Сергей Владимирович Шведов

Фотограф. Цикл рассказов

История первая. ФОТОГРАФ

«Форд» – вроде бы не самая престижная машина для человека, ворочающего миллионами, но у богатых, как известно, свои причуды. Зато блондинка, сидевшая на заднем сиденье рядом с хозяином, заслужила горячее мое одобрение. Я засек их еще у ресторана: солидного господина и девицу роскошных форм и наверняка предосудительного поведения. О солидном господине я располагал кое-какими сведениями. Что же касается девицы, то она интересовала меня постольку, поскольку ей предстояло стать героиней моего фоторепортажа, изначально предназначенного для очень узкого круга лиц. Я редко занимаюсь подобного рода делами, но в данном случае решающую роль сыграли два фактора: просьба моего старинного приятеля Виктора Чернова, который от большого, видимо, ума подался в детективы, и безденежье, постигшее меня на пороге лета, в тот самый момент, когда особенно хочется расстаться с нашим уж очень резко континентальным климатом и укатить в южные края: Южные края с их пальмами и смуглыми красотками вполне могли проплыть мимо меня в это лето, если бы не одна весьма ревнивая особа, вздумавшая с помощью детективного агентства уличить собственного мужа в неверности. Есть, знаете ли, совсем уж странные женщины. Ну живешь при богатом дяде, катаешься, как сыр в масле, так нет же еще и верность ей подавай.

Своему нечаянному клиенту я даже сочувствовал. Бизнес – занятие нервное, чреватое стрессами, а тут, извольте видеть, находятся бяки, которые норовят испортить человеку культурный досуг. Я заранее мысленно извинялся перед господином Игнатовичем, но, к сожалению, практически ничем не мог ему помочь. В конце концов, каждый зарабатывает деньги, как умеет.

Роскошный особняк, куда господни Игнатович привез свою нечаянную подругу, понравился мне с первого взгляда. Солидное было сооружение, вполне соответствующее репутации хозяина. Ворота распахнулись вроде бы сами собой, впуская во двор забугорную роскошь. По моим сведениям, полученным от того же Чернова, в доме Игнатовича должны были находиться трое охранников и горничная. Был у меня точный план усадьбы и план расположения комнат, вплоть до местоположения сауны, куда я должен был проникнуть с намерениями если не дурными, то, во всяком случае, малопочтенными. Словом, я был подготовлен не хуже, чем любой отправляемый на задание агент солидной конторы. Для человека моих лет забор, пусть и высокий, не представляет собой серьезного препятствия. Время было светлое, что-то в районе восьми вечера, так что в случаё обнаружения я мог разыграть из себя лоха, по недоразумению попавшего в чужой дом. Ну, в крайнем случае, мне дадут по морде, как слишком настырному журналисту желтой газетенки, полезшему за интервью в спальню хозяина. Липовое журналистское удостоверение лежало в кармане моей куртки, дабы у бдительной охраны не возникло никаких сомнений, что перед ними хоть и сукин сын, но сукин сын на службе общественного, а уж никак не частного интереса. Мой маршрут к дому был прочерчен уверенной черновской рукой. Воспользовавшись рекомендациями профессионального детектива, я прокрался вдоль забора, используя как прикрытие декоративный кустарник, который надежно скрывал меня от не очень бдительных охранников, собравшихся вокруг стоящего посреди двора «Форда». Мне это было на руку. Дело в том, что господин Игнатович не поскупился оснастить свой роскошный особняк техническими средствами защиты. Прямо над дверью была расположена телекамера, фиксировавшая любой попадающий в ее поле зрения объект. Меня она тоже неизбежно должна была зафиксировать, что, впрочем, было не страшно, поскольку я не был ни киллером, ни вором. Самое большее, в чем меня могли обвинить, так это в незаконном вторжении в чужое жилище. В какой-то западной стране это действительно могло быть расценено как серьезное прегрешение, но у нас пока что законы и нравы попроще. Проблема могла возникнуть, если бы один из охранников сидел перед монитором или случайно бросил бы на него взгляд. Честно признаюсь, эти последние метры пути дались мне нелегко. Был момент, когда я пожалел, что вообще связался с Черновым. Но ничего страшного не случилось: охранники все так же продолжали громко смеяться во дворе, но я был вне поля ин зрения и осторожно толкнул входную дверь. Дверь легко поддалась моему нажиму и распахнулась, даже не скрипнув. Был, конечно, риск наткнуться на горничную, но после как я без проблем миновал охранников, мне это почему-то показалось маловероятным. Кроме того; как говорил Чернов, горничная в доме была приходящая, и у меня имелись все основания полагать, что она уже ушла. С минуту я стоял неподвижно у порога, прислушиваясь к царящей в доме тишине, но ничего, кроме биения собственного сердца, так не уловил. Кто грабил особняки богатеньких буратин, тот меня поймет. Другое дело, что грабители, как правило, работают в отсутствие хозяев и по ночам, а мне выпало вершить грязное дело при свете дня и в присутствии хозяина, без участия которого в процессе фотосъемок моя миссия теряла всякий смысл.

Двигался я уверенно, сказывалась солидная подготовка и еще не тронутая склерозом память. По роскошной лестнице я поднялся на второй этаж и прокрался к дверям спальни. Похоже, в спальне никого не было, во всяком случае, я не услышал ни слова, ни вздоха. Я даже не постеснялся открыть дверь, чтобы убедиться своими глазами в том, что последним человеком, здесь побывавшим, была, скорее всего, горничная. Впрочем, на пустом ложе, сделавшем бы честь монарху, а то и турецкому султану, лежала сумочка, в которую я заглянул, не особенно терзаясь при этом муками совести. Ничего примечательного я не обнаружил, кроме разве что паспорта на имя Зябликовой Марины Сергеевны да нескольких мятых купюр.

Пораскинув умом, я пришел к выводу, что сладкая парочка вряд ли отправилась в гостиную, ибо, по моим наблюдениям, они очень плотно поужинали в ресторане. Так что прямая дорога им была в сауну, где, к слову, у Игнатовича был, если верить собранным Черновым сведениям, и довольно приличных размеров бассейн. После столь сытного ужина я бы на месте Игнатовича в сауну бы не полез, а вот плескаться в бассейне после тяжело прожитого, жаркого и пыльного дня, надо полагать, сплошное удовольствие. Все-таки как же нескромно живут наши нувориши, и это в стране, где жилищный вопрос давно уже у всех на зубах навяз. Ну, скажите на милость, зачем такие хоромы, в которых без труда может заблудиться человек, с детства приученный жить в совершенно иной кубатуре. Вообще-то после того, как я потратил уйму нервных клеток, блуждая по двору и дому, сумма в три тысячи баксов не казалась мне уж такой умопомрачительной. А предстояло сделать еще самое трудное, улучив момент, когда Игнатович предастся страсти со своей возлюбленной. Когда я, наконец, добрался до сауны с бассейном, мой сыскной пыл угас насколько, что захотелось плюнуть на порученное задание и уйти, не потревожив хозяина ни взглядом, ни фотообъективом. Если богатой дамочке пришло в голову собирать компромат на своего мужа, то пусть едет в загородный дом и хватает его с поличным.

Я не услышал ни женского визга, ни плеска воды, хотя простоял у дверей, ведущих в уголок уюта и отдохновения, чуть ли не две минуты. Дверь, между прочим, была приоткрыта. Набравшись смелости, я в нее заглянул… Игнатович лежал на полу, свесив голову в бассейн, и было в его позе нечто такое, отчего мое сердце сначала замерло, а потом заработало на удвоенных оборотах. У меня практически не было сомнений, что он мертв. Собрав волю в кулак, я все-таки приблизился к телу. Тело было еще теплым, но пульс не прощупывался. Конечно, миллионер мог умереть и своей смертью, неосторожно сунувшись в сауну с истрепанным неправедно прожитой жизнью сердцем, но, к сожалению, поверить в это мешала неестественно вывернутая голова, которая яснее ясного указывала на то, что у Игнатовича сломаны шейные позвонки.

Из-за плотно прикрытой двери сауны долетел слабый голос:

– Иван.

Звали, вероятно, господина Игнатовича, поскольку я от рождения зовусь Игорем. Осознав эту простую истину, я метнулся к выходу, стараясь производить как можно меньше шума. Не могу сказать, что я уже очень здорово испугался. Скорее, я был потрясен фактом чужой нелепой смерти. Выбрался я из дома еще удачнее, чем попал в него. Рассеянные охранники так и не заметили моей одиссеи по вверенному их заботам объекту. Более всего я боялся, что выскочившая из сауны блондинка закричит раньше, чем я успею покинуть проклятую усадьбу. Но, слава Богу, все, кажется, обошлось. От страшного места я удалялся на предельной скорости. Моя потрепанная машина чихала и кашляла, но я гнал и гнал ее по трассе, словно пытался убежать от преследующего меня наваждения. В голове роились проклятья по адресу втравившего меня в паскудную историю Чернова. И черт же дернул меня вообще взяться за фотоаппарат, а тем более поддаться искушению зарабатывать с его помощью деньги. В конце концов, три тысячи баксов – это вообще не сумма. Во всяком случае, не та сумма, из-за которой человек, не достигший еще и тридцати лет, должен отправляться на нары, не говоря уже о том, что этот человек ни в чем не виновен. Но недаром говорится, что на дураках воду возят. А никакого другого определения для субъекта, столь глупо вляпавшегося в историю с убийством, мне сейчас в голову не приходило.

С этими мыслями я ворвался в квартиру своего работодателя. К слову, квартиру весьма скромную, обставленную безо всяких претензий на роскошь. А сам хозяин в линялых джинсах и в майке с дурацкой надписью на груди никак не вписывался в образ частного сыщика. Но я ведь и раньше знал, что этот аферист не Шерлок Холмс, а вот попался как последний доктор Ватсон.

– Ты погоди орать-то, – хозяин старательно дожевывал колбасу – Что случилось такого ужасного?

Мои выражения, среди которых преобладали матерные, он выслушал со стоическим терпением, не дрогнув ни одним мускулом довольно красивого и мужественного лица.

– Ну умер, – сказал спокойно. – Что ты, покойников раньше не видел. Прямо не бывший десантник, а попавшая в сексуальную аварию истеричная дамочка.

– Он не умер! – В запале выкрикнул я. – У него шея сломана!

– Все бывает, – пожал плечами Чернов. – Поскользнулся на мраморном полу.

Спокойный голос Чернова подействовал на меня отрезвляюще. Черт его знает, не исключено, что Шерлок Холмс прав. Игнатович был совершенно голым, видно, только что выскочил из сауны. От дверей сауны до бассейна метров пять-шесть. Пол действительно мраморный. Вполне мог поскользнуться, удариться о край бассейна и повредить позвонки. Ведь никого же в доме не было, кроме меня и блондинки.

Теоретически в дом мог войти кто-то из охранников, пока я шарился на втором этаже, но это маловероятно. Мой слух был настолько обострен, что я наверняка бы услышал даже осторожные шаги.

– Но меня все равно привлекут, – сбавил я тон почти до нормального. – Меня ведь телекамера зафиксировала

– А она работала?

– Откуда мне знать?

– Тебе надо было вызвать охрану, – покачал головой Чернов. – Был же у нас запасной вариант с журналистским удостоверением. Сказал бы, что пришел брать интервью.

– Охранники мне не поверили бы. Они же все время во дворе были. Если бы я, как все нормальные журналисты, шел через ворота, то их бы точно не миновал.

– В любом случае, паниковать нет причин. Во-первых, раз охранники были на улице, то, скорее всего, и камера была выключена. Во-вторых, если медики сразу зафиксируют несчастный случай, то никто в телезаписях копаться не будет. Спишут дело в архив, и все.

Нельзя сказать, что меня устроили спокойные рассуждения Чернова, но, во всяком случае, паниковать пока что было действительно рано. Дурацкая история, в которую я столь неосторожно вляпался при непосредственном участии Чернова, могла закончиться к нашему обоюдному удовлетворению. Разве что трех тысяч баксов мне теперь не видать.

Время было позднее, к тому же Чернов то ли ждал кого-то, то ли сам собирался в гости, в общем, он хоть и вежливо, но твердо выпроводил меня за дверь. Оказавшись на остывающей от дневного зноя улице, я огорченно плюнул на асфальт. Домой возвращаться не хотелось. На кабак не было денег. А потому не оставалось ничего другого, как завалиться к подружке. Нельзя сказать, что мое появление вызвало у Гальки восторг, но и гнать меня она не стала. Наши с ней отношения тянулись уже без малого год, но ни к чему определенному мы так и не пришли. Может, я и завел бы семью, но мешало безденежье. И хотя Галька вроде бы не собиралась предъявлять мне серьезных претензий по части денежного довольствия, но, во всяком случае, ей наверняка хотелось связать свою судьбу с человеком более высокого социального статуса, чем мой.

– Опять влип, – недовольно сказала сердитая девушка, закрывая за мной дверь.

– Потерял три тысячи долларов, – честно признался я.

– У крупного деятеля и потери должны быть крупными.

Ехидства ей, конечно, не занимать. При всех бесспорных внешних данных, моя красавица обладала и многими мелкими недостатками, которые с течением времени вполне могли разрастись и превратиться в крупные, перекрыв несомненные достоинства. Мне вдруг пришло в голову, что сумма в три тысячи баксов как-то уж слишком велика. Добро бы речь шла о компрометации политика с кристально чистой репутацией. Но у Игнатовича репутация была такая, что голой девицей ёе никак не испортить. Насколько я знаю, он был замешан в аферах, причем настолько серьезных, что даже после заключения врачей никто не поверит в его случайную смерть, а значит, будут копать. И вполне могут докопаться до меня, даже если телекамера не зафиксировала моего пребывания в доме. Вот ведь ситуация – пропадай тут из-за сбрендившей от ревности дуры. Если эта дура вообще была. Мне вдруг пришло в голову, что вся эта история с ревнивой женой шита белыми нитками. Ну, уличила бы она Игнатовича в прелюбодеянии, он со стыда сгорел бы, что ли? Стал бы посыпать голову пеплом и каяться? Мы ведь вроде не английские джентльмены. Дал бы Игнатович своей ревнивой жене по физиономии, и тем бы все закончилось. Так зачем же ей тратить немалые деньги только для того, чтобы заработать крупные неприятности? Раньше об этом надо было подумать. Позднее зажигание у тебя, Веселов, настолько позднее, что истина тебе откроется во всей красе только на нарах.

Нажатая поутру кнопка телевизора отозвалась моим изображением. Спросонья я даже подумал, что включил видик, но нет. Закадровый голос очень скоро разубедил меня в этом. Если верить комментатору, то господина Игнатовича убил не кто иной, как Игорь Веселов, двадцати семи лет от роду, бывший сержант-десантник, участник первой чеченской войны. В пользу этой версии был и удар, который способен нанести человек не только физически крепкий, но и профессионально подготовленный, а главное – видеозапись, сделанная камерой наблюдения, где вышеназванный субъект показан сначала входящим в двери особняка, а потом выходящим. Очень качественной, надо признать, была эта запись. Перепутать меня с кем бы то ни было действительно трудно. И пробыл я в проклятом доме, и это подтвердил таймер, действительно девять минут тридцать пять секунд: Времени было более чем достаточно, чтобы нанести роковой удар. По словам знакомой господина Игнатовича, лицо которой почему-то постеснялись показать. Иван Михайлович пробыл в сауне не более двух, минут, а потом покинул ее, сославшись на слабое здоровье. Она же задержалась в сауне чуть дольше, ну, может быть, еще три– четыре минуты. Видимо, в это время и было совершено злодейское убийство. По словам Марины, а именно так представляли блондинку, тщательно скрывающую свое лицо, она обнаружила Игнатовича сразу же по выходе из сауны и немедленно подняла тревогу. Прибежавшие охранники вызвали милицию и «скорую», а также попытались организовать преследование убийцы, но, к сожалению, опоздали. Веселов успел уехать на поджидавшей его машине, кажется, это были «Жигули» вишневого цвета. Как вещал телевизионный оракул, захлебываясь от восторга, это убийство вряд ли когда-нибудь было бы раскрыто, если бы наемный киллер знал, что вход в особняк Игнатовича стережет телекамера, которая, к слову, установлена так, что не сразу бросается в глаза. Последнее было правдой. Не знай я совершенно точно, что за мной наблюдают с помощью технических средств, я бы, скорее всего, этой камеры не заметил. Но в том-то и дело, что я знал! Я знал, что у меня есть все шансы стать героем домашней видеотеки, но мне тогда и в голову не приходило, что мою скромную персону увидит весь город, да еще в передаче под названием «Криминальная хроника».

На мое счастье, Галька уже ушла на работу, иначе истерика мне сейчас была бы обеспечена в дополнение к телесюжету. Сказать, что я был в панике, значит, ничего не сказать. Все было против меня, буквально все! Я бы и сам поверил, что я наемный убийца, если бы не знал совершенно точно: я не убивал Игнатовича! И в мыслях никогда не держал. Ни за какие деньги я бы не стал его убивать. За каким чертом он мне вообще сдался этот потрепанный жизнью любитель девиц легкого поведения. Телефон зазвонил столь неожиданно, что я невольно вздрогнул. В снятой Галькой квартире стоит аппарат, сделанный еще во времена исторического материализма. Мне и в спокойной обстановке этот пронзительно дребезжащий звук действовал на нервы, а тут, можно сказать, решался вопрос жизни и смерти. Звонил Чернов, я сразу же узнал его по голосу. Он не назвал ни имени моего, ни фамилии. Назначил место встречи у ближайшего сквера и сразу же повесил трубку. Конспиратор хренов. В любом случае из Галькиной квартиры мне нужно было убираться, и как можно быстрее. Слишком много людей знало о наших с ней близких отношениях.

Через десять минут я был уже в сквере. Резидент конторы Шварц, развернув газету, сидел на скамейке под тенистым деревом и сквозь темные очки разглядывал фотографии полураздетых див. Не исключено, что эту газету Чернов подобрал у ближайшей урны, хорошо еще, что держал ее не вверх ногами, а иначе аналогия с дешевым шпионским боевиком была бы полной.

– Не суетись, – выдал он свою любимую фразу и окинул взглядом малолюдный в эту пору сквер.

Агент Веселов и не думал суетиться, он сел рядом с резидентом и твердо пообещал свернуть ему шею, если тот сейчас же не отправится в милицию и не объяснит этим придуркам, как все было.

– Ну, объясню, – хмуро бросил Чернов. – А они мне возьмут и поверят. В том, что ты убил Игнатовича, у следствия нет ни малейших сомнений. Сомнения только в том, случайно ты убил или преднамеренно. Стоит только мне заикнуться, что это я тебя послал, меня тут же отправят на нары как организатора убийства, в лучшем случае посредника, который свел заказчика с киллером Веселовым. И в этом случае совершенное тобой убийство уж никак нельзя будет назвать непреднамеренным. И статья будет уже совсем другая, с куда более солидным сроком.

– Я не убивал Игнатовича! – Тише ты, – зашипел Чернов. – Не психуй. Есть возможность срубить солидные бабки. Такие деньги ни тебе, ни мне никогда не заработать. Максимум, что тебе грозит, если ты явишься с повинной, это три года. Но за эти три года отсидки я тебе плачу сто тысяч долларов. Понимаешь? Сто тысяч!

Вот сволочь! Три года на нарах, слава киллера – за пачку вонючих баксов. Сидеть-то мне, дражайший. Чернова я знаю с детства. Просто жили в одном доме. Он старше меня на четыре года и всегда имел претензию мне покровительствовать. Я знал, что человек он, мягко говоря, небезупречных моральных качеств, за что его, между прочим, поперли из органов. Но надо честно признать, что по отношению ко мне ж до сих пор вел себя честно. После армии я сидел без гроша в кармане, и это он помог мне выучиться на фотографа, познакомил с нужными людьми, в общем, ввел в круг, куда мне самостоятельно уж точно не пробиться бы. У меня прежде и в мыслях не было, что он может меня так гадски подставить.

– Да кто тебя подставляет? – взорвался в свою очередь Чернов. – Ты хоть маленько шевели извилинами. Подставляя тебя, я, в первую голову, себя подставляю. Потому что стоит тебе только указать на меня пальчиком, как именно я становлюсь главным объектом приложения усилий как следственных органов, так и подельников Игнатовича, которые захотят мне отомстить за смерть дорогого шефа и компаньона.

– И ты решал от меня откупиться? А вот интересно, откуда у тебя такие деньги – сто тысяч долларов? Твоя зачуханная контора стоит от силы тысяч десять.

– Моя контора вообще ничего не стоит, – неожиданно засмеялся Чернов. – Эх ты, голова садовая, деньги нам заплатит вдова Игнатовича. У меня лежит договор, ею подписанный, у меня есть свидетели, которые подтвердят, что она приходила ко мне в офис. Она выложит нам двести тысяч на блюдечке. Еще и слезно благодарить будет. Для нее эти деньги – тьфу! Она унаследует миллионы. Ты пойми, такой случай один раз в жизни бывает. Иначе ты так и будешь жить в двухкомнатной квартире с сестрой, ее мужем и тремя племянниками. Это же прозябание безо всяких шансов выбраться наверх. А посадить тебя все равно посадят. Если назовешь меня и Таньку Игнатович, то еще и большой грех на душу возьмешь, потому как невиновных людей за собой потянешь на дно. У той же Таньки ребенок от Игнатовича, каково ему будет услышать, что мать заказала отца, А кому, как не тебе знать, что это неправда. Просто дикое стечение обстоятельств.

– Но ведь я не убивал Игнатовича. Следовательно, его убил кто-то другой. И этого человека нужно найти.

– Если бы этого человека можно было найти, я бы первым бросился его разыскивать, – усмехнулся Чернов. – Но нельзя найти того, кого не существует в природе. Не было никакого убийцы, Игорь, ты понимаешь, не было. Я тебе уже говорил: Игнатович поскользнулся, упал и повредил шейные позвонки. Если бы ты не засветился на этой чертовой пленке, дело бы сдали в архив. На ты на ней засветился, и теперь прокуратуре – хочешь не хочешь, а надо представить взволнованной общественности убийцу. Тем более убийца-то вот он, Игорь Веселов. Не подследственный, а пальчики оближешь. Тут тебе все: чеченский синдром и хорошо поставленный удар десантника. Даже если они тебе поверят, то все равно ничем не смогут помочь. Уж больно заметной фигурой был Игнатович. В глазах обывателей смерть таких людей просто не может быть случайной. У отечественной прокуратуры, сам знаешь, большие проблемы с раскрываемостью заказных убийств, а тут некий Веселов сам лезет в киллеры.

– Я в киллеры не лезу.

– А раз в киллеры не хочешь, то сознайся в том, что, обороняясь, ударил Игнатовича. Понимаешь, ударил случайно и обороняясь. В дом ты пришел в далеко еще не позднее время с одной целью: взять интервью и сделать несколько снимков олигарха в домашней обстановке. Откуда тебе знать, что этот сукин сын купается с девкой в бассейне. Проник ты в дом, конечно, незаконно и без согласия охраны, но это грех небольшой. А дальше во всем был виноват сам Игнатович, отличавшийся, к слову, вздорным нравом, который в ответ на просьбу об интервью бросился на тебя с кулаками. Вот ты, обороняясь, его и зацепил. Игнатович упал, а ты, даже не подозревая, что удар был смертельным, покинул дом по-английски.

– Я пробыл в доме десять минут.

– Правильно. В данных обстоятельствах это говорит в твою пользу. Дом большой, ты попал туда в первый раз, заблудился. Откуда тебе знать, где находится сауна.

– Но я не журналист, какое еще могло быть интервью?

– Я найду тебе редактора газеты, который подтвердит, что ты обещал им фоторепортаж из жизни олигарха. Не исключено, что срок тебе дадут условный. Или освободят через год по амнистии.

Он почти убедил меня, мой красноречивый резидент Виктор Шварц. Здравый смысл подсказывал мне, что шансов в противоборстве с правоохранительной системой у меня практически нет. Есть или, точнее, могут быть, лишь смягчающие обстоятельства. Плюс сто тысяч баксов как награда за потерянные на зоне годы. В общем-то, у меня не было причин сомневаться в гуманности нашего самого справедливого в мире суда по отношению к случайно оступившемуся бывшему воину-десантнику. Стоит мне принять предложенные Черновым правила игры, как мне почти стопроцентно будет гарантирована и общественная поддержка. В конце концов, олигархов у нас, мягко творя, не любят. А тут, можно сказать, враг народа сам наскочил на кулак случайно подвернувшегося журналиста. Смущало меня только то, что этот журналист липовый как-то уж очень удачно для Виктора Чернова, а может быть, не только для него, оказался в нужное время в нужном месте. И также вроде бы случайно липовый журналист оказался обладателем качеств, которые молва приписывает киллерам. Было и еще одно обстоятельство, о котором Чернов, похоже, не догадывался, но которое чрезвычайно меня смущало. По словам телекомментатора, преступник, согласно свидетельским показаниям, скрылся с места преступления на темно-вишневых «Жигулях», тогда как я отъехал от дома убитого Игнатовича на «Москвиче» канареечного цвета. Конечно, в критической ситуации можно перепутать «Жигули» и «Москвич», но любой человек, даже дальтоник, никогда не перепутает темно-вишневый цвет с желтым. А темно-вишневые «Жигули» действительно были. Вот только они сломались в самый последний момент буквально за пару часов до тот, как мне надо было отправляться на ответственное задание. В самый цейтнот мне удалось выпросить потрепанный «Москвич» у Сени Шергунова, да и то под наичестнейшее слово, что Боже упаси, не превышу на нем скорость и не попаду на глаза бдительному ГИБДД. Сеня к своей задрипанной собственности относился более чем трепетно, да и вообще это был жмот, каких поискать. Если он сегодня смотрел телевизор, то сейчас наверняка сходит с ума и проклинает свою доверчивость. И человека можно понять: он доверил дорогого четырехколесного друга монстру, убийце олигарха Игнатовича, что грозит нечаянному пособнику карами не только небесными.

– Я соглашусь на явку с повинной только после того, как ты передашь мне деньги.

– Ну, старик, такие дела сразу не делаются. Сумма-то, согласись, приличная. Возьми для начала хотя бы часть.

– Я бы взял частями, но мне нужно сразу, – невольно процитировал я известного литературного персонажа. – Мысль о деньгах будет греть мне душу, когда я буду прохлаждаться на нарах.

– Ты сильно рискуешь, – покачал головой Чернов. – Тебя могут взять за жабры в любой момент. И тогда о явке с повинной не может быть уже и речи. Это сильно осложнит ситуацию и затруднит работу адвокатам.

– Я рискну. Назови время и место встречи.

– Давай договоримся так: ровно в одиннадцать вечера на этой скамейке будет лежать газета, а на газете, вот здесь в углу, ты прочтешь и место, и время.

– Любишь ты дешевые детективы, – усмехнулся я.

– Наш детектив не такой уж дешевый, – возразил Чернов. – Цена ему двести тысяч долларов.

Если честно, то мне предложенная им сумма казалась просто умопомрачительной. Я почти год проболтался в Чечне, где жизнь моя десятки раз висела на волоске и совершенно даром. Мне светили только похороны за казенный счет, а живому никто не дал и копейки. Надо отдать должное Чернову, он знал, кому и что предлагает.

Сеня Шергунов, увидев меня, пришел в ужас. Бежать он даже не пытался, но это только потому, что у него отказали нижние конечности. Он упал на чурбан возле своего проржавелого гаража и схватился рукой за сердце. С Сенькой мы учились в одном классе, он никогда не отличался ни ростом, ни здоровьем, ни храбростью, но это был единственный человек, которому я мог доверять. Шергунов никогда не продаст меня из корысти, ибо при всей своей скупости он человек настолько честный, что в нынешней нашей действительности таким делать абсолютно нечего, они обречены на вымирание, как мамонты. Нет, если Сеню начнут пытать раскаленным утюгом, то он, пожалуй, не выдержит, но в остальном он, безусловно, являл собой тот коммунистический идеал, о котором нам говорили в дни пионерского детства, и которого мы так и не достигли, а уж к счастью или к несчастью – это не мне судить.

– Следы крови отмыл? – прошептал побелевшими губами Сеня. – Гад ты все же, Игорь, а еще лучшим другом назывался. На моей машине! Ты что, не мог какой-нибудь «Мерседес» для этого дела угнать? Ведь любой же третьеклассник знает, что для таких дел машины у друзей не одалживают.

– Не скули, – вежливо попросил я. – Менты у тебя были? – А как же! – аж подпрыгнул на своем чурбане Сеня. – Ну, ты негодяй, Игорь! Ведь под тюрьму подвел. Я теперь соучастник убийства! Машка и так с утра дуется, а уж когда узнает про машину, она ведь меня на куски порвет. У меня же ребенок, мне на зону нельзя. Ну не ожидал! Как хочешь, от тебя не ожидал!

– Про «Москвич» ты ментам рассказывал?

– Что я, псих, по-твоему, чтобы самолично петлю на своей шее затягивать? Они про «Москвич» и не спрашивали. Спрашивали про твои «Жигули», правда ли они темно-вишневого цвета. Я сказал, что правда. Ведь они стоят только что отремонтированные. Вечер на них убил. Как другу, понимаешь?! Вот она, человеческая благодарность.

– Ты Чернова давно видел?

– Два дня назад. Случайно. Я мимо шел, а он с шикарной шмарой к ресторану подрулил. Кивнул мне свысока.

– Про «Москвич» ты ему ничего не говори, понял? И про «Жигули», что у тебя всю ночь простояли, тоже. А «Москвич» твой нигде не засвечен и пятен крови на нем нет. Если будешь молчать, то никто и не узнает, что я с тобой машинами поменялся на одну несчастливую ночь.

Шергунов самолично выгнал из гаража мои «Жигули» красивого темно-вишневого цвета и поставил на место свой «Москвич». Для верности он еще повесил на двери амбарный замок, хотя я лично с трудом представляю себе вора, который вздумал бы украсть такую, с позволения сказать, машину, при обилии куда более притягательных объектов.

– Еще одна просьба к тебе, Шергунов. Нужно проявить пленку и сделать несколько фотографий. Сможешь?

Сеня только обреченно махнул рукой. Уж если имеешь в друзьях киллера, то одной неприятностью больше, одной меньше, какая разница. Вообще-то, я ожидал от него куда более резкой реакции отторжения. Все-таки убивец, как-никак. А Сеня с детства придерживается гуманистических принципов, когда не только «не убий», но даже «не ударь». Куда же мы катимся, если даже наши самые морально устойчивые граждане не чураются общества отпетых негодяев, избравших сферой своей деятельности откровенный разбой с нанесением особо тяжких повреждений. Отсутствовал Сеня не более получаса. Мастером он был на все руки, и я не раз пользовался его услугами и не только по части ремонта автомобилей. Фотографии, которые он мне сунул в руки, были еще влажными.

– Я думал, что тут труп, – сказал он разочарованно. – А эту шмару я давно знаю.

– Какую шмару?

– Да Маринку Сычеву. Вот она рядом с богатым хмырем. В профессионалки, видно, подалась. Два дня назад я ее с Черновым видел. А какие надежды подавала…

– Какие надежды? Ты в своем уме?

– Я с ней в спортивном клубе занимался. Давно уже, лет, наверное, восемь назад. Из меня каратист вышел, как из собачьего хвоста сито, а Маринка блистала. Ей тренеры большое будущее пророчили. Я еще тогда подумал: на фига такой клевой девахе подставлять мордочку под чужие кулаки.

Новостью для меня было, что Сеня вообще подался в спортсмены. Да мало того, что в спортсмены, так еще и в каратисты. При его извечной неуклюжести и неповоротливости это была, прямо скажем, смелая авантюра.

– Зря смеешься, – обиделся Шергунов. – Я там за полгода десять кило сбросил. И вообще почувствовал себя мужчиной. Может быть, и до черного пояса допрыгался бы, но помешала женитьба.

– А ты, Сеня, ничего не путаешь по поводу этой Маринки? – С чего бы это, интересно, я путал? Она меня тоже узнала, даже поздоровалась.

– О том, что я у тебя был, никому ин слова. Тем более Чернову, если он у тебя вдруг объявится. – Да с какой стати Чернов ко мне припрется? Что он здесь потерял? Ты мне лучше скажи, зачем ты ввязался в это грязное дело? Да еще так глупо облажался.

– Попался я действительно глупо, но Игнатовича я не убивал. И за то, что я его не убивал, мне предложили сто тысяч долларов.

Сумма была столь несуразной и далекой от жизненных проблем Шергунова, что он только растерянно присвистнул в ответ.

– Я тебе позвоню сегодня, после одиннадцати. Не вздумай куда-нибудь соваться. Речь идет о человеческой жизни, и что еще важнее – о жизни моей.

Шергунов хотел мне что-то возразить, но я не стал его слушать, сел в свою темно-вишневую машину и укатил. С моей стороны было, конечно, большим нахальством появляться на улицах родного города на паленых «Жигулях». Но, во-первых, никакого другого транспорта у меня под рукой просто не было, а во-вторых, я почему-то был уверен, что мою машину не будут искать на оживленных городских магистралях. Ее будут искать во дворах, в тупиках, на пустырях, даже в гаражах, но никому, скорее всего, в голову не придет, что убийца будет разъезжать по городу вместо того, чтобы лечь на дно и затаиться. Таиться я и не собирался, может быть, потому, что не был убийцей. Вы будете смеяться, но я был абсолютно уверен, что со мной ничего плохого не случится. Первая растерянность прошла, и я был полон здорового оптимизма, присущего мне с детства. Считайте это врожденной наглостью – я не обижусь. К тому же меня вдохновляло, что я знал, кто убил Игнатовича. Знал я и человека, который организовал это убийство. Этот человек сейчас в возбуждении подсчитывает грядущие барыши, не подозревая даже, что жизнь его качается на волоске.

Мне пришлось довольно долго сидеть в засаде в ожидании объекта. Дело в том, что, странствуя по дому Игнатовича, я случайно заглянул в дамскую сумочку, принадлежащую Зябликовой Марине Сергеевне, двадцати шести лет от роду, разведенной. Адрес, где проживает вышеназванная гражданка, я запомнил, и теперь третий час томился в ожидании интересующей меня дамы. День выдался жаркий и душный, и крыша машины, которую я неосторожно поставил прямо под солнышко, раскалилась чуть ли не докрасна. Никто меня не потревожил в часы ожидания, да во дворе вообще никого не было, за исключением пинающих мяч подростков, двух молодых мамаш с малолетними чадами и трех старушек, которые, присев на лавочку у подъезда, нет-нет да и косили в мою сторону глазами.

Гражданка Зябликова появилась, когда у меня от духоты произошло размягчение мозга. Не исключено, впрочем, что я просто задремал. К счастью, я вовремя проснулся, и интересующий меня объект не выпал из поля моет зрения. Зябликова не обратила на стоящие в стороне темно-вишневые «Жигули» никакого внимания и, распрощавшись с подбросившим ее на скромной «Тойоте» молодым человеком, упругой походкой направилась к подъезду, вежливо поздоровавшись с сидящими на лавочке старушками. Я дождался, пока «Тойота» уберется со двора, и нырнул в подъезд следом за симпатичным мастером восточных единоборств. Зябликова жила на шестом этаже, а лифт в доме не работал. Догнал я ее на этаже пятом, для чего мне пришлось посуетиться ножками. Кажется, Марину Сергеевну моя прыть озаботила, во всяком случае, она чуть отклонилась в сторону и приготовилась к обороне. Если до сих пор у меня и были сомнения по поводу квалификации прелестной блондинки, то сейчас я мог собственными глазами убедиться, что Сеня Шергунов сказал мне правду. Девушка явно оценивала меня с профессиональной точки зрения и прикидывала в уме, как бы половчее сбросить с лестницы.

– Я не грабитель и не сексуальный маньяк. Моя фамилия Веселов, зовут Игорем. Вы наверняка уже слышали обо мне.

– Киллер, – сказала Зябликова с легкой усмешкой.

– Вы мне льстите. Я всего лишь свидетель. Кстати, вы знаете, что убийце Игнатовича положен приз в сто тысяч долларов?

– И что с того?

– Я полагал, что вам будет интересно. Передайте Чернову, что сто тысяч для киллера – это в самый раз, а вот для очень осведомленного свидетеля очень мало будет. Короче, я удваиваю ставку.

– Вы сумасшедший? – вежливо полюбопытствовала гражданка Зябликова.

– Не думаю. Я скорее уж жадный, чем сумасшедший. Но вам с Черновым лучше заплатить, чем тянуть срок на зоне.

Надо отдать должное Марине Зябликовой, ин один мускул не дрогнул на ее лице. И на редкость выразительные глаза изучали меня с интересом. Надо признать, она была очень красивой женщиной. Правда, не совсем в моем вкусе. Я человек старомодный и поэтому предпочитаю женщин романтического склада. В крайнем случае, готов терпеть женщин ехидных. Но вот амазонки, способные свернуть шею мужику одним ударом, это не по моей части.

Ответа я так и не дождался. Марина Сергеевна спокойно повернулась ко мне спиной и как ни в чем не бывало стала подниматься по лестнице. Мне оставалось только любоваться ее длинными красивыми ногами, что я и сделал не без удовольствия. На шестом этаже щелкнул замок, хлопнула дверь, и все стихло. Разве что на лестнице остался запах духов, несколько более крепких, чем те, что нравятся почитателям оранжерейных роз. Я нисколько не сомневался: Зябликова в ближайшие несколько минут здорово испортит настроение Чернову. Оба они были слишком умными людьми, чтобы не понять, какую опасность я для них представляю. Одного моёго сказанного в милиции слова будет достаточно, чтобы не только поломать им игру, но и отправить обоих в места не столь отдаленные. Конечно, следственные органы и сами могли бы подсуетиться по поводу биографии свидетельницы Зябликовой, и они наверняка бы это сделали, надыбав многое, но, к сожалению, у них был уже подходящий по всем параметрам кандидат на роль убийцы.

Я подсел к старушкам, судачившим на лавочке, и пустил слезу. Я клялся в неземной любви к мраморной статуе и предъявил им фотографию этой статуи. Старушки с интересом глянули на Марину Зябликову и тут же меня утешили. Оказывается, красивый мужик в темных очках подвозивший мою знакомую, никакой ей не хахаль, а самый что ни на есть брат родной, работающий в охранниках у богатого хмыря. Зовут его Юра Сычев. А Маринка то по мужу Зябликова. Был он то ли спортсменом, то ли тренером. В общем, мужик ненадежный. Уезжали они куда-то лет шесть тому назад вместе, а вернулась Марина одна и разведенная. Ни в чем порочащем соседки ее не замечали. Мужиков домой не водила. Правда, о Юрке Сычеве та кого не скажешь. То с девками хороводился, а в последнее время женщина у него появилась. Не сказать, что в годах, но, видно, из богатеньких и, по слухам, замужняя.

Слежки я за собой не заметил, хотя довольно долго болтался по городу, бывая в самых людных и оживленных местах. До чего же народ у нас небдительный и невнимательный. Ведь меня же битых полчаса показывали по телевизору.

Ровно в одиннадцать я был в сквере. В районе скамейки было темновато, но сквер и в эту пору нельзя было назвать безлюдным. Возле урны толклась парочка, по аллее прохаживались трое обалдуев призывного возраста, которым почему-то не понравилось мое появление. Однако я не стал вступать в дискуссию, просто взял со скамейки аккуратно свернутую трубочкой газету и удалился под неразборчивое шипение недовольный.

Надо сказать, что место детектив выбрал очень удачное. Находилось оно недалеко от сквера, рядом с фабрикой по производству каких-то изделий. Сейчас, впрочем, ветхое здание готовили к сносу. Чернов был не один. Когда я открыл дверцу «Волги», мне навстречу распахнулись голубые глаза хорошо тренированной блондинки. Кроме глаз, на меня недружелюбно смотрело еще и дуло пистолета.

– Дуришь, Игорь, – раздраженно сказал Чернов, когда я уселся на переднее сидение автомобиля.

– Деньги-то привез? – холодно полюбопытствовал я.

– Ты, кажется, надумал удвоить ставки?

– Мне не нравится, Виктор, когда меня держат за лоха. Ты меня подставил и сделал это совершенно сознательно.

– Допустим. И что из этого следует?

– Я тобой восхищаюсь, но требую компенсации. Вдова ведь согласилась платить?

– Согласилась. Но, как ты понимаешь, миллионы никто сейчас в сейфах не держит. А снятие денег с банковских счетов требует времени. Короче, я готов выплатить тебе аванс в пятьдесят тысяч. Остальное получишь после отсидки.

– А мы, кстати, куда едем?

– Никуда. Мы просто едем. – Просто ехать мы могли по городу. А мы уже покинули его пределы.

– Ты что, мне не доверяешь?

– Разумеется, нет. Я нисколько не сомневаюсь. Витя, что ты вытряс из

несчастной вдовы всю наличность и все драгоценности… – Ты умнее, чем я думал, Игорь. Вот в чем проблема.

– Иными словами, ты решил меня устранить?

Собственно, мне достаточно было еще при встрече бросить взгляд на его покрытое потом лицо, чтобы понять все. Ничего этот человек мне платить не собирался. То есть если бы речь шла только о Чернове, он бы, конечно, заплатил, но у него была компаньонка с пистолетом в руке, которую сердить опасно. Похоже, Виктор понял это слишком поздно. Он самоуверенно считал себя самой главной фигурой в игре, а недавно заподозрил, что он всего лишь пешка. Другое дело, что Чернов еще не понял; что пешка-то он не проходная.

– Почему ты все время оглядываешься?

– Я думал, что убивать вы меня будете на заброшенной фабрике, уж больно место там удобное.

Зябликова засмеялась. Все-таки она тоже нервничала. Совсем уж железных людей не бывает. Правда, у нее, видимо, был очень хороший дезодорант, запаха ее пота я не чувствовал, да и руки, державшие пистолет, не дрожали. – Хоть скажи напоследок, за какую сумму смерть принимаю?

– Триста тысяч долларов тебя устроят? – прошипел сквозь зубы Чернов.

Зубы он не разжимал, чтобы они не клацали. Человеком Виктор был, конечно, не робкого десятка, но убить вот так просто старого друга – это надо имёть вескую причину.

– Сам виноват! – почти пролаял он. – Догадался обо всем, так хоть молчал бы.

– Так я ведь сказал тебе еще не все. Как только вы прикончите меня, эта дама убьет тебя. Потому как ты при любом раскладе лишний.

Чернов рассмеялся:

– Если и убьет, то не раньше, чем я отдам ей половину полученной с Таньки Игнатович суммы.

– А подельник?

– Какой подельник? – Чернов затормозил так резко, что я едва не пробил лбом стекло.

– Тот самый, что работает охранником у Игнатовича. Ты дурак, Чернов, ты очень большой дурак.

– Он лжет! – резко и со злобой выдохнула Марина Сергеевна.

Пистолет, вытащенный мною из кармана, кажется, явился для дамы полной неожиданностью, хотя, идучи на скверное дело, надо быть готовой ко всему. Впрочём, Чернов в долгу не остался и приставил к моей голове пистолет свой.

– Потрясающая сцена, – заметил я. – Обрати внимание, Виктор, дама целится не в меня, а в тебя, ты сейчас для нее главная угроза. Кстати, Марина Зябликова в девичестве была Сычевой.

– Ну и что?

– А то, что у мадам Игнатович есть любовник, охранник ее покойного мужа – Юра Сычев. Писаный красавец. А мужем Татьяны Игнатович был натуральный облезлый козел: сам гулял, а жене не давал. Ну какое русское сердце выдержит такую несправедливость: На счастье влюбленных, у Юры Сычева есть очень решительная старшая сестра. Она и предложила уладить дело. Не даром, конечно. Но тут возникла проблема. Свернуть шею старому сморчку каратистке Марине труда не составляло. Но любой следователь, копнув ее биографию и вызнав правду о спортивном прошлом, тут же задался бы вопросом: а не она ли убила престарелого джентльмена? Требовалось прикрытие, и это прикрытие обеспечил им ты в моем лице. Все было очень просто: сначала с тобой познакомилась Зябликова и закрутила легкий романчик. Потом пришла Татьяна Игнатович и разыграла набитую дуру, ревнующую своего старого козла-мужа. Ты, смеха ради, рассказал об этом Зябликовой. А она, тоже смехом, подсказала тебе план, как использовать создавшуюся ситуацию, чтобы сорвать куш. Сначала ты воспринял это предложение как шутку. А после тебе подумалось: а почему нет? Кого жалеть-то? Олигарха, что ли? Немножко жаль было Игоря Веселова, но ведь ты действительно собирался заплатить ему большие бабки, которые парню за тридцать лет нё заработать. И все складывалось более чем хорошо, прямо как по нотам. Игнатович был убит, как планировалось. Веселов согласился сесть в тюрьму. А главное, Татьяна Игнатович, пришедшая в ужас после твоих намеков, пахнущих шантажом, не торгуясь, выложила за пустую, в общем-то, бумажку триста тысяч долларов. Тебе и в голову не пришло, что рассталась она столь легко с этой суммой потому, что знала – тебе этих денег не тратить. Но тут Зябликова сообщила, что я заартачился, что я все пронюхал и требую сумму вдвое большую, чем вы планировали мне дать, и тебя задавила жаба, Витя. Ведь ты уже держал триста тысяч в руках, и вдруг нате вам, отдать другому дяде. Стрелять, как я понимаю, в меня должен был ты. А потом Зябликова пристрелила бы тебя. Ибо твоя смерть планировалась с самого начала, сел бы я в тюрьму или нет. Ты слишком много знал и, чего доброго, пронюхал бы, кем Сычев доводится Зябликовой, и без труда раскусил бы всю комбинацию. И потребовал бы куда большую долю. Вот почему прекрасная Марина держит на прицеле не меня, а тебя. Мне ведь суд может не поверить, поскольку я лицо, слишком сильно замаранное, а вот ты – совсем иное дело. Ты, чего доброго, вздумаешь разоблачить всех. И тогда прощай, миллионы и безбедная сладкая жизнь.

– Ну что же, – спокойно сказала Зябликова, пока Чернов бессильно шевелил губами. – Виктор прав: ты слишком умный, Игорь, И это действительно становится нашей проблемой. Хочу сразу предупредить: смерти я не боюсь и в случае чего – выстрелю, не задумываясь.

– У меня другое предложение, сударыня, более выгодное и для вас, и для нас. Вы явитесь в прокуратуру с повинной. Скажете, что вас замучила совесть. Ведь могут посадить ни в чем не повинного человека. И такое ваше неслыханное благородство станет лишь подтверждение непредумышленности убийства. Старый козел вас ударил, вы в состоянии аффекта ответили. И, разумеется, сразу во всем признались бы, если бы случай не занес в дом Игнатовича дурака-фотографа. Уверяю вас, суд войдет в ваше положение. Вы же приличная женщина. Только-только разведенная, несудимая. А мы с Виктором будем молчать об участии в этом деле вашего брата и Татьяны Игнатович. Разумеется, не даром. Мне кажется, я эти сто тысяч заработал честно. Не говоря уже о Чернове, он ведь жизнью рисковал. Ну, а сколько вам заплатит за отсидку вдова-миллионерша – это ваши с ней проблемы. Мне почему-то кажется, что вы не прогадаете. Как вам мое предложение о джентльменском соглашении?

– Хороши джентльмены, – криво усмехнулась Зябликова. – Сидеть-то мне.

– Так вы же убийца как-никак. А ведь сказано в Писании: не убий. Подумайте, сударыня, о своей душе. Одно дело – убить одного почти случайно и совсем другое – завалить троих мужчин обдуманно. Расплата и на том, и на этом свете будет куда серьезнее.

– Моралист, – со злостью выдохнула Марина, но пистолет убрала в сумочку.

Приятно иметь дело с умными людьми. Если бы в машине собрались три дурака, то через несколько минут в ней было бы три трупа. И милиция наверняка бы очень удивилась поутру, наткнувшись на столь устрашающую картину. Телевизионщики судачили бы о загадочном тройном убийстве целых три дня, а потом все бы о нас забыли.

Зябликовой суд дал три года в колонии общего режима. Мне вынесли общественное порицание, а в адрес газеты, пославшей меня в дом олигарха, было высказано немало грозных и осуждающих слов. Не прошло и полугода, как безутешная вдова мадам Игнатович стала счастливой новобрачной мадам Сычевой. А я остался с моральной травмой и материальной компенсацией за полученное увечье. Говорят, что деньги не пахнут. Могу со всей ответственностью заявить, исходя из собственного опыта: если речь идет о большой сумме, то – да, не пахнут.

История вторая. СНИМКИ ДЛЯ МАФИИ

Очень вежливые молодые люди. Вежливо подошли, вежливо попросили прогуляться с ними до ближайшего столика. А когда ко мне со всей душою, я отказать не могу. Воспитание не позволяет. Смущало, правда, то обстоятельство, что столь любезное обращение с ближними для таких, с позволения сказать, мордоворотов не было привычным, а потому и чувствовали они себя крайне неловко. Наверняка их проинструктировали прежде, чем посылать за мной. По внешнему виду это были самые обычные быки, используемые хозяином для грязной работы. И вдруг такой политес. Возможно правы оптимисты, которые публично уверяют подуставший от беспредела народ, что в последнее время нравы в России здорово помягчали, и лет так через двадцать пять мы без проблем вольемся в семью цивилизованных народов.

А за столом сидел и вовсе джентльмен весь в белом. И туфли у него были белые, и рубашка белая, и костюм белый, и даже волосы черно-белые, в том смысле, что со значительной проседью. Лицо было, правда, жестковато, а свисающий на губу нос и вовсе придавал джентльмену сходство с хищной птицей.

– Веселов Игорь Витальевич?

– Можно просто Игорь.

Говорил джентльмен в белом без всякого акцента, тем самым начисто опровергая мои предположения о своем кавказском происхождении. Да и быки при нем состояли с откровенно рязанскими мордами.

– Желаете сфотографироваться?

– Для начала хотел бы просто взглянуть на ваши работы.

Возражать я не стал. Реклама, как известно, лучший двигатель торговли. У меня с собой было десятка два фотографий, сделанных здесь же в летнем кафе на набережной, где любил собираться по вечерам среднеобеспеченный народ. Джентльмен в белом проявил к моим работам неожиданный и лестный для меня интерес. Каждую из фотографий он рассматривал чуть ли не на свет.

– Здесь все фотографии, которые вы сделали вчера вечером на этом месте?

– В общем, да. Так вы будете фотографироваться? Здесь чудесный вид на реку.

– Фотографироваться я не буду, – твердо сказал джентльмен. – Но убедительно прошу, продать мне все снимки, которые вы сделали здесь вчера.

– Вряд ли это понравится моим клиентам. Вопросы этики в моей профессии не пустой звук.

– Сколько?

– А вы что, коллекционер?

Не то чтобы мне жалко было расставаться с чужими лицами на глянцевой бумаге, но, согласитесь, просьба джентльмена в белом была более чем странной. К тому же именно сейчас я не испытывал большой нужды в деньгах. Бывают, знаете ли, относительно счастливые периоды в жизни молодого человека.

– Деньги никогда не бывают лишними. Пленка у вас с собой?

– Пленка в машине. Но ведь мы можем и не договориться.

– Ваша цена?

– Пять тысяч долларов.

– Ну жлобяра! – не удержался бык, стоящий справа. – Дать бы ему по анфасу, чтобы подправить профиль.

Шутка мне показалась не уместной, но я вежливо изобразил на лице что-то вроде улыбки.

– Я ведь не полный идиот, господин э… Вы забыли представиться.

– Для вас никто.

– Так вот, господин Никто, я понимаю, что вами движет не простое любопытство. И уж тем более не восхищение моими скромными работами. Отсюда и цена.

– Вы получите три тысячи и не центом больше. Не исключено так же, что мне потребуются ваши консультации в будущем, но это уже за отдельную плату. Всего хорошего, Игорь Витальевич.

Кажется я опять влип в какую-то криминальную историю. И вновь за совершенно ничтожную сумму. Ну не нужны мне были эти три тысячи долларов, и уж тем более я не собирался давать платных консультаций подозрительным во всех отношениях типам. Другое дело, что джентльмен в белом не показался мне человеком, пустяшную просьбу которого можно проигнорировать. Причем пустяшной она была для меня, а для джентльмена, похоже, весьма важной. Оба его быка сопровождали меня до самой машины и отдали деньги только после того, как убедились, что передал я им именно ту пленку, о которой мы договорились с джентльменом.

– Шикарная у тебя тачка, – сказал слуга богатого барина, поправляя темные очки. – Простые фотографы на таких не ездят.

– Подарок богатой клиентки, – сухо отозвался я, слегка покривив душою.

– Следи за базаром, – посоветовал мне бритоголовый. – А лучше вообще держи рот на замке. Целее будешь.

Совет был ценный, однако следовать ему я не собирался. У меня профессия, требующая повышенной коммуникабельности и умения шевелить языком. Вы себе представить не можете, как трудно уговорить нашего человека, попозировать профессиональному фотографу. Все предпочитают щелкать «Мыльницами», как бог на душу положит. А само понятие «художественное фотография» столь недоступно нашим согражданам, что вас начинают подозревать в мошенничестве раньше, чем вы попросите плату за проделанную работу.

Впрочем, плата, которую я запросил с джентльмена в белом, была откровенно несуразной, ибо товарную цену на той пленке имели от силы десять кадров, причем за пять из них деньги я уже получил. Еще пяток фотографий я рассчитывал спихнуть постоянным посетителям кафе в это солнечное субботнее утро, но, разумеется, по ценам не криминальным, а рыночным, которые выражаются в скромных рублях, а уж никак не в долларах.

Сильно озабоченный только что проведенной сделкой, я заглянул попутно к Виктору Чернову, в просторечии именуемому Шварцем, который в силу своей профессии сыщика-дилетанта был весьма осведомленным человеком в определенного рода делах. Не то, чтобы мы с Черновым души друг в друге не чаяли, но после одной удачной в финансовом смысле операции почувствовали взаимный деловой интерес.

Черновский офис за последний месяц прибавил в солидности, сказалось, видимо, улучшение материального положения хозяина, но от посетителей он не ломился. Собственно, я был, похоже, единственным человеком, навестившим сегодня сидящего за компьютерным столом Шерлока Холмса российского разлива.

Для затравки разговора я посетовал на трудную жизнь подвижников индивидуальной коммерческой деятельности в нашем Отечестве и на те препоны, которые ставят малому бизнесу как отдельные наши несознательные граждане, так и определенного рода структуры, и государственные, и не очень.

– Налоговая полиция на хвост наступила? – продемонстрировал свои дедуктивные способности резидент Шварц и, как с ним часто бывает, попал пальцем в небо.

– В районе летнего кафе на набережной ничего прошлой ночью интересненького не происходило?

– Интересненького ничего, а вот человека убили, – охотно отозвался Виктор. – В двадцать два пятнадцать это случилось. А ты что, был там?

– Был, – подтвердил я. – Но покинул место происшествия ровно за пять минут до описанного тобой события.

Я точно помню, что большие электронные часы на расположенной неподалеку гостинице показывали время «22. 10». Во-первых, у меня закончилась пленка, во-вторых, клиент, что называется, не шел в сети и в-третьих, у меня была назначена встреча на полодинадцатого с Галькой, а моя дама сердца не любит ждать.

– Повезло тебе, – сказал Чернов. – Мог бы опять запросто попасть в свидетели.

– Типун тебе на язык. Мне и одного процесса за глаза хватило.

Более ничего интересного Шварц мне сообщить не смог или не захотел. Но, сопоставив факты, я пришел к выводу, что любопытствующий джентльмен в белом и человек убитый вчера вечером как-то связаны между собой. Если убитый присаживался за столик в кафе, то я вполне мог его сфотографировать, даже если он не проявил к моей персоне никакого интереса. Кроме того он мог случайно попасть в кадр. Другое дело, зачем джентльмену в белом фотография убитого, если он мог за скромную плату полюбоваться им в морге. Скорее уж он искал убийцу, либо человека, который вывел киллеров на убитого. Вообще-то у меня хорошая память, можно даже сказать фотографическая, во всяком случае я не забываю лиц, попавших в объектив моей камеры. Это очень помогает в профессии, когда по фотоснимку надо вычислять клиента. В принципе я и сейчас помнил лица людей, сфотографированных мною вчера. В кафе я пробыл часа полтора, так что было время присмотреться к людям на предмет дальнейшей с ними работы. Правда, искал я потенциальных клиентов, а не потенциальных киллеров.

Пока я отъезжал от офиса Чернова, мне в голову пришла и еще одна интересная мысль. Мной могли заинтересоваться не только друзья убитого, но и подельники убийцы, которые тоже могли засечь расторопного фотографа и озаботиться его нечаянной прытью.

Мысль эта пришла мне в голову не случайно, ибо я успел засечь черную «Волгу», которая тронулась от офиса детектива синхронно со мной. Не то чтобы я человек излишне нервный и впечатлительный, но мне маневр чужой машины не понравился, и я сбросил скорость, давая ей возможность, обогнать меня на повороте. Однако «Волга» тоже притормозила, всем своим видом выражая готовность, разделить со мной нечаянный досуг у обочины. Разочарованный столь нелепым ее поведением я даванул на газ и, рискуя быть обвиненным работниками дорожной службы в превышении скорости рванул вперед, не жалея повизгивающих на поворотах колес. «Волга» висела у меня на хвосте как пришитая. Безумная гонка по забитым автомобилями улицам могла закончиться весьма плачевно для моей забугорной роскоши, и я на всякий случай притормозил.

По-моему, эти ребята просто хотели поиграть у меня на нервах, и, должен сказать, им это удалось. Но, в конце концов, пора было уже и честь знать. Самое время представиться и перейти к деловой части встречи.

Эти были в черном, во всяком случае в темном, а если быть уж совсем точным – в синих джинсах и черных рубашках. О джентльменском поведении говорить не приходилось. Они ввалились в машину, как разбойники с большой дороги и начали свои претензии с мата.

– Мы теряем время, – вежливо прервал я их. – Вам ведь фотопленка нужна.

Маловероятно, чтоб эти хамы состояли в какой-нибудь приличной организации, пусть и криминального толка, скорее некто шибко умный и крайне осторожный нанял их для вполне конкретного дела – припугнуть фотографа. Бывают знаете ли откровенно бандитские морды, но у этих морды были дебильные, поэтому они даже не сразу врубились в то, что я им втолковывал в течении пяти минут.

– Передайте своему шефу, что пленки у меня нет, я продал ее одному джентльмену в белом сегодня по утру за три тысячи долларов. У меня все.

Самыми мягкими из последовавших в мой адрес выражений были «»козел» и «рога поотшибаем», но на меня они не произвели особенного впечатления. Если моему здоровью и грозят неприятности, то, во всяком случае не от этих придурков.

Поскольку дебилы, расположившиеся на заднем сидении не желали покидать мою машину, я вынужден был показать им пример. После чего мои несостоявшиеся пассажиры, вывалившись на асфальт, стали вести себя крайне агрессивно, демонстрируя свои познания в искусстве ближнего боя. Возможно, они ждали того же от меня, но я избрал иной метод защиты. Дав слегка пощекотать себе область лица, я рявкнул во все горло:

– Караул, грабят!

Милиция объявилась буквально тридцать секунд спустя, что меня нисколько не удивило, поскольку инцидент произошел под окнами райотдела. Черная «Волга» тотчас же сорвалась с места, а два дебила были доставлены куда надо разгоряченными ребятами в форме. В принципе, я с правоохранителями был согласен, более того высказал свое мнение публично. Куда же это мы катимся, дорогие соотечественники, если человека пытаются ограбить в месте для этих целей никак не предназначенном.

– Веселов Игорь Витальевич? – прищурился в мою сторону человек средних лет с погонами капитана на плечах.

– Законопослушный гражданин, – дополнил я. – Аккуратный налогоплательщик. Профессиональный фотограф. Сегодня, например, я продал фотопленку за три тысячи долларов.

– Шутить изволите, – сразу же построжал лицом капитан.

– Никогда бы не позволил себе шутить в солидном заведении да еще по столь прискорбному поводу. Пленку я продал сегодня по утру в кафе на набережной, а снимки тоже сделал там, но только вчера вечером.

Капитан проявил заинтересованность. Даже предложил мне закурить. Жест я оценил, но предложение отклонил, сославшись на слабое здоровье.

– Почему не обратились к нам сразу?

– А по поводу чего я должен был к вам обратиться?

– Если вы были вчера вечером там, то должны знать, что произошло убийство.

– Я покинул кафе в двадцать два часа десять минут, и криминалом там даже не пахло.

– Вам следовало отдать пленку следователю. И уж во всяком случае не продавать ее случайному лицу.

– Случайных лиц было трое, – пояснил я капитану. – А пленка и фотографии у меня были при себе. Вопрос не стоял – отдавать или не отдавать? Вопрос стоял – отдать пленку за деньги или за удары по лицу? Я предпочел, чтобы мой труд был оплачен денежными купюрами.

– Вы должны были немедленно сообщить нам о случившемся?

– И вы бы объявили всероссийский розыск по поводу кражи фотопленки и десяти фотоснимков? В таком случае у вас есть возможность проявить расторопность, отправив на пятнадцать суток доставленных мною лично в вашу контору господ в черном, которые в крайне грубой форме требовали у меня фотопленку. Обратите внимание на царапину на моей правой щеке, это результат их малокультурных действий.

– Врет он, начальник, – не выдержал один из придурков. – Закурить всего лишь попросили, а этот гад мне ребро сломал.

Насчет ребра врал, разумеется, подлец, я его зацепил пару раз скользом. Второй в синей кепочке и с золотой фиксой во рту пострадал значительно больше. Ему я случайно угодил между ног. Говорить он пока еще не мог, но мычал очень выразительно.

– Был еще третий, на черной «Волге». Но, к сожалению, он нас покинул, не дождавшись развязки драмы.

Капитан куда-то позвонил. Пострадавших увели, а мне было предложено подписать протокол, где скрупулезно перечислялись все изложенные факты.

– Может, вас тоже отправить на пятнадцать суток? Во избежание.

– Нет спасибо, – поблагодарил я любезного капитана. – На воле я чувствую себя гораздо комфортнее, чем в клетке. Дело связано с наркотиками, как я понимаю?

– Нет. С камушками. Во всяком случае, это все, что я знаю. Но могу вам дать телефон следователя, который ведет это дело. Звоните, не стесняйтесь.

На том мы и расстались с любезным капитаном. Хвоста за мной вроде бы не было, но я нисколько не сомневался, что так просто эти люди меня в покое не оставят. И следующая встреча мне предстоит далеко не с дебилами.

Позвонили мне приблизительно через час. И в крайне грубой форме пригласили на деловую встречу. Мои протесты по поводу вмешательства в частную жизнь остались без ответа. Мне было сказано, что если я попытаюсь уклониться от встречи, то с одним очень близким мне человеком может случится несчастье. Судя по уверенному голосу, этот человек шутить со мной не собирался. Видимо, он был крайне раздражен конфузом приключившимся с его посланцами у райотдела милиции.

Единственным близким мне человеком в этом городе была Галька, я попробовал было до нее дозвониться, но, увы. Ее не было на работе, а домашний телефон отозвался на мои призывы длинными безнадежными гудками. Ситуация была катастрофической. Похоже, потери людей в черном были столь велики, что они решили не стеснять себя светскими условностями даже в отношении дам.

Мне ничего не оставалось делать, как, развернув машину на сто восемьдесят градусов, отправляться к месту назначенной мне в ультимативной форме встречи. Мой визави, надо полагать, не случайно пригласил меня в уже знакомое кафе на набережной. Посетителей в этот час здесь было немного, и я без труда вычислил урода, которого уже имел возможность видеть в окне настигавшей меня черной «Волги». Если судить по лицу, то это была весьма решительная особь, находящаяся к тому же в крайне раздраженном состоянии. Я окинул взглядом довольно представительную фигуру, с заметно выпирающими через полотно рубахи мускулами, и выразил горячее несогласие с методами работы отдельных представителей криминального мира.

– Ничего с твоей девкой не случится, – грубо отозвался мускулистый амбал. – Если ты, конечно, будешь делать то, что я скажу.

По возрасту этому человеку можно было дать лет тридцать– тридцать пять. Глаз его я не видел, они прятались за темными очками, но, судя по грубому тону, он в себе был уверен на сто процентов. И так же на сто процентов он был уверен во мне. В том смысле, что никуда от него фотограф не денется и будет послушной собачкой выполнять его команды.

– Не пойму, чем я могу быть вам полезен. Пленку я продал еще утром. С убийцей не знаком, так в чем дело?

– Мне наплевать, с кем ты знаком, а с кем нет. А убийцу ты видел, более того успел его сфотографировать. Иначе этим козлам не за чем было покупать у тебя пленку. Короче, я возвращу тебе твою деваху, если ты выведешь меня либо на убийцу, либо на покупателя пленки. И запомни, времени у тебя только сутки. Убивать мы твою деваху не будем, просто изуродуем так, что на нее после этого даже навозная муха не сядет.

И ушел пружинистой походкой уверенного в себе сукиного сына. Бросаться на него с кулаками было бесполезно. Во-первых, я не был уверен, что мне удалось бы в одиночку справиться с этим бугаем, ибо парень я хоть и не хилый, но и этот меньше всего был похож на дюймовочку. А во-вторых, даже облегчив душу о его поганую рожу, я бы ни на миг не приблизил Галькино освобождение. Только усугубил бы и без того весьма серьезную ситуацию.

Помочь мне мог только Чернов, и я не раздумывая направил стопы в его офис. Встретивший было меня ироническим смешком, Виктор быстро проникся моими проблемами. Выслушав подробное описание внешности амбала, он только пожал плечами.

– В моей картотеке такой не значится.

– Судя по всему, он приезжий. Зато и убийца, и покупатель наверняка из нашего города. Давай-ка сюда свою картотеку.

Если я видел убийцу хотя бы мельком, то непременно вспомню. Не говоря уже о джентльмене в белом, этот стоял у меня перед глазами. Картотека Виктора, которую он собирал по крупицам, содержала в себе очень ценные сведения о довольно большом количестве людей, так или иначе связанных с криминальным бизнесом. Нельзя сказать, что информация была собрана Черновым законным путем, но этот вопрос в данную минуту волновал меня менее всего.

В картотеке оказалось более четырехсот лиц, и я провел более двух часов у компьютера, прежде чем обнаружить искомое. Это был джентльмен в белом. А точнее, Цонев Георгий Валерьевич.

– Странная фамилия. Осетинская, что ли?

– Скорее болгарская, – поправил меня Виктор. – Досталась, видимо, от предков, поскольку родился он в нашем городе. Сомнительно, чтобы он сам пошел на мокрое дело. Во всяком случае, ничего такого прежде за ним не числилось. Скорее всего, он выполнял чье-то поручение или пытался спрятать концы в деле, к которому имел косвенное отношение.

В словах Чернова был смысл. Видимо, человек, совершивший убийство, заметил фотографа, то бишь меня, в самый последний момент. И не успел ни закрыться, ни нейтрализовать меня каким-то образом. Кто же это мог быть, черт возьми? Я мысленно прокручивал в голове все кадры, но ни одной подозрительной физиономии так и не припомнил.

Виктор выяснял что-то по телефону, а потом, обернувшись ко мне, сказал со вздохом:

– Цонев полчаса назад улетел на отдых. Кажется, в Испанию.

Сделал дело, гуляй смело. Этот джентльмен в белом резал меня буквально без ножа. А убийцы в Черновской картотеке не было. Я просмотрел ее всю и просмотрел внимательно. Не за что было зацепиться. Абсолютно не за что. Хоть караул кричи.

– Остаются клиенты, которым ты успел отвезти фотографии, – очень вовремя наполнил мне Чернов.

Это был последний шанс. Шанс, правда, хилый, но на безрыбье выбирать не приходилось. Я не стал рассказывать Цоневу об этих фотографиях, потому что не хотел доставлять неприятности доверившимся мне людям и, как теперь выясняется, правильно сделал.

У меня было мало времени, а люди у нас в последнее время стали крайне недоверчивы. Мне пришлось пустить в ход все свое обаяние, но свет в конце тоннеля забрезжил лишь тогда, когда я, затратив на поиски почти четыре час, настиг последнего пятого клиента. Он единственный не смог мне объяснить, кем ему доводится господин средних лет в светло-зеленой рубашке с закатанными по самые локти рукавами.

– Да это вообще не наш, – бросил мне худой желчный клиент, раздраженный не на шутку моими вопросами. – Я вообще хотел, чтобы вы его обрезали. И сидит он за соседним столиком. Он все время кому-то звонил. Вот, видите, мобильник перед ним лежит.

– А к нему никто не подходил?

– Откуда мне знать. Там потом такое началось, после убийства. Меня чуть не целый час в милиции допрашивали.

Фотографию мне желчный дядя отдал в обмен на свои деньги. Правда, не совсем понятно было, что мне с этой фотографией делать. Самым простым было бы отдать ее амбалу в обмен на Гальку, но меня мучила совесть. Я мог ни за что, ни про что подставить совершенно невиновного человека, который пришел в кафе попить пиво. Да и амбал вряд ли удовлетворится одной только фотографией без имени, без фамилии, без точного адреса. Попробуйте найти по фотографии человека в многомиллионном городе. Не на телевидение же в самом деле обращаться.

– А почему бы не обратиться? – огорошил меня Чернов, после того как я вновь примчался к нему со своими печалями. – Время еще не позднее, а точнее самое смотрибельное. Даем эту фотографию, и просим дорогих сограждан, сообщить по телефону все, что они знают об этом человеке. У меня знакомая на телевидении. В два счета сейчас все оформим.

Виктор умчался к своей знакомой, а я нашел нужную программу, сел перед телевизором и стал ждать. Видимо, знакомая была чем-то сильно обязана Чернову, потому что изображение предполагаемого убийцы вместе с номером телефона появилось на экране всего лишь через час после начала моего бдения. А еще через десять минут зазвучали позывные моего мобильника, и чей-то взволнованный голос спросил у меня:

– А он что, убийца?

– А вы с ним знакомы?

– Жили когда-то в одном подъезде. По-моему, это Михаил Горохов. Отчества сейчас уже не помню.

– Вы не волнуйтесь, – посоветовал я своему благодетелю. – Человек просто попал в аварию, потерял дар речи. Вот мы и пытаемся выяснить, кто он такой.

– Ну, тогда это точно Михаил Горохов, – разочарованно, как мне показалось, вздохнула трубка. – Чем он сейчас занимается, я не знаю, но жох он, между нами, еще тот. Видел я его как-то в ювелирном магазине по улице Трудовой, когда жене колечко покупал.

Название этой улицы мне уже сегодня попадалось на глаза, и, метнувшись к компьютеру, я без труда установил, что расположенный на ней ювелирный магазин принадлежит Цоневу Валерию Георгиевичу. Вот почему, оказывается, джентльмен в белом так суетился сегодня по утру. Если он и не был замешан в убийстве, то, во всяком случае, являлся лицом кровно заинтересованным в том, чтобы изъятый у убитого товар попал по назначению. Ведь речь шла о камушках, если верить допрашивавшему меня по утру капитану. Мне было глубочайше наплевать, сколько каратов эти жлобы делили через кровь. Я не собирался оплакивать убитого курьера, а уж тем более мстить за него. Мне нужна была моя Галька, и я не собирался платить ее жизнью за спасение сукиного сына по фамилии Горохов и по имени Михаил. Я уже готовился выйти на связь с взявшим меня за горло амбалом, но тут мне позвонил еще один гражданин, который сразу же начал со страшных угроз в мой адрес, пересыпаемых специфическими выражениями. Если судить по взволнованному вступлению, то мне, похоже, позвонил в этот раз сам Горохов. Дабы не попасть впросак, я на всякий случай уточнил:

– Если не ошибаюсь, я разговариваю с человеком организовавшим убийство курьера с камушками вчера вечером возле летнего кафе на набережной?

– Я тебе, фотограф, пасть порву, я тебе…

Нет, разговор не прервался, Горохов продолжал пересыпать свою речь нецензурными выражениями, но мне наскучило его слушать. Он был то ли здорово пьян, то ли укололся. Во всяком случае, речь его была несвязной. Из этой несвязной речи я, однако, уяснил главное: именно Горохов убил курьера, а следовательно, я мог с легкой душой сдавать его врагам.

Я набрал номер амбала, который он вручил мне перед расставанием и без особой радости сообщил, что мне удалось установить имена, как джентльмена в белом, так и господина в зеленом, изображенного на одной из фотографий.

– Так назовите мне их.

– Сделаем так: вы привезете мою девушку к летнему кафе и отпустите ее, а я буду стоять в это время под фонарем в десяти метрах от вашей машины. Если девушка уйдет беспрепятственно, то я сразу же подсяду к вам, и мы уладим все формальности.

Чернов появился как нельзя кстати. Мои инструкции он выслушал внимательно, хотя нельзя сказать, что пришел от них в восторг.

– Подхватишь Гальку и рви когти, – сказал я ему. – Все остальное я беру на себя.

Чернов хотел выругаться, но потом передумал. Времени у нас действительно было в обрез. Стартовали мы почти одновременно. Я нисколько не сомневался, что Горохов попытается соединиться со мной еще раз, хотел было отключить телефон, но не решился, поскольку звонить мне мог не только пьяный придурок, но и амбал, если бы вдруг, в последний момент, случится что-то непредвиденное.

Горохов дорвался до моего уха в тот самый миг, когда я мишенью встал у столба, освещаемый гадским фонарем, от которого исходил неестественно-мертвенный свет, чрезвычайно мне не понравившийся. Нервы у меня были на пределе, а тут еще визг этого идиота. Поэтому я не удержался от того, чтобы испортить ему настроение уже окончательно6

– Сейчас я нахожусь в летнем кафе на набережной и собираюсь встретиться с человеком, который в свою очередь жаждет познакомиться с вами. Да вон он, кстати, подъезжает на «Волге» черного цвета.

Пока я прощался с Гороховым, Галька покинула машину, растерянно озираясь по сторонам. Если судить по внешнему виду, то она, кажется, не понесла большого ущерба. Лихо подруливший Чернов тут же подхватил ее в салон своей лайбы.

В «Волге» кроме амбала сидел еще один тип, вооруженный пистолетом, из которого он всего десять секунд назад целил мне в лоб. Морда у типа была такая, что я не усомнился в его способности убить ни в чем не повинного человека.

– Фамилии? – жестко сказал амбал.

– Цонев Валерий Георгиевич. Скорее всего, он заказчик. У него ювелирный магазин на Трудовой. И Горохов Михаил. Вот его фотография.

– А где гарантии, что ты нас не надул? Я хотел было ответить типу с пистолетом, что мы не в телемастерской, а фотографы гарантий не дают, но не успел. Из-за поворота выскочил коричневый «Форд» и резко затормозил прямо напротив «Волги».

– Вон они, гарантии, – сказал я, кивая на окно. – Кажется, это убийца. Пригнитесь.

Я недооценил темперамент господина Горохова. Этот сукин сын начал стрелять раньше, чем амбал успел выполнить мою рекомендацию. Такая нерасторопность стоила ему жизни. Горохова, правда не до смерти, подстрелил тип с пистолетом. Ну а типа оглушил я, врезав ребром ладони по шее, когда он пытался добить Горохова. Кровавая, в общем, вышла история. А все из-за этого чертова пьяницы, которому, однако, хватило ума, позвонить на телевидение и выяснить, что обращение с его портретом принес никто иной, как Виктор Чернов. Горохов был уже в офисе детектива, когда звонил мне во второй раз. А от офиса до набережной рукой подать. Моя ошибка стоила амбалу жизни, а мне еще одного процесса, в котором волей-неволей пришлось участвовать в уже привычной роли свидетеля.

История третья. СНАЙПЕР

Мой любимый вид транспорта – самолет. Быстро, выгодно, удобно. В крайнем случае я готов путешествовать на машине. Что же касается поезда, то недостатков в этом способе передвижения, на мой взгляд, больше, чем достоинств: во-первых, медленно, во-вторых, бесконечные остановки, причем необязательно на станции, можно и в чистом поле, ну и в третьих, попутчики. И _хотя человек я по натуре общительный, но даже моего природного оптимизма не хватает на то, чтобы чуть ли не целые сутки любоваться опухшей физиономией джентльмена, который никак не может добрать полной нормы для того, чтобы наконец провалиться в сладкую пропасть сна. Нет, дебоширом его назвать было нельзя, наоборот, своей пьяной вежливостью он достал уже всех окружающих, включая сердитую проводницу, грозившую вызвать бригадира в ответ на претензии захмелевшего донжуана. Словом, обычная история. В какую бы часть нашей необъятной родины вы ни отправились поездом, вам обязательно достанется в попутчики субъект с пьяной претензией на всеобщее внимание и готовностью вывернуть нетрезвую душу наизнанку перед собратьями-пассажирами, отнюдь не горящими желанием весь этот бред выслушивать. Пару раз я предлагал высадить пьяного джентльмена на ближайшей станции и трижды был готов выбросить его из поезда. К сожалению, каждый раз на моем пути вставала вагонная общественность, всегда почему-то готовая у нас отстаивать право пьяницы на достойную жизнь, даже в ущерб людям трезвым и законопослушным. Не сочтите меня водконенавистником или пивофобом, поскольку я и сам иной раз бываю склонен к употреблению горячительных напитков, однако пьяных придурков не выношу. Этот же в течение целых суток пускал слюну по вагону, доводя меня до белого каления.

Звали пьяного джентльмена Васей, о чем он мне доверительно сообщил через минуту после своего появления в вагоне. Самое обидное, что ехал этот Вася аккурат до моего родного города, а следовательно, не было никакой надежды избавиться от него на законном основании до конца путешествия. Я уже проклял тот час, когда согласился на эту поездку, и тридцать три раза укорил себя за то, что не воспользовался собственным автомобилем. К сожалению, далеко не все дороги в наших краях соответствуют высокому званию автомобильных. Во всяком случае, кое-где и в отдельно взятых местах они проходимы только на тракторе или луноходе. Я имел возможность убедиться в этом собственными глазами, когда, выполняя поручение Гальки, навещал ее родителей в глухом медвежьем углу. Приняли меня там как родного, да и вообще поездку можно было бы считать весьма успешной, если бы на обратном пути мне в попутчики не достался натуральный хмырь.

Задремал я только под утро и практически тут же был разбужен сердитой проводницей, поскольку пришла пора выметаться из остановившегося поезда.

– Беда с вами, с мужиками, – покачала головой почетная железнодорожница. – Сумку-то захвати.

Сумка, между прочим, была не моя, сумка была Васина, о чем я и сказал проводнице.

– Да вон же он, этот пьяница, – кивнула она на окно

где действительно красовался в измятой до полного безобразия шляпе мой неугомонный попутчик. – Передай ты ему, ради бога, его барахло.

Вообще-то я был обременен поклажей до полного не могу, и причиной тому была щедрость Галькиных родителей, которые почему-то считали, что их дочь пухнет с голоду в проклятущем городе. Если верить телевизору, то наша деревня разорена подчистую, но ёсли верить собственным рукам и плечам, согнутым под непомерной тяжестью, то приходится признавать, что слухи эти сильно преувеличены.

Почетная железнодорожница все-таки сунула мне эту чертову Васину сумку, и я, проклиная в душе весь белый свет. бросился в погоню за мятой шляпой, которая выписывала немыслимые зигзаги по перрону. Вася, разумеется так и не протрезвел до конца путешествия и теперь распугивал своим расхристанным видом и пассажиров, и провожающих, и встречающих… Двигался он, однако, настолько быстро, что я, несмотря на все старания, так и не смог его настичь. Не исключено, впрочем, что он просто завалился в какой-то закуток, а я, увлеченный погоней, проскочил мимо прикорнувшего человека. Искать по вокзалу этого придурка я не собирался. Сумку же хотел сначала просто выкинуть, но потом передумал. Там вполне могли быть и деньги, и документы, и еще что-то важное.

Словом, как ни был я зол на Васю, природный гуманизм взял свое, и я допер чужое барахло до собственной квартиры, где и предался отдохновению после трудов праведных. Отсыпался я до вечера и был разбужен вернувшейся с работы Галькой.

– А это что за сумка? – немедленно обнаружила она мое нечаянное приобретение.

– Попутчик, будь он неладен.

Сумка была приличная, кожаная. Рыться я в ней, разумеется, не стал, тем более что документы, а именно паспорт, лежали в боковом кармашке. Паспорт был вы дан на имя Шабанова Михаила Михайловича. Последнее меня особенно удивило, поскольку я точно знал, что человек, которому принадлежало барахло, называл себя Васей.

Всякое, конечно, бывает. В пьяном виде себя можно вообразить и Наполеоном Бонапартом и Аполлоном Бельведерским, были бы, как говорится, градусы, а уж белая горячка себя ждать не заставит, но называть себя Васей, будучи по паспорту Мишей, это странно даже для человека, страдающего психозом. Адрес Васи-Миши в паспорте был указан, и жил этот хмырь чуть ли не на соседней улице, так что я не стал на его счет напрягать извилины. Ну хочется Мише называться Васей, и на здоровье, какое мне до этого всего дело. В конце концов, у меня и своих забот хватает.

О Мише-Васе я вновь вспомнил только поутру, а точнее, к обеду следующего дня, собираясь на промысел. Сумку я взял с собой, надеясь заскочить по ходу дела к господину Шабанову, проживающему в доме под номером пять на улице имени Парижской коммуны. Дабы не ошибиться с квартирой, я еще раз заглянул в паспорт, и при дневном свете мне показалось, что Миша Шабанов на фотографии напоминает моего попутчика Васю лишь отдаленно. То есть на фотографии он значительно моложе, чем в действительности. Удивляться этому не приходилось, поскольку паспорт советского образца был выдан еще семнадцать лет тому назад, когда Миша был относительно молод, обладал пышной шевелюрой и, видимо, нравился тогдашним девушкам, которые ныне уже грозили стать бабушками. Мой же Вася морду наел чуть не вдвое больше против Мишиной и здорово облысел за минувшие годы. В общем, Васе-Мише пора было менять краснокожую советскую паспортину на не менее роскошную книжицу с двуглавым орлом на обложке.

Дом номер пять был самым обычным панельным домом, а дверь третьего подъезда, на мое счастье, не была снабжена замком, как принято ныне по занесенной с Запада моде. В общем, я рассчитывал без проблем подняться на третий этаж и расплеваться с надоевшим мне за два дня Мишей-Васей. Увы, моим светлым надеждам не суждено было сбыться. Три молодых человека хулиганской наружности преградили мне путь на лестничной площадке между вторым и третьим этажами с намерением пощупать область лица. Причем это намерение столь ясно читалось на их решительных физиономиях, что я принял оборонительную позу еще до того, как успел спросить, за что. За что, дорогие сограждане, хотите изувечить соотечественника вашего, Веселова Игоря Витальевича, холостого, несудимого и благожелательно расположенного к окружающему миру? К сожалению, я не успел ни вопрос задать, ни тем более получить на него вразумительный ответ. По-моему, на руке пижонистого блондина в кожаной куртке и синих джинсах был кастет. И хотя достал он меня всего лишь в плечо, удар получился более чем чувствительным. Собственно, целил-то он в челюсть, и если бы не моя расторопность, перелом лицевых костей был бы мне обеспечен.

В долгу я не остался и со своей стороны отметился кулаком на луноподобном лике хмыря в кепочке, наседавшего на меня слева. Лица третьего я не успел разглядеть, поскольку врезал в это самое лицо увесистой Васиной сумкой и заметно его при этом деформировал. После двух подряд совершенных подвигов я решил с третьим погодить, да и к Михаилу Михайловичу Шабанову мне почему-то идти расхотелось, словом, я очень и очень быстро спустился вниз, несмотря на громкие протесты моих оппонентов, которые в матерных выражениях настаивали на продолжении знакомства. Чрезмерно прыткому пижонистому блондину, который догнал меня почти у самой машины, я от души врезал ногой в живот.

Однако смыться с места происшествия мне не дали. Стоило мне только ухватиться за руль, как в голову мою уперлось нечто железное, скорее всего ствол пистолета. Я все-таки попытался обернуться, но разглядеть лицо владельца пистолета не успел. Сознание вдруг вспыхнуло огненным шаром и ухнуло вниз, в черную непроглядную пропасть.

Очнулся я от звука голосов и звона в собственных ушах. Болела голова, с которой обошлись откровенно по-свински, ныло плечо, поврежденное хулиганским кастетом. Однако душевная травма была куда серьезнее физических повреждений. Первой же мыслью, пришедшей мне в голову после довольно продолжительного небытия, была мысль о собственной чудовищной глупости. Ведь догадывался же, что дело здесь не совсем чисто, и тем не менее легкомысленно поперся в пасть зверя, не позаботившись о подстраховке. Возможно, я и дальше бы травил себе душу запоздалым раскаянием, но мешала боль за ухом и тошнотворная муть в голове. Чтобы избавиться и от того, и от другого, я открыл глаза и, наверное, напрасно это сделал. Поскольку действительность, в которую я столь неосторожно решил вернуться, не сулила мне ничего хорошего.

Первое, что я увидел, была сумка, то ли Васина, то ли Мишина. Сумка стояла на столе, и над ней с видом фокусника колдовал бритый наголо человек, явно перешагнувший сорокалетний рубеж. Мне показалось, что я его опознал, во всяком случае, этот тип вполне мог быть Мишей Шабановым, постаревшим, погрузневшим и весьма

потрепанным жизнью за минувшие семнадцать лет. Нельзя сказать, что это было типично дегенеративное лицо, но, во всяком случае, печать интеллекта на нем отсутствовала явно. Нет, на «моего» Васю этот субъект был мало похож. К сожалению, и от Миши семнадцатилетней давности ему удалось сохранить немногое, и дело, разумеется, здесь не только в прическе.

В общем-то я предполагал, что в сумке находится нечто увесистое и твердое, но о снайперской винтовке, пусть и в разобранном виде, я, честно говоря, не подумал. Как не подумал и о двух пистолетах, скорее всего, иностранного производства. Все это аккуратно было завернуто в штаны и рубахи. А сверху тоже лежало барахло, давно не стиранное, отбивающее всякое желание в нем копаться.

– Все на месте, – радостно сказал Миша, взглянув на меня при этом почему-то без особой симпатии.

– Никто не притрагивался? – Голос прозвучал справа, и я с трудом повернул голову, чтобы увидеть говорившего.

Этого человека можно было назвать полной противоположностью потрепанного и облинявшего Миши. Во-первых, он был моложе, вряд ли ему перевалило за тридцать пять, во-вторых, явно крепче и по внешнему виду, и по уверенному острому взгляду, который он бросил на меня. Словом, именно этот человек с резкими чертами лица и скрипучим голосом был здесь главным, о чем свидетельствовало и суетливое поведение Шабанова, и почтительное молчание пижонистого блондина, стоящего за моей спиной.

– Все абсолютно так, как я укладывал, – с готовностью заверил Шабанов. – По-моему, он даже замок не расстегивал.

– Смотри, Сова, не ошибись, – главарь холодно глянул уже на подельника. – Второй ошибки я тебе не прощу.

– Ну что ты в самом деле, Николай. Кто мог подумать, что этот лох способен украсть сумку. Да и распили мы всего бутылку. Наверняка он, гад, что-то мне подсыпал.

В общем, насколько я понял, история была самая банальная, типично железнодорожная. Миша с Васей познакомились на вокзале и, чтобы скоротать время, раздавили бутылку водки, а возможно, и не одну, после чего Миша слегка прикемарил, а когда очнулся, то рядом не было ни Васи, ни сумки. Причем я не исключаю, что Вася даже не был вором, а сумку просто прихватил по ошибке, спьяну посчитав своей. В пользу этой версии говорил тот факт, что он эту сумку забыл в вагоне, на этот раз посчитав, и совершенно справедливо, чужой. Откуда же бедному пьяному Васе было знать, что некая банда прикупила для каких-то темных дел три ствола и с помощью ротозея Миши пыталась перебросить их в нужное место.

– Я ведь как очнулся, так сразу вам позвонил и приметы этого лоха передал. Он ведь в наш город ехал.

– Ты меня не серди, Сова, – скосил злые глаза на подельника Николай. – Ты нас всех подставил. Окажись на месте этого парня какой-нибудь крохобор, мы бы сейчас уже на нарах куковали. Или проводница передала бы забытую пассажиром сумку в милицию.

– Но вы же опросили проводницу, – обиженно прогундел Миша, который и круглыми глупыми глазами, и чуть загнутым книзу носом как нельзя более оправдывал свое прозвище.

– Опросили! – возмущенно вскрикнул пижонистый блондин. – Да мы сутки глаз не смыкали. Этот лох так ничего и не сказал. В крови пришлось по твоей милости измараться.

– Зря, – подал я наконец свой голос. – Зря убили Васю. Он ведь даже и не понял спьяну, что украл эту сумку. И меня зря схватили, я же эту сумку нес гражданину Шабанову. Вручил бы и сумку, и паспорт, все как положено. Получил бы от него спасибо и забыл бы навсегда о существовании Миши Шабанова.

– Все так, уважаемый Веселов Игорь Витальевич, – отозвался Николай, задумчиво разглядывая лежащие на столе документы, паспорт и военный билет, по всей видимости вытащенные расторопными подручными из моего кармана. – Но никто нам не мог дать гарантии, что ты предварительно не заглянул в сумку и не известил ментов о ее содержимом. Либо не обратился к расторопным людишкам с целью нас выследить и сорвать возможный куш. Я, кстати, и сейчас в тебе до конца не уверен, хотя пока вроде бы все тихо. Вот я и организовал это нападение наркоманов на одиноко бредущего по подъезду путника. При нужде нападение можно было бы списать на самую обычную драку. К тому же Шабанов в той квартире давно уже не живет, он там только прописан. В общем, тебе крупно не повезло. Обстоятельства сложились не в твою пользу, сержант. Не надо было тебе брать у проводницы эту сумку, герой-десантник. Глядишь, и прожил бы оставшуюся жизнь в покое и радости.

Миша Шабанов глупо хихикнул и за свое поведение получил выговор от склонного к философскому осмыслению действительности начальника:

– Закрой рот, Сова. Из-за твоей дурости приходится отправлять на тот свет ни в чем не повинных людей.

Мне почему-то не себя стало жаль, а Васю. Возможно, виной тому был удар по голове, возможно, врожденный гуманизм, от которого меня не излечила даже война. Но мне казалось, что пьяница Вася не заслужил такой нелепой и страшной смерти. И еще меньше такой смерти заслуживал я. Если честно, то мне стало страшно. Я очень даже хорошо понимал, что с такими замороженными глазами, как у этого Николая, не шутят о смерти. Мне и прежде доводилось встречать таких людей. Садистами их назвать, пожалуй, нельзя, ибо вряд ли чужая боль доставляет им наслаждение. Просто они существуют по другую сторону добра и зла. А побудительной причиной их действий скорее всего является власть над чужими жизнями. Пустъ даже если это жизни таких ничтожеств, как Сова или этот пижонистый блондин с повадками обласканной паханом шустрой шестерки.

– Я ведь ме зверь какой-нибудь, сержант, – теперь Николай обращался уже непосредственно ко мне. – Мне жаль тебя убивать, тем более что ты ни в чем передо мной не провинился. Просто так карта легла. Войди и ты в мое положение. Ну не могу я вот так просто взять и отпустить тебя. Это все равно что удавку себе на шею накинуть, а конец ее тебе в руки отдать. Захочешь – задушишь, не захочешь – пощадишь. А у меня обязательства перед людьми.

– Да ты что, Николай? – вякнул из угла сконфуженный Сова. – Он же нас продаст. Да я его своими собственными руками… Только скажи.

– Молчи, Миша, – строго сказал главарь. – Это не твоего ума дело. Я буду решать.

Он, конечно, рисовался и передо мной, и перед Митей, и перед преданно сопевшим над моим ухом блондином. Ему приятно было осознавать свою власть большого сильного кота над попавшей в беду мышью, и он просто не мог отказать себе в удовольствии поиграть с нею. Для меня это был шанс, хотя, возможно, шанс призрачный. Очень трудно противостоять трем физически крепким и вооруженным мужикам в одиночку, да еще со связанными за спиной руками. А руки у меня были связаны крепко, настолько крепко, что я их практически уже не чувствовал.

– Из патового положения у тебя есть только один выход, десантник.

– И что это за выход?

– Винтовку видишь? Ты ведь стрелял из таких? – Ну допустим.

– Выстрелишь еще один раз. Только один. И ты свободен.

– Да ну… – протянул было Сова.

– Заткнись, – последовал в его сторону короткий приказ.

Дураком этот Николай в любом случае не был. Выстрел из винтовки вязал меня по рукам и ногам крепче веревки. А пуля, посланная мною в чужую голову, становилась надежнейшим кляпом для моего рта.

– Я солдат, а не убийца.

– Я тебя понимаю, сержант: убивать людей для нормального человека не такая уж приятная работа. Давит на психику. Но ведь и ты не красная девица. И уже убивал на войне. Даже медаль за это получил, судя по записи в военном билете, – «За отвагу».

– Я выполнял приказ.

– Понимаю. Но ведь и жизнь свою тем самым спасал. Не убьешь ты – убьют тебя. На войне, как на войне. Я предлагаю тебе то же самое. А чтобы совершенно успокоить твою совесть, я скажу, что убивать придется чеченца. Понимаешь, чеченца. Врага! И в обмен на его жизнь ты получишь свою. Для тебя это будет еще один день войны, и только. Ты ведь убивал их из засады, сержант. Так убей еще и этого. Вот, полюбуйся, он здесь на фотографии.

На фотографии действительно был человек с лицом, как ныне принято выражаться, кавказской национальности. Скорее всего он действительно был чеченцем, во всяком случае, никто не мог помешать мне думать именно так. А чеченцев я не люблю, и это тоже правда. И никакие разговоры о дружбе народов никогда не заставят меня забыть ни окровавленного тела Сереги Зайцева, снятого с креста, ни обглоданного грозненскими псами лица Андрюхи Безбородова.

А Андрюху убил чеченский снайпер. И мне не составляло никакого труда представить, что снайпером был этот чеченец на фотографии. Никакого! Даже сейчас, вспоминая о том, что было несколько лет назад, я чувствовал, как тугой комок ненависти подкатывает к горлу, понуждая сказать – «да». И ведь действительно всего-то навсего чеченец. А я таких убивал. Я их ненавидел тогда, и я их ненавижу до сих пор. Наверное, и им меня любить не за что, но это уже их проблемы. Это проблемы джигита, ухмыляющегося с фотографии на фоне богатого особняка, испохабивившего среднерусский ландшафт.

– Ладно. Я согласен.

– Ой, не верю я ему, Николай, – завелся было Сова, но, перехватив взгляд главаря, тут же и осекся.

– Развяжите ему руки. Им еще предстоит сегодня потрудиться.

Николай был явно доволен моим решением. И вероятно, гордился собственным знанием человеческой природы. Конечно, меня могли прикончить после того, как я отправлю в мир иной намеченную жертву, но это маловероятно. Как маловероятно и то, что эти люди оставят меня в покое. Однажды став на путь киллера, с него потом так просто не сходят. И я не был настолько наивен, чтобы этого не понимать.

Мне дали подержать собранную винтовку и заглянуть в оптический прицел.

– Патрон будет всего один, – криво усмехнулся Миша Сова. – Так что не промахнись, десантник. Я-то в твой затылок с двух метров уж точно попаду.

На всякий случай они завязали мне глаза. Все-таки надо отдать должное Николаю, он был очень предусмотрительным человеком и не хотел, чтобы о его тайном логове знал посторонний. Кроме всего прочего, это должно было убедить меня в том, что в случае выполнения условий договора убивать они меня действительно не будут. Тонкий намек, ничего не скажешь. Одно непонятно, как при таком уме и предусмотрительности Николай доверился Мише Шабанову в столь, ответственном деле, как переброска оружия. Конечно, и на старуху бывает проруха, но скорее речь идет о дефиците стоящих кадров. А кадры, как сказал один известный политик, решают всё. Повязку с моих глаз наконец сняли, и я без удивления опознал салон собственного автомобиля. В общем-то сидящий за рулем Николай ничем не рисковал. Хозяин машины был здесь же в салоне, и если бы нас вдруг остановила расторопная ГИБДД, то я был бы ей представлен в лучшем виде, вместе с документами, подтверждающими мои права на владение транспортным средством. А то, что хозяин сидит на заднем сиденье в компании двух придурков, тычущих ему в бок пистолетами, вряд ли было бы замечено равнодушным взглядом. Мне не доверяли, и в своих сомнениях эти люди были правы. Если бы у меня была хоть малейшая возможность от них скрыться, то я бы воспользовался ею не задумываясь.

Руки у меня не были связаны, и я попробовал взглянуть на часы. Блондин тут же ткнул меня пистолетом под ребро, и довольно чувствительно. А часы, к сожалению, были разбиты вдребезги. Галькин подарок, между прочим. Потеря меня огорчила, хотя это была не самая большая неприятность из пережитых мною за сегодняшний день.

– Сейчас половина шестого, – сказал заметивший мое движение Николай. – Чеченец возвращается в свой особняк приблизительно пятнадцать минут седьмого. Так

что время у нас пока есть. – А если он задержится?

– Если он задержится, то мы его подождем. Ну а если он вообще сегодня не приедет, то тогда тебе опять не повезло, десантник. Как ты понимаешь, своей тюрьмы у нас пока еще нет.

– Зато свое кладбище имеется, – хохотнул Сова и тут же заткнулся под строгим взглядом начальства.

Место было глухое. То ли недостроенное, то ли уже успевшее развалиться трехэтажное

кирпичное здание, окруженное полусгнившим деревянным забором, выкрашенным когда-то очень давно зеленой краской. Двор был завален железным хламом, кажется, остатками оборудования, которые то ли не успели разворовать, то ли не сочли достаточно ценными, а может быть, они были слишком тяжелым для мелких несунов. Во всяком случае, я очень озаботился колесами своего автомобиля, но, кажется, все обошлось.

На третий этаж мы поднимались втроем. Винтовку нес блондин, а Сова в нетерпении тыкал мне пистолетом в спину и зло ругался сквозь зубы.

– Ты не дергайся, – посоветовал я ему. – Побереги нервишки.

Николай остался в машине, взяв на себя обязанность постоять на шухере, пока его подручные вершат преступные дела. Позиция, впрочем, была выбрана идеально. Она позволяла видеть особняк, который я опознал с первого взгляда, даже без оптики. И было до этого особняка метров четыреста, не больше.

– С такого места трудно промахнуться.

– Тебе и карты в руки, – криво усмехнулся блондин. Стрелять я решил с колена. Просто так мне было удобнее. В случае нужды я мог опереться на подоконник. Сова расположился справа от меня с пистолетом, который постоянно держал на весу в полусогнутой руке. Придурок. За десять-пятнадцадь минут рука непременно устанет, и выстрел, предназначенный врагу, почти наверняка уйдет в молоко». Да и расположился Сова в трех-чeтыpex шагах от провала, которым обрывалась площадка, где мы столь удобно расположились. Блондин стоял у меня за спиной, пристроив ствол между моих лопаток. Дышал он прерывисто и зло, видимо, здорово нервничал.

– Убери пистолет, – процедил я ему сквозь зубы. – Рука у тебя дрогнет в ответственный момент – собьешь мне прицел.

Видимо, мой совет показался блондину разумным поскольку пистолет он убрал и даже отступил на два шаг

– Вот они, – крикнул чуть не в полный голо Сова, тыча пистолетом в окно.

Похоже. Это действительно были они. Машина уверенно двигалась к особняку, и я уже видел сквозь оптический прицел сидевшего за рулем человека. Кажется, это был тот самый чеченец с фотографии. Впрочем, я мог и ошибаться. Следовало подождать, пока машина остановится, и водитель с пассажирами выберутся из салона. Все-таки я оказался прав – за рулем сидел именно он, я сразу его опознал, как только он ступил на плиты двора. Странно что дом не был обнесен забором. Возможно, просто не успели. И эта либо промашка, либо нерасторопность могла стоить чеченцу жизни. Пассажиры «Мерседеса» были скорее всего охранниками. Во всяком случае, очень уж профессионально они оглядывались по сторонам.

– Стреляй, – прошипел Сова.

– Заткнись, – цыкнул на него блондин.

Я не мог промахнуться. Я был уверен, что попаду. Небольшое движение пальцем, и все. Вот только убить человека всегда непросто. Особенно когда он и думать не думает о смерти, вполне довольный жизнью и самим собой. Он не собирался умирать, этот чеченец, но он не со5ирался и убивать. И это было моей главной проблемой. – Стреляй, – прошипел теперь уже блондин.

Зря он это сделал. Его голос меня подхлестнул, я в секунду перекинул винтовку стволом назад, упер приклад в подоконник и действительно выстрелил. Отдача была такой сильной, что вывихнула мне кисть правой руки. Но закричал от боли не я – закричал блондин, роняя на пол пистолет. Я развернулся и ударил Сову ногой в плечо. Опоздал я буквально на мгновение – прежде чем рухнуть в провал этот сукин сын все-таки успел выстрелить. И к боли в вывихнутой руке добавилась еще боль в боку. Я очень надеялся, что пуля прошла скользом и рана не помешает мне двигаться. Надо было дотянуться до пистолета, утерянного вопящим блондином, и удержать его в левой руке.

Блондина я, кажется, попортил изрядно, правая рука его была красной от крови, и он держал ее на весу, глядя на меня обезумевшими глазами. Был он в шоке, и я без труда овладел его пистолетом. Откуда-то снизу вопил травмированный Миша. Потом к голосу Миши присоединился голос Николая, который ругался матом, пытаясь выпытать у Совы подробности случившегося, но тот лишь выкрикивал в беспамятстве:

– Нога, нога, моя нога…

Была у меня надежда, что Николай, бросив подельников, скроется на моем «Форде», дабы не искушать судьбу. Но это была тщетная надежда, мой противник не принадлежал к типу людей, которые прощают своих врагов.

– Зря, Игорек, ты это сделал, – раздался снизу его уверенный и почти спокойный голос. – Мог бы дожить до пенсии.

На помощь извне я не надеялся. Маловероятно, что в расположенном в полукилометре поселке могли слышать нашу стрельбу. А если и слышали, то вряд ли обратили внимание. Кому какое дело, что там происходит на давно заброшенном заводике.

А на заброшенном заводике два человека играли в прятки. В детстве это было моей любимой забавой. Я умел двигаться бесшумно и находить укромные уголки в самых неожиданных местах. Сейчас силы были явно неравные. У Николая две руки, а у меня только одна, да и та левая, и вдобавок ко всему – окровавленный бок с раной, пусть и неглубокой, но весьма болезненной, мешающей быстро двигаться. И в довершение ко всем неприятностям я родился правшой, и с левой руки если и мог попасть в цель, то с весьма небольшого расстояния. Зато Николай себя не стеснял и упражнялся в стрельбе с завидной регулярностью. Во всяком случае, он уже дважды мог в меня попасть, а моя пуля ушла так далеко от объекта, что исторгла из его груди откровенный смех.

– Кто учил тебя так стрелять, сержант?

Положим, стрелять меня учили грамотные инструкторы, просто силы у здорового поболее, чем у раненого. В дискуссию с Николаем я, однако, вступать не стал. Николай быстрее двигался, точнее стрелял, а потому у меня была только одна возможность уравнять шансы: сблизиться с ним до расстояния пяти-шести метров и выстрелить первым. Причем сделать это нужно было как можно скорее, ибо от потери крови у меня кружилась голова, а тело все неохотнее выполняло команды перевозбужденного страхом мозга.

Я стоял за углом и ждал, считая шаги уверенно передвигающегося Николая, по моим прикидкам ему оставалось сделать еще десять шагов до рандеву, но моего терпения хватило только на то, чтобы досчитать до шести. Я вывернул из-за угла и выстрелил почти сразу же, не целясь. А потом прыгнул вперед, вложив в удар рукоятью пистолета все оставшиеся силы. Кажется, я на минуту потерял сознание, возможно, беспамятство длилось дольше. Во всяком случае, очнулся я раньше Николая и успел ногой отбросить его пистолет в сторону, а потом отполз шагов на пять назад и сел, прислонившись спиной к стене.

Удивительно, но я попал в Николая, правое плечо его было темным от крови. А удар рукояти пришелся в челюсть. Во всяком случае, именно за челюсть он схватился левой рукой, едва успев открыть глаза. Впрочем, челюсть, кажется, не слишком пострадала – то ли удар пришелся скользом, то ли силы мне изменили.

– Ну вот и приехали, – сказал я ему.

– Куда? – спросил Николай, не успевший вырваться из пут беспамятства.

– К теще на блины.

Он наконец очнулся и взглянул на меня вполне осмысленными глазами:

– Ты не выстрелишь.

– Ну почему же, Коля. Я ведь солдат, а ты вышел на тропу войны. Здесь убивают, ублюдок, слышишь, убивают. Но тебе я дам шанс. У тебя в кармане мой мобильник. Набери номер милиции и расскажи все, как было. А иначе сдохнешь, понял, сволочь, сдохнешь! Звони, Коля, звони.

История четвертая. ФОТОГРАФ И ГАДАЛКА

Сеня Шергунов притащился в Черновский офис в состоянии близком к истерическому. Всегда немного сонная его физиономия на этот раз могла служить моделью какому-нибудь скульптору-реалисту в эпохальной работе «Крушение надежд» или «Конец света в отдельно взятом регионе» Словом, Сеня был не в себе, и это сразу бросалось в глаза даже не слишком наблюдательному человеку. Собственно, детективное агентство для того и предназначено, чтобы людям было к кому обратиться в случае обострения шизофренической мании преследования или ревности, разросшейся до клинических масштабов. Иных клиентов у Виктора Чернова, этого Шерлока Холмса российского разлива периода реформ и всеобщих психических расстройств, практически не бывает. Говорю это со всей ответственностью, ибо имел уже неоднократно сомнительное удовольствие, исполнять при известном в нашем городе сыщике роль доктора Ватсона. А в офисе рыцаря плаща и кинжала я оказался по той простой причине, что имею слабость пить кофе перед началом рабочего дня, который у меня совпадает с обеденным перерывом у людей нормальных. Я, видите ли, свободный художник, в том смысле, что свободно выбираю сферу приложения своих усилий по добыванию хлеба насущного, прикрываясь не слишком престижной профессией фотографа. И черт бы с ним, с престижем, если бы профессия гарантировала приличный доход, но, увы, как раз с оплатой моих скромных трудов часто возникают проблемы. Клиент нынче пошел прижимистый и склонный к недооценке истинного таланта. Словом, очень часто приходиться подрабатывать на стороне, и побочные доходы, как ни прискорбно это осознавать, у меня превышают доходы от основного вида деятельности, что почему-то нервирует налоговые органы, которые никак не могут взять в толк, каким образом я за последний год умудрился обзавестись квартирой в целых две комнаты, не считая кухни, сортира и ванны, а также – автомобилем престижной модели. Словом, компетентные товарищи подозревают меня в чем-то нехорошем и, видит Бог, совершенно напрасно. Не то чтобы я ангел во плоти, но в крупных аферах и преступлениях века не замечен. Это мог бы подтвердить и детектив Виктор Чернов, но цена его слову в компетентных сферах – грош, несмотря на представительную внешность и даже наличие некоторых способностей в сыскном деле.

– Жена, что ли, изменила? – спросил Чернов у потенциального клиента, потягивая с наслаждением кофе, который он умел заваривать как никто в городе. Я неоднократно советовал ему сменить род занятий и открыть кафетерий, но резидент Шварц остался верен избранной стезе.

– Хуже, – вздохнул Сеня и даже не взглянул на чашечку кофе, которую я любезно поставил перед ним, желая подбодрить старого друга в минуту роковую.

– Любопытно, – пыхнул сигаретным дымом Чернов. – Что может быть для примерного семьянина хуже, чем измена жены?

– Вероятно, приезд любимой тещи, – попробовал я продемонстрировать дедуктивные способности, но, увы, без большого успеха.

– Вы можете выслушать человека, – рассердился Сеня. – Я здесь вполне официально и по очень важному делу.

– Клиент вправе требовать к себе уважения, – сказал я Чернову и тот со мной согласился – убрал длинные ноги со стола, привел в рабочее состояние компьютер, взял в руки авторучку, придвинул к себе лист бумаги, а пепельницу наоборот отставил под самый нос Шергунова.

– У меня Бобик сдох, – сказал Сеня трагическим голосом принца Гамлета, произносящего свое знаменитое: «Бедный Йорик».

Бедный Бобик. Я знал его еще щенком: очень милое, добродушное, хотя и беспородное создание, любимец Шергуновской семьи и всего двора. Без шуток, я действительно огорчился, поскольку вообще люблю собак, а Бобика любил и в частности за веселый, дружелюбный и бесшабашный нрав.

– Отравление? Насилие? Трагическая случайность? – профессиональным тоном полюбопытствовал резидент Шварц.

– Не знаю, – развел руками Сеня. – Но это еще не все. У меня украли автомобиль.

А вот это действительно прозвучало как гром среди ясного неба. Особенно если учесть, что Шергуновский «Москвич», выпуска, если не ошибаюсь, одна тысяча девятьсот семьдесят второго года, представлял собой ценность разве что в качестве экспоната музея, но никак не в качестве самодвижущейся тележки. Украсть эту груду металлолома мог только маньяк, автомобильный извращенец, мазохист, мечтающий провести остаток жизни в горизонтальном положении под кузовом разваливающегося на ходу ублюдка.

– Подробности?

– Да какие подробности? – возмутился Сеня. – Прихожу по утру в гараж и вижу распахнутые створки. В траве лежат замки с перекушенными дужками. Вот и весь сказ.

– В милицию обращались?

– Написал заявление, – вздохнул Сеня. – Но искать они его не будут, это точно.

В данном случае я был с Шергуновым абсолютно согласен. И вовсе не потому, что я плохо отношусь с доблестным стражам порядка, а по той простой причине, что подобная рухлядь ну никак не стоит бензина и времени, которые могли бы быть потрачены на ее поиски. Красная цена желтому «Москвичу» сто долларов в базарный день. Тем не менее, Сеню я очень хорошо понимал. Для него «Москвич» был семейной реликвией, передаваемой из поколение в поколение. На этом чуде технического прогресса времен застоя ездил еще дедушка Семена, потом его отец, потом сам Сеня, который наверняка мечтал вручить руль своему ненаглядному отпрыску. Правда до этого волнующего момента должно было пройти никак не мене пятнадцати лет. Я был сто процентов уверен, что столько времени ублюдок канареечного цвета на белом свете не протянет и как в воду глядел. Иное дело, что мне в голову не приходило, что конец любимца семьи Шергуновых будет столь трагическим. Сеня предположил, что украли его не иначе как на запчасти, и в этом предположении был свой резон.

– Расчлененка не исключена, – согласился с нами и Чернов, предварительно посоветовавшись о чем-то с компьютером.

– А началось все с наследства, – вздохнул Сеня. – Я так и сказал тогда Машке: жди теперь неприятности.

– Стоп, – поднял руку Чернов. – О наследстве попрошу подробнее. Золотые слитки, драгоценности, загородная вилла?

– Какая вилла?! – возмущенно охнул Сеня. – Курятник на шести сотках. Машка получила домишко в наследство от умершей тетки еще год назад. Вот после этого все и началось.

– А что началось-то? – не удержался я от вопроса.

– Неприятности. Полгода назад я там руку вывихнул, потом Мишка палец занозил, ну и Машка золотое обручальное кольцо потеряла. Весь участок на карачках излазили, но так ничего и не нашли. За лето я там десять раз колесо пропорол. Можете себе представить? Кому отдых, а я, как последний дурак, разбортовываю и клею. Проклятое место.

– А почему проклятое? – осторожно полюбопытствовал Чернов.

Сеня смутился, заерзал на стуле. Судя по всему, мой друг детства что-то не договаривала. Ибо ссылки на нечистую силу для бывшего пионерского активиста, заслуженного советского атеиста, да еще в столь тривиальном и весьма далеком от мистики деле, как хищение автомобиля, звучали довольно странно. Свои сомнения я не постеснялся высказать вслух, чем вогнал Шергунова в краску. После перекрестного допроса, проведенного Черновым с моим посильным участием, выяснились интересные подробности. Смерть бобика, кражу машины и прочие неприятности Сене накаркала какая-то ведьма.

– Да не мне она накаркала, а Машке, – запротестовал Шергунов. – И не ведьма она, а экстрасенс. Даже, кажется, доктор каких-то наук. А еще она сказала, что подаренное со злобой в душе непременно обернется трагедией.

– Смерть Бобика тому подтверждение, – охотно поддакнул я.

– Причем здесь Бобик, – обиделся Семен. – Собаку, конечно жалко, но она и мне смерть напророчила. Потеряешь, говорит, сначала собаку, потом машину, а потом и мужа. И вдовствовать-де тебе тридцать лет и три года, пока не найдется человек, злых чар разрушитель. Ну Машка прикинула, что ей через тридцать три года будет под шестьдесят и обиделась на предсказательницу. Вы только представьте себе, отдай пятьсот рублей, чтобы тебе такого наворотили! Совсем совести нет у людей. Вы же мою Машку знаете. Она и высказала ворожее все, что в ту минуту о ней думала. А через день у нас Бобик сдох, а еще через два угнали машину. Машка кинулась было права качать, а эта экстрасенша ей говорит: я-де над судьбой не властна, и что должно свершиться, то и свершится своим чередом. А я сегодня встал, и меня подташнивает. И слабость во всем теле.

– А ты вчера не перебрал случаем? – осторожно полюбопытствовал Чернов.

– Да ни в одном глазу.

В этом смысле Сене можно верить. Он вообще малопьющий. Но что касается ведьминых пророчеств, то здесь у меня были сомнения. На кандидата в покойники Шергунов не тянул. Нет, все, конечно, под Богом ходим, но при беглом взгляде на рыхловатого, но вполне еще полного сил Сеню возникали мысли не о бренности бытия, а как раз наоборот – всплывала почему-то строчка из древней песни: «Эх, хорошо в стране Советской жить!». Страны Советской, к сожалению, уже нет, но это еще не повод, чтобы за одно отпевать и Сеню.

– Значит так, – подвел итог предварительному расследованию Виктор, – я займусь наследством, а ты, Игорь, пощупай ворожею. Что-то мне не нравится эта прорицательница.

Возражений с моей стороны, разумеется, не последовало. Не мог же я бросить друга детства, можно сказать, на краю пропасти, пусть даже если мне противостояла нечистая сила. Не то чтобы я Данте, готовый спуститься в ад ради своей возлюбленной, но за убиенного Бобика я любому сукину сыну, причастному к его смерти, готов начистить физиономию

Мое боевое настроение не понравилось Шергунову. Сеня нервничал, вибрировал и вообще терял присутствие духа в самых безобидных дорожных ситуациях. Хорошо еще, что сидел он на месте пассажира, а потому его дерганье никому ничем не грозило, ну разве что за исключением вашего покорного слуги, который запросто мог заработать нервный тик от внезапных Сениных вскрикиваний.

– Кому суждено быть повешенным, тот не утонет, – попробовал я его утешить, но результата добился обратного.

Не то чтобы Сеня патологический трус, но человек он впечатлительный, это точно, и я не исключаю, что люди, затеявшие катавасию с предсказаниями, учитывали это свойство Шергуновской натуры.

– Я с тобой не пойду, – сказал Сеня, – и не проси. А живет она на втором этаже.

Брать с собой Сеню, я в любом случае не собирался. Очень может быть, что гадалка знает его в лицо, а я хотел предстать пред ней неофитом, склонным к психопатии, развившейся на фоне любовных неудач.

Дом, в котором жила гадалка, был самым обычным, панельным. В квартире тоже не наблюдалось особых чудес. В том смысле, что это была трехкомнатная квартира, вполне пригодная для жилья граждан, весьма далеких от астральных сил. В дверях я был обласкан длинноногой очкастой девицей с заурядной секретарской внешностью. То есть, ни сатанинского тебе взгляда, ни всклоченных волос, которые у подавляющего большинства наших сограждан мужского пола так или иначе ассоциируются со словом «ведьма». Я был разочарован и не сумел своего разочарования скрыть.

Из коридора меня провели в приемную, где маялась духовной жаждой дама возрастом в районе сорока лет, с претензией на сексуальную распущенность

– Вы последняя? – спросил я ее голосом человека, которому предстоит отстоять длиннющую очередь за пивом.

– Я жду результата, – нервно дернулась дама. – Климентина в трансе.

– Так ее Климентина зовут? – удивился я чужой неуемной фантазии.

Вместо ответа на поставленный в лоб вопрос я получил от секретарши целую пачку отпечатанных на хорошей бумаге брошюр и проспектов, где рассказывалось об оккультных науках вообще и о несравненной Климентине в частности. Перечисление ее заслуг в магии и чародействе, а также перечисление присвоенных ей ученых степеней занимало чуть ли не две страницы. Здесь же была и фотография ведьмы. Очень даже симпатичной бабенки в возрасте между тридцатью и сорока. У этой волосы были распущены по плечам, а в глазах читалось нечто пронзительное и потустороннее.

– А от импотенции она лечит? – на всякий случай спросил я у секретарши. – А то я, может, зря здесь сижу.

– Тысяча рублей.

– Как тысяча?! – ахнул я. – А меньше нельзя, у меня с собой только пятьсот?

– Заплатите аванс, – пошла мне навстречу секретарша. – Вторую половину принесете после свершившегося факта.

– А если запамятую?

– Значит, фактов у вас не будет уже никогда.

Перспектива устрашающая. Деньги, впрочем, пришлось заплатить, иначе в святая святых меня не допустили бы. Кровных было жалко, а потому я вошел в распахнувшуюся предо мной дверь в настроении хоть и приподнятом, но скверном. В комнате царил полумрак. Однако я быстро сориентировался и без труда обнаружил одетую в нечто серебристое прорицательницу, сидевшую в расслабленной позе в кресле. Комната была практически пуста, если не считать еще одного кресла, стоящего у стены, которое мне и предложили занять голосом умирающего в муках лебедя. Окна были завешаны черными шторами, а свет падал откуда-то сбоку, но его источника я так и не обнаружил.

– Я вижу его, – почти всхлипнула Климентина. – Вижу. Он один помеха вашему счастью.

– А вы уверены, что это именно он? – с робкой надеждой полюбопытствовал я. – Мне не хотелось бы ошибиться. Поскольку послан я к вам силами, не склонными эти ошибки прощать.

Лежавшая почти что в забытьи Климентина приоткрыла глаза и уставилась на меня с удивлением.

– Мне был голос, а потом видение, – пояснил я. – Вот я и решил посоветоваться со сведущим человеком.

– Какой голос? – удивление Климентины было неподдельным и таким же неподдельным было беспокойство, промелькнувшее в ее глазах.

– Я, видите ли, с детства склонен к галлюцинациям. Некоторые даже считают меня психом. Но это не так. Я действительно и слышу, и вижу.

– И что вам сказал голос?

– Он сказал: Бобик прибыл, а Сеня задерживается. Поторопи Климентину.

– Вы сумасшедший, – вскрикнула прорицательница.

– Нет. Я посланец астральных сил. Разве звезды не предупреждали вас о моем приходе.

Климентина уже не лежала, а сидела, и на лице и вовсе явственно читалось желание встать и уйти как можно скорее.

– Ни о каком Сене я знать не знаю и знать не хочу. Вы, вероятно, ошиблись дверью. Светка, зачем ты пустила этого психа?!

Умирающая лебедь теперь уже окончательно вышла из транса и готова была продемонстрировать предельную активность в отношении то ли клиента, то ли пациента. Судя по всему, пророчица Климентина бабенкой была бойкой и много чего на своем веку повидавшей. Растерянность и испуг прошли быстро, и теперь она вполне могла бы исполнить роль ведьмы в какой-нибудь современной постановке про нечистую силу. К тому же ей на помощь примчалась очкастая секретарша Светка, и силы сразу же стали неравные.

– Вали отсюда, ненормальный, – это было самое мягкое из выражений, которые я услышал из уст разъяренных фурий.

– А деньги? – напомнил я, ретируясь на всякий случай к двери. – Пятьсот рублей?

А потом, что мне сказать астралу, если он потребует от меня отчета?

– Отдай этому сукину сыну деньги, Светка, и чтобы духу его здесь не было.

Деньги мне были возвращены немедленно с добавлением крепких словечек, которые я не стал дослушивать до конца, а немедленно ссыпался вниз по лестнице, дабы вспыхнувший скандал не перерос в Апокалипсис ограниченного масштаба, с прискорбными для моей физиономии последствиями.

– Фу, – сказал я, падая на сидение своего автомобиля. – Прямо Вальпургиева ночь, а точнее день. Кто бы мог подумать, что ведьмы все еще продолжают отравлять жизнь обитателей наших во всех отношениях цивилизованных городов.

Сеня смотрел на меня одновременно с ужасом и восхищением. Я же с достоинством нес славу человека, вырвавшегося если не из ада, то, во всяком случае, из его преддверия. На предложение Шергунова рвать когти, я ответил гордым отказом. По моим расчетам, именно сейчас должно было начаться самое интересное. Мой визит милые дамы не могли проигнорировать. Не настолько они глупы, чтобы не сообразить, что к ним пожаловал, скорее всего, самый обыкновенный шантажист, хорошо осведомленный в их темных делишках. И самое время было ставить в известность о посланце астрала своих подельников.

Не прошло и двадцати минут, как к дому подкатила «Тойота», из которой вывалились четверо громил и рысью бросились к знакомому нам подъезду. Я нисколько не сомневался, что помчались они на второй этаж, но на всякий случай справился у сидящего за рулем иномарки придурка:

– Вы приехали к Климентине?

– Допустим. А тебе-то какое дело?

– Я посланец астрала, – пояснил я невеже, демонстративно при этом срисовывая номер его машины. – Вы не в курсе, почему задерживается Сеня. Бобик прибыл, а его все нет и нет. Там уже волнуются. У них план горит.

– Кто волнуется? У кого план горит? – вылупил на меня серые буркалы водила. – Ты что, псих?

– Если Сеня вовремя не прибудет, то Люцифер потребует замену. Зачем вам лишние неприятности?

– Ты кто такой? – комод, сидящий за рулем «Тойоты», начал проявлять беспокойство и даже выказал намерение покинуть салон для последующей разборки с настырным прохожим.

– Я фотограф.

В подтверждение своих слов я показал фотоаппарат, висевший у меня на шее, и даже пару раз щелкнул оппонента в анфас и профиль, после чего удалился пружинистой походкой. А проще говоря, сбежал с поля несостоявшегося боя, ибо счел несвоевременным слишком уж тесный контакт с предполагаемым противником. Комод кричал мне что-то вслед, отпугивая побуревшей от ярости физиономией несовершеннолетних обитателей дома, пестрой стайкой собравшихся вокруг места инцидента, едва не завершившегося побоищем. Впрочем, я его ругани уже не слышал, благополучно ретировавшись из заколдованного места под испуганное воркование растревоженного Шергунова.

– Ты с ума сошел, они же нам морду набьют.

– Ты собираешься возвращать свою музейную реликвию или уже примирился со своей потерей?

– Ничего я не примирился, – возмутился Сеня. – Зачем ты их фотографировал?

– А раз не примирился, то сиди и помалкивай.

Пока я в офисе детектива проявлял пленку и печатал фотографии вернулся сам хозяин, в весьма приподнятом состоянии духа. Из чего я заключил, что прибыл сюда не с пустыми руками. Мои снимки Виктор рассматривал с большим интересом. Потом сверялся со своей электронной картотекой. После чего продемонстрировал внимающим с благоговением слушателям достоинства своего аналитического ума.

– Как я и предполагал, дело целиком и полностью завязано на центральный для России вопрос – земельный.

– Еще одна революция? – вежливо полюбопытствовал я.

– Локального масштаба, – подтвердил Чернов. – Шергуновская дачка очень удачно расположена. Практически в черте города. До реки рукой подать. Чудесный ландшафт. Словом, по нынешним временам эти земельные участки представляют большую ценность, тем более что в округе уже развернулось широкомасштабное строительство сказочных замков. А Сенина халупа никак не вписывается в планы генерального строительства. Как не вписывается в него и еще полсотни построенных в незапамятные времена хибар. Расклад понятен?

– В общем, да, – подтвердил я.

Дабы сбить цену и сжить при этом упрямых дачевладельцев, в ход были пущены средства, как запугивания, так и уговаривания. Две халупы даже сгоряча сожгли, но они, к сожалению, оказались застрахованы. Народ ныне пошел ушлый. А страховым агенствам не с руки оказалось оплачивать чье-то чрезмерное расторопство. Словом, вмешалась прокуратура, и ушлые людишки мигом сообразили, что избрали слишком уж скандальный и чреватый неприятностями путь к цели. Тактика ведения боевых операций против упрямых дачников была изменена в корне.

– Кто посоветовал твоей Машке обратиться к гадалке?

– Смирнова посоветовала, наша соседка, – пояснил Шергунов. – У нее на участке тоже творились всякие непотребства. То инвентарь пропадет, то забор завалится, то проросший лук словно невидимая метла сметет. А обратилась к экстрасенсу, и все неприятности как рукой сняло.

– Вот, – поднял палец к потолку Чернов. – Я же говорю, работа ведется индивидуально, с учетом психологии потенциального продавца земельного надела. Советовала гадалка твоей супруге, продать теткин надел и продать как можно скорее?

– Ну советовала, – нехотя подтвердил Сеня. – Сказала, что тетка без благости в душе сделала подарок. А Машка с теткой действительно не ахти как дружно жили.

– А покупатели были? – полюбопытствовал я.

– Приходил мужичонка. Но уж больно мало предлагал. Не деньги, а слезы.

Расклад мне, в общем, был понятен. Не все, конечно, такие суеверные, как Сеня Шергунов с его хитромудрой Машкой, но если людей на протяжении достаточно долгого времени изводить мелкими пакостями, уголовно не наказуемого, но до печенок достающего характера, то рано или поздно они махнут рукой на собственность и согласятся от нее избавиться за выгодную покупателям цену.

– С Сеней они, однако, перестарались, – заметил я вскольз. – Угон машины, какой бы развалюхой она ни была, это уголовно наказуемое деяние.

– У нас много чего наказуемо, но недоказуемо, – усмехнулся Чернов. – Значит так, клиент, давайте расставим проясним вашу позицию: готовы вы продать земельный участок или будете отстаивать свое право на собственность до победного конца?

– Пусть машину вернут, – насупился Шергунов, – а дачу я продам хоть сейчас. На кой она мне сдалась.

– Шестьдесят тысяч тебя устроят?

– А не дорого? – почесал затылок Сеня, что-то прикидывая в уме.

– Я, сударь мой профессионал, – обиженно сказал Чернов. – И в данном случае мой гонорар составит пять процентов от сделки. Риск слишком велик.

– Запрашивай сто, – посоветовал я Шергунову, – а там уж сколько дадут.

– Цена-то несуразная, – возмутился Сеня. – Таких денег хибара не стоит.

– Причем тут твой курятник, – возмутился Чернов. – Речь идет о земле. А земля, скажи спасибо тетке, ныне ваша частная собственность.

– Я уж не говорю о моральном ущербе, который вы с Машкой понесли в связи со смертью Бобика и пропажей любимого автомобиля, – поддержал я Чернова.

– Ладно, – махнул рукой Сеня и потянул на себя составленный Черновым договор. – А почему ты говорил, что берешь за услуги пять процентов, а здесь написано десять?

– Потому что первоначальная сумма выросла почти вдвое, – пояснил простофиле Чернов. – Следовательно, потребуется вдвое больше усилий, чтобы выбить ее у оппонентов. Ты что, хочешь, чтобы я на тебя даром работал? Мне, между прочим, со своей деятельности придется налоги платить.

– Ничего не поделаешь, Сеня, – вздохнул я. – Частный бизнес имеет свою специфику.

Убедить Сеню труда не составило, а вот что касается наших оппонентов, то тут дел было невпроворот. Люди нам попались с фантазией и с большими возможностями. Среди заснятых мною на пленку у гадалкиного дома субъектов Чернов без труда опознал Эдуарда Кривцова, более известного в специфических кругах под псевдонимом «Кривой». Скорее всего он был главарем банды, поскольку остальные, включая красномордого водилу, были самыми обычными быками. Разумеется, дважды судимый Кривцов хоть и представлял для нас известный интерес, но все-таки вряд ли являлся организатором широкомасштабной операции по скупке земельных наделов. Подобное мероприятие было под силу крупной структуре, обладающей немалыми финансовыми возможностями. По сведениям Чернова, строительство в районе Шергуновской дачи вела строительная фирма «Прогресс», которую возглавлял небезызвестный в городе бизнесмен, Петр Васильевич Семибратов, не лишенный к тому же политических амбиций. По слухам, он то ли собирался выставить, то ли уже выставил свою кандидатуру на пост мэра нашего славного города. Словом, фигура была настолько солидная, что связываться с ней политическим и экономическим легковесам вроде нас с Черновым явно не стоило. Тем не менее мы связались, поскольку, как сказал резидент Шварц, «волков бояться – в лес не ходить». На что агент Веселов ответил «есть» и отправился на встречу с видным политиком и бизнесменом.

Нельзя сказать, что никому неведомый фотограф был вот так с бухты-барахты допущен пред ясны очи значительного лица. Пришлось в который уже раз пойти на подлог и воспользоваться фальшивым удостоверением сотрудника газеты. Видимо, слухи о предстоящей политической карьере Семибратова не были ложными, поскольку бизнесмен практически без проволочек согласился встретиться с представителем прессы.

Солидный кабинет, куда я был допущен, произвел на меня очень приятное впечатление. Что же касается его хозяина, то господин Семибратов был этим шикарным апартаментам, что называется, под стать. Солидный дядя в возрасте под пятьдесят с благородной сединой в еще густых волосах. Впечатление портили глаза, слишком уж плутовато сощуренные для человека, претендующего на почетное звание отца города.

– Вы журналист? – полюбопытствовал Петр Васильевич после того, как я пару раз щелкнул его фотоаппаратом.

– Не совсем. Я посланец астрала.

– Вы в своем уме? – грозно нахмурил брови бизнесмен.

– Разумеется. Меня к вам прислала Климентина.

– Вы что, тоже экстрасенс? – удивился Семибратов, подтверждая тем самым, что знаком с гадалкой.

– В некотором роде. Но кроме всего прочего, я уполномочен заключить с вами сделку. Вы ведь интересуетесь земельными участками?

– Допустим. И кто вас уполномочил?

– Видите ли в чем дело, Петр Васильевич, Климентина, действуя от вашего имени и по вашему поручению, взяла на себя обязательства перед астралом. И, увы, обязательства не выполнила. Бобик прибыл, а Сени все нет и нет. Боюсь, что мы вынуждены будем предъявить вам счет.

– Какой Бобик, вы что, с ума сошли? – Семибратов дернул щекой и покосился на дверь.

В общем-то, его можно было понять. Перед ним сидел на стуле человек, явно превосходящий его по физическим кондициям и столь же явно сумасшедший. Тут даже у выдержанного и уверенного в себе человека могут сдать нервы.

– Вы в курсе, что Климентина напророчила смерть некому Семену Шергунову?

– Да какое мне дело до этой вздорной бабы! – Семибратов занял удобную позицию между мной и дверью, и в голосе его зазвучала уверенность. – А вам лучше всего покинуть мой кабинет добром. В противном случае, я вызову охрану.

– Как угодно, Петр Васильевич, – пожал я плечами, поднимаясь со стула. – Но я бы на вашем месте задумался над нашим предложением. Сто тысяч за земельный участок в черте города, размером в шесть соток, это не такая уж большая цена, особенно в преддверии выборов.

– Так вы шантажист? – захохотал с облегчением Семибратов. – Вот уж право слово не ожидал. Да вы знаете, с кем связались, молодой человек?

– Разумеется, знаю. Так вы говорите, что вас не устраивает названная мною цена?

– Не устраивает, – зло прошипел Семибратов. – Я вообще не желаю иметь дело с авантюристами. Убирайтесь туда, откуда пришли. Словом, идите к черту.

– Жаль, – сказал я уже от дверей. – Там будут огорчены. Я думал, мы договоримся.

Как и предполагал Чернов, наш демарш не остался без последствий. Противник запаниковал от предчувствия неясной угрозы. Разумеется, они уже успели навести о нас справки и выяснили, что имеют дело, в общем-то, с ничтожествами, за которыми нет практически никакой серьезной силы. Но тем непостижимей для них была наша наглость. К вечеру в Черновский офис для переговоров, а возможно и для психологического давления на противника заявился Эдуард Кривцов в сопровождении своих четырех гвардейцев.

Предложенный нами кофе он отверг в выражениях нецензурных. После чего резидент Шварц предупредил его, что он находится в учреждении пусть и частном, но весьма уважаемом в городе. Разговоры в котором записываются на магнитофонную ленту. Не говоря уже о телевизионной камере, которая фиксирует всех входящих и выходящих.

Надо признать, что присутствие видеокамеры всегда благотворно действует на самые пылкие и необузданные сердца. Бритый Эдик сбавил тон. Видимо, погром в Черновском офисе не входил пока в планы Семибратова. Любезность господина Кривцова простерлась до того, что он тут же не сходя со стула, предложил нам десять тысяч, правда в выражениях грубых, а местами даже матерных. При этом он тряс перед нашими носами плакатом с богатейшей надписью: «Бобик прибыл, ждем Сеню. В крайнем случае согласны на Петю Семибратова. Астрал.» Идея организовать пикет, вооруженный подобного рода лозунгами, принадлежала мне. И имела у местной прессы бешеный успех. Пикет только за сегодняшний день уже трижды показывали по телевидению и комментировали на все лады. Расчет мы делали на то, что просочившиеся в прессу слухи о манипуляциях Семибратова с земельными участками весьма негативно будут восприняты избирателями, среди которых есть немало дачевладельцев, трепетно относящихся к своей собственности.

Сложность ситуации для господина Семибратова была еще и в том, что главным его оппонентом в разворачивающейся предвыборной компании был ныне действующий мэр, под крылышко которого мы с Черновым собирались нырнуть в случае совсем уж хамских действий Семибратовской команды. На это и намекнул Кривому резидент Шварц, с ходу отвергая его предложение.

– Верните машину клиенту, – потребовал я, – иначе мы вынуждены будем прекратить переговоры.

Кривцовская банда убыла в расстроенных чувствах. Мы же пребывали в приподнятом состоянии духа, готовые к продолжению борьбы. И, в общем, в своем оптимизме оказались правы. Не прошло и двух дней, как Сене Шергунову был возвращен его автомобиль, причем в целости и сохранности, а нам была предложена сумма в сорок тысяч. Рыдающий от счастья Сеня готов был уже согласиться с предложением оппонентов, но мы с Черновым посчитали его поведение малодушным и подрывающим имидж солидной сыскной фирмы.

– У каждого делового человека свой масштаб, – возмущенно выговаривал Сене Чернов. – Я потеряю уважение потенциальных клиентов, если поддамся наглому шантажу и соглашусь со столь ничтожным возмещением ущерба.

За эти дни Кривцов трижды порывался набить нам морду, но все его порывы закончились пшиком. По той простой причине, что наша с Черновым слава на местных информационных каналах росла прямо-таки с феерической быстротой. Нам приписывали авторство пиаркомпании никому неведомого господина по фамилии Астрал. Причем рейтинг этого кандидата рос такими темпами, что через четыре дня непрерывного пикета возле офиса конкурента, он уверенно возглавил список во всех проводимых в городе опросах. После этого забеспокоился уже и мэр со своими присными. Самым скверным было то, что никто не знал, кто он такой, этот господин со страшной фамилией и какие цели преследует в нашем городе. В предположениях, разумеется, недостатка не было. Кое-кто договорился уже до того, что господина Астрала подталкивает в кресло мэра мохнатая лапа аж из самой столицы. Что не могло, конечно, не взволновать городской бомонд и без того пребывающий в состоянии взвинченности. Были и иные предположения, бросающие откровенно черную тень на репутацию господина Семибратова. Разумеется, наш многомудрый электорат трудно удивить связями бизнеса с криминалом, но тут в некотором роде шла речь о наезде другого порядка. О наезде совершенно не по тем понятиям, к которым мы привыкли. И это было уже черт знает что. В том смысле, что черт его, Семибратова, знает. А пикеты со странными лозунгами все продолжались. Более того они разрастались за счет любопытствующих граждан, которые к нашим лозунгам добавляли свои, часто весьма огорчительные для власть предержащих.

– Вот ведь буржуйская морда, – высказал Чернов наше с ним общее мнение в адрес господина Семибратова. – Да для него эти несчастные сто тысяч рублей – тьфу, плюнуть и растереть, а он чуть революцию в городе не спровоцировал.

К счастью, на шестой день, когда количество пикетчиков возросло до угрожающей цифры в пятьдесят человек, противник сдался. Торжественный и мрачный Эдик Кривцов с целлофановым пакетом в руках объявился на пороге нашего офиса.

– Ну, если бы не эти идиотские выборы, то я бы вам… – дальнейшие слова я приводить не буду, любой и каждый может продолжить мысль Кривцова по своему вкусу и настроению.

– Я защищаю интересы своего клиента, – сухо и солидно отпарировал детектив Чернов.

– Это Астрала, что ли? – вылупил в нашу сторону горящие ненавистью буркалы Кривцов.

– А хоть бы и Астрала, – вступился я в разговор. – В цивилизованном государстве каждый может обратиться за поддержкой как в государственные, так и в частные структуры.

– Ладно, – процедил сквозь прокуренные зубы Кривцов. – Мы заплатим, но с условием, что вы прекратите раскрутку Астрала и больше не будете вмешиваться в избирательную компанию. Сумму в договоре о купле-продаже земли поставьте рублями. А деньги мы заплатим наличными – вот они.

– Нет вопросов, – пожал плечами Чернов, доставая из стола заранее приготовленную бумагу и пододвигая ее обалдевшему от перспективы получения огромной (по Шергуновским меркам) суммы денег Сене.

Сеня дрожащей рукой подмахнул бумагу, после чего она была передана господину Кривцову в обмен на целлофановый пакет с наличностью. Кривой со товарищи покинули Черновский офис если и не вполне удовлетворенными, то, во всяком случае, с прибытком в виде солидного земельного надела в шесть соток и курятника, великими трудами отстроенного Машкиной теткой на подаренном щедрым государством участке. По нашему с Черновым мнению, сделка была проведена на солидном уровне, и высокие договаривающиеся стороны не понесли ущерба, чем посредники могли гордиться на вполне законном основании.

Пока мы с Виктором отмечали событие новой порцией кофе, Сеня Шергунов шуршал пакетом. Внезапно он побледнел и пошатнулся.

– Кукла? – встревожился не на шутку Чернов.

– Зеленые, – прошипел посиневшими губами Сеня и рухнул в беспамятстве на стул.

– Почему? – удивился столь неадекватной реакции на в общем-то заурядную сделку детектив.

– Так вроде от радости не умирают, – усомнился я в поставленном диагнозе и, в общем, оказался прав, поскольку Сеня очнулся и уставился на нас осоловелыми глазами.

– А ведь правда зеленые, – удивленно сказал Чернов, доставая из пакета пачку купюр. – Мама дорогая! Ровнехонько сто тысяч долларов. Они что же с ума сошли, мы же рубли имели в виду?!

На вопль души потрясенного детектива мне осталось только руками развести:

– Ничего не поделаешь, Виктор: у каждого делового человека свой масштаб.

История пятая. ПОХИЩЕНИЕ ЖУРНАЛИСТА

Краюхину мы с Черновым были многим обязаны, а потому не могли не откликнуться на его беду. Недаром же говорится, что долг платежом красен. Разумеется, Краюхин отлично понимал ограниченность наших возможностей и подвигов от нас не требовал. Тем более что поисками пропавшего журналиста уже занялись компетентные органы, а профессионалы очень не любят, когда дилетанты перебегают им дорогу. Краюхин пришел к Чернову просто посоветоваться, ибо Виктор слыл человеком весьма осведомленным в криминальных, полукриминальных и прочих политэкономических делах. Краюхин, между прочим, тоже не был паинькой, и его желтенькая газета частенько балансировала на грани, обслуживая интересы различных групп, которые при желании можно, конечно, назвать политическими, поскольку они боролись за власть в регионе. Однако они при этом так далеко выходили за рамки закона, что строгим блюстителям общественной нравственности оставалось только руками разводить. Впрочем, кто у нас за эти рамки ныне не выходит?

Пока Краюхин с Черновым раскладывали политический пасьянс, вычисляя с помощью компьютере возможного заказчика преступления, я с интересом разглядывал целый ворох принесенных редактором фотографий похищенного. Фамилия пропавшего журналиста была Круглов, его скандальные и забавно написанные опусы мне не раз доводилась читать. Круглов был довольно известным в городе человеком, со специфической репутацией. Он не брезговал заказными статьями и, мягко так скажем, не всегда строго придерживался фактов, жонглируя и перетасовывая их в угоду нанимателям. Я знал его шапочно, а точнее видел несколько раз в редакции газеты, где и сам отметился десятком фотозарисовок, опубликованных исключительно по блату. Ну и с тем, чтобы хоть как-то оправдать выданное мне удостоверение сотрудника печатного органа, не раз уже выручавшее меня в сомнительных ситуациях. Славы эти публикации мне не прибавили, денег, разумеется, тоже, зато я мог теперь с гордостью называть себя коллегой Александра Круглова.

– А эта эффектная брюнетка доводится Круглову женой? – полюбопытствовал я.

– Какая брюнетка? – оторвался Краюхин от компьютера. – С женой он давно разошелся.

Краюхин по внешнему виду был типичным российским интеллигентом периода полураспада империи, то есть носил очки и бороду, ругался матом и имел известную политическую склонность к просвещенному авторитаризму. Что же касается внутренних качеств, то при безусловной личной порядочности в отношении к ближним, он не очень церемонился с дальними, тем более что эти дальние, на мой взгляд, никаких церемоний и не заслуживали.

– По-моему, это Нинка. Или Валька, – задумчиво проговорил Краюхин. – Нет, кажется, Наташка. Точно, Наташка. Хотя…

– Хотя может оказаться и Веркой, – подсказал я.

– В общем, да. У Круглова был целый ворох девочек. А почему она тебя заинтересовала?

– Потому что на всех фотографиях она не смотрит в объектив. Вот здесь она повернулась почти спиной. Здесь мы видим только ее ухо. Здесь она прикрыла лицо рукой. А здесь ей на лицо упали волосы. По своему опыту знаю, что красивые женщины так себя перед объективом не ведут.

Заинтересованный Чернов взял из рук Краюхина фотографии и принялся их рассматривать.

– Игорь прав. Эта ваша Верка почему-то не хотела оставлять свое изображение фотографу на память. А где и когда проходил сей пикничок?

– Двухдневный круиз на теплоходе в минувшие выходные, – пояснил Краюхин. – Фотографировал нас Боря Зайцев. Подождите-ка, я сейчас у него уточню, как звали эту таинственную даму.

Краюхин уточнял довольно долго, обзвонив чуть ли не всех участников запечатленного на фотографиях круиза, но к его немалому удивлению, никто ни имени, ни тем более фамилии Кругловской подружки так и не вспомнил.

– Черт его знает, – смущенно поправил очки редактор. – Никто к ней особенно не присматривался. Каждый оттягивался в свое удовольствие. Так редко удается вырваться из городской суеты с ее вечными стрессами…

В принципе ничего удивительного в такой забывчивости нет. На фотографиях трезвые лица практически отсутствовали. А пьянее всех смотрелся сам Краюхин, о чем я, разумеется, не стал говорить вслух, дабы не обидеть чувствительного к критике интеллигента.

– Может, она вообще не из вашей компании? – уточнил существенное Чернов. – Просто прибилась по ходу дела?

– Круглов был с женщиной, – уверенно вспомнил Краюхин. – Я собственноручно вручил ему две путевки. А эта Наташка, возможно, замужняя, потому и не захотела светиться.

Все могло быть, но в любом случае следовало выяснить, кто эта женщина, и в каких отношениях она находилась с пропавшим Кругловым.

– Отношения их понятны, – запротестовал Краюхин. – Они жили в одной каюте. И на фотографиях она везде рядом с Кругловым.

Личное мое впечатление о пропавшем журналисте нельзя было назвать уж очень благоприятным, хотя, конечно, знал я его плохо и не мог о нем судить со всех ответственностью. Мне Круглов показался человеком заносчивым, развязно-хамоватым, любящим первенствовать во всем – в делах, в гульбищах, ну и в глазах женщин естественно. Внешностью его Бог не обидел, так же как и талантом. Правда наличие таланта, при полном отсутствии совести, все-таки не помогло ему в карьерном росте. Да не обидится на меня Краюхин, но его газета в первостатейных не числится. Не исключено, что Круглов тяготился своим положением и мечтал о более престижном издании.

– Мечтать не вредно, – жестко усмехнулся Краюхин. – А у Сашки две несовместимые страсти: любовь к деньгам и казино. В столице он не сумел закрепиться. Через год прибежал к нам зализывать раны.

– Значит, карточный долг не исключен? – уточнил Чернов.

– Пытался он у меня занять довольно крупную сумму полтора месяца назад, но я тогда был не при деньгах, – развел руками Краюхин.

Конечно, Круглов мог и загулять. Мог, в конце концов, слинять от кредиторов, но против этой версии говорили факты, а точнее свидетельские показания. Дело в том, что известного журналиста похитили среди бела дня, на глазах изумленных прохожих, можно сказать в десяти шагах от родимой редакции. Двое спортивного вида молодых людей выскочили из притормозившей иномарки, завернули Круглову руки за спину и затолкали в салон. Никто из свидетелей даже охнуть не успел. Не вскрикнул и сам журналист, шокированный, видимо, столь нелюбезным обращением. Тревогу поднял тот самый Боря Зайцев, чьи фотографии мы сейчас рассматривали. Именно он практически через минуту после случившегося ворвался в редакцию с криком «Сашку похитили» и начал названивать в милицию. К сожалению, то ли приметы похитителей были в суматохе неправильно перечислены, то ли милиция действовала нерасторопно, но так или иначе иномарку, увозившую Круглова, перехватить не удалось. Была небольшая надежда, что все это не более чем шутка знакомых Круглова, и похищенный вот-вот объявится, но, увы, прошло уже более суток, а от пропавшего журналиста не было никаких вестей.

Самое непонятное в этой истории было то, что Круглов в данный момент никаких скандальных расследований не вел, во всяком случае Краюхину ничего об этих расследованиях не было известно. Конечно, у похитителей к Круглову могли быть старые счеты, ибо он многим в нашем городе успел подпортить кровь и репутацию, но подобная мстительность в нашем легкомысленном мире была бы явлением аномальным. Кого может волновать компромат годичной давности? Отыграно и забыто.

– Ты, Игорь, поговори с сотрудниками редакции, – глянул на меня Чернов. – А я попробую выяснить по своим каналам, кому Круглов мог насолить в нашем городе.

В редакции газеты я прежде всего обошел участников круиза. К счастью, фотографии еще не успели растащить по домам и раздарить знакомым, поскольку Боря Зайцев принес и раздал их только сегодня по утру. Однако ничего примечательного я на фотографиях не обнаружил. За исключением все той же особенности: Кругловская знакомая упрямо не желала смотреть в объектив любезного фотографа.

За разъяснениями я обратился к Ирочке, милой девушке, с которой у нас с первого дня знакомства установились дружеские отношения, не продвинувшиеся, однако, дальше совместного распития чая с печеньем за ее служебным столом.

– Сознавайтесь, коварная изменщица, с кем вы проводили выходные, пока ваш верный рыцарь страдал на сухопутье. Иными словами, кто этот хмырь, что так небрежно обнимает вас за плечи на виду у почтенной публики.

– Так уж сразу и хмырь, кокетливо глянула на меня из-под светлой челочки Ирина.

– Ну хорошо, пусть будет принц, арабский шейх, словом, кто угодно. Но согласитесь, сударыня, это нисколько не умаляет вашей вины.

– Да какой там принц, – пренебрежительно махнула рукой Ирочка. – От таких ухажеров одни слезы. Всю ночь они играли в карты, а мы с Катериной, как последние дуры, слонялись по палубе и встречали рассвет. Потом перепились все как свиньи. На огромном теплоходе был только один трезвый мужик, Боря Зайцев, да и то по причине язвы желудка. Чтобы я еще раз куда-нибудь поехала в такой компании…

– Подожди, это какая Катерина?

– Да вот она, – ткнула Ирочка наманикюренным пальчиком в незнакомку на фотографии. – Подруга Круглова.

– По-моему, я ее где-то видел. У нее большая родинка на щеке или шрам, или еще что-то?

– Нет у нее родинки, – возмутилась Ирочка. – Она вообще не местная. Ей надо было улетать в воскресенье вечером после круиза, а Сашка напился пьяным. В общем, она сильно расстроилась.

– А Круглов с горя, что ли напился?

– Да с какого там горя! Какое у вас, мужиков, может быть горе? Это вы наше горе.

– Утверждение спорное, – возразил я. – А человек, может, крупно в карты продулся.

– Про Круглова не скажу, но этот мой арабский шейх точно проиграл. На такси он меня, правда, до дома довез, но на этом его финансовые возможности закончились, а все прочие закончились, видимо, еще раньше. Словом, оставил он мне телефончик, а я вот не знаю – звонить или не звонить. Я ведь с ним на теплоходе познакомилась. Зовут Олегом. Фамилия Федосеев. Был при деньгах, до того, как за карты сел. Может просто уголовник какой-нибудь.

– Хочешь, справки о нем наведу? Я ведь друг детектива Чернова, а у Виктора большое досье на всех мало-мальски заметных людей.

– Просто не знаю, что сказать, – засмущалась Ирочка.

– Да брось ты, – подбодрил я ее. – Все сейчас так делают. Время сейчас смутное. С бухты-барахты знакомиться нельзя. Взять того же Круглова – похитили среди бела дня. Он ведь тебе звонил?

– Он не мне звонил, а в редакцию. Но трубку взяла я. Хрипел он как простуженный барбос. Жаловался, что подхватил насморк и ангину. И машина у него сломалась. Кажется, двигатель заклинило. Пропьянствовал, видимо, весь понедельник, не сумел затормозить после круиза, а утром вторника захворал с похмелья.

– Захворал он во вторник, а в среду его похитили?

– Да. Позавчера около двух часов дня это случилось. Ты с Борькой на эту тему поговори, он все собственными глазами видел.

Бориса Зайцева я знал не лучше, чем Круглова, то есть на уровне «здравствуйте – до свидания». В отличие от любимца дам Круглова, ни лицом, ни статью он не блистал. Зато, если верить той же Ирочке, был он талантливым поэтом. Писал, кажется, и прозу. Вот только издавать его почему-то не спешили. Годами Зайцев стремительно приближался к сорока и ходить в непризнанных и подающих надежды писателях ему, наверное, уже надоело. По некоторым признакам, ну хотя бы по взгляду, который он бросил на мою машину, я определил, что человек он, пожалуй, завистливый. Однако не рискну утверждать, что эта черта определяющая в его характере.

– Похитили прямо у меня на глазах, – охотно подхватил он предложенную тему разговора. – Я ведь поначалу даже не понял, что произошло. Выскочили из машины два амбала, схватили Круглова и поминай как звали. Ну, может, секунд тридцать на все ушло.

– Надо же, – поразился я. – Можно сказать, средь шумного бала. Тут же народу кругом невпроворот. Свидетелей, наверное, десятками считали?

– Какие там свидетели, – хмыкнул Зайцев. – Может, человек пять подтвердили, что действительно видели, как человека заталкивали в машину. А ведь на остоновке толпа стояла. И хоть бы хны.

– Моя хата с краю, я ничего не знаю, – поддакнул я Зайцеву. – Обычная история. А Круглов из редакции шел?

– Наоборот, в редакцию. Видимо только-только слез с автобуса или из такси выбрался. Во всяком случае, я его увидел, когда он переходил улицу. Вот тут тормознула та иномарка.

– Я слышал, что он крупно проигрался в карты?

– Когда? – неожиданно для меня вздрогнул Зайцев.

– Месяца полтора назад он просил у Краюхина крупную сумму, чтобы расплатиться.

– Не знаю, – повел костлявым плечом Зайцев. – Хотя он был картежником и играл всегда по-крупному.

– А почему был? Будем надеяться, что он еще жив.

– Да, конечно, – смутился Зайцев. – Я это к тому, что нравы ныне дикие. Спасибо, Игорь, что подвез, а то мне на автобусе целый час добираться. А моя жестянка уже год как развалилась.

– Купи новую, – посоветовал я.

– На мои гонорары только машины покупать.

Вернулся я в Черновский офис с целым ворохом новых фактов, которые следовало проанализировать за чашечкой кофе. Жалко, что я не курю трубку и не играю на скрипке. По-моему, под музыку мне думалось бы легче, а так приходилось пялить глаза в телевизор с выключенным звукам и напрягать скисающие мозги до рези в висках.

Незнакомку зовут Катерина, – доложил я вернувшемуся детективу. – Скорее всего, приезжала она из столицы, поскольку очень торопилась после круиза в аэропорт.

– Значит, дохлый номер?

– А что показывают свидетели похищения? – отозвался я вопросом на вопрос.

– Приблизительно то же, что говорит Зайцев. Шел мужчина в темных брюках и светлой рубашке. Остановилась иномарка. Выскочили двое ребят… Разночтений практически нет.

– А что с машиной Круглова?

– Машина действительно сломана. Похоже, он возвращался ночью. А там вокруг гаражей горы мусора. Видимо ударился о бетон или арматурину, пробил картер, масло вытекло. Короче, движок он запорол.

Что-то мне не нравилось в этой истории, но что именно, я никак не мог уловить. Все вроде бы сходилось: и сломанная машина, и похищенный, который по этой причине воспользовался то ли автобусом, то ли такси. И даже свидетели в один голос утверждали одно и то же. Осталось выяснить: выиграл или проиграл Круглов в ту суматошную ночь на теплоходе?

Олег Федосеев, номер телефона которого мне презентовала Ирочка, встретил меня не слишком любезно. Был он хозяином небольшого питейно-развлекательного заведения с неброским названием «Старая мельница». По номеру телефона мы с Черновым вычислили его без труда, но на привет, переданный от Круглова, он поморщился как от зубной боли:

– Мы же договорились с Александром Семеновичем – в конце месяца. Отдам все до копейки, пусть не волнуется.

– Он и не волнуется, – успокоил я бизнесмена-картежника. – Волнуются правоохранительные органы по поводу его пропажи возможной кончины.

– Вот черт!

Федосеев, человек молодой, но уже, судя по всему, битый, сразу же уловил, какими неприятностями грозит лично ему исчезновение журналиста. Что, впрочем, и не удивительно. В нашем бизнесе, малый он или большой, небитых просто не бывает. И помноженная на опыт интуиция делает наших бизнесменов феноменально сообразительными, когда вокруг начинает пахнуть жареным.

– А кто вы вообще такой?

– Коллега Круглова, – мне в очередной раз пришлось прибегнуть к своему липовому удостоверению. – Сотрудник газеты. Я слышал, что Круглов крупно проиграл в ту ночь.

Прочитав мое удостоверение, Федосеев сразу же успокоился. Все-таки журналистов у нас любят больше, чем сотрудников милиции или налоговых инспекторов. За это я могу ручаться. Мне даже предложили коньяк, но я, к сожалению, был за рулем. А коньяк был хороший, французский.

– Александр Семенович выиграл и выиграл прилично. Тысяч пятнадцать, наверное, в долларах. А я проиграл. Не скажу, что много, но как раз сейчас у меня кризис с наличностью. Словом, я остался ему должен две тысячи.

– Вы познакомились с ним на теплоходе?

– Нет, мы познакомились здесь, в кафе. Несколько раз он к нам заходил с дамой.

– С Катериной?

– По-моему, женщины были разные.

– Я имею в виду ту, с которой он был на теплоходе.

– Честно говоря, я не помню, как ее звали. Кажется, она москвичка. Во всяком случае, торопилась в аэропорт. У Круглова машина стояла на стоянке, но сам он был здорово под мухой. На ногах с трудом держался. Он даже предлагал мне сесть за руль, но я тоже был хорош. И не рискнул. Тем более, чужая машина. А женщина сильно расстроилась. Теплоход наш припоздал, и ей до отлета оставались считанные часы.

Распрощались мы с Федосеевым вполне дружески. Я хотел было передать ему привет от Ирочки, но потом передумал. Взрослые люди, а потому разберутся без моего посредничества. Тем более что сводить людей, это не моя профессия. Зато я всегда готов их сфотографировать в час бракосочетания.

Я никак не мог отвязаться в мыслях от москвички Катерины. Почему она все-таки отворачивалась от объектива? Допустим – замужняя женщина, но ведь приезжая. И маловероятно, что снимки, сделанные в нашем городе, когда-нибудь попадут в Москву.

Я еще раз просмотрел все фотографии, как принесенные Краюхиным, так и изъятые в редакции. Катерина присутствовала только на четырех из них. Круглов, как ни странно, тоже. А ведь он душа компании. Заводила. Наверняка лез постоянно на передний план. Да и вообще на мой взгляд, отснятых кадров было слишком мало для двухдневного круиза, куда отправились всей редакцией, а значит, долго готовились и собирались долго потом вспоминать. А Зайцев почему-то экономил пленку. Или не все отснятые кадры отпечатал.

В офисе Чернова я застал Краюхина. Редактор был взволнован, хотя и пытался держать себя в руках.

– Они мне звонили, – огорошил он меня, не дав расслабиться в удобном кресле. – Похитители.

– И какую сумму потребовали?

– Сумма, в общем, не большая – пятьдесят тысяч долларов. Якобы Круглов им задолжал. Угрожали, что если не получат деньги, то Сашке конец.

– В милицию сообщили?

– Я не рискнул, – развел руками Краюхин. – Круглова они пообещали убить, если я буду мести языком. По-моему, шпана какая-то. Но злобные. Ну, Сашка! Сколько раз я ему говорил, что карты до добра не доведут! Я им сказал, что так сразу ответить не могу. Надо подумать, деньги собрать. Дали на раздумье два часа.

– Звонили по мобильнику?

– Да. Номер, наверное, узнали у Круглова.

– Надо милицию поставить в известность, а купюры пометить, – сказал Чернов и решительно потянулся к телефону.

– Не надо, – остановил я его. – И звонить не надо, и купюры помечать не надо. А через два часа скажите похитителю, что согласны заплатить деньги. Но с одним непременным условием – похитители должны обязательно переслать на адрес редакции какую-нибудь вещь, взятую у Круглова. Паспорт хотя бы или водительские права. А то мало ли сейчас шутников. Узнали, что пропал журналист, и решили воспользоваться.

Краюхин вопросительно взглянул на Чернова, детектив задумчиво кивнул головой, подтверждая тем самым мою правоту.

– А давно звонил похититель?

– Минут сорок назад, – глянул на часы Краюхин. – Слушайте, мне надо еще деньги собрать.

– Время у нас есть, – сказал я. – Хватит на то, чтобы кофе выпить.

Чернов вопросы мне не задавал, а вот Краюхин вибрировал. Он никак не мог взять в толк, куда мы едем и зачем. А ехали мы к Кругловскому гаражу. Я хотел осмотреть место до того, как окончательно стемнеет. Круглов жил чуть ли не на окраине, а потому и гараж его располагался на отшибе.

– Куда вы поперлись, – встрепенулся Краюхин. – Эта дорога на стройку ведет. То есть, бывшую стройку. Там ведь поворот был к гаражам.

– Проскочили, значит, – вздохнул Чернов. – Возвращайся, Игорь.

– Нет, – возразил я. – Ищите масло. Где-то здесь на дороге должен быть след.

Краюхин ругался, Чернов же внимательно смотрел на дорогу. Впрочем, дорогой эти засыпанные битым кирпичом ухабы можно было назвать только условно. Когда-то здесь собирались возводить народнохозяйственный объект. Возможно даже завод. Во всяком случае, котлован выкопали обширный. Успели даже забить сваи и подвести фундамент. Однако дальнейшему строительству помешали ветры перемен, задувшие над Отечеством. Деньги, необходимые для реализации проекта, эти ветры выдули в неизвестном направлении, и остался этот довольно глубокий караван бесхозным и абсолютно никому не нужным. Все, что можно было унести отсюда, расторопные люди уже унесли, за исключением кусков бетона, с торчащей во все стороны арматурой. Был здесь и хлам, не имевший к стройке коммунизма никакого отношения, сваленный здесь, надо полагать, окрестными жителями, которые использовали бывшую строительную площадку как большую помойку. Чуть в стороне от котлована стояла трансформаторная будка или, точнее, то, что от нее осталось.

– Ну и что ты тут собираешься делать? – огляделся по сторонам Краюхин. – За каким чертом мы сюда приперлись?

Мнем нужен был масляный след, о чем я и сказал рассерженному редактору. Но моими заботами проникся не Краюхин, а детектив Чернов. Он и отыскал между двух брошенных на траву и полурасколотых плит хорошо сохранившийся след протектора, расцвеченный масляными пятнами.

– Видимо, хотел развернуться, заметив, что заехал не туда, и угодил передним колесом в эту яму, – предположил Чернов.

– Ну допустим, – всплеснул руками Краюхин, допустим, что именно здесь Круглов угробил свою машину. Что из этого следует? Какое это имеет отношение к похищению? Машину он угробил еще в воскресенье ночью, а похитили его в среду. В среду, понимаете?

Это я как раз понимал. Но понимал я и другое: не мог Круглов, даже если он был в ту ночь под мухой, проскочить поворот и забуриться на бывшую строительную площадку. Ведь он эту местность знал, как свои пять пальцев. И наверняка бы даже ночью, при свете фар, опознал бы трансформаторную будку, которая торчала препятствием на его пути.

– Так может он вообще был невменяемым? – вскричал Краюхин.

– Невменяемый не смог бы доехать до гаража и загнать туда машину, – возразил редактору Чернов.

Темнело довольно быстро. Но я был уверен, что похититель со звонком тянуть не будет, и оказался прав. Ровно в десять вечера он позвонил. Краюхин, надо отдать ему должное, не оплошал и мою инструкцию выполнил буква в букву. Договорились, что похититель перешлет паспорт Круглова на адрес редакции, а потом по телефону укажет место, где произойдет окончательный расчет.

– Вы хоть объясните, чего мы здесь ждем? – ворчливо спросил Краюхин, устраиваясь поудобнее на заднем сидении моей машины, предусмотрительно спрятанной за трансформаторной будкой.

– Мы ждем похитителя, – сказал я. – По моим расчетам, он непременно должен здесь появиться минут через тридцать-сорок.

– А если не появится? – ехидно сощурился в мою сторону Чернов.

– Значит, я ошибся в расчетах.

– Тогда, может быть, мистер Холмс объяснит нам, за каким чертом похититель потащится на ночь глядя на забытый богом и людьми пустырь.

– Я не мистер Холмс, я мистер Ватсон. А придет он сюда за паспортом Круглова. Журналист мертв, Краюхин. И умер он воскресенье ночью.

– Но подожди, – запротестовал редактор. – Круглов звонил нам во вторник утром. Ирина с ним разговаривала. Жаловался на болезнь, но мы решили, что он мучается с похмелья. С Сашкой это бывало.

– Бывало, – подтвердил я. – И человек, разговаривавший с Ирочкой хриплым голосом, это знал.

– Но ведь свидетели! Полдесятка свидетелей, они-то ведь не могли ошибиться. Они видели все собственными глазами!

– Свидетели видели только то, что на противоположной стороне улицы притормозила машина, из которой высочили двое молодых людей и принялись обнимать третьего. После чего все трое сели в машину и быстро укатили. Если бы свидетелям не сказали, что на их глазах похитили известного журналиста, то они считали бы эту сценку встречей друзей, которые внезапно столкнулись на шумном городском перекрестке и очень обрадовались по этому случаю. Ведь никто из свидетелей Круглова не знал. А в светлых рубашках и темных брюках ходят не только Кругловы, но и Петровы, и даже Сидоровы.

– Вот блин! – только и сумел вымолвить Краюхин и замолчал надолго, переваривая полученную информацию.

Надо сказать, что я слегка волновался. Вроде все я просчитал правильно, но ведь жизнь богаче любых логических построений, а мне бы не хотелось осрамиться перед интеллигентными людьми.

– Нет каково! – не выдержал глухого молчания редактор, в груди которого клокотал праведный гнев. – Пятьдесят тысяч ему подавай! Вот гад!

– Успокойся, – посоветовал я ему. – Не стал бы он брать твоих денег. Риск слишком велик. Могут засечь. А звонивший человек осторожный.

– Тогда зачем ему лишние хлопоты?

– Хлопоты эти совсем не лишние. Ему нужно документально подтвердить, что похищение имело место. Более того, похитители даже требовали деньги. И даже готовы были их получить. Но в последний момент, то ли по неосторожности правоохранительных органов, то ли из-за излишней подозрительности от своих намерений отказались. И когда труп Круглова будет найден, то ни у кого уже не возникнет сомнения в том, что убит он именно похитителями, которым задолжал крупную сумму.

– Вот он, – тихо сказал Чернов, указывая пальцем на неясную тень, возникшую на ухабистой дороге.

Нельзя сказать, что ночь уже окончательно вступила в свои права. Но видеть нас «прохожий» не мог, поскольку мы очень удачно спрятали машину за будкой, наблюдая за местностью через огромную рваную дыру в металле, расположенную как раз напротив лобового стекла.

Как я и предполагал, «прохожий», подсвечивая себе фонариком, нырнул в котлован. Пробыл он там не более пяти минут, а на поверхность выскочил словно наскипидаренный. Судя по всему, ему было страшно. А свет внезапно вспыхнувших фар и звук заработавшего двигателя и вовсе привел его в ужас. Он побежал прямо по дороге, которая, увы, не была приспособлена не только для езды, но и для бега. Метров через двадцать он споткнулся и упал. Когда мы к нему подъехали, он лежал неподвижно, обхватив голову руками.

– Вставай, Боря, – сказал я ему, открывая окно. – Простудишься, чего доброго. Ночь обещают холодную.

Зайцев хоть и не сразу, но поднялся. Краюхин открыл дверцу и почти силой втащил его в машину.

– Паспорт давай, – зло прошипел редактор подающему надежды поэту.

Зайцев подчинился безропотно. Паспорт действительно принадлежал Круглову, так же как и водительское удостоверение. Можно было, конечно, возликовать душой по поводу собственной проницательности, но мне почему-то не ликовалось. Да и Зайцева мне, в сущности, было жаль. Жалость, правда, была с оттенком брезгливости, но тем не менее.

– Я его не убивал, слышите?! – Боря наконец пришел в себя. – Не убивал! И даже в мыслях ничего подобного не держал. Я проскочил поворот, и мы здесь застряли. Круглов очухался немного и пошел искать рычаг, ну трубу какую-нибудь, чтобы освободить колесо. И тут я газанул и выскочил. Я его не задел, понимаете, даже не коснулся! А он шарахнулся в сторону и сорвался в котлован. Он ведь здорово был пьян. Когда я спустился вниз, он уже не дышал. Разбил голову о бетонные плиты.

– И тогда ты решил ограбить покойника, – устало сказал я, – положить в свой карман пятнадцать тысяч долларов, выигранных им в карты.

– Я бы вернул деньги родственникам, клянусь, – Зайцев дернул щекой и сглотнул подступивший к горлу комок. – Издал бы все свои книги, продал и вернул. Понимаете? Такой случай. Ну не я же его убил! А покойнику все равно.

Мне показалось, что Зайцев не врет, но это, конечно, теперь только слова.

– А фотопленку ты зачем уничтожил?

– Ах, это… – не сразу врубился Зайцев. – Понимаешь, только Катька знала, что это я отвозил ее в аэропорт и вообще был в тот вечер с Кругловым. И она знала, что у Круглова была с собой большая сумма денег. В общем, по фотографиям ее легко могли найти. Совсем не делать снимков с ней и Кругловым я не мог, это показалось бы подозрительным. Вот я и использовал только те кадры, где практически не видно ее лица.

– Перестраховался, «похититель», – криво усмехнулся Краюхин. – И вообще, Боря, тебе бы детективные романы писать. Ладно. Поехали, Игорь.

– Куда? – не понял Зайцев.

– В милицию, – пояснил я. – Явишься с повинной. Расскажешь все, как было. Надо полагать, суд войдет в твое положение. Он у нас самый гуманный в мире и очень симпатизирует поэтам.

История шестая. СЛЕД ИЗ ПРОШЛОГО

Я знаю Виктора Чернова с детства, и все же во многом он для меня остается загадкой. В нем причудливо сочетаются черты вроде бы абсолютно несовместимые, что делает его непредсказуемым особенно в рамках привычной житейской логики. Этот человек не раз выручал меня в ситуациях критических, с риском для собственной головы, и он же едва не отправил меня на тот свет в приступе необъяснимого азарта. Честно говоря, меня до сих пор мучает вопрос, смог бы он тогда выстрелить в старого друга или нет. И дело здесь вовсе не в деньгах. Хотя Чернова нельзя назвать бессеребряником, но далеко не всегда деньги являются мерилом и движущей силой его поступков. Просто в тот роковой день я встал на его пути к цели. А Чернов принадлежит к той совсем не редкой на просторах России породе людей, которые ради достижения этой цели не щадят живота, ни своего, ни чужого.

Сегодня Виктор бы явно чем-то взволнован. И не просто взволнован, а, кажется, даже расстроен не на шутку. Что, кстати говоря, с ним случается крайне редко. Обычно, приступая к очередному делу, он полон оптимизма и готов свернуть горы, если они встанут на его пути. История, которую он мне поведал, была, в общем-то, типичной для нынешнего времени: племянник-наркоман ограбил родную тетю, а та, дабы не вмешивать в семейные отношения сотрудников милиции, обратилась в частное детективное агентство. Выразив при этом робкую надежду, что суровые дяди сумеют приструнить очумевшего от зелья сукиного сына и вернут хотя бы часть похищенного.

– И много он выгреб?

– Несколько золотых и серебряных украшений и три картины. Золотыми побрякушками клиентка готова поступиться, а вот что касается картин, то они ей дороги как память о погибшем сыне. Он был художником.

– Ты его знал?

– Шапочно. Когда-то я был в близких отношениях с его двоюродной сестрой, да ты ее знаешь – Наталья Бердова.

Наталью я действительно знал, да и о ее двоюродном брате кое-что слышал. Эдуард Бердов претендовал на то, чтобы называться художником, но, кажется, без достаточно веских на то оснований. А богемная жизнь требует расходов. Словом, он попал в одну скверную историю. В компании двух подельников он решил ограбить одного известного в городе коллекционера. Но то ли хозяин не вовремя вернулся, то ли изначально так планировалось, но коллекционер был убит. А полдесятка ценных полотен, среди которых были Айвазовский, Паленов и еще ряд довольно громких имен, бесследно исчезли. Сюрпризом для меня было то, что Чернов участвовал в расследовании этого дела. Милиция довольно быстро вычислила грабителей, но, к сожалению, тех кто-то предупредил. В общем, когда похитители картин попытались скрыться, их задержали. Бердов был убит. Что в значительной мере облегчило судьбу его подельников. Им дали по шесть лет.

– Картины так и не нашли, – вздохнул Чернов. – Подельники показали на суде, что прятал их именно Бердов. И это было похоже на правду, поскольку только он из всей троицы разбирался в живописи, а двое остальных были обычными урками.

– Так ты считаешь, что это те самые картины?

– Нет, Игорь. Этого не может быть. В квартире Бердова делался обыск. Все что он намалевал проверялось и перепроверялось, и только потом возвращалось родным. Ценность картины представляет разве что для матери. Но, согласись, тогда и вовсе непонятно зачем Костя их украл?

– А кражу действительно совершил племянник?

– Полной уверенности нет ни у меня, ни у Ирины Васильевны. Впрочем Бердовой сейчас не до кражи и не до картин. Вчера вечером Костю нашли мертвым. Он умер от передозировки наркотиками. Такая вот нелепая смерть.

С последним определением спорить было трудно, но с наркоманами такое случается, и не совсем понятно, почему Виктору эта смерть показалась подозрительной. Скорее ее можно считать вполне логичной: украл, продал, купил дозу, укололся и заснул вечным сном.

– В принципе, конечно, – кивнул головой Чернов. – Но меня смущают картины. Костя отлично знал, что цена им грош. А в квартире Ирины Васильевны осталось немало ценных вещей, которые продать гораздо легче. Но он их почему-то не тронул. И еще одно обстоятельство: как показали приятели умершего, вокруг него крутился какой-то человек. Возраст под сорок, ходит в кожаной куртке и в кожаной же кепке. Больше они о нем ничего не знают. Но я не исключаю, что в город вернулся один из сообщников Эдуарда Бердова и сейчас пытается отыскать пропавший клад.

Ничего невозможного в этом, конечно, нет. Судя по перечисленным Черновым именам художников, цена пропавших картин измерялась в сотни тысяч долларов. Было из-за чего суетиться и бить ноги.

– Дело может быть опасным, Игорь, я тебя заранее об этом предупреждаю.

– Очень мило с твоей стороны. И какой помощи ты ждешь от меня?

– Надо встретиться с одним человеком. Он бывший следователь прокуратуры и вел тогда это дело. На меня не ссылайся ни в коем случае. Представься журналистом, вздумавшим покопаться в старом деле. Редактору Краюхину я позвоню, в случае нужды он подтвердит твой статус.

Мне показалось, что Виктор рассказал мне далеко не все. Я не знал подробностей той, шестилетней давности истории, но кое-какие слухи до меня доходили. Я тогда только что вернулся из армии, и мне было не до чужих проблем. Но сейчас мне хотелось узнать, почему расстроились отношения Чернова с Натальей Бердовой. Ведь пара, что называется, смотрелась. И чувство, во всяком случае со стороны Чернова, было глубоким.

Прежде чем вплотную заняться следователем прокуратуры, Александром Михайловичем Кузнецовым, ныне преуспевающим чиновником областной администрации, я решил повидаться с капитаном милиции Рыковым, старым приятелем Чернова. Рыков меня знал и потому звонку нисколько не удивился.

– Опять вышли на тропу войны, доктор Ватсон? – полюбопытствовал он, подсаживаясь в мою машину. – И кто же у нас в роли профессора Мариарти?

Рыков был круглолиц, курнос и насмешлив. Про таких в народе с симпатией говорят – рязанская морда, имея в виду не только внешность, но и хитроватый характер. Пальца в рот я бы ему не положил, но в серьезном деле такие ребята обычно не подводят. Хотя блюсти свой интерес очень даже умеют. Я, например, далеко не уверен, что отношения Рыкова и Чернова носят совсем уж бескорыстный характер. Но как говорят в таких случаях умные люди, ссылаясь при этом на мудрую и бессмертную книгу: не судите да не судимы будете.

– С Александром Михайловичем Кузнецовым ты знаком?

– А, – сказал Рыков и сразу же помрачнел.

Видимо, ему все стало ясно, но что касается меня, то я терялся в загадках, а потому и попросил капитана поделиться со мной знаниями.

– Да чем тут делиться, – вздохнул Рыков. – Это по его милости Чернова шесть лет назад выперли из органов. В общем-то, Витька и сам виноват. Ему надо было сообщить начальству о своих отношениях с Наташкой. Правда, никто тогда на Эдуарда Бердова компрометирующих материалов не имел. Выплыл он буквально в последний момент. Все получилось хуже некуда. Они пытались скрыться, мы их догоняли. Они отстреливались, мы тоже били по колесам. Но как потом показала экспертиза, Эдуард Бердов был убит пулей, выпущенной из пистолета старшего лейтенанта Чернова. Но и это еще не все. Уцелевшие Кривонос и Гальцев в один голос заявили, что кто-то предупредил Эдуарда Бердова о готовящейся операции. Следователь Кузнецов подавал дело так, что это именно Чернов сначала предупредил Бердова, а потом его убил, дабы тот не раскрыл его связи с преступным миром. Чернову впаяли служебное несоответствие и уволили из органов. Могли и посадить. Нет, конечно, Витька мог что-то сболтнуть Наташке, а та пожалела двоюродного брата, но Бердова-то он убил случайно. Я же был в той машине. Шли мы на скорости под сотню, дорога – сплошные ухабы. Выстрелить прицельно было просто невозможно.

Непонятно, кого пытался убедить Рыков, меня или себя. Резидент Шварц, между прочим, классный стрелок, и мы оба это знали. Как знали и то, что Виктор склонен к рискованным поступкам.

– Есть основания полагать, что в городе объявился один из подельников Эдуарда Бердова.

– Так, – задумчиво протянул Рыков. – Срок их отсидки действительно истек. Ты держи меня в курсе, Игорь. И в случае чего можешь рассчитывать на мою помощь. У меня свой счет к этим ребятам. Это по их милости я до сих пор хожу в капитанах.

После встречи с Рыковым, многое мне стало понятным. Шерлок Холмс закусил удила. Если тогда, шесть лет назад, он был ни в чем не виноват, то можно представить степень его ненависти к этому Кузнецову Александру Михайловичу и Бердовским подельникам. Эти ребята здорово покорежили его личную жизнь и карьеру. Да и пятно в биографии осталось. Замарана ментовская честь. Очень может быть, что для Чернова это не пустой звук. Все-таки он очень удачно начинал и, по словам того же Рыкова, обладал прямо-таки бульдожьей хваткой. Правда, я не мог исключить и другое: Виктор был замешан в этом деле, и обвинения, выдвигавшиеся в его адрес, не были беспочвенными. Оно конечно, некрасиво подозревать старого знакомого в делах неблаговидных, но у меня, к сожалению, есть основания впадать в задумчивость всякий раз, когда речь заходит о Викторе Чернове.

Кузнецов был удивлен, что какой-то там журналист побеспокоил его в неурочный час по поводу старого и давно забытого дела. Во всяком случае, он мне всячески это удивление демонстрировал, что не могло не навести меня на определенные размышления. Если дело старое и давно забытое, то почему ухоженный и упитанный Александр Васильевич, входящий во властную и деловую элиту города, все-таки согласился встретиться с некому не ведомым журналистом? Нет, тузом Кузнецов не был, но, надо признать, минувшие шесть лет не стали потерянными годами в его жизни.

Интересно, почему он оставил прежнюю профессию? Открылись иные перспективы? Помогла волосатая лапа? Или сам оказался настолько расторопен, что сумел ухватить за хвост птицу удачи?

– Вы получили наследство?

– Какое наследство?

– Это я так, к слову. Всегда интересно узнать, как люди достигают вершин. Особенно в наши дни.

Серые глаза бывшего следователя блеснули на меня из-под линз недобро. Судя по всему, вопрос был ему неприятен. Впрочем, это еще ровно ни о чем не говорило. Ну кто в наше время любит отвечать на подобные вопросы.

– Никаких особых вершин я, к сожалению, не достиг, а что же касается наследства, то о нем приходится только мечтать.

– Я тоже человек бедный, – поделился я своей печалью. – Вот и приходится подрабатывать журналистикой.

Толстые губы моего собеседника расплылись в обворожительной улыбке. Надо сказать, что Кузнецов производил почти приятное впечатление. Лицо не то, чтобы красивое, но породистое. Нос прямой. Слегка портили впечатления глаза, маленькие и на редкость невыразительные. Правда, здесь положение спасали очки в солидной роговой оправе.

Сидели мы за столиком в полупустом кафе, расположенном недалеко от здания областной администрации. Я договаривался с бывшим следователем по телефону, который дал мне Чернов. Правда, сослался я при этом на «своего» редактора.

– Краюхина я знаю, – кивнул головой Кузнецов. – Он ведь писал об этом деле. Помнится, весьма острая была статья.

Для меня интерес Краюхина к делу об убийстве коллекционера был новостью, но высказывать свою неосведомленность вслух я не стал. Собственно, ничего удивительного в этом не было, по той простой причине, что Краюхинская газета не первый год пробавляется подобными детективными историями.

– Открылись некоторые любопытные обстоятельства. Ограблена мать покойного Бердова. По нынешним временам событие заурядное. Однако вместе с золотыми цацками воры унесли и картины кисти Эдуарда Бердова. Художником он был, как вы знаете, сомнительного таланта, вот мне и подумалось – а может быть, эти полотна из той самой коллекции? Знаете, иногда на украденном холсте малюют другую картину, чтобы запудрить глаза таможенникам.

– Нет, это исключено, – откинулся назад Кузнецов. – Мы в первую очередь обыскали квартиру матери Бердова. Было изъято полдюжины его работ. Их даже собирались конфисковать. Но потом искусствоведы установили, что никакой художественной ценности они не представляют, а мать убитого Бердова ходатайствовала о возвращении полотен сына. В общем, было принято решение, из соображений гуманности вернуть полотна. Я сам подписывал представление.

– Значит, имущество Бердова не конфисковывалось?

– Не было у него имущества, – засмеялся Кузнецов. – Так же, впрочем, как и у его подельников. А вот похищенные картины нам найти не удалось. И скорее всего сейчас они либо уже вывезены за границу, либо осели в частных коллекциях. По нашим сведениям, у Бердова был подельник. К сожалению, нам не удалось доказать его вину.

– И как фамилия этого предполагаемого подельника?

– Чернов. Тогда он был офицером милиции, а сейчас возглавляет не то юридическую фирму, не то детективное агентство.

– Ну что ж, спасибо за информацию, Александр Михайлович.

– Какие пустяки, – благодушно улыбнулся кузнецов. – Кстати, если вам удастся узнать что-нибудь новенькое или потребуются консультации – звоните, не стесняйтесь. Я хоть и отошел от следственных дел, но иной раз непрочь вспомнить молодость. Да и дело, согласитесь, любопытное.

Я охотно поддакнул Александру Михайловичу, меня это дело заинтересовало в не меньшей мере, чем его.

Кузнецов моим появлением был озабочен, возможно даже напуган. Во всяком случае мне показалось, что он нервничает. Отчасти он подтвердил это, предложив свои услуги в качестве консультанта. Дабы повысить градус переживаний бывшего следователя я подбросил ему уже по выходе из кафе еще одну информацию:

– Вы знаете, что убили Костю?

– Какого Костю? – резко повернулся он в мою сторону.

– Двоюродного брата Эдуарда Бердова. Шесть лет назад ему было лет шестнадцать, но не исключено, что он многое знал.

– По делу этот молодой человек не проходил, – нахмурился Кузнецов, – но кто его знает – может, действительно причастен.

После встречи с бывшим следователем у меня возникли кое-какие предположения, но подтвердить их или опровергнуть мог только один человек – Наталья Бердова, двоюродная сестра убитого шесть лет назад Эдуарда и родная сестра умершего вчера Кости. Честно говоря, я испытывал большую неловкость, беспокоя ее в столь неурочный и трагический час. Оправданием мне служило только то, что действовал я не из праздного любопытства. До меня доходили слухи, что Наталья выходила замуж, но семейная жизнь не сложилась. И сейчас она, кажется, одинока. Я не видел ее несколько лет и был удивлен происшедшими с ней переменами. Раньше это была очень яркая и жизнерадостная девушка, а сейчас предо мной стояла пожившая и много чего повидавшая женщина с сухим и строгим лицом. Нельзя сказать, что она выглядела старше своих лет, но горе никого не красит, это точно.

Разговаривали мы во дворе, поскольку я не рискнул подняться в квартиру Бердовых, да меня туда и не приглашали.

– Тебя Чернов послал?

– Нет. Прими мои искренние соболезнования.

Наталья промолчала. Просто сидела на лавочке и смотрела в даль.

– Костя был талантливым художником, – сказала она, наконец, глухо. – Талантливее Эдика. Какое-то проклятие на наш дом.

– Это ты рассказала Чернову о смерти Кости и краже картин?

– Да, – кивнула она головой. – Мы встретились случайно. Я была не в себе. В общем, я высказала ему много лишнего. Ты наверное знаешь, что это именно он убил Эдика.

К убийце сына Ирина Васильевна Бердова обращаться за помощью не стала бы. Это ясно как дважды два. Выходит, Чернов обманывал меня с самого начала, преследуя свои далеко идущие цели. Что ж, это открытие развязывало мне руки.

– Трагическая случайность, – мягко сказал я. – Согласись, твой двоюродный брат не был ангелом. Он тоже убил человека.

Наталья глянула на меня почти с ненавистью, а я пожалел, что вообще затронул эту тему. Какое это теперь имеет значение: о мертвых либо хорошо, либо ничего.

– Там был еще какой-то человек, – сказала Наталья после продолжительного молчания. – Я это чувствую. Эдуард ведь был знаком с Белькевичем, бывал у него дома. Не раз с восхищением рассказывал о его коллекции. Приятели Эдика рассказывали мне, что брат попался на наркотиках. Сам он их, кажется, не употреблял, но пробовал торговать. Ему кто-то помог выпутаться, и за эту помощь потребовал благодарности.

– Хочешь сказать, что этим человеком был Чернов?

У меня были еще вопросы, но задавать их стало некому. Наталья поднялась и ушла в дом, кивнув мне на прощанье головой. Разумеется, я даже не пытался ее остановить. Этой женщине не было дела до настоящего, она вся была в прошлом, которое я, увы, уже не в силах был изменить.

Я созвонился с Рыковым и попросил у него выяснить адреса Кривоноса и Гальцева. Оказывается, Олег уже успел навести справки о вернувшихся из мест заключения подельниках Эдуарда Бердова и теперь горел желанием поделиться со мной сведениями, но не по телефону. Время было уже вечернее, и я подхватил Рыкова с крыльца солидного учреждения.

– Шварц сорвался с цепи, – предупредил меня Олег. – По моим сведениям, он прихватил Гальцева на квартире и силой вынудил его следовать за собой. После чего они скрылись в неизвестном направлении.

– А вы что, следили за Гальцевым?

– Мы следили за Черновым, – жестко возразил Рыков.

– Ну, спасибо тебе, Олег. Я с тобой советовался как с другом, а ты мою информацию слил кефирному ведомству.

– Никому я ничего не сливал, – огрызнулся Рыков. – Тут, брат, чистая самодеятельность. Оружие у тебя есть?

– Вы, товарищ капитан, имеете дело с мирным фотографом, а не с криминальным отморозком. Никакого иного оружия кроме фотоаппарата у меня нет и быть не может.

– Ладно, сирота казанская, держи ствол. Очень может быть, что он тебе очень скоро понадобится. Но смотри, стрелять только в крайнем случае и по моей команде.

Вот ведь, мама дорогая, опять влип! А как хорошо и почти мирно все начиналось. Айвазовский, Паленов, художники-передвижники. Интеллигентнейший следователь прокуратуры, вышедший в большие люди. Казалось бы, предполагалась игра умов, торжество дедукции в чистом виде. В принципе, я всегда готов к труду и обороне, но терпеть не могу тумана и действий вслепую, когда не знаешь кого и за что бить.

– Если честно, то я и сам знаю не больше, чем ты, – утешил меня Олег. – Но если Чернов взял за хобот Гальцева, то очень скоро он выйдет и на Кривоноса.

– Виктор сегодня по утру виделся с Натальей Бердовой. Разговор между ними состоялся очень тяжелый. Понимаешь, о чем я? Я видел Чернова около двух, на нем лица не было. А я не мог понять, что его так взволновало.

_ Скверно, – сказал Олег. – Очень скверно.

А к Кривоносу мы с Рыковым все-таки опоздали. Застрелили его практически на выходе из родного дома, в небольшом уютном скверике, усладе пенсионеров и мамаш с колясками, в которых они возили своих чад по темным аллеям. Словом, место тишайшее, что однако не помешало злым людям испохабить его очередным кровавым преступлением. Кривонос был убит буквально за пятнадцать минут до нашего появления. Милиция уже успела откликнуться на зов о помощи. По словам свидетелей, Кривонос, прогулявшись по аллеям, присел на лавочку. К нему присоединился другой мужчина. О чем они говорили, никто не знал. Потом собеседник Кривоноса, одетый в томные брюки и синюю куртку поднялся и спешным шагом покинул сквер. Выстрела никто не слышал, и только минут через пять какой-то любопытный дедок пришел к выводу, что поза у человека, сидящего на дальней скамейке, не совсем естественная.

Видимо, Кривоноса кто-то вызвал на встречу в сквер, иначе трудно понять, зачем он сюда пришел. Возраст его далек от пенсионного. В наш город он прибыл не для ностальгических воспоминаний. По нашим с Рыковым прикидкам, у него здесь были очень серьезные дела.

– Я должен предупредить Кузнецова, – сказал Рыков, подсаживаясь ко мне в машину. – Если у Витьки поехала крыша, и он устранил Гальцева и Кривоноса, то следующей жертвой будет именно Кузнецов.

Честно говоря, я был настолько ошеломлен убийством Бердовского подельника, что не нашел слов для возражений. Хотя в голове моей и вертелась мысль, которую я никак не мог для себя сформулировать. Мне одно было непонятно в поведении Чернова: за каким дьяволом он послал меня на встречу с Кузнецовым, если собирался его сегодня убить? Подобное поведение не укладывалось ни в какую логику, даже сумасшедшую.

Я набрал номер телефона Натальи Бердовой, даже не успев продумать до конца вопрос, который собирался ей задать:

– Ты не помнишь, Наталья, кто вернул картины Эдуарда его матери, Ирине Васильевне?

– Это был следователь, – голос прозвучал устало. – Кажется, Кузнецов его фамилия. Вежливый такой, обходительный.

Наталья отключилась, даже не дослушав моего «спасибо», а я так и застыл с открытым ртом, к удивлению Рыкова, только что закончившего свой разговор с Кузнецовым.

– Александр Михайлович отправился в свой загородный дом, – поделился со мной Олег. – Обещал соблюдать осторожность.

– Черта лысого он будет соблюдать осторожность, – со злостью выдохнул я. – Он выстрелит в Чернова сразу, как только его увидит. А наше с тобой предупреждение будет его оправданием. Ты знаешь, где находится этот дом?

– Приблизительно, – пожал плечами Рыков. – А что случилось?

– Едем немедленно. По дороге все расскажу.

Гнал я на очень и очень приличной скорости, чем, кажется, встревожил наше заботливое ГИБДД, вздумавшее с благими, разумеется, целями составить мне почетный эскорт. Догнать меня они не догнали, но на хвосте висели цепко. Рыков несколько раз обернулся назад, а потом связался с кем-то по телефону. Что и кому он сказал, я не разобрал, занятый собственными мыслями, но эскорт отстал, удовлетворенный, видимо, объяснениями капитана милиции.

– Во всем виноват Костя.

– Почему?

– Гальцев с Кривоносом вправе были рассчитывать на благодарность человека, которого они прикрывали на суде. Конечно, он мог, продав картины, рассчитаться с ними деньгами. Но, во-первых, картины, находящиеся в розыске, продать очень трудно, а во-вторых, ни у Гальцева, ни У кривоноса не было причин доверять наводчику. Словом, логично предположить, что они потребовали плату картинами. Несколько этих картин Эдуард Бердов, видимо, успел закрасить. То есть создал поверх чужого произведения свое, не отмеченное печатью гения. И эти картины по просьбе ничего не подозревавшей матери Бердова и по представлению следователя Кузнецова были возвращены ей вместе с остальными полотнами, изъятыми во время обыска. Кузнецов не рискнул хранить краденные полотна у себя, он, видимо, боялся, что Кривонос и Гальцев проболтаются.

– Хочешь сказать, что Костя выкрал именно эти три картины?

– Он их не выкрал, он их подменил. Костя ведь тоже был художником, но, в отличие от старшего брата, талантливым. Во всяком случае, ему не стоило труда скопировать манеру письма Эдуарда. Гальцев с Кривоносом проникли в квартиру матери Бердова и изъяли картины. Однако их ждало разочарование. И тогда они обратились за разъяснениями к своему работодателю, для которого такой оборот дела оказался не просто сюрпризом, но прямо-таки громом среди ясного неба. Ведь он нашел, казалось бы, идеальное хранилище для картин. Он был абсолютно уверен, что никому и в голову не придет искать пропавшие полотна в квартире Бердовых. А то, что мать Эдуарда, ни за какие деньги не расстанется с работами сына, он был уверен стопроцентно.

– Хочешь сказать, что это Кузнецов убил Кривоноса?

– А что ему еще оставалось делать? Ведь стоимость картин зашкаливает за сотни тысяч долларов. А у бывшего следователя таких денег нет. Картины ведь продал Костя и сделал он это, скорее всего, по дешевке. И даже не потому, что не знал их истинной цены, а потому что сидел на игле.

– В таком случае Кузнецову придется теперь устранять и Гальцева, поскольку тот в курсе его славных дел.

– Совершенно верно. И Чернов, просчитавший ситуацию и раньше нас уяснивший, какую роль сыграл во всей этой истории Костя, послал меня к бывшему следователю, дабы намекнуть ему, что против него копают, а посему надо поторапливаться и как можно скорее рубить концы. Судя по всему, Кузнецов сделал правильные выводы из моего визита и устранил Кривоноса. Теперь после нашего звонка, его цель не только Гальцев, но и Чернов. Он наверняка найдет обоих в собственном доме. А главное, у Кузнецова будет блестящее объяснение двойного убийства. Он может заявить, что сделал это в целях самообороны.

Наше путешествие заняло не так уж много времени, ибо дом Кузнецова не был таким уж загородным и находился всего лишь в считанных километрах от мегаполиса, зато в месте живописном, располагающем к меланхолии и романтическим мечтаниям. Ландшафт был умилительным, и будь я пейзажистом ни за какие коврижки не променял бы этот райский уголок на пыльный город.

Кузнецов опередил нас минуты на две, на три. Во всяком случае, на дороге еще не улеглась пыль, поднятая его машиной, когда мы вслед за ним буквально ворвались в чудный поселок. Я сразу же опознал машину бывшего следователя, брошенную у ворот, ведущих в довольно приличный особнячок. Впрочем, нам не пришлось долго любоваться этим особнячком, поскольку как раз в этот момент прозвучал выстрел. И как мы с Рыковым не спешили, но все-таки опоздали. Виктор Чернов с блеском оправдал свою репутацию и обезоружил оппонента раньше, чем мы успели прийти ему на помощь. Единственное, что успел сделать Кузнецов, так это разнести пулей вдребезги шикарную люстру, которая украшала обширный холл его красивого дома.

Какое-то время мы постояли у порога, привыкая к обстановке и с интересом наблюдая, как Чернов проводит разъяснительную беседу с бывшим следователем, используя в качестве аргументов железные кулаки. Сидевший у окна в роскошном кресле человек скромной комплекции с острой лисьей мордочкой, был вероятно Гальцевым. На экзекуцию Гальцев смотрел с кривой улыбочкой, пуская в потолок изысканные кольца табачного дыма. При нашем появлении он не изменил позы, видимо считал, что бояться ему нечего и не за что отвечать.

– Брек, – сказал Олег громко, пытаясь голосом привлечь к себе внимание расходившегося Чернова. – Именем Российской Федерации.

– Черт вас принес, – зло и устало выдохнул Чернов, но жертву свою все-таки оставил в покое.

Пистолет Рыков поднял ч пола сам. Тот был без глушителя, что вроде бы опровергало наши предложения по части устранения Кривоноса. Однако проведя беглый осмотр Кузнецова, Рыков обнаружил недостающую деталь в его кармане. Надо признать, бывший следователь человек на редкость предусмотрительный. Убийство должно было выглядеть как самооборона, а при самообороне глушители использовать не принято.

– Что же вы так неосторожно, Александр Михайлович. Прежде вы вершили мокрые дела чужими руками. Зачем вы убили Кривоноса?

– Гнида, – выкрикнул со своего места Гальцев и решительным жестом затушил сигарету.

В принципе я был с такой характеристикой согласен, но меня интересовал вопрос, где сейчас находятся картины, похищенный когда-то из квартиры коллекционера.

– Три у меня в машине, – отозвался на мой вопрос Чернов. – А две этот сукин сын успел продать.

Кузнецов в ответ на оскорбление дернул было головой, но выразить свой протест вслух не решился. Зато вновь подал свой голос Гальцев. Впрочем, обращался он не ко мне, а к капитану Рыкову:

– Я чист аки голубь. Квартиру чистил Кривонос. Золотые цацки он взял просто для прикрытия. Нас интересовали только картины. Мы за них шесть лет честно отмотали на зоне. А этот хмырь нас надул. Можете представить всю степень нашего огорчения.

– Да не виноват я, идиот! – огрызнулся в его сторону Кузнецов. – Кто же мог знать, что этот сопляк обо всем догадается. Я трижды за это время навещал квартиру Бердовых. Последний раз за неделю до вашего приезда – картины были на месте.

– А кто убил Костю? – спросил я.

– Никто его не убивал, – вздохнул Чернов. – Костя просто испугался. Как только узнал, что тетку обокрали, то сразу же понял, что будет разоблачен. И решил, что большая доза – это самый простой выход из создавшегося положения. А наркоторговца я взял за шиворот, сейчас он сидит в наручниках у меня в офисе. Вот ключи.

Рыков поймал ключи на лету, но счел долгом все-таки пожурить бывшего коллегу:

– Нарушаешь, Витя.

– Ничего, он подписал признательные показания и явку с повинной. Думаю, что от своих показаний он и на суде не откажется.

Говоря о расторопности наркоторговца, за бесценок хапнувшего три дорогущие картины, Чернов смотрел при этом на Кузнецова. В его взгляде недоумения было больше, чем ненависти. Причем удивлялся он, похоже, больше самому себе. Ведь наверняка мечтал об этой минуть все эти шесть лет, а теперь выяснилось, что эмоций не хватает ни на радость, ни на ненависть. Словом, у финала получился не тот накал, о котором думалось.

– А и действительно, – расстроенно плюнул Чернов в пол, – что взять с гниды?

История седьмая. СВИДЕТЕЛЬ ЗАЩИТЫ

Дело было откровенно дохлым: это признавал и сам адвокат Сабуров. Защита оказавшись в полном тупике, ждала, похоже, от Чернова чуда, но Виктор хоть и опытный детектив, распутавший в частном порядке не одну сложную проблему, всё-таки не волшебник.

– Ну хоть что-нибудь, – настаивал Сабуров. – Буду благодарен даже за самую махонькую зацепку. И соответствующим образом её простимулирую. Клиент очень богат и готов заплатить серьёзные бабки как за свободу, так и за облегчение своей участи.

В готовности клиента платить Чернов как раз не сомневался. К Сабурову он тоже относился с величайшим уважением, тот был одним из самых блестящих адвокатов в области и, к слову, одним из самых высокооплачиваемых. А сложность была в том, что клиент сам напортачил столько, что ни одной адвокатской конторе не расхлебать. То, что он в пьяном виде убил свою любовницу, это ещё не вся беда, главной проблемой адвоката Сабурова было как раз то, как он её убил. На что Чернов сразу же обратил внимание:

– В состоянии аффекта, Василий Михайлович шнуром не душат. Обычно это делают голыми руками. Либо бьют тяжёлым предметом жертву по голове, либо просто сворачивают ей шею.

– А откуда взялся шнур? – полюбопытствовал я.

Разговор происходил в Черновском офисе. Мы с Виктором пили кофе, а Сабуров метался по комнате, не в силах по иному совладать с волнением. В принципе я его понимал, поражение в таком громком деле могло сильно подорвать его авторитет. В конце концов богатые дяди не для того платят бешеные деньги своим адвокатам, чтобы в ответственный момент те развели руками и сказали – извините.

Если честно, то отправленные на нары бизнесмен Красавин особого сочувствия у меня не вызывал. Сочувствовал я как раз его жертве. К чести Сабурова, надо признать, что слёз и вздохов по поводу попавшего в беду клиента он от нас и не требовал, зато с порога предложил весьма приличный гонорар за одно только наше участие в расследовании.

– Шнур он отрезал в соседней комнате, кажется от портьеры. – Отрезал или оборвал? – уточнил Чернов.

– Отрезал ножницами, – рассерженно отозвался Сабуров. – Эти ножницы нашли рядом с портьерой.

– Лучше бы он этот шнур оборвал, – вздохнул Чернов.

– А ещё лучше – в той же самой комнате, где произошло убийство, – съехидничал Сабуров и был, разумеется, в своём ехидстве прав.

У нас была данность, от которой мы не могли отступить ни на шаг. Но всё-таки и в этой данности были некоторые странные детали, требовавшие уточнений. Мне, например, казалось, что мужчина в такой ситуации непременно бы воспользовался ножом, но отнюдь не ножницами. Ножницами обычно пользуются женщины.

– А какая разница, пожал плечами Сабуров. – Ну взял из маникюрного набора

любовницы ножницы, пошёл и отрезал.

– То-то и оно, что – взял, пошёл и отрезал, – с раздражением бросил Чернов. – Обдуманные действия.

– А какой длинны был шнур?

– Метр с небольшим. С золотой кисточкой на конце. Бардового цвета, если вас волнует и эта деталь.

Цвет шнура меня не слишком волновал, а вот то, что Чернов назвал обдуманными действиями, откровенно смущало. Мало того, что Красавин задушил свою жертву шнуром, так он ещё попытался замести следы преступления, то есть сымитировал ограбление. И даже пытался обеспечить себе алиби с помощью компаньона Вербицкого и секретарши Зозулиной. Последняя подтвердила, что Красавин якобы провёл роковую ночь у неё, что однако в два счёта опровергли расторопные сыскари. В довершение ко всему следствие располагало надёжным свидетелем, который видел, как Красавин покинул собственную квартиру в шесть часов утра. – А как Красавин умудрился не заметить человека с собакой на лестнице? – удивился Чернов.

– Красавин был в шоке, – не очень убедительно объяснил Сабуров. – К тому же, по его словам он сильно перепил с вечера. Спал как убитый. A по утру со страшнейшего похмелья заглянул в спальню к любовнице и обнаружил её задушенной. Так во всяком случае он рассказывает и следствию и мне. Свидётели подтверждают, что с банкета он уехал, где-то около одиннадцати вечера в сильном подпитии.

– Он сам открыл дверь?

– Нет, открыла ему Лариса. Это подтверждает, и шофёр-охранник на всякий случай

проводивший шефа до самых дверей. Дома Красавин, по его словам ещё добавил, после него заснул мёртвым сном. C Ларисой они не ссорились. Соседи тоже ничего

не слышали. Хотя дом этот элитный и со звукоизоляцией там всё в порядке. – Но зачем он алиби себе пытался придумать, да ещё столь дурацким способом? раздосадованный Чернов отставил в сторону чашечку кофе. – Ведь у прокуратуры теперь все козыри на руках для того, чтобы обвинить его в предумышленном убийстве!

С Виктором спорить было трудно, ещё труднее было спорить с собранными прокуратурой доказательствами. И действительно: одно дело, когда в дупель пьяный человек, слегка очухавшись по утру, тут же вызывает милицию, дабы засвидетельствовать с их помощью следы своих «славных» ночных дел, и совсём другое, когда он бежит с места преступлёния, замётая следы.

– А у Красавина был повод для убийства Ларисы?

– Повод есть, хотя и банальный – ревность. Дело в том, что Красавин вот-вот должны были пожениться с Ларисой Сазоновой. Помехой был муж, тянувший с разводом. Потом развод она получила. Но за день перед убийством Красавину пришло письмо от «доброжелателя», который сообщил, что Лариса продолжает встречаться с мужем, и вообще она не совсем та душка-простушка, за которую себя выдаёт.

Следствие настаивало на том, что Красавин совершенно обдуманно убил свою любовницу и располагало массой доказательств для того, чтобы отстоять свою версию в суде. А попытки адвокатов свести всё к вспышке пьяной ревности, приведшей к трагедии, легко парировались оппонентами. Об оправдании Красавина при данных обстоятельствах и речи быть не могло. Меня смущало в этом деле то, что Красавин будучи, по словам того же Сабурова, человеком очень не глупым, так по дурацки себя вёл. Допустим, он действительно котел убить Ларису Сазонову, но в таком случае, зачем же делать это в собственной квартире, да ещё и собственными руками. В конце концов, приличные люди, находящиеся в здравом уме и твёрдой памяти, в таких случаях нанимают киллеров. Хотя нанять киллера для убийства из ревности, это как-то не совсем в духе нашего времени. Для этого надо быть совсем уж патологическим ревнивцем, а Красавин, если верить психиатрической экспертизе, был абсолютно вменяемым человеком. И хотя в наше время совсем уж нормальных людей практически не осталось, но всё же

я бы на месте суда остановился на версии внезапной пьяной ссоры, повлекшей трагический исход.

– Твоими устами да мёд бы пить, Игорь, – слабо усмехнулся Сабуров. – Если бы Кpaсавин обратился сразу ко мне, я бы пожалуй удержал его от дальнейших глупостей, но он к сожалению побежал к Вербицкому, а тот не нашёл ничего лучше, как придумать всю эту шитую белыми нитками историю с секретаршей.

– А кто он такой этот Вербицкий? – спросил я.

– Старый товарищ Красавина, ещё со студенческих времён. Они вместе создавали компанию, вместе раскручивали бизнес, в общем, друзья не разлей вода.

– Иными словами: после убытия Красавина в места не столь отдалённые компания целиком окажется под контролем Вербицкого?

– Вероятно, – пожал плечами Сабуров. – Надо уточнить.

– Да уж, Василий Михайлович, будь добр уточни, – попросил Чернов. – Слишком уж подозрительна эта благородная готовность Вербицкого прийти на помощь утопающему. Причём спасал он его так удачно, что, кажется, окончательно утопил.

Последнее замечание Чернова показалось мне справедливым. Не то, что я готов был предъявить компаньону Красавина счёт, но в данной безысходной ситуации в любом случае следовало покопаться в делах компании, познакомиться с окружавшими клиента людьми.

Всю деловую сферу деятельности двух бывших студентов я передоверил Виктору Чернову, в конце концов он дипломированный юрист, поднаторевший к тому же и в нашей совершенно непонятной непросвещённому уму экономике. Что касается меня, то я в последнее время как-то неожиданного для самого себя выбился в человековеды. Возможно этому способствовала профессия фотографа. Когда ежедневно смотришь на людей через объектив, то поневоле начинаешь замечать то, что прежде ускользало от невооруженного глаза.,

Первое впечатление о Вербицком было довольно приятное. Очень уверенный в себе и относительно молодой, где-то в районе тридцати пяти, человек. Я не эксперт в области моды, но на первый взгляд Вербицкий был экипирован в продукцию самых престижных европейских фирм, стоящую, надо полагать, не одну тысячу баксов. В общем, этот человек явно следил за собой, а хорошая фигура и сухое горбоносое лицо позволяли ему без всякой натуги претендовать на звание любимца дам. Впрочем, разговаривали мы с ним в офисе фирмы, и деловая обстановка накладывала свой отпечаток на поведение моего нового знакомого. Поначалу он был сух и деловит. А в жестах прослеживалось если не пренебрежение к скромному посетителю, то во всяком случае высокомерие уверенного в себе человека.

– Давайте сразу договоримся, Алексей Иванович, мне нужна только правда. И поскольку я, действую в интересах вашего компаньона и по поручению его адвоката, то у вас нет причин эту правду от меня скрывать. Почему столь бесславно провалилась ваша попытка создать Красавину алиби?

На лице Вёрбицкого промелькнуло смущение, синие глаза до селе уверенно на меня смотревшие вильнули в сторону, на телефонные аппарат, стоявший на столе справа от хозяина.

– Всё дело в том, что мы оба были пьяны, и я, и Валера. Он позвонил мне в шесть часов утра по мобильнику. Я был тогда у Татьяны Зозулиной, это моя секретарша и вообще очень близкий друг. Вы понимаете? А мы буквально за полтора-два часа до этого звонка вернулись с банкета. Я просто не успел проспаться, наверное поэтому всё получилось так глупо. Валерку надо было спасать и спасать любой ценой. Дело даже не в наших дружеских отношениях. На нём ведь фирма держится. У него связи. В общем, один я дело, пожалуй, не потяну. Лариску мне, конечно, было жаль, но… Я всегда считал, что она Валерию не пара. Но у него к ней была какая-то ненормальная страсть. Он вообще по натуре человек обидчивый, вспыльчивый, ревнивый.

– Иными словами вы не поверили в его невиновность?

– Если честно, то не поверил. Да и кто бы поверил при таких обстоятельствах. В общем, это я предложил версию с алиби. И даже вызвался кое-что для этого сделать. Чёрт меня дёрнул. Короче, я поехал на квартиру к Красавину: и проделал там кое-какую работу. Разбросал вещи по квартире, имитируя следы борьбы. А главное прихватил кое-какие драгоценности со столика туалетного Ларисы. Ничего особо ценного, так разную мелочь. Но я же не знал, что у них дома хранится приличная сумма денег. Где-то около тридцати тысяч долларов. И лежали они практически на виду, чуть ли не на столике у Ларисы. До сих пор не могу понять, как я их не заметил.

– Милиции это обстоятельство показалось подозрительным?

– Да, конечно. Весь расчёт мы строили на том, что в городе действует шайка грабителей. Об атом были сообщения в газетах. Кажется, они даже кого-то убили. Но настоящие грабители не совершили такой оплошности, какую совершил я. Милиция за это ухватилась. Потом появился свидетель с собакой. В общем, всё расстроилось самым нелепым образом. А нам с Татьяной прокуратура грозит статьей за лжесвидетельство, а то и за соучастие в убийстве.

– А у, вас что, нет алиби?

– Как раз алиби у меня железное. Ларису убили где-то в районе часа ночи, а мы до четырёх часов были на банкете. Засиделись, знаете ли. Я ведь Валерку не хотел отпускать, как чувствовал.

– А почему Лариса не приехала вместе с Красавиным?

– Кажется они поссорились. По-моему, из-за письма. Я его, правда, не читал, но его нашли в кармане у Красавина.

– А вы знакомы с бывшим мужем Ларисы?

– Да. Он работал короткое время у нас на фирме. По виду человек спокойный, обходительный, но работник, честно говоря, никакой. Мы его уволили месяца через два.

– А у него не могло создаться впечатление, что уволили его из-за страсти шефа к Ларисе.

– Исключено. Дело в том, что Лариса пришла к нам уже после того, как мы уволили Егора. И приняли мы её как раз на его место. А потом, к тому времени, они уже расстались, хотя и продолжали числиться в браке. Надо сказать, что Лариса оказалась очень ценным работником, не в пример своему мужу.

– И тем не менее Лариса продолжала встречаться с мужем?

– Если это так, то для меня это новость. Они наверняка общались, пока оформляли развод, но вы ведь вероятно имеете в виду другое.

– Я имею в виду письмо, в котором Ларису обвиняют в связях с другими мужчинами.

Вербицкий оглянулся на дверь и наклонился ко мне:

– Исключительно между нами: Лариске было далеко до святости. Эта женщина наставляла у рога своему бывшему мужу и нет никаких оснований полагать, что она сохраняла верность Красавину. В этом смысле она была ненасытной. Я попытался как-то намекнуть Валерию на это обстоятельство, но получил такой отпор, что более не рисковал даже заикаться на эту тему.

Нельзя сказать, что мой визит к Вербицкому оказался уж совсем бесполезным. Кое-что в его словах оказалось сюрпризом даже для адвоката Сабурова. Ну например то, что Вербицкий побывал в квартире Красавина в ту роковую ночь. Видимо, проявляя ответное благородство, Красавин взял на себя имитацию ограбления. И сделал, по мнению Чернова, это совершенно напрасно, ибо тем самым в значительной мере усугубляя свою вину. Не сочтите меня циником, но мне этот обмен благородными жестами тоже показался подозрительным. Конечно по пьяной лавочке мы порой совершаем разные глупости, но глупость господина Вербицкого выделялась в этом ряду. Всё-таки отправиться в квартиру, где только что совершено убийство мог только очень легкомысленный человек. Не говоря уже о том, что он совершил кражу, за которую мог и срок схлопотать. А между тем на простака Вербицкий не тянул. И нак я успел выяснить у его подчинённых, их шеф вел достаточно трезвый образ жизни. И на вечеринке он не так уж много выпил. – В данном случае мы имеем дело либо с редкостной по нынешним временам самоотверженностью, либо с возникшей у Вербицкого настоятельной потребностью побывать в квартире Красавина до прибытия туда милиции.

По-моему мнению Виктор был прав, причём сам я всё больше склонялся ко второму вариант. Кроме всего прочего меня смущали ещё и деньги. Сумма в тридцать тысяч долларов для столь состоятельного человека как Красавин не столь уж велика, но зачем-то же он хранил её дома.

– Сумма в тридцать тысяч понадобилась Красавину, чтобы расплатиться с поставщиком, – пояснил Сабуров. – Вообще-то подобные расчёты проходят через банк, но в данном случае поставщику понадобились наличные, и Красавин пошёл ему навстречу. Я проверял эту предполагаемую сделку, там всё чисто. В том смысле чисто, что поставщик подтвердил наличие предварительной договорённости о выплате этой суммы.

Говорил Сабуров столь витиевато, что у меня сложилось впечатление, что с этой сделкой не всё так уж кристально чисто, и возможно у налоговых органов возникли бы по этому поводу к Красавину вопросы, но я в этих органах не служу, а потому меня волновало совсем другое.

– Лариса знала, что Красавин хранит дома столь приличную сумму?

– Да. Красавин завез деньги домой, перед тем как отправиться на банкет и поручил Ларисе положить их в сейф. Во всяком случае так утверждает сам Красавин. Но Сазонова забыла это сделать. Деньги нашли в её туалетном столике, который даже не запирался на ключ. – Странная небрежность, – вскольз заметил Чернов.

– Более чем странная, – поддержал я Чернова. – А если вспомнить о письме, полученном накануне Красавиным, то вся эта ситуация очень напоминает шантаж.

– Я же тебе говорю, Игорь, деньги предназначались для делового партёра. И здесь всё абсолютно чисто.

– Я ведь не утверждаю, что шантажировали Красавина, я всего лишь предполагаю, что шантажировали Ларису. Что там было в том письме?

– В основном грязные намёки на прошлое Сазоновой, но ничего конкретного

– Тем не менее у Красавина с Ларисой по поводу этих намёков состоялся очень неприятны разговор. Настолько неприятный, что Лариса даже отказалась поехать

с ним на банкет, куда поначалу вроде бы собиралась. Да и сам Красавин был настолько расстроен, что долго там не задержался и вернулся домой гораздо раньше, чем это ожидалось.

Сабуров взглянул на меня с удивлением:

– Ты хочешь сказать, что Лариса кого-то ждала?

– И не просто ждала, а уже приготовилась к встрече. Я имею в виду отрезанный ножницами шнур и отложенные в ящик туалетного столика деньги.

– А зачем ей шнур?

– 3атем, что этим шнуром ее должны были связать. Что, может быть по нынешним временам достовернее: ворвались в квартиру люди в масках, скрутили несчастную женщину, забрали всё ценное и благополучно скрылись в неизвестном направлении.

Меня интересует прошлое Сазоновой, а именно – кто и чем мог её шантажировать?

Я вопросительно глянул на Чернова и, надо сказать, Виктор мои надежды оправдал. В общем-то история банальнейшая, хотя и может вызвать брезгливую усмешку у завзятых моралистов. На что не менее завзятые рыночники ответят им с апломбом – такова жизнь. Короче говоря, какое-то довольно продолжительное время Сазонова промышляла проституцией, а сутенёром выступал её муж. Сколотив приличную сумму, они попытались открыть свое более этически нравственное дело, но очень быстро прогорели. Так что пришлось идти в работники к более удачливым буржуям. Ларисе удалось устроиться и даже лучше чем она ожидала, а вот что касается Егора Сазонова, то он далеко не процветал. Перебивался случайными заработками и весьма сомнительными делами.

– То есть именно Сазонов мог шантажировать свою бывшую жену? – спросил с интересом Сабуров.

– Совершенно верно: кивнул головой Чернов. – Дело в том, что эта пара перебралась в наш город всего лишь год назад. Так что бурное прошлое Ларисы Сазоновой оставалось тайной для её новых знакомых. Мне пришлось потратить целый день, чтобы по милицейским каналом выудить хоть что-то мало мальски существенное об этих людях. Надо сказать, что Сазоновы не опускались до примитивной уличной проституции. Во всяком случае, милицейские анналы хранят два-три скандала, которые вполне могли закончится для сладкой парочки отсидкой, но кривая их вывозила.

– Возможно и в отношении Красавина они готовили свою обычную операцию, но Лapиca то ли влюбилась в бизнесмена, то ли посчитала, что брак с ним станет для неё тихой и надёжной гаванью, после стольких лет бурной жизни. Но вряд ли такой расклад устраивал её муженька.

– Но ведь дело сорвалось? – прищурился в мою сторону Сабуров, – Красавин вернулся раньше, чем рассчитывала Лариса.

– Да, но вернулся он расстроенным и в стельку пьяным. После чего благополучно уснул. В принципе впуская в квартиру бывшего мужа Лариса вроде бы ничем не рисковала. Даже если бы Красавин вдруг проснулся и опознал Сазонова, всё можно было бы свести к обычному скандалу, когда мужчины не могут поделить женщину и устраивают по этому поводу разборки. Откуда же Ларисе было знать, что бывший муж пришёл не грабить её, а убивать.

– Любопытная версия, – задумчиво протянул Сабуров. – Но всего лишь версия.

В этом с адвокатом можно согласиться. Доказательств у нас действительно не было. А добытые Черновым сведения о прошлом Ларисы, могли сыграть на руку скорее обвинению, чем защите. Версия происшедшего могла ведь быть и такой: Красавин узнаёт, что его невеста бывшая проститутка, приходит в ярость и решает порвать с ней. А та в свою очередь, вызнав кое-какие коммерческие тайны фирмы, решает его шантажировать. Вот тут у Красавина и появляется настоятельная потребность устранить шантажистку, и он подключает к этому делу Вербицкого и 3озулину.

– Версию Игоря опрокидывает тот факт, что если бы убийство совершил Сазонов, то он непременно взял бы деньги, – Сабуров вопросительно взглянул сначала на Чернова, потом на меня. – Ведь Сазонов знал, что в доме храниться приличная сумма в долларах.

– Это могло бы произойти лишь в том случае, если бы Сазонов действовал в одиночку, – возразил Чернов. – А что если нашёлся человек, который заплатил ему много больше этих тридцати тысяч?

– Ты считаешь, что этим человеком был Вербицкий?

– Да, – кивнул головой Чернов. – У меня есть серьёзные основания так полагать. Во всяком случае предположить, что Вербицкий провернул несколько финансовых операций без ведома своего компаньона мы можем. Рано или поздно, это могло открыться. Словом, Красавин ему мешал.

– Но в этом случае логичнее было бы нанять киллера для Красавина, а не для Ларисы, – запротестовал Сабуров.

– Правильно. Но это настолько очевидное умозаключение, что оно пришло бы в голову не только адвокату, но и следователям. Они бы начали копать дела фирмы и без труда установили бы, что смерть Валерия Красавина была выгодна его компаньону Алексею Вербицкому. Куда изящнее и недоступнее для среднего сыскного ума является, комбинация, когда любовницу убивают, а шефа отправляют на нары за убийство, которое он не совершал.

– Очень похоже на правду, – вздохнул Сабуров. – Но, к сожалению, не для суда. Мотивы действий Вербицкого подтвердить фактами будет очень трудно. Я знаю их бизнес в общих чертах, но уверен на все сто, что нам не удастся доказать, что в тех или иных ситуациях Вербицкий действовал во вред компаньону, а не по сговору с ним. На суде всё это будет выглядеть так, словно мы, выгораживая Красавина, специально топим его компаньона Вёрбицкого. Человека на редкость порядочного, рискнувшего если не жизнью, то свободой раджи спасения старого друга. А именно так будет трактоваться утренний визит Вербицкого на квартиру Красавина с целью запутать следы.

– Положим, следы он не путал, а заметал, – возразил я. – Наверняка Сазонов что-то напортачил там или что-то забыл. А потому Вербицкому пришлось, спасая от разоблачения незадачливого киллера, рисковать, пускаясь в эту авантюру. Надо отдать ему должное, он на редкость удачно воспользовался создавшейся ситуацией и повесил на плечи тонущего компаньона немалый груз улик, неопровержимо доказывающих его вину.

В принципе мы все трое могли гордиться, что практически не сходя с места методом коллективного мозгового штурма смогли разобраться в непростой и тщательно запутанной ситуации, но увы ничего кроме морального удовлетворение

по поводу проникновения в скрытую суть вещей мы не получили. В конце концов, суду наплевать на наши логические построения и умозаключения, ему нужны факты, улики, свидетельские показания. А с уликами и свидетельскими показаниями у нас было совсем не густо. Ситуация была такова, что уличить Вербицкого мог только Сазонов, уличить Сазонова мог только Вербицкий. Замкнутый круг. И фигуранты этого дела отнюдь не спешили круг разомкнуть, дабы не оказаться по несчастливой случайности в железных лапах охотников. Комбинация, которую предложил Чернов была довольно рискованной. Я уже не говорю о том, что она была противозаконной. Мы имели все шансы вляпаться в большое дерьмо, с последующими утомительными процедурами по отмыванию доброго имени: Но как выразился по этому поводу резидент Шварц: «Сидючи на печи большие бабки не срубишь». Я в принципе был с ним согласен, хотя наиболее рискованная роль в Черновской комбинации отводилась как раз мне, что же касается адвоката Сабурова, то он раздумывал довольно долго, что, в общем-то, и понятно. Если нам с Черновым не привыкать попадать в сомнительные истории, да и репутация у нас такая, что лишней ложкой дёгтя её уже не испортишь, то для Сабурова провал операции мог означать закат адвокатской карьеры. Риск, словом, был велик, но ведь и деньги клиент платил и адвокату и нам немалые. Тщательно взвесив все за и против, Сабуров сказал-таки своё веское «да».

Выйти на Сазонова мне труда не составило. По той простой причине, что он и не собирался прятаться. И в принципе правильно делал, его неожиданный объезд из города, мог быть расценен как бегство. Тем более, что Сазонов проходил свидетелем по делу своей бывшей жены.

Вообще-то я не люблю сутенеров. Можете расценивать это как чудачёство или совковый атавизм, но все эти рыночно продвинутые торговцы женским телом вызывают у меня чувство отвращения доходящее почти до рвоты. И надо быть уж совсем большой сволочью, чтобы торговать телом собственной жены. Хотя внешность у Сазонова была вполне благообразной. Этакий студент, спортсмен, красавец. Машинёшка, впрочем, под ним была хоть и импортная, но старенькая. Видимо, как человек умный и предусмотрительный он не спешил тратить на дорогие покупки деньги, полученные от Вербицкого за убийство собственной жены. Несколько часов я колесил вслед за Сазоновым и фотографировал его с разных позиций. Отчасти делая я это по привычке, но большей частью, чтобы пощекотать ему нервы.

Сазонов, разумеется, заметил слежку, поначалу он пытался от меня оторваться, но без всякого успеха. Просто двигатель моего новенького «Форда» был мощнее, да и водителем Сазонов был никудышным. Я без труда доставал его как на шумных перекрёстках, так и на почти пустынных окраинных улицах, куда Сазонов рискнул перебраться уже почти что в сумерках. Будь на его месте человек честный и не в чём не замешанный, он бы, разумеется, остановил машину и попытался выяснить, кто и за каким чёртом его преследует. А Сазонов, похоже, начал терять голову от страха. На это в общем-то мы и делали расчёт. Конечно, Сазонов был сволочью, но профессиональным киллером он не был. И убийство человека да ещё собственной жены не могло не отразиться негативно на его психике. В общем, когда я подсел к нему в салон, он уже находился на грани нервного срыва. Тем более что произошло наше рандеву на улочке глухой и плохо освещенной.

– Что вам нужно? – не спросил, а выкрикнул он в мою сторону.

– Вы убили человека, Сазонов, и мы это знаем.

Сутенёр пытался хорохориться, совсем уж слизью его назвать было нельзя, во всяком случае у него хватило сил на кривую улыбочку, обезобразившую довольно красивое лицо:

– Вы ничего не докажете.

– А я и не собираюсь никому и ничего доказывать, Сазонов. Тем кто будет решать вашу судьбу отлично известно, что вы задушили свою бывшую жену Ларису коричневым шнуром с золотой кистью. Нам известно и то, зачем вы это сделали и имя человека, который оплатил вашу работу. Так сколько вам заплатил Вербицкий? – Идите к чёрту? – огрызнулся Сазонов.

Не сочтите меня садистом, но врезал я ему с удовольствием, что называется от души. Удар видимо пришёлся в очень чувствительное место, поскольку Сазонов долго ловил ртом воздух и булькал слюною и соплями.

– Я мог бы сейчас сдать вас милицию, но, к сожалению, мне это невыгодно. Мне выгодно, чтобы Красавин оставался на нарах. Как видите я человек откровенный.

Сазонов оправился более менее от удара только минут через пять. Попытался даже закурить, но по причине дрожи в конечностях никак не мог попасть кончиком сигареты в язычок пламени, вырывающейся из весьма примечательной зажигалки. Я помог закурить расслабляющемуся киллеру, а за одно осмотрел заинтересовавшую меня безделушку. Вообще-то большинство сейчас предпочитает прикуривать от одноразовых пластмассовых штуковин, которые потом выбрасывают. У Сазонова зажигалка была не газовая, а бензиновая, к тому же не пластмассовая а металлическая, даже кажется позолоченная. Но меня не золото заинтересовало, а надпись, сделанная неизвестным гравёром: «Дорогому мужу Егору от жены Ларисы». И внизу год – «1999»

– А вы сентиментальный человёк Сазонов. Я бы на вашем месте зажигалку выбросил. Не люблю вещей, которые напоминают мне о грустном. Кстати, а не её ли вы обронили на месте преступления?

По тому как дёрнулась щека убийцы, я понял, что, пожалуй, попал в цель. Немудрено, что Вербицкий так взволновался и помчался на место преступления, искать потерянную вещь. Конечно, зажигалка могла попасть к Ларисе и раньше, но во-первых, она не курила, а во-вторых, вряд ли стала бы хранить вещи покинутого мужа в квартире мужа будущего. В любом случае, следователи обязаны были бы проверить Сазонова.

– Что вам нужно от меня?

– Видите ли, нам мешал Красавин, но нам мешает и Вербицкий. Он ведёт себя недостойно.

– Я что, должен его убить? – в глазах Сазонова плесканул ужас.

– Да Господь с вами, милейший. Какой из вас к дьяволу киллер, вы такими дрожащими руками в амбар не попадёте. Вы ведь не снайпер, Сазонов, а душегуб. Это разные профессии. Мы немного от вас требуем: просто в нужный час, быть в нужном месте.

– А если я не соглашусь?

– Вы согласитесь, Сазонов, поскольку другого выхода у вас нет. Вербицкий,

уяснив, что вы работаете на нас, сразу станет покладистым. – Вы убьёте Вербицкого, а вину за его смерть свалите на меня.

Этот сукин сын очень хотел жить. И не просто жить, а наслаждаться жизнью. Ради этого и пошёл на убийство. Хотя, не исключено, что он испытывает сейчас некоторый дискомфорт. Но этот дискомфорт он испытывает не от раскаяния, а от страха перед возмездием за содеянное. Убивать, в принципе, он согласен и дальше, но не согласен отвечать за убийство.

– Никто не собирается убивать Вербицкого, но если вы дражайший не примете наши условия, то вас ждут такие большие неприятности, после которых вам даже смерть покажется спасением. Вы меня хорошо поняли?

– Я согласен.

Собственно, я и не сомневался, что Сазонов согласится. Да и требовали мы от него всего ничего: постоять под фонарём, расположенном аккурат напротив окна Черновского офиса. Я лично проводил душегуба до нужного места и связался по телефону с Черновым. Вербицкий прибыл на встречу буквально две минуты тому назад. Пока всё складывалось как нельзя более удачно, в соответствии с разработанным планом. Надо сказать, что Черновский офис удобно расположен. Удобно в том смысле, что из него есть только один выход, который выводит вас в глухой переулочек. Глухой настолько, что даже в дневной время здесь малолюдно, а уж об эту почти ночную пору он и вовсе пустынен, как 3емля в первый день творения. Есть, знаете ли, даже в очень шумных городах достаточно тихие, почти кладбищенские места. Между прочим, ассоциация с кладбищем мне пришла в голову не случайно. Бледный свет уличного фонаря как-то по особенному жутковато высвечивал одиноко стоящую иномарку и её неподвижно застывшего за рулём водителя. По этой окоченелости я определил, что Сазонову жутко страшно и мысли его сейчас наверняка созвучны моим и даже скорее всего имеют ещё более панический оттенок. Не сочтите меня поэтом, но в конце концов и у фотографа, человека в некотором роде творческой профессии, может возникнуть меланхолическое настроение при виде почти что театральных декораций для грустного спектакля с трагическим финалом.

Вербицкий пил кофе сидя на моём любимом стуле, чем сразу же вывел меня из состояния меланхолического и заставил впасть в состояние раздражительное. Дело в том что Черновский офис носит своё гордое название не совсем заслуженно, поскольку представляет собой всего лишь бывшую однокомнатную квартирку с махонькой кухней и совмещённым санузлом. Каким-то чудом Чернову удалось уговорить соответствующие службы позволить ему пробить выход в наружной стене и тем самым сделать помещение служебным и автономным. 'I'ак вот расположиться со вкусом в этом с позволения сказать офисе можно только у окна, на единственном мягком стуле. Я неоднократно советовал Чернову поменять мебель и купить наконец пару кресел для посетителей, но он, к сожалению, мои советы проигнорировал. Думаю, что дело в конце концов закончится тем, что я сам куплю кресло, поставлю его у окна и прикреплю на нём табличку – «Для служебного пользования». Ибо в последнёе время я практически прописался в офисе детектива, разрешая проблемы уголовного характера весьма далёкие от профессиональных забот скромного фотографа. Пора было уже требовать у Шварца плату за сверхурочные и молоко за вредность.

Чернов сидел на своём привычном месте у компьютера, лицо у него было строгим и сосредоточенным. Сабуров же оставался на ногах. Он вообще, как я успел заметить, садился крайне редко, предпочитая, видимо, стоячий образ жизни сидячему. Вербицкий поносился на меня настороженно, похоже, несмотря на свой спокойный и самоуверенный вид он всё-таки ждал от нас подвоха. И, в общем, в своих ожиданиях был прав.

Судя по всему, до моего появления серьёзный разговор ещё не успел завязаться. Вербицкий появился в офисе всего за пять минут до моего прихода и ему дали освоиться в непривычной обстановке.

Сабуров начал без предисловий, сразу высветив суть наших претензий к компаньону своего подзащитного:

– Нам известно, Алексей Иванович, что это именно вы заказали Егору Сазонову убийство Ларисы с тем, чтобы отправить за решётку Красавина:

Нет Вербицкий после этих откровений адвоката не вздрогнул, не побледнел лицом, демонстрируя тем самым окружающим, что с нервной системой у него всё в порядке. Он лишь отставил в сторону пустую чашечку из-под кофе и небрежно закинул ногу на ногу.

– Я ценю ваши усилия, Василий Михайлович, по спасению моего старого друга от сумы и от тюрьмы, но во всём нужно знать меру. И уж во всяком случае не бросаться бездоказательными обвинениями направо и налево. Стыдно, господин Сабуров, вы же юрист, адвокат, а потому должны знать цену слову, тем более обвинительному

В словах Вербицкого, безукоризненных по содержанию, звучала откровенная издёвка. Всё дело было наверное в тоне, которым эти слова произносились. Вербицкий был абсолютно уверен в своей неуязвимости и, надо сказать, имел серьёзные основания для такой уверенности.

– Иными словами, вы отрицаете свою причастность к убийству Ларисы? – спросил Чернов.

– Разумеется, – мягко улыбнулся в его сторону Вербицкий. – Более того, я даже не собираюсь обсуждать с вами эту тему, поскольку она по сути своей правокационна. Если у вас, господа, есть доказательства моей вины, то извольте передать их в прокуратуру. Всего хорошего.

Вербицкий действительно поднялся, даже чуть скосил глаза в висевшее неподалёку зеркало и подправил причёску, которая была, впрочем, безукоризненной.

Свои слова я бросил ему уже в спину.

– Не могу не предостеречь вас, Вербицкий, просто из человеколюбия: на выходе вас ждёт киллер. Вы будете убиты, как только переступите порог офиса. – Вы сумасшедший? – повернул ко мне спокойное лицо Вербицкий.

– Нет, я осведомлённый. Да вы сами можете убедиться в правдивости моих слов, взглянув в окно.

Будь Вербицкий невиновен, он, скорее всего, засмеялся бы мне в лицо и смело шагнул через порог офиса. Но Алексей Иванович не сделал ни того и ни другого и вернулся к окну. Я не поленился, поднялся со своего места и стал рядом с ним.

– Но ведь это, кажется, машина Сазонова, – его голос впервые за всё время разговора дрогнул..

– Да, – подтвердил я. – А за рулём сам Егор. Начинающий душегуб. Его, наняли, чтобы убить вас, Алексей Иванович. Он согласился с охотою, поскольку вы представляете для него опасность, являясь по сути единственным свидетелем его преступления.

– Вы негодяи, – процедил сквозь зубы Вербицкий.

– Полноте, Алексей Иванович, – запротестовал я. – Как только до нас дошли слухи о готовящемся преступлении, мы сочли своим долгом вас предупредить, для чего и вызвали в офис. К сожалению, вы не вняли нашим предостережениям. Вы покинули офис, после чего и были убиты выследившим вас киллером. Но не волнуйтесь господин Вербицкий, киллер тоже не уйдёт от возмездия. Он будет арестован через пять минут после совершения преступления. Ему подскажут опытные адвокаты, что самое разумное это не афишировать заказной характер вашего убийства, а свести всё к тривиальной мести. Вы, Алексей Иванович соблазнили Егора Сазонова большими деньгами. Но после убийства Ларисы он ужаснулся содеянному и решил искупить хотя бы часть своей вины, сведя счёты со змием-искусителем, то есть с вами, Алексей Иванович. После этого признания Красавин будет освобождён, чего собственно мы и добиваемся.

– Вы убийцы, слышите, убийцы!

Вербицкий, что называется, потерял лицо. Честно говоря, я ждал более упорного сопротивления. Но ведь недаром же говориться, что на воре шапка горит. А Вербицкий всё-таки не был закоренелым преступником. Возможно его мучила совесть и по ночам снились кошмары. Во всяком случае, он потерял голову. И даже попытался меня ударить, что с его стороны было большой глупостью. Я просто завернул ему руку за спину, после чего без особых церемоний бросил на стул, с которого он столь неосторожно поднялся.

– Вы насильники. Я буду жаловаться. Я вызову милицию! Где у вас телефон?

– Да Бога ради, Алексей Иванович, – подвинул ему аппарат Чернов. – Вызывайте милицию. Пусть она немедленно арестует киллера Сазонова. Мы такому обороту дела будем несказанно рады. Ибо как только Сазонова арестуют, да ещё по вашей наводке, он тут же ударится в сознанку и выложит изумлённым следователям все подробности нашумевшего убийства.

Лицо Вербицкого начало покрываться крупными капельками пота. Уж в чем, в чем, а в скудоумии его заподозрить нельзя. Ситуация для него была абсолютно безвыходной. Во всяком случае она казалась ему таковой. Конечно, он мог набраться храбрости, подняться со стула и уйти. И, кстати говоря, никто бы ему в этом не воспрепятствовал. И уж конечно перепуганный до смерти наездом непонятных структур Сазонов не стал бы в него стрелять. Но весь фокус был в том, что Вербицкий об этом не знал. Зато он отлично знал, что Ларису убил именно Сазонов, так почему же потерявшему голову сукину сыну не убить ещё и самого Вербицкого? Разумеется, он понимал, что ловушку эту для него подстроили мы. Но он понимал и другое: за спасение Красавина адвокату Сабурову и его помощникам будут заплачены очень хорошие деньги. Настолько хорошие, что ради них ничего не стоит отправить на тот свет Алексея Ивановича Вербицкого, тридцати пяти лет от роду, не судимого, но, тем не менее, виновного в смерти ни в чём не повинной женщины.

– Я бы на вашем месте дал признательные показания, Алексей Иванович, – мягко сказал Сабуров. – А на суде выступил бы свидетелем защиты.

– А после этого отправился бы на нары, – прохрипел с ненавистью Вербицкий. – Так лучше на нары, чем на кладбище, – улыбнулся ему Чернов.

– По вине вору и мука, – непримиримо добавил я.

– Я никуда звонить не буду, слышите вы, подонки, и никуда отсюда не уйду. Сутки буду сидеть здесь, неделю, месяц, если понадобиться. Пока тот гад не окоченеет за рулём.

Чернов вздохнул и взглянул на часы:

– Через пять минут офис закрывается. Я не могу оставить в помещении, где хранятся конфидёнциальные материалы постороннего да к тому же очень подозрительного человека. Короче говоря, Алексей Иванович, мы вас просто выкинем за дверь. Поверьте мне на слово, Вербицкий, мы с Игорем достаточно крепкие люди, и вы у нас не просто пойдете, вы полетите отсюда легкокрылой бабочкой. Щадить вас у нас причин нет. Вы очень большая сволочь, и будет только справедливо, что такая же большая сволочь Сазонов всадит в вас пулю на лету.

– Мой вам совет, Алексей Иванович, – вновь выступил в роли умиротворителя Сабуров, – не надо доводить ситуацию до точки кипения. Вы же интеллигентный человек. Ну чёрт попутал. Я вам гарантирую очень хорошего адвоката. В конце концов, человек вы молодой, вам ещё жить и жить.

– Будьте вы трижды прокляты! – Вербицкий обвёл нас почти безумными глазами. Впрочем, это была последняя вспышка его ярости. И нам с Черновым не пришлось применять методы физического воздействия. Заказчик убийства Ларисы Сазоновой дал признательные показания. Сазонова арестовали доблестные сотрудники МВД. Долго с ним возиться не пришлось, прослушав откровения Вербицкого, он тут же во всем сознался. Красавина освободили через сутки. А что касается суда над его шустрым компаньоном, то это уже, к счастью, не наша с Черновым забота.

История восьмая. ПРОКЛЯТИЕ ЕВЫ

Если Олег Рыков собирался нас с Черновым удивить, то, надо признать, ему это удалось. Правда, Чернов поначалу усомнился, что между двумя этими преступлениями вообще есть что-то общее. И на первый взгляд он был прав. Семен Песков, бизнесмен средней руки, сгорел во время пожара в собственном доме. То есть сгорел он не совсем, его труп прибывшим на место происшествия пожарным все-таки удалось вытащить из огня. Тем не менее, судмедэкспертиза установила, что причиной его смерти стало отравление угарным газом, а значит, все можно было свести к несчастному случаю на почве злоупотребления алкоголем. Что же касается Максима Кошелева, то здесь и вовсе случился казус, который можно было бы назвать забавным, если бы он не закончился столь трагически. Человек копал погреб на дачном участке и тоже не совсем в трезвом виде, поскользнулся и упал, напоровшись грудью на кол, который по неосторожности, видимо, сам же в этой яме и оставил.

– Все не так просто, как вам кажется, – запротестовал капитан. – Хотя, надо честно признать, моя версия показалась экзотической не только вам. Следователь Синявин, тот просто покрутил пальцем у виска. И понять его можно: и там, и там несчастный случай, дела, можно сказать, сами просятся в архив.

– Тогда я не понимаю, что тебя смущает, – пожал плечами Чернов. – Чего только не случается с людьми, злоупотребляющими спиртными напитками.

– Хотя Минздрав предупреждал их неоднократно, – поддержал я Виктора. – И вообще: алкоголь – наш враг.

– Меня смущают два обстоятельства, – вздохнул Рыков, сбитый, видимо, со своих позиций нашим скепсисом и напором. – Первое – надпись на заборе, и в том, и в другом случае. Второе – деревянный кол, который кто-то воткнул в могилу Семена Пескова. Кол осиновый. И если учесть, что и Кошелев напоролся на осиновый кол, то, согласитесь, есть над чем призадуматься.

– А эти двое были знакомы?

– В молодости они были не разлей вода, но с возрастом пути их разошлись. Изредка, впрочем, они встречались, хотя никаких совместных дел не вели.

В подтверждение своих слов Рыков предъявил нам несколько фотографий. Надо признать, что осиновый кол на могиле смотрелся жутковато, а вот что касается надписей на заборах, то они действительно были идентичны. Но, между прочим, таких надписей на наших заборах пруд пруди, и любой желающий может ими полюбоваться. Незамысловатая такая комбинация из трех букв, но не «мир».

– Это что, одной рукой написано? – спросил Чернов, разглядывая фотографии.

– В том-то и дело, что нет, хотя на первый взгляд почерк вроде похож. Экспертиза установила, что надписи сделаны разными людьми.

– Тогда я тебя отказываюсь понимать, – рассердился Чернов. – Не хочешь же ты сказать, что мелкое хулиганство с матерными надписями тянет на сатанинский ритуал.

– По-моему, это не буква «х», а буква «к», – поправил я его. – Здесь написано: «Иди на куй».

– А есть разница? – спросил Рыков с интересом.

– Вообще-то куй, это божественный огонь. Отсюда пошли слова «кую» и «кузница».

– А при чем тут это самое и каждому мужику родное? – усмехнулся Чернов.

– Во времена языческие женщины рожали детей не от мужчин, они рожали их от богов. А это самое было лишь проводником божественного огня. Во всяком случае, именно так нам объяснял Лешка Семенов в сыром блиндаже под Бамутом. А еще через день его убили. Отец у Лешки историк, кандидат наук. Он живет в нашем городе, так что я могу с ним встретиться и уточнить.

С Иваном Алексеевичем я не виделся года два, что с моей стороны можно было расценивать как черствость, но мне не хотелось лишний раз мозолить ему глаза и напоминать о потере, о которой он, надо полагать, и без того не забывал ни на миг. В армию мы уходили с Лешкой вместе, а вернулся я один. Вряд ли меня можно в чем-то обвинить, но определенное чувство неловкости при встрече с родителями Лешки у меня возникало, и ничего с этим поделать было нельзя. Впрочем, принял меня Иван Алексеевич как всегда радушно. Слегка пожурил за безалаберную жизнь фотографа и намекнул, что пора мне приобрести более солидную профессию. Особенно его огорчило, что я так и не удосужился поступить в институт. Ибо Иван Алексеевич принадлежал к тому типу российских интеллигентов, которые, несмотря на все перемены и разочарования последних лет, все-таки продолжают считать, что знание – это сила.

Выслушал он меня внимательно, более того, кажется, взволновался, во всяком случае без конца поправлял очки и возвращался к фотографиям. Похоже, я своим рассказом задел какую-то струну в его душе, связанную с сыном.

– Нет, это не моя теория, – Иван Алексеевич засуетился с чаем и печеньем, – это теория одного моего знакомого. Он погиб десять лет назад. Попал под машину. Нельзя сказать, что мы были близкими друзьями, но он бывал у нас дома, и Алексей запомнил его рассказы. Соколовский был талантливым, но увлекающимся человеком. Многие считали его фантазером в науке. А опровергнуть своих оппонентов он не успел. Каждому в этой жизни отпущен свой срок, и для многих этот срок несправедливо мал.

Когда-то квартира Семеновых казалась мне если не очень большой, то во всяком случае весьма приличной. Три комнаты как никак. Но времена изменились, и нынешние стандарты по части жилплощади весьма отличны от советских. А главной ценностью в квартире Семеновых были книги. Книг было столько, что впервые оказавшись здесь и получив право пользоваться ими, я подумал, что мне не хватит жизни, чтобы их прочитать. Лешке вот точно не хватило. Не хватило и неведомому мне историку Соколовскому.

– «Иди на куй» – это старинное проклятье. Оно означало изгнание не только из мира людей, но и из мира богов. Вообще-то с куем, молнией Перуна, на Руси было связано много суеверий. Достаточно вспомнить, что людей, пораженных молнией, у нас до средины девятнадцатого века не хоронили на общих кладбищах. Считалось, что их Бог покарал. И это все идет оттуда, из языческих времен. Народ часто помнит то, о чем элита давно уже забыла. И в ситуациях критических эта генетическая память народа вдруг проявляется в образах и действиях с точки зрения нынешнего времени вроде бы абсурдных, но имеющих глубочайшие корни в нашей психике.

– А при чем здесь кол?

– Видишь ли, язычество тем и отличается от христианства, что там Бога не просили о поддержке, а большей частью принуждали к определенным действиям с помощью магии. По принципу – подобное вызывается подобным. Языческие боги порой медлили, и тогда жрецы брали их функции на себя. То есть провинившегося просто сажали на кол, который был в определенном смысле заменителем божественного огня, куя. Так что проклятье «иди на куй» часто имело не столько мистические, сколько вполне практические последствия. И человек, посаженный на кол, считался таким же проклятым Богом, как и человек пораженный молнией Перуна.

– Страшновато, – поежился я.

– Да, – подтвердил Иван Алексеевич. – И отголоски этого страшного обычая дожили до наших дней. Ты, наверное, слышал, как в наших тюрьмах поступают с насильниками? Так вот, именно насилие над женщиной у наших предков считалось одним из самых страшных преступлений. Особенно над беременной женщиной, девушкой или девочкой. Они находились под покровительством высших сил, и насилие над ними приравнивалось к святотатству, к оскорблению богов. За что и следовала жестокая расплата. Кстати, именно женское проклятье, проклятие Евы, считалось наиболее страшным и действенным. Соколовский считал, что само слово «мат» из женского, материнского проклятья и пришло к нам из времен матриархата, когда роль женщины в религиозных культах была определяющей. Можно вспомнить в этой связи хотя бы фурий в древнеримской мифологии, которые вершили волю богов, расправляясь с проклятыми.

– Соколовский опубликовал свои работы?

– Нет, – грустно покачал головой Иван Алексеевич. – Время было смутное. К тому же Соколовскому в последний год было не до публикаций научных работ. Дело в том, что какие-то подонки убили его беременную жену. Она была редкостной красавицей.

– Убийц нашли?

– К сожалению, нет. Хотя у Соколовского были подозрения. Он не верил прокуратуре, он не верил милиции. Мы пытались ему помочь. Ходили, хлопотали. Не исключаю, что смерть его не была случайной.

– А дети?

– Девочкам тогда было лет по девять-десять, по-моему, они близнецы. Их забрали к себе родственники Евы, так звали жену Всеволода Соколовского.

На меня эта трагическая история семьи Соколовских, рассказанная Иваном Алексеевичем произвела, надо сказать, сильное впечатление. Я правда не рискнул бы утверждать, что между событиями десятилетней давности и нынешними трагическими происшествиями с Песковым и Кошелевым есть какая-то связь, но Рыков, которому я передал разговор с Семеновым, был иного мнения. Во всяком случае, он не поленился и сделал запрос по поводу Соколовской. Надо сказать, что нюх и в этот раз не подвел опытного оперативника. Из подробностей дела, которые он нам с Черновым поведал, выяснилось, что кто-то очень влиятельный все время тормозил расследование по делу Евы Соколовской. Рыков развил бурную деятельность, опросил своих коллег и, проанализировав ситуацию, пришел к выводу, что этим озабоченным человеком вполне мог быть Николай Семенович Бахвалов, человек, ныне занимающий ответственный пост в областной администрации, а во времена десятилетней давности, бывший вице-мэром нашего славного города.

Разумеется, Бахвалов, дядька солидный и достигший пятидесяти пятилетнего рубежа, вряд ли был лично причастен к этому преступлению. Я имею в виду изнасилование и убийство Евы Соколовской, зато у нас были некоторые основания полагать, что к страшному преступлению может быть причастен его отпрыск, ныне вполне солидный преуспевающий бизнесмен, а десять лет назад студент вуза. Тем более что люди, знавшие Бахвалова-младшего той поры, отзывались о нем далеко не лучшим образом. В ту пору это был наглый, самоуверенный и на многое способный красавчик. Словом, хамоватый сынок влиятельного папы. И самое любопытное, он в ту пору был очень близко знаком, как с Семеном Песковым, так и с Максимом Кошелевым.

– К сожалению, – развел руками Рыков, – прокуратура не усматривает никакой связи между делом Соколовской и смертью Пескова и Кошелева. И формально они правы. Аркадий Бахвалов даже не упоминается на страницах этого дела десятилетней давности. Так же, впрочем, как и его ныне покойные друзья. В общем, я связан по рукам и ногам.

– А смерть Всеволода Соколовского? – напомнил Чернов.

– Соколовский был сбит машиной. Несчастный случай. Водитель с места происшествия скрылся и найти его не удалось.

– Видимо, не слишком искали, – заметил я.

Все надежды капитана Рыкова были на нас с Черновым. Чернов, как практикующий юрист и известный в городе частный детектив, не то чтобы мог отмахнуться от мнения прокуратуры, но во всяком случае имел большую свободу рук, чем несчастный опер, обложенный параграфами закона, как волк красными флажками. Что же касается меня, то я вообще птица вольная, и остановить меня может только пуля, неосторожно выпущенная из охотничьего ружья.

– Ты не очень-то хвост распускай, сокол наш парящий, – остерег меня Рыков. – Отец и сын Бахваловы люди в нашем городе очень влиятельные. Понимаешь, очень. И если у них под ногами начнет путаться какой-то там фотограф, со своими неудобными вопросами, то они найдут способ от него избавиться.

По данным, хранящимся в картотеке Чернова, вокруг Бахвалова-старшего крутились большие деньги. Вникать во все эти финансовые махинации я не стал, но и без того было понятно, что Николай Семенович имеет выходы в самые высокие федеральные сферы. А что до Бахвалова-младшего, то здесь связи тянулись не только вверх, но и вниз, то бишь в сферы криминальные. Словом, та еще была семейка.

Чернов, используя свои тайные и явные связи, все-таки умудрился договориться о встрече с областным сановником. Причем встречу ему назначили ни где-нибудь, а в загородном особняке Бахваловых. Подъехав в назначенное время к вышеназванному объекту, я пришел к выводу, что назвать простым таким словом «особняк» это сооружении, мало будет. Здесь более подходящим является слово «дворец». Чернов в ответ на мои научные изыскания только плечами пожал. Был он в это серенькое осеннее утро напряжен и отмобилизован, словно в одиночку собирался взять на рогатину медведя. Что касается меня, то я завелся. Уж больно страшной и несправедливой мне показалась судьба Евы и Всеволода Соколовских, и если я не в силах изменить прошлое, то, во всяком случае, сделаю от меня все зависящее в настоящем, чтобы люди виновные в их смерти, не дожили в спокойствии и довольстве до старости. Я не знаю, что это такое. Я не знаю, что нас гонит по следу. Меня, Чернова, Рыкова. Можно назвать это чувство азартом охотника, но вряд ли это будет правдой. Деньги здесь тоже особой роли не играют, хотя материальный стимул имеет место быть. В торжество закона ни я, ни Чернов не верим. Тогда что же движет нами? Жажда справедливости? Неужели справедливость стоит того, чтобы из-за нее подставлять лоб под пули? Да ведь никто, в сущности, не знает здесь, на Земле, что справедливо, а что нет. Во всяком случае, есть очень серьезные разночтения. Возможно, о справедливости больше знают выше. Но, к сожалению, я атеист по образованию, воспитанию, образу мыслей, и только иногда у меня появляется ощущение, что статистика знает далеко не все, а есть Некто, который знает гораздо больше.

Николай Семенович Бахвалов, что стало ясно мне по первому же брошенному на него взгляду, тоже был атеистом. А после недолгого обмена любезностями выяснилось, что мистицизм чужд ему настолько, что у нас есть шансы быть выброшенными из его дворца доблестными охранниками раньше, чем мы успеем изложить ему суть проблемы.

– Мне сказали, господин Чернов, что вы хотите поговорить со мной о химическом комбинате. Вы ведь юрист?

– Я действительно юрист, – подтвердил Чернов. – И возможно, мы с вами поговорим еще о комбинате. Но в данном случае меня интересует другое.

Вообще-то наша номенклатура в этой жизни боится только двух вещей: КГБ и партийного контроля. Но поскольку свершившаяся на просторах отечества буржуазная революция избавила их от этого почти иррационального страха, то легкое беспокойство у них может вызвать лишь снайпер, засевший на крыше соседнего дома. А здесь извольте видеть, какой-то там божественный огонь. Нельзя сказать, что господина Бахвалова никто и никогда не посылал на три буквы, но ведь прежде этот посыл никогда не таил в себе разрушительных последствий. И он никак не мог взять в толк, почему замена всего лишь одной буквы в известном выражении может привести к последствиям фатальным.

– Кто такой Кошелев, я вообще не знаю, – отяжелевшая от груза прожитых лет и накопленного жира физиономия заслуженного чиновника России стала багровой. – С Песковым знаком шапочно. Какого черта вам от меня надо?

Дальше прихожей нас с Черновым не пустили. Не того калибра мы были люди, чтобы ради нас накрывать банкетные столы. Но и в прихожей господина Бахвалова было на что посмотреть. Я во всяком случае до того увлекся разглядыванием мебели красного дерева и картин, кисти неизвестных художников, что едва не утерял нити разговора. К действительности меня вернули кабаньи глазки хозяина, которые уставились на меня если не с ненавистью, то во всяком случае, с возмущением. Бахвалов был толст, его мучила одышка, но в выражении его лица было нечто, напрочь отвергающее подозрения в душевной слабости или вялости характера. Мы имели дело с человеком битым, умеющим как держать удары, так и наносить их. Смутить такого человека трудно, а уж напугать тем более.

– Иными словами, – подал я свой голос, – вас, господин Бахвалов не волнует, что будет с вашим сыном в ближайшие дни. И вы отказываетесь от наших услуг?

– А разве вы мне предлагаете услуги? – гнев в кабаньих глазках сменился удивлением.

– Разумеется, – подтвердил Чернов. – Я улаживаю в частном порядке проблемы, возникающие у моих клиентов. Господин Веселов мне в этом помогает. Но если вас изложенная мною проблема не волнует, то мы вынуждены будем последовать примеру прокуратуры и прекратить расследование.

Кажется, до господина Бахвалова начала доходить суть происходящего, во всяком случае кровь отхлынула от его лица, и оно приняло более менее естественную окраску:

– Так вы подозреваете, что Пескова убили? Мне сын сказал, что это несчастный случай.

– Ваш сын либо ошибся, либо сознательно ввел вас в заблуждение. Десять лет назад на пустынной ночной улице три негодяя затащили в машину молодую женщину, изнасиловали ее, а потом убили. Женщину звали Евой Соколовской. А фамилии ее убийц вы знаете не хуже меня. Вы так же знаете фамилию человека, который своей немалой властью помешал прокуратуре расследовать это преступление, и знаете, почему он это сделал. Я думаю, что этому человеку грозит большая опасность.

– Вы что, шантажировать меня пришли? – в голосе Бахвалова прорезался начальственный рык.

– Бросьте, Николай Семенович, – поморщился Чернов. – При чем здесь шантаж. Это ведь вы наняли киллера, убившего Всеволода Соколовского?

– На вашем месте я бы покаялся, – дополнил я Виктора. – Если не в прокуратуре, то хотя бы в церкви. Народная мудрость ведь не даром гласит, что береженого Бог бережет. А на вас проклятье, Бахвалов, самое страшное из существующих на земле – проклятие Евы.

Несколько долгих мгновений хозяин смотрел на гостей совершенно безумными от ярости глазами. Видимо, он вообразил, что над ним издеваются. Это было верно лишь отчасти. Нам куда важнее было знать, причастен ли Бахвалов к убийству Всеволода Соколовского, и насколько он в курсе трагедии, случившейся с Евой. Из поведения видного чиновника, все более неадекватно реагирующего на действительность, становилось очевидным, что он причастен и в курсе. Никакого сочувствия во мне этот человек не вызывал, я вообще не люблю чиновников. И в этой своей нелюбви отнюдь не одинок. Однако я не хотел его смерти, хотя и считал, что этот человек заслуживает наказания. Все-таки тысячелетия социального прогресса не прошли даром для моей психики, и я куда менее непримирим, чем мои далекие предки.

– Идите к черту! – прорвало наконец Бахвалова. – Чтобы духу вашего здесь не было! Василий!

Мы не стали дожидаться, пока мордоворот Василий призовет на помощь своих коллег и покинули «гостеприимный» дворец сатрапа не то чтобы спешно, но, во всяком случае, без должной солидности, приличествующей уважающим себя джентльменам.

Рыков, выслушав наш пересказ о визите к видному чиновнику областной администрации, только головой покачал. По его мнению, нас ждали большие неприятности. Бахвалов славится на всю область крутым нравом и мстительностью. Однако на Чернова предостережения капитана особого впечатления не произвели. Что же касается меня, то попав из личных апартаментов сановного лица в кабинет милицейского опера, я пришел к неутешительному выводу, о слабости правоохранительной системы у нас в стране. Ибо сильная структура никогда не допустит, чтобы ее члены пусть и не столь высокого ранга, прозябали в откровенной нищете. Я даже не пытаюсь сравнивать кабинет Рыкова с дворцом Бахвалова, выстроенном, надо полагать, на краденные деньги, но обшарпанное помещение, которое занимал капитан вместе с двумя своими коллегами, сильно уступало даже не блещущему роскошью офису резидента Шварца.

– По нашим сведениям, Кошелев и Песков получили накануне смерти по письму. Вот одно из них, – Рыков достал из папки конверт и протянул Чернову. – Его нашли в кармане Кошелева. Кроме того нам удалось выяснить, что Песков буквально за два дня до смерти познакомился с девушкой. Во всяком случае, так утверждает его шофер. Никаких ее примет он не запомнил, кроме одной: девушка была брюнеткой.

В конверте была ничем не примечательная открытка с видом какого-то Петербургского здания, а самое интересное было на обороте. Впрочем, новой информации это интересное нам не принесло. Та же самая надпись, разве что «к» здесь читалось более отчетливо.

– Странно, что Кошелев не выбросил это послание, – вскольз заметил Чернов.

– Меня интересует другое, – вздохнул Рыков, получили ли подобные послания отец и сын Бахваловы?

– Если и получили, – отозвался Чернов, – то, вероятно, сочли неостроумным розыгрышем, а то и хулиганством. Не исключено так же, что бдительные секретарши просто выбросили открытки в мусорные корзины.

– Ладно, – поднялся со своего места Олег, – попробую поговорить еще раз с Синявиным. Должен же этот сухарь понять, что мы имеем дело с нестандартно мыслящими преступниками.

Однако Рыкинский оптимизм разбился о непробиваемую стену Синявинского скептицизма. И даже наше с Черновым посильное участие в неофициальной беседе опера со следователем прокуратуры никаких положительных результатов не принесло. Следователь Синявин, средних лет лысоватый шатен, замученный язвой желудка и многочисленным семейством, только морщился, выслушивая мистические откровения Олега.

– Не могу я реанимировать дело, давно уже сданное в архив, понимаешь, не могу. Нет для этого веских оснований. Собственно, вообще нет никаких оснований, кроме твоих фантазий, товарищ капитан. А то, что ты привлек к делу посторонних людей, очень тебя характеризует.

По слухам, Синявин был честнейшим человеком. Об этом, кстати, красноречиво свидетельствовал его обшарпанный на обшлагах пиджак. Но честность, это не синоним храбрости. И по Синявину это очень хорошо было видно. Не мог он вот так просто взять и возбудить дело против виднейшего в области чиновника, пусть тот хоть тридцать три раза виноват.

– Не моя это компетенция. Иди, в конце концов, к прокурору.

К прокурору Рыков, к слову, уже ходил, с той же степенью успеха и ответного понимания. Районный прокурор даже счел поведение капитана милиции скандальным и пригрозил пожаловаться начальству.

– Твой Курочкин туп как пробка, – наседал Рыков. – Но ты-то у нас умница. К твоему мнению он прислушается.

– Не соблазняй, Олег, – отбивался Синявин. – У меня семья, дети.

– А если Бахваловых постигнет та же участь, что и Пескова с Кошелевым?

– Вот тогда и откроем дело, – отрезал Синявин. – Все, мужики, у меня дела.

Известие о смерти Бахвалова-старшего мы получили в полдень следующего дня, когда я, по своему обыкновению, пришел в Черновский офис пить кофе. Звонил Олег Рыков. Голос капитана подрагивал, не знаю, от каких переполнявших его чувств, но уж точно не от горести. Пришлось нам откладывать ставшее уже почти традиционным кофепитие и отправляться на место происшествия. Именно происшествием, несчастным случаем, но никак не преступлением именовал случившееся упрямый следователь Синявин, который с привычно-измученным выражением лица осматривал местность. Смерть Бахвалова-старшего действительно выглядела случайной до нелепости. В кои веки человек оторвался от начальственного кресла и выехал на объект. И по какому-то роковому стечению обстоятельств этот объект находился неподалеку от высоковольтной линии. Как показали свидетели, провод то ли уже был оборван, то ли оборвался в момент, когда Бахвалов отправился к опоре. Как раз в этот момент все сопровождавшие высокопоставленного чиновника лица, включая охрану, смотрели почему-то в противоположную сторону. Что их привлекло в той стороне, опять никто не смог внятно объяснить. Умер Бахвалов практически мгновенно, а на его почерневший труп страшно было смотреть.

– Не могу понять, зачем он туда пошел, – покачал головой Синявин. – Это же тридцать метров в сторону.

– Надпись, – пояснил я.

– Что? – не понял или сделал вид, что не понял, следователь.

– Надпись на опоре, – вежливо пояснил ему капитан Рыков. – «Иди на куй». Вот он и пошел.

В толпе свидетелей зашелестели голоса. Похоже, слухами земля полнится. И с легкой руки капитана Рыкова, известное всей России с младенческих лет выражение, которое на заборах не писал только ленивый, стало принимать зловещий первоначальный смысл.

Прибывшего на место происшествия или преступления, уж не знаю, как точно назвать, Бахвалова-младшего публика, в лице как соратников и сподвижников его отца, так и представителей правоохранительных органов, встретила настороженным молчанием. На Аркадии Бахвалове лица не было. Думаю, дело здесь было не только в смерти отца. Этот сильно помятый жизнью для своих тридцати пяти лет человек знал, что за ним началась охота. Во всяком случае, он привез с собой чуть ли не взвод охраны. Широкоплечие ребята окружали Бахвалова-младшего со всех сторон и допустили к нему только районного прокурора Курочкина, поспешившего выразить бизнесмену соболезнование.

До жути нелепая смерть высокопоставленного чиновника оказалась событием столь значительным, что на место происшествия с большой помпой и немалой свитой прибыли и глава областной администрации, и мэр. Одетые в спецовки работники энергетической компании уже успели ликвидировать последствия аварии, труп Бахвалова-старшего увезли медики, а взволнованный бомонд все не покидал место происшествия, мешая профессионалам выполнять свою трудную работу.

Прокурор Курочкин, еще молодой, но уже изрядно полноватый человек невысокого роста, челноком сновал между мэром и губернатором, которые почему-то стояли на приличном друг от друга расстоянии и не спешили обмениваться приветствиями.

– Вы хотите сказать, что это террористический акт? – долетели до меня произнесенные начальственным баритоном слова. Что ответил прокурор Курочкин я так и не понял, поскольку говорил он тихо и доверительно, чуть ли не в самое ухо губернатора.

– Да бросьте вы, – недовольно и громко хмыкнули в ответ. – При чем тут куй?

Для полноты картины добавлю, что губернатор произнес это слово в более привычной и осовремененной транскрипции, значительно смягчив букву «к». В общем, прокурор Курочкин оказался практически в той же ситуации, в которой до недавнего времени находился капитан Рыков. Начальственные особы смотрели на него с изумлением и только что не вертели пальцами у виска.

– Похоже, провод перебит пулей, – сказал подошедший к нам Синявин. – А стреляли, скорее всего, вон из того здания.

До недостроенной кирпичной многоэтажки было по моим прикидкам метров двести пятьдесят. Я не пробовал стрелять из снайперской винтовки по проводам, но в принципе, попасть можно. Другое дело, что это должен быть очень хороший стрелок. Среди женщин такие встречаются.

– А при чем тут женщины? – с досадой покосился в мою сторону Синявин.

– У Соколовских остались дочери-близнецы. Сейчас им лет по двадцать, наверное.

– Игорь прав, – поддержал меня Рыков. – Если Эксперты подтвердят, что провод высоковольтной линии был срезан пулей, то вам С Курочкиным придется вернуться к делу Евы Соколовской. Кстати, это в интересах Бахвалова-младшего, если он не торопится умирать.

– Но ты же видишь, как реагируют люди! – возмущенно фыркнул Синявин.

Люди реагировали по разному, но следователь имел в виду губернатора, как раз в этот момент покидающего место происшествия. Прокурор Курочкин, получивший от высокого начальства нагоняй за нелепый экскурс в древнюю историю, потерянно стоял в стороне. Сейчас ему точно было не до божественного огня и не до Соколовской.

– Надо поговорить с Бахваловым-младшим, – сказал Чернов Рыкову, – и узнать, получал он письмо с проклятием.

Рыкова к перепуганному бизнесмену все-таки допустили. Хотя разговор был не слишком продолжительным. Бахвалов очень торопился. Наверняка отец ему рассказал о нашем визите, и теперь он косил в нашу с Черновым сторону злыми почти отцовскими глазами. Если этот человек и был смазлив в молодости, то сейчас от былой красоты ничего не осталось. Мне он был противен. И я вовсе не собирался заслонять его своей грудью ни от деревянного кола, ни от божественного огня.

– Думаешь, его ждет та же участь? – прищурился в мою сторону Чернов.

– Наверняка он зачинщик. Фурии оставили его на десерт.

Подошел Рыков и передал грустившему Синявину два одинаковых конверта. Следователь открыл их один за другим и извлек две открытки.

– Это здание Эрмитажа, – сказал он мне. – Все то же самое. Кошмар какой-то.

– Начатое дело надо доводить до конца, – процедил сквозь зубы Чернов. – Когда земная власть бездействует, силы небесные вынуждены брать ее функции на себя.

Возможно Чернов пошутил, но никто из нас на его слова даже не улыбнулся. Синявин поежился и спрятал конверты в папочку.

– Выходит, Бахвалов-старший тоже получил послание?

– Вчера, – нехотя отозвался Рыков. – Сразу же после вашего ухода. Он его прочитал, выругался и передал охраннику.

– А сегодня, увидев знакомую надпись на опоре, пошел к ней, как завороженный. Но почему все остальные смотрели в другую сторону?

– Вероятно, среагировали на прозвучавший выстрел, – предположил Рыков и, по-моему, был прав.

В принципе, любому из ряда вон выходящему событию можно дать логическое и правдоподобное объяснение. Не сомневаюсь, что данные экспертизы подтвердят механическое повреждение провода. Наверняка установят, что сделано оно пулей. Даже просчитают траекторию полета этой самой пули. Ныне наука творит чудеса, опровергая суеверия. Вот только веры у меня к выводам экспертизы не будет. И боюсь, я не одинок в своих сомнениях. Даже непробиваемый скептик Синявин призадумался. Не говоря уже о съежившемся на ветру прокуроре Курочкине.

Словно подслушав мои мысли, Курочкин встрепенулся и подошел к нам. На курносом и конопатом лице отчаяние мешалось с решительностью. После начальственной выволочки чувствовал он себя неловко, однако старался держаться значительно, как это и подобает наделенному властными полномочиями лицу в присутствии подчиненных.

– Надо обеспечить надежную охрану Аркадию Бахвалову. Я уже звонил подполковнику Спирину.

– А основания? – вежливо полюбопытствовал Рыков. – От кого или от чего мы его будем охранять? Я же должен объяснить задачу своим людям.

– А потом, средства? – поддакнул я капитану. – От нечистой силы пулей не открестишься.

– Не морочьте мне голову! – взвизгнул Курочкин. – Я получил четкие распоряжения от губернатора.

– Почему бы вам не арестовать Аркадия Бахвалова за убийство Евы Соколовской? – Чернов в упор посмотрел на розовеющего от гнева прокурора. – В тюрьме ему будет безопаснее.

– Не ваше дело, Чернов. И не думайте, что деятельность вашего агентства вне сферы нашего внимания. Мы за вами пристально следим.

– Бог в помощь, – равнодушно отозвался Виктор. – Но запомните, Курочкин, смерть Аркадия Бахвалова будет на вашей совести. Ибо вы не захотели выполнить свой долг.

– Не я вел дело Соколовской, и не я отправлял его в архив, – огрызнулся прокурор.

– Значит, вы все-таки признаете, что Еву Соколовскую убили Кошелев, Песков И Бахвалов?

– У меня нет улик. У меня нет доказательств, Чернов. Можете вы это понять.

Я даже не уверен, что Бахвалова-старшего убили. Это вполне может быть несчастным случаем. Так же как в деле Кошелева и в деле Пескова. Это могут быть три совершенно разных дела, не имеющих между собой ничего общего.

– Добавьте к этим трем еще и четвертое, – бросил Чернов и пошел к машине.

У меня было предчувствие, что этим вечером непременно что-то должно случится. Если и не судьбоносное, то, во всяком случае, значительное. Наверное поэтому я пришел в Черновский офис где-то около шести часов вечера. Виктор бросил на меня вопросительный взгляд. Я в ответ развел руками. Надо было ехать. Надо было посмотреть финальный акт трагедии, которая началась десять лет назад. В общем, мы отправились к дому, где находилась квартира Аркадия Бахвалова. Дом был элитный, построенный два года назад чуть ли не в центре города, но в месте тихом, отгороженном от основной городской магистрали целым кварталом старых кирпичных и панельных домов.

Напротив Бахваловского дома уже стоял милицейский Уазик. Видимо, подполковник Спирин выполнил просьбу губернатора, переданную ему прокурором Курочкиным и прислал на подмогу взводу Бахваловской охраны милицейский наряд численностью в три человека.

Рыков, увидев мой «Форд» покинул милицейскую «канарейку» и перебрался к нам, в куда более комфортный салон. Настроен был капитан философски, почти лирически. Оказывается, Бахвалов еще не вернулся, хотя было уже около семи вечера и на улице стало по осеннему быстро темнеть.

– Ты возглавляешь наряд?

– Нет, – покачал головой Рыков. – От этой чести я уклонился. Какой мне смысл из-за сукиного сына очередным званием рисковать. Спасибо Спирину, он вошел в мое положение. Так что я просто гулял мимо и случайно набрел на знакомых в «Форде».

– А мы здесь тоже случайно, – отозвался я. – Обслуживаем клиента.

– Свадьба? – кивнул на мой фотоаппарат Рыков.

– Да уж скорее похороны.

Бахваловский «Мерседес» подкатил в половине восьмого, в сопровождении еще одной иномарки, из которой тут же выскочили бравые ребята и с руганью обрушились на растяпу-грузоперевозчика, поставившего свою «Газель» прямо напротив подъезда. Шофер, у которого, судя по всему, заглох двигатель, вяло огрызался. Бахвалову, видимо, надоело сидеть в машине в двух шагах от родного подъезда, и он вылез из «Мерседеса». Опасаться вроде бы действительно было нечего. Двор был практически пуст, по причине зарядившего к вечеру дождя. Милицейский Уазик надежно страховал бизнесмена с тыла, охрана взяла его в плотное кольцо. Бахвалов неспеша и, как мне показалось, вальяжно двинулся по тротуару. Потом вдруг остановился и посмотрел вверх. Крикнуть он, кажется, не успел, во всяком случае я ничего не услышал. Что-то не очень объемное, но тяжелое рухнуло на него с неба, и все было кончено еще до того, как мы успели добежать до растерявшихся охранников.

– Еще один несчастный случай, – хрипло сказал Чернов, скосив глаза на деревянный ящик доверху набитый землей. В таких ящиках рачительные хозяйки высаживают цветы или декоративные растения. Трудно сказать, с балкона сорвался этот ящик, или он был выброшен из окна, но попал он точно в голову Аркадию Бахвалову. Кажется, у бизнесмена была сломана шея. Во Всяком случае, медицинская помощь ему уже была не нужна.

Охранники подхватили обмякшее и еще теплое тело, затащили в «Мерседес» и повезли в больницу, в тщетной надежде спасти того, кого спасти уже было невозможно. На месте падения ящика глупо суетились трое ребят в милицейской форме, зачем-то собирая высыпавшуюся из него землю.

– Бросьте, – резко сказал им Рыков. – Проверьте лучше квартиры, окна и балконы которых выходят на эту сторону дома.

Милиционеры бросились в подъезд, выполнять разумный приказ капитана, а мы вернулись в мой «Форд», потому что стоять под дождем не было никакого смысла. Рыков закурил и предложил нам с Черновым по сигарете. Чернов отказался, а я сигарету взял, хотя и числюсь в некурящих.

– Всего ждал, – дыхнул в мою сторону сигаретным дымом Рыков. – Но чтобы вот так, цветочным горшком…

– Ящик-то был увесистый, – не согласился Чернов, – и летел издалека.

А больше в напутствие почившему бизнесмену нам нечего было сказать. О покойнике либо хорошо, либо ничего. А Аркадий Бахвалов был не тем человеком, над прахом которого я стал бы произносить прочувственные речи.

Этих двух девушек я увидел не сразу, наверное из-за дыма, который напустил в салон курящий Рыков. Позднее Чернов утверждал, что они вышли из Бахваловского подъезда. Я же с уверенностью могу сказать только одно – эти одетые в кожаные куртки и высокие сапоги красавицы были близнецами. Они шли прямо на нас, рука об руку, потом разделились, обошли машину с двух сторон и вновь соединились. Кажется, одна из них даже помахала нам рукой. Я сидел как парализованный. Рыков рванулся было из машины, но его остановил строгий голос Чернова:

– Сиди. Не нам их судить.

История девятая. СВИНСКИЙ ВОПРОС

В принципе, затею Сени Шергунова с кафе нельзя назвать совсем уж безумной. Но это только в принципе. И вовсе не потому, что Сеня простак, не способный реализовать на практике здравую идею обеспечения пищей телесной наших дорогих сограждан. Как раз наоборот: Шергунов человек умный. Но вся беда в том, что это другой ум. Совсем не тот, что потребен для выживания и уж тем более нормального функционирования в нынешней непростой российской действительности. И даже экономическое образование, полученное в институте, не спасает моего старого друга в ситуациях, где требуется практическая сметка и хамоватый напор.

Проблема в том, что наша интеллигенция, в силу своего умственного превосходства над всей остальной частью населения, не то чтобы хворает манией величия, но все время недооценивает своих расторопных оппонентов. Интеллигент всегда почему-то ждет, что обманывать его будут как-то по особенному изощренно, не как простого смертного. А потому всегда готов дать отпор на самом высоком интеллектуальном уровне. Увы, никто с ними в игры разума вступать не собирается, и, чтобы обдурить интеллигента, мошеннику достаточно иметь козырного туза в рукаве.

Теперь вы понимаете, почему мы с Черновым пошли в компаньоны к экономисту Сене, когда он вздумал с толком и пользой для Отечества потратить деньги, полученные с бизнесмена Семибратова за земельный участок. Кроме всего прочего, на нашем с Черновым участии в проекте настаивала драгоценная Сенина половина, которая, как женщина практичная, достаточно трезво оценивала шансы мужа на поприще малого бизнеса. Короче, всем было понятно, что без надежной крыши Шергунова разденут в рекордно короткий срок и в таком виде выпустят в Африку, пугать тамошних аборигенов. Конечно, далеко не факт, что доблестное российское чиновничество отвязный отечественный криминалитет не совладают с нами троими, но, согласитесь, в хорошей компании и пропадать веселее.

В помощь чете Шергуновых я выделил свою Гальку, в надежде, что две практичные женщины сумеют уберечь Сеню от опрометчивых поступков в наше с Черновым отсутствие, поскольку не я, не детектив Шварц вовсе не собирались губить свои таланты на поприще общепита, а продолжали бурную индивидуальную деятельность в ранее выбранных областях. К сожалению, мои надежды на дам оправдались далеко не во всем. За Сеней они не уследили, и тот со свойственной интеллигентам самонадеянности залетел уже на первых порах своей новой деятельности. Сумма залета была не то чтобы совсем катастрофической, но чувствительной не столько даже для наших с Черновым карманов, сколько для самолюбия. В конце концов, я ведь даже не интеллигент, чтобы меня надували с такой гениальной простотой. Разумеется, никакого дохода с кафе «Синяя птица» мы с Черновым не ждали, но это вовсе не означало, что мы позволим аферистам вводить себя в убыток.

Сеня сидел на стуле в подсобном помещении, нюхал протухшую свинину и посыпал голову пеплом. Пепел был воображаемым, свинина, в количестве трехсот килограммов, – самая натуральная. Вот только срок ее годности истек еще в предыдущем столетии.

– Но ведь документы в порядке, – потрясал Сеня в отчаянии бумагами. – Есть сертификат качества.

– А запах? – бросила на мужа уничтожающий взгляд Машка. – Запах есть?

Мария была права, даже человек со столь скромным обонянием как у Сени Шергунова не мог не отметить, что свежая свинина должна пахнуть как-то по иному. Увы Сеня погнался за дешевизной, напрочь забыв основной принцип рыночной торговли: не все золото, что блестит.

Но ведь он клялся, что свинина свежая. Всего три дня назад ее привезли в рефрижераторе из Саудовской Аравии.

– Откуда ее привезли? – насторожился Чернов.

– Из Аравии.

– Сеня, – сказал я мягким задушевным голосом, – человеку с высшим экономическим образованием надо бы знать, что араб и свинина столь же несовместны, как гений и злодейство. Ну не едят арабы свинину, можешь ты это понять?

– Сами не едят, так может на продажу выращивают? – с надеждой предположил Шергунов.

Увы, арабы не оправдали Сениных надежд. О чем Шергунову сказала Галька, со свойственной всем деревенским уроженкам простотой и только ей лично присущим ехидством. И пока мы с Черновым в задумчивости морщили лбы, в поисках хоть какой-то зацепки в липовых документах, милые дамы обрабатывали впавшего в отчаяние Сеню с двух сторон. Редкий мужчина вынес бы такую атаку без ущерба для здоровья, но надо отдать должное экономисту, он умел держать удар не хуже боксера, но, разумеется, только в том случае, когда его били словесно, а не кулаками. В общем, Сеня не умер от стыда и отчаяния, а всего лишь впал в сомнамбулическое состояние под градом насмешек и оскорблений, которые рассерженные женщины щедро сыпали на его намечающуюся плешь.

– Брек, – сказал я расходившимся фуриям. – Каждый бизнесмен имеет право на ошибку. Большое дело всегда начинается с маленьких издержек.

– Ничего себе маленькие, – вперила руки в боки Машка. – Да он всех нас по миру пустит.

Спор с Сениной половиной в мои планы не входил. Машку я знаю давно и не то чтобы побаиваюсь, но, выражаясь дипломатическим языком, стараюсь избегать открытых конфликтов с не совсем адекватно реагирующим на окружающую обстановку субъектом. Бог весть почему, но так уж распоряжается злодейка судьба, что тихим покладистым мужьям обычно достаются скандальные жены, которых ведьмами назвать, конечно, нельзя, но только из соображений вежливости и светского политеса. По сравнению с Машкой моя Галька образец кротости, терпения и послушания. Но это, разумеется, только по сравнению. Словом, вопрос встал ребром. Была задета не столько Сенина конкретно, сколько мужская честь вообще. Нам был брошен вызов – судьбой, обстоятельствами и пока что неизвестным нам сукиным сыном. И мы с Черновым этот вызов приняли, более того взяли на себя повышенные обязательства, не только найти этого негодяя, но и привлечь к ответу.

Дабы ввести расследование в деловое русло и отсечь эмоциональную составляющую в лице Машки и Гальки, мы этапировали Сеню в Черновский офис, расположенный неподалеку от кафе. Оказавшись в апартаментах заслуженного детектива Шергунов вздохнул с облегчением и воспрял духом, почувствовав себя наконец не врагом народа, а потерпевшей стороной. Пока Чернов возился с компьютером, пытаясь выудить у него информацию о фирме с многозначительным названием «Гермес», я задал Шергунову несколько наводящих вопросов.

– Слушай, а масло из Атлантиды он тебе не предлагал?

– Нет, – твердо сказал Сеня. – Масло было из Новой Зеландии. Очень высокого качества, если верить сертификатам. А главное, цена невысокая.

Надо признать, что Сеня Шергунов твердо усвоил главный постулат отечественной научной мысли: экономика должна быть экономной. Все прочие законы общественно-политического развития он решил попросту проигнорировать. Такой волюнтаристский подход грозил нам в будущем неисчислимыми бедами, а потому я решил слегка расшатать фундамент его несокрушимого исторического оптимизма коварным вопросом, далеким от научных сфер, но близким к коровьему вымени:

– А вот интересно, за счет чего масло, привезенное из Новой Зеландии, дешевле масла, произведенного в ОАО «Заветы Ильича» у нас под боком?

– Мало ли, – сказал задумчиво Сеня. – Передовые технологии выращивания стада, углубленные способы переработки молока. Грамотная лизинговая политика. Продвинутый маркетинг. Прямые дотации государства, наконец.

– А если к земле ближе?

– Ну, – разочарованно протянул Шергунов. – За счет качества.

– Вот Сеня, – воздел я палец к потолку. – Экономика должна быть не только экономной, но и осмысленной. Поверь человеку, убившему молодость на постижение законов частного предпринимательства в такой тяжелой и непредсказуемой сфере, как сфера фотообслуживания населения, где коммерческий успех зависит не столько от ловкости рук, сколько от умения шевелить мозгами и языком.

– С языком у тебя всегда было все в порядке, – похвалил меня Сеня, но сделал это неискренне и не от души, о чем я со свойственной мне прямотой ему и заявил.

– В списках не значится, – подал наконец голос от компьютера Чернов.

Дело с этим чертовым «Гермесом» складывалось хуже, чем я ожидал. Если бы речь шла о мало мальски известной фирме, то выбить из нее деньги за некачественный товар было бы делом техники, в смысле физического и интеллектуального давления на руководящий персонал. Но Сеня, со своим вечным везением, нарвался, похоже, на афериста-одиночку, вздумавшего разово поживится от подвернувшегося под руку простака. Аферист давно уже мог слинять из города вместе с нашими деньгами, оставив нас с носом и расхожей истиной, что бедность все-таки не порок.

– Я у него трижды покупал свинину, по сто килограммов. И цена была приемлемая, и качество высочайшее. Кто же знал, что он меня надует. Ведь я сам за этой свининой ездил. На моих глазах ее в фургончик грузили.

Надо признать, что Шергунов проявил редкостную для себя предусмотрительность. Допустил он только одну ошибку, правда роковую, забыл эту свинину понюхать, целиком доверившись предъявленным обаятельным партнером бумагам. Партнер, судя по всему, был не только обаятельным, но и с большим чувством юмора, иначе откуда бы взялась в бумагах Саудовская Аравия.

– Танцевать надо от протухшей свинины, – предложил я. – Надо выяснить, большая это партия или маленькая. Не исключено, что нагрели не только Сеню. Возможно у кого-то из крупных поставщиков выходила из строя холодильная камера, и он спихнул испорченный продукт расторопным людишкам почти даром, дабы не утруждать себя вывозом свинины на свалку.

– Пожалуй, – легко согласился со мной Чернов. – Если бы речь шла о трех центнерах мяса, то вряд ли стоило устраивать многоходовую комбинацию с мясом свежим, трижды продавая его клиенту по очень умеренной цене, чуть ли не себе в убыток.

– Так уж и в убыток, – запротестовал Сеня. – Я у оптовиков взял бы дешевле. Но он продавал с доставкой.

– Ты же говорил, что сам за свининой ездил?

– Это в последний, четвертый раз. Сидоров попросил предоплату, но я решил все проверить собственными глазами.

– Значит, фамилия продавца Сидоров, и свинину клиентам он обычно развозит сам?

– Фамилия продавца Кривошеин, а Сидоров это экспедитор, который у него работает. Кривошеин дядька солидный, у него офис на Первомайском проспекте. Мы с ним чуть не целый час о развитии малого бизнеса говорили. Очень знающий человек. А Сидоров обычный работяга, по виду вполне порядочный и честный.

То, что Сеня Шергунов очень часто ошибается в оценке людей, мне было известно и раньше, но в этот раз дело было не только в ошибке. Комбинация была непонятной. При чем здесь экспедитор Сидоров, если дело вел Кривошеин?

Кстати, бизнесмен Кривошеин в картотеке Чернова значился, правда не в связи с фирмой «Гермес», а по делу о растворившихся в воздухе не то субвенциях, не то субсидиях, которые федеральный центр щедрой рукой отсыпал нашей многострадальной области. Но что-то не срослось. Вкралась какая-то техническая ошибка, в результате которой деньги ушли не туда и где-то там запропастились к великому сокрушению как федеральных, так и наших чиновников. Словом, Кривошеин был тот еще фрукт, но масштаб его махинаций был таков, что свинское дело в них никак не вписывалось.

Чернов навел по телефону необходимые справки. Кривошеин действительно снимал помещение по указанному Сеней адресу, но в один прекрасный момент испарился, пропал, оставив своих подручных в большом недоумении.

– Поезжай-ка ты, Игорь, в этот самый «Гермес», – сказал мне Виктор, – а я попробую выяснить, куда пропал Кривошеин.

При первом же взгляде на суетящихся сотрудников фирмы, я без труда определил, что оказался на борту тонущего корабля. В ответ на мои вопросы все сотрудники, как один, делали большие глаза, разводили руками, демонстрируя и мимикой и жестами степень своей непричастности к разразившейся катастрофе. Под большим секретом, чуть ли не на ухо, мне сообщили, что Кривошеин взял где-то крупный кредит, но вроде бы не сумел вовремя расплатиться, что повлекло за собой крах неплохо развивающегося дела. А в общем-то, все эти секретари и референты, мелкая сошка гибнущей фирмы, ничего не знали.

– А мясо у нас действительно протухло, – подтвердил нервный молодой человек, принадлежащий к руководящему звену фирмы, на которого я наконец вышел после долгих блужданий по кабинетам.

Василий Цаплин, так звали нервного молодого человека, владел большим объемом информации, чем его растерявшиеся подчиненные. Быть может поэтому, встретил он меня настороженно.

– Мясо было из Саудовской Аравии?

– При чем тут Аравия? – удивился Цаплин. – Мясо было из Германии. Я сам ездил заключать договор. Очень выгодный был контракт. К сожалению у нас случились неприятности с холодильными установками. Пропало три тонны свинины.

– Неприятности с холодильными установками случились после исчезновения Кривошеина?

– Кажется, да, – поморщился от непростого вопроса Цаплин– А что?

– Ничего. Насколько я понимаю, у вас протухла не только свинина?

– И говядина тоже, – с готовностью начал перечислять Цаплин. – И птица. И колбасы попортились. Рыба. Много других продуктов.

– А чай и сахар подмокли, – дополнил я.

– Ну почему же, – смутился Цаплин. – С чаем пока все в порядке.

– А утилизацию свинины вы, случайно, не Сидорову поручили?

– По-моему, да. Вы знаете, тут у нас такое началось после исчезновения Кривошеина, что у меня голова кругом идет. Вы знаете сколько у нас претензий? Это какой-то кошмар.

Господину Цаплину я сочувствовал. Человек, судя по всему, был не только молодой, но и интеллигентный, рожденный летать в высях легального бизнеса, а не ползать ужом по нашей грешной земле, хорошо приспособленной только для крупных и мелких аферистов.

По словам менеджера-интеллектуала, финансовые претензии к компании во много раз превышали ее активы. Классическое банкротство, грубо говоря. И наш с Черновым финансовый иск к компании «Гермес» за поставленную кафе «Синяя птица» тухлую свинину если и будет когда-то удовлетворен, то разве что процентов на пять от запрашиваемой суммы. Если честно, то меня такая перспектива устроить не могла. Господин Цаплин готов был войти в мое положение, но, увы, не обладал средствами, дабы удовлетворить мои претензии.

Минут пять мы с господином Цаплиным молчали, сочувственно глядя друг на друга. У менеджера на лбу выступили крупные капли пота. Похоже, он осознавал степень риска. В конце концов, обиженные «Гермесом» люди могут, наплевав на судебную волокиту, взять за жабры расторопных менеджеров компании, у которых рыльце явно было в пуху.

– Хотите выгодную сделку, – предложил я. – Мы снимаем свои претензии к вашей компании, а вы взамен даете мне адрес экспедитора Сидорова.

– Вообще-то я не имею права разглашать конфиденциальную информацию, – задумчиво проговорил Цаплин. Хотя, с другой стороны, адрес сотрудника не является коммерческой тайной.

– Это уж как пить дать, – охотно подтвердил я.

– Конечно, если бы вы были представителем правоохранительных органов, то вопрос бы решился сразу. К сожалению, вы лицо частное. Во всяком случае принадлежите к незарегистрированной структуре.

Намек со стороны Цаплина был более чем прозрачный. Грубо говоря, меня заподозрили в принадлежности к бандгруппе, нанятой для взыскания долгов с хитроумного продавца. В этой связи менеджера мучила совесть. Чего доброго, я мог изуродовать Сидорова или того хуже – пришить, а господина Цаплина замучили бы потом правоохранительные органы, обвиняя в соучастии. Но и отказать представителю незарегистрированной структуры тоже было нельзя, ибо в этом случае гнев обманутых шустрым Сидоровым людей мог обрушиться на самого Цаплина.

– Вы, как я понимаю, в доле, – доверительно наклонился я к застенчивому менеджеру.

Господин Цаплин вздрогнул и порозовел. Было бы странно, если бы его обнесли на этом празднике жизни. В конце концов, бланки были у него, печати тоже у него. Так же как и ключи от складов.

– Вы ведь специально вырубили холодильные установки, – сказал я. – Дабы получить легальную возможность для списания большой партии товара. Акт порчи вы уже составили, с привлечением чиновников из зарегистрированных структур, я ведь прав, господин менеджер? А чего стесняться-то. Кривошеин сбежал, и товар теперь как бы ничейный.

– Хорошо, я дам вам адрес Сидорова, – сказал Цаплин, аккуратно смахивая платочком пот со лба.

Судя по всему, подобного рода авантюры были для него еще в новинку. И согласился он участвовать в афере не иначе как под давлением обстоятельств и по наущению охочих до чужого добра коллег. Но, как говорится, лиха беда начало.

– Мы не собирались реализовывать тухлую свинину, уверяю вас. Речь шла о качественном мясе, которое только по документам числилось как протухшее. Это Сидоров что-то напутал.

– Ну так с Сидорова и будет спрос, – обрадовал я менеджера. – Давайте адрес.

Копаться в подпольных махинациях сотрудников фирмы «Гермес» я не собирался. В конце концов, для этого у нас имеются правоохранительные органы. Меня интересовали лишь деньги, уплаченные Сеней Шергуновым за тухлую свинину.

На всякий случай я связался с Черновым и выяснил, что мои предположения относительно исчезнувшего бизнесмена оказались правильными. К господину Кривошееву у правоохранительных органов накопились большие претензии, и он счел за благо не дразнить гусей и тихо ретироваться за границу. Пересидеть на Канарских островах поднявшуюся вокруг его славных дел бучу.

– С Кривошеиным все ясно, – заключил Чернов. – Ты мне Сидорова подавай.

Господин Сидоров внешне вполне соответствовал своей громкой фамилии, в том смысле, что вполне мог быть и Ивановым, и Петровым. Это был среднестатистической внешности гражданин, абсолютно ничем не примечательный, ну разве что большими ушами, локаторами торчавшими из-под засаленных волос. Точно таким мне Шергунов его и описал: то бишь, среднего роста, среднего телосложения и среднего ума. Идеальный набор качеств для мелкого мошенника, главное достоинство которого безликость.

– Вы Сидоров? – грозно надвинулся я на открывшего мне дверь квартиры человека.

– Э… – начал было экспедитор.

– ФСБ, – грозно оборвал я его. – Капитан Веселов. Пройдемте, гражданин.

Сидоров, видимо, собирался куда-то идти, во всяком случае, был уже в куртке, а вязаную шапочку держал в руках. Натянуть ее на голову он так и не осмелился. Закрыл дверь родной квартиры и покорно пошел рядом. Как показывает мой немалый опыт, в общении с мошенниками нужно брать верный тон. Им следует сразу показать, что козырный туз в вашем рукаве. В противном случае вы запутаетесь в их вранье и потеряете не только время, но и душевное равновесие.

– Я все-таки не понимаю, – робко начал Сидоров, садясь ко мне в машину, – при чем здесь ФСБ? Я же ничего такого не совершал.

– Вам объяснят, – холодно бросил я.

Разумеется, Сидоров очень хорошо понимал, что не свят. И будя я представителем милиции или прокуратуры, он знал бы как себя со мной вести. Но то, что свинским вопросом заинтересуется ФСБ, ему и в голову не приходило. Неожиданный оборот событий выбил Сидорова, человека неглупого и уж наверняка хитроватого, из колеи настолько, что он даже не рискнул потребовать у меня документы. Впрочем, я бы ему эти документы не показал: во-первых, их у меня нет, а во-вторых, что это за офицер ФСБ, который станет трясти корочками перед каким-то Сидоровым.

– А куда вы меня привезли? – забеспокоился экспедитор, ожидавший, видимо, увидеть солидную вывеску на не менее солидном здании и не обнаруживший ни того, ни другого.

– Конспиративная квартира, – бросил я ему небрежно. – Идите, гражданин.

Может быть, в какой-нибудь другой стране слово «гражданин» и имеет высокий смысл, но у нас подобное обращение наделенного властью лица обещает как минимум большие неприятности, а как максимум небо в крупную клетку. Были у нас и более скорбные для «граждан» времена, но о них мы пока вспоминать не будем. Грозное обращение-предупреждение возымело на Сидорова свое обычное действие, экспедитор обмяк душой и в Черновский офис входил уже на полусогнутых.

– Товарищ полковник, – рявкнул я с порога. – Террорист задержан и доставлен.

Сеня Шергунов, сидевший на моем любимом стуле у окна, растерянно охнул, зато произведенный мною в полковники Чернов даже глазом не моргнул, сходу включаясь в игру. Что значит боец невидимого фронта с большим стажем полуподпольной работы.

– Садитесь, подследственный, – небрежно бросил он через губу и брезгливо глянул на Сидорова.

Потерявший сомнительный статус «гражданина» и переведенный неведомым полковником в совершенно бесперспективный ранг «подследственного», жуликоватый экспедитор рухнул на подставленный мною стул

– Родиной торгуешь, паразит?! – зыркнул на «подследственного» страшным темным глазом «полковник» Чернов.

– Никак нет, – отозвался деревянным голосом враз побелевший Сидоров. – Тока мясом. Вот и товарищ подтвердит.

– С товарищем разберемся, – произнес Чернов таким голосом, что плохо стало не только экспедитору-прохвосту, но и ни в чем не повинному Сене Шергунову. – Имя резидента? Ты на кого работаешь, гад?

Сидоров в беспамятстве надел было на голову вязанную шапочку, но тут же быстро ее снял. Судя по всему, у него разбегались мысли, и все попытки их удержать, выглядели жалко и неубедительно.

– Я, извиняюсь, на Кривошеина работал. Но он уехал. То есть сбежал. В общем, его нет, а мясо осталось.

– Куда сбежал?! – воспарил гордым соколом над столом «полковник». – В Саудовскую Аравию?!

– А почему в Аравию? – не понял вконец сбитый с толку Сидоров. – Есть же и другие места?

– Встать! – рявкнул Чернов так, что бегавшие по телу Сидорова мурашки добежали и до моей спины.

На Черновский рык мгновенно откликнулся не только Сидоров, но и Сеня Шергунов, которого к слову никто не просил подниматься со стула. Но раз уж место все равно пустовало, то я его немедленно занял, чтобы смотреть разворачивающийся спектакль со всеми удобствами. Чернов, что называется, вошел в образ и прямо-таки купался в нем. Сидоров тоже был в образе, правда ему эту роль навязали насильно. А вот что касается Сени, то он никак не мог понять, где находится, а потому рисковал выпасть как из ансамбля, та и из здравого ума. Все-таки подобные спектакли не для впечатлительных натур.

– Подойдите к столу, – приказал Чернов Сидорову. – Это вы писали?

– Виноват, – прошелестел посиневшими губами Сидоров. – Но тут какая-то ошибка.

Свинину мы покупали в Германии, это я точно помню.

– А в бумагах значится Саудовская Аравия, – ехидно заметил я. – А международное положение нашей страны вам, разумеется, известно. И об антитеррористической операции вы, конечно, знаете. А имя Бен Ладена вам ничего не говорит?

Сидоров начал покрываться холодным потом. Не то чтобы он был знаком с Бен Ладеном, но имя его слышал. А главное, его до поросячьего визга испугала невесть откуда взявшаяся в бумагах «Саудовская Аравия» и замаячившая перспектива оказаться причастным к темным делам Аль Каиды.

– Отравленным мясом торгуешь, ренегат!

– Никак нет, – упавшим голосом возразил Сидоров. – Мясо не отравленное, оно тухлое. Вот и товарищ подтвердит.

– Угу, – сказал честный Сеня. – Тухлое.

– Не верю, – вслед за Станиславским повторил Чернов.

– Мамой клянусь! – запричитал Сидоров. – Сам нюхал.

– А зачем вы тухлое мясо привезли из Саудовской Аравии? – слегка помягчал лицом и голосом «полковник».

– Да из Германии мясо! – заканючил Сидоров. – Это Колька, гад, все напутал. Чтоб он провалился со своей политикой. Вписал, видимо, второпях. Он же у нас с дыркой в голове. Все у нас как с ума посходили, когда Кривошеин смылся. Товар же лежит на складах и вроде как ничейный. Вот Колька мне и предложил, давай лоха кинем. Чем мы других хуже. А мясо тухлое, это я вам как на духу. Да разве ж я бы стал отравленное мясо продавать. Да никогда в жизни.

– У жулик, – обиженно протянул Сеня.

– Допустим, – не стал спорить покладистый Сидоров. – Но ведь не террорист же гражданин начальник, вот и товарищ подтверждает.

– Тамбовский волк тебе товарищ, – огрызнулся вконец расстроенный Шергунов.

– Капитан Веселов, – оборвал командирским Рыком завязавшийся обмен любезностями Чернов.

– Я.

– Поедите с подследственным. Деньги изъять и передать на экспертизу. Сидорова завербовать в агенты и взять подписку о невыезде.

– Есть.

– А мясо? – растерянно спросил Шергунов.

– Мясо – на свалку, – распорядился «полковник». = И чтобы ни одна живая душа… Вы меня поняли, гражданин?

– Так точно, – радостно вякнул Сидоров.

– Свободны, – веско сказал Чернов. – Пока свободны.

Деньги у Сидорова я, конечно, изъял. Нельзя сказать, что расставался он с ними легко и весело. Но тут уж ничего не поделаешь. Это о таких ситуациях в народе принято говорить: «Не в деньгах счастье».

– А подписка? – спросил экспедитор, когда я с деньгами направился к выходу.

– Какая еще подписка?

– О невыезде.

– Обойдешься, – строго сказал я. – От нас не бегают. Запомните это, агент Сидоров.

История десятая. ЖАЛО ЗМЕИ

Я подоспел, что называется, к шапочному разбору. Труп уже грузили в машину «Скорой помощи», а по опустевшему кафе бродили правоохранители с сосредоточенными лицами, обнюхивая углы. Бледный Сеня Шергунов давал показания следователю, заикаясь от волнения и путаясь в собственных мыслях. Обслуживающий персонал следил за страданиями шефа с тихим ужасом. Не теряя времени даром, я провел собственное расследование, опросив Машку и Гальку, которые, впрочем, ничего толком не знали и только вносили сумятицу в возникающие у работников прокуратуры и милиции версии.

Картина происшествия была такова: по неустановленным пока причинам в кафе погас свет. И хотя время было не позднее, что-то около восьми вечера, но в зимнюю пору смеркается быстро, а потому тьма в помещении наступила полная и непроглядная. Видимо, свет погас не только в кафе, но и во всем квартале, поскольку уличные фонари тоже не горели. В довершение всех бед даже обычно пунктуальная луна не вышла в этот вечер на трудовую вахту по причине пасмурной погоды. Словом, когда раздался вопль «пожар!», люди, заполнившие кафе под завязку, в это сразу поверили и ломанули к выходу, не соблюдая элементарного порядка. Попытки обслуживающего персонала остановить панику, ни к чему не привели. Серьезных последствий, впрочем, толчея на выходе не имела. Синяки и шишки, разумеется, не в счет. Но когда свет зажегся, а зажегся он через пять минут, в опустевшем кафе обнаружили труп. То есть поначалу все подумали, что человеку просто стало плохо, но когда примчавшийся из начальственного кабинета Сеня Шергунов, используя свою немалую физическую силу, перевернул на спину худого, но рослого немолодого посетителя, то вдруг выяснилось, что тот мертв. И умер он не от инфаркта, спровоцированного паникой – его убили ударом ножа. Удар пришелся прямо в сердце, так что пенсионер, скорее всего, умер мгновенно, даже не вскрикнув. Орудие преступления мне показал Олег Рыков, принимавший участие в расследовании.

– Со старанием сделанная вещичка, – сказал он. – Наверняка народный умелец руку приложил.

Рыков был прав. Деревянная резная трость стоила того, чтобы при взгляде на нее прицокнуть языком от восхищения. Сработана она была в виде змеи, причем пастью вниз, а из этой пасти в данную минуту торчало потемневшее от крови стальное жало. Если верить свидетелям, то эта смертоносная трость принадлежала убитому. Опираясь на нее, он сегодня вошел в кафе около семи часов вечера. Никого его появление не удивило, поскольку он был здесь частым гостем. Садился он обычно у окна, выпивал чашечку кофе, заедал пирожным и спокойно уходил, никого не потревожив ни словом, ни взглядом. Так продолжалось ежедневно чуть ли не со дня открытия кафе.

Если верить паспорту, найденному в кармане убитого, то фамилия его была Костриков, имя-отчество Семен Васильевич, а проживал он в соседнем доме. Расторопный майор Рыков, возглавлявший оперативную группу, с помощью своих сотрудников без труда установил, что Костриков не был женат, детей не завел, зато имел две судимости и отмотал в местах неблизких в общей сложности десять лет. В гости Костриков никого не приглашал и сам вроде ни к кому не ходил. Ничего примечательного в его квартире обнаружено не было. Если покойный и скопил за шестьдесят прожитых лет какие-то богатства, то он явно их не афишировал.

Меня это убийство касалось постольку, поскольку я был совладельцем данного кафе на паях с Сеней Шергуновым и Виктором Черновым. Виктор приехал, когда правоохранители уже свернули работу, но, тем не менее, успел получить строгий наказ от следователя прокуратуры Синявина, не лезть в чужие дела и не мешать проведению расследования компетентными органами.

– Тебя это тоже касается, Фотограф, – грозно глянул в мою сторону Синявин перед тем, как окончательно с нами расплеваться.

Вообще-то фамилия моя Веселов, и мне страшно не нравится, когда профессию мне навязывают в качестве прозвища, но спорить с работником прокуратуры я не стал, дабы не обострять и без того напряженную ситуацию.

– Так-таки никто ничего не видел? – спросил Чернов у обслуживающего персонала, когда правоохранители наконец-то оставили нас в покое.

– Я был в кабинете, – развел руками Сеня. – У меня проблемы с отчетностью, ты же знаешь. Они там в столице как с ума посходили, что ни день, то новый закон, а тут хоть топись.

Я на Сеню, признаться, и не рассчитывал. Даже если бы он в этот момент находился в зале, то наверняка бы ничего важного не заметил. Все свои надежды я связывал в первую очередь с Галькой, поскольку по личному опыту знаю, что женщина она глазастая, имеющая привычку замечать то, на что другим и в голову не придет обратить внимание.

– Ну что ты смотришь на меня, Игорь, – рассердилась моя подруга. – Я же тебе русским языком сказала, что ничего не видела. Абсолютно ничего. Народу в зале было битком. Ты покрутись на моем месте. Эксплуататор.

На счет эксплуататора она, между прочим, прилгнула. Еще большой вопрос, кто кого эксплуатирует. Но в любом случае я не собирался обсуждать наши с ней почти семейные проблемы в кругу хоть и давно знакомых, но все-таки посторонних людей.

– Скажите пожалуйста, – пыхнула гневом Машка Шергунова. – Посторонние! Давно уже пора вам с Галькой оформить отношения.

– В огороде бузина, а в Киеве дядька, – подвел итог дискуссии Виктор Чернов. – Так кто же все-таки ударил ножом пенсионера Кострикова?

Разгоряченные спором дамы переглянулись, Сеня Шергунов по привычке пожал плечами. Словом, версий у обслуживающего персонала не было никаких. Машка была на кухне, Сеня на рабочем месте в кабинете, Галька на кассе, Ксения Петровна помогала Машке, Владик стоял там, где положено, то есть у входа. Словом, все были на своих местах, а человека все-таки убили.

– Какой удар по престижу и кассе, – схватился за голову Сеня. – Вся работа коту под хвост. Теперь народ к нам не только калачом, но и водкой не заманишь.

– Никуда твой народ не денется, – отмахнулся Чернов. – Ты мне скажи лучше, почему свет погас?

– Это ты меня спрашиваешь? – удивился Шергунов. – Я, между прочим, за свет плачу, а почему он гаснет, это ты у РАО ЕЭС спрашивай.

– Авария на подстанции, – ответил я за Сеню. – Рыков выяснял.

– Следовательно – случайное совпадение, – сделал логичный вывод Шерлок Холмс.

– Хочешь сказать, что если Кострикова и хотели убить, то не в кафе?

– Именно, – кивнул головой Чернов. – Никто бы не стал его устранять на глазах у десятков посетителей. Просто обстоятельства сложились для убийцы на редкость удачно. Погас свет, возникла паника. Появилась возможность, не только убить, но и уйти незаметно.

Скорее всего, так оно и было. Но оставался без ответа один очень важный вопрос – зачем надо было убивать мирного пенсионера? Ограбление отпадало сразу. Бумажник с купюрой в пятьсот рублей остался лежать в кармане убитого.

– Старик всегда ходил с этой палкой? – спросил я Владика.

– Нет, – отозвался расторопный вышибала. – Трость в его в руках я впервые увидел недели две назад. Она мне сразу бросилась в глаза.

– А кто сидел рядом со стариком? – спросил Чернов.

– Две девчушки сидели, – припомнила Галька. – Лет по шестнадцать-семнадцать.

– А среди свидетелей их не было?

– Так ведь мы убитого не сразу обнаружили. Многие успели расплатиться, одеться и уйти. А этот Костриков у окна лежал. Все были здорово напуганы. Все торопились.

– Он всегда у окна сидел? – спросил я Владика.

– По-моему, да, – кивнул тот головой. – Я, правда, к нему не присматривался. Человек тихий и трезвый.

– Он всегда в одно и то же время приходил?

– В общем, да. Приходил он дважды: в двенадцать дня и в семь вечера.

С места, где сидел старик, очень хорошо просматривалась улица. Правда, она неплохо просматривалась и от других столиков. Тем не менее, убит был именно Костриков. Да и что он, собственно, мог увидеть на самой обычной улице такого, за что его непременно нужно было устранить? «Синяя птица», надо признать, удачно расположена. Не скажу, что в самом центре города, но все-таки в достаточно оживленном месте. Напротив расположен магазин, где торгуют мебелью, чуть дальше, буквально в сотне метров, – театр. Соседи не из самых худших.

– Я займусь прошлым Кострикова, – сказал Чернов. – А ты, Игорь, выясни круг его знакомых.

– Вот и правильно, – сказал Сеня. – Выясняйте. Но предупреждаю, что все убытки, которое понесет кафе, я спишу на вас.

– А почему на нас? – возмутился я.

– Потому что вы крыша. Потому что именно вы взялись отвечать за безопасность, как персонала, так и посетителей.

Надо признать, что в словах Шергунова была своя сермяжная правда. В том смысле, что мы с Черновым действительно обязались оберегать заведение от наездов криминальных элементов. Но в данном случае Сеня перегнул палку и выдвинул совершенно необоснованные претензии. Убийство Кострикова не имело к кафе никакого отношения. А за рост преступности как в стране, так и в нашем отдельно взятом регионе мы с Черновым ответственности не несем. Что, разумеется, не снимает с нас обязанностей, как сознательный и лояльных к закону и государству граждан найти убийцу и передать его в руки правосудия.

– Некоторые только тем и озабочены, что снимают полуголых девочек, а до кафе им дела нет.

Обвинение насчет голых девочек выдвинула Галька. Правда, случилось это в машине, когда мы покинули закрывшееся по причине несчастья раньше времени заведение.

– Полуголых девочек я не снимаю, – запротестовал я. – Порнография, это не мой профиль. В данном случае речь идет всего лишь о заказе муниципального учреждения, где все пристойно до тошноты.

– Не смеши. Нашел пристойное место – театр.

Галька женщина хоть и молодая и вроде бы продвинутая, но отдельные закидоны имеют место быть. Возможно, это издержки консервативного деревенского воспитания. Не исключаю, что причиной всему ревность, не самое лучшее из человеческих качеств.

– Театр, красивая моя, это храм искусства, а потому даже разврат там несет на себе отблеск благородства.

– Ой, не смеши меня, – фыркнула Галька. – Насмотрелась я на них в кафе. Это на твоих портретах у них отблеск благородства, а в жизни эта твоя Надеждина просто расфуфыренная пава.

– Расфуфыренными бывают павлины. А павы вполне скромные и даже серенькие птицы.

Дело в том, что я действительно получил заказ дирекции театра на оформление фойе. Галька, разумеется, была в курсе. И даже горячо одобрила часть моих портретов. А вот портрет Надеждиной, к слову сказать очень красивой женщины, ей почему-то активно не понравился. Она даже обвинила меня в отступлении от законов реализма.

– При чем здесь Надеждина?

– Просто видела ее сегодня в кафе.

– Она была одна?

– Нет. Но не волнуйся, не с мужчиной. С какой-то вульгарной брюнеткой, но, видимо, не актрисой, поскольку на портретах ее нет. С Костриковым они поздоровались.

– А почему именно с Костриковым?

– Не знаю, но с ним все театральные деятели здоровались, когда заходили в наше кафе.

– И разговаривали?

– Нет. Ну разве что парой слов перекинутся. Видимо, о здоровье спрашивали. Мне показалось, что он работал в театре.

Это была интересная новость. Все-таки я оказался прав, когда надеялся на Галькину помощь. В чем ей отказать нельзя, так это в наблюдательности. Что делает ее просто незаменимой подругой для человека, склонного к дедукции и поискам приключений на свою не шибко мудрую голову.

В принципе ничего подозрительного в этой случайной встрече в кафе известной актрисы и скромного пенсионера вроде бы не было, а ухватился я за нее по той простой причине, что никаких иных следов у меня попросту не было.

В театре я бывал в последнее время неоднократно, так что проблем с проникновением в Закулисье у меня не возникло. Зато Иван Михайлович Худяков, директор театра, встретил меня в своем кабинете без особого восторга и с печатью озабоченности на челе. По-моему, он решил, что я пришел за расчетом. И уже приготовился к тому, чтобы остудить мое чрезмерное рвение в отношении бюджета театра.

– Я по другому поводу, Иван Михайлович, – успокоил я его с порога. – Вы слышали, что Кострикова убили?

– Да, – спохватился Худяков, и выражение его лица из озабоченного стало скорбным. – Мне звонили сегодня утром из милиции. Какая потеря. Он ведь у нас почти десять лет проработал. Уникальный мастер. Краснодеревщик и бутафор. Мог изготовить практически любую вещь.

– А после выхода на пенсию он бывал в театре?

– А как же, – всплеснул руками Худяков. – Как только у нас возникали проблемы, мы сразу же бежали к нему, благо жил он недалеко от театра.

– Насколько я знаю, театральным работникам платят скромную зарплату?

– Тут вы попали в самую точку, Игорь, – вздохнул Худяков, который, к слову, вопреки своей фамилии был человеком упитанным и круглолицым. – Но Василий Семенович у нас находился на особом счету. У него было много заказов со стороны. Нет, он не бедствовал. К тому же Костриков был скуповат. Это я ни в коем случае не в осуждение. Человеком он был одиноким, а дол старости рукой подать.

– А почему Костриков пошел работать именно в театр?

– Стаж нужен был. У него ведь довольно бурное прошлое. Две судимости. Я, честно говоря, тоже призадумался – брать или не брать? Но за него поручился Котов, наш заведующий постановочной частью. Да вы его знаете. Тоже человек не без греха, но худого слова про него не скажу.

Котова я действительно знал. Шапочно, конечно. Так же как и всех прочих в театре. Удивляло, правда, что такой довольно молодой и по виду хваткий и напористый человек засиделся на столь скромной должности.

– Так ведь Котов уходил от нас в бизнес. Но что-то не сложилось у него. По слухам, он крупно прогорел. Год назад опять к нам вернулся.

– А Котов сейчас в театре?

– Обещал быть после обеда. Декорации мы заказали на заводе металлоконструкций, вот-вот должны подвезти.

– Так вы говорите, что Котов дружил с Костриковым?

– Василий Семенович вообще-то был нелюдим. Да и Котов особого расположения к нему не выказывал. Нет. Друзьями они точно не были. А ручался он за Кострикова, видимо. Из солидарности. Котов ведь тоже сидел по молодости лет. А вы почему заинтересовались этим делом?

– Так ведь человека убили чуть ли не на моих глазах, тут поневоле заинтересуешься. Ну, не буду вас больше обременять своим присутствием.

Поскольку я даже не заикнулся о деньгах, благодарный Худяков проводил меня до дверей кабинета и долго жал руку на выходе. Иван Михайлович был хитроват, но, по-своему, честен, а потому явно испытывал неловкость в присутствии человека, которому задолжал за проделанную работу немалую сумму. Впрочем, мое нынешнее материальное положение было таково, что я мог себе позволить благородные жесты в сторону бедных скоморохов и не терроризировать их требованиями о немедленной оплате своих скромных трудов.

Надеждина, в отличие от Худякова, встретила меня с неподдельной доброжелательностью. Видимо, я очень угодил ей портретом. Впрочем, при такой фактуре сделать качественную работу особого труда не составляет. Надеждина была на редкость красивой женщиной, к тому же талантливой, что с красивыми случается гораздо чаще, чем многие думают, а потому совершенно заслуженно выбилась на первые роли в театре. А возраст, чуть более тридцати, позволял надеяться, что лучшие ее роли еще впереди.

– О вас по театру ходят странные слухи, Игорь. Говорят, что вы богаты, как граф Монте-Кристо.

– Это правда, – охотно подтвердил я. – Я владею алмазными копями в ЮАР и нефтяными скважинами в Ханты-Мансийском округе.

Наш с Надеждиной разговор происходил в гримерной, куда я заглянул словно бы ненароком. Светлану Николаевну мой визит не удивил, поскольку заходил я сюда не впервые, обговаривая детали предстоящей работы. Гримерная была рассчитана на четверых, и обычно здесь довольно шумно. Сегодняшний день, однако, явился исключением, что, впрочем, мне было только на руку.

Надеждина сидела перед зеркалом и критически себя разглядывала. Хотя на мой взгляд исправлять созданное природой в данном случае было совершенно не зачем, но у Светланы Николаевны на этот счет было, видимо, иное мнение.

– Как, по-вашему, можно с таким лицом играть Офелию?

– Можно.

– Вы льстец, Игорь, – вздохнула Надеждина. – Впрочем, вы мужчина, и это вас оправдывает. Кстати, вы действительно работали в органах?

– Кто вам это сказал?

– Одна моя подруга, которая очень вами заинтересовалась.

– Должен разочаровать вашу подругу, Светлана. В органах работал мой старый приятель Виктор Чернов, к слову, большой поклонник вашего таланта.

– Красивый мужчина?

– В данном случае я не знаток. Но покрасившее обезьяны. Зато молод, при деньгах. Одинок. И загадочен как сфинкс.

– Вы что сватать меня пришли, Игорь? – засмеялась Надеждина и бросила на меня кокетливый взгляд.

– Пока что просто пригласить в ресторан. Чернов жаждет с вами познакомиться.

– Браво, Игорь. Я вами восхищаюсь. В наше время так мало бескорыстных друзей.

– А кто вам сказал, что я бескорыстен, Светлана? Долг платежом красен. Я вас знакомлю с Черновым, а вы меня с очаровательной брюнеткой. Я видел ее здесь, в театре, но из врожденной скромности не осмелился подойти.

Надеждина посмотрела на меня с удивлением:

– Вы, собственно, кого имеете в виду?

– Рослая, хорошо сложенная брюнетка с распущенными волосами до плеч и выразительными карими глазами.

– Ах Ирина, – улыбнулась Надеждина. – Она работает у нас недавно. В костюмерной. У вас хороший вкус, Игорь, но, боюсь, у вас будут конкуренты.

– Что вы говорите, – встревожился я. – И кто же он, этот коварный интриган, вставший на моем пути?

– Котов. Вы, вероятно, встречали его в театре. Между прочим, он дал Ирине деньги на бриллиантовые сережки. Вот так ухаживают джентльмены, Игорь.

– Я учту, Светлана, и передам Чернову.

Надеждина засмеялась и так заразительно, что мне не осталось ничего другого, как присоединиться к ней.

– Только ради бога не бриллианты. Мой бывший муж – владелец ювелирного магазина. Не скажу, что мы расстались со скандалом, но мне не хочется возвращаться в прежнюю жизнь.

– Вы слышали, что вчера убит Костриков?

Видимо, мой вопрос прозвучал неожиданно и явно вразрез с предыдущим разговором, поскольку Надеждина вздрогнула и резко повернулась ко мне:

– Быть того не может.

– Увы, – развел я руками. – Убит в кафе «Синяя птица» в половине восьмого вечера ударом ножа.

– Бред, – покачала головой Надеждина. – Я ведь видела его вчера. Мы были в кафе с Ириной в полдень.

– А Ирина была знакома с Костриковым?

– Вероятно. Он частенько захаживал в театр.

– Так я рассчитываю на ваше посредничество, Светлана?

– Вы о чем?

– Я пригласил вас в ресторан. И очень надеюсь, что вы придете с подругой.

– Я ничего не обещаю вам, Игорь, но, во всяком случае, постараюсь.

На этом мы расстались с красивой женщиной и талантливой актрисой. Мне показалось странным, что незнакомая женщина Ирина выказала к моей скромной персоне столь лестный интерес. И даже выясняла кое-какие факты моей биографии, перепутав их, правда, с фактами биографии Чернова. Впрочем, я не исключаю, что путаницу внесла Надеждина, не слишком внимательно слушавшая свою подругу.

В театральном дворе монтировщики, багровея от натуги разгружали сооружение совершенно невероятной формы, которое одновременно могло быть и башенным краном и межпланетной станцией. Сооружение никак не хотело отзываться на усилия четырех нетрезвых мужиков, и только с моей помощью его удалось извлечь из кузова КАМаза, под восторженно-матерные вопли театральных пролетариев.

Распоряжался выгрузкой декораций Котов, худой высокий человек лет пятидесяти с желтоватым болезненным лицом. Заведующий постановочной частью был сегодня почему-то особенно взвинчен, суетился большей частью бестолку, без конца вытирал струившийся по лицу, несмотря на морозец, пот и вообще путался под ногами у занятых людей. Пользы от Котова не было никакой, зато шуму с избытком.

– Вот гнида! – плюнул в его сторону монтировщик Валера. – Проспал до обеда, а теперь перед Худяковым выкаблучивается. А нам на этом чертовом заводе всю душу вымотали. С пропусками намаялись. Жутко они там бдительными стали после того, как у них кассира ограбили.

– А когда его ограбили?

– Три недели назад. Ну, спасибо тебе за помощь, Фотограф. С нас бутылка.

Чернов с интересом выслушал мой рассказ о посещении театра и гостеприимно подлил мне в чашечку кофе. Все-таки, несмотря на все мои старания, Сени Шергунову так и не удалось достичь Черновских вершин в приготовлении этого напитка. И мне волей неволей приходилось наведываться в офис детектива, дабы в который раз насладиться качественно приготовленным продуктом, а не травить свой желудок коричневой бурдой, которую многие наши сограждане по наивности принимают за кофе.

– Фамилия брюнетки Семенова, зовут Ирина. В театре работает четыре месяца. Незамужняя. Ни в чем подозрительном незамечена. Разве что внешность слишком броская для простой костюмерши. Обычно женщины с такой внешностью ищут и легко находят куда более престижную и оплачиваемую работу. А что тебе удалось раскопать?

– Да почти ничего. За последние дни в нашем квартале никаких серьезных происшествий не случилось.

– Прямо не город, а тихий деревенский уголок?

– Ну, это положим, – хмыкнул Чернов. – Три недели назад ограбили инкассаторскую машину. Неделю назад убили видного бизнесмена. Три дня назад покушались на чиновника областной администрации На улице Трудовой ограбили ювелирный магазин. Один грабитель убит, двое благополучно скрылись.

– А вот это уже интересно. Ювелирный магазин на трудовой, если мне не изменяет память, принадлежит Цоневу?

– По моим сведениям, да, – кивнул головой Чернов. – Хочешь навестить джентльмена в белом?

– Выражу ему соболезнование. Вот кто сейчас, наверное, рвет и мечет.

В магазине господина Цонева царил полный хаос. Сам хозяин, на этот раз в темном добротном костюме, стоял посредине торгового зала и задумчиво рассматривал вдребезги разнесенную витрину. Бдительная охрана попыталась было задержать меня при входе, но я очень популярно объяснил молодым людям в униформе, что расторопность надо было проявлять утром, а сейчас в этом нет особой необходимости.

– Пропустите фотографа, – распорядился ювелир, и это указание начальствующего лица было выполнено незамедлительно.

Господин Цонев был настолько любезен, что пригласил меня в свой кабинет и угостил рюмкой французского коньяка. Расстроенным он не выглядел, скорее уж обозленным. Понять его можно было. Как никак, а Цонев был не последним в криминальных кругах человеком, и вдруг такой конфуз. Совершенно невероятное по своей наглости нападение, закончившееся к тому же существенными убытками.

– Не злорадствуйте, Игорь, – остерег меня Цонев. – Это большой грех.

– Злорадствовать я не собираюсь, сочувствовать не буду, а вот помочь, возможно, смогу.

– Вы мне уже один раз помогли, господин фотограф. По вашей милости я понес большие убытки и едва не оказался за решеткой.

– Судили все-таки не вас, – напомнил я ювелиру. – К тому же все это дела давно минувших дней, преданье старины глубокой. Если не ошибаюсь, Светлана Надеждина ваша бывшая супруга?

– Допустим, – сухо отозвался Цонев. – Но какое это имеет отношение к утреннему происшествию?

– Надеждина обращалась к вам по поводу бриллиантовых сережек?

– Обращалась. К сожалению, подходящих у нас не было. Но мы ждали партию товара.

– И вы поставили Надеждину в известность, когда прибудет товар. И именно эту партию у вас перехватили расторопные ребята еще до того, как вы упрятали драгоценности в сейфы.

– Вы хотите сказать, что Надеждина…

– Я ничего не утверждаю, господин Цонев, но предполагаю, что преступники, ограбившие ваш магазин, действовали не вслепую.

– Речь идет о почти миллионе долларов, – поморщился ювелир. – Но дело даже не в деньгах. Я готов выплатить десять процентов от этой суммы человеку, который поможет мне найти товар.

– Возможно, этим человеком буду я.

– Будем заключать договор?

– Я пришлю к вам Чернова, с ним и оформите все бумаги. Всего хорошего, господин Цонев.

В принципе, я мог бы поверить ювелиру на слово, поскольку терпеть не могу бумажной волокиты. Но в данном случае дело было не во мне, а в Чернове, которому уже не раз грозили лишением лицензии за излишнее рвение в розыскном деле. А операция, которую я собирался провести, была рискованной во всех отношениях. Тем более что противостояли нам люди, способные если не на все, то на очень многое.

– Так ты считаешь, что Кострикова устранили как свидетеля? – спросил Чернов после того, как я благополучно вернулся в офис с добытыми уликами.

– Я думаю, что убитый пенсионер был не просто свидетелем, а шантажистом.

– Шантаж – штука опасная, – задумчиво протянул детектив. – Чреватая большими неприятностями. А Костриков был слишком опытным человеком, чтобы этого не понимать.

– Он это понимал и принял меры предосторожности.

– С его стороны было большой глупостью назначать встречу шантажируемым.

– Он ее не назначал, Виктор. Его вычислили. И теперь людям, которые его устранили, нужно узнать, действовал ли Костриков в одиночку, или он все-таки подстраховался. То есть, подключил к операции других людей. Ну вот хотя бы нас с тобой. Я ведь появился в театре три недели назад. Люди мы с тобой не скажу, что широко известные, но все-таки приметные, за которыми числится не одно сомнительное дело.

– И ты своими визитами в театр и расспросами только подлил масла в огонь разгоревшихся в ком-то подозрений?

– Именно так, Виктор. Думаю, вычислила Кострикова именно Ирина, она частенько захаживала в кафе и именно в полдень, когда там пил кофе с пирожными пенсионер.

– Фактов маловато, Игорь, а предположить можно, что угодно.

– А чем мы, собственно, рискуем. Я тебя познакомлю с совершенно потрясающей женщиной, и сам приятно проведу время в обществе ее подруги.

– Я, пожалуй, подключу Рыкова? – вопросительно посмотрел на меня Чернов. – Этот ужин в ресторане может закончится весьма скверно.

Я не возражал. Олег человек надежный, а в этой жизни бывают моменты, когда лучше перестраховаться, чем получить пулю в голову по причине излишней самонадеянности. Нам с Черновым предстояло сыграть роль живца, на которого должны были клюнуть жирные рыбины.

За Надеждиной мы заехали на моем «Форде». Время было непозднее, около семи вечера, но фонари уже горели. В их свете мы без труда опознали в двух спускающихся с театрального крыльца дамах Надеждину и Ирину. Чернов, демонстрируя светский лоск, соколом порхнул из машины. Мне тоже пришлось покинуть «Форд», дабы представить дама своего приятеля.

Надо сказать, что Чернов произвел на Надеждину очень приятное впечатление. Впрочем, в способности Виктора очаровывать дам, у меня сомнений не было. Но в данном случае реакция Светланы на любезного кавалера служила доказательством ее невиновности. Что же касается брюнетки, то в проявленном ко мне интересе не была и грана влюбленности. Мне даже показалось, что я вряд ли смогу рассчитывать даже на легкий флирт. Впрочем, наше настороженное друг к другу отношение, не помешало мне пригласить брюнетку на танец.

Музыка располагала к интиму. Освещение было мягким и как нельзя более выгодно оттеняло кожу на обнаженных плечах моей партнерши. А ее духи и вовсе могли закружить нетрезвую голову. Впрочем, выпили мы пока что немного, а посему и разговор могли вести вполне трезвый.

– Поговорим без обиняков, сударыня. Зачем вы убили несчастного Кострикова?

Вопрос был задан в лоб и, наверное, поверг бы в шок любую впечатлительную женщину, но у Ирины, похоже, с нервами было все в порядке. Она лишь чуть отстранилась и пристально посмотрела мне в глаза:

– Вы сумасшедший?

– Нет. Я профессиональный шантажист. Занятие это рискованное, но порой приносящее значительные дивиденды. Вы ведь знаете, с кем имеете дело, Ирина, так с какой стати нам ходить вокруг да около. На вашей совести два трупа и два удачных ограбления. Разумеется, мы не претендуем на всю сумму, но тридцать процентов нас бы устроили.

Лицо Ирины оставалось совершенно спокойным, разве что в глазах прыгали чертики. Она даже ни разу не сбилась с ритма. И со стороны мы, наверное казались идеальной парой, увлеченной танцем и сугубо интимными проблемами.

– Мне говорили, что вы забавный человек, Игорь. Но кажется сегодня вы превзошли сами себя. Если мы выпьем еще по рюмке, вы, вероятно, заподозрите меня в намерении взорвать город.

– Меня насторожила ваша реакция на безобидного фотографа, который делал свое скромное дело в театре. Вы стали наводить обо мне справки. А театр, как я успел заметить, очень специфическое учреждение, там ничего нельзя сохранить в тайне. И наш интерес к моей скромной персоне был замечен, хотя и истолкован превратно.

– Вас подводит самонадеянность, Игорь. Вы просто неверно просчитали ситуацию. И сделали совершенно нелепые выводы из самого обычного женского интереса.

– Иными словами, вы отказываетесь платить?

– Увы, – улыбнулась Ирина. – Я бы и рада вам помочь материально да нечем.

– Вы делаете большую ошибку, Ирина. Впрочем, у меня есть надежда, что вас поправят старшие товарищи.

– Спасибо за танец, господин Веселов. Я получила огромное наслаждение от беседы с вами. Вы на редкость остроумный собеседник и столь же редкостный фантазер.

У меня практически уже не было сомнений в том, что Ирина причастна и к ограблению кассира, и к налету на ювелирный магазин. Другое дело, что эти знания мне ровным счетом ничего не давали. Мало ли в чем можно заподозрить человека. Нужны доказательства, а их у нас практически не было. И в данной ситуации оставалось только ждать ответной реакции оппонентов на столь откровенный и ничем не прикрытый наезд.

У меня была надежда, что шустрые подельники Ирины не расстреляют нас сразу же по выходе из ресторана. Ну хотя бы по той простой причине, что они пока не уверены, что шантажировать их пытаемся именно мы. Но, думаю, Ирина очень быстро развеет все их сомнения.

– А как фамилия убитого у ювелирного магазина налетчика?

Находившийся в эйфории после удачно проведенного вечера Чернов не услышал заданного мною вопроса. Зато присоединившийся к нашей компании на завершающем этапе Олег Рыков был куда более внимателен:

– Валентин Сычев, тридцати пяти лет от роду, дважды судимый, оба раза за грабеж. В нашем городе он появился месяц назад. К сожалению, у нас нет практически ни какой информации о его контактах. Ты спишь, Виктор?

Вопрос был задан по существу. Чернов вздрогнул и закивал головой, непонятно по чьему адресу. Нет слов, Надеждина, конечно, редкой красоты женщина, но это еще не причина, чтобы впадать в сомнамбулическое состояние.

– И Ирина приезжая, и этот Сычев. Но ведь должен быть человек, который организовал дело. Разработал план операций. И этот человек по определению должен быть местным.

– У тебя есть человек на роль организатора, Игорь? – покосился в мою сторону Рыков.

– Есть, – сказал я, выворачивая машину к Черновскому офису.

Именно здесь мы решили завершить столь удачно начавшийся вечер. Кофе я в двенадцать часов вечера не пью, но обсудить кое-что в спокойной обстановке следовало.

– Итак, доктор Ватсон, – сказал Рыков, усаживаясь на мой любимый стул у окна. – Выкладывайте ваши козыри.

– Козыри – это слишком громко сказано, – усмехнулся оживший в привычной обстановке Чернов. – Скорее, крапленые карты.

Возражать детективу я не стал. Операция была выстроена практически на одном нахальстве, но в данном случае избранная мною тактика могла сработать.

– Котов, – сказал я, чем, кажется, огорошил собеседников.

– Но почему? – не удержался от вопроса Рыков.

– У него были долги. Наверняка. Из бизнеса так просто не уходят. Котов несколько дней болтался по заводоуправлению и наверняка мог выяснить, когда кассир приводит работникам зарплату, это первое. Котов знал, на что способен Костриков, а убитый пенсионер знал, что из себя представляет заведующий постановочной частью, это второе. И наконец именно Котов дал Ирине деньги на бриллиантовые сережки, чтобы ей было с чем подкатиться к Надеждиной, это третье.

– Но ведь в нападении на кассира участвовало двое мужчин в камуфляжах и масках. Кассир утверждает, что приняла их поначалу за охранников, которые действительно должны были встретить ее у проходной.

– Вот именно, в масках. Но не будешь же в масках разъезжать по городу. Видимо, Ирина ее выбросила. А глазастый Костриков очень удивился, что в машину к его старому знакомому подсаживаются люди в камуфляже. И одна из них Ирина. То есть женщина, которую он неоднократно видел в театре и кафе. Ограбление наделало много шума. О нем писали газеты, рассказывало телевидение. Давалось описание грабителей. Шутка сказать грабеж среди бела дня. А точнее, в двенадцать ноль-ноль. Я проверял, от завода до кафе «Синяя птица» двадцать минут быстрой езды. Скорее всего, засвеченную машину Сычев и Ирина бросили на подходе и последние несколько десятков метров проделали пешком, петляя между домов. Безусловно ошибся Котов, который не нашел лучше места, как встречать убегающих подельников напротив кафе, где закусывал пирожными его старый знакомый.

– Куш они сорвали мизерный, – подбросил нам ценную информацию Рыков. – Что-то не срослось в банке, и вместо пяти миллионов рублей кассиру выдали только триста тысяч наличными.

– Но, согласитесь, это ведь большой риск, – запротестовал Чернов. – Провести одно ограбление и следом через три недели другое…

– Первое им сошло с рук, – пожал я плечами. – А Котову очень нужны были деньги. Триста тысяч его, видимо, не устроили. Можно представить, как его разъярил неожиданный шантаж да еще накануне нового большого хапка. Котов, скорее всего, знал секрет Костриковской трости, и Сычев воспользовался его подсказкой.

– И что теперь, по-твоему, должен делать Котов? – спросил Рыков.

– Одно из двух: либо убить нас с Черновым, либо отдать треть награбленного. Сейчас Котов в мучительных раздумьях. Тем более что Сычев убит, а сам он киллер неважный. Самое время облегчить деятелю криминальных искусств решение сложной задачи.

Котов откликнулся сразу, словно ждал моего звонка. В голосе его сразу же зазвучали злобные нотки и начал он с откровенных угроз.

– Бросьте вы меня пугать, Котов. Я не младенец. В случае моей смерти Цоневу немедленно станет известно, кто организовал нападение на его магазин. Думаю, он без труда вытряхнет из вас золотые побрякушки. Конечно, вы можете попытаться скрыться. Но бегать в ваши годы утомительно. К тому же за вами следят наши люди. Смиритесь, шалун вы наш пожилой. И учитесь работать у молодежи.

Котов не удержался от еще одного матерного выражения в мой адрес, но я не стал ему на это пенять. В конце концов, человек находился в предельно взвинченном эмоциональном состоянии.

– Я жду вас в офисе Чернова через пятнадцать минут. И мой вам совет, не мешкайте.

Чернов все-таки заварил кофе. Рыков на всякий случай проверил свой пистолет. Совершенно нелишняя предосторожность в создавшейся ситуации. Нельзя было исключать, что у Худякова эмоции возобладают над разумом.

– Заиграешься ты когда-нибудь, Игорь, – покачал головой Рыков. – А если у Котова кроме Ирины есть еще подельники под рукой? Терять им нечего.

– Терять им как раз есть чего, – возразил я. – А стволы они, скорее всего, уже выбросили. Не полные же они идиоты. Нет, Котов не станет рисковать таким кушем. Он обязательно приедет договариваться.

– Твоими устами да мед бы пить, – усмехнулся Чернов.

Котов, надо отдать ему должное, прибыл практически без опозданий. В руках у него была довольно объемистая сумка, что я отметил не без удовольствия. Войдя в офис и мрачно нас оглядев, он бросил свою тяжелую ношу на стол.

– А вы уверены, что здесь именно треть похищенного? – мягко спросил я его.

– Идите вы к черту, Веселов, – огрызнулся гость. – Что у вас за дурацкая манера издевается над людьми. Это ваша доля, и больше вы от меня больше не получите и цента.

– Солидно, – сказал Рыжков, открывая сумку. – Я, конечно, не ювелир, и не берусь оценивать, но впечатляет.

– По-моему, здесь не все, – задумчиво проговорил Чернов.

– Побойтесь Бога, – возмутился Худяков. – Прикажете еще и штаны снять.

– Майор Рыков, – предъявил Олег удостоверение скандалисту. – Торг здесь не уместен, гражданин.

Кажется, Котов не вполне отдавал себе отчет в том, что происходит.

Он совершенно искренне считал нас шантажистам. И готов был лечь костьми, но отстоять свою долю.

– На испуг вы меня не возьмете. Слышите. Совсем люди совесть потеряли. Я, между прочим, шкурой своей рисковал. Полгода готовил операцию. У меня партнеры наконец. Воля ваша, господа. Не хотите добром, можно решить вопрос и по другому.

– Вы нас не поняли, гражданин Котов, – сказал Рыков. – Ценности и деньги будут возвращены потерпевшим, а вы и ваши подельники сядете на скамью подсудимых. Единственное, что я могу для вас сделать, так это оформить явку с повинной. Вы меня понимаете?

Некоторое время Котов переваривал полученную от майора милиции информацию. Переваривал с таким трудом, словно огромные валуны ворочал. Чрезмерные умственные усилия поступали крупными каплями пота на широком лбу.

– Тебе, майор, таких денег за всю свою жизнь не заработать. Я готов отдать половину.

Предложение было щедрым. И самое смешное, что мы могли его принять ничем практически не рискуя. Расследование мы вели в частном порядке. Ни милиция, ни прокуратура ни в чем нас заподозрить не могли. А что касается господина Цонева, то с какой стати нам за его интерес ноги бить. Рыков с Черновым переглянулись, а потом оба как по команде перевели глаза на меня. В принципе, они вправе были предъявить мне претензию, ибо сам того не желая, я поставил их перед сложным выбором. Соблазн, что там ни говори, был велик.

– Вы ничем не рискуете, – воспрянул духом Котов. – Абсолютно ничем.

– Крови слишком много на твоих цацках, – вздохнул Рыков. – Где-то же должен быть предел. Я пас.

Котов с надеждой посмотрел на Чернова. И надо признать, что некоторые факты Черновской биографии позволяли ему надеяться на поддержку с этой стороны. Виктор держал долгую паузу, с интересом перебивая рассыпанные по столу ювелирные изделия. Даю голову на отсечение, что он сейчас выбирал подарок для Надеждиной и прикидывал в уме, как он будет смотреться на его новый даме сердца. Пауза затягивалась. Чернов выбрал бриллиантовое колье, цену которого я даже затрудняюсь назвать, а потом с сожалением отбросил его в сторону.

– Жаль, но Светлана не любит бриллианты.

Content

Сергей Владимирович Шведов
Фотограф. Цикл рассказов

История первая. ФОТОГРАФ

История вторая. СНИМКИ ДЛЯ МАФИИ

История третья. СНАЙПЕР

История четвертая. ФОТОГРАФ И ГАДАЛКА

История пятая. ПОХИЩЕНИЕ ЖУРНАЛИСТА

История шестая. СЛЕД ИЗ ПРОШЛОГО

История седьмая. СВИДЕТЕЛЬ ЗАЩИТЫ

История восьмая. ПРОКЛЯТИЕ ЕВЫ

История девятая. СВИНСКИЙ ВОПРОС

История десятая. ЖАЛО ЗМЕИ