонит тебе на мобильный телефон? Почему у нас в подвале так много всякого оружия? За что тебе платят такие огромные деньги? И вообще — чем ты занимаешься?

Солоник не ответил — над столом повисла тяжелая, томительная пауза.

Они молчали бесконечно долго, и эта пауза, полная внутреннего напряжения, окончательно сокрушила Алену.

Первым нарушил молчание Солоник.

— Ничего, все будет нормально, — наконец бросил он классическую фразу, свидетельствующую о попытке самоуспокоения и нежелании думать о будущем, — все будет хорошо…

На следующий день они отбыли самолетом в Испанию. Круиз обещал быть долгим: средиземноморское побережье Испании и Франции с заездом в Монте-Карло. В Коста-Браво Солоник несколько раз звонил какому-то русскому, общался с ним на непонятном конспиративном языке, но Алена, бывшая в этот момент рядом с Сашей, больше не задавала ему никаких вопросов…

Нигде время не тянется так мучительно медленно, как в тесном замкнутом пространстве. А особенно — в тюремной камере.

Все друг о друге знают все, что можно: жена, дети, родственники, болезни, биография, чем занимался на «волняшке», какие сроки кому грозят, как кошмарят следаки на допросах и какую статью шьют. И каждый день одни и те же впечатления: подъем, баландер с тележкой, чай, иногда — баня, но куда чаще — вызовы на допрос.

И разговоры, разговоры… Как ни странно, Свечников особо не тяготился своим нынешним положением. Время работало на него, и теперь, сидя в «Петрах», он был уверен, что решит все свои проблемы на воле после неизбежной скорой «откидки».

Через несколько дней после того, как Свеча получил «маляву» от Шмеля, он завел осторожный разговор с Конвертом. Этот человек был несомненным знатоком блатных понятий, и бригадир урицких, знавший о понятиях лишь понаслышке от покойного брата да немного от пацанов своей бригады, впитывал их в себя, как губка воду.

— А чем это Шмель перед тобой провинился? — спросил брат покойного Глобуса.

Конверт вкратце рассказал. Сидели с братвой в каком-то кабаке, подъехали эти самые беспредельщики-спортсмены, вели себя шумно, вызывающе и нагло. Виталик сделал им справедливое замечание: пацаны, нельзя же так, не одни вы тут. А березовские быки, у которых Шмель был старшим, на его кентов наехали. Одному руку вывихнули, другому глаз подбили и ребро сломали, а ему, Конверту, пришлось удариться в бега.

— Если бы не ты, быть бы этому Шмелю инвалидом, — резюмировал блатной. — Ладно, оставлю я его. Он и так наказан.

Свеча закурил, глубоко затягиваясь, и предучредительно поднес зажигалку к сигарете собеседника. Заметил на философский лад:

— Что правда, то правда. За такие вещи надо обязательно наказывать, это справедливо. Но троим бить одного все-таки нельзя. Я не жалею, что за этого пацана заступился — твои кенты его и так сильно отделали. Послушай, — тон Свечникова сделался вкрадчивым. — Я тут у тебя проконсультироваться хотел бы по одному вопросу.

Конверт едва заметно улыбнулся — роль знатока-эксперта в спорных вопросах ему явно льстила.

— Давай.

— Есть у меня один пацан знакомый, звеньевой в одной группировке. И такая с ним приключилась история…

Свечников долго, подробно и детально рассказывал о вымышленном пацане, звеньевом некой абстрактной подмосковной группировки: мол, хороший человек, в авторитет входит, а старшие его сперва затирали, а потом подставить решили. Послали на «стрелку», которую кинули специально под него. Добазарились с конкурентами, чтобы те выслали на «стрелку» быков-ликвидаторов, подвели под «косяк» и вальнули. Насилу выкрутился.

Тюрьмы и зоны делают человека необыкновенно проницательным. Конверт, имевший четыре судимости и проведший в местах лишения свободы лет четырнадцать, не был лишен этого качества и потому сразу понял, о каком пацане идет речь. Понял, но вида не подал. Даже не поинтересовался, что это за группировка такая.

— Конечно, старшие этого твоего друга поступили как законченные негодяи, — вздохнул он, выпуская изо рта колечко дыма. — Не нужен им человек — пусть скажут честно. Но чтобы подставлять внагляк… За такое, конечно, надо спросить. У друга твоего есть что предъявить? И откуда он вообще узнал, что его швырнуть решили?

— Случайно потом выяснилось, — туманно объяснил Свеча.

— Ясненько. Ну, будь я на месте того пацана, я бы сделал так: пошел бы к старшим и сказал, что ухожу от них. А затем, при удобном случае, вальнул бы их тихонько. А вообще к таким вопросам надо осторожно подходить: нож — он ведь обычно обоюдоострый, — философски завершил консультант. — Пусть твой друг перед таким серьезным шагом еще и еще раз взвесит свои возможности. Пусть подумает, что он дальше будет делать.

Свечников думал несколько дней и решил, что Конверт прав. С одной стороны, ему вроде бы нечего предъявить братьям Лукиным. Дать прочесть «маляву» — подставить под удар Шмеля. А других предъяв вроде и нет. Можно было бы, конечно, явиться и заявить: мол, все, ухожу от вас, собирайте пацанов. Если кто-нибудь скажет, что я кому что должен, готов ответить и отдать.

Ну а дальше? Из десятка боевиков, которые теперь под его началом, под ушедшего из-под контроля Лукиных бригадира подпишется человек семь от силы. Собственных фирм, банков, с которых можно было бы жить, у него пока нет. Стало быть, надо шустрить, вертеться, искать бесхозных бизнесменов и подписывать их под себя. Или же — дербарить чужих. Или — переподписывать их. А это, безусловно, война, и силы в ней явно будут неравные…

А слово найти и завалить киллера Солоника — слово, которое он дал Крапленому? Для поисков нужны деньги, и немалые.

А неудачная поездка в Курган? А этот гнусный мусор, которому наверняка наплевать на «стрелку» с березовскими, на которой его, Свечникова, закрыли? Он-то наверняка будет гнуть свою линию и не слезет с него, пока не дожмет!

— Главное — быть уверенным в своих силах, — поучал Конверт, глядя на бригадира исподлобья. — Человек, который уверен в себе, всегда победит всех своих врагов. Свидишься с тем пацаном — так и передай ему…

Офицер столичного РУОПа Воинов принадлежал к той немногочисленной породе негодяев, которые разделяют всех окружающих людей лишь на две категории: на тех, которым надо что-то от него, и тех, от которых что-то надобно ему.

Наверное, именно это качество и позволило Воинову считаться на Шаболовке одним из лучших. А в ментовке быть другим и нельзя. Тут не до гуманизма, не до понимания проблем других и не до обыкновенной порядочности. В РУОПе надо быть готовым в любой момент подставить товарища, но в то же время быть готовым к тому, что и тебя в любой момент могут подставить…

Как ни странно, но бригадир урицких Сергей Свечников сочетал в себе оба качества. С одной стороны, арестант «Петров» конечно же хотел вырваться на свободу, а свободу он мог получить только благодаря Воинову. С другой, начальник группы по поиску Солоника тоже мог получить от него немало — и прежде всего информацию, касавшуюся загадочного курганского киллера.

Естественно, напрашивалась банальная сделка: или мы, гражданин Свечников, подбрасываем тебе в машину несколько патронов от «ПМ» или «ТТ» и пару стреляных гильз (экспертиза конечно же установит, что ствол был «мокрый») и, соответственно, шьем двести восемнадцатую статью со всеми вытекающими, или ты рассказываешь все, что тебе известно о Солонике.

Поразмыслив здраво, Воинов понял, что Свеча безусловно откажется идти на подобную сделку. Уж лучше несколько месяцев провести в следственном изоляторе, а потом благодаря адвокату выйти на свободу под подписку или залог, чем идти на контакт с ментами и тем самым ставить крест на собственной карьере бандита.

А стало быть, назревал другой, более тонкий и эффективный вариант работы со Свечниковым, при котором последний вряд ли смог догадаться, что его используют.

Через две недели после задержания Воинов, еще раз взвесив «за» и «против», распорядился выдернуть Свечу на допрос.

Руоповец был приветлив, улыбчив и подчеркнуто доброжелателен. Предложил присесть, пододвинул сигареты, пепельницу и зажигалку. Спросил, нет ли жалоб по содержанию.

Арестант выглядел сумрачным и настороженным. Видимо, в любом вопросе, в любой, пусть даже самой незначительной фразе он искал какой-то коварный мусорской подвох, какую-то прокладку.

— Напоминаю вам, гражданин Свечников, — скороговоркой произнес мент, — что вы задержаны на тридцать суток по Президентскому указу. С документом вы ознакомлены при поступлении сюда.

— Спасибо, — с заметной издевкой ответил арестант.

— В твоих действиях не обнаружено состава преступления, хотя мы имеем полное право крутить тебя по статье «сопротивление сотрудникам органов правопорядка при задержании», — как ни в чем не бывало продолжил Воинов.

— Ну так крутите! — в голосе собеседника слышался вызов.

— Ну зачем же так грубо? Ты уже отказался давать показания по поводу того, что являешься членом устойчивой преступной группировки, так называемой урицкой. Ты даже не признаешь очевидного — что мы задержали тебя на «стрелке» с березовскими бандитами… Кстати, насчет Кургана не передумал?

— Какого еще Кургана?

— Город есть такой, куда ты, ныне покойный гражданин, Савчик, известный тебе как Рыжий, и ныне здравствующий гражданин Ковалев, известный как Укол, ездили для поисков ныне скрывающегося гражданина Солоника. Гражданин Савчик умудрился застрелить там сотрудника милиции. Ты, кстати, все это своими глазами видел.

— Не был я отродясь ни в каком Кургане. А то, что Укол написал — херня полная. Знаю я вас: прессанули, вот он подпись и поставил.

— Свечников, вы ведь летели туда самолетом. Можно элементарно запросить кассы «Аэрофлота», в корешках билетов остались ваши фамилии, вкрадчиво продолжал Воинов, словно не замечая предыдущей реплики. — Организовать в Кургане свидетелей стрельбы, хотя бы водителя той «семерки». Да и женщина, которую вы приняли за родственницу Солоника, тебя наверняка опознает. После чего со спокойной совестью избрать в качестве меры пресечения содержание под стражей и перевести тебя в Бутырку или в «Матросскую тишину». Можно, кстати говоря, организовать и очную ставку с гражданином Евгением Ковалевым.

— Так чего не организовываете?

— Зачем? Для чего нам это надо? — многозначительно усмехнулся руоповец. — Для чего нам лишняя головная боль? Ну, выпустим мы тебя, и куда дальше пойдешь? На завод, гайки крутить? К братьям Лукиным пойдешь, а они — будь уверен! — придумают, как подставить тебя по-новой. Ну, что ответишь?

— А что я еще должен говорить? — недобро сверкнул глазами Свечников, все еще не понимая, куда клонит собеседник.

— То-то! — осклабился в улыбке милиционер. — И говорить тебе нечего… Ну ладно, — его рука потянулась к каким-то бумажкам. — На вот, подпиши.

— Что это? — удивился арестант.

— Постановление о твоем освобождении и расписка о том, что не имеешь претензий и жалоб по нахождению в изоляторе временного содержания ИВС ГУВД. Кстати говоря, до полных тридцати дней, которые я могу содержать тебя тут, остается еще целых две недели. Я вполне могу отправить на экспертизу твою одежду — на предмет обнаружения следов наркотиков или пороховых газов, а это значит — накрутить тебе еще небольшой срок. Но я лучше тебя отпущу с миром… Думаю, все-таки мы еще встретимся с тобой. Сам знаешь, сколько веревочке ни виться, а конец, как говорится, будет…

— Ну пока, пацаны, всех вам благ и скорой «откидки», — стоя на пороге, Свечников в последний раз обвел глазами хату, где пробыл две недели — время, так поменявшее его жизнь.

— Пока, — Конверт растянул рот в улыбке, и золотая фикса блеснула в его зубах. — Базар наш последний не забыл?

— Не забыл, — улыбнулся в ответ Свеча.

— Телефон мой тоже помнишь. Через недельку меня отпустят, позвони вечерком. А то в гости подъезжай — посидим, брата твоего покойного помянем.

— Позвоню.

— И главное — ты того гаденыша ищи, святое дело… Ну, всех тебе благ, пацан!

Свеча махнул на прощание рукой и, развернувшись, вышел из камеры.

Там, за стенами «Петров», его ожидала свобода. И, как следствие, решение всех проблем.

Успешное ли?

«Главное — быть уверенным в своих силах, — говорил Конверт. — Человек, который уверен в себе, всегда победит всех своих врагов».

Свеча был уверен в себе: братья Лукины не знают, что ему стало известно о подставе, и это обстоятельство дает редкую возможность нанести упреждающий удар…

Когда конвоир увел Свечникова в камеру за вещами, Воинов подошел к окну, отдернул занавеску, задумчиво взглянул в окно.

Ветер гнал по серому асфальту какую-то мокроту, то ли снег, то ли дождь. Зима в этом году обещала быть ранней и суровой. Дождевые капли причудливыми траекториями стекали по оконному стеклу, и глядя на них, хозяин кабинета снова и снова воскрешал в памяти подробности недавней беседы.

План Воинова выглядел довольно просто, но в то же время убедительно.

Свечников — брат покойного Длугача, то есть человек, который, по логике, должен объявить Солоника кровником. К тому же роль бригадира урицких явно не устраивает честолюбивого Свечу. Резко поднять авторитет может только серьезный поступок. Таким поступком может быть ликвидация киллера, на чьей совести — убийство нескольких воров и авторитетов. Стало быть, он будет усиленно искать Македонского — и уже ищет. А то для чего он ездил в Курган?

Потому куда проще отпустить Свечу, проследив его дальнейшие действия. И когда тот нападет на след киллера, мгновенно «закрыть» и преследователя, и преследуемого, отрапортовав о блестяще проведенной операции…

Чего уж проще?! Дождевые капли чертили на запотевшем стекле замысловатые следы, и офицер столичного РУОПа, улыбаясь своим мыслям, думал: он, Олег Иванович Воинов, рано или поздно получает от людей то, что ему от них надо.

А уж если люди об этом и не подозревают — такое приятно вдвойне.

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

Встреча с Лукиным-старшим происходила в солидном и престижном «Метрополе». Не в пример их прошлой встрече, старшой урицких выглядел спокойным, был улыбчив и подчеркнуто доброжелателен. Сделал богатый заказ, закурил и скользнул взглядом по угрюмой физиономии набычившегося собеседника. Изобразив на мясистом лице подобие участливой улыбки, поинтересовался:

— Ну, как ты вообще?

Свеча был немногословен. Коротко рассказал о том, что добазарился с березовскими, не забыв упомянуть, что их бригадир Шмель вел себя вполне корректно. Лукин при этом едва заметно вскинул брови, что не укрылось от внимания собеседника. Рассказал также, что он, Свечников, как и было договорено, согласился отдать общего барыгу на раздербан («Правильно, правильно», — коротко кивнул Лукин). Ну, а потом налетели руоповцы, всех повязали и — на «Петры». На Шаболовке менты по полной программе кошмарили — в основном не «стрелкой», а курганским вояжем интересовались… А Укол — вот негодяй! — слово свое пацанское опомоил.

— Укол был твоим, — возразил Лукин.

— Ты мне его сам в бригаду предложил, — в свою очередь напомнил Свечников.

— Ладно, Укол, сука, если живым выберется — не жить ему… А березовские себя нормально вели? — уточнил Лукин, возвращая разговор к минувшей «стрелке» с конкурентами, и Свеча еще раз убедился, что Шмель ему не врал.

— В смысле?

— Ну, стволы не доставали? Раскачать ситуацию не пробовали?

Свеча недоуменно пожал плечами, и получилось у него это очень даже правдоподобно.

— Да нет, нормальные пацаны, все путем… Не знаю, чего это о них по Москве говорят, что они на беспределе сидят. Культурно, вежливо, быстро добазарились. Со всеми бы так.

— Все понятно, — Лукин вздохнул и подлил себе и собеседнику водки из запотевшего графинчика. Потом задумался, словно отключившись.

Сидевшая на подиуме девушка с внешностью античной богини из школьного учебника почти неслышно перебирала струны золоченой арфы. Голубым перламутром отливала вода бассейна в центре ресторанного зала, и от этой обстановки Свеча чуть расслабился.

— Поня-ятно, — негромко повторил Лукин. Видимо, это слово предназначалось не для собеседника, а являло собой мысли вслух.

— Лука, мне с тобой поговорить надо, — осторожно начал Свечников.

— Ну, давай говори, коли базар есть, — спокойно предложил тот.

Свеча был немногословен. Сказал, что вообще-то некрасиво складывается, и некоторые пацаны на него теперь косо смотрят. Почему — неизвестно. Может быть, они считают его виновным в смерти Рыжего, хотя он, бригадир, за собой никаких «косяков» не видит и крови погибшего на нем нет.

— Кто именно так считает? — быстро спросил Лукин-старший.

— Обожди, все по-порядку. Я, Лука, решил от вас уйти.

— Совсем, что ли? — уточнил тот.

— Совсем.

— На вольные хлеба или как? — нехорошая гримаса исказила лицо старшого.

— Ну, вроде того.

— И чем заниматься будешь?

— Не знаю еще, — ответ прозвучал подчеркнуто безразлично.

Казалось, Лукин давно был внутренне готов к такому повороту беседы.

— Ну, давай соберем пацанов. Если у кого к тебе что есть, пусть скажут.

— Я уже беседовал со многими, — бросил Свечников небрежно.

— И что?

— Вроде, никто не может кинуть мне предъяву.

Толстые пальцы Лукина забарабанили по крышке стола.

— Хорошо, коли так, — произнес он со вздохом. — Но ведь ты сам только что сказал, что некоторые пацаны считают тебя виновным в смерти Рыжего? Кто именно?

Вопрос был задан в лоб и потому требовал конкретного ответа.

— Ты и твой брат, — спокойно ответил бригадир.

— Вот как!

— Перед той «стрелкой» с березовскими ты мне сам об этом сказал. Помнишь, тогда, в кафе?

Лукин-старший пододвинул к себе пепельницу, нервно стряхнул с сигареты пепел.

— Была у меня такая мысль, не скрою. Но потом я подумал и решил, что ты действовал правильно. Рыжий сам виноват — не надо было ствол доставать. Ладно, Свеча, что я тебе могу ответить? Вольному — воля, спасенному — рай. Хочешь воли — спасайся…

После этой фразы Свечников невольно поймал себя на мысли, что сравнительно недавно, в день задержания, он уже слышал точно такие же слова от руоповца Воинова. Правда, тогда, в день задержания, они были произнесены по другому поводу.

— Да ладно тебе, — с неожиданным миролюбием бросил Лукин-старший. Хочешь уйти от нас — базаров не будет, мы тебя отпускаем. Иди. Ладно, Серега, давай выпьем за твое возвращение и за то, чтобы в дальнейшем у тебя все было путем…

Вечером того же дня Свечников с пацанами своей бригады поехали в престижный ночной клуб оттягиваться, отмечать возвращение из «Петров». Недавний арестант больше двух недель провел без спиртного и женщин, и потому желание наверстать упущенное нашло полное понимание и сочувствие братвы. Качественная водка, заводные попсовые ритмы и атмосфера вечного праздника подогревали и без того праздничное настроение собравшихся. Сидя за столиком, Свеча невольно вспоминал свой последний день рождения. Теперь он вновь ощущал себя именинником, ловил на себе взгляды, полные невольного уважения. Что и говорить, отсидка на «хате», пусть даже в изоляторе временного содержания, придала ему еще больше авторитета.

Яркие световые блики причудливыми пятнами падали на столики, стены, лица собравшихся. Чувство опасности, не покидавшее Свечникова в «Метрополе», чуть притупилось. Хотелось веселья, отдыха, хотелось попросту забыться. Да и сколько можно думать об одном и том же — негодяях Лукиных, Солонике, коварных мусорах, «стрелках», «терках», наездах и прочих издержках профессии!

Но отрешиться от всего не получалось даже теперь, в ночном клубе…

— Слышь, Серега, — невысокий, скуластый, похожий на татарина пацан по кличке Мустафа подсел к бригадиру, — многие наши пацаны считают, что братья Лукины тебя подставили.

— Это почему? — Сейчас Свечникову меньше всего хотелось вспоминать о братьях.

— Ну, во-первых, после Кургана они парашу пустили, будто бы Рыжего из-за тебя завалили и что Укола ты на раздербан бросил. А во-вторых, якобы «стрелка» с березовскими ими под тебя была брошена. Подстава ждала.

— С чего это ты взял? — в упор спросил бригадир.

— Да вот катушкинские несколько месяцев ездили к ним на «стрелку» по поводу нового автосалона на Юго-Западе, ты в курсах. И от березовских тогда тоже Шмель был. Все очень похоже, как и у вас: сперва вроде бы мирно базарили, все решили, а когда ударили по рукам и сели в машины, те достали «волыны» с глушителями и «Калашниковы». Двоих завалили, одного ранили. Шмеля в Березове для таких случаев часто используют, факт.

Большинство урицких еще не знало о решении Свечи уйти, а те немногие, кто знал, предпочитали особо не распространяться. Кто знает — как посмотрят на это Лукины?

Мустафа продолжал и, судя по интонациям, был совершенно искренен:

— Пацаны говорят — если бы ты, Свеча, старшим был, все стало бы по-другому.

Сказал — и испуганно замолчал, будто бы кто-нибудь из братьев Лукиных мог стоять неподалеку.

Бригадиру не раз уже приходилось слышать подобное. И как правило, от близких ему людей. О том, что братья Лукины только под себя гребут, пацанов почем зря подставляют, на беспределе сидят. Вот если бы во главе группировки стоял человек умный, гибкий, а главное — справедливый, все было бы совершенно иначе.

— Потом об этом перетрем, — усмехнулся Свечников. Слова собеседника еще раз убедили его в собственной правоте, но теперь ни о чем ни думать, а тем более говорить не хотелось. — Слава Богу, не работаем, отдыхаем. Ладно, Мустафа, потом перетрем.

Спустя час компания отправилась на залитую огнями Тверскую — излюбленное место съема проституток в центре. Прихватив несколько лярв, урицкие двинулись в небольшой мотельчик на окраине. Праздник продолжался до пяти утра, и Свеча появился у подъезда своего дома, когда небо над городом начало уже сереть.

Холодный пронзительный ветер гулял между высотными домами. Ледяная крупа шуршала по асфальту, осыпала обледеневшие лужи, и Свечников, хлопнув дверцей машины, поспешно двинулся к подъезду. Теперь ему больше всего хотелось залезть под одеяло и, отключившись от всего, проспать хотя бы до обеда…

Первое, что бросилось в глаза, незнакомая грязно-белая «Нива» с тонированными стеклами и без номера, припаркованная у обочины. Человек, который долго живет на одном месте, вольно или невольно обращает внимание на автомобили соседей, и любая чужая тачка сразу же бросается в глаза. А уж если такой человек бригадир бандитской группировки и если машина выглядит подозрительной, настороженное внимание сменяется вполне оправданным подозрением.

Подходя к подъезду, Свеча невольно скосил глаза в сторону «Нивы» и тут же отметил про себя, что в машине сидят двое неизвестных. В руках одного мелькнула какая-то коробочка — то ли мобильный телефон, то ли рация. Бригадир автоматически сунул руку в карман, где лежал взведенный «Макаров». Осторожно подошел к лифту, нажал кнопку — в шахте утробно и низко загудело, лязгнули тросы, со скрежетом пополз вниз тяжелый противовес, и вошедший в подъезд тут же услышал осторожные шаги вверху, на лестничном пролете.

Дверные створки лифта уже открывались, когда бригадир ощутил на себе чей-то внимательный, пристальный взгляд, а подняв глаза, увидел в каком-то метре от себя мужчину. Вязаная лыжная шапочка и полутьма подъезда скрывали его лицо, но Свечникову показалось, будто бы он знает этого человека…

Смазанный глушителем пистолетный хлопок — Свеча инстинктивно бросился в открытую дверь лифта, и пуля, срикошетив о стену в каком-то сантиметре от жертвы, отколола кусок штукатурки.

Преследуемый не стал медлить: выхватив свой «Макаров», он, упав на спину, несколько раз выстрелил в силуэт, чернеющий на фоне светлого дверного проема. Сдавленный стон, звук падающего тела — и Свеча, бросившись к киллеру, перевернул его на спину…

Это был Чиж, тот самый чистильщик, о котором среди пацанов ходили самые страшные слухи. Вне сомнения, Чижа прислали братья Лукины, чтобы расправиться с ним, Сергеем Свечниковым…

Где-то во дворе хлопнула автомобильная дверца. Видимо, на подмогу Чижу бежали те, кто сидел в грязно-белой «Ниве». Медлить было нельзя, и бригадир, нырнув в темноту лестничной площадки за шахтой лифта, разрядил полобоймы в подручных чистильщика. Выстрелы, отразившись от голых стен, гулким эхом поплыли по подъезду.

Видимо, он не попал ни в кого, но нападавших стрельба сильно испугала. Через несколько секунд до слуха Свечи донеслись торопливые шаги, взревел автомобильный двигатель, и все стихло.

Свечников наклонился к Чижу — тот истекал кровью. Ранения, по всей вероятности, оказались тяжелыми: штатному киллеру вряд ли мог помочь даже самый опытный врач.

— Тебя братья Лукины послали? — шепотом спросил его бригадир.

Чиж молчал, и это вынудило Свечу поднести пистолет к виску киллера.

— Тебя братья послали меня вальнуть? — повторил вопрос Свеча.

Побледневшие губы киллера чуть заметно дрогнули.

— Говори, сука, а то завалю!

— Да-а-а… — прошептал Чиж. — Свеча, не стреляй…

Тот спрятал пистолет.

— А я не буду в тебя стрелять, сучонок. Я тебя по-другому кончу…

Наклонившись к штатному чистильщику, Свеча резким движением рванул в сторону воротник куртки, обнажая горло Чижа — у того не было сил сопротивляться. Спустя несколько секунд руки бригадира безжалостно сдавили хрупкий кадык жертвы…

Все было кончено. Свечников затащил труп Чижа в машину, собрал стреляные гильзы, вытер с пола и стен кровавые пятна.

Тело неудачливого киллера нашло последний приют на дне котлована заброшенной стройки. Туда же Свеча выбросил свой «Макаров», на всякий случай разобрав его по частям.

А еще через полчаса он набрал по мобильному номер Луки-старшего и злобно произнес в трубку:

— Все, кранты тебе, Лука, — доигрался. Чижа твоего я вальнул, он мне перед смертью сдал тебя в упаковке. Теперь, сука, твоя очередь. Готовься. Вы с братом больше не жильцы.

Михаил Лукин ничего не ответил. Свечников уловил лишь его прерывистое дыхание, и тут же короткий зуммер известил, что разговор окончен.

Впрочем, ответная реакция Лукина совершенно не волновала бригадира. Нажав кнопку «сброс», он принялся названивать своим пацанам…

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

— …Короче говоря, нас подставили трижды. Первый раз — когда из Кургана вернулся: мол, «косяк» запорол, пацанов мусорам швырнул. Второй раз — когда нас на «стрелку» с березовскими отправили, на явный раздербан. В третий — сегодня рано утром, конкретно, когда Чиж по мою душу пришел… Остальное вы сами знаете. А если такое же завтра произойдет с любым из вас?!

Встреча, назначенная Свечниковым своим пацанам, происходила в небольшом кафе за московской кольцевой автодорогой, заведении, прославившемся тем, что оно издавна служило местом встреч многих столичных группировок.

Менты, как правило, предпочитали не соваться сюда. Непонятки, происходившие в кафе не так уж часто, гасились собственными силами, и потому можно было быть уверенным, что собравшихся здесь наверняка не повяжут.

Беседа обещала быть обстоятельной, серьезной и долгой. Слишком много предстояло сегодня решить и слишком от многого отказаться. Но с другой стороны — кто мог с полной уверенностью сказать, как именно повернется ситуация дальше? Быть может, после неизбежных потерь начнется полоса везения?

Час назад, отправляясь на встречу, бригадир тщательно продумал свои первые фразы. В разговоре напирал не на то, что негодяи-братья подставили именно его, а на то, что они швыряют всех пацанов. Несостоявшаяся жертва покушения сидела во главе стола. Медленно, тщательно взвешивая каждое слово, Свеча цедил сквозь зубы:

— Я за свои базары и дела всегда ответ держу. Я никому из Лукиных никогда никакого западла не делал. И под пули лез, и в засадах сидел, получается, за них. И никакой вины за собой не знаю. А если кто знает, пусть скажет. Но Чижа с волыной ко мне в подъезд присылать — это беспредел, в натуре.

Собеседники слушали внимательно, ни разу не перебили, сочувственно цокали языками, кивали, и Свеча все больше убеждался, что понят так, как и должно. В конце беседы он извлек главный козырь: достал из бумажника завернутую в целлофан «маляву», полученную от Шмеля в «Петрах». Записка пошла по рукам. Видимо, это вещественное доказательство окончательно убедило пацанов в справедливости слов бригадира.

— Ну, и что теперь делать? — спросил Мустафа, внимательно рассматривая «маляву».

— Я вчера с Лукиным-старшим в «Метрополе» тер, честно так и сказал: хватит, ухожу от вас.

— А он что?

— А что он мог мне сказать? Понта ради согласился, чтобы бдительность притупить, всех благ пожелал. Остальное вы знаете.

— Да, теперь тебе обратного пути нет, — кивнул Кондрат, русоволосый амбал с вывороченными, как у Майкла Тайсона, губами и огромными кулаками с распухшими костяшками пальцев.

— Да я и сам знаю, — Свеча закурил от предупредительно протянутой зажигалки.

— А делать что собираешься?

— Во-первых, пацаны, надо сразу определиться, с кем вы: с теми паучинами или со мной? — прищурился бригадир, понимая, что этот момент в сегодняшней беседе ключевой. Если уж уходить, то со всеми людьми, не иначе. — Я знаю всех вас как нормальных, а главное, порядочных людей. Столько всего вместе прошли, в таких историях побывали! Столько нас друг с другом связывает… И никто из вас не может мне сказать, чтобы я подставил хоть одного из вас, — незамысловатый подтекст последней фразы был более чем очевиден, и Мустафа, говоривший, видимо, от имени всех, тут же понял его:

— Какой базар! Ты же не такой, как они, гондоны штопанные! — Естественно, Мустафа так аттестовал негодяев-братьев.

Свеча медленно обвел пристальным взглядом собравшихся.

— Ну, так что решаем? Пацаны, я хочу, чтобы и вы меня поняли правильно. Ситуация получается гнилая, и чем дальше, тем будет хуже. Я предлагаю отделиться. Оставаться у братьев — значит, все время ходить по канату. Не понравитесь вы им чем-то, они или подставят вас, как меня хотели, или того хуже — киллера на дом пришлют. Никто из вас не знает, чего ждать от них завтра. Те, кто хочет с ними остаться, — неволить не буду, сами понимаете. Как говорится, «колхоз — дело добровольное». Ну, так что скажете?

Из девяти человек, собравшихся обсудить ситуацию, уйти от Лукиных отказались лишь двое, как, впрочем, и ожидал Свечников. Остальные, видимо, убедившись в справедливости аргументов бригадира, заявили, что переходят под него.

И конечно же следующий вопрос, заданный Кондратом, прозвучал более чем естественно:

— Ну а дальше что? В другую группировку вольемся или будем сами по себе?

— Может, наберем пацанов из других городов, может, подпишемся под кого. Ладно, потом об этом, — ответил заметно повеселевший Свечников. Теперь надо в главном определиться — из какого котла щи хлебать будем? Во-первых, вы, пацаны, знаете: я Крапленому слово дал — найти и завалить того киллера долбаного, Македонского, и потому должен свое слово исполнить, не опомоить. А чтобы этого сучонка искать, лавье нужно. Да и жить нам всем на что-то надо, пока не определимся, что к чему. А бизнесменов, барыг своих у нас пока еще нет…

— Давай толстого Дюню с его хозяйством раздербаним! — неожиданно предложил КонДрат.

Свечников поджал губы: бизнесмен, кликуха которого только что прозвучала, был одним из самых перспективных кабанчиков братьев Лукиных. В свое время Миша Лукин выбил этому коммерсанту несколько выгодных кредитов. Поднял на ноги, снял ему богатый офис в центре Москвы, отбил от наездов налоговой и конкурирующих группировок, подогнал пару хороших контрактов… Из Дюни явно растили кабанчика — так в обиходе бандитов называют барыгу, фирме которого сперва создают режим наибольшего благоприятствования, а когда на банковских счетах ее рисуется достаточная сумма, рвут на части. И бизнесмен-кабанчик по кличке Дюня, владелец сети бензозаправок, уже дошел до той стадии, когда его можно закалывать…

— Ну, так что? — пацаны выжидательно смотрели на Свечу.

— Нормалек. Только ведь все лавье мы из него сразу не скачаем, — бригадир уже профессионально прикидывал, как сподручней наехать на фирмача. — Разве что наличку, которая в офисе.

— Хоть что-нибудь. Все лучше, чем ничего. Мы его тоже растили.

Раздербан Дюни и его фирмы означал неминуемую войну с братьями, жестокую и беспощадную. Возможностей у Лукиных было, конечно же, больше, и потому тактику дальнейших действий следовало продумать до мельчайших подробностей. Ну, выставить барыгу на лавье, тот, естественно, позвонит Мише, и тогда…

Словно прочитав мысли бригадира, Мустафа произнес глухо:

— У нас все равно обратного пути нет.

— Семь бед — один ответ, — жестко улыбнулся Свечников. Он уже знал, как поступит с Дюней, да и не только с ним. — Ну, братва, чего попусту время терять? Поехали, коль решили…

Бригадир торопился: а вдруг кто-нибудь из пацанов внезапно передумает? Наезжать на подшефного бензоколонщика следовало чем быстрей, тем лучше. После того как все будут замазаны перед Лукиными, ни у кого из пацанов не останется пути назад…

Тот день начался в офисе фирмы «Прометей» как обычно. Настырно звонили телефоны, пищали принтеры, и компьютерные мониторы, мерцающие неверным голубым светом, отбрасывали причудливые блики на лица невыспавшихся клерков. Появившаяся в коридоре длинноногая девица, работавшая в фирме секретаршей, заметив в конце коридора знакомую фигуру, мгновенно юркнула в дверь. Она снова опоздала на работу, и перспектива неприятной беседы с хозяином фирмы явно ее не радовала.

Хозяин фирмы Андрей Борисович Семенцов — толстенький, чернявый мужчина, как правило, приходил в офис одним из первых. Конец года всегда отличался повышенной загруженностью: подготовка отчетности в налоговую инспекцию, бухгалтерский баланс, проплата по счетам, обналичивание, бизнес-планы новых проектов, деловые переговоры, подписание документов, бесконечные телефонные звонки…

Обычная офисная рутина вызывала у хозяина фирмы сложную гамму чувств: раздражение бестолковостью подчиненных, злость на налоговую инспекцию, разочарование по поводу неудачного контракта и радость оттого, что конкуренты попали куда в худшие передряги…

Впрочем, профессиональное занятие бизнесом порождало у владельца фирмы и еще одно чувство: страх.

В представлении многих крупный, и даже не очень крупный российский бизнесмен — это преуспевающий, чистенький, отутюженный и лоснящийся господинчик, который непременно обитает в дорогом загородном коттедже и катается на навороченном шестисотом «Мерседесе». На самом деле такой коммерсант — человек, который постоянно чего-то боится. Того, что завтра на его фирму наедет налоговая полиция, что отберут лицензию, арестуют банковский счет…

Впрочем, в российском бизнесе есть вещи и пострашней: бандиты! Эти могут не только фирму закрыть, не только отобрать коттедж и дивную иномарку, но и запросто заломить коммерсанту куда более страшный счет.

С крышниками, бандитами из урицкой группировки, у Семенцова вроде бы все складывалось. Каждое первое число он отстегивал им десять процентов с чистой прибыли наличкой. Для этого и была создана касса черного нала. Цена за крышу не казалась Андрею Борисовичу непомерной — многие коллеги владельца «Прометея» платили и по двадцать, и по двадцать пять и даже по пятьдесят процентов. Старшой Урицких — господин Михаил Лукин, — заверял господина Андрея Семенцова или, как он называл его еще, Дюню, что такое положение вещей неизбежно: не хочешь неприятностей, не хочешь наездов плати. Если бизнесмен зарабатывает деньги, он должен с кем-то делиться. Да и не за просто так, а за крышу, предоставляемую фирме. Ну и за охранные услуги, за реальную помощь в бизнесе, прикрытие и содействие во всех без исключения делах. Урицкие действительно несколько раз крепко помогли «Прометею».

Господин Семенцов был почти согласен с таким положением вещей, но все-таки каждый раз, приходя в офис, испытывал безотчетную тревогу. Это сегодня крышники такие хорошие, такие добрые. Но кто может с уверенностью сказать, как поведут они себя завтра?!

Коммерсант, тяжело вздохнув, обернулся в сторону окна, приподнял жалюзи, и сердце его тревожно екнуло: прямо под офисом одновременно парковались два джипа с тонированными стеклами. Машины эти были прекрасно знакомы Андрею Борисовичу.

Спустя минуту из селектора внутренней связи послышался взволнованный голос секретарши:

— Андрей Борисович, к вам гости.

— Пропусти, — глухо произнес бизнесмен, прикидывая в уме, с какой стати могли пожаловать эти люди в столь неурочный час.

Вскоре в кабинете, напротив стола хозяина, сидели трое.

Один — высокий амбал с хищным прищуром небольших, глубоко посаженных глаз и мощным квадратным подбородком, — был хорошо знаком коммерсанту. Семенцов уже год знал этого человека как Сергея Ивановича Свечникова и несколько месяцев назад даже был у него на дне рождения, презентовав дорогие часы «Патрик Филипп». Свечников, или Свеча, как его еще называли, был у урицких человеком авторитетным. Не далее чем полгода назад он со своими друзьями специально приезжал в офис, чтобы уладить наезд каких-то пришлых «черных». После нехитрой беседы чужаки были выпровожены.

Двух других: высокого, с толстыми губами и сбитыми костяшками пальцев и маленького, чернявого, похожего на азиата, Семенцов никогда прежде не видел, однако значительные физиономии и скрытая агрессия, исходившая от них, не оставляли сомнений в профессиональной принадлежности этих людей.

Глядя на бандитов, коммерсант ощутил неприятный холодок под ложечкой, и его лицо тут же растянулось в дрессированной улыбке.

— Чай? Кофе? Чего-нибудь покрепче?

— Ничего не надо, мы на минутку, — со значением бросил Свеча. — Короче говоря, подставил ты нас, Дюня. Филки за прошлый раз закрысил? Закрысил, мы уже все подсчитали. Сколько у тебя чистоганом за октябрь вышло-то?

— Я все честно заплатил! Сейчас покажу вам финансовую отчетность. Лицо Семенцова пошло крупными бордовыми пятнами, он судорожно выдвинул ящик стола. — Минуточку, обождите…

— Да на хрена нам твоя отчетность! — вспылил Свечников. — Ты что, моему слову не веришь?

— Да ведь мне никто ничего не говорил, — бормотал коммерсант. Сколько времени прошло…

— А-а-а, не говорил? Значит, ждал, что мы скажем. Теперь вот я говорю.

Хозяин кабинета мельком взглянул на мобильный телефон с явным намерением куда-то позвонить, но собеседник перехватил этот взгляд.

— Куда звонить собрался? Не мусорам ли?

— Михаилу Ильичу, уточнить, — проблеял коммерсант. — Или его брату Николаю…

Казалось, Свеча только и ждал этого.

— Пацаны! Вы слышали? — обратился он сперва к чернявому своему спутнику, а затем к толстогубому. — Вы сами все слышали, я ничего не говорил. Он сказал, что Луке собирается звонить. Получается, что он пацанскому моему слову не верит, да? Не уважает меня, за позорника держит!

Бандиты послушно закивали.

— У-у-у, барыга долбаный, — процедил чернявый, смачно сплюнув на ковровую дорожку кабинета. — Ты на кого хавало раскрыл?

— Да я тебе, бычье голимое, щас копыта пообломаю! — толстогубый амбал, поднявшись, подошел к хозяину кабинета вплотную. Тот в ожидании удара втянул голову в плечи.

— Да звони, звони кому угодно, звони! — заводил себя бригадир, прекрасно понимая, что после всего происшедшего бизнесмен никуда звонить не будет. И, схватив со стола черную трубочку мобильного телефона, делал вид, будто бы набирает номер Лукина. — Ну давай, перетри с Лукой! Только потом тебе еще хуже будет!

Свеча, Мустафа и Кондрат профессионально кошмарили Семенцова минут двадцать. За это время несчастный бизнесмен, наверное, не раз попрощался если не с жизнью, то со всем имуществом, кляня себя за столь некстати возникшее желание позвонить Михаилу Ильичу. Свеча сулил барыге самые страшные кары, а толстогубый стоял у стола, готовый в любой момент приступить к экзекуции.

Как ни странно, но Мустафа заступился за несчастного бизнесмена.

— Да ладно, Свеча, не кошмарь его больше, — улыбнулся он. — Ну, спорол «косяк», с кем не бывает! Он ведь не при понятиях, многого не знает, а за базар ответ держать не научился!

Свечников, тяжело дыша, опустился в кресло.

— Чтобы я от какого-то барыги такие вещи терпел?!

— Это стоит денег, — веско заявил Кондрат, отходя от стола.

— Понятное дело! — Для Мустафы слова коллеги были сами собой разумеющимися. — Так ведь он еще должен нам за прошлый месяц! Мы чего сюда ехали? Снять с него то, что должен. Ну?

Семенцов понял все — та самая крыша, на которую он так рассчитывал и в которую почти верил, наехала на него, и наехала сурово. Не дать денег было нельзя — вид и интонации бандитов внушали самые худшие опасения.

— Сколько? — почти беззвучно прошептал он. — Сколько я вам должен?!

— А ты въезжаешь, — заметно повеселел Свеча и, взяв со стола хозяина кабинета калькулятор, принялся за подсчеты.

Бригадир нажимал кнопки лишь для понта. Истинное положение дел на фирме ему было известно равно как и сколько наличных денег можно было скачать с закошмаренного коммерсанта.

— Короче — сто штук, — небрежно отложив калькулятор, сказал бригадир. — Сто штук, и не бакса меньше.

— Да где же я такие деньги найду? — взмолился Семенцов. — У меня налички едва ли на двадцать тысяч наберется!

— А нас это не колышит! — казалось, еще немного — и Свечников вновь взорвется. — Где хочешь! Нарисуй! Укради! В «Спортлото» выиграй! Одолжи в конце концов!.. Что, друзей богатых нет? Или не знаешь, как деньги обналичить? Да заложи что-нибудь в конце концов. Учить я тебя должен, так, что ли?

Спустя полтора часа страшная троица наконец покинула офис. Андрей Борисович, бледный, с перекошенным лицом, полулежал в кресле, и секретарша капала в стакан с водой настойку валерьянки, распространяя по всему офису терпкий запах…

Вдоль улицы, по дворам, на пустырях стлался плотный серый туман, от которого озноб пробирал до костей, и Свеча, постояв рядом со своим джипом, поспешил в салон.

Вот уже полчаса он и Мустафа сидели в засаде как раз напротив подъезда дома в Сусальном переулке, где жила стационарная любовница Лукина-старшего. Раздербан толстого Дюни означал начало широкомасштабных военных действий, и Свечников, прекрасно понимая, что силы неравны, решил нанести упреждающий удар.

Сегодня днем пацаны купили взрывное устройство, подсоединив его к пейджеру — тому самому, который Миша подарил Свече на день рождения. Получилось готовое радиоуправляемое взрывное устройство. Радиоимпульс должен был привести в действие датчик взрывателя. Таким образом, для взрыва надо было лишь набрать телефон диспетчерской службы, сообщить номер абонента и понта ради первую попавшуюся информацию.

Взрывное устройство еще два часа назад было установлено в лифте. Теперь оставалось лишь дождаться появления Луки-старшего и по мобильному послать «информацию» на пейджер…

— Думаешь, сработает? — с сомнением спросил Свечников.

Мустафа улыбнулся. Среди урицких этому человеку, полтора года прослужившему в Афганистане сапером, не было равных во взрывном деле.

— Костей не соберет! Там тола столько — полподъезда разворотит. Сам увидишь! Эквивалент двумстам граммам тротила, о чем говорить? Только боюсь, что Лука сегодня может не появиться.

— Ничего, я номер этого пейджера никому не давал, рекламный канал отключил, так что в случае чего — завтра подкатим, — прищурился Свеча, глядя, как по соседней улице проносятся автомобили, унося в темноту ярко-красные габаритные огни.

Минут пятнадцать молчали, курили. Табачный дым стелился по приборному щитку, неприятно щекотал ноздри. Где-то рядом, у мусорных баков, орали коты. Время от времени в соседнем дворе срабатывала автомобильная сигнализация, и каждый посторонний звук заставлял сидевших в засаде нервно вздрагивать.

— А классно мы сегодня Дюню выставили, — непонятно к чему вспомнил Мустафа.

— По беспределу, конечно, наехали, но ничего не поделаешь, — не оборачиваясь к собеседнику, отозвался бригадир и, погладив обитое кожей рулевое колесо, добавил: — Было бы больше времени — взяли бы с него не сто штук.

— На первое время хватит.

— Если сейчас все у нас получится, поедем куда-нибудь на отдых. Свеча продолжал следить за подъездом к дому. Глаза его были прищурены в напряженном ожидании. — Смотри, кажись, Лука подвалил…

И действительно, перед ярко освещенным подъездом показался знакомый урицким пятисотый «Мерседес» серебристого цвета. Чуть поодаль катил кроваво-красный джип «НиссанПатрол» с телохранителями. «Мере» плавно остановился, следом тормознул джип, хлопнула дверца лимузина, и до сидевших в засаде донесся пьяный голос Луки-старшего:

— Коля, ты долго еще?

— Вот пруха так пруха! — жестко улыбнулся Свеча, толкнув локтем Мустафу. — Оба брата приехали! Редкий момент…

«Быки», выйдя из джипа, двинулись в подъезд, осмотрелись и после чего махнули братьям: можно идти, все чисто.

— Ну, с Богом… — в руках Мустафы мгновенно появился мобильный телефон. — Какой, говоришь, у тебя номер абонента?

— Теперь уже не у меня, — на лице бригадира затрепетала злорадная улыбка. Взяв из рук подручного мобильный, он, продолжая следить за подъездом, набрал номер. — Алло, девушка? Добрый вечер. Будьте любезны, передайте информацию на пейджер номер двадцать шестьсот двадцать девять… «Примите соболезнования — Свечников». Приняли?

Спустя минуту мирную тишину вечернего московского дворика оборвал страшной силы взрыв. Жалобно зазвенели стекла, на землю с глухим звуком посыпались кирпичи, испуганно закричали вороны. Темный джип с тонированными стеклами, описав правильный полукруг и выскочив на улицу, быстро набирая скорость, помчался в сторону Юго-Запада.

Естественно, последние события в урицкой группировке не укрылись от внимания РУОПа и, в частности, Олега Ивановича Воинова. На Шаболовке были прекрасно осведомлены и о неудавшемся покушении на Свечу, и о беспредельном раздербане, учиненном над коммерсантом Семенцовым, и о ночном взрыве на Сусальном переулке.

Группировка распадалась, разваливалась на глазах, и первые жертвы внутриклановой разборки уже лежали в холодильных камерах морга. Вчера днем в котловане заброшенной стройки неподалеку от дома Свечникова строители обнаружили труп с двумя слепыми пулевыми ранениями и следами удушения. В нем был опознан Виктор Аркадьевич Чижевский, более известный, как чистильщик урицких по кличке Чиж. Еще два изувеченных трупа — Михаила Ильича и Николая Ильича Лукиных были доставлены к патологоанатомам сегодня ночью. При взрыве пострадали две соседки гражданки Олеси Аникеевой, любовницы Лукина. Обе с закрытыми черепно-мозговыми травмами были доставлены в больницу.

Естественно, по всем фактам убийств возбудили уголовные дела. Нити тянулись к вышедшему из-под контроля бригадиру, но следствие следовало притормозить.

Для руоповца было очевидно, чьих рук эти убийства, но пока он предпочитал не вмешиваться, а продолжать наблюдение за Свечой. Его осторожно пасла милицейская «наружка», а технические службы занимались перехватом телефонных звонков и пейджинговой связи.

Логика Воинова была незамысловата, но посвоему убедительна: пусть Свечников продолжает в таком же духе, — стреляет, взрывает, душит и вешает всех своих врагов. «Закрывать» его пока не стоит сразу по нескольким причинам.

Во-первых, жертвами Свечи как правило становятся такие же бандиты, как и он сам (не считая тех двух женщин, подвернувшихся так некстати), а во-вторых, в случае ареста бригадира никто больше не сможет вывести на след Александра Македонского.

Наверное, если бы даже Свеча замыслил террористический акт в центре Москвы, Воинов не спешил бы арестовывать его. Будущие жертвы бандита мало волновали Олега Ивановича. Его интересовал лишь конечный результат: арест знаменитого киллера Александра Македонского. Вот что могло бы стать завершающим венцом его карьеры на Шаболовке и началом нового ее этапа, скажем, на Лубянке…

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

Весна в Средней Греции прекрасна, но скоротечна. Краткому периоду цветения живой природы, нежности красок, бирюзовым переливом моря и глубокой голубизне апрельского неба спустя всего несколько недель положит предел изнурительный зной. Он парализует волю и сковывает движения, и кажется, что вовсе не было недавней прохладной зимы, ни короткого весеннего расцвета, и жара, опустившаяся на землю, будет продолжаться вечно…

Весной обычно открывается туристический сезон. Послушные табуны туристов, ведомые опытными погонщиками-экскурсоводами, неторопливо катят по афинским улицам в комфортных бело-голубых автобусах. Заполняются кафе, бары, рестораны и ночные клубы. Толпы любознательных иностранцев бродят средь камней окультуренных исторических развалин, восхищенно цокают языками, щелкают затворами «кодаков» и «полароидов», включают тихо жужжащие видеокамеры.

Впрочем, в Афинах остаются места, посещаемые в основном местными жителями, небольшое кафе под открытым небом на улице Фемистоклюса — одно из них.

Здесь, в «точке номер два», серенький Куратор, как и прежде, назначил Солонику встречу — первую после возвращения того из путешествия.

На этот раз Саша появился почти на полчаса раньше обычного. Как ни странно, но за несколько месяцев отсутствия в Афинах он успел соскучиться по этому городу и теперь, сидя под полотняным зонтиком, с радостью окунулся в полузабытую атмосферу шумного центра греческой столицы. Заказав бутылку прохладительного напитка, он сидел и щурился от яркого солнечного света, бесцельно теребя солнцезащитные очки, рассеянно наблюдая за посетителями. Невольно отмечал, что завсегдатаи подобных заведений во всех странах чем-то неуловимо напоминают друг друга.

Последние месяцы жизни выдались богатыми на впечатления. Почти что четырехмесячное путешествие пролетело на удивление быстро: ноябрь — в Испании, декабрь — в Северной Африке, рождество — в Венеции, Новый год в Риме, январь — в Иерусалиме. Затем круиз по Голубому Нилу с обязательным посещением пирамид, чем и завершилось длительное путешествие.

В Каире он расстался с Аленой. Судя по всему, навсегда. В последние месяцы их отношения резко ухудшились, дело шло к полному разрыву. Она стала замкнутой и безразличной ко всему. Так может выглядеть лишь человек, который постоянно обдумывает нечто серьезное и важное — то, что окончательно и бесповоротно изменит его жизнь. Алену не радовали ни коррида в Мадриде, ни восточные базарчики Северного Марокко, ни веселые венецианские гондольеры, ни новогодний римский карнавал, ни подарки, которыми щедро одаривал ее Саша. С неделю назад она сама напросилась на серьезный разговор и честно призналась, что больше так жить не в силах, что она прежде всего женщина и мечтает о тихом семейном счастье. Что ж, это вполне естественно и объяснимо.

— Я не хочу знать, чем именно ты занимаешься и кто ты на самом деле, я просто боюсь за тебя и за себя тоже, — объявила она ему. И добавила с горечью: — Всякий раз, когда ты кудато уходишь, пусть даже на несколько минут, мне становится страшно. Я ловлю себя на мысли — а вдруг видела тебя в последний раз? Бросить все и уехать, чтобы быть счастливыми вдвоем, ты не хочешь или не можешь. Извини, но я так больше тоже не могу. Я ухожу. Спасибо тебе за все и не вини меня. Я и так делала для тебя все, что в моих силах.

Он не стал ее удерживать, даже не пытался. Понимал, что после всего сказанного просто не имеет права. Внимательно выслушал, молча кивнул в ответ. Проводив в аэропорт, сунул ей в карман пачку денег, поцеловал на прощание. И постарался навсегда вычеркнуть Алену из своей памяти, насколько это вообще было возможно.

Вернувшись в Грецию, Саша первые дни буквально не находил себе места. Бродил по огромному коттеджу из комнаты в комнату, избегая заходить в спальню, где все напоминало об Алене. По вечерам спускался в подвал, где хранился его арсенал. Проводил ладонью по рифленому цевью автомата, снимал магазин и высыпал на ладонь блестящие, как новогодние игрушки, патроны. Потом аккуратно, по одному, снова вставлял их в магазин.

В такие минуты им овладевало непонятное оцепенение: время словно останавливалось. Наверное, такое ощущение бывает у человека, летящего в глубокую пропасть. И Солоник, который, как ему казалось, давно уже имел все, что можно купить, начинал смутно подозревать, что есть в мире вещи, которые не купить ни за какие деньги…

Звонок Куратора вызвал у него неожиданный прилив радости, впервые за все время. Работа, какая она ни есть, давала возможность освободиться на время от тягостных размышлений.

Куратор появился внезапно и совсем не со стороны ближайшей автостоянки, как предполагал Саша. Казалось, он вовсе не изменился с момента их последней встречи: все та же безукоризненно отутюженная белая рубашка, тот же холодный взгляд серых глаз…

— Ну, как отдохнули, Александр Сергеевич? — поинтересовался он. Видимо, исключительно для приличия, поскольку серенький наверняка был в курсе всех передвижений своего подопечного, названивая ему по два раза в неделю.

Не то, чтобы он боялся, что Солоник сбежит, или же хотел сообщить какую-то конкретную информацию. Видимо, согласно какой-то специальной инструкции Куратор формально обязан был выходить с ним на связь, что и делал.

— Так все у вас в порядке? — в упор спросил он.

— Спасибо, отдохнул, — коротко ответил Македонский.

— Не соскучились без работы? — в этом вопросе уже прозвучала откровенная ирония, но лицо его собеседника осталось непроницаемым.

Лишь вспомнив, как был исполнен в Италии Коновал, Солоник чуточку оживился.

— Опять куда-то ехать?

— Нет. — Серенький поставил на стол атташе-кейс, открыл замки и извлек из него тонкую папочку алого сафьяна. Достал из нее листы компьютерной распечатки и пачку фотоснимков.

На фотографиях был запечатлен сравнительно молодой человек: короткая стрижка, правильные и по-своему привлекательные черты типично славянского лица, круглый подбородок, массивные, как у портового грузчика, грудь, руки и шея. Могучая комплекция свидетельствовала о великолепном природном здоровье, а уверенный взгляд и подчеркнуто вальяжная поза — о несомненной уверенности в себе.

Македонский молча протянул фотографии обратно — он никогда прежде не встречался с этим человеком.

— Где он? — автоматически поинтересовался Македонский.

— В России, в Москве, — стопка фотоснимков вернулась в чрево кейса. Теперь он почти все время проводит в столице, выезжает оттуда крайне редко. Разве что иногда на отдых, но теперь для отдыха у него нет времени.

— Предлагаете ехать мне в Москву? — удивился киллер.

— А почему бы и нет? Документы мы вам оформим как обычно. Насчет пересечения границ можете не волноваться. Да и в МУРе, в РУОПе, прокуратуре никому и в голову не придет, что вы способны вернуться в Россию, где вас вовсю разыскивают. Причем вернуться, чтобы ликвидировать очередной объект! Там всерьез уверены, что вы «шифруетесь», прячетесь, что искать вас следует где-нибудь в очень дальнем зарубежье. Даже не в Греции много дальше. Вы ведь теперь человек-легенда, — со всей серьезностью продолжал Куратор, — после вашего фантастического побега из «Матросской тишины». А легенда — это то, что далеко-далеко. Понимаете?

— Кстати, а что это за человек? — спросил киллер, коротко кивнув на кейс.

То, что услышал Солоник, заставило его чуть заметно вздрогнуть:

— Зовут его Сергей Липчанский, но в криминальных кругах Москвы он больше известен как вор в законе по кличке Сибиряк. А теперь слушайте меня внимательно и запоминайте…

Конечно же Македонский, хотя и никогда прежде не видел свою потенциальную жертву в лицо, был о ней наслышан, и весьма.

Сергей Липчанский по праву считался одним из самых известных российских воров в законе и, несмотря на свои неполные тридцать лет, одним из наиболее влиятельных и авторитетных.

О таких, как Сибиряк, обычно говорят: этот человек сделал себя сам.

Пятый ребенок в неполной семье, Липчанский, казалось, должен был повторить нехитрый жизненный путь, многократно проделанный его сверстниками, обитателями бедного рабочего поселка под Братском. Первая сигарета в десять лет, первый стакан дешевой водки в двенадцать, первая анаша — в тринадцать, первая проститутка — в четырнадцать. А дальше — кражи, удачные или неудачные, следственные изоляторы, суды, пересылки, «малолетка», «взросляк» и — лагерная безвестность.

Впрочем, и преступления, и СИЗО, и суды, и пересылки, и ВТК, и многое другое — все это в его жизни было. Еще в шестнадцать Липчанский попался на краже, но райсуд, учитывая его малолетний возраст, отсрочил приговор, и за «решки, за заборы» Сергей отправился лишь после повторной кражи. Освободившись, похоронил мать и, перебравшись в Приморье, сколотил вокруг себя небольшую, но мобильную группировку, приняв нелегкую роль лидера. Обладая врожденной воровской интуицией, Сибиряк моментально вычислял людей с излишками незаконно заработанных денежных знаков и виртуозно изымал их. В конце восьмидесятых, будучи в Иркутской области, Липчанский несколько раз встречался со знаменитым Иваньковым-Япончиком, который, по слухам, приветил молодого коллегу.

Дальневосточный период завершился в 1989 году, когда Липчанский прибыл в Москву, где вскоре попал в СИЗО N 2, более известный как Бутырская тюрьма. В камере он сразу же повел себя независимо, хотя по отношению к сокамерникам выглядел доброжелательным и лояльным.

Четыре года, проведенные Сибиряком на бутырской киче (где, по слухам, он и был коронован на вора), заставили тюремный персонал всерьез считаться с этим подследственным. За спиной молодого законника стояли сотни блатных, готовых поддержать двадцатидвухлетнего авторитета массовой голодовкой или беспорядками. Молодой вор как мог защищал интересы арестантов, и достиг в этом немалого. Портить отношения с ним было себя дороже. В последние месяцы своего пребывания в СИЗО Липчанский мог спокойно расхаживать по тюремным коридорам, выходить, когда заблагорассудится, в прогулочный дворик, приглашать кого угодно в свою одиночную камеру. Ее обстановка сделала бы честь номеру европейской гостиницы. Бывали у него в гостях и офицеры тюремной охраны. Сибиряк не брезговал выпивать с «кумовьями» и «рексами», видимо, наслаждаясь пикантностью ситуации.

Вскоре Липчанского выпустили на свободу, но в конце мая 1994 года этот человек вновь напомнил Бутырке о себе. Вор, всегда относившийся к блатным понятиям с нескрываемым пиететом и уважением, решил организовать в следственном изоляторе натуральный сходняк. Режимная служба Бутырской тюрьмы отличалась редкой продажностью, и договориться с охраной не представляло большого труда. Вопрос стоял лишь в том, какую сумму дать администрации СИЗО.

РУОП, МУР и ФСБ, вовремя получившие оперативную информацию, не позволили провести воровскую сходку. Была разработана операция «Банкет». Силы элитного спецназа силовых ведомств, брошенные на штурм знаменитого следственного изолятора, в мгновение ока нейтрализовали полупьяную охрану и арестовали около тридцати уголовных авторитетов, прибывших к коллегам-подследственным.

Как ни странно, но тогда органам правопорядка так и не удалось пришить Сибиряку криминал: Липчанский не брал Бутырский следственный изолятор штурмом, не подкупал администрацию в открытую, а лишь зашел навестить старых друзей вне положенного графика свиданий, используя рассеянность охраны…

По данным Регионального Управления по борьбе с организованной преступностью, к середине девяностых годов Сергей Липчанский достиг пика своего авторитета. Его уважали коллеги-законники и русские, и националы. А извечные оппоненты, органы правопорядка, отдавали ему должное за твердую позицию, которой он всегда неукоснительно придерживался, — решать внутриклановые проблемы не с помощью отморозков или провокаций, а исключительно мирным путем, на сходняке.

Смерть такого значительного человека могла повлечь за собой переделы сфер влияния, войну, кровь и, как следствие, ослабление традиционной генерации российского криминалитета…

Серебристая громада «Боинга» быстро набирала высоту. От перепада давления и шума двигателей закладывало в ушах. Взлетная полоса, ангары, застывшие на земле самолеты, хрупкое здание аэровокзала — все это стремительно уменьшалось в размерах, растворяясь в дымке. Вскоре лайнер, пройдя полосу редкой облачности, словно завис над спокойной гладью Эгейского моря.

Далеко внизу, под мощными серебристыми крыльями, чернели продолговатые силуэты сухогрузов, сторожевых кораблей и рыболовецких сейнеров они казались застывшими, и лишь едва заметные пенные борозды на воде определяли направление их движения.

Солнце висело в зените, отражаясь от безбрежной водной глади миллионами радужных брызг. Оно слепило глаза, и Солоник, сидевший у иллюминатора, чуть опустил солнцезащитный козырек.

— В какие сроки я должен его исполнить? — попробовал уточнить он, обернувшись к сидевшему рядом Куратору.

— На подготовку три недели. Думаю, достаточно. Вы давно не были в Москве, вам следует немного пообвыкнуть…

Этот заказ был исключительной значимости. Македонский понял это еще и потому, что серенький вылетал в Москву вместе с ним. Несомненно для того, чтобы осуществлять оперативное руководство. Что и говорить, Сибиряк представлял достаточно серьезную фигуру в раскладе криминальной колоды теперешней России. Может быть, столь же серьезную, как в свое время Отари Квантришвили, несмотря на принципиальную разницу в статусе.

Саша опустил козырек до упора, откинулся на спинку кресла, закрыл глаза. Невольное воспоминание о заказанном ему Квантришвили вызвало в памяти цепочку других воспоминаний.

Тогда, почти два года назад, весной 1994 года, ему заказали убийство Отарика. Серенький, осуществлявший оперативное руководство акцией, вел себя на редкость странно: он давал полную информацию, прикидывал возможные способы исполнения, даже возил киллера на правительственные дачи в Успенское, показывая, где живут очередные объекты — кроме Квантришвили, Македонскому предстояло «исполнить» также и его друга, певца и бизнесмена, хозяина фирмы «Московит» Иосифа Давыдовича Кобзона.

И вдруг Куратор почему-то дал отбой — отдыхай, пока от тебя ничего не требуется. Саша облегченно вздохнул, но тут же разгадал причину непонятного поведения Куратора: у «конторы» наверняка он не единственный исполнитель, есть и кто-то еще.

Тогда Квантришвили «исполнил» Андрей Шаповалов, его товарищ по специальному Центру подготовки в Казахстане. Убийство имело громкий резонанс, а его исполнитель, с лихвой отработав вложенные в него деньги, сделался ненужным, и его ликвидировали хозяева.

А что, если и теперь…

— Александр Сергеевич, не волнуйтесь, все в порядке. — Голос Куратора прозвучал столь неожиданно, что Солоник невольно вздрогнул.

Лицо серенького было абсолютно непроницаемым, и лишь глубоко посаженные глаза блестели недобро и холодно.

— Ни о чем не думайте, ни о чем не беспокойтесь, — казалось, пределам проницательности Куратора нет границ. — У нас в Москве будет время много времени. Успеете осмотреться, изучить ситуацию. Может быть, что-то к тому времени и изменится…

Ничего не ответив, Солоник отвернулся к иллюминатору. Он понял одно: человек, который ликвидирует Сибиряка, долго не проживет. Смерть «запасного» Шаповалова тому подтверждение…

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ

Как все-таки странно устроен человек!

Россия, Москва, аэропорт Шереметьево-2 — международные воздушные ворота столицы с огромной, невидимой невооруженному взгляду инфраструктурой внутренней безопасности. Наверняка и у местных ментов, и у эфэсбэшников, и у пограничников есть соответствующие ориентировки на «опасного рецидивиста А. С. Солоника», объявленного в международный розыск. Тем не менее приятно ступить на родную землю. И пусть тут, в России, у беглеца было куда больше огорчений, чем радости, — теперь об этом не хочется вспоминать…

Так уж, наверное, устроен всякий человек. Все скверное, что когда-то произошло с ним, быстро забывается, стирается, как надписи мелом на классной доске в школе. А хорошее, отпечатавшись в сознании, остается навсегда, навечно…

Саша, задрав голову, стоял неподалеку от стоянки такси. Пальто расстегнуто, длинный шелковый шарф развевался на ветру. Улыбаясь какимто своим мыслям, он смотрел, как над зданием аэровокзала проплывают редкие облака.

Куратор легонько подтолкнул его под локоть.

— Поехали.

К стоянке подкатила серая «Волга». Усевшись на заднее сиденье, Солоник, едва машина тронулась, не отрываясь смотрел в окно, словно боясь пропустить что-то важное.

— Соскучились? — с едва уловимой иронией спросил серенький.

Вопрос этот показался Саше неприятным, и он не стал отвечать.

— А тут о вас помнят… И ждут, — все тем же тоном продолжил его спутник. — Ладно, сейчас отвезем вас на конспиративную квартиру. Три дня — на отдых и адаптацию, а затем займемся делом…

Начало лета 1996 года выдалось в российской столице дождливым. После изнуряющей афинской жары Солоник с удовольствием вдыхал влажный воздух, пахнущий прелой землей и бензином, наслаждался прохладой и спокойствием тихих улочек в центре Москвы, воскрешал в памяти события минувших дней.

Вот тут, в районе Покровских ворот, небольшое уютное кафе, где он иногда проводил вечера с Аленой. Чуть подальше — ночной супермаркет, где на него наехали шадринские, которых он не только поставил на понятия, но и сумел подписать под себя. А за углом салон «Версаче», где когда-то, совсем в другой жизни, он любил одеваться. Ну а если проехать несколько километров, будет ночной клуб «Арлекино», где он совершил первое громкое исполнение…

С самого приезда Куратор не отставал от него ни на шаг. Вот и сегодня, расположившись на скамейке в тенистом скверике, он то и дело бросал на своего подопечного быстрые, пронзительные взгляды, словно стараясь прочесть его мысли.

А Саше хотелось одного — без какой-либо определенной цели сидеть здесь, в центре города, рассматривать прохожих, вспоминать былое…

Листва на деревьях в скверике казалась свежей, будто бы вымытой. В лужах, оставшихся после ночного дождика, отражалось высокое голубое небо. Все вокруг выглядело нарядным, праздничным, даже серые типовой застройки дома.

В такие минуты кажется, что вовсе нет в мире ни зла, ни зависти, ни обмана…

— Сейчас вы увидите объект в движении, — голос серенького прозвучал столь неожиданно, что Солоник непроизвольно вздрогнул. — Видите, там, на углу, темно-зеленый «Опель-Фронтера»?

— Ну, вижу…

Ухоженная иномарка была щегольски обвешана хромированными противотуманными фарами.

— Минут через десять к нему подкатит еще один джип — «Гранд-Чероки». Это уже его автомобиль. Сибиряк выйдет из машины и скорей всего пересядет в «Опель». Следите внимательно, не отвлекайтесь.

Спустя минут десять к «Фронтере» действительно подкатила машина Липчанского. Правая задняя дверца открылась, и из «Чероки» вышел тот, кого Солонику предстояло ликвидировать.

Сибиряк словно сошел с собственной фотографии. В каждом своем движении он демонстрировал уверенность и одновременно вальяжность, своего рода светскость, что ли.

Киллер профессионально оценивал ситуацию. Охрана, по всей вероятности, оставалась в «Чероки». Что касается самого вора, то он вел себя на редкость свободно, а с точки зрения безопасности — неосмотрительно.

— На мой взгляд, его лучше всего ликвидировать где-нибудь на улице, тихо произнес серенький, не глядя на подопечного.

— Автомат?

— Пистолет-пулемет. С глушителем. Автомат — слишком громоздко.

Тем временем Сибиряк, открыв дверку «Фронтеры», сел в машину. Темно-зеленый джип медленно тронулся, а «Чероки» с охраной покатил следом.

Саша продолжал следить за машинами, но в этот самый момент Куратор, быстро взглянув куда-то в сторону, бросил:

— Там ваш друг, шадринский, вы наверняка должны его помнить. Остановился, смотрит… идет к нам. По-моему, он вас узнал. Нас не должны видеть вместе, я сейчас отойду вон туда, к киоску, а вы поговорите с ним немножко. На всякий случай возьмите номер его телефона. Скажите, что не против дальнейших контактов, пообещайте дать о себе знать. Если все-таки спросит, кто я, скажите, старый приятель из Кургана.

Поднявшись, Куратор двинулся в сторону газетного киоска.

Спустя несколько секунд Македонский услышал над ухом знакомый с хрипотцой голос:

— Братан — неужели ты? Вот кого уж никак не ожидал встретить!

Солоник поднял голову — перед ним, дружелюбно улыбаясь, стоял атлет в кожаной куртке — высокий, с квадратными плечами и неестественно бледным лицом.

Этот человек — бригадир шадринской группировки — был отлично знаком Солонику, который с подачи своих хозяев внедрился в эту группировку в качестве штатного киллера. По мнению структуры, стоявшей за этим внедрением, подобное давало ее подопечному отличное прикрытие в криминальном мире Москвы. Александр Македонский довольно удачно вжился в роль двойного агента, используя новое положение к собственной выгоде. Зачастую интересы его хозяев и шадринских полностью совпадали, как это было при ликвидации Бобона-Ваннера. В результате один и тот же заказ оплачивался дважды.

После скандального бегства Македонского из «Матросской тишины» ходили упорные слухи о причастности к его побегу шадринских. Слухи эти наверняка муссировались теми, кто в действительности организовал побег. На самом деле после июля 1995 года Солоник не общался с лидерами шадринской группировки, а сегодняшняя встреча, судя по всему, была тонко и грамотно подстроена Куратором…

Шадринский не в силах был сдержать своего восхищения беглецом, бесстрашно разгуливающим по Москве.

— А я смотрю — ты это или нет?

Саша скосил глаза в сторону киоска — серенький стоял всего в нескольких метрах, шелестел газетой, делая вид, что читает. По этой мелкой детали Солоник окончательно убедился: такие встречи, как эта, не происходят случайно.

— Ты что — неужели в Москве теперь? — не уставал удивляться шадринский. — Да мусора на ушах стоят, ищут тебя! Тут про тебя такие слухи ходят! — И недавний компаньон Македонского принялся взахлеб пересказывать то, что тому наверняка было известно.

— Извини, не могу с тобой тут долго находиться, — киллер поднялся, явно намереваясь уйти. — Оставь мне номер своего мобильного, позвоню…

Тот с готовностью полез за записной книжкой, черканул номер, вырвал листок и сунул его в руку Солоника.

— Не вопрос, звони! А то мы с пацанами уже волноваться начали — где ты, как, почему о себе знать не даешь?!

— Ты меня не видел ни в Москве, ни вообще… Позвоню через месяц, не раньше…

— Не вопрос, — шадринский выглядел слегка ошарашеным — то ли тем, что киллер, которого вовсю разыскивают, свободно разгуливает по Москве, то ли его прохладной интонацией. — Звони… Ты смотри, осторожней… Сам понимаешь!

Но Солоник уже не слушал его. Круто развернувшись, он двинулся к мужчине с газетой в руках, стоявшему у киоска.

План по ликвидации Сибиряка был продуман до малейших подробностей, и, казалось, ничто не сможет помешать его осуществлению.

Липчанский обитал в фешенебельной гостинице «Палас». Человек широкой души, он был любим всем персоналом: от дежурных администраторов до уборщиц. Несколько номеров, оплаченных Сибиряку неизвестной столичной фирмой, были превращены в настоящий офис, где вор принимал коллег и друзей.

Сибиряк периодически выезжал из «Паласа», и, по мнению Куратора, ликвидировать Липчанского удобней всего у подъезда отеля.

Солоник получил в распоряжение новые, безукоризненно исполненные документы на имя российского гражданина Сергея Потапова, темно-синюю «восьмерку» с форсированным двигателем и оружие для ликвидации — девятимиллиметровый пистолет-пулемет «Хеклер и Кох» с оптическим прицелом. «Гранд-Чероки» Сергея Сибиряка не был бронированным, а тридцать патронов из магазина мощного пистолета-пулемета и снайперские навыки киллера не должны были, по мнению Куратора, оставить жертве хоть какие-то шансы на спасение.

По плану в один прекрасный день следовало дождаться, когда постоялец выйдет из отеля, и прицельно выпустить в него и охрану весь рожок. После чего скрыться. Через несколько кварталов «восьмерку» и оружие надо было бросить, пересесть в другую машину, стоящую в проходном дворе, и уже на ней спокойно, не привлекая ничьего внимания, приехать в условленное место.

Оставалось лишь определиться с датой исполнения. Обычно пунктуальный и обязательный Куратор ничего конкретно не говорил: видимо, он сам ожидал указаний сверху.

На все вопросы Македонского он отвечал невнятно и неопределенно: продолжайте наблюдение, изучайте объект, вам это необходимо.

И киллер, пребывая в недоумении, продолжал тем не менее слежку…

Синяя «восьмерка» с тонированными стеклами и заляпанным грязью номером плавно свернула к обочине и остановилась неподалеку от подъезда отеля. Солоник, сидевший за рулем, не выключил двигатель. По его подсчетам через несколько минут из «Паласа» должен был выйти Сибиряк.

Он был готов к исполнению. Пистолет-пулемет был спрятан в спортивную сумку, которая лежала на соседнем с водительским сиденье. Сейчас наверняка зазуммерит мобильный, и он, Македонский, возьмет трубку. Услышав условную команду, исполнит то, ради чего его привезли в Москву.

Киллер немного волновался. Может быть, потому, что до сих пор не знал, даст ли сегодня Куратор добро на ликвидацию Сибиряка. А может быть, потому, что на последнюю, контрольную встречу Куратор почему-то не приехал. Правда, распорядившись чуть позже продолжать наблюдение из «восьмерки», имея при себе оружие и мобильный телефон…

Тем временем на ступеньках гостиницы показалась уже знакомая фигура. Дородный, с подчеркнуто барственными манерами, Сергей Липчанский заметно выделялся даже на фоне качков-телохранителей.

Македонский потянул на себя замок-молнию — из спортивной сумки высунулся короткий ствол пистолета-пулемета. Саша осторожно положил его на колени, щелкнул предохранителем, чуть опустив стекло. Сибиряк тем временем перебрасывался с охранниками какими-то фразами и медленно продвигался к «Чероки». Момент был отличный — Липчанский стоял к «восьмерке» вполоборота на расстоянии не более двадцати метров…

Неожиданно зазуммерил мобильный — Солоник схватил трубку.

— Алло?

Звонил Куратор.

— Объект в поле вашего зрения? — поинтересовался он.

— Да, — коротко ответил Саша, продолжая следить за перемещениями Сибиряка.

— Что он делает?

— Стоит у машины, собирается отъезжать. С ним три человека охраны.

— Ничего подозрительного?

— Нет.

— Продолжайте наблюдение у отеля, — последовала команда, а дальше короткие гудки.

Солоник в недоумении отложил телефон, спрятал оружие и, опустив стекло еще немного, продолжил слежку.

— Всего хорошего, к обеду буду, — донесся до него голос несостоявшейся жертвы.

Липчанский неторопливо уселся в джип. «Гранд-Чероки», описав у подъезда гостиницы правильный полукруг, развернулся и покатил вдоль выстроившихся в ряд тесно припаркованных машин, среди которых была и синяя «восьмерка».

Перекладывая сумку на заднее сиденье, Солоник обратил внимание, что следом за джипом «Чероки» двинулась ярко-желтая тридцать первая «Волга» с таксистскими шашечками. В такси, кроме водителя, сидели двое мужчин.

— К обеду буду, — повторил про себя Македонский последние слова Сибиряка и тут же поймал себя на предчувствии, что ни к обеду, ни к ужину он не увидит больше этого человека. И вообще никогда.

Серебристый «Боинг-747» плавно прорезал плотную низкую облачность над Шереметьево и, развернувшись на левом крыле в юго-западном направлении, быстро набирал высоту.

Приятный женский голос по-русски и погречески объявил время прилета в афинский аэропорт, погоду в греческой столице, температуру за бортом и порядок прохождения таможенных формальностей. Между рядами прошла улыбчивая стюардесса в форменном кителе, предлагая разноцветные напитки. Защелкали пристежные ремни, зашелестели газеты — пассажиры расслаблялись.

Как и в прошлый раз, Солонику досталось место у иллюминатора. Но он уже не следил за проплывающими мимо облаками. Он восстановил в памяти события последних дней, пытаясь отыскать в них какую-то логику, но не находил таковую…

Его, профессионального наемного убийцу выдергивают из Греции, где он скрывается от правосудия, и везут в Москву. Мало того, что Куратор подставляет своего подопечного под возможный арест, — структура, которую представляет серенький, невольно подставляется сама. В случае задержания Македонского — а его реальность неоспорима! — неизбежны разоблачения и, как следствие, вселенский скандал.

Но, видимо, значимость исполняемого объекта настолько была велика, что даже риск возможного провала не пугал руководство. Действительно, Сибиряк — фигура более чем серьезная. И вроде бы ему. Македонскому, окончательно и бесповоротно заказывают его ликвидацию. Киллер получает чистые документы, машину и оружие, грамотно отслеживает жертву, но, прибыв для осуществления акции, не получает окончательное «добро». Да и Куратор все это время ведет себя как-то странно.

Дальше — больше. В тот памятный для него, Саши, день серенький приказал ждать у отеля до пяти вечера. Затем следует новое распоряжение: срочно все бросить и возвращаться на конспиративную квартиру.

Солоник, внутренне недоумевая, выполняет приказ.

И больше никаких разговоров о Сибиряке. Зато Куратор осторожно, исподволь интересуется шадринскими. А самое удивительное — Куратор оставляет его в Москве еще на две недели, после чего уже из Греции дает новый приказ: срочно возвращаться в Афины.

Чем вызваны эти невразумительные маневры? Какова их логика? Безусловно, подобные поспешные перемены имеют свои внутренние причины, и причины эти настолько скрыты, что о них остается только догадываться…

— К обеду буду… — чуть слышно прошептал Саша последние слова Сибиряка, воскрешая в памяти сцену у «Паласа».

И тут же вспомнилась ярко-желтая тридцать первая «Волга» с таксистскими шашечками, двое мужчин в салоне…

Это была «наружка» или исполнители? Но если Сибиряка заказали еще кому-то, какой был смысл в нем, Македонском?

Подстраховать тех, в «Волге»? И для этого специально выдергивать его из Афин?!

Да и неизвестно, что в итоге с Сибиряком. Как ни пытался Саша выяснить дальнейшую судьбу этого человека, Куратор грамотно уходил от ответа.

А может быть, появление великого и ужасного Александра Македонского в Москве было продиктовано совсем другими причинами?

Но тогда какими же?! Сколько ни ломал себе голову Солоник, но так и не мог найти сколь-нибудь вразумительного ответа ни на один вопрос. Ответы могла дать лишь предстоящая беседа с Куратором, и Македонский, тяжело вздохнув, решил пока не думать ни о Сибиряке, ни о своем более чем странном визите в Москву…

После беседы с сереньким возникло еще больше вопросов, чем было у Солоника до нее.

Встреча происходила на «точке номер семь», в небольшом загородном ресторанчике километрах в пятнадцати от Афин. На открытой веранде негромко играл греческий оркестр, официанты разносили заказы, посетители, истекая потом, обмахивались сложенными газетами, и никому не было дела до двух мужчин, сидевших в углу и о чем-то тихо беседовавших.

Серенький смотрел на подопечного с едва заметной усмешкой, признаком превосходства. Так может смотреть человек, который знает наперед ответы на все вопросы, и от этой его усмешки Саше становилось не по себе.

— Я вижу, вы хотите меня о чем-то спросить? — предугадывая ход беседы, начал Куратор.

Солоник взглянул ему в глаза, пытаясь по их выражению определить канву будущего разговора.

— Во-первых, вас, по всей вероятности, интересует судьба Липчанского, — собеседник Македонского плеснул себе в стакан сухого вина. — Так вот, этот человек пропал без вести. Да, такое случается не только со среднестатистическими гражданами, но и с криминальными авторитетами. Может быть, помните, был такой вор Гиви Резаный, он же Гиви Берадзе, тот тоже исчез. Летним утром 1994 года отправился в отель «Интурист», в свой офис, а спустя несколько минут к его жене зашли двое в милицейской форме, отдали ей ключи от машины и, попрощавшись, ушли. И все — больше Резаного никто не видел… Тогда, у отеля «Палас», вы наверняка видели Сибиряка в последний раз. Может быть, вы даже были тем, кто видел его последним…

Саша хотел было спросить о той подозрительной желтой «Волге» с таксистскими шашечками, которую он заприметил, но по вполне объяснимым причинам решил этого не делать.

А серенький продолжал:

— По факту исчезновения гражданина Липчанского в Балашихинском РОВД заведено уголовное дело. Милиция ведет поиск. Не стоит говорить, что поиск ведут и люди из его окружения. Впрочем, это все, что я могу вам сообщить о Сибиряке…

Да, Солоник не ошибся. Как и во время подготовки покушения на Квантришвили, не он один охотился за жертвой. Несомненно, Македонский дублировал тех, кто сидел в «Волге» с таксистскими шашечками. Это несомненно так же, как и то, что киллеры, «исполнившие» Липчанского, наверняка разделили судьбу ликвидатора Отарика.

Или не только дублировал?

— А может быть, Липчанский… — начал было Македонский, но Куратор, мгновенно поняв его мысль, не позволил ему закончить фразу.

— Хотите сказать, что он оказался на редкость проницательным? Что имитировал собственное исчезновение? Структуры, которые ведут его розыск, прорабатывают и такую версию. Не буду вдаваться в ненужные вам подробности, скажу лишь, что она… как бы это выразиться… тоже имеет право на существование. — Серенький был изворотлив, как уж, и фразы его, обтекаемые и двусмысленные, чем-то напоминали изречения дельфийского оракула: хочешь — так понимай, а хочешь — эдак…

Впрочем, следующее сообщение прозвучало более чем конкретно:

— В Питере застрелили некоего Кирпича.

— Кого? — переспросил Саша.

— Владислав Кирпичев, известный также как Дядя Слава и Полтинник, уточнил собеседник. — Был в Питере такой… О малышевской преступной группировке никогда не слыхали?

— Слыхал, — угрюмо ответил Македонский, не понимая, куда клонит Куратор.

— Один из ее лидеров. Пять судимостей. По некоторым данным — вор в законе, что, впрочем, сомнительно. Он был застрелен неизвестным киллером в питерском клубе «Джой» около недели назад. Четыре выстрела из пистолета Макарова. Один — в сердце, второй и третий — в шею, четвертый мимо…

— А я-то тут при чем?

Серенький хитро прищурился.

— Вы ведь в то время были в России…

— Но я не был в Питере, и вы это сами прекрасно знаете! — возмутился Солоник. — Я вообще никогда там не был!

— Но кое-кто уверен, что это вы…

— Кто именно? — вопрос был задан в лоб и потому требовал столь же конкретного ответа, но такового не последовало:

— Бандиты говорят… Вас ведь видели в Москве. Стало быть, приблизительно в то же самое время вы могли быть и в Петербурге. — Солонику показалось, что собеседник в открытую издевается над ним. — На скором поезде всего семь с половиной часов, столько же обратно. Итого на исполнение — сутки или двое.

Наверное, будь перед Сашей другой человек — беседа приняла бы другой характер.

— Ладно, не будем больше об этом, — неожиданно улыбнулся Куратор, и улыбка эта вышла почти приятельской. — Ни о чем не думайте, отдыхайте, поддерживайте форму. Кстати, по всей вероятности, вам вскоре придется снова выехать за границу.

— В Россию? В Петербург? — в последнем вопросе звучала явная издевка, но собеседник предпочел ее не заметить.

— Нет, куда в более спокойную и цивилизованную страну. У нас еще будет время обсудить подробности. Ну, всего хорошего.

Небрежно кивнув на прощание, Куратор подозвал официанта и, рассчитавшись, двинулся к автостоянке, оставив своего подопечного в полном недоумении…

Впрочем, уже к вечеру киллер прекрасно понял и смысл намеков Куратора насчет убийства в Петербурге Владислава Кирпичева, а заодно потаенные причины своего появления в России.

По всей вероятности, роль дублера при ликвидации Сибиряка (если Липчанского действительно «исполнили») не являлась для Солоника основной. Куратор вывозил его в Россию лишь для одного: засветить перед братвой. Встреча с бригадиром шадринских, безусловно, была тонко и грамотно подстроена, и лишь с одним умыслом — показать, что Солоник, даже находясь на нелегальном положении, по-прежнему боеспособен.

Неожиданно отчетливо, как выделенная особым шрифтом строка в тексте, вспомнилась прошлая, безвозвратно ушедшая жизнь: бескрайняя казахская степь, специальный центр подготовки, маленький кабинет на втором этаже административного корпуса и беседа с высоким московским гостем — кажется, с оперативным псевдонимом Координатор. «Александр Сергеевич, вам нравится, когда вас боятся? Представьте, что ваше имя внушает страх пусть не такой сильный, но все-таки страх. Вас сторонятся, с вами не хотят встречаться взглядом, и прежде чем что-нибудь вам сказать, люди подолгу думают. Вам это приятно?»

Тогда он не ответил на этот вопрос, но ответил Координатор. И, естественно, положительно.

Страх имеет свою цену. Его, суперкиллера Александра Македонского, создали в таковом качестве не только для физической ликвидации воров, паханов и авторитетов.

Его именем стращают, он пугало и в таковом качестве не менее ценен, чем суперкиллер.

А это значит, что теперь на него можно навесить едва ли не половину всей российской заказухи, и он, Александр Македонский, вряд ли сможет что-то опровергнуть…

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ

Представительский «Мерседес» пробирался вечером по запруженным улицам центра столицы. Мокрый асфальт блестел, как прессованная икра, в черных глянцевых лужах отражались зажженные фонари и огни реклам.

Машины сопровождения, идущие спереди и сзади, стремительно уносили в чернильную темноту московских бульваров и проспектов морковно-красные габаритные огни. Ритмично вздрагивал пронзительно голубой проблесковый маячок, и динамик, установленный на крыше головной машины, то и дело передавал грозный приказ:

— Всем перестроиться в правый ряд! Пропустите спецтранспорт!

На заднем сиденье роскошного «Мерседеса» расположился Координатор. Рассеянно глядя по сторонам, он вновь и вновь воскрешал в памяти детали последней беседы с куратором Македонского.

Вроде бы пока все шло по плану. Вроде бы…

— Вы считаете, он понял, для каких целей был привезен в Россию? спросил тогда начальник секретной лубянской структуры.

И собеседник, словно ожидая вопроса, ответил не раздумывая:

— Безусловно. Встреча с бригадиром шадринских была подстроена так, чтобы Солоник понял, что в Москву он был привезен именно для засвечивания. Человек он неглупый, наверняка догадался, что к чему.

— Думаете, он пойдет на дальнейший контакт с шадринскими?..

— У него просто нет другого выхода. Такой контакт выгоден всем: у нашего подопечного прежде всего материальный интерес, мы же в случае его провала автоматически выходим изпод удара…

Координатор закурил, опустил стекло в дверце, и белесый табачный дым посочился на улицу.

Неуловимый и беспощадный Македонский жив, и он в действии. Продолжает выполнять приказы своих загадочных хозяев — стало быть, лидеры российской организованной преступности не могут не опасаться за свои жизни. Достаточно было засветить суперкиллера в Москве, продемонстрировать его лишь мельком, чтобы о возвращении этого жуткого человека встревоженно заговорили вновь: на бандитских «стрелках» и в саунах подмосковных коттеджей, в следственных изоляторах и в шикарных офисах, в ночных клубах и в кабинетах следователей прокуратуры…

Солоник жив, а значит, никто из всех этих воров, паханов и авторитетов, никто из истинных хозяев теневого мира не застрахован от его меткого выстрела. Ни в России, ни вне ее…

И теперь очередной выстрел, судя по всему, должен прозвучать за границей.

Несколько дней назад глава секретного лубянского подразделения встречался с очень серьезными людьми мира большого бизнеса. Точнее, бизнесмены сами напросились на конфиденциальный разговор. И касался он нефти. Коммерсант, в открытую утверждающий, что занимается торговлей нефтепродуктами, как правило, вызывает невольное уважение, смешанное с естественной опаской: нефть и все с ней связанное — сфера настолько же прибыльная, насколько и рискованная. Ни для кого не секрет, что этот бизнес почти всецело контролируется из самых что ни на есть заоблачных сфер: Кремль, Старая Площадь, «Белый дом», Лубянка, Варварка… И уж если его, Координатора, искусно свели с нефтяными магнатами, можно быть уверенным — у них возникли проблемы, которые можно решить лишь неделикатными методами «С-4».

Дело в том, что серьезная московская фирма, созданная не без помощи монстра-монополиста «Газпром», заключила несколько долговременных и перспективных контрактов с немецкими партнерами. Сперва все шло отлично, но затем у фирмы начались проблемы. Как показалось, на первый взгляд незначительные. Около полугода назад руководство нескольких дочерних предприятий получило предложение сотрудничества со структурами, которые сами бизнесмены в беседе определили теневыми. Путем внегласной проверки выяснилось, что за ними стоит пятидесятишестилетний вор в законе Шакро Какачия из западногрузинского городка Зугдиди, более известный, как Шакро-Старый. Руководству дочерных фирм было предложено прямым текстом: мы снимаем с вас проблемы неплатежей, нарушения графиков поставок и другие больные вопросы, а вы в свою очередь за оказанные услуги перечисляете нам определенный процент с немецких контрактов.

Коммерсанты, чувствуя более чем серьезную поддержку в Кремле, наотрез отказались платить татуированным вымогателям, пригрозив немыслимыми карами. И тогда у них действительно начались проблемы, которые никак не разрешались обычными, законными методами.

В мире бизнеса всегда все взаимосвязано и взаимозависимо, и оказывать непосредственное силовое давление на объект наезда отнюдь не обязательно. Достаточно лишь слегка наехать на смежников, от которых такой объект напрямую зависит, и сорвать несколько сделок, чтобы партнер понес многомиллионные убытки. Так и было сделано. Явного криминала не прослеживалось, и потому нельзя было подобрать соответствующую статью в Уголовном кодексе. В прокуратуре, РУОПе и ФСБ лишь разводили руками. Но немецкий контракт тем не менее оказался под угрозой срыва.

Естественно, бизнесмены, ощутившие давление, ничего не знали о существовании тайного лубянского подразделения. Посредники представили Координатора как бывшего чекистского генерала, владельца серьезного охранного агентства. Но присовокупили, что этот человек способен решить любую проблему.

Разговор получился серьезным и длился около шести с половиной часов. Кагэбэшный генерал напирал на то, что коммерсанты действительно могут рассчитывать на действенную помощь, но люди, которые оказывают на нефтефирму давление, по-своему весьма влиятельные. К тому же его контора отнюдь не государственная правоохранительная структура, существующая за счет бюджета, а коммерческая и, естественно, далекая от благотворительной деятельности. Собеседники попались умные, сразу же предложив деньги, на что Координатор заявил, что желает получить не конкретную сумму, а долю в немецком контракте.

— Если я осуществляю охранные функции на всех этапах сделки, то имею моральное право на отчисление определенного процента прибыли, — сказал он.

И партнеры поняли — фирма, во главе которой стоит бывший чекист, ничем или почти ничем не отличается от теневой структуры, причинившей им столько неприятностей.

В конце концов было найдено компромиссное решение, и коммерческая лубянская структура принялась за детальное изучение объекта.

Практически все российские контакты Какачия отслеживались и отсекались быстро и эффективно, но для полного успеха следовало ликвидировать самого организатора. ШакроСтарый уже несколько месяцев проживал в Берлине. Видимо, исподволь зондировал ситуацию с немецкими партнерами российских бизнесменов.

И вновь все нити размышлений Координатора сходились на одном человеке: Александре Сергеевиче Солонике, более известном как Саша Македонский. Один удачный выстрел решил бы множество проблем: бизнесмены осуществят свои планы, дочерние фирмы освободятся от давления, а на счет охранного агентства каждый месяц будет перечисляться оговоренный процент…

Идущая впереди машина сопровождения, полыхнув проблесковым маячком, перестроилась вправо. Автомобили, следующие по соседней полосе, испуганно шарахнулись, а представительский «Мерседес» плавно притормозил и остановился у старинного особняка.

Скоро бывший чекистский генерал, а ныне один из богатейших людей России, названивал в Афины.

— Да, как и договорились: пусть срочно вылетает в Берлин. Вы отправляетесь вместе с ним для контроля и оперативного руководства. Только на этот раз нельзя афишировать его появление — слишком серьезная акция. На подготовку и ликвидацию даю не более десяти дней. Конец связи.

«Боинг-747» немецкой компании «Люфтганза», выполнявший рейс Афины-Берлин, приземлился в аэропорту Тигель минута в минуту, с чисто немецкой точностью. Высадка, таможенный и паспортный контроль не заняли много времени, и спустя минут десять двое мужчин явно негреческой наружности уже садились в такси, лимонного цвета «Мерседес».

— Никогда прежде не приходилось бывать в Берлине? — поинтересовался серенький у Солоника.

За окнами проплывал пейзаж бывшей столицы «третьего рейха». Строгие перспективы улиц, нарезанные правильными прямоугольниками скверы, аккуратно подстриженные газоны… Было в этом городе что-то магическое так, во всяком случае, подумалось Саше.

На первый взгляд казалось, что Берлин ничем не отличался от любой европейской столицы. И пусть не было в нем пражских шпилей и мостов, сказочного венского леса, туманов Темзы и боя Биг-Бена, знакомого еще по диккенсовским романам, но что-то загадочное в Берлине тем не менее ощущалось…

— Я служил в Группе советских войск в Германии, в танковой части недалеко отсюда, — напомнил Саша и тут же поймал себя на мысли, что кому, как не серенькому, знать его биографию.

Таксист, услышав русскую речь, вздрогнул и как-то странно взглянул на пассажиров: казалось, он даже съежился, втянув голову в плечи.

— Хорошая же у нас репутация, — вздохнул серенький, — впрочем, чего говорить… И так все понятно.

Спустя час такси остановилось у небольшого коттеджика. Как объяснил Куратор, тут была оборудована загодя снятая конспиративная квартира.

— Сегодня отдыхайте, — распорядился он, — а с завтрашнего дня займемся непосредственным изучением объекта. Вы будете тут один — нас не должны видеть вместе. Все это время я буду в гостинице, в случае форс-мажора звоните. Вот телефон…

Структура, заказавшая ликвидацию ШакроСтарого, подготовилась к предстоящему исполнению более чем серьезно. Две полуторачасовые видеокассеты, явно записанные «наружкой», позволяли наблюдать объект в движении, почувствовать его ритм. Личное дело Какачия также дало несколько характерных деталей: согласно подробному досье, предоставленному сереньким, этот вор в законе отличался скромностью в быту, редко пользовался услугами телохранителей, категорически не признавал бронежилетов. Там же, в досье, указывались чисто технические моменты: теперешнее место жительства, привычки, контакты, склонности. В частности Шакро-Старый, как и многие люди его круга, употреблял наркотики, отдавая предпочтение морфину. Марки и номера автомобилей, на которых объект передвигался по Берлину, а также подробный адрес и номер автостоянки также были приведены в досье.

— В вашем распоряжении десять дней, и я вас не тороплю. — Куратор вновь и вновь прокручивал видеозаписи. — Хотя ваша задача не из самых сложных. Видите — молодой человек? Это его водитель, он же выполняет роль телохранителя. Всего лишь спортсмен, в охране — непрофессионал. Такой может выручить разве что в уличной драке. Кстати, нами установлено, что пятого августа он должен на несколько дней слетать в Москву, так что Шакро сам сядет за руль.

— Каким образом я должен его «исполнить»? — конкретизировал Македонский.

— Мне кажется, лучше всего подойдет пистолет с глушителем. Впрочем, решающее слово за вами. Съездите в район Вильемсдорфа, где он теперь живет, проведите рекогносцировку, посмотрите, прикиньте, что и как. Мы предоставили вам относительно свежую информацию, но и она в любой момент может измениться. Действуйте, как всегда, сообразно конкретной ситуации. Вы ведь профессионал, и не мне вас учить.

Последующую неделю Солоник потратил на скрытое наблюдение за объектом. Каждое утро киллер, на всякий случай слегка загримировавшись, отправлялся в район, где обитал Какачия. Шакро действительно отличался скромностью, присущей старым, «нэпманским» ворам. Не питал любви к навороченным лимузинам, фешенебельным коттеджам и роскошной одежде. В Берлине Шакро жил относительно скромно, не привлекая ничьего внимания: снимал небольшой домик в тихом зеленом районе. Впрочем, даже в Москве законник, имевший, казалось, неограниченные возможности, обитал в типовой двухкомнатной квартире…

Спустя дней восемь Македонский знал о Шакро все или почти все: примерный распорядок дня, привычки, наклонности и контакты, маршруты передвижения, рестораны, в которых тот проводил свободное время…

И, естественно, прикидывал возможные способы его устранения.

Вариантов было несколько. Первый — застрелить Шакро из движущегося автомобиля где-нибудь в центре города. Второй — убить из снайперской винтовки со стационарной позиции, как в свое время Глобуса. Третий уничтожить объект при помощи взрывного устройства, как некогда был уничтожен в своем шестисотом «мерее» Сережа Новгородский, более известный как Сильвестр. Четвертый — ликвидировать Какачия из пистолета с глушителем.

Взвесив все «за» и «против», Солоник решил, что первый вариант отпадает. Берлин — не Москва, и после стрельбы из «Калашникова» в центре города полиция встанет на уши, чтобы найти стрелка. А немецкие менты — не московские, эти обязательно найдут. К тому же киллер недостаточно хорошо знал Берлин, что не оставляло шансов грамотно скрыться. По этой же причине отпадал и второй вариант. Третий — подложить в автомобиль Шакро взрывное устройство также выглядел сомнительно: при любом взрыве возможны случайные жертвы, а в том, что таковыми могут стать законопослушные немцы, сомневаться не приходилось. И резонанс от такого убийства стал бы слишком велик: одно дело, когда в результате разборки гибнет какой-то русский уголовник, а другое — когда при этом страдают невинные немецкие граждане. Тут уж ответная реакция местной полиции не заставит себя ждать.

Таким образом, оставался четвертый вариант, предложенный Куратором с самого начала…

Удобней всего было бы ликвидировать Какачия в многоярусном подземном гараже, где обычно стояла его машина. Тем более что его шофер, он же телохранитель, действительно вылетал в Москву. Было выбрано оружие — «зигзауэр» с мощным глушителем, транспорт для отхода — американский мотоцикл «Харлей-Дэвидсон», позволяющий свободно маневрировать в перенасыщенном автомобильном потоке Берлина и в случае чего уйти от погони.

Был выбран и день ликвидации — двенадцатое августа.

Оставалось немногое: получить у Куратора необходимые оружие, транспорт и согласовать чисто технические детали. Для этого серенький и назначил своему подопечному встречу в центре города…

Бар отеля «Европа-центрум», в котором условились встретиться, небольшой и на удивление уютный, выглядел необычно из-за того, что посетителям, кроме обыкновенного стандартного меню, предлагалось и нечто экзотическое. Столики были окружены кольцом бассейна с подкрашенной водой, которая, журча, тихо лилась из расположенной в центре бутафорской лилии.

Куратор, обычно пунктуальный, на этот раз запаздывал, и Саша, рассеянно помешивая ложечкой остывающий кофе, с интересом посматривал по сторонам.

За крайним столиком примостилась парочка, видимо, студенты. Молодой человек, высокий, с длинными волосами, всем своим видом воскрешающий в памяти хиппи шестидесятых, что-то любовно втолковывал своей спутнице, маленькой, черненькой, похожей скорее на кавказскую женщину, чем на немку.

Напротив Саши сидело еще двое, судя по самодовольному виду и манерам — типичные берлинские бюргеры, почтенные отцы семейств. Оба неторопливо потягивали светлое бутылочное пиво и степенно, с достоинством перебрасывались короткими фразами. До слуха Солоника то и дело долетало: «йа, йа», и немецкая речь невольно ассоциировалась с художественными фильмами об Отечественной войне.

Слева от ожидавшего листал толстую воскресную газету аккуратненький седой старик с внешностью протестантского патера — видимо, пенсионер, почтенный рантье. Старик никуда не спешил и, вчитываясь в какую-то понравившуюся ему статью, чуть слышно проговаривал вслух каждое слово, то и дело причмокивая тонкими фиолетовыми полосками губ.

Такая публика — влюбленные студенты, степенные обыватели и пожилые рантье — почти всегда попадается в любом подобном заведении, и не только в Берлине. Все это было привычно, рутинно, а потому не заслуживало особого внимания.

Допив кофе, Саша поднял голову и обомлел: к фонтану с бутафорской лилией подходил не кто иной, как Шакро-Старый! Его объект! И это был отнюдь не призрак — ничто не оставляло сомнений, что в «Европа-центрум» действительно появился тот, кого ему, Александру Македонскому, предстояло ликвидировать.

Что же он тут делает? Каким образом очутился в этом баре, где, как точно знал киллер, за последние дни вообще не появлялся? Случайность? Но ведь если за несколько дней до исполнения жертва появляется в том самом месте, где исполнитель встречается с заказчиком, это не могло быть случайностью!

Вопросов было куда больше, чем ответов, и Солоник благоразумно решил обождать, как будут развиваться дальнейшие события.

Тем временем объект подошел к аккуратному седому старику и приветствовал его как старого доброго знакомого.

— Гуден таг! — произнес он с типично берлинским акцентом.

— Гуден таг! — скрипуче ответил похожий на протестантского патера старик и, отложив газету, приветливо улыбнулся.

Но уроженец западной Грузии Шакро Какачия не знал немецкого — не мог знать. И Александру Македонскому было об этом известно из досье. Стало быть, этот человек не тот, за кого он его принял.

Просто совпадение. Но какое! Еще минуту назад Саша готов был поклясться, что перед ним Шакро. Но этот человек просто непостижимым образом похож на Шакро, Как ни пошло звучит — «будто две капли воды», — но эта формула как нельзя лучше характеризовала их сходство.

— Бывает же… — прошептал Солоник и, обернувшись, увидел приближавшегося к его столику Куратора.

— Добрый день, — приветствовал его серенький и, перехватив взгляд Солоника, посмотрел на немца, ошибочно принятого за грузинского вора. Прищурился и покачал головой.

— Да, действительно поразительное сходство, — признал он. — Как однояйцевые близнецы… Но это, слава Богу, не ваш клиент. Выкиньте из головы, поговорим о деле…

Спустя минут десять Солоник с ключами от мотоцикла в кармане и ключиком от банковской ячейки, из которого должен был забрать «зигзауэр», покидал бар «Европа-центрум». Уже на выходе он не мог удержаться, чтобы не бросить взгляд на двойника Шакро-Старого.

— Бывает же… — повторил он.

Как ни странно, но ликвидация Шакро прошла на удивление гладко: видимо, полученной информации было достаточно, чтобы форс-мажорных обстоятельств не возникло.

Рано утром, приблизительно за полчаса до ожидаемого появления Какачия, Саша занял позицию в многоярусном подземном гараже. Он припарковал мотоцикл в углу, за микроавтобусом «Форд-Транзит». Отсюда отлично просматривался выезд, и в то же время корпус «Форда» полностью скрывал мотоциклиста.

Выключив двигатель «Харлей-Дэвидсона», Солоник навинтил на ствол глушитель. Снял пистолет с предохранителя и сунул его за пазуху. Застегнул куртку. Еще раз осмотрелся, вновь и вновь оценивая ситуацию…

Ровные ряды припаркованных автомобилей блестели холодным лаком и хромом под мощными люминесцентными лампами. Машины, как и все тут, в Германии, выглядели на редкость ухоженными, а поэтому невольно приходило на ум сравнение гаража с дорогим автосалоном.

Киллер и сам удивлялся собственному хладнокровию: ничего похожего на волнение он не испытывал. Голова работала четко и спокойно, сердце билось ровно — никакой предательской дрожи, никакого волнения…

Быть может, причиной такого спокойствия явилась относительная простота сегодняшней акции? Ведь Солонику не надо было часами выжидать в стационарном укрытии, как при ликвидации Глобуса, а затем прикидывать расстояние, вносить поправку на скорость ветра. Не надо было прибегать в изощренной конспирации, как при убийстве Бобона и Глодина. Возможно, киллер не волновался и потому, что это исполнение было далеко не первым. Прав был, видимо, классик, утверждая: «подлец-человек ко всему привыкает»… Привычкой может стать что угодно, даже убийство, палачество. Привычка, помноженная на профессионализм, рано или поздно неотвратимо превращается в насущную потребность.

В проеме, за ровными рядами машин, промелькнула чья-то тень. Солоник пригляделся и увидел молодого мужчину в строгом темном костюме — дорогой галстук, модная стрижка, самодовольное выражение лица. Видимо, молодой бизнесмен и наверняка отправлялся в свой офис. Проходя вдоль ряда припаркованных машин, он беспечно поигрывал автомобильными ключами с брелоком.

Продолжая наблюдать за ним, Солоник невольно прикидывал: как можно было бы его «исполнить»? Наверняка проще всего было бы осторожно выкатиться из-за «Форда» на мотоцикле, подъехать как можно ближе и, изобразив на лице доброжелательность, окликнуть, что-то спросить. А дальше руку за пазуху, выхватить пистолет, несколько раз выстрелить в голову и — на выезд. Звук выстрела смажется глушителем, поблизости никого нет, выезд свободен, если сторож и запомнит убийцу, вряд ли сможет опознать: помешают грим и мотоциклетный шлем.

Молодой немец уже садился в свою машину, а киллер, нащупав «зигзауэр», ощутил ладонью крупное рифление рукояти, и это ощущение было ему приятно…

После семи утра посетителей в подземном гараже стало немного больше. Автомобили после прогрева двигателей выруливали к выезду. Пунктуальные берлинцы, точно рассчитав время пути, разъезжались по своим офисам, конторам и фирмам. И наверняка никто из них не обратил внимания на невысокого мотоциклиста. Впрочем, если бы кто и захотел запомнить его приметы, то вряд ли бы это ему удалось: лицо обладателя «Харлей-Дэвидсона» наполовину скрывал темный шлем.

Саша начал было нервничать, думая, что объект сегодня уже не объявится, когда в широком квадратном проеме выезда появился тот, кого он ждал. Солоник отжал сцепление и, выкатившись из-за микроавтобуса, взглянул на очередного посетителя гаража. Оценил обстановку. Большинство автомобилей уже уехали, и в бетонной коробке подземного паркинга не было ни единого человека.

Шакро Какачия неторопливо шел к своей машине и конечно же даже не взглянул на неизвестного, медленно выезжавшего на мотоцикле прямо на него…

— Ты, Шакро? — неожиданно спросил мотоциклист по-русски, запустив руку за пазуху.

Удивительно, но Какачия сразу все понял. Инстинктивно сделав шаг назад, хотел было развернуться, но не успел. Последнее, что рассмотрел киллер перед тем, как нажать на курок, это гримаса беспомощности и ужаса, застывшая на лице жертвы.

Глухой хлопок выстрела, смазанного глушителем, — и один из самых авторитетных российских законников, обливаясь кровью, тихо, словно в замедленной киносъемке, осел на пол.

Солоник притормозил, наклонился, поднял стеклянное забрало мотоциклетного шлема…

В контрольном выстреле не было необходимости — Шакро был мертв, пуля попала ему в голову.

Взревел мощный двигатель «Харлея», и киллер, бросив последний взгляд на труп, спокойно покатил к выезду.

Ни сторож, ни владельцы машин, шедшие навстречу, не обратили внимания на мотоциклиста, выезжавшего из подземного гаража. И уж конечно, никто не смог объяснить ничего вразумительного полицейским, прибывшим на место происшествия спустя полчаса после убийства…

ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ

По возвращении из Берлина в Грецию Саша неожиданно почувствовал: что-то в нем изменилось, что-то сломалось, и таким, как прежде, ему уже вряд ли удастся быть.

Жизнь перестала удивлять, удовольствия, которым он привык отдаваться всецело, больше не казались ему таковыми, привычные радости приелись, начали раздражать. Море, которое хозяин роскошного коттеджа едва ли не каждый день наблюдал из окон, выглядело теперь теплой зловонной лужей. Наверное, Солоник много бы отдал, чтобы хоть разок окунуться в быстрый холодный Тобол, реку детства, протекавшую через его родной Курган.

Приступы слабости и кажущегося бессилия случаются даже у самых уверенных в себе людей. Что уж тогда говорить о человеке, находящемся в розыске, который постоянно балансирует на грани жизни и смерти, который хорошо понимает, что наверняка не умрет собственной смертью?!

Саша сменил место жительства — и не только из соображений конспирации. В коттедже, снятом для него сереньким больше года назад, все так или иначе напоминало о старой жизни, и прежде всего об Алене. Солоник старался навсегда забыть эту женщину, но в мыслях часто возвращался к ней.

Новая вилла, снятая в престижном пригороде Лагониси, выглядела намного роскошней прежней. Все три этажа опоясывались балконами. Стильная мебель воскрешала в памяти проспекты музеев, а безотказная японская техника, которой этот дом был нашпигован от подвала до крыши, — научно-фантастические фильмы о жизни в двадцать первом веке.

Но все это по-прежнему не радовало. Наверное, потому, что и на новом месте Саша все острей томился собственным одиночеством.

Так продолжалось недели полторы, пока Солоник не собрался с мыслями, не спросив себя — чего же ему не хватает? И тут, кстати или некстати, на глаза попался буклет ночного клуба, который ему сунули на бензозаправке. Справедливо решив, что новые впечатления — лучшее средство от тоски и печали, Македонский в тот же вечер отправился в клуб «Морской», расположенный в самом центре Афин, неподалеку от площади Омония.

Сборы, как и обычно, были недолгими: одеться, сунуть во внутренний карман пиджака бумажник, скотчем прикрепить к правой ноге у щиколотки любимый черный пистолет «глок». Конечно же относительно спокойные Афины — это не разгульная бандитская Москва, но кто может поручиться, что и в «Морском» Македонский не нарвется на какого-нибудь отморозка из России? Тем более что в последнее время русская братва наладилась расслабляться в солнечной Греции.

Саша уверенно вел огромный белоснежный джип по вечерним улицам греческой столицы. Пистолет немного тяжелил ногу, и Солоник поймал себя на предчувствии, что этот вечер наверняка выдастся необычным.

Ночной клуб «Морской» почти ничем не отличался от сотен других увеселительных заведений греческой столицы. Здесь предлагался посетителям обычный набор развлечений: ненавязчиво звучащий оркестр с легкой танцевальной музыкой, богатый выбор местных вин, ликеров и коньяков и конечно же женщины.

Рыболовные сети и чучела морских рыб, развешанные по стенам, создавали ощущение кинематографических декораций. Бармен, одетый средневековым флибустьером, с необыкновенной ловкостью сбивал коктейли. В неглубоком бассейне, расположенном прямо в центре зала, вовсю плескались молоденькие девицы в прозрачных купальниках. Многие танцевали, и никто не обратил внимания на невысокого мужчину в летнем белом костюме, который зашел в ночной клуб незадолго до полуночи.

Найдя свободный столик в углу, под огромным, мастерски сделанным чучелом акулы, Саша уселся, внимательно рассматривая публику. Женщин тут было намного больше, чем мужчин, и половину их составляли проститутки.

Впрочем, три девушки, болтавшие за соседним столиком по-русски, вроде бы не были таковыми. Вскоре Саша без особого труда познакомился с одной из них. Пышная натуральная блондинка с томными васильковыми глазами благосклонно приняла предложение потанцевать, после чего без особых уговоров пересела к нему за столик.

В ресторанах, барах и ночных клубах знакомятся быстро, но забывают о подобных знакомствах еще быстрей…

Оксана — так звали блондинку — приехала в Грецию с Украины, из забытого Богом и людьми городка Бахмача, что на Черниговщине. Ей крупно повезло: в отличие от многих уроженок бывшего Союза, девушка не стала танцовщицей в дешевом стриптиз-баре или шлюхой в портовом борделе, а устроилась продавщицей в богатый меховой магазин, что, судя по всему, возвышало ее в собственных глазах.

— А вы кто и чем занимаетесь? — спросила она с неподражаемым хохляцким акцентом, одарив собеседника белозубой улыбкой.

— Бизнесмен, из Москвы, тут по делам, но надолго, — лаконично ответил Солоник и, не желая больше рассказывать о себе, осторожно поинтересовался: — Вы что, знаете греческий?

— Наш магазин посещают в основном русские челноки, и хозяевам потребовалась продавщица, хорошо знающая российскую специфику, такая, чтобы могла договориться с любым клиентом. — Оксана потянулась к коктейлю и, покусывая соломинку, с достоинством продолжила: — Если честно, я очень довольна, что оказалась тут… Где бы я еще заработала такие деньги!

Солоник опустил глаза, чтобы собеседница не заметила его улыбки. Наверняка для этой девушки триста-четыреста баксов в месяц казались огромными, баснословными деньгами, почти что богатством Шехерезады.

— Как хозяева? Не обижают? — поинтересовался он.

— Ну что ты! — сразу перешла Оксана на «ты», и это получилось у нее очень непосредственно. — Они приличные люди. Тоже из бывшего Союза… Так называемые понтийские греки.

— Кто-кто?

— Между нами, они грузины, купившие документы, где было указано, будто бы у них греческие корни. Мне рассказывали, что в Батуми можно купить любой паспорт, записаться хоть китайцем, хоть нанайцем, — сообщила Оксана.

— Ну, наверное, тут, в Греции, у твоих хозяев куда меньше проблем, небрежно бросил в ответ Саша, прикидывая, сколько он еще будет беседовать с Оксаной перед тем, как везти к себе на виллу, чтобы трахнуть. Интересно, какое впечатление произведет его новый дом на эту продавщицу из украинской провинции.

— Каких это проблем? — Допив коктейль, Оксана извлекла из пачки тонкую коричневую сигарету, Саша предупредительно щелкнул зажигалкой.

— Ну — бандиты не наезжают, «крыш» своих долбаных не предлагают, вымогательством не занимаются. Платить никому не надо.

— Как бы не так! — хохотнула девушка. — Они сами с какой-то мафией связаны!

Солоник сделал вид, что удивился.

— Вот как?

— Я точно не знаю, но у них тут какие-то свои дела. Они же все выходцы из Грузии, — разоткровенничалась новая Сашина знакомая, начисто забыв о том, что молчание золото.

— Ну, если какие-то мафиози начнут вас обижать, скажешь мне, — заметил Солоник.

Оксана хотела было что-то сказать в ответ, но в этот самый момент к столику подошел молодой человек. Бычья шея с массивной золотой цепью, дорогой спортивный костюм «Адидас», огромные кулаки, необремененный интеллектом взгляд — типаж, до боли знакомый еще по Москве…

Атлет, наклонившись к уху девушки, что-то произнес, и Оксана тут же изменилась в лице. На нем одновременно читались страх, отвращение, растерянность и покорность.

Она поднялась и, нервно теребя ремешок сумочки, произнесла виновато:

— Саша, извини, но мне надо идти.

Солоник нахмурился.

— Что случилось?

— Да так, ничего… — В глазах Оксаны неожиданно блеснули слезы.

— Тебя обидели?

— Да нет.

— У тебя неприятности?

— Нет, все в порядке.

— Ты же не хочешь идти, я вижу, — твердо заявил Македонский.

Оксана скосила глаза в сторону качка, который стоял рядом с соседним столиком, давая понять, что при нем она ничего больше сказать не может.

Поднявшись, Македонский подошел к девушке и демонстративно обнял ее за плечи.

— Ну, что такое? — спросил он. — Скажи мне, не бойся. Может быть, я смогу тебе чем-то помочь.

Девушка была на грани истерики. Она что-то возбужденно шептала ему на ухо, а по щекам ее быстро-быстро катились горючие слезы. Из ее объяснений Саша понял, что амбал в спортивном костюме — один из бандитов, окружавших фактического владельца магазина, где она работает. Хозяина, якобы грека, зовут Резо, он отпетый мафиози, к тому же садист и извращенец. Он и прислал этого амбала, чтобы тот отвез ее на виллу, где ее будут насиловать все, кому не лень. Отказаться она не может, потому что целиком зависит от Резо и до смерти его боится.

— Я помогу тебе, — твердо пообещал Саша.

— Ой, не надо! — испуганно зашептала Оксана, косясь на качка, продолжавшего издали наблюдать за разговором. — Резо, кажется, вор в законе, он мне сам много раз об этом говорил. Жуткий мафиози, страшный человек, ему ничего не стоит тебя убить. Ты таких никогда не видел — и не дай Бог тебе увидеть его когда-нибудь.

Она, будто клюнув, поцеловала его в щеку и, пробормотав что-то невнятное, понуро пошла следом за амбалом. Тот бросил на Солоника взгляд, полный презрения, и Саша ощутил себя оплеванным с головы до ног.

Его, который вершит судьбы многих людей, именем которого пугают едва ли не весь российский криминалитет, человека, который при жизни превратился в живую легенду, смеет оскорблять жалкий кавказский барыга, подсылать к девушке, на которую он положил глаз, быка, чтобы увести из-под носа?

Кровь шумно приливала к вискам, и Саша ощутил в себе неожиданный приступ бешенства. Он поднялся из-за стола и, бесцеремонно расталкивая танцующих, решительно двинулся к выходу.

Оксана обреченно сидела на заднем сиденье роскошного белого кабриолета «БМВ» в окружении угрюмых качков в тесных «адидасах». На переднем сиденье рядом с водителем развалился невысокий, плотненький мужчина лет тридцати пяти. Крючковатый нос, набрякшие мешки под черными глазами, густые курчавые волосы выдавали в нем типичного уроженца Кавказа. Он был сильно пьян — даже в метре от кабриолета Солоник ощутил резкий запах винного перегара.

По-видимому, это и был тот самый Резо, о котором рассказывала Оксана. И все-таки в этом следовало убедиться.

— Кто из вас Резо? — спросил Саша по-русски, подходя к машине.

Тот недоуменно уставился на подошедшего.

— Ну, я Резо…

— Выйди на минутку, базар к тебе один деликатный есть, — прищурился Македонский.

Быки, сидевшие в машине, пытались было выскочить, чтобы наказать неизвестного наглеца, но Резо, сделав знак рукой, вылез из автомобиля и, надменно взглянув в глаза незнакомца, спросил:

— Чего надо?

— Эта девушка сегодняшний вечер проведет со мной, — твердо произнес Саша.

— Ва! Ты чего, пьяный? Или не понимаешь, с кем говоришь? — удивился Резо, бесцеремонно рассматривая подошедшего.

— Я никогда не бываю пьян и сказанное никогда не повторяю дважды, Македонский взглянул грузину прямо в глаза, и от этого его колючего взгляда тот непроизвольно поежился.

— Ты что, не знаешь, кто перед тобой? — казалось, удивлению кавказца нет границ.

— Я знаю твое имя, для разговора этого достаточно, — Саша уже шагнул к машине, чтобы открыть дверцу и выпустить Оксану.

— Ты что, жизни меня учить вздумал? Или тебе своего здоровья не жаль? — Резо ошалело смотрел на Сашу, явно не представляя, как лучше поступить в такой ситуации — то ли разобраться с наглецом самостоятельно, то ли кивнуть быкам, ожидавшим команду «фас». — Ты на кого наезжаешь, баклан дешевый?

— Пальцы гнешь, под жулика косишь? — с усмешкой произнес Солоник, вспомнив слова девушки о том, будто бы этот тип — вор в законе.

— Реваз, позволь, я этому хмырю череп проломлю, — предложил из машины один из быков.

Кавказец оценивающе смерил взглядом неизвестного наглеца: невысокий рост, комплекция так себе… Разве он может сравниться хоть с одним из его быков?

— Давай, Мамука, — кивнул он и в предвкушении зрелища избиения отошел в сторону.

Солоник тут же сгруппировался для отражения нападения. Из кабриолета вылез тот самый амбал в «Адидасе», который увел от него Оксану. В тусклом лунном свете блеснуло лезвие ножа, и это решило все…

Резко нагнувшись, Саша быстрым движением отодрал скотч, которым перед поездкой в ночной клуб «Морской» прикрепил к ноге пистолет. Мгновение и ствол уперся в грудь быка.

— Нож бросай, — ледяным шепотом произнес Александр.

— Что? — качок явно не ожидал, что противник вооружен.

— Нож на землю, — интонации Македонского были спокойны и даже ленивы. Он был уверен, что победа будет за ним.

Нож с металлическим лязгом упал на асфальтированную дорожку.

— А теперь — в машину! — последовала новая команда.

Безусловно, ни Резо, ни его люди не ожидали подобного поворота событий. Амбал с золотой цепью на шее, еще недавно мнивший себя таким грозным, послушно выполнил распоряжение неизвестного парня далеко не атлетического сложения.

Спустя мгновение «глок» уперся в грудь Резо — тот, ощутив прикосновение тупого ствола, казалось, сразу же протрезвел.

— А теперь слушай, скотина черножопая, — произнес Саша спокойно, и лишь крылья носа его слегка раздувались, свидетельствуя о волнении. Кто ты, я не знаю и знать не хочу. А я — Македонский, Саша Македонский. Слышал, может быть?

— Ва! Нравится девушка — забирай, нет проблем, у нас еще много таких, — стараясь унять предательскую дрожь в голосе, ответил кавказец. — Нравится — так бы сразу и сказал. Крутой ты, в натуре крутой, и так видно. Только пистолет убери, пожалуйста, а то он еще случайно выстрелит…

Сунув оружие в карман, Солоник открыл дверку и коротко бросил Оксане:

— Выходи и иди вон к тому джипу…

Та послушно вышла и двинулась в сторону «Тойоты», белевшей неподалеку.

— А теперь опять слушай, и слушай внимательно, — Солоник, прищурившись, снова обратился к грузину. — Вали отсюда, и если не хочешь в своей жизни проблем, никогда больше не попадайся мне на глаза.

— Нет вопросов, нет вопросов, — испуганно прошептал Резо и, неожиданно с хитрецой взглянув на собеседника, поинтересовался: — А где тебя завтра можно найти, чтобы как следует извиниться?

Солоник не удостоил его ответом. Круто развернувшись, он направился к своей машине, рядом с которой, переминаясь с ноги на ногу, стояла Оксана…

— Зачем ты это сделал? — прошептала девушка, когда джип выехал с паркинга.

Саша и сам не знал — зачем, для чего он назвался этому козлу своим настоящем именем.

Ради самоутверждения? Чтобы нагнать страха на мелких торгашей, мнящих себя крутыми бандитами?

Из-за стойкой ненависти к этим тупым быкам в «адидасовских» костюмах?

Поступок, что ни говори, глупый, так может вести себя разве что пьяный пэтэушник на дискотеке в курганском Доме культуры, но не серьезный человек, находящийся к тому же в федеральном розыске.

Да и склоку он из-за кого начал, из-за кого назвался настоящим именем?

Из-за бабы — стыдно сказать… Но отмотать время назад, переиграть было невозможно, и теперь оставалось лишь признать, что слово не воробей…

Саша, покусывая губы, сосредоточенно вел машину, ощущая на себе недоуменные взгляды спутницы. По всему было заметно: девушка хочет что-то сказать, о чем-то предостеречь, но происшедшее напугало ее настолько, что она не могла произнести ни слова.

Спустя минут двадцать белоснежный джип, свернув с трассы, неторопливо катил вниз, к виллам на берегу моря, огоньки которых разряжали чернильную темноту августовской ночи.

Оксана забеспокоилась.

— Куда ты? Чего ты хочешь?

Остановив машину, Солоник резко обернулся к ней и привлек к себе.

— Тебя… Тут и немедленно…

Блестевший в свете луны никелем джип стоял на краю крутого обрыва. Внизу под темными скалами, плескалось море, лунная дорожка на водной глади казалась глянцевой, будто нарисованной.

Оксана судорожным движением расстегнула блузку — оторвавшаяся пуговица осталась зажатой между пальцами, и рука ее дрогнула.

— Спасибо тебе, — произнесла она, и в этой фразе Саша почувствовал и ее животный страх, и уважение самки, отдающейся более сильному самцу.

Она хотела что-то еще добавить, но Македонский не желал больше слушать ни слова. Мгновенно опустив спинку сиденья, набросился на нее и рывком сорвал с Оксаны одежду.

Наверное, никогда Резо не чувствовал себя таким оскорбленным и униженным, как теперь, после разговора с неизвестным парнем, назвавшимся странной кличкой Македонский. Никогда и никто еще не разговаривал с ним в подобной манере, даже не пытался.

Кавказец жил в Греции уже третий год и был человеком далеко не бедным. Он обладал определенным весом среди выходцев из бывшего Союза, а главное — изображал, будто бы является вором в законе, подчеркивая это кстати и некстати. В отличие от настоящих, патентованных законников, Резо не отличался особой скромностью, когда заводил речь о себе самом.

Уроженец из небольшого грузинского городка Марнеули, что неподалеку от Тбилиси, Резо сызмальства впитал в себя специфическую атмосферу местных базарчиков, пропахших дымом шашлычных и пыльных окраин. Для него «казаться» всегда было важней, чем «быть». Впрочем, это характерно для многих выходцев с Кавказа казаться богатыми и уважаемыми, авторитетными, справедливыми.

После окончания кооперативного техникума Резо последовательно работал продавцом, водителем автобуса, таксистом, официантом, буфетчиком, рубщиком мяса на рынке в Тбилиси. Одно время был владельцем кооперативного кафе, а также мотался в Турцию, где на дрянных базарчиках и в мелких магазинах за бесценок скупал тряпье и втридорога перепродавал его на родине…

В 1992 году к власти в Грузии пришел Звиад Константинович Гамсахурдиа, столь же замечательный филолог и переводчик, сколь и недальновидный политик. Вскоре древняя земля Картли погрузилась в пучину мятежей. В Грузии разваливалось все, что можно, — бизнес заглох, народ нищал. Настоящее казалось кошмаром, но перспективы страшили еще больше, чем реальность.

Впрочем, несговорчивому Звиаду быстро нашли замену: бывший комсомольский функционер, бывший министр МВД и председатель КГБ, бывший первый секретарь ЦК компартии Грузии, бывший министр иностранных дел бывшего Советского Союза Эдуард Амвросиевич Шеварднадзе при помощи всемогущего грузинского мафиози Тенгиза Китовани и натурального вора в законе Джабы Иоселиани при не такой уж тайной, но крайне существенной поддержке Москвы развязали в этой замечательной солнечной стране кровавую гражданскую войну.

Просчитав перспективы, Резо встал на сторону Шеварднадзе. Ходил на митинги, скандировал «Дзирс Гамсахурдиа!», то есть «Долой!..» А вскоре вступил в ряды опальных «Мхедриони», так называемого «Корпуса спасателей», организованного законником Иоселиани преимущественно из криминальных элементов.

Получив автомат Калашникова, бывший торговец умудрился повоевать и в Менгрелии, и в Абхазии, и в Южной Осетии, но ситуация вскоре нормализовалась, и военная карьера Резо прервалась.

Зато он вскоре сошелся на короткой ноге с местными жуликами и, нахватавшись верхушек от понятий, быстро проникся воровской идеей.

Так уж издавна повелось, на Кавказе можно купить практически все: школьный аттестат, диплом об окончании института, ученую степень, должность мэра города, даже, наверное, министра внутренних дел. И было бы удивительно, если бы места в криминальной иерархии также не продавались за деньги.

Во время грузино-абхазского конфликта Резо мародерничал и сумел скопить довольно серьезную сумму денег. Большей части ее хватило на покупку звания вора в законе. Резо, никогда не сидевший даже в ментовском обезъяннике, не знавший, что такое изолятор временного содержания (не говоря уже о следственных изоляторах и исправительно-трудовых учреждениях), быстро научился гнуть пальцы на блатной манер и, выучив с десяток слов блатной фени, возомнил себя настоящим вором. Новый «апельсин», как называют законников вроде его, намекая на их скороспелость, вскоре понял, что на родине, измученной гражданской войной, делать нечего, и по примеру многих земляков подался в Грецию, предварительно купив знаменитый «батумский» паспорт, который был оформлен за несколько минут в его присутствии, с его же слов.

В Афинах дела «апельсина» пошли в гору. Он быстро прибрал к рукам несколько меховых магазинов и небольших оптовых баз, которые содержали его соотечественники. Немало не беспокоясь о понятиях, согласно которым истинный законник не может стоять во главе силовой структуры, сколотил бригаду. Стали дербанить русских челноков. Регулярные отчисления в общак давали основания тем, кто короновал его, закрывать глаза на многое. Тем не менее в России Резо никто никогда не принял бы за серьезного человека.

К середине 1996 года Резо чувствовал себя на редкость уверенно. Этому способствовали не только накачанные быки, не только деньги, но и связи с короновавшими его «лаврушниками», то есть соотечественниками.

Если такой человек ощущает себя чуть ли не царем Давидом во всей славе своей, он не может просто так снести оскорбление, прилюдно нанесенное ему каким-то русским недомерком, как мысленно назвал Македонского сам Резо. Авторитет в понимании кавказца можно купить столь же быстро, как и завоевать, но утратить — быстрей. За звание вора были отданы большие деньги, а нанесенное ему оскорбление опускало грузина в глазах многих, а, следовательно, ударяло по карману. Это означало лишь одно: для сохранения купленного авторитета необходимо отомстить во что бы то ни стало!

Проводив наглеца недобрым взглядом, Резо обернулся к своим быкам.

— А вы что сидели, молчали?

Те принялись оправдываться.

— Так у него же пистолет был!

— Ва! На вашего пахана наезжают, а вы молчите? — взъерепенился «апельсин». — А если бы этот придурок убил меня? Тоже сидели бы и молчали?!

Качок, который первым вытащил нож, невнятно пробубнил:

— Давай разыщем его… Он русский, можно как-нибудь пробить.

— Как?

— Через челноков, репатриантов. Наверняка его кто-то знает!

— Вот ты, Мамука, этим и займись, — поджал змеиные губы Резо.

— Придется пол-Афин на уши поставить. Несколько месяцев понадобится, — наморщил лоб Мамука, судорожно соображая. — Спрашивать о нем у всех в открытую не стоит — вспугнем, уйдет…

— Он ведь Ксюху с собой увез, — подсказал другой качок. — Наверняка дома пендюрить будет. Вот мы потом у нее и узнаем, где этот Македонский живет… А не скажет — жалеть будет, мамой клянусь, шени дэда мовтхэн! выругался он напоследок по-грузински.

Вспоминать недавние события и свою позорную растерянность, так опустившую его в глазах бригады, Резо не хотелось, и потому он, мысленно поклявшись отомстить обидчику, решил остаток ночи провести в собственное удовольствие.

Скоро шикарный белоснежный кабриолет «БМВ» отъехал от ночного клуба. Забитый спиртным багажник и недорогие, но свежие проститутки, сидевшие в салоне, позволяли рассчитывать, что отдых действительно будет полноценным…

Гулянка, начавшаяся в ту памятную ночь, продолжалась три дня. Выпивка и закуска на столах менялись каждые шесть часов, а проститутки и того чаще.

Третьи сутки загула подходили к концу. Резо открыл глаза, пытаясь сообразить, где он находится и что с ним вообще произошло за последние дни и ночи. Окинув взглядом комнату, он обнаружил рядом с собой загорелую худосочную девицу, раскинувшуяся на постели в чем мать родила. Пригубив пива, чтобы очухаться, Резо начал было припоминать, что вчерашняя пьянка закончилась жуткой оргией, в которой кроме него и двух быков участвовали три искусницы акробатического секса.

На соседней кровати, прижавшись друг к дружке, спали две из них. А девица, лежавшая рядом, продолжала тихонько посапывыть, уткнувшись лицом в подушку. Резо вдруг захотелось узнать, кто же все-таки она такая. Но попытки перевернуть ее лицом вверх ею успешно отбивались.

Тогда кавказец избрал другой способ: просунув руку под тело спящей, он нащупал округлость маленькой груди и тут же удовлетворенно произнес, обнажая в улыбке золотые коронки зубов:

— Галька…

Девушки, спящие на соседней кровати, зашевелились. Одна из них приподнялась, уставившись на него ошалевшими глазами.

— Который час?

— А хрен его знает, — отмахнулся Резо, — видишь на тумбочке мою рубаху, под ней часы, посмотри сама.

Девка с трудом заставила себя спустить с кровати ноги и, растирая отекшее после сна лицо, медленно подошла к тумбочке.

Резо, мгновенно забыв о головной боли, уставился на округлости ее загорелого зада, размышляя, не сделать ли еще один заход.

И тут некстати зазуммерил мобильный. Звонил тот самый качок, которому он поручил выяснить место жительства того наглеца. Зная крутой нрав хозяина, качок отказался от участия в недавних оргиях.

— Короче говоря, Саша Македонский — это кличка, а зовут его Александр Солоник, — доложил он. — Профессиональный киллер.

— Кто? — переспросил Резо.

— Наемный убийца, — объяснил качок, — знаменитый. Сидел на зоне, потом бежал, убивал воров в законе и авторитетов. Помнишь, в Москве завалили Калину, Глобуса и Бобона? Говорят, Отарик Квантришвили — тоже его работа… Потом его взяли, посадили в «Матросскую тишину». Он и оттуда бежал. Спустился по веревке, и все. О нем в газетах разное писали. То ли он тайный агент КГБ, то ли сам по себе, но есть сильные покровители. Пишут даже, будто бы он по заказу самого Сильвестра работал.

— Постой, постой, кажется, что-то припоминаю, — произнес «апельсин», прикладывая трубку к другому уху. — Как ты говоришь его зовут?

— Солоник. Александр Солоник.

— Перезвони-ка через полчаса.

Нажав «сброс», Резо принялся названивать в Москву, своему крестному, лаврушнику, который в свое время за немалую сумму короновал его на вора.

После взаимных приветствий и расспросов «апельсин» осторожно поинтересовался:

— А кто такой Македонский — не слышал, брат? Настоящее имя — Александр Солоник. Киллер он, что ли? Говорят, нас, воров, убивал, из тюрьмы бежал…

— А зачем тебе он понадобился? — насторожился крестный.

Резо коротко рассказал, в чем дело.

— Говоришь, он Македонским представился? — переспросил московский вор в законе. — Ты ничего не путаешь?

— Ну да… Македонским.

— А как он выглядит?

— Небольшого роста, волосы светло-русые. Но крутой сверх всякой меры! Из-за какой-то грязной подстилки едва меня не вальнул!

Объяснения из Москвы прозвучали ошеломляюще. Резо действительно повстречал того самого страшного киллера, о котором теперь в Москве много разговоров. Все, что о нем рассказывают, сущая правда. И отстрелы воров и авторитетов, и побеги из зоны и следственного изолятора. А главное — лидеры российского криминалитета назначили за его голову премию — миллион долларов.

Резо понял, что у него появился редкий шанс: расправившись с Македонским, поднять свой авторитет на немыслимую высоту.

И он не ошибся…

— Резо, дорогой, — продолжал крестник, — ты не мог бы за ним проследить? Паучина он, негодяй, крови на нем много…

— Мои пацаны уже пасут его, — на всякий случай соврал «апельсин».

— А как выпасут, звони мне, в любое время, я сообщу кому следует, и к вам бригада вылетит.

— Ва! Обижаешь! Зачем бригада, шмигада? Что, у моих ребят своих стволов, что ли, нет? — возмутился кавказец, начисто забыв о недавнем происшествии на автостоянке у ночного клуба и о нанесенном ему оскорблении.

— Там разберемся… Как что узнаешь, звони сразу же!

После телефонного разговора мгновенно посерьезневший Резо выгнал проституток и принялся названивать своим быкам…

ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ

Девушка, случайно подснятая в «Морском», ничем не отличалась от сотен точно таких же девушек, бывавших у Солоника раньше: миловидная, ласковая, покорная, в меру глупая и ограниченная. Она просидела почти всю сознательную жизнь в своем замечательном райцентре Бахмаче. И вот наконец-то выбилась в мир, прежде ей недоступный, — белых лимузинов, мобильных телефонов, ночных клубов и вообще красивой жизни. Оксана изо всех сил цеплялась за этот волшебный в ее представлении мир с энергией человека, которому смертельно не хочется возвращаться обратно.

Оксане было совершенно безразлично, кто на самом деле этот невысокий, но такой мужественный незнакомец, спасший ее в тот памятный вечер от домогательств страшного кавказского мафиози Резо. Да будь он кем угодно преуспевающим московским бизнесменом, каковым представился при знакомстве, знаменитым дирижером симфонического оркестра, удачливым сутенером, законспирированным агентом Службы внешней разведки, контрабандистом или наемным убийцей! Важно другое: Саша очень богат и в то же время обходителен и галантен, не жаден, у него крутая машина, и он ничего и никого не боится. А самое главное — он принадлежит тому самому сказочному миру, куда ей, уроженке маленького местечка, еще недавно путь был заказан…

И она сделала все, чтобы их первая встреча не стала последней. Привела в порядок комнаты шикарного коттеджа, в котором жил новый знакомый. Приготовила вкусный обед, постирала обнаруженное грязное белье, вытерла повсюду пыль, а когда Саша вернулся из стрелкового тира, сама затащила его в кровать. И похвала, вскользь брошенная мужчиной, вселила в нее пусть зыбкую, но все же надежду, а улыбка позволила предположить, что она останется тут хотя бы еще на несколько дней.

Впрочем, сам Солоник совершенно не разделял планов и намерений Оксаны. Для него она была обыкновенной, ничем не выдающейся телкой, одной из многих. И потому, насытившись, Саша сунул ей несколько стодолларовых купюр и вызвал такси. Пообещал, как и водится в таких случаях, когда-нибудь позвонить.

— И все? — не в силах сдержать разочарования, спросила девушка.

— Потом, потом, — Саша сделал вид, что страшно спешит и у него нет времени для задушевных разговоров. — Позвоню, жди.

Разумеется, Оксана обиделась и затаила злобу. Но Солоник и думать о ней забыл — теперь у него появились дела куда более важные…

Несколько дней назад он наконец вышел на контакт с шадринскими, и те заверили, что с радостью возобновят отношения. Более того, у них для Македонского имеется замечательное деловое предложение. Для обсуждения его один из лидеров шадринских по кличке Ракита должен был вылететь в Грецию.

Встреча эта, назначенная в афинском аэропорту «Эллиникон» на первое сентября, могла, по мнению Солоника, изменить в его жизни многое…

— Короче говоря, ситуация такова: наш банкир дал одному козлу крупный кредит. Вроде бы риска не было никакого — фирма солидная, залог приличный: несколько богатых магазинов в Москве. Наши эксперты проверяли — все сошлось. А главное — этот козел обещал банку фантастические проценты, что по бизнес-плану выглядело вполне реально. Ну, а дальше случилось вот что…

Огромный джип «Тойота» неторопливо проплывал по центральным улицам Афин, забитым транспортом. Конец рабочего дня — не лучшее время для езды по узким улочкам на такой машине, и сидевшему за рулем Македонскому приходилось проявлять чудеса шоферского мастерства.

Ракита, высокий, плечистый атлет с открытым лицом простого крестьянского парня, одетый, несмотря на жару, в строгий серый костюм и при галстуке, подробно рассказывал о предстоящем заказе. Он прилетел в Афины всего полтора часа назад, и Македонский встретил его в аэропорту. И вот теперь, едва поведав о последних московских новостях, гость из России сразу же перешел к делу, побудившему его приехать в Грецию.

— Козел этот нас внаглую кинул, — продолжал приезжий. — Магазины, которые вроде бы представляли залог, оказались вовсе не его: документы подделал, сукин сын. Проект, который он так нахваливал, вышел голимым на корню. А деньги, как понимаешь, растворились. Ну а наш банкир из кредитора автоматически превратился в должника: деньги, которые он зарядил в заем, — из оборотных средств, то есть других людей. Ссориться с ними означает войну, а война — дело накладное. Сам понимаешь: в случае войны никакого бизнеса, никаких серьезных дел. К тому же можно и людей потерять немеренно… Да и люди-то те тут ни при чем — потому как мы сами виноваты.

Доехав до перекрестка, джип свернул налево и, притормозив, покатил вдоль ряда припаркованных автомобилей.

— Вы его искали? — не глядя на собеседника, поинтересовался Солоник.

— А чего искать? Он и так на виду, — и Ракита нехорошо выругался.

— То есть?

— Сам из Москвы, но живет на постоялке в Иерусалиме, получил израильское гражданство. Свалил туда лет пять назад. Говорят, даже собирается баллотироваться в кнессет, ихний парламент.

— Так о чем базар? — искренне удивился Македонский. — Если вы его вычислили, знаете, где живет, и если он не шифруется… Отправьте в Иерусалим бригаду, поставьте на понятия! Он ведь по-любому неправ — пусть отстегивает и за моральный ущерб.

— Тут не все так просто, — вздохнул собеседник. — Во-первых, это тебе не Россия, израильская полиция — не то, что наши менты. К тому же у кидалы нашлись серьезные заступники. «Крыша» не «крыша», только с наскоку ничего не получится. Его прикрывают в Москве какието серьезные люди, чекисты или что-то вроде этого. Точно не знаем, но пробить его не удалось. Ну а еще за ним стоит одна сильная подмосковная группировка.

— А вы с пацанами той группировки встречались, объясняли ситуацию? джип уже подъезжал к вилле Солоника, и он притормозил.

— Было дело. Они что говорят? Все, мол, правильно, но мы не знали, что он ваш банкир! Сам лоханулся, типа такого. Четверть, как и положено, кидала слил в общак, ну а остальное — его законное. Правду говорят или на понт берут, неизвестно. В случае дальнейших разборов дело кончится войной, а нам, как понимаешь, одних клинских выше крыши хватает. — Шадринский посол имел в виду противостояние с клинской преступной группировкой, продолжавшееся больше года и ставшее в Москве притчей во языцех.

Заглушив двигатель, Саша вышел из машины и, указав на роскошный особняк, заметил не без затаенной гордости:

— Вот тут я и живу.

Ракита внимательно осмотрел белоснежный фасад виллы, не удержавшись от восхищенного восклицания:

— Классно! Три этажа… Сколько же у тебя комнат?

— То ли тридцать пять, то ли тридцать шесть… До сих пор не сосчитал, — улыбнулся Македонский чуть надменно, а собеседник продолжил, осматривая виллу:

— Один живешь?

— Почти.

— Менты, значит, жопу рвут, по всей России тебя ищут, в «Интерполе», по слухам, тоже тобой занимаются, а ты, значит, тут прохлаждаешься, — с восхищением заметил собеседник. — Тридцать шесть комнат, говоришь? Да в твоей хавере можно такую групповуху бадяжить! Прикидываешь — если в каждой комнате по лярве поселить… Недели не хватит, чтобы всех перетрахать!

— Насчет недели ты это загнул, — понимающе хохотнул Солоник. И добавил с серьезностью: — Если я тебя с нашими пацанами позову, тогда точно хватит… Ладно, пошли перекусим, вечерком съездим куда-нибудь, а о делах завтра поговорим…

Третьего сентября Македонский вылетел в Израиль. Предложение шадринских сулило немалую выгоду: в случае возвращения денег и процентов к ним ему была обещана четверть со всей суммы. Конечно же классические российские бандиты в подобных случаях берут половину, но ведь и случай был неординарным — уж на слишком большую сумму кинули банк шадринских! Да и кроить от своих было для Саши как-то неудобно…

Солоник никогда прежде не занимался выбиванием долгов и в Иерусалим отправлялся без какого-либо определенного плана. Ну, посмотреть на объект, еще раз прикинуть ситуацию… А дальше?

Дальнейших своих действий он и сам не представлял. Оставалось полагаться лишь на собственную интуицию, которая, как правило, никогда не подводила Сашу Македонского.

Несмотря на начало осени, Израиль встретил Солоника изматывающей жарой. Деревья стояли не шелохнувшись, и в послеполуденное время Иерусалим вымирал до четырех часов дня. На раскаленные камни мостовой нельзя было ступить даже в обуви. Лишь изредка проплывали в солнечном мареве темно-зеленые армейские джипы, напоминающие огромных жуков, да вооруженные военные патрули искали спасения от зноя в тенистых лабиринтах старинных улочек — недавно мусульманские фанатики провели очередной теракт, взорвали набитый пассажирами маршрутный автобус, и меры предосторожности выглядели вполне оправданными.

Еще в аэропорту Бен-Гурион Сашу встречали двое шадринских. По замыслу Ракиты они должны были выполнять роль чичероне и одновременно телохранителей. Усадили в машину, отвезли в отель. Спустя сутки Солоник знал о кидале все, что ему требовалось.

Гринберг, сменивший после «алии», то есть исхода на Землю Обетованную имя Борис на Борух, проживал в еврейском квартале новой столицы Израиля и слыл человеком богатым и влиятельным. Его одиннадцатиметровый шестидверный «Линкольн» был известен едва ли не всему деловому Иерусалиму. Владелец крупной фабрики по огранке алмазов, трастовой компании и нескольких торгово-закупочных фирм, он имел все основания опасаться за свою жизнь. Да и банк шадринских, по всей вероятности, стал не единственной жертвой кидалы. Видимо, потому Боруха Гринберга, как Ясера Арафата, повсюду сопровождали вооруженные до зубов охранники в камуфляже.

Подступиться к кидале вплотную не было никакой возможности — по крайней мере, на первый взгляд. А уж тем более заставить этого человека вернуть по-хорошему деньги. Классический силовой наезд тут, в нескольких тысячах километрах от Москвы, выглядел бы как минимум нелепо. За спиной «добропорядочного еврейского коммерсанта» стоял мощный государственный аппарат новой родины. У него имелись связи в кнессете. Сверх того, он мог рассчитывать на корпоративную поддержку и солидарность деловых кругов. Уголовные статьи по вымогательству тут, в Израиле, всегда отличались суровостью — на наезд мог решиться лишь сумасшедший. А кроме того, Гринберг вполне мог опираться и на помощь из России. Имелись в виду какие-то загадочные, но тем не менее всесильные «чекисты», о которых упоминал шадринский, а также подмосковная группировка, которой профессиональный кидала предусмотрительно отстегнул на общак.

Ракита приехал в Иерусалим спустя несколько дней после появления там Македонского. Видимо, дела в Москве были столь плачевны, что, едва поздоровавшись, он сразу же перешел к делу.

— Ну, что скажешь? — спросил он, морщась, словно от зубной боли.

Встреча происходила в номере отеля, в котором остановился Александр. По случаю полуденной жары окна были наглухо зашторены. В комнате стояла духота, лениво вращались лопасти мощного вентилятора, но и он не спасал.

— Даже не знаю, что делать, — честно признался Солоник и тут же продолжил: — Ты ведь понимаешь, что я не по этим делам… Никогда не приходилось долги выбивать.

— Вот и я не знаю, — Ракита плюхнулся в глубокое кожаное кресло. Закурил и, поставив на колени хрустальную пепельницу, неожиданно предложил: — А может быть, ты с ним встретишься?

Македонский нахмурился.

— То есть?

— Ну, о тебе ведь самые невероятные слухи ходят. Будто бы и в спецназе служил, и по заказу «конторы» работаешь. Твой побег из «Матросской тишины» до сих пор помнят. Фильмы о тебе по «ящику» крутят, и в книжках разных пишут, и в газетах. А то, что ты с нами кантуешься, Гринбергу наверняка известно. Хотя он и негодяй редкостный, но в таких вещах — человек очень серьезный. И разведка, и контрразведка в его фирмах налажена по полной программе.

— И что это даст, если я с ним встречусь?

Ракита вздохнул тяжело и осторожно предложил:

— Ну как это что? Если тебя перед ним засветить, он поймет: лавье лучше отдать — все, и проценты тоже. А не то…

Дальше можно было и не продолжать: Солоник прекрасно понял мысль собеседника. Деньги, на которые Гринберг кинул банк шадринских, не давали гарантию его безопасности, как и охрана, купленная на те же деньги. Вон сколько лавья было и у Глобуса, и у Бобона, и у Коновала, и у Отари Квантришвили, которого, по слухам, тоже якобы вальнул Саша Македонский…

Не помогли. Не спасли.

И уж если этот иерусалимский козел действительно не собирается возвращать кредит и проценты московскому банку, шадринским остается лишь одно — засветить перед ним главный козырь, знаменитого киллера, не знающего промаха и пощады.

Подтекст такого хода выглядел бы более чем красноречивым: нам терять все равно нечего, но ради морального удовлетворения Македонский тебя завалит. Ни охрана тебя не спасет, ни деньги, ни московские да тель-авивские «крыши». Не вернул долг? Опустил нас в сферах бизнеса и криминала, тесно переплетенных между собой? Ну и получай! Мы опускать себя никому не позволим…

Ракита смотрел на Солоника выжидательно, пристально и не мигая. От согласия киллера зависело слишком многое.

— Ну, что ответишь?

— Думаешь — купится?

— У нас больше ничего другого не остается.

— А если стукнет куда? — поинтересовался Солоник. — В ментовку местную, в отделение «Интерпола». Ты ведь сам понимаешь, в какой я ситуации.

— Побоится стучать, — Ракита подсел поближе к вентилятору — струи воздуха мигом растрепали его прическу. — Да и крышники его вряд ли за стукачество спасибо скажут. По логике, сегодня он ментам тебя сдал, завтра — их… Нет, вряд ли он в мусарню ломанется, — уверенно закончил собеседник.

— Ты мог бы организовать с ним встречу? — подумав, спросил Солоник.

— Попробовать можно.

— Думаешь, подействует и он согласится? — Саша подошел к окну, приподнял жалюзи — в комнату хлынул яркий солнечный свет.

— А хрен его знает! Посмотрим, — собеседник был уклончив. — Я об этом варианте давно думал… Ты, главное, не менжуйся: стучать на тебя в «Интерпол» ему не с руки так же, как и твоим врагам. А главное — твое настоящее место жительства ему неизвестно. Ты только подумай, как будешь с ним базарить и в какой форме мы тебя преподнесем. Ну, так что скажешь?..

Встреча состоялась через три дня. Удивительно, но Гринберг все-таки согласился поговорить с шадринскими. Правда, непонятно, для чего ему это понадобилось: то ли для демонстрации своей независимости, то ли для удовлетворения самолюбия, то ли для того, чтобы в последний раз заявить: никаких кредитов, а тем более процентов возвращать не собираюсь.

Впрочем, кидала, конечно, еще не знал, кто еще, кроме Ракиты, будет представлять на этих переговорах шадринских.

Беседа проходила в Тель-Авиве, в головном офисе одной из многочисленных фирм Гринберга. Меры безопасности наверняка бы сделали честь Форт-Ноксу, месту хранения золотого запаса Америки. Сперва Ракиту и Солоника просветили металлоискателем и предложили пройти под «аркой», какие устанавливаются в аэропортах. Затем на всякий случай обыскали, и только после этого повели в кабинет Боруха Гринберга.

Вооруженная охрана бизнесмена хранила бдительность, не спуская с визитеров глаз, — наметанный глаз Саши Македонского сразу же определил, что пистолеты-пулеметы «узи» сняты с предохранителей.

Борух Гринберг — невысокий, сутулый, с глубокими залысинами, похожий на комичного местечкового еврея-ростовщика, героя ШоломАлейхема, был явно в настроении. Об этом свидетельствовала и не сходившая с лица довольная усмешка, и надменный взгляд, который он почему-то никак не мог зафиксировать на чемто одном, и покровительственно-барские жесты. Весь его облик как бы говорил: присаживайтесь, господа российские бандиты, времени у меня не так уж и много, но так уж и быть, готов вас выслушать…

Первым начал Ракита. Выложив перед кидалой финансовые документы, он официальным тоном вновь напомнил о совместном проекте, о кредите, и о поддельном залоге, и о многом другом, после чего, вопросительно взглянув на собеседника, поинтересовался:

— Мы только хотим услышать еще раз: да или нет? Получит ли наш банкир деньги и обещанные проценты?

Гринберг для вида пошелестел бумагами и, отодвинув их, произнес:

— Бизнес — это всегда риск. И уж если человек человеку — волк, то бизнесмен бизнесмену — тем более. Никто не заставлял вашего банкира давать мне кредит. Никто не стоял над ним с пистолетом — мол, подписывай бумаги, а то убью. Он подписал сам и лоханулся, а значит — вы тоже, коли дали согласие. — Кидала немного помолчал, а затем добавил с подкупающей откровенностью: — Да, я кинул вас вчистую. Признаю честно. Хватит у вас ума и изворотливости — киньте меня в следующий раз.

Впрочем, на Ракиту эти слова никакого впечатления не произвели. Безусловно, он был готов к такому продолжению беседы.

— Господин Гринберг, — невозмутимо произнес он, — вы знаете, кто сидит слева от вас?

Тот с нескрываемым высокомерием взглянул на Солоника.

— Какой-то из ваших… Этих самых, — и он прищелкнул пальцами, подразумевая под «этими самыми» бандитов.

— Не совсем, господин Гринберг, — со значением продолжил шадринский. — Если мы с вами переговорим конфиденциально, вдвоем и без свидетелей, я вам кое-что объясню.

В специальной комнате для переговоров, куда несколько удивленный хозяин пригласил одного Ракиту, они пробыли недолго — минут десять. Но когда Гринберг, пропустив гостя вперед, вышел в кабинет, его нельзя было узнать: куда только подевался наглый, уверенный в себе и своих неограниченных возможностях господин?!

Взглянув на Солоника так, будто бы это был, как минимум, шиитский фанатик-смертник, пришедший по его душу, Борух пробормотал растерянно:

— Зачем же так сразу?

— Вы знаете нас как серьезных людей, — пожал плечами Ракита. — Мы не стали бы приводить к вам самозванца. Не верите — наведите справки. Но повторяю, в этом деле наши интересы представляет и он — Александр Солоник, известный также как Саша Македонский.

Вскоре Гринберг немного совладал с собой — лишь волосатые, похожие формой на сосиски пальцы нервно барабанили по инкрустированной крышке стола.

— Мне надо подумать, — пробормотал он. — Слишком большая сумма, если с процентами, я сразу не смогу найти такие деньги.

— На раздумья — три дня, — жестко объявил шадринский. — Кстати, в Москву звонить не советую. Не поможет. Против лома нет приема…

Спустя полчаса Солоник и Ракита, взяв напрокат машину, возвращались в Иерусалим. Израиль — страна небольших расстояний, и чтобы добраться из одного конца в другой, достаточно нескольких часов…

— Ну, что скажешь? — спросил Ракита, обгоняя армейский грузовик.

— А что я должен сказать? — отозвался Саша весело. — Тер с Гринбергом ты, а я помалкивал.

— Я тебе говорил, что все решится, — усмехнулся собеседник. — Стоило тебе появиться, чтобы он понял: закрысить лавье не удастся. Понял, чем это может для него закончиться. Тебе даже выступать не пришлось…

Ракита говорил что-то еще, но Македонский уже не слушал собеседника.

Сегодняшняя сцена в офисе Гринберга вновь воскресила в памяти давнюю беседу с чекистским генералом из Москвы. Происходила она в специальном Центре подготовки в Казахстане и во многом стала для Солоника этапной.

«Александр Сергеевич, — спросил тогда человек, назвавшийся оперативным псевдонимом Координатор, — скажите, скажите честно: вам нравится, когда вас боятся?»

Да, умение внушать страх — капитал, который Македонский обрел вместе с умением метко стрелять. Страх всегда стоит денег. И вовсе не обязательно выслеживать жертву, ловить ее в перекрестье оптического прицела. Знаменитому киллеру, никогда не знавшему промаха, достаточно просто появиться и назвать себя. Одно его появление даст гарантию, что вопросы будут решены в его пользу…

Вопрос Ракиты прозвучал словно в подтверждение этим мыслям:

— Так на какой счет тебе деньги перечислять?

— Потом, потом, — отмахнулся Саша. И неожиданно вспомнил о каких-то загадочных «чекистах», служивших, согласно туманным объяснениям Ракиты, «крышей» Гринберга.

Уж не их ли заказы все это время и он сам исполнял?

Вопрос остался без ответа. Впрочем, встреча с Куратором, назначенная на пятнадцатое сентября, должна была кое-что прояснить…

ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ

Человек, отдавший «органам» едва ли не половину сознательной жизни, как никто другой умеет сдерживать эмоции. Взрываться, кричать, метаться по комнате, опрокидывая стулья, — занятие столь же глупое, сколь и бесполезное. Нервные срывы никому и никогда еще в серьезных делах не помогали. Скорей, наоборот, всплески эмоций как, пожалуй, ничто другое мешают сосредоточиться и принять единственно правильное решение…

Координатор, прослуживший на Лубянке двадцать семь лет, всегда придерживался этого немудреного правила. Точнее, старался придерживаться. Однако новости, полученные им сегодняшним утром из Израиля, вывели его из равновесия.

Приехав в офис, расположенный в старинном особняке Китай-города, бывший кагэбэшный генерал никак не мог прийти в себя. Долго разминал сигарету тонкими пальцами, крошил на полировку стола табак, нервно щелкал зажигалкой, так и не прикуривая. А прикурив наконец и сделав несколько затяжек, сразу же потушил окурок. В возбуждении ходил по кабинету, бесцельно снимал трубку телефона, словно намереваясь кому-то позвонить, но затем бросал ее на рычаг.

— Крошка Цахес, — шептал он, глядя в окно, — вырастили на свою голову…

Причина, выведшая этого обычно уравновешенного человека из себя, была более чем серьезной.

Около полугода назад в поле зрения охранной фирмы Координатора попал серьезный международный аферист: бывший советский, а ныне израильский гражданин Борис Моисеевич Гринберг. Он профессионально специализировался на невозвратных банковских кредитах. Иногда действовал от своего имени, иногда через подставных людей и фиктивные фирмы. На репутацию солидного израильского бизнесмена и политического деятеля, кандитата в кнессет покупались многие. Наведя подробные справки, руководитель коммерческой лубянской структуры выяснил любопытную подробность: еще в начале восьмидесятых этот человек был без особого труда завербован Пятым, так называемым «идеологическим» Главупром союзного КГБ. Ценой стукачества на соотечественников он получил право выезда на историческую родину.

Правда, теперь Борух Гринберг считался респектабельным дельцом, владельцем нескольких совместных российско-израильских предприятий (и не только!), но все это было лишь на руку Координатору. Достаточно было обнародовать факт сотрудничества Гринберга со страшной и всемогущей политической полицией тоталитарного СССР, и это поставило бы крест на его финансовой и политической карьере.

Вскоре с Гринбергом встретился один из людей гэбэшного генерала. Деликатно напомнив о сексотском прошлом уважаемого в криминальном настоящем преуспевающего бизнесмена, предложил взаимовыгодное экономическое сотрудничество. Кидала колебался недолго — выбора у него действительно не было. До сих пор он еще ни разу не пожалел о согласии.

Структура Координатора намечала банк или фирму, как правило, имевшую «крышей» одну из московских бандитских группировок, и оказывала ей техническое содействие. В него входило оформление залогов, бизнес-планов и прочей документации, контроль за прохождением денег. Гринбергу позволяли кидать банкиров, но за это он перечислял на счета подставных фирм, подконтрольных Координатору, загодя оговоренные суммы.

Так случилось и с банком, подконтрольным шадринской группировке. На всякий случай прогнав деньги по заграничным счетам, кидала предусмотрительно часть перевел бандитам, враждовавшим с шадринскими. Оговоренную сумму он обещал перевести на счет чекистской крыши до конца сентября, но, позвонив сегодня утром, в полной растерянности сообщил, что сделать этого не может…

После чего подробно, в деталях пересказал содержание разговора с Ракитой и Солоником. В том, что его тель-авивский офис действительно посетил знаменитый российский киллер, Борух Гринберг не сомневался. А гэбэшному генералу изложил собственные недвусмысленные выводы, проистекающие из состоявшегося в офисе разговора.

Было очевидно: Саша Македонский заигрался. Он становится все более независимым и медленно, но неотвратимо выходит из-под контроля.

Или уже вышел?! Как бы то ни было, но теперь у Координатора имелось два варианта дальнейших действий.

Первый — надавить на Солоника. Средств оказать давление на человека, находящегося в федеральном розыске, у бывшего генерала КГБ более чем достаточно. В любом случае деньги должны вернуться в Тель-Авив. Но это значило бы засветить ценного агента не только перед шадринскими, но и перед всей российской оргпреступностью. Что крайне нежелательно — как следствие, засветится и собственная структура, а это уже катастрофа.

Теми же средствами шантажа и скрытых угроз можно было бы дать понять Солонику, что он не имеет права действовать самостоятельно. У него есть хозяева, которым он и обязан всем, что имеет, и хозяева эти не потерпят никакой самодеятельности. Впредь и навсегда.

Наконец Македонского можно и принести в жертву, ликвидировать, как в свое время сам он ликвидировал заказанные объекты. Но этот вариант следует держать про запас, на тот случай, если киллер окончательно выйдет из-под контроля.

Хозяин охранной фирмы приходил в себя медленно. Лишь спустя минут сорок после приезда в офис мысли его обрели былую стройность, а размышления — логическую аргументацию.

Усевшись за стол, Координатор по селектору распорядился ни с кем его не соединять по телефону и, взяв лист бумаги, попытался набросать служебный меморандум для куратора, ответственного за Македонского. Писал неторопливо, подолгу обдумывал каждую формулировку. Лишь к обеду оператор сетевого компьютера, зашифровав письмо, отослал его по системе «Интернет» в Грецию.

Встреча, о которой Солоник вспомнил по дороге из Тель-Авива в Иерусалим, началась как обычно. Загородный ресторанчик, «точку номер семь» Куратор в последнее время предпочитал всем другим. Привычными стали и приглушенный шум застольных разговоров, и традиционное сиртаки в исполнении игравшего на открытой веранде греческого оркестра, и шелест бамбуковой шторы на дверях, и вышколенный официант, узнающий двух русских завсегдатаев, и терпкий аромат свежесваренного кофе.

Как и на прошлых встречах, серенький выглядел подчеркнуто невозмутимо. Сдержанно поздоровался, поинтересовался, как дела, как здоровье, успешны ли тренировки. Заказал кофе для себя и собеседника, посетовал на жару, которая, несмотря на середину сентября, никак не спадала.

— Кстати, а в Израиле тоже было жарко? — неожиданно спросил он.

Солоник вздрогнул: вопрос был задан неспроста.

— Да, — подтвердил он, помешивая кофе пластиковой ложечкой.

— Как вам Иерусалим? Были у Стены Плача? Видели Гроб Господний? А библейские достопримечательности произвели на вас впечатление? — как ни в чем не бывало продолжал расспросы собеседник. — А может быть, вы летали туда вовсе не с познавательными целями?

Саша угрюмо молчал. Стало очевидно, что серенькому известно обо всех перипетиях иерусалимского вояжа. Впрочем, у Солоника не было сомнения, что разговор пойдет о Борухе. Пауза затягивалась. Он прикидывал в уме возможные варианты продолжения разговора, но ничего путного не приходило в голову.

— Зря отмалчиваетесь, — продолжал Куратор и неожиданно достал лежавший на свободном стуле компьютер-ноутбук. Щелкнул застежками, поднимая экранчик, поставил компьютер на столик. — Вот, взгляните, это любопытно. Пересядьте, пожалуйста, поближе.

Стараясь казаться спокойным и невозмутимым, Солоник подсел к компьютеру. То, что он увидел на мониторе, оказалось самым настоящим досье. Как и положено, сканированные фотографии, отпечатки пальцев, копии документов — свидетельства о рождении и браках, паспорта, военного билета, уголовных дел, характеристик, полученных в местах заключения, подробная биография. Там же были зафиксированы подробности ликвидационных акций с его участием: объект, время, место, оружие, реакция РУОПа и МУРа.

— А теперь, взгляните сюда, — с бесстрастностью автоответчика продолжил серенький.

Саша прищурился — в отдельном файле значилась руоповская ориентировка:

8 июня 1995 г. из московского следственного изолятора N 1 бежал находившийся там под стражей СОЛОНИК Александр Сергеевич.

Приметы Александра Солоника: на вид 30–35 лет, рост 165–170 сантиметров, среднего телосложения, лицо овальное, заметны лобные залысины, брови дугообразные, глаза карие, губы тонкие, подбородок закругленный, уши средние, борцовские (с деформированной хрящевой основой, оттопыренностъ верхняя), шея короткая, толстая, мускулистая.

Особые приметы: на среднем пальце левой руки татуировка с изображением короны, которая выведена косметическим путем. На верхней губе шрам от удаления родинки, в области поясницы с правой стороны шрам…

Физически развит хорошо, знает приемы карате и самбо, может быть вооружен.

— Для чего вы мне это показываете? — с деланным равнодушием спросил Солоник. — Свои приметы и я без того знаю.

Куратор щелкнул клавишами, и досье исчезло с экрана монитора.

— Кроме вас, они известны слишком многим. Кстати, могу поздравить, вы вышли на международный уровень, и теперь с подачи РУОПа вашими поисками вплотную занялся «Интерпол», — объявил он. — Вас наверняка ищут и в Израиле. А вы так неосторожны: вылетаете туда, куда вас не приглашали, ведете переговоры с людьми, на которых вам не указывали.

— Но ведь в Греции меня тоже ищут? — заметил Солоник, пожимая плечами.

— Конечно.

— Но ведь не нашли до сих пор! А я тут уже больше года.

— Думаю, успех или неудача этих поисков зависит от вас самого.

Эти слова внесли полную ясность и в вопросы об израильском вояже, и в демонстрацию компьютерного досье.

Обескураженный Саша молчал. Не нарушал молчания и серенький, видимо, посчитав, что для осмысления информации, а главное, для правильных выводов подопечному необходимо какое-то время.

Наконец Солоник напомнил:

— Насколько я понимаю, вы сами свели меня с шадринскими — тогда, в Москве, когда вывозили на ликвидацию Липчанского.

Куратор не стал возражать.

— Да, тогда мы действительно были за возобновление ваших контактов. И вы прекрасно знаете, почему: это давало вам прикрытие — в особенности, когда кандидатура объекта на ликвидацию устраивала и шадринских. Вас считали наемником русской мафии, что устраивало всех, и вас в первую очередь. Но это вовсе не значит, что вы теперь можете действовать самостоятельно. Запомните это раз и навсегда. Еще раз обращаю ваше внимание: там, в специальном Центре подготовки в Казахстане, готовили не только вас. У нас было достаточно классных исполнителей. Андрея Шаповалова, надеюсь, хорошо помните?

Да, конечно же Солоник отлично помнил того рослого русоволосого парня из Питера. Биографии его и Андрея были чем-то схожи: зона, беседа с чекистом, согласие стать наемным убийцей, по сути, государственным палачом…

Македонский, имея на то основания, предполагал, что нашумевшее убийство Отари Квантришвили у Краснопресненских бань — дело рук Шаповалова. Знал и то, что после этого Андрея ликвидировали.

За ненадобностью? А может быть, он тоже пытался играть в рискованные игры?

— Александр Сергеевич, — очень серьезно произнес Куратор, — будем откровенны. Вы целиком и полностью от нас зависите и обязаны нам всем. Хотя бы тем, что теперь не носите полосатый клифт и не хлебаете баланду в тюрьме для смертников на острове Огненном, а живете в комфорте и роскоши, изображая из себя преуспевающего хозяина жизни, эдакого денди. Вы не располагаете собой, вам это не нравится, но ведь вы сами выбрали такую жизнь. Или я не прав? Раз и навсегда! — В голосе серенького послышалась плохо скрытая угроза. — Запомните, мы не потерпим никакой самодеятельности. Да, вы имеете право и в дальнейшем поддерживать контакты с шадринскими, можете принимать от них заказы на ликвидации, но обо всем обязаны ставить нас в известность, согласовывать каждый свой шаг. То, что произошло с Гринбергом, не должно повториться. Мы никогда не предупреждаем дважды: кому, как не вам, это знать!

Допив кофе, серенький едва заметно кивнул на прощание и ушел, оставив подопечного в глубокой задумчивости.

Наверное, никогда прежде Саша не чувствовал себя так омерзительно, как теперь. Деньги, красивая жизнь, даже страх, который превратился в его капитал, — все это в свете недавней беседы теряло смысл. Какой смысл в деньгах, если они не делают человека хозяином своих поступков?

Зачем, для чего рисковать? Ведь к нему, каким бы богатым, известным и страшным он ни был, все равно будут относиться как к вещи, предмету. Им пользуются и будут пользоваться впредь. А когда он сделается ненужным, его просто выбросят: не зря ведь серенький как бы невзначай напомнил о Шаповалове!

А это означало, что ему, Александру Македонскому, надо как-то выходить из-под контроля тех, кто его создал.

Но как? Он, Александр Македонский, находился в розыске. Его поисками занимались самые лучшие сыщики, и не только российские. Данные, записанные в портативном компьютере Куратора, соответствовали действительности. Он был обложен со всех сторон. В России задействованы РУОП, МУР, прокуратура, поисковая группа ГУИНа и, возможно, ФСБ. Кроме того, на него точат зубы люди из окружения тех, кого он когда-то завалил. В Европе его ищет «Интерпол». Да и афинская полиция наверняка информирована о том, что знаменитый российский киллер может появиться и в Греции.

Серьезная, но тем не менее очень загадочная структура, деликатные заказы которой он, Саша Солоник, периодически выполнял, была единственной силой, которая могла прикрыть его. Ей под силу и оформлять документы, и обеспечивать его передвижение по Европе, и снабжать оперативной информацией, и вытаскивать из зон и следственных изоляторов, и, в конце концов, щедро оплачивать заказы.

Человек, ведущий двойную, тройную жизнь, волей-неволей становится много проницательней обычного. Сразу же после упоминания Куратора об израильском вояже Саша отлично понял — его нечаянное вторжение в сферу интересов истинных хозяев в следующий раз может закончиться плачевно. Вспомнились полузабытые беседы на «идеологических обработках» в казахстанском лагере, о том, что Россию может спасти лишь черный беспредельный террор против паханов, воров и авторитетов. Теперь ясно, что эти беседы были лишь демагогией, но имели и скрытую подоплеку. И такой подоплекой могли стать лишь деньги. В теперешней России система ценностей давно превратилась в систему цен. Продается и покупается абсолютно все! Солонику было очевидно, что его хозяевами движет не благородное желание навести в стране порядок, а элементарная корысть. Логика существования подобной тайной структуры подсказывала: если она не финансируется легально, из бюджета, стало быть, сама должна добывать себе средства к существованию. Но как именно? Механизм просчитывался однозначно: после отстрела лидеров криминала такая структура вполне могла подмять под себя фирмы, банки и компании, которым покойные ставили «крышу». Налог на охрану запросто переадресовывался на нее.

А это означало, что в следующий раз Македонский мог наступить на те же грабли.

Солоник поднялся и, оставив официанту на чай, двинулся к автомобильной стоянке. Уселся за руль и, откинувшись на подголовник, смежил веки. Кровь приливала к вискам, пульсируя: «Выйти из-под контроля… Выйти из-под контроля…»

Но эта фраза вновь и вновь упиралась в естественный вопрос: как именно?

Ситуация казалась безвыходной. Так уж получается, что он ведет двойную, тройную жизнь. Один Александр Солоник тот, каким его знают многие, — страшный и беспощадный «наемник русской мафии», киллеродиночка, не знающий промаха. Другой, неизвестный для всех, — тайный агент секретной спецслужбы, ею же подготовленный. Третий — обыкновенный курганский парень, которому по большому счету наплевать и на мафию, и на все спецслужбы, вместе взятые, и который просто хочет остаток дней прожить в собственное удовольствие.

Неожиданно вспомнился Берлин, бар в «Европа-центрум», фонтан с бутафорской лилией и пожилой немец, явно мелкий рантье, которого он поначалу принял за Шакро Какачия. Типично кавказские черты лица, фигура, манера двигаться…

Удивительно, но почему-то никому из мафиозных лидеров никогда не приходила в голову мысль о двойнике, который дублировал бы их, тем самым выводя из-под возможного удара!

Внезапная догадка словно острой иглой кольнула мозг: а если — двойник? Да, нанять двойника! Пусть этот человек и будет для всех Александром Македонским.

А с него, Саши, достаточно. Деньги есть — хватит до конца жизни. А имея деньги — не проблема оформить документы и выехать в какуюнибудь третью страну, где не будет ни всех этих шадринских, клинских, урицких и прочих группировок, ни РУОПа, ни ФСБ.

И постоянных заказчиков в лице серенького Куратора тоже.

Усевшись за руль, Солоник выехал со стоянки. Джип катил по узкой горной дороге, обсаженной кипарисами и пиниями. Теперь, как никогда прежде, необходимо было сосредоточиться, обрести ясность мыслей.

Да, двойник — это, наверное, единственно верное решение.

Саша мельком взглянул на свое отражение в зеркальце заднего вида. Все правильно, ментовские ориентировки, как всегда, предельно точны: на вид тридцать-тридцать пять лет, среднего телосложения, лицо овальное, заметны лобные залысины, брови дугообразные, глаза карие, губы тонкие. Если сильно захотеть, можно будет найти человека с такими же приметами. А дальше — пластическая операция, искусственные шрамы, известные на языке сыскателей как «особые приметы», и тогда…

Джип, обогнав туристический автобус, катил под гору. Внизу, у моря, в зелени садов и парков расстилались пятимиллионные Афины.

Ведя машину, Солоник всю дорогу размышлял. Идея подыскать себе двойника настолько захватила его, что он даже не заметил, как подъехал к своей вилле.

Мужчина похожей внешности, пластическая операция, поддельные шрамы все это представлялось реальным.

Впрочем, у Македонского не было выбора…

ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ

После взрыва в Сусальном переулке Свеча и его пацаны благоразумно уехали из Москвы. Не надо было быть большим провидцем, чтобы догадаться, кто отправил братьев Лукиных на тот свет и что за этим может последовать. Деньги, которые бандиты выкачали из бензоколонщика Дюни, давали возможность несколько месяцев жить в свое удовольствие, не думая о работе. Уже через два дня после убийства обоих Лукиных Свечников с бригадой оказались в ближнем зарубежье — сперва под Одессой, где провели пару месяцев, а затем в Ялте.

Сезон заканчивался, и город словно вымирал. По набережной еще бродили редкие курортники, еще работали кафе под разноцветными зонтиками, из музыкальных колонок, выставленных прямо на бетонные плиты, гремела музыка, но отдыхающие активно разъезжались. Стали привычными сетования ялтинских барменов, таксистов, официантов, продавцов и прочей обслуги: «А в прошлом году было гораздо лучше…»

Бригада Свечникова остановилась в «Ореанде» — самой дорогой и престижной гостинице города, нарядном полукруглом здании в самом конце набережной, напротив остановившейся после киносъемок бригантины, переделанной под ресторан. Сто баксов в сутки за номер после сверхдорогой Москвы не показались пацанам чрезмерно высокой платой. Комфорт стоил того, и в первый же день урицкие предались полноценному отдыху. В их понимании таковым прежде всего стал съем удивительно дешевых малолеток, в изобилии водившихся под Домом торговли, что у кинотеатра «Сатурн». Практиковались совместные походы с девками в гостиничную сауну и выезды на дегустацию крымских вин.

После бурных московских событий Свеча старался расслабиться вместе со всеми, отрешиться от прошлого, но это никак не получалось. Мысли неотступно возвращались к ситуации в столице.

Кроме Лукиных, в Москве оставался еще один человек, которого бригадир урицких имел все основания опасаться: уважаемый законник Крапленый. Причин было несколько: во-первых, Свеча не знал, как отреагирует вор на то, что он завалил братьев, а во-вторых, слово, которое он однажды дал законнику, обязывало к более решительным действиям, которые Свеча по независящим от него причинам пока не мог предпринять.

Через неделю после приезда Свечников и Мустафа, которого бригадир в последнее время приблизил к себе, подустав от недавнего загула, прогуливались по ночной набережной и прикидывали план дальнейших действий.

— Наверное, надо было бы первыми с Крапленым связаться, — осторожно предложил Мустафа. — Все-таки, как ни крути, а он имеет свой интерес.

— Да я сам понимаю, — Свечников, встав у бетонного парапета, закурил и, глядя на лунную дорожку, продолжил: — Крапленый у нас вроде консультанта. Лукиных нет, и непонятно, что в Москве теперь происходит. Может быть, все уже разбежались, развалилась группировка, раздробилась на мелкие. А может быть, и нет. Только если урицкие вообще перестали существовать, Крапленому это вряд ли понравится.

Водная гладь с тусклой лунной дорожкой сумрачно светилась у берега. В тишине слышались ее ритмичные сонные всплески. Вспыхивал и гас маяк. Все это должно было действовать умиротворяющим образом, но Свече теперь было явно не до умиротворения.

— Кстати, Крапленый вроде бы в последнее время тоже был недоволен братьями, — напомнил Мустафа. — На общак мало давали, зато тачки себе раз в полгода меняли да на блядей тратили больше, чем на залетевших пацанов. Я как-то краем уха слышал их разговор, Миша еще оправдывался: мол, если на «Жигулях» буду ездить, меня не поймут.

— Сам знаю… Так что ты предлагаешь? — не глядя на собеседника, спросил бригадир. — Явиться к Крапленому и сказать: да, братьев я вальнул, но за дело, за беспредел. Чистильщика этого, Чижа, они ко мне послали. Разве я что не так сделал? Или мне надо было тогда в подъезде на колени перед Чижом встать, лоб свой подставить — мол, давай, дырявь на хрен?! Я-то за братьев отвечу, не вопрос. Но не могу я теперь выходить на Крапленого. Сам понимаешь, почему.

Свечников затушил сигарету, и они неторопливо, не говоря больше друг другу ни слова, двинулись по набережной — мимо курортного концертного зала, кафе «Таврида», гастронома, торговых ларьков. По небольшому мостику вышли на улицу Рузвельта.

У небольшого ночного магазинчика стояла шумная компания. Раздавались взрывы смеха, шутки, звон бутылок, кокетливо повизгивали девки, видимо, недавно подснятые тут же, у магазина. Компания громко обсуждала, где продолжить вечер: в Интуристе «Ялта», в ночном клубе «Черное море» или же прямо на набережной, в одном из многочисленных кафе.

— Ну и городок, твою мать, — выругался Свеча, — никаких тебе забот, вечный праздник.

Бросив в сторону компашки возле магазинчика злобный взгляд, бригадир отвернулся, а его спутник, уставившись на ритмично мерцающий маяк, выжидающе помалкивал.

— Я так думаю, что Крапленый не был бы на тебя в обиде, если бы мы до того киллерюгу Македонского серьезно искали. Как ты и обещал. — Мустафа первым нарушил неловкое молчание. — Заявился бы к нему: так, мол, и так, слово свое сдержал. Тогда с тебя и взятки гладки. Мы тут прохлаждаемся, а дела стоят… И сучонок тот все еще живой.

— Так что, по-новой в Курган махнуть? — вяло возразил Свечников. Остановился посередине узкой улочки, вздохнул, вновь закурил. — Знаешь, завтра я все-таки ему позвоню, Крапленому. Я уже понял, как с ним разговаривать.

— Как знаешь, — поморщился Мустафа. — Смотри только, чтобы хуже не было. Что ты ему скажешь? Братьев вальнул и в бега подался?!

— Сидим тут, как на иголках, ни хрена не знаем, что и как повернется, — бригадир махнул рукой с зажатой в ней сигаретой. — Неопределенно все как-то. Надо прибиваться к какому-то берегу… Ладно, Мустафа, давай обратно двинем. Завтра же в Москву звоню. Крапленый — человек порядочный, думаю, поймет нас правильно…

Удивительно, но на следующий день Сергею Свечникову сказочно повезло.

Крапленый, которому бригадир сразу же дозвонился на мобильный, был в отличном расположении духа. Приветливо отозвался, поинтересовался здоровьем, текущими делами…

— Кстати, ты откуда звонишь? — поинтересовался законник.

Врать в подобных случаях себе дороже, и Свечников признался:

— Из Ялты. Отдыхаю здесь… Да и в Москве не с руки было оставаться, сам понимаешь.

— Ты смотри, как совпало — я как раз туда собираюсь. Тоже отдохнуть, проветриться. А где ты остановился? Может быть, с пацанами встретишь меня?

Встречали через два дня в симферопольском аэропорту. Крапленый прибыл один, без сопровождения, что выглядело весьма странным: киллеры уже дважды покушались на него.

— Зачем внимание привлекать! — словно угадав мысли бригадира, объяснил Крапленый. — Ладно, вы на чем приехали?

Через полчаса такси, нанятые Свечниковым, катили по горному серпантину. Свеча и Крапленый в головной машине перебрасывались ни к чему не обязывающими фразами о погоде и природе. Свеча по интонации, по выражению лица собеседника, даже по движениям его рук пытался определить, изменилось ли к нему отношение после убийства Лукиных, а если изменилось, то в какую сторону.

— Давай вечером посидим где-нибудь, расслабимся, — предложил законник, — о делах наших скорбных поговорим. В Москве теперь такое заворачивается… Этот, который с птичьей фамилией, что в президенты баллотировался, к власти пришел — в курсах? Теперь в Совете Безопасности вроде как самый главный. Обещал за два месяца очистить столицу от криминала. Нелегкие времена настали, нелегкие. Менты совсем озверели, пацаны в ужасе, дела стоят, работать совсем невозможно. Может, и хорошо, что Лукины до сегодняшнего дня не дожили: со своими беспредельными замашками первыми под ментовский нож пошли бы…

Свеча не мог удержаться от вздоха облегчения. По последней фразе можно было предполагать — Крапленый на него не в обиде, братья ему сами поперек горла стояли, а это значит, что бригадиру можно не беспокоиться насчет взрыва в Сусальном переулке…

Серьезный разговор проходил в кафе «Ореанды», что на первом этаже гостиницы. Посетителей было немного, и прислуга, обрадованная тем, что в отеле осталась только солидная и респектабельная публика, стала еще предупредительней и вежливей. Свечников хотел было сделать богатый заказ, но Крапленый попросил не брать спиртного: только по этой детали можно было догадаться, что разговор будет непростой.

Вор выжидательно молчал, и Свеча, предугадав первые, самые щекотливые вопросы, начал разговор сам. Признался, что ликвидация Лукиных его рук дело, но братья сами виноваты: зачем его и пацанов на той «стрелке» подставили? Да еще Чижа, чистильщика долбаного, к нему домой подсылали. Что он после этого должен был сделать? Оставалось одно — первым нанести удар…

Крапленый слушал его молча, лишь иногда кивал в ответ. По его лицу нельзя было понять реакции.

— Ладно, об этом чуть погодя. Помнишь свой день рождения?

Свечников кивнул, уже зная, о чем пойдет разговор.

— Да.

— А слова свои помнишь?

— Я за свои слова всегда отвечаю, — с несколько большей поспешностью, чем следовало, произнес в ответ бригадир. — Обещал Солоника найти — найду, бля буду! Для того и в Курган мотались, думали, кого-то из его свояков в заложники взять. Хорошего пацана в этом деле потеряли, а второй ссучился, раскололся. Да что говорить — сам все знаешь. Только пойми правильно: как я могу теперь его искать? Он ведь наверняка где-то далеко. И пробить не через кого. Я уже думал, может, ментов каких купить, через них чтобы…

— Вот об этом я с тобой как раз и хочу поговорить, — размяв желтыми от никотина пальцами сигарету, Крапленый взглянул не на собеседника, а поверх его головы. — Македонский недавно засветился…

Свеча вскочил, едва не перевернул столик.

— Где? Как?

— Он теперь в Греции, в Афинах, — с усмешкой ответил вор. — Ты Вахтанга, Вахо, — не знал такого? — законник назвал довольно известного кавказского вора, с которым в свое время сидел в печально известном Владимирском централе. — Так вот я с ним встречался недавно. Сам мне «стрелу» кинул по этому самому делу. Так вот, Вахо рассказал мне следующее…

Спустя полчаса Свече было известно все: и о грузинском «апельсине» Резо, которого короновал этот самый Вахтанг, и о случайном знакомстве Резо с Солоником, и о том, что Резо вроде бы как уже вычислил местонахождение Македонского.

— А этот Резо не мог ошибиться? — спросил Свечников, явно недовольный тем, что кто-то нашел Солоника раньше его.

— Вроде бы нет. По описанию он, сходится. Да и через своих мусоров наши жулики пробивали: такое очень даже возможно, чтобы он в Грецию свалил.

— Так мы в эти самые Афины хоть завтра! — воодушевился Свеча.

Кто знает, что такое этот Резо. Если человек неглупый, сам поймет убийство знаменитого киллера принесет ему не только авторитет, но и деньги. По слухам, за голову Македонского деньги назначены немалые.

Крапленый помолчал и, пожевав сигаретный фильтр, произнес веско:

— Свеча, ты ведь нормальный пацан. Ну, вышел с братьями Лукиными рамс, вальнул ты их — так они того сами заслужили. Я тебе еще вчера, когда из Симферополя ехали, намекнул.

У Свечникова после этих слов окончательно отлегло от сердца. Вор говорил совершенно искренне, и это не вызывало сомнений.

— Мы в Москве рассудили — поступил ты правильно. Думаю, что и тогда, на дне рождения, ты не напрасно метлой махал. Короче, отдохни тут еще с недельку, возвращайся с пацанами в Москву, не спеша оформляй документы и — в Грецию. За братана своего кровнику отомстишь, слово свое пацанское сдержишь…

Больше о делах не говорили. Лишь через два дня Крапленый как бы между делом завел разговор об оставшихся в столице урицких.

— Лидера теперь нет — вот что плохо, — сказал он задумчиво и печально. — Теперь главное, чтобы ваши пацаны не разбежались, не раздробились. Нужен такой человек, который бы всех авторитетом держал, а не страхом. Понимаешь мою мысль, Свеча? — спросил законник и выразительно взглянул на собеседника.

Нет ничего хуже, чем ждать и догонять — с этим утверждением офицер столичного РУОПа Олег Иванович Воинов был согласен на сто процентов.

Впрочем, догонять, задерживать, сажать в следственный изолятор, шить дела — эти профессиональные занятия руоповца все-таки были немного проще: сказывался богатейший опыт.

А вот ждать… Воинов умел и ждать. В отличие от многих коллег, он никогда не стремился к дешевым, сиюминутным победам, о которых забывают на следующий же день, предпочитая вдумчивую, кропотливую работу, которая рано или поздно оборачивается серьезным успехом. А такая работа невозможна без ожидания.

За Свечниковым и его быками продолжали следить. Правда, урицкие спешно выехали из Москвы, но прослушка телефонов родственников и знакомых позволила быстро вычислить их местонахождение. Не рискуя появиться в столице, бандиты сидели в Ялте, ожидая, как будут разворачиваться дальнейшие события.

Вчера стало известно: Виктор Гольянов, один из самых приближенных к Свечникову людей, известный в группировке под кличкой Мустафа, звонил своей московской подружке и в разговоре между делом сообщил, что сегодня утром прилетает в столицу. Воинов сразу же распорядился выслать в Домодедово «наружку» для наблюдения.

Топтуны вели Мустафу несколько дней, и за это время вот что выяснилось. Гольянов побывал в нескольких туристических фирмах и во всех интересовался турами в Грецию.

Интуиция подсказала Воинову: эта поездка прямым или косвенным образом связана с Солоником. Дождавшись возвращения из Ялты Свечи с остальными бандитами, он отдал приказ…

Конец ноября выдался в Москве хмурым, холодным и дождливым. С самого утра накрапывал мелкий дождик, порывистый ветер морщил лужи, и толпы пассажиров, мерзшие на остановках юго-западной окраины столицы, прятались в ожидании транспорта под навес.

Впрочем, невысокому, чернявому — похожему на татарина — молодому человеку долгое ожидание общественного транспорта не грозило: его автомобиль — длинная, зализанная «Тойота-Кэмри» — гарантировал максимум удобств и комфорта в любую погоду.

Выйдя из подъезда, он привычным движением нащупал в кармане кожанки ключи и двинулся по направлению к паркингу. Неожиданно перед ним вырос высокий, плечистый мужчина.

— Виктор Гольянов?

Владелец «Тойоты», едва взглянув на подошедшего, инстинктивно сунул руку в карман, но в это самое время двое точно таких же мужчин профессионально заломили ему руки за спину, щелкнув на запястьях наручниками, а четвертый, взявшийся невесть откуда, как чертик из табакерки, сунув под нос красную корочку, произнес суконным голосом:

— Ну что, Мустафа, добегался? Московское Региональное Управление по борьбе с организованной преступностью. Ты задержан по подозрению в связях с организованной преступностью и потому веди себя спокойно.

Спустя минут пять порученец Сергея Свечникова в наручниках сидел в салоне ментовского джипа. С обоих боков его подпирали плечистые оперативники. На переднем сиденье, рядом с водительским, восседал достаточно немолодой мужчина с редкими желтыми зубами и короткой стрижкой. Судя по всему, он и был среди оперов главным.

— Гражданин Виктор Гольянов, уроженец Казани, одна тысяча девятьсот семьдесят второго года рождения, временно не работающий, прописанный по адресу: Москва, улица Могилевская, дом… квартира… это вы?

Тот, кого желтозубый назвал Виктором Гольяновым, промолчал.

— Зря отмалчиваешься, Мустафа, — вздохнул главный опер. — Тебя ждут очень крупные неприятности. Двести восемнадцатая на тебе уже висит. Достав из кармана только что изъятый браунинг, он предусмотрительно извлек обойму, передернул затвор и, повертев оружием перед носом задержанного, снова спрятал его в карман. — Организовать тебе семьдесят седьмую статью тоже несложно. Короче, у меня есть все основания для возбуждения против тебя уголовного дела. А теперь все по порядку: меня зовут Олег Иванович Воинов, я — офицер московского РУОПа. Больше тебе обо мне ничего знать не надо. Зато мы о тебе наслышаны. Ты один из боевиков так называемой урицкой преступной группировки. Или я неправ?

— Не бери на понт, начальник, — наконецто оправившись от первоначальной растерянности, процедил Мустафа сквозь зубы. — Стволто вы мне сами подкинули. Понятых не было, протокола тоже. А пальчики-то мои вы в запарке затерли. И вообще: любой базар — только в присутствии адвоката. Почитай как-нибудь Уголовно-процессуальный кодекс — интересная книга.

Нехорошая улыбка скривила лицо Воинова.

— Ну зачем же так: «пальчики», «понятые», «протокол»… И Уголовно-процессуальным кодексом меня пугать не надо. Читал, знаю. Только теперь в Москве другие времена, можно и без формальностей. Гражданин Гольянов, вы, кроме УПК, газеты читаете?

Вопрос прозвучал настолько неожиданно, что Мустафа не нашелся с ответом.

— И телевизор тоже не смотрите? — продолжал руоповец откровенно издевательски. — А зря, зря… Надо быть в курсе событий. Вы ведь не в лесу живете. — Неожиданно голос мента окреп, зазвучав металлом. — Так вот, поясню: в свете последних событий председатель Совета Безопасности дал нам неограниченные полномочия в борьбе с организованной преступностью. Подчеркиваю: не-о-гра-ни-чен-ны-е, — по слогам повторил он. — Теперь мы не нуждаемся даже в формальном обосновании наших действий. И ты, скотина, сейчас в этом убедишься… Поехали, — скомандовал он водителю.

Урча прожорливым мотором, ментовский джип тронулся и взял курс на выезд из Москвы…

Во время памятной для Свечникова беседы в кафе гостиницы «Ореанды» Крапленый вскользь упомянул о новых реалиях борьбы с оргпреступностью. И не ошибся: после того как во главе Совета Безопасности утвердился бывший десантный генерал с птичьей фамилией, прославившийся миротворческой деятельностью в Приднестровье и Республике Ичкерия, московские, да и не только московские бандиты взвыли, потому как их извечные оппоненты в лице мусоров получили воистину неограниченные полномочия.

И вскоре Мустафа убедился в этом. Выкатив на загородное шоссе, джип с руоповцами и задержанным проехал от кольцевой километров пятнадцать, после чего свернул на раскисшую от дождей проселочную дорогу.

Вода ртутно блестела в разъезженной колее проселка, отражая серое ноябрьское небо. Углубившись в редкий лесок, притаившийся за шоссе, машина остановилась, и задержанного вытолкнули в липкую, черную грязь.

— Поднимайся, поднимайся… — услышал Мустафа, и две пары сильных рук, подняв его из лужи, поставили на колени, лицом к передку машины.

Звякнули ключи, и один из руоповцев, сняв наручники, положил их в карман. Второй, подойдя поближе, сунул в руки Мустафы черенок лопаты.

— Копай, — последовала команда столь же лаконичная, сколь и недвусмысленная.

Мустафа понял все: сейчас эти беспредельщики-мусора заставят его выкопать себе могилу, после чего в лучшем случае забьют штыком лопаты и засыпят землей, а в худшем живым закопают в подмосковный суглинок… И никто ничего не узнает, потому что даже искать его никто никогда не будет.

— Копай, скотина! — повысил голос желтозубый и едва заметно кивнул оперативнику.

Тот нанес ему резиновой дубинкой страшной силы удар по пояснице, как раз по почкам. И тут же свет померк в глазах задержанного.

Он долго барахтался в грязи, пытаясь подняться. Никто и не думал помогать ему. Желтозубый стоял неподалеку, курил, и взгляд его выражал полное равнодушие.

Сопротивляться, а тем более бежать — не приходилось, и Гольянов, с трудом поднявшись, утер с лица грязь.

— Копай, кому сказано! — повторил Воинов.

Мустафа, уперев блестящий штык лопаты в землю, принялся за работу.

— Быстрей! Что у нас, кроме тебя, других дел нет? — рявкнул оперативник с резиновой дубинкой в руках. — Ты у нас такой не один. Скоро все вы, гады, в земле лежать будете!

Минут через двадцать яма была выкопана — правда, неглубокая, но достаточная для того, чтобы в ней поместился труп.

— А теперь становись лицом к могиле, — последовала новая команда.

Мустафа приготовился к самому худшему. Он стоял вполоборота к своим мучителям и боковым зрением видел, как один из руоповцев извлек из кобуры под мышкой пистолет, достал обойму, критически осмотрел ее и, вставив обратно, передернул затвор.

Гольянов инстинктивно вжал голову в плечи, всем своим естеством ожидая выстрела…

Но выстрела не последовало: лишь гулкий щелчок нарушил тишину вечернего леса.

— Повезло тебе — осечка, — послышался изза спины голос палача. — Олег Иванович, давай я из твоего пистолета эту суку добью.

— Да обожди, я у него кое-что спросить хочу, — вступил желтозубый. Может быть, и не придется его стрелять. А если не ответит, мы его лучше живьем закопаем. Еще на такое дерьмо патроны переводить?! Слышь, скотина, отойди от ямы, переговорим…

Не веря в свое счастье, Мустафа приблизился к руоповцу. Лицо жертвы было бледней ноябрьского неба.

— Закуривай, — снисходительно предложил желтозубый, протягивая открытую пачку.

Тот судорожно закурил.

— А теперь слушай внимательно. Ты понимаешь, что теперь целиком в нашей власти?

— Да, — деревянным голосом отозвался Гольянов.

— Ты понимаешь, что мы не шутим? Мы можем тебя застрелить, можем забить лопатами, можем закопать живьем. И никто не будет тебя искать. В Москве пропадает без вести много людей — уголовные дела по таким исчезновениям, как правило, остаются висяками. Не слышу! — неожиданно повысил голос мент.

— Да, понимаю, — прошептал Мустафа, жадно затягиваясь сигаретным дымом.

— Ты понимаешь, что у тебя есть шанс? И ты сам знаешь, какой именно… Так вот… — Внезапно руоповец улыбнулся, но улыбка у него вышла страшной, как оскал людоеда. — Давай поможем друг другу. Я буду задавать тебе вопросы, а ты будешь отвечать. Но если попытаешься от нас что-нибудь скрыть, если будешь неискренен… — И мент выразительно кивнул в сторону черневшей ямы.

Спустя полтора часа старший поисковой группы Олег Иванович Воинов знал о положении дел в урицкой группировке все или почти все. И об убийстве братьев Лукиных, и о поспешном бегстве Свечникова на юга, и о разговоре последнего с уважаемым законником Крапленым…

Разговор происходил на Шаболовке, в специально оборудованном помещении, и фиксировался сразу несколькими скрытыми видеокамерами. Мустафа подробно рассказывал обо всем, что было ему известно. Он был в ужасе от собственного предательства, но перспектива быть закопанным в землю живьем страшила его еще больше.

— Так где он, говоришь, скрывается? — подытожил Воинов.

— В Греции, а где, не знаю, — ответил Гольянов совершенно убитым голосом.

— А кто знает?

— Крапленый сказал: поезжай, Свеча, в Афины, там найдешь такого грузина Резо. Он и покажет, где именно.

— А Крапленому это откуда известно?

— Свеча говорит — в кентах у него лаврушник, Вахтанг какой-то. Я его не знаю, никогда не видел. Только Крапленому пургу гнать ни к чему, ворам самим интересно от Македонского избавиться.

— Так-так-так… — Взгляд руоповца заметно потеплел. — А когда вы туда отправляетесь?

— Наверное, сразу после Нового года, — Мустафа говорил, словно загипнотизированный: перед глазами тускло сверкало острие лопаты, страшно чернела выкопанная им могила, и это видение заставило его нервно дернуться.

— Гражданин Гольянов, предупреждаю: ваш допрос фиксировался на видеокамеру. Если не верите, могу продемонстрировать вам запись. Вы понимаете, что вас ждет, если эта запись попадет к Свечникову? — спросил Воинов, самодовольно улыбаясь.

Тот понуро молчал.

— Сами знаете… Если такое случится, придется вас спасать. Закрывать по какой-нибудь статье, прятать в «Петры»… Но ведь ненадолго! Потом мы будем вынуждены вас выпустить, и тогда… — сделав непродолжительную, но многозначительную паузу, руоповец продолжал: — Поэтому давайте играть честно. О нашей беседе никто никогда не узнает. Но для этого вы должны будете информировать нас о планах Свечникова. А теперь можете идти. Вы свободны, — Воинов расписался в бланке пропуска и, протянув его Мустафе, произнес: — До встречи.

Скоро недавний собеседник Олега Ивановича стоял на ступеньках подъезда руоповского офиса, не зная, что ему делать дальше.

Кинуться к Свечникову, рассказать, как его прессанули?

Реакция бригадира могла бы быть однозначной: хоть и покаялся ты, Мустафа, но все равно сука. Смерть предателям!

Продолжать контактировать с этим желтозубым негодяем?

Да, видимо, ничего другого не оставалось, и Гольянов, проклиная в уме всех ментов поганых и Воинова, в частности, а заодно Совет Безопасности и генерала с птичьей фамилией, понуро двинулся в сторону станции метро.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ

Наверное, в жизни любого человека случаются моменты, которые становятся этапными, переломными. Удивительно, но жизнь Солоника, вся или почти вся, состояла из таких моментов, и первый из них, судебный приговор, вынесенный еще в Кургане, предопределил все остальные: побег из зала суда, скитания в Тюмени, арест, пермский и ульяновский лагеря, контакты с людьми, которых Саша принял за гэбэшников, специальный Центр подготовки в Казахстане, многочисленные акции, вновь арест, вновь побег и, наконец, временное убежище в Греции.

Саша неоднократно мыслями возвращался в то далекое, почти забытое время, и всякий раз задавал себе вопрос: какова взаимосвязь между событиями, никак, на первый взгляд, не связанными между собой? Каково их невидимое, непостижимое влияние на жизнь человека?

Если бы тогда, в Кургане, ему не накрутили срок, если бы он, возмущенный несправедливостью, не бежал бы из зала суда, если бы не был пойман, если бы не пошел на контакт со своими теперешними хозяевами… Да, если бы Македонский знал, что готовит ему очередное «если бы», жизнь его наверняка сложилась бы иначе.

Но был бы он счастлив? Трудный вопрос.

А жизнь между тем шла своим чередом, и Македонский конечно же не мог представить ее следующего поворота…

В конце ноября по предложению шадринских он вылетел в Москву. Необходимо было обговорить частности очередного исполнения. Эта поездка, в отличие от иерусалимской, детально обговаривалась с Куратором, и за возможные последствия вряд ли стоило волноваться. Ликвидировать предстояло откровенного бандита, одного из лидеров группировки, с которой шадринские вели беспощадную войну вот уже более полугода.

Поездка в Россию не вызывала опасений. Кроме совершенно легального паспорта на имя гражданина Валерия Максимова, серенький выдал своему подопечному удостоверение работника прокуратуры, а сверх того, в столице Саша должен был получить прокурорский мундир.

— Будь у вас такие документы на ПетровскоРазумовском рынке, не пришлось бы вас потом вытаскивать из следственного изолятора, — с легким смешком напутствовал Сашу Куратор, провожая его в афинском аэропорту. Контакты поддерживаем как обычно. Я позвоню вам в Москву.

Переговоры не заняли много времени. Почти всю подготовительную работу шадринские брали на себя. Спустя неделю Македонский должен был возвращаться в Грецию. Но за два дня до предполагаемого отлета произошло событие, заставившее его забыть и об Афинах, и планах на будущее, и о многом другом…

Они познакомились в небольшом уютном ресторанчике в самом центре столицы, куда Солоник зашел поужинать. Она была молода, высокого роста, с длинными волосами. Ее классические черты лица невольно воскрешали в памяти мраморные изваяния античных богинь в Национальном музее Афин. Она одиноко сидела за столиком, явно ожидая кого-то. То и дело нервно посматривала на часы, теребила ремешок сумочки, бросала быстрые, настороженные взгляды в сторону входа. Но тот, кого она ожидала, почему-то никак не появлялся, и это решило все…

Солоник был в замечательном настроении и даже позволил себе немного сухого вина.

— Зря волнуетесь — сегодня он наверняка не придет, — негромко произнес он, обращаясь к девушке и мягко улыбнувшись. — Вы скучаете, я тоже. Я — несомненная знаменитость, вы — редкая красавица. Давайте совместим наши достоинства и будем счастливы, как первые люди в раю!

— Откуда вы знаете, что не придет? — с подкупающей простотой спросила девушка.

— Настоящий мужчина не может опаздывать на свидание к таким, как вы. — Комплимент выдался не слишком изысканным, но тем не менее она улыбнулась, мягко и застенчиво. — Если бы мне назначила свидание такая девушка, как вы, я бы пришел на час раньше.

Скоро они уже сидели за одним столиком.

— Так чем же вы так знамениты? — спросила Наташа — так представилась она новому знакомому.

— А вы нетерпеливы, — заметил Саша. — Наверное, это единственный ваш недостаток. Как-нибудь расскажу, всему свое время.

Спокойную и сонную полутьму зала наполнили первые аккорды тягучего блюза. Музыканты на подиуме настроили инструменты и приступили к работе.

Встряхнув головой, словно сбрасывая оцепенение, Солоник предложил:

— Как насчет потанцевать?

Она немного подумала и кивнула утвердительно.

Македонский поднялся, отодвинул стул и, обойдя столик, подошел к девушке сбоку, протянув руку.

— Прошу…

Через несколько секунд они уже плыли под томные переливы блюза. Певица пела по-английски. Ей аккомпанировали саксофон, контрабас и фортепиано. Девушка была намного выше Саши, но он ничуть не комплексовал, а уверенно вел партнершу в танце.

— Наверное, со стороны мы выглядели немного комично, — заметил он, когда блюз окончился и они вернулись к столику.

— Почему? — удивилась девушка.

— Вы ведь выше меня. Раньше я всегда боялся приглашать высоких девушек на танец.

— А теперь?

— Теперь уже ничего не боюсь, — рассмеялся Солоник. — Думаю, тот, кого вы ожидали, наверняка не придет. Может быть, проведем этот вечер вместе?

Они пробыли в ресторане до полуночи, до самого закрытия. Провожая девушку до такси, Солоник знал о ней достаточно…

Двадцатилетняя Наташа Крылова вот уже третий год считалась одной из самых популярных фотомоделей в Москве. И в этом не было ничего удивительного, потому что с семнадцати лет она участвовала в конкурсах красоты, неизменно занимая на них призовые места. Ее фотографии украшали обложки «Космополитена» и других модных журналов. Поменяв несколько агентств, она остановилась на «Ред старз», с которым теперь и сотрудничала. В ресторане у нее была назначена деловая встреча: представитель какой-то французской фирмы пообещал выгодный контракт, но по непонятным причинам не появился.

— И что же вы рекламируете? — спросил Саша уже на стоянке такси.

Наташа чуть заметно покраснела.

— Многое что, но в последнее время специализируюсь на нижнем белье. Нас так и называют — бельевые девушки. А вы не смейтесь, — добавила она с легкой обидой, заметив улыбку собеседника, — реклама белья — самое сложное, что только возможно. Многое зависит от фигуры, от выигрышных движений, умения показать достоинства товара и скрыть недостатки… Думаете, пустяки выйти на подиум, пройтись взад-вперед? Это не так просто, как вам кажется. Простите, а вы чем занимаетесь?

— Если вы дадите свой телефон, мы как-нибудь договоримся о встрече, и я вам обо всем расскажу, — произнес Солоник загадочно.

— Хорошо.

Вручив ему визитку, она протянула на прощание руку. Саша невольно отметил, что пожатие у нее горячее и по-мужски крепкое.

Такси плавно отчалило. А Саша, проводив машину взглядом, подумал: наверное, именно о такой девушке он мечтал всю жизнь.

Натащу понравилась ему сразу, как только он увидел ее в ресторанном зале. Она совсем не соответствовала распространенному стереотипу фотомоделей: стервозной и блядовитой девки, думающей лишь о том, как бы продать себя подороже. Наташа производила впечатление девушки тихой, обаятельной в своей скромности и, как ни странно, застенчивой.

И Солоник решил твердо: она непременно будет принадлежать ему. Надолго, навсегда…

Он нащупал в кармане картонный прямоугольник визитки и, подойдя к ярко освещенной витрине, прочитал: «Наталья Крылова, фотомодель. Рекламное агентство „Ред старз“.

„Завтра же позвоню ей“, — решил Саша и тут же вспомнил, что через несколько дней он должен возвращаться в Грецию, чтобы рассказать серенькому о подробностях будущего исполнения…

В то самое время, когда Саша Македонский познакомился с Наташей, в одном из коттеджей в престижном районе греческой столицы состоялась беседа, которая имела к знаменитому киллеру самое непосредственное отношение…

В просторной комнате, обставленной громоздкой мебелью с претензией на антиквариат, беседовали двое: невысокий, плотного телосложения мужчина лет тридцати пяти с густыми курчавыми волосами, мешками под глазами, в пигментных пятнах, внешностью типичного уроженца Кавказа, и молоденькая блондинка с васильковыми глазами и пышными, развитыми формами.

Хозяином фешенебельного коттеджа был „апельсин“ Резо, считавшийся в Афинах самым крутым мафиози из России, а его собеседницей — продавщица Оксана.

Оксана смотрела на Резо виновато, точно собака, стащившая на кухне кусок мяса и пойманная хозяином на месте преступления.

Перед закрытием к магазину, где она работала, подъехал порученец „апельсина“ Мамука. Когда девушка вышла на улицу, он окликнул ее и усадил в свою машину. Та не сопротивлялась, не пыталась убежать, короче, вела себя, как овца, которую ведут под нож мясника. Лишь тоненько всхлипнув, спросила:

— К Резо едем?

— К Резо, к Резо, — зловеще отозвался бык, и по его интонациям продавщица поняла, что ее не ждет ничего хорошего.

И не ошиблась. Свернув в узкую малолюдную улочку, Мамука вытащил девушку из машины за волосы и несколько раз с силой ударил ее головой о стену.

— Ну, сучка! — процедил бык, наматывая на кулак волосы жертвы. — Что же ты теперь такая несмелая? Свою независимость даже не показываешь. И своего дружка-недомерка на помощь не зовешь. А то крикни — прибежит, выручит…

Мамука сознательно заводил себя, распаляясь все сильнее. Вид его был ужасен: налитые кровью глаза, слюна, прикипевшая в уголках губ, звериный оскал, хищный блеск глаз. Он бил девушку наотмашь, ребром ладони, а та лишь всхлипывала, закрыв лицо руками.

Насытившись, бандит втащил Оксану в салон машины и, взглянув на ее окровавленное лицо, сунул ей в руку грязную ветошь, которой обычно протирал лобовое стекло.

— Утрись, кобыла, не хватает еще, чтобы салон моей тачки кровью испачкала.

Оксана плакала, размазывая кровь по лицу. Ей было жалко себя, дуру, купившуюся на посулы „московского бизнесмена Саши“. Бык, наблюдая за жертвой, довольно ухмылялся.

— Пришла в себя? — спросил он.

— Да-а-а, — всхлипнула Оксана.

— Это еще цветочки. Будешь себя плохо вести — будут и ягодки. Ты меня только не зли, а то убью, мамой клянусь!

— Я все сделаю, все, что хотите, — покорно прошептала девушка.

— Вот и договорились, кобыла. А теперь — к Резо! — Мамука с откровенным удовольствием рассматривал в зеркальце заднего вида багровое от побоев лицо продавщицы…

И вот Оксана очутилась в одной из комнат роскошного особняка кавказца. Слезы, смывая косметику, продолжали катиться по распухшему, перемазанному кровью лицу грязно-серыми дорожками, но она не обращала на это внимания. Наверное, понимала: все, что она уже испытала, действительно цветочки, ягодки впереди.

— Ну, что скажешь? — процедил Резо, прикидывая, как еще можно воздействовать на эту идиотку, кроме побоев. — Зачем мы тебя сюда привезли, как ты сама думаешь?

Конечно же Оксана прекрасно поняла причину такого обращения. Тогда, поздно вечером, в ночном клубе она предпочла Резо невысокого, но, судя по всему, сильного и мужественного молодого человека. Он вступился за нее, усадил в роскошный джип, отвез к морю и прямо в машине буквально изнасиловал. Но это было настолько приятно, что она даже не сопротивлялась.

А затем промелькнули несколько блаженных дней в его коттедже. Родилась и дерзкая надежда, что она, маленькая продавщица из мехового магазина, провинциальная девушка с Украины, станет если и не его женой, то хотя бы постоянной любовницей. Но ее поджидало разочарование. Саша сунул ей в руку несколько стодолларовых купюр и, не глядя в глаза, пробормотал, что у него нет времени, пообещал как-нибудь позвонить.

Он оказался негодяем и подлецом, как, впрочем, и все мужчины. И продавщица Оксана твердо решила ему отомстить…

Резо смотрел на девушку строго и не мигая, словно гипнотизировал ее взглядом. Она громко всхлипнула.

— Ну рассказывай — как дела, как дальше жить собираешься…

— А что мне еще рассказывать? — с трудом произнесла Оксана.

Резо покачал головой.

— Сука ты, сука. Я тебя из говна вытащил, на хорошее место устроил. В приличный магазин. Это тебе не в публичном доме подстилкой. Зарабатываешь, как белый человек, деньги копишь, шмотки покупаешь, уважаемые люди по кабакам тебя водят. Хочешь трахаться на стороне — пожалуйста, но чтобы без триппера и выкрутасов. Уследишь тут за вами, курвами. Все тебе позволяется. А ты?! Мало тебя тут трахают, что ли? Мало тебе, блядюга, шмоток покупают? Или, может, домой отправить?!

Это был удар в болевую точку: кавказец прекрасно знал, на какое место следовало надавить, чтобы Оксана раскололась. В Греции она всецело в его руках. Разрыв с Резо, фактическим владельцем магазина, ставил бы ее перед выбором: или идти работать в дешевый бордель для матросов рыболовецких сейнеров, или возвращаться в родной Бахмач. Естественно, ни того ни другого не хотелось. Девушке невольно подумалось: действительно не надо было тогда ей садиться в „Тойоту“. Ну, привезли бы ее на виллу к Резо, трахнули бы во все дыры хором. Привыкать, что ли?!

— Извини меня… Прости Резо, пожалуйста, прости…

— Спохватилась девка о целке перед пятым абортом, — усмехнулся кавказец.

— Я не виновата. Он сам меня из твоей машины вытащил, — принялась оправдываться Оксана. — Он же пистолет достал, все видели. А если бы он меня застрелил?

— И правильно бы сделал.

— А почему твои ребята за меня не заступились? — в упор спросила девушка, но по выражению лица собеседника тут же пожалела о сказанном. Воспоминания о недавнем позоре до сих пор жгли Резо.

— Почему, почему… Много позволяешь себе в последнее время! Совсем обнаглела. Может быть, тебя в подвал, на цепь посадить и всех моих пацанов через тебя пропустить? Или Мамука с тобой слишком вежливо беседовал?! — разъярился Резо.

— Что я должна сделать? — голос Оксаны прозвучал настолько безропотно, что собеседник не мог сдержаться от самодовольной усмешки: закошмарили сучку вконец.

— Кто этот герой? — уже спокойно спросил он.

— Который меня увез?.. Говорит, бизнесмен, из Москвы.

— И каким же бизнесом он занимается? Чужих блядей трахает?

— Не знаю, — пожала плечами продавщица.

— Москвич, говоришь? — Резо недоверчиво причмокнул толстыми губами. Бизнесмен? Ну-ну. Ты дома у него была? Что за дом?

— Богатый дом, много комнат, телевизоры, мебель клевая, — Оксана поняла, что бить ее больше не будут, и успокоилась.

— Не о том говоришь. Как он себя назвал?

— Саша, москвич, тут по бизнесу, говорит, надолго в Афинах.

— А Македонским он себя не называл? Вспомни, это очень важно.

Оксана наморщила лоб, силясь вспомнить.

— Да нет вроде.

— Он один живет?

— Вроде бы один. Правда, видела, к нему какой-то мужчина приезжал на сером „Фиате“, такой невзрачный. Русский вроде бы. Они внизу беседовали, а Саша меня на втором этаже запер, чтобы я не подслушивала.

— Понятно. А ты запомнила, где его дом?

Несмотря на перенесенные побои, Оксана не могла удержаться от улыбки. Вот и пробил ее час, теперь она отомстит этому Саше, который оказался ничем не лучше других мужчин, таким же коварным негодяем. Мамука мог ее и не бить, сама бы рассказала…

— Запомнила, — ответила она.

— И показать сможешь?

— Смогу.

— А где именно?

— В Лагонисе. Большой белый дом с балконами…

— Адрес!

— Точно не помню, но могу показать. Я в том районе несколько раз раньше бывала. Там еще дорогой бутик неподалеку…

Резо протянул ей карту.

— Покажи.

Девушка долго морщила лоб, водя по схеме наманикюренным ногтем. Резо внимательно следил за ее пальцем — теперь от этой идиотки зависело многое.

Наконец, взглянув в глаза мучителю, она произнесла не слишком, впрочем, уверенно:

— Кажется, вот здесь.

— Смотри, сучка! Если обманула, не жить тебе, — Пообещал кавказец и, взяв фломастер, обвел указанное место кружочком. — Да не трясись ты, как малолетка перед абортом, смотреть противно. Не будут тебя больше бить, успокойся. Пока во всяком случае, — добавил он многозначительно.

— Резо, не выгоняй меня, очень тебя прошу, — Оксана все еще не была уверена, что работодатель простил ее и действительно не отправит на родину. — Я все честно рассказала, я все для тебя сделаю. Резо, миленький, ты ведь простил меня, правда?

— Отцепись, гнида, — брезгливо поморщился тот.

Больше от девушки ничего не требовалось. Вызвав Мамуку, Резо распорядился запереть Оксану в подвале и тут же забыл о ней. Взяв в руки мобильный, он принялся названивать своим быкам.

В том, что Оксана была в гостях у знаменитого киллера, Резо не сомневался ни на минуту. О нем несколько дней назад рассказывал Вахтанг из Москвы.

Зуммер мобильного телефона прозвучал пронзительно и крайне некстати. Солоник чуть заметно вздрогнул. Лениво потянувшись к прикроватной тумбочке, взял в руки черную коробочку телефона с толстым отростком антенны и, отключив аппарат, сунул его под подушку.

Саша прекрасно знал, чей это звонок: Куратора. Он по-прежнему в Греции. Обеспокоен, что Саша не явился вовремя на встречу, как было условлено.

Но теперь мысли и о своем ремесле, и о сереньком, и о каком-то клинском авторитете Самсоне, которого ему надлежало „исполнить“ в начале следующего года, казались дикими и неуместными. Теперь он уже ощущал себя не суперкиллером, а ничем особо не выдающимся парнем, который наконец обрел то, к чему так долго стремился. Уже третий день он был с Наташей. Он влюбился в нее со всей страстью, на какую только был способен, и упивался этой любовью. Она как будто отвечала ему взаимностью.

— Саша, кто это?

Солоник обернулся — девушка подогнула колени и лежала рядом с ним. Ее прямые черные волосы веером разметались по подушке.

— Да так, один знакомый, — поморщился он, словно от зубной боли. Звонит, надоедает. И, как обычно, в самое неподходящее время.

— Девушка небось? — с хитрецой улыбнулась она.

— Да нет, компаньон. У нас с ним совместный бизнес. Потом как-нибудь расскажу… Наташенька, я не хочу теперь ни о чем таком даже вспоминать.

Она привстала — одеяло сползло с нее. Обнажилось упругое стройное тело, острые груди с розоватыми сосками, похожими на недозрелые земляники, рельефно выделялись в полутьме спальни.

— Иди ко мне, — шепотом произнес он. — Иди, я хочу тебя…

Все дни и ночи, проведенные с Наташей, Саша был счастлив. И, уж конечно, не догадывался ни о бригадире урицких Сергее Свечникове, объявившем его своим кровником, ни о непомерных амбициях Воинова, решившего сделать на поимке суперкиллера карьеру, ни о продавщице Оксане, сдавшей его Резо…

Встреча с Наташей сделалась таким же переломным моментом, как их случалось немало в его жизни. Солоник вновь и вновь задавался вопросом: а если бы он не поехал в Москву? Если бы пошел не в тот ресторанчик? Знал бы человек, что готовит ему завтра очередное „если бы“, жизнь его наверняка складывалась бы совсем иначе.

Но был бы он по-настоящему счастлив? Теперь, после встречи с этой девушкой, по сути случайной, Саша мог твердо ответить: нет, не стал бы…

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ

Это кафе на окраине греческой столицы Александр Солоник открыл для себя сравнительно недавно, сразу же после возвращения из Москвы. Оформленное в опереточно-декоративном стиле восточного дворца с отличной кухней и молоденькими улыбчивыми официантками, оно сразу понравилось Македонскому и в первую очередь тем, что народу в нем бывало совсем немного. Сюда никогда не приезжали русские: ни челноки, вывозящие на вещевые рынки бывшего Союза центнерами недорогие меха, ни полупьяные барыги, мнящие себя крутыми бандитами, вроде кавказца Резо, ни так называемые „новые русские“.

Впрочем, с одним русским в этом кафе Македонский все же познакомился…

Невысокий, со светлыми, коротко подстриженными волосами, крепко сбитый, он работал одновременно и охранником, и рабочим на складе, и водителем микроавтобуса, на котором в ресторанчик подвозили продукты. Был он приблизительно одного с Сашей возраста, и, что примечательно, его рост, фигура, цвет глаз, даже черты лица оказались весьма схожими с приметами Македонского. Знаменитому киллеру вспоминались недавние размышления о собственном двойнике. Казалось, сама судьба дает ему, Македонскому, шанс.

Познакомиться с ним не составило большого труда. Валера Горчаков именно так представился этот человек — был уроженцем Среднего Поволжья, окончил военное училище, служил офицером в погранвойсках. Какое-то время воевал в Чечне, потом ушел в запас. Не найдя себе применения на родине, подался на древнюю землю Эллады. Долго мыкался без дела, как водится, конфликтовал с полицией, ночевал на скамейках в парках, пока не устроился на работу в это кафе. Бывший пограничник был доволен своим теперешним положением. Конечно, относительно, потому как до приезда в Грецию рассчитывал на лучшее.

— Простите, а вы чем здесь занимаетесь? — осторожно поинтересовался Валера, внимательно рассматривая Сашу. Видимо, он также был поражен его необыкновенным сходством с собой.

— Я бизнесмен, из Москвы, — коротко ответил Солоник и тут же неожиданно для самого себя спросил: — Валера, заработать хочешь?

— Кто же не хочет, — развел руками тот, прикидывая в уме, почему этот вопрос задан именно ему, человеку, которого москвич видит впервые в жизни. — А что делать?

— Разовые поручения. Но — регулярно, — туманно объяснил московский „бизнесмен“. — Не беспокойся, ничего особо сложного, противозаконного.

— А сколько вы мне будете платить за разовые поручения? — поинтересовался Горчаков.

— Позвони в конце недели. — Достав блокнот, Македонский записал свой номер телефона, вырвал листок и протянул собеседнику. — Встретимся, поговорим более конкретно. Может быть, тебя что-то не устроит. Но предложение серьезное… Давай-ка лучше на „ты“, так проще. Так когда позвонишь?

Человек, с которым Македонский познакомился в кафе, был из породы врожденных оптимистов. На вопрос, как жизнь, он обычно отвечал — „хорошо“. Или „очень хорошо“. Или даже „отлично“.

После училища его отправили к черту на кулички, в Уссурийский край. Но и там, по его мнению, было хорошо — тишина и спокойствие. Затем бросили на границу Чечни и Дагестана. И тут тоже хорошо, потому как школа жизни. В одной из боевых операций его контузило, правда, легко — ничего плохого, надо немного поостыть. Если его, случалось, били — хорошо, наука будет. А когда бил он — опять же хорошо, пусть знают, с кем связываются…

Многие считали его недалеким и пустым в общем парнем. Лишь немногие хитрым, умным и изворотливым, что, конечно, было ближе к истине.

Казаться глупей, чем ты есть на самом деле, отчасти выгодно. Глупому человеку можно поведать то, что никогда не скажешь умному. К тому же от него нельзя ожидать коварного поступка. В какой-то момент появляется отличная возможность, сбросив с себя маску Иванушкидурачка, нанести внезапный удар, расчетливо подставить противника, извернуться, чтобы завтра вновь играть роль простодушного дурачка, и так — до следующего раза. Горчаков усвоил эту немудреную, но действенную истину, и умело пользовался своим имиджем дурашливого парня.

Вот и теперь, в беседе с московским бизнесменом, Валера понял как минимум две вещи. Во-первых, Саша совсем не тот человек, за которого себя выдает, а во-вторых, настойчивая просьба позвонить несомненно связана с их внешней схожестью.

Понял, но виду не подал. Теперь это было бы глупо, нерасчетливо, а главное — невыгодно. Проводив нового знакомого до выхода из кафе, он зашел в подсобку и рассматривал из окна отъезжающий с паркинга джип. Горчаков подумал вот о чем. Если этот странный русский, представившийся бизнесменом, хочет нанять его, Валеру, чтобы выдавать за себя, стало быть, он наверняка не в ладах с законом. А это, в свою очередь, открывает заманчивые перспективы…

Сидя за рулем джипа, Солоник снова мысленно прокручивал возможные выгоды, а также неудобства и изъяны, связанные с появлением двойника. Явные выгоды все-таки перевешивали.

Этот парень, бывший офицер, а теперь ни дать ни взять простой вышибала в кафе, тоже наверняка удивился сходству. Судя по всему, теперь он вряд ли понимает, для каких целей нужен, а когда поймет, будет уже поздно.

На светофоре загорелся красный свет, и водитель, нажав на тормоз, остановился, встав в ряду первым.

Неожиданно на „зебре“ перехода мелькнула знакомая женская фигура. Это была Оксана — та самая продавщица из Бахмача, которой он обещал позвонить и о которой уже забыл. Через стекло было заметно, что у девушки распухло лицо, и это навело Сашу на невеселые размышления.

Оксана была у него дома, набивалась в постоянные любовницы, но он прогнал это глупое животное, сунув ей денег. Безусловно, с ней уже беседовал тот самый кавказец, гнущий пальцы под авторитетного жулика. Кажется, его звали Резо. Тогда Саша легкомысленно и неосмотрительно назвался Македонским. Даже спросил: никогда о таком не слыхали? Вне сомнения, этот самый Резо или же его присные избили девушку, выпытывая у нее, где живет Солоник.

Саша надавил клаксон. Услышав резкий сигнал, девушка вздрогнула.

— Оксана, иди сюда! — Саша приоткрыл дверцу и, изобразив на лице приветливую мину, поманил ее: быстрей, сейчас зеленый зажжется…

Девушка выглядела жутко: синяки и кровоподтеки, неумело закрашенные тональным кремом, свежие царапины на шее, взгляд затравленный, точно у кролика перед удавом.

Усевшись рядом с Сашей, Оксана взглянула на него с нескрываемым ужасом.

— Ты что, следил за мной?

— Считай, что да, — ответил он, трогаясь с места и спросил: — Это тебя Резо так отделал?

Обманывать не было смысла — то, что ее избил Резо, не вызывало сомнений.

— Да, — прошептала она и всхлипнула.

Проехав несколько кварталов, Солоник свернул в переулок и остановился возле небольшого, очень немноголюдного кафе. Он заказал себе кофе, а Оксане легкого вина.

— Когда это случилось? — спросил он.

— Пять дней назад. — У девушки задергалась щека, словно от тика. Выхожу из магазина, а на улице меня поджидает его бандит, Мамука. Запихнул в свою тачку, отъехали немного, тут он меня за волосы выволок и головой изо всех сил о стену.

— За то, что ты со мной пошла?

— За это тоже.

— А что потом?

— Он меня к Резо отвез.

— И что от тебя грузину нужно было? Мой адрес?

Оксана промолчала.

— Ну, так что же он хотел? — повторил вопрос Македонский.

— Он пообещал, что продаст меня в публичный дом, — выпалила девушка, не найдя другого весомого оправдания, — что убьет, зарежет, а перед тем зверски изнасилует.

— Если ты меня не сдашь?

— Он хотел узнать, кто ты и где живешь.

— И ты, конечно, сказала?

Она хотела что-то еще добавить, но, взглянув в глаза собеседника, замолчала. Было во взгляде этого человека нечто жуткое. Ей показалось, что он готов расправиться с ней тут же, не сходя с места.

— Так сказала или нет? — повысил голос Солоник.

— А что мне оставалось делать? — снова всхлипнула Оксана. — Я ведь тебе говорила, что Резо страшный мафиози. Вор в законе, или как там у них называется… Они меня потом в подвале заперли, три дня без еды держали. Правда, потом выпустили и предупредили: если пожалуюсь тебе живьем закопают, по уши в землю вобьют!

— Что он еще спрашивал?

— Называл какую-то странную фамилию — Македонский, кажется. Говорил, что это вроде бы ты.

— А ты что ответила?

— Не знаю.

Глаза Солоника сузились.

— Возьми, — расстегнув портмоне, он достал десять стодолларовых купюр. — Бери, тебе пригодятся… Только скажи мне еще одну вещь: где этот твой Резо обитает?

— Ой, что ты! Не надо! И не спрашивай даже! Ты что, моей смерти хочешь? Ты не знаешь, что это за человек! — испуганно воскликнула продавщица, но деньги тем не менее взяла.

— Да не бойся, я никому ничего не скажу, — внезапно Саша смягчился, и голос его сделался спокойным, даже ласковым. — Сама подумай, этот самый Резо хочет меня видеть. И адрес мой у тебя выпытывал, и фамилию спрашивал, и поближе познакомиться хотел. Но зачем ему ко мне приезжать? Я и сам могу его навестить. Тем более вор в законе, такой уважаемый человек…

Он извлек из портмоне еще несколько стодолларовых купюр и, положив их рядом с собой, выжидательно взглянул на собеседницу.

На простодушном лице продавщицы отразилась целая гамма чувств: растерянность, сомнение, желание взять деньги, а главное, наивная вера в правдивость последних слов Солоника.

Девушка вздохнула.

— Ну хорошо.

Достав авторучку и блокнот, Солоник приготовился записывать…

…Спустя полчаса он отвез Оксану на вокзал, усадил на поезд, следующий в небольшой курортный городок Пеллопонеса, убедился, что та уехала.

Затем вернулся на виллу и, замотав в плед „АКС“ с навинченным глушителем, положил его на заднее сиденье джипа.

Путь его лежал в один из престижных пригородов Афин — туда, где по словам Оксаны, жил Резо.

Дом кавказца он нашел без сложностей. Роскошный, хотя и безвкусный особняк бросался в глаза среди скромных коттеджей.

Оставив машину в квартале от особняка Резо, Саша сунул по-прежнему замотанный в плед „АКС“ в спортивную сумку и двинулся на разведку. Кавказский „апельсин“ жил на редкость беспечно, уверенный в том, что любые неприятности не для него. Охраны не наблюдалось, а сигнализация, установленная на невысокой изгороди, выводилась из строя за несколько минут.

Перепрыгнув через изгородь, Македонский спрятался за старым масличным деревом и принялся наблюдать за домом. Там было тихо, в саду ни души. По-видимому, хозяин и его телохранители еще спали, хотя утро уже давно миновало.

Стараясь быть незамеченным, Солоник обошел дом кругом, заглядывал в окна. Одно из них оказалось приоткрытым, и Саша, расстегнув молнию на сумке, в которой лежал автомат, прислушался. Голос, доносившийся из окна, показался ему знакомым…

В то утро Резо проснулся с нехорошим предчувствием. Пролежал больше часа в кровати, затем, сунув босые ноги в шлепанцы, пошел на кухню. Сварил кофе и, закурив, долго, почти не мигая, смотрел, как поверхность напитка подергивается асфальтового цвета пленкой.

Вроде бы у него не было особых причин для скверного расположения духа. Дела шли нормально, магазины, оптовые базы и прочие предприятия, которые он контролировал в Греции, давали стабильную прибыль. Во всяком случае Резо куда больше получал, чем тратил, а тратил этот кавказец обычно немало.

Вчера вечером он звонил в Москву, своему крестному, короновавшему его на вора, Вахтангу и сообщил, что точно установил место жительства того самого киллера, которым законник интересовался в прошлой телефонной беседе. Присовокупил как бы между прочим, что сам разберется с ним.

— К тебе тут пацаны из Москвы в гости собираются, — ответил собеседник. — Где-то сразу после Нового года. Встретишь, у себя поселишь… Урицкие — никогда не слыхал о таких?

— Слыхал, — соврал Резо. — Только зачем их сюда, в такую даль, посылать? Если ты насчет этого самого Македонского, то мои быки его не сегодня-завтра вальнут.

Убийство суперкиллера, отправившего на тот свет больше десятка уважаемых в криминальном мире людей, несомненно, прибавило бы Резо авторитета и уважения. Изучив подшивку русских газет, кавказец прекрасно понял: ликвидация такого, как Македонский, навсегда впишет имя убийцы в историю российского криминалитета. Одно дело — номинально считаться вором, но в то же время слышать за спиной шепоток: никакой он ни вор, а мелкий барыга, „апельсин“, который купил у лаврушников коронацию. Совсем другое оказать миру российского криминала услугу, которую тот наверняка оценит по достоинству. И уж тогда о Резо будут говорить: это тот самый, который завалил самого Солоника, очень серьезный и уважаемый человек…

Выпив залпом уже остывший кофе, Резо вызвал к себе Мамуку. Тот жил в его доме, одновременно выполняя роль телохранителя, водителя и порученца по всем вопросам.

— Ну, что, был в Лагонисе?

В Лагонисе, очень дорогом пригороде, со слов Оксаны, и обосновался Македонский.

Порученец утвердительно кивнул.

— Был.

— Ну и как тебе?

— Солидно, и говорить тут нечего. Сигнализация везде понатыкана, все просматривается.

— Реально к нему проникнуть?

— Думаю, да. Наши ребята выяснили, что по документам он якобы грек. Даже фамилию пробили, под которой он тут живет: Владимирос Кесов. Только документы у него наверняка поддельные. Да и положение, сам понимаешь, шаткое: в Москве ищут и менты, и братва, в Европе — „Интерпол“. Если бригаду на дом прислать, наверняка в полицию звонить не станет. Попытается смыться. А мы засаду организуем, перехватим, и…

Резо откинулся на спинку стула и перебил Мамуку:

— А дура эта где, Оксана?

— Посидела в подвале, поголодала, теперь как шелковая.

— Выпустил?

— Надо же кому-то в магазине торговать, — со смешком объяснил порученец. — Да и денег в нее сколько вложено: документы, вызов, накладные расходы. В подвале с нее толку мало.

— А если она к нему ломанется и расскажет? — нахмурился Резо.

— Ва! Какой-такой расскажет? Папу-маму во все дыры трахну, шени дэда! — выругался кавказец. — Я ее прежде чем к тебе везти, так, легонько побил, для профилактики. И то послушной стала. Она теперь всего боится, даже своей тени. Я ее до смерти закошмарил, — щегольнул он новым, недавно услышанным словом бандитской фени.

— И все-таки зря ты ее выпустил. Пусть бы до поры до времени посидела.

Усевшись напротив, порученец закурил и, пустив в потолок колечко дыма, поинтересовался:

— Так когда этим самым Македонским займемся?

— Вчера в Москву звонил, — сказал Резо, — с очень уважаемым вором разговаривал, с тем, кто меня в закон крестил. Земляк мой, Вахтанг знаешь, может? Он что говорит? Из Москвы бригада каких-то урицких выезжает.

— Его вальнуть?

— А то!

— И что же?

— А на хрена нам бригады, шмигады? Сами, что ли, маленькие? Представляешь, Мамука, какой авторитет потом у нас будет? Я тут об этом Солонике в книжке читал, будто бы он…

Резо не успел договорить: дрогнула портьера, с треском раскрылась оконная рама, и на пол мелким дождем посыпалось стекло. В оконном проеме мелькнула чья-то темная тень…

Резо даже не успел среагировать: последнее, что он увидел, было тупым стволом „АКС“, направленным прямо на него…

Автоматная очередь, смазанная глушителем, прозвучала почти неслышно. Лишь в стеклянной горке звякнула хрустальная посуда да блестящие латунные гильзы, посыпавшиеся на пол, зацокали по натертому паркету с неприятным металлическим звуком. Первые же пули прошили кавказского „апельсина“ насквозь. Он свалился навзничь, и темная густая кровь растеклась из-под тела, обрамляя его силуэт.

Мамука попытался среагировать, успел засунуть руку в карман, но нападавший опередил его: короткая очередь в голову, и порученец свалился на труп своего хозяина.

Далее убийца действовал профессионально и спокойно, но в то же время зря не терял времени. Свинтил со ствола „АКС“ глушитель, убрал его в карман, а сам „Калашников“ тщательно вытер носовым платком и за ненадобностью бросил на пол возле трупов. Ступая по осколкам стекла, киллер бросил на убитых прощальный взгляд и, пружинисто вскочив на подоконник, выпрыгнул в сад.

Спустя несколько секунд белый джип неторопливо катил в направлении центра Афин…

Полиция прибыла лишь спустя несколько часов после случившегося. Ее вызвала пожилая женщина-гречанка, обычно приходившая наводить чистоту и порядок в доме. Личности убитых были установлены достаточно быстро. Резо давно проходил в разработках Министерства общественного порядка как лицо неблагонадежное, связанное с мафией. То, что он русский и пал жертвой внутриклановых разборок, сомнений не вызывало.

В тот день афинские вечерние газеты вышли с броскими заголовками: „Убийство российского мафиози“, „Татуированная рука Москвы“, „Греция вотчина русских бандитов“. Злоязыкие щелкоперы строили самые невероятные предположения относительно смерти Резо, и все сходились в том, что его с порученцем Мамукой убил кто-то из их окружения. Во всяком случае никто из журналистов даже в самых смелых предположениях не связывал эти смерти с Солоником, поисками которого занимался „Интерпол“, в том числе и в Греции…

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ТРЕТЬЯ

Всякий раз, отправляясь на встречу с Куратором, Македонский точно не знал предмета будущего разговора. Серенький мог предоставить ценную оперативную информацию об очередном клиенте или же сообщить последние московские новости, связанные с поисками самого Македонского, или дать последнюю раскладку по теперешней ситуации в бандитской Москве. А мог просто выпить с Солоником кофе, рассказать свежий анекдот, побеседовать на отвлеченные темы и после этого удалиться.

Однако очередная беседа получилась на редкость конкретной. Поздоровавшись, Куратор сразу же перешел к делу.

— Значит, по-прежнему воюют?

Вопрос касался последнего Сашиного вояжа в Москву и, как следствие, нового заказа. Впрочем, вопрос был задан больше для проформы, для затравки беседы. Куратор, безусловно, был в курсе всех криминальных дел в российской столице.

Вот уже более полугода в Москве не утихала гангстерская война. Работая с шадринскими, Македонский заработал себе стойкую репутацию киллера оргпреступности. Те упорно враждовали с клинскими, небольшой, но очень мобильной бригадой. Война, как часто бывает в подобных случаях, началась из-за раздела сфер влияния. Шадринские считались в столице пришлыми, чужаками, к тому же склонными к беспределу. Допускать их к разделу криминального пирога богатейшего города России никто не хотел. Обе стороны несли существенные потери. Убитые с обеих сторон исчислялись уже десятками, и конец противостоянию могла положить лишь физическая ликвидация лидеров с той или другой стороны.

Выживает тот, кто наносит удар первым: таковы сегодняшние бандитские реалии.

Клинская оргпреступная группировка уже понесла серьезную потерю. Несколько месяцев назад в самом центре столицы был взорван автомобиль Ивана Самсонова, считавшегося в этой группировке несомненным авторитетом. Правда, как говорили, незадолго до смерти Иван вроде бы отошел от откровенного криминала, предпочитал относительно легальный бизнес, но это ровным счетом ничего не могло изменить. На похоронах Самсонова присутствовали многие уважаемые люди, и они расценили этот взрыв как откровенный вызов со стороны шадринских.

Санкции со стороны клинских последовали незамедлительно. Вскоре в магазине „Джип“ на улице Алабяна были расстреляны трое, причастных, по мнению клинских, к гибели Ивана. Его младший брат Виталий, несомненный лидер клинских, решил перейти в широкомасштабное наступление. Он и не скрывал своих планов, а потому шадринские посчитали необходимым нанести упреждающий удар. Таковым могла стать ликвидация Самсонова-младшего. Естественно, тот был готов к любым неожиданностям и потому предусмотрительно нанял охрану. И не просто спортсменов, завсегдатаев тренажерных и борцовских залов, а людей из „Сатурна“, элитного спецназа Главного управления исполнения наказаний МВД, специально предназначенных для подавления бунтов в СИЗО и исправительных лагерях. Вооруженные до зубов спецназовцы сопровождали криминального авторитета во всех поездках по российской столице. Впрочем, особо удивляться не приходится. В той же Москве бойцы ОМОНа и СОБРа днем зачастую участвовали в операциях по задержанию лидеров организованной преступности, а вечером, в нерабочее время, в соответствии с коммерческим договором, охраняли от неприятностей тех же самых преступников.

Ликвидация Самсонова-младшего была делом непростым. Именно потому для осуществления этого исполнения Ракита призвал под свои знамена Македонского. Как уже догадывался Солоник, смерть Самсонова-младшего, случись она, была бы на руку всем: и всесильной, загадочной структуре, стоявшей за массовыми отстрелами воровских авторитетов, и РУОПу, у которого после столь громкого убийства развязались бы руки, и, естественно, самому киллеру — за убийство Самсонова-младшего ему было обещано сто пятьдесят тысяч долларов, не считая оплаты накладных расходов.

Внимательно выслушав подопечного, Куратор произнес с недоброй ухмылкой:

— Кстати, московский РУОП только того и ждет.

— В каком смысле? — Солоник уже понимал, куда клонит собеседник.

— Ждет именно такого поворота событий. Самсонов-младший им тоже мешает, но подступиться к нему пока им не с руки. Они вообще привыкли загребать жар чужими руками. После этого убийства на шадринских наверняка можно будет поставить крест — их закроют. Многие выиграют. Клинская группировка распадется на мелкие, незначительные, шадринских рассуют по следственным изоляторам, а руоповцы получат награды за эффективную борьбу с оргпреступностью.

Македонский хотел было спросить что-то еще, но по выражению глаз собеседника понял, что информация на этом исчерпывается. Исполнителю не полагается знать больше, чем это необходимо.

— Когда вы собираетесь в Москву? — поинтересовался серенький, доставая из кармана записную книжку и авторучку.

— Самсонов теперь вроде бы за границей, вернется после Нового года. Ракита мне сразу сообщит.

— После контакта с Ракитой немедленно выйдете со мной на связь. Что-то пометив в записной книжке, Куратор закрыл ее и спросил: — Что у нас с вами еще?

Солоник начал издалека. Посетовал на то, что теперешнее его положение достаточно шаткое. Поездки в Москву, ликвидации для человека, за которым охотятся едва ли не все спецслужбы России, ставят под удар сами операции. А потому неплохо бы изменить внешность.

— Пластическая операция? — Собеседник мгновенно понял, куда гнет Саша.

— Да, хотя бы незначительная.

— Вы собираетесь сделать ее в Москве? — поинтересовался Куратор.

— Я еще так конкретно не думал об этом. — Македонский старался по выражению его лица определить реакцию.

Тот раздумывал недолго. Действительно, заказчикам исполнений безразлично, какое лицо будет у киллера, какие глаза, форма носа и цвет волос. Главное — результат, главное, чтобы великий и ужасный Солоник оставался под их контролем. Если пластическая операция пойдет на пользу дела, почему бы и не дать на нее добро?

— И все-таки: когда именно вы хотели бы ее сделать? — выпустив густое облако табачного дыма, спросил собеседник.

— Наверное, через месяц или чуть раньше. Но для этого мне потребуются другие документы с другими фотографиями.

— Мы об этом подумаем, — уклончиво ответствовал Куратор. — Мысль интересная, но, сами понимаете, сейчас я не могу вам сказать ни „да“ ни „нет“. Пока ничего не предпринимайте самостоятельно. И еще один вопрос… — Серенький извлек из атташе-кейса сложенную вчетверо газету, развернул ее…

Скосив глаза, Македонский заметил огромную, на четверть полосы фотографию: интерьер комнаты и окровавленные тела на полу в осколках стекла, стреляные гильзы. На другом фотоснимке — крупным планом автомат Калашникова.

— Это уголовный авторитет Резо Балквадзе, проживавший тут под фамилией Константинопулос, и его телохранитель Мамука Сулаквелидзе. Три дня назад оба расстреляны неизвестным. Греческая полиция уверена, что на такое способна лишь русская мафия. — Сделав паузу, Куратор продолжил: — А вы что об этом скажете?

Солоник пожал плечами.

— Я его не знаю и никаких дел с ним не имел. Какой смысл мне конфликтовать с ними?

— Вот и я думаю, что никакого… — Серенький убрал газету в атташе-кейс. — Может быть, греки и правы в том, что их ликвидировали свои же. Наверное, что-то не поделили.

— Все может быть, — вздохнул Македонский.

— Ну всего вам хорошего, Александр Сергеевич, — произнес Куратор и протянул руку для прощания.

Беседа с Валерием Горчаковым проходила в Лагиносе, на вилле Солоника. По мнению хозяина виллы, роскошная обстановка должна была поразить воображение охранника кафе, еще недавно ночевавшего на скамейках в парке. Сумма, которую Саша намеревался предложить за исполнение роли своего дублера, должна была быстро склонить его к положительному ответу.

Македонский был краток и предельно конкретен: он человек серьезный и занятой, в силу различных обстоятельств вынужден бывать не всегда там, где хочется, и общаться с теми людьми, которых и видеть-то неприятно. Времени на личную жизнь практически не остается, а потому неплохо бы раздвоиться, что ли. Вот если бы он, Горчаков, согласился на какое-то время сыграть его, Сашу… Ну, вроде того, как актеры играют других людей.

— Говорят, двойники были и у Гитлера, и у Мао Дзэдуна, и у Ким Ир Сена, — с веселым смехом закончил свои объяснения Солоник. — Завидую им: не надо выслушивать неумных словословий, комплименты, не надо согласно кивать в ответ на очевидные глупости. Плюс куча свободного времени, которое можно потратить с куда большей пользой.

Валера не отвечал, опустив голову, и Саша не смог прочитать в его взгляде озабоченность и настороженность.

А Солоник продолжал:

— Внешне мы очень похожи. Правда, ты чуть полней, но думаю, диета, бассейн и тренажерный зал быстро приведут тебя в норму. Короче, у меня конкретное предложение: будь моим дублером.

— Как долго? — спросил Валера, прикидывая, сколько ему могут предложить за такую работу: больше пятисот долларов или все-таки меньше.

— Ну, где-то с полгода, может быть, и больше. За все про все — пять тысяч долларов.

— Сколько?! — воскликнул Горчаков, опасаясь, что он ослышался.

— Пять тысяч долларов в месяц, — спокойно повторил Солоник. — Кроме того, переедешь ко мне, будешь жить на всем готовом. Правда, иногда будешь ездить туда, куда я скажу, и делать то, что я скажу. Несложная работа — правда?

Валера промолчал, и Саша понял, что тот колеблется. Достав из внутреннего кармана пачку стодолларовых купюр, перевязанную аптекарской резинкой, Македонский выложил ее перед собеседником.

— Правда, придется поработать. Сделаем тебе небольшую пластическую операцию, обучим двигаться и разговаривать так, как я, подготовим тебе документы. Смотри, тут — три штуки. Это — задаток. И так, твое слово?

Горчаков молчал. Предложение стать дублером выглядело чрезвычайно заманчиво. Пять тысяч долларов в месяц были в Валерином понимании огромной, фантастической суммой. Но очевидным являлось и другое: „бизнесмен Саша“ никак не походил на человека, готового выбрасывать деньги на ветер. То, что эти деньги надо будет как-то отрабатывать, а не просто ездить, куда укажут, и говорить, что укажут. Все это не вызывало сомнений.

Солоник аккуратно придвинул купюры ближе к собеседнику.

— Так что?

— Я согласен, — тихо произнес тот. — Но ведь потом я смогу вернуть первоначальную внешность?

Пластическая операция, изменение внешности пусть даже на короткий срок — вопрос более философский, нежели медицинский и косметический. Люди, решившись на это, мало задумываются о сути проблемы.

Отказаться от собственного лица — то же самое, что отказаться от собственного „я“. Ни к чему иному человек не привыкает так сильно, как к себе самому, потому что никого так сильно не любит, как самого себя.

Тем не менее Горчаков согласился. Во-первых, странный московский „бизнесмен“ заверил, что изменения лица не станут необратимыми, что со временем все можно будет восстановить; вовторых, сумма пять штук долларов в месяц показалась недавнему постояльцу дешевых пирейских ночлежек суммой воистину фантастической. Он за свою жизнь никогда не держал в руках таких денег.

Видимо, Саша уже все заранее продумал. У него был на примете косметолог-визажист. Господин Тодор Минчев, выходец из Софии, осел в Афинах еще в конце восьмидесятых. В свое время этот человек окончил медицинский институт, отлично разбирался в косметологии, десять лет проработал ведущим художником-гримером в Болгарском Национальном театре и даже неплохо говорил по-русски. Короче говоря, ничего лучшего тут, в Греции, подыскать было нельзя.

Спустя несколько дней после беседы на вилле белый джип „Тойота“ остановился у дома господина Минчева, и два человека, похожих друг на друга, вышли из машины.

Господин Минчев — низенький, плюгавенький старичок с обширными залысинами и брюшком, что делало его похожим на героя французских кинокомедий де Фюнеса, — судя по всему, был уже в курсе. Провел на кухню, угостил кофе и, поставив перед гостями пепельницу, долго и внимательно всматривался сначала в Солоника, а затем — в Горчакова.

— Ну, это не самое сложное, что я могу сделать, — не без затаенной гордости произнес он. — Вы действительно довольно похожи. Потребуется, конечно, небольшая коррекция. — Минчев подошел к Македонскому, с профессиональной непринужденностью провел пальцем по его подбородку, крыльям носа, ушам. Затем то же самое проделал с Горчаковым. — Думаю, больше двух сеансов не потребуется. Я только одного не могу понять — кто на кого должен быть похож?

— Он — на меня, — пояснил Солоник.

Визажист поднялся, вновь подошел к Валере и, взяв того за подбородок цепкими пальцами, повернул его лицо в профиль, на свет. Затем то же самое проделал и с Македонским.

— Очертание носа, подбородок, надбровные дуги почти что совпадают. А то, что не похоже, сгладит силикон. Волосяной покров также похож. Правда, у вас, — Минчев провел рукой по шевелюре Валеры, — волосы чуть светлей, да и прическа другая. Но это не страшно, у меня есть парикмахерский инструмент и соответствующий краситель.

— Когда приступим? — поинтересовался Саша, следя за движениями хозяина.

— Да хоть сейчас. Первый сеанс не займет много времени — часа три, не больше.

Спустя несколько минут они уже находились в небольшом кабинете, пропахшем лекарствами, химикатами, в частности, карболкой. Зеркала в человеческий рост отражали стеклянные шкафчики с препаратами и инструментами.

— В прошлый раз я просил вас захватить с собой свои фотографии, — напомнил визажист Солонику.

Тот с готовностью протянул пачку снимков. Минчев прикрепил фотоснимки к специальному стенду, усадил Горчакова под перекрестным светом двух мощных галогенных ламп и очень долго — наверное, минут десять — всматривался в потеющее от жары лицо Валеры. Время от времени он переводил взгляд на фотографии.

— Не напрягайте мышцы лица, — произнес хозяин кабинета сквозь зубы. Не зажимайте рот, не морщите лоб. Откиньтесь на спинку стула, расслабьтесь, держитесь естественней.

Взяв маркер, визажист быстрыми движениями раскрасил лицо Валеры в четыре цвета. Затем полез в ящик гримерного стола и достал растрепанную книгу, раскрыл ее посередине.

Стоявший рядом Солоник обратил внимание на иллюстрации — несколько рисунков человеческих черепов, чьи-то лица с отмеченными разными цветами частями: щеки, лоб, нос, подбородок, шея…

В руках гримера вновь оказался маркер, которым он нанес на лицо клиента что-то вроде боевого папуасского рисунка. Еще несколько минут прошли в томительном созерцании лица Валеры под перекрестным светом двух ламп.

— Нет, что-то не то, — пробормотал Минчев и вытер мокрой губкой следы маркера. Промокнув лицо Горчакова салфеткой, вновь принялся за раскраску: теперь лицо клиента, раскрашенное в несколько ярких цветов, напоминало географическую карту.

Саша внимательно следил за работой кудесника-косметолога. А тот теребил щеки будущего двойника, вставлял в ноздри толстые ватные тампоны и тут же вынимал их. Бросив взгляд на фотоснимки Солоника, повторял все сначала.

Видимо, теперь он уже точно знал, как сделать клиента целиком и полностью похожим на Македонского.

На столе появилась упаковка одноразовых шприцев и какие-то коробочки, на которых кроваво-красным цветом августовского заката было выведено: „silicon“. Четыре грамма силикона Минчев запустил Валере под кожу на подбородке. Пять граммов крохотными порциями — в кожу над верхней губой. По три грамма — в щеки. По два грамма — в область надбровных дуг. Затем сразу же сделал массаж.

Через каждые десять-пятнадцать минут Горчакову приходилось держать лицо над ванночкой с кипящей водой, желтой от неведомых лекарственных трав. Минчев явно пребывал в приподнятом настроении, прямо-таки летал по своей комнатке-гримерной, постепенно входя в профессиональный раж. Он напоминал средневекового доктора Фауста, чернокнижника и алхимика, создающего в пробирке гомункулуса.

Мельком взглянув на себя в зеркало, Горчаков ужаснулся: лицо стало незнакомым. А косметолог продолжал свою работу, и, казалось, не будет ей конца.

Еще четыре грамма — по обеим сторонам носа.

По два грамма — под нижние веки. Получились синеватые набрякшие мешки. Глаза на какое-то время заплыли и приняли монголоидную форму.

Спустя минут сорок лицо словно окаменело и уже никак не воспринималось, как собственное.

Мышцы лица, которые прежде с готовностью отзывались на любой сигнал, исходящий из правого полушария мозга, теперь работали вяло, словно нехотя.

— Еще минуточку — и на сегодня хватит, — улыбнулся Минчев. Взял в руки какую-то кисточку и обмакнул ее в едко пахнущий раствор.

Спустя часа три после начала процедура наконец завершилась.

Визажист аккуратно, стараясь не причинить клиенту боли, снял с его лица остатки краски ватным тампоном, смоченным в спирте.

— Спать придется только на спине до тех пор, пока силикон полностью не уляжется, — напутствовал он Горчакова.

Все это время Солоник внимательно наблюдал за превращениями Валеры в своего двойника.

— А вы не могли бы сделать ему шрамы? — поинтересовался он и, протянув левую руку, показал след от сведенной татуировки. — А еще на губе, я когда-то родимое пятно выводил, — добавил он.

Минчев мельком взглянул на заказчика и согласно кивнул коротко:

— Сделаем.

— Слева, на боку, у меня тоже шрам. Почку удалили, — добавил Македонский.

— Сделаем, сделаем. Только в другой раз. На сегодня — все.

Минут через двадцать Саша и его будущий двойник уже садились в джип.

— Тяжело пришлось? — спросил Солоник с сочувствием.

Горчаков пробурчал что-то неопределенное — ему было тяжело разговаривать.

— Пять штук в месяц — большие деньги, — задумчиво произнес Македонский, заводя машину. — Придется их отрабатывать.

Машина тронулась с места и, набирая скорость, понеслась в сторону Лагиноса. Саша спешил — через полчаса из Москвы ему должна была звонить Наташа Крылова…

Второй сеанс выдался для Горчакова не столь болезненным, как первый. Минчев, изучив результаты своего труда, как будто остался доволен. Опухоль на лице немного сошла, и лишь красные пятна свидетельствовали о перенесенной операции.

Для визажиста-косметолога, способного изменить внешность любого человека до неузнаваемости, изобразить следы от сведения татуировок и родинок — не самая сложная операция. Равно как и шрам на теле после операции по удалению почки.

Спустя несколько недель даже самые близкие люди вряд ли отличили бы Горчакова от Солоника, а Солоника от Горчакова. Сходство было полное. Для большей убедительности Македонский старательно занимался с Валерой, ставил видеокассеты, снятые им во время многочисленных круизов, предлагая запомнить наиболее характерные жесты, манеру двигаться и разговаривать.

То ли мастерство визажиста Минчева оказалось действительно выдающимся, то ли Горчаков обладал врожденным актерским талантом, но уже к концу декабря Солонику начало казаться, что Валера даже более похож на Македонского, нежели он сам.

Удивительно, но Валера, исправно получая свои пять тысяч в месяц, ни разу не задал ни единого вопроса — зачем, почему, что дальше? Казалось, этот человек вообще разучился удивляться. Прочитав однажды в местной русскоязычной газетке о пожаре в квартире известного театрального художника Тодора Минчева, повлекшего за собой смерть хозяина, он и бровью не повел.

Возможно, конечно, двойник Александра Македонского о многом догадывался. Если не обо всем…

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

Сразу же после Нового года в Афинах развезло. Началась оттепель, столь обычная в Греции для начала января.

С самого утра небо затянулось свинцовыми грозовыми тучами, и зависли они над греческой столицей надолго. Затяжной ливень хлестал, пригибая к земле голые ветки деревьев. Яркие сполохи молний, зигзагами прорезающие опустившуюся на город мглу, на какой-то миг высвечивали черепицу кровель, мокрые мостовые, корпуса автомобилей, медленно передвигавшихся по мокрому асфальту улиц.

Эту невеселую картину наблюдал из окна своего гостиничного номера Сергей Свечников.

Вот уже пятый день он находился в Греции. Свечников вылетел из Москвы с четырьмя пацанами, самыми надежными и преданными, по его мнению. План был предельно незамысловат и прост: разыскать кавказского „апельсина“ Резо, о котором ему говорил законник Крапленый, взять у него координаты Солоника и установить за домом киллера скрытое, но постоянное наблюдение. После чего, выждав момент, похитить Македонского, вывезти куданибудь за город и завалить его на хрен.

Увы, неприятности начались сразу же по приезде. Выяснилось, что „апельсин“ Резо и его помощник Мамука застрелены неизвестным или неизвестными незадолго до появлении в Афинах урицких. Не нужно было быть провидцем, чтобы понять, чьих рук это дело.

С одной стороны, такой поворот событий конечно же не внушал Свечникову оптимизма: вроде бы, кроме Резо, никто не мог вывести его на след Солоника. С другой — это косвенно подтверждало, что неуловимый Македонский действительно обитает в Афинах, может быть, где-то совсем рядом. Кому еще, как не ему, выгодно ликвидировать нежелательных свидетелей?

Как бы то ни было, но Свеча начал поиски. Он и его пацаны побывали едва ли не во всех заведениях, посещаемых как осевшими здесь, так и приезжими русскими: на оптовых рынках, в меховых магазинах, ночных клубах, ресторанах и на дискотеках. Пацаны осторожно, стараясь не вызывать подозрений, опрашивали и русских танцовщиц в стриптиз-барах, и грековрепатриантов из бывшего Советского Союза, и даже рабочих бензоколонок.

Никто ничего не знал. Русские вообще предпочитали не вступать в контакт с этими бритоголовыми качками, выразительные лица и пудовые кулаки которых внушали самые худшие подозрения. Что касается греков, то они, рассматривая фотографии Солоника, предусмотрительно привезенные из Москвы, лишь белозубо скалились и отрицательно качали головой „Охи!“, что означало — нет, ничего о нем не знаем.

Как известно, отсутствие результата — тоже результат. Свеча, вспомнив о быках, оставшихся после гибели Резо, решил разыскать когонибудь из них. Наверняка они могли знать куда больше, чем стриптизерши и мелкие торгаши дешевыми мехами!

Именно к одному из таких людей Свечников послал Мустафу и ожидал его с минуты на минуту.

Гольянов немного запаздывал, и это заставляло бригадира нервничать. Слишком уж многое зависело от этой поездки, слишком большая ставка была поставлена на кон в этой игре…

Наконец скрипнула дверь, и в номер вошел Мустафа. Волосы его были мокрые, влажная одежда прилипла к телу. Он прибыл не один, вместе с ним, застенчиво улыбаясь, явился невысокий коротконогий атлет, судя по внешности, кавказец.

— Это Гела, — представил Мустафа гостя. — Он с Резо работал…

Хозяин номера приветливо улыбнулся, стараясь произвести самое выгодное впечатление — грузин мог вывести на след.

— Присаживайся, братан, — произнес Свеча и, не придумав, как продолжить беседу, кивнул в сторону окна, по которому беспорядочными траекториями стекали дождевые струи. — Ну и погодка…

— У нас в Аджарии и хуже бывает. — Тот, кого Мустафа назвал Гелой, закурил от предупредительно поднесенной зажигалки.

— Братишка, устал? Чего хочешь? Может быть, выпить? Закусить? Или куда съездим, телок снимем, порезвимся?

— Да нет, времени мало, — вздохнул гость. — Мне в магазин надо.

— К своему барыге, бизнесмену? — понимающе улыбнулся Свеча.

— Да нет, торговать…

Свечников выразительно поглядел на Мустафу, и тот прочитал в этом взгляде: мол, ты чего, кого ты ко мне привел? Разве нормальный пацан занимается торговлишкой?

Мустафа за спиной грузина лишь пожал плечами. Какая разница, чем он занимается? Главное, что этому Геле что-то известно.

— Для чего, мы, значит, сюда приехали? Тут такая ситуация, — Свечников мгновенно сориентировался, как ему следует беседовать с этим торгашом, который наверняка не прочь закосить под крутого бандита. — Был на Москве один сученок, Солоник его фамилия, а погоняло — Македонский. Киллер долбаный, козлина, много уважаемых людей завалил, много горя после себя оставил. Бобона, Мишу Глодина, Калину и Отарика тоже, говорят, он. А главное — братана моего, Валеру, застрелил. О Глобусе, часом, никогда не слышал?

Гела испуганно заморгал глазами. Видимо, уже жалел о своем согласии помочь этим бритоголовым. Одно дело изображать из себя крутого мафиози перед закошмаренными челноками из российской провинции, да еще при поддержке вора в законе Резо, совсем другое — вот так вот напрямую общаться с московскими бандитами. В том, что перед ним настоящие, патентованные бандюги, сомневаться не приходилось.

— Что-то слышал, — произнес грузин уклончиво. И тут же нашелся: — Говорят, очень уважаемым и авторитетным человеком был.

— Вот мы и хотим наказать его убийцу, киллера этого, — ухмыльнулся Свеча. — Кровник он мой, понимаешь?

— Понимаю.

— Получается, что он и ваш кровник, — прищурился гость из Москвы. Пахана вашего завалил, неужели простите ему? Ведь тем самым он вроде бы всех вас оскорбил, а за такие вещи надо отомстить.

Кавказец дипломатично промолчал. Вопрос, заданный московским бандитом, прозвучал слишком откровенно.

— А Резо ваш, земля ему пухом, вроде бы как пробил, где Македонский живет? — давил на грузина Свеча. — Как раз перед смертью? Было такое?

Гела говорил медленно и, понимая, что в таких случаях принято фильтровать базар, тщательно подбирал каждое слово.

Рассказал, что с Резо они знакомы были года три, вместе сюда приехали. Резо не раз похвалялся, будто бы он настоящий вор в законе. Так ли это или нет, Гела не знает. Но дела он заворачивал хорошо, с умом, и был знаком со многими авторитетными людьми, с уважаемым законником Вахо, например.

— Знаем о Вахо, в Москве нам рассказывали, — перебил гостя Свечников.

После этого кавказец немного осмелел, и рассказ о поездке в ночной клуб „Морской“ прозвучал уже более обстоятельно. Гела как раз сидел за рулем „БМВ“ Резо и слышал разговор слово в слово.

— А потом Мамука, земля ему пухом, ту гогонэ, шени дэда, Оксану, значит, отследил, побил маленько, чтобы поняла, кто такая, и к Резо повез. Она ему все и сказала: где тот парень живет, кто у него дома бывает.

— А потом? — Свечников нетерпеливо заерзал на стуле.

— Ну, мы его пасти начали. Ездили несколько раз, смотрели, прикидывали.

— Ты сам его после того разговора в „Морском“ видел?

Резо наморщил лоб.

— Один раз. Только издали.

— И как он выглядел? — вступил в разговор Мустафа.

— Ну, невысокий такой, спортивного вида, светловолосый.

На столик легла пачка фотографий.

— Гела, братишка, взгляни. Он это? Тот, который с Резо тер?

Грузин рассматривал снимки предельно внимательно, вглядываясь в каждый, и спустя несколько минут утвердительно кивнул.

— Он, не он — не знаю. Сами понимаете: фотография — это тебе не то, что живой человек. Но очень похож.

— Слушай, а твой Резо перед смертью что делать собирался? — спросил повеселевший Свеча, окончательно уверовав в то, что незадолго до своей смерти „апельсин“ действительно обнаружил неуловимого Македонского.

— Нас с покойным Мамукой послал, чтобы его дом отыскать. Мы съездили, потом обо всем Резо рассказали. А уж что он делать хотел, не знаю, не говорил он нам.

— А где дом Македонского, ты запомнил? — поинтересовался Мустафа.

— Да. Он в Лагонисе живет.

— Где это?

— На машине минут двадцать-тридцать отсюда. Недалеко.

В глазах Свечи загорелись недобрые огоньки. Поднявшись, он подошел к Геле поближе и спросил свистящим шепотом, от которого у кавказца по коже побежали мурашки.

— Показать сможешь?

— Смогу конечно же, — с готовностью кивнул Гела.

Свечников облегченно вздохнул. Человек, который так много значил в его жизни, находился совсем близко.

— Слушай, Гела, — произнес бригадир, не скрывая охватившего его нетерпения, — ты сколько в день в своем магазине имеешь?

Тот наморщил лоб.

— Ну, баксов сто, сто десять, а если повезет, сто пятьдесят чистыми. Но теперь какая торговля. Праздники, не сезон.

— Если завтра утречком покажешь его дом, дам тебе штуку, — пообещал Свеча и, кивнув Мустафе, добавил: — Отвези братишку куданибудь в кабак или клуб какой, оттяни по полной программе. А завтра с утрянки делами займемся…

В восемь утра юркий „Фольксваген-Гольф“, взятый Мустафой напрокат, остановился неподалеку от просторной белоснежной виллы.

За рулем сидел Мустафа, рядом с ним Гела. Свечников на заднем сиденье буквально пожирал глазами трехэтажный дом.

— Тут? — спросил он.

— Да, тут, — подтвердил грузин и поморщился — вчера он выпил лишнего и теперь у него страшно болела голова.

— Пробивали хоть, на кого хата записана? — поинтересовался у него Мустафа.

— Выясняли — съемная.

— Поня-ятно.

Попросив Мустафу пересесть назад, Свеча сам уселся за руль и, достав бинокль, настроил резкость. Теперь предстояло сидеть и дожидаться, когда появится хозяин.

Ждать пришлось недолго. Спустя минут двадцать из дома вышел невысокий, но атлетического сложения мужчина в спортивном костюме. Видимо, он собирался совершить утреннюю пробежку.

У Свечи дрогнули руки — он узнал того, за кем все это время охотился.

— Мустафа, Мустафа, — прошептал он, не отрываясь от окуляров, — бля буду, он, он. В натуре он!

Первым желанием Свечникова было выбежать из машины и, оглушив негодяя ударом по голове, затащить его тело в салон. Ну, а потом…

— Дай-ка мне посмотреть. — Бинокль перекочевал в руки Гольянова. Точно, он. Ну, Свеча, чо делать будем?

— Захватить на хер, вывезти в лес, целлофановый мешок на голову… Ну, а дальше сам знаешь, не маленький. У него наверняка лавья немерено. Деньги скачаем, дыру в лоб и закопаем где-нибудь.

Мустафа покачал головой.

— Не пори горячки, Свеча. А вдруг у него охрана? Мы с собой даже волын не взяли. Перешмаляют нас, как свиней. Главное, теперь мы знаем, где его найти…

Убедившись, что перед ними действительно великий и ужасный киллер Александр Македонский, урицкие вернулись в отель. По дороге высадили Гелу.

— С наскоку только целки ломают, тут покумекать надо, — размышлял вслух Мустафа. — Последим дней пять, прикинем, как он день проводит, кто к нему в гости ездит, кто охраняет, чем он дышит. Тогда решим, что дальше делать. Сам понимаешь: у него за спиной наверняка серьезные люди стоят. Он и с зоны что-то очень легко бежал, и из „матросски“ его выдернули, и сюда переправили. Наверняка все это не просто так.

Поостыв, Свечников согласился с предложением Мустафы. Действительно, если Солоник сумел перехитрить и вездесущий РУОП, и коварный МУР, и умудренных следаков прокуратуры, и даже агентов „Интерпола“ — кто мог дать гарантию, что он и теперь не уйдет из расставленных силков?

Олег Иванович Воинов узнал о поездке в Лагонис, к предположительному месту жительства Солоника вечером того же дня. Узнал, естественно, от Виктора Гольянова. Компромат на него, который хранился в руоповском сейфе, давал Воинову замечательную возможность как угодно манипулировать Мустафой.

Информация была столь же лаконичной, сколь и ценной. Сегодня утром они со Свечниковым видели человека, похожего на Солоника. Он это или нет, пока не ясно. В ближайшее время ничего они предпринимать не будут.

Впрочем, этого было достаточно, чтобы заставить руководство РУОПа спешно оформлять командировки в Грецию всей розыскной группе во главе с Олегом Ивановичем.

План руоповца оставался прежним: прибыть в Афины и, проследив, когда урицкие начнут активные действия, закрыть и преследователей, и преследуемого.

О контактах с греческими властями и придании законности действиям российского РУОПа на территории зарубежного государства должно было позаботиться начальство. Воинов не сомневался, что вопрос будет решен.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЯТАЯ

Этот трехэтажный коттедж бордового „кремлевского“ кирпича, стоявший за высоким забором, неподалеку от кольцевой дороги, на оживленном Рублевском шоссе, был заметен еще издали, почти за километр. Он выделялся даже среди не менее богатых особняков, коими славится этот район ближнего Подмосковья. Небольшие башенки по углам воскрешали в памяти кинематографические декорации средневекового замка. Красная черепица, припорошенная снегом, дополняла сказочно-романтическое ощущение.

Впрочем, попасть даже во двор было делом далеко не простым. Видеокамеры наружного наблюдения, несколько охранников, дежуривших у ворот, не позволяли проникнуть к хозяевам непрошеным гостям.

Коттедж этот был записан на некую совместную фирму, но на самом деле принадлежал бывшему кагэбэшному генералу, известному в узком кругу чекистской верхушки под оперативным псевдонимом Координатор. В последнее время руководитель коммерческой лубянской структуры предпочитал это жилье нескольким квартирам в центре Москвы, записанным на своих родственников.

Да, времена меняются. Теперь, имея власть, можно безбоязненно конвертировать ее в деньги и комфорт.

Стоя у высокого стрельчатого окна, бывший чекист, приоткрыв портьеру, наблюдал, как охранники пропускают во двор серую тридцать первую „Волгу“. Куратор, встречу с которым хозяин особняка назначил на пятнадцать нольноль, прибыл как всегда вовремя.

Спустя несколько минут гость уже сидел в гостиной, отогревая замерзшие руки. Весело потрескивали дрова в камине, распространяя запах смолы и хвои. Хозяин, еще раз проигрывая в голове темы беседы, с гостеприимной улыбкой разливал для себя и для гостя благородный янтарный „Ахтамар“.

— За встречу!

Хрустальные стопочки, соприкоснувшись в чоканье, издали приятный мелодичный звон.

— В Греции, наверное, к „Метаксе“ привыкли? — осведомился Координатор.

— Я вообще никогда не привыкаю к какомуто сорту, потому что пью крайне редко, — объяснил гость.

— Берете пример со своего подопечного, непьющего и некурящего? — осторожно подвел его к главной теме хозяин дома.

— Просто некогда, — серенький аккуратно поставил перед собой на столик пустую стопочку. — Мне не нравится пребывать в состоянии опьянения. В нашей работе превыше всего иметь трезвый взгляд на вещи.

Некоторое время оба молча покуривали. Хозяин коттеджа, поигрывая рельефными желваками на щеках, то и дело посматривал на своего визави, ожидая, что первым начнет он. А серенький молчал — то ли из соображений субординации, не позволявшей заводить разговор первым, то ли потому, что действительно не знал, о чем пойдет речь.

Понимая, что пауза слишком затянулась, Координатор начал первым.

— Вчера старший поисковой группы московского РУОПа Воинов получил оперативную информацию, — сообщил он скрипучим голосом. — Свечников, лидер среднего звена урицких, вроде бы разыскал нашего подопечного. Среди группы урицких у Воинова есть информатор, некто Гольянов. Мне удалось познакомиться со скрытой видеосъемкой его допроса. Гольянов сдал своего шефа в упаковке и теперь вынужден стучать на Свечникова. Информация такова: сравнительно недавно Солоник случайно засветился. Его обнаружил местный кавказский мафиози, некто Резо Балквадзе. Резо тут же позвонил в Москву и убедился, что действительно контактировал с Македонским. Вор в законе Вахтанг Чачавадзе, известный как Вахо, сообщил об этом законнику Семенцову по кличке Крапленый. Тот передал информацию Свечникову, который со своими бандитами срочно вылетел в Афины. Там они уже седьмой день. Ну, а Резо Балквадзе и еще один кавказец были застрелены каким-то неизвестным…

Куратор усмехнулся.

— Я спрашивал у Солоника: твоих рук дело?

— И что? — прищурился Координатор.

— Говорит, нет. Он выходит из-под нашего контроля, это очевидно.

— И не говорите, — вздохнул кагэбэшный генерал.

Серенький затушил окурок в хрустальной пепельнице.

— И что теперь?

— Формально есть два варианта, — задумчиво произнес Координатор. Первый — спасти Солоника, передислоцировав его в какое-нибудь другое место. Скажем, в третью страну: Италия, Югославия, Германия. Или в Израиль, например. Второй вариант — просто умыть руки, пустить все на самотек…

Куратор никак не прореагировал на эти предложения. Он отлично знал генерала КГБ и потому понял: об Израиле тот упомянул неспроста. История с Гринбергом, который из-за вмешательства Солоника провалил многомиллионное дело, продолжала доставлять хозяину особняка немалые огорчения. До сих пор охранная фирма работала практически без проколов, Этот стал первым. И, по иронии судьбы, виновным в проколе оказался самый ценный их агент.

— Пустить на самотек означает ликвидировать Македонского, — осторожно заметил серенький.

Координатор не спешил с ответом. Налил себе и гостю еще коньяка, взвесил стопочку в руке.

— Но ведь вы сами только что сказали: наш герой выходит из-под контроля, — напомнил он.

— Это очевидно, — спокойно согласился собеседник.

— А это, естественно, вносит свои коррективы… Ваше здоровье! — выпив, хозяин продолжал: — Может быть, еще полностью не вышел, но уже на грани этого. Внутренне готов. Или вы считаете, что целесообразно ждать, пока произойдет непоправимое?

Доводы казались убедительными, но серенький тем не менее позволил себе возразить:

— Он целиком и полностью зависит от нас. И сам это прекрасно понимает. И уж наверняка понимает, что в следующий раз у него могут возникнуть серьезные неприятности. Что касается пресловутого Резо, то это частности, которые не носят принципиальный характер. Резо Балквадзе никогда не относился к серьезным криминальным фигурам и потому не мог интересовать нас всерьез. Проходной персонаж, не более того. Ну шлепнул он его, нанес, так сказать, упреждающий удар. Мне кажется, если еще разок на него хорошенько надавить, наш подопечный станет посговорчивей.

Координатор протянул ноги к огню в камине и тоном университетского профессора, поясняющего первокурснику очевидные вещи, произнес:

— Вы до конца не понимаете этого человека. Я беседовал с ним всего один раз — тогда, в Центре подготовки, в Казахстане. Правда, мы говорили долго, очень долго. Уже не помню дословно, что я говорил Солонику, но идея была такой: страх, который он должен внушать людям, — его главный капитал. Для этого у него были все задатки. Ему самому нравилось, когда его боятся. Я только подтолкнул вашего подопечного к этой мысли, и по его глазам я заметил, что он понял меня правильно. Более того, наверное, с этого момента мои слова стали его главной жизненной установкой. — Координатор поджал тонкие губы. — Если вы припоминаете первые этапы его разработки, то наверняка не забыли: мы делали из него не столько палача, суперкиллера, не знающего промаха и жалости, сколько эдакую крошку Цахес, пугало, жупел, которым удобно пугать любого. Будешь себя плохо вести — придет плохой дядя с большим черным пистолетом и застрелит тебя. Психологический фактор, искусственное нагнетание истерии. Плюс, конечно, страшная и одновременно красивая легенда. Люди, какими бы они ни были, всегда боятся того, что выше их понимания. И Солоник это прекрасно усвоил. Достаточно было одного его появления в тель-авивском офисе Гринберга — я и есть тот самый великий и ужасный Саша Македонский, чтобы кидала, едва не описавшись, отдал деньги. А теперь, боюсь, нашим общим другом овладела мания величия. Он всерьез считает, что неуязвим и всесилен. Как вы считаете — нужен нам в целом „С-4“, в частности, агент с ярко выраженной манией величия?

Куратор пожал плечами.

— Но все-таки Македонский — самое ценное, что у нас есть.

— Теперь в России единственное мерило ценностей — это деньги, — Координатор жестко взглянул на собеседника. — Деньги и власть, что, впрочем, одно и то же. А он свое отработал с лихвой. И в дальнейшем может принести куда больше вреда, чем пользы. И теперь главное, как мне кажется, не упустить момент.

— Что вы предлагаете? — серенький уже прокручивал в голове возможные варианты продолжения беседы.

— Ничего. Пока ничего. Но информацию о командировке руоповцев в Грецию и о том, что там теперь находится Сергей Свечников, прошу учесть. Кто там у нас на очереди — Самсонов — младший?

— Да, мы уже беседовали об этом в прошлый раз, — сообщил Куратор. Солоник „исполняет“ его якобы от шадринских, на которых мы потом и переводим стрелки. В результате смерти Виталия Самсонова клинские распадутся на несколько мелких бригад, что даст детективам возможность переловить их поодиночке. Чтобы отрапортовать о проделанной работе, а также для успокоения общественного мнения РУОП вплотную займется шадринскими и наверняка пересажает всех. Большинство коммерсантов, бывших до сего времени и под теми, и под другими, перейдут под нашу фирму. Таким образом, никто не останется в накладе.

Аналитический расклад Куратора, как обычно, выглядел на редкость грамотным. Хозяин особняка в знак одобрения медленно и важно кивнул головой.

— Все правильно. Теперь насчет Македонского. Когда мы его приметили и стали готовить, он был одним человеком, но теперь он совсем другой… Люди меняются, и обычно не в лучшую сторону. И такой, как теперь, он нам, по-видимому, не нужен.

Большего собеседнику не требовалось. Слова „по-видимому, не нужен“ решили все.

Таким образом, акция по ликвидации лидера клинской оргпреступной группировки Виталия Самсонова должна была стать последней в биографии суперкиллера. По крайней мере, санкционированной его хозяевами…

Новый, 1997 год начался для Македонского отлично: в Афины приехала Наташа Крылова.

Предыдущий месяц выдался для нее напряженным: много работы, постоянные разъезды плюс приятные предновогодние хлопоты.

— Все почему-то думают, что фотомодели и манекенщицы полжизни проводят на Канарах да Багамах. А я вот никогда прежде не была за границей, честно призналась она, поцеловав Сашу в щеку и почему-то покраснев. Мама и отчим с трудом отпустили. Сказала — к замужней подруге на пару дней.

Встречу отмечали шумно и весело. По этому случаю Саша позволил себе выпить целую бутылку шампанского. В голове приятно шумело, и Солоник, вспомнив о Валере, решил проверить, насколько у того полное с ним сходство.

— Обожди минутку, — произнес он и, поднявшись из-за стола, поднялся наверх.

Горчаков не принимал участия в веселье — канун праздника он отметил в близлежащем недорогом ресторане. Вернувшись на виллу с бутылкой вина, закуской и какой-то долговязой чернявой девицей, сразу же заперся на третьем этаже.

Впрочем, девица вскоре была отпущена, и теперь двойник, сидя перед телевизором, по старой, еще советской традиции смотрел „Голубой огонек“, транслировавшийся по спутнику из России.

— Валера, с наступившим! — приветствовал его Саша с улыбкой. Так улыбаются лишь действительно счастливые люди. — Можно тебя на минуточку вниз?

Тот с готовностью поднялся, с чувством пожав протянутую руку.

— Спасибо, тебя так же… Что, у тебя там гости?

Солоник кратко рассказал о своем плане. К нему приехала девчонка из России, в будущем невеста, и он хочет, во-первых, разыграть ее, а во-вторых, сам убедиться в полной идентичности себя и двойника.

— Хорошо, — тут же согласился Горчаков. — Только я переоденусь…

Саша заранее продублировал для двойника свой гардероб. Спустя несколько минут Солоник и его зеркальная копия уже стояли на лестнице, ведущей в гостиную на первом этаже.

— Спустись, присядь за стол и скажи чтонибудь. Ее зовут Наташа, она из Москвы, фотомодель. „Мисс Россия-96“, кстати говоря. И не забудь, что вы уже давно знакомы. Раскованней, раскованней! А я посмотрю, что у тебя получится.

Горчаков спустился вниз, а Солоник, спрятавшись на лестнице, принялся наблюдать за разыгравшейся сценой.

— Сашенька, что же ты так долго? — воскликнула девушка при появлении двойника. — Иди ко мне, а то я уже скучаю.

Тот, кого Наташа назвала Сашей, как ни в чем не бывало подсел к ней и, приобняв за талию, принялся целовать взасос. И она отвечала на поцелуи. Откуда Наташе было знать, что это совсем не тот человек, за которого она его принимает!

Кровь бросилась в лицо Солонику. Покинув свое укрытие, он мгновенно спустился в гостиную и без церемоний оторвал двойника от девушки.

Та испуганно взглянула сперва на него, а затем на его зеркальное отображение, с которым только что целовалась. И страшно побледнела.

— Саша, у тебя что, брат-близнец? — с трудом произнесла Наташа.

— Это мой двойник, — объяснил Македонский, испепеляя того взглядом.

— А зачем это тебе? — испуганным шепотом спросила девушка.

— Кино про меня будут снимать, — ответил Солоник. — Он мелкий актеришка, я его на пробы взял.

Схватил Горчакова за локоть и потащил наверх.

— Ты что себе позволяешь, а? — возмутился оскорбленный в лучших чувствах Македонский.

— Ты мне сам только что сказал, что мы с ней давно знакомы, и попросил, чтобы я был раскованней, — спокойно напомнил тот.

И выразительно посмотрел на хозяина.

„А может быть, это не я твой двойник, а ты — мой?!..“ — явственно читалось в его взгляде, и Саша впервые подумал, что раньше он явно недооценивал этого человека…

Конечно, тогда, в первый день нового, 1997 года Саша должен был признать, что сам был неправ, и прежде всего перед Наташей. Он, естественно, извинился, и извинения были приняты. Но неприятный осадок после случившегося остался у него надолго.

Солоник думал о происшедшем едва ли не неделю. Проводив Наташу Крылову в аэропорт, он сообщил ей, что в конце января, возможно, прибудет в Москву.

— Вот и хорошо, — обрадовалась та. — У меня двадцать пятого как раз выступление, показ итальянской обуви на выставке „Консумэкспо“. Ты как прилетишь, сразу же мне звони.

Из аэропорта Эллиникон Македонский отправился домой. Ему не терпелось серьезно поговорить с Горчаковым, но при Наташе делать это было как-то не с руки. Настроение у Солоника было мрачным, но он был исполнен решимости. Взгляд стал тяжелым, губы плотно сжатыми, движения необычно резкими.

Валера, наоборот, выглядел спокойным. Поздоровался как ни в чем не бывало и уселся в кресло, выжидательно поглядывая на хозяина. Саша сразу перешел к делу.

— Тебе не кажется, что ты много себе позволяешь? — спросил он резко.

— В каком смысле? — И, не дождавшись ответа, сам задал вопрос: — Ты все о той девчонке?

— Нет, о тебе, — процедил Солоник.

— А в чем дело?

— Сам знаешь, в чем.

— Прости, если я в чем-то неправ… — пошел тот на попятную. — Только в чем именно, не понимаю. Может быть, объяснишь?

Македонский и сам не мог сказать, в чем же неправ Горчаков. Его попросили спуститься вниз и изобразить его, Сашу, что он и выполнил. Предупредили, чтобы он вел себя естественно и раскованно, и он это честно исполнил.

Теперь взгляд Валеры стал каким-то иным, нежели раньше, надменным, что ли? Но в то же время он выглядел спокойным и уверенным в себе. Так выглядит человек, который давно уже принял серьезное решение и теперь лишь ожидает благоприятного случая для осуществления своих планов.

Что же ставить ему в вину? Солоник мигом перевел разговор на другую тему, но, уходя, вновь пристально посмотрел в глаза двойнику. Теперь, как показалось хозяину, они вновь стали пустыми и глуповатыми, как и при первой их встрече.

Македонский решил серьезно заняться двойником. Уж кто-кто, а он прекрасно знал, что обмануть способен любой, даже тот, от которого меньше всего этого ждешь…

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ШЕСТАЯ

Шестнадцатого января Солоник вылетел в Москву. Операция по ликвидации Самсоновамладшего представлялась ему слишком серьезной, чтобы пренебречь мерами конспирации. По этой причине Македонский тщательно поработал над своей внешностью: теперь пассажира рейса Афины-Москва, бородатого мужчину в очках с толстыми стеклами, но без диоптрий, можно было принять и за мелкого торговца, и за геолога, и за инженера, и даже за представителя российского торгпредства, но только не за знаменитого киллера, которого разыскивают лучшие детективы России!

В кармане лежал новенький паспорт на имя Валерия Верещагина. Качество его исполнения не оставляло сомнений в том, что прохождение таможенного и пограничного контроля не вызовет осложнений.

Как и следовало ожидать, по прибытии в Шереметьево проблем не возникло. Уже на следующий день Солоник, остановившийся в Чертаново, в одной из квартир, снимаемых шадринскими, приступил к делу.

Рассказывая гостю из Греции о подробностях будущего „исполнения“, пацаны, ведшие слежку, выглядели совсем невесело. По мнению шадринских, проще было ликвидировать когото из членов правительства, нежели лидера клинских. Казалось, Самсонов предусмотрел все.

И действительно, подступиться к авторитету оказалось не так-то просто. После смерти брата этот человек понимал, что его может ожидать, и потому тщательно „шифровался“. Редко ночевал в одном и том же месте дважды, попеременно пользовался несколькими машинами, предпочитал звонить не по городскому телефону, а исключительно по мобильному. Вооруженную охрану представлял купленный им спецназ ГУИНа МВД „Сатурн“, который сопровождал авторитета во всех его поездках по Москве.

Снайперская винтовка с мощной оптикой — оружие, излюбленное Македонским для подобных операций, — отпала сразу. Для того чтобы грамотно „исполнить“ жертву, необходимо было как минимум знать планы Самсонова хотя бы на несколько дней вперед. После чего следовало выбрать удобное и хорошо укрытое место для стационарной стрельбы, прикинуть скорость ветра, освещенность, возможные препятствия, наметить как минимум несколько путей для отхода. Все это было сделано при ликвидации Глобуса, ставшей классической.

Взрывное устройство также не подходило. Невозможно было даже предположить, на какой из многочисленных машин будет в намеченный день передвигаться клиент. Сверх того, автопарк Самсонова тщательно охранялся. У него были еще свежи воспоминания о шестисотом „Мерседесе“ Сергея Тимофеева, взорванном на Третьей Тверской-Ямской.

Получалось, что клинского авторитета можно было только расстрелять в его машине гденибудь в городе. Конечно, это в высшей степени рискованно, но, по мнению Македонского, при тонком расчете и хладнокровии у исполнителя сохранялись немалые шансы на благополучный исход.

Впрочем, как выяснилось, при таком варианте возникали немалые сложности. Стрельба из автомобиля в автомобиль во время движения полностью исключалась. В этом случае операция превращалась попросту в самоубийство. Прекрасно технически оснащенные и вооруженные спецназовцы из „Сатурна“ (один из них постоянно сидел в салоне самсоновской машины, совмещая роли телохранителя и водителя) могли не только дать жестокий отпор, но и организовать преследование по горячим следам.

Оставалось одно — незаметно „вести“ Самсона по Москве, дожидаясь удобного случая. В том, что таковой представится, киллер не сомневался.

Как и было обещано Ракитой, техническую часть ликвидации шадринские брали на себя. Сразу же после приезда Солоника в Москву на Тушинском рынке за пять тысяч долларов была приобретена подержанная, но достаточно добротная вишневая „девятка“. Македонский получил в свое распоряжение опытного водителя, молодого паренька по кличке Джем, и напарника-подстраховщика. Два новеньких, в заводской смазке „АКСа“ с полными магазинами лежали в спортивных сумках на заднем сиденье. Серый сто девяностый „Мерседес“ со спортивным двигателем, двигавшийся в кильватере „девятки“, должен был, в случае чего, подстраховать киллера и его команду. Оперативная связь между „девяткой“ и „мерсом“ поддерживалась по рации условными командами.

Двадцать первого января вишневая „девятка“ с водителем и двумя пассажирами выкатила из обычного чертановского двора. Путь ее лежал в центр города. Согласно полученной информации, рядом с офисом одной из фирм клинских был зафиксирован „БМВ“ Самсонова-младшего.

Слежка продолжалась два дня. Клиент, словно чувствуя за собой „хвост“, действовал практически безошибочно. Выход из машины и посадка в нее прикрывалась телохранителями, Самсонов никогда не заходил в офис и подъезд первым, никогда не выходил оттуда до того, как ментовские спецназовцы не изучат ситуацию на улице.

Четверг, двадцать третьего января выдался пасмурным и унылым. Сразу же после обеда зарядил мокрый снег. Он назойливо лип на лобовое стекло, заметал дорожную разметку. Асфальт стал скользким, и Джем, водитель вишневой „девятки“, был вынужден ехать с предельной осторожностью.

В тот день самсоновский „Бимер“ пасли с половины третьего дня. Пообедав в „Метрополе“, клинский авторитет до семи вечера носился по Москве, заезжал на подшефные фирмы, в офисы банков и на оптовые склады. Машина мусорской охраны неотступно, бампер в бампер, следовала за ним. Казалось, что и этот день, как и оба предыдущих, не принесет шадринским результата.

На столицу опускались сумерки. Зажглись первые уличные фонари, на заснеженные тротуары падал неверный свет неоновых реклам, а небо над Москвой по-прежнему было затянуто тучами.

Водитель Джем, не оборачиваясь к Солонику, кивнув в сторону самсоновского „БМВ“, неторопливо катившего впереди, спросил:

— Они не могли нас вычислить?

— Самсон?

— Мусора, которые его охраняют. Спецназ наверняка подготовлен. За что он им деньги платит? А мы уже на этой тачке наверняка примелькались.

— Если сегодня ничего не получится, завтра поменяем машину, — ответил Македонский. — Угоните, номера переставите, а потом бросим… Ладно, давай следи, не отвлекайся.

Тем временем „БМВ“, указав поворот, плавно перестроился в левый ряд, с явным намерением свернуть в сторону Петровки.

— К ментам, что ли? — вслух самого себя спросил водитель.

— Не отвлекайся, — процедил Солоник и, приоткрыв сумку, положил ладонь на холодный металл автоматного рожка. — Давай туда, за ним…

Водитель вывернул руль, а Македонский и его напарник, обменявшись короткими взглядами, одновременно передернули затворы автоматов.

Интуиция никогда не подводила киллера. Сейчас она ему подсказывала: наверняка это произойдет через несколько минут.

— Если остановится — сразу же тормози рядом, — шепотом произнес Солоник и мельком взглянул в зеркальце заднего вида: темно-серый сто девяностый „мере“, сбавив скорость, неотступно следовал за „девяткой“…

На Петровке, как раз неподалеку от печально известного здания Городского управления внутренних дел, им повезло. Не доезжая до перекрестка, „БМВ“, притормозив у бордюра, остановился. Замигали фонари аварийной сигнализации, и водитель, выполнявший также роль охранника, вышел из машины.

Оставшись в одиночестве, пассажир потянулся к мобильному телефону. Видимо, разговор предстоял конфиденциальный, не для посторонних ушей. Долго набирал номер — наверняка было занято. Это занятие настолько отвлекло его внимание, что он не заметил, как совсем рядом, в каком-то метре от его „Бимера“, притормозила вишневая „девятка“ с номером, заляпанным грязью…

Оба стекла с правой стороны машины поползли вниз. В образовавшиеся щели высунулись тупые стволы „Калашниковых“, и одновременно на самсоновскую „БМВ“ обрушился настоящий огненный смерч.

Убийца — тот, что сидел сзади, — методично, пуля за пулей всаживал в Самсонова весь боезапас. Другой, сидевший впереди, для отвлечения внимания милицейских телохранителей повел стрельбу по джипу спецназа. Там даже не успели опомниться.

Самсонов-младший принял смерть мгновенно, без лишних мук. После первой же автоматной очереди коротко стриженная голова, обагрившись кровью, безжизненно уткнулась в обивку салона. Он уже не мог видеть, как вишневая „девятка“ взяла чуть влево и, быстро набрав скорость, скрылась за поворотом, сразу же за зданием ГУВД. Вся троица, спокойно убрав оружие в спортивные сумки, покинула салон машины и пересела в подкативший серый сто девяностый „Мерседес“. На высокой скорости он скрылся в направлении Садового кольца.

Все произошло столь молниеносно, что охрана из „Сатурна“ даже не успела среагировать. Спустя несколько минут спецназовцы обнаружили в ближнем переулке вишневую „девятку“ с открытыми дверцами. В салоне брошенного автомобиля было полно стреляных гильз…

Убийство Самсонова-младшего стало первым, достаточно громким, в новом, 1997 году. И не только потому, что клинский авторитет занимал серьезное место в криминальном мире российской столицы. Но только потому, что со смертью Самсонова оргпреступная группировка оказалась на грани распада и, как следствие, — закрытие Регионального управления по борьбе с организованной преступностью.

Лидера клинских бандитов застрелили в двух шагах от знаменитой Петровки, 38, где в момент убийства как раз шло совещание о криминогенной ситуации в столице. Звучали победные реляции, отчитывались о проделанной работе — и в это же время за окнами прозвучали автоматные очереди. В стенах Московского уголовного розыска этот факт, естественно, был расценен как вызов криминалитета органам внутренних дел.

Оружие исполнения, автоматы Калашникова, как и манера ликвидации, свидетельствовали о несомненных наглости и цинизме убийц. Если бы Самсонова-младшего застрелили гденибудь за Московской кольцевой автодорогой это одно. Но устраивать стрельбу в центре столицы?..

В результате следствия, проведенного РУОПом, выяснилось: знаменитый спецназ МВД „Сатурн“ даже не сумел организовать преследования убийц, что вряд ли свидетельствовало о высоком профессионализме охранников.

Наконец, практика, когда любой, имеющий деньги, может нанять для своей охраны элитную силовую структуру МВД, наводила на мысль о полной беспомощности властей в борьбе с оргпреступностью, равно и с тотальной коррупцией.

Параллельно со следствием было проведено служебное расследование. Выяснилось, что никто из „Сатурна“ даже не подозревал об истинном лице Самсонова. Командир спецназовцев считал его добропорядочным коммерсантом и в собственное оправдание продемонстрировал коммерческий договор на охранные услуги. „На лбу у Самсонова не было написано, кто он — бандит или бизнесмен, — оправдывался командир спецподразделения Главного управления исполнения наказаний. — Он заключил с нами договор, перечислил деньги, и мы выполняли свою работу“.

Вроде бы все выглядело законно, однако ввиду жуткого скандала командира группы „Сатурна“ „за грубейшие нарушения“ поспешили уволить из МВД. Но было уже поздно: ситуация с милицейским спецназом просочилась в газеты и на телевидение. Для того чтобы хоть как-то приглушить скандал, следовало как можно быстрей обнаружить убийц.

К расследованию убийства клинского авторитета были привлечены лучшие кадры из МУРа и РУОПа, однако найти киллеров по свежим следам не удалось. Впрочем, и на Петровке, и на Шаболовке прекрасно понимали, чьих рук это дело. Среди шадринских были проведены задержания. Знаменитый Президентский указ по борьбе с организованной преступностью позволял держать арестованного под стражей до тридцати суток. За это время следаки путем угроз, посулов и провокаций должны были выяснить, кто именно явился исполнителем.

Но выяснить не удавалось. Никто из рядовых шадринцев не был посвящен в подробности ликвидации Самсонова. Впрочем, о намеченном покушении ничего не было известно и лидерам среднего звена. Те же, кто наверняка имел отношение к завалу возле Петровки, 38, благополучно скрылись, и найти их не было никакой возможности.

По крайней мере, пока… После той акции серенький чекистский Куратор заметно изменился к своему подопечному. Вернувшись в Афины, Македонский почувствовал это сразу же, на первой плановой встрече.

Нет, все шло как обычно: подробные расспросы, просьбы уточнить частности, но Саша отлично понимал, что все это делается исключительно для проформы. Глаза серенького — обычно живые и быстрые, — теперь казались какими-то мертвыми, непроницаемыми, и не читалось в них больше прежней заинтересованности. Такой взгляд может быть у судьи, прокурора: приговор давно утвержден, охрана ждет в соседней комнате, и слова, произносимые обвиняемым и защитой, не более, чем никому не нужные формальности…

Детектив интересен лишь тогда, когда не знаешь развязки, а уж если невольно подсмотрел последние страницы, книгу можно отложить, и навсегда.

Лишь к концу беседы Куратор немного оживился.

— Больше вам ничего не предлагали? — поинтересовался он.

— Кто? — не понял киллер.

— Шадринские.

— Собирались сюда. Отдохнуть, расслабиться, пересидеть после завала Самсонова-младшего.

— Ракита? — По одному лишь этому вопросу Солоник понял, что собеседнику известно буквально все.

— Да, он.

— А каковы их дальнейшие планы?

— Я — исполнитель, и они не делятся со мной планами, — дипломатично ответил Македонский.

— Вам уже заплатили?

Македонский утвердительно кивнул.

— Да. Но, как я понял, это „исполнение“ было заказано и вами тоже, заметил он. — Просто интересы двух сторон совпали. — В этих его словах без труда читался нехитрый подтекст: а как насчет гонорара от вас?

Серенький пружинисто поднялся, давая тем самым понять, что разговор завершен.

— Ну, всего хорошего. Кстати, что у вас с пластической операцией?

— Готовлюсь, — неопределенно ответил Саша.

— Что касается вашего гонорара. На днях я позвоню в Москву, надо кое-что уточнить. Думаю, в первой половине февраля мы переведем деньги на ваш счет. Как обычно.

— А в ближайшее время я вам понадоблюсь? — осторожно поинтересовался киллер.

— Вряд ли вы нам потребуетесь. — Пожав на прощание руку, Куратор небрежно кивнул и двинулся к своему „Фиату“.

Проводив его взглядом, Македонский почему-то подумал: последняя фраза „вряд ли вы нам потребуетесь“ имеет отношение не только к ближайшему времени…

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ СЕДЬМАЯ

Было бы наивным полагать, что Валера Горчаков ни о чем не догадывался. Если достаточно неглупого человека, как он, нанимают для исполнения деликатной роли двойника, то следует непременно выяснить, кого же на самом деле он дублирует.

Во всяком случае, бывший пограничник с первого же дня знакомства ни на секунду не сомневался: московский „бизнесмен Саша“ так же далек от мира бизнеса, как и он сам.

И Горчаков, стараясь не привлекать ничьего внимания, принялся осторожно расследовать, доискиваться, кто же на самом деле его хозяин.

Первые же результаты изысканий заставили двойника всерьез насторожиться. Человек, которого Валера временно изображал, по всем документам числился греческим гражданином „Кесовым Владимиросом, сыном Филаретоса и Марии, репатриантом из Рустави“. Но сам почему-то представился Сашей. Да и на грека, пусть даже репатрианта из Грузии, внешне не очень походил. Одно это заставило Валеру усилить поиски, и вскоре он выяснил еще одну любопытную подробность: на идентификационной карте „Владимирос Кесов“, он же „бизнесмен Саша“, также значился греческим гражданином, репатриантом из Грузии, но уже Поповым Валериасом, сыном Космоса и Анны.

Горчаков был совсем не так глуп, чтобы дойти до очевидного: уж если человек так тщательно скрывается, следовательно, ему кто-то или что-то угрожает. А если он нанимает двойника, то намерен рано или поздно подставить его вместо себя.

Во время московского вояжа хозяина Валера тщательно обследовал коттедж, и сделанные им находки впечатлили. В подвале дома хранился целый арсенал — четыре новеньких, в заводской смазке „Калашниковых“ разных модификаций, с полдюжины иностранных пистолетов и револьверов, два „Макарова“ отечественного производства, дорогой арбалет с лазерным прицелом, три снайперские винтовки, „хеклер и кох“, „FN 30-II“ и отечественная „СВД“, американская „М-16“ с оптикой. Вдобавок девятимиллиметровый пистолет-пулемет „узи“, несколько ящиков патронов разных калибров, гранаты, капсули к взрывателям… Там же, в подвале, были обнаружены парики, накладные усы и бороды, инструменты для нанесения и снятия грима, подробные карты Греции, Италии, Испании, Германии и Швейцарии, оборудование для проявления и печати фотоснимков и сами фотографии. Людей, изображенных на них, Горчаков никогда не видел.

Неожиданно вспомнилось, что часто, ближе к вечеру, Саша надолго уходил в гараж за виллой. Однажды он вынес оттуда множество разнокалиберных гильз, судя по всему, свежеотстреленных. Гильзы были закопаны во дворе виллы, и у Горчакова тогда хватило ума не спрашивать, откуда они. Правда, стрельбы из гаража слышно не было, но глушители, обнаруженные в подвале вместе с оружием, вполне объясняли и это обстоятельство.

После находки оружия поиски сделались более целенаправленными. Двойник тщательно обследовал гараж, где были обнаружены маты, поставленные вертикально к стене, наверняка, чтобы не рекошетили пули. Валера сантиметр за сантиметром общупал салон джипа, проверил содержимое карманов в обширном гардеробе Солоника, перетряс все книги и обнаруженные видеокассеты.

В кармане одного пиджака двойник обнаружил несколько кредитных карточек, оформленных на имя гражданина Греции Владимироса Кесова. Это было вполне объяснимо. Но как можно объяснить паспорт на имя гражданина России Валерия Максимова, найденный в тайнике за книгами, и кредитки „Визы“, оформленные на это же имя? Тем более что в российском паспорте была вклеена Сашина фотография…

Первая догадка была столь же неправдоподобной, сколь и ужасающей: „бизнесмен Саша“ — российский шпион, агент Службы внешней разведки или кто-то вроде этого. Однако, пораскинув умом, Валера отбросил эту мысль как вздорную и нелепую. Российский шпион, окажись его хозяин и работодатель таковым, не стал бы нанимать в дублеры случайного человека с улицы.

Богатство найденного арсенала, документы на чужие фамилии и царская роскошь, которой окружил себя в афинском пригороде Лагониси „Владимирос Кесов“, невольно заставили вспомнить зловещие слова „мафия“ и „организованная преступность“. Вне сомнения, „бизнесмен Саша“ конфликтовал с российскими законами (а то с чего бы он вдруг уехал из России?), имел каких-то могущественных друзей (что вполне объясняло наличие самых разных документов, явно поддельных) и, естественно, врагов, не менее могущественных. Как понял двойник, рано или поздно его хозяин выставит этим самым врагам своего двойника.

Оставалось выяснить главное: кто же этот человек на самом деле, кого он боится, с кем контактирует и какие цели может преследовать.

Последующие дни Горчаков потратил на сбор информации. По логике, таковую можно было почерпнуть из газет и телевидения.

Правда, тут, в спокойной и тихой Греции, информация о российской мафии оказалась достаточно скудной. После долгих поисков Валера нашел выход: небольшая фирма, специализировавшаяся по компьютерным сетям, предлагала электронную подписку на любое периодическое издание любой страны мира.

Просмотрев на мониторе компьютера множество российских изданий, Горчаков вскоре наткнулся на любопытную информацию. В старом, за июнь 1995 года, номере „Известий“ сообщалось:

ЗА КИЛЛЕРА — КРУПНАЯ НАГРАДА Многие уже знают, что в ночь с воскресенья на понедельник из следственного изолятора номер 1, более известного как „Матросская тишина“, бежал опасный киллер Александр Солоник, обвиняемый в расстреле сотрудников милиции на Петровско-Разумовском рынке в Москве, а также в заказных убийствах ряда уголовных авторитетов.

Дальнейшая судьба киллера просчитывается так. Скорее всего его постараются переправить за границу. Там Солоника, возможно, ожидает пластическая операция и комплект документов на другое имя.

А после отдыха возвращение на Родину и очередное задание. Кто будет следующей жертвой убийцы-профессионала?

Сейчас в Московском ГУВД создан специальный штаб по поимке беглеца, виновного также в расстреле милиционеров. Задействованы все оперативные службы. За сведения о Солонике и его спутнике Меньшикове обещано крупное вознаграждение.

Контактные телефоны, по которым можно сообщить конфиденциальную информацию: 200-94-94, 200-90-87,02.

Тут же помещалась фотография разыскиваемого: прямые волосы, хищный прищур, аккуратно подстриженные усики и шкиперская бородка.

„Александр СОЛОНИК“, — лаконично значилось внизу.

Взглянув на фотоснимок, Горчаков едва удержался от возгласа удивления и одновременно ужаса. Человек, изображенный на фотоснимке, был не кто иной, как Владимирос Кесов, он же Валериас Попов, он же Валерий Максимов, он же бизнесмен Саша из Москвы, он же его работодатель, он же — человек, которого он, Валера, подрядился изображать.

Это было настоящее потрясение, удар, катастрофа. Наверное, никогда прежде Валера не находился в таком смятении.

Да, волею случая так уж сложилось, что он, бывший офицер-пограничник, бывший грузчик, вышибала и экспедитор в недорогом афинском кафе, стал дублером одной из самых загадочных и зловещих фигур криминальной истории России. Давая согласие изменить внешность, чтобы иногда бывать там, где „бизнесмену Саше“ бывать не с руки, Горчаков даже не представлял, насколько такое согласие способно изменить всю его жизнь.

Взяв себя в руки, Валера продолжил просмотр и скоро обнаружил заметку в солидных „Московских новостях“ за июнь 1995 года. Выглядела она еще более устрашающе.

Милиция предпочитает не делиться информацией. Однако, как сообщил „МН“ осведомленный сотрудник МВД РФ, скупость сведений диктуется прежде всего безопасностью сотрудников органов. По мнению источника, за Солоником стоят настолько крупные мафиозные авторитеты, имеющие выход на самый верх государственной власти, что сыщики изначально оказались под двойным ударом.

Выходя из виллы, Горчаков мельком взглянул на свое отражение в зеркале. Его передернуло: никогда еще собственное лицо не вызывало в нем таких чувств.

Следующий день двойник, запершись у себя наверху, размышлял, и размышления эти не были лишены четкой логики.

Отправная их точка была таковой: внешность уже изменена, и, чтобы вернуть первоначальную, потребуется новая операция и довольно продолжительное время. Следовательно, обратного пути в ближайшее время быть не может, это очевидно. Как, впрочем, и то, что рано или поздно Македонский выставит двойника вместо себя, имитируя собственную смерть.

Впрочем, это обстоятельство было единственным минусом, потому что Горчаков во всех, даже, казалось, самых безнадежных ситуациях умел неожиданно находить и плюсы.

И плюсов, как ни странно, оказалось сразу несколько.

Во-первых, этот самый Солоник вряд ли догадывался об открытиях, сделанных собственным двойником. Следовательно, он, Валера, получает дополнительный козырь — эффект внезапности.

Во-вторых, сходство между двойником и оригиналом действительно выглядело поразительным. Это означало, что, овладев документами на имя Владимироса Кесова или Валериаса Попова, или Валерия Максимова и кредитными карточками на эти же имена, можно в одночасье сказочно разбогатеть. И не на пять тысяч долларов в месяц, которые получает Горчаков за то, что ежедневно, ежечасно подвергает себя смертельной опасности!

— А почему бы мне самому не стать Александром Македонским? — вполголоса спросил себя Горчаков и тут же ощутил, как у него засосало под ложечкой — наверное, от фантастичности такого варианта.

Впрочем, как он понял, ничего фантастического и невероятного тут не было. Смертельная опасность, дамокловым мечом нависшая над двойником, оставляла выбор: или безропотно погибнуть, или, убив своего хозяина, сделаться миллионером…

На греческую столицу уже опускались густые фиолетовые сумерки, когда юркий „Фольксваген-Гольф“, притормозив у бордюра в начале неширокой улицы, остановился, и Мустафа, сидевший за рулем, вопросительно взглянул на Свечникова.

— Короче, так: мы с пацанами его пасем попеременно. Вроде бы он нас еще не засек. Позавчера прилетел из Москвы, теперь засел дома.

— Один?

— Там еще какая-то телка. Сегодня приехала.

— Откуда? Что за телка?

— Попытались пробить. Вроде из Москвы прилетела, похоже, русская… Больше ничего не выяснили.

— Неужели тут своих телок мало? — искренне удивился Свечников.

Собеседник Свечи хмыкнул, но ничего не сказал в ответ.

Закурив, бригадир откинулся на спинку сиденья и, опустив стекло, поинтересовался:

— На виллу проникнуть можно?

Мустафа поморщился.

— Думаю, что нет. Там всякой сигнализации понапихано выше крыши. Мы уже пробовали: нашли местного мальчишку, сунули ему десять баксов, чтобы он через забор перемахнул. Сирена завыла, мигалки включились. И тут же, через минуту, две машины ихних ментов примчались. Патруль, наверное. Увидели пацанчика, пальцем погрозили, пролопотали что-то по-своему и укатили. Короче, хрен там залезешь, — подытожил свой рассказ Мустафа. Тут по-другому надо, по-хитрому.

— А как? — бригадир бросил взгляд, полный ненависти, на виллу.

— Есть только один вариант, — продолжал Мустафа, — сидеть в засаде и ждать, пока он куда-нибудь один не покатит. А там — пристроиться, остановить, волыну к голове и — в лес.

— Да тут и леса приличного нет, — заметил Свеча.

— Какая разница! Главное, его где-нибудь на дороге подловить. Он вроде без охраны ездит. Ментов тут, в Афинах, немного, это тебе не Москва. Короче говоря, реально.

Бригадир урицких потянулся к мобильному телефону, взятому напрокат тут же, в Греции.

— Короче, я сейчас Рябому позвоню, они с Аркашей сегодня в прокате тачку взяли, — объяснил Свечников, набирая номер. — Алло, Аркаша? Привет. Короче, бери Рябого, за руль — и сюда, в Лагонис… Да, будем сидеть и ждать, пока этот сучонок куда-нибудь не поедет. Быстрей, быстрей, на месте обо всем перетрем.

Нажав сброс, Свеча обернулся к сидевшему за рулем Мустафе.

— А если телку в заложницы взять?

— Думаешь, клюнет на такое? Серега, ты сам прикинь: он ведь по полной программе „шифруется“, в розыске. Станет он из-за какой-то манды палиться! Что бы ты на его месте делал? Своя рубашка ближе к телу, как тут ни крути…

Слова Мустафы не были лишены логики, и потому Свеча решил отложить этот вариант.

— А он часто выезжает? — Свечников буквально буравил глазами виллу Македонского.

— Раз в день точно, — уверенно сказал Мустафа. — Следили. А то и по нескольку раз. По магазинам почти не ездит — какого-то грека для этого нанял, но грек этот на вилле не живет. Чаще всего выезжает по вечерам: в кабаки, клубы разные. Может, и сегодня куда поедет. Сегодня пятница, завтра выходной. Что бы ты с его лавьем по вечерам дома сидел?

Бригадир взглянул на часы.

— Так, сейчас половина седьмого… Ну куда там Рябой с Аркашей запропастились?..

Этот красный „Фольксваген-Гольф“ Саша Солоник видел уже несколько раз. Впрочем, как и его пассажиров. И машина, и пассажиры сразу же показались Македонскому подозрительными, и потому он сразу же обратил внимание на номер…

Все началось еще до поездки в Москву. В тот день, в восемь утра, когда он собрался на утреннюю пробежку, „Гольф“ подкатил почти к самым воротам. Трое мужчин, сидевших в салоне, о чем-то переговаривались и, как показалось владельцу виллы, то и дело посматривали в его сторону. Вернувшись после трехкилометрового кросса, Саша невольно обратил внимание на то, что те же пассажиры продолжают рассматривать его дом. В руках одного из них был какой-то черный предмет, напоминавший бинокль.

На следующий день после своего возвращения из России киллер вновь увидел все тот же „Фольксваген“, с тем же номером. Теперь в салоне сидело лишь двое, но лица их Македонский запомнил отлично: один — невысокий, чернявый, плотно сбитый, похожий на татарина; другой — высокий, широкоплечий, с соломенными, словно выкрашенными волосами.

И вновь они внимательно, в открытую наблюдали за его домом.

Сегодня в Афины прилетела Наташа, и это заставило Солоника забыть о машине с подозрительными пассажирами. Но лишь на какоето время.

Вчерашнее происшествие и вовсе заставило насторожиться: неожиданно сработала охранная сигнализация, и подоспевшая полиция мгновенно изловила нарушителя — местного пацаненка лет десяти. Пацанчик плакал и божился по-гречески, что он ничего не хотел воровать на вилле, и его отпустили с миром.

Это никак уже не могло быть случайностью — за ним следили, его пасли, его пробивали. Впрочем, чему удивляться? Македонский был готов к такому повороту событий.

Конечно, можно было временно перебраться на какую-нибудь из двух вилл, недавно снятых на всякий случай, но Македонский уже знал, как ему следует поступить.

Поднявшись к двойнику, Саша коротко приказал:

— Одевайся, Валера. Сейчас поедем в одно место. Дело есть.

Тот с готовностью поднялся, словно бы и ждал этой команды.

— Далеко?

— По дороге расскажу.

Двойник принялся одеваться, а Саша спустился к Наташе и, стараясь вложить в свои интонации как можно больше уверенного спокойствия, произнес:

— Мне по делам надо в аэропорт. Ты спать не ложись, на всякий случай собери вещи и держи наготове документы…

— Что-то случилось? — забеспокоилась та. Видимо, женская интуиция подсказывала, что у Саши возникли какие-то проблемы.

— Да нет, все в порядке, ни о чем не волнуйся. Скоро буду.

— Мы куда-нибудь поедем? — Подойдя к Солонику, Наташа нежно обняла его за плечи. — У тебя вид какой-то встревоженный.

— Ничего, бывает. Вернусь — съездим куданибудь проветриться. К телефону не подходи, никому не открывай. Ну все, пока.

Он поцеловал ее в лоб и почему-то поймал себя на предчувствии, что видит эту девушку последний раз в жизни.

Уже темнело, когда из ворот виллы выкатил белоснежный джип „Тойота“. Яркие конусы света фар на секунду выхватили из темноты два автомобиля: „Фольксваген-Гольф“ и „АльфаРомео“. Солоник, сидевший за рулем, тут же отметил, что в каждой из машин по два человека.

— Куда это на ночь глядя? — поинтересовался двойник, внимательно наблюдая за Солоником.

— В аэропорт, к римскому рейсу. Надо будет встретить одного человека. Вот ты и встретишь его вместо меня. — Объяснение казалось довольно убедительным, и Горчаков осторожно поинтересовался:

— Может быть, мне сразу пересесть за руль?

— Нет, потом.

Дорога в международный аэропорт Эллиникон была знакома Македонскому, ему не единожды приходилось ездить по ней.

Тяжелый джип, вспарывая темноту ночи мощными фарами, катил по пустынной трассе. Сидевший за рулем Саша то и дело бросал быстрые, настороженные взгляды в зеркальце заднего вида. Ему показалось, что „Гольф“ и „Альфа-Ромео“, которые он видел возле виллы, медленно и верно настигают его.

Как ни странно, но это даже обрадовало Македонского. Его преследовали сразу обе машины, а это означало, что Наташа оставалась в безопасности хотя бы на какое-то время…

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВОСЬМАЯ

Белоснежный джип „Тойота“ стремительно мчался по дороге, ведущей к аэропорту Эллиникон. Внизу, под обрывом, на морском берегу, светились многочисленные огоньки гостиниц, мотелей и увеселительных заведений, и лунная дорожка на водной глади отливала жидким золотом.

В просторном салоне джипа сидели двое мужчин. Их внешность была удивительно схожей: оба невысокого роста, атлетически сложенные, кареглазые, тонкогубые. Даже следы от удаления родинок на губах и шрамы от сведенной татуировки на средних пальцах рук удивительным образом повторялись.

Тот, что был за рулем, продолжал бросать быстрые взгляды в зеркальце заднего вида. Красный „Фольксваген-Гольф“ то приближался, то отставал.

— За нами? — поинтересовался пассажир джипа.

— Вроде бы.

— А кто?

— Знал бы, остановился, поздоровался, предложил бы в свою тачку пересесть, — с усмешкой процедил водитель. Доехав до поворота, он прибавил скорость, и „Гольф“ отстал. Лишь жиденькие светящиеся капли фар, расплываясь, маячили вдали, но теперь невозможно было определить, чьи это фары — машины преследователей или какой-то другой.

— Если тебя действительно преследуют, остановись, аккуратно сверни в сторону и выключи габариты, — посоветовал пассажир „Тойоты“.

Шофер взглянул на спутника несколько удивленно, однако последовал его совету. Скоро джип, притормозив, свернул на неширокую асфальтовую дорожку и выключил габаритные огни.

— А кого в аэропорту встречаем? — поинтересовался пассажир.

— Люди из Италии приезжают, пришлось бы засветиться, а светиться я не хочу, — объяснил шофер. Обернувшись, взглянул на шоссе — „Гольф“ вроде бы исчез.

— Что я должен говорить, кого встречу?

— Возьмешь их в машину, сядешь за руль, отвезешь в район Глифады, оставишь в какомнибудь баре, скажешь, что скоро вернешься. Все.

— А как зовут этих людей? Они откуда? Русские или нет? О чем мне говорить с ними по дороге? Что они меня могут спросить? Как в конце концов я их узнаю? Или они узнают меня… то есть, тебя? — не отставал пассажир; в голосе его проявлялось нараставшее недоверие.

Водитель поморщился, словно от зубной боли, и вновь взглянул в зеркальце заднего вида — преследователей по-прежнему не было.

— Я тебе все по дороге расскажу, — пообещал водитель и посмотрел на часы. — У нас еще есть время. Ну, поехали.

Джип, заурчав мощным мотором, покатил в гору и, миновав несколько поворотов, выехал на дорогу, ведущую в сторону Варибоби — района, находившегося в десяти километрах от аэропорта.

— Почему мы поехали этой дорогой? — забеспокоился пассажир.

— Так быстрей. — Вопросы, которые тот задавал, все больше раздражали водителя.

— Может быть, все-таки я пересяду за руль?

— Обожди, успеется. Давай-ка лучше остановимся, и я тебе все расскажу.

Водитель переключил фары на ближний свет и, проехав метров сто, съехал на смотровую площадку.

Свет фар выхватил из чернильной темноты раскидистую пальму, ровно подстриженный кустарник, пожухлую траву, покатый пригорок.

Водитель прекрасно знал это место. Зона отдыха, и, наверное, самая популярная в греческой столице. Не зря когда-то тут, в Варибоби, находилась резиденция греческого короля. Чуть повыше, на горе, поблескивало небольшое, никогда не замерзавшее озерцо. В летнее время там, в многочисленных кафе и барах, любили отдыхать и местные, и туристы, но теперь, ненастным зимним вечером, побережье выглядело пустынным и потому унылым.

Водитель заглушил двигатель и, откинувшись на спинку сиденья, начал негромко, но отчетливо:

— Короче говоря, мы сделаем так…

— Бля, куда же он делся? — выругался Свечников, вжимая педаль газа в пол. Маленький „Гольф“ затрясло, словно автомобиль собирался оторваться от трассы и взлететь.

Свеча выжимал из „Фольксвагена“ все, на что тот был способен. Вот уже минут двадцать он преследовал белый джип, в котором, как знал бригадир, наверняка сидел убийца его брата, человек, от судьбы которого в его, Свечникова, жизни зависело многое, если не все.

Мустафа мельком взглянул на приборную панель — стрелка спидометра перевалила за сто пятьдесят.

— Не гони так.

— Куда же он пропал, сукин сын? — не обращая внимания на слова Мустафы, воскликнул Свеча. — Ведь только что видели его.

— Может быть, свернул куда-нибудь. В отличие от нас, он тут все дороги знает. Вон, сразу за поворотом дорога наверх. Отстал от нас, свернул, а мы проскочили мимо.

Предположение Гольянова не было лишено смысла. Свеча, недовольно поморщившись, остановился, ожидая отставшую „Альфа-Ромео“.

— Просек-таки, сучонок, что мы его пасем, — с ненавистью процедил Свечников. — Теперь может и вовсе лыжи сделать. Ищи его потом. Говорил я тебе, когда его в первый раз утром видели, — давай вальнем, и все дела. А ты — телохранители, телохранители, — злобно скопировал он Мустафу.

Дождавшись „Альфа-Ромео“ с сидевшими в салоне Рябым и Аркашей, Свеча рывком опустил стекло дверки и произнес возбужденно:

— Он, наверное, в сторону свернул. Набарал-таки нас.

— Похоже, — согласился сидевший за рулем Рябой, высокий плечистый малый с соломенными волосами. — Мы и сами об этом подумали. Сколько катим, километров десять проехали, наверняка бы догнали!

— Короче говоря, разделимся: вы дуйте по этой трассе и пасите. Тачку его и номер-то запомнили?

Рябой утвердительно кивнул.

— Если что заметите — сразу мне на мобильный. А мы возвращаемся и сворачиваем вон на ту дорогу. Все пацаны, удачи, держите связь.

Рябой и Аркаша поехали дальше, а „Гольф“, круто развернувшись, помчался в обратном направлении. Мустафа внимательно вглядывался в темноту, чтобы не пропустить нужный поворот.

— Тормозни, — негромко скомандовал он. — Свеча, вон за тем знаком направо и наверх…

Ядовито-желтая луна подсвечивала рваные контуры облаков тяжелым, мертвенным светом. Тишина стояла почти полная — лишь изредка слышался со стороны далекой трассы шум проезжающих машин да ветер иногда доносил порывами обрывки музыки. Внизу, у самого моря, в многочисленных ресторанчиках, ночных клубах и дансингах, праздник жизни не прерывался ни на минуту.

На ровной, как стол, смотровой площадке с раскидистой пальмой стоял белоснежный джип „Тойота“. Обе передние дверки были приоткрыты, и фары светились ближним светом.

Двое невысоких мужчин, чья внешность выглядела на удивление одинаковой, мирно беседовали, стоя у передка джипа. Впрочем, говорил все больше один, а второй слушал, послушно склонив голову, но скорее пряча от собеседника злобный прищур глаз.

— Короче говоря, расклад такой. Через час прибывает самолет из Рима. Ты должен поехать в Эллиникон и, дождавшись прибытия…

Закончив инструктаж, водитель джипа испытующе взглянул на пассажира, словно пытаясь по его глазам угадать, убедил он его или нет. Но определить этого не удалось: то ли из-за темноты, то ли потому, что пассажир избегал встречаться с ним взглядом.

— А дальше что? — спросил он.

— Отвезешь в район Глифады, оставишь их в каком-нибудь баре. После вернешься и скажешь, где они.

— Что мне говорить по дороге, если спросят?

— Тебя ни о чем не будут спрашивать, — с раздражением процедил водитель.

— А ты как же? — поинтересовался пассажир.

Водитель неопределенно махнул рукой в сторону дороги.

— На такси доберусь. Тут рядом аэропорт, транспорта хватает.

— А почему ты не рассказал мне об всем этом раньше?

— Что именно надо было рассказать?

— Зачем ехать затемно сюда, в Варибоби? Всего лишь чтобы рассказать о том, кого мне следует встретить с римского рейса?

— Раньше я не мог. Самому час назад позвонили, — объяснил водитель, поджав тонкие губы. — И вообще, я тебе не за то деньги плачу, чтобы ты меня обо всем расспрашивал. Делай, что я тебе сказал.

Пассажир неожиданно улыбнулся.

— Ладно. Значит, еще раз: приезжаю в Эллиникон, встречаю, везу в Глифаду, оставляю их в баре. Возвращаюсь к тебе и докладываю.

— Все правильно, — кивнул первый и, сунув руку в карман, протянул пассажиру ключи от машины.

— А как же эти… — пассажир кивнул в сторону трассы.

— Они ничего не знают про римский рейс.

— А кто они вообще? — В голосе пассажира послышалось плохо скрытое напряжение.

— Не знаю. Тебя это тоже не должно касаться. Думаю, они тебе больше не встретятся. Да, возьми вот деньги на расходы. — На капот легла пачка драхм, перевязанная аптекарской резинкой.

Никаких вопросов больше не последовало. Видимо, пассажир, отправлявшийся в аэропорт, уже принял для себя какое-то решение.

Он открыл дверцу и, усевшись за руль, потрогал рычаг переключения передач.

— Слушай, ты мне как-то показывал, где задняя скорость, я забыл. Будь добр, покажи еще раз, — попросил он.

Прежний водитель джипа огляделся по сторонам, но ничего подозрительного не обнаружил. Лицо его в одночасье сделалось сосредоточенным. Сунув руку в карман, он направился к машине.

— Сейчас, сейчас…

Уселся в салон на место рядом с водительским, хлопнул дверцей. И почти сразу из машины донесся глухой удар, затем — шум борьбы, чей-то сдавленный крик.

И все стихло. Одна дверца джипа медленно открылась, и из салона вышел невысокий, атлетически сложенный мужчина: короткая стрижка, правильные черты лица, на верхней губе след от сведенной родинки.

Подойдя к передку джипа, он извлек из кармана россыпь кредитных карточек и какие-то документы. Небрежно просмотрел их в свете фар и вновь сунул в карман. После чего открыл заднюю дверцу, достал из салона черный полиэтиленовый мешок, в каких тут обычно в городах по утрам вывозят мусор. Он выволок из джипа еще теплое тело убитого. Запихнул его в мешок и бросил тут же, на смотровой площадке.

— Ну вот и все. Ищите теперь Александра Македонского, — негромко произнес убийца, бросив прощальный взгляд на свою жертву.

Спустя несколько секунд белый джип, урча мощным мотором, покатил вверх, к небольшому озерцу. За ним проходила еще одна дорога, до нее было не более пяти минут езды…

— Свеча! Тормози! — возбужденно закричал Мустафа, заметив на земле большой, продолговатый предмет, завернутый в черный полиэтилен.

Красный „Фольксваген-Гольф“, скрипнув тормозами, остановился на ровной, как стол, смотровой площадке. Свеча, осторожно открыв дверцу, вышел из салона и, оглянувшись по сторонам, двинулся в сторону странного предмета. Наклонился, осторожно приоткрыл мешок.

Остеклянившиеся глаза, кровавая пена на губах, тускло блестящие зубы, прикушенный фиолетовый язык. Зрелище, как говорится, не для слабонервных.

— Твою мать! — только и смог прошептать пораженный Свеча.

Да, сомнений быть не могло: тут, на окраине Афин, в черном полиэтиленовом мешке, в каких обычно вывозят мусор, лежал труп Александра Сергеевича Солоника, одной из самых зловещих и загадочных фигур постперестроечной России, человека, получившего титул „киллера номер один“, чье имя наводило ужас на многих — от седых, состарившихся на службе следователей прокуратуры до заматерелых на зонах и пересылках воров в законе; от не в меру борзых авторитетов новой формации, именуемых чаще отморозками, до респектабельных, уверенных в себе и своей охране банкиров и бизнесменов…

— Ну, что там такое? — спросил Мустафа, подойдя поближе.

— Смотри…

Гольянов наклонился, пристально всматриваясь в лицо убитого.

— Недавно ведь вальнули… Обожди-ка! — Он осторожно, словно боясь испачкаться, взял покойного за подбородок. — Теплый еще — смотри! Задушили… И когда же это успели?

В Афины возвращались молча. Свечников, уступив место за рулем Гольянову, отрешенно смотрел куда-то вдаль, а водитель, бросая на спутника короткие взгляды, то и дело спрашивал:

— И кто же это его? Мы же его полчаса назад в джипе видели!

Подъезжая к гостинице, Свеча распорядился:

— Тормозни-ка.

Мустафа, который до сих пор никак не мог успокоиться, послушно остановился.

— Ты говорил — там телка какая-то осталась? — спросил Свечников.

— На вилле? — уточнил Гольянов. — Ну да, осталась. Только на кой хрен она нам теперь нужна?

— Давай, разворачивайся! — В голосе бригадира прозвучало ожесточение. — Сучонка не завалили, так хату его пошустрим. Денег-то у него немеренно. А баба может знать, где и что.

Мустафа медленно разворачивался, а Свечников уже названивал по мобильному Аркаше и Рябому.

— Пацаны, поворачиваем обратно, все потом расскажу, — процедил он в трубку. — Через полчаса жду на том же месте, в Лагонисе. Давайте быстрей, работу придумал. Успеете за полчаса?

Спустя минут сорок оба автомобиля притормозили рядом с трехэтажной виллой…

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ДЕВЯТАЯ

На следующий день приметный белый джип с хромированными дугами видели едва ли не во всех центральных районах греческой столицы.

Еще рано утром, около восьми часов, „Тойота“ притормозила у офиса одного из филиалов американского банка. Водитель, невысокий, атлетически сложенный мужчина, со шрамом от сведенной родинки над губой и следами стертой татуировки на пальце, небрежно хлопнув дверцей, вошел в офис.

Подойдя к молоденькой и симпатичной кассирше, он протянул ей пластиковую кредитную карточку „American express“ и на очень скверном английском со славянским акцентом поинтересовался, можно ли узнать, сколько денег на ней осталось. Спустя несколько минут сотрудница банка, дежурно улыбнувшись, назвала сумму, и она заставила посетителя банка удовлетворенно улыбнуться в ответ.

Кредитная карточка удобна во всех отношениях — это общеизвестно. Тем не менее ее обладатель пожелал получить все наличкой, что и было исполнено. Сгрузив брикеты банкнот в большую спортивную сумку, он кивнул на прощание кассирше и покинул расчетный зал, провожаемый ее недоуменным взглядом.

Спустя минут двадцать этот же автомобиль остановился у офиса еще одного банка. Здесь владелец „Тойоты“ предъявил другую кредитную карточку, вновь поинтересовался суммой и точно так же пожелал немедленно обналичить все деньги, закрыв счет. То же самое было проделано и в третьем банке, и в четвертом, и в пятом…

Центр греческой столицы постепенно оживал, наполняясь шумом транспорта, автомобильными клаксонами, говором толпы, призывными криками продавцов газет. Из открывшихся дверей кофеен звучала музыка, и завсегдатаи уже занимали привычные места за столиками.

А белый джип с хромированными дугами, с трудом маневрируя в насыщенном автомобильном потоке, припарковался у бордюра. Сидевший за рулем, отыскав взглядом свободный таксофон, подошел к кабинке, вставил в отверстие магнитную карточку и набрал какой-то одному ему известный номер.

К телефону никто не подходил. Звонивший набрал номер еще раз — длинные гудки свидетельствовали о том, что нужного абонента наверняка нет. Затем — еще раз, еще и еще: результат оставался прежним.

Оставив машину на улице, владелец джипа пересел в такси и распорядился отвезти себя в Лагонис. Попросив таксиста обождать за несколько кварталов, осторожно, стараясь не привлекать ничьего внимания, прошел к шикарной трехэтажной вилле, опоясанной балконами.

Ворота были заперты, окна наглухо зашторены. Казалось, на вилле никого нет.

Приехавший явно колебался: похоже, с одной стороны, ему очень хотелось проникнуть внутрь, а с другой — по каким-то причинам он, по-видимому, не мог на это решиться.

Где-то совсем рядом послышался шум автомобильного двигателя. Приехавший тотчас резко обернулся. По улице неторопливо катил алый „Фольксваген-Гольф“, и это заставило приехавшего в Лагонис человека мгновенно спрятаться за припаркованную поблизости машину. Впрочем, опасения его были напрасными. За рулем „Гольфа“ сидела молодая чернявая девица, а номер автомобиля свидетельствовал, что он принадлежит частному лицу, а отнюдь не фирме по прокату автомобилей.

Да и мало ли тут, в Греции, „Фольксвагенов“ красного цвета?

Бросив в сторону виллы прощальный взгляд, приехавший человек глубоко вздохнул и неторопливо двинулся в сторону ожидавшего его такси.

Спустя полчаса он вновь садился в свою „Тойоту“. Заурчал двигатель, и огромная машина медленно вырулила со стоянки.

Последующие его действия отличались четкостью и безусловной продуманностью. За считанные минуты был куплен авиабилет на Кипр, в Лимасол. Огромная спортивная сумка, с которой владелец джипа обращался особенно осторожно, помещена в камеру хранения. Ну а машину он оставил на стоянке, судя по всему, навсегда.

Впрочем, незадолго до того, как припарковать джип, его владелец извлек из бардачка загодя заготовленный чистый лист бумаги и быстро нарисовал довольно подробный план: схема шоссе, направления разворотов, небольшое озерцо в зоне отдыха, кустарник и полянка с пальмой посередине. Во избежание недоразумений составитель схемы сделал несколько пометок по-русски: „Варибоби“, „аэропорт“, „шоссе“, „озеро“, „поворот“. В багажнике „Тойоты“ лежала деревянная коробочка, в нее и была помещена схема, предварительно завернутая в целлофан.

До отправления самолета оставалось чуть более двух часов, и пассажир, еще раз проверив часы, вновь заказал такси. Теперь путь его лежал на одну из загородных бензоколонок.

Унылый пустырь, пропахшая машинным маслом и бензином земля, чахлая растительность, скучающие без дела рабочие и собачья будка. Под ней и была незаметно спрятана деревянная коробочка с нарисованным планом.

Международный звонок из аэропорта Эллиникон стал логическим завершением сегодняшних действий: абонент позвонил в московский РУОП и кратко пояснил, где следует искать схему.

— Кто вы? Кто это говорит? — сквозь шумы и треск донесся до звонившего голос дежурного, но звонивший, ничего не ответив, повесил трубку…

Дальнейшие события разворачивались с головокружительной быстротой.

Из Москвы, соблюдая все меры конспирации, вылетела группа задержания во главе с Олегом Ивановичем Воиновым. Однако в последний момент маршрут руоповцев изменился, и вместо Греции они очутились в Италии. Согласно информации, полученной по каналам „Интерпола“, Македонский должен был выехать в Рим. Вскоре, однако, все встало на свои места, и самолет с четырьмя офицерами МВД приземлился в афинском аэропорту.

Этот вояж российских борцов с организованной преступностью выглядел как минимум странно. Собственно, в каком качестве руоповцы вылетели на поиски Солоника? Чтобы схватить киллера? Но для этого необходимо было загодя согласовать действия оперативников с соответствующими ведомствами Италии и Греции, как минимум на уровне Генеральной прокуратуры и МИДа. Логичней было бы провести совместную операцию сил правопорядка всех трех стран с возможным участием „Интерпола“, чем отправляться в загранкомандировку без каких-либо полномочий.

Конечно же руоповцы понимали это, как и то, что действовать придется на свой страх и риск. Но желание схватить легендарного киллера оказалось сильнее страха вызвать скандал, неизбежный после его задержания…

В Эллиниконе начались первые неожиданности. Спустя час после приземления с Воиновым связался его непосредственный начальник и сообщил о странном звонке в дежурную часть Шаболовки. Оказалось, что неподалеку от афинского аэропорта, в собачьей будке на пустыре, что за бензозаправкой, лежит под собачьей конурой деревянная коробочка, в которой находится интересующая руоповцев информация о Македонском.

Поймав такси, командированные выехали в указанном направлении. И действительно они вскоре обнаружили деревянную коробочку. Правда, опытные руоповцы почувствовали подвох и на всякий случай вызвали греческих саперов на предмет обнаружения взрывчатки. Никакой взрывчатки в тайнике не оказалось, зато в коробочке лежал клочок бумаги с наспех нарисованной схемой и комментариями по-русски.

Тот же таксист отвез Воинова и его группу в Варибоби. Схема оказалась довольно точной, и в указанном месте был обнаружен черный целлофановый мешок с трупом. В нем сразу же опознали Александра Сергеевича Солоника. Он был одет в серо-зеленую сорочку, черные брюки и черные же туфли. Никаких документов в карманах у него не оказалось, но личность убитого не вызывала сомнений.

Странгуляционная борозда на шее свидетельствовала об удушении или повешении. К такому же выводу спустя несколько дней пришла судебно-медицинская экспертиза, присовокупив, что смерть, по всей видимости, наступила в ночь с пятницы на субботу, то есть приблизительно за сутки до обнаружения тела.

В том, что тело действительно принадлежит Солонику, сомневаться не приходилось. В пользу этого говорили и внешнее сходство, и особые приметы: послеоперационный шрам на боку, следы от сведенной татуировки на средних пальцах обеих рук и остатки удаленной родинки на губе. Но главное доказательство — это полное соответствие отпечатков пальцев убитого с дактокартой, хранящейся в главном компьютерном сервере „Интерпола“.

Находка в Варибоби повлекла за собой настоящий информационный взрыв. В Греции не осталось ни единой газеты, которая бы не напечатала фотографию убитого. Заголовки подчас противоречили друг другу: „Лидер русской мафии в Греции“, „Главный бандит России“, „Секретный агент КГБ“… Иллюстрированные журналы помещали на обложках портреты убитого, коллажи с изображением Кремля, храма Василия Блаженного и прищуренным глазом, смотрящим в оптический прицел. Ведущие телеканалы отдали под репортажи о погибшем киллере лучшее эфирное время, а слова „русская мафия“ стали в то время едва ли не самыми популярными на телевидении.

Однако прибывшим офицерам московского РУОПа было не до сенсаций. Для Олега Ивановича смерть Солоника стала настоящим потрясением. Попади группа захвата в Грецию хотя бы на сутки раньше, Македонский наверняка был бы пойман и этапирован на родину, что позволило бы сделать Воинову головокружительную карьеру.

ЭПИЛОГ

На пятимиллионные Афины опускалась антрацитно-черная мартовская ночь. Неподвижные облака, низко повисшие над засыпающим городом, смазывались по краями неверным лимонным светом молодого месяца. Свет этот, сочась в небольшую комнатку — номер гостиницы, — делал очертания предметов и силуэт человека, склонившегося над столом, зыбкими, расплывчатыми и даже каким-то нереальными.

В номере царил полумрак. Внизу, за стенами гостиницы, зажглись первые уличные фонари. Ярко светились окна домов напротив, вспыхнули неоновые рекламы. Человек, сидевший в полумраке, не включал свет. Склонившись над столом, он, словно завороженный, слушал записанный на диктофон чей-то голос — голос человека, которого уже давно нет в живых.

Иногда он останавливал диктофон, перематывал кассету обратно, и знакомый, столько раз слышимый баритон неторопливо, обстоятельно и подробно повествовал историю жизни Саши Македонского. О том, как простой, ничем не примечательный курганский парень стал грозой и ужасом русской мафии. И объяснения, почему МУР, РУОП, специальные поисковые группы ГУИНа, прокуратура и ФСБ с их воистину неограниченными возможностями так долго не могли выйти на след „курганского Рэмбо“. И конечно же подробный перечень тех, кого ему, Александру Солонику, приходилось „исполнять“.

— Я понял, что они меня ведут, и тогда… — таковыми были последние слова Македонского. На этом запись оборвалась.

Четыре аудиокассеты, оставленные знаменитым киллером в специальной номерной ячейке банка на Кипре, стали, по сути, его посмертным словом, его завещанием. Так уж получилось, что завещал он их своему Адвокату одному из немногих людей, принявших в нем, Александре Солонике, подлинное участие.

Тогда, весной 1995 года, самый знаменитый узник „Матросской тишины“ был нужен всем: МУРу, РУОПу, прокуратуре, ФСБ, бандитам, журналистам…

Все хотели от него чего-то добиться, но никто не хотел помочь.

А он, Адвокат, сделал для Солоника все что мог. Наверное, именно потому покойный и доверил завещание своему защитнику.

Как ни странно, но эти кассеты ставили куда больше вопросов, чем давали ответов.

Кто сообщил в дежурную часть московского РУОПа о схеме, спрятанной в собачьей будке за бензоколонкой?

Как получилось, что из дела пропали отпечатки пальцев погибшего, главное свидетельство того, что в Варибоби обнаружен действительно Солоник?

Куда пропали деньги со всех счетов убитого? А пропали они буквально в один день со страшной находкой в Варибоби?

Куда исчезла его подруга Наташа Крылова, человек, который, несомненно, знал о погибшем многое?

Кто, в конце концов, спланировал и осуществил многочисленные заказные убийства лидеров российского криминалитета, волна которых прокатилась по России и Западной Европе?

А главное, записи эти не дали ответа на основной вопрос: кто же на самом деле похоронен под мраморным крестом на Третьем муниципальном кладбище Афин?!

Взгляд постояльца гостиницы упал на газетный лист, и он, включив ночник, прочитал:

„Не секрет, что труп Солоника хотят увидеть очень многие. Вот только вопрос: а мертв ли он? Допустим, что Саша Македонский „скорее мертв“. Но „мифы и легенды“ Греции заставляют в этом усомниться…“

Впрочем, жив он или мертв, теперь это уже не имело значения. Во всяком случае для Адвоката…

Он сделал для своего подзащитного все, что мог, и продолжал делать даже теперь, после официального известия о его смерти.

Он ездил по моргам, посольствам и консульствам, обивал пороги министерств, встречался с людьми, способными хоть что-нибудь прояснить.

И теперь, после смерти знаменитого киллера, кое-что становилось на свои места.

Когда-то Александр Македонский хотел, чтобы Адвокат написал о нем книгу. Желательно правдивую. Он оставил исходные материалы. Он рассказал обо всем, что касалось появления его на свет Божий, но в качестве Александра Македонского. Он поведал о том, что никто и никогда не должен был знать.

Что-то он, Александр Солоник, знал наверняка, о чем-то лишь догадывался, а о чем-то приходилось и строить всего лишь гипотезы его Адвокату.

Впрочем, за достоверность гипотез никто не может поручиться.

Content

Карышев Валерий
Александр Солоник — киллер на экспорт

Предисловие автора

ПРОЛОГ

ГЛАВА ПЕРВАЯ

ГЛАВА ВТОРАЯ

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

ГЛАВА ПЯТАЯ

ГЛАВА ШЕСТАЯ

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

ГААВА ВОСЬМАЯ

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ

ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ТРЕТЬЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЯТАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ШЕСТАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ СЕДЬМАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВОСЬМАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ДЕВЯТАЯ