Виктор Пелевин

Who by fire

There' ll be the breaking of the ancient Western code…[1]

Leonard Cohen

Справа от Бориса Марленовича, надежно скрытого черными очками и париком, сидели двое пассажиров, которые начали доставать его своим беспредметно-претенциозным базаром еще до взлета. Говорили они громко, не стесняясь окружающих, словно сидели в салоне первого класса одни. Точнее, говорил в основном один из них, плешиво-бородатенький и счастливо-пьяный, похожий на эйфорического Ильича после открытия немецкой кредитной линии. Другой, напоминающий что-то среднее между Черномырдиным и большой медведицей, помалкивал, перебирая большую связку тамагочи, висевшую у него на руке наподобие четок – там была целая виртуальная птицефабрика, и кормить электронных цыплят приходилось довольно часто. По этой связке Борис Марленович сразу вычислил хозяйственника старой советской школы. А вот с его говорливым спутником ясности не было никакой, и это раздражало Бориса Марленовича, потому что он привык понимать все сразу.

– Русский народ, – вещал этот непонятный, кося хитро-пьяным глазом по салону, – никогда не знал свободы. Не познал он ее и сейчас. Нормальное состояние России – это заморозки. И вся ее история заключается в том, что она рывками движется от одной оттепели к другой, все время стремясь к свободе и каждый раз промахиваясь. Зато когда выпадает оттепель, ее сразу чувствуешь. Дело тут не в политике и не в экономике – это все туфта, как закажешь, так тебе аналитики и напишут. Просто что-то появляется в воздухе, и на некоторое время становится легче дышать. Нам повезло – была «горбачевская оттепель». Подышали немного перед олигархатной революцией. А следующей оттепели теперь лет тридцать ждать. Если не сто.

– Ну ты все-таки не очень, – тихо отвечал второй.

– Нет-с, Павел Сергеич, на нашем веку будет главным образом Советская власть с публичными домами и игорными заведениями. Вонять, короче, будет как при Брежневе. Уже сейчас пованивает. В любом месте, где плотность наворованных денег на квадратный метр превышает санитарную норму… Стоит ли удивляться, что люди, которые не могут жить по этим гнусным правилам, берутся за оружие?

Такого Борис Марленович не вынес.

– Слушай, – сказал он, поворачиваясь к Ильичу, – если у тебя нос такой чувствительный, так чего ты «Дельтой» летишь, да еще первым классом? Летел бы себе «Аэрофлотом». В багажном отделении.

Ильич вздрогнул и расплескал немного водки из пластикового стаканчика, который держал в руке. Посмотрев на Бориса Марленовича, он пару секунд соображал, что бы ответить.

– Вот, – сказал он наконец. – Типичный правый радикал. Вы ведь правый радикал, признайтесь?

Борис Марленович уже раскаялся, что влез в разговор.

– У меня твои правые радикалы в приемной сидят, – сказал он. – Которые еще в осадок не выпали. И левые радикалы тоже сидят. Правые справа сидят, а левые слева. Понял? А теперь помолчи, лысый. Мне выспаться надо.

– Ты чего, крутой, да? – включился в беседу хозяйственник, наведя на Бориса Марленовича два тяжелых глаза. – Крутой, как Эльбрус? Я таких много повидал. Где вот только они теперь…

– Во-во, – поддакнул лысый. – Если ты такой ваще вертикальный, чего ты не на собственном «Боинге» летишь?

Борис Марленович покачал головой. Он мог бы, конечно, сказать, что у него не «Боинг», как у какого-нибудь пошлого араба, а нормальный «А-320», на котором сейчас как раз меняют правый двигатель, но собеседники вряд ли того стоили. Тем более, что к ним уже шли по проходу – двое от кабины пилота и трое со стороны хвоста. Борис Марленович увидел, как один из подошедших снял с руки у хозяйственника связку тамагочи, а другой быстро и аккуратно разогнул пальцы Ильича, вынимая из них папочку, которую тот прижал к груди. От неожиданности двое не сопротивлялись. Смотреть на это было тяжко, и Борис Марленович отвернулся к окну. До него долетали обрывки тихого разговора. Потом что-то взволнованно залопотала по-английски стюардесса.

– Да они сами хотят пересесть, – объяснял ей один из подошедших, – добровольно. Да, да. Хотят ближе к хвосту. Они суеверные. Считают, что там безопаснее… А я перевожу.

– Тихо, сука… – негромко сказал другой переводчик.

Борис Марленович наморщился, надел наушники и стал слушать Вивальди. Ажурные тучи внизу были неправдоподобно красивы, и Борис Марленович представил себе, что музыка в наушниках возникает оттого, что крохотная тень самолета скользит по застывшим белым холмам и ущельям, как игла по звуковой дорожке. Через несколько минут его вежливо тронули за локоть. Отвернувшись от иллюминатора, Борис Марленович увидел, что беспокойных соседей рядом уже нет.

– Личности установили, – сказал референт. – Лысый – Валентин Западво, адвокат Буранчика. Он, я так полагаю, речь перед жюри репетировал. У него такая стратегия защиты, что Буранчик – жертва культурно-климатической парадигмы, трагически заблудившаяся в поисках identity.

– А-а-а, – протянул Борис Марленович. – Вот оно что. А я уже думать стал – кто это там за оружие берется без команды? Понятно. А ведь оправдают Буранчика, как пить дать оправдают. Убедительно говорит, сукин сын.

– Второй – Павел Лобков. Он по никелю и немного по понятиям.

– То-то я смотрю, лицо знакомое. Что они, по одному делу идут?

Референт кивнул.

– Смотрите, какая у него штука интересная была, – сказал он, поднимая связку плоских электронных амулетов. – Я сначала подумал, это обычные тамагочи. А потом смотрю, они все с фамилиями. И в каждом вместо цыпленка депутатик маленький на трибунке. Пятнадцать с трибунок говорят, а трое ручки протягивают. А трое вот упали только что и лежат. Не пойму – их покормить надо, что ли…

– Ну и что дальше?

– А вот здесь, видите, батарейка. И проводок идет. А вот здесь – видите, как телефон сотовый, только кнопки какие-то неясные. И прямо к самолетной линии подключено, чтобы все время быть на связи. Понимаете? Это он свою фракцию с собой возит.

– Интересно, – сказал Борис Марленович, с любопытством оглядывая электронные четки. – Слышал про такое, а вижу первый раз. Чудеса, и только. Технология… Ну ничего, нам не завидно. У нас такая фиговинка всего одна, зато самая-самая главная.

– Во, еще один повалился. И еще один, надо же. И еще, мама родная…

– Слушай, а ты кнопок никаких не нажимал? – подозрительно спросил Борис Марленович.

– Да только красную вот эту. Она зазвонила, ну я и нажал…

– Иди-ка отдай хозяину от греха подальше. Сколько еще до Нью-Йорка?

– Шесть часов.

– Я посплю тогда. Разбудишь, когда подлетим.

Как всегда, аэропорт JFK угнетал полной невозможностью найти такую точку, где не звучала бы суетливая русская речь. Быстро пройдя формальности, Борис Марленович зашагал к группе встречающих – он далеко обогнал прилетевшую с ним свиту, и был момент, когда мизансцена напомнила референту виденное в Париже монументальное полотно, изображавшее высадку Наполеона в Африке.

– Ну? – спросил Борис Марленович, подойдя к встречающим.

– На месте, – ответил молодой человек с еле заметным наушником, похожим на маленькую змейку, наполовину вползшую ему в ухо. – Под полным наблюдением и контролем. С утра находится в районе South Street Seaport, как обычно.

– Хорошо, – сказал Борис Марленович. – Где стилист? Я бы хотел подготовиться… Нет, прямо здесь – времени мало.

Стилист в огромных роговых очках покорно нырнул вслед за Борисом Марленовичем за брезентовое полотно, которое растянули на весу вставшие по кругу сопровождающие, непроницаемой стеной отгородив Бориса Марленовича от зала. Референт подумал, что за такими же перегородками из ткани, растянутыми на кольях, совещались когда-то перед битвами японские князья.

– Начнем с исподнего, – ворковал за тканью невидимый стилист. – Это будет смело и игриво – лайковые трусики от Житруа… Рубашка строгая и стильная – шелк от Валентино… Галстук под часы – Пьер Бальман. Костюмчик, понятно, светлый – Клод Монтана… Нравится?

– Монтана! – весело отвечал невидимый Борис Марленович.

– Носочки ваши оставим, как раз подойдут. Ботиночки от Чезаре Пачиотти, с кинжальчиками. В них вы будете, хи-хи, как Золушка…

– Это в каком смысле?

– Гарантирован волшебный вечер и ночь. А к утру развалятся, если ходить много будете.

– Не буду много ходить, – сказал Борис Марленович, выходя из-за импровизированной ширмы. – Не планирую.

Через сорок минут его белый лимузин с тонированными стеклами остановился на Фултон Стрит. Следом затормозила длинная кавалькада машин.

– Если не доезжая до места, как вы сказали, то лучше выйти здесь, – сказал референт. – Сейчас она метрах в ста.

– Отлично, – сказал Борис Марленович. – Давай снаряжение.

– Вот, – сказал референт, открывая на коленях небольшой чемоданчик. – Эту штуку крепите на ухе… Не, наоборот. Вот эту дужку – за ухо, а этот проводочек с наушником продеваете под мочкой и суете прямо внутрь… Видите, он специально телесного цвета, чтобы заметно не было. А микрофон у вас вшит прямо в лацкан.

– А если я пиджак сниму?

– Ничего. У него радиус – сорок метров. С вами на связи постоянно находятся суфлер и консультанты – линия на вашем наушнике многоканальная. Видите вон тот длинный синий вэн? Они все в нем. Считайте, целая команда «Что, где, когда» плюс компьютер с библиотекой Конгресса.

– Суфлер-то хороший? А то у меня с английским иногда…

– Все будет в лучшем виде. Если английское слово забудете, или если какая-нибудь местная cultural reference нужна, кашляете один раз. Если сострить хотите, то два. А если хотите сказать что-нибудь невероятно тонкое, или там интеллектом надавить, кашляете три раза. Охрана, кстати, на связи все время.

– Только чтобы не путались под ногами.

– Борис Марленович, – сказал референт, нежно беря босса за руку, – может быть, еще разок подумаете? Мы бы для вас целый кордебалет таких организовали. И безо всякого риска.

– Вот никто из вас, молодых, не понимает, – сказал Борис Марленович, снимая кисть референта со своего предплечья. – Льва на сафари тоже можно из офиса заказать. Его за пять минут с вертолета грохнут и доложат. Но ведь люди на охоту сами ходят.

– Тогда хоть разводной ключ возьмите.

– Какой еще разводной ключ?

– Универсальный, – горячо ответил референт, и в его руке появился небольшой черный пистолет. – Любого разведет, даже в бронежилете. А там и наши подбегут.

Борис Марленович брезгливо покосился на оружие и протянул было к нему руку, но в последний момент его ладонь изменила траекторию и выдернула фиолетовую гвоздику из укрепленной на стене вазочки. Обломав стебель, он продел цветок в петлицу.

– Ты мне еще цепь дай на шею, – сказал он. – Я никого разводить не буду. Сердце не то.

– Я знаю, вы добрый, – вздохнул референт. – Романтик. А ведь в России вас считают такой, знаете, акулой, холодной и безжалостной.

– Правильно считают, – сказал Борис Марленович. – Мне ведь тоже не вожжа под хвост попала. Просто все это имеет для меня большое сим-во-ли-чес-кое значение. Как по-английски символическое значение?

«Symbolic meaning», – сказал голос в правом ухе.

– Симболик минин, – повторил Борис Марленович, открывая дверь лимузина, – и симболик Пожарский. Слышите меня хорошо? Прием. Чего рыбой-то так воняет?

«Слышим и видим вас отлично, – сказал голос в ухе. – Тут рядом рыбный рынок – Fulton Street Fish Market. А объект по-прежнему на South Street Seaport. Сейчас идите прямо…»

Толпа на дощатом помосте живыми кольцами окружала разного рода фокусников и умельцев, выступавших перед публикой. Борис Марленович простоял минуту или две в одном из таких колец – возле черного парня, который под аккомпанемент барабана подныривал грудью под низкую планку, немыслимо изгибаясь, но оставаясь на ногах. Но Бориса Марленовича совершенно не интересовал черный артист. Он смотрел в другую сторону – на нее.

Она была точно такой же, как и месяц назад, когда он увидел ее из окна машины. Это была женщина лет тридцати, может быть – тридцати пяти. На ней была светло-зеленая хламида, терновый венец с длинными зелеными шипами и зеленые сандалии. Ее простое и милое лицо было покрыто зеленым гримом в тон одежде, а на руках были зеленые перчатки. В правой руке она держала зеленый факел, а в левой – бутафорскую зеленую книгу. Недалеко от нее стоял скучающий фотограф. Когда стало ясно, что Борис Марленович приближается именно к ней, она подняла голову и улыбнулась.

– Хотите сфотографироваться? – спросила она. – Если да, то давайте быстрее, пока светло.

– Вы, может быть, удивитесь, – сказал Борис Марленович, с некоторым усилием произнося английские слова, – но я хочу просто… э-э-э… познакомиться.

– У вас странный акцент, – сказала она. – Вы откуда? Дайте я угадаю… Из Греции?

– Угадали и нет, – ответил Борис Марленович. – Я немножко из России. И немножко с Кипра. А зовут меня Борис Марленович Соленый.

Он кашлянул три раза.

– Фамилия, конечно, смешная, но чеховская. Наполовину. А на другую половину – фрейдовская, хе-хе. По телевизору не слышали? Странно.

– А меня зовут…

– Стоп, – сказал Борис Марленович. – Я хочу, чтобы сегодня вы были просто Свободой. Позвольте мне так и называть вас, а? Для меня это важно.

– О'кей, – сказала Свобода и улыбнулась. – О'кей. Как дела, Борис?

– Неплохо, Свобода. Может, прогуляемся вместе?

– Вообще-то я работаю, – сказала Свобода и оглянулась на фотографа.

В руках Бориса Марленовича появился плотный белый конверт.

– А я и предлагаю вам работу, – сказал он.

– Какую еше работу? – нахмурилась Свобода.

Борис Марленович откашлялся.

– По специальности, – сказал он с улыбкой, протягивая конверт Свободе. – Освободите меня на несколько минут от одиночества. Больше я ни о чем не попрошу, обещаю.

Свобода настороженно взяла конверт, заглянула в него и несколько раз моргнула зелеными веками.

– Вы что, арабский принц из Сибири? – спросила она.

– Арабские принцы у меня в приемной сидят, – сказал Борис Марленович. – Между правыми и левыми радикалами. Так что?

– Богатый парень, – сказала Свобода. – Понятно.

Дойдя до ограждения, за которым плескалась темная вода, они оперлись локтями о деревянные перила.

– Только не подумайте, что фотограф состоит при мне сутенером, – сказала Свобода, вглядываясь в разноцветные огни Бруклина на той стороне Ист-Ривер. – Просто сейчас не сезон. Вы первый раз в Нью-Йорке? Хотите, я расскажу, что мы видим вокруг? Видите вон те желто-белые огоньки? Это River Cafe. А этот мост…

– Знаю, – перебил Борис Марленович. – Имени Бруклина. Я вам про него такое могу рассказать, чего вы сами не слышали.

– Например?

Борис Марленович солидно откашлялся.

– Ну например… э-э-э-э… Может, знаете, в начале века был такой поэт Маяковский? Он про этот мост стихотворение написал. Так и называлось – «Бруклинский мост». И, значит, в этом стихотворении негры, то есть афроамериканцы, прыгали с Бруклинского моста в Гудзон. От невыносимой легкости бытия. Обратите внимание, прыгали именно в Гудзон, хотя здесь Ист-Ривер. Три мили, значит, пролетали – через весь Манхэттен. Между прочим… э-э-э… у вашего Кастанеды дон Хенаро прыгал на семь миль дальше, зато у нас на пятьдесят два года раньше.

– Интересно, – улыбнулась Свобода. – А в музыке вы так же разбираетесь, как в поэзии?

– Еще бы. Вот эта песня, например. Которую на том паруснике крутят… – Борис Марленович кашлянул еще раз. – Это Леонард Коэн.

– Поразительно, – сказала Свобода, уже с искренним любопытством глядя на Бориса Марленовича. – Действительно, это Коэн. А про что эта песня, тоже знаете?

– Конечно… э-э-э… Челси хотел. То есть хотел не Челси, а Джанис Джоплин. Но в гостинице Челси… Да. Короче, была такая певица, Джанис Джоплин, у которой был с Коэном роман. Они любили друг друга в этой гостинице. Вам нравится Коэн?

– Не то слово, – сказала Свобода и вздохнула. – В свое время я мечтала снять на сутки тот номер в Челси, где они встречались. Но потом поняла – он всегда будет кем-то занят.

– А вы знаете – сказал Борис Марленович, – у меня такое чувство, что, если мы поедем в эту гостиницу прямо сейчас, этот номер будет свободен… Я повторяю, такое чувство, что этот номер будет свободен через… Сколько туда ехать? Минут двадцать? Через двадцать минут.

Номер и правда оказался свободен, только почему-то не прибран. Похоже, постояльцы покидали его в спешке – кровать была в полном беспорядке, на полу валялся мужской носок и несколько новеньких стодолларовых бумажек, а электрочайник, стоявший на стойке сразу за дверью, был еще теплым. На вкус Бориса Марленовича, привыкшего к более строгим интерьерам, номер выглядел необычно – зеркальная стена над изголовьем кровати отражалась в такой же зеркальной поверхности напротив, из-за чего казалось, что кровать стоит в туннеле, с двух сторон уходящем в меркнущую бесконечность.

– Кровать-то могли бы и прибрать, – буркнул Борис Марленович.

Свобода осматривала комнату с живым интересом. У окна стоял журнальный столик и два кресла – на одном валялась большая плюшевая обезьяна, похожая на бруклинскую тетку Микки Мауса, а на другом лежала девственная скрипка из клееной фанеры, явно не знавшая даже игрушечного смычка. На столике между ними почему-то лежала пара очень подозрительных игральных костей.

Борис Марленович тихонько прочистил горло.

– Ты что, простужен? – спросила Свобода. – Все время кашляешь.

– Нет, – сказал Борис Марленович. – Я просто подумал, э-э-э… что неубранная кровать – это символично. Помнишь, как в этой песне? Giving me head on the unmade bed while the limousines wait in the street…[2]

Свобода посмотрела на Бориса Марленовича пустыми зелеными глазами.

– Насчет лимузина – это красиво совпало, – сказала она, кладя ему на плечо нежные пальцы. – А вот насчет giving you head…[3] Даже не знаю. Вообще, это не в моих правилах. Но раз уж у нас сегодня такой вечер караоке… Давай так – если ты помнишь, что в песне дальше…

– You told me again that you prefer handsome men, – быстро сказал Борис Марленович и облизнул пересохшие губы, – but for me you would make an exception.[4]

– О'кей, – сказала Свобода и улыбнулась. – Я сделаю для тебя исключение.

Коридор, перекрытый с двух сторон охраной, был пуст – только перед самой дверью в номер стояли референт и парень в белой куртке официанта, слишком тесной для его спецназовских габаритов. Перед парнем был сервировочный столик на колесах, на котором лежала коробка конфет, бутылка шампанского в ведерке и что-то еще, накрытое белой салфеткой.

– Але, пятый? – шепотом говорил парень в маленькую рацию, глядя в мятую бумажку. – Все готово. Сверяем по списку. Роза и шоколадки из песни «Everybody knows» – седьмая позиция. Есть. Крэк с лубрикантом из «The Future» – восьмая позиция. Есть. Шампанское – просто так… Нет, скрипку не поджигали… А потому, баран, что это не burning violin[5] из «Dance me to the end of love», которая номер двадцать три, а plywood violin[6] из «First we take Manhattan» – номер девять… Все. Понятно – вносим только по команде… Слушай, Вань, я не врублюсь никак – а кто такой этот Коэн? Что значит – who by fire?[7]

– Работаем, – яростно прошептал референт и вырвал рацию у официанта. – Потом будешь за жизнь базарить.

Он хотел добавить что-то еще, но не успел. Дверь номера открылась, и в коридоре показался Борис Марленович. Сделав два шага, он потянулся, медленно распрямляя руки в стороны, и на его лице отразилось нечто неопределенное – но такое, что референт вдруг понял: что бы там ни выкрикивал Леонардо Ди Каприо на палубе «Титаника», князя этого мира (а никакого, кстати, не короля) надо искать совсем в другом месте. А умнее и не искать вовсе. Хотя бы потому, что его, собственно, и не надо особо искать.

– Шеф! У вас штаны в чем-то зеленом! – справившись с собой, сказал референт. – А? Понял. Потом почистим. А сейчас какие планы?

– Сейчас? – Борис Марленович помотал головой, чтобы окончательно прийти в себя. – Чего сейчас… Вернемся к нашим баранам.

– Внимание всем машинам и охране! – забормотал референт в рацию, отходя в сторону. – Выезжаем в аэропорт, повторяю, в аэропорт.

Свобода испуганно выглянула в коридор из полутьмы номера.

– Что случилось? – спросила она тихо.

– Ничего, – сказал Борис Марленович. – Просто пора ехать. Как сказал бы ваш Коэн, кхе-кхе… opressed by the figures of duty.[8] Дела, понимаешь.

Он снял с головы парик и протянул его референту. Увидев его плешивую и словно опаленную адским огнем голову с редкими кустиками жестких волос, Свобода ахнула и отшатнулась. Борис Марленович пожал плечами и пошел по коридору. Пройдя несколько шагов, он оглянулся на нее и провел ладонью по темени.

– Never mind, – сказал он с очаровательной и немного виноватой улыбкой. – We are ugly – but we have the music.[9]

Примечания

1

прим. – древний Западный обычай будет разрушен…

2

Делая мне минет на неубранной кровати, пока лимузины ждут на улице (здесь и далее – пер. с англ.)

3

Минета…

4

Ты повторила, что предпочитаешь красавчиков, но для меня сделаешь исключение

5

Пылающая скрипка.

6

Фанерная скрипка.

7

«Who by Fire», известная песня Леонарда Коэна.

8

Придавлен необходимостью.

9

Ничего. Мы безобразны, зато у нас есть музыка.

Content

Виктор Пелевин
Who by fire

Примечания