Максим Хорсун

Ржавые земли

Часть первая

Анклав Синих

Они проворонили свое упыриное время. Не поспели ни к трем утра, ни к четырем: заблудились среди болот и дрянных грунтовок Западной области. В Рудинку въехали в половине шестого. А что такое половина шестого в деревне? Да еще в августе? Это значит, что на ногах все – от мала и до велика. Это значит, врасплох не застанешь кого нужно, не сдернешь с печи в исподнем и не зашвырнешь, полуживого от ужаса, на заднее сиденье государственного авто.

Черный ГАЗ-М1 медленно катил по деревне. Натерпевшееся за ночь днище царапали комья твердокаменной грязи. Из-под колес тернового венца советского автомобилестроения шарахались рябые куры. Лаяли и подвывали прозорливые псы: беда, урча мотором, ползла по Рудинке.

Улочки опустели. Дворы и огороды опустели, точно мор прошелся по деревне. На «эмку» глядели сквозь щели в ставнях и щербатых дверях. Глядели и крестились. Крепко прижимали к себе бестолковых шалопаев, что рвались рассмотреть вблизи диковинку – массивное черное авто; голопузым-то было невдомек, что означает прибытие воронка. В то же время перекошенные рты их родителей шептали одно и то же: «Господи, пронеси!»

А недавно в избе-читальне их уверяли, что бога нет!

– Тормози! Вот у той калитки! Ага, здесь!

Краснов выбрался из прокуренного салона. Осмотрелся.

Хозяин уж готов принимать гостей. (Они бы еще к обеду приехали!) Стоит на крыльце высокий старик, большие крестьянские руки на груди сложил. Оделся, умылся, даже, кажется, причесался. Хотя причесывать ему особенно нечего – так, приладил серые клочки вдоль шишковатой лысины. А лицо! Что за лицо! Краснов невольно залюбовался. Теперь понятно, почему ему удавалось скрывать происхождение столь долго – с эдаким-то рылом!

Из воронка вылез Середа. Крякнул, распрямляя затекшую спину. Окинул ухватистым взглядом бывшего пулеметчика соседние дома и, не обнаружив замаскированных огневых точек, тут же закурил дымную папиросу.

Последним из «эмки» вышел Джавад-заде. Всю ночь он продрых, бессовестно пристроив кучерявую голову на плече Середы, и теперь тщетно пытался справиться с зевотой. На человека, из-за которого они полночи тряслись по проселкам, Джавад-заде глядел с откровенной скукой. В машине остался только водитель: Шурик развернул вчерашнюю «Правду», надел кругленькие очки и погрузился в скупую эстетику отчетов по пятилетке.

Краснов откинул легкую калитку. Двинул уверенным шагом через заросший лопухами да спорышом двор. Из-за угла дома наперерез старшему следователю кинулась дворняга – хвост бубликом. Защелкала зубами, а затем заверещала и метнулась под крыльцо, едва не заработав под брюхо крепким сапогом.

– Говорите громче, я слышу худо! – предупредил хозяин сварливым голосом.

– Подзаборный? Павел Павлович? – Старший следователь уже поднимался по ступеням.

– Так точно, – ответил хозяин. – Пал Палыч.

– Середа! – бросил, не оборачиваясь, Краснов. – Дуй за соседями! – Он шагнул вперед, тесня Подзаборного в сени. – В доме кто-то еще есть?

– Никак нет! – Подзаборный послушно пятился. Краснов заметил, что пальцы на левой руке старика неестественно коротки – шашкой, что ли, подровняли? – Я сам живу.

– Джавад!

Но Джавад-заде уже просочился между ними, растворился в коричневой тени за спиной хозяина. Он знал свое дело. Сразу же послышался звон посуды и бряцанье падающих на пол вещей.

– Что же это вы… – опешил Подзаборный. – Сразу крушить. Вы б сказали, чего ищите, я бы, может… может, говорю…

– Молчи! – коротко бросил Краснов. Он еще не успел определиться, как вести себя с этим человеком. Товарищ Блад приказал доставить Подзаборного П. П. в Управление целым и невредимым. Гражданин Подзаборный П. П. не очень-то походил на тех, кого Краснову доводилось брать в оборот по пятьдесят восьмой статье. Первая мысль, которая пришла в голову старшему следователю, казалась невероятной. Неужели перед ним настоящий шпион, враг советского народа, вредитель и сволочь? Ведь не ради красного словца товарищ Блад предупреждал громким шепотом – делом этим заинтересовались в самой Москве.

Не так прост старик, как просто и постно его рыло свинопаса. Вроде смирный и даже напуганный, но нос держи по ветру! В УНКВД после убийства товарища Кирова чистки идут такие, что мама – не горюй! Что-то реформируют, а затем – перереформируют, начальство меняется с пугающей быстротой: из кабинета с кожаным креслом – на этап и в Заполярье. Дашь маху, и сам по пятьдесят восьмой отправишься мерзлоту ковырять или вовсе подопрешь стенку. Хотя у них в Западной области даже к стенке не ставят. У них для этого есть Катынский лес, а в нем – урочище Козьи Гόры, где каждый день звучат выстрелы и каркают вороны.

И когда в Управлении полетели головы, выяснилось, что тихий и плохо говорящий по-русски майор Оганесян который год сбывает липовые паспорта. Его стараниями по Союзу разбрелось почти два десятка таких «граждан Подзаборных». Где, спрашивается, теперь их искать?.. К счастью, один из них далеко не уехал. Или дело у него какое-то было под Смоленском, или попросту уверился в безнаказанности и начхал на компетентные органы. А тут еще по городам и весям прополз слушок, что кому-то встретился «молодой» помещик, чье имение в Рудинке сначала сожгли, а потом отремонтировали и передали колхозу под овощной склад.

Подзаборный опустился на скамью.

– А можно папироску? – попросил он следователя.

Краснов поджал губы и нехотя протянул ему почти пустую пачку.

– Веришь, тридцать лет не курил, – Подзаборный сжал «беломорину» морщинистыми губами, вытянул голову к Краснову, ожидая, что тот даст огоньку. Краснов про себя выругался, чиркнул спичкой. Другому бы въехал кулаком в ухо за гонор. А этот – шпиён как-никак. Такого даже бить сразу неохота.

– Волнительно тебе? – спросил он, заметив, что на лысине старика выступили крупные капли пота.

– Да как тебе сказать… есть немного.

– Это хорошо, что немного. Тошно становится, когда мужики сиропятся. Ты ведь не станешь сиропиться?

Хозяин улыбнулся, показав дрянные зубы, и ничего не ответил.

– Ишь ты! – Краснов сплюнул на пол. – А с пальцами чего приключилось? Саблей, ага?

– Саблей? – Старик посмотрел на свою левую руку, прищурившись. Будто только сейчас заметил недостачу фаланг. – А может, и саблей…

– И на чьей же ты стороне воевал, Пал Палыч?

– На стороне людей. Давно это было.

А Джавад-заде тем временем упорно переворачивал дом вверх дном. Весь дом – вверх дном. Он даже влез в печь и вынул на стол горячий горшок. В горшке оказалась пшеничная каша, заправленная свиным салом. Краснов повел носом: в свое время жизнь вдоволь попотчевала его солдатской снедью. В степях Тавриды, пропахших пылью и кровью, он бил поганых «беляков», братья били, соседи били, все били проклятых белоручек, снобов и гордецов. Он-то точно сражался на стороне людей. На стороне трудового народа.

А за кого воевал этот притворяющийся мужиком дед? Воевал ли вообще? В каких парижах и лондонах он переждал удалое время революции и гражданской войны? С какой целью проник в глубинку и затаился?

Во дворе зазвучали голоса: Середа вел соседей. Краснов прогнал лишние мысли прочь. Предстояло закончить с формальностями, а дедукция… Дедукция не наш метод.

Двое нехотя переступили порог. Мужчина – ровесник Подзаборного, неопрятный бородач; женщина – лет пятидесяти, одетая в бесформенное платье и с проеденным молью платком на полных плечах.

– Здра… Здравия… желаем! – кое-как выговорил бородач.

Краснов приветствие проигнорировал. Окинул ледяным взором трясущуюся парочку. Соседи были хороши. Успел он налюбоваться подобными персонами: с перепуга подпишут всё, что им не подсунешь. Расскажут о том, чего никогда не видели. Красавцы!

Середа отодвинул горшок с кашей на край стола, достал бумагу и письменные принадлежности. Заскрипел пером.

– Фамилии-имена-отчества?..

Ровненькие буквы медленно ложились на бумагу. Он тоже знал свое дело – бывший пулеметчик Славка Середа – и старательно заполнял бумаги, которым предстояло лечь на стол товарища Блада. А может, и самому… самому!

Подзаборный курил, чуть подкашливая на затяжках. На соседей глаза не поднимал, шевелил пальцами босых ног. А ногти на ногах были у него ровненькие и розовые – как у отрока. Краснов почувствовал прилив сиюминутной неприязни к старику: у него-то за первый год окопной жизни ногти подчистую обожрал грибок.

Со стороны могло показаться, будто старику совестно. Хотя, если задуматься, откуда у шпиона возьмется совесть? Замышлял что-то Подзаборный, – Краснов прищурился, – что-то крутил-вертел в уме. Никак мечтал сухим из воды выйти.

Нет, контра, не надейся!

На самом деле хозяин знал, что у соседа, бородатого деда Гриши, сердце ни к черту. Поэтому сидел тихо, как мышь, и ломал голову, гадая, чем бы укрепить дух незадачливому соседу. А тот вот-вот на пол брякнется! Его во второй раз спрашивают: чем, мол, занимаешься в деревне? Он же отвечает невпопад. И адрес свой, раззява, назвал неправильно. Придерутся еще, с этих станется!..

– Подзаборный П. П. жил по поддельному паспорту с 1923 года! – зазвучал в избе голос старшего следователя. – Бок о бок с вами! Куда вы смотрели, граждане?! Где ваша бдительность?

Бородач побледнел и схватился за сердце, женщина всхлипнула и утерла нос краем платка.

– Подзаборный подозревается в шпионаже! – продолжал наседать на соседей Краснов. – В контрреволюционной деятельности подозревается! Во вредительстве! В антикоммунистической агитации!

– Так-так-так, товарищ милиционер! – зачастила соседка. – А мы-то думали!.. Чего он всё высматривает! А он!.. С чего бы вдруг долгоносик на полях завелся? Почему скотина у Бразовских пала! Он всё! Он – кровопиец!

Середа записывал. Темная от навсегда въевшейся в кожу грязи рука медленно выводила аккуратные буквы.

– И Первомай не празднует! И в церковь ходит! – вошла в раж соседка. – Проходимец засланный!

С нее было достаточно. Почувствовав, что пора бы угомониться, соседка отступила. Зашмыгала носом, затеребила пальцами узел платка.

– Ну а ты что запоешь? – обрушился на бородача Краснов.

– Да я… мне-то… – залепетал сосед.

– Что? Что, гражданин хороший, ты видел? Кайся да не бойся. Участвовал ли Подзаборный в колхозной жизни? Выспрашивал чего-нибудь? Видел его с кем-то подозрительным?

– Так… доктор он наш… – выдавил из себя сосед. – Ну какой он шпион, товарищи?

– Чего? – поморщился Краснов. – Доктор? Он учился на доктора? – Следователь махнул рукой в сторону Подзаборного. – У нас, оказывается, университеты за плечами, ага? Вот так хитрец! А притворяется крестьянином…

– Да он, товарищи, всю… всю войну при госпиталях был! – продолжал упорствовать сердобольный сосед. – Научили там уму-разуму! Какие лекарствия требуются, какие травы…

Краснов подкрутил кончики пшеничных усов и обратился к деду Грише почти ласково:

– Говоришь, хороший мужик? Говоришь, не вредитель и не сволочь?

Бородач поперхнулся и задрожал как осиновый лист. Стал отрывать с рукава заплату, переминаясь с ноги на ногу так, словно одолевала его естественная нужда.

– Он-то? Вредитель и… Доктор он наш! Палыч! – Он вдруг обеими руками вцепился Подзаборному в плечо. – Палыч, ну скажи им! Ошибочность же вышла! Не надобно так!

Подзаборный, не поднимая глаз, покачал головой. Дед Гриша кинулся к Краснову.

– Внучка на ноги поставил – считай, из могилы вытащил!.. Тут его все знают: всем помогал, никому не отказывал… Василиса! – Бородач дернулся к соседке. – Скажи хоть ты! Помнишь, грудная жаба тебе жития не давала? Недопустимо ведь! Погубим доктора!

– Да что ты, Григорий! Господь с тобой! – всплеснула руками соседка. – Да я его знать не знаю! И грудной жабы у меня отродясь не имелось!

– Помогал же всем!.. Все его уважали!..

Середа, который попросту не умел писать быстро, отодвинул бумагу и вопросительно поглядел на старшего следователя. Краснов не вытерпел:

– Ладно-ладно! Вижу: одним миром вы здесь помазаны! Будь моя воля, всех бы забрал! До одного! Но только вот беда – места в машине не хватит!

К Краснову подошел Джавад-заде. На стол легла пухлая стопка пожелтевшей от времени бумаги. Следователь поднес к глазам верхний лист.

– А-ага! – протянул он. Пробежался глазами по верхним строчкам, пестрящим «ятями». – «Волны над моей головой»! Написано Павлом Рудиным… когда?! В 1903 году! Что это? – обратился он к хозяину дома. – Пробы пера? Поэма о море и моряках? Откуда, интересно, она здесь взялась? Подзаборный?

– На растопку хотел пустить, – ответил, глядя в пол, Подзаборный. – Да жалко стало. Дуралей старый!

– …и кто такой – этот Павел Рудин? Приятель твой, что ли?

Рядом с первой стопкой легла вторая. Джавад-заде едва заметно усмехнулся: он легко обнаружил тайник под скрипучей половицей. Середа от любопытства вытянул шею. Брови Краснова взлетели к залысинам: новая кипа была в два раза толще предыдущей.

– Однако! – Старший следователь невольно потянулся за папиросой. – Часом, не в союзе писателей состоит твой Рудин?

Он вытащил из стопки несколько страниц и просмотрел их по диагонали.

– Прямо мемуары какие-то!.. Я сказал… Я увидел… Я пошел… Надеюсь, изложено с подробностями? Со всеми фамилиями? Ага, вижу-вижу… Молодца, гражданин Подзаборный! Молодца!!

Краснов прочитал еще абзац, подергал себя за усы. И будто тень легла на лицо старшего следователя. Будто стала неожиданно горькой последняя «беломорина».

– Середа!

– Слушаю, товарищ капитан!

– Вот что, Середа. Соседи свободны… Пока свободны! – поправился он, выпуская табачный дым через ноздри. – Возьми у них подписку о невыезде. Подзаборного – в авто. Живо!

Бумаги хозяина избы исчезли в потертом портфельчике.

– Обувайся, Лев Толстой, – приказал Краснов Подзаборному. – Экипаж ждет.

…Там оставался еще один укромный уголок. За оббитым латунью комодом скрывалась ниша, и в этой нише что-то темнело. Джавад-заде снял прилипшую к усам паутину, опустился на колени и сунул руку в последний тайник. Длинные обезьяньи пальцы нащупали продолговатый сверток.

– Зураб, ты закончил?

«Вечно куда-то вы спешите, товарищ капитан. Не спешите, а то успеете! Обыск – это тоже искусство!» – подумал Джавад-заде.

Он потянулся и достал сверток. Сидя на полу, развернул заплесневелую мешковину. Заиграла, заискрилась находка в лучах из оконца. Осторожно, словно боясь уронить и разбить, Джавад-заде поднял витой рог из прозрачного стекла.

Краснов разочарованно вздохнул. Ему хотелось бы, чтоб под мешковиной оказался пистолет или какое иное оружие.

– Брось цацку, Зураб! Зачем тебе стекляшка? Иль не знаешь, как с такими благородия забавляются?

Джавад-заде выругался, бросил рог на кучу хозяйского тряпья. Зашипел и принялся вытирать руки об гимнастерку. Одинокая, незамеченная никем искра янтарного цвета беспокойно металась внутри стеклянной безделушки. Искра нуждалась в чьей-то воле, чтобы выплеснуться наружу огненной дугой. Дугой, способной обратить железо в пар.

Старший следователь хмыкнул, взглянул косо на сброшенные со стены образа и вышел в сени.

«Царский броненосец «Кречет»! – размышлял он, постепенно воодушевляясь. – Мать честная! Теперь понятно, почему в Москве начался сыр-бор, едва кто-то прослышал о нашем Подзаборном. Дело-то, оказывается, вовсе не в «молодом» помещике, тайно вернувшемся из заграницы. Этот Рудин замешан в государственных интрижках старого режима. Вот так «шпион»! Тятя-тятя, наши сети притащили мертвеца!»

* * *

В десять часов утра «эмка» свернула с шоссе Смоленск-Витебск на грунтовую дорогу. За окнами воронка зеленел свежей листвой Катынский лес. Дорога вилась и петляла, но ехать недалеко: километр, не больше. Потом березы расступились, и впереди показалось двухэтажное здание, похожее на дворянское имение. Здание окружали приземистые хозяйственные постройки, а проезд к нему перегораживал шлагбаум.

Откуда-то издалека услужливый ветер принес грохот ружейного залпа: у палачей урочища Козьи Горы начался рабочий день.

1

Револьвер и бомба – в тайнике…

Иван Хлыстов всей душой ненавидел людей. Невозможно было найти во Вселенной что-то еще, что вызывало бы в нем столь всепоглощающее темное чувство.

…в тайнике под колодой на заднем дворе…

Он заразился ненавистью к себе подобным, когда жил в мире дворян и жандармов. После двух лет, проведенных в ржавых пустошах, болезнь завладела им полностью.

Новая коварная земля таила в себе сонм опасностей. Хлыстову доводилось сталкиваться с тварями, уродливыми, как Сатана, и как Сатана же злобными. Мохнатые, многоглазые вурдалаки с головами, похожими на больших блестящих жуков… Металлические пауки, убивающие светящимися нитями… Исполинские химеры без лиц… Теперь его ничем не испугать.

…Он пройдет по Приютской, свернет на Дворянскую. У клуба, в котором собираются пузатые «благородия», постоит под каштанами. Раскланяется со швейцаром, затем пристрелит его. Войдет внутрь, как к себе домой, и рванет бомбу… Теперь его не остановить.

Только люди куда хуже этих безобразных тварей. Здесь люди убивают, зачастую исподтишка, и едят других людей. Здесь никому нельзя верить, здесь нужно остерегаться всего и каждого.

Вот – трое бредут по щебнистому склону пригорка. Ветер – владыка пустошей – треплет форменную одежду. Моряки?.. Иван Хлыстов лежит, упираясь локтями в жесткую подстилку из охряного мха, и в бинокль рассматривает незваных гостей. Ухоженная винтовка с примкнутым штыком у него всегда под рукой.

Пришельцы вооружены, злы и бородаты. Голод заставляет их рыскать по пустошам, пересекать немыслимые порой пространства. Они – акулы пустыни. Жрут всё, что попадется на глаза. Нет, они куда опаснее акул! Акульей ненасытности пошла в услужение человечья смекалка. И не стоит забывать об оружии.

Долго заживали на теле раны после одной памятной встречи. Ему выпало суровое испытание: который день он брел по мерзлой пустыне, не надеясь достичь края. Ни воды, ни еды, только колючие ветки перекати-поля, похожие на мотки медной проволоки, безучастно проносились мимо. И вот на горизонте возникли человеческие фигурки. «Братцы!» – закричал он, спеша навстречу незнакомцам. Он по-прежнему ненавидел людей. Но он нуждался в помощи и умел здорово притворяться.

Их было четверо. Они вцепились в него зубами, точно одичавшие псы, они рвали его: живого, сбитого с толку.

Потом он убил их. Разжился водой и… хе-х! – едой. Но раны заживали очень долго. Он думал, что подохнет от чертовых ран.

И этих троих он прикончит не моргнув. Подпустит ближе и из укрытия угостит свинцом. Он ведь успел отправить к дьяволу многих. И там, и здесь – где бы это здесь не находилось. Перед вратами ада выстроилась длинная очередь: уездные дворяне и их прихлебатели, жандармы, бандиты с большой дороги, задиристые гимназисты, завсегдатаи кабаков и трактиров. Он привык смотреть на мир сквозь прицел. Он привык продлевать жизнь себе, забирая чужие жизни. Такой суровый рецепт выписала ему хромая судьба.

Трое остановились, видно, что-то учуяли. А может, всего лишь решили полюбоваться его – его!!! – оазисом издали.

Револьвер и бомба в тайнике…

Бомбу бы сюда. Взлетели бы к рыжим небесам потроха назойливых бродяг!..

А оазис со стороны смотрелся заманчиво: кожистые деревья стоят стволом к стволу, висит туман над уродливыми кронами. Покачивается спелая ягода на кустарниках. Съешь одну такую, и целый день – будто теплого вина напился. Слышно, как журчит вода и как щелкают, перекликаясь, невидимые птахи. В этом похожем на мираж месте любой выходец из пустоши потеряет голову, кинется, позабыв об осторожности, под сень похожих на куриные лапы деревьев.

И нарвется грудью на штык винтовки Хлыстова.

Хозяин оазиса бдительно охраняет владения. От разномастных тварей, от механических отродий, но пуще всего от распроклятых людей.

Если возле щебнистого склона начать копать похожий на ржавчину грунт, то обнаружатся косточки, кости и костомахи. Какие-то железяки: оружие ли? амуниция?

Он скрупулезно очищал оазис от постороннего хлама. Он не нуждался в лишнем; он был богат, потому что ему хватало малого. Воду, еду и тепло даровали оазис и прилегающая пустошь. Одиночество… Впрочем, одиночество казалось ему благом.

Моряки подошли достаточно близко. Сияют три пары глаз, слышится довольное бормотание. Двое разводят руками, словно рыбаки уловом хвастают. Словно собираются заключить его – его! – оазис в объятья. А третий и вовсе сунул под мышки большие пальцы и давай приплясывать.

Грянул выстрел. Белая форменка плясуна мгновенно напиталась кровью: Хлыстов угодил ему точно в преисполненное радостью сердце. Мгновенно передернул затвор и взял на мушку следующего. Палец замер на спусковом крючке: моряки отреагировали незамедлительно; на сей раз, видимо, на оазис набрели тертые калачи. Первый бросился на землю и в падении выхватил револьвер. Второй кинулся обратно, к склону. На его-то долю и пришлась следующая пуля. Схватившись за зад, он покатился по щебню.

Вновь клацнул затвор, черный зрачок дула принялся выискивать новую цель, но последняя мишень оказалась «с огоньком». Моряк крякнул, перекатился и оказался за похожим на гнилой зуб камнем.

– Чего палишь-то, дура?! – фальцетом выкрикнул он из-за укрытия.

Хлыстов ждал. Он мог часами лежать на холодной земле, прикипев к винтовке, не спуская глаз с места, откуда должна появиться жертва: словно кот у мышиной норы. Поднималась и опускалась от размеренного дыхания широкая спина, указательный палец свободно лежал на спусковом крючке; бледное, слегка одутловатое лицо было безмятежно. Хлыстов будто бы спал с открытыми глазами. Он не моргал, не шевелился.

– Эй! Откликнись! – не унимался моряк. – Ты слышишь, человече?

Его раненный в зад приятель карабкался вверх по склону, оставляя за собой кровавый след. Жадные до влаги мхи поглощали эту невесть откуда взявшуюся до сезона дождей жидкость, разрастаясь на глазах и наливаясь солнечной желтизной.

– Послушай, брат! Мы не со злом пришли, Христом святым клянусь! – увещевал моряк. – У нас есть еда! Да, у нас много еды!

Как бы не так! Врите, но не завирайтесь! Хлыстов нацелился на раненого, – больно уж прытко тот карабкался вверх. Вот-вот уйдет. Нацелился, но в последний момент пожалел пулю. Снова перевел ствол на камень, за которым засел неутомимый говорун.

Ни черта у вас нет, бродяги! В этом мире только Иван Хлыстов по прозвищу Хлыст крепок и зажиточен. И делиться он ни с кем не собирается!

Эх, бомбу бы сюда!.. Бомбочку! Ту, что осталась в тайнике на заднем дворе каретного депо в Ак-Мечети. Ему так и не удалось забрать ее. Когда свечерело, он угодил в засаду.

– Мы – моряки! Балтийцы! Тьфу!.. Да отзовись же, сучий сын!!

Говорун не утерпел, высунулся из укрытия. Трижды пальнул из револьвера «в молоко» и снова юркнул за камень.

Хлыстов не пошевелился.

Напитавшийся жидкостью мох выпустил гибкие усики. Кончики усиков стали утолщаться, превращаясь в рыхлые кругляши. Раненый почти добрался до вершины склона. Вот-вот перевалит за него и скроется с глаз. Не беда – дальше пустошь, а с пулей пониже спины далеко не уйдешь.

Через некоторое время моряк опять подал голос:

– Ладно, брат! Ты, это… зла не держи. Это я так пальнул… Невры худые! – Смекнул, небось, что вечно сидеть в укрытии ему невыгодно. – Ну, пошалили и будет! Я тоже зла на тебя держать не стану. – Он осторожно высунулся из-за камня. Руки держал поднятыми вверх, но пистолет не выпустил. – Выходи, брат, поговорим! Зря ты в ребят пострелял. Сашей меня кличут…

– А меня – Ванюшей, – шепнул Хлыстов и спустил курок.

Затем, не видя смысла таиться дальше, откинул изобретенную им же маскировочную сеть, вылез из окопа и двинулся к склону. Задержался возле нового знакомца, возле Саши, чтобы подобрать ненужный покойнику револьвер.

Почуяв движение, мох принялся выпускать из кругляшей на усиках споры. Затрещало, захлопало. До самых небес взметнулись струи мелкой пыли охряного цвета. Хлыстов прошел сквозь пахнущее цвелью марево, в два счета одолел подъем.

Уже слышалось хриплое дыхание раненого. Как и следовало ожидать, тот далеко не убежал. Осталось насадить незваного гостя на штык, словно форель на острогу. Избавить морячка от мучений, а потом идти ужинать. Сегодня он съест хвостатую лягушку из местного озера, запеченную на углях. На десерт полакомится сухарем с кусочком сахара. У него есть всё, что необходимо для жизни. В этой пустыне он – фараон.

Преследуемый охнул. Позабыв о ране, кубарем покатился по обратной стороне склона. Хлыстов не успел даже чертыхнуться: около самого уха взвизгнуло, следом донесся раскатистый, точно гром, звук выстрела. Он упал на бок, распластался на гребне кручи, прижав верную «мосинку» к груди. Второй выстрел не заставил себя ждать. Чиркнула по камням пуля, зашуршал, осыпаясь, щебень. С другой стороны пригорка Хлыстов успел заметить людей в белых форменках.

Еще двое! Тоже военные моряки… И совсем не похожи на обычных полоумных бродяг, которых по двое, по трое, как перекати-поле, приносит ветром к его оазису. У него появился организованный враг?

Точно так же, как и раненый моряк, он скатился вниз, но на свою сторону. Тремя прыжками достиг окопа, впрыгнул в него и сразу развернулся, готовый отразить нападение.

Склон был пуст. Он повел стволом винтовки туда-сюда. Чутье говорило, что эти не попрут сломя голову. Эти попытаются взять его умением и хитростью. Волки позорные!

Он набросил на себя маскировочную сеть и притих. Время шло, ветер гнал по небу рыжие тучи. Изредка Хлыстов приподнимал голову и нюхал воздух, раздувая и без того большие, словно пещеры, ноздри.

Потом он взошел на пригорок. Очередной закат набухал болезненной краснотой на горизонте. В пустоши не было ни души: лишь тени, ветер и перекати-поле. Цепочка кровавых пятен подсказывала направление, в котором отступили моряки. Он слегка удивился: гости забрали с собой раненого! Вопреки местной акульей традиции добивать и пожирать слабейших.

Означает ли сие, что неподалеку появился лагерь людей?

Что ж, с сердобольными морячками во фланелевых рубахах воевать будет непросто. Но мир ржавых пустошей преобразил его, наделив особыми умениями: к примеру, он всегда чует, когда кто-то норовит приблизиться к оазису. Так что врасплох его простому смертному не застать. А стрелять без промаху он научился еще в нежном возрасте.

Эх, бомбу бы сюда. Бомбочку из тайника на заднем дворе каретного депо…

* * *

Что это? Шаги?.. Вроде кто-то быстро вошел в пещеру… повозился у дальней стены… и выскользнул обратно.

Кто-кто… Только один человек способен ступать столь уверенно и легко. Она узнает его шаги в толпе, – даже если с завязанными глазами окажется посреди Арбата.

– Петруша!.. – позвала баронесса Ева Беккер. Морщась от боли в щиколотках и коленях, она поднялась на ноги. Прикоснулась руками к холодной скале, потянулась вверх, не заметив, что шуба сорвалась с плеч и упала на землю. Крупные капли воды струились по камням; черные изломы нависали над баронессой, скалы обступали хрупкую фигурку со всех сторон. Скалы не позволяли ей сбежать, скалы держали ее мертвой хваткой, выдавливая из груди воздух.

Или ей послышались шаги? Ведь сегодня снова стреляли неподалеку. Быть может, кара божья свершилась – ее мучитель и благодетель остался в пустыне с простреленной головой? Сколько раз сама молила, заклинала, срывая голос, небеса…

В груди неожиданно похолодело: если так, то ей не суждено пережить своего палача.

– Петруша! – снова позвала баронесса. Зрение в последнее время частенько подводило ее. Воспаленные глаза видели лишь серый круг: горловину той ямы, в которой она томится… сколько? Год? Больше? Она давно потеряла счет дням. Она – что муха в янтаре. Благородная пленница страшного человека – хладнокровного убийцы, сумасшедшего. Королева салонов Петербурга, Вены, Берлина и родного Данцига в руках мужика, получившего в этом странном месте подобие власти.

Там наверху была пещера. А в глубине пещеры скрывалась яма – провал, скорее естественного происхождения, чем рукотворного. Этот сумасшедший вряд ли стал бы рыть ради нее землю и ворочать глыбы. Он вообще очень рационален для душевнобольного.

– Петруша!.. – Она перегнулась пополам, надсадно кашляя. Опустилась на сырую землю, нащупала шубу и укуталась. С каждым днем… Нет! С каждым вздохом она чувствовала себя хуже и хуже. Жизнь вытекала из нее, впитывалась в темные и холодные скалы.

– Изверг окаянный! Чтоб ты сдох, отродье!

Она почему-то думала, что мужчина, пленивший ее, – немой. Наверное, оттого, что тот до сих пор не сказал ей ни слова. Ходит сам себе на уме. Вечно мрачный, злой, как собака. Она называла его Петрушей (нужно же было к нему хоть как-то обращаться?), но чаще – сукиным сыном и грязной свиньей.

Зачем она понадобилась бледному дураку с разящей без промаха винтовкой, баронесса до сих пор не могла взять в толк. Как женщиной он ею не интересовался. Держал в яме, кормил, время от времени выпускал на прогулку. Скорее всего, Петруше просто-напросто было в радость унижать несчастную дворянку; он безмолвно радовался, глядя на нее, сидящую в потемках, жалкую и заплаканную.

Дни плена текли изнурительно долго. Еве пришлось не раз пересмотреть свои жизненные ценности. В конце концов она пришла к согласию с собой и решила, что будет согревать его по ночам… но Петруша жестко пресек все неловкие попытки сблизиться. Наверное, понимал, что при первой оказии баронесса располосует ему горло и сбежит в пустыню. Или даже останется здесь, в его оазисе. Ведь, если Петруша погибнет, кого тогда ей бояться?

…Но сейчас баронесса сидит в яме, из которой без чужой помощи не выбраться. И не дай бог что-то случится с ее мучителем – тогда она останется в каменном мешке навечно. А жить, вопреки обстоятельствам, так хочется. Несмотря на кашель, несмотря на резь в промежности, на неуемную ломоту в костях и слезящиеся, подслеповатые глаза.

– Петрушка!!!

Она страстно желала обругать мужика так, как ругаются обычно ямщики на многолюдных улицах. Как ругал матросов подвыпивший капрал (она слышала!) на «Князе Пожарском» в тот мистический вечер. Увы! Не была обучена сквернословить, как простолюдинка. Вот ее благочестивая матушка могла обложить всякого без зазрения совести, да жаль – далеко она нынче. Наверняка все глаза успела выплакать по пропавшей без вести дочери.

– Ну что же ты, ирод?! Жив хотя бы? Или дух испустил?

Что-то мягкое упало баронессе на голову, скользнуло по груди, свернулось у ног в кольцо. На ощупь (ах, беда с глазами!) поняла, что это веревка. Ева смахнула слезы, которые оказались почему-то клейкими и густыми; сердце ее затрепетало. Она намотала веревку на запястье, сделала петлю и всунула внутрь локоть. Веревка натянулась, баронесса уперлась ногами, на которых красовались почти полностью сохранившие вид сапожки, в неровную стену.

Меньше чем через минуту она стояла под сводом пещеры: Петруша, как и большинство хворых на голову, силой обижен не был. Да и исхудала она сильно; весила, точно дитя.

– Чего уставился? – буркнула Ева, боясь повысить голос на своего господина, на своего немого божка. – Корми, раз достал на свет игрушку!

Петруша застыл истуканом. Бессмысленный взгляд голубых глаз, точно у курильщика опия… Низкорослый, с широкой грудью, длиннющими руками и ногами колесом, стриженный под горшок, с толстыми губами, курносым носом и низким лбом… Каждая черта этого загадочного человека навсегда врезалась ей в память. Ева даже видела его во снах. Например, в таких, где Петруша спускается в яму по веревке, а спустившись, принимается душить ее, выпячивая от усердия губы и кряхтя. И тогда она просыпалась от жуткого кашля.

Баронессе Беккер было невдомек, что Иван Хлыстов, которого она упорно называла Петрушей, – мастак притворяться.

…Он запекал на углях хвостатых лягушек. О, что за смрад стоял над оазисом! Как-то давно баронесса собрала остатки мужества в кулак и отведала мяса несчастного земноводного. После этого досадного случая маялась животом два дня и две ночи, проклиная себя за неосмотрительность.

Петруша же ел лягушат, точно пряники, целиком, с почерневшей шкуркой и костями. Он сосредоточенно двигал чрезмерно развитыми челюстями, оглашая окрестности хрустом перемалываемых косточек.

Баронессу он кормил тушенкой, сухарями, а иногда подгнившими овощами. Изредка баловал сахарком. Щедростью не блистал, но голодом не морил. Столоваться лягушками не принуждал. Жадно поглощая скудный паек, она всякий раз гадала – сколько еще Петруша будет нянчиться с ней, как с живой куклой? Не случится ли так, что однажды она наскучит и сей непредсказуемый безумец свернет ей голову, как свернул когда-то головы Стасю и Франтишеку?

Где он брал консервы и овощи? Иногда она несколько дней кряду просиживала в яме, не слыша его шагов. Быть может, он ходил в пустыню? Ева давно поняла, что в загадочной стране, где ей довелось очутиться, еда – едва ли не самая большая ценность. И ничто не стоит здесь так дешево, как человеческая жизнь.

Под кожистыми деревьями – бледно-желтыми и похожими на тянущиеся к небу куриные лапы – почва была скорее темно-коричневой, чем ржавой. Там виднелись несколько кривых грядок. Петруша упорно сажал лук. Лук почему-то прорастал у него хилый, а на вкус – горький, как полынь. Есть его было решительно невозможно.

За что бог разгневался на эту землю? Зачем запретил здесь овощи и фрукты? Зачем запретил птицам и зверю показываться на отлученной территории? Зачем населил ее уродливыми, искаженными формами жизни?

Ева, опасливо озираясь на Петрушу, отошла к деревьям. Прикоснулась к одному, ко второму… Кора была теплой, от прикосновения баронессы по стволам пробегала едва заметная дрожь. Дрожь передавалась в заостренные пальцы-ветви. Отзывалась шепотом в золотистой, завивающейся спиралями листве. Она привыкла к этим ни то растениям, ни то животным. Со временем они даже стали ей немного симпатичны. Уж лучше прижаться грудью к теплой и отзывчивой коре, чем к мокрой скале, которая пьет из нее жизнь крупными глотками.

Одна, совсем одна. И слезы текут по бледным щекам горячими дорожками. Одна рядом с помешанным убийцей. Никто не защитит ее, никто не заслонит собой, когда немому выродку стукнет в голову убить ее.

…В сердце оазиса шуба совсем не нужна.

Клубится туман над озером. Точнее, не туман это вовсе, а пар. Если заплыть на середину озера, то можно ошпариться. А у берега вода теплая-теплая, словно в ванной.

– Я искупаюсь. Можно?

Молчит окаянный. Прихлебывает кипяток из жестяной кружки, поглаживает приклад неразлучной винтовки. За его спиной вздымается черная башня. Это скала у озера. Под грязными, омерзительными на вид сетями (где он только раздобыл такие?) скрыт вход в пещеру. В его звериное логово.

Она отошла от костра подальше и стала раздеваться. Петруша глядел на силуэт баронессы и одновременно сквозь нее. Выражение на одутловатом лице не изменилось ни на йоту.

Ева легла в теплую воду. Закрыла глаза, ощущая, как очищается от скверны, которой напиталась ее плоть за день, проведенный в яме. Боль, наконец, отпустила: перестала терзать суставы.

Со всех сторон слышались шлепки: это хвостатые лягухи спешили удалиться от нее на безопасное расстояние. Баронесса перевернулась на спину, прищурилась. В ночном небе сияли яркие звезды, луна как всегда не показывалась. Вокруг мерно колышущаяся, теплая чернота. Шуршал трубчатый тростник у берега, что-то сонно ухало среди крон.

Прошло несколько минут, и Ева закрыла глаза. Позволила воде сомкнуться над головой. Ноги погрузились в мягкий ил, длинные волосы разметались, точно водоросли, повинуясь ленивому течению.

Что же мешает ей в сию секунду прекратить муки плена? Избавиться от опостылевшего страха? Всего-то нужно набрать полную грудь этой баюкающей, похожей на материнские воды, жидкости.

Через миг она вынырнула, подняв тучу брызг. Принялась надсадно кашлять и отплевываться. Побрела, согнувшись, к берегу. Возле самой кромки не удержалась на ногах и упала. Снова поднялась и, рыдая, выползла на скользкие камни.

Петруша оказался тут как тут: с пренебрежением бросил вместо полотенца белую, провонявшую потом, рубаху. Ева стала быстро вытираться. В тусклом свете костра она не заметила, что ворот рубахи испачкан засохшей кровью.

– Что ты от меня хочешь?! – кричала она, когда оделась и убедилась, что ее собираются снова спустить в яму. – Зачем я тебе сдалась? Отпусти или убей! Нет сил, понимаешь?! Нет сил терпеть тебя!..

Эхо летучей мышью металось под сводами пещеры, не желая утихомириваться. Но ни один мускул не дрогнул на лице палача. Жестом он приказал баронессе завязать на руках веревку. Быть может, Петруша был не только нем, но еще и глух?

Из ямы разило холодом и нечистотами. Ева затравленно взглянула под ноги, в темноту.

– Я прошу тебя! – взмолилась она, падая на колени. – Сжалься, милый! Я умру в этой могиле! Если ты хочешь, чтобы меня не стало, просто убей, но не мучай!

Упрямый Петруша ткнул пальцем вниз.

– Убей меня! – вдруг заорала баронесса. Рывком поднялась с колен и закричала, брызжа слюной в неподвижное, как у мертвяка, лицо. – Тебе же, негодяй, это ничего не стоит! Слышишь, немая скотина! Убей! Убей!! – Она не удержалась: изо всех сил ударила его по щеке. Врезала так, что едва не отнялась рука. Так, что его голова мотнулась, словно у тряпичной куклы.

Затем Ева присела на корточки и заскулила, прижимая отбитую кисть к животу. А он тем временем завязал вокруг ее плеч веревочные петли. Всякий раз, когда этот человек наклонялся, ее обдавало резким запахом. И пахло от него как-то не так, как должно было пахнуть от здорового, но не очень чистоплотного мужика. Какой-то химией пахло, какой-то аптекой.

2

…Однажды он понял, что передвигаться по пустоши стало безопаснее. Не то чтобы бабочкой порхать по пологим сопкам, забыв об осторожности, но все-таки. Не заревет в небесах стальной ястреб, выслеживающий беглецов, не погонится за тобой стремительная тень небесного охотника. Не кинется наперерез механический паук высотою с лошадь.

С остальными – мелкими бродячими шайками людей и нелюдей, – само собой, полагалось держать нос по ветру. Но встреча с ними на открытой местности не сулила непременную гибель.

Хлыстов шел через пустошь на северо-восток; гулко топали по щебню добрые сапоги, ветер играл полами черного макинтоша, тер плечо ремень винтовки. Похожие на пещеры ноздри жадно ловили воздух, но не чуяли ничего живого на расстоянии миль.

Иногда Хлыстова посещали неожиданные мысли. Например, временами казалось, что вместо сердца ему приживили мохнатого паука-птицелова и что в момент опасности этот паучок принимается быстро-быстро перебирать лапками, наделяя нескладное тело Хлыстова нечеловеческой скоростью и реакцией. Сейчас же «паучок» ритмично сжимал-разжимал лапы, и шаг Хлыстова был ладен и быстр. Ни единого лишнего движения; он несся вперед, пожирая мили, словно механизм, словно самодвижущаяся коляска.

Умом Хлыстов понимал, что всё это вздор. Что он таким уродился: локомотивом, несущимся напролом, языческим божком, запертым внутри мускулистой оболочки. Что темное, многоногое создание, угнездившееся под ребрами, не более чем вымысел. Навязчивый образ, застарелый детский страшок. И тогда «паучок», сидящий в груди, мстил за неверие, дергая за особенно чувствительный нерв.

Наконец ветер донес запахи нагретого солнцем железа, гнили и мазута. Хлыстов поднес к глазам бинокль. Темное пятно на горизонте превратилось в лежащий на боку океанский корабль.

Он был у цели.

Неподалеку от корабля виднелось нечто геометрически правильное, похожее на железнодорожный вагон. Возле «вагона» наметанный глаз Хлыстова уловил движение. «Паучок» в груди сначала зачастил лапками, а затем замер, расслабившись. Хлыстов узнал своих коллег-мусорщиков: существа, похожие на прямоходящих свиней девятифутового роста, обследовали свой корабль в поисках… В поисках того, что было им необходимо для выживания в мире ржавых песков.

Узнав Хлыстова, нелюди принялись повизгивать и недобро посмеиваться, будто стая гиен. Эти создания всегда были чересчур эмоциональны. Хлыстов сделал вид, будто их вглухую не замечает: пусть грабят свое корыто и не суют рыла в его дела.

Вскоре громада мертвого корабля заслонила его от чужаков.

Три мачты упирались в грунт, словно костыли, вынужденные удерживать в неестественном положении искалеченного титана. Покрашенные красной краской гребные винты смотрели в небо. Вокруг надстроек валялся кучами мусор и обломки рангоута. В разверстых люках чернела неподвижная тьма.

Хлыстов остановился, когда до нужного люка оставалось шагов двадцать. Дернулись и затрепетали широкие ноздри: что-то было не так. Воображаемый «паучок» сейчас же забегал по воображаемой паутине. Хлыстов почувствовал волнительную маету и понял, что придется драться. Он наклонился, мазнул пальцем по серому пятну на ржавом песке. Задумчиво понюхал намочившую подушечку слизь.

Зашипело и зашевелилось в присыпанных песком вантах. Выползла из норы серая личинка крысы-человека. Сама маленькая – не больше кошки, – без рук, без ног, без глаз, а зубами клацает, словно кузнечными клещами. Точно полагает, будто справится с человеком без чужой помощи.

И подмога не заставила себя ждать. Отвратительные трутни, отдаленно похожие на старых, истощенных людей, выползли из темноты нижних люков. Передвигаясь своим обычным способом – на четвереньках, они выбрались из корабля. Расселись рядом с рвущейся в бой личинкой. Но настроение у трутней было не столь боевое, как у отчаянного детеныша. Выглядели они скорее удрученными, чем воинственными. Хлыстов знал, что прежние хозяева мира ржавых пустошей натаскивали крыс-людей на таких, как он. Крысы-люди управлялись с рабами-людьми, словно овчарки с отарой. Только во время неожиданного исхода не всем преданным слугам повезло уйти с хозяевами. Нынче брошенные крысы-люди скитаются по пустошам, и живется им не лучше и не хуже, чем остальным.

Они перестали быть дерзкими, им пришлось научиться осторожности. Тем более рядом с людьми. Да-да, у многих на спинах поблескивали металлические кольца, к которым давным-давно крепились поводки. Эти трутни принадлежали к старому поколению, следовательно, хорошо помнили, какими беспощадными и мстительными могут быть люди.

– Эй! – гаркнул Хлыстов. – Корабль – мой! Я первый его нашел! Пошли вон!!

Язык лениво ворочался в полости рта: Хлыстов давно ни с кем не говорил так громко и так… долго. Слова получались тягучими, картавыми. Крысы-люди озадаченно притихли.

Он и в самом деле ходил сюда больше года: наведывался один раз в две-три недели. Огромное судно с трюмами, набитыми сахарным песком, снабжало его всем необходимым. Еда, одежда, оружие, утварь, свечи и керосин – всякий раз, когда он отправлялся в обратный путь, его заплечный мешок трещал по швам от тяжести. И никаких крыс-людей в окрестностях он не встречал. Никак выбрали корабль для гнездовья совсем недавно, вот уже появились на свет первые личинки.

Ему было чертовски жаль тратить патроны…

Крысы-люди подобрались и тревожно заворчали, когда он отвел назад полы макинтоша и положил ладони на рукояти револьверов. Оглушительно пискнула личинка и истово защелкала зубками.

…тем более что они не думали нападать. Но не отдавать же корабль кому попало! Не оставлять же за спиной свору, способную в мгновение ока разобрать тебя по косточкам!

Бомбу бы сюда! Ту бомбу, которой ему так не хватает! Ту самую, забытую на заднем дворе каретного депо утопающей в тополином пухе Ак-Мечети!..

Он взвел курки. Самый старый крыса-человек – несомненно, вожак прайда – кинулся вперед. Но и этот не посмел напасть! Завертелся на месте, захрипел, роняя на песок тяжи клейкой слюны. В действиях крысы-человека определенно был какой-то смысл, даже в хрипах его проскальзывало что-то знакомое.

«Паучок» в груди засучил лапками с невиданной прытью, и Хлыстов выхватил из-за пояса револьверы.

Первая пуля сразила вожака прайда. Крысы-люди брызнули врассыпную. За первым выстрелом последовал второй, затем еще и еще. Хлыстов жал на спусковые крючки так быстро, что казалось, будто в обломках рангоута мертвого корабля грохочет пулемет. И после каждого выстрела на песке замирало очередное скрюченное, похожее на человека создание.

Барабаны опустели. Он отбросил револьверы в стороны, в одном движении сдернул с плеча винтовку и прицелился. Два крыса-человека мчали со всех ног в пустошь. Звенели железные кольца, вросшие им в лопатки. Это были матерые трутни, пережившие восстание людей и предательство хозяев. Каждым прыжком они покрывали расстояние в два своих корпуса.

Грянул винтовочный выстрел – тяжеловесный, звенящий металлом, за ним – второй. Пустыня замерла; едва заметно струился песок над каменистой поверхностью, хохотали возле своего корабля-вагона свинорылые нелюди. Через секунду грянуло в третий раз: пьянящая волна азарта накрыла Хлыстова с головой, и он не удержался – снес последним метким выстрелом зубастую голову осточертевшей личинке. «Паучок» не мог угомониться, скакал в центре паутины нервных путей, точно бешеный. Кровь крыс-людей выглядела на фоне рыжего песка черной смолой. Черная смола застыла в зрачках человека в макинтоше и с дымящейся винтовкой в напряженных руках. Он шагнул вперед…

Ближний люк преграждало массивное тело. Толстый, словно тюлень, крыса-человек с мечевидным яйцекладом возился в проеме. Безмозглое создание не могло взять в толк, как ему следует поступить: спрятаться в глубине темных коридоров или же поспешить в пустошь следом за трутнями. Оно глядело на Хлыстова бараньими глазами, пускало слюни и жалобно хныкало.

А Хлыстову было жаль только патроны, которые он собирал один к одному и складывал в укромном месте в пещере. И больше ничего. И никого.

* * *

Обратный путь всегда кажется короче.

Он шел день и шел ночь. Привалов не делал, пил на ходу воду. В заплечном мешке позвякивали жестяные банки с тушенкой и сливочным маслом. Перед рассветом ветер донес знакомые запахи мускуса, цвели и озера: оазис ждал его за ближней грядой холмов. Тогда он остановился, поправил на голове найденную среди вещей пассажиров широкополую шляпу. В чистом небе сияли звезды, самые непоседливые из них беззвучно срывались с мест и стремглав скатывались за горизонт. Ветер сгинул; казалось, пустошь замерла в ожидании чего-то, что должно было вот-вот случиться.

Хлыстов любил повалять дурака, разглядывая звезды. Как и всякий злодей он иногда становился сентиментальным. Ведь когда-то это было его работой – смотреть на звезды. Благодаря незаурядной усидчивости и наблюдательности его приняли на оклад в обсерваторию Мальцева. В Симеизе он задержался на три сезона. Лето, осень и зиму вел преимущественно ночной образ жизни, сидел в башне, слушал шелест близкого моря и зарисовывал положение светил.

Тогда он понял, что одиночество – это благо.

Здесь же не было ни ковшей Медведиц, ни трапеций Ориона, ни «дубль вэ» Кассиопеи. Единственное, что было знакомо, – это Млечный Путь, льющий на ночную пустыню рассеянный свет. Наверное, так и должно быть: новый мир, приютивший его пропащую душу, заслуживал абсолютно иного неба.

И он глядел вверх, когда сразу семь звезд сдвинулись с мест и поплыли по небосводу в разные стороны. Вскоре они стали вытягиваться, превращаясь в черточки, ощетинившиеся лучами бело-голубого света.

Хлыстов сжал ремень винтовки: ему вспомнились крылатые машины охотников на людей. Да-да, огни в небесах, дребезжащий вой… Его когда-то здорово погоняли по пустошам. Более того, когда-то его настигли. И тогда впервые в жизни, лежа под грудой тел крыс-людей, он с изумлением понял, что тоже может бояться! Он двинулся навстречу своему страху, вбирая его и пропуская через себя, опьяненный доселе неизведанным состоянием духа и сопричастностью к тайнам высших сил этого нового мира. Он прошел через муки и ужас, просочился через иголочное ушко. И совсем не удивился, когда, очнувшись однажды, обнаружил, что научный центр хозяев – охотников на людей – неожиданно вымер; что он один-одинешенек и вдобавок ко всему свободен.

Стало быть, ушедшие возвращаются?

В бинокль он увидел, как нечто нечеткое, червеобразное, извиваясь, ползет по небосклону вниз. Внутренний «паучок» сложил лапки и съежился в крошечный, словно голубиное сердце, комок. Тогда нечеловечески острое чутье подсказало Хлыстову, что медленный, неправильный звездопад никак не связан с прежними хозяевами. Что «паучок» не рад быть свидетелем этого чудного явления природы.

А бело-голубые искры в небесах сжались в алмазные точки, – поплыли прочь от земли, удаляясь. Пронеслось, закрывая звезды, пятно тусклого света – круглое, как будто блюдце. А за ним – еще и еще, через всё небо, подобно метеорам. Всполохнули зарницы: на севере, на юге… везде! Ожил таившийся до поры до времени ветер. Засвистело над невысокими холмами, сыпануло в глаза колючей пылью. Затем тьма опустилась на пустошь. И казалась она необыкновенно плотной и непроглядной после свершившегося светопреставления.

Хлыстов сдвинул шляпу, почесал затылок. В новом мире слишком многое он принимал как данность: и свой изменившийся вес, и отсутствие привычной цивилизации, и соседство с непохожими на людей и прочих тварей божьих обитателями пустоши. Вот и теперь, не найдя объяснения огням в небе, не стал раздумывать понапрасну. Как, имея за плечами неоконченную церковно-приходскую школу, он мог делать выводы о сути явлений, происходящих в небесах? Никак не мог. В школе ему даже не объяснили, что означает «аллилуйя».

Он поднялся на холм. Оазис лежал перед ним, будто на ладони: темный, затянутый вечной дымкой лесистый островок. Как обычно среди крон что-то ухало, громко плескались в озере хвостатые лягушки.

Широкие ноздри втянули воздух и не уловили посторонних запахов. В его владениях было спокойно.

И он начал осторожно спускаться по егозливому щебню, как вдруг ветер переменился, подул в спину. Хлыстов отшатнулся: точно собирался перейти улицу, но в последний момент заметил несущийся «фаэтон» с пьяным кучером на козлах. Он резко развернулся, упал на одно колено, сдернул с плеча винтовку. Ноздри затрепетали, силясь распознать запахи незнакомых химикалий. «Паучок» зачастил лапками, готовя на всякий случай человеческое тело к бою.

Пустошь, которую он только что пересек, преобразилась.

Мерцала в нескольких верстах на северо-востоке колонна бледно-голубого света; уходила в небо, сужаясь ближе к вершине клином. В бинокль были видны четкие вертикальные борозды, покрывающие неохватный ствол. Тотчас ожили тени, – повинуясь ритмичному мерцанию, они волнами задвигались по равнине.

Час, не меньше, Хлыстов рассматривал объявившееся диво. Время текло, вокруг ничего не происходило. С одной стороны, световой столп казался эфемерным, точно призрак или мираж, с другой – внутри него явственно просматривалась вполне материальная основа, завуалированная светом; кроме того, столп теперь отчетливо господствовал над прилегающей территорией. Постепенно до Хлыстова стали докатываться эманации всепоглощающей апатии (сквозила ли она в запахе химикалий или же он улавливал ее на интуитивном уровне), и тогда внутренний «паучок» угомонился. Хлыстов понял: то, что возникло в пустоши, безразлично к нему, к ржавым пескам, к первым лучам рассвета. Оно – как проявление стихии. А со стихией воевать бессмысленно.

Поэтому Хлыстов повесил «мосинку» на плечо. Развернулся, и был таков.

Когда рассвет занялся в полную силу, он уже крепко спал в своей норе под скалой у озера.

3

Хлыстов не жаловался на плохой сон.

Казалось бы, охраняя в одиночку столь обширные владения, он не имеет права смыкать глаз. Казалось бы, он обязан без отдыха двигаться вдоль условной границы оазиса, всматриваясь в продуваемые всеми ветрами просторы: не приближается ли кто? Но даже в таком случае проникнуть сюда мог кто угодно: один, как известно, в поле не воин.

Вот только спал он спокойно. Знал, что верный «паучок» под ребрами бдит день и ночь; что в случае тревоги мохнатенькие лапки, оканчивающиеся крючковатыми когтями, забегают по паутинкам нервных волокон, и тогда, словно по щучьему велению, прыгнет в руки пристрелянная «мосинка», а треклятый возмутитель спокойствия сам подставит грудь пуле.

Хлыстов спал с открытым ртом. Иногда он что-то бормотал, шамкал толстыми губами, шумно сглатывал, но затем снова затихал. В том, другом мире его сон не был таким крепким и безмятежным. В другом мире ему не снился океан серой первичной жижи, бурлящей под четырьмя щербатыми лунами. В старых снах он не гонялся за тучами фосфоресцирующего криля, широко распахнув восемь челюстей-лепестков. В другом мире он был всего лишь Ванькой Хлыстом – неудачливым террористом, стриженным под горшок болваном, провалившим не слишком замысловатую акцию в провинциальном Симферополе. Бомба и револьвер остались под колодой на заднем дворе каретного депо, и наверняка какой-нибудь везунчик из тамошних трудяг по дороге в нужник уже отыскал тайник.

Теперь-то ему ясно, почему всё сорвалось в заснеженной тополиным пухом Ак-Мечети.

Потому что тогда он и «паучок» жили раздельно. Он – на юге Империи, а «паучок» – в мрачном океане под четырьмя лунами.

В полдень Хлыстов проснулся.

– Петруша, милый! – доносился из ямы осипший голос неугомонной пленницы. Скорее всего, она звала Хлыстова не в первый и даже не в десятый раз. – Мразь немая! Покажись же мне…

Он вышел из пещеры и принюхался. Воздух, обычно вкусно пахнущий озерной жизнью, стал другим. Даже в недоступном ветрам сердце оазиса ощущался чужеродный запах химикалий. Световой столп, объявившийся в пустоши, давал о себе знать на всю округу.

Хвостатые лягухи перестали плескаться и затаились, как будто перед песчаной бурей. Ничто не ухало среди ветвей неподвижных деревьев. Одинокая стрекоза, сверкая пятью парами крыльев, выплыла из тумана; за ней тянулось облако мелкой мошкары. Хлыстов взмахнул рукой и поймал стрекозу. Хрустнули, сминаясь, слюдяные крылышки. На дыхальцах, расположенных вдоль тела, вспенился липкий секрет. Хлыстов машинально сунул насекомое в рот и принялся жевать. Мошкара, лишившись флагмана, удрученно жужжала над головой хозяина оазиса.

Стрекоза сильно кислила. Это означало, что в ее брюшке накопилось достаточно соков и что она способна перелететь через пустошь.

Хлыстов чертыхнулся: он сложил два и два, и полученный результат ему не понравился. Маленький мир оазиса менялся. Невидимое движение ощущалось в воздухе, в воде и даже в солнечном свете. Преображение текло в абсолютном безмолвии, спокойно и слаженно. Не было пробирающих до мозга костей эманаций страха, не было гнилостного запаха смерти – верных спутников приближающейся катастрофы. Словно кто-то тихой сапой повернул рычаг и запустил скрытый механизм всеобщей метаморфозы. Словно происходило всё согласно высшему замыслу.

Тогда он спустился к озеру.

Мелкая волна, как и вчера, точила черный базальт прибрежных глыб, успокаивающе шуршал трубчатый камыш. В воде стального цвета отразилось одутловатое лицо; жилистые руки погрузились в теплый ил. Несколько минут Хлыстов слепо шарил на мелкоте, не обращая внимания, что вода заливает за голенища сапог.

Когда Хлыстов вынул руки из ила, между ладонями у него темнел шар, облаченный в упругую мембрану. Он нашел, что искал. Вскрыл, не долго думая, мембрану и вновь ругнулся: под кожицей оказалась снулая хвостатая лягушка.

– Да что это вы?.. Столковались?..

Никто не учил его разбираться в повадках обитателей ржавого мира, да только отчетливо понял Хлыстов, зачем это хвостатая лягушка зарылась в ил и вырастила вокруг себя заполненный водою кокон. Пупырчатое создание готовилось к длительной засухе!

Деревья замолкли… стрекозы приготовились к перелету… лягушки ждут, когда пустыня сожрет оазис… Каждая живая тварь что-то там понимала, и лишь он – хозяин сих роскошных владений – впервые оставался не у дел.

Хлыстов забежал в пещеру за биноклем. «Петруша! – орала в исступлении пленница. – Не губи! Дай знак, что жив!»

– Револьвер и бомба… ждут в тайнике… на заднем дворе… – шептал он, взбираясь по щебню на возвышение между оазисом и пустошью.

Световой столп сгинул.

Над пустошью скучились пегие облака. Сквозь них пробивались лучи непривычного для глаз цвета, точно в вышине за дымчатой завесой скрывалось лиловое солнце. Причем лучи падали весьма избирательно и освещали ограниченную площадь. Внутри овала, на котором поместилось бы доброе поле пшеницы, возвышалось нечто, здорово похожее на мексиканский кактус-гигант. Как и его предшественнику – столпу света – лже-кактусу были присущи вертикальные борозды на стволе. Кроме того, имелись у него и редкие ветви, оканчивающиеся широченными листьями-ластами, а вершина подпирала те самые пегие облака. Возле этого дерева или… башни явно что-то происходило.

Хлыстов приник к окулярам бинокля. В груди его нарастал трепет: маленькому «паучку» с мохнатенькими лапками было боязно, но одновременно до смерти любопытно.

Что-то большое и неповоротливое топталось на дальней стороне отвоеванной у пустоши территории. Оно то появлялось, то исчезало из виду, скрываясь за загадочными полусферами, бог весть каким образом очутившимися здесь. Ну да черт с ним, с большим и неповоротливым, – Хлыстову приходилось видеть множество нелюдей, способных ошеломить размерами. Черт с ним! – ведь остальное было куда неожиданнее и интереснее.

Полусферы блистали отраженным светом, Хлыстов мысленно сравнил их с каплями росы, увеличенными до размеров деревенских изб, – такой, наверное, видят росу снующие в траве муравьи. Хлыстов не понимал, как и откуда могли появиться столь объемные и, несомненно, тяжелые предметы (или строения), за то время, пока он спал.

«Они ведь не грибы, чтобы из земли за одну ночь выпрыгнуть!»

А на ближней стороне из каменистого грунта торчали корявые ветви лиловых кораллов и довольно высокие мутно-белые друзы, напоминающие подтаявших снежных баб. Эти тоже появились неизвестно откуда, не иначе как из воздуха. Хлыстов прикинул, что кораллы ему по пояс, а друзы – на целый фут его выше. Над этой порослью в воздухе неподвижно висели полдюжины… бабочек! Бабочки тоже были лилово-серого цвета, и на обычных бабочек походили не больше, чем хвостатые лягушки – на лягушек, а десятикрылые стрекозы – на стрекоз. И размах крыльев у них – ого-го! Хлыстов представил, что такое «насекомое», если бы пожелало, то легко подняло бы человека над землей. Зазубренные вдоль краев крылья ритмично двигались вверх и вниз, – как причудливые опахала они обдували кораллы и друзы, воздух над которыми дрожал, точно от печного жара.

В чужом и враждебном человеку мире ржавых пустошей пустил корни еще более причудливый и чужеродный мир. На грязно-рыжем полотне образовалась синяя, окантованная завесой дрожащего света, заплата. Цвета холодной части спектра, казалось, излучали враждебность…

Нет, нет, нет!!! Неправильно!

Хлыстов с шумом потянул носом воздух: не ощущал он недружелюбия или иного дурного настроя. Только монотонную апатию; равнодушие крестьянина, обреченного до конца своих дней окучивать репу. «Паучок» расслабленно пошевелил лапками, «паучок» уверился, что на его место в центре паутины пока не претендуют.

А Хлыстова неожиданно проняло. Хлыстов сел, задрал голову к небу, – оно оставалось чистым над оазисом. Хлыстов поерзал и расхохотался. От души расхохотался, до слезок на прищуренных глазах.

С одинаковой скукой, с тем же самым равнодушием, с каким накатывал Синий мир на Ржавую пустошь, нажимал на спусковой крючок он – террорист и хозяин единственного оазиса на тысячу верст окрест – Ванька Хлыст. Он был тоже – нечто вроде стихии, которую не предугадать и от которой не уберечься. Правый ли, виноватый ли – всё одно; так думалось ему на протяжении жизни. Если на пути твоем стоит человек, а в руках у тебя – револьвер, значит, бог уже решил за вас двоих, кому гореть, а кому песни петь.

Поэтому, сидя на остром щебне и хохоча, Хлыстов твердо знал, что Синие сомнут его без личной ненависти, без претензий на место под солнцем и без каких-либо угрызений совести. Сомнут его, сомнут разрозненные банды людей и нелюдей. В конце концов, ржавым пустошам придет конец. Повсюду воцарится чужеродная синь, а тишину наполнит шорох крыльев тысяч и тысяч исполинских бабочек, висящих над бескрайними полями лиловых кораллов.

* * *

Он выпустил пленницу на солнышко.

Ева без особой охоты поковырялась пальцами в банке с тушенкой, от сухарей отказалась вовсе. На белом лбу баронессы поблескивала испарина, на лице появились болезненные розовые пятна. Она то и дело кашляла и прижимала к груди полупрозрачные руки.

Хлыстов чистил револьверы и время от времени поглядывал на пленницу исподлобья. Та грела ладони над углями в костерке, что-то напевала сама себе на одной ноте, словно дряхлый акын. Плоха была барыня-сударыня. Тут и в воду глядеть не стоило, чтоб сказать, сколько ей осталось…

И зачем ему понадобилась эта на ладан дышащая аристократка?

Первоначально его замысел был простой. Косматые хозяева, державшие в кулаке страну ржавых песков, куда-то сгинули, и дышать стало свободнее. Он уже нашел оазис, нашел оружие, еду и утварь, обустроил пещерку. Оставалось только поймать в пустошах барышню помоложе да поздоровее, и зажил бы тогда он – Ванька Хлыст, террорист без рода и племени, – как король. Тут тебе и «наследственные» земли, и хоромы каменные, и какой-никакой, но род-приплод.

Разыскать женщину Хлыстову помог нос, который стал невероятно чувствительным. В лагере людей, разбитом у осушенного канала, маялась от безделья и голода плохо говорящая по-русски толпа. С толпою он разделался в два счета, единственную барышню приласкал по голове прикладом, перебросил через плечо и утащил в пустошь.

Но – увы! – семьи не получилось: в последний момент заупрямился тот самый «паучок». Почему-то тошно ему было от этой женщины, – то ли запах ее не понравился, то ли что-то еще не устроило. Хлыстов покружил вокруг младой дворянки, точно боров, затем махнул рукой и бросил ее в яму.

Отныне баронесса Беккер стала его заделом на будущее.

Придет «черный день», и он продаст пленницу либо обменяет на что-то нужное. Хлыстов всё продумал: в мире, где одежда, утварь и еда стоят дороже золота, молодая женщина почти бесценна. За нее он вправе требовать что душа пожелает.

А если уж совсем «припечет», то он ее сам… ножом по горлу, как овцу. Приходилось же когда-то потчеваться человечиной… Чего уж кривить душой… Да, не хотелось бы марать руки об ополоумевшую дворянку, только голод не тетка.

– Рабыня благодарит доброго массу за то, что позволил чернокожей девушке посидеть у костра, – проговорила баронесса бесцветным голосом. – Рабыня готова вернуться на плантацию…

Хлыстов все-таки вздрогнул. Не собирался, но поздно спохватился… и вздрогнул.

…Мертвый корабль лежит на боку, мачты упираются в рыжий грунт. Недовольные трутни выбираются из темных люков. Вот их вожак выходит вперед. «Мас-са!.. Мас-са!..» – хрипит он почти по-человечьи. Затем гремят выстрелы…

Он поднес револьвер к лицу. Из дула лился густой запах свежей смазки; едва-едва различался пороховой душок. Да, револьвер был славно пристрелян; сколько раз он помогал засевать бренную плоть чужаков свинцовыми семенами смерти.

– Куда мне теперь, Петрушка? В яму, да? Или масса позволит еще немного погреть косточки?

Не дождавшись ответа, Ева пожала плечами и поднялась на ноги. Побрела к озеру, поглядывая искоса на Хлыстова. Необычная синева, разлившаяся в небе на северо-востоке, просочилась сквозь ее внимание, словно вода через решето. Да и зачем ей было глядеть на небо? Ведь всё самое важное для нее находилось на земле.

Она сбросила с плеч шубу и, как по ступеням, спустилась по мокрым валунам к воде. Присела на крайнем, склонилась над своим отражением.

Озеро было необыкновенно тихим. Оно как будто затаилось.

Баронесса стала стирать. Чулки из темного шелка истончились до неприличной прозрачности, на пятках появились откровенные дыры. Но заменить их было решительно нечем. Она бы попробовала починить, – хоть и не знала, как это делается, – но где взять иглу и нить? Петрушу лучше не просить, он и так глядит волком. Точно баронесса его томит в вонючей яме, а не наоборот.

– Я искупаюсь…

Он отложил револьверы, встряхнулся, словно пес. Подбросил в костер пару корявых веток перекатиполя. Прилег на бок и уставился на озеро отсутствующим взглядом. В теплом тумане сновала неясная фигурка, она напоминала Хлыстову трепетный огонек свечи: вот-вот погаснет на сквозняке.

Ева плескалась долго. Плавала вдоль берега туда-сюда. Отдыхала, лежа на спине; погружалась в воду с головой, «парила» ноги возле горячей середины озера. Она усердно оттягивала время возвращения в яму.

Потом что-то пошло не так. Чересчур громко забили по воде ладони, а брызги взлетели тучей и упали на берег.

Ева закричала:

– Тону! Мамочка!! Ой… – Она ушла под воду, вынырнула и забилась еще сильнее. – Петруша, спаси! Тону!!

Хлыстов пробурчал проклятья. Нехотя встал, сбежал по камням к озеру. Ева была уже у берега: она почти выбралась, но ноги почему-то не слушались ее.

– Помоги же! Ну!!!

Она снова упала и снова поднялась. Она задыхалась и рыдала в голос. Раскрасневшаяся, растрепанная, исходящая паром, жуткая и не похожая на саму себя.

Хлыстов, переборов приступ отвращения, протянул баронессе руку. Ева же быстро села, погрузившись в воду по плечи, и сунула пальцы в ил.

Секунду до того она еще колебалась. А вдруг не выйдет?.. А вдруг она сама подписывает себе приговор?.. Было понятно: безголосый Петруша не простит задуманного и определенно не станет церемониться.

Но в этот тихий день баронесса совершенно отчаялась. И дырки на чулках – как бы это прозаично ни звучало – стали последним аргументом во внутреннем споре, который терзал ее на протяжении многих дней. Итак, она решилась.

Пальцы сомкнулись на чем-то твердом и округлом, скрытом под слоем ила. Она до сих пор понятия не имела, в чем заключалось ее спасение. Сердце отчаянно заколотилось, наполняя мышцы разгоряченной кровью. В тот же миг Ева прыгнула вперед. В ее руках белела массивная, в два локтя длиной, кость. Не долго думая, баронесса ударила своего палача.

Внутренний «паучок» вновь не сплоховал. Хлыстов проворно отпрянул. Обглоданный сустав размером с детскую голову промелькнул перед его чувствительным носом.

Баронесса поняла, что промахнулась. Завыла обреченно и зло. Сделала шаг, развернулась и замахнулась еще.

Упала!

Зашумело в ушах; в рот и нос хлынула теплая, как парное молоко, вода.

Сейчас он схватит. За длинные волосы или за шею. Потянет вверх – стриженный под горшок идиот ведь невероятно силен! – затем одним движением свернет ей голову.

Непременно брыкаться! Царапаться и кусаться! Бороться! Отбиваться!! Больше такого случая не будет!!!

Вновь на ногах! Клокочет в глотке вода… Ее оружие, ее первобытная дубина, описывает в воздухе дугу: баронесса готова ударить во второй раз, хотя почти ничего не видит.

…Хлыстов лежал на камнях, раскинув руки-ноги. Светло-русые волосы стали почему-то коричневыми. По темному в зеленоватых прожилках боку валуна в озеро стекали алые струйки: ни один «паучок» не в силах сделать поверхность под твоими сапогами сухой…

Ева выпустила кость, пошатнулась. Теперь ноги действительно перестали слушаться. Вот незадача! Она поползла к берегу – к счастью, до него было рукой подать; она то и дело хлебала воду и кашляла каждую секунду.

Выбралась полуживая (или полумертвая), будто жертва кораблекрушения. Откашлялась, отдышалась, перевела дух. В оазисе царила тишина: ни уханья деревьев, ни возни хвостатых лягушек, только истово стучало сердце молодой баронессы.

Одна! Свободна!!

Трудно было поверить, что ее ночной и одновременно дневной кошмар валяется бездыханный. Распластался на скользких камнях – мешок с конским навозом! Мозги набекрень, на лице – оскал.

Его больше нет! Одна!..

…Бежать!!!

Грудь Хлыстова бурно вздымалась. Будто что-то настойчиво пыталось выбраться из-под засаленной рубахи. Он застонал, вернее заворчал, как медведь. Не открывая глаз, положил ладони на лоб. Пошевелился всем телом, пробуя привстать.

Ева прижала к побелевшим губам кулаки и завизжала так пронзительно, что по озерной глади прошла крупная рябь; так громко, что ее мучитель едва не потерял сознание снова. Кинулась от воды прочь, наверх, туда, где лежала ее одежда. С ходу всунула босую ногу в один сапог, потом во второй. Натянула шубу, торопливо скомкала остальное тряпье, прижала к груди…

Он шел следом за ней. Его руки были испачканы кровью, в глазах полыхал черный огонь. Рубиновые ручейки струились по жилистой шее и скатывались за ворот рубахи. Он пока не мог бежать, – даже быстрый шаг раненому зверю давался с превеликим трудом. Он продолжал глухо ворчать, он глядел на нее, не мигая.

Баронесса побежала что было мочи. Мимо замолчавших деревьев, через проволочные ветви кустарников, по пружинящей циновке охряных мхов. Капли воды срывались со спутанных волос, с впалого живота и быстрых ног. И не было никого, кто бы мог за нее заступиться. Никого, на много миль вокруг – только холодная пустыня; только два человека – жертва и преследователь. Последнее единоборство.

Или я, или он!

…Шаг за шагом, быстрее и быстрее. Прикоснулся к затылку: кровь перестала хлестать. Что ж, живы будем, пока не помрем. «Паучок» в груди бьется об ребра, что птица об клеть. Беги, человек! Беги за ней!!

Догони и прикончи!

…Взлетела, не чувствуя ног, на щебнистый пригорок. Бросилась вниз. Не глядя куда, наугад, прижимая к груди неудобный сверток влажной одежды. Ветер сунул под шубу холодные руки, безнаказанно ощупал мокрую спину. А позади уже слышится дробный топот подкованных каблуков.

Живуч же, песий сын!

Стелется однообразная долина, каменистая и рыжая. Спрятаться негде, негде укрыться. Пыльная бесконечность, замкнутая по кругу линией горизонта. И только сияет впереди необычная синева. Как будто ворота в другой мир открылись, как будто подсказывает кто-то, куда нужно уносить ноги.

…Он одолел подъем. С изумлением обнаружил, что барыня-сударыня сломя голову несется к Синим. А Синие… Ах, Синие! Что за пройдохи! Синий занавес мерцает уже под боком: и половины версты до него не будет. Очередной кусок, отрезанный от пустоши, пока лыс и гладок. Не успели прорасти на нем лиловые кораллы и белые кристаллы: видно, их время еще не пришло. Но серебрится щебень, освещенный чужим светом, – точно изморозью покрыт. И пегие тучи к оазису ближе придвинулись: тяжелые и грубо скроенные, словно вылепленные из холодного пара вручную.

Куда бежишь, дуреха? Разве не видишь, что они совсем другие?

Ева же мчала, ни о чем не думая. Как на крыльях летела баронесса навстречу загадочной синеве. Больные глаза служили ей дурную службу. Она видела лишь врата. А в проеме врат – смутные тени и контуры чего-то большого, чего-то, что ползло ей навстречу.

Не добежала до синевы. Не попала под лучи, сочащиеся из пегих туч. Шагов сто оставалось до границы, когда появились неожиданные ощущения. Громко затрещало в ушах, как это случается на горных перевалах. Дыхание сбилось, а подошвы как будто нарочно стали липнуть к земле. Тогда ей волей-неволей пришлось перейти на шаг. И всё же Ева с завидным упорством продвигалась вперед. Вперед – навстречу туманной громаде. Баронесса по-прежнему видела перед собой лишь серо-синий силуэт и не имела представления, чем бы он мог быть на самом деле. Окружающий мир с каждым ударом сердца становился более и более расплывчатым. Контуры дальних строений в глубине синего пространства и вовсе двоились, а то и троились. Потом появился зуд в зубах, нос наполнился теплой влагой. Она провела рукой по лицу и увидела на ладони кровь. Взых! – пронзила невидимая игла голову: это была острая боль, вроде приступа мигрени, и одновременно резкий звук в ушах.

Остановилась, качаясь от дурноты и слабости. Уронила бесполезную одежду. Зажала уши в тщетной надежде защититься от невидимых жал. Затравленно оглянулась, силясь разглядеть источник своих бед. Но увидела лишь тусклую тень, мчащую за ней след в след. Неожиданно поняла, что на этом – всё. Убежать не удалось! И тогда Ева подумала с неуместным злорадством, что Петруша останется с носом. Точнее, не с носом, а с ее безжизненным телом. Закончилась сказка суровой, в чем-то издевательской моралью: мол, ты росла в неге и богатстве, а сдохнешь больной, убогой клячей у черта на куличках, аминь.

И она упала. Но не на землю (вернее, не только на землю), но в черноту, поглотившую мир от горизонта до горизонта.

…Хлыстов учуял беду мгновенно. Чем ближе он подходил к владениям Синих, тем сильнее обжигало ноздри воздухом. Сверхчувствительный нос пылал, как будто Хлыстова заставили вдохнуть молотого перца.

У строптивой жертвы дела шли не лучше. Как же, как же: заплетаются ноги, а саму водит из стороны в сторону, словно хватившую лишнюю чарку потаскуху. А теперь и вовсе остановилась, упустила одежонку, зажала уши…

Неожиданно пустошь скакнула у него перед глазами. Подпрыгнула и раздвоилась лиловая линия горизонта. Хлыстов споткнулся и ошеломленно поглядел по сторонам. С пустошью было что-то не так. Или это с ним, с его глазами, было что-то не так. Всё, что его окружало, пошло какой-то рябью, исказилось, точно в кривом зеркале. Скорее всего, слишком уж крепко он приложился затылком об треклятые камни.

А девке-то совсем худо: на землю свалилась. Сейчас он ее достанет, всего-то осталось… К тому же горизонт вернулся на место, фокусы со зрением прекратились.

Тварь, застывшую на краю владений Синих, он старался не замечать. Тварь как будто колебалась: стоит ли выходить за пределы, очерченные занавесом из холодного света, в обычную пустошь. У твари был массивный костяной гребень за головой и пара огромных, лишенных век, но вполне человеческих глаз. Только со зрачками вышла какая-то путаница: в одном глазу их было два, а во втором – зачем-то сразу пять. И тварь неотрывно следила за прямоходящими млекопитающими, нависая над ними утесом могучих мышц и толстой кожи, а те без стеснения разыгрывали сцену со всеми земными страстями.

…Как же близко подобралась негодная сударыня-барыня к Синим! Небось, решила своим бабьим умишком, что примут они ее с распростертыми объятьями? Что приголубят, будто родную?

Взых!

Хлыстов упал на колени, схватился за голову.

Что за боль! Что за звук! Мурашки по коже… Нечто подобное он испытал однажды. Давным-давно. Когда медленно умирал от энцефалита на руках у матушки. Тогда была лихорадка, были бесчувствие и бред, наполненный визгом невидимых игл, снующих от уха к уху.

«Паучок» сердито дернулся, – он ничего не понимал. Хлыстов же не дал маху. Поднялся с колен и пошел вперед. Пригнувшись, будто навстречу урагану; с трудом переставляя ноги, обутые в тяжеленные сапоги. Он-то сразу догадался, что означает «обстрел» невидимыми иглами.

Просто у твари не было «мосинки». Иначе остаться бы Ваньке Хлысту и его нерадивой пленнице здесь навсегда, на потеху солнцу и ветрам.

Тварь защищала территорию Синих как могла. Она действовала с той же механической точностью и тем же хладнокровием, с какими Хлыстов расстреливал незваных гостей из пустоши. Твари было наплевать на двух мелких уродцев, она монотонно долбила в их головенки чем-то невидимым и определенно вредным для здоровья. К счастью, не столь вредным, как свинцовые пули.

Наконец, дворянка оказалась у него на плече. Хлыстов даже не побрезговал подобрать ее бабское тряпье. В последний раз смерил взглядом застывшую на границе двух миров большеглазую гору мяса. Эх, бомбу бы сюда!.. Или, на худой конец, револьвер. Уж он не промахнулся бы по этим выпученным глазищам.

Побрел, скрежеща зубами, от лиха прочь. Пригорок, за которым скрывался оазис, казалось, был так далеко… словно на другой планете.

Занавес чужеродного света продвинулся на несколько футов вперед. Синий мир откусывал от пустоши кусок за куском.

4

Пегие тучи нависли над оазисом.

Кожистые деревья стали ниже; они поджали остроконечные ветви и присели, грозя чужим небесам кулаками крон и одновременно готовясь принять удар.

Но тучи неумолимо ползли вперед… впрочем, и не тучи это были вовсе. Если бы кому-то удалось подняться на версту или две, да с увеличительным прибором – даже с самой простой лупой, – он бы обнаружил, что предвестники Синего мира состоят не из водяного пара, а из непоседливых гранул, похожих на снежную крупу серого цвета. Каждая гранула вела себя так, словно была живой, словно комар или мошка в туче гнуса.

Угрюмая тень накрыла озеро с горячей водой. Сумерки опустились на базальтовый клык, в кариозной полости которого скрывалась пещерка Ваньки Хлыста. Угли в кострище, темневшем у входа в пещеру, были еще теплы.

Три долгих часа тень и тишина спорили друг с другом, кто же из них теперь правит оазисом.

А потом настал черед ввязаться в спор синему свету.

Он грянул, как ливень, – косыми стрелами лучей. Полился беззвучно, жарко и исчерпывающе.

В тот же миг оазис наполнился потрескиванием и шорохами. Это отваливалась от деревьев потемневшая кора и скрывающиеся под ней слои мышечных волокон. Деревья погибли; вместо них остались, словно печи вместо сгоревших изб, хорды из пористого известняка.

Погибли, не выходя из летаргии, хвостатые лягушки. Вода, слой ила и мембраны коконов оказались хлипкой преградой для смертоносного излучения.

Толстая циновка охряных мхов превратилась в перину из невесомого пепла.

Синий свет пробрался даже в пещерку Хлыстова. Правда, звериное логово держалось дольше всего, но вскоре и оно сдалось. Под сводом зазвучали приглушенные хлопки взрывающихся в тайниках консервных банок.

Хлыстов наблюдал за гибелью оазиса в бинокль.

Верную «мосинку» с примкнутым штыком он держал в свободной руке. В плечо давил мешок, набитый доверху едой. Ветер трепал полы черного макинтоша, а на голове красовалась шляпа с широкими полями: Хлыстов был готов к переходу через пустошь. Его маленькое царство пало, только Ванька Хлыст не раскис. Ванька Хлыст на то и Ванька Хлыст, чтобы улизнуть по-тихому, прежде чем станет совсем горячо.

Пленница сидела неподалеку и бездумно перебирала связанными руками камешки. Глаза ее потухли, а движения были вялы и неуклюжи. Даже одежду она надела кое-как, шиворот-навыворот. И шла за Хлыстовым, едва переставляя ноги, словно желала смерти обоим: ведь синий занавес неумолимо полз за людьми.

Но вот Хлыст опустил бинокль. Поглядел сверху вниз на пленницу, высморкался. Затем дернул за веревку, один конец которой был привязан к его поясу, а второй опутывал баронессе запястья.

Ева мотнулась, как марионетка в руках у начинающего кукловода, и выронила камешки. Это происшествие вогнало ее в еще большую тоску. Она опустила голову, захныкала и принялась подбирать кусочки малинового кварцита.

Хлыстов снова потормошил пленницу: мол, хорош сидеть! Идти предстояло далеко. Путь к ближайшему кораблю – сухогрузу с сахарным песком в трюмах – преграждал стремительно разрастающийся анклав Синих. Хлыстов не рискнул совершить марш-бросок мимо движущейся границы. Он знал, где находятся еще четыре корабля людей, но доберется ли он до них с грузом на веревке? С обузой, которая нетвердо стоит на ногах?

…Или ее прямо сейчас, не долго думая, штыком в шею? Мучиться сударыня-барыня долго не будет, и пули не надо тратить.

Он снова высморкался. Перехватил винтовку поудобнее… затем повесил на плечо.

Нет, жалко. Когда оазис потерян, когда пещера с тайниками потеряна, безрассудно разбрасываться оставшимися вещами. А молодая баба – вещь ценная. Ценнее не отыщешь. Он ее сменяет, обязательно сменяет. Баба ему еще здорово пригодится.

И тогда он решился. Зазвучала нечленораздельная, тягучая речь:

– Подобру пойдешь – подарю, кому пожелаешь. Или… кха… первым встречным, или тем, кто приглянется… кха… тебе.

Баронесса приподняла голову. Секунду или две она вообще не могла понять, что произошло. В тусклых глазах проклюнулись огоньки интереса.

– Entschuldigen sie? – сорвалось с посиневших губ.

Хлыстов положил руку на горло и, морщась, слово в слово повторил сказанное. Он даже запыхался от усердия. «Паучок» недовольно заерзал под ребрами. «Паучку» не нравились внутренние вибрации, которые позволил себе его человек.

– Значит… Петруша говорящий, оказывается… – Ева удрученно покачала головой. – Чего же ты до сих пор молчал?

– С едой мне не о чем толковать, – буркнул Хлыстов. – Ну, что решила?

* * *

В первый день они без труда отыскали место для ночевки.

Синий занавес скрылся за горизонтом. Теперь везде, куда не повернись, были лишь камни и пыль. Ничто не цепляло взгляд. Такой однообразный и унылый пейзаж вогнал бы в тоску даже самого безудержного весельчака.

Сияло красноватое солнце, ветер силился засорить им пылью глаза и сбить с пути. Но Хлыстов уверенно шел вперед и вел за собой баронессу. Ева решила, что он ориентируется по каким-то известным лишь ему приметам. Время от времени ее спутник останавливался, запрокидывал голову и принимался нюхать воздух. Ева же крутила пальцем у виска (правда, только в мыслях). Она ни на секунду не допускала, что Петруша прокладывает путь через пустыню, полагаясь на нюх.

После долгих месяцев, проведенных в яме, простор равнин Ржавого мира пугал баронессу. Выступали слезы, когда она думала о том, сколько сил и здоровья выпили из нее черные скалы. Теперь она ни на что не способна; разве только – идти на привязи за тугим на ум убийцей, субчиком бесчестным и коварным. Как убедительно он разыгрывал немого! Лицемер!.. Будь у нее хоть немного сил! Где же они – силы? Где мужчины, которые клялись когда-то оберегать ее? Ну конечно! – чего только не брякнешь, чтобы добиться расположения родовитой красавицы! Увидели бы ее велеречивые господа в пенсне сейчас – грязную, ободранную, вырядившуюся в лохмотья. Хорошо, что здесь не водятся вши и блохи, – пожалуй, это была единственная поблажка, которую сделала ей лихая судьба.

…Он рванул крышку присыпанного пылью люка.

Ева отшатнулась от рыжих струй, хлынувших в разные стороны. Два раза громко чихнула и наклонилась вперед: оказалось, что под люком скрывалась узкая щель, ведущая под землю.

Опять яма?!

Хлыстов вынул из кармана нож, подтянул баронессу к себе, – их по-прежнему связывала веревка. Раз-два, – и та оказалась на свободе. Жестами (по привычке, что ли?) Хлыстов приказал Еве спускаться вниз.

Баронесса присела на корточки. Хворые глаза не сразу разглядели веревочную лестницу, уходящую в темноту.

– Это ты сделал?

Вопрос повис в воздухе.

Она повернулась к Хлыстову. Проговорила, задыхаясь от ненависти:

– Может, довольно молчанки? Ты ведь раскрыл карты!

Хлыстов мотнул головой и поправил ремень винтовки.

– Ну… Как знаешь… – Она опустила ноги в щель, нащупала перекладину лестницы. Струйки песка срывались с проема и исчезали в темноте. – Если так тебе покойнее…

Свет, который возник непонятно откуда, прогнал тьму. Ева спрыгнула с нижней ступеньки и изумленно округлила губы.

– О-о-о… Боже милостивый… Что это?

Это был отрезок подземного коридора, с двух сторон запечатанный обвалами песка и щебня. Довольно узкий, тем не менее способный послужить надежным убежищем от ночных ветров. Ева подошла к стене и осторожно приложила ладони к отшлифованному до стеклянной гладкости камню. Свет, который лился с его поверхности, тут же стал ярче. В глубине проступили неясные очертания. Ева отпрянула: ей показалось, что на стене проявилось изображение гротескных фигур. С ними было что-то не так… Нечеловеческие пропорции? Звериные маски на лицах? Баронесса подслеповато прищурилась: или это люди со звериными головами?

Она так засмотрелась, что не заметила Хлыстова: а тот бесшумно, словно привидение, возник рядом. Ева отпрянула, диковинные картинки растворились в светящемся тумане. Стена вновь стала равномерно белой.

– Что-нибудь увидела? – спросил Хлыстов.

– Ничего, – соврала она с мстительным холодком в голосе.

– Брешешь?..

– Я ведь ответила тебе, Петруша.

Какое-то время Хлыстов пристально смотрел на стену. Казалось, камень заплачет, не стерпев столь въедливого взгляда. Потом Хлыстов повернулся к Еве, его широкие ноздри трепетали.

– Я не Петруша, – произнес он едва разборчиво.

– А кто тогда? – поинтересовалась баронесса.

– Это не важно.

– Тогда почему бы мне не называть тебя Петрушей, как я делала раньше?

– Потому что злить меня – не шибко умная затея.

С этим сильно не поспоришь. Ева сдалась. Опустила глаза, вжала голову в воротник шубы. Отступила.

Тогда, не сводя с баронессы глаз, Хлыстов поморщился, потрогал затылок и убедился, что рана всё еще сочится. Ева замерла ни живая ни мертвая. Ей показалось, что он ее непременно ударит, так побагровело и без того неприятное лицо этого человека.

Но Хлыстов оставил ее в покое. Подошел к завалу и принялся деловито рыться в песке. Через несколько минут он откопал плоский металлический ящик – во времена рабочих лагерей в таких пеналах хранили лопаты.

– Вижу, всё ты предусмотрел, – подытожила Ева. – Я-то думала, куда он пропадает… День – нет… Два дня, три дня, – а его нет и нет.

Хлыстов открыл ящик. Вынул новенькую шинель и бросил ее на каменный пол. Усевшись, достал из ящика бумажный сверток. Ева вытянула голову: под бумагой оказался острый осколок сахарной головы. Хлыстов, не глядя, швырнул сахар пленнице. Баронесса поймала осколок, точно дрессированная собачка. Отбежала с ним в дальний конец коридора, опустилась на пол и принялась облизывать подачку, точно то был петушок на палочке.

– Если надумаешь спать… – медленно проговорил Хлыстов, как бы сомневаясь, стоит ли заводить об этом речь. – Знай: здесь снятся страшные сны.

* * *

«Паучок» бежал по черным волнам.

Легкий и проворный, как озерная водомерка, прыгучий, как летающая рыба. С гребня на гребень, вниз по пологому скату и сразу – вверх на следующую волну.

«Паучок» был не один, его окружали сотни тысяч таких, как он. Маслянистую поверхность первичной жижи покрывал шевелящийся ковер, сотканный из мохнатых спин и лапок. Серебристые луны звали «паучков» в дорогу: навстречу полярному сиянию, водопадом низвергающемуся из рокочущих небес в океан.

Их засасывало в стену из разноцветных огней. «Паучки» исчезали, растворяясь в вихре излучений. Они теряли ощущение колышущейся поверхности под собой, и хрустальный зов четырех лун стремительно отдалялся. Они теряли себя и обретали вновь…

…но это было совсем иное место.

Вз-з-з-з-з! – визжит дисковая пила.

От собственного крика рвутся барабанные перепонки.

Он прикован к прозекторскому столу. Он не может пошевелиться, бесполезные проклятья и угрозы сами собой слетают с губ. Над ним нависает пещерный свод; под сводом – железная балка. Вокруг балки обвивается, словно удав вокруг ветки, нечто мохнатое и многоглазое.

Главное чудище мира ржавых пустошей… Есть еще другие – безликие химеры-великаны, быстроногие железные каракатицы и крысы-люди. Но эти – которые похожи на генеральские шубы – самые опасные, они заправляют всем и вся.

Однажды их оставил с носом Ванька Хлыст, которому палец в рот не клади. Провел мохнатых нелюдей и их прихвостней, – сбежал в пустыню, прихватив с собою запас воды и добрый ломоть вареного мяса. Но недолго радовался воле бывший террорист: его выследили с воздуха. Сбросили сеть с летающей машины, затравили крысами-людьми.

Он думал, – его вернут в лагерь. Думал, заставят снова кидать землю… Но нелюдям зачем-то понадобился человек. Летающая машина доставила неудачливого беглеца в горы, где у хозяев было что-то вроде осиного гнезда.

Вз-з-з-з-з! – опять подает голос пила.

Пилой орудует страхолюдина, похожая на оживший скелет. Это – груда кое-как скрепленных между собой костей, и вместо черепа у нее – что-то вроде большого черного жука. Обычно костяк возит на себе мохнатого хозяина, но сейчас они почему-то разделены.

Вот второй костяк. Проносит мимо лица Хлыстова вместительную бутыль. Сквозь толстое стекло на человека глазеет заключенный внутри паучище. Жуткий, злой паучище. Вообще, здесь всё – омерзительное, гнусное, уродливое, и поверить трудно, что земля не расступается под этой поганью, открывая ей прямую дорогу в ад.

И снова визжит пила, а он заходится криком.

Паучище смотрит на него с укоризной. Паучище уже выбрался из бутыли и вот-вот коснется его лица коготками, которыми заканчиваются щетинистые лапы.

…Хлыстов открыл глаза.

Он лежал на шинели, а над ним стояла сударынябарыня. Лицо строптивой пленницы было бледным, губы дрожали. И шуба ее облезлая как никогда походила на хозяина, изменившего обычному носителю. Женщина держала «мосинку» штыком вниз – над кадыком ее владельца. Увидев, что Хлыстов проснулся, сударыня-барыня отбросила сомнения и ударила.

Штык высек искру, скользнув по каменному полу. Ванька Хлыст как всегда не сплоховал: увернулся, выхватил из-за пояса револьвер.

– У-у-у! Неблагодарная сучка!! – проквакал он своим страшным голосом и выпустил в нее весь заряд.

…Ева закричала. Она уже поняла, что проснулась, но всё равно не смогла удержать рвущийся из груди вопль.

У дальней стены подземного убежища сидел ее мучитель и как ни в чем не бывало хрустел сахарком. Встретившись с ней взглядом, он лениво махнул ладонью.

Мол, я ведь тебя предупреждал. Здесь, барышня, снятся страшные сны.

От светящейся стены исходило ощутимое тепло. Фигуры больше не проступали на гладкой поверхности, но они были там, за светящимся туманом. И их молчаливое присутствие ощущалось как никогда отчетливо. Баронесса поплотнее запахнула на себе шубу, повернулась на другой бок и жалобно заплакала.

Глотая слезы, она стала вспоминать. Двухэтажный дом на Васильевском острове, – здесь прошло ее детство. Мать и отец – улыбаются ей, многочисленные братья – все уж возмужали!.. Милые кузены и кузины – с ними она видится, когда гостит в Данциге. Как странно! – она гостит в родном городе, а живет в чужой стране… Далось же ей это морское путешествие – будь оно проклято! Куда ее понесло? Что она забыла в Ницце зимой?! Густой туман над уснувшим морем… Сиренный гудок парохода; они одни во всем мире, и нет за туманом ничего. Пожилой стюард со старомодными бакенбардами: не угодно ли мадемуазель погреться в кают-компании?

Потом падение… Сокрушительный удар! Пароход содрогается от киля до верхушек мачт. Заваливается на бок. Все кричат, и она кричит. Никто ничего не понимает и не может ничего объяснить! Куда делось море?!

Потом дребезжащий глас: «Покориться! Покориться!! Покориться!!!»

Мир голода и страданий принял ее в свое лоно. Мир кошмарных чудовищ и убийц открыл ей двери.

За что, господи?!

И опять она проснулась, и снова крик сорвался с растрескавшихся губ.

5

Беда! Беда!!!

Чуткие ноздри раздувались, словно кузнечные мехи.

Беда! Отовсюду – беда!

А они с сударыней-барыней застряли посреди ровной, как столешница, пустоши. Небо над ними – чистое-чистое, и цвет у него оранжевый, переспелый. Несутся стремглав шипастые перекати-поле, бурлят на горизонте черно-красные тучи. Беда на севере, на юге! На западе и востоке!

Окружены! Угодили в центр воронки, и воронка эта не стоит на месте. Через час-другой они столкнутся со стеной кипящей пыли и мелкого щебня. Ближайшее убежище – то самое подземелье со светящейся стеной. Если вернуться назад… Нет, не успеют! Ведь за их плечами – безостановочный переход длиной в день. Никак не успеют, пусть даже побегут вприпрыжку.

К тому же сударыня-барыня вконец выбилась из сил.

– Я так больше не могу, – она села на землю. – Я пить хочу! Да и поесть бы… А?

Хлыстов снял с пояса флягу и вложил ее в трясущиеся пальцы пленницы. Ева кое-как отвинтила крышку и с жадностью присосалась к горлышку. Напившись, она попыталась было напомнить об ужине, но поперхнулась собственными словами: столь мрачен и лют был лик Хлыстова.

– Что?.. – Ева поджала ноги. – Что опять не так?

Он жестом приказал баронессе подняться. Ева застонала, но всё же повиновалась.

– Я не могу идти дальше! Мне надо отдохнуть! Ну хоть немного! Я ведь женщина… Ты сам, в конце концов, виноват в том, что я не могу идти! Сколько ты держал меня в яме?! Ты!.. Ты сделал меня калекой!! Ни за что!!!

Слова отскакивали, как от стенки горох.

Ева зарыдала. Снова села, обхватила руками колени, опустила голову.

– Оставь меня, – пробурчала, повесив нос. – Оставь, ну!!

– Буря, – расщедрился тогда Хлыстов. Он ткнул пальцем в сторону бурлящих туч. – Мы – мертвяки, коли не поспешим.

Баронесса подняла голову. Вытерла нос тыльной стороной ладони.

– Ладно… Ладно! Gott verdammt noch mal!!!

Он повел ее в обратную сторону. Только не по следам, а забирая влево сильнее и сильнее.

Ветер стал показывать характер. Завыло, застонало. Заструилась у ног пылевая поземка, зашуршали, обгоняя их, перекати-поле. Благо, что дуло в спины. Ветер будто спешил смахнуть с пути двух упорных человечков, мечущихся по пустоши то туда, то обратно.

Солнце померкло. Грязно-рыжая мгла заволокла пустошь. С небес хлынул град из мелких камешков. Эта шрапнель больно стегала по щекам и словно нарочно заваливалась за шиворот.

…В другое время Хлыстов ни за какие коврижки не связался бы с подобной чертовщиной. Но нынче выбирать не приходилось. Нынче весь выбор – или пан, или пропал.

– Что это? – опешила баронесса. – Ты куда нас привел?..

Хлыстов толкнул барыню-сударыню между лопаток, вынуждая ее переставлять ноги еще быстрее. Он не был настроен читать лекции.

То, что с расстояния казалось вытянутым пригорком, на деле оказалось кораблем. Сигарообразной формы, огромный, словно современный броненосец. С четырьмя мачтами одинаковой высоты, со срезами многочисленных палуб, с надстройками, прикрытыми выгнутыми щитами.

Опустившаяся мгла была не в силах скрыть чужеродность этого давно мертвого исполина. Вроде – обыкновенные мачты, и палубы на первый взгляд самые обыкновенные. Металл бортов – тот тоже, кажется… Ан нет! Несет от этого корабля чем-то таким, от чего немеет под ложечкой, подгибаются колени и проклевывается в душе острый росток панического страха.

Сквозь пыль пробился отчаянный луч закатного солнца. Ева снова раскрыла рот в немом удивлении: она увидела, что борта корабля серебрятся бесчисленными чешуйками. И снова ее мучитель не позволил сбавить шаг. Снова врезал кулачищем по спине, подгоняя к чернеющей в округлом днище дыре.

Он всегда старался держаться подальше от кораблей чужаков, кои встречались ему в пустоши куда чаще, чем корабли людей. Чужая еда была опасна, утварь и одежда – непригодны, машины и оружие – непонятны. Хлыстов ничего не боялся. Даже когда дисковая пила (вж-ж-ж-ж! вж-ж-ж-ж!) гуляла по его ребрам, он чувствовал лишь боль и мучительную жажду отмщения. Но не страх. Однако разумная опаска всё-таки была. Кто знает, что может скрывать тьма внутри построенных нечеловеческими руками отсеков и коридоров? Зачем добровольно совать голову в пасть льва?

Но вот пришлось. И края дыры, через которую им предстояло забраться в трюм, – зазубрены. И правда – пасть…

Ева, которая ни разу не видела корабли нелюдей, интуитивно чувствовала исходящую от исполина с чешуйчатыми бортами угрозу.

– Может, мы… здесь переждем? На-а-а… улице? – без особой надежды спросила она Хлыстова.

– Нет! – бросил тот. Он уже обнюхивал края дыры. Как обычно, обоняние подводило, когда дело касалось этого корабля. Бывал… да, бывал он здесь. Проходил много раз мимо. И знал, что внутри громадины стоит густой дух ладана, который заглушает остальные запахи. Он даже знал, что именно столь сильно благоухает…

– Ох! О-о-о! Боже-боже-боже мой! Что это?!!

Хлыстов отвернулся от дыры, положил руку на горло, с горечью понимая, что разговора не избежать. Сударыню-барыню била дрожь. Она, выпучив глаза, смотрела на обезглавленное тело, залитое чем-то похожим на прозрачный древесный клей. «Клей» давно затвердел, и тело было запечатано внутри вместительной «капли», что комар в янтаре. Словно желая поприветствовать баронессу, из застывшего «клея» тянулась рука, оканчивающаяся трехпалой кистью непропорционально большого размера.

– Здесь много таких, – выдавил из себя Хлыстов. – Они давно мертвы и не причинят нам зла. Когда мы будем внутри…

– Боже! Ему что – отрубили голову?! Давай не пойдем внутрь! Пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста! Я тебя умоляю!..

– …не отходи ни на шаг. Держи хвост трубой…

– …и не спи?

– Ну, можешь не спать.

Они проникли в брюхо чужого корабля. Свист ветра, разгулявшегося в пустоши, обрезало, словно гильотиной. Сквозь чешуйчатые борта просачивался низкий рокот, похожий на шум прибоя, и ничего более. Хлыстов убрал «мосинку» за спину; в одной руке у него теперь теплилась масляная лампада, а в другой темнела вороненая сталь револьвера.

Ева задохнулась. Рот наполнялся густой слюной, и тошнота стала напирать на диафрагму, стоило баронессе сделать глубокий вдох. В чреве корабля было душно и пахло чем-то сладким: какими-то приторными благовониями напополам с канифолью. Чтоб не упасть во время очередного приступа дурноты, Еве пришлось положить ладонь на плечо человеку, которого она ненавидела сильнее всего на свете.

Света лампады было недостаточно, чтобы разогнать тьму в необъятном трюме. Они стояли в центре желтого пятачка, а вокруг колыхалась пыльная чернота. Что-то мерно поскрипывало под невидимым сводом, сквозняки напевали атональные мелодии.

О да! На этом корабле вне всяких сомнений обитали привидения.

Хлыстов двинулся вперед. Зачем ему понадобилось уходить от пробоины, Ева взять в толк не могла. Но делать было нечего, и она потянулась следом, не видя перед собой ничего, кроме спины, обтянутой прорезиненной тканью.

Под ногами сначала шуршал вездесущий рыжий песок, затем зазвенел металл. Палуба была покрыта начищенной до серебряного блеска плиткой: довольно мелкой – в две ладони шириной, с ощутимой выпуклостью в центре каждой.

Вскоре дорогу им преградили застывшие под натеками прозрачного «клея» тела.

Ева обреченно плелась за Хлыстовым. Она зажимала рот ладонью, чтоб не закричать. Мертвецов оказалось много, очень много. И чем ближе к килевой линии корабля, тем больше их становилось. Тела попадались на каждом шагу, лежали они в самых разнообразных позах; некоторые настойчиво тянули сквозь затвердевший «клей» трехпалые, похожие на клешни руки.

И без голов… Как такое могло случиться? Несмотря на дурноту и объяснимый страх Ева недоумевала: ну не может быть, чтобы все погибли одинаково. Чтобы у каждого – раз! – и голова с плеч… Точно по шаблону какому-то!

Клубящаяся мгла подсовывала образ смерти в рваном плаще с капюшоном. С черной косой в мумифицированных лапках. Не она ли вволю потешилась здесь, рубя направо и налево? Не она ли поджидает за занавесом вечной ночи двух заблудших?

…В конце концов, они забрели в ту часть трюма, где ровными рядами стояли кубические контейнеры. Очевидно, в былые времена команда нос сюда не совала. Правда это или нет, но покойников среди контейнеров не оказалось, да и гнусный запах «благовоний» давил на ноздри уже не столь настойчиво.

Хлыстов молча сел на палубу и привалился к стенке контейнера, как к спинке кресла. Ева, хочешь не хочешь, пристроилась рядом. Фитиль лампады сухо потрескивал, и пламя отплясывало трепака. На эфемерный огонек тоннами давила тьма, – до рассвета ему не продержаться. Под невидимым сводом хихикали привидения, роняя слюну на людей, прикорнувших в пятне ненадежного оранжево-красного света.

Баронесса пошарила руками по палубе и выловила из теней пригоршню серебристых цилиндриков и черных кособоких шариков. Поднесла к лицу, силясь разглядеть, что же это валялось у нее под ногами. Особенно Еву заинтересовали шарики: они пахли сырой нефтью и едва заметно мялись пальцами.

– Брось! – приказал Хлыстов сквозь зубы.

Она покорилась, с виноватым видом отряхнула ладони. Но через некоторое время баронесса вновь отвлекла Хлыстова от раздумий.

– Послушай… – Ева обхватила руками плечи. – Брани меня… проклинай… но только не молчи! Мне жутко… Если бы ты знал, как мне жутко!

Хлыстов без интереса посмотрел на баронессу.

– Я раскаиваюсь в том, что однажды заговорил с тобой, сударыня-барыня…

– Я не сударыня-барыня! – обиделась Ева. – У меня есть имя и… и даже титул!

– Можешь взять свое имя и даже титул, и засунуть себе в…

Куда засунуть, Ева поняла скорее интуитивно. Это пищаще-звонкое слово ей не доводилось слышать даже от подвыпивших извозчиков. Хлыстов же почесал дулом револьвера куцую бровь и опустил на глаза шляпу.

– Эх-эх… – насупилась Ева. Привидения под сводом теперь насмехались явно над ней. – Если бы я осталась в лагере… Если бы тебя, ворона, не принесло из пустыни…

Хлыстов положил руку на горло. Проговорил, морщась:

– …тебя рано или поздно бы порешили. И слопали. Если не твои же дружки, так другая пришлая банда. Голод не тетка.

Ева возмущенно выпрямилась:

– По себе о других не судят! Ни Станислав, ни Франтишек не позволили бы и волосинке упасть с этой головы! – Ева тряхнула грязными и порядком поседевшими волосами. – О, они были настоящими рыцарями, Петруша! Благородные, честные!.. Куда тебе, деревенщине, судить!

Хлыстов пожал плечами. Он хорошо помнил, как хрустели шейные позвонки названных господ в его объятьях.

– Слопали бы, слопали. А так… на что-нибудь да сгодишься.

– Надеюсь, что в этом проклятом месте мне встретятся достойные люди!

– Ага. Вот им и сгодишься.

На том разговор и закончился.

* * *

А потом лампада погасла. Измученная долгим ожиданием тьма навалилась сверху, подобно борцу-тяжеловесу, сминая ребра и выдавливая из груди воздух.

Ева вскрикнула. Проснулась. Рядом на корточках сидел Хлыстов. Огонек лампады, который на самом деле и не думал гаснуть, отражался в его расширенных зрачках. Хлыстов пялился на баронессу, поглаживая при этом курок револьвера.

– Что?.. – Со сна она плохо соображала.

– Мешок?.. – прохрипел Хлыстов.

– Что – мешок? – Предчувствуя недоброе, Ева отодвинулась и обхватила руками колени.

Хлыстов наклонился вперед, грудь его ходила ходуном.

– Где мой мешок?

– Откуда… – Ева осеклась. Хлыстов взвел курок и сунул ствол ей под нос. Следующий вопрос прозвучал определеннее:

– Куда ты его дела?

Ева мотнула головой.

– Я же спала! Постой… – Она неожиданно всё поняла; забыв о том, что злить этого человека – «не шибко умная затея», добавила: – Ты тоже спал! Спал и ничего не почуял!

Хлыстов был удручен. Он убрал револьвер и фыркнул. Мелькнула мысль: когда он спал – его действительно сморило после тяжелейшего перехода, – сударыня-барыня могла улизнуть или, чего доброго, всадить ему под ребра штык. Он привык всецело полагаться на пресловутого «паучка», а «паучок» в провонявшем прогоркшим ладаном трюме, оказывается, всё равно что слепой и глухой щенок. Толкается, ворочается беспокойным плодом в утробе, а толку никакого.

– Нюх потерял? – Ева позволила себе дерзкую нотку.

– От тебя так разит кровью и навозом, что… кха… за версту ничего не учуять! – неожиданно огрызнулся Хлыстов. Он подхватил лампаду, винтовку, вскочил на ноги и стал озираться.

– А от тебя козлиной мочой!.. – буркнула Ева.

Хлыстов уже мчал вдоль контейнеров, на ходу заглядывая в просветы.

– Не найдем мешок – вдвоем сдохнем, – бросил он, не оборачиваясь. – Без припасов пустошь не одолеть.

Привидения вновь захихикали под сводом, зазвенели невидимыми цепями, выстрелили во все стороны картечью черных шариков…

Баронесса присоединилась к суматошному поиску. Она заметила, что в трюме чуть-чуть посветлело: снаружи настало утро. Розовые лучи проникали с верхних уровней через открытые люки, а потом отражались от металлических поверхностей, рассеиваясь.

Они пересекли трюм под шумное дыхание Хлыстова. Человек в широкополой шляпе усердно нюхал воздух, насыщенный чужепланетными миазмами. И ничего не ощущал. Ничего, кроме тошноты и нарастающего раздражения.

Возле спирального пандуса, ведущего на уровень вверх, заскрежетала жесть. Хлыстов метнулся на звук, ясно представляя, как чей-то консервный нож кромсает банку с тушенкой. Он почти уверился, что с Ванькой Хлыстом вздумал шутки шутить человек. Ведь, если задуматься, зачем нелюдям тушенка? Для нелюдей она – крысиный яд.

Только ошибся Хлыстов.

На плавном изгибе пандуса валялась пара истерзанных банок и сползала жирными потеками разваренная свинина. К стене прилип растрепанный лоскут, оторванный от мешка.

Снова заскрежетало, и Хлыстов рванул по пандусу вверх. Оказался в сумрачном коридоре, стены которого сходились над головой, образуя вместе с палубой равносторонний треугольник. Обоняние не работало, зато слуху ничего не мешало. А слух у Ваньки Хлыста был тоже – псам на зависть.

Он перемахнул через застывший в «клее» труп. За ближайшим поворотом обнаружил еще одну испорченную банку, с полдюжины сухарей, выпачканных бурой слизью, и россыпь черных шариков.

Хлопнул кулаком по переборке, сплюнул. Ему стало понятно, что попался он на мушку беспринципного вредителя. Какой-то паршивой обезьяне попался, паскуде, которая съесть не съест, но превратит его припасы в негодный хлам. Сейчас эта макака забавлялась с взбешенным человеком, намереваясь запутать его в многоуровневом лабиринте корабля чужаков.

Баронесса не стала ждать у моря погоды, сидя в темном трюме: слишком уж настырно хихикали привидения над ее головой, и эти смешки, казалось, звучали ближе и ближе. В треугольном сечении коридора юродивого в ковбойской шляпе она не увидела. Но характерное сопение доносилось из-за угла, значит, ее благодетель и господин где-то неподалеку.

Тогда она посмотрела по сторонам.

Стены из серебристого металла расчерчивали разноцветные прожилки. Баронесса с детским любопытством провела грязным пальцем по приглянувшейся «дорожке». Раздался щелчок, а следом тихий всхлип. В наклонной стене образовался широкий проем. Ева отступила, в волнении наматывая волосы на палец.

Мимо пронесся Хлыстов. Обычно до ненормальности невозмутимый, теперь он скрипел зубами, бормотал малопонятные ругательства, в общем, метал гром и молнии. Точно бес, что наделял его натуру нечеловеческими чертами, если не испарился насовсем, то определенно «вышел погулять». Долго ли продлится переполох в его темной душе и насколько этот человек опасен в новой ипостаси?.. Ева пожала плечами и быстро перекрестилась. А затем все-таки заглянула в открывшийся отсек.

Никого. Чуть заметно дрожит воздух, и слышится гул, словно несколько кошек мурлычут одновременно…

Одну из переборок полностью скрывали выпуклые зеркала прямоугольной формы. Баронесса подошла ближе, присмотрелась: зеркала отражали плохо, к тому же под стеклом носились белые крапинки. Словно под слоем амальгамы поселилась рождественская вьюга. На другой переборке пестрел всеми оттенками красного шершавый круг: или картина, или ковер… или черт знает что другое. Рисунок – беспорядочное нагромождение пятен, среди которых затесались серые, пустые фрагменты – их как будто забыли закрасить или же закрасили красками, цвет которых человеческий глаз распознать не в силах.

На третьей переборке…

Это были, наверное, охотничьи трофеи.

Две дюжины голов, одна страшнее другой. Всё оскаленные пасти, разверстые клювы, сморщенная кожа, стеклянные глаза. В центре – очень большой и очень страшный череп. Почти что слоновий. Сходство усиливали могучие бивни, загнутые вверх. Взгляд четырех пустых глазниц упирался в растерянную баронессу.

Ева быстро перекрестилась и выскользнула в коридор.

* * *

Они стояли на срезе одной из верхних палуб.

Песчаная буря пошла на убыль, но, похоже, свистопляска не закончится до следующего утра. Выл ветер в металлических снастях чужого корабля, стремительно неслись низкие тучи. Размытое пятно, за которым скрывалось солнце, нехотя ползло по небосклону, роняя сквозь редкие разрывы в муаровой завесе пугливые лучи. На севере горизонт не был виден, зато на юге картина была более радостной…

Хлыстов показал Еве то, что осталось от его мешка: лямку, с которой свисали изодранные лохмотья. На ткани темнели пятна бурой слизи.

Ева кивнула. Присела за щитом выгнутого фальшборта.

Чего тут не понять? Она и без того едва-едва переставляет ноги, а теперь, когда припасы потеряны… Не выжить. И раньше ей доставались крохи, а сейчас и того нет.

Хлыстов же думал о своем.

Он перешел бы через пустошь. Кое-как, на пределе, вывалив язык… Но – сам. Без медлительной, страдающей от голода и жажды обузы за плечами. Он дотянул бы до корабля людей, затерянного среди песков, и начал бы всё сначала. Обустроил бы себе логово и стал бы стаскивать туда всё, что отыщет в пустоши – припасы, утварь, оружие. Но сам, сам, только сам…

Ева сидела на корточках. Запрокинув голову, она глядела, как покачиваются верхушки серебристых мачт.

Хлыстов вытянул из-за голенища сапога финский нож. Вытер лезвие о штанину в порыве необязательного чистоплюйства. Подошел к пленнице вплотную. Ева вздрогнула и часто-часто заморгала; ее маленький подбородок мелко задрожал, на губах замерли уже излишние слова.

– Убери волосы.

Баронесса подчинилась. Стряхнула слезы и вдруг с вызовом поглядела на палача. Карие глаза холодно блеснули из-под нахмуренных бровей.

– Ты уверен, что поступаешь справедливо?

– А как же…

– Какой же ты… Петруша…

У нее такая тонкая шея… Тростинка, а не шея. Тростинка на ветру.

«Паучок» вяло трепыхался в глубине грудной клетки. Колючий ветер еще не успел отрезвить мохнатого подселенца, и лапки с острыми крючками когтей бессмысленно подергивали паутинки нервных путей. «Паучку» было безразлично, чем питается его двуногий носитель, – «паучок» был способен даже болотную тину превратить в питательную для них обоих гадость. А вот Ванька Хлыст человечиной брезговал. И по доброй воле не стал бы оборачиваться крысой-человеком.

Он выглянул из-за фальшборта. Если бы кто-то увидел его со стороны, то не было бы предела недоумению: каким ветром занесло на корабль с обшивкой, покрытой чешуей, человека в шляпе североамериканского пастуха?

Повсюду кипел рыжий песок. Куда не кинь взор – повсюду пустошь, неприветливая, скупая, а едва солнце опустится за горизонт – еще и морозная. Если идти день и ночь, и еще раз день и ночь, то можно добраться до ржавого баркаса. Больше половины припасов в трюме протухли, но еще найдется, чем набить брюхо. А вот ежели направиться в другую сторону – туда, откуда ветер приносит едва уловимый запах портянок и дыма …

…Они отправились в путь, как только ветер немного утих.

6

Ванька Хлыст – террорист и душегуб – не знал о милосердии ровным счетом ничего. Само слово звучало для него, как пустой звон. Полтора года, проведенные в церковно-приходской школе, только укрепили его подозрение, что милосердие – химера, пыль в глаза. В том был повинен молоденький дьячок – борода метелкой, глаза смотрят в разные стороны. Первую половину каждого занятия дьячок расписывал ужасти адских страданий, а вторую бился в эпилептическом припадке. И часами глядя на то, как работает отец: валит с ног красноглазых бугаев точным ударом кувалды, Хлыстов понимал, что следует сделать с очутившимся в аду при жизни отче Иовом.

…Он молча наблюдал, как помилованная женщина борется за каждый шаг, чтобы не рухнуть лицом в пыль и дойти до конца безумной гонки с ветрами. Он успел трижды пожалеть о том, что в последний миг дрогнула рука. Ваньку Хлыста как будто некая сила прижала тогда к ногтю, принудив спрятать «финку» в сапог.

Нет, в этом не был виноват «паучок». «Паучок» ненавидел ту бурю, которую поднимал в мужчине запах особи противоположного пола, он всячески усмирял плоть своего человека. За милую душу «паучок» перепилил бы руками Хлыстова сударыне-барыне шейку, не окажись его темная воля в дреме из-за распроклятой вони мертвых и остекленевших нелюдей.

Хлыстов глядел, как шатает его пленницу, его вещицу, его штучку, припасенную на «черный» день. А в голове сами собой появлялись неуместные мысли…

Не любой мужик бы выдюжил эдакие злоключения, а тем более баба… Полуслепая, чахоточная и чуток сбрендившая. Некогда она рыдала и умоляла, а нынче идет через агонию бури, наперекор ветру и здравому смыслу. Ведь нет у нее ничего, кроме расплывчатого обещания, данного злодеем! В той стороне пустыни, дескать, – люди. Пойдем туда, не знаю куда, и отпущу тебя в народ, коли выдюжишь переход.

Все-таки внутри сударыни-барыни скрыт жесткий стержень, быть может, стержень из чистого золота. Его блеск пробивается сквозь неумытое лицо и рваные одежды. Она привыкла дышать, пить, есть и спать в постоянном страхе, но в то же время тянется к жизни с упорством былинки, прорастающей сквозь брусчатку.

…Равнина обрывалась, повиснув рваными краями над пропастью. Ниже находился уступ в полверсты шириной. На уступе путников поджидал непроходимый лабиринт из черных скал с острыми гранями. Сам черт ногу сломит!.. Если они осилят это препятствие, то, очевидно, выйдут к каньону, который настолько широк и глубок, что это трудно даже представить. Сейчас они видели лишь заселенную тенями пустоту: от Ржавого мира точно откололся кусок и развеялся среди звезд.

Ева присела у кромки. Она видела, что впереди безжизненное пространство, в котором не отыскать ни еды, ни воды. Просто пустошь, которая охватывает всю неведомую страну, повернулась к ним иным боком. Просто они шли, шли и никуда не пришли. Просто ее тиран и благодетель снова дал маху со своим хваленым чутьем. Шальные перекати-поле подсказывали ей, что нужно делать: они с подскоком сигали с зазубренного края и разбивались о скалы.

Хлыстов пристально изучал нагромождение глыб в бинокль. Он искал и не находил ни одной приметы того, что где-то неподалеку есть человеческое поселение, тогда как нос убеждал, что среди скал скрывается опасное множество коварных тварей о двух ногах.

Через минуту-другую отыскалась укромная тропинка. Она уводила вниз, прыгала по малым уступам, которые как балконы выпирали из слоистой скалы, а затем терялась за камнями.

Баронесса беспрекословно выполнила немой приказ. Встала и пошла туда, куда указал ей Хлыстов. Ева не видела вокруг себя ничего: ни тропинки, ни крутого склона, вдоль которого ей нужно спуститься, рискуя сорваться и сломать шею.

Хлыстов остановил Еву на непримечательном уступчике. Пригодились колючие ветки перекати-поля, и вскоре на каменном языке занялся костер. Усадив Еву возле яркого огня, Хлыстов подошел к краю, поглядел вниз: среди скал ничего не изменилось. Если за глыбами прятались люди, то они определенно были биты жизнью и хитры, как черти.

Тогда Хлыстов поплевал на ладони, поднял «мосинку» и пальнул в небо. Среди скал заметалось эхо, но Ева даже не вздрогнула. Баронесса смотрела остановившимся взглядом на огонь, поддавшись его простому гипнозу.

Шляпу – прочь, приклад – к плечу.

Он пристроил винтовку в щель между двух камней, сам залег, распластавшись. Теперь с тропинки его не видно и не слышно. Оставалось лишь ждать, а ждать он умел.

Предоставленная сама себе, баронесса задремала. Ее сутулый силуэт, казалось, сейчас станет призрачным и уплывет в небо вместе с волнами горячего воздуха, поднимающимися от костра.

…В конце концов Хлыстов оказался прав: запахи сгустились, навалились со всех сторон, став почти непереносимыми. Стало слышно, как по тропинке кто-то шагает в тяжелых сапогах. Защелкали, срываясь с уступов, мелкие камни.

Идут! С одной стороны – быстро, но с другой – без лишней суеты. Четким шагом.

Два бородача, одетые в обычную для жителей пустыни рванину. Вроде моряки… а вроде и нет. Черт их разберет! Но точно не из той они компании, что в последний раз набрела на оазис. В руках у них – вот незадача! – тоже «мосинки». Если они не дураки, то теплого приема здесь не жди, Ванька Хлыст!

Увидели барыню-сударыню мужики и оторопели. Явно не ожидали эдакого подарочка из пустоши.

– Ешкин кот! – ахнул один из них. – Чур меня, Диментий! Гляди – девка! Девка ведь!

Хлыстов спустил курок. Принесенная в жертву пуля (как же он ненавидел бесцельную стрельбу!) чикнула у ног бородачей и, взвизгнув, унеслась в небо. Мужики мгновенно повалились на землю. Клацнули затворы, задвигались стволы винтовок, выискивая того, в кого можно было бы всадить заряд.

– Эй! У меня здесь женщина! – прокаркал из укрытия Хлыстов. – Она молода и хороша собой. Я хочу ее сменять. Зовите старшего!

Говорить, напрягая связки, было больно; «паучок» в груди бился, точно бешеный, и дергал нервы в порыве нечеловеческого своего раздражения. И, что хуже всего, Хлыстов не мог понять, что именно требует от него «ангел-хранитель». А ведь он определенно что-то требовал! Вместо обычно точных и коротких подсказок Хлыстова оглушал шум горного потока. Этот гул рассеивал внимание и туманил рассудок. В какой-то миг Хлыстов подумал, что «паучок» мог предать – предать! – в отместку за то, что его человек ослушался: не лишил жизни непокорную спутницу, как ему было приказано.

Ева пришла в себя. Побледнела, затем позеленела. Встала на четвереньки (сил идти совсем не осталось, к тому же от высоты отчаянно кружилась голова), попыталась отползти по тропинке вверх.

– На место, потаскуха! – рявкнул Хлыстов, отвлекшись от своих внутренних терзаний. – Сядь у костра, как сидела! Не трепыхайся, говорю!

– Кто такой?! – закричал один из мужиков. – Вот я тя…

– Отдай барышню! – мигом сориентировался второй. – Отдай, мордофиля, не то худо будет!

– Кличь старшого! – потребовал, кое-как переборов приступ кашля, Хлыстов. – И без промедления! Я метко стреляю!

– Ври, да не заговаривайся, остолбень! – не поверили ему. – А если мы тебя керосинчиком угостим? В стеклянной бутылочке да с огоньком на фитиле?

У этих убогих мира сего имеется керосин? Видит дьявол, он забрел на территорию, принадлежащую отнюдь не одичавшим выродкам! Но поздно уже лить слезы о том, что однажды пожалел стоящую на коленях бабу. Поздно просить помощи у бога или у черта. Его пули всегда сами отыскивали цель, и – да не дрогнет ныне рука!

Эх, бомбу бы сюда!

Если карта ляжет, он без зазрения совести устроит здесь такую кровавую баню, что «керосинчик» поможет крикунам, как мертвому клизма. У него кишка не тонка, не однажды выходил в одиночку против вооруженной оравы… и жив до сих пор.

На уступ взобрался долговязый мужик. Он был широк в плечах и лицом хмур, окладная борода топорщилась под крючком красного носа. Но шел с такой показной ленцой, что Хлыстову сразу захотелось пошевелить его пулей. Даже на сударыню-барыню широкоплечий смотрел со скукой, как будто целый гарем угождал ему день и ночь напролет и теперь, видите ли, даже думать тошно о плотских утехах.

– Я здесь за главного! – объявил он, сложив рупором большие кисти рук.

– Привет от Григория… кха… Андреевича! – отозвался Хлыстов, подмечая, как вытягивается физиономия этого человека. Душегуб уже узнал того, с кем свела судьба в недобрый час, но продолжал целить долговязому в грудь. – Разговор есть, капитан Матвеев!

– Здесь громкие имена не стоят и плевка в морду! – ответил тот, кого Хлыстов назвал капитаном Матвеевым. Мужик присел возле костра напротив баронессы. – Вот так встреча, земеля! Право, не ожидал. Тесен был мир тот, и, выходит, тесен этот!

Ева поглядела на мужика сквозь горячее марево. И что-то ей не понравилось, что-то ее напугало – кто знает, что могло ей, полуживой, привидеться. Рога, копыта да дым из ноздрей?

– Петруша, не отдавай меня ему! – вдруг заголосила она. – Петруша, я лучше с тобой пойду! Я сильная, я выдержу…

– Замолкни, потаскуха! – оборвал баронессу Хлыстов. – Капитан, товар перед тобой. Давай меняться да без дураков, земляки все ж таки!

– А чего за нее хочешь, пассажир без имени?

– Еды в дорогу и… – Хлыстов принюхался. Почувствовал: его окружают. Быстро же они спохватились! Чересчур быстро! Путей наверх у них, оказывается, несколько, а не одна обнаруженная им тропка. – И чтоб меня не тронули твои матросики! Я пришел для честного торга!

Капитан взлохматил косматую голову.

– Еды, говоришь, надо… а кому не надо? – Матвеев поглядел, прищурившись, на Еву. – Бабы – это дело доброе, земеля, да здорова ли она? Еду, сам понимаешь, за что ни попадя, жалко отдавать.

– Она здорова, – заверил Матвеева Хлыстов. – Только покормить надобно да пару деньков просыпу дать.

– Петруша! Не бросай! Не хочу я к ним!!

– А как помрет через день или два? С кого спрашивать буду? Может, внутри у нее трухой всё пошло… Ты чем ее кормил? Человечиной, небось?

– Нет, капитан. Человечины она сроду не ела.

– …и с котелком у барышни твоей, похоже, не совсем слава богу…

– Разве ее, моряк, для умных бесед рожали? Но она не дура – сам увидишь. Только подкорми и дай оклематься.

Моряк сжал бороду в кулаке и глубокомысленно хмыкнул.

– А куда путь держишь, земеля? – спросил он чуть погодя. – Может, останешься? Нам нужны те, кто с «мосинкой» в ладах.

– Нет, моряк. Решай скорее! Не трать слова попусту! – Ядреный запах таящихся за скалами людей постепенно вгонял Хлыстова в бешенство. Он то и дело озирался, но никого не видел ни на соседних уступах, ни над собой – на зазубренной кромке пропасти.

Фр-р-р-р! Фр-р-р-р! – запоздало услышал он. Камень, запущенный умелой рукой из пращи, летел почти так же быстро, как пуля. «Паучок» едва-едва успел дернуть за нужный нерв; Хлыстов отшатнулся, но все-таки его зацепило. Да по затылку, который не успел толком зажить! Не поднимаясь, Хлыстов выстрелил из револьвера в коричневое пятно, мелькнувшее на боковом уступе. Судя по послышавшемуся в ответ хрюку – попал. И почти сразу разрядил винтовку в капитана. Но долговязого уже и след простыл. Как сквозь землю провалился, проклятый!

Дружок Матвеева спрыгнул с края обрыва Хлыстову на спину. Впился руками в его винтовку и рванул вверх, вдавливая железо Хлыстову в горло – силенкой он обладал недетской. Когда же Хлыстову удалось выхватить из-за голенища нож, мужик перевернулся на спину, вынудив и его опрокинуться кверху брюхом. Тут еще Матвеев подоспел, а вместе с ним – двое бородатых подельников, что первыми поднялись на уступ. Без лишних раздумий они принялись колошматить Хлыстова ногами.

А потом их словно накрыло горячим туманом. Мужики отошли от Хлыстова, как будто он перестал для них существовать. Как будто напрочь позабыли, что происходило мгновение назад. Залепетали о чем-то своем, сторонним людям непонятном. И Хлыстов тоже был хорош: нет, чтоб подняться и взять ноги в руки. Лежал себе, разинув разбитый рот, придавленный к скале необъяснимой силой. Внутри него кипела и пузырилась волнительная маета… но не та, которую он ощущал перед каждым боем. Нет, совсем иная.

По тропинке поднимался, мерно ступая обутыми в разбитые сапоги ногами, угрюмый монах.

Часть вторая

Теория классовой борьбы

Ванька Хлыст нашел подходящий трактир на перекрестке Лазаревской и Салгирной. Заведение называлось скромно, но метко – «Бочка». И было в трактире, что в бочке – тесно да людно. Очутившись в прохладе, подслащенной запахом свежего борща, Хлыст сразу понял, что здесь он сможет, не привлекая чьего-то внимания, подкрепиться и скоротать часок под чашку чая.

Ну а после – на генеральские именины.

Он присел за дальний столик спиной к окну, развернул газету и стал ждать, превратившись в серый силуэт на фоне освещенного предзакатными лучами проема. Небритый половой в фартуке поверх пропахшей кухней одежды не торопился принять заказ у нового посетителя. Народу в «Бочку» набилась уймища; умаянные жарой работяги, студенты и развязные мазурики требовали пива и раков. Половому Хлыстов показался скучающим молодым человеком сомнительной платежеспособности. К этому прискорбному выводу половой пришел, заприметив за световой маскировкой неопрятную латуху и стрижку под горшок. Газета, пожалуй, не вписывалась в образ… но мало ли где он мог ее подобрать?

– Окрошку мне, хлеба побольше, чаю, – точно барин распорядился Хлыст, когда «человек» соизволил подойти. При этом клиент даже не отвел взгляд от колонки губернской хроники.

Половой кивнул, без особой охоты потер столешницу кислой тряпкой и удалился, почесывая зад.

За глиняной стеной трактира стучат копыта, скрипят колеса ландо и «фаэтонов». Две кошки (или кота?) лежат под окном на тротуаре. Прижались друг к дружке пушистыми боками и завороженно глядят, как таскают сухую краюху хлеба воробьи. Над прокаленной солнцем брусчаткой колеблется жаркое марево.

Лето в Крыму началось с ходу, с наскока, одним махом выдавив на север прохладу после майских дождей. В Симферополе прописалась жара, от которой покрывались сыпью и страдали расстройством пищеварения жители столицы, – те, кому не посчастливилось оказаться здесь по делу, по состоянию здоровья или по немилости государевой.

«Револьвер и бомба – в тайнике под колодой на заднем дворе каретного депо. Повтори!»

Солидный господин в маске Арлекина представился господином Чичиковым. Чичиков так Чичиков, молча пожал плечами Хлыстов. Да хоть Хлестаков, если ему от этого спокойнее. Так вот, Чичиков заставлял повторять каждую фразу, в общем-то, нехитрой инструкции. И Ванька Хлыст повторял, от усердия запинаясь и растягивая гласные.

«Вечером сего дня в дворянском собрании предвидится аншлаг по случаю именин генерала Поповича. Ты войдешь внутрь и устроишь, черт возьми, потеху. Повтори!»

Их встреча состоялась в люксе гостиницы «Бристоль».

Над маской Арлекина сверкала лысина, из-под маски ниспадала окладистая, раздваивающаяся внизу борода. Чичиков и его молчаливый подельник (а тот отрекомендовался, как мсье Чадский) полагали, будто Хлыстов – кретин. Безмозглый мускул, шахматный слон, которого не жалко пожертвовать ради более верткой фигуры. Мсье Чадский откровенно посмеивался, глядя на боевика сквозь прорези узкой карнавальной маски. Он сидел в кресле и поглаживал бородку-эспаньолку холеными пальцами аристократа.

«На дверях нынче будет стоять Мирон Макарыч – милейшей души человек. Поболтай с ним об обороне Севастополя, он – старый солдат и не прочь потрепать языком о былом. Усыпить его бдительность проще пареной репы даже для такого, как ты, голубчик».

Господам было невдомек, что Ванька Хлыст – дока по части притворства и почти актер. Что истинная его натура известна всего нескольким людям, из которых почти все уже покойники. Что за бессмысленными голубыми глазами и толстыми слюнявыми губами скрывается хладнокровный и расчетливый проныра.

Провинциальные интриганы не знали, что человек, присланный Гершуни – руководителем Боевой Организации эсеров – для усиления только что образовавшегося Всекрымского народно-социалистического кружка, успел отличиться в нескольких акциях. В числе которых, не для хвастовства будет сказано, громкое убийство министра внутренних дел Д. С. Силягина. Провинциальные интриганы спешили выкинуть на игровой стол козырь для достижения каких-то сиюминутных выгод.

Впрочем, Ваньке Хлысту было безразлично, в какую сторону повернут его револьвер. Он повторял вводную за господином Чичиковым, точно попугай, а сам думал о том, что неплохо было бы в этот жаркий день угоститься ледяной окрошкой.

«В случае успеха… либо неуспеха – в твоем распоряжении охотничий домик на утиных болотах. Повтори!»

На самом деле существенным было лишь то, где спрятана бомба. Револьвер у него имелся свой: верный, пристрелянный. К бомбам же Хлыст испытывал особый трепет, трепет на грани вожделения. Бомбу он рванет с превеликим удовольствием. По поводу всего остального Гершуни снабдил его несколько иными указаниями, о коих господам Чичикову и Чадскому знать не полагалось.

«Револьвер и бомба – в тайнике … – беззвучно прошелестели губы. Чичиков и Чадский переглянулись. Усмехнулись в бороды. Два великовозрастных валета. – Заберу, как свечереет… На дверях – Мирон Макарыч… Оборона Севастополя…»

Осталось лишь откланяться и покинуть «мадридский дворик». Что Хлыстов сделал без промедления.

Чадский вызвал коридорного. Морща нос, приказал открыть окна: после посетителя в люксе остался резкий мужицкий запах. Чадский небезосновательно боялся, что ядреный дух способен впитаться в шерсть гобеленов.

Чичиков сослался на важные дела в земской управе и попросил его отпустить. Чадский великодушно разрешил. Обладатель бородки-эспаньолки помыслить не мог, что его близкий друг и помощник сейчас же отправится к губернатору домой, где слово в слово повторит весь инструктаж.

Хлыстов тоже не подозревал о каверзе.

Он со спокойной душой хлебал окрошку деревянной ложкой. Иногда в квасе попадались мушиные трупики, – Хлыстов вылавливал их пальцами и раскладывал в ряд на столешнице. Закончив с окрошкой, он выпил кружку чаю с мелиссой, без интереса полистал газету.

Пока он ел, солнце скрылось за черепичными крышами и верхушками тополей. Настало время размять косточки, прогуляться да посмотреть, поменялось ли что-нибудь в старых кварталах Симферополя – в Ак-Мечети – с той поры, когда Ванька Хлыст подрабатывал в Крыму «звездочетом». Лет пять уж прошло… Он оставил пару медяков рядом с полоской из мушиных трупиков и вышел наружу. Жара немного спала, в воздухе пахло свежескошенной травой и конским потом.

Он поднялся вверх по Лазаревской, миновал неспешным шагом и резиденцию губернатора, и дом того самого генерала Поповича, чьи именины ему предстояло посетить в качестве гостя-сюрприза через полтора часа. Он ведать не ведал, что здания, украшенные изысканной лепниной, принадлежат этим достойным господам. Потом свернул на Лазаретную, а с Лазаретной – на Госпитальную. Брусчатки на этих улицах не было в помине, между глинобитными заборами бугрилась старая добрая грунтовка. Хлыстов и оглянуться не успел, как одежда и башмаки посерели от известняковой пыли.

Хлыстову, привыкшему к столичному многолюдью, здешние улицы казались вымершими. Все, кто ему встретился на Лазаретной и Госпитальной, – это старик, крымский татарин, да черноротый пьяница, который тщетно ломился в чью-то калитку с проклятьями и угрозами.

Через пять минут Хлыстов уже крутился возле раскрытых ворот каретного депо.

Он постоял в тени тутовника, послушал, как за оградой ржут лошади и стучат молоты кузнецов. Потом – в обход, по тропинке между двух заборов, под низкими ветвями цветущей бузины. Через крапиву и амброзию в человеческий рост. Тропа была торной, ею явно пользовались не реже двух раз в день. Очевидно, уносили с заднего двора то, что плохо лежало.

Обширный пустырь был обнесен низким штакетником, который мог преградить путь разве что бродячей собаке. Хлыстов засел в зарослях амброзии и стал смотреть в оба глаза. Хоть господин Чичиков уверял, что на задний двор волен пройти каждый, лезть на рожон Хлыстов не спешил.

Вот задняя стена конюшни: серая, сложенная из «дикого» камня. На стену «наползает» земляная насыпь, поросшая роскошными лопухами. Из-за угла конюшни бежит-вьется тропинка. Она огибает груду утопленных в траве каретных рессор, телегу без колес, ту самую колоду, под которой – тайник с револьвером и бомбой, и обрывается перед покосившейся будкой нужника.

Вот и вся картина. Кругом ни души… как по заказу.

Апчхи! – слышится из-за бокового забора. Оно-то понятно: кругом всё цветет и пахнет. Попробуй здесь сдержаться! Затыкай нос, хватай себя за задницу – без толку! Особенно если ты с детства страдаешь жуткой аллергией, а начало июня для тебя – ад на земле! Ты честно предупреждал господина начальника губернской жандармерии, что назначать тебя в засаду – значит ставить операцию под угрозу срыва, но тот и слушать не желал. Топал ногами, плевался и обещал сослать в Сибирь за то, что вздумал спорить…

Апчхи!

И пошло поехало…

Раздался вполне разбойничий свист, щербатая дверь нужника распахнулась и из тесной кабинки вывалили сразу трое; пятеро появились из-за угла конюшни. Отрезав путь отступления, перед дорожкой за спиной у Хлыстова затормозила карета. Послышалась обычная в подобных случаях песня: «Сопротивление бесполезно! Ты окружен! Руки вверх!» и так далее, по кругу, с небольшими вариациями. С той стороны, откуда донеслось своевременное «апчхи!», кто-то громогласно выругался, затем запыхтел, взбираясь на оплетенный хмелем забор.

Коварный простенок… Краше места для западни и не придумаешь! Хлыстов ощутил прилив сил, азарт, доводящий до возбуждения.

Клещи смыкались, таиться дальше не было ни малейшего резона. Послушный револьвер прыгнул в ладонь.

Пробиваться через задний двор каретного депо (гори оно синим пламенем вместе с пыльной Ак-Мечетью!) – гиблый номер. И через карету не пройти… Драгоценные секунды таяли, а озарение не снисходило на стриженную под горшок голову.

Нерадивый аллергик спас Хлыстова во второй раз. Вместо того чтобы затаиться по другую сторону забора, тот рванулся вперед. Жандарм смекнул, что за «апчхи!» его не погладят по голове; поэтому он спешил спасти репутацию и карьеру – собственноручно повязать залетного террориста прежде, чем коллеги сомкнут «клещи». В его распоряжении было не больше половины минуты. Если бы он знал, что перед ним – не обиженный богом идейный чудак, а лучший профессионал Боевой Организации эсеров… Двое жандармов, которых угораздило оказаться в засаде вместе с аллергиком, поспешили за своим опростоволосившимся приятелем.

Пули Хлыстова, как всегда, сами летели навстречу цели.

Раз, два, три… Двое жандармов валятся в кусты крапивы, третий остается висеть на заборе.

– Брось наган! Сучий сын, убьем! – кричат Хлыстову с двух сторон.

Выкусите! – показывает он им перед тем, как одним прыжком взлететь на забрызганный кровью забор.

Трещат револьверы справа, трещат слева; пули лязгают по камням, неловко косят амброзию. На миг заглушив трескотню, обзывается винтовка. А потом кто-то ревет:

– Не стрелять! – Смекнули, что таким макаром они друг друга скорее продырявят, чем положат террориста на землю.

А он уже улизнул.

С забора – на крышу плотницких мастерских, с крыши – на другой забор, молнией через чей-то двор. Отпихнул с дороги собаку, распугал курей, распахнул калитку. Переулок Кривой, переулок Грязный, переулок Кособокий… Лазаретную – пронзить насквозь. Затем – по братским могилам времен Крымской войны, украшенным пышными султанами ковыля. К Петровским скалам, а оттуда – вниз, к Салгиру. Потом Алуштинская, Объездная…

В общем, ушел. И больше – ни одной жандармской рожи на пути.

* * *

– Козырный туман… Небось, сам боженька помогает нам в делах, а?

Хлыстов не ответил капитану Матвееву. Он протянул руку, поймал в перчатку пригоршню серебристой взвеси. Поднес ладонь к лицу и принюхался. Ничего необычного не почуял. Отовсюду пахло морем, рыбой и мокрым железом. Он вспоминал…

Детство вспоминал, деревеньку в десять дворов. Избу на околице, в которой жила бабка – из тех бабок, что в каждой деревне отыщется. Старуха занималась темными делишками, а в ритуалах непременно использовала воду. Говорят, она даже усмиряла неспокойных мертвяков, выливая им на могилы по склянке заговоренной жидкости. Перед смертью она проболталась, что вода – как чистая бумага. Вода «записывает» на себе слова, образы, события. Вода может и предостеречь, и научить, и рассказать. В этом, мол, и заключался секрет ее умения…

Теперь Хлыстов напрочь не верил в ведьмовские фокусы, и мертвецов он перевидал тьму тьмущую – ни один из них не проявил и признака «неупокоенности». Но бабкины слова гвоздем сидели у него в душе. Теперь-то он знал, что воду можно найти везде, куда ни ткни пальцем. Что вода в земле, в человеке, даже в воздухе – в виде пара. Иначе говоря, – если принять признание умирающей ведьмы на веру и перевести его на современный язык, – пространство переполнено… этой… информацией. Кто б придумал такое устройство, такую шифровальную машину, что смогла бы перевести беззвучный шепоток частиц на понятный человеку язык…

Он принюхался еще раз.

Соль, рыба и железо. А теперь еще и табак…

Капитан раскурил трубку, громко зачмокал губами, обрамленными иссиня-черной щетиной. Хлыстов отвернулся, отошел на пару шагов, придерживаясь рукой за леер: запах курева вызывал у него отвращение.

Крохотный пароходик резво бежал по штилевой глади навстречу турецкому берегу. Капитан без всякого смущения разглядывал пассажира сквозь клубы табачного дыма. Капитан знавал людей всяких. Но этот человек вряд ли укладывается в какие-либо привычные рамки: черт его знает, чего и когда от него ожидать… Например, пассажир носил не новый, но вполне себе приличный костюм из английского сукна. В то же время на голове у него, точно у последнего босяка, красовалась стрижка под горшок. У пассажира толстогубое лицо добродушного идиота, а в кармане (у капитана-то – глаз-алмаз!) револьвер.

…Хлыстов расплатился с капитаном Матвеевым пачкой червонцев и приветом от Григория Андреевича. Этого с лихвой хватило на гамак в кубрике, на право есть кашу из общего котла и на «билет в один конец» в Турцию. Капитану не впервой было брать на борт безымянных пассажиров, которые желали во что бы то ни стало оказаться по ту либо по другую сторону границы Империи. Само собой – незаметно и без лишних расспросов. И братия эта из-за падения авторитета царской власти и буйного расцвета революционных группировок с каждым днем становилась всё многочисленней, нетерпеливей и норовистей: озеро баламутишь – дерьмо всплывает.

Но капитану Матвееву расклад такой был на руку. Капитан занимался делом верным, не упуская случая заработать лишнюю копейку.

В полумраке трюма его корабля шептались девицы. Двадцать юных южнорусских красавиц сидели в обнимку с тощими узелками. Каждая мечтала, что на другом берегу Черного моря их встретят лепестками роз и фанфарами; что неудачи, несчастье и бедность остались в Империи и что в ближайшем будущем у них будет всё по-другому.

Их и в самом деле ждала иная жизнь.

Капитан сплюнул в туман: пять лет он поставлял девиц для борделей и ни разу не слыхал о том, чтобы хоть одна из них смогла вернуться в родную деревеньку или городок несправедливо преданной Таврии…

Бом! – ударил колокол.

Кок Степка Куцая Бородка застыл у фальшборта, таз с водой, испачканной рыбьей кровью, задрожал в его татуированных руках. Кок поглядел на капитана Матвеева, а Матвеев и Хлыстов уставились на него.

…А потом палуба ушла из-под ног. Капитан зубами сломал мундштук трубки, упал спиной на трап, пересчитал лопатками ступени. Кок повис на вантах, словно муха в паутине; таз загрохотал по палубе. Хлыстов схватился обеими руками за леер, смешно тряхнул ногами в воздухе. В трюме девицы сбились в голосящую кучу: им всем подумалось, что корабль пошел ко дну. Турция – прощай!

Туманный день обернулся пыльной тьмой: так просто, будто солнце было фонарем, и этот фонарь кто-то погасил.

1

Доктор Рудин шел избитой тропкой по кромке редкого леса. Шагал быстро, насвистывая что-то опереточное. На плече его ритмично постукивали друг о друга черенки лопаты и самодельной тяпки. Болталась за спиной холщовая торба.

В шутку ли, всерьез ли моряки прозвали этот лес Тайгой. В мире, покрытом сплошь бескрайними каменистыми пустынями да мертвыми горными хребтами, всякая рощица, в которой больше трех деревьев в ряд, может именоваться чащобой. Деревья здесь вырастали высоченные, наверное, тому способствовала пониженная гравитация. Над головой доктора шуршала бронзовая листва, монотонно поскрипывали длинные, покрытые блестящей корой ветви.

Жизнь в Ржавом мире текла, подчиняясь собственному ритму. Ритму, который совершенно не походил на опереточные «три четверти» и на «две четверти» человеческого шага.

Тропа тянулась миль двадцать, и была она безопасна. Почти безопасна. По крайней мере в этом году на ней встречались только люди. Причем – свои люди. Люди, вообще-то, на Марсе всякие обретались. В глубине пустоши еще можно было наткнуться на шайку вечно голодных каннибалов. Никак не переводилась эта погань, сколько с ней не бейся – всё без толку. На западе же хозяйничал святой Ипат со своими башибузуками, и были они отнюдь не самыми добрыми соседями.

Два моряка рубили трухлявое дерево. Из разрубов брызгала струями, будто кровь, охряная пыль. Дерево изнутри сточил агрессивный грибок, теперь то, что от него осталось, пойдет на растопку. Люди кое-как приспособились выживать во враждебной среде. Они научились добывать себе еду, воду, топливо для печей и костров. Они теперь могли ремонтировать оружие и утварь, а кое-что даже мастерить своими руками.

Лишь вернуться домой им было не под силу.

– Доктор! Здоров будь, доктор!

– Чего?

– Здорово, говорим тебе! Глухая тетеря!

– А-а! Здорово, мужики!

– Куда собрался, Тимофеич?

– Северского иду проведать. Что-то давненько я у него не бывал.

– Переселиться к дружку поближе не желаешь?

– Чего? Говорите громче, будьте так любезны! Вы же знаете, что я не очень хорошо…

– Нужное дело, говорим, доктор! Так держать! Бог в помощь!

– Бог в помощь, братцы!

– Тетеря глухая!

Прямая была тропка, часто по ней ходили: туда-сюда, сюда-туда.

«Туда» – это через Тайгу, а затем через пустошь, прямиком к броненосцу. «Кречет» покоился на прежнем месте – в русле мертвой марсианской реки, поименованной Стиксом, – да и куда бы он оттуда делся? Такую махину ветром не сдует, и на руках ее не перетащишь. Шутка ли: водоизмещение в пятнадцать тысяч тонн. К броненосцу шли, чтобы железяк каких-нибудь набрать или чего иного подыскать для хозяйства. Не было больше надобности в тяжелых пушках, и прятаться за крупповской броней стало не от кого, вот и разбрелись моряки к воде и к земле поближе. А чтоб приблудившаяся из пустыни погань не наложила лапу на бомбовые погреба, на «Кречете» постоянно дежурил отряд балтийцев. Вахта регулярно сменялась – согласно очередности, принятой матросским советом, – так что время шло, но тропа оставалась утоптанной.

«Сюда» – это в постоянный лагерь, названный Поселком. Просто Поселком. Поселок медленно, но неуклонно разрастался, заполняя площадь низины, защищенной со всех сторон от ветра. Если бы моряки могли подняться над землей на воздушном шаре, то увидели бы, что поселение разместилось в чаше метеоритного кратера.

Изба к избе, огород к огороду, заборчик к заборчику – всё как у людей. Недоставало только кладбища, церкви да трактира. Место могло показаться не слишком удачным с точки зрения обороны, но в кратере отыскался источник с питьевой водой, и находка эта стала последним доводом в споре о том, где именно должно быть основано долговременное поселение.

После исхода хозяев у людей не осталось иных врагов, кроме самих себя. Чужепланетники обычно держались в стороне от других чужепланетников. К тому же на их нечеловеческие головы свалились другие напасти. Стали вымирать чужепланетники; причем дело обернулось полной дрянью для тех, кто раньше чувствовал себя на Марсе вольготно; для тех, кто тряс жирком, в то время как люди страдали и гибли от голода. Запасы, которые были накоплены в объемистых телах еще на родных планетах, иссякли. На Марсе пополнить их было решительно нечем. Марс не мог и не собирался быть снисходительным к живым многотонным машинам. Бродили нынче по пустошам и по редколесью то ли толпы, то ли стада обреченных, словно динозавры, существ. Страшно и больно было смотреть на них, вот только помочь нелюдям никто не мог. Те из них, кого эволюция наградила всеядностью, добивали друг друга каннибализмом. Остальные просто ложились на рыжий грунт и больше не поднимались на ноги.

В числе приспособившихся оказались люди, десятифутовые свиньи-холерики и, говорят, кто-то встречал еще четырехруких человекоподобных существ, которых доктору Рудину довелось увидеть издалека еще в пору хозяев.

…Послышался треск. Похожие на стальную проволоку ветви пьяной ягоды раздвинулись. Рудин остановился. Скинул с плеча лопату, вонзил в землю, оперся на черенок широкими руками.

На тропе человеку бояться нечего.

Одинокий «старик», звеня кольцами, вживленными в острые лопатки и выпирающий позвоночник, выбрался из кустов. Это был матерый, лобастый трутень. Двигался он, мелко поддергиваясь всем телом, опустив голову к земле, точно что-то вынюхивал. Трутень два раза оббежал вокруг замершего Рудина, потом завертелся у ног человека.

– М-мас-с-са-а! – просипел он.

– Бормочет чего-то… – буркнул под нос Рудин. – Ты чего, Шершень? – Доктор присел на корточки; его лицо оказалось на одной высоте с морщинистой мордой «старика». – Никак гнездо твое неподалеку? Всякий раз меня встречаешь…

Рудин похлопал по карманам брюк, вытащил завернутый в тряпицу кусочек сахара. Улыбнулся и протянул трутню. «Старик» схватил угощение, едва не разодрав запястье Рудина когтями. Заурчал, завздыхал, с хрустом перемалывая осколок сахарной головы акульими зубами. Бывший враг, теперь – жалкий друг. Исковерканное создание, брошенное на произвол судьбы в беспощадном мире. В мире, который пестует творения совершающейся здесь эволюции – мелких и выносливых псевдонасекомых и псевдоземноводных. И дела нет Ржавой планете до незваных пришельцев. Что вполне справедливо.

– Так сильно жрать хочется, да? Бедняга… Чем же ты кормишься, мил друг? Святым духом? – Рудин поднялся. Посмотрел по сторонам. – Линчуют меня моряки, если узнают, на кого я трачу паек. Понимаешь, Шершень? Ну лопай! Лопай на здоровье.

Ключицу «старика» рассекал багровый шрам – грустная память о дне, когда трутень впервые заступил доктору дорогу. Рудиным тогда еще управляли рефлексы, выработанные во время короткой, но кровопролитной войны с хозяевами. В ход пошла лопата, без которой доктор обычно на тропе не появлялся. Но дрогнула рука: не посмел он добить раненое человекоподобное существо. Он вдруг отчетливо понял, что старая вражда исчезла навсегда. Впиталась в песок.

– Ну? Что? Полегчало в брюхе?

Трутень часто-часто закивал, будто до него дошел смысл сказанного. Преданно заглянул в глаза Рудина мутными, лишенными белков глазенками и через миг был таков. Лишь зазвучал, растворяясь вдали, тусклый дребезг колец, вживленных в тело «старика».

…Минут десять бодрым шагом – и доктор уже на месте.

– Здравствуй, Георгий Иванович!

Крест, сколоченный из досок палубного покрытия, был недавно покрашен черной краской, – ее в бытовке броненосца оказалось больше, чем любой другой. Рудин перекрестился, аккуратно прикоснулся к липкой перекладине губами. Потом поплевал на мозолистые ладони и взялся за инструменты.

Могилку поправлять было почти не нужно. Чуть-чуть потерял форму вытянутый холмик, немного разошлись окаймляющие его осколки гранита – на этом, пожалуй, и всё.

На могиле друга доктор навел идеальный порядок. Сбоку на холмике появились мелкие пятна мха, – их Рудин убрал тяпкой. Он вспомнил, как бурно рос мох, пока в теле Георгия Ивановича Северского оставалась жидкость. Вот тогда могилку приходилось очищать каждый божий день. Сейчас же мох здесь появлялся скорее по привычке – даже простейшие формы жизни на Марсе обладали цепкой памятью на то, где можно разжиться пищей или влагой.

В последнюю очередь Рудин налил воды в рюмку под крестом, поправил растрепанный ветром букет выцветших бумажных цветов.

Он занимался этой работой не реже, чем раз в три недели. Он чувствовал себя виновным в смерти Георгия Северского. Хотя… если рассудить здраво, Рудин постарался крепче, чем все остальные моряки, изо всех сил пытаясь спасти тяжелораненому офицеру жизнь. Северского сгубило рафинированное своенравие и зубы какого-то «старика», в которые это своенравие его и привело.

Северский держался молодцом. Он выстоял последний бой, когда хозяева бросили на «Кречет» все силы. Он оставался в строю до тех пор, пока боевой офицер был необходим остаткам команды, как воздух, как свет солнечный.

Но после Северский стал чахнуть не по дням, а по часам. Он словно жил в последние дни войны в долг, а потом был вынужден с лихвой расплачиваться по счетам.

Северский вытерпел муки ампутации. Северский даже дал согласие на вторую операцию, хотя каждому было ясно, что она не поможет, что Рудин с его трясущимися руками, на одной из которых пальцы стали короче, бессилен. Во время второй операции лейтенант Северский отдал богу душу. И долго потом моряки отпаивали спиртом рыдающего доктора, забывшего снять пестрый от алых пятен фартук.

…Закончив, Рудин присел на бревно, которое моряки оставили подле могилы вместо скамейки. Хлебнул воды из фляги, вынул из торбы стопку бумаги и карандаш. Просмотрел свои записи, покусывая и без того потерявший форму кончик карандаша. Призадумался.

На последней странице было выведено разборчивым, отнюдь не врачебным почерком:

«Глава XXV. Сокровища марсианской пирамиды».

Пожалуй, стоит переработать начало… и серединку. Ну и конец, чтоб не было «провалов» в стиле. Иначе Купелин опять обвинит меня в склонности к мессианству, а Гаврила – в чрезмерном слюнтяйстве. Им только дай повод! Критики оголтелые! Словно не стояли мы на террасе пирамидальной горы, и ветер не стегал нас пыльными струями. А ниже!.. Ниже по склону карабкались недобитые цилиндры, – «железяки» силились достать нас, действуя согласно последнему приказу испарившихся «хозяев». Гаврила говорит, что в тот миг нам было не до молитв; что на язык, да и на ум лезла одна матюгня… но я ведь помню! Как сегодняшний день помню: в красно-черных тучах появились «окна», и вниз устремились два золотых луча. Один луч упал прямо на нас, второй скользнул выше по склону. Я помню чувства, охватившие меня, когда я увидел, как сквозь пелену крепчающей песчаной бури проступают обводы руин… О, что там были за руины! Это был марсианский храм Луксора! Это был марсианский храм Карнака! Цилиндров и след простыл, едва мы оказались в ущелье, скрывающем тайну…»

2

«Глава XXV (второй вариант). Сокровища марсианской пирамиды (зачеркнуто). Пирамиды Марса.

Сигнал должен быть тройным.

Три огня, три дыма, три вспышки, три гудка… Или одновременно, или поочередно, – но обязательно три раза. Только тогда станет понятно, что кто-то пытается привлечь к себе внимание.

Мы хотели собрать всех, кто затерялся в пустошах. Я имею в виду – всех людей. Своих, чужих, русских, совсем не русских; сохранивших ясность ума или полных безумцев, вегетарианцев, каннибалов, свихнувшихся трупоедов и бандитов… Перед нами стояла грандиозная задача: мы намеревались сделать так, чтобы о нас узнали на Земле. Для этого необходимо было забыть о первобытной разобщенности, закрыть глаза на убогость и грязь, окружающую нас. Дать людям второй шанс. Сформировать нечто вроде первого марсианского государства людей. Ну, может, государство – сказано громко. И всё же мы нуждались в более или менее организованном сообществе.

У нас было чем завлечь людей из пустоши. В трюмах «Кречета» до сих пор хранились припасы на девятьсот человек. Конечно, со временем что-то стало плохо пахнуть, и от гнили пришлось избавиться. Но, к слову, муки оставалось навалом, масла и круп – навалом. Кроме того, у нас было вдоволь табака, да и водки с лихвой хватило бы на неделю беспробудного пьянства.

Рано или поздно припасы закончатся. Но, до того как голод вынудит нас скрести по сусекам, мы планировали повернуть ситуацию вспять. Для этого опять-таки требовались люди, множество людей: прочесывать пустоши, горы и каньоны в поисках кораблей людей, рубить деревья и размещать бревна в руслах выбранных каналов (когда бревна загорятся и на поверхности Ржавого мира засияет прямоугольный треугольник, даже самый твердолобый на Земле скептик убедится, что теорема Пифагора известна и «марсианам»). Нужны были лидеры и исполнители, добытчики и потребители, мастера на все руки и люди, которые могли бы просто поддержать дух остальных. Нужны были мужчины и женщины. Нужны были дети (упаси боже, оказаться им здесь! но если уж оказались…), нужны были домашние животные.

Плоскогорье, где, собственно, разворачивались последние события, имело форму трапеции. Ее малое основание было заперто между руслом мертвой реки, перегороженным громадой «Кречета», и кратером, возле которого мы силились основать долговременное поселение. Большее основание подпирал живописный и одновременно загадочный горный хребет: это была цепь пирамидальных гор со ступенчатыми склонами. Каждый, кто хоть раз видел Великие пирамиды Гизы – пусть даже на рисунке, – тот сразу бы догадался, куда я клоню.

Вот и отправились мы в экспедицию. Я, боцман Гаврила, баталёр Мошонкин, кумовья-матросы – Битов и Федоров, и четверо оклемавшихся после долгого недоедания французских жантильонов. Штурман Купелин остался верховодить в намечающемся поселке.

Прежде чем поднимать на скалы древесину да мазут – чтоб пламя сигнальных костров горело жарче и с дымком – следовало посмотреть, что к чему. Как высоко мы сможем подняться без альпинистского снаряжения? Возможно ли сделать так, чтобы наш тройной сигнал был виден по обе стороны хребта? Если окажется, что возможно, то заранее подготовить площадки для костров.

Вообще-то, авантюра с сигнальными кострами была лишь репетицией перед закладкой и возжжением Большого Огненного Треугольника. Разминкой, которая позволила бы нам проверить в деле некоторые идеи, существовавшие до того в лучшем случае в виде схемок и набросков на бумаге.

Через пустошь шли долго, но, к счастью, без приключений. Единственным ярким и одновременно грустным воспоминанием в этом путешествии стала встреча с бредущим из ниоткуда в никуда караваном бегемотоподобных созданий. С такими мы жили по соседству, когда хозяева держали всех чужепланетников (людей – в том числе) на коленях. Могучие, неутомимые, отвратительные и изумительные в своей причудливости… У меня до сих пор мороз по коже пробегает, едва вспомню, как истово они работали на хозяев! Как вгрызались в землю, уничтожая в считаные дни широченные русла ирригационных каналов.

А теперь они едва-едва переставляли ноги. Некогда роскошный мех, что покрывал крупы гигантов, потускнел, на впалых боках болтались неприятные комья свалявшейся шерсти. Обвисшие складки кожи не мешали рассмотреть строение скелета. В общем, жуть. От этой встречи в душе у меня и сейчас остается неприятный осадок. Что поделать… порой я слишком близко принимаю к сердцу то, что меня, в принципе, касаться не должно.

Расстояние, отделяющее нас от цели, неуклонно таяло. Но еще быстрее таял наш волюнтаризм. Точнее, не таял, а скисал, уходя в уксус разочарования… Разочарования собой и «гениальными» идеями, которыми зажглись наши контуженые головы. Дьявольские марсианские горы выглядели… не то что неприступно, а как-то нереально. Когда мы смотрели на рыжие пирамиды со ступенчатыми склонами, нам казалось, что они пронзают атмосферу и проникают вершинами в холодный космос.

Трудно поверить, насколько быстро рождаются слухи, не имеющие под собой никакого основания. Даже в такой тесной общине, как наша. Кто-то где-то кому-то нашептал, что хозяева бросили часть техники на Марсе. Что в какой-то пещере пылятся забытые летающие машины, – те самые летуны, при помощи которых так удобно было охотиться в пустыне на беглецов-людей. Эх, многое отдал бы за то, чтобы вражеская техника поработала на нас. Хоть самую малость! Ведь, полагаю, своими силами морякам не справиться с тем, что мы навыдумывали, радуясь победе над хозяевами. Кто такие, если разобраться, хозяева? Сошки! Тараканы, возомнившие себя богами. Война с ними позади. Впереди – война с враждебным Марсом. Мы должны были выжить наперекор планете. Не могу представить задачу более дерзкую и сложную.

– Поднимемся на первую ступень, – предложил Гаврила, указывая пересеченный террасами склон ближайшей горы. – А там будь что будет…

Мы шли через базальтовое поле; под ногами расстилалась гладкая, как будто отутюженная поверхность. Струйки рыжей пыли змеились под ногами; то там, то здесь сквозь тонкий слой грунта просматривалась черная плита застывшего лавового потока. Иногда мне мерещились забитые пылью щели стыков. Я даже отстал от остальных, взявшись за проверку этого нелепого предположения. В итоге, не солоно хлебавши, пришлось догонять отряд. Стыков под пылью не обнаружилось.

До заката нам нужно было отыскать убежище для девяти человек. Норку какую-нибудь или трещинку. Кто бы знал – насколько осточертело это скитание наперекор ветрам! Этот скотский образ жизни! Как опротивели ночи, проведенные под открытым небом на камнях, среди камней, на земле, под землей… когда жуткий мороз… а у тебя только пара шерстяных одеял да шинель на плечах.

Подзадоривая друг друга и переругиваясь, мы начали штурм нижней ступени.

Мошонкин взобрался на выпирающий из склона «блок». Посмотрел вперед, назад. Присвистнул и крикнул нам:

– Оглянитесь!

В пустоши гарцевал смерч. Он выгибался, как ему вздумается; он то утончался, то разбухал, обращаясь пылевым драконом… но неуклонно следовал по нашим следам. Небо над горой-пирамидой налилось спелой желтизной. Нам не нужно было объяснять, что предвещает сей праздничный цвет.

– Сюда идет буря! – гаркнул мне в ухо Гаврила.

Я кивнул, не отрывая взгляд от пустоши. Мне показалось, что под покровом песчаной мути что-то копошится. Что-то быстроногое и темное… Тьфу! – чур меня! В последнее время слишком часто стала мерещиться всякая ерунда. Впрочем, удивляться тут нечему: усталость, экономный продовольственный паек да хроническая тревога – вот три слагаемых, которые в сумме доводят до досадных расстройств психики даже циничных хирургов.

– Эй, доктор! – вновь обратился ко мне боцман. – Ворон ловишь, друг!

– Да потише, ты!.. Я не так глух, братец, как тебе кажется. Лучше скажи: что видишь? – Я указал пальцем на мельтешащие в пыли тени.

Гаврила выпучил глаза. Сдернул с плеча винтовку и заорал:

– Тревога! К бою, морячки!

– Чего стряслось? – Кумовья-матросы уже водили стволами «мосинок», выискивая на пустынном склоне врага. Оба были ветеранами, выжившими в войне с хозяевами. Оба с той развеселой поры ходили в шрамах от ожогов и осколочных ран.

Баталёр спрыгнул со своего насеста. И тоже переменился в лице.

– Это… это… – Губы его дрожали. – Ч-черт!

Боцман недобро покосился на наших французских комбатантов. Те еще плохо понимали по-русски; едва в нашем продвижении намечалась пауза, как они тут же становились кругом и принимались беспечно дымить «козьими ножками».

– Спокойно, Гаврила, – я поднес к глазам бинокль. Сердце мое екнуло. – Спокойно, братец, ведь этого элементарно не может быть…

Уж лучше бы хозяева забыли на Марсе летающие машины!

– Бегом наверх! – распорядился Гаврила. – Здесь мы – как три тополя на… – Он вдруг взмахнул свободной рукой, кинулся на французов, закричал высоким, птичьим голосом: – Кшуть! Кшуть, жантильоны! Чирикать после будете!

– Нет-нет-нет!.. – забормотал я, ощущая, как просыпается боль в укороченных пальцах. – Погодите! Это мираж…

Меня схватил за локоть Мошонкин.

– Бежим, доктор! Они же вот-вот нагонят!!

Я еще несколько мгновений пятился, не решаясь повернуться к преследователям – вращающейся воронке смерча и бесформенным теням – спиной. Нелепый страх овладел мною: я почему-то уверился, что меня тут же стукнут по затылку, стоит только отвернуться… Но я смог скинуть с себя путы этого гипноза; и сразу же гладкий, предательски скользкий склон превратился в беговую дорожку под ногами. Я несся, задыхаясь и отплевываясь на ходу. Не замечая того, как быстро меркнет свет, а воздух становится густым от пыли. Винтовка ритмично била меня по хребту.

Едва мы одолели первую ступень и выбрались на заваленную каменными обломками террасу, как смерч, вновь став пылевым драконом, врезался в тело горы-пирамиды.

Мы ослепли. Мы потеряли друг друга и, что куда страшнее, – потеряли из виду врага. Я был в панике. Я чувствовал, что лишаюсь опоры, что сила, которой невозможно противостоять, увлекает меня вверх, – это пылевой дракон затягивал бывшего судового доктора в свое брюхо, намереваясь превратить его дряблую тушу в порошок.

Потом была какая-то темнота… Очевидно, меня крепко приложило об склон следующей ступени. Я помню только, что неподалеку началась пальба, и, очевидно, этот грохот привел меня в чувство.

Кое-как разлепив веки, я понял, что смерч, здорово помельчав и утихомирившись, откатился в пустошь. Мои спутники застыли у края террасы: винтовки наизготовку, спины напряжены, глаза неотрывно следят за целями. Моряки методично расстреливали надвигающиеся цилиндры, в то время как невезучий Мошонкин ползал в стороне и хныкал, прижав к лицу ладони: «Глаза! Спасите! Мои глаза!»

Что ж, эта музыка была мне знакома…

Боевые механизмы выглядели не так, как во времена хозяев. Они отличались от себя прежних, как отличается шайка дезертиров-мародеров от гвардейских частей. Помятые, с зияющими прорехами в броне; некоторые явно хромали, волоча за собой неподвижные, перебитые в нескольких местах щупальца. И тем не менее цилиндры настойчиво продвигались вперед. Механические монстры не замечали, что пули крушат их броню. Это была орда восставших мертвецов – истлевшая, изодранная в клочья, искалеченная, ведомая лишь жаждой человеческой крови…

Мои спутники были заняты отражением атаки, и – прав Гаврила, будущий взыскательный рецензент – ни о каких совместных молитвах речи не шло. Моряков занимало одно – не позволить цилиндрам приблизиться на расстояние плевка светящимися нитями. Сам боцман в тот момент (читай, друг: вот реализм, который тебе так по душе) матерился и проклинал заклинивший замок винтовки.

И никто из них не видел того, что открылось моему взору. Вдруг стало светлее: темно-коричневые тучи местами расступились, сквозь проплешины полился золотистый свет. Один луч упал на нас, а второй уперся в террасу ступенью выше.

И тогда я воскликнул:

– Братцы! Поднимаемся! Скорее, если жизнь дорога!

Смерч неожиданно повернул обратно – к горе. На сей раз марсианская природа показала, что ей одинаково ненавистны и люди, и хозяйские прихвостни. Пылевой дракон врезался брюхом в строй цилиндров. Я ощутил дрожь, пронзившую тело горы-пирамиды. Взлетели к небесам обрывки щупалец и оторванные «с мясом» куски брони.

Моряки закинули винтовки за спины и, не забыв о Мошонкине, бодрым ходом ринулись на штурм второй ступени. Смерч приказал долго жить: обрушился с небес ливнем из пыли и щебня. К счастью, я надрывал горло не напрасно, и мои спутники успели убраться с того места, куда, собственно, вся эта прелесть рухнула. Нас лишь вскользь зацепило волной мелкого песка.

Число цилиндров поубавилось, но оставшиеся на ходу твари не свернули назад. Погоня перешла в следующую фазу, и развязка была уже близка. Мы поднялись довольно высоко над пустошью, но то ли еще будет, когда осилим следующие ступени…

Вторая терраса оказалась вовсе труднопроходимой. Повсюду возвышались груды обтесанных камней, и возникала иллюзия, будто мы оказались на заброшенной стройплощадке. Луч растаял, но мы поняли, что направлял он нас к ущелью, рассекавшему третью ступень сверху донизу. Ущелье тоже было не простым, и все тут же заговорили, мол, это кто-то разобрал часть пирамиды… мол, для ремонта или просто так. Действительно, мы глядели в просвет и видели слишком много прямых углов, которые, как известно, сами по себе возникают не слишком часто. Не любит природа в отличие от людей прямые углы…

Вообще, пирамидальные горы Марса способны ввести в заблуждение любого. Когда вы смотрите на правильную форму, на четкие грани, естественно, первым делом приходит мысль, что перед вами нечто рукотворное. Но я бы предостерег тех, кто скор на выводы, ибо сесть в калошу, уверившись, что очередной марсианский ребус разгадан, проще простого. Почему? Да потому что Ржавый мир преподносит сюрпризы на каждом шагу, и всегда невероятно сложно понять, что в сказке – ложь, а что – намек. Для этого необходимо находиться вне системы Ржавого мира, либо забыть опыт прошлой, земной жизни. Не знаю, что проще: тот способ или другой.

…На террасу взобрался первый цилиндр. Выплеснул из двух щупалец огненные нити и двинул на нас. К счастью, броня этого механизма была порядком расхлябана, и пули, выпущенные из винтовок Мосина, за считаные секунды превратили в хлам хрупкую внутренность квазиживого монстра. Мы не стали ждать, когда нагрянут остальные цилиндры, – а они, судя по приближающемуся лязгу и гулу, были буквально в двух шагах, – мы рванули через каменные нагромождения к входу в ущелье.

Зачем было мчать, очертя голову, через завалы?.. Не проще ли было устроить засаду на краю террасы?

Думаю, тогда мы поступили единственным верным образом. Причем не сговариваясь и не препираясь. От цилиндров следовало держаться как можно дальше. Это был не тот враг, с которым человеку дозволено мериться силами в рукопашной схватке. Поэтому мы бежали, как пришпоренные лошади. Перемахивали с груды на груду, совершая в пониженной гравитации Марса головоломные прыжки.

Цилиндры отстали. Потеряли нас… или у них имелись на этот счет особые инструкции. В ущелье они так и не показались. Предполагаю, что механизмы отступили в пустошь, и следы их схоронила пылевая буря.

Мы же с опаской продвигались в глубь горы-пирамиды. То и дело раздавались громкие шорохи, и одновременно на головы валились щедрые порции песка вперемешку с мелкими камнями. Нужно ли говорить, что было жутко пыльно, – словно желтый туман стоял перед глазами, – поэтому пришлось закрыть лица тряпичными масками. Нам бы еще шляпы – и стали бы точь-в-точь, как пастухи из Нового Света. Положение было неприятнейшим. Ведь никто тогда не знал, что цилиндры раздумали продолжать погоню. Буря крепчала, хоть стены ущелья и закрывали нас от ветра, но непрекращающийся дождь из песка действовал на нервы. Все думали, что завалит нас к чертовой матери в этом ущелье и света белого мы больше не увидим.

Путь преградила очередная куча «обтесанных» камней, мы обошли ее… Сквозь пыль проступили очертания руин.

Матросы-кумовья перекрестились. Гаврила стянул с лица маску, смачно харкнул и (читай, читай же, горе-реалист!) разразился грязнейшей тирадой с использованием малопонятных даже мне «морских» терминов.

Ржавый мир обожал бить нас обухом по голове – в фигуральном смысле, конечно. Казалось бы, мы должны были присмотреться и привыкнуть ко всему. Ведь не первый месяц как ужаленные носимся по пустошам. Каждый раз застывать истуканом с открытым ртом – не самая удачная тактика для того, кто намерен выжить на враждебной планете.

Но что там были за руины! Это был марсианский храм Луксора! Это был марсианский храм Карнака!

Задолго до прихода на Марс богомерзких хозяев в Ржавом мире процветала иная цивилизация. Прежние владыки оставили после себя множество следов: вспомнить хотя бы протяженные подземные коридоры, крипты, стены в которых источали белый свет и показывали проходящим мимо нечто странное. Были ли эти непохожие на людей создания пришельцами, вроде хозяев и их разношерстных рабов, или же истинными аборигенами Марса… Теперь только ржавая пыль знает правду. Но ржавая пыль не ответит.

Аллея шестигранных обелисков вела к лестнице, вырезанной в гранитном монолите. На некогда ровной площадке, среди дюн и наносов, наперекор времени и марсианской погоде возвышалось четырехугольное строение, стены которого были скошены к центру: такая себе твердокаменная призма. До сего момента нам не встречались наземные руины, оставшиеся от цивилизации древних владык Марса.

Но дело было даже не в руинах.

За развалинами возникли обводы человеческого корабля. Огромное океанское судно стояло вертикально: кормой вверх, уткнувшись расплющенным носом в землю. К выходу из ущелья корабль был повернут палубой. Собственный вес надежно прижимал корабль к земле, а днище упиралось в замыкающую ущелье стену. Грот-мачта нависала над плоской крышей марсианской развалины.

Это судно продлит жизнь нашей вечно голодной ораве еще на месяц или даже на два. Если, конечно, никто не успел обчистить его камбуз…

Дыхание перехватывало, и сердца учащенно бились, когда мы шли по аллее обелисков. Вскарабкались по крутым и узким, не приспособленным для ног человека ступеням. Обошли руину, даже не взглянув на нее. Все сокровища древнего Марса меркли и отступали на второй план, едва речь заходила о мешке сухарей или ящике консервов.

Остановились, теребя бороды: корабль возвышался над нами, загородив полмира. В воздухе мелькали косые струи песчаного дождя. С сухим треском по стальному корпусу и надстройкам хлестал град из мелкого щебня.

Я не помню, кто первым смог оторвать голодный взгляд от нашей находки и обратить внимание на грешную землю. Ура ему, в общем… Возле носа корабля возвышалась солидная насыпь. Мы сразу не поняли, на что здесь глядеть. Скорее всего, это был всего лишь очередной каменный развал, заметенный рыжим песком… Но Гаврила и Мошонкин тут же кинулись счищать верхний слой марсианской ржавчины, причем работали они руками, с пылом и нетерпением…

– Ну и что? – спросил я, когда боцман повернул ко мне чумазое лицо.

– Это – груз! – пояснил Гаврила, сдирая пропитанную потом маску. – Он вывалился наружу, когда посудина врезалась в грунт.

– И что? – Я решительно ничего не понимал. – Что за груз?

– Это чернозем, батенька, – боцман сверкнул зубами, улыбаясь. – Отборный… Авось пригодится?

…Кроме чернозема мы обнаружили в трюмах подпорченную марсианским грибком пшеницу – тонн сорок примерно. А еще уймищу миленьких сереньких зверьков, которым вольготно жилось в зерне…»

3

Поначалу Рудин решил, что над ним хотят подшутить. Причем совершенно неуместно, сердито и цинично подшутить.

– Пардон? – переспросил, продолжая перекладывать свои бумаги из стопки, что побольше, в стопку, что поменьше.

– Мошонкина в задницу ранили! – Матрос-комендор Федюня Тупотилов сжал кулаки до сухого хруста; он долго бежал, он запыхался и нынче был возмущен тем, что доктор вздумал разыгрывать недоверие. Недаром говорят – контуженый!

Доктор повертел между пальцами огрызок карандаша, задумчиво посмотрел на матроса.

«Вот те на!.. Бедолага баталёр Андрей Владимирович! Вечно ему одно сплошное невезенье!»

– Жив?

Бумаги были мигом свернуты и уложены в торбу, а торба – заброшена за спину.

– Жив, да еле-еле, – ответил матрос. – Долго тащили через пустыню хлопца. Много крови расплескал… Дай воды хлебнуть! Вижу флягу у тебя под боком! Ишь ты, дохтор! Ищи-свищи его по всей Тайге!

– Что стряслось-то? – Рудин подхватил тяпку и лопату, стукнул ими друг об друга, очищая от земли, пристроил на плече. Теперь он был готов бежать хоть рысью, хоть галопом.

– А бес его!.. – сплюнул матрос сквозь зубы. – Поисковая партия наскочила на засаду. Двоих – наповал, а Мошонкина – в задницу. Кто остался – Мошонкина на руки и деру оттуда, деру!

– Вечно у вас – не слава богу! – бросил уже на ходу Рудин. – Кто напал? Люди святого Ипата?

Матрос посмотрел на доктора сверху вниз, насколько это позволял ему маленький рост.

– А кто еще мог, Тимофеич? Котелок у тебя варит или совсем накрылся, а? Других соседей с ружьями у нас нету!

Рудин вздохнул.

Задиристый матросик жил в постоянном лагере не так давно. Он был в числе тех, кто присоединился к отряду Рудина-Купелина после генерального сражения. (Однако на «Кречете» он служил с самого спуска на воду.) Девяти морякам-балтийцам удалось отыскать своих. Они нашли путь через пустошь после того, как на террасах горы-пирамиды запылали сигнальные костры. Три костра, три дыма… Моряки мгновенно разобрались, что к чему. На то и рассчитывали Рудин с Купелиным, да с Гаврилой-боцманом, когда брались за трудоемкую затею.

Про Рудина матросику рассказывали. Вроде правду рассказывали, да не всю и не так. Поэтому не доверял он лысоватому добряку, который матросскому совету перечит, водку не пьет, махорку не курит, матом не разговаривает и трепака не пляшет. И еще берется порой командовать наравне с офицерами и боцманом. Словно тех троих мало!

– Совсем обнаглел святой Ипат! – сквозь зубы проскрипел Рудин. – Параноик чертов!

«Мы идем по проторенному пути… Пролистываем старую книгу, на страницах которой не может появиться ничего нового. Сначала были племена. Малочисленные, вшивые, голодные, вымирающие… Потом некоторым пришло в голову объединиться. Ну, чтобы решить задачи, которые малой группе не по плечу. Защититься от внешней среды, добыть необходимое количество пищи, сделать так, чтобы женщины не боялись рожать, а потомство росло и крепло. Так появилась первая империя. Она была маленькой, но до крайности амбициозной. Ее население взялось возрождать натуральное хозяйство и базовые ремесла. Наша вавилонская башня – это проект Большого Огненного Треугольника, над которым ежедневно бьются и льют пот больше чем сто человек. Но оказалось, что этот путь не все считают единственным и истинным. Сумасшедший монах Ипат сплотил вокруг себя отбросы пустошей: тех самых каннибалов, мужеловов-насильников, мародеров и трупоедов, верность которых мы наивно надеялись купить посредством гречневой каши и идеалистических лозунгов. Мы оказали Ипату большущую услугу: мы собрали в одном месте и в одно время тех, чьи сердца он смог покорить одной безумной проповедью. Теперь пустошь делят две карликовые империи, и речь не идет о каком-либо добрососедстве и сотрудничестве. Впрочем, вооруженный нейтралитет – это тоже блажь для тех, кому хорошо запомнился урок пограничных стычек со стрельбой и поножовщиной».

…Баталёр долго не приходил в себя. Он был бледен, как покойник, дышал неровно, всхлипывал и подергивал в бреду синюшными губами. Рана была тяжелой: входное и выходное отверстия – в окантовке обожженной плоти; раневой канал забит запекшейся кровью, ткань вдоль канала омертвела, гематома расплылась на всю ягодицу.

В просторную избу, отведенную под полевой госпиталь, набилась орда любопытных носов. Нижние чины с видом профессоров на консилиуме ставили диагноз, какие-то бабы сокрушались и охали: Мошонкин дамам нравился. Рудин попросил всех вон. Через минуту рядом с ним остались лишь фельдшер-француз и Гаврила.

– Ну, мсье Жан-Клод, – обратился Рудин к фельдшеру, – сейчас мы проверим, как внимательно вы читали моего Пирогова. Какая обработка нам необходима?

Фельдшер был серьезен и собран. Он коротко кивнул, соображая, затем ответил:

– Будем рассекать и иссекать, мсье Павел.

– Абсолютно верно. С чего же начнем?

– С переливания крови.

– Справедливо. Но сегодня, дорогой Жан-Клод, я не чувствую вдохновения. Поэтому операцию проведете вы, я же буду ассистировать. Не переживайте, мой друг! Приходит час, и все с чего-то начинают. Вы мой лучший ученик, вам и карты в руки.

– Как скажете, мсье Павел. Я не волнуюсь.

Рудин распахнул легкую дверь, выглянул наружу.

– Холодает что-то. Никак осень настала… Марфа Васильевна! – окликнул он проходящую мимо барышню. – Голубушка! Если вас не затруднит, полейте нам из ковшика на ручки, мы работать собираемся…

Боцман закатал рукава форменки, лег на скамью. Подсунул под голову свернутую валиком шинель.

– Вот такие пироги, брат, – сказал Рудин, колдуя над сверкающим в свете керосиновой лампы инструментом. – На чужой планете, в нескольких миллионах миль от дома мне приходится латать дыры, которые оставляют на шкуре одних людей другие люди. Хозяева сгинули, теперь мы охотимся друг на друга.

Гаврила отмахнулся:

– Я ни на кого не охочусь, Паша. А святой Ипат – сука и злодей. Его настигнет расплата, ты не сомневайся. Причем при жизни. И прихвостням его не поздоровится.

– Сколько не жалко?.. – Рудин протер спиртом сгиб боцманского локтя. – Учти, Гаврила, шансов у Андрюшки – кот наплакал.

– Чего уж там… Коли и не куксись, Паша. Не за святым же Ипатом посылать.

4

«Глава XXVI. Святой Ипат и иже с ним.

Я помню ту ночь, когда до меня дошло, что всё вокруг трещит по швам и что все мы чудовищно ошиблись. Погибнуть в рабочих лагерях хозяев – вот что нам нужно было сделать, дабы не запятнать совесть и не очернить сердца.

Итак, Марс, ночь, горит костер.

Сидим возле огня впятером и спорим.

Я спрашиваю:

– Что ты можешь знать о катаракте, Ипат?

– Да какая тебе разница, доктор, что он знает или не знает! – звучат в ответ сразу три возмущенных голоса. – Позволь святому человеку делать свое дело! Хуже не станет!

Сам святой человек отмалчивается. Лопает тушенку, смотрит на меня черными, маслеными глазами, и такая жалость читается в его взгляде, будто открыто ему мое прошлое, настоящее и будущее. Будто я для него – что кольчатый червь под микроскопом. От этого взора у меня щиплет в переносице, а во рту возникает привкус ржавого железа.

– Да! Пусть попытается! – говорит зычным басом слепой Егорка Шмелев, в земной бытности – ресторанный певец. Из-за Егорки и начался, собственно, сыр-бор. Я не знаю точно, какими ветрами артиста занесло в море, слыхал только, будто тот попал на Марс в числе пассажиров круизного парохода «Князь Пожарский». Егорка был здоровенным мужиком. Когда я глядел на него, мне всегда вспоминался былинный образ Ильи Муромца: косая сажень в плечах, крупные черты лица, аккуратная бородка… К несчастью, как и богатырю в молодости, Егорке не позволяла жить в полную силу тяжелая болезнь. Полагаю, из-за травмы, которую он перенес в юности, Егорка уже лет пять, как не был способен отличить свет от тьмы.

– Вот ты, доктор, заявляешь, дескать – медицина бессильна. А вера – она-то сильнее, чем ваша медицина. Я не супротив того, чтобы отец Ипат постарался. Слышь, братки! Я, так сказать, даю свое законное дозволение! Я в Иисуса Христа верую! Я солнышко увидеть хочу!

– Правильно, Егорка! – поддерживают слепого Мошонкин и куцебородый кок Степка. Степка не с нашего судна, не с «Кречета». С ним я познакомился, когда «гостил» в плену у каннибалов-работорговцев. Много воды с тех пор утекло, вернее, много песков унесло. Сидит теперь мой бывший враг рядышком и в ус не дует. – Законное и справедливое желание у тебя, брат. Нельзя допускать, чтобы от рождения зрячий человек ходил до конца дней слепым калекой!

– А знаете ли вы, что такое денатурация белка? – Мои доводы – будто глас вопиющего в пустыне. Но я всё равно пытаюсь. – Вареное вкрутую яйцо представили себе? Так вот, друзья мои: сетчатка у Егорки, прошу прощения за резкость, как вареное яйцо. Не существует способа, милостивые государи, вернуть ее в прежнее состояние, равно как не существует способа превратить вареное яйцо в сырое. Денатурация необратима!

– Ладно тебе, доктор, умными словами пугать сирот! – усмехается Степка Куцая Бородка. – Эх, не ведали, что ты такой упертый! Схарчили бы в первую очередь!..

Вот и он старое помянул. У самого до сих пор после человечины руки трясутся так, что мотню без посторонней помощи завязать не может. А рот мне не стыдно затыкать. Ну и ладно… Много таких, как он, живет нынче бок о бок с балтийцами. И ничего. Кашу жрут ведрами, пашут, как проклятые. Вместе чернозем перетащили с горы-пирамиды в лагерь. Огороды насыпали, пшеницу посеяли, может, даже что-то проклюнется. Хотя бы пара земных сорняков…

Растет наше постоянное поселение. Сердце радуется, как быстро оно растет. Человеческий муравейник на теле марсианской пустыни. Все тянутся к нам, – как я и мечтал. Всех принимаем с распростертыми объятиями. Мы – это те, кто горел на «Кречете», кто бил из пушек и пулеметов по вражеской рати – бегающей, ползающей, летающей. Мы – это те, кто разгромил хозяев в пух и прах.

Как-то случилось, что мы быстро затерялись на фоне набежавшей из пустоши братии. И голоса наши почти неразличимы во всеобщем гвалте. Политически просвещенные матросы заявили, что власть в поселке отныне не может принадлежать офицерам только на основании того, что раньше «благородия» имели право верховодить нижними чинами. Головы бы оторвал пресловутым «просветителям» – распространителям философии исторического материализма и крамольной теории классовой борьбы.

Был учрежден матросский совет – что-то вроде вече в Киевской Руси… Так мы пришли к народовластию в рафинированном его воплощении. Воитель Северский – мертв; математик Купелин и судовой врач Рудин – всего лишь две пары сильных, но неумелых рук. Строительством поселка, в конце концов, стали заправлять те, кто жил на земле и чьи предки поколениями жили на земле; те, кто с рождения был обучен обращаться с топором и сохой.

Не могу сказать, что с этого момента мы погрязли в анархии. Матросы по-прежнему побаивались Гаврилу, а Гаврила признавал старую иерархию. С помощью боцмана мы отстояли в матросском совете проект Большого Огненного Треугольника и удержали еще несколько принципиальных позиций. Например, за продуктовое и вещевое довольство оставался ответственным Андрюша Мошонкин, я же продолжил исполнять функции ведомства по охране здоровья в одном лице, и в моей «власти» было накладывать вето на эксперименты или инициативы, связанные с риском для жизни…

– Пусть подлечит святой Ипат Егорку! Он ведь хуже не сделает! – настаивает Степка Куцая Бородка.

– От молитвы худо никому не становилось, Павел Тимофеич. Ну пусть попробует… – ноет приставучий Мошонкин.

– Ну пусть попробует, пусть попробует! – передразниваю я баталёра «козлиным» голоском. – Чудес захотелось, да? – Я встаю, начинаю ходить туда-сюда. – Цирк теперь вам подавай, да?! И шут с вами! За здоровье этого человека, – я указал пальцем на нашего слепца, – отвечает святой Ипат! Валяйте! Я умываю руки.

Они только этого и ждали.

– Давай, Ипатушка! Жги во имя господа нашего!

Монах торопливо выскреб последние капли тушенки, швырнул, не глядя, банку в темноту. Облизал ложку и сунул ее за голенище сапога.

У меня от святого Ипата – мурашки по коже. Даже Купелин за глаза не называет монаха иначе, как «наш Распутин». Святой Ипат еще относительно молод, ему лет сорок, не более. У него окладистая борода с заметной проседью и всегда грязные волосы длиною до плеч. Нос – как клюв хищной птицы, темные глаза с опущенными вниз внешними уголками, узкие скулы в шрамах от оспы, вечно полуоткрытый рот идиота… Обычно Ипат молчит, а если нет, – то говорит быстро и бессвязно. Поймите меня правильно, – я был врачом, но я чувствовал, что боюсь этого сумасшедшего. И еще чувствовал, что каким-то образом Ипат знает о моем страхе.

Я отошел от костра, не желая стать свидетелем горячечного камлания. Но, очевидно, был недостаточно скор…

– Да славится добро и именем добра! Аллилуйя, аллилуйя, аллилуйя! Человек есть добро, и добро есть в человеке. Как исцелила добро Феврония именем добра и во имя добра Петра от хвори проказы, так и я исцеляю тебя от слепоты и неведения добра мира божьего. Аллилуйя, аллилуйя, аллилуйя…

Ни разу не слышал, чтобы Ипат читал псалмы или цитировал Евангелие. Его проповеди, его молитвы – бред чистой воды, рожденный ущербным сознанием монаха. Я не отрицаю, что нищие духом блаженны. Но нашего блаженного необходимо было изолировать от остальных людей и лечить, лечить, лечить. То, что до сих пор он разгуливает на свободе и замусоривает головы морякам – всецело мое упущение. Я пошел на поводу, я поддался уговорам. Я поверил, что приход блаженного монаха – добрая весть для нашего поселка.

– Ты – раб божий, ты – плоть божья и дух божий. Ты – добро божье. Во славу добра и именем добра, открой же очи и узри добро вокруг себя!..

Заскрипела, открываясь, щербатая дверь. На фоне скудно освещенного проема появился женский силуэт. Это Марфа Васильевна, или просто Марта. Она профессиональная проститутка. Была проституткой на Земле, оставалась ею в рабочем лагере хозяев. И Марта не видела причин, чтобы прекратить заниматься тем единственным, что она умела, в нашем поселке. Само собой, матросы всецело поощряли ее усердие. До денег мы еще не доросли, но Марта вместо платы брала с моряков еду и «суточные» сто граммов, которые нам с Купелиным никак не удавалось упразднить. Я знал, что ночь утех стоит одной банки тушенки или же трехсот граммов разбавленной водою водки. Я знал, потому что по решению матросского совета в мои обязанности входило проверять эту мадам и еще двух нимф на предмет возможных патологий. Специально для грешной троицы в центре поселка возведен бревенчатый лупанарий.

Марта шаталась. Она сделала несколько неверных шагов, потом присела у порога и извергла свой ночной гонорар наружу.

– Как здоровье, мать? – полюбопытствовал я, становясь так, чтобы ветер не доносил до меня запахов химуса.

– Ох… это вы, доктор? – Лицо Марты оказалось на свету. Я увидел женщину среднего возраста с мохнатой родинкой на щеке, всклоченным волосом, гноящимися заедами в уголках рта и черными дорожками расползающейся под глазами туши. – Доктор – вы обманщик!.. – Марта громко икнула и захихикала.

– Это почему же?

– Вы обещали проверить меня на прошлой неделе. Пять дней я работаю, без вашего на то дозволения…

– А ты не слыхала? С этой недели святой Ипат курирует лупанарий, милая. К нему и обращайся.

Марта не поняла.

– Святой Ипат?.. Да ну вас! А матросский совет?

– С советом согласовано! – ответил я, стараясь говорить как можно убедительней.

Я уже повернулся, чтобы убраться в свою в хибару, но меня остановил зычный рев Егорки Шмелева:

– Зрячий! Я опять зрячий, друзья! Благодать-то какая! Слава Небесам! Я прозрел! Благодать!!! Господи, спасибо! Спасибо, Ипатушка!

Вот это новость! Если так пойдет дальше, не исключено, что святой Ипат сядет в кресло председателя матросского совета.

Ничего мне не оставалось, кроме как вернуться к костру. Я понял, что съем собственный котелок, если сейчас же не найду научное объяснение чудесному исцелению Егорки. Не в колдовство же блаженных монашков верить!

Егорка светился от счастья, он приплясывал на месте и возносил хвалу всем святым, которых только мог вспомнить. Ипату в первую очередь.

– Что, доктор? Съел? Ведаешь теперь, какие чудеса можно сотворить именем добра? – с вызовом выпалил он, едва я приблизился.

– Ты видишь, Егорка?

– Ясен пень! Вижу, как раньше видел!

Меня охватила внезапная злость.

– А что ты видишь, Егорка? Расскажи, будь так любезен! Что вокруг тебя?

Певец осмотрелся.

– Сейчас ночь…

– Ага. Что еще?

– Ну чего ты пристал? У тебя совесть есть или всю на пилюли бесполезные сменял? Темно ведь! Хех! Странный ты человек, доктор! Поле вижу, траву вижу…

В первый миг я оторопел.

– Чего-чего?

– …лес, что ли, далече. Темно, говорю тебе. Имей же стыд: я ведь только-только прозрел! Ух! Благодать-то какая!

Я поднял над костром руку раскрытой пятерней вперед.

– Сколько пальцев показываю?

– Да пошел ты!.. Привыкли изгаляться над инвалидом все кому ни лень! Баста! Зрячий я теперь! Могу и рыло начистить!

– Егорка! А ну-ка пройдись!

Певец в негодовании топнул ногой, затем рванулся в сторону. Мошонкин едва успел отодвинуться, не сделай он этого – схлопотал бы коленом в ухо.

– Эй, Егор! Потише, друг! – Я спохватился: ночь, угли в костре светят худо, луны на небе нет, тут и здоровому человеку немудрено лоб расшибить. К тому же пес его знает сколько того зрения вернулось к инвалиду…

Певец меня не слушает. Идет резво, уверенно, расправив плечи и вскинув голову. Раз-два, и его уже не видать в темноте. Потом из мрака доносится грохот и сердитое шипение. Мы – я, Мошонкин, Степка Куцая Бородка – вскакиваем как один.

Егорка врезался в крыльцо лупанария. Отшиб колени, упал, но тут же поднялся на ноги и как ни в чем не бывало зашагал прочь. «Благодать, благодать, благодать…» – шептал он без остановки.

– Постой! – Я бросился за ним.

Но артист, услышав топот ног за спиной, припустил бегом. Он вел себя так, будто действительно прозрел. Вот только я уже понимал, что бедняга ничего не видит, что его сетчатка осталась мертвой, что я был прав и цена камланиям Ипата – ломаный грош…

Я не дотянулся до Егорки каких-то пол-локтя. Наш Илья Муромец на полном ходу врезался в стену избы матросского собрания. Удар вышел такой силы, что мне показалось, будто затрещали бревна крепчайшего марсианского дерева. Певец снова рухнул на землю, повалив заодно и составленные возле стены тяпки да лопаты.

– Ядрена вошь!.. – взялся за голову Мошонкин.

Степка же молча вцепился в бороденку и принялся ее терзать и дергать.

– Ну что? Довольны оба?! – заорал я на них. – Сукины дети! Артиста в госпиталь, а Ипата… Пусть завтра собрание решает, как лучше: в яму его… или просто дать пинка под зад и выкинуть в пустошь!

Мошонкин и Степка без лишних разговоров подхватили бесчувственного певца и утащили с моих глаз долой.

Ипат сидел у костра, словно произошедшее его нисколько не касалось: голова вжата в плечи, руки у подбородка, пальцы переплетены. Губы шепчут быстро-быстро, а марсианская ночь тиха…

– Добро знать и не знать, добро быть и не быть, добро – оно повсюду, даже там, где его нет и никогда не будет…»

5

Мошонкин пришел в себя на второй день после операции. По благоприятному стечению обстоятельств Рудин в этот момент был рядом: сидел за столом, сколоченным из ящиков, и перечитывал свои «мемуары». За порогом госпитальной избы перекликались моряки: этим вечером намечалось собрание матросского совета. Необходимо было выбрать нового ответственного за вещи, продукты и водку.

Заскрипела походная софа. Раненый пошевелился, застонал, ловя растрескавшимися губами воздух.

– Что, Андрюша? Потерпи, сейчас водички дам…

Рудин приподнял Мошонкину голову: кожа раненого обжигала доктору пальцы.

«Дело табак, – понял Рудин, поднося к подрагивающим губам пациента склянку с чуть теплым чаем. – Патогенная флора Марса не страшна человеку: тут либо иммунная система справляется, либо местным бактериям наши белки не по зубам… Но Андрею не повезло, – в его рану занесли земных стафилококков. Вероятнее всего – через тряпки, которыми останавливали кровь».

Мошонкин сделал глоток, закашлялся, отпихнул щетинистым подбородком склянку.

– Доктор, всё худо, да? – спросил, задыхаясь.

Рудин закусил губу, дабы удержать горькую правду при себе.

– Кто это сделал, Андрюша?

Раненый опустил голову на свернутую валиком шинель.

– Это были изуверы святого Ипата?

– Нет…

– Нет? – Рудин напрягся. Если Мошонкина попотчевали свинцом не бандиты Ипата, значит, объявился третий претендент на господство в пустошах. – Тогда кто же?

Мошонкин зажмурился. Проговорил через силу:

– Тебя, боцмана, штурмана и мичмана Зурова собираются убить. Вы оскомину набили матросскому совету. Будь бдителен и остальных предупреди…

Доктор протер лоб раненого тряпицей, смоченной в уксусе.

– Не бери дурного в голову, Андрюша. Матросский совет меня не пугает, и тебя он должен волновать меньше всего.

Через минуту Мошонкин снова впал в забытье. Доктор же вернулся к записям. Зачеркнул там, дописал здесь, поставил пару клякс. Работа не спорилась, мысль не шла. Лексика была невыразительной, из-за чего повествование казалось плоским и пресным.

«Почему мы мешаем друг другу жить?» – написал Рудин на чистом листе. Риторический вопрос подчеркнул волнистой линией. Получился заголовок.

«Владислав Купелин – штурман. Математик и астроном. С каждым днем он всё больше отстраняется от общественной жизни Поселка. Порой мне кажется, что ему на всё наплевать. Купелин смастерил телескоп и ночи напролет смотрит на звезды. Однажды он показал мне Землю. Оказалось, что планета, на которой мы родились, божественно красива. Земля – это сапфир, плывущий среди холодных и колючих звезд. Я горд тем, что мои беззаботные годы – мое детство, отрочество и юность – минули на Земле. Я теперь понимаю, что это был подарок небес.

А еще Купелин тратит много времени на изучение двух лун Марса. Оказывается, они все-таки есть! Более того, на Земле об этой парочке известно довольно давно, открыты обе луны в семьдесят седьмом году прошлого века неким американцем. Просто спутники столь невелики, что не имеют видимого с поверхности планеты диска. Мы часто смотрели на небо, но нам в головы не могло прийти, что две непоседливые звездочки – одна из которых совсем маленькая, а вторая – разлапистая и вроде как угловатая – на самом деле луны.

Я тоже глядел в телескоп на эти небесные тела. Зрелище плывущих в космосе темных бесформенных глыб оставило у меня тягостное впечатление. Их повернутые к Марсу стороны были искорежены ударами метеоритов, посечены бороздами малопонятного происхождения. Скорее всего, борозды были делом рук хозяев или иных существ, освоивших космические полеты. Эту догадку косвенно подтверждали и руины, обнаруженные нами на обеих лунах.

Сергей Зуров – мичман. Пришел к пирамидальной горе в числе большого отряда моряков после того, как мы зажгли сигнальные костры. Хороший парень. Я совсем плохо его знал по службе на «Кречете». В поселке Зуров не чурался тяжелой работы, легко находил общий язык с нижними чинами. Он был против навязанной нам формы управления поселком, однако мнения своего не отстаивал, в конфликты не встревал.

Неужели совет собирается избавиться от Сергея только из-за того, что он офицер, монархист и приверженец традиций далекой Империи? Куда мы в таком случае катимся, милостивые государи? В какой неолит или даже палеолит?

Гаврила Багров – боцман. Помню, были времена, когда я его на дух не переносил. Длинный, как стропила, худой, как жердь. Кулаки тяжелые, пудовые. Скольким матросам он вышиб дух этими проклятыми кулаками – вспомнить страшно. Нынче Гаврила не тот, что прежде. Марс изменил его. Марс вообще-то каждого из нас подстругал да подточил на свой лад. Нынче я доверяю Гавриле, как брату. Но поверил ли ему брат-матрос? Или до сих пор видит в кошмарных снах боцманские кулаки?

Пожалуй, среди всех названых персон лишь я обладаю прочной позицией. Я незаменим. Мой студент – Жан-Клод Телье – пока зелен и многого не знает. Одно не слава богу – тяжелые пациенты умирают друг за другом. Прямо злой рок какой-то… Заживо сгнил Северский, слепой Егорка скончался от кровоизлияния в мозг. Смерть обожаемого всеми певца и балагура до сих пор припоминают мне за глаза, да и в глаза тоже. И Мошонкину мучиться не долго придется. Каждому из них досталось сполна, – забрось на Марс бригаду профессоров с вагоном самого современного хирургического оборудования, я бы не удивился, если бы и они не справились с лечением столь сложных травм. Но как растолковать это матросскому совету?

С каждым днем в нашем маленьком человеческом мире что-то необратимо меняется. И я уже не знаю, что именно нам нужно. Кроме того, я потерял способность предвидеть события даже на день вперед. Я начинаю всерьез бояться совета. Всякий матрос сам по себе – рубаха-парень, молодчага и храбрец. Но когда они собираются вместе… Словно просыпается некий коллективный разум. Этот разум враждебен, и матросы – его носители, его нейроны и синапсы – не осознают, насколько враждебен им самим… этот разум самоубийцы.

Сегодня я, бывший судовой врач Павел Тимофеевич Рудин, навещу избу матросского совета и непременно выясню, где скрыт корень наших бед».

На поселок опустились сумерки. Очертания изб, редких деревьев и общипанных кустов пьяной ягоды скрылись в красно-серой мгле. Рудин завязал лицо клетчатым платком. Прикрыл глаза рукой и пошел к избе матросского совета, в окнах которой всегда горел свет: члены президиума ночи напролет резались в карты и потягивали условно ядовитую настойку из пьяной ягоды.

Где-то за скалами, что широким кольцом окружали низину, бушевала песчаная буря. До поселка долетали злые завывания: Марс настойчиво стремился дотянуться пылевыми щупальцами до поселка людей, дабы выжечь, вытравить, высушить чужеродный нарост на своем красно-черном теле.

Было холодно, словно в разгар зимы, только вместо снега крыши и огороды припорошила ржавая пыль. Чахлая поросль, пробившаяся кое-где из чернозема, теперь наверняка обречена. Увы! Доктору так хотелось посмотреть, выйдет ли толк из зерен пшеницы, которые они посеяли с великой надеждой на урожай! Увы и увы!

Кривыми и темными выросли стебли, а колоски закручивались восьмерками и бубликами. Марс изменял и перекраивал на свой лад не только человеческие души.

– Стой, кто идет!

Рудин вздрогнул. Стянул с лица платок и медленно повернулся.

Возле угла ближайшей избы стояли двое матросов, одетых по-зимнему. На них были черные шинели, теплые брюки и сапоги с высокими голенищами. На лохматых головах сидели бескозырки. На безвольно болтающихся лентах прочитывалось название корабля – «Кречетъ». Матросы были вооружены винтовками с примкнутыми штыками, причем один из моряков совершенно бессовестным образом целился в Рудина.

– Вы чего, братки? – изумился Рудин. – Я ваш доктор!

– Не знамо никакого дохтора! – сказали ему. – Быстро давай сюда: имя-фамильё, нумер избы, до какой приписан, значит, будешь.

Рудин ответил честь по чести.

– А-а! Свой кажись! – ответили ему. – А мы решили: шпиён святаго Ипата шныряет по огородам.

– Позвольте-ка полюбопытствовать, кто учредил сей комендантский час? – спросил Рудин.

– Ясное дело: совет постановил стопорить всех подозрительных. А в случае чего гвоздить без предупреждения. Наповал.

– Что ж. Мне всё ясно. Бывайте!

6

Рудин поднялся на крыльцо избы матросского совета. Огрызком веника смел налипшую на сапоги пыль. Толкнул дверь, но та не поддалась. Из избы доносились взрывы хохота, отчетливо слышался звон кружек и вычурные матерки. Все свои были дома, а чужих здесь не жаловали.

Доктор постучал. Сначала – деликатно, а потом – грохнул кулаком.

Хохот угас.

– Чего еще? – проскрипели из-за дверей похмельным голосом.

– Это Рудин. Открывайте.

Клацнул шпингалет, дверь приоткрылась. На доктора смотрел желтыми глазами член президиума матросского совета, матрос-кочегар Олег Бурнашев. На лице, навсегда потемневшем и загрубевшем от жара печей машинного отделения, застыло выражение замешательства.

Доктор отодвинул кочегара с дороги, вошел внутрь.

В избе было парко, как в оранжерее: восемь членов президиума да проститутка Марта успели надышать на славу. Светила керосиновая лампа, грела печурка, пряно пахло дровами из марсианских деревьев, и этот запах чуть-чуть перебивал тошнотворную вонь настойки из пьяной ягоды, которая почти непрерывно – с небольшими передышками – переливалась из бутыли в кружки, а из кружек – в луженые глотки. Матросы основательно закусывали: в ход шла тушенка, галеты, свежий хлеб, выпеченный в поселковой пекарне из запасенной муки. В углу избы накопилась приличная куча опустошенных жестянок. На середине стола клокотал потертый самовар, белел рафинад в сахарнице, чашки-кружки стояли в беспорядке, и было непонятно, из которых пили чай, а из которых – похожую по цвету настойку.

Председатель совета, бывший капрал Рудольф Шведе согнал Марту с колен. Привстал, приветствуя Рудина. Шведе был рослым, сухопарым моряком с руками такой длины, что мог со своего места дотянуться до каждого из тех, кто сидел вокруг стола. Председатель отпустил бородку клинышком, отдавая дань офицерской моде. Волосы, обильно посеребренные сединой, зачесывал назад, открывая на всеобщее обозрение широкие залысины. Не так давно Купелин рассказал Рудину, что Шведе перевели на «Кречет» с не самой лучшей аттестацией и уведомлением, что он находился под наблюдением жандармерии. И «политических» вроде него на броненосце насчитывалось больше двух десятков человек. Шведе имел незаконченное высшее техническое образование, до «Кречета» служил на крейсере «Минин» в чине унтер-офицера. Потом произошло что-то темное и неприятное, из-за чего Шведе оказался на «Кречете», причем разжалованным в простые матросы. Впрочем, благодаря незаурядному уму и организаторским способностям, он быстро обзавелся капральскими нашивками.

– Доктор! Ну ладно… ты как раз вовремя, черт побери. Минуту назад я думал о том, чтобы отослать за тобой вестового.

– Господа! – коротко кивнул Рудин. – К чему этот административный восторг? По дороге меня едва не пристрелили ваши дозорные.

– Садись, доктор. В ногах правды сам знаешь сколько, – матрос-сигнальщик Никанор Локтионов подставил к столу еще одну табуретку.

– Благодарю, – Рудин сел. Снял с шеи клетчатый платок и промокнул им пот на лбу и лысине. Трое матросов перекидывались в «трыньку», до остальных им дела не было. Марта перебралась на колени к низкорослому и вздорному комендору Тупотилову, принялась, развратно мурлыча, трепать ему усы.

– Чайчику? – К Рудину придвинули мятую кружку. – Или пятьдесят «марсианочки»?

– Чаю давайте, – доктор вытряхнул из кружки вездесущую пыль. – «Марсианка» – лютая смерть для печени и почек. Сколько можно втолковывать? Право, как малые дети! Если на вас свалится цирроз, то ни я, ни фельдшер Телье не станем возиться!.. – Рудин хмыкнул, успокаиваясь. Шумно хлебнул кипятка, нахмурил седеющие брови и продолжил: – Что с советом? Отменили?

– Погодка не балует, – ответил Локтионов. – Завтра – послезавтра буря уймется, песок уляжется, вот тогда и проведем. Верно я говорю, Рудольф Максимыч?

– Вполне. Да скинь ты тужурку, доктор! У нас – теплая компания. И на дозорных серчать не стоит. Святой Ипат разнуздался, сам знаешь. Не ровен час, приведет людоедов в поселок, вот тогда скажешь спасибо, что матросы с винтовками – на каждом углу.

– А если не монах напал на ребят? – спросил Рудин, вешая тужурку на гвоздь. – Вы думали об этом? Вот, например, Андрей Владимирович говорит, что башибузуков Ипата в пустоши не видел.

Шведе хмыкнул. Картежники, не отвлекаясь от игры, тоже ухмыльнулись.

– У Яичкина, что у страха – глаза велики, – бросил Бурнашев.

– Тем паче у Мошонкина, раненного в зад! – поддержал приятеля Локтионов. Рудин не заметил, чтобы кто-то мало-мальски сочувствовал своему товарищу, который, кстати, как и они, был членом президиума.

– А кумовья утверждают обратное, – заметил Шведе. – Кому верить, а? Битов и Федоров говорят, что нарвались они на грамотную оборону, и было в ней не меньше десяти стволов. Стреляли в них из «мосинок», переговоров вести не пожелали. Скажешь, что это не почерк банды Ипата?

Рудин развел руками.

– Или, может, это кумовья наврали с три короба? – продолжал наседать Шведе на доктора. И снова Рудину оставалось лишь развести руками.

– Так, ладно. Я сам переговорю с кумовьями. А Гаврила, часом, у вас не появлялся? – спросил он председателя. – Хорошо, если бы он присутствовал.

При упоминании о Гавриле членов президиума передернуло, словно свору чертей от слов «Отче наш».

– Что мы ему – няньки?! – возмутился Тупотилов, из-за плеча Марты показалось его маленькое, налитое кровью личико. Комендор успел основательно, как говорится у матросов, «набодаться». – Гаврила – гунявая селедка. Гаврилу, суку, под киль!

– Гаврила Аристархович, – проговорил, затягиваясь «самокруткой» Шведе, – насколько мне известно, отправился с поисковой группой на север, к Гипотенузе. Он сделал это по своей воле, никто в шею его не гнал. Мы предложили, он согласился. Большой Огненный Треугольник больше вам нужен, чем нам. С ним же ушли кумовья.

Рудин нахмурился, припоминая. Он был раздражен неудачей с Мошонкиным, а тут еще и мемуары не клеились. Бывает такое: вроде и текст у тебя в голове, но выходит всё не то да не так. И сидел он за столом в госпитале, карандаши грыз в глухом отчаянии. А тут еще нетрезвый Гаврила пожаловал на огонек и давай чего-то нести… «Ну и послал я его по матери, – доктор мысленно хлопнул себя по лбу. – А он взял, да и пошел».

– Отрадно слышать. Но я пришел к вам не из-за этого.

– Ну-ну… – Шведе сделал вид, будто готов внимательно слушать.

– Сдается мне, милостивые государи, что на корабле пахнет бунтом.

Матросы выслушали Рудина спокойно. Шведе пожал плечами, Локтионов рассмеялся, Бурнашев взмахнул рукой – мол, погодите, я сейчас! – и вышел на крыльцо отлить. Те, кто был занят картами, продолжили игру, остальные осушили кружки под нечленораздельный тост, который попытался произнести в стельку пьяный Тупотилов. Марта вышла следом за Бурнашевым. В избу эти двое так и не вернулись.

– А может, господин доктор, мы обойдемся без экивоков? – Шведе пододвинул длинной рукой сахарницу с противоположного края стола к доктору.

– Если без экивоков, – Рудин посмотрел Шведе в глаза, – то я бы не хотел опасаться козней за спиной. Мы мечтали сделать наш поселок безопасным для людей. Для всех людей. Мы – те, кто разбил хозяев, кто построил здесь первую лачугу и зажег сигнальные костры, чтобы вы – вы! – отыскали это безопасное место!

– Как дела у Андрюши? – осведомился Шведе.

Рудин мигом смекнул, что вопрос-то с двойным дном. Председатель совета на самом деле давал понять, что знает, кто пустил слух.

– Скверно, – не стал кривить душой Рудин. – Мы с Жаном-Клодом старались, как могли. Рана была грязной, крови потеряно – море… Вторую операцию он не переживет, клянусь честью.

– Точно так, как и Северский? – спросил Шведе.

– Абсолютно, – доктор пропустил шпильку мимо ушей. – Нынче всё в руках божьих.

– Мошонкин – шкура и трус! – вставил вдруг Тупотилов. – И помирает, как мерзавец.

– Позвольте-позвольте! – Рудин привстал. – Не смейте в моем присутствии…

Он не мог назвать Мошонкина своим хорошим другом или храбрым солдатом. Но баталёр сражался на «Кречете» и участвовал в знаменательном подъеме на пирамидальную гору. Мошонкин волей-неволей постарался для выживания их вида куда больше, чем доморощенный президиум, собранный из тех, кто лопал человечину в рабочих лагерях и бил баклуши после исхода хозяев.

– Пей чай, пока не остыл! – беззлобно осадил доктора Шведе. – Я беру во внимание трепет, с которым вы – гвардия ветеранов – относитесь друг к другу. Вот только Мошонкин – член президиума матросского совета и о делишках его, – длинные руки взлетели над столом в широком жесте, – мы осведомлены куда лучше остальных. Доктор, сама жизнь подсказывает: все, кто занимал ответственные посты в прошлом, теперь как несмышленыши – беспомощные, крикливые. Глаза таращат и ждут, пока кто-то вытрет им зад.

– Заново надо назначать «министров», – сказал Локтионов. – И по здоровью – тоже.

– А я не держусь клещами!.. – воскликнул Рудин. – Если среди вас есть хотя бы один человек, который лучше меня разбирается в медицине и биологии, то предъявите мне его! Я сейчас же сниму перед ним шляпу!

Шведе потянулся через стол и похлопал Рудина по плечу.

– Тимофеич, ты – мужик нам симпатичный, поэтому не обижайся… но Купелин, Зуров, Багров и ты – это рудименты. Рудименты! Те самые лишние зубы, что гниют и врастают в здоровые. И цепи чинопочитания, в которые вы пытаетесь нас замотать, – артефакт эпохи, которая, на наше счастье, осталась навсегда за бортом. Вы – носители нежизнеспособных традиций! Ваше донкихотство в теперешней обстановке опаснее бомбы, что чешет «рожки» об днище корабля. Посуди сам: если вздумается святому Ипату напасть на поселок, кто возглавит в таком случае оборону? Быть может, Купелин? Говорят, что ему несколько раз повезло и что во времена хозяев штурман провел пару успешных операций. Быть может. Но сейчас Купелин – это унылый звездочет, которому дела нет до нужд и чаяний матросов. Мичман Зуров возглавит кампанию против Ипата? Вряд ли, – он даже к лупанарию боится подойти, а тут – воевать! Гаврила Аристархович? Ну да! Этот сможет! И своим и чужим лбы раскроит за милую душу!

Рудин передернул плечами, одним глотком осушил кружку остывшего чаю.

– Послушай Максимыча, Паша, – ласковым голосом посоветовал Рудину Локтионов, – не спеши перебивать. Он у нас мастак изъясняться.

«Недаром Шведе находился под следствием как политический преступник, – подумал Рудин. – Неужто в Сибири тесно стало? Почему поднадзорных крамольников оставляют служить на флоте, а не ссылают за тридевять земель?»

– Проект Большого Огненного Треугольника, перевозка чернозема с горы-пирамиды, – принялся загибать узловатые пальцы Шведе, – огороды, на которых даже сорняки не растут, ссора со святым Ипатом и последовавший за ней раскол, неудачи и промахи в отношениях с чужепланетниками – вот ваши достижения. Вы не можете понять… или, быть может, не хотите понять, что Империя далеко, царь-батюшка далеко, а это место – не колония, временно утратившая связь с метрополией, это могила, и все мы здесь покойники, хоть дышим, ходим и баб кроем!

Рудин выслушал тираду с невозмутимой миной. Картежники продолжали резаться, трое матросов ушли, сухо распрощавшись с остальными, Тупотилов храпел, уткнувшись в сложенные на столе руки. Локтионов присел возле печурки, влез в поддувало кочергой и принялся чистить забитые золой колосники.

– Подлейте кипятка, если вас не затруднит, – Рудин пододвинул кружку к самовару. Шведе кивнул и сам обслужил доктора. С руками его длины сделать это было легко.

– Хорошо, брат-матрос, – сказал доктор, промочив горло. – Что ты предлагаешь?

– Взять всё и поделить по-честному, – без раздумий ответил Локтионов. Он расстелил возле печки шинель и улегся, точно собака на подстилку. Подкурил от уголька «козью ножку», зажмурился, выпуская сизый дым.

– Как это – поделить? – опешил Рудин. – Что есть такое у меня или у Купелина, чего нет у вас? Пара костюмов и только?

Шведе бросил недовольный взгляд за спину, на Локтионова.

– Речь идет не о том, чтобы влезть тебе в карман, – пояснил председатель, – суть в новом характере отношений. Если судьба распорядилась так, что нашей честной компании довелось жить особняком, почему бы нам не отбросить в сторону проигрышные шаблоны имперского режима и не забыть о них, словно не существовало никогда царей, дворян и жандармов? Сейчас мы свободны, но души наши грешные по-прежнему привязаны к старому миру, в который возврата нет. Давайте же сбросим камень с души и освободимся полностью! Пусть корабельное имущество станет общим, имущество поселка – общим, земля – общей, женщины – общими.

– Хоть убейте, но не могу понять, в чем вы видите выгоду… – Рудин задумался, разглядывая свое искаженное отражение в потертом боку самовара. – Ничего ведь не изменить и не исправить… Не изменить! Вы слышите, братцы?

Председатель придвинулся вперед. Он был так искренне убежден, что Рудин даже почувствовал зависть: в последний раз он испытывал столь откровенное ощущение собственной правоты в день генерального сражения с хозяевами, когда стоял бок о бок с другими моряками и посылал пулю за пулей в атакующие порядки боевых механизмов.

– Пусть люди станут людьми, Паша! – проникновенно сказал Шведе. – Людьми нас сделает свобода воли, а не безотчетное следование протухшим от времени обычаям, которые навязывает горстка выживших по счастливой случайности дворянских ублюдков. Мы ведь понимаем, – они пойдут на всё, дабы сохранить власть над низшими чинами! Дабы заграбастать кусок пожирнее, а остальным – сунуть под нос вонючий кукиш. Так было, есть и всегда будет! Но – вот! – Шведе продемонстрировал Локтионову всем известный жест, рубанув для убедительности ребром ладони одной руки по локтю другой. Локтионов добродушно оскалился, выставив напоказ почерневшие пеньки зубов. Шведе продолжил: – В свое время вы совершили подвиг, это так. Вам удалось поднять людей с колен, вы заставили людей вспомнить, что они не домашний скот. Вы превратили рабов в злых, отчаянных солдат. Нынче пришла пора освободить этих людей, дать им право распоряжаться своими жизнями так, как им заблагорассудится. Ну не собираются они больше стоять перед «благородиями» во фрунт! Хоть убей! Вам давно пора понять.

Рудин покачал головой, то ли сокрушаясь, то ли попросту отрицая правоту председателя.

– Послушайте меня, братцы… – начал он утомленным голосом. – Вы определенно что-то путаете. Тот подвиг, который вы не отрицаете… Нам удалось перешибить бревно соломинкой именно потому, что мы не забыли, откуда пришли в этот мир. Да-да! Мы поступали так, как велела нам честь и наши великие военные традиции, которые вы столь откровенно попираете ногами. Уверяю вас, друзья, не абсолютная свобода делает людей людьми, а высокой степени ответственность друг перед другом. Провозглашенная вами вседозволенность не доведет до добра!

– И тем не менее, любезный доктор! – Шведе усмехнулся. – Машина набирает ход, матросское братство приветствует новые веяния. Ты знаешь, Паша, до тошноты приелись бесполезные начинания. Этот сумасшедший проект Большого Огненного Треугольника!.. Просто уймища сил уходит зазря…

– Но мы ведь договаривались! – возмутился Рудин. – Рудольф! Со своей стороны мы готовы уступить многое: черт с тем, кто будет в Поселке главным! Купелина и Зурова власть не интересует вовсе! Мы с Гаврилой обещаем заткнуться! Но не лишайте нас надежды установить связь с Землей! Пусть Большой Огненный Треугольник оживет!

Шведе поднял руки, потер залысины.

– У меня встречное предложение, доктор.

Рудин насторожился.

– Я слушаю тебя внимательно.

– Ты ведь что-то там пишешь, да? И, говорят, весьма недурственно. Напиши о том, как в Поселке решили жить по-новому. Изложи предпосылки, без всяких жлобских фраз, простым русским языком, чтоб каждому матросу понятно было. Опиши ход реформы пошагово, с расстановкой. И чем всё обернется, тоже не поленись нацарапать.

– Честь по чести писать? О том, как вы рушите то, что строилось титаническими усилиями других людей?

– Ну это ты хватил, брат! Ты, часом, не сказочник? Нет? Ну добро, а то я было встревожился. Ты не думай, если чего не выйдет с ходу – в идеологическом аспекте, я подскажу или поправлю. Буду держать руку на пульсе во всех смыслах. Договорились?

– Лучше соглашайся, доктор, – посоветовал Локтионов; матрос лежал на полу, опираясь на локти, дымил в потолок и слушал беседу, не открывая глаз, словно сказку на ночь. – Подобру-поздорову оно всегда легче пишется.

Рудин встал.

– Я, пожалуй, пойду. Душновато что-то у вас стало, братцы.

Шведе поднялся следом за ним.

– Ступай, доктор. Ты человек мягкий, душевный. Постарайся не принимать близко к сердцу то, что изменить невозможно. Смотри на жизнь широко раскрытыми глазами и уверенно иди вперед. Всех благ тебе!

Доктор откланялся и вышел в пыльную марсианскую ночь…

7

…он долго-долго глядел на свой огород. Скрипел фонарь, закрепленный на столбе; желтый круг метался от одного края докторского надела к противоположному. С небес сеяло мельчайшей гранитной и кварцевой крошкой, каменная крупа сухо барабанила по крышам изб, извивались в луче света серые полупрозрачные струи.

Стебли злаков торчали из наносов ржавой пыли. Были они неподвижными и жесткими. Словно заледенели волнистые стебли и причудливые, ощетинившиеся острыми усиками, колосья. Впрочем, так оно и было; мороз стоял нешуточный. Потом случилось чудо: Рудин поднял руку, и измененные Марсом злаки ожили, потянулись к теплу его ладони. Казалось, что каждый колосок звенит, как китайский колокольчик. Тихо-тихо, не для чужих ушей…

Темная фигура выплыла из мрака. Бесшумно переместилась к доктору, замерла бок о бок с ним. Рудин уловил движение боковым зрением, вздрогнул, отступая в сторону. Злаки сейчас же поникли и замерли, точно жизни в них было не больше, чем в кладбищенских бумажных цветах.

Человек, пришедший из тьмы, носил офицерский китель с золотыми погонами. Жестом фокусника он сдернул линялый платок, которым была закрыта нижняя часть лица, и Рудин понял, что перед ним – капитан первого ранга Иоганн Карлович Герман.

Рудил хотел перекреститься, но на полпути его рука была остановлена твердокаменной ладонью капитана. Доктор стоял ни живой ни мертвый.

И. К. Герман поглядел на него заиндевевшими глазами и проговорил, скрипя окоченевшими мышцами лица:

– Я всем вам помогу!

8

Он проснулся. Битый час лежал неподвижно, догадываясь, насколько жалкое зрелище он представляет собой сейчас: трясущийся и съежившийся в позе эмбриона под шинелью. Крупный, почти здоровый мужчина тридцати четырех лет от роду. Лысоватый детина с потемневшим от щетины лицом, в груди которого стучит, иногда сбиваясь с ритма, чересчур мягкое для марсианской стужи сердце. Он боялся высунуться из-под шинели, чтобы зажечь свечу. Затаился, стараясь не дышать, и вслушивался в тишину, в которую погрузился Поселок.

В избе царила кромешная темень. Давно погас в печурке огонь, почему-то потухла лампада, хотя перед тем как лечь спать, он подлил в нее драгоценного растительного масла. За крепкими бревенчатыми стенами шуршал песок, а может, это просто шумело в ушах, покалеченных громом орудий во время генерального сражения с хозяевами…

Затем и в самом деле загрохотало, точно отголосок воспоминаний отыскал способ материализоваться в реальности Ржавого мира.

Рудин вскочил на ноги. Страхи, полудрема и прочая дрянь улетучились, будто их и не бывало. Что-то скверное творилось неподалеку: за кольцевой стеной, отгораживающей Поселок от пустоши, шла перестрелка.

Он накинул на плечи серое пальто из английского сукна, сунул в карман револьвер, подхватил на всякий случай саквояж с инструментами и выбежал наружу.

А снаружи уже закипал водоворот: матросы выскакивали из домов, на ходу натягивая шинели, и как один мчали на площадь, к арсеналу. Моряки переругивались, вопрошали друг друга, что, мол, стряслось.

– Святой Ипат напал на Поселок!.. – слышал доктор со всех сторон. – Нагрянули людоеды из пустоши! Скорее к оружию, если не желаете на вертеле корчиться!

Доктор схватил за рукав пробегавшего мимо матроса.

– Кто командует? – заорал он, перекрикивая шум толпы.

Матрос стянул с лица маску, сплюнул Рудину под ноги и нехотя ответил:

– А бес его знает!.. Может ты, доктор, за главного? Нет? Штурман? Тоже нет? Ну тогда, наверное, кто-то из президиума. А! – махнул он рукой. – В арсенале скажут!

Его тронули за плечо. Рудин обернулся: он надеялся, что сейчас ему, наконец, объяснят, что происходит на самом деле. Не так уж легко ощущать себя не у руля, тем более сейчас, когда в воздухе пахнет перцем да порохом.

Перед ним стоял растерянный фельдшер-француз.

– Мсье, Мошонкин умер.

В этот миг Рудин заметил, что по огородам на западную окраину Поселка бегут колонной уже вооруженные матросы. Он рассеянно кивнул фельдшеру и, пропустив его слова мимо ушей, кинулся через почерневшую от холода пшеницу. Следом за колонной, прочь из Поселка, за кольцевую стену.

Они мчали в одну сторону, а вести – в другую.

– Мичмана убили! – прозвучало впереди колонны.

– Зурова убили?! – воскликнул Рудин, надеясь, что ослышался.

И тут же за его спиной кто-то заголосил:

– Людоеды убили мичмана!!!

…Человек пятьдесят встали кругом, обступив устланный песчаником пятачок. Напившийся крови песок влажно чавкал под сапогами. Кто-то догадался прихватить керосиновую лампу, и по пустоши теперь метались длинные тени.

– Пропустите доктора! Расступитесь, братцы! – послышался не совсем трезвый голос Локтионова.

Матросы подчинились, образовав перед Рудиным что-то вроде живого коридора, в конце которого лежали молодой мичман Зуров да двое матросов. Никанор Локтионов держал над мертвецами лампу.

– А как же Ипат? – удивился Рудин. Покойники его пока не волновали, он не хотел оказаться под перекрестным огнем. Винтовки Мосина в марсианских условиях били не слабее, чем малокалиберная артиллерия на Земле. – Где, черт возьми, людоеды?

Моряки загалдели, заметались, пытаясь построиться по-боевому. В конце концов, после яростной толкотни и переругивания, у них получилось кособокое каре. Рудин заругался в сердцах: он понял, что капитаны, которые школили нижние чины, точно собак – без жалости и снисхождения – были в чем-то правы. Только ежовые рукавицы позволяли сделать из ленивой, заносчивой и вечно голодной до плотских утех толпы боевую машину.

Святой Ипат, не будь он шизофреником, одним махом бы прихлопнул это воинство. Но чокнутый монах отчего-то медлил, его душегубы затаились, пустошь была чиста от горизонта до горизонта.

Тогда Рудин присел возле покойников. На долю Зурова и матросов пришлось по пять пуль.

– Они должны были вернуться с горы-пирамиды, – пояснил доктору Локтионов. – Совет отправил их за крысиным мясом на открытый тобой корабль. И их убили проклятые людоеды… Вот, кстати, мясо… – Он поднял с земли мешок; развязал тесемку, заглянул внутрь. – Сырокопченое! Эх-эх!..

– Эй, Никанор! – отозвался кто-то. – Нету тут никаких людоедов! Ушли, видать, в пустошь, с-суки!

Рудин закрыл Зурову глаза.

– Их застрелили не бандиты Ипата. Ипат убивает людей только для того, чтобы не умереть от голода! – проговорил он ворчливо. – Его башибузуки всегда забирают тела с собой.

– Ну, доктор, ты и скажешь! – не поверил Локтионов. – Тогда кто, по-твоему, здесь постарался?

– Та же мразь, что подстрелила Мошонкина. – Рудин встал, вытер руки об тряпку, которую отыскал в кармане пальто. – И еще. Я не вижу на земле стреляных гильз. Похоже, что Зуров не сделал по неприятелю ни одного выстрела. Такие вот пироги.

Локтионов взмахнул руками. Закричал на матросов:

– Ищите! Чую, они не ушли далеко!..

Кто-то негромко, но так, что услышали все вокруг, буркнул:

– Чего орешь-то, сигнальщик Никанор! Флажками показал бы, что ли!

Недовольного поддержали остальные:

– Да нет здесь никого, кроме нас.

– Ни души на горизонте.

– Вернемся в Поселок, товарищ Никанор! Рассвет близко.

– Во-во! Ребят заберем и вернемся. А если сунутся в Поселок, так дадим им прикурить!

Рудин, хмурясь, поглядел на Локтионова. Тот лишь пожал плечами. Вид у бывшего матроса-сигнальщика был растерянным, едва ли не жалким.

Новый порядок в Поселке рождался ногами вперед.

…Шведе внимательно выслушал соображения Рудина. Покивал, подымил самокруткой.

– Черт возьми, Паша! Ты и вправду полагаешь, что Ипат не виноват?

– Ипат виновен во всех смертных грехах, но наших ребят он не трогал.

В избе матросского совета немногое изменилось с вечера. Исчезла бутыль с «марсианкой», кто-то убрал пустые консервные банки и подмел пол. Зато картежники никуда не делись, Рудину показалось, что они вовсе не ложились спать и что ночная тревога не помешала им продолжать игру. Как и прежде, клокотал на столе потертый самовар, в недавно растопленной печке потрескивали дрова. Возле печки сидел Тупотилов и страдал от похмелья.

– Что ж, доктор… – Шведе наклонился, точным движением запустил окурок в поддувало печки. – Если ты так уверен… – Он выпрямился, посмотрел Рудину в глаза, – …то почему бы тебе самому не спросить у него?

– Что ты имеешь в виду? – не понял Рудин. – Поговорить? С кем? Со святым Ипатом?

– У нас погибли шесть человек! Совет не имеет права закрыть глаза на оба происшествия. Я, как председатель, не имею права закрыть глаза. Нужно, стало быть, разузнать, кто стоит за этим бесчинством, и поквитаться. Справедливо? Справедливо, спрашиваю?!

– Справедливо, Максимыч! – нехотя отозвались картежники.

Рудин поморщился и ничего не ответил. Впрочем, Шведе слов одобрения от него не ждал.

– Прежде чем напасть на Ипата, следует прощупать почву, – проговорил председатель, понижая голос. – Страсть как не хочется, чтобы мы продолжали подсчитывать потери. Если тебе удастся установить, что Ипат не виноват, я трижды прокричу «Ура!». Почему? Почему, я спрашиваю?!

– Потому что раздавить случайную банду душегубцев куда проще, чем Ипата и сотню его вооруженных людоедов, – как заученный урок ответили картежники.

– Улавливаешь? – Шведе усмехнулся. – Ко всему прочему, вижу, что засиделся ты, брат, на месте. Хорошее дело встряхнет тебя, прочистит голову! Уныние испарится, словно и не бывало. Выбери людей… ну, из тех, кому доверяешь, и прогуляйся! Мне говорили, что винтовкой ты владеешь не хуже, чем скальпелем. Ну а ежели вдруг что-нибудь станется… что-нибудь нехорошее – у нас всякое бывает! – подмога ждать не заставит. Это я гарантирую как председатель матросского совета.

– А вот и схожу! – Рудину вдруг захотелось совершить нечто отчаянное назло товарищам из президиума и их подхалимам. – Схожу и спрошу. Мне одно странно: почему ты не откомандируешь кого-нибудь из своего окружения?

Шведе задумался.

– Действительно. – Он принял решение одним махом: – Хорошо, бери с собой Федюню.

Тупотилов отпихнул крынку с водой, которую ему любезно подала Марта, с такой силой, что брызги долетели до Рудина.

– Не! Ищи дурака! – закричал комендор, выпучив глаза. – Я на такое не подписывался! Извиняйте, товарищ Шведе, только я – пас!

Председатель с пониманием покачал головой, повернулся к Рудину и изрек:

– Нет, Паша. Тупотилов не в той кондиции, чтобы идти в пустошь. Того гляди, загнется на полдороге. Возьми Локтионова или Бурнашева – это товарищи крепкие, неприхотливые, делом проверенные.

– Так и быть. До вечера я выберу двух-трех человек и сообщу тебе.

– Лады. Только не трех, а двух человек. И не до вечера, а к обеду. Дело не терпит проволочек.

Рудин вышел из-за стола.

– Хозяин – барин.

– Кстати! – Шведе поднялся следом за Рудиным. – Как там наш дружок-француз? Без твоей помощи сможет вырезать аппендикс?

– Жан-Клод Телье – прирожденный врач, – ответил Рудин. – Только бедность и некоторая ветреность не позволили ему обзавестись дипломом медика на родине.

– Отрадно слышать. Ты уж как-нибудь построже с ним, Паша! Пожестче! Нам нужны врачи от бога, костоломы пусть ищут себе пропитание в другом месте! – чересчур бодро закончил председатель.

В Поселке кипела работа. Шаркали метлы, с хриплым шелестом вонзались в песчаные наносы лопаты. Матросы, засучив рукава, убирали после бури. Сметали с крыш, с крылец. Пыль стояла столбом. Вместе с ночным происшествием моряки обсуждали гибель посевов: на рассвете все увидели, что на полях черным-черно от померзших злаков.

– И какого беса мы тягали на себе мешки с черноземом? Доктор, может, ты ведаешь? – летели вдогонку Рудину укоры. – Близкий свет нашел – гору-пирамиду! Не лучше было бы смолоть пшеницу в муку и употребить на хлеба? Что молчишь, тетеря глухая?

Рудин слышал всё, его слух хоть и стал хуже, но признавать себя «глухой тетерей» он не хотел. Он шел, закрыв лицо клетчатым платком по самые глаза. Он пытался выбросить из головы назойливые мысли о преследующих его неудачах, но легче не становилось. На каждом шагу на глаза попадались признаки упадка, в трясину которого погружался маленький земной анклав.

Вот из госпитальной избы выносят носилки, на которых покоится завернутое в рогожу тело баталёра. Следом выходит Жан-Клод Телье, фельдшер присаживается на верхнюю ступеньку крыльца и закуривает. Кажется, что француз опечален сильнее остальных; минувшую ночь он не спал, сидел возле раненого. Вот матросы отложили лопаты и, не таясь, жуют пьяную ягоду. Они смотрят на носилки, потом на доктора; кривя губы, поносят Рудина последними словами. Вот шумная компания ломится в запертые двери лупанария с требованием обслужить в долг.

«Здесь и до антропофагии недолго осталось… Гаврила подался к Гипотенузе абсолютно не вовремя. Пожалуй, теперь только ему под силу навести порядок в Поселке, – размышлял Рудин, глядя на то, как матрос Муромцев в приступе умопомрачения срывает поникшие стебли пшеницы и подбрасывает высоко над головой. – Одичавшие люди скатываются до законов волчьей стаи. В этой животной иерархии при помощи своих пудовых кулаков Гаврила без труда отвоюет место вожака. Он был старшим боцманом на «Кречете», и матросы подчиняются ему рефлекторно. Поэтому его так истово ненавидят в президиуме… А еще он стал бы самым подходящим компаньоном в столь рисковом предприятии, как визит в логово безумного монаха-людоеда. Но на нет и суда нет. Быть может, и к лучшему, что Гаврила сейчас вдали от Поселка. Боясь бросить вызов открыто, Шведе – чем черт не шутит? – может решиться на удар исподтишка. На единственный удар – штыком в спину».

Последний человек, которому Рудин доверял как самому себе, жил на другом конце Поселка: возле источника, за продуктовым складом.

Доктор поднялся на очищенное от пыли крыльцо, постучал, затем спустился на несколько ступеней. Стал ждать, заложив руки за спину. Дверь приоткрылась; в узкой щели сверкнули бирюзой голубые глаза.

– Здравствуй, Варвара! – чинно раскланялся Рудин. – Я к Владиславу. Можно войти?

Юная жена штурмана Купелина выглянула наружу. Была она круглолицей, востроносой, с явными признаками базедовой болезни на лице; по ее худым плечам разметались жидкие светло-русые волосы.

– А Владислав Григорьевич спят… – произнесла она шепотом, протянув «я» в последнем слове. В ее округленных глазах столь явственно читался испуг, что Рудин смешался: что он сделал такого, что смиренная жена лучшего друга смотрит на него, как на исчадие ада?

– Какого черта, Варя! – послышался из избы вполне бодрый голос штурмана. – Одну минутку, доктор! Я надену туфли и мигом к тебе.

Меньше чем через минуту штурман показался на крыльце. Застегивая пуговицы полушубка, он сбежал по ступеням.

– Паша! – Купелин хлопнул Рудина по плечу. – Пойдем, подышим воздухом!

– Не самая удачная мысль, – вымученно улыбнулся Рудин и закрыл лицо платком. – Вокруг нас пыльное и холодное чистилище.

– Пойдем-пойдем, Варя пол моет. Не будем ей мешать.

Они побрели вдоль занесенного пылью поля, удаляясь от Поселка. Со стороны их можно было принять за родных братьев, из которых Купелин – старший, а Рудин – меньшой. Оба – лысоватые, оба – с серьезной миной на лицах и душещипательной грустью в глазах. Рудин в двух словах поведал о намерениях Шведе отправить к Ипату делегацию.

– И тебя уговорили… – догадался Купелин. – Сукин ты кот, Паша…

– Я думал… – Рудин вспомнил испуг в глазах Варвары и поперхнулся. – Я полагал, что ты согласишься пойти со мной…

– Я? К Ипату? – Купелин почесал затылок, отряхнул воротник от пыли. – Ты разве не обратил внимание, что матросский совет спит и видит нашу честную компанию раздробленной? Более того, Шведе настойчиво силится спровадить неугодных к черту на рога: Гаврилу – к Гипотенузе, Зурова – за крысиным мясом, тебя – к Ипату?

– Определенный порядок просматривается, Владислав, – согласился Рудин. – Возможно, совет попросту пьян от административного восторга. Нынче они вознамерились нагрузить «благородий» самой неблагодарной работой, дабы укрепить позиции в собственных глазах и глазах матросского братства.

– Ты слишком хорошо судишь о людях, – отмахнулся Купелин.

– Но ведь мы – одна команда! – горячо возразил Рудин. – Возможно, совет во многом ошибается. Возможно, Шведе и его приятели – дети, которые заигрались возле обрыва, но мы-то этот обрыв видим! И наша святая обязанность рассказать об опасности остальным.

– Боже, ты такой пафосный и простодушный. Литератор… – Купелин покачал головой. – Ты знаешь, что Шведе – коммунист? Что для него ничего святого нет? Что он без царя в голове и весьма ловко заставляет остальных выплясывать под свою дудку? – Купелин перевел дыхание, а потом спросил совсем тихо: – А слышал, что совет вынашивает план социализировать всех женщин? Наряду с водкой и тушенкой?

– Действительно… – признался Рудин. В круговерти последних событий он совсем выпустил эту позорную затею Шведе из головы.

– Полагаешь, я стану делить Варю с сотней ушлых матросов?! – Купелин всплеснул руками. – Паша-Паша! Они – не дети, они – крокодилы! Поэтому-то я и не хотел, чтобы Варя услышала наш разговор, дорогой друг. Поэтому-то я ни на шаг не отойду от Поселка, пока бредни подобного толка одолевают нашу… нашу – прости господи! – команду. Я всегда держу заряженный револьвер под рукой, в случае чего, я поумерю пыл нетерпеливым пролетариям.

Рудин поник.

– Прекрасно понимаю тебя, Владислав. Варя, она… она особенная женщина. Дьявол! Она так испугалась, когда увидела меня на пороге… Наверняка женское сердце что-то подсказывает. Береги ее, друг! Но я обязан выяснить, кто виновен в смерти Андрюхи Мошонкина, Зурова и остальных. Главным подозреваемым, как ни крути, остается святой Ипат.

– Хорошо, иди… – Купелин несколько раз кивнул. – Удача любит тебя, господин Пилюля. Вне сомнений – ты справишься.

Они постояли немного возле дальнего края поля, затем повернули к Поселку.

– Как твои астрономические наблюдения? – поинтересовался Рудин, желая сменить тему.

– О! Ты знаешь, Паша, сейчас каждую ночь в небе что-то происходит.

– В самом деле?

– Представь себе! На поверхности Фобоса отчетливо просматривается движение!

– На мертвом Фобосе? Ни за что не поверю, пока не увижу своими глазами.

– Я пытаюсь рассчитать размеры движущегося объекта и только диву даюсь! Эта лунная гусеница должна быть поистине колоссальной!..

9

Они заметили синие блики на горизонте утром третьего дня пути. Первая мысль была о том, что впереди – море…

Море? На сухом и пустынном Марсе?

Хорошо бы. Но отбросив призрачные надежды, без всяких споров решили, что перед ними мираж. Обыкновенный марсианский мираж, который развеется, едва они подойдут ближе.

Они продолжали идти в направлении иллюзорного прибоя. Но синева не исчезала. Вскоре в бинокль уже можно было разглядеть, что синева – и не вода вовсе, а результат освещения местности некими лучами, которые ниспадали из нависших над пустошью туч.

Они залегли на пригорке. Пустили по кругу флягу с водой и кусок грубого хлеба поселковой выпечки.

Рудин перекусил на скорую руку и тут же приник к биноклю. Он был напряжен до предела. Зрелище пегих, постоянно меняющих форму туч, которые не закрывали собой свет, а наоборот – источали его, настораживало и даже пугало своей противоестественностью.

Локтионов достал шомпол и занялся винтовкой. При этом матрос успевал поглядывать в сторону синевы: он чуял, что от невесть откуда объявившейся посреди пустыни невидальщины добра ждать не стоит. Тупотилов вынул из своей торбы бритву и принялся терзать рыжеватую щетину на щеках. Комендор был зол как черт: ему все-таки пришлось стать одним из послов к святому Ипату – человеку, сотворившему из людоедства культ. Рудина немного удивило, что помимо обычного снаряжения для путешествия по пустоши Тупотилов прихватил с собой лопату. «Авось пригодится… – пробурчал он в ответ на вопрос доктора. – Лопата – инструмент нужный, правильный. Пусть будет…» Локтионов, к слову, тоже был невесел и вел себя так, словно страдал от острых душевных колик.

– Здесь нет святого Ипата… – задумчиво проговорил Рудин. – Хотел бы я знать, что теперь здесь есть…

– Святой Ипат откочевал, – согласился Локтионов. – Лови теперь ветер в поле.

Доктор пристально осматривал каждый дюйм пустыни. Перекрашенная синью пустошь серебрилась, точно была покрыта инеем. Рудину показалось, что среди черных марсианских камней поблескивают гранями молочно-белые кристаллы. Творилось там явно что-то темное, что-то неожиданное…

Рудин видел утес с крутым склоном: в его окрестностях, насколько было известно в Поселке, находился скит святого Ипата. Довольно быстро отыскался вход в пещеру: разинутую глотку, наводящую на мысль о доисторических временах, диких охотниках и гигантских медведях. Перед пещерой виднелось черное пятно старого костра, над пепелищем покачивался на треноге забытый котел. На закопченных боках котла, как и на всем остальном, поблескивал иней. Чуть в стороне Рудин заметил груду ветхих тряпок. Пригляделся и обнаружил среди лохмотьев белые человеческие кости. Еще сильнее напряг глаза и углядел ржавую цепь. Одним концом цепь была прикреплена к вбитой в скалу скобе, а другим – заползала в складки ветхой одежды.

– Надо бы посмотреть поближе… – нерешительно предложил Рудин.

– Тебе надо, ты и смотри, – в сию же секунду ответил Тупотилов.

– Никанор?

– Ступай, доктор. А мы тебя – так уж и быть! – прикроем.

Рудин вздохнул, застегнул пальто на все пуговицы, встал в полный рост. Ему показалось, что в наполненном синевой воздухе возник гул – точно пчелиный улей проснулся. Осторожно, бочком-бочком, доктор двинулся по склону пригорка. Гул стал громче; изменившаяся пустошь как будто готовилась встретить человека… Чем? Убийственным излучением? Измененным давлением и составом атмосферы? Или фанфарами и танцем затаившихся до поры до времени баядер? В какой-то миг доктор понял, что ему больно смотреть на мерцание воздуха перед собой.

Он замер, озаренный внезапной догадкой. Попятился, не решаясь приблизиться, но в то же время снедаемый любопытством.

Он понял!

То, от чего бежали, поджав хвосты, хозяева, все-таки прибыло на Марс. Сила неведомого могущества, непонятной природы и с такими же неясными целями… Впрочем, ее главную цель понять немудрено: пустошь менялась на глазах. Неизвестное излучение льется на скалы, из-за чего порода обрастает инеем и мутными кристаллами. Доктор даже вспомнил, что процесс превращения одних химических элементов в другие называется трансмутацией. Толку-то от этого? Узнать бы, как «реконструкторы планет» отреагируют на присутствие людей и нелюдей… «Впрочем, – Рудин поглядел на груду тряпья возле пещеры Ипата; он теперь не сомневался, что поверх одежды лежит потерявший нижнюю челюсть череп, – им уже известно, что Марс – обитаем».

Рудин мотнул головой, избавляясь от оцепенения.

– Возвращаемся в Поселок! – приказал он матросам. – Эти новости куда важнее, чем дележ горшков со святым Ипатом.

– Да ну? – не поверил Тупотилов. – А может, тебе сам его высокоблагородие капитан Герман платочком помахал?

Доктор помрачнел, но взял себя в руки и рассказал матросам о своих догадках. Историю хозяев, и об их отчаянной попытке при помощи полчищ рабов, призванных с разных планет Галактики, уничтожить следы своего пребывания на Марсе, в общих чертах знали все моряки. Поэтому они без переспросов и почесывания в затылке смекнули, куда клонит доктор.

– Пришли те, кого страшились хозяева? – Локтионов повесил винтовку на плечо. – Значится так… Давайте-ка уносить ноги, пока кости целы.

10

На следующий день всё пошло не так, как предполагал Рудин.

Едва выглянуло солнце и растопило лучами изморозь, покрывшую за ночь верхнюю одежду моряков, как они уже были на ногах. Локтионов развел маленький костерок и, зевая, принялся отогревать посиневшие за ночь руки. Он был столь угрюм и молчалив, что Рудин даже не решился расспрашивать о причинах одолевающего его сплина. Тупотилов тоже не искрился весельем. Федюня ругался без повода, отходил далеко от костра, затем возвращался, матерился и опять уходил, едва не заламывая руки.

Рудин пожал плечами: путешествие через пустошь, встреча с неизвестным, поспешное отступление, – мало ли могло отыскаться причин для душевных расстройств. Он вынул из своей торбы банку тушенки, складной нож и присел рядом с Локтионовым: перед дорогой следовало подкрепиться. Острый нож легко вскрыл жесть, к запаху марсианского хвороста примешался аппетитный мясной дух.

– Дай сюда банку!

Рудин поднял голову и увидел над собой красного и злого Тупотилова.

– Ты чего? – округлил глаза доктор. – Это – мой завтрак…

– Встать, гад! Я тебе покажу – завтрак!! А ну встать, сука!!!

Доктор решил не нервировать комендора. Он аккуратно поставил консервную банку на землю, поднялся, отряхнул колени.

– Ну, в чем дело, Федюня?

В этот миг Локтионов протянул руки и одним движением выдернул из кармана докторского пальто револьвер. Рудин замер, не зная, что и подумать, а точнее, боясь подумать. Нынче было неподходящее время для розыгрышей, да и матросы обычно не расположены к скоморошеству.

– Вот и всё, доктор, – буркнул Локтионов. – Приплыли.

Тупотилов отбросил дорожные мешки, схватил лежавшую под ними лопату.

– Держи! – Он сунул узловатый черенок Рудину в руки. – Вместо тушенки!

– Зачем? – еще больше удивился Рудин.

Локтионов направил на доктора револьвер.

– А ты не догадываешься…

– Давай без разговоров! За работу! – Комендор подхватил винтовку, передернул затвор. – Иначе останешься без погребения – мхами обрастать. Чего пялишься, собака лупоглазая? Хрен лысый! Копай давай, сука!

На доктора было страшно смотреть. Он почернел лицом, словно висельник. Рот его то открывался, то закрывался в переполненном болью немом крике. Остатки волос встали дыбом – пыльной короной над мгновенно покрывшейся потом лысиной. Взгляд потерял ясность, заблестела, закипела горькая влага на глазах.

– Президиум принял решение о том, что в Поселок тебе возвращаться не стоит, – вынес приговор сигнальщик Локтионов.

– Чего с ним лясы точить, Никанор!! – взорвался Тупотилов. – Я всажу в него пулю, и дело с концом!

– Погодите! – Рудин поднял свободную руку. – Давайте сделаем глубокий вдох, и…

– Нет, доктор… – вздохнул Локтионов. – Просто копай. Всё уже решено, и нечего тратить силы на пустой треп. Молись лучше, если в бога веруешь.

– Ну ладно… – Доктор вонзил лопату в каменистый и неподатливый грунт. – Ладно, будьте вы прокляты! – В воздух взлетела первая порция рыжего песка. – Но зачем? Зачем?!

– А зачем ты посоветовал Шведе отправить с тобой членов президиума?! – взорвался Локтионов. – Шведе не дурак – руки у него чистые! А нам, думаешь, просто?!

– Не просто!.. Эх, не просто будет вам после! – воскликнул Рудин. Ему так хотелось убедить матросов. – Поверьте, я знаю, о чем говорю. Мне приходилось убивать людей. Это вам еще аукнется!

Тупотилов вскинул винтовку, поднес ее дуло к вспотевшему докторскому лбу.

– Копай! Заткнись и копай! Ужели не ясно, покойник?

– Будь по-вашему! – Новая порция песка и мелкого щебня взлетела вверх. – А Зурова и Мошонкина тоже застрелили по приказу Шведе?

– Кто стрелял в Мошонкина, мы не ведаем, – ответил Локтионов, – Зурова убрали друзья-картежники.

– Какого дьявола ты ему рассказываешь! – заорал на товарища Тупотилов. – Он кто – прокурор, что ли?!

– Он так и так не проговорится…

– Не проговорится, жук навозный! Я сам позабочусь, чтобы он не проговорился!!!

Рудин копал. Привычные к любой работе руки делали свое дело быстро и умело. Ныло сердце, рот пересох, а глаза, наоборот, налились горячей влагой. Доктору было стыдно за себя и за них всех. Ему было больно, потому что всё зло, все беды которые он пережил в Ржавом мире, как будто кто-то собрал воедино и выплеснул струей концентрата в эту точку пространства-времени.

Он копал. Молча, скрипя остатками зубов. Он обливался потом под красным марсианским солнцем, вокруг него клубилась рыжая пыль. Он ушел в землю по колени, потом – почти по пояс…

– Что там? Хорош или еще немного?

Тупотилов сидел на мешке и дымил «козьей ножкой», которую он скрутил из последней страницы рукописи «Волн над головой» – нового и похоже, что последнего рассказа Рудина. Комендору не терпелось разделаться с грязной работой: с глаз долой, из сердца – вон. Точь-в-точь, как с завтраком Рудина, приконченным в два счета.

– Еще… немного… углублю… – прохрипел пересохшим ртом Рудин.

– А мне думается, чересчур долго ты морочишь голову… Дай-ка, я посмотрю! – Тупотилов наклонился вперед. – Уместишься? Уместишься… Эх и скотское это дело, ну да ладно…

Грянул выстрел.

Затылок Тупотилова как будто взорвался изнутри. Комендор выпучил глаза и скривил рот, из которого тут же хлынула пенная, словно молодое вино, струя крови. Матрос захрипел, повалился на спину. Прежде чем он закрыл руками лицо, Рудин успел заметить в правой щеке комендора крохотную дырочку с обожженными краями.

Локтионов медленно, как будто спросонья, убрал дымящийся револьвер за пояс.

– Вылезай… – буркнул ошарашенному Рудину. Потом присел, точно стало ему нехорошо, положил ладони на виски.

– Ох, господи-господи…

Рудин выпрыгнул из ямы, метнулся к Тупотилову. Тот еще был жив: тупо моргал затягивающимися поволокой глазами и едва слышно мычал. Локтионов встал, поглядел на рук своих дело, трижды перекрестился. Затем схватил умирающего за ноги и поволок к яме. За Тупотиловым оставалась кровавая, склизкая на вид дорожка.

– Ты… что?.. – пролепетал Рудин. – Он ведь… жив ведь еще!

Локтионов скинул товарища в могилу. Оказавшись на дне, обреченный комендор заскулил и из последних сил заерзал ногами.

– Это… ненадолго… – выдохнул Локтионов и решительно взялся за лопату. Зашелестел грунт, возвращаясь на свое место.

Рудин достал из торбы флягу, сделал глоток и поперхнулся. Локтионов в два счета засыпал могилу, отряхнул руки, после чего отобрал у доктора флягу.

– Давай так… – начал он, освежившись. – Ты оказался больно прытким и смог удрать в пустошь. Я в тебя стрелял, но, стало быть, не попал.

– А-а-а… – Рудин указал пальцем на свежую могилу. Глаза сыграли с доктором злую шутку: на какой-то миг ему почудилось, что почти незаметный холмик колышется.

– Сбрешу что-нибудь, – без особой уверенности ответил Локтионов. – В Поселок лучше не возвращайся, иначе худо будет, – посоветовал он. – Мне – худо, а тебе – уж подавно.

Рудин встрепенулся.

– В Поселок нельзя? Куда же я пойду… – Он повесил голову. – Ведь помру я в пустоши, Никанор! Как же так, а?

Локтионов выругался.

– Мое дело было сохранить тебе, доктор, жизнь. А как ты ею распорядишься – твоя забота… – Его вдруг осенило: – Постарайся отыскать боцмана! Он ушел с кумовьями-матросами к Гипи… Гипер…

– …к Гипотенузе.

– Ага. Иначе с ними случится то же самое, что и с мичманом Зуровым. Картежники подпустят их поближе, а потом нашпигуют пулями.

– Ну спасибо. Что предупредил.

Они посидели еще немного. Маленькое солнце поднялось в зенит и застыло в розоватом небе клубком красных ниток.

Локтионов вернул Рудину револьвер.

– Ты – человек чести, доктор. Чай, не станешь стрелять в спину?

– Не стану… – помотал головой Рудин.

Матрос поднялся, закинул на одно плечо свой мешок, на другое – мешок Тупотилова.

– Тогда не поминай лихом. Заруби на носу, что в Поселок тебе лучше не возвращаться, – сказал он, отступая. – Я первым в тебя палить стану.

Доктор кивнул.

– Иди с богом, Никанор. Я не забуду.

…Минул час, затем второй, а Рудин так и сидел возле своей, но ставшей чужой, могилы. Наедине с Марсом, наедине с пустошью, наедине с ветром. Наедине с думами-сумерками. Наедине с собой – опустошенным, униженным и потерявшим веру.

Он бы прилег рядом с холмиком и позволил пустыне пить из него жизнь, если бы не воспоминания о старых друзьях. Надо вставать и отправляться… не назад в Поселок, где осталась уютная изба, одежда, законный пищевой паек, а вперед, в глубь бесконечной марсианской пустыни. Подняться, повесить на плечо мешок, двинуться к горизонту и через горизонт. В одиночку, наперекор ветру.

…И поначалу он думал, что тусклый звон ему мерещится, что быстрое пятно, летящее над камнями и песком, – маленький смерч или крупное перекати-поле. Но пятно приблизилось, и Рудин узнал в нем «старика» – матерого трутня из Тайги.

– Мас-с-са… – просипел трутень, волчком вертясь у ног человека. Кольца, вросшие в острые лопатки и позвоночник, сумбурно звенели.

– Вот так встреча! – пробормотал изумленный Рудин. – Ты решил составить мне компанию, Шершень? Как своевременно…

«Старик» подцепил когтистой лапой пустую консервную банку и обнюхал жестянку со всех сторон. Доктор запустил руку в торбу. Порылся, морща лоб; выудил припасенный на черный день кусочек сахара…

Часть третья

Со своим уставом – в чужой монастырь

Краснов сдал задержанного лейтенанту, а сам отправился к начальнику. Каждую секунду его так и подмывало припуститься бегом, но он сдерживал себя, не желая предстать перед товарищем Бладом в виде вспотевшей и задыхающейся клячи. Старший следователь понимал, что за ночное блуждание по грунтовкам Западной области и последующую задержку шеф нахваливать не станет. Но солдатское сердце не умело трепетать от страха, – в конце концов, они вернулись не с пустыми руками; ведь дело, как ни крути, на мази, и старый барин Рудин бредет, шаркая ногами, по коридору дачи НКВД.

Солнечные лучи смешались со светом электрических лампочек. Рудин прищурился. С годами зрение стало таким же ненадежным, как и слух. Вскоре глаза обвыкли, и он увидел уходящий вдаль коридор, немногочисленных служак да бритого парнишку в робе, что с матросским усердием орудовал шваброй. Рудин почувствовал, что его разгоряченное лицо обдувает пахнущий лежалыми бумагами ветерок. Библиотечный запах притуплял чувство опасности.

Лейтенант толкнул тяжелую двустворчатую дверь.

– Вперед!

Они пошли по бетонным ступеням вниз. Спустились на первый подвальный этаж, затем – на второй. Лейтенант стукнул кулаком в железную дверь. Через зарешеченное оконце на них взглянул усатый дежурный. Громко щелкнул замок. Рудин ожидал услышать последующий скрип, но петли были смазаны на славу.

Лейтенант и дежурный вполголоса поздоровались.

– Куды? – деловито спросил дежурный; говорил он с сильным украинским акцентом, и при этом усы его шевелились. – К злόдиям?

Рудин не услышал ответ, очевидно, лейтенант просто кивнул.

Подвальный коридор оказался шире и короче верхнего. И пахло здесь не бумагами, а прелью и мочой. Стены и пол были окрашены голубой краской, под потолком ярко сияли лампы в зарешеченных плафонах, на полу лежал бледно-зеленый линолеум. «Как на «Кречете»», – отрешенно подумал Рудин.

Лейтенант повел Рудина мимо глухих железных дверей, за которыми, насколько успел понять старик, томились те самые «злодии». За одной дверью кто-то рыдал, в другую глухо билось что-то большое; воображение рисовало безумного узника, – как он раз за разом кидается грудью на неподатливое железо. Возле входа в следующую камеру стоял еще один служака; он торопливо отдал лейтенанту честь. Дверь была приоткрыта, и Рудин решил, что его заведут внутрь, однако сопровождающий несильно, но настойчиво подтолкнул его в спину, шагай, мол, дальше. Сквозь щель Рудин увидел, как двое в форме пинают распластанное на полу тело.

– За что его так? – не удержался Рудин.

– Вопросов не задавать… – апатично бросил лейтенант.

Коридор повернул под прямым углом. Они прошли через три одинаковых небольших зала, в каждом посредине стоял деревянный стол да две скамьи. Линолеума здесь не было и в помине. Стены, пол и потолок – сплошной цемент, серый и напитавшийся испарениями человеческих тел.

И снова поворот. Здесь они нос к носу столкнулись с другим лейтенантом. Тот был сердит и шел, читая на ходу заляпанные кляксами бумаги. Сопровождающий Рудина протянул ему руку, приветствуя, но офицер неловко отшатнулся, зажал бумаги локтем и подставил вместо ладони запястье.

– Извини, – буркнул он и показал руки: оба кулака были разбиты в кровь.

Потом они оказались перед дверями с решетчатым оконцем; лейтенант сам, опередив дежурного, отбросил засов и вывел Рудина на лестницу – копию той, по которой они спускались в местный Аид. Двинули вверх, снова поднялись на первый этаж.

Рудин позволил себе перевести дух. Он-то понимал, что привезли его на «эмке» не для задушевных бесед за кружкой чаю и что шансов выйти за шлагбаум и пошагать себе домой легким и беспечным шагом – один на миллион. Он полагал, что пожил достаточно и повидал всякого через край. Ну не станет он пресмыкаться и потеть от страха перед каким-нибудь хамом, облаченным в мундир. Не станет – и точка! Вот только – черт возьми! – после пятиминутной экскурсии по «подвалам инквизиции» пахнущий библиотекой воздух был так сладок, что щемило сердце.

Снова коридор. С одной стороны – темно-бордовая драпировка и широкие, но забранные ажурными решетками окна с видом на березовую аллею. С другой – гипсовая лепнина с неуместными купидонами, нимфами, волнами и лозами. Впереди – очередная двустворчатая дверь и переминающийся с ноги на ногу охранник.

Лейтенант втолкнул Рудина в приемную. Секретарь, дама средних лет в форме офицера ГБ, подняла трубку внутреннего телефона и, глядя с холодным любопытством на вошедших, доложила: «Он здесь».

Через миг задержанный перешагнул порог кабинета начальника НКВД Западной области – старшего майора госбезопасности товарища Блада.

Первое, что он увидел в просторном, затененном тяжелыми шторами кабинете – это портрет Усатого Таракана в полный рост. Рудин замер, пришпиленный к паркету взглядом неживых глаз. Поэтому, когда чей-то немолодой голос попросил: «Входите и поплотнее закройте за собой дверь», Рудину померещилось, что эта написанная маслом икона обратилась к своему блудному чаду. И только чуть позже он заметил сидящего за столом человека.

Рудин прошел, не зная, как именно следует себя вести. Он-то полагал, что придется иметь дело с кем-то из следователей, но чтобы вот так, через пропитанный чужими страданиями подвал в пахнущую одеколоном атмосферу советского ампира… Вокруг стояли резные кресла и диваны, позаимствованные у тузов старого режима, а он носил заштопанную одежду и старые парусиновые башмаки. Он – бывший дворянин – привык к умеренности, граничащей с откровенной бедностью, тогда как тот, кто некогда дорос лишь до капральских нашивок, сидит в кожаном кресле, и на столе у него – пять телефонов.

– Садитесь! – резко приказал затаившийся в тени человек. Он нашарил на столе трубку, сунул ее в рот. Дрожь в пальцах выдавала его волнение.

Рудин присел на край стула.

– Как мне к вам обращаться? – спросил он сразу.

– Говорите «гражданин начальник», здесь так принято. Не ошибетесь.

Они смотрели друг на друга, и уэллсовские машинки времени бешено работали в их головах, стирали с пожилых лиц пигментные пятна и морщины, убирали обвисшие складки кожи и синие капиллярные сетки.

– Хочу, не откладывая в долгий ящик, поставить вас в известность: в Москве располагают информацией, что в Западной области обнаружен член экипажа пропавшего царского броненосца. – Начальник закурил. Завеса из густого дыма, растянувшаяся между ними, заметно успокоила хозяина кабинета. – Вам придется нацарапать признание. Грамоте, насколько нам известно, вы обучены, – он положил ладонь на стопку мемуаров Рудина, их доставил начальнику старший следователь Краснов. – И давайте так: без небылиц, гражданин Подзаборный.

– Честь по чести? – спросил Рудин.

– Именно.

– Без Марса и пришельцев из космоса, насколько я понимаю?

– Именно, черт вас возьми! – Начальник наклонился вперед, побарабанил сухими пальцами по столешнице. «Есть вещи, о которых не говорят вслух!» – читалось в его блеклых глазах. – Кого вы надеетесь обмануть этими бреднями?!

– Мне следует написать… мол, капитан И. К. Герман продал броненосец германскому императору и королю Пруссии Вильгельму Второму? Под прикрытием тумана корабль взяли на абордаж, команда не оказала сопротивления, позднее большинство членов экипажа было завербовано германской разведкой? Так?

Начальник кивнул:

– Вот видите. Прячась в своей деревне, вы не утратили здравый смысл и склонность к творчеству. Берите бумагу, чернила и излагайте.

– Я не стану клеветать на достойных людей, гражданин начальник.

Человек за столом поперхнулся дымом.

– Доктор! – просипел он. – Имейте же совесть! Мы не на Марсе!

Рудин поглядел на портрет Усатого Таракана и ничего не ответил.

– Послушайте! Перед вами сидит старший майор! Он просит вас: напишите… а если не желаете мараться – просто подпишите! Сочинение мы состряпаем сами, благо, идею вы подкинули! Ну-ну! Не стоит так надувать щеки! Лопнете! Подпишите и дело с концом!

– И тогда я смогу уйти?

Начальник задумался. Он крепко затянулся, выдохнул облако дыма и проговорил с осторожностью:

– В Подмосковье строят исправительное учреждение для «особых» заключенных. Не каких-то уголовников, а людей с образованием, светлых голов. Из числа тех, кто по несознательности выступил явно или тайно против советской власти… Мы обязаны дать нашим непутевым интеллигентам возможность перевоспитаться, очистить совесть и заодно хорошенько постараться на благо страны, флаг которой они так бессовестно попирают.

– Я что-то не очень… – Рудин мотнул потяжелевшей головой. – Вы же знаете, гражданин начальник, я – глухая тетеря.

– Кормить там будут вдоволь, – продолжил начальник торопливо, – я справлялся. Белый хлеб, масло, щи, каша. По воскресеньям и праздникам – блюда из мяса и рыбы. Уверен, в своей деревне вы питались в сто раз хуже! А вы, Подзаборный, немолоды! Знаю-знаю: еще имеется сила в руках! Но придет время, и позаботиться о вас будет некому, родных у вас нет. Напишите или просто поставьте закорючку под составленным нами признанием, и тем самым вы обеспечите себе какое-никакое будущее.

– Значит, я застрял надолго…

– Да что вы в самом деле!.. – Начальник наклонился вперед. На этот раз его взгляд говорил: «Ты знаешь, как сильно я рискую! Я бы мог убрать тебя без шуму и пыли по пути через Катынский лес. Я должен был так сделать! Они… или мы вышли на тебя, ты же способен одним неосторожным словом потянуть за собой и меня! Но я разменял седьмой десяток, у меня рак предстательной железы, я сделал за свою жизнь немало гнусного и теперь хочу спасти шкуру человеку, с которым когда-то из одного котла черпал постную кашу!»

Рудин всё понял. Ему не нужно было слышать слов, чтобы понять людей, с которыми он жил бок о бок в безымянном Поселке.

– Но что я буду делать среди злополучных светлых голов? Я – старый врач…

– Думаю, вам нетрудно измерить кому-нибудь пульс или сделать укол. Работа, как видите, не пыльная. Как раз то, что нужно для врача на пенсии.

– Ну а если по-плохому…

– Если по-плохому, – начальник ударил ладонями по столу, – то есть у нас с вами два пути. Первый путь – это Кольский полуостров, холодный барак, переполненный уголовниками, непосильная работа семь дней в неделю. Второй, – он опять положил руку на мемуары Рудина, – психиатрическая лечебница. Полагаю, это будет не трудно обстряпать, учитывая содержание ваших записей. Чем вас станут лечить – полагаю, вы, как медик, знаете лучше меня… Так что берите-ка бумагу и пишите честь по чести, не кривя душой, как вы сами любите говорить…

* * *

«Здравствуйте, товарищ Сталин!

Мое имя – Рудин Павел Тимофеевич, я бывший судовой врач броненосца «Кречет». Волею судьбы мне довелось стать участником событий, в правдивость которых поверить нелегко. Однако сейчас я нахожусь в таком месте, где говорить неправду затруднительно, а точнее – невозможно вовсе.

Мне шестьдесят шесть лет, в этой жизни я повидал всего через край, но до сих пор не разучился удивляться. Например, тому, насколько часто случается так, что личности низкие, недалекие, презирающие, не признающие либо попросту ничего не знающие об общечеловеческих ценностях; личности, обделенные природой всем, кроме самых простых, даже не животных, а насекомых потребностей, обретают способность влиять на судьбы полезных и важных для общества людей. Я называю этих индивидов «богами-насекомыми». О, как они упиваются собой, внося разлад в жизнь и коверкая судьбы таких, как я, таких, как миллионы наших с вами соотечественников! Они испытывают даже не административный восторг, но вожделение наркомана, вгоняющего в вену грязную иглу. Люди – плохие, хорошие; всякие – добровольно ли, по сложившимся обстоятельствам ли вынуждены нести на себе бремя власти богов-насекомых. Это действительно нелепо, несправедливо и страшно. Позволять верховодить тобой существу безгранично злобному, тупому и аморальному, позволять ему вытирать об тебя грязные ноги и постепенно превращаться в такую же низменную тварь. Я прошел этот позорный путь во время своего долгого и невероятного путешествия. Но я смог собрать волю в кулак и противостоял богам-насекомым так рьяно, что в какой-то момент мне даже показалось, будто я одержал верх.

Война, что забрала у меня друзей, молодость и здоровье, осталась в холодной пустыне, от которой нас с Вами отделяют миллионы миль. Сегодня я счастлив, что могу вспоминать те дни и оставаться спокойным. Сегодня я, наконец, осознал, что боги-насекомые были мне не страшны тогда и что сейчас я тоже их не боюсь.

Не стану дальше ходить вокруг да около. Броненосец, судьбой которого Вы, товарищ Сталин, интересуетесь, находится на Марсе, в области, названной астрономами Заливом Титанов. Это не бред, – заверяю Вас! Мои сведения трудно проверить, едва ли на Земле найдется телескоп необходимой мощности. И едва ли в ближайшие годы осуществится первый пилотируемый полет на Марс.

Пользуясь возможностью, не могу не походатайствовать за себя и за других членов команды «Кречета», сумевших вернуться на Землю. Пусть наша страна теперь называется иначе, но мы по-прежнему любим ее всем сердцем. Любим так, как только способны любить те, кто долгие и тягостные годы жил в мире, бесконечно враждебном к человеку. Мы, вернувшиеся, сегодня далеко не молоды. Наше существование – клянусь! – ничем не угрожает Советскому государству, никто из нас и в мыслях не причинит вред людям, говорящим и думающим на одном с нами языке. Мы – не враги трудовому народу и советской интеллигенции. Не преследуйте нас! Не торопите события: пройдет еще лет пять и все мы исчезнем естественным образом».

– Что скажете, товарищ Блад? – спросил Краснов почти жалобно. – Вот сукин сын, ага? И взаправду – тронутый!

Его начальник протянул длинную руку вперед и несколько раз с силой сжал пальцы. Словно сдавил чью-то глотку. Он был до синевы бледен, под блеклыми глазами пролегли лиловые тени.

– Вы полагаете, что-о-о… – Краснов двумя пальцами приподнял исписанный Подзаборным лист. – Что письмо должно отправиться… гм… адресату?

– Шутить вздумал?! – возмутился начальник. Приподнялся, морщась от острой боли в промежности. – Ну-ка, подай-ка эту хрень!

Краснов толкнул письмо по полировке стола. Товарищ Блад схватил лист, торопливо скомкал и швырнул в неприметное ведро для мусора.

Так в одночасье погибло то, над чем битый час страдал доктор Рудин, облекая терзающие его мысли в слова.

– Слепец! – прошипел товарищ Блад. – Била его жизнь и травила, а он!.. Слепец, святоша чертов! Видите ли, «не могу не походатайствовать за себя и за других членов команды «Кречета»»!.. – От очередного болезненного приступа у него перехватило дыхание. – Пафосный, голословный дурак! К стенке бы его!

Усатый Таракан с укоризной глядел на хозяина кабинета, словно знал обо всем, что товарищ Блад тщательно скрывал долгие годы.

1

– Я – Вершитель. Ты – Идущий по следам.

Хлыстов огляделся: никого другого поблизости не было. Следовательно, чудаковатый инок, которого все кличут святым Ипатом, обращался к нему.

Они сидели друг напротив друга в похожей на келью пещерке в красноватом сумраке, окрашенном светом углей, остывающих в костровой ямке. Глаза монаха горели куда ярче тех углей, святоша был явно не в себе. Хлыстов ощущал, что от пристального взгляда монаха внутри у него всё вскипает. В иных обстоятельствах он бы никому не позволил разглядывать себя столь откровенно. Но здешняя паства была отлично вооружена и искренне обожала – просто боготворила! – своего духовного наставника. Так что со здешним монастырским уставом приходилось считаться и крепко, черт возьми, считаться.

На стенах пещерки пестрели знаки, начертанные бурой краской. Кресты и звезды с разным количеством лучей, стилизованные черепа и геометрические фигуры выстраивались в не совсем ровные ряды от пола до свода. Хлыстов заподозрил, что здесь, в охваченном религиозной истерией лагере, ему уготована участь жертвенного овна. Да и сама краска… Уж не кровь ли?

Он дернул носом.

Так и есть: кровушка.

…Бесчувственную сударыню-барыню отдали на попечение раздобревшей на человечине старухе; «Яга» поклялась Ипату поить драгоценную молодку «парным молоком» и потчевать «розовым вареньем». Скорее всего, это была такая фигура речи. Хлыстову же не стали предлагать еду и питье. Его разоружили и привели в пещерку для этой странной беседы. «Паучок», невидимый союзник, столь явно сплоховавший во время последнего боя, угомонился и затих, намекая волнообразным колыханием лапок на то, что он не умер «в утробе»…

– А знаешь… Знаешь, кто ты???

Хлыстов не ответил. Он не знал, как следует вести себя с юродивыми. Он бы мог голыми руками прикончить инока. Рвануться вперед и вырвать ему горло сильными и твердыми, как железо, пальцами. А беседовать… Что он – доктор?

Монах прикоснулся рукой к немытой голове.

– Говорю я на языке рабов. Теми словами, что отыскались внутри коробочки, – бесцветный голос, усиленный пещерной акустикой, приобретал неестественные обертоны. – Мы с тобой – разные, но мы – части одного целого. Я – Вершитель, ты – Идущий по следам.

– Воды мне дайте! – потребовал Хлыстов. Он ни слова не понял из того, что услышал. Он уже представлял, как хрустнут тонкие кости, когда он оплетет тщедушное тельце святоши своими обезьяньими руками, и как святоша обмарает рясу спереди и сзади.

– Твой носитель может обходиться без воды дольше, чем другие рабы. Уйми его!

«Паучок» с силой рванул за переплетение нервов, и Хлыстов согнулся от приступа жестокой боли. Он оперся руками об каменный пол, едва не угодив ладонью в заполненную тлеющими углями выемку.

– Думы твоего носителя грязны, мне не в радость видеть их. Он будет так делать еще?

– Нет! – от чистого сердца ответил Хлыстов. До него вдруг дошло, что монах обращается не напрямую к нему, а… через него? Как такое могло быть, у Ваньки Хлыста – конспиратора и террориста, не окончившего даже церковно-приходской школы, – в голове, стриженной под горшок, не укладывалось.

– В коробочках рабов нет нужных слов, – с сожалением констатировал монах. – А соединиться нам нельзя: нет Светоносного, Червя и Многоглазого. Нам повезло, что в этих, – он положил ладонь на грудь, – туловах просто поддерживать жизнь.

– Да что вы из меня жилы-то тянете, отче?! – прошипел Хлыстов, отползая. Монах бредил столь упоенно, что даже матерому душегубу стало в его компании зябко.

– Нас бросили, – сказал монах прежним ровным тоном, но Хлыстов был в отчаянии. Его нутро реагировало на слова инока необъяснимым образом! Из голубых глаз бывшего эсера покатились крупные слезы. Монах же договорил: – Мы пришли сюда, чтобы исполнить повеление Домов. Мы – лазутчики среди недругов. Нас призвали из материнского океана, но случилось это слишком поздно… Дома проиграли войну. Спасаясь, они забыли о нас, маленький Идущий по следам.

«Паучок» зачастил лапками. Ему было по душе ласковое обращение. В то же время Хлыстов из последних сил пытался отыскать хотя бы одно рациональное звено в бессмысленных словах окаянного богомольца.

– Что вам надо? – спросил он, повышая голос. – Отпустите меня Христа ради! Если харчей пожалели, то – пусть вам пусто будет! – отпустите так!! Как-нибудь обойдусь!

– У твоего носителя когда-то была мозговая болезнь… – догадался монах. – Поэтому путей управления туловом больше нет…

– Да какая еще мозговая болезнь!.. – воскликнул было Хлыстов, но сейчас же вспомнил о менингите, едва не убившем его в детстве, и прикусил язык.

– Ты поймешь, – пообещал монах зловещим тоном. – Ты обязательно поймешь.

Хлыстов пригнулся к полу, сжался пружиной. Всё, что было нужно сделать, – это переметнуться через разделяющий их костер, заграбастать святошу. А дальше – напролом, прикрываясь им, как щитом, сквозь ряды воинственных прихожан.

– Глупый носитель… – прошептал святой Ипат, отодвигаясь в тень. – Мы с тобой должны вернуться в пещеру. В пещеру – ты помнишь???

И Хлыстов будто наяву услышал визг дисковой пилы и треск рассекаемых ею ребер. В нос ударил запах крови и горелой кости. Он упал на бок, подтянул к животу колени, сложил на груди крестом руки и захныкал. Ему почудилось, что из тени вышел, покачиваясь, черный скелет с уродливым жуком-переростком вместо черепа.

– Ты помнишь?..

Помнил ли он?

…очнулся на том самом столе, и жесткие ремни по-прежнему врезались в его тело.

(Хриплое дыхание; боль, ничего, кроме боли.)

Подумал, что пришел в себя после секундного обморока и что бессмысленная пытка продолжится – не пройдет и минуты.

(Клокочет в груди кровь, точно бомба взорвалась под ребрами; бомбочка…)

Разлепил веки. Туман… Серебрится перед глазами. Туман.

Постепенно проступают контуры: выгнутый свод, машины высотой под самый потолок. Балка, вокруг которой обвивалась кольцами многоглазая тварь. Пуста. Он не придал этому значения; решил собраться с силами и подготовиться к неизбежному. Позволил тяжелым векам сомкнуться и услышал во тьме… Сквозь собственные хрипы, сквозь клокот в груди…

Далекий и нечеткий шум, – будто к ушам поднесли по морской раковине. Звук пустоты, и ничего больше. Ни отвратительного скрипа суставов, который издавало при движении похожее на скелет создание. Ни ледяного перестука медицинских инструментов. Ни истеричного жужжания пилы. В истерзанной, горящей огнем груди шелохнулась… Нет, не надежда. Зародыш надежды без ручек и ножек.

Опустела пещера, в которой его разбирали по частям, как быка на бойне; опустела вся сложная система залов и переходов, врезанная в толщу скалы на версту или дальше.

Он пошевелился. Почувствовал, как ломается корка из засохшей крови и нечистот, в которой он был, как личинка в коконе. Ремни держали крепко, но кое-где, особенно возле бедер, чувствовалась слабина… Он заерзал, глухо заворчал, страшась навлечь на себя беду излишним шумом. Прошла минута, прошел час, а вокруг ничего не происходило. Нелюди не показывались, аппаратура, окружавшая прозекторский стол, бездействовала.

Ремни не поддавались, а силы таяли с каждым движением. Хлыстов извивался всем телом, стараясь не обращать внимания на боль. Что бы с ним не сотворили хозяева пустыни (а он до сих пор не понимал, что, собственно, они начудили), его раны совсем не кровоточили. Изуверски порезанная грудь была «запечатана» одним черным и бугристым струпом, словно конверт сургучом; что под ним скрывалось, – Хлыстов пока не думал и не гадал. От слабости и жажды перед глазами плыло, но Хлыстов держался. Он понимал, что, лишившись сознания, вряд ли когда-нибудь придет в себя.

Сам не понял, сколько бился, словно рыба об лед. Может, полдня, может день, а может, и неделю…

В конце концов он растянул ремни и сполз с грязного стола на пол. Рывками, цепляясь руками за приборы и прочую механическую дребедень, пересек пещеру. Задержался у стойки, вдоль которой поблескивали ряды стеклянных емкостей. Сунул нос в одну склянку, в другую… Наконец, нашел то, что ему было нужно: бутыль, до краев наполненную жидкостью без цвета и запаха. Одним махом выпил половину.

И остался жив.

Короткий коридорчик с низким-низким сводом… Следующий зал… Что за черт! Пещера была как две капли воды похожа на ту, из которой Хлыстов только что выбрался. Даже прозекторский стол находился на положенном месте. Только пахло в этой новой-старой пещере иначе – резко, словно кто-то разбил флакон с нашатырным спиртом. Поперек изогнутой металлической плоскости лежал сверток белой ткани. Хлыстов стащил его и сейчас же покрылся холодным потом: под тканью ждали своего часа разложенные ровненькими рядами хирургические инструменты. Выглядели они вычурно и одновременно жутковато. Дисковая пила среди них занимала почетное центральное место.

Хлыстов обмотал ткань вокруг туловища, как банное полотенце. Одежонка была ни к черту, но все-таки лучше, чем костюм Адама.

Он переходил из зала в зал, везде сталкивался с загадочными устройствами самых разных форм и размеров – чаще всего они были металлическими и сияли, точно кто-то начистил их полированные бока речным песочком. Он не мог знать точно, он лишь предполагал, что ни одно из приспособлений хозяев не работает. Проверять, для чего они занимают место и действительно ли мертвы, Хлыстов не видел смысла, да и было бы это благоразумно?

В следующем коридоре Хлыстов почувствовал, что воздух заметно посвежел. Голых плеч коснулась холодная струя, освещение померкло; теперь он пробирался сквозь красноватый сумрак.

И вот последняя пещера. Огромный зал, свод которого терялся во тьме. Его размеры могли бы привести в трепет любого смертного. Но только не человека, проведшего вечность в компании жутких нелюдей, будучи прикованным к прозекторскому столу…

Упираясь в потертый пол стальными лапами, острыми носами – к широкому пролому, через который были видны только коричневые тучи, стояли в два ряда летающие машины хозяев. Как и остальное брошенное оборудование, «летуны» казались мертвыми и окаменевшими. Между холодными корпусами гулял ветер, отовсюду клубилась рыжая пыль.

Одинокий, кутающийся в ткань человек прошел сквозь двойной строй «летунов» и остановился перед выходом. Ветер взлохматил его светлые, стриженные под горшок волосы.

Сначала он увидел чужое, мутное небо Ржавого мира. Пресытившиеся пылью тучи надвигались со всех сторон, свистел-надрывался ветер, рокотал в отдалении гром и почти каждую секунду блистали молнии. Затем Хлыстов понял, что стоит босыми ногами на краю пропасти, что внизу под отвесной стеной, кипит пылевой прибой, и сквозь рыжую круговерть просматриваются вершины теснящихся к подножью глыб.

Небо ли, ад ли – что-то, находящееся вне человеческого понимания, подарило ему еще один шанс помериться силами с Ржавым миром. Он выжил в плену у хозяев, он не отдал богу душу на прозекторском столе. Теперь хозяева сгинули, он остался на покинутой базе в счастливом одиночестве. Что-то это должно было значить…

Хлыстов глядел с высоты птичьего полета (если бы здесь водились птицы!) на рыжую пелену, укрывшую пустошь, на пирамидальные горы, которые вздымались на горизонте. Перед ним лежали дикие, неизвестные земли. А он снова сам – против целого мира.

Закричал. И отчаяние, и угроза слышались в этом нечеловеческом вопле, и ужас перед дальнейшей судьбой, и триумф вырвавшегося из капкана зверя.

Крик оборвался, сошел на нет. Хлыстов закашлялся, замычал что-то, валясь с ног; горлом тотчас же хлынула горячая кровь.

…Позднее он выяснил, что не может произнести ни звука. То ли повредил связки, когда его полосовали нелюди, то ли стряслось нечто иное.

И еще он понял, что отныне ему придется привыкать к ощущению мохнатых лапок, подергивающихся в такт сердцебиению внутри его грудной клетки…

– Ты должон отыскать пещеру и привести к ней меня! – Голос святого Ипата выдернул Хлыстова из водоворота ярких воспоминаний. – Мы должны вернуться туда! Слышишь, раб? Вдвоем!

Хлыстов смерил монаха настороженным взглядом. Теперь он был уверен: от святоши просто так не отделаться.

– Хорошо. Будь по-твоему, отче, – сказал, почти не кривя душой.

Святой Ипат защелкал языком. Хлыстов решил, что ему удалось убедить монаха.

2

Это место походило на пещерный монастырь. Обычно пакостная природа Ржавого мира на сей раз здорово помогла святоше и его приспешникам устроиться. Под мощным скальным козырьком друг над другом располагались две террасы. С каждой террасы можно было попасть примерно в полтора десятка неглубоких пещерок. Нижняя нависала над подножьем на высоте в два человеческих роста. Чуть в стороне, но на этом же уровне, под сколоченным из досок щитом скрывалась горловина естественного колодца. Откинешь щит – услышишь шум подземной реки.

Хлыстов удивился (как обычно – молча), когда выяснил, что люди Ипата осели здесь совсем недавно – настолько уверенно они себя вели, и всё было у них под рукой. Оказалось, последователи полоумного монашка были вынуждены покинуть обжитое место по той же причине, по которой и Хлыстов ушел из оазиса: на их территорию покусились Синие.

Некоторых из людей Ипата он когда-то встречал. Наприме, на злосчастном пароходике, так и недоплывшем до турецкого берега. Они были подонками и работорговцами в одном мире, а здесь стали трупоедами и ополоумевшими фанатиками. Из гнилого мяса на свет появились личинки мух. Чего и следовало ожидать; очевидно, люди иного сорта рядом с Ипатом не приживались.

На нижней террасе пылал жаром большой костер, что-то булькало в висящем над огнем котле. Хлыстов повел носом и невольно поморщился: он уже догадался, какие закатывают пиры в «святой» обители. Но бывший террорист мнительным не был – давиться человечиной ему доводилось, Надо будет – сделает это еще раз, хотя задерживаться в этом лагере он, так или иначе, не собирается.

У котла колдовала старуха, которой поручили барыню-сударыню. Простоволосая ведьма вынула из широкого кармана на засаленном переднике тугой мешочек. Развязала тесемку (Хлыстов мгновенно учуял запах смеси из специй) и щедро сыпанула в варево. Неожиданно Хлыстов подумал, что он – болван, обчистил уйму камбузов, но не догадался разжиться пряностями. Держал бы мешочек за пазухой про запас, в случае чего – сменял бы. И не пришлось бы вести через пустошь двуногую овцу…

И Хлыстов принюхался пристальней: уж не его ли худосочную красавицу подадут на ужин одухотворенному племени? С солью да перцем? Впрочем, всё равно. Сударыня-барыня больше не его собственность, и он не властен над ее судьбой. Отбегала свое сударыня-барыня, это и ежу понятно.

Внизу громко ссорились трое мужиков. Битый час они не могли договориться, как переместить некую тяжелую конструкцию с площадки у подножья под нижнюю террасу.

– Тяните за дышло! А я на колесо навалюсь! Замордовали уже, добро с вами!

– Так-растак тебя, Диментий!

– А Ипатушка запретил сквернословить!

– Ничего он не запрещал, так-растак тебе в рыло!

– Да тяните кто-нибудь за дышло! Уморили оба! Ну-ка, навались!!

На цепи сидел невероятно грязный, полуголый человек. Хлыстов мгновенно узнал в нем одичавшего пустынного бродягу. Перед бродягой стояла насухо вылизанная глиняная миска, сам обитатель пустыни согнулся в три погибели и увлеченно грыз ногти на ногах. Какой-то мальчишка, пронося мимо охапку хвороста, пихнул этого человека ногой. Бродяга глухо ругнулся и нехотя переполз с середины террасы под скалу, где и продолжил прерванное занятие.

К Хлыстову подошел куцебородый Степка. Бывший кок нынче затесался в приближенные святого Ипата, и даже капитан Матвеев был ему уже не указ.

– Чего стоишь, смотришь кругом? Топай! – распорядился он. – Мне поручили чего-то показать тебе, новичок.

Хлыстов пожал плечами: мол, валяйте, если имеется желание. Степка ткнул трясущейся рукой искушенного людоеда в сторону ступенчатой тропинки, ведущей на верхнюю террасу.

– Туда пошли!

Под гулким сводом пещеры Степка высек кремнем искру, зажег факел (завоняло мазутом – хоть беги!) и повел Хлыстова вглубь. Шагов через двадцать стены по бокам сузились, из темноты показалось возвышение. «Алтарный камень! – сообразил Хлыстов. – Вот суки! Неужто – на заклание? Или… Что?»

На алтарном камне была сооружена пирамида. Из человеческих черепов. Хлыстов молча глядел, как дрожат тени внутри пустых глазниц и носовых впадин, отзываясь на трепет дымного пламени.

– Здесь девяносто восемь, можешь не пересчитывать, – доложил куцебородый с самодовольным видом. – До юбилея не хватает всего двух. Улавливаешь?

Хлыстов едва заметно кивнул. Куцебородый изменился в лице и с неприязнью поглядел на новенького. Его возмутило, что тот смотрит на кучу костей, как на пустое место. Что не пал ниц, стеная от ужаса, не схватился за сердце, не обмочился и даже не побледнел. А Хлыстова черепа не впечатлили совсем. Он отвернулся к боковой стене, посмотрел на неровные ряды закорючек, что покрывали ее от пола до самого верха.

– Кто… это… написал?.. – спросил Хлыстов своим страшным, квакающим голосом. Факел в руках бывшего кока задрожал еще сильнее.

– Д-да все помаленьку… – ответил Степка с запинкой. – Это вроде нашей книги откровений.

– Святой… тоже откровенничает?

– Ипатушка? Ой нет, парень! – С куцебородого и вовсе слетела спесь; каким-то загадочным образом он догадался, что стоит этому стриженному под горшок молодому человеку взмахнуть рукой, как на вершине костяной пирамиды окажется свеженькая черепушка. – Мы сердцем чуем, что излагать надобно. Потопали на свет, а?

Насколько мог судить Хлыстов (языками он не владел, но на русском читал и писал сносно), эти корявые надписи были полной абракадаброй. Святой Ипат, или Вершитель, всецело правил пятью десятками мужчин и женщин. Как он подобрал ключик к их сердцам, Хлыстов пока не понимал. Его люди как будто видели сны наяву, они говорили, выполняли какую-то работу, потом в порыве чувств бросали всё и принимались карябать символы своей кровью, не имея сил справиться с черным зудом, навеянным чарами чокнутого монаха. Просветленные гады даже не смыслили, что с ними происходит!

В глубине души Хлыстов понимал, что существовать вот так, как они, – это пострашнее, чем жить и умереть под властью сгинувших хозяев. Но ему было наплевать на отчаянно смердящую компанию людоедов. Если им нравилось лопать друг друга и носить шоры, значит, чего-то другого они не заслуживали. Едва подвернется случай, он возьмет ноги в руки и растворится среди песков. А пока станет играть роль удачливого бродяги, к счастью, притворяться для него – дело привычное.

Святому Ипату было нужно, чтобы Ванька Хлыст отвел его к пещере, в которой… с ним сделали нечто? Скорее, с ними сделали. Превратили их в то, чем они являются сейчас. В Вершителя и… этого… в Идущего по следам!

О да, Идущий по следам отлично помнил, где находится пресловутая пещера. С той стороны ветер до сих пор доносит запах некогда расплесканной Ванькой Хлыстом кровушки. Только Ипат и его друзья ошибаются, полагая, что к их отаре прибилась кроткая овца. Ваньке Хлысту там делать нечего, следовательно, он не попрет через пустошь только для того, чтобы какому-то Вершителю стало хорошо.

…На террасе он повстречал монаха. В вечернем свете Хлыстов увидел не отрешенного Вершителя с лицом, похожим на театральную маску, а суетливого, немного растерянного человечка. Святоша что-то бормотал невпопад; он как две капли воды был похож на припадочного отца Иова, которого Хлыстов излечил от всех недугов одним ударом топора. Прожженные негодяи и убивцы млели в присутствии святого Ипата, точно красные девицы. Они вели себя, как трепетные лани, приученные есть с руки. Хлыстову было противно смотреть на эти умиленные лица, в эти переполненные приторной благостью глаза… Он снова стал подумывать о бомбе. Увы, – смастерить ее здесь было решительно не из чего.

Постепенно у костра собралось всё племя. Эти люди говорили друг с другом о погоде, о том, как сделать колодец более удобным, о стирке и починке одежды, о своих мелких и серьезных болячках. И в то же время каждого из них трясло, словно одолеваемых похотью сопляков, наловчившихся подсматривать за бабами в бане. Они терпеливо ждали, когда их миски наполнятся традиционным кушаньем. Хлыстову тоже выдали миску, только стоял он с нею в стороне от других. Никакие специи не могли перебить мерзкий запах человечины, и Хлыстов старался не дышать носом. Тем не менее тяжелый дух продолжал терзать его, проникая через поры кожи.

– Плоть человека – есть добро! – провозгласил святой Ипат. – Добро божье – в человеке! Да славимся мы и наш светлый день, и разделим справедливо ниспосланное добро между собой и близкими!

Застучал черпак по краям котла. Взвился парок над мисками; заохали и забормотали, предвкушая сытость, утомленные ожиданием люди.

* * *

Еве казалось, что она очень долго приходила в себя. Сварливая и страховитая обликом бабка отпаивала ее горячим отваром. Пойло пахло веником, после каждого глотка жидкость просилась наружу, и баронесса ничего не могла с собой поделать. Бабка ругалась, обзывала ее козой драной и вертихвосткой, однако уносила кружку, чтобы через несколько минут снова подсунуть свое зелье под нос страдалице. И тошнотворный отвар помог: туман в голове растаял, тонкие и слабые ручки-ножки опять стали послушными.

…Ее поселили в пещерке, в которой хранились запасы топлива для костров. До самого свода возвышались кучи ломких пластин сухого мха, аккуратными поленницами были уложены дрова – их мужчины добывали в каньоне, где возле воды сохранились чахлые деревца и кустарники. Еве пожаловали уголок между двух поленниц; на кучу тонкого хвороста водрузили грязный пробковый матрасец – получилось роскошное для здешних мест ложе. Помимо Евы в той же пещере жили еще две молодые женщины да бабка Прасковья.

– Что со мною будет, бабушка? – спросила Ева, как только смогла говорить связно.

Похожая на ведьму старуха помогла ей присесть.

– Ничего не будет, девка, если Ипатушка не велит! – ответила она в обычной сварливой манере. – А Ипатушка не велит, потому как бабы ему неинтересны, даже такие прехорошенькие, – старуха коснулась ее порядком поредевших за годы заточения волос, – а стало быть, прочим они тоже не требуются. Нет, тут никого не обижают… – Она пошамкала дрожащими губами, а потом добавила: – Мы здесь – кроткие овечки под боком у доброго пастора. Молись на Ипатушку! Жизнь тяжела, но покуда он с нами, с грешниками, – порядок будет, и с голоду не опухнем… Хочешь юшки мясной?

Ева помотала головой. Она давным-давно смекнула, что в этом страшном мире коровы не водятся.

– А чем тогда тебя кормить, скажи на милость? – Бабка манерно всплеснула руками.

– Ну, я бы съела полбаночки тушенки или сухарик…

Бабка хрипло рассмеялась.

– Тушенка к нам из пустыни приходит на двух ногах! – пояснила она, вытирая выступившие на красных глазах слезки. Ева почувствовала, что покрывается холодным потом. – Просит, умоляет – примите, дескать, позвольте жить с вами, дескать, пригожусь я вам. А Ипатушка решает, кого принять, а кого… – Она вздохнула. – Впрочем, тяжело это так сразу, девка… Привыкаешь, привыкаешь, всё никак не привыкнешь. Иногда Ипатушка чужого принимает, а своего… э-эх!.. Вот двоих вас принесло, и, кажется, благоволит он к вам обоим. Стало быть, двоих наших придется под нож пускать. Благодати-то Ипатушкиной на всех не хватит, не резиновая она.

Ева закрыла лицо руками, подобрала ноги и отвернулась к стене.

– Господи! – всхлипнула она. – Не нужна мне ваша благодать! Я не хочу так… чтобы так…

– Ну-у… здесь всё Ипат решает! – сказала старуха; ее рассердило, что девчонка, которой оказали такой достойный прием, еще и выкобенивается. – Совестливая сыскалась! Хотеть или не хотеть ты могла там, красавица! А здесь будет так, как Ипатушка скажет!

Бабка Прасковья ушла, тяжело переставляя отечные ноги. На входе с ней едва не столкнулась другая обитательница «женской» пещеры: бледная и растрепанная барышня по имени Наталья. Бабка фыркнула, отставляя плечо, а Наталья пронеслась мимо. У ближайшей поленницы она остановилась. Ева насторожилась: уж очень ей не понравилось отсутствующее выражение на чумазом лице женщины, – не предвещало оно ничего хорошего. Наталья застыла, едва заметно раскачиваясь всем телом из стороны в сторону. Затем отодрала от какого-то чурбака длинную щепу и решительно всадила деревяшку себе в ладонь. Ева, зажав рот обеими руками, наблюдала за соседкой. Наталья подошла к стене и принялась размазывать пальцем кровь. На скале стали появляться слова; при этом Наталья не писала, она как будто закрашивала трафарет. «Небойся аврору она халаста», – прочла Ева. Соседка тем временем намалевала ряд звездочек и кружочков, вывела ниже: «Ночю дабра нижди за табой могутЪ прити».

– А-ага! Девочку накрыла благодать!

Ева вздрогнула, заморгала подслеповатыми глазами. За спиной Натальи появилась четвертая соседка: взбалмошная и чуть-чуть жуликоватая Ярина. Она с гордостью называла себя самой юной жительницей лагеря Ипатушки, и Ева ей верила: худая, маленькая Ярина в своей громоздкой шинели походила скорее на мальчишку, чем на молодую женщину. Ярина обняла Наталью за плечи, мягко, но уверенно оттащила ее от стены.

– Что это было? – спросила Ева.

– Уже ничего! – быстро ответила Ярина. – Благодать шибает в голову по-всякому, кралечка. Подрастешь, и сама узнаешь.

Она потянула за собой вяло трепыхающуюся соседку. На несколько секунд обе женщины скрылись с глаз Евы, а потом кто-то крякнул, и тут же послышался звук упавшего на матрац тела.

– Меня, к слову, когда накрывает, – Ярина вышла из-за поленницы, за которой скрывался «угол» Натальи, – так я на мужиков кидаюсь. Наверно, потому что неграмотная я, и писать не умею. – Она отряхнула руки, присела рядом с Евой. – Но наши мужики, если хочешь знать, – что кабаны кастрированные. Аж тошно от них! Да-а… надо было, кралечка, мне с балтийцами остаться.

– С балтийцами?..

– Ах-ах, балтийцы, – мечтательно зажмурилась Ярина. – Меня в их поселке только в первую ночь шесть раз снасильничать пробовали. Эй-эй! Это ты сейчас отворачиваешься! Мол, не нужно тебе ничего эдакого. Гордая! Погоди же, вот оклемаешься и поймешь, о чем я талдычу. Из нас тут только бабка Прасковья не тоскует. И зачем я, дура, за Ипатом поперлась?

– Потому что человечину лопала так, что за ушами трещало! – раздался унылый голос Натальи.

– Очухалась! – констатировала Ярина. – Чревовещательница!

В пещеру вошла – легка на помине – бабка Прасковья. Ярина вздрогнула и повела носом: старуха явилась не с пустыми руками. Ева собралась отвернуться, но Прасковья успела сунуть ей в руки плоскую миску. Оказалось, что миска до краев наполнена жидкой кашей, сваренной на воде из разных круп.

– Последнее наскребла! – сообщила бабка. – Что нашла, то и забросила. Авось когда-нибудь спасибо скажешь.

– Фу! – поморщилась Ярина. – У нас в деревне от такого редкого кулеша даже свиньи пятаки воротили!

– Христос с тобой, шалавка! Помалкивала бы лучше! – беззлобно осадила девицу бабка.

Ева наклонилась над тарелкой, жадно вдохнула парок. Ложку ей не предложили, но она не растерялась: припала губами к краю миски, пальцами помогла кашице скорее попасть в рот.

– Ишь уминает… – Ярина шумно сглотнула. – Вкусно, небось? А ну, дай кусочек!

Ева рывком отвернулась, закрылась от соседки плечом и едва не заворчала цепной псицой.

– Ладно уж! – ухмыльнулась Ярина. Она спрыгнула с «кровати» баронессы. – Экая ты, кралечка, жа-а-адина!

3

Он не стал откладывать дело в долгий ящик. Как только все отправились на боковую, Хлыстов дал деру из лагеря святого Ипата. Он выбрался из пещеры, в которую его подселили одиннадцатым жильцом, прокрался за спиной у ночного часового, дремлющего возле костра, бесшумно спрыгнул с террасы. Приземлился на полусогнутые ноги и сразу же побежал, полагаясь больше на нюх, чем на глаза. А нюх говорил, что впереди его ждет вооруженный человек.

Хлыстов оказался на площадке, посреди которой стояла массивная телега – по крайней мере, в темноте эта конструкция походила на телегу, – ее так и не затолкали под террасу говорливые ипатовские мужички. Здесь же, на защищенном от ветра пятачке, прохаживался очередной страж.

– Кто здесь? – окликнул он Хлыстова громким шепотом. – Чего надо? Приспичило никак?

Этот человек или не ожидал, что опасность может нагрянуть со стороны лагеря, или был просто излишне самоуверенным. Он позволил Хлыстову приблизиться, за что и поплатился. Позаимствованный в лагере железный колышек вспорол воздух, преодолевая короткое расстояние. Через миг у Ваньки Хлыста появилась винтовка и сохранившая тепло чужого тела шинель. О чем-то большем и мечтать не стоило.

Чем дальше Хлыстов удалялся от лагеря, тем острее болело в груди: злополучный «паучок» опять взялся бедокурить. «Идущий, мать твою, по следам! – мысленно взмолился Хлыстов. – Или как тебя там, приятель? Поостынь, угомонись! Совсем немного осталось, ведь почти ушли!»

В нос ударил запах стоячей воды и гнили. Хлыстов догадался, что дорожка привела его к каньону. Самого разлома не видно, в пяти шагах от тропы простиралось затопленное тьмой ничто. Тьма подрагивала в такт ударам сердца беглеца. Здесь, на краю земли, Хлыстову пришлось остановиться. Он скинул с плеч шинель, уселся на первый подвернувшийся камень, подставил ветру разгоряченное лицо. Было обидно и даже оскорбительно ощущать собственную немощь. Если бы на винтовке оказался штык, то он, Ванька Хлыст, вырезал бы из себя многоногую тварь и – видит дьявол! – отправил бы ее пешком к Ипату, если тот ей настолько люб.

Удушье, боль под ребрами… Скоро его хватятся, если уже не хватились. А он сидит себе, как химера на краю обрыва, и в ус не дует. Левая рука онемела… Никогда такого с ним не случалось! «Что же тебя, проклятое отродье, – думал он, держа ладонь на галопирующем сердце, – связывает с этим Ипатом? Предатель! Иуда! Как с тобой разделаться, если ты, холера, прячешься во мне? Вылезай! Освободи! Я хочу уйти!» Хлыстов разорвал на груди рубаху, ощупал бугры жестких рубцов. Шрамы образовывали неровную звезду с восьмью лучами. «Я ничего не смогу с этим поделать, – подумал вдруг отстраненно. – Никогда мне не стать человеком, потому что я никогда им не был». Он глядел во тьму и видел лица погубленных людей. Остекленевшие глаза оживали, искаженные агонией черты становились мягче. Невинные и грешные души забавлялись, наблюдая, как он пытается справиться с внутренними терзаниями.

Впереди – смерть, здесь всё ясно. Позади – что-то вроде того… Носитель – не человек, машина из плоти и крови. Что делать? Потерять самого себя? Стать псом на привязи у Ипата-Вершителя? Отдать тело в распоряжение этого Идущего по следам? Дорого же приходится расплачиваться за помощь «паучка»… «Паучка» бдительного, «паучка» молниеносного, «паучка» беспощадного…

Или шагнуть с обрыва в ничто?

Нет, подобные ему никогда не накладывают на себя руки.

Всю жизнь он искоренял в себе человечность. Он презирал писаные и неписаные законы. Он начхал на христианские заповеди! Он убивал людей десятками! Он был демоном в человеческом обличье: не жалел, не сомневался, не вспоминал… Тогда почему сейчас, когда сам дьявол зовет его на службу, он страшится утратить жалкие крохи сохранившейся человечности? Почему? Был злым чертом во плоти, и должен им остаться! Это судьба, которую он избрал сам!

В конце концов Хлыстов смог подняться на ноги. В бессильной злобе, пинками, сбросил винтовку и шинель с обрыва. Поплелся назад, словно побитая собака.

«Носитель… Вершитель… Идущий по следам… – стучало в его голове. – Светоносный… Червь… Многоглазый… О дьявол, что за ересь!» Всего этого было чересчур много для не слишком пластичного ума простого душегуба из Империи, обуянной мятежными страстями. «Пусть горит синим пламенем Ржавый мир! Пусть горят синим пламенем (а оно уже пожаловало с небес!) его боги и демоны! Пусть горят люди, которые пытаются есть с ладоней тех и других!» Как же он ненавидел всех и вся! Никто во Вселенной не умел ненавидеть столь искренне и истово, как Ванька Хлыст.

…Как ни странно, в лагере никто не заметил его отсутствия. Хлыстов пожал плечами, затем вернулся в пещерку. Прилег рядом с сытыми, пускающими во сне ветры соседями-людоедами, и тоже заснул. А спал он всегда крепко. Как дитя.

* * *

Посреди ночи поднялся переполох.

Хлыстову заломили руки, выволокли из пещеры. Поставили на колени рядом с трупом незадачливого стража, – покойника обнаружил сменщик; жаждущий отмщения бугай даже не поленился поднять тело на нижнюю террасу. Рифленый колышек торчал из глазницы убитого, и людоедам стало не по себе: столь расчетливо и механически точно был нанесен смертельный удар.

– Я… спал!.. – проквакал Хлыстов, входя в образ деревенского дурачка. – Я был… Вы – слепые? Я же здесь!

Этот голос заставил толпу сделать шаг назад. Хлыстов выпрямился, едва ослабла хватка на его плечах.

Быть может, встревоженные и злые со сна люди прокричались бы да разошлись – ведь никто не видел, как новенький выходил из пещеры, – но какой-то излишне горячий мужичок вцепился Хлыстову в макинтош и ощутимо встряхнул. Хлыстов, не долго думая, ткнул большими пальцами в злые мужичонкины глаза, а когда тот рефлекторно запрокинул голову, ударил кулаком в кадык и потом еще добавил ладонью по мошонке. Мужичок повалился на землю и притих. Кто-то смекнул, чем пахнет дело, и поспешил убраться на противоположную сторону террасы, а кто-то и вовсе растворился в темноте пещер. Тугодумы, а таких нашлось немало, набросились на Хлыстова одновременно и со всех сторон. Одному он врезал ногой в живот и перебил печень, второму сломал щиколотку, третьему вышиб дух ударом в висок… В пылу драки Хлыстов неожиданно увидел, что сударыня-барыня стоит возле одной из пещер и наблюдает за происходящим очумелыми глазами. Присутствие бывшей пленницы вдохновило террориста, и он положил на землю еще двух молодчиков Ипата.

А потом они отхлынули назад.

Сам святой в окружении приближенных особ низошел с верхней террасы. Хлыстов слизнул капельки крови с разбитых кулаков. Ему не хватало воздуха, к тому же «паучок» оживился, эта возня под ребрами мешала террористу как следует вздохнуть. Ипат шел, приподняв рясу, дабы не испачкать облачения. Хлыстов почему-то был уверен, что гибель нескольких людоедов не шибко огорчит Вершителя. Действительно, святой Ипат рассеянно улыбался, глядя на корчи раненых.

– Спаси, Ипатушка! Не оставь! – умолял его обреченный с разорванной печенью.

– Добро с тобой! – кивнул монах. – Ты спасешься!

– Спаси… – Раненый не договорил. Никто так и не понял, что именно он хотел сказать: «спасибо» или умолял спасти еще раз.

– Сколько мест в доброй обители нынче опорожнится? – обратился Ипат к приближенным. – Найдется там две миски или же нет?

Степка склонился над убитым охранником. Потрогал торчащий из глазницы колышек, что-то пробормотал, а затем ответил деловито:

– Найдется, Ипатушка. Мы обо всем озаботимся, ты уж побереги себя, родной ты наш, не изволь беспокоиться. Парня этого и девку поставим на довольство…

– Вершитель! – перебил бывшего кока Хлыстов. – Я отведу тебя туда, куда ты пожелаешь!

Приближенные насторожились: они слыхом не слыхивали, кто такой Вершитель. Святой Ипат ласково поглядел на террориста. Замурлыкал под нос: «Аллилуйя, аллилуйя», отвернулся и побрел по тропинке на верхнюю террасу. Куцебородый, опьяненный благостью, которая волнами исходила от Ипата, зубами выдернул ноготь из указательного пальца, приковылял к стене и принялся выводить на ней невразумительные каракули. Так книга откровений стала длиннее еще на один абзац.

* * *

…Ева не поняла, в какой момент на нее нахлынула обещанная благодать. Секунду назад она смотрела, как несгибаемый Петруша размахивает кулачищами. Подлеца будто кто-то заговорил: шесть человек окружили его, но ни одному лихачу не удалось даже вскользь зацепить душегуба. Она услышала сухой хруст, когда Петруша перебил щиколотку очередному обидчику. От этого звука Еве стало нехорошо, и сразу же захотелось сбежать в свою пещеру. Но баронесса не сдвинулась с места, потому что увидела перед собой того, кого называли здесь святым Ипатом. Ева застыла, загипнотизированная взглядом черных глаз, захваченная врасплох неподдельно ласковой улыбкой. Она забыла обо всем на свете. Она никогда бы не поверила, что такие сильные ощущения можно испытать в этом страшном мире, будучи грязной, больной и окруженной сумасбродными людоедами. Когда в последний раз она ощущала эту мягкую пульсацию внизу живота? Когда чувствовала истому, от которой кружилась голова и учащалось дыхание? Она враз прекрасно поняла своих томных соседок: и Ярину, и Наталью. Более того, Ева поняла всех, кто окружал Ипата. Эта благодать действительно сводила с ума.

Она укусила себя за ладонь. С первого раза продырявить кожу не получилось, – ее естество воспротивилось выполнять приказы сбитого с толку рассудка. Но после второго укуса по руке потекли теплые струйки.

Ева повернулась к скале, выбрала относительно гладкое место и написала кровью: «Кровь Кавказа пахнетЪ нефтью».

4

– Есть одно условие, отче, – объявил Хлыстов святому Ипату. – Я приведу тебя в пещеру, ты же превратишь меня обратно в человека.

Святой Ипат насупил брови и отрешенно уставился вдаль. Хлыстов тоже поглядел в ту сторону и ничего особенного не увидел: пустынный горизонт, резвится пылевая поземка. На востоке играет-переливается стена желто-зеленого света – значит, скоро поднимется солнце и всем станет теплее. Всем: Вершителю, Идущему по следам и честной компании из пяти человек, которым монах приказал тащить на себе запас еды, походный скарб и оружие. Они вышли в путь затемно и до первых лучей успели отмахать верст десять. Святому Ипату хотелось улизнуть из собственного лагеря быстро и незаметно, Хлыстов не мог понять почему: быть может, святоша боялся, что всё племя поплетется следом за ними из страха лишиться той самой благодати?

– Как по-моему… всё честно, Вершитель, – продолжил Хлыстов. – А вздумаешь отнекиваться – заведу в такую глушь, что днем с огнем дорогу назад не найдете. И еще… – Он кашлянул, потер горло: «паучок» по-прежнему наказывал его за продолжительные речи, – есть дело такое паскудное: зыбучие пески. Слыхал, может?

– Глупый раб, – буркнул Ипат. – Никогда тебе не стать тем, кем был раньше.

Хлыстов почувствовал раздражение.

– Это почему же, Ипат? Если из меня сделали нелюдь, значит, найдется способ всё поворотить обратно.

– Нету такого способа, – отрезал монах. – Идущий по следам съел твои потроха и лег на их место. Теперь он у тебя вместо сердца, печенки… – Ипат запнулся, потом провел пальцем по седым волосам на виске и договорил: – В этой коробочке нет нужных слов, чтобы растолковать. Что у тебя осталось своего – это, пожалуй, мозги да кишки, остальное – и есть Идущий по следам. Пойми главное: тулово умрет сразу, как только он покинет оболочку.

– Гм… – мысль о том, что кто-то съел его внутренности и пристроился на их месте, Хлыстова не обрадовала. – Тогда, какая мне выгода, Ипат?

– Нет никакой выгоды. Ее и быть не могло, раб. Ты и без того чересчур долго пользовался подмогой Идущего по следам. Он даровал тебе умение предвосхищать события, читать о происходящем по капелькам водяного пара, узнавать самые тонкие запахи – лишь благодаря этому ты выжил в пустыне в одиночку. Ты мог поедать гадов, которых ловил в водоемах, только потому, что маленький Идущий по следам убирал их яд из твоей крови.

Хлыстов поймал пролетающую мимо «стрекозу» и машинально сунул ее в рот.

– Вот оно как, значит… – проговорил он задумчиво и выплюнул жесткий хитин.

– Однако, – продолжил Ипат, – у тебя сильное и семижильное тулово. Может, стоит его попробовать заместо носителя для Дома… – Он словно в первый раз оглядел Хлыстова, быстро зацокал языком. – Возможно, твое тулово лучше, чем эти мощи… – Ипат передернул худыми плечами. – Хотя я к ним привык…

– Что ты хочешь мне сказать? Смогу ли я остаться самим собой?

– Я – Вершитель… а со мной Светоносный, Червь и Идущий по следам заселят тулово носителя, сверху же его оплетет Многоглазый. Мы же со Светоносным и Многоглазым поглотим твою память. Так что, в каком-то смысле носитель никуда не денется.

– Вот с этого и следовало начинать, Вершитель, – Хлыстов немного успокоился.

Он представил себя раздутым и обезображенным, с многоглазой тварью, висящей на плечах, подобно генеральской шубе. Вот он идет по пустоши, и люди падают ниц, одурманенные волнами благодати. Людям безразлично, что над ними возвышается кошмарное чудовище, люди готовы пойти на всё, чтобы ощущения, которые приносит благодать, продлились еще хотя бы немного. Он же карает и милует, во славу его имени возводятся храмы до небес и умопомрачительные пирамиды. Он – бог Ржавого мира, он живет столь долго, что люди считают его бессмертным.

Святой Ипат снова зацокал языком, точно подглядел мысли Хлыстова и одобрил их ход.

Хлыстов не мог знать, что Вершитель с блеском выполнил задание Домов, – отыскал в голове обреченного монаха верное средство покорить строптивых людей и испробовал его в действии. Жестокие хозяева держали рабов в повиновении, устрашая и подавляя волю, а Вершитель пошел иным путем и преуспел. Если бы он открыл этот способ раньше, то полчища рабов, опьяненных благодатью, замешанной на религиозном экстазе, живо сровняли бы с землей ирригационную систему, которая клеймом горела на Ржавом мире и с головой выдавала хозяев. Но Вершитель не успел. Точнее, не успели хозяева, когда в разгар короткой войны взялись готовить засланного казачка.

Они шли молча, и каждый думал о своем. Людоеды, навьюченные мешками (оказалось, что Ипат заранее подготовился к походу), пыхтели от усталости, но не смели жаловаться. А потом ветер принес запах теплой шерсти и крови.

– Я чувствую нелюдей, отче, – сообщил Хлыстов.

– Где?

– Почти на пути. Их много, и они, думается мне, изранены.

Он указал пальцем направление. Ипат сейчас же приказал всем повернуть, – теперь пахнущий горьковатой кровью ветер обдувал им лица.

На горизонте вспыхнул и сейчас же погас бело-голубой блик, и Хлыстов вспомнил то, о чем давно собирался спросить, да всё не подворачивался случай.

– Послушай, отче… А что ты думаешь делать с Синими?

Святой Ипат отмахнулся вполне по-человечески.

– Ничего, – ответил он и пояснил с неохотой: – В прошлом Домам доводилось стоять супротив тех, кого ты называешь Синими. Это был печальный урок. Мы едва смогли сохранить свой вид… Синих нашими силами не одолеть, раб.

Видение сказочной империи растаяло, точно мираж. Мохнатое божественное насекомое свалилось с каменного трона и рассыпалось на составляющие. Хлыстов сплюнул от досады.

– Я понужден бежать, раб. Дальше, чем ты можешь представить.

– Далеко?.. На север?.. На юг?.. – отрывисто спросил Хлыстов.

– Чаю, в ваш мир перебраться.

Хлыстов снял с пояса флягу, сделал крупный глоток.

– Ага… кха… Это ты здорово придумал, отче… Видит дьявол, в моем мире заждались благодати… – Он замялся, а потом все-таки спросил: – Ты знаешь, какие опасности будут подстерегать тебя там?

– Гляжу, ты не питаешь сердечных чувств к себе подобным, – заключил Ипат. – Ты – славный раб.

– У нас много всякого оружия… Оно убивает на расстоянии. Боюсь, не позволят тебе подойти так близко, чтобы кто-нибудь купился на благодать. Один орудийный залп – и пиши пропало вылазке.

– Да, я знаю. Мне всегда были любы ваши смертоносные игрушки. Так просто, но действенно.

Хлыстов поджал губы и покачал головой.

– Скоро, раб, ты познаешь радость единения, – сказал Ипат. – Твое неверие улетучится.

На горизонте показался сияющий край солнечного диска. Днем он наливался злой краснотой, вечером – багрянцем застарелой раны, а утром был золотым, как в том далеком мире, где трава зелена и деревья до неба. Тотчас же послышался тонкий свист. Звук лился над пустошью на одной высокой ноте: ровно, без переливов и «соловьев»…

– Живее, дети мои! – прикрикнул Ипат и чуть ли не бегом кинулся к темным холмикам, которые виднелись на их пути. Когда отряд Ипата приблизился к мнимым высотам, свист уже прекратился. Земля подрагивала от биения мощных сердец, и колыхалось жаркое марево над широкими спинами.

Хлыстов никогда не видел слонов, и все-таки ему сразу пришло в голову, что эти нелюди столь же велики и массивны. Существа лежали, утопив брюха в пыли, было их одиннадцать душ или, скорее, голов. Флегматично глядели в небо тупорылые морды, из распахнутых пастей с хрипом вырывалось дыхание. Передние половины объемистых туловищ покрывала пупырчатая кожа красного цвета, а задние – зеленая шерсть.

С этими созданиями происходило что-то неладное. Хлыстов понял, что они застали нелюдей, когда те находились не в лучшей форме. Великанов как будто кто-то рассек пополам, отделив лысые половины от шерстистых, и теперь эти «куски» пытались… пытались соединиться?! Влажные отростки, выпущенные из ран, переплетались, становились одним целым, края страшных разрезов срастались на глазах, и вскоре первый великан смог встать на четыре лапы, а за ним – следующий… и так далее.

Одно из созданий подошло к Ипату. Двигалось оно почему-то задом и при этом бодро размахивало гибким хвостом. Хлыстов отрыл рот от удивления, когда увидел, что на заднице у гиганта чернеют два круглых глаза; что вертлявый хвост – не хвост вовсе, а хобот, при помощи которого существо способно издавать свистящие звуки.

– Эти крокодилы похожи на вас, – поделился впечатлениями с Ипатом обескураженный Хлыстов, – видишь, они разобщаются, чтобы опять соединиться в одно целое.

– Нет, – монах мотнул головой, – они ближе к вашему виду, чем к моему. Ведь вы тоже двуполы, да? И благодать вам одинаково кружит головы.

Святой Ипат взмахнул рукой, и гиганты один за другим опустились на колени. Монах погладил зеленую шерсть ближайшего создания, а потом ловко запрыгнул ему на спину.

– Предвижу, что дорога будет долгой, – сказал он людям. Оседланный великан присвистнул, а затем встал в полный рост. – Пожалеем ноги, дети мои, – их у вас почему-то только по две. Разбирайте животных, мы отправляемся немедля.

* * *

Первым прочувствовал на себе, каково это – жить без благодати, пустынный бродяга Филимон Черепков. Когда-то Филимон прокрался в лагерь святого Ипата в надежде выкрасть какого-нибудь больного или слабого человечка. Голод и ощущение приближающейся смерти подтолкнули одичавшего полового с «Князя Потемкина» на столь рискованный шаг. Как и следовало ожидать, у людей Ипата ушки оказались на макушке, и бродяга надолго сел на цепь. Преисполненные благодати людоеды обходились с Филимоном милосердно, кормили костями да объедками. Они терпеливо ждали, когда тощие бока бродяги мало-мальски обрастут мясом.

В день исчезновения Ипата милосердие людоедов иссякло. Было раннее утро, когда бродягу разбудили пинком. Филимона, вообще-то, пинали часто: он имел досадную привычку разворачиваться во сне поперек террасы и загораживать собой дорогу. Поэтому он не придал значения тычку: привычным движением натянул на голову драный бушлат и, не открывая глаз, пополз под стену. Но в этот раз ему наступили на пальцы: нарочно, крепко, да так сильно, что затрещали кости. Бродяга открыл глаза и увидел над собой четырех молодцев. Молодцы ухмылялись, демонстрируя отсутствие многих зубов, в руках они держали узкие и удобные, точно биты для лапты, поленья. И тогда животное чутье Филимона взмахнуло красным флагом; бродяга тихонько заскулил, предвидя долгую и болезненную расправу.

К тому часу когда молодцы подустали орудовать поленьями, в котле вскипела вода. Людоеды подняли полубесчувственного бродягу за руки и за ноги и, похихикивая, посадили в котел. От жуткой боли Филимон пришел в себя. Он заметался, разбрызгивая кипяток, заверещал, затем завыл – отчаянно и безутешно.

Вторым человеком, испытавшим отсутствие благодати, оказалась Ярина: когда наклонилась поднять связку хвороста и неожиданно ощутила на бедрах чьи-то руки. Для приличия она пару раз дернулась, затем приподнялась на носочках и по-кошачьи выгнула спинку.

– Ну, пошла Марфа за Якова! Очухались! – пробормотала Ярина, ни к кому конкретно не обращаясь.

…Ева сидела, забравшись с ногами на матрац. Баронесса слышала, что лагерь охвачен шумной суетой. Каждый раз она вздрагивала, когда снаружи раздавались крики, взрывы хохота, дребезг глиняной посуды. Скала гудела от могучих ударов. Ева понятия не имела, чем можно так сильно бить о базальтовую стену. Эта какофония не предвещала ничего доброго. Ева еще не понимала, что творится, но уже дрожала от страха. Смутная догадка о том, что воспетый Прасковьей ипатовский порядок валится в тартарары, не давала ей покоя. «Даже самый справедливый порядок не может существовать вечно; это в природе вещей, что порядок стремится превратиться в беспорядок, – она изо всех сил пыталась мыслить трезво, хотя хотелось просто расплакаться в голос. – А беспорядок – есть хаос, насилие, праздник самых низменных страстей. А хаос – это ад. Мой добрый боже! За что?..»

В пещеру вбежала бабка Прасковья. Старуха была бледная как смерть; она дышала, широко разинув рот, на морщинистом лбу блестели крупные капли. Секунду или две бабка смотрела на Еву, затем подошла к баронессе и без церемоний спихнула ее с матраца на пол.

– Ушел!.. – прошипела с обидой. – Бросил нас, грешников! Говорила же – ноги ему мыть и воду пить! А вы – что?.. Ты – что? Куда мы теперь – без него?!

Ева оторопело глядела на бабку. К счастью, та недолго предавалась истерике.

– Устала я и, кажись, прихворала, – сообщила Прасковья, мостясь на матраце баронессы. – Вздремну маленько, а ты, девка, разбуди погодя, – мне еще ужин стряпать.

Баронесса поняла, что сейчас рухнет без чувств: она увидела, что из поясницы старухи торчит потертая рукоять ножа для резки хлеба.

– Бабушка, а… нож… как же… там… – пролепетала Ева.

– Вздремну, говорю тебе, – авось полегчает… – пробубнила бабка.

Ева совершенно потеряла голову. Ей захотелось умереть на месте, раствориться в воздухе, исчезнуть… Баронессе казалось, что какая-то чудовищная ошибка прокралась в ткань мироздания. Ева переминалась с ноги на ногу и всхлипывала: беспомощная, неуверенная. Она должна что-то сделать, помочь каким-то образом Прасковье… вот только как? Может, вытащить нож и перевязать рану? Не стоять же сложа руки и смотреть, как сбрендившая старуха собирается отправиться на боковую в последний раз? Баронесса, глотая слезы, протянула трясущуюся руку. Ухватилась за такую удобную деревянную рукоять…

– А ну, забери крючья! – взвыла старуха, приподнимаясь; на ее губах выступила кровавая пена. – Сука! Потаскуха! Убирайся вон, сучья дочь! Вон!!! Или я сверну тебе шею, как курице!

Ева взвизгнула, будто рукоятка ножа превратилась в чешуйчатую голову гадюки, отдернула руку. Старуха зашипела, защелкала черными зубами, закатила глаза, – так началась ее агония. Ева снова закричала, на сей раз – глухо, обжигая дыханием ладони, которыми крепко-накрепко зажала себе рот. Попятилась, чуть не упала, обрушила поленницу дров и только после этого смогла повернуться спиной к отходящей Прасковье.

Она выскочила на террасу. На ее счастье, страсти, охватившие лагерь святого Ипата, в тот миг разгорались на нижней террасе: там добивали живучего Филимона Черепкова. Громче бродяги надрывалась разве что Ярина, но ее вопли были окрашены иными чувствами: азартом, сладострастием и исступленным ликованием. Маленькая бунтарка в водовороте страшной людоедской революции чувствовала себя, как принцесса на балу.

Тропа, что вела вдоль скалы вверх, обычно охранялась двумя вооруженными мордоворотами. Сердце на секунду замерло, когда Ева увидела, что этот путь свободен. Подъем казался весьма крутым, и не с ее слабыми ногами было пытаться его одолеть… Но другой дороги, ведущей прочь из лагеря, Ева не знала.

Ее остановило чье-то громкое бормотание. Баронесса, ахнув, метнулась под скалу. На террасу вышла, грузно ступая обутыми в валенки ногами, бабка Прасковья. Глаза старухи были закрыты, она бормотала ругательства мужским сиплым голосом и водила перед собой рукой, в которой сжимала рукоятку того самого ножа. Ева прижалась спиной к скале и затаила дыхание. Бабка ходила кругами, постепенно расширяя зону поиска. От нее веяло запахами смерти и нечистот. Прасковья настойчиво искала кого-то или что-то, тыкала ножом в пустоту, хваталась пальцами свободной руки за воздух, ругалась и клацала гнилыми зубами. Всё прекратилось, когда бабка шагнула с края террасы.

Внизу глухо грюкнуло, людоедский гам моментально окрасился новыми интонациями. Башмаки застучали по ступенчатой тропинке, соединявшей обе террасы. Ева поспешила нырнуть в темноту ближайшей пещеры.

Она бежала сквозь полумрак, она слышала, что людоеды уже переругиваются возле входа на «женскую половину». Всё дальше в глубь горы, спотыкаясь о невидимые выбоины в базальтовом полу, но не останавливаясь. Из темноты возникла белая пирамида, дальше дороги не было. Баронесса потянулась вперед, прикоснулась к пирамиде, но тут же отдернула руки: ей почудилось, что пальцы скользнули по круглым костяным лбам, по пустым глазницам и поломанным зубам. Ева наклонилась, силясь рассмотреть хоть что-нибудь…

Отшатнулась. Поборола желание броситься из пещеры в объятья людоедов. Тем более что у входа уже кто-то маячил. Стиснула зубы и пробралась за жуткую пирамиду. Пристроилась в расщелине между дальней стеной и постаментом, на котором высилась гора черепов.

Двое не спешили. Могло показаться, что они главным образом увлечены разговором, а не поиском или преследованием.

– …и что – Матвеев? Прикажет идти на Поселок балтийцев, и мы пойдем?

– Я бы пошел. Руки чешутся, просто страсть как хочется навалять соплякам!

– А когда Ипатушка вернется?..

– Не вернется он, можешь не мечтать. Понес благодать прочим пустынникам. А мы сами должны, как-нибудь… Что ты пялишься?! Мне капитан так и сказал! Мол, от сиськи нас отлучили. Теперь, будь добр, сам себе зад учись вытирать!

– Капитан! Где ж его корабль? Капитан, мля… Слышь, Диментий, пошли отсюда! Никого тут нету.

– Похоже на то.

Ева услышала, как клацнул затвор винтовки.

– Ты чего?

– Ипат, говоришь, так и так не вернется. А мне эта куча давно не по нутру…

Раздался грохот. Тяжелая пуля ударила пирамиду. Сорвались со своих мест, покатились в разные стороны черепа. На Еву посыпались острые костяные осколки. Снова лязгнул затвор, и опять загрохотало. Завизжал рикошет, и один из людоедов выругался:

– Твою мать!.. Диментий, мля! Хорош дурня праздновать! Добром это не кончится!

– Погоди-погоди, брат! Ща я еще разок пальну…

После третьего попадания пирамида рассыпалась. Обрушилась с каменного постамента, похоронив под костями баронессу, которая сидела в своем укрытии ни живая ни мертвая. Гулко застучали по базальтовому полу черепа и заглушили шаги удаляющихся людей.

5

Только на рассвете следующего дня Ева рискнула выбраться из пещеры. Заветную стежку опять никто не охранял. В первых лучах солнца серебрящийся изморозью склон казался вовсе неприступным.

Она старалась карабкаться быстро и бесшумно, она усердно переставляла слабые ноги, которые вскоре одеревенели и стали непослушными. Одновременно онемели спина и плечи. Крупные куски щебня вырывались из-под сапожек Евы. Подпрыгивали и оглушительно лязгали по скалам… бились о верхнюю террасу, подскакивали и летели ниже. Как бы не на головы людоедам…

И все-таки она взобралась на скальный козырек, который скрывал лагерь святого Ипата от глаз посторонних. Ева упала без сил, распласталась на базальте, точно ящерица. Какое-то время она просто лежала и смотрела на темную бездну каньона, на полупрозрачный конус вулкана на горизонте. Воздух в каньоне заметно колыхался, – то роились над стоячей водой многокрылые насекомые.

Людоеды, судя по всему, кутили ночь напролет, а под утро, как и надлежало всякой нечисти, разбрелись по пещеркам отсыпаться.

Еву не страшило, что не было за душой у нее ни хлебной крошки, ни глотка воды. Она даже не задумывалась о том, что решительно невозможно пересечь пустошь, имея лишь старое платье, ватную телогрейку без рукавов и сапоги на рыбьем меху. Ей хотелось убраться подальше от этого гиблого места и больше ничего. Пусть в студеную и пыльную пустошь, пусть она погибнет в пути – пусть! – всё, что угодно, только бы не в лапы озверевших людоедов! Ржавый мир суров и враждебен, но он не станет издеваться над беззащитной женщиной, он выпьет жизнь быстро.

Потом она перевернулась на бок, осмотрелась. Да, дорога будет нелегкой.

Сначала – пробраться через лабиринт черных глыб, затем – опять на скалу. Опять – по тропинке наверх, по выпирающим из отвесной стены карнизам и козырькам. На одном из этих козырьков их с Петрушей в прошлый раз и сцапали. А за скалой – пустошь. Ей бы только суметь подняться, а дальше – днем с огнем не сыщешь!

Кое-как встала на ноги, поплелась к каменному развалу. В лабиринте всё еще царили сумерки и ночной холод: то там, то здесь на глыбах поблескивал иней. Ева шла, опустив голову, выдыхая белый пар на исцарапанные руки.

Что-то щелкнуло и прокатилось рядом с ее ногами.

Камешек. Маленький темно-серый камешек.

Ева замерла, с трудом сглотнула комок. Повернулась, уже зная, что ей предстоит увидеть. Шагах в десяти за ее спиной стоял высокий человек с лицом, заросшим иссиня-черной бородой по самые глаза. Она видела его в лагере Ипата, этого людоеда все называли капитаном Матвеевым и относились к нему с очевидным почтением.

– Давно иду за тобой, кошка, – проговорил капитан. – Чего ради ты удрала из лагеря, милая?

– Я… я… оставь… – Ева не знала, что сказать. Да и что тут скажешь… Этих животных в человеческом обличье нельзя было чем-то разжалобить или убедить – если ты, конечно, не святой Ипат.

– Идти в пустошь одной… без провизии, без оружия – верная смерть, кошка. Ступай за мной, я отведу тебя в лагерь. Уже залили воду в котел, скоро будет горячее. Пойдем, тебя никто не тронет.

– Не подходи… – простонала Ева, сжимая пальцы. Кулаки получились маленькими, бледными и совсем не страшными.

– А то что? – Капитан сделал шаг вперед. – Ты ведь даже бежать не в силах, кошка. Пойдем, ну? Подобру-поздорову?

Среди камней звякнуло – словно кто-то пересыпал из ладони в ладонь пригоршню медяков. Пахнуло мускусом, и в тот же миг тяжелое, но ловкое тело приземлилось рядом с Евой на четыре конечности. От лица капитана отхлынула кровь, он взмахнул рукой, точно фокусник, и уже в ладони рукоять ножа. На узком и длинном лезвии сверкнул солнечный блик.

– Эй, доктор… – с ленцой проговорил Матвеев. – Кусается ли твоя зверушка?

Ева осторожно оглянулась: рядом с ней замерло, присев на пружинистых лапах, отвратительное существо – из тех, что когда-то управляли рабами-людьми, как овчарки – стадом. Живо вспомнились первые дни пребывания в Ржавом мире: рабочий лагерь над заиленным руслом канала, жизнь под надзором богомерзких созданий. Впрочем, испытания, которые выпали на ее долю в будущем, оказались еще тяжелее…

– Матвеев! Гляжу, ты не устал геройствовать, – прозвучал чей-то вкрадчивый голос. – Ничему, капитан, жизнь тебя не научила.

Баронесса осторожно переместилась на два шага в сторону. Медленно повернулась: на одной из глыб сидел, легкомысленно свесив ноги, незнакомый ей мужчина. Как он выглядит и во что одет, Ева в тот миг не поняла. Главное – незнакомец был вооружен и держал капитана на мушке. Главное, что людоеду стало не до нее.

– А ты всё поучаешь, доктор! Не надоело еще поучать? Если вздумал палить… помни, что сюда сбегутся все кому ни лень, – предупредил капитан. – Тогда и тебе и зверушке твоей несдобровать.

– Брось! – отозвался незнакомец. – У дружков-то свои заботы, Матвеев. Ипата сбросили?

– Какое твое собачье дело, доктор? – Капитан отставил одну ногу назад и перенес на нее вес тела.

– Теперь никакого. Везде творится одно и то же! – с горечью выпалил доктор. – Матвеев, я дважды – дважды! – отпускал тебя с миром! Имей совесть! Верни должок!

– А я не держу на тебя зла, доктор, – капитан пожал плечами. – Проваливай к чертям и зверушку забирай! Мы с тобой никогда не были врагами, и нечего нам делить!

– Молодчага! Тогда стяни ремень и отдай его этой сударыне… Кстати, чего-то я ее не признаю. Досталась вам недавно?

– Почему же досталась? Она у нас гурманка – готовит печенку юноши под пьяной ягодой так, что котел языками вылизываем.

Ева задохнулась от возмущения.

– Не верьте ему, сударь! – закричала она. – Клянусь богом, я не людоедка! Я честная девушка! Меня сюда насильно привели!

– Тише! Тише!! – в два голоса потребовали мужчины.

Доктор продолжил:

– Пусть сударыня свяжет тебе ручки и ножки, Матвеев, а Шершень затянет узлы, чтоб ты не сразу развязался, а чуток помучался…

Капитан метнул в доктора нож. Сделал это без лишних телодвижений, без замаха, с выражением любезного внимания на лице. «Зверушка» прыгнула вперед и на лету отбила лезвие лапой. Между камнями зазвенела сталь. Матвеев оскалился, присел на полусогнутых ногах, расставил в стороны руки, как заправский борец. «Зверушка» кинулась ему навстречу.

– Шершень! – Доктор спрыгнул с камня, но было уже поздно: «зверушка» сбила капитана с ног и в два счета переломила ему спину.

– Вот дьявол! Дьявол!! – выругался доктор. – Ну ладно, – он глубоко вдохнул, остывая. – Один черт разговор не клеился…

«Зверушка» отпихнула тело Матвеева, подбежала к Еве. С интересом обнюхала сапоги баронессы и подол платья.

– Кричать не станете? – строго спросил Еву доктор.

Ева, не отрывая перепуганных глаз от «зверушки», помотала головой.

– Оставь сударыню, лобастый! Она и без твоего участия едва дышит! – Доктор оглядел баронессу с головы до ног, затем поинтересовался: – Пойдете с нами или намерены вернуться в лагерь?

– Бог с вами… сударь!.. – проговорила баронесса, запинаясь. – Живой… я… в лагерь… не вернусь!..

– Ладно, сударыня! Но учтите – уходить придется резво. Людоеды обычно туги на ум, однако жертву свою за просто так не отпустят. Как мне к вам обращаться?

– Ева.

– А по батюшке?

– Генриховна. Да зовите просто – Ева. А… вы не едите людей?

– Нет, сударыня, – с ноткой обиды ответил доктор. – Мое имя – Павел Тимофеевич Рудин, я – врач и немного литератор. Поверьте, я не ем людей.

Ева поняла только сейчас, что у доктора лицо добросердечного и простодушного человека. Совсем не красивое и не аристократичное, но отчего-то внушающее расположение. Ева подумала, что этому человеку, наверное, пациенты могли доверить любые секреты… А потом словно молния сверкнула у нее перед глазами.

– Павел Рудин! – воскликнула она.

– Тише, Ева! Умоляю! Что вы хотели сказать?

– …это ведь вы написали «Капитан Энчантикс»? О поисках Гипербореи в Северном Ледовитом океане? Я читала эту повесть в февральском выпуске «Нивы» за 1900 год!

– Ага-ага, надо думать… отменно… – невпопад пробормотал доктор, пропустив слова Евы мимо ушей. Он снял с головы котелок, протер лысину клетчатым платком. Затем стащил с себя пальто и предложил его Еве. – Прошу вас, наденьте! Там, куда мы направляемся, дуют ледяные ветры.

Пальто было добротным, шерстяным, и пахло оно теплом и кухней. Ева первым делом закуталась, а потом все-таки спросила:

– А как же вы, Павел Тимофеевич?

Доктор подошел к телу капитана. Преодолел сиюминутные сомнения и решительно вытряхнул мертвеца из тужурки.

– Это тоже можно назвать каннибализмом, – пробормотал Рудин, – но, по здешним меркам, весьма умеренным.

Тужурка пришлась доктору впору. Легко, словно сухое полено, он поднял покойника на руки да зашвырнул его за ближайшую глыбу. Ева поняла, что под обликом рохли скрывается человек, обладающий недюжинной силой и твердым характером.

– Ну, вот и всё! Теперь поспешим!

…Они миновали лабиринт, и Рудин вдруг встрепенулся:

– Позвольте! Вы сказали, что читали моего «Капитана Энчантикса»?..

* * *

Пришло время, и Хлыстов получил приказ избавиться от пятерых людоедов.

Это случилось на рассвете следующего дня. Нелюди безропотно везли молчаливых седоков всю ночь, но с первыми лучами вдруг заартачились. Даже благодать перестала кружить им головы, древний инстинкт оказался сильнее наведенного монахом морока. Нелюди начали разделяться, их спины прогнулись, на границе между пупырчатой крокодильей кожей передней половины и зеленой шерстью крупа пролег ярко-красный рубец. Послышался неприятный звук лопающихся от перенапряжения влажных пленок и громкое хлюпанье, словно мощные помпы, скрытые внутри каждого существа, взялись перекачивать большие объемы жидкости.

Они едва-едва успели сгрузить вещи и отойти на несколько шагов в сторону.

Пампф! Пампф! – с такими же хлопками взрывались воздушные шарики.

Пампф! Пампф! Пампф!

Передние половины стали валиться на песок. Одна за другой, с глухим стоном, роняя тяжи густой слюны из разинутых пастей. Задние половины зажили собственной жизнью. На удивление они устойчиво стояли на своих двух лапах и уверенно передвигались. Не очень-то прытко, но всё же. «Обрубки» с деловым видом обошли людей, повернулись мордами к восходу и, едва краешек солнца показался над горизонтом, принялись свистеть в унисон.

Святой Ипат вложил в ладонь Хлыстова рукоять револьвера. Чего тут было не понимать? Цель их путешествия – цепь гор пирамидальной формы – темнела на западе; они двигались через пустошь в три раза быстрее за счет не знакомых с усталостью нелюдей. Бородатые каннибалы стали обузой для Вершителя. Они только зазря поглощали благодать.

Хлыстов обстряпал дело чисто и быстро. Когда загремели выстрелы, нелюди поперхнулись своим свистом. Некоторые даже отвернулись от солнца и, недовольно подергивая хоботками, уставились круглыми глазами на убитых и убийц.

…Потом трем существам не удалось собраться в одно целое. Они прикладывались друг к дружке так и эдак, но ничего не получилось. В конце концов, глаза передних половин остекленели, а пасти захлопнулись. Обреченные крупы в растерянности отдалились от стада и снова стали свистеть солнцу, словно на что-то надеялись.

Остальные, постепенно ускоряя шаг, побрели вперед. Без привалов, водопоев, проволочек… Горы подступали ближе и ближе; слишком правильные, чтобы поверить, будто они созданы природой, и слишком высокие, чтобы их можно было принять за рукотворные сооружения.

В какой-то миг Хлыстов закрыл глаза и с шумом втянул носом сладковатый запах. Знакомый, очень знакомый запах.

Молодчина, сударыня-барыня! Оставила людоедов с носом и сбежала.

Идет через пустошь за ними след в след.

6

– Вы не сожалеете, что взяли меня с собой? – спросила Ева после того, как прикончила последнюю банку тушенки. Она старалась говорить громче, поскольку выяснила, что доктор туговат на слух.

Рудин мотнул головой.

– Ничуть. Шершень, безусловно, славный компаньон, но очень-очень немногословный.

«Старик», услышав свою кличку, подбежал к доктору и боднул его в бедро. Рудин вытащил из котомки половинку галеты, вложил в когтистые пальцы чужепланетника.

– Мас-са, – прошипела безобразная пародия на человека. – Фэнкс-с-с.

Они устроили привал у подножья невысокого холма. Погода стояла тихая, Ржавый мир подарил им возможность перевести дух и погреться на чуть теплых камнях. Костер не разводили, чтобы не выдать себя. У них теперь враги повсюду: позади – людоеды, впереди – матросы из Поселка, святой Ипат и Петруша тоже бродят неподалеку. Рудин предпочел бы отойти от каньона как можно дальше, но оказалось, что его новая спутница не в силах выдержать более или менее продолжительный марш-бросок. Он должен был дать ей возможность как следует передохнуть… либо бросить здесь на произвол судьбы.

– Если бы вы знали, Павел, как я тосковала без человеческой речи!

Рудин тряхнул головой, отгоняя безрадостные мысли.

– Я вижу, Ева, что вы расцвели. И долгий путь через пустыню вас совсем не тяготит.

Ева попыталась остаться невозмутимой. Но это ей не удалось – она заулыбалась. Рудин обратил внимание, что у Евы все зубы на месте, и что эмаль ни на одном не почернела. Не то что у него. Не то что у остальных людей, оказавшихся в плену Ржавого мира.

– Я выносливая, доктор.

– И вас не заботит, что идти нам, в общем-то, некуда? Что я – изгнанник, и люди из Поселка при встрече непременно попытаются меня убить…

– Ведь вы куда-то направлялись…

– Верно. Я иду вдоль области, именуемой в Поселке Гипотенузой. Я ищу своих друзей. Они – моряки, Ева, и им тоже угрожает опасность.

– Вот видите, доктор! Имея перед собой такую благородную цель, мы можем не жалеть потраченных сил. Построить же хижину в каком-нибудь укромном месте, полагаю, мы всегда успеем.

Рудин почесал заросшую седой щетиной щеку.

– Вы, возможно, правы, Ева. Южнее находятся теплые леса. Там обитают немногочисленные племена чужепланетников, людей нет… Но у нас совсем не осталось еды.

Ева смутилась.

– Простите… – Она поспешила отбросить пустую консервную банку, которую задумчиво вертела в руках.

– Я никоим образом не желал вас обидеть! – горячо проговорил Рудин. Он вскочил на ноги. – Пожалуйста, сударыня, простите меня!

Баронесса поглядела на доктора растерянным взглядом, мотнула головой и ответила тусклым голосом:

– У этого были тайники в пустыне. Найти хотя бы один…

Шершень тихонько взвизгнул, а после кинулся стремглав за холм.

– Что за черт… – пробормотал Рудин. Оббежал возвышенность следом за «стариком», убедился, что в пустыне ни души, если не считать быстроногого Шершня, и вернулся назад.

– Я хочу, чтобы вы рассказали об этом человеке еще.

Ева судорожно, словно от острой боли, втянула воздух. Сжала губы в тонкую полоску и покачала головой.

– Понимаю-понимаю – вам неприятно вспоминать об этом субчике. Но мне необходимо знать, что связывает… м-м-м… Петрушку со святым Ипатом. Почему Ипат бросил лагерь, бросил преданных ему людей и ушел в пустошь? Вместе с Петрушей!

– Зачем? – просто спросила Ева.

Доктор задумался.

– Здесь происходит много необъяснимых явлений, – ответил он, ковыряясь пальцами в песке. – По мере возможности, я пытаюсь разобраться что к чему.

– Зачем?

– Затем, чтобы быть осведомленным, Ева. Хозяева пообещали предателям-людям вернуть их домой, если те будут покорны. Они обучили изменников обращаться с оружием чужепланетников – вы, наверное, знаете, что обычным людям использовать оное не дано. Вот это – раз. Почти пятьдесят человек исчезли с нашего корабля, точно по мановению волшебной палочки. И судьба некоторых из них мне особенно небезразлична. Это – два…

– Вы кого-то лишились, доктор? – спросила Ева. – Женщины… – догадалась она и опустила глаза. – Красивой и доброй… Господи, как мне жаль!

– Есть еще и «три»… – Рудин припомнил призрак капитана И. К. Германа, и словно пригрозил тот пальцем: мол, держи, господин Пилюля, рот на замке.

– …но, боюсь, третья история слишком невероятна, чтобы о ней можно было говорить вслух, – досказал он. Поправил клетчатый платок на шее, убедился, что револьвер – под рукой и легко вынимается из-за пояса. Этот жест уже вошел у него в привычку. Продолжил: – Ну а четыре – это святой Ипат, чтоб ему пусто стало. Вы, наверное, опять-таки осведомлены, насколько велика сила его влияния на людей. Ничем иным, кроме как телепатией, я не могу объяснить этот феномен. Вы знакомы с термином «телепатия»? Здесь речь не идет о, так сказать, «дословном» чтении мыслей, но я готов побиться об заклад, что Ипат распознает степень активности разных участков головного мозга и оказывает на них влияние, вызывая приливы той самой «благодати» или чего-то иного. Как это ему удается – ума не приложу… Но я был свидетелем, как безнадежно слепой человек после молитвы Ипата возомнил, будто на него снизошло прозрение. На самом деле Ипат «расшевелил» его зрительный центр, а образы сами собой всплыли из памяти. Позднее этот несчастный умер, царствие ему небесное… Вы понимаете, о чем я толкую?

Ева кивнула.

– В общих чертах – да, – сказала она. – Но вы говорили о сверхъестественном влиянии на одного человека. Я же видела, – Ева махнула рукой туда, где, по ее мнению, находился лагерь людоедов, – как ума лишились человек пятьдесят, а может, и больше. Одновременно!

О том, что и ей довелось ощутить прилив благодати, Ева умолчала. Из опаски, что доктор станет ее расспрашивать что да как. А она и так предостаточно рассказала ему о себе.

Рудин поглядел на Еву с уважением. Не то чтобы он раньше не уважал ее, но сейчас ему стало особенно отрадно оттого, что у него появилась такая проницательная союзница. «Нет, она не бюргерша, эта Ева Генриховна. Купеческая дочка?.. Быть может, хотя вряд ли. Уездная дворянка?.. Тоже маловероятно, – те не читают «Ниву». Боже! Неужели сюда занесло столичную аристократку? И как она до сих пор держится?..»

– Очевидно, святой Ипат пережил внутреннюю эволюцию, – продолжил развивать мысль Рудин. – Теперь Ипат – не тот хлюст, каким был в нашем Поселке. Черт! Надо было никого не слушать! Засадить его в яму и обследовать, как лабораторную крысу! Ох! Простите! – спохватился он. – Мне не следовало так говорить!.. А вы, сударыня, – настоящая леди! Клянусь честью!

– Вы, право, тоже – джентльмен, – Ева попыталась сменить тему. Ей так хотелось, чтобы доктор оставил в покое ее прошлое, и на то имелись веские причины. Хороша – баронесса Беккер! В яме сидела, готова была отдаться своему мучителю за глоток свободы, плелась за ним, что собачка на привязи. А нынче встретила первого приличного человека, и сейчас же сердце застучало в три раза быстрее. «Подстилка, а не баронесса!» – заключила она про себя.

– Встретились леди и джентльмен в пустыне на чужой планете… – мечтательно проговорила Ева (она довольно легко приняла марсианскую концепцию, чем в первый раз не на шутку удивила Рудина). – … сами – в обносках, сидят на камнях, но говорят друг другу «вы» и тужатся вести светскую беседу. Не хватает только лакея и чайного сервиза.

– Знаете ли, – улыбнулся Рудин, – чертовски приятно обращаться к другому человеку на «вы» и слышать вежливую речь в ответ. И беседу мы ведем отнюдь не светскую, а, скорее, научную. Или около того. Прошу вас, позвольте побыть хотя бы минуту снобом, а не грязным бродягой без рода и племени.

Он встал, обошел холм, проверил, не приближается ли кто.

– Мне кажется, что повернуть ситуацию вспять возможно… – вздохнул доктор, усаживаясь на прежнее место. – Все фрагменты мозаики лежат перед нашими глазами, надо только суметь составить правильную картину. Или хотя бы представить ее… Среди песков и черных скал – бесчисленные следы двух чужепланетных цивилизаций, Ева. Хозяев и тех, кто правил Марсом задолго до прихода богов-насекомых. Уйма технологических артефактов! Понять, Ева!.. Понять бы, для чего они и как работают…

– Вы полагаете, доктор, что эти… а-артефакты помогут нам вернуться… домой? На Землю?

– Ха! Я всем сердцем на то и уповаю, Ева. Вот, меня прогнали из Поселка. Теперь мой дом – пустошь. Но я иду, следую велению сердца и не опускаю рук. Я считаю, что наша с вами встреча – добрый знак. А интуиция редко обманывает меня. Думаю, главные марсианские безумцы спелись неспроста. Они что-то затевают. Без мохнатой лапы хозяев дело не обошлось, клянусь честью.

– Доктор, самое меньшее, чем я могу отблагодарить вас за спасение и доброту ко мне, – это рассказать о чем вы просите.

– Сделайте милость, сударыня. Поподробнее об этом Петруше…

Ей пришлось заново пережить каждое злоключение. Всё с самого начала: вот Петруша черным вороном нагрянул из пустоши; он убил всех людей в старом лагере, а ее утащил в свое логово. Вот – яма, а вот – она, страдает от затянувшейся молчанки и наивно лезет из кожи вон, стараясь найти общий язык с этим зверем в человеческом обличье. Вот – бежит навстречу синеве, а вот – бредет через пустошь. Вот – стоит на коленях и смотрит на сверкающее лезвие.

…Несколько раз Рудину приходилось прерывать Еву. Он брал бинокль, поднимался на холм и осматривал пустошь с плоской вершины. Но на рыжей равнине царила безмятежность. Даже пыль лежала гладкими и мягкими пластами, покорно ожидая первых порывов ветра, чтобы затем взлететь к облакам и еще выше. Людоеды не показывались. Походило на то, что они махнули рукой и удовлетворились пятью пудами мяса с капитанских костей.

– …Он – сумасшедший, да? – спросила Ева, закончив рассказ.

– Несомненно. Его не сдерживает мораль и социальные связи, он люто ненавидит людей. Он дошел до бреда со своим якобы сверхчувствительным обонянием! Затем, вы утверждаете, будто у него не растут усы и борода, а также отсутствует либидо. Я предполагаю, что Петруша страдает от серьезных гормональных нарушений. Быть может, его тело видоизменяется. Быть может, Петруша превращается в женщину, – да-да, не стоит скептически улыбаться, Ева, медицине такие случаи известны. Подобная метаморфоза – ну представьте себе! – могла нанести серьезный ущерб психическому здоровью. Отсюда и агрессивное поведение, и потеря способности адекватно мыслить. Впрочем, я смогу сказать наверняка, чем он болен, если только увижу Петрушу своими глазами…

– Упаси бог, доктор! – воскликнула Ева, ее губы задрожали. – Я буду молиться – если потребуется, день и ночь буду молиться! – чтобы вы никогда не повстречались. Он – ужасный человек. Поверьте мне, Павел! Он – демон! Он – само зло!

– Ну-у… – Рудин на секунду растерялся. – Ладно. Пусть будет по-вашему! – Доктор поднялся и подал руку Еве. – Однако нам пора в путь… Черт! Куда запропастился Шершень?!

…«Старик» догнал их часом позже. Рудин обнаружил, что запыхавшийся чужепланетник сжимает в зубах обрезок веревки.

– Пройдоха! – обрадовался доктор. – Никак раскопал что-то!

Шершень вынул веревку изо рта. Сплюнул, точь-в-точь как человек, и передал насквозь мокрый обрезок Рудину. У Евы потемнело в глазах: Шершень унюхал и притащил им ту самую веревку, которой были связаны ее запястья; баронесса вспомнила, что Петруша перерезал путы перед тем, как они спустились в подземное убежище.

– Шершень отыскал место, где Петруша хранил припасы, – мрачно проговорила Ева. Возвращаться к тайнику ей отчаянно не хотелось. Мало того что под светящимися стенами снились страшные сны, еще и Петруша мог нагрянуть, словно снег на голову. Доктор, кажется, способен постоять за себя и с ним быстрый, зубастый Шершень… Но Петруша – чудовище, трудно переоценить его нечеловеческие силы. Держаться бы подальше от его проклятых тайников!

– Вот оно что… – Рудин призадумался. – Ладно-ладно… Да ты, лобастый, – голова! – Он тронул чужепланетника за морщинистое плечо. – Пардон, но угостить нечем – сахарок закончился. И далеко, говоришь, это место?

– Тен… майл… – пролаял Шершень.

– Бормочет чего-то… – Рудин снял нашейный платок и протер им лицо. – А куда идти-то?

Шершень вытянул лапу, пошевелил когтистыми пальцами, дважды кашлянул.

Рудин посмотрел на Еву. Ева вздохнула и опустила глаза. Она уже догадывалась, что скажет доктор.

– У нас осталось немного воды – на три глотка; еда же закончилась совсем. Мы пойдем, посмотрим, чем богат этот изверг, ладно?

– Ладно… – нехотя согласилась Ева. – Надеюсь, вы метко стреляете, доктор.

– Будьте спокойны, Ева. Мы с Шершнем в обиду не дадим.

* * *

На лицо доктора падали белые отсветы. Рудин сидел, сложив ноги по-турецки, и завороженно наблюдал, как на гладкой стене возникают причудливые письмена и нечеловеческие фигуры древних властителей Марса. Ева пристроилась возле противоположной – обыкновенной стены, уткнулась подбородком в колени и не спускала с доктора глаз. Зловещая светящаяся стена её пугала. Шершень – и тот отказался спускаться в убежище. Но это, наверное, к лучшему: свой сахар он съел, пусть теперь держит нос по ветру.

– Удивительно! – Доктор, наконец, пришел в себя и вспомнил о баронессе. – Сколько ни смотрю, а не перестаю восхищаться!

– Осторожно, доктор, – проворчала Ева, – они навеивают страшные сны.

Доктор не поверил.

– В первый раз слышу! Уверяю – вы заблуждаетесь! – Он прикоснулся к светящейся поверхности. – В темноте эти плиты освещают путь, они согревают нас, когда мы нуждаемся в тепле. Они явно хотят что-то сообщить, – Рудин провел указательным пальцем вдоль плывущей строки. – Это что-то вроде скрижалей, наделенных… каким-то машинным сознанием, Ева. Если бы мы могли понять! Но Розеттский камень никем еще не обнаружен… Так и сидим, раскрыв рты. Смотрим в книгу, а видим, простите премного, – кукиш… В одно время я даже пробовал зарисовывать все эти иероглифы, фигуры, лики… Но вскоре убедился, что художник из меня – еще более убогий, чем писатель.

– Не стоит принижать свои способности, доктор, – улыбнулась Ева. – Ваш «Капитан Энчантикс» – недурственная вещь.

– Но не более того, – улыбнулся Рудин в ответ.

– Вы переборщили с морской терминологией, а должных пояснений нет. Иных минусов я не припоминаю.

– Да, вы правы. Редактора поленились поставить сноски. Впрочем… Неблагодарная это затея – валить все шишки на редакторов. В каком виде отнес издателю, в таком и опубликовали. Спасибо за замечание, Ева. Я бы хотел сказать: учту на будущее. Но стоит ли?

Ева подошла к доктору. Села рядом, прильнула к его плечу и прошептала, глядя на плывущие символы:

– В лагере Ипата творятся страшные вещи, Павел… Я помню, как люди писали весь этот бред… Своей кровью… Вы представляете, доктор? Ранили себя и писали!

Ева невольно поглядела на ладонь. Собственный укус заживал плохо, багровый рубец сочился.

Рудин развел руками. Он мог представить многое. Причем без особых затруднений. Молодой литератор как-никак.

– А вы случайно не знаете, доктор, что означает фраза «Кровь Кавказа пахнет нефтью»?

– Ума не приложу. Такое тоже было написано?

– Ага. А… – Она на долю секунды осеклась, затем продолжила: – А еще я видела целую гору черепов.

– Черепов?

– Да, их хранили в отдельной пещере. Там все стены были в кровавых каракулях… а черепа лежали на плите, похожей на алтарный камень.

Доктор задумался.

– Ладно… Святой Ипат подавляет волю людей, внушая ощущение религиозного экстаза. А как мыслят люди, Ева? Появился эрзац религии? Значит, необходимо додумать соответствующую атрибутику и обряды. Потому что мы привыкли, потому что мы не можем иначе. Ну, наш мозг так работает, и ничего с этим не поделаешь. Нам надо чтоб был храм с алтарем и иконостасом, чтоб причастие было и исповедь… Ну а поскольку Ипат увлек за собой только каннибалов – иные за ним не пошли, – и культ стал вырисовываться какой-то туземный. Гора черепов, говорите? Чем-то подобным промышляли индейцы Центральной Америки, насколько я помню. Добром для них это не завершилось.

– Какой ужас, доктор!

– Согласен. Когда человек теряет свое «я» и превращается в насекомое, – это всегда жутко, Ева. А когда таких «насекомых» – рой?.. – Рудин махнул рукой. – Что ж, давайте не будем о грустном. Сегодня переночуем здесь. Место это, кажется, тихое. Так что и завтра можем передохнуть… Нет? Боитесь?

Ева быстро кивнула.

– Ладно, – легко согласился доктор. – Утро вечера мудренее. Спите спокойно, Ева. Больше не будет кошмаров, обещаю.

7

…Непримечательный холмик ни с того ни с сего пришел в движение. Пласты грунта поползли к подножью, в поднявшейся пыли мелькнули сегментные щупальца и помятые бока. Металлические спруты вышли из оцепенения и принялись выбираться наружу.

Хлыстов отступил. Вынул из кармана револьвер, взвел курок, вопросительно поглядел на Ипата. Он был знаком с подобными тварями. Более того, Ванька Хлыст на своем опыте знал, что одолеть их очень трудно. А при помощи одного револьвера и в ближнем бою – подавно.

Тем временем две машины полностью освободились. Натужно гудя внутренними приводами, они двинулись навстречу двуногим пришельцам. Хлыстов тихонько присвистнул: бочкообразные корпуса «железяк» были покорежены – точно под паровым молотом побывали, листовая броня то там, то здесь держалась на честном слове, некоторые щупальца стали существенно короче и оканчивались пучками оплавленных проводов. Казалось, будто «железяки» вышли из суровой передряги инвалидами… после чего зарылись в землю до поры до времени.

Святой Ипат без колебаний приблизился к машинам. Послышался скрежет, – изуродованные корпуса раскрылись, словно цветочные бутоны, броня «железяк» разошлась лепестками. Хлыстов увидел переплетение металлических внутренностей: какие-то ажурные сети, проволочные спирали и прочую ни на что не похожую дрянь. Монах доверительно положил ладони на оголенные потроха. Обе машины что-то быстро забормотали. Хлыстов старательно напрягал слух, но так ничего и не разобрал. В этой бесконечной скороговорке не было ни отдельных фраз, ни отдельных слов: просто непрерывный поток не очень приятных для человеческого уха скрипящих звуков.

Хлыстов немного расслабился. Оказалось, что Вершитель, засевший внутри Ипата, решил перемолвиться словечком со старыми приятелями. Сейчас монах обменяется с «железяками» любезностями, а потом придумает, как добраться до пещеры хозяев, из-за которой весь этот сыр-бор. Сам Хлыстов совершенно не помнил, как он спускался вниз (туда-то его доставили на «летуне»), возможно, что сдуру – по отвесной стене обрыва…

Над ними возвышалась пирамидальная гора, – одна из многих в гряде. Четыре склона устремлялись под одинаковым углом к скрытой за грязно-желтыми облаками вершине. Казалось бы, их ожидает долгий, однако вполне осуществимый подъем. Но вот незадача – ближайший склон был срезан, словно кусок торта. Теперь там была отвесная стена, и не сразу можно найти на ней червоточинку пещеры.

Вскоре бормотание металлических спрутов оборвалось. Ипат поднял руки, металлические «бутоны» тут же захлопнулись. Машины приподнялись на напряженных щупальцах, а затем рванулись, словно наперегонки, вперед, к горе. Уверенно встали на гладкий базальтовый откос и легко полезли вверх.

Ипат решил поесть. Он присел на камень, вынул из котомки флягу и кусок копченого мяса. Хлыстов какое-то время наблюдал, как «железки» одолевают подъем: они уже достигли отвесной стены и теперь карабкались, будто муравьи по стволу дерева. Разве что медленней.

Глухо застонало, перед тем как развалиться на две мертвые половины, плененное благодатью существо. Оно было последним: его сородичи полегли один за другим на подходе к цели. Хлыстов подошел, рассмотрел влажно блестящий срез, пихнул ногой покрытый зеленой шерстью круп. Подумал, что стоило бы снять с него шкуру. В иной ситуации Ванька Хлыст так бы и поступил – вещица-то была знатной на вид. Авось в хозяйстве бы пригодилась; например, застелить пол в пещерке или укутаться в мороз… Только зачем ему думать о хозяйстве? Святой Ипат сказал, что он может позабыть о мирском и суетном.

А может… Взять да пристрелить сидящее к нему спиной чудовище в человеческой обертке? Шутки ради, а? Слишком уж неравное партнерство посулил святой Ипат. И пусть кесарево останется с кесарем, он же пойдет своей дорогой, – такой же свободный и беспечный, как перекати-поле.

«Паучок» – против. «Паучок» даже прикоснуться не позволяет к револьверу. «Паучок» возится, угрожает. «Паучок» – теперь он сам и даже больше. Захочет – и остановит ток крови, захочет – смотает нервы в клубок.

Святой Ипат подавился мясом. Постучал в грудь кулаком, выкашлял недостаточно пережеванный кусок в сторону.

Проволочка выводила Хлыстова из себя. Он скрипел зубами в насекомьей своей ярости и пинал песок. Монах тоже без причины передергивал плечами да заламывал худые руки. Похоже, и Вершитель заставлял страдать человеческое «тулово» нервами в ожидании неминуемого. Ипат даже вскочил с камня, когда одна из машин все-таки не удержалась на отвесной стене: лидирующая в необъявленной гонке «железяка» свалилась под стену и взорвалась, засеяв склон белыми искрами. Вторая же неотступно карабкалась, ей оставалось преодолеть половину пути…

Хлыстов сунул руку под рубаху, втянул живот и, ощущая легкую брезгливость, прощупал у себя под ребрами. Да, на месте печенки – нечто шишковатое и пульсирующее. А вместо селезенки – вообще что-то непонятное. Точно моток проволоки, да еще выпирает сквозь туго натянутую кожу, будто опухоль.

…Упорная машина добралась до пещеры. Втянула себя в черноту входа, скрылась с глаз. Монах спрыгнул с камня, глухо заворчал, выгибаясь всем телом. Хлыстов тоже почувствовал тревожную маету: «паучок» был готов пустить своего носителя в пляс; столь сильным оказалось нетерпение, обуявшее его.

Привычные звуки Ржавого мира – стон ветра, шорох песка и пощелкивание мелких камешков – заглушил надсадный рев. Хлыстов присел и втянул голову в плечи: внутри него включился рефлекс, приобретенный в то давнее время, когда он жил в рабочем лагере хозяев. Захотелось нырнуть за ближайший камень, растянуться на земле, зарыть голову в пыль…

Серебристый летун выплыл из мрака пещеры. Покачивая на ветру плоскостями коротких крыльев, стал плавно опускаться к подножью. И тогда Хлыстов понял, как Ипат собирается попасть в треклятую пещеру, а «паучок» врезал по человеческим нервам вибрацией щенячьего восторга.

Взметнулось облако пыли, летун коснулся грунта выдвинувшимися из-под брюха стальными лапами. Раскрылась обшивка над острым носом, кабина летающей машины хозяев оказалась пустой.

* * *

– Три дыма! Ты видишь, Ева? Три дыма!!! – Рудин сорвал с шеи бинокль и передал его Еве. Эти едва видимые струйки обрадовали его, как школяра – скоропостижная смерть экзаменатора.

Ева прищурилась, подстроила резкость. Действительно, на фоне темных скал и возвышающейся над ними горы-пирамиды можно было разглядеть нечто похожее на дым.

– У вас острое зрение, Павел, – сказала баронесса. – Я бы ничего такого не заметила, если бы не вы. Что это? Неужели вулкан?

– Вулкан? – Рудин усмехнулся. – Нет, Ева. Это – сигнал, который адресован мне! Мои друзья развели на склоне сигнальные костры! Они рассчитывали, что я увижу дым. Мы уже так делали, – понимаете, Ева? Когда пытались объединить людей пустоши.

– Но, доктор! Откуда у вас такая уверенность? Быть может, костры – дело рук тех, кто изгнал вас из Поселка?

– Нет, сударыня. Поселок находится по другую сторону горного хребта. Мои бывшие соседи нос сюда не суют. Эта область относится к так называемой Гипотенузе… – Он протянул руку. – Канал тянется с севера на юг вдоль этих гор; именно сюда отправились мои друзья. На разведку ли… либо просто догадывались, что может произойти, и поспешили убраться от греха подальше. А теперь они подсказывают мне верный путь!

Ева поглядела на Рудина. Тот сорвал с головы котелок, растрепал пятерней остатки седоватых волос. Не очень красивое лицо доктора было как всегда простодушным и столь искренним, что Еве расхотелось досаждать Рудину своими сомнениями. Она решила довериться его чутью, тем более что Шершень тоже вел себя спокойно. Затем баронесса неожиданно подумала, что доктору, наверное, было бы затруднительно найти себе партию в светском обществе – с его открытостью и выраженным человеколюбием. А если к этому приплюсовать умеренность капиталов семьи… Нет, львицы, вроде нее самой – той праздной и самовлюбленной, какой она была раньше, – если не посмеивались бы над ним в лицо, то уж «за глаза» – наверняка. Этого мужчину зажулила бы какая-нибудь ушлая простолюдинка, а потом всю жизнь снимала бы с него сливки.

– Поспешим, Ева! – прервал размышления баронессы доктор. – Я рассчитываю заночевать уже на скалах!

Спешить! Снова спешить!

Снова скудная еда и глоток несвежей воды из фляги на ходу. Разбитые каблуки впечатывают в песок набивший оскомину щебень, натруженные ноги несут двух человек через холодную пустыню дорогою безмолвных перекати-поле.

8

Шершень рвался разведать дорогу, но Рудин приказал ему держаться рядом с Евой и не подниматься выше первой террасы. Доктор не без причин опасался, что Гаврила и кумовья-матросы, завидев матерого «старика», сначала станут палить, а уж потом разбираться. Рудин сам взобрался на уступ, выпирающий из склона пирамидальной горы. Здесь, на окруженной скалами широкой площадке курились три чуть живых кострища.

Доктор взглянул мельком на восточную пустошь. С высоты вид, конечно, был не в пример живописнее, чем то унылое полотно, на которое они насмотрелись во время перехода через пески. Как на ладони виднелся каньон, возле которого люди Ипата свили новое гнездышко. Темный зигзаг естественного разлома сливался с золотистой полосой: то была поросшая редколесьем область канала-Гипотенузы.

И словно синим пламенем пылал горизонт. Надвигался на пустошь широким фронтом новый и до сих пор безмолвствующий персонаж марсианской драмы…

Клацнул камешек, защелкал, отсчитывая футы долгого склона. Рудин поглядел на скалы, жмущиеся к площадке. Он был уверен, что за ними кто-то прячется.

– Эй! – окликнул он негромко. – Гаврила! Выходи, боцман, свои пришли!..

Громко хрустнула под сапогом головешка. Рудин опустил глаза: на вездесущей рыжей пыли кто-то оставил отпечаток босой ноги. След был узким, судя по размерам – женским или детским.

«Вот те на!» – подумал Рудин и на всякий случай взвел курок револьвера.

– Ч-человек… – обратились к нему из-за скал. – Не… навредиш-ш-шь, ч-человек?

Говорил явно не Гаврила. И не матросы. Вообще, в первую секунду Рудин подумал об иностранце, плохо владеющем русским языком, но потом его проняло. Эта нечленораздельная речь, шипящее произношение… Рудин покрепче стиснул рукоять револьвера и крикнул, не сводя глаз с черных камней:

– Я не наврежу – клянусь! Выходи, кем бы ты ни был!

Они были низкорослыми, серокожими и четырехрукими.

Рудин перебросил револьвер в левую руку, а освободившейся правой меленько перекрестился.

Почти нагие, если не считать набедренных повязок. Вооруженные примитивными копьями с обсидиановыми наконечниками. Они нагрянули одновременно и со всех сторон.

Черные, лишенные белков глаза настороженно рассматривали человека. В свою очередь Рудин изучал чужепланетников. Когда-то доктор видел таких (издалека, правда), они показались ему дружелюбными. Наверное, потому что тогда чужепланетники не метили ему копьями под адамово яблоко.

Если судить строго, то и эти «многорукие» враждебности не выказывали. Просто жизнь на Марсе научила их уму-разуму. Теперь они не пускались в пляс при встрече с другим разумным существом, а брали его в кольцо, и только потом решали, что делать: проткнуть или все-таки сплясать?

Столкнувшись носом к носу с таинственными «многорукими», Рудин понял (с сожалением понял!), что между ними и людьми в биологическом смысле лежит пропасть, что земные рептилии им куда роднее, чем млекопитающие. Лица чужепланетников были вытянутыми, рты – маленькими, губы – тонкими, а носы – практически незаметными. Кожа влажно поблескивала и была чешуйчатой (самые крупные чешуйки покрывали плоские щеки). Один из «многоруких» встал вполоборота, и Рудин увидел, что у ящера имеется даже куцый хвост. Этот орган, скорее всего, был рудиментарным и походил на гузку ощипанной курицы.

«Многорукие» могли связать несколько слов по-русски – это дорогого стоило. До сих пор ни с кем из нелюдей не удавалось потолковать на равных. Свинорылые и прочие «друзья по несчастью» либо не понимали, либо не хотели понимать того, что с ними пытаются найти общий язык.

– Это вы развели костры? – спросил Рудин, пытливо заглядывая то в одно нечеловеческое лицо, то в другое. Лица были похожи друг на друга как две капли воды. По крайней мере, наметанный рудинский глаз отличий не находил.

– Мы… з-з-звали… – ответил ему один из чужепланетников. Доктор не смог определить кто, потому что они говорили, почти не разжимая губ.

– И что же вам нужно? – спросил Рудин, пряча револьвер в глубокий карман тужурки. – Уберите копья! Я же сказал, что не наврежу. Я – один, а вас – вот сколько!

– Люди… обещ-щ-щать… помощ-щ-щь…

– Ладно… Помочь всегда рад. Но уберите копья – я же вас просил!

– Идем! – Рудина аккуратно кольнули наконечником в плечо. – Идем… туда!

– А вы… гм… друзья мои, вред не причините, а? Больно уж копья у вас острые! – Он осторожно протянул руку и оттолкнул наконечник, зацепившийся за ткань тужурки.

«Многорукие» зашептались на своем наречии. Реплики были быстрыми, отрывистыми и, само собой, абсолютно непонятными.

– Так не пойдет, любезные! – Рудин улыбнулся, не разжимая губ; шепот сейчас же прекратился. – Невежливо с вашей стороны, любезные! Будьте добры, переводите для меня, если уж показали, что владеете нашим языком…

– Мы не навредим, – сказал ему один из чужепланетников; на сей раз Рудин уловил движение губ.

– Нет страх-х-ха, – просипел второй ящер и сунул озадаченному доктору в руку древко своего копья.

– Идем туда! – повторил третий и дернул доктора за рукав.

Рудин еще больше удивился.

– Какие мы все умные! Царица Небесная! – Он снова перекрестился. – Кто же вас так хорошо выучил?

– Люди… друз-з-зья… – прошипели у него за спиной.

– Идем туда! Показ-з-зать! – прозвучало сбоку.

– Важ-ж-жно!

– Ж-ж-жиз-з-знь!

Но доктор колебался. Друзья-люди могли быть вся– кими. Например, как Ипат и его живодёры.

– Вы точно не навредите? Если задумали меня слопать, пеняйте на себя! – он похлопал рукой по карману, оттянутому тяжестью револьвера. – Отравиться немудрено. Я все-таки с другой планеты…

– З-з-знаем! Пош-ш-шли!

* * *

Ева сидела, прижавшись к костлявому боку Шершня. Так было теплее обоим, и запах мускуса, который источало это существо, давно не казался ей противным.

Баронесса глядела, как ползет по равнине остроконечная тень горы-пирамиды. С высоты первой террасы (около ста футов) угадывались очертания каких-то прямоугольников, овалов и кругов, скрытых под слоем щебня, песка и пыли. Эти геометрические формы наводили на мысль о поглощенных пустыней площадях и о фундаментах стародавних строений. Некоторые формы были соединены плавными линиями ни то дорог, ни то каналов.

Шершень вдруг вздрогнул. Вскочил на лапы, грубо отпихнув от себя баронессу, выгнул спину, рыкнул гортанно и зло. Тени, прокравшиеся на террасу, обрели объем и плотность. Сверкнули штыки «мосинок», гулко застучали по базальту сапоги, – их владельцы больше не таились.

– Нет!!! – успела взвизгнуть Ева, и пальцы моряков (а явившиеся из тени носили форму военных моряков) замерли на спусковых крючках.

– Не смейте!!! – завопила баронесса, обвивая руками морщинистую шею Шершня. – Это – друг!

– Хороши у тебя друзья, мазелька! – бросил первый моряк, высокий и худой, словно жердь, верзила; он целился точно в лобастую голову «старика». – Уф! Сама хоть с ними ладишь?

Шершень оскалился, громко щелкнул зубами. Тускло звякнули вживленные в лопатки кольца.

– Черт! – в один голос ругнулись моряки. Попятились: сначала отступили двое, что стояли чуть позади, а затем этот – длинный и худой. Глядя в его смуглое, цыганское лицо, Ева вдруг поняла, кто перед ней.

– Боцман Гаврила? – спросила она, похлопывая ладонью по напряженной шее чужепланетника.

Моряк удивленно моргнул.

– Ну да. Гаврила. А ты-то кто будешь, мазелька?

Ева облегченно вздохнула.

– Ну, слава богу! – выпалила она. – Доктор Рудин тебя повсюду разыскивает!

Гаврила опустил винтовку. Двое моряков за его спиной переглянулись, убирать оружие они не спешили.

– А не врешь, мазелька? – хитро прищурился Гаврила.

– Назовешь еще раз меня мазелькой – покажу тебе, где раки зимуют!

– О-хо-хо! – Гаврила отвел дуло винтовки в сторону. – Сердце с перцем! Это совсем не то что наши поселковые шлюхи! Где же тебя Рудин-шельмец такую отрыл?

Дружки Гаврилы осторожно приблизились к ней с двух сторон.

– И где Рудин сам, красавица? – спросили ее почти ласково.

9

…Они провели его вдоль террасы: девять прямоходящих ящериц, вооруженных первобытным оружием. Передвигались рептилии пружинистым шагом, преграды, вроде обрушившихся на террасу глыб, перепрыгивали с необыкновенной легкостью. Если на каком-то этапе пути у Рудина возникала проволочка, ему тут же приходили на помощь: подавали руки, протягивали древки копий, а иногда подсаживали, как ребенка. Хрупкие с виду, ящеры на самом деле были чертовски сильными и проворными.

Рудин не обмолвился о том, что внизу ждут Ева и Шершень. Он не торопился всецело довериться чешуйчатым созданиям, от которых, ко всему прочему, попахивало серой.

…Трапециевидный портал приглашал заглянуть под скошенный склон горы. Узкий тоннель с высоким сводом освещали те самые плиты, которых столь наивно побаивалась Ева. Ящеры выстроились подковой перед входом, идти внутрь они не торопились.

– Что там, друзья мои? – спросил, отряхивая с ладоней пыль, доктор.

– Гос-с-сти… Уч-ч-чителя… – ответили ему.

Рудин кивнул, демонстративно вынул револьвер и двинулся навстречу белому свету. Тоннель, к счастью, закончился, не успев толком начаться. Доктор очутился в полукруглом зале, – передняя стена его выгибалась вперед, точно лук, а задняя была ровной. Ничего, кроме пыли со следами ящеров, доктор здесь не обнаружил. Походило на то, что зал пустовал давным-давно.

Выгнутая поверхность матово светилась. Едва Рудин вышел на середину зала, как плиты, по своему обыкновению, ожили. Поползли вереницы причудливых иероглифов, проступили сквозь белизну фигуры людей со звериными головами.

– Гости… – улыбнулся Рудин. – Учителя… Понять бы, чему вы хотите нас научить…

– ДОКТОР!!!

Голос ударил сверху, вместе со струями пыли, брызнувшими из стыков потолочных плит. Доктор присел от неожиданности, одной рукой взвел курок револьвера, второй зачем-то схватился за припорошенный котелок. Ему показалось, что один из давних ночных кошмаров подменил собой и без того нерадостную реальность. Нехорошее такое ощущение, не сулящее ничего путного.

Иероглифы и фигуры зверолюдей поблекли и отступили на второй план. Теперь Рудина мозолил въедливым взглядом человек в белом мундире с золотыми погонами. Седые волосы ежиком, кончики усов торчат вверх, вокруг носа розовые пятна экземы, борода аккуратно пострижена и похожа скорее на недельную щетину, чем на бороду как таковую.

– Иоганн Карлович?.. – прошептал, задыхаясь от волнения, Рудин. – Капитан?..

– К дьяволу церемонии, Рудин! – Капитан шевелил губами, а голос лился откуда-то сверху, точно сама гора генерировала звуковые колебания. – Слушай и мотай на ус, сухопутная крыса!..

* * *

В пещере хозяев была уйма всяких цацек, но чутье подсказало Хлыстову, что из них – оружие. Прозрачная стекляшка, похожая на витой рог. Внутри мечутся злые золотистые искорки. Чего здесь непонятного? Выпускаешь одного такого светлячка на волю, и он делает всю грязную работу. И пули тратить нет нужды.

Пальцы вошли в вырез на широкой стороне стекляшки. Оказалось, что устройство почти невесомо. Удобно.

Хлыстов выпустил огненную струю в тот самый прозекторский стол. Как он это сделал – не понял сам. Просто захотел, чтобы проклятого стола не стало, и всё тут.

Дохнуло жаром. Металл покрылся пузырями, потек на пол расплавленным воском, а растянутые ремни вспыхнули и сгорели в мгновение ока. Хлыстов пробежался пальцами по завиткам рога. Эту стекляшку стоило непременно захватить с собой, она была почти такой же ядреной, как бомбочка…

Домой… Святой Ипат смог вдохнуть жизнь в древнюю, несговорчивую Машину. Теперь осталось дождаться, когда соберутся в кучу дружки Вершителя, а после можно помахать Ржавому миру платочком.

Ржавый мир хорош всем: и людей здесь кот наплакал, и надзора никакого. Неприхотливые и неленивые найдут себе еду и убежище. Может прийти в голову, что эти пустоши – рай для всякого, кто помешан на свободе. Главное, умей крутиться. Но вышло, что шкатулочка с двойным дном: Ржавый мир предопределил судьбу Хлыстова, и поделать ничего уже было нельзя.

Святой Ипат носился из зала в зал. Вид у него был рассеянный и жалкий. Темные глаза святоши казались бездумными и слепыми, в растрепанной бороде блестели нити слюны. Монах вытряхивал из осиных сот настенных шкафчиков похожие на кукиши кругляши. Он суетливо протыкал кругляши пальцами, и из них с шипением вырывался какой-то газ. Таким образом, пещера медленно, но неуклонно наполнялась отвратительной кислой вонью, которую навсегда запомнили все, кому довелось гнуть спину по приказу хозяев.

Хрум! Хрум! – донеслось откуда-то сверху. И словно кусочки полированного дерева посыпались на лабораторный стол.

Хлыстов задрал голову: под сводом колыхалось нечто гладкое, блестящее. Нечто объемистое, как пивная бочка.

«Куколка!» – догадался Хлыстов, когда гладкий бок «бочки» раскололся и наружу свесилась мохнатая и многоглазая бестия.

* * *

…На восточном склоне настала ночь. Зажглась в низких небесах вечерняя звезда – недосягаемая планета Земля. Щербатый Фобос начал свой еженощный променад с запада на восток, ему навстречу поплыла стремительная искорка Деймоса.

Трое моряков, женщина и существо, лишь отдаленно похожее на человека, пробирались через погребенную под тоннами осадочных пород террасу. Вход в тоннель нельзя было пропустить, потому что выглядел он, как освещенное оконце в стене из темного базальта. Если древние плиты светятся, значит, Рудин всё еще внутри – арифметика несложная.

– Живей-живей, господа и дамы! – подбадривал остальных боцман. Ева успела уяснить, что косматый грубиян и деликатный Рудин на самом деле – друзья и что Гаврила искренне беспокоится за доктора.

Порой им мерещились за камнями подвижные тени, которые могли бы отбрасывать многорукие, хвостатые создания; но стоило присмотреться пристальней, как тени замирали и растворялись в ночи. Шершень фыркал и щелкал зубами, он с очевидным подозрением относился к этим причудам освещения.

Но до цели было уже рукой подать, и всем сразу стало не до теней.

Они заглянули в просвет тоннеля и увидели силуэт Рудина.

– Паша! Пал Тимофеевич! – окликнули его моряки.

Шершень, опередив всех, бросился к Рудину.

Доктор медленно, словно через силу, отвернулся от стены. Он вымученно улыбнулся, коснулся ладонью крепкого лба Шершня. Затем раскрыл объятья и шагнул навстречу морякам.

Пока мужчины похлопывали друг друга по плечам, радостно и колоритно поругиваясь, Ева отошла к дальней стене. На светящейся белым плите, в самом центре, темнел отпечаток пятерни. Баронесса, затаив дыхание, коснулась его пальцем. На подушечке осталась кровь. Ева встрепенулась и с опаской посмотрела на доктора. Как она и предполагала, Рудин держал правую руку сжатой в кулак. Чтобы не испачкать одежду друзей кровью из раны, которую он нанес себе сам.

Часть четвертая

Муравьиный лев

– Именем матросского совета!.. Штурман, прекращай валять дурочку! Отпирай по-хорошему!

Купелин взвел курок нагана, прижался спиной к стене, положил свободную руку на окованный медью засов. Он знал, что изба окружена. Матросская братия жаждала плоти и крови. Плоти – его несчастной молодой жены. Крови – штурманской, офицерской. Разойтись полюбовно уже не получится, слишком далеко зашло неравное противостояние нижних чинов и «белой кости».

А Варвара стоит перед образами на коленях и молит Богородицу, чтобы Святая отвела от них напасть. Слова сбивчивой молитвы почти неразличимы, – столь громко гудит за стенами рассерженная толпа. Матросы подогреты крепкой «марсианкой» и охмурены незамысловатой софистикой Рудольфа Шведе. Осатаневшие, голодные пчелы…

– Штурман! Такова воля большинства! Ты ведь не пойдешь супротив всех?

Это – голос председателя. Шведе, хоть сам того не признает, перенял у святого Ипата способ управления «большинством». Он выяснил, какие страсти одолевают окружающих его людей и какая вина их терзает. Затем обосновал, почему они вправе наплевать на прежние правила и учинять так, как им вздумается, и что их вина не вина, а блеф. И «большинство» сорвалось с цепи, возликовав.

– Штурман! Мы намерены восстановить справедливость!

Ну да! Куда же – без «справедливости»? «Справедливость» во время мятежа – что горячие пирожки. Со всякой начинкой и по самой доступной цене.

Купелин приоткрыл дверь. Чуть-чуть, на самую малость, чтобы посмотреть через щелку на Шведе. Председатель матросского совета стоял впереди толпы: длиннорукий и длинноногий, похожий на паука человек в гражданском костюме и в интеллигентном котелке поверх вихров. «Котелок-то Рудина! – узнал вещь Купелин. – Чертовы стервятники и мародеры!»

– Штурман! Нехорошо получается, сам понимать должен! Женщин в Поселке – всего ничего. Одиннадцать человек! Несправедливо, ежели одну девку каждый день будет пользовать тот же самый мужик. Нерационально это, да и ребята обижаются. Они, по-твоему, не люди?! Сам забавляться мастак, а остальным что делать прикажешь? Слюни пускать?

– Да делайте, что хотите! При чем здесь мы?! – выкрикнул Купелин; слова молитвы стали у Варвары в горле комом, она беззвучно зарыдала, кривя рот и захлебываясь слезами. – Варя – моя жена! Никому не позволю приблизиться! Вы слышите?.. Не позволю!!!

– Да что ты говоришь, штурман! – Шведе сделал шаг вперед. – Кто же вас обручил? Никак святой Ипат, а?

Матросы расхохотались. Шведе поднял руку, призывая к тишине.

– Ответь мне, штурман, не кривя душой: у кого в Кронштадте осталась жена да с двумя сынишками, а? У Соловья-разбойника?

– Убирайтесь вы… хамы! Оставьте нас! Идите, проспитесь лучше!

– Или ты у нас – царь-султан? Гляди: жены у него в каждом порту! А, Купелин?.. Русским языком прошу: брось валять дурочку, благородие, и выходи подобру-поздорову, пока мы с ребятами не разобрали хибару по бревнышку!

Купелин выстрелил. Толпа ахнула: Шведе рухнул навзничь. Сбитый пулей котелок взлетел над толпой. В тот же миг грянули «мосинки», но Купелин уже успел захлопнуть дверь и опустить засов.

Изба была построена на славу – из марсианского дерева. Пули вязли в толстых бревнах. А дверь и ставни на двух окнах Купелин укрепил с внутренней стороны крупповской сталью: словно сердце когда-то подсказало, что пригодится…

– Варя, на пол! Быстро! – выкрикнул он, кидаясь на прикрытые потертым половиком доски. Варвара взвизгнула и упала рядом.

Впрочем, стрельба прекратилась быстро. Матросы, почесывая затылки, обступили Шведе.

– Врача сюда! Председателя продырявили!

Бесцеремонные руки подтолкнули фельдшера Телье – ученика Рудина – к Шведе. Француз без энтузиазма поглядел на председателя.

– Цел он. Или вы не видите? – буркнул Телье; ему решительно не хотелось участвовать в происходящем.

Шведе застонал, схватился руками за голову – словно после перепоя очухался, – захлопал глазами. Ему помогли подняться.

– А может… шут с ними, товарищ Шведе? – послышался нерешительный голос. – Пусть себе живут, как им вздумается…

Председатель угрюмо поглядел на штурманскую избу.

– Рудольф, оставь! – вполголоса посоветовал ему Никанор Локтионов. – Слышь, французы носом крутят. Как бы не устроили они нам баррикады и штурм Бастилии…

– Тишина! – крикнул Шведе, морщась от какой-то ненормальной леденящей боли в обожженном пулей темени. Оттолкнул чужие руки, бодро отплясал трепака и заорал во всю глотку: – Эх, живы будем, пока не помрем, братцы!

Моряки приободрились. Роптания смолкли.

– Мы ведь сами так решили! Или… или не помните, братцы? Власть матросского совета распространяется на Поселок и на «Кречет»! Решения совета должны исполняться всеми без исключений! Матросский совет – это мы с вами, друзья дорогие! Благородия понукали нами на Земле, и здесь им вздумалось показывать гонор и артачиться! – Шведе ткнул пальцем в побитую пулями дверь. – Вы сами видели! Штурман собирался прикончить меня, да руки у него коротки! Ах, как ему хотелось бы снова прижать вас к ногтю! Мы для него – для благородия – мужики и скоты безымянные! Он привык плевать нам на головы с высокой колокольни!

– Как же нам быть, Рудольф? Они, видать, надолго заперлись… – Никанор Локтионов всё еще надеялся уладить дело миром. – Может, к вечеру наведаемся? Поостынем все, да в гости к штурману на чай? Что скажите, ребята? Из Поселка ему так и так не убежать…

Шведе помотал головой. Поморщился.

– Подкатите-ка сюда бочку мазута. Да-да, полную. Дадим прикурить гадам. Поглядим, что получится…

Кто-то, не долго думая, кинулся выполнять распоряжение председателя.

– Мазут давайте! – послышались крики. – Штурмана жечь будем!

Жан-Клод Телье отпихнул плечом Локтионова, встал перед Шведе чуть ли не во фрунт.

– Что вы себе позволяете, мсье!.. – От негодования у него прорезался сильный акцент.

Председатель сплюнул в сторону.

– Вздумал брыкаться, мальчишка? Гляди, ребята живо оттяпают тебе висюльку, что для врачевания бесполезна. Ну? Чего вытаращился?! Убирайся вон, и не говори, что тебя не предупреждали, щенок!

Фельдшер побагровел лицом, прошипел ругательства на родном языке и ушел прочь. Шведе заматерился ему вслед, потер лоб и подошел к избе. Расторопные матросики уже подкатили к крыльцу окованный железом бочонок. Кто-то выдернул пробку, и в воздухе разлился тяжелый нефтяной запах.

Шведе постучал в дверь рукоятью револьвера.

– Штурман! В последний раз предлагаю выйти! Слышишь или нет? – Он приложил ухо к двери. – Молитесь, что ли? Ну, доброе дело, ваше благородие… Семейная молитва – она ведь самая богоугодная! А мы пока юшку разольем. Не пеняй, будто мы не предупреждали… Ребята, не спим!

Председатель взмахнул рукой. Бочку наклонили. Забулькал мазут, перетекая в ушат. Кто-то, не откладывая дело в долгий ящик, принялся марать мазутом стены. Тут же отыскалась доска в ладонь толщиной, – ею подперли дверь. От одной искры вспыхнула вымоченная в керосине ветошь.

– Этот очищающий огонь, – обратился к морякам с крыльца штурманской избы Шведе, – избавит нас от последних ростков Империи, проросших на красной почве Марса! Отныне мы со спокойной совестью и чистым сердцем позабудем о классовом неравенстве, о том унизительном положении, в котором нам приходилось находиться всю свою жизнь! Отныне мы сами себе хозяева! Салют, братцы!

Он бросил ветошь в собравшуюся под стеной черную лужу. Вспыхнуло жаркое пламя, забегали по бревнам желто-красные языки.

Шведе проворно спустился с крыльца, отошел к матросам. Толпу накрыли клубы жирного дыма. Кто-то закашлялся, кто-то выругался, кто-то торопливо перекрестился.

– Рудольф! Не через край ли хватил?.. – с укором спросил Локтионов.

– Остынь, дружище! Не пройдет и минуты, как они примутся биться лбом в двери и умолять, чтобы их выпустили. Это как пить дать. Им уже сейчас жарко! И мы откроем. Конечно, откроем. Штурману, полагаю, морду следует начистить, дабы пулять в членов президиума было неповадно, а бабу сразу ребятам отдадим: пусть привыкает! Угости-ка лучше меня папироской, Никанор! Сейчас они начнут стучаться! Вот-вот сейчас!

Марсианское дерево горело без настроения, если бы не мазут, то стены вовсе бы не поддались огню. А вот крышу крыли чем попало, в том числе досками из корабельных запасов. Земная древесина за прошедшие полтора года сильно высохла, поэтому занялась сразу, как только ее лизнули первые язычки пламени.

– А если не постучат? – спросил Локтионов, сжимая за спиной кулаки.

– Постучат-постучат… – Шведе выпустил из ноздрей дым. – Куда ж им деться?..

Бум! – что-то грюкнуло в избе. У Локтионова поначалу отлегло от сердца: он подумал, что председатель оказался прав. А потом грюкнуло еще раз, и тогда моряк понял, что это стреляют из револьвера.

– Чего это они?.. – испуганно спросил он. – Рудольф, что они удумали?..

Председатель ничего не ответил. Он побледнел, точно свою смерть увидел; щелчком отправил в огонь папироску, повернулся на каблуках и пошел через примолкшую толпу к своей берлоге. Председатель желал остаться наедине с бутылью марсианского первача.

Вскоре крыша обрушилась. Пламя еще поплясало, порезвилось и угасло. На месте штурманской избы осталась коробка из обугленных бревен. Никто так и не решился выбить почерневшую подпорку, открыть то, что осталось от укрепленной сталью двери, и заглянуть за стены. Шли месяцы, шли годы, могила штурмана Купелина и его младой жены обрастала бурыми марсианскими мхами, постепенно превращаясь в непримечательный холм на краю вскорости покинутого обитателями Поселка.

* * *

…Они выполнили задание матросского совета: наловили крыс и накоптили мяса. Наполнили мешок и пошли обратно, в Поселок. Было их трое: к открытому когда-то доктором Рудиным кораблю всегда ходили по трое. Не то чтобы дорога была опасной, но все-таки.

На исходе первого дня пути моряки заметили поляну молодых мхов. Прикинув то да сё, решили сделать крюк и посмотреть, чего это вдруг пустыня оживилась, не дождавшись сезона дождей.

Так матросы набрели на людей. Четверо из них были мертвы и лежали вповалку друг на дружке. Их тела обросли жадным до дармовой влаги марсианским мохом. Пятый человек стонал в шагах десяти от покойников. Был он ранен, поэтому глядел полными обиды глазами в окрашенное закатными тонами небо и прижимал обеими руками к груди флягу. На лице и одежде несчастного желтели пятна въедливых спор. Мох уже начал разрастаться на разметавшихся волосах; когда наступит ночь, он высосет из еще живого человека остатки воды.

– Ух! Добрая фляга! – оценил вещицу кочегар Муромцев, имевший слабость ко всему, что блестит. Он склонился над раненым, протянул темную лапу и попытался вырвать флягу из пальцев найденыша. Бедолага замычал, закашлялся, брызгая алыми каплями на свою бороду, но сосуд не отдал.

– Что за люди? – хмыкнул второй матрос; он тоже был кочегаром, и в Поселке его называли просто Коростой. – На бродягу не очень-то похож…

– Похож – не похож! – перекривлял товарища третий моряк, длинноусый комендор Тищенко. – Сдается мне, Ипатушкины сорванцы это. – Он встал рядом с Муромцевым, поглядел на раненого, прищуривая то один, то другой глаз. – Ну, отвечай землячок. Крепко досталось, да?

Раненый застонал.

– В горб прямо… спина… – смогли разобрать моряки.

– Говори: кто ты? – Муромцев наступил найденышу на грудь, потом наклонился и выдернул из побелевших пальцев флягу. – Отдай же, по-человечески просят!

Короста подобрал чью-то дорожную сумку. Хорошенько тряхнул ее, вываливая на щебень нехитрый скарб. Вместе с бесполезными медными побрякушками да растрепанными портянками на землю брякнулся хороший шмат копченого мяса.

– Погляди сюда, братва! – окликнул он друзей. – Здесь человечиной пахнет!

– Стало быть, ипатовский заморыш… – проговорил Тищенко, убедившись в своей правоте. – Надо бы руки в ноги взять, да дернуть отсюда подальше. Покуда Ипату не взбрело в голову, что это мы постреляли его парней.

– Нет… – прошептал раненый, закатывая глаза. – Нет-нет…

– Чего – нет? – спросили его, обступив со всех сторон.

Найденыш протянул руку и указал полусогнутым пальцем на темную гряду гор.

– Ипат… туда…

– Что ты хочешь сказать, греховодник? Ипат в горы подался?

– Гора… с двумя вершинами… – Дрожащая рука снова поднялась вверх. – Благодать… – Раненый с мольбой поглядел на моряков. – Отнесите… меня, а?

Моряки обеспокоенно переглянулись, похмыкали в усы.

– А сколько человек ушло с Ипатом, доходяга?

– Один…

– Что, сам ушел? – не поверил Муромцев. – Брехня!

– Нет. С ним… один… убийца. Благодать!.. Отнесите, не погубите!

– Всё равно брешешь ты, покойник! Сам на ладан дышишь, а брешешь! Святой Ипат – один? Да быть такого не могёт!

– Погоди, Лешка! – перебил Муромцева Тищенко. – Ипат ушел в горы вместе с каким-то человеком? – раздельно проговорил он, всматриваясь в серое лицо раненого. – Так или нет?

– Этот человек… убивец… – прохрипел раненый. – В спину лупит… сука! Отнесите меня… хочу благодатью… в последний раз… напитаться.

– Скоро будет тебе благодать! – буркнул Короста. – Черти, небось, уже и смалец на сковородке растопили благодатный. Ждут не дождутся…

– Богу бы помолился, отродье! – Муромцев пнул людоеда в бок. – Вместо этого он про благодать эту бесовскую лопочет!

– Отнесите, землячки! Что вам стоит, родимые? Ну!

После последнего выкрика раненый испустил дух. Муромцев зажал нос двумя пальцами и отступил на шаг. Короста тут же взялся над ним подтрунивать:

– Фи! Что это, мадемуазель? Фи! – кажись, навоз. Фи, мадемуазель Фи-Фи!

Тищенко поправил на плече ремень дорожного мешка.

– Потопали братцы, да без ночевки и привалов. Сдается мне, весть, что Ипат забрел в горы без охраны, куда нужнее, чем мешок копченой крысятины.

* * *

Электрическая искра озарила тьму. Беззвучно взорвалась каскадом огоньков. Огоньки заскользили по орбитам, привнося упорядоченное в мир первозданного хаоса. Существо, лежащее на полу, судорожно втянуло воздух одновременно сквозь полураскрытые человеческие губы и заросшие щетинками дыхальца насекомого.

…начальное движение – попытка синхронизации.

Вершитель (узнан) – возможность удаленного воздействия. Мозг в ожидании.

Многоглазый (узнан) – мотивации и оперативное мышление. Мозг в ожидании.

Идущий по следам (узнан) – основополагающие инстинкты. Мозг в ожидании.

Носитель (не опознан не опознан не опознан не опознан не опознан…)

Червь (отсутствует?) ищем (отсутствует?) ищем…

Светоносный (отсутствует?) ищем (отсутствует?) ищем…

Червь – отсутствует.

Светоносный – отсутствует.

Носитель – Хлыст. Способности не учтены. Мозг в ожидании.

Проба восприятия… Определение границ пропускной возможности… Скорость реакции… Определение значимости для Дома…

Последующие движения… Краткое сожаление, вызванное отсутствием всех элементов Дома. Перераспределение функций. Смещение центров доминирования.

Прежде чем открыть глаза, Хлыстов ощутил вспышку истового негодования оставшихся не у дел Вершителя и Многоглазого. Откуда они могли знать, что в извечной конкуренции составных частей Дома человеческий мозг вырвется в безусловные лидеры?

Страшное, ни на что не похожее существо было квинтэссенцией злобы. Каждый орган внутри бестии соперничал с другим, агрессия и непримиримость клокотали внутри бесформенного туловища. И теперь оно оказалось во власти Ваньки Хлыста – человеконенавистника, социопата, террориста и убийцы.

Зрительные образы ворвались в сознание. Сам Хлыстов век не размыкал: информацией его снабжал Многоглазый. Пещера изменилась до неузнаваемости. Некогда чистые и сверкающие плоскости приборов хозяев теперь пестрели множеством цветов, радужные волны прокатывались по металлическим поверхностям, подсказывая направление движения энергий. Неподалеку на полу валялось, дожидаясь своего часа, оружие. Если раньше смертоносная штуковина походила на витой рог из стекла, то теперь в своей многоцветности и яркости она скорее напоминала коралл, раздобытый в глубинах тропического моря. Оружие источало свечение, некие призрачные петли неспешно выдвигались из преобразившегося корпуса и втягивались внутрь снова, словно рожки улитки.

Неожиданно Хлыстов понял, что Многоглазый подарил ему способность смотреть во все стороны одновременно! К такой «круговой» перспективе даже привыкать не пришлось: нечеловеческие дополнения помогали справляться с обработкой неиссякаемого потока данных.

Хлыстов привстал. Эх, тяжела была шубка на его плечах! Придется позабыть о легкости, к которой он привык за годы жизни среди пустошей.

Многоглазый заухал в ответ, то ли соглашаясь, то ли соболезнуя.

Потом Хлыстов понял, что он до сих пор соединен кабелями с пылающим горячими цветами агрегатом. Это без него, как говаривал святой Ипат (а ныне – покойник), Единение невозможно. Это что-то вроде динамо-машины, к которой разрозненным уродцам нужно подключиться, дабы обрести целостность.

Он стал отрывать от себя потрескивающие электричеством клеммы. Между делом обратил внимание, что в новом видении шерсть Многоглазого – не черная, слипшаяся масса. Теперь каждый покрытый секретом волосок имел собственный цвет, а по шерсти пробегали голубые разряды. Это было красиво даже с точки зрения человека.

На последнем кабеле имелось что-то вроде наконечника. Наконечник, как рыболовный крючок, застрял в человеческом нёбе: ни туда, ни сюда. Хлыстов пытался вынуть его с возможной осторожностью: Вершитель предупредил, что наконечник соприкасался с его, Хлыстова, мозгом. Когда ему надоела эта возня, он просто рванул двумя руками за кабель. Вопреки ожиданиям, всё обошлось без крови и даже без боли. Только стало как-то просторнее во рту.

Он чувствовал себя прекрасно. Сильный и даже могучий, бодрый и преисполненный жаждой действия. Правда, он подозревал, что отсутствие двух элементов Дома чревато серьезными нарушениями в слаженной работе сборного организма. Но в то же время что-то ему подсказывало, что двое «бродяг» не заставят себя долго ждать. Просто знал это и пока ни о чем не беспокоился.

Пора было познакомиться с оборудованием хозяев…

Нет. Теперь уже своим оборудованием.

…выяснить, каким образом он сможет переместить свою видоизмененную сущность на Землю…

1

– Букашки-таракашки, мазелька. Маленькие такие, гаденькие такие… Полюбуйся-ка сама!

Гаврила передал бинокль Еве. Баронесса проглотила «мазельку» без тени недовольства. Заглянула в окуляры, изменила фокусное расстояние так, чтобы не дать маху со своим подпорченным зрением, и высунулась из-за скалы.

– Легче, барышня! – Гаврила схватил ее за талию и потянул вниз, заставив сесть на щебень. – Смотри, чтоб стеклышки не блеснули!

– Убери волосатые лапы! – шикнула на боцмана баронесса. – Не вчера родилась, сама знаю!

Боцман ухмыльнулся, сверкнув белыми зубами. Несмотря на то, что их жизни висели на волоске, несмотря на то, что они так нелепо угодили в ловушку, боцман не унывал. Да и девчонка, которую посчастливилось откопать легкому на руку Рудину, тоже держалась молодцом. Видать, довелось хлебнуть лиха, и теперь ее ничем не напугать. Что, наверное, и к лучшему, ведь пугаться есть чему.

Ева сразу узнала Ярину. Малолетняя мерзавка шагала впереди колонны, длинная шинель волочилась по земле, рукава были подкатаны, на мальчишеском лице пылал румянец, глазенки сверкали, ведь вокруг нее – всё мужики да мужики. Причем какие! В два раза выше, в два раза старше, в три раза тяжелее.

А колонна – как будто муравьи бегут через пустыню, это Гаврила правильно подметил. Все они одинаковые – рыжие, запорошенные ржавой пылью. Все злые и целеустремленные. И их очень много…

Так и столкнулись они в пустоши: почитай, носом к носу. С одной стороны – Гаврила и Ева, с другой – рыжие «муравьи». Единственное место, которое могло бы послужить укрытием (оно им впоследствии и послужило), – это кольцо невысоких скал, выпирающих из песчано-щебенчатой глади. Сидели теперь Гаврила и Ева тихо-тихо, как мышки, и молились, чтобы «муравьиный» поток миновал их, чтобы никому не взбрело в голову сунуть нос внутрь чаши, образованной скалами.

«Муравьи» шли не быстро и не медленно, они весьма расчетливо расходовали силы. Многие были вооружены винтовками, остальные – или топорами, или кольями. Не изменяя своим традициям и предпочтениям, людоеды вели на цепи двух босоногих оборванцев. Человек десять катили, переругиваясь, телегу. Это «транспортное средство» люди Ипата собрали из всего, что смогли отыскать в пустошах. В итоге получился обшитый железом монстр, с колесами, сколоченными из досок. На телегу было водружено что-то громоздкое, бережно укрытое выгоревшим под нездешним солнцем брезентом.

– Взгляни, любезный друг, – Ева отдала бинокль боцману, привалилась спиной к скале, – не нравится мне это… эта конструкция. Что, по-твоему, под брезентом?

Гаврила выглянул из-за камня. Бормоча ругательства, подстроил бинокль под свой острый глаз.

– Сурьезная бражка, мать! – высказался он. – А на телеге, похоже, пулемет, мазелька. Думается мне, что идут твои друзья кому-то перца в задницу натолкать…

– Ну и язык у тебя! Как помело, Гаврила! Знала бы, что ты такой сквернослов – пошла бы с Рудиным в горы.

– Еще бы! Доктор с кумовьями да с уродцем вашим взялись за самое опасное. А нам с тобой достались – тьфу! – семечки!.. Постой! – Гаврила пригнулся к земле. – К нам идут двое… Отползи назад и затаись! Молчок!

Он положил на щебень винтовку, вытащил из-за пояса топорик. Сжался, пошарил ногами по щебню, выбирая устойчивое положение, словно бегун, готовый рвануть с низкого старта. Ева подобрала камень потяжелее (оружия ей почему-то не дали), отвела руку назад для замаха, твердо намереваясь разбить голову первому, кто сунется в их убежище…

… – Что я хочу сказать, Диментий… Жутко по душе мне мерзавка. Аж мурашки по коже! Так бы и откусил от нее кусочек.

– От горшка два вершка, а верховодить берется. Принцесса-лягушка! Тьфу!!!

Ева узнала голоса. Она как будто опять оказалась в зловонной пещере, за пирамидой из человеческих черепов. Да-да, именно эти двое разыскивали ее и, к счастью, не нашли. Болтуны! Нынче же им выпал второй шанс поймать беглянку за руку.

Но людоеды не собирались заглядывать за скалы. Они приспустили штаны и врезали то ли из бахвальства, то ли из озорства тугими струями прямо в середину чаши, которую образовывали торчащие из песка скалы. На Марсе почему-то такие дуги выгибались в два раза круче, чем на Земле, и били они просто на невероятное расстояние.

Ева, затаив дыхание, глядела, как на вьющихся волосах Гаврилы собирается обильная роса. Она уже уверилась, что сейчас боцман прыгнет вперед и, орудуя топориком, измельчит обидчиков в капусту. Но боцман мужественно терпел. Стала мокрой винтовка, потемнел под Гаврилой щебень, но моряк не пикнул. Лишь глаза его – точно у рака – заметно вылезли из орбит.

А двое тем временем по очереди выпустили ветры и продолжили разговор:

– Нет, Диментий, ты не прав! Не прав, и всё тут!..

– Скажи, ты на самом деле такой дурак, что веришь, будто можно вернуть Ипатушкину благодать, разделив его плоть между всеми жаждущими?

– А почему бы нет, Диментий?

– Потому что дурак ты, и на этом весь сказ. Завязывай мотню и пошли, не то догонять придется!

– Нет! Ты, мля, меня не серди, а объясни толком, почему это я не прав? Раньше благодати на каждого хватало!..

Людоеды подтянули штаны и вернулись к своим. Их голоса вскоре растворились в шуме колонны.

Боцман повернулся к Еве. Лицо его стало багровым, а глаза – черными-черными.

– Это тебе за сквернословие! – почти беззвучно прошептала баронесса. – Но лучше быть мокрым, чем мертвым!

Гаврила ничего не ответил. Он солдат, а солдатам положено терпеть всякое. В том числе и этакое, о чем кисейные барышни ведать не ведают.

2

Три солнца… Большое, золотое, сияет в зените. Среднее, цвета гнилой вишни, наползло на край золотой звезды. Третье блистает издали бело-голубым светом, и днем и ночью оно выглядит яркой, колючей звездочкой…

Доктор Рудин лежал на спине, подложив под голову руки. Глаза его были закрыты, на грязное лицо падала тень от съехавшего на лоб котелка. Он пытался воссоздать пейзаж чужого мира по тем сведениям, которые ему удалось выудить из многоруких ящеров. Конечно, чешуйчатые друзья едва-едва могли связать несколько слов по-русски… Но все-таки! Кое-что он понял, а остальное рискнул домыслить. Сильнее всего Рудин жалел, что под рукой у него нет письменных принадлежностей. Он словно взглянул «в щелку» на планету, удаленную от Солнца и его окрестностей на расстояние многих-многих миллиардов миль. Он чувствовал волнение первооткрывателя и хотел поделиться своими ощущениями с остальными. С остальными…

Кумовья – Николай Битов и Василий Федоров – коротали время привала за игрой в карты. Время от времени то один, то другой брали докторский бинокль и осматривали пустошь; они сидели на прогретых солнцем камнях в самой высокой оконечности пригорка. Шершень дремал, раскрыв полный кривых клыков рот. Во сне трутень стонал и подергивал лапами, точно мучили его кошмары; глаза, скрытые под морщинистыми складками век, быстро двигались. Вчетвером они расположились на солнечной стороне пригорка, вокруг которого были лишь пески, пыльи гравиевые возвышенности. Доктор, моряки и «старик» шли вдоль цепи пирамидальных гор-близнецов. Где-то на дальней стороне массива скрывалась пирамида с вершиной, похожей на двузубую вилку. Вот туда они и идут – который день уже идут! – измученные голодом и высушенные норд-остом…

…Ящеры жили у реки (они сказали – «рядом с каналом», по-видимому, рядом с обыкновенной рекой). Бродили многочисленными семьями по коричневому берегу («семья» и «коричневый» – да-да, так они и сказали), праздные и безмятежные. Никто не набрасывался на них из-за кустов, не падал камнем с небес, затянутых молочно-белыми облаками. Они были полноправными хозяевами в своем мире. Они не знали, что такое голод, что такое добыча пропитания, потому что пища лежала в буквальном смысле под ногами. Стоило только зарыть ступни в рыжеватый суглинок (он походил на марсианскую почву), и фильтраторы, расположенные между пальцами, тут же принимали грунт в обработку, вычленяя из него необходимые для ящеров органические и неорганические вещества. Вообще, эти замысловатые фильтраторы работали постоянно, поэтому каждый шаг для многоруких был всё равно что глоток бульона. Таким же способом кормились и другие обитатели мира под тремя солнцами – безмозглые сошки с разноцветными крыльями и прочая живность меньших размеров. Никто из них не знал, что такое межвидовая конкуренция и пищевые цепи.

А потом идиллии пришел конец. В речную долину явился «Важжжный Госссть»; он известил ящеров, что довольно им жить в безмятежности, что вскоре грядут большие перемены, что реки разольются и над сушей сойдутся соленые воды великого океана. Если ящеры намерены сохранить себе жизнь, они должны соорудить большой плот, на котором найдется место и для них, и для безмозглых сошек, а затем приготовиться к длительному путешествию. Ящеры переполошились: жить на плоту? Оторвать лапы от земли, дарующей пищу? Ведь природа не приспособила фильтраторы для переработки соленой воды! Добывать полезные вещества из океана означало обречь себя на муки. А дальше – неизбежное отмирание нижних конечностей.

Тем не менее плот был построен. А когда пришел день, названный Гостем, то померкли разом три солнца и небо прикипело к земле струями непрекращающегося ливня. Налетела со стороны океана стена соленой воды, и суша исчезла в считаные мгновения. Сооруженный с горем пополам плот завертелся на волнах, зашипели-запищали, предвидя скорую гибель, ящеры, подобранные ими сошки и прочие гады.

Засверкали молнии, заклубилась водяная пыль, из хмурых небес грянул не то звон, не то зов, не то рев. Потом – бабах! – плот со всего маху врезался в один из гравиевых холмов марсианской пустоши. Перевернулся вверх тормашками, развалился на бревна, убивая и калеча своей тяжестью ящеров и очумелых сошек.

Что случилось далее, понятно и так. «Покориться!» – шипели боевые механизмы хозяев на языке рептилий. И ящеры покорились. Как тысячи несчастных с других планет, которых хозяева призвали без спросу и согласия на Марс.

И последний любопытный эпизод в этой истории – встреча многоруких с людьми.

«Важные Гости!» – шипели ящеры, падая ниц перед почесывающими затылки морячками-одесситами с какого-то непримечательного сухогруза… Откуда моряки были родом, установлено доподлинно: ведь первой фразой на русском языке, которой овладели ящеры, стала «люблю Одессу – мать родную». Те же люди научили ящеров изготавливать примитивное оружие и добывать огонь, так что, в определенном смысле, они имели право наречь себя Учителями.

Рудин поерзал, сунул руку под спину, вытащил упиравшийся в лопатку камень. Не глядя, швырнул его в пустошь. Камень пронесся по крутой параболе и беззвучно плюхнулся в пылевой нанос.

Марс – маленькая планета унылых пустошей, метеоритных кратеров и древних вулканов, на деле оказалась чем-то вроде нервного центра или галактического перекрестка. Чем-то вроде точки с массой и плотностью, стремящимися к бесконечности, в которой спрессовалось прошлое, настоящее и будущее… по крайней мере – прошлое, настоящее и будущее человечества. Незримое присутствие древних владык Марса (или, быть может, всего спирального рукава Галактики?) – людей со звериными лицами, тех самых «Важ-ж-жных Гос-с-стей» и Учителей, если использовать определения многоруких… Козни трижды проклятых хозяев… Пришествие загадочных Синих… И неспроста Земля сыскалась под боком…

– Доктор!

Рудин тряхнул головой, отгоняя дремоту, приподнялся на локтях.

– Тревога, доктор! – вполголоса объявил Битов. Его кум прекратил тасовать карты, сунул колоду в карман и подхватил винтовку. Доктор вскочил на ноги, а Шершень сейчас же захлопнул рот и заморгал маленькими, мутными со сна глазенками.

– Что там, братец? – Рудин, скрипя суставами, поднялся на камни, сел рядом с Битовымь и принялся в бинокль обшаривать горизонт.

– Та-а-ак… – протянул он пятью секундами спустя.

– А чего тут непонятного? Это наши, Павел Тимофеевич, – сказал, покручивая ус, Битов.

Крошечные человечки… Суетливые силуэты, прорезавшиеся на горизонте, что по марсианским меркам – едва ли не под носом. В отряде было двадцать человек. Знакомые до боли лица, знакомая форма, твердая поступь, блеск солнца на примкнутых штыках… Орлы-балтийцы! А впереди шагал сам председатель матросского совета Рудольф Шведе. «В моем котелке! – мысленно возмутился Рудин. – Вот крохобор!»

– Какая нелегкая их сюда принесла… – буркнул доктор, разглядывая царапины на бинокле. Затем он исподлобья посмотрел на матросов; проницательный Битов сейчас же почуял, что тревожит Рудина.

– А стрелять по своим уговора не было! – Битов для убедительности помотал головой. – Никак нет, Тимофеич!

Федоров попросил у доктора бинокль, приник к окулярам и зачем-то принялся называть имена тех, кого увидел в отряде Шведе:

– Алешка Козлов, Кирюха Стельмах, Коля Волков…

– Закрой пащечку, Вася! – прикрикнул на него кум. – У кого из нас память дырявая? Без тебя тошно…

Действительно, настроение у моряков (а оно и так не было радужным) стало вовсе паршивым. Понимание того, что они – изгои в глазах людей, с кем прежде хлебали из одного котла, день ото дня доставляло страдания; а нынче всё нахлынуло с удвоенной силой. Даже Рудин на секунду забыл, что вот эти самые Козловы-Стельмахи-Волковы без особых угрызений совести встретили бы ренегатов отмеренными порциями свинца, вздумай он или кумовья, или боцман Гаврила приблизиться к околице Поселка. Солдаты приказов не обсуждают…

Только Шершень не разделял терзаний людей, он вертелся между камней, звеня кольцами. Трутень в последние дни стал слабнуть, а сахар, которым можно было подкрепить его силы, давно закончился. Теперь же «старик» ожил и начал вести себя как подружейная собака, учуявшая дичь.

– Нет, дружище! – Рудин собрался погладить «старика» по лысой, испещренной пигментными пятнами голове, но вовремя опомнился: все-таки перед ним был не пес, а чужепланетник, брат по разуму. – Пусть идут себе с богом, у них своя дорожка, у нас – своя.

– А куда это они идут, интересно? – полюбопытствовал Битов. – Да еще с капралом во главе. Не просто так идут, Тимофеевич, а кому-то шею наскипидарить.

Несколько минут вчетвером – вместе с Шершнем – они изучали отряд Шведе, пытаясь на глаз определить азимутное направление их движения. Если бы сейчас председателю матросского совета вздумалось посмотреть в бинокль на непримечательную возвышенность, то он бы заметил четыре головы над одним из плоских камней скалистой вершины.

Битов и Федоров сползли за скалу, Рудин с Шершнем продолжили наблюдение. Матросы спорили шепотом, водили руками параллельно земле. В конце концов, матросы сошлись на том, что Шведе ведет свой отряд туда же, куда устремился Рудин со своими немногочисленными друзьями.

Доктор выслушал соображения кумовьев и чертыхнулся в сердцах. Это что теперь получается: они должны потратить день или даже больше, ожидая, пока простынет след Шведе и балтийцев? Пустошь ведь просматривается окрест – стоит только взобраться на первый попавшийся холмик. А встречаться со «своими» пока резона нет. Тем более кумовья сомневаются; скорее всего, в трудный момент матросы оплошают и не смогут защитить себя от соседей по кубрику. Хоть они и из «ветеранов» – бок о бок с Рудиным сражались против хозяев и их прихвостней, когда те надвигались лавиной на «Кречет».

Подул ветерок, и сейчас же очнулись от летаргии пылевые течения. Заструились полупрозрачные потоки у поверхности равнины. Доктор пожал плечами и вынул из кармана неразлучный клетчатый платок, – свою импровизированную маску от пыли.

Затем стало происходить нечто необычайное: ветер окреп до пяти-шести баллов, несколько рыжих струй свились в невысокий темный смерч. Смерч пополз по пустоши, вычерпывая и поглощая пыль из трещин в базальтовом фундаменте и мелких метеоритных кратеров. Не успел Рудин глазом моргнуть, как таких смерчей стало в десять раз больше. Взвыли вихри, взлетели к помрачневшим небесам мелкие осколки гравия; шальной порыв выхватил из рук доктора платок и зашвырнул под самые тучи. Пустошь меньше чем за минуту превратилась в кипящий котел! Морякам из отряда Шведе можно было лишь посочувствовать – аномальный шторм застиг их на открытом месте…

– Доктор! Доктор!!! – звали, перекрикивая ветер, кумовья. – Ты слышишь???

Рудин помотал головой, заморгал засоренными пылью глазами. Он был настолько, с одной стороны, растерян, а с другой – заворожен зрелищем бурлящей пустоши, по которой деловито перемещались, выгибаясь по-змеиному, темные смерчи, что забыл о собственной безопасности – разве только покрепче прижал котелок к вспотевшей лысине. Шершень прокашлялся и шмыгнул к матросам.

– Тетеря глухая!!! – кричали в два голоса кумовья. – Схоронись!!!

И после грянуло так, что в ушах у всех, включая Шершня, захрустела вата. В неистовом грохоте преобладал перенасыщенный обертонами звук – такой мог бы издать тяжелый колокол, если бы его скинули с высоты на вымощенный брусчаткой двор. Это громыхание стало последним аккордом в неистовстве стихии. Вмиг вся энергия спонтанного шторма перешла в ничто, просочилась в какой-то космический канал… и буря иссякла. Словно по щучьему велению: раз – и тишина! Штиль! Безмолвие, наполненное шорохом и потрескиванием! Опали смерчи, точно раздавленные собственным весом колоссы; хлынул на землю серый ливень из щебня, клубы почти невесомой пыли расползлись по сторонам, подчиняясь инерции.

На глазах у Рудина из ниоткуда возник окутанный дымом пароход. Словно летучий корабль из сказки, судно зависло на долю секунды в перенасыщенном ржавой взвесью воздухе – с его днища и бортов стекала вода, – а затем рухнуло под печальный вой сиренного гудка на обнажившуюся базальтовую плиту. Заскрежетала, заныла сталь обшивки, заорали благим матом те, кому не повезло оказаться на палубах: пароход завалился набок. Упал, уткнулся в скалу тремя мачтами, выставил напоказ облепленное ракушками днище. Низко-низко поплыли клубы угольного дыма, затем черное смешалось с белым, – это из направленной в землю трубы полился горячий пар. Темный винт еще несколько раз вхолостую рассек пустоту и застыл.

– Бинокль! Дайте сюда бинокль! – потребовал громким шепотом Рудин. Федоров прекратил вытряхивать из одежды песок и бросил доктору бинокль.

– Чего там? – спросил севшим голосом Битов, он уже унюхал запах дыма.

Рудин махнул рукой, мол – судите сами! – распластался на скале и стал наблюдать.

* * *

Шведе приподнялся на руках, выкашлял набившийся в глотку песок. Стряхнул со спины добрый пласт грунта, медленно встал на ноги. Тут же пришлось вытянуть длинные руки в стороны, чтобы удержать равновесие. В ушах звенело, к горлу подступала тошнота, но Шведе и не думал сетовать на судьбу, он уже догадался, что родился в рубашке. Уцелеть в эпицентре атмосферного взрыва – или чего-то вроде того – всё равно что получить знак свыше. Но Рудольф Шведе существование каких-либо «свыше» отрицал со всей решимостью революционера-одиночки.

Земля за его спиной зашевелилась. Руки пробили каменистую толщу; моряки со стонами и проклятьями восставали из своих сиюминутных могил. Лица их были грязно-красными от пыли, волосы и одежда – одинаково грязно-красными, даже неприхотливые «мосинки» приобрели соответствующий оттенок.

Впереди закричали: страшно, безумно. Шведе раскрыл рот от изумления, на его глазах неизвестно откуда возникший пароход завалился на бок и изрыгнул из трубы облако дыма, смешанного с паром.

Потом председатель увидел, что ему навстречу мчится, зажав руками уши и истошно вопя, незнакомый моряк в замаранной кровью форме. Полоумный несся на Шведе, точно взбесившаяся лошадь, что не замечает на пути препятствий. А за ним следом бежали, шли, ползли такие же – обуянные паническим страхом, терзаемые физической болью и болью душевной. Были эти люди до неприличия упитанны и неподобающим чином чисты. Вид аккуратно подстриженных бородок и усиков, с закрученными вверх концами, возмутил контуженого Шведе.

Председатель матросского совета вынул револьвер и пальнул в приближающегося человека. У того подломились ноги; моряк упал, перевернулся через голову и застыл, уткнувшись лицом в землю.

– Ура! – заорал тогда Шведе. Он бросился вперед, навстречу ни черта не понимающим, мягкотелым и беспомощным, словно вынутые из воды сопливые медузы…

– Ур-р-ра! – подхватило хриплыми голосами восставшее из-под земли воинство. Винтовки наклонились штыками вперед, сапоги гулко загрохотали по ржавой земле.

Их было в четыре, а то и в пять раз меньше, чем моряков на незнакомом корабле. Однако отряд Шведе в одну минуту сбил всех новеньких в кучу и поставил на колени под вертикалью вздымающейся к небесам палубы. Кое-кто из прибывших оказался в состоянии задать осмысленный вопрос, причем на русском языке, но председатель пока ни с кем особенно не церемонился.

– Связать всех! И чтоб ни одна сука не шелохнулась! – приказал Шведе, размахивая дымящимся револьвером. – Пять человек – внутрь! Проверить груз и запасы еды! – Он с презрением поглядел на захваченных в плен моряков, те же в ответ лишь испуганно пялились на него – длиннорукого и длинноногого, похожего на паука человека. – А если кто удумает показывать зубы – на штыки негодяя да без пощады!

Никанор Локтионов быстро определил пятерку, которой предстояло забраться внутрь лежащего на боку парохода.

Шведе призадумался: он намеревался вернуться в Поселок с головой святого Ипата – второго лидера и своего единственного соперника на бесплодном Марсе – дабы окончательно утвердить авторитет… но с небес на голову свалился корабль. Не какая-нибудь древняя, занесенная песками посудина, в кладовых которой лишь ссохшийся, сморщенный картофель, а пахнущий морем кораблик с еще мокрым килем. Странно, что пароход объявился здесь, причем столь необычным способом, ведь хозяева сгинули и большевроде бы некому безобразничать, похищая морской транспорт…

– Солонина! – известил один из тех, кто побывал внутри корабля. – Шесть бочек солонины!

«Поселок неделю будет обжираться пристойной снедью! – подумал Шведе, ощущая удовлетворение от наполовину выполненной работы. – Здесь же отыщутся крупы, какие-никакие овощи и непременно водка да табак…»

– Никанор! – окликнул председатель помощника. – Нам надобно разделиться! Ты переправишь пленных и всё, что найдешь полезным на посудине, в Поселок. Я же… – Он призадумался, но решение отыскалось скоро. – Я, пожалуй, возьму с собой Коросту, Муромцева и Тищенко… Проверю, не наврала ли эта святая троица о том, что Ипат ушел в горы без своих молодцев.

Локтионов почесал бровь. Неловко он себя чувствовал, неправильно: точно за родной сестрой подглядывал. Когда-то людей ставили на колени страхолюдные хозяева. Этих тварей, этих божков-насекомых, одолел доктор Рудин и его друзья. Рудина и компанию, можно сказать, истребил под корень матросский совет с молчаливого одобрения остальных жителей Поселка. Теперь по приказу председателя матросского совета они надевают путы на невесть каким образом очутившихся здесь людей. Означает ли это, что они – простоватые матросы с броненосца императорского флота – заняли пустовавшую доселе нишу хозяев Ржавого мира? Что в глазах своих перепуганных соотечественников они – мохнатые, сквернопахнущие нехристи и отродья?

У капрала Шведе голова работала не в пример быстрее, чем у матроса-сигнальщика Никанора Локтионова. Он успел провернуть весь цикл во время атаки на беспомощных моряков.

– Это жизнь, брат, – Шведе высморкался, щепотью утер нос. – Да, жизнь…

– А… а чего с ними делать-то? – Локтионову, наконец, удалось вернуться с небес на землю. Он сразу озаботился судьбой пленных.

– Ничего, – нетерпеливо бросил Шведе. Он прошелся туда и обратно, но затем все-таки уточнил: – Запри в землянке. Переведи на наш обычный паек. Ну, только без водки, – сам понимаешь… Найди капитана или кто там у них за главного. Введи в курс дела, и пусть он разбирается с командой… Наших же ребят в Поселке накорми от пуза, но не чрезмерно. Добро опишешь и распределишь на складе до последующего постановления матросского совета. Я же вернусь меньше чем через седмицу. Покумекаем тогда, чего к чему.

– Рудольф! – Локтионову не давали покоя множество вопросов. – А откуда, дьявол их забодай, они вообще взялись, а?

Шведе пожал плечами. Его внимание привлекло яркое пятно на фоне рыжей песчаной глади. Председатель повернулся к Локтионову и пленникам спиной, отошел на пару шагов. Наклонился и поднял клетчатый шейный платок.

– Ведь хозяева сгинули, Рудольф! – Локтионов развел руками. – Кто бы мог еще обстряпывать эдакие дела? Не ведаешь, голова?

– Ведать не ведаю, – ответил Шведе. Он уже вспомнил, кто закрывал лицо этим самым клетчатым платком. Локтионов и Тупотилов – сопляки, упустили Рудина, теперь этот волчара станет кружить вокруг Поселка, делая мелкие и крупные пакости. В огонь его! В огонь толстощекого!

– Как вы здесь очутились? – Локтионов рванулся к пленным, те отпрянули, заерзали на корточках, тараща глаза. – Я вас спрашиваю! Какого черта вас сюда принесло?!

На помощь Локтионову поспешил Короста. Одному молодой кочегар для освежения памяти врезал прикладом по зубам, другого двинул ногой под дых.

– Токмо… плыли и плыли себе… – проговорил старый седовласый матрос. – А где мы, братки? Где мы, а? – всхлипнул он.

– В аду! – несмешно пошутил Короста, а Локтионов склонил голову, соглашаясь.

Шведе схватился за бинокль. Посмотрел налево – никого, посмотрел направо – никого. Оббежал, не обращая внимания на окрики своих людей, пароход. Остановился под килем и вновь поднес к глазам окуляры.

Он увидел четыре силуэта. Так-так: Рудин, двое моряков (скорее всего – кумовья) и какой-то ненормальный, что передвигается почему-то на четвереньках. Шведе досадливо взмахнул биноклем, матюгнулся. Снова заглянул в окуляры, но силуэты изгоев уже слились с горизонтом.

– Короста! – позвал тогда Шведе. – Муромцев! Тищенко!

3

…О, какие это были руины! Марсианский храм Луксора! Марсианский храм Карнака!

Ущелье – неестественно прямое, с гладкими стенами. Стекают с ровных краев песчаные струйки людям на головы. А за ущельем – аллея шестигранных обелисков и древнее, наполовину занесенное песком строение.

– Ну вот и пришли, – сказал боцман себе в бороду.

Ева кивнула, затем поглядела вверх. Гору опоясывала странная пегая туча. Даже не туча, а что-то вроде плотного облака мошкары. Туча шумела. Этот сухой и пустотелый звук тревожил: словно мешок лесных орехов кто-то тряс в небесах.

– Там корабль… за развалиной…

Ева прищурилась. Через несколько мгновений она смогла разглядеть за пылевой завесой обводы замершего кормою вверх судна.

– Я могу раздобыть немного еды, – предложил Гаврила, – пока ты будешь заниматься своими делами. На этом корабле перевозили зерно, поэтому в трюмах до сих пор не перевелись крысы… Какое-никакое, но мясо. Нормальное, с Земли. Не человечина. Можно обжарить на костре. Что скажешь?

Еда у них закончилась вчера. Да и трудно было назвать едой те жалкие крохи. Боцманская фляга тоже пересохла…

– Поступай, как знаешь, – ответила Ева и снова посмотрела на тучу. Ей показалось, что над ней нависла тяжелыми складками ткань, сотканная из мириад серых и беспокойных гранул.

Гаврила тоже задрал подбородок. Ева заметила, как дернулся прикрытый кольцами густых волос кадык боцмана. Да, Гаврила тоже страшился того, что может вот-вот произойти.

…Они пересекли пустошь вдоль подвижной границы наэлектризованной сини. Синь наступала со всех сторон в безмолвии, под сухой шорох пегих туч. От бело-голубого сияния слезились глаза, приступы жесточайшей мигрени случались даже у Гаврилы, хотя он раньше и знать не знал, что это такое – дурацкая мигрень. Поглощенная синевой пустошь замирала, пылевые бури – аборигены ржавых просторов – обтекали охваченные неведомой напастью очаги. А пески и темные камни на глазах обрастали чем-то похожим на изморозь. Потом из грунта, покрытого коркой блестящего, словно слюда, вещества, проклевывались лиловые ветви то ли кустарников, то ли кораллов. Словно из воздуха на захваченных территориях возникали объемистые полусферы; сначала они были полупрозрачными, призрачными, но со временем обретали материальность.

А дальше они почувствовали, что за ними следят. Огромные… Любопытные… Осторожные… Они взирали на людей из-за полусфер (бараков ли? депо?), ближе носа не казали. Гаврила присмотрелся к одному такому созерцателю через бинокль да махнул после рукой, перекрестился и больше в ту сторону не глядел.

…В ущелье вспыхнул свет. Вдоль аллеи обелисков вытянулись две человеческие тени. Дохнуло в спины жаром: точно из кузнечного горна обдало. Теперь можно было позабыть, что, дескать, имелась когда-то возможность развернуть оглобли и сбежать в пустыню; а дальше – в южные леса, о которых рассказывал добрый доктор Рудин.

Да и не собирались они отступать. Дорога в один конец? Пусть…

Какое-то время они смотрели, как полыхают огни в узком коридоре ущелья. Словно полярное сияние, окрашенное всеми тонами холодной части спектра, преградило им обратный путь через скалы.

Молчали. Сопровождать действо мало-мальски чувственными восклицаниями или просто – равнодушным бормотанием, сил не оставалось. Да и что тут скажешь? Мышеловка захлопнулась! Дышать труднее, и звуки почему-то тухнут. Жарко: Гаврила расстегнул шинель, а потом и вовсе сбросил ее с плеч. На лице боцмана выступил пот.

Ева взяла Гаврилу за руку, и зашагали они вдвоем по аллее обелисков, подгоняемые шорохом пегих туч. Им казалось, что под ногами – дно поставленной на огонь сковороды.

– Гляди!

Кажется, они воскликнули одновременно.

Прозрачные пленки, радужные и тонкие, будто вытянутые мыльные пузыри, скользили по древнему строению. Деловито ощупывали лишенную стыков каменную коробку, забирались внутрь сквозь наполовину занесенный песком дверной проем.

Боцман хлопнул в ладоши, коротко свистнул. Ева поморщилась: столь неестественными стали звуки. «Пленки» тут же закружились вокруг руины, прозрачное многометровое полотно торопливо выплеснулось из дверей, – точно опасалось, что его могут застать за тем, чем оно там внутри занималось. Ордой вспугнутых святой молитвой призраков, разве что без стенаний и хохота, «пленки» взмыли вверх. Растворились на фоне шуршащего облака, оставив после себя запах уксуса.

Ева двумя руками столкнула верхнюю часть песчаного наноса, за которым скрывался темный провал двери. Потом встала на четвереньки и протиснулась под притолокой.

Внутри строение почти под потолок было занесено песком. И все-таки умные плиты облицовки, те самые «зеркала», секрет которых разгадал Рудин, мгновенно отреагировали на появление человека. Зал озарился матово-белым светом. По выступающим из песка плитам прошла рябь, затем проявились обязательные «плывущие» письмена.

Ева повернулась к двери, схватила Гаврилу за руки и помогла ему забраться внутрь. Едва-едва боцман оказался под крышей, как из нависших туч ударили косые лучи. Брошенная возле порога винтовка взорвалась, ее деревянный приклад мгновенно превратился в черную головешку.

Протяжно и жалобно заскрипели, расширяясь, металлические конструкции на борту застрявшего в неловком положении сухогруза. С глухим треском полопались иллюминаторы, стеклянные осколки расплавились и потекли по пузырящейся обшивке мутными слезами. Вспыхнул рангоут; леера, подранные тенты, деревянный настил палуб – отовсюду плясали языки жаркого синего пламени. Всё, что было некогда создано руками людей, горело, плавилось, обугливалось.

Крысы, популяцию которых моряки берегли от преждевременного истребления, метались по трюмам. Огромные темные пространства стальных пещер были оглашены истеричным визгом. Кучи порченого зерна и пронизанной крысиными ходами трухи дымились. Окончательно обезумев, крысы кинулись через наполненные угарным газом изогнутые трубы вентиляционных дефлекторов и через разбитые иллюминаторы. Наружу. Под косые лучи неведомой энергии.

Крысы сгорали в мгновение ока…

Горячий пар (явно не водяной) хлынул через дверной проем внутрь строения древних. Ева стащила с себя докторское пальто, попыталась завесить им проход. Боцман отпихнул баронессу в сторону. Затем, рыча и чертыхаясь, стал забрасывать в просвет щебень и песок. Торопливо запихал туда же и скомканное пальто, но сукно тут же занялось…

– Брось! – Ева уже поняла, что эти труды напрасны. Она схватила боцмана за пояс и потащила к дальней стене: подальше от клубов пара. – Назад!

Что-то щелкнуло у них над головами. Потом еще и еще… Гаврила первым делом решил, что рушится крыша. Что с такими щелчками отлетают осколки перегретого камня. Он осторожно, кончиками пальцев прикоснулся к своду, но сейчас же отдернул руку.

– Горячо? – живо спросила Ева; баронесса уже очищала от песка приглянувшийся блок с живыми картинками.

– Шиш! – бросил боцман. – Эта плита холодная, как айсберг…

– Хорошо! – Ева закончила возиться со светящейся плитой, вытерла руки об юбку. – Дай нож!

Гаврила молча протянул ей зазубренный клинок с потертой от частого пользования рукоятью.

Ева перекрестилась, как католичка, зажмурилась на секунду. Затем полоснула себя по ладони. Рубиновые капли потекли по дрожащим пальцам, расчертили дорожки на тонком запястье, стекая внутрь грязного рукава.

«Всего лишь машина, Ева, – звучал в ушах усталый голос Рудина. – Очень умная машина, она ждала нас тысячелетиями. Ждала, когда мы вернемся!»

Ева наклонилась к блоку, заглянула в него, словно перед ней стояло настоящее зеркало. Увидела в замутненной молочным туманом глубине женскую фигуру в облегающей тунике. На голове безмолвного «отражения» возвышалась замысловатая корона.

«Неужели это я? Я – бессчетные поколения назад? – Ева положила испачканную кровью ладонь на светящуюся поверхность. – Оказывается, ларчик просто открывался…»

Девушка в тунике исчезла, сверкнув напоследок роскошными миндалевидными глазами. Вместо нее блок показал двух змей, свившихся в широкую спираль.

«Эти блоки, Ева… Эти зеркала… – доктору Рудину было сложно подобрать нужные слова, но он старался изо всех сил, – звенья одной цепи. Они образуют нервную ткань! Марс оплетен ею от полюса до полюса! Пойми – это даже сложнее, чем нервы… Это одновременно и орган восприятия, и орган… взаимодействия. Вербального взаимодействия! Информация передается по цепочке с невероятной скоростью. Одно зеркало здесь знает, что происходит сейчас на другом конце Земли… вернее, Марса! Ты обращаешься к одному зеркалу, а тебе отвечает вся система…»

Они услышали, как что-то тяжелое приближается к руине со стороны ущелья. Бум! – один шаг. Точно сваи забивают! Бум! – второй, третий, четвертый… Земля колыхалась, земля прогибалась под бременем нечеловеческого веса. Затем всё стихло. Ева отвернулась от плиты, в центре которой багровел отпечаток ладони. Что-то заскрипело, заныло – точь-в-точь перегруженные портовые тросы. В дверном проеме (его так и не удалось завалить по притолоку) возник глаз: белая и влажная склера, синяя радужка со сложным узором, пять похожих на черные зеркала зрачков.

Гаврила вынул револьвер. Подумал немного, подбросил разок на ладони и убрал обратно.

А плита не показывала ничего. Лишь рябь проносилась по гладкой поверхности. Серые искорки, белые клочья… Машина молчала; быть может, чего-то ждала?

Тем временем чудовищный глаз исчез из просвета двери. Перед входом мелькнули нервно подергивающиеся жвала хищника; пара ороговевших выростов, что шевелились под нижней челюстью, вошли в проем. Гигант зацепился ими за притолоку и принялся тянуть вверх, урча от усердия. Каменная кровля руины не поддалась. Жвала исступленно щелкали и скрежетали, могучие лапы давили в стену с силой гидравлического пресса…

Ева нашла в себе силы отвернуться, забыть про могучего исполина. Она вернулась к плите, положила ладони на светящуюся поверхность.

– Скажи им, что мы вернулись! – взмолилась баронесса. – Этот мир принадлежит нам! Всегда принадлежал! Скажи им, они должны остановиться! Скажи, что мы – законные хозяева! Что мы имеем право здесь жить! – Баронесса перевела дух, посуровела и выпалила с вызовом: – Скажи, если у них имеются претензии, то я готова уладить разногласия на вселенском совете! Передай это немедленно!!!

Плита мигнула желтым светом. Машина исполнила волю Евы.

Древняя телекоммуникационная станция, предназначенная для связи в общегалактическом стандарте, передала слова баронессы в эфир универсальным кодом. Ее услышали все древние и все абсолютно новые станции и ретрансляторы, во множестве разбросанные среди лун и астероидов Солнечной системы. Сигнал пошел дальше – через телепорт-передатчики, распространяясь по галактическому диску со скоростью, во много раз превышающей скорость света. И ответ пришел столь же быстро…

Опять затряслась земля, снова забухали шаги, но на сей раз звук забиваемых свай удалялся. Гигант отступал к ущелью не солоно хлебавши. С волей вселенского совета не спорят те, кому хочется сохранить лицензию на планетопреобразовательные работы.

Едва гигант унес ноги, иссякло и смертоносное излучение. Ева и Гаврила увидели, что свет, льющийся через покореженный дверной проем, перестал быть неестественно синим. Настал черед тусклых и желтых марсианских сумерек.

4

Никанор Локтионов не сводил глаз с облака рыжей пыли, клубящегося над горизонтом. Бывший матрос-сигнальщик был встревожен не на шутку: кто-то спешит наперерез вверенному ему отряду.

Он же связан по рукам и ногам пленными моряками: те тащат волокуши, нагруженные трофейным скарбом и провиантом. Пленные неповоротливы, медлительны; они до сих пор не отошли от потрясения, вызванного мгновенным перемещением с Земли в пустыню Марса. Они часто останавливаются, пьют воду, подлинной цены которой еще не узнали; у каждого второго носом идет кровь. Кроме того, пленные отвлекаются от работы, задают сопровождающим набившие оскомину вопросы.

– Будьте спокойны, земляки! – отшучивался Локтионов, потрясая винтовкой. – Вам здесь понравится!

…И вот преследователей уже можно рассмотреть в бинокль. Они идут плотной цепью, они неплохо одеты (значит, не полудикие бродяги), они вооружены винтовками Мосина, их возглавляет… девчонка?!

Локтионов сплюнул, протер окуляры и снова уставился вдаль.

«Ярина?! Если так, то дело швах. Полюбовно не разойдемся… Ага-ага, вот она размахивает руками: смотрит на нас и раздает указания, маленькая сучка. Мало я тебя ласкал, дрянь эдакая. Мол, ты и ты – вперед. Слава богу, что сама не отправилась на переговоры. Ну, поглядим-поглядим…»

Он позволил пленным покурить, а сам созвал матросов. Старался говорить тише, чтобы «салаги» не услышали лишнего.

– Их раза в два больше, чем нас. А может, в три. Но не более того…

Конечно, Шведе ушел и забрал с собой троих. В отряде осталось шестнадцать бойцов. И почти семьдесят человек пленных, с которых взятки гладки.

– …винтовок у них столько же, сколько у нас. Так-то. Остальные вооружены чем ни попадя.

– Прикончим главаря! – загудели матросы. – Остальные сами разбегутся! Как миленькие!

– А выкусите-ка, братцы: не тут-то было, – Локтионов покачал головой. – Заправляет ими рыжая соплячка. Ну Ярина – помните, небось? Во невидаль, да? Боюсь, как только мы ее укокошим, остальные взбеленятся и полезут на рожон. А оно нам надо? Нам оно не надо! Так-то! Нам надо солонину в Поселок доставить! Картошку доставить! А не полечь всем до одного на радость мхам и прочей дряни. Так что сдерживайте гонор, братцы. Крепкими словами не бросайтесь – не в портовом кабаке.

– Нам бы эту рыжую – да снова в Поселок!

Матросы посмеялись немного, покурили для успокоения нервов. Затем пятеро ушли присмотреть, чтоб пленные ничего не учудили, остальные выстроились подковой: от них до парламентеров было уже рукой подать.

– Опа-па! Куда путь держим, служивые? – Первому «переговорщику» было привычнее вести беседы не под белым флагом, а на большой дороге, с кистенём.

Локтионов присмотрелся к этим людям и мысленно перекрестился. Ипатушкина команда! – ей-богу! Ни у кого на лицах он еще не видел столь явственной каиновой печати; даже на небритых, ленивых рожах друзей-картежников, что выполняли по заказу Шведе грязную работу.

– Домой идем, земляки. В Поселок. Слыхали о таком? – нахально откликнулся Локтионов. Ему-то, наторенному в кабацких потасовках, было несложно заливаться этаким соловьем.

– Добра-то нахапали, Диментий, ох и нахапали! – принялся фальшиво сокрушаться второй парламентер. Это мелкое, хомячье лицо показалось Локтионову смутно знакомым: скорее всего, его обладатель в свое время ошивался в Поселке.

Локтионов сплюнул и передернул затвор винтовки.

– Чего надобно, племя ненасытное? Не тяните волынку, так и скажите прямо! Не видите, что ли? – Он мотнул головой в сторону матросов, что почесывали кулаки да переминались с ноги на ногу. – Мы слушаем вас внимательно!

– Господь велел делиться! – ответил тот, кого звали Диментием, щеря поломанные зубы.

– Да ну? – хмыкнул Локтионов. – Это вас Ипатушка просветил? Кстати, где он сам? Что-то я его не вижу…

– А в бочках – солонина? – спросил, чуть не плача, второй.

– Солонина, – подтвердил Локтионов. – Пароход неподалеку… упал с неба. На наших глазах брякнулся… Найдете его без труда, если будете держать нос по ветру. Там еще осталось, чем поживиться…

– Спасибо, добрый матрос! – перебил Локтионова «нытик». – Слыхал, Диментий? Нас никак лесом хотят отправить!

– Господь велел делиться! – упрямо повторил Диментий. – Люди должны помогать друг другу. Оставляйте жратву и идите, куда шли. Ни нам, ни вам нет охоты трясти кишками.

И тут матросов взял смех. Сначала тихонько захихикали те, кто стоял на флангах. Потом волна нервозного веселья захлестнула центр «подковы», не миновав и Локтионова.

– Да чего вы заладили, землячки? – переспросил бывший матрос-сигнальщик, тщетно силясь скрыть улыбку. – Делиться мы не намерены. Извиняйте… А напужать… Подумайте сами: вас ли, побродяг, военным морякам страшиться, землячки? Не будьте дуралеями, не становитесь на пути. Ступайте себе, пока люлей не навешали, караси борзые! Пароход там, – он указал рукой направление, – идите по нашим следам, дел-то!

– Нас в два раза больше… – не очень уверенно произнес «нытик» и поглядел на Диментия, ожидая, что тот поддакнет.

– А станет в два раза меньше, – ответил Локтионов. – Ступайте, ступайте, мужики! Идите своей дорогой. Нас не трогайте, и мы вас не тронем!

– Не желаете, стало быть, делиться… – подытожил Диментий. – Напрасно, служивые… Ну, воля ваша!

– Иди-иди! – Локтионов махнул рукой. – Скатертью дорога!

Парламентеры пошли прочь. Матросы еще немного посмеялись вслед несуразной парочке… А потом всё пошло наперекосяк.

Пленники дождались, когда матросы перестали глядеть в их сторону. Те, что были покрепче и поживей, кинулись стремглав в пустошь. Они-то до сих пор не ведали, куда их забросила судьба; за невысокими сопками у самого горизонта им мерещились кроны пальм и минареты восточного города. Остальные – кто не чувствовал в себе сил бежать – стеной двинулись на матросов, закрывая беглецов своими телами.

– Не стрелять! – приказал Локтионов. Однако уже через секунду ему пришлось дважды пальнуть из винтовки. Правда, в воздух.

Матросы, работая штыками и прикладами, все-таки сломили неумелое сопротивление и усадили ропщущую гурьбу на землю. Человек двадцать разбежались, как тараканы, но Локтионов ничего предпринять не успел…

– Никанор! – окликнули его с другого края. – Никанор, погляди! Эти телегу какую-то подкатывают!

Локтионов растолкал матросов, что загораживали обзор, поднял бинокль и ахнул. Прямо на него смотрело вороненое дуло «максима».

– Полундра! – успел он крикнуть до того, как из-под ног взметнулись фонтаны пыли и каменного крошева.

Людоеды всадили длинную очередь в центр разношерстной толпы. Они не жалели ни матросов с «Кречета», ни моряков, оказавшихся в плену. И те и другие гибли, не успев понять, что происходит. До небес взлетела ржавая пыль, взорвались бочки с драгоценной солониной и столь же драгоценной квашеной капустой. Пряный рассол смешался с горячей кровью, матросы сбились в одну кучу со своими пленниками.

Все до одного повалились на землю. Возле волокуш тут же завязалась толкотня: укрыться, как оказалось, больше было не за чем. Так и лежали они, среди превращенной в грязь снеди, среди рассыпавшихся картошек и кусков солонины; перепачканные пылью и кровью. А людоеды огонь не прекращали: теперь они палили короткими, рваными очередями, – просто для того, чтобы никто из матросов не поднимал головы. В то же время два отряда каннибалов приближались с разных сторон, не пересекая линии огня.

Локтионов, лежа на боку, выстрелил раз, выстрелил два… Ни в кого не попал: людоеды были быстрыми и увертливыми. Сверкали штыки, лезвия ножей и топоров. До начала резни оставалось не более десяти ударов сердца…

Сигнальщик растормошил какого-то чужого морячка. Тот лежал, уткнувшись лицом в пыль, прикрыв голову руками.

– Ты чего, брат? – Локтионов округлил глаза. – Хватай винтовку и давай жару! Это же ипатовские ублюдки! Они едят людей!!! Не знал?!

Моряку не нужно было повторять дважды. Он привстал, подхватил «мосинку», – ее прежний владелец лежал с простреленной головой, – крутанул в руках… и всадил штык Локтионову в живот.

– Ну и дурак! – выдохнул бывший сигнальщик, затем матюгнулся и добавил: – Ведать не ведаешь, где очутился! Пропащая твоя душа!

Моряк выдернул штык и ударил снова, на этот раз – наверняка.

Пулемет замолчал. Тотчас заорали людоеды из передовых отрядов. Заорали азартно, плотоядно, предвкушая кровавую баню.

Матросы побросали оружие, кинулись в пустошь так, что пятки засверкали. Их пленники вели себя по-разному: кто-то шагнул навстречу каннибалам с раскрытыми объятьями, кто-то попытался удрать вместе с матросами; кто-то стенал, стоя на коленях, кто-то рыдал, съежившись под трупами…

Загремели одиночные выстрелы: людоеды расстреливали беглецов, словно мишени в тире. В живых они не оставили никого; меньше чем за час головы почти ста человек были водружены на колья.

Высоко подняв кровавые трофеи, лишенное благодати и злое племя двинулось дальше. Впереди была гора-пирамида с двойной вершиной, пещера хозяев и встреча со святым предателем Ипатом.

5

– Дальше вам не пройти, друзья. Давайте прощаться!

– А ты… это… хорошо всё обмозговал, доктор?

– Да, к моему большому сожалению… Ну что ж! Не поминайте лихом!

Рудин по очереди обнялся с Битовым и Федоровым. Матросы были огорчены: ветераны войны с хозяевами, они твердо намеревались шествовать и дальше вместе с человеком, которому бесконечно доверяли. А тут перед самым сражением их принуждают собрать котомки и отправляют восвояси.

– Ступайте на юг со спокойной душой, братцы. Вы довели меня до этого места, а большего и не нужно… – Рудин пощупал рукой шею; вспомнил, что платок потерялся и утер тогда пот рукавом. – Через два дня пути вам встретится озерцо с водой, пригодной для питья, там же водятся «лягушки»… должны водиться. А еще дня через четыре начнутся леса. Найдите Гаврилу и Еву! Бог даст, и мы с Шершнем пойдем за вами следом. А если и нет, то сильно не переживайте. Позаботьтесь о Еве, она… Она…

– Как же ты пойдешь за нами, когда сам раздал последние припасы и себе ничего не оставил? – спросил тихо Битов. – Доктор! Что-то ты хитришь, друг…

– Да хорош уже ворчать! – оборвал кума Федоров. – Доктор знает, что делает. Пошли уж…

Битов развел руками и ничего не сказал. Забросил за спину котомку, подтянул ремень винтовки.

– Не мешкай, доктор, – сказал напоследок Федоров. – Авось и вправду догонишь!

– Счастливого пути и до встречи!

Кумовья ушли. Местность у подножья горы с двойной вершиной была пересеченной, так что матросы вмиг исчезли с глаз. Рудин вынул револьвер, открыл барабан и убедился, что ни одно гнездо не пустует. Затем поглядел на гигантскую пирамиду: над ее вершинами плыли темно-коричневые, почти черные тучи. Зев пещеры он заприметил сразу, но о восхождении и думать не стоило.

Шершень лизал бог весть каким образом оказавшуюся здесь, среди вулканического базальта и гранита, известняковую глыбу.

– Может, и ты отправишься восвояси? Пока не поздно?

«Старик» повернулся к доктору и помотал головой, как человек.

– Ладно. Тогда нужно будет кое-что предпринять. Мы с тобой пойдем обходным путем, и вряд ли он тебе придется по душе. Но ничего иного я предложить не могу…

Вход в тоннель скрывался за кучей щебня, – можно было пройти несколько раз мимо и ничего не заметить. Как только они разгребли щебень, в расщелине вспыхнул белый свет. Шершень сейчас же попятился, затрусил головой, точно пытаясь отогнать жужжащих над ушами комаров.

Доктор вынул нож, отпорол от тужурки длинную полосу. Присел на корточки и принялся завязывать Шершню глаза.

– Извини, приятель, но наши предки не хотели, чтобы по их владениям разгуливали чужепланетники. Не любили они вас отчего-то… Видимо, что-то крепко не поделили… Я имею в виду – там, среди звезд. Ты не знаешь, как было дело?

Шершень снова по-человечьи мотнул головой. Доктору пришлось покрепче затянуть узел повязки.

– Иди за мной и ничего не бойся, – сказал доктор, наклоняясь перед входом. – Если почувствуешь, что становится страшно или что начинаешь паниковать, помни – это всё не твое, это всё навеяно защитным механизмом. Ты понимаешь, о чем я говорю?

Трутень кивнул.

– Поня-я-ятливый… – протянул доктор.

Тоннель тянулся двадцать долгих миль. Без поворотов, под небольшим уклоном в сторону горы-пирамиды; двадцать миль узкого хода, в котором двоим разойтись разве что бочком. И хотя ничего похожего на вентиляцию здесь не было, воздух почему-то оставался свежим и не по-марсиански влажным. Кое-где стекала по зеркалам тихими струйками вода. Изловчившись, Рудин смог даже наполнить флягу.

Затем свет померк, стены раздвинулись в стороны, тоннель расширился… Рудин и Шершень очутились в пыльном зале. Выяснилось, что зеркала здесь замараны черным липким веществом. С этого зала начиналась территория, на которую были вхожи хозяева.

«Старик» содрал с лица повязку, пробежался, принюхиваясь. Рудин положил руку на рукоять револьвера. В противоположном конце зала тускло поблескивало нечто чужеродное – две штанги из сверкающего металла спускались сквозь отверстие, проплавленное в своде. Штанги едва слышно гудели и казались напряженными до предела. Приближаться к ним не хотелось.

…За аркой оказалась винтовая лестница. Шагая по высоким и узким ступеням, Рудин не переставал изумляться: насколько, наверное, древние властители Марса не походили на сегодняшних людей, если считали такой подъем – удобным для своих ног. Сколько же лет эволюции (или регресса?) отделяет их, звероликих, от современных людей?

Светящиеся плиты попадаться перестали. Темноту теперь разгоняли редкие светильники хозяев – шарообразные колонии люминесцирующих микроорганизмов, похожие на комья свалявшейся собачьей шерсти. И стала ощущаться специфическая кислая вонь божков-насекомых, причем с каждой новой ступенькой она становилась сильнее.

Они дважды делали привал: отдыхали прямо на ступенях. Фляга была одна на двоих, но человек и чужепланетник давно привыкли пить друг после друга и не кривиться от послевкусия.

Наконец, они поднялись на верхний уровень пещерного комплекса. Оба чувствовали себя изнуренными сверх всякого предела, – как два атлета, пробежавшие умопомрачительный марафон. Впрочем, переход через пустошь, штурм высоты, и всё это – впроголодь, – чем не испытание на прочность мышц и нервов?

Они знали, что до финиша еще далеко…

Человек и чужепланетник лежали вповалку на площадке у сумрачной лестницы, смотрели сквозь арку в соседний зал. Рудин разглядел приборы, облаченные в глухие кожухи из того же сверкающего металла, что везде применялся хозяевами; одни аппараты были огромными, другие – компактными и стояли на столах среди химической посуды. Бросались в глаза приметы торопливого ухода, а точнее – бегства хозяев. Повсюду рабочий беспорядок, словно нерадивые лаборанты и ученые мужи отошли перекурить и через минутку вернутся к пробиркам и микроскопам.

«Старик» дышал хрипло и с присвистом. Худые бока беспокойно колыхались, пульсировали синие вены, змеящиеся вдоль шеи. Полный острых клыков рот был открыт, язык норовил вывалиться. Шершень совсем выбился из сил. Рудин смотрел на это несчастное человекоподобное создание и с тоской понимал, что некогда сильный и бесстрашный чужепланетник стал скорее обузой, чем помощником.

Из лаборатории донеслось бряцанье металлических сочленений, затем – хорошо знакомый гул электрических приводов, работающих с перегрузкой. Рудин едва успел подняться на ноги: из арки выплеснулись сегментные щупальца боевого механизма хозяев. Повеяло запахом горячего железа; сразу же оказалось тесно на просторной площадке. Цилиндрическое тело на долю секунды нависло над трутнем, а потом рывком передвинулось к человеку. К такой встрече Рудин готов не был. Он-то знал, что несколько забытых спрутов остались ржаветь в пустошах, вот только не предполагал столкнуться носом к носу с жизнеспособным рудиментом свергнутых хозяев.

…Отшатнулся, упал неловко – на спину и тут же выставил вперед руки. Закричал:

– А ну уймись! Мы – члены семьи!

Подействовало.

Механизм застыл «столбиком», опираясь на щупальца, как змея опирается на хвост. Качнулся, передвинулся к стене. Скользнул к лестнице и устремился по ступеням вниз, оставив за собой тяжелый дух перегретого металла и машинного масла.

Рудин перевел дух: бряцанье расхлябанных сочленений отдалялось. Через несколько минут оно слилось с фоновым шумом: гулом каких-то приборов да стонами ветра, что время от времени доносились из зарешеченных портов вентиляционных шахт. Доктор лег на бок, повернулся к Шершню. Дыхание трутня стало поверхностным, глаза затянуло белесой поволокой.

– Эй, дружище! Что там?.. Ты мне смотри!.. Ты мне не…

Он поднялся, подошел к чужепланетнику, ощущая постыдное бессилие и злость на самого себя. Положил укороченные пальцы левой руки на липкую от пота шею «старика», нащупал артерию – она находилась там же, где и у людей.

Пульс – истончающаяся нить. Неизбежный обрыв…

Рудин стащил с головы котелок. Скомкал его в кулаке, протер лысину и лицо. Затем швырнул на ступени лестницы. Ему хотелось что-то сказать на прощание, но он не знал, что. Он ходил по площадке туда-сюда, одной рукой сжимая револьвер, а другой – тер грудь: сердце болело так, словно невидимый буравчик ввинчивался в миокард.

Страховидное человекоподобное создание не знало ни про рай, ни про ад, и отходная молитва сейчас совершенно ни к чему; несмотря на зачатки разума, «старик» жил, как животное. Доктор так и не понял, кем был для него этот бывший враг – верным псом или преданным другом, который шел плечом к плечу до последнего вздоха.

– Прости, – выдавил Рудин, – тебе не нужно было идти за мной – прожил бы дольше… Спасибо за то, что ты все-таки поступил иначе… Покойся с миром!

Вибрация пронзила стены пещеры, пол и своды. Доктор присел, схватился рукой за стену. В глубине лабиринта из пещер и коридоров родился резонирующий звук. Человеческое ухо его едва улавливало, но организм отреагировал незамедлительно. Всё самое темное и неприятное «всплыло вверх»: Рудин ощутил одновременно острую боль, тошноту, страх, отчаяние, горе… Захотелось вставить ствол револьвера себе в рот и спустить ко всем чертям курок.

Снаружи загрохотали камни. Огромные глыбы срывались и скользили по склонам в сопровождении обломков меньшего размера. Террасы заволокло облаками пыли. Расстояние между двумя вершинами пирамиды стало еще больше.

Очередной невезучий корабль рухнул в пустыню Марса…

* * *

Все последующие события заставили Шведе бесповоротно увериться в том, что ничего не происходит просто так. Эта глухая тетеря, этот костоправ с вечно дрожащими руками и пафосной речью спешил туда же, куда целенаправленно шел он – председатель матросского совета. Как такое может быть? Уж точно – неспроста…

Шведе курил папиросу за папиросой. Глядел с недобрым прищуром на гору-пирамиду с двойной, как будто расщепленной вершиной. А гора с каждым шагом становилась ближе, а силуэты Рудина и его дружков уже растворились на фоне темной махины…

Что могло связывать Рудина и святого Ипата? Решительно ничего! Доктор сотрудничает с царьком каннибалов? Едва ли! Кишка у него тонка, чтобы сделать такой «ход конем». Быть может, Рудин намерен свести с Ипатом какие-то личные счеты? Более вероятно: они ведь и в Поселке не слишком-то ладили. Но доктор – рохля. Дух хищника, который требует непременного торжества над недругами, мести и пира на костях обидчиков, в нем безнадежно дрыхнет. Доктор не из того теста слеплен! Он не способен потратить дни и ночи на тяжелый переход через пустошь только ради того, чтобы отправить кого-то на тот свет. Даже если этот человек очень ему насолил… В общем, он – не Рудольф Шведе.

Да и черт с ними – с доктором да с Ипатом юродивым! Шведе отправился в этот поход не за ответами на вопросы. Он собирался принести в Поселок патлатую голову святого Ипата. Он сделает то, что задумал, но было бы неплохо… было бы совсем неплохо, если бы на заборе рядом с избой матросского совета появилась еще и голова Рудина. Да-да, в знакомом всем котелке, что прикрывает лысину. Да-да…

Они едва не проскочили мимо лисьей норы, в которую шмыгнул Рудин. Просто какое-то звериное чутье подсказало Шведе, что надо повернуть, обойти драконьи зубы гранитных глыб, заглянуть за груду щебня. Просвет тоннеля был пугающе узок… В глубине сиял белый свет, словно кто-то их поджидал.

Рудин, помнится, всегда был без ума от подобного старья. Он постоянно что-то зарисовывал, записывал, – наверное, полагал, будто его мазня кому-то покажется полезной. «Почему плиты в присутствии человека источают свечение? Что они пытаются нам сообщить?» – Шведе словно в натуре услышал пафосный голос Рудина. Громко сплюнул, указал окурком в освещенный проем.

– Туда! Их благородье с лакеями нырнул туда, будь я проклят! Давайте, мужики, тряхнем жирком. Ни одну паскуду живой не брать! Короста, ты первый!

Шведе сделал последнюю затяжку и отправил папироску щелчком в небо.

Однообразная дорога по освещенному тоннелю, в котором исключалась всякая возможность подвергнуться нападению исподтишка, ослабила внимание моряков. Тоннель привел их в зал с замаранными зеркалами. После нескольких часов при ярком свете полумрак показался морякам тьмой Египетской. А в этой тьме, затаившись, словно паук в засаде, поджидала боевая машина хозяев.

Расплелись, со свистом рассекая воздух, сегментные щупальца, заурчали, дремавшие до поры до времени, внутренние приводы. Из тени навстречу людям кинулась гремящая железом махина.

…Этим морякам не доводилось сражаться с хозяевами и их разношерстными прихвостнями. Они, конечно, хлебнули горя на Марсе, но о том, с каким звуком врезается пуля в броню похожего на спрута механизма, слышали лишь от доктора, покойного штурмана и прочих вояк, коих отправили к праотцам. Для Шведе, Муромцева, Тищенко и Коросты побитая, лязгающая расшатанными сочленениями машина была ожившим ночным кошмаром, приветом с тех диких времен, когда Поселок и матросский совет не существовали даже в самых смелых мечтах.

Короста и Шведе метнулись в разные стороны; председатель почувствовал, как по лицу вскользь прошлось горячее щупальце. Он врезался спиной в стену, неловко выхватил револьвер. Не удержал рукоять во влажной ладони, пистолет брякнулся на пол.

Короста на четвереньках кинулся на противоположную сторону зала. Тищенко бросил винтовку и юркнул в тоннель.

Муромцев оказался не столь расторопен. Рывок, вскрик… и матрос отчаянно забился в переплетении щупалец, закричал тонко, по-бабьи. Его ноги поднялись над полом, из карманов, из-за пояса посыпались всякие блестящие безделушки, к которым он питал слабость, в том числе – фляга, отобранная у раненого людоеда. Потом крик оборвался, крупные капли забарабанили по полу и раскиданным безделушкам.

Машина выстрелила щупальцами в сторону Коросты. Промахнулась. Обиженно взвыла внутренними приводами, подбоченилась. Короста кувыркнулся вперед, распластался за двумя штангами из блестящего металла. В то же время Тищенко, набравшись мужества, вернулся в зал. Поднял винтовку и, не мешкая, всадил пулю в металлического спрута. Сверкнул сноп золотистых искр, тесный зал наполнился клубами порохового дыма.

Боевой механизм хозяев переопределил приоритеты целей. Выставил щупальца в сторону матроса с винтовкой, выплеснул с полдюжины светящихся нитей. Тищенко попытался отбить их винтовкой, но не тут-то было… Винтовка развалилась на несколько частей в руках у изумленного моряка, а следом, не успев сменить выражения лица, развалился и сам Тищенко.

Шведе стрелял, пятясь. Он жал на спусковой крючок, пока револьвер не заперхал холостыми щелчками. Затем бросился к выходу на дальней стороне зала, отчетливо представляя, как разворачивается веер светящихся нитей, направленных ему в спину. От машины отвалилось щупальце и пара изогнутых фрагментов брони. Но металлический спрут не переключился на председателя; он почему-то упрямо силился достать Коросту. Боевой механизм что-то бормотал – а может, это особенно разбитые шестеренки и плунжера издавали звук, похожий на лепет душевнобольного. Он частил щупальцами, вытягивал их, раздвигая многочисленные сочленения. А Короста, выпучив глаза, метался туда и сюда, – так, чтобы между ним и машиной оставались те самые дрожащие от напряжения штанги.

А потом случилось неожиданное: боевой механизм двинулся просто вперед, цилиндрическим корпусом – на штанги. Или что-то произошло в его «чугунных» извилинах, или такой приказ поступил извне… Ветвистая молния заплясала в центре зала, озаряя стены и свод плазменным светом. Засверкали, зашипели брызги расплавленного металла. Щупальца конвульсивно вытянулись, корпус опустился на пол, из прорех в броне повалил едкий дым.

Короста, кашляя, поплелся из зала – под темную арку, за которой исчез Рудольф Шведе. Коросту кидало из стороны в сторону, как во время хорошего шторма.

Председатель матросского совета далеко не ушел. Он сидел на ступени и тщетно пытался зарядить револьвер. Патроны вываливались из пальцев, у пыльных сапог уже образовалась сверкающая мельхиором кучка. Теперь председатель понимал, почему так сильно тряслись руки у доктора Рудина.

– Ну? Цел? – спросил Шведе у Коросты. – Штаны сухие?

Матрос со стоном плюхнулся на пол, вытянул ноги.

– Пить! – потребовал он хрипло. Его волосы стояли дыбом, а над головой вился едва заметный дымок.

– Поведут топить – напьешься! – буркнул Шведе. – Ослеп, что ли? Занят я!

От толчка Короста и председатель свалились со ступеней. Вибрация прошила каменные перекрытия, а где-то наверху зарокотало. Рассыпанные патроны закатились по углам.

– Слушай, Рудик… Пошли отсюда, а? – простонал Короста, сверкая перепуганными глазами. – Ох, мать..! Ничем хорошим это не закончится. Слышишь, Рудик?

Шведе завороженно глядел на лестничный подъем. Так обычно смотрит кот на воробья, сидящего на высоких ветвях…

6

Рудин прошел через первую лабораторию, прошел через вторую и третью, в очередной раз оказался на пороге как две капли воды похожего на предыдущие пещеры зала. Отовсюду – молчаливая техника и стойки с замысловатой химической посудой. Машины хозяев неестественно чисты: будто пыль брезговала соприкасаться с ними. Ни рычагов, ни циферблатов – и как здесь управлялись хозяева? – только едва заметные дорожки (потертые, что ли?) на сотнях полированных плоскостей.

Скрытый в толще горы-пирамиды комплекс некогда принадлежал стародавним властителям Марса; ушлые боги-насекомые не преминули наложить лапу на то, что плохо лежало. Они обошлись незначительными переделками: замарали или попросту разрушили зеркала вербальной сети человеческих пращуров, наставили вдоль и поперек своего оборудования, проложили коммуникации.

Рудин крался, сжимая рукоять револьвера двумя руками. Он слышал звук: «тук-тук-тук-тук-тук»; пауза секунд в пять и снова – «тук-тук-тук-тук-тук». Словно дятел расклевывает гниль. Этот стук был для доктора нитью Ариадны в безмолвном лабиринте пещер. Быть может, обманка; быть может, сонное бормотание техники. А может, это наполовину возродившийся хозяин пробует так и сяк запустить машину для перемещения в пространстве.

Машину древних. Замурованную в скале еще до рождения первых пророков на Земле. Но полностью действующую. Ведь пращуры создавали вещи на века. На тысячелетия.

Рудин покрылся испариной с головы до ног: за этажерками, заставленными химической посудой, он увидел операционный стол, предназначенный для человека. Свисали с обеих сторон жесткие ремни. Серебрился на передвижном столике возле изголовья причудливый инструментарий. Висело на толстом кабеле устройство с дисковой пилой на свободном конце.

Рудин живо представил себе, какие операции проводили здесь хозяева. Мотнул головой, отгоняя кошмарное видение. Перекрестился…

Грязные палачи! Изверги!

Ноги одеревенели, но доктор не расслаблялся. Зараза, которую они каленым железом прогнали с Марса, грозила свалиться на голову волной очередной пандемии. Через лабораторию… Дальше и дальше – на стук, на шум возни, на запах хозяина, который крепчал с каждым шагом. За аркой – очередная лаборатория…

А там еще один экспонат, от которого – мурашки по коже. Круглая плита из угольно-черного материала. Широкая: на ней поместился бы взрослый, даже если бы раскинул руки и ноги. Высотой Рудину до бедра. На полу валялись потертые ремни с петлями. Над плитой нависали семь колец одинакового с ней диаметра. Поднимались к своду кабеля в металлизированной оплетке, а под сводом ветвилась система балок и консолей, похожих на насесты.

Рудин протер лицо и лысину. Впрочем, крупные капли пота тут же выступили снова. В черной плите он увидел свое отражение…

Капитана И. К. Германа зафиксировали на плите: руки и ноги – в эластичные ремни с петлями, еще два ремня – поперек туловища, и один – поперек лба. Иоганн Карлович был без чувств, его больное сердце судорожно колотилось, захлебываясь и отфыркиваясь кровью. Он и на Земле страдал артериальной гипертензией, на Марсе же, в иных физических условиях, он был попросту обречен… То что, с ним сделали хозяева, напоминало скорее обряд дьяволопоклонников, вопиющее святотатство, чем научный эксперимент.

Боги-насекомые дотошно изучали людей. Причем предметом их любопытства были не только тела из плоти и крови. Они вынули из капитана его суть, его я, его, если угодно, душу, переведенную в последовательность электрических импульсов. Без зазрений совести пропустили изъятое по проводам, заперли в одном из безликих агрегатов. Поскольку хозяева изучали людей (и, вероятно, рабов иных биологических видов), подселяя симбионтов соответствующего типа, то для «души» И. К. Германа был выбран соглядатай, которого боги-насекомые с несвойственным им трепетом называли Светоносным. Что он из себя представлял? Скорее всего, сгусток энергии, сродни капитанской «душе»…

Но чистота эксперимента оказалась нарушена: вмешались те, кого хозяева считали лишь тенями, населяющими ветхую информационно-исполнительную систему, – как-никак пещерный комплекс принадлежал им, а боги-насекомые были не более чем нерадивыми «квартирантами». Капитан, связанный в одно целое со Светоносным, перекочевал в древнюю сеть, поселился в электромагнитной среде «зазеркалья».

Так началась история dues ex machine – «призрака» капитана первого ранга И. К. Германа, которому выпало продолжить жизнь внутри системы, охватывающей всю планету. И не просто жить, а внести свою лепту в войну, что затеяла команда «Кречета» против богов-насекомых.

И сегодня этой истории суждено было завершиться. Сгусток информации, чудной гибрид из капитанской сущности и частицы хозяина, навсегда покинул систему. Теперь он обитал в пассивном состоянии в любезно предоставленных доктором нейронах его мозга.

Рудину предстояло сойтись лицом к лицу не с обычным хозяином – чужепланетником злобным, жестоким, но, как полагается насекомому, весьма ограниченным и не гибким на умишко. К Дому присоединился человек. Причем человек безусловно опасный, – в этом уверяла Рудина Ева, а правоту Евы подтверждал сам И. К. Герман. Психопат в многоглазой «шубе» хозяина… способный превратить кого угодно в пускающего слюни болвана благодатью святого Ипата. Разрозненные части хозяина, всесторонне изучившие людей… а в основе биологической конструкции – человек. Точнее, уже не человек, а муравьиный лев: душегуб, отыскавший смысл своей поганой жизни в умерщвлении себе подобных.

…Рудин крякнул, вскинул руку с револьвером: ему показалось, что у входа в следующую пещеру показался на миг уродливый силуэт хозяина. Сквозняк донес запах кислоты и сырых дрожжей. Заурчал закрепленный на стене агрегат. Что-то приглушенно звякнуло возле операционного стола. Рудин поспешно развернулся и увидел, как катится по столешнице пустая пробирка.

Доктор сделал осторожный шаг, ощущая, как мерзко подергивается от тика глаз и щека. Затем еще один шаг, и еще…

Он был в покинутой лаборатории сам. Лишь колыхалось размытое отражение в черном зеркале дьявольской машины для извлечения душ.

Следующая пещера и очередная лаборатория…

Под подошвами сапог захрустело какое-то коричневое крошево. От запаха хозяина было некуда деваться. Рудин ощутил наплыв первобытного ужаса – это включился приобретенный с первых дней на Марсе рефлекс. Усилием воли он подавил малодушное желание упасть на четвереньки и поползти прочь, жалобно поскуливая… Было дело, в присутствии хозяев теряли головы и мочили себе штаны, но канули в Лету те богом проклятые времена. Только револьвер плясал в руках, словно стал одушевленным, только не попасть теперь и с двух шагов в зловонную тушу бога-насекомого.

Обгоревший каркас… Вокруг – серые «коровьи» лепешки застывшего металла и пластика. Ага! На этом месте должен был стоять очередной операционный стол. А теперь не стоит…

За каркасом виднеются чьи-то ноги в разбитых сапогах.

Святой Ипат лежит на спине, вцепившись скрюченными пальцами в горло так, что первые фаланги вошли в мышцы. Рот монаха распахнут в немом вопле, на губах и во всклоченной бороде темнеют сгустки запекшейся крови. Ипат глядит на свод белками закатанных глаз.

Рудин шмыгнул носом, потер ладонью над верхней губой. Затем вздохнул и перекрестился.

Вернулся ли к горемычному монаху перед смертью разум? Или он отдал богу душу, оставаясь юродивым? Трудно сказать, как было бы лучше…

Огненная струя ударила от противоположной стены – из-за машины, похожей на повесившего три костистых головы Змея Горыныча. Дуга кипящей плазмы повисла над лабораторией. Заревело, забесновалось пламя, подпрыгнуло фонтаном и опалило свод. Вскипели препараты, заключенные в тесных объемах химической посуды; на столах и этажерках загрохотало захлебывающимися пулеметными очередями, засвистели осколки. А хозяин жег, не жалея энергии; точно намеревался превратить пришельца в золу, а вместе с ним – и половину лаборатории.

Рудин повалился на труп святого Ипата. Прижал к своему лицу ладонь: в левом глазу засела острая боль, ладонь мгновенно стала мокрой и липкой. Кое-как переполз за приземистый агрегат, от которого отходило множество кабелей. Оторвал руку от лица, с грехом пополам сфокусировал взгляд. Его немного успокоило, что крови на ладони с гулькин нос. Глаз тоже был на месте и вытекать, по крайней мере пока, не собирался.

Над агрегатом скользнула струя огня. Толстенные кабели скрутило, точно ивовые ветви на углях костра. Поток искр обрушился на доктора, прожигая одежду, прожигая кожу, впиваясь в мышцы. Рудин, кусая губы, стащил с себя тужурку, накрылся ею с головой. По одежде Ипата заметались огненные языки, восковый лик марсианского «святого» потемнел, как будто в приступе праведного гнева. А потом пламя лишило монаха человеческого обличия одним медвежьим поцелуем.

Наконец, хозяин угомонился, плазменная струя иссякла. Лабораторию тут же заволокло дымом.

Доктор сбросил с себя тлеющую тужурку. Прокашлялся, прижался спиной к горячей панели стреляющего искрами агрегата и заорал:

– Ты чего палишь? Знаешь, кто я? Я – Светоносный, сволочь! – Доктор сплюнул, размазал по лицу кровавые слезы. – Знаешь, что будет с Домом без Светоносного?! – воскликнул, морщась от боли. – Знаешь, садовая голова? Твои потроха завтра или послезавтра станут жрать друг друга! Ты сожрешь себя сам, сволочь! Дай подойти, не вздумай палить! Я – твое спасение!

Зашипело и затрещало. Пунцовые всполохи опять озарили свод. Огненная струя прошлась над столами, сметая приборы, плавя стекло реторт и пробирок. Но на этот раз огненная потеха длилась недолго: хозяин лишь дал понять, что ему не понравился выбранный Рудиным тон.

– Ладно, черт тебя дери! – Доктор сунул револьвер за пояс. – Ладно. Ты победил! Пусть будет по-твоему! Я выхожу…

Рудин набрал в грудь воздуха, словно перед прыжком в воду. Поднял руки, – он не до конца соображал, что делает, но ощущал, что по-иному ничего путного не выйдет. Прищурился, страшась сразу же получить в лицо порцию концентрированной энергии…

Выстрела не последовало. Тогда Рудин двинулся вперед. Медленно – шажок за шажком, не опуская рук. Молясь, чтобы револьвер не вывалился из-за пояса и не брякнулся на пол чужепланетнику на потеху. Резь в глазу отвлекала внимание, хотя хватило бы и дыма, чтобы смешаться в этом кавардаке.

Тварь стояла возле «трехголовой» машины. Выглядела она необычно; не так, как прежние хозяева. Эта бестия походила на мохнатый кокон о двух человеческих ногах: ни рук, ни головы видно не было. Впрочем, различался блеск оружия – витого конуса с заключенными внутри искорками – там, где смыкались полы «шубы».

Рудин обошел агрегат, за которым прятался во время светопреставления. Панель, которая приняла на себя энергию лучевого удара, скукожилась и почернела, словно кожица перезрелого плода.

Мохнатый кокон раскрылся, самую малость. Снаружи оказалась человеческая голова. Рудин, которому доводилось в студенческие годы препарировать несвежих покойников, а во время развеселого жития-бытия в Ржавом мире – латать всевозможные раны, почувствовал тошноту. Голова этого… этого несчастного человека… была покрыта светло-коричневой слизью, и некогда светлые волосы лежали, точно умащенные жиром. Синие глаза без белков пристально глядели на доктора. Ни один мускул не дрогнул на одутловатом лице, слизь капала с носа и подбородка, оставляла блестящие дорожки на шерсти «шубы».

Рудин замер. Он понимал, что в это мгновение существо решает, испепелить ли его сразу или подарить еще несколько минут – вспомнить свою жизнь от начала до конца. Мерзкий тик не давал доктору покоя, и еще эта боль в глазу…

– Я – Светоносный, – пролепетал Рудин. – Позволь подойти…

Только бы приблизиться. На расстояние броска. Больше ничего не надо: револьвер-то не выхватить. Жаль, не ковбой. Да какой еще к псам – ковбой!.. Сбить, свалить, навалиться… Человеческим ножкам, небось, нелегко такую шубейку носить, и человеческий позвоночник – не лошадиный хребет. Не ходячий хитиновый каркас «носителя»-симбионта. А револьвер – это хлам, железяка бесполезная. Мешает переставлять ноги и царапает поясницу. Да и руки трясутся так, что он только опозорится, если рискнет схватиться за рукоять. Но сила осталась – силою господь его не обидел, значит, сможет он рвать тварь. Голыми руками рвать! Разберет ее на составные части, растопчет каждую тушку, каждое щупальце и ложноножку.

Человеческий нос наморщился, ноздри раздулись. Хозяин шумно вздохнул, зашамкал губами, пробуя воздух на вкус. Полы «шубы» раздвинулись еще сильнее, хозяин освободил руку. Рудин вновь ощутил приступ дурноты: столь нелогичным и противоестественным было то, что ему довелось увидеть. Человеческую конечность обтягивал мокрый рукав льняной рубахи; стекала слизь с витого конуса – смертоносной стекляшки, которую мастеровито сжимали человеческие пальцы.

А потом существо заговорило. Речь его была едва различима.

– Тебя обманули… – Стоило чудовищу разомкнуть губы, как в уголках рта вспузырилась сукровица. – Какой из тебя… собака, Светоносный…

* * *

– А оно точно умерло, Рудик? – Короста штыком винтовки приподнял Шершню переднюю лапу. – У него, кажется, горло дергается.

Шведе с отвращением разглядывал человекоподобное создание. Этого трутня, этого так называемого «старика» кто-то разорвал пополам – как козявку. Не разрубил саблей, не располосовал пулеметной очередью, а именно разорвал. Председатель решил, что трутня изуродовал боевой механизм, обгоревший корпус которого щелкает, остывая, внизу. У живого существа попросту не хватило бы сил учинить эдакое зверство.

Что-то зашуршало, потянулось с влажным скрипом по полу. Шведе оглянулся, он успел заметить, как нечто серое прытко исчезло за углом. Точно крысиный хвост мелькнул.

Трутень захрипел; одним движением выдернул винтовку из рук опешившего Коросты, развернулся рывком, вцепился в сапог матроса когтями. Подтянулся ближе, щелкнул зубами и впился в бедро.

Короста заверещал, обхватил обеими руками лысую голову «старика». Кожа чужепланетника была влажной, собиралась упругими складками и выскальзывала из пальцев. Шведе ругнулся и кинулся на помощь. Зубы трутня тем временем резали мышцы и сухожилия Коросты не хуже отточенного ланцета.

– Убери руки!! – пытался докричаться до Коросты председатель. Тот выгибался от боли и орал в потолок. Шведе уже вынул револьвер и пытался приставить дуло к маленькому, остренькому уху трутня. – Руки!.. Пальцы ведь отстрелю, болван!

Шведе спустил курок. Трутень вздрогнул всем телом (вернее, тем, что от него осталось), выдохнул носом пороховой дым и намертво стиснул зубы.

Короста повалился на спину. На секунду умолк, а затем захныкал, сильно кривя рот.

– Убери это от меня! Рудик!! – орал он, извиваясь на полу. – Он мне, падла, кость грызет! Кость грызет!!!

Председатель смешался. Было непонятно, где кровь Коросты, а где – «старика». Этому матросу больше никогда не взобраться по вантам…

– Прости, братишка… – буркнул Шведе. И следующим выстрелом разнес Коросте голову.

7

Хозяин сейчас убьет его. Рудин прочитал это в синих, лишенных белков глазах; в запахе чужепланетника, ставшим еще кислее и резче. В повороте плеч, в напряжении мышц обтянутой мокрым рукавом конечности.

– Но… постой! – Рудин сделал еще шаг вперед. Далеко! Слишком далеко от него эта нелепая биологическая конструкция. Далеко, даже для пониженной гравитации Марса. Он не допрыгнет, чудовище успеет трижды испепелить его. – Ты ошибаешься! Я точно знаю!

Рудин попытался прислушаться к себе. К сердцебиению, к шуму крови в ушах, к тугому гулу сухожилий и мокрому шепоту перистальтики. В каком уголке его сознания прописался сплав двух чужих личностей? Влияют ли они каким-то образом на его жизнедеятельность? Но хоть каким-нибудь!..

Ничего. Не влияют. К счастью, или – увы! Лишь он сам – его страх, его боль, его сомнения. Он с богомерзкой тварью – наедине. Опять. Как когда-то давно, в пыльной крипте, заселенной тенями прошлого.

– Тебя подставили… – произнес хозяин.

«Кто подставил? – Рудин сделал еще шаг. – Капитан Герман? Ну-ну-ну… Быть такого не может! Куда же он тогда перенес себя из сети, если не в мои нейроны? В никуда? Он самоубийца, что ли? Или же остался внутри системы? Зачем ему меня обманывать? Какой смысл?..»

«Смысл в том, что я стою рядом с чужепланетной сволочью, – ответил он сам себе. – И мне не хватает малого, чтобы дотянуться до нее руками. Совсем чуть-чуть не хватает! Я шел, ничего не боясь. Я полагал, что неуязвим для хозяина и невосприимчив к благодати, поскольку несу в клетках его важную частицу. Мне не хватает какой-то пары шагов. Сейчас он выстрелит».

Рудин краем глаза уловил движение. Что-то ползло, извиваясь, под оплавленными столами, по дымящимся обломкам и осколкам стекла. Ползло проворно и целеустремленно. А потом он понял, что хозяин больше на него не смотрит, что наконечник его оружия повернут в сторону. Что чудище в оба своих человеческих глаза вперилось в приближающегося ползуна.

А дальше… Рудин успел лишь увидеть, как над полом мелькнуло что-то бесформенное, а потом… какие-то серые и мягкие на вид веревки оплели ноги хозяина, поднялись выше, проникли под «шубу».

Чудовище пошатнулось. Его человеческая составляющая хрипло охнула и попыталась стряхнуть с себя «шубу». Но не тут-то было. На мгновение полы «шубы» разошлись, показалась грудь человека и ярко-красные тяжи, уходящие под рубаху. Хозяин оскалился, продемонстрировав поломанные зубы и фиолетовые десны. Он был настолько занят борьбой с самим собой, что, казалось, совсем упустил из виду пришельца из пустоши.

Доктор понял, что настал его «звездный час». Хватанул за рукоять револьвера, развернулся вполоборота, вытягивая руку…

Но выстрелить не успел: чудовище извергло из себя невидимую волну концентрированной благодати.

У Рудина помутилось перед глазами. Тело мгновенно стало горячим и ватным, колени подкосились. Он упал, раскинув руки. На лице появилась блаженная улыбка. Рассудок, измученный самыми разными страхами, не упустил возможности передохнуть, бросив потяжелевшее тело на произвол судьбы.

Так, незаметно для себя, доктор погрузился во мрак беспамятства. Последняя мысль походила, как полагается, на пьяный бред. В голове мелькнуло, что Червь, оказывается, топал через пустошь рядышком, а он и не заподозрил! Знал ли Шершень о бомбе замедленного действия, скрытой внутри его тщедушного тела?

* * *

Благодать влекла их так, как влечет стрелку компаса к магнитному полюсу. Марсианская пыль сделала этих людей безликими и похожими друг на друга, словно рыжие муравьи. Они бежали вверх по лестнице, не считая ступеней. Бряцало оружие и гулко топали разношенные сапоги.

Где-то впереди, за бесчисленными пролетами, лилась благодать. Прямо сейчас лилась, впустую, как вода из лопнувшей водопроводной трубы.

Вот и верхняя площадка. Лихо же здесь попировала смерть! Даже на стенах и потолке остались «винные» следы буйной пирушки. Но не было дела рыжим муравьям до еще теплых мертвецов.

Отыскать Ипата! Разделить его святую плоть на лоскутки! Поглотить, растворить, насытиться, пропитываясь благодатью!

Никогда ему не покинуть их, больше никогда. Близок тот миг, когда он сольется со своим племенем в единое целое. Частица благодати останется в каждом из них навсегда. И тогда они избавятся от злой зависимости и заживут, как жили раньше, вновь обретя свободу воли. Аминь!

* * *

Это ощущение вклинилось в его обморок из запредельной тьмы. Твердокаменный палец давил в лоб, перст этот был невидим, но принадлежал явно какому-то хаму. Рудин озирался и видел вокруг лишь зеркала, зеркала, зеркала… В каждом стоял И. К. Герман и грозил ему пальцем…

Доктор пришел в себя. Не открывая глаз, ощупал голову. Прикоснулся к металлическому стержню, который упирался ему прямо в лоб.

– Да, доктор, это – оно самое, – изрек хорошо знакомый голос.

Рудин разлепил веки, с горем пополам сфокусировал взгляд. Председателя матросского совета было не узнать: грязный, заросший, с безумными глазами навыкате… Все-таки они шли следом! Рудин скосил глаза: других моряков поблизости не наблюдалось. Почему-то сразу возникла уверенность, что их уже нет на этом свете.

– Убери наган, Шведе… – буркнул доктор, приподнимаясь на локтях, ствол по-прежнему давил ему в лоб. – Убери, я сказал, черт тебя дери! Право, как мальчишка!

Неожиданно для себя самого Шведе подчинился. Криво усмехнулся, потеребил большим пальцем взведенный курок.

– Ха, доктор! Сдается, ты выцыганил себе жизнь! Ну-ка, рассказывай, к чему эта катавасия!

Рудин сел, оглядел разгромленную лабораторию. Шведе показалось, что доктору и дела нет до того, что револьвер смотрит ему в живот. Это было со стороны рохли и глухой тетери даже как-то невежливо.

– Куда он делся, Шведе? – спросил взволнованным голосом Рудин. – Только что он был здесь!

Шведе указал револьвером на дымящееся тело святого Ипата и снова усмехнулся.

– Да нет же, капрал! – Рудин, кряхтя, поднялся на ноги. – Ни черта ты не понимаешь! Я – Светоносный! Светоносный, Шведе!! Куда делась эта чужепланетная сволочь?!! Я нужен ей!!!

Из дальних лабораторий донесся дробный рокот, – словно табун лошадей припустил галопом. Пыльная, безликая толпа ворвалась в пещеру, откидывая со своего пути покореженные столы и снося изувеченные приборы.

– Вот дьявол! – успел бросить Шведе перед тем, как загрохотали винтовки.

Рудин и председатель матросского совета кинулись к «трехглавой» машине, за которой раньше прятался хозяин. Тяжелые пули смяли сверкающие плоскости, перебили одну из суставчатых «шей», и через отверстие хлынул ледяной пар…

Еще одна короткая перебежка под обстрелом – и они оказались в коротком коридоре, соединяющем задымленный зал со следующей лабораторией. Взвизгнули несколько пуль, отправленных следом, затем пальба прекратилась. Рыжие муравьи потеряли интерес к двум случайным проходимцам. Голодной сворой накинулись со всех сторон на мертвого Ипата. Послышался отвратительный звук раздираемой голыми руками плоти. Рудин и Шведе уставились друг на друга, доктор был потрясен происходящим, а председатель матросского совета…

Губы Рудольфа Шведе шевелились, он что-то говорил, а Рудин глядел на него полными обиды и недоумения глазами. Не укладывалось в его голове, решительно не укладывалось…

– Дурак! Какой из тебя Светоносный?.. – улыбается. – Светоносный – это…

И снова пещерный комплекс содрогнулся. Рыжие муравьи прервали трапезу, их перепачканные пылью и кровью морды стали настороженными и даже чуть-чуть испуганными. Насекомое чутье предупреждало людоедов о том, что структура пространства и времени меняет базовые значения… Только не могли расшифровать рыжие муравьи предупреждение, – не было в их муравьином языке нужных слов.

Машина, скрытая в утробе горы, пробудилась, издав высокочастотный вопль. Подземный толчок чудовищной силы перевернул вверх дном исследовательский центр хозяев. Рудин потерял опору, ему показалось, что он падает с высоты, что вокруг него свистит воздух, что до земли – долгие и долгие футы…

В глазах потемнело. Рудин врезался всем телом во что-то холодное и мокрое. В нос ударил запах болотной грязи и гнили. Послышались громкие шлепки: будто кто-то изо всех сил бил по воде палкой. А потом обрушилось действительно что-то тяжелое. Земля содрогнулась, испуганные вороны негодующе закаркали. Захлопали крылья, затрещали ветви…

Рудин судорожно вскочил на ноги. Втянул в себя воздух, попытался закричать, но зашелся кашлем. Сделал шаг и снова упал – на этот раз, на бок, угодив головой на травянистую кочку.

Подтянул к животу колени, замер. Он ничего не видел, он очутился в кромешной, неестественно… сырой тьме. Он понимал лишь одно: всё произошло по воле хозяина, а значит, не следует ждать чего-то хорошего.

По правую руку раздался крик. Впереди кто-то заперхал и засипел. Кто-то побежал через грязь, исступленно шлепая ногами. Кого-то вырвало, а кто-то захохотал – жутко, безумно. Громыхнул выстрел, вспышка на долю секунды осветила место действия. Рудин разглядел кривые и чахлые сосенки, спутанные ветви валежника и стебли сухой травы.

В ответ на выстрел вдали забрехали собаки.

Бледный свет лег на редколесье, заиграл на растревоженной поверхности болотца. Рудин поднял глаза и увидел над собой черные тучи и луну, сияющую сквозь глазницу разрыва. Он потянулся вверх, привстал. И начал выть, до боли в шее задрав подбородок. Как недочеловек, как троглодит – испуганный и обескураженный; предчувствующий приближение старухи с косой.

Он почувствовал, что на него смотрят, и обернулся. Председатель матросского совета стоял на четвереньках, лицо его было испачкано жирной грязью. Целую минуту они глядели друг на друга и молчали. Затем Шведе бочком, как краб, двинулся в сторону. Уткнулся в травянистый скат берега, зачастил ногами да руками и, в конце концов, выкарабкался из болотца. Кинулся напролом через сосняк – без оглядки, тяжело топая облепленными грязью сапогами.

– Стой! – запоздало выкрикнул доктор. – Гад!!!

…прижал ладони к вискам, огляделся.

Тени и силуэты хаотично мечутся среди сосенок, из болотца торчат гнилые пни и черные ветви. Валяется в грязи похожая на Змея Горыныча машина из лаборатории; рядом с ней оседает ледяной пар. Отражают лунный свет панели из сверкающего металла хозяев, – уйма этаких марсианских железяк точно с неба свалилась и застряла среди сосновых лап.

Доктор зажмурился. Он увидел, будто воочию, воронку, что вскипела в глубине пещерного комплекса. Крошилась скала, а люди и лабораторное оборудование исчезали в черном, пульсирующем от избытка энергии центре.

Открыл глаза.

Мохнатая туша, урча, протопала по дальнему берегу и исчезла за сосенками. Тяжелый запах кислятины заглушил вонь болотной гнили. Последний раунд оказался за хозяином, но поединок продолжался.

Рудин заприметил среди коряг «мосинку». Двинул через топь на середину болотца, подхватил винтовку. Теперь она годилась разве что для штыковой атаки. Но его это не остановило. Доктор пошел туда, откуда доносился хруст ветвей и грузные шаги.

Оказалось, что это чертовски сложно – идти на двух ногах быстро, когда твой вес вернулся к норме; когда на твоей стороне больше нет гравитационной форы.

Рудин рвался вперед. Вперед – для того, чтобы добить проклятую тварь, проникшую в мир людей. Вперед – пронзить штыком, проломить человеческую голову прикладом. Втоптать бестию в грязь, утопить в болоте. Таких Земля не должна носить, нет, господа, она должна расступаться под ними…

Раздался отчаянный вопль, стволы сосенок загудели от могучих ударов. Рудин раздвинул клейкие лапы, посмотрел на освещенную луной прогалину. Собрался протиснуться дальше, но удержался в последний миг.

Лютый медведь мял бока сразу трем людоедам. Худой, он, похоже, недавно вышел из спячки. Людоеды верещали, как щенки. Медведь же, урча, калечил их размашистыми ударами. Кости, привыкшие к марсианской легкости бытия, ломались с выразительным треском. Потом зверь повернул морду в сторону Рудина, подергал влажным носом, раскрыл широченную пасть и заревел, разбрызгивая слюну.

Доктор отступил и скрылся за липкой хвоей. Потом отшвырнул винтовку и побежал куда глаза глядят. Не обращая внимания ни на колючие лапы, что норовили стегнуть по лицу, ни на ветви кустарников, которые цеплялись за одежду, словно нарочно замедляя его бег. Голоса людоедов постепенно таяли. в конце концов их заглушил шум ветра и скрип сосновых верхушек.

Рудин остановился лишь раз: когда заметил среди поросших мохом валунов золотистый огонек. Ручное оружие хозяев валялось на насте из рыжих иголок, внутри стеклянного конуса плавала последняя искра. Рудин поднял чужепланетную штуковину и сунул ее под тужурку. Он даже не знал, зачем это делает, – просто на всякий случай.

…Перед рассветом он набрел на деревеньку. Полтора десятка покосившихся изб окружали грязную площадь, поскрипывал на ветру колодезный «журавль». Взбудораженные ночной тревогой дворняги рвались с цепей и надрывали луженые глотки л. Пара беспривязных псов взялась кружить вокруг доктора, присматриваясь, как бы половчее хватануть его за ноги.

Рудин подошел к ближайшей избе, провел несколько раз пятерней по лысине, затем постучал кулаком в дверь.

Ему открыли почти сразу. Из проема пахнуло молоком и овечьей шерстью. Доктор отступил, снова пригладил отсутствующие волосы и натужно улыбнулся. На пороге появилась молодая босоногая женщина. Она куталась в латаный-перелатаный платок, который носила поверх холщового платья крестьянки; куталась так, будто отчаянно мерзла. Первым делом женщина цыкнула на дворняг и только потом взглянула на незваного гостя.

…Охнула и схватилась за дверной косяк; от красивого лица отхлынула кровь, и стало оно таким же бледным, как луна, что всё еще висела в небе. Доктор беззвучно захлопал губами и отступил на шаг. На глазах женщины блеснули слезы, заструились весенней капелью по худым щекам.

– Дохтор… Дохтор!.. – прошептала она едва слышно и почему-то – с укоризной.

– Кого там носит ни свет ни заря! – пробубнил за спиной женщины некто недовольный. – Галка, или впущай его, или затвори дверь – сквозит, поди!

Эпилог

В промытом дождем Беломорске заключенных сгрузили с поезда. Погнали серую колонну вдоль бетонных лабазов и натянутой колючей проволоки. Шаг влево, шаг вправо, – винтовки наготове. Ни тебе перекуров, ни передышек. По скрипучим трапам, опустив головы, – на паром. Прощай, континент!

Транспорт, как и ожидалось, был грязным, ржавым, вонючим. Зато погода стояла отменная – двенадцать градусов выше нуля по Цельсию и ветер в три балла, так что с якоря снялись без проволочек. Зазеленела вдали полоска берега Большого Соловецкого острова.

С подачи товарища Блада Рудин получил «десятку» строгого режима. А могли и сразу к стенке поставить. Почему так не сделали? Ведь, как говорится: нет человека – нет проблемы. Рудин терялся в догадках. Самая невероятная заключалась в том, что товарищ Блад вдруг задумался о своей бессмертной душе. Много лихого натворил он за свою долгую и насыщенную событиями жизнь, вот и торопился отбелиться. Причем делал это с привычной хитрецой. Десять лет строгого режима – это равносильно смертельному приговору для пожилого человека. Ну, как бы там ни было – бог ему судья…

Уже в поезде Рудину растолковали, почем фунт пороху в этом новом для него мире серых роб и бритых голов. Блатные с завидным упорством отбирали у него пайку, поэтому, пока гусеница тюремного состава доползла до Беломорска, Рудин изрядно ослабел.

Он сидел, прижавшись спиной к ржавой решетке, за которой прохаживался красноармеец с «мосинкой» на плече. Паром заметно покачивало, поэтому шаг у красноармейца получался неровный, шаркающий.

Рудин прожил такую же долгую жизнь, как и товарищ Блад. Но все более или менее значимые события остались далеко, давно похоронены они под пылью цвета ржавчины, рядом с костями лучших друзей. На Земле Рудин только и делал, что скрывался… от жандармов, от ищеек Временного правительства, затем – от комиссаров. Прятался, жил под чужими именами, избегал городов, обходил деревни возле оживленных трактов. Кропотливо восстанавливал давнишние рукописи и строчил мемуары, но всё больше для себя. Наивное желание поведать о злоключениях команды «Кречета» время от времени толкалось в чреве, но Рудин успешно его подавлял. Вздумай он обратиться «в инстанции», то в лучшем случае его, бродягу с сомнительной репутацией, выставили бы за двери. Ко всему прочему, Россия была в разрухе, и только марсиан здесь не хватало для пущего веселья.

Не сказать чтоб воспоминания о двух безумных годах, проведенных среди ржавых пустошей и черных скал, наполняли Рудина светлой грустью. Просто его не покидало чувство, будто однажды, оказавшись на развилке, он выбрал неверную дорожку. Рудин даже догадывался, когда это случилось: в ночь возвращения на Землю. Тогда он был обязан отыскать чужепланетную тварь и уничтожить ее. Пусть даже ценой своей жизни. Вот это стало бы убедительным финалом его марсианской саги. Но вместо точки, как это часто случается, получилось многоточие пустотелых дней, каждый из которых был отравлен беспокойством и колебаниями.

Впрочем… хозяин мог погибнуть во время перемещения. Или он сожрал себя сам – что еще вероятнее, ведь Светоносный, этот блудный сукин сын, так и не присоединился к Дому, а без него биологическая конструкция чужепланетника рано или поздно должна была пойти вразнос. А может – чем черт не шутит! – хозяин уцелел и до сих пор плетет козни против человечества, оставаясь в тени, отгородившись от посторонних глаз подставными лицами в мундирах.

Услышав звон колокола, Рудин решил, что ему снится сон.

Но нет – вот опять! Опять! И какой тут сон?..

Заключенные заволновались: послышались нервные смешки, брань стала особенно злой и изощренной.

Бом-м-м! – Решетка за спиной Рудина задрожала. Красноармеец, что ходил туда-сюда, вдруг остановился. А через миг кинулся из душного трюма, точно за ним погналась свора арестантов.

Рудин медленно поднялся на ноги. Всецело заглушая гам заключенных, бил в большой колокол невидимый звонарь. Где-то снаружи… над паромом… над Белым морем… в северном небе.

Он стиснул пальцы на прутьях решетки, расставил пошире ноги для большей устойчивости. И вовремя: удар чудовищной силы встряхнул корабль.

Палуба ушла вниз; все заорали, завизжали, сбившись в кучу. Нос корабля взмыл вверх, заключенные повалились на заднюю переборку. Каждый вопил что было мочи и лягался, силясь выбраться из человеческой свалки.

Рудин изо всех сил сжимал прутья решетки. А потом носом хлынула кровь, перед глазами поплыло: взаимопересекающиеся перпендикуляры решетки превратились в размытые дуги и окружности…

* * *

… – Долго же мы тебя разыскивали, брат! Я, грешным делом, уже отчаялся. Но Ева, баронесса наша, не успокоилась. Мол, ищи доктора! Все уши прожужжала, – веришь? Видно, сердце бабье подсказывало ей, что ли…

– Ева жива?

– Жива. Не видит совсем ничего, правда… но жива. Красавица! Хоть и – ха-ха! – бабка давно! Так вот, Паша: Соловецкий лабиринт, говорю тебе. Если бы не Соловецкий лабиринт, ходить бы тебе в каторжанах до конца дней… Лабиринт почуял тебя, старик, и передал нам координаты. Образчик-то кровушки твоей до сих пор хранится внутри сети, а сетью ведь не только Марс охвачен. Возле многих звезд наши предки успели наследить, прежде чем сгинули. Вернее, прежде чем стали нами. С сетью Земли у нас связь слабая, но всё ж таки имеется. И чем ближе к узлам – Соловецкому лабиринту или пирамидам египетским, или каменным кругам, где раньше, якобы, язычники сатане молились, – тем связь с Марсом сильнее. Вот и решили мы тряхнуть стариной: забросили «невод» в Белое море. И перестань бранить нас, Паша, Соловецкие острова – гиблое место. Там и при царе тюрьма была – упаси боже! А при этих твоих коммунарах… черт! – жутко даже представлять!

– Эх и ранимым ты стал, Гаврила… – прошептал Рудин. Говорить было тяжело, что гири пудовые подбрасывать. – Раньше был – кремень. А теперь…

– А чего ты удивляешься, брат? – хохотнул боцман. – Седьмой десяток разменял!

Рудин лежал на шинели, над ним плыли тяжелые, напитавшиеся пылью тучи. Гудел ветер – тот самый особый ветер, что пах морозом и просторами бескрайних пустошей. В отдалении переговаривались сбитые с толку заключенные: они жались к бортам парома, точно невидимая стена отгораживала их от остального мира. Красноармейцев люди Гаврилы разоружили и отвели в Новый Поселок.

– Больше хлопот от меня, чем проку, – проговорил Рудин. Ему было тяжело: боль распирала сердце изнутри, левая рука онемела, одеревенела шея. Каждый вдох давался с великим трудом.

– Ничего… – протянул Гаврила, и в некогда черных, а теперь потускневших глазах, промелькнул прежний огонек. – Нам новые руки нужны. А кому невмоготу станет, того отправим обратно. Ты, Паша, не переживай – имеется у нас для такого случая своя машинерия… Нам здесь неплохо живется, вообще-то, – добавил боцман погодя. – Не так, как раньше.

– Это вы молодцы… – Рудин улыбнулся коричневым тучам. – Постарались…

Кто-то подошел к ним. Рудин повернул голову и увидел рослого молодого человека в неброской темной одежде. В руках он сжимал старую добрую «мосинку».

– Мы готовы сгружать припасы! – доложил молодой человек седобородому боцману.

Гаврила кивнул, затем вдруг встрепенулся:

– Доктор, я хочу тебе представить… Это мой сын, в общем… мой и Евы. Это он вынес тебя из трюма.

Молодой человек ухмыльнулся и присел рядом с Рудиным.

– Спасибо… – проговорил Рудин, пытаясь протянуть руку. – Как зовут тебя, друг?

– Павел, – ответил молодой человек. – Багров Павел Гаврилович.

– И меня… – выдохнул Рудин. – Павел.

Гаврила усмехнулся в бороду.

– Укройте меня, братцы, – попросил Рудин, закрывая глаза. – Здесь всегда так морозно…

Content

Максим Хорсун
Ржавые земли

Часть первая Анклав Синих

1

2

3

4

5

6

Часть вторая Теория классовой борьбы

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

Часть третья Со своим уставом – в чужой монастырь

1

2

3

4

5

6

7

8

9

Часть четвертая Муравьиный лев

1

2

3

4

5

6

7

Эпилог