Джим Томпсон

Чертовка

1

Я уже вышел из машины и спешил к дверям, когда увидел ее. Она выглядывала из-за штор — вспышка молнии на миг озарила темное стекло, и получился ни дать ни взять портрет в рамке. И этот портрет никак нельзя было назвать красивым; она так же мало походила на сногсшибательную красотку, как я — на красавца. Но что-то меня зацепило. Тут я запнулся о трещину в асфальте и едва не растянулся. Когда я поднял взгляд, она уже исчезла и даже шторы не колыхались.

Я прихрамывая поднялся по ступенькам, поставил чемодан с образцами и позвонил в дверь. Потом отступил и стал ждать, заготовив широкую улыбку и обводя взглядом двор.

Этот большой старый дом располагался где-то в полумиле от университетского кампуса и был единственным зданием в квартале. Судя по виду и местоположению дома, наверное, когда-то он был фермой.

Я снова нажал на кнопку звонка. И, не отпуская пальца, прислушался к затухающему в доме трезвону. Тогда я отвел защитную сетку и принялся колотить в дверь. А что поделать, если работаешь на «Рай низких цен». Привыкаешь, что при твоем появлении люди прячутся.

Дверь распахнулась, когда я еще продолжал по ней колотить. Едва взглянув на даму, возникшую на пороге, я быстро отпрянул. Это оказалась не та молодая крошка, что с загнанным видом выглядывала сквозь шторы. Нет, это была старая баба, с клювом как у ястреба и близко посаженными злобными глазками. Ей было лет семьдесят — не думаю, что можно стать такой уродиной раньше чем в семьдесят, — но выглядела она весьма здоровой и крепкой. Она держала в руках тяжелую палку и вроде как была готова кого-нибудь ею шандарахнуть. Да что кого-нибудь — меня.

— Извините за беспокойство, — быстро сказал я. — Позвольте представиться — Диллон, из фирмы «Рай низких цен». Я хотел бы спросить…

— Уходите, — огрызнулась она. — Убирайтесь отсюда! Мы не покупаем у уличных торговцев.

— Вы не поняли, — сказал я. — Конечно, мы были бы рады открыть для вас счет, но, вообще-то, мне просто нужны некоторые сведения, вот я к вам и заглянул. Если не ошибаюсь, у вас работал некий Пит Хендриксон. Помогал по хозяйству и все такое. Я хотел бы спросить, не подскажете ли вы, где мне его найти.

Старуха ответила не сразу.

— Небось он вам денег должен, а? — спросила она, хитро на меня покосившись. — Хотите найти его и заставить раскошелиться?

— Вовсе нет, — солгал я. — На самом деле все наоборот. Мы случайно взяли с него больше, чем нужно, и хотели бы…

— Так я вам и поверила! — перебила она с безобразным гоготом. — Так я и поверила, что вы взяли больше, чем нужно, с этого никчемного лодыря и пьяницы! Дерзости да отговорки — вот и все, чем он богат.

Я усмехнулся и пожал плечами. Обычно как только не приходилось юлить, ведь, черт возьми, даже злейшие враги почти никогда не сдавали человека кредитору. Но иногда попадались люди исключительно подлые, те, кому прямо-таки нравилось смотреть, как другому дают по шее. И со старой ведьмой был именно такой случай.

— Ленивая скотина, — продолжала она. — Ничего не делал, а слупить норовил вдвое. Нашел, понимаете ли, другую работу, когда должен был вкалывать на меня. Я говорила ему, что он еще пожалеет…

Старуха дала мне адрес Пита, а также имя его работодателя. Это была оранжерея на Лейк-драйв, всего-то в нескольких кварталах. Работал он там уже дней десять. Денег еще не получал, но вот-вот должен был получить.

— Он заявился вчера вечером, хныкал и умолял, — сообщила старуха. — Пытался занять у меня пару долларов до зарплаты. Нетрудно догадаться, что я ему ответила!

— Представляю себе, — сказал я. — А теперь, раз уж я здесь, позвольте показать вам несколько совершенно эксклюзивных вещиц, которые…

— Ха! Еще чего!

Тут она стала закрывать дверь.

— Ну давайте хоть покажу, — уговаривал я, нагибаясь и открывая чемодан с образцами. Я разложил вещи на его крышке и заговорил очень быстро, заглядывая старухе в лицо в надежде, что на нем промелькнет заинтересованность. — Как насчет этого покрывала? Я много не запрошу. А этот туалетный набор? Леди, мы почти даром его отдаем. А может, чулки? Или шаль? Перчатки? Домашние тапочки? Если здесь не найдется вашего размера, я бы мог…

— Ха! Нет. — Старуха решительно мотнула головой. — Нет у меня денег на такую чепуху, мистер.

— А деньги здесь и не нужны, — возразил я. — Почти не нужны. Всего лишь маленький взнос за любой из товаров, а условия кредита выбираете сами. Можете растянуть выплату на такой срок, какой вас устроит.

— Так я вам и поверила! — с гоготом ответила она. — Как с Питом Хендриксоном, да? Шли бы вы своей дорогой, мистер.

— А как насчет другой дамы? — поинтересовался я. — Той, молодой? Уверен — кое-что из этих вещей ей бы приглянулось.

— Ха! — проворчала старуха. — А чем, по-вашему, она могла бы расплатиться?

— По-моему, она могла бы расплатиться деньгами, — сказал я. — А может, у нее есть кое-что получше?

Я просто решил нагрубить старухе, понимаете? Она меня бесила, и все, что можно, я от нее уже получил. Так чего ради мне с ней церемониться?

Я принялся укладывать вещи, распихивая их как попало, потому что этому хламу все равно ничего не сделается. Тут старуха снова заговорила, и, услышав коварную, вкрадчивую нотку в ее голосе, я помедлил.

— Вам понравилась моя племянница, мистер? Как по-вашему, она хорошенькая?

— Пожалуй, да, — ответил я. — Мне показалось, что она очень привлекательная барышня.

— И очень послушная, мистер. Если я скажу ей что-нибудь сделать, она это обязательно сделает. Что угодно.

Я ответил старухе — отлично, мол, или прекрасно, или что-то в этом роде. А что еще может сказать парень в такой ситуации? Она ткнула в чемодан с образцами:

— Вот этот набор столового серебра, мистер. Сколько вы за него возьмете?

Я открыл коробку и показал ей набор. Объяснил, что, вообще-то, не собирался его продавать, — мол, его предлагают с такой скидкой, что я хотел взять его сам.

— Набор на восемь персон, леди, и каждый предмет из серебра высшей пробы. Семьдесят пять долларов по прейскуранту, но осталось всего несколько наборов, так что отдаем по тридцать два девяносто пять.

Она кивнула с хитрой ухмылкой:

— Думаете, моя племянница… Думаете, моя племянница могла бы заплатить за это, мистер? Вы могли бы так устроить, чтобы с вами расплатилась она?

— Чего же не устроить, — сказал я. — Конечно, мне бы надо с ней сперва поговорить, но…

— Дайте-ка я с ней сперва поговорю, — перебила старуха. — Подождите здесь.

Она ушла, оставив дверь открытой. Я закурил и ждал. И — нет, могу поклясться на стопке Библий, я понятия не имел о том, что затевала старая баба. Я уже понял, что она подлюка еще та, но не подлых людей мне, считай, и не встречалось. Да, вела она себя как чокнутая, но большинство клиентов «Рая низких цен» и были чокнутыми. В здравом уме люди не связывались с конторами вроде нашей.

Я ждал, вздрагивая от внезапных вспышек молний, и думал, когда же кончатся эти проклятые дожди. Вот уже три недели кряду хлестало как из ведра, а для моей работы это всё — туши свет. Продажи катились в преисподнюю, сборы вообще были ни к черту. В дождь невозможно ходить по домам: люди попросту не открывают дверь. А поскольку клиенты у меня сплошь поденщики и прочая братия, то, даже если они открывают дверь, толку мало: их собственный заработок накрылся из-за скверной погоды. И можно сколько угодно бранить их и угрожать им, но как взять то, чего у них нет?

Я получал пятьдесят долларов в неделю — этого как раз хватало на содержание машины. Доход должны были приносить комиссионные, но заработать-то мне в последнее время ничего и не удавалось. То есть я, конечно, кое-что получал, но о прибыли не могло быть и речи. Так что приходилось мухлевать со счетами: я оставлял себе часть клиентских денег и подправлял цифры на карточках. К нынешнему дню я перебрал долларов триста с лишним, и если это выплывет прежде, чем я сумею закрыть недостачу…

Выругавшись под нос, я щелчком отбросил окурок во двор. А повернувшись к двери, увидел ее — девушку.

Думаю, ей было чуть за двадцать, хоть я и не большой мастак определять женский возраст на глаз. Копна волнистых светлых волос, скорее обрезанных, чем подстриженных, а глаза темные; возможно, это и не самые большие глаза из всех, что я видел у девушек, но на ее тонком белом лице они казались огромными.

На ней был белый халатик — из тех, что носят официантки и парикмахерши. В глубоком V-образном вырезе было на что посмотреть. Но чуть ниже — м-да… В сельскохозяйственном колледже (у меня была там пара клиентов) о ней сказали бы, что молока с нее будет побольше, чем мяса.

Она распахнула дверь. Я подхватил чемодан с образцами и вошел.

Девушка так и не произнесла ни слова — ни раньше, ни сейчас. Не успел я войти в дом, как она уже отвернулась и зашагала по коридору. Плечи ее были опущены, словно при ходьбе она склонялась вперед. Я последовал за ней, думая о том, что, хотя корма у нее не ахти какая крупная, форма этой кормы меня вполне устраивает.

Мы прошли через гостиную, столовую, кухню. Она впереди, а я за ней, причем довольно быстро, чтобы не отстать. Старухи и след простыл. Слышались только звуки наших шагов да раскаты грома.

У меня неприятно, болезненно заныло под ложечкой. Если бы не острая нужда продать наконец хоть что-нибудь — плюнул бы и ушел.

В кухне был боковой выход. Девушка скользнула туда, а я следом, стараясь держаться поближе и не сводя с нее глаз. Я хотел ей что-то сказать, но, черт подери, не знал, что именно.

Спальня оказалась маленькая — скорее, просто комната, где стояли кровать и умывальный столик со старомодным тазиком и кувшином. Шторы задернуты, но свет все равно просачивался по краям.

Девушка закрыла дверь и, повернувшись ко мне спиной, начала возиться с поясом халатика. Тут я, конечно, сообразил, в чем дело, но, проклятье, было уже поздно. Слишком поздно ее останавливать.

Халатик упал на пол. Под ним ничего не было. Она повернулась ко мне.

Я не хотел смотреть. Мне стало тошно, и больно, и стыдно — а меня не так-то просто заставить устыдиться. Но я ничего не мог с собой поделать. Я должен был посмотреть на нее, даже если это будет последнее, что я увижу в жизни.

На теле у нее был поперечный след, как от горячего утюга. Или от удара палкой. Или розгой… И капля крови…

Девушка стояла, опустив голову, и ждала. Зубы она стиснула, но я все равно заметил, что у нее дрожит подбородок.

— Боже мой, — сказал я. — Боже мой, милая…

Тут я наклонился и поднял халатик. Потому что я хотел ее, — пожалуй, я хотел ее с той самой секунды, когда увидел ее у двери, точно портрет, озаренный молнией. Но я бы не стал брать ее силой, даже если бы мне за это заплатили.

И тогда я попытался снова закутать ее в халатик, но, судя по тому, как все обернулось, не очень-то преуспел в этом деле. По крайней мере, на тот момент. Я возился с проклятой тряпкой и просил девушку не плакать, приговаривая, что она малышка и сладкая деточка и что я ни за что на свете не причиню ей вреда. Наконец она подняла на меня глаза, и, похоже, мое лицо ей понравилось так же, как мне — ее.

Она склонилась ко мне, тесно прижалась и спрятала голову у меня на груди. Она обвила меня руками, а я обвил ее. Мы стояли вместе, отчаянно ухватившись друг за друга; я поглаживал ее по голове и твердил, что плакать, черт возьми, совершенно не о чем. Я повторял, что она малышка и милая деточка и что старина Долли Диллон о ней позаботится.

Теперь, когда я все это вспоминаю, мне становится смешно до чертиков. Точнее, странно. Парень вроде меня облапил в спальне голую женщину, но даже не думал о том, что она голая. То есть я просто думал о ней, забыв о ее наготе.

И все же это было так. Да, именно так и было. Могу поклясться на целой стопке Библий.

2

В конце концов мне удалось ее успокоить. Я помог ей одеться, мы сели на край постели и стали перешептываться.

Ее звали Мона, а фамилия у нее была такая же, как у тетки, — Фаррел. По крайней мере, так она считала. Она знала только то, что ей рассказала старая стерва. Мона не помнила, чтобы когда-то жила с кем-то еще. Она не знала, есть ли у нее другие родственники.

— Что бы тебе не смыться отсюда? — спросил я. — Старуха не сможет тебя остановить. А если даже и попробует, ей мало не покажется.

— Я… — Она неопределенно мотнула головой. — Я не знаю, что делать, Долли. Куда идти. Я… я просто не знаю.

— Проклятье, да делай хоть что-нибудь, — настаивал я, — Ты можешь заняться чем угодно. Устроиться официанткой в забегаловку. Билетершей в кинотеатр. Продавщицей. Убирать дома, если ничего другого не сможешь найти.

— Я знаю, но… но…

— Но что? Ничего сложного, детка. Не хочешь говорить ей, что уходишь, так и не говори. Просто свали отсюда и не возвращайся. Ты же выходишь на улицу время от времени, правда? Она ведь не держит тебя взаперти круглые сутки?

Сперва она мотнула головой — нет, мол, — а потом кивнула, соглашаясь. Она частенько выходила из дому — выбиралась в окрестные магазины и даже в город за покупками для старухи.

— Ну вот видишь, — сказал я.

— У меня н-не получится, Долли…

Я вздохнул. Ведь я догадывался, что она не сможет. Она была слишком подавлена и напрочь лишена уверенности в себе. Вот если бы кто-то забрал ее отсюда и помог встать на ноги…

Мона смотрела на меня с виноватым видом. Кротко. Глаза ее умоляли. Я уставился в пол.

Чего, черт возьми, она от меня ждет? Я и так уже сделал для нее куда больше, чем следовало.

— Что ж, — сказал я, — на время твои проблемы решены. Я оставлю здесь это столовое серебро. Старуха не узнает, что… что… в общем, она пока оставит тебя в покое.

— Д-Долли…

— Называй меня лучше Фрэнком, — попросил я, стараясь увести разговор от важной темы. — Долли, — сказал я, смеясь над самим собой. — Чертовски подходящее имя для такого здоровенного урода, как я, верно?[1]

— Ты не урод, — возразила она. — Ты краса… Поэтому тебя так прозвали? Потому что ты такой-такой?..

— Да, — согласился я. — Чертовский красавец, чего уж там. Чертовский дуболом — такой уродился, таким и помру.

— Ты добрый, — сказала она. — Я ни разу в жизни не встречала доброго человека.

Я заверил ее, что мир полон добрых людей. Конечно, мне пришлось бы туго, попроси она доказательств, но я все равно так сказал.

— У тебя все будет хорошо, как только выберешься отсюда. Всего один шажок, милая. Помочь тебе его сделать? Давай я скажу копам, что…

— Нет! — Она так крепко сжала мне руку, что я чуть не подпрыгнул. — Нет, Долли! Обещай!

— Но, детка, — возразил я, — все это ерунда, что там старуха тебе вкручивала. Они ничего тебе не сделают. Это она будет…

— Нет! Они мне не поверят! Она скажет, что я лгала, и заставит меня в этом признаться, а п-потом… потом, когда мы останемся одни…

Она осеклась, испуганно замолчала. Я снова обнял ее.

— Ладно, милая, — сказал я, — придумаю что-нибудь еще. Ты просто сиди тихо и… — Я прервался на полуслове, вспомнив, как быстро старуха предложила мне свою племянницу. — Тебе когда-нибудь приходилось делать что-то в этом роде, Мона? Она заставляла тебя?

Мона ничего не ответила, только кивнула. К нежной белой коже ее лица прилила кровь.

— Просто с людьми, которые заворачивали к вам, как я?

Она снова с усилием кивнула:

— В-в основном…

Это меня обрадовало — понимаете, о чем я? Тетка могла нарваться не на того парня — то есть как раз на того — и мигом очутилась бы за решеткой.

— Что ж, больше не заставит, — сказал я. — Нет, я тебя, конечно, не выдам. Пусть старуха думает, что все идет как намечено. В этом вся штука, понимаешь? Мол, я вернусь, и не раз, с кучей других красивых вещей и не хочу, чтобы тебе надоедали.

Мона снова подняла голову и стала вглядываться мне в лицо:

— Правда, Долли? Ты правда в-вернешься?

— Я же сказал, — подтвердил я. — Вернусь и сразу же заберу тебя отсюда. Мне только нужно кое-что спланировать, понимаешь, о чем я? У меня все непросто. Видишь ли… в общем, я женатый человек.

Мона кивнула. Я был женат. И что такого? Для нее это ровным счетом ничего не значило. И меня ее реакция даже не удивила — после всего, что Мона пережила…

— Да, — продолжал я. — Женат уже много лет. Вот и приходится надрываться на этой работе.

Это тоже не произвело на девушку впечатления. Она понимала только, что по сравнению с ней я чертовски богат.

Меня слегка бесило, как она себя ведет, а в то же время мне это даже нравилось. Она была так чертовски доверчива, так уверена, что я решу все проблемы, любой сложности. Не много было людей, которые так мне доверяли. Не много? Черт, да вообще никого.

Мона улыбнулась мне — пусть робко, но это была ее первая улыбка, с тех пор как мы встретились. Она взяла мою руку и приложила к своей груди:

— Ты… хочешь, Долли? С тобой я была бы непрочь.

— Может, в следующий раз, — сказал я. — Сейчас, пожалуй, мне пора сматываться.

Ее улыбка померкла. Мона стала спрашивать, не смущает ли меня, что у нее были другие.

— Ради бога, почему это меня должно смущать? — спросил я и поцеловал ее так, что у нее перехватило дыхание.

Я ведь хотел ее — и не собирался возвращаться. А когда девушка предлагает тебе это — все, что у нее есть, — надо быть чертовски осторожным, когда отвергаешь ее предложение.

Вытащив столовое серебро из чемодана, я положил его на комод. Поцеловал ее еще раз, велел ни о чем не беспокоиться и вышел.

Старая ведьма, ее тетка, стояла в прихожей, ухмыляясь и потирая руки. Так хотелось вмазать ей прямо по ее поганой пасти, но я, конечно же, удержался.

— Да уж, леди, товар у вас — первый сорт, — сказал я ей. — Берегите ее, потому что я снова приеду.

Старуха хихикнула и ухмыльнулась:

— Привезите мне хорошее пальто, а, мистер? У вас есть хорошие зимние пальто?

— Да у меня их столько, что и в амбаре не поместятся, — ответил я. — Поношенным не торгую, имейте в виду, но и мне поношенного не нужно. Если я приду и наткнусь на кого-то еще, сделка отменяется.

— Положитесь на меня, мистер, — с готовностью заверила старуха. — Когда вы вернетесь?

— Завтра. А может, послезавтра. Зайти я могу в любой день, так что не пытайтесь меня обмануть, если пальто вам и вправду нужно.

Она пообещала, что ни в коем случае не обманет.

Я открыл дверь и бегом рванул к машине.

По-прежнему хлестал дождь. Можно было подумать, что он никогда не перестанет. А я теперь задолжал компании еще тридцать три доллара. Тридцать два доллара и девяносто пять центов, если быть точным.

— Долли, ты молоток, — сказал я себе. — Да, Диллон, все у тебя в ажуре… Думаешь, этот Стейплз — дурак? Думаешь, он поэтому получил такую работу, где должен присматривать за типами вроде тебя? Думаешь, во всей сети «Рай низких цен» найдется более подлый и жестокий сукин сын, чем он?

Чтоб я провалился, подумал я. Чтоб я дважды провалился, да ко всем чертям.

Потом я завел машину и поехал. Была еще только половина пятого. Оставалась куча времени, чтобы добраться до оранжереи и поймать Пита Хендриксона прежде, чем он уйдет с работы.

И если Пит не будет хорошим мальчиком…

Внезапно я усмехнулся своим мыслям. Усмехнулся и тут же нахмурился… Пит тоже имел дело с бедняжкой Моной — я готов был поставить на это свои кровные. Если бы старуха попыталась расплатиться с ним таким способом, Пит не отказался бы. Пусть он в долгах как в шелках, пусть я вынужден бегать за ним по всему городу, — но он сделал бы это. А если даже и не сделал, все равно он последняя дрянь.

И мне нужен каждый цент из того, что он нам задолжал.

Я припарковался перед оранжереей, то есть перед конторой. Сунул руку в бардачок машины, достал оттуда кипу бумаг и быстро их пролистал.

Я нашел договор Хендриксона о покупке, в котором также закреплялась передача прав на его заработок. Этот пункт нужно было еще поискать, ведь напечатали его мелким шрифтом, но я нашел. Все было законно и безупречно.

Я отнес договор в контору и показал его хозяину Пита. Он тут же выдал мне деньги, точно игровой автомат. Тридцать восемь долларов — и никаких возражений. Он пересчитал их передо мной, потом я стал их пересчитывать, а он прямо в моем присутствии приказал своему конторщику сходить за Питом.

Я быстро пересчитал наличные и хлопнул пачкой о стол.

Хозяева очень не любят, когда кто-то приходит и требует, чтобы ему отдали деньги задолжавших подчиненных. Хозяевам неприятно, что их беспокоят, и они, конечно же, недолюбливают подчиненных, которые причиняют им беспокойство. Питу наверняка укажут на дверь. Я подумал, что мне лучше быть в другом месте, когда это произойдет.

Я проехал несколько кварталов и остановился возле пивной. Заказал там кувшин пива, отнес его в дальний закуток и залпом ополовинил. Потом разложил на столе пустой бланк и оформил договор продажи наличными на имя Моны Фаррел, на сумму тридцать два девяносто пять.

Одной проблемой стало меньше. Я вернул деньги за столовое серебро, и у меня осталось лишних пять долларов. Теперь если бы только чертов дождь перестал и мне выпало несколько удачных недель подряд…

Уф, малость полегчало. Тоска и безнадега уже не так сильно донимали меня. Я заказал еще пива и на этот раз пил медленно. Я думал, какая же прелесть эта Мона, и жалел, что женился не на ней, а на проклятущей Джойс.

Ох уж эта Джойс… Я припас для нее немало прозвищ. Крошка-Неряха, Принцесса Ленивая Задница и Королева Торговок Папиросами, позволявшая ущипнуть себя за попку в нагрузку к каждой пачке. Я-то думал, она горячая бабенка, но, братцы, в последнее время она меня не радовала. Может, я и сглупил по первости, но быстро понял, что к чему. В лице Джойс я заполучил в жены ленивую, эгоистичную, грязную нескладеху.

Почему на ее месте не оказалась Мона?

Почему каждый раз, когда я надеялся, что мне полегчает, все становилось еще хуже?

Я бросил взгляд на часы. Десять минут шестого. Я подошел к телефону и набрал номер магазина.

Голос Стейплза звучал как обычно — спокойно, вкрадчиво, мягко. Я сообщил ему, что забрался в трущобы, разыскивая неплательщика, и что решил подождать до утра.

— Хорошо, Фрэнк, — сказал Стейплз. — И как там дела? Удалось выйти на след Хендриксона?

— Пока что нет, — соврал я, — но в целом день прошел неплохо. Я продал то столовое серебро за наличные.

— Молодец, — отозвался он. — Вот если бы ты теперь сумел что-то выяснить о Хендриксоне…

Он помедлил, произнося это имя. Выделил его голосом. Он был более чем в пяти милях отсюда, но мне показалось, что он рядом. Потешается надо мной, следит за мной, ждет, когда я попадусь в ловушку.

— Так как насчет этого, Фрэнк? — спросил он, — Как насчет тридцати восьми долларов, которые Хендриксон нам должен?

3

— Черт возьми, а чем я тут, по-твоему, занимаюсь? — воскликнул я. — Я же не сижу целый день на заднице в славном сухом офисе. Ради бога, дай мне еще немного времени.

Наступило минутное молчание. Потом Стейплз тихо засмеялся.

— Только не слишком много, Фрэнк, — сказал он. — Почему бы слегка не поднапрячься, а? Раз уж ты все равно работаешь сверхурочно. Давай напряги свой хитроумный мозг. Ты и представить себе не можешь, как я буду доволен, если к утру ты привезешь Хендриксоновы денежки.

— Что ж, я тоже буду очень рад, — заверил я. — Буду стараться изо всех сил.

Пожелав ему спокойной ночи, я повесил трубку. Потом без особого удовольствия допил оставшееся пиво.

Может, он на что-то намекал, хотел меня о чем-то предупредить? Почему он так докапывался насчет этого должника? Хендриксон был нищеброд, как и почти все наши клиенты. Долги из них можно было только выбить. Они имели дело с нами, потому что больше никто не отпустил бы им товары в кредит. Почему же, хотя у нас числилась по меньшей мере сотня других неплательщиков, Стейплз пытал меня именно насчет Хендриксона?

Мне это не понравилось. Возможно, это было начало конца, первый шаг в сторону тюряги. Ведь если бы Стейплз поймал меня на том, что я мухлюю с этим счетом, он смекнул бы, что я мухлевал и с другими. Он проверил бы все остальные счета.

Конечно, он и раньше вел себя так. Примерно так. Бывало, я из кожи вон лез и день проходил удачно, но вместо похвалы я получал то же, что и сегодня. Ну, вы понимаете. Может, вы и сами работали на таких парней. Как бы вы ни отличились, они тут же начинают докапываться до чего-то еще. Черт подери, до первой попавшейся вещи, которая придет им в голову. Мол, и вот это нужно сделать, так какого черта ты возишься?

Да, наверно, дело в этом, решил я. Хотелось бы надеяться, что в этом. Угодить Стейплзу было невозможно. Чем больше ты делал, тем больше он от тебя требовал.

Я подошел к стойке и расплатился по чеку. Потом шагнул к двери и выглянул, как там дождь. Поднял воротник пальто. Приготовился пробежаться до машины.

Сумерки начинали сгущаться рано, но еще не совсем стемнело. Видимость была хорошая, и я заметил его у самого конца дома. Здоровенный коренастый парень в рабочей одежде стоял под навесом крыши.

Я не мог добраться до машины, не проходя мимо него.

Эх, надо было отъехать от оранжереи подальше.

Я вернулся в бар и заказал кварту пива навынос. Взяв бутыль за горлышко, я неторопливо, вразвалку вышел.

Может, сразу он меня не увидел. А может, просто себя накручивал. В общем, я уже почти поравнялся с ним, когда он вышел из-под навеса и встал прямо передо мной.

Я остановился и отступил на шаг или два.

— А, Пит, — сказал я. — Как дела, парень?

— Сукин ты сын, Тиллон, — ответил он. — Ты взял мои теньги, та? Ты взял мои теньги, а я теперь возьмусь за тепя!

— Ну-ну, Пит, ты сам виноват, приятель. Мы верим тебе, стараемся обращаться с тобой хорошо, а ты…

— Ты врешь! Парахло мне продал. Костюм ушасный — рвется как пумага! Сидеть тепе в тюрьме, торговец парахлом, фор, распойник! Я получил карошую рапоту, и потому што я не платил за парахло, ты… ты… Я тепе покашу, Тиллон!

Хендриксон опустил голову и сжал кулачищи. Я отступил еще на шаг и крепче ухватился за бутылку. Я держал ее за спиной на уровне бедра. Он этого еще не видел.

— В тюрьме, да? — переспросил я. — Да у тебя самого было несколько ходок, верно, Пит? Будешь меня доставать — опять туда отправишься.

Это было всего лишь предположение, но оно его на секунду остановило. Трудно ошибиться, предположив, что клиент магазина «Рай низких цен» побывал за решеткой.

— Ну и што? — фыркнул он. — Я пыл в тюрьме и свое отсидел. Это сюда совсем ни при шем. Ты…

— А как насчет срока за изнасилование? — спросил я. — А ну, признавайся, черт тебя дери! Скажи только, что ты этого не делал! Скажи, что не трогал эту бедную больную замухрышку!

Я попер как танк, не давая ему и слова вставить. Я чертовски хорошо знал, что он ее трогал, и мысль об этом сводила меня с ума.

— Ну, давай же, здоровенный ты урод, — подначивал я его. — Иди сюда — ты у меня получишь!

И он ринулся на меня.

Я отшагнул в сторону, размахнувшись бутылкой, словно битой, и едва не поскользнулся в грязи. Я вмазал Хендриксону поперек переносицы, его ноги разъехались, он повалился на землю, но успел зацепить меня правой рукой. Его кулак врезался мне в грудь под самым сердцем. И если бы я не уперся спиной в стену, то рухнул бы тоже.

На секунду я скрючился, хватая ртом воздух. Потом собрался с силами и поковылял туда, где лежал Хендриксон.

Он был в сознании, но бороться уже не мог. Незачем было пинать его в голову или снова колотить бутылкой. Я сгреб его за шиворот, подтащил к стене здания и усадил так, чтобы он был укрыт от дождя и чтобы на него случайно не наехала машина. Потом откупорил на ближайшем камне бутылку пива и сунул ему в руку.

Похоже, такого обращения он не ожидал. Или не привык к такому. Он поднял на меня взгляд побитой собаки. Охваченный внезапным порывом — а может, это было предчувствие, — я достал из кармана пять долларовых банкнот и бросил их ему на колени.

— Извини, что так вышло с работой, — сказал я. — Может, я помогу тебе найти другую… Хочешь? Сказать тебе, если узнаю о чем-то стоящем?

Хендриксон медленно кивнул, вытирая кровь под носом:

— Я хошу, та. Н-но… но пошему, Тиллон? Мисстер Тиллон. Пошему ты сначала сделал так, а потом ты…

— Не было выбора, — ответил я, пожав плечами. — Если фирма говорит, чтобы я вернул деньги, я должен вернуть. Ты сказал, что хочешь драться, и я стал драться. А когда я сам решаю… ну, ты же сам видишь — я с тобой как с братом, которого потерял и вновь обрел. Даю тебе наличные из собственного кармана, пытаюсь найти для тебя новую работу.

Пит сделал глоток, потом другой. Затем рыгнул и покачал головой.

— Эт-то плохо, — пробормотал он. — Пошему ты это сделал… мис-стер Тиллон? Такой кароший шеловек, зашем рапотал на плохих шеловек?

Я сказал ему, что он затронул важную тему: похоже, я такой хороший парень, что другие этим злоупотребляют. Посоветовал ему не принимать все это близко к сердцу и поспешил домой.

Ребра мои чертовски болели, к тому же Стейплз никак не шел у меня из головы. Но, несмотря на боль и беспокойство, я прямо-таки помирал со смеху… Ну и тип! Если люди будут и дальше говорить мне, что я хороший парень, я, того и гляди, начну им верить. И все-таки… да что же такого чертовски смешного? Над чем, черт подери, я смеялся?

Я никому не делал зла, если этого можно было избежать. Я давал многим людям поблажку, даже если в этом не было необходимости. Как сегодня, например; да, возьмем хоть сегодняшний день. Неплохо, а? Да, черт подери, лучше некуда! Сколько еще парней пожалели бы Мону и протянули бы руку парню, который пытался их убить?

Пит попал в самую точку. Дело было не во мне, а в работе. Если бы я знал, как от нее избавиться… Какое там — я даже не знал, как меня угораздило в нее ввязаться… Я…

Вот вы когда-нибудь думали о работе? То есть о том, как люди впрягаются в ту или иную лямку? Бывает, видишь, как кто-то стрижет собак, а кто-то ходит вдоль обочины с лопатой, сгребая лошадиный навоз. Тут хочешь не хочешь, а задумаешься: почему бедолага этим занимается? С виду он вроде бы расторопный парень — не тупее прочих. Какого же черта он зарабатывает на жизнь таким образом?

Ты усмехаешься и смотришь на него свысока. Думаешь, что он псих, — ну, вы понимаете, о чем я, — или же напрочь лишен честолюбия. Но если хорошенько посмотришь на себя, то уже не будешь дивиться на этого парня… Руки и ноги у тебя на месте. Здоровье тоже в порядке, внешность что надо и честолюбие, — в общем, брат, все при тебе. Ты молод (думаю, тридцать лет — это еще молодость) и силен. Пусть ты не слишком образован, но знаешь множество людей, которые попадают наверх, проучившись и меньше твоего. И при всем, что имеется у тебя в наличии, ты немногого добился в жизни. И что-то тебе подсказывает, что уже вряд ли добьешься большего.

И хотя сейчас, конечно, ничего не изменить, ты не перестаешь надеяться.

Не перестаешь задавать себе вопросы…

…Может, ты был слишком честолюбив. Может, в этом вся штука. Делать карьеру сорок лет — от мальчика на побегушках до президента компании — это не для тебя. Тогда ты записался в бригаду, распространявшую журналы по обоим побережьям. Потом подвернулась хорошая возможность торговать щетками, — по крайней мере, она казалась хорошей. И ты занимался этим, пока не подворачивалось дельце, более выгодное с виду. А потом переключался на что-нибудь еще. Элитный кофе и чай, столовые приборы, грошовая страховка, купоны на печать фотографий, кладбищенские участки, чулки, травяные настойки и бог знает что еще. Ты клянчил деньги в пользу благотворительных организаций. Скупал старое золото. Потом опять возвращался к журналам, и щеткам, и кофе, и чаю. Ты неплохо зарабатывал — иногда по паре сотен в неделю. Но когда прикидывал, сколько заработано в среднем (бывали ведь и неудачные недели), выручка оказывалась не так уж велика. Пятьдесят или шестьдесят долларов в неделю… ну, может, семьдесят. Наверное, больше, чем можно было заработать на заправке или торгуя газировкой. Но за эти деньги приходилось из сил выбиваться, а в то же время ты как будто топтался на месте. Ты все еще был там, откуда начал. А ведь ты уже давно не мальчишка.

Тут ты приехал в какой-то городок, и на глаза тебе попалось объявление. Нужен человек для торговли на выезде и сбора долгов. Стоящее дело для трудолюбивого парня. И ты подумал: может, это как раз то, что нужно? Похоже, нормальная работа, да и городок вроде неплохой. И вот ты согласился на эту работу и бросил якорь в этом городе. Конечно же, и с работой, и с городом вышла промашка: они оказались ничем не лучше того, что ты знал прежде. Работа мерзкая. Город мерзкий. Ты себе мерзок. И с этим, черт возьми, ничего не поделаешь.

Все, что тебе остается, — делать свое дело, как остальные. Как тот парень, который стрижет собак, и тот парень, который убирает лошадиный навоз. И ненавидеть это. Ненавидеть себя.

И надеяться.

4

Мы жили в маленькой четырехкомнатной халупе на краю деловой части городка. Район не так чтобы первосортный — понимаете, о чем я? С одной стороны дома — свалка автомобилей, с другой — железнодорожная ветка. Впрочем, по нашему вкусу и этот район был неплох. Мы жили там точно так же, как жили бы в любом другом месте. Дворец ли, хижина ли — результат один. Даже если бы наше жилье и не было халупой, то вскоре оно ею стало бы.

Стоило нам только туда въехать.

Я вошел в дом, снял пальто и шляпу. Положил их на чемодан с образцами — по крайней мере, он был чистым — и огляделся. Пол не подметен. В пепельницах полно окурков. Повсюду раскиданы вчерашние газеты. А… черт возьми, все не слава богу. Только грязь и беспорядок, куда ни посмотри.

Кухонная раковина полна грязных тарелок; вся плита заставлена липкими, жирными сковородками. Похоже, Джойс только что поела и, конечно же, оставила масло и все прочее на столе. И вот теперь тараканы пировали вовсю. Они вообще прекрасно устроились у нас, эти тараканы. Им, черт подери, перепадало куда больше еды, чем мне.

Я заглянул в спальню. Похоже, по ней прокатился циклон. Циклон и пыльная буря в придачу.

Я ногой распахнул дверь ванной и вошел.

Кажется, день для моей дражайшей выдался удачный. Всего семь часов вечера, а она уже почти одета. Не сказать, что одежды было много: только пояс для чулок, чулки да туфли. Но для нее и это — уже кое-что.

Она мазала губы помадой и скосила на меня глаза, глядя в зеркальце аптечки.

— А, — с ленцой произнесла она, — так и есть — сам король! И так же вежлив, как обычно.

— Ладно, — сказал я. — Можешь снова напялить свою ночнушку. Я тебя уже видел и хочу заметить, что среди уличных девиц попадаются получше.

— Ах вот оно что? — Глаза ее сверкнули. — Поганый ты ублюдок! Как вспомню всех тех хороших парней, которым я по очереди отказала, чтобы выйти замуж за тебя, я…

— Отказала? — переспросил я. — Ты хочешь сказать — обслужила в порядке очереди, да?

— Проклятый лжец! Да я н-никогда… — Она уронила помаду в раковину и резко повернулась ко мне. — Долли, — пробормотала она. — Ах, Долли, милый! Что же с нами такое?

— С нами? Что значит «с нами»? — спросил я. — Я каждый день вкалываю до потери сознания. Работаю как вол, и что, черт подери, я за это получаю? Ни черта я не получаю, так-то. Ни нормальной еды, ни чистой кровати, ни хотя бы стула, куда я мог бы сесть, чтобы меня тут же не затоптали полчища тараканов.

— Я… — Она прикусила губу. — Я знаю, Долли. Но они опять появляются, эти насекомые, что бы я ни делала. Вожусь с утра до ночи, а проку чуть. В общем, наверное, я просто устаю, Долли. Как бы я ни старалась, все без толку. Ну просто все из рук валится. Раковина вечно засоряется, в полу большие щели и…

— А как насчет других мест, где мы жили? Небось там у тебя чистота была идеальная?

— Мы никогда не жили в приличной квартире, Долли. В такой, где я могла бы себя проявить. Всегда были халупы вроде этой.

— Ты, верно, хочешь сказать, что они стали халупами, — заметил я. — После того, как ты пустила все на самотек — бездельничала только и слонялась почем зря. Тебе просто наплевать — вот в чем штука. Знаешь, ты бы видела, как приходилось вкалывать моей матери, чтобы привести наше жилье в порядок. Семеро детей в квартире на солнечную сторону, без горячей воды, но все блестело, и ни пылинки…

— Ладно! — завопила Джойс. — Я же не твоя мамочка! И не равняй меня с другими женщинами! Я — это я, понял? Я, я!

— Нашла чем гордиться.

Она открыла и закрыла рот. Потом смерила меня долгим взглядом и снова повернулась к зеркалу.

— Хорошо, — сказал я. — Хорошо. Ты сказочная принцесса, а я хам. Знаю, что тебе приходится нелегко. Знаю, что было бы куда лучше, зарабатывай я больше денег, и, видит Бог, я бы этого хотел. Но у меня не получается, и ничего тут не попишешь. Так почему бы не радоваться тому, что есть?

— Хватит уже разговоров, — оборвала меня Джойс. — Так и знала, что толку от них никакого.

— Черт побери, я же прошу прощения. Я целый день мотался под дождем, пока ты валялась в постели, и вот прихожу в этот чертов свинарник, мне тошно и погано и…

— Пой, пой, — вставила она. — Пой, король.

— Я же говорю — извини меня! — повторил я. — Я прошу прощения. А теперь — как насчет того, чтобы согнать твоих любимчиков со жратвы и приготовить мне ужин?

— Сам готовь свой проклятый ужин. На тебя все равно не угодишь.

Она отложила помаду и взяла карандаш для бровей. Дикая, слепящая боль пронзила мне лоб.

— Джойс, — сказал я, — я же извинился. Я прошу тебя приготовить мне ужин, Джойс. Пожалуйста, понимаешь? Пожалуйста!

— Проси-проси, — уперлась она, — хрен допросишься, ля-ля-ля.

И продолжала возиться с карандашом для бровей. Можно подумать, меня тут просто не было.

— Детка, говорю же — я не шучу. Лучше бы тебе поджать хвост и топать на кухню, пока я его не оторвал. А будешь дальше кобениться, придется тебе таскать его за собой в сумке.

— Ну разве ты не прелесть? — сказала она.

— Джойс, я просто предупреждаю. Даю тебе последний шанс.

— Да здравствует король! — Она издала чмокающий звук. — Этот поцелуй тебе, король.

Я размахнулся от пояса и выдал нежнейший хук, на какой только был способен. Она крутанулась на каблуках и плюхнулась спиной прямо в ванну, полную грязной воды. Господи Исусе, ну и видок у нее был!

Я, смеясь, прислонился к двери. Она выкарабкалась из ванны, роняя грязную мыльную пену, и потянулась за полотенцем. Знаете, я ведь не сделал ей больно. Черт подери, покажи я свой настоящий хук, я бы ей голову свернул!

Она принялась вытираться и сперва ничего не говорила, а я уже не смеялся. Потом она сказала одну вещь, жутко смешную, а в то же время и грустную. Сказала так задумчиво и мягко, словно важнее этого ничего не было на свете.

— Это мои последние хорошие чулки, Долли. Ты порвал мои единственные чулки.

— А, черт. Достану я тебе чулки. Поищу в чемодане с образцами.

— Те я не могу носить. Они по щиколотке не садятся. Верно, придется мне идти с голыми ногами.

— Идти? — переспросил я.

— Я ухожу. Сейчас. Сегодня. Ничего мне от тебя не нужно. Заложу часы и кольцо — хватит на то, чтобы прокормиться, пока не найду работу. Все, чего мне хочется, — это уехать отсюда.

Да вали ты на здоровье, коли так приспичило, сказал я ей, туфли-то к полу не прибиты.

— Сначала только обмозгуй хорошенько, что да как. Лучше бы тебе перекантоваться тут, пока не нашла работу. В нашем-то городишке с ночными клубами туго.

— Что-нибудь найду. Я ведь не обязана оставаться в этом городе.

— Какого же черта ты раньше не искала работу? — спросил я. — Если бы ты тоже что-то приносила в дом, если бы хоть немного старалась…

— С какой стати? С чего бы мне это в голову пришло? Я что, должна горбатиться ради парня, который и в церкви слова доброго не скажет? — чуть не взвизгнула она и добавила уже спокойнее: — Ладно, Долли, я все это сто раз уже говорила. Я — это я, а не кто-нибудь другой. Может, я должна была больше стараться, а может, и ты, но мы не старались, и все было бы точно так же, начни мы сначала. А теперь, если позволишь… мне надо привести себя в порядок…

— Откуда вдруг такая скромность? — удивился я. — Мы пока что еще женаты.

— Ничего, недолго осталось. Не мог бы ты теперь выйти, Долли, пожалуйста?

Я пожал плечами и вышел за дверь.

— Ладно, — сказал я. — Я еду в центр, раздобуду чего-нибудь поесть. Удачи тебе и наилучшие пожелания ребятам из полиции нравов.

— Д-Долли… и это все, что ты можешь сказать в такую минуту?

— А что, по-твоему, я должен говорить? «Питер, Питер — тыкв любитель»?[2]

— А т-ты разве… Ты не хочешь поцеловать меня на прощанье?

Я кивнул на зеркало:

— Это? Угадай с трех раз, пупсик. Правильный ответ — «нет».

Я вышел из ванной, подставив спину как чертов дурак, и в следующую же секунду получил массажной щеткой по черепу. Боль была жуткая, и ругательства, которые летели мне вслед, не слишком ее облегчали. Но я уже не стал бить Джойс и даже браниться с ней. Решил, что сказано достаточно. И сделано достаточно.

Я погрузил чемодан с образцами в машину и отправился в город.

Убил пару часов — ужинал и мухлевал с карточками клиентов, а потом вернулся домой.

Она ушла, но память по себе оставила — если вы понимаете, о чем я. Уж она постаралась, чтобы я надолго ее запомнил. Окна спальни были открыты нараспашку, и кровать вымокла от дождя. Моя одежда… в общем, с одеждой было покончено.

Она полила чернилами все мои рубашки. Ножницами вырезала здоровенные дырки в моем костюме, моем единственном запасном костюме. Все мои галстуки и носовые платки искромсала в клочья. Все носки и белье затолкала в унитаз.

Говорил же я вам, что она шикарная малютка? Настоящая куколка. Надо будет сделать ей что-нибудь приятное, если, не ровен час, снова ее повстречаю.

Я постарался навести порядок, ну, насколько это было возможно, и только часа в два ночи наконец управился и вытянулся на диване. Обессилевший, разозленный, удивленный. Ну не мог я этого понять. Зачем, если парень ей не нравился и она не пыталась с ним ужиться, она из кожи вон лезла, чтобы его заполучить?

Я встретил ее в Хьюстоне года три назад. Я был главным в бригаде, продававшей журнальные подписки, а она торговала сигаретами в дешевом кабаке — я почти каждый вечер заходил туда отдохнуть. В общем, она с самого начала на меня нацелилась. Прилипала к моему столу так, что ее можно было принять за скатерть. Каждый раз, когда я делал глоток, ее лицо просвечивало сквозь дно бокала. Так, слово за слово, и я уже стал провожать ее домой после работы. А что еще остается делать парню, если девчонка на него вешается? Пару раз я проводил ее до дверей, а потом она позволила мне зайти. У нее была самая чудная однокомнатная квартирка, какую только можно себе представить. И наверное, с приходящей уборщицей, так что Джойс оставалось только следить за собой, и она неплохо с этим справлялась. Впрочем, не то чтобы я очень хорошо осмотрел квартиру. Я тогда кое о чем другом думал. И сказал: «Милая, а как насчет?..» И тут — бах! Размахнулась и врезала мне по морде. Я вскочил со стула и собрался уходить. Она — в слезы. Сказала, что я бы не считал ее хорошей девушкой, если бы она мне позволила; что я бы не захотел на ней жениться и еще припомнил бы потом. А я ей: «Ну-ну-ну, милая, за кого ты меня принимаешь?»

Нет, погодите! Кажется, я все напутал. По-моему, это было с Дорис — девицей, на которой я был женат до Джойс. Да, похоже на Дорис — а может, Эллен? Хотя какая разница? Все они одинаковы. Все поступили со мной на один манер. В общем, я спросил: «За кого ты меня принимаешь?» И она ответила… они ответили: «За хорошего парня». Я…

…Тут я уснул.

5

Торговая сеть «Рай низких цен» насчитывала семьдесят пять магазинов по всей стране. Я расскажу вам о том, на который работал я, и по нему вы сможете судить обо всех остальных.

Находилось это здание с фасадом всего-то двенадцати футов в ширину в небольшом переулке, между лавкой чистильщика обуви и фруктовым лотком. У магазина — две маленькие витрины, примерно по сотне предметов в каждой. Мужские костюмы, женские платья, рабочая одежда, купальные халаты, наручные часы, туалетные наборы, сувениры — больше вещей, чем я могу перечислить. Зачем было все это выставлять, непонятно, потому что покупатели с улицы заходили к нам раз в год по обещанию. Почти всю торговлю вели на выезде — я и еще пяток ребят.

Оборот был тысяч пятнадцать в месяц, а план по сборам с должников мы выполняли процентов на семьдесят пять. Это вроде бы немного, но зато у нас была хорошая наценка. Когда наценка процентов триста, сборы могут быть не такими уж большими. При таком раскладе можно и с оборотом в пятнадцать тысяч жить куда лучше, чем многие магазины с оборотом в пятьдесят.

В то утро я слегка припозднился, так что другие, с позволения сказать, коммивояжеры уже ушли. Грузный парень — клиент, зашедший «просто посмотреть», — перебирал мужские пиджаки на вешалке. Стейплз был в офисе, в дальнем конце магазина, отделенном от остального пространства прилавком от стены до стены.

В магазинах «Рай низких цен» не было обычных офисных сотрудников. Только менеджеры по кредитам вроде Стейплза. Я выложил на прилавок карточки со счетами клиентов и наличные, и Стейплз принялся за сверку.

Он был невысокого роста, лет пятидесяти, седой, с брюшком и по-детски пухлыми губами. В те времена, когда старина Стейплз еще сам ходил по домам, его прозвали Плаксой. Возникал он, бывало, на пороге у какого-нибудь несчастного ублюдка, а может, заваливался к бедолаге на работу — и принимался рыдать да завывать, точно хотел, чтобы его услышали в соседнем округе. Силой он действовать не мог, поэтому давил на нервы. Должникам волей-неволей приходилось раскошеливаться, чтобы только избавиться от него.

Говорил Стейплз как-то по-бабьи, но вроде не пришепетывал, хотя казалось, что вот-вот начнет. Он закончил сверку и приветливо мне улыбнулся. Он снял очки, медленно их протер и снова надел.

— Фрэнк, — сказал он, — ты меня разочаровал. Крайне, крайне разочаровал.

— Да? — спросил я. — А что такое-то?

— Такая неуклюжесть, Фрэнк. Такая нелепая бестолковость. В наше время мы куда лучше обтяпывали такие дела. Почему, скажи на милость, ты не украл деньги со счета прибылей и убытков, с неактивного счета «п. и у.»? Будь у тебя хоть немного мозгов, ты мог бы скрывать свои махинации годами.

Он грустно покачал головой, точно готов был заплакать.

Я принужденно засмеялся:

— Украл? Что это за ерунду ты лепишь, а, Стейплз?

— Ах, Фрэнк, прошу тебя! — Он помахал ладонью. — Не хочешь по-доброму — тебе же хуже. Так вот, вчера мне позвонил работодатель Пита Хендриксона — точнее сказать, его бывший работодатель. Похоже, наши методы ведения бизнеса произвели на него не самое приятное впечатление, и он был вынужден мне об этом сообщить.

— И что с того? — спросил я.

— Фрэнк…

— Ладно. Я занял тридцать восемь долларов. Верну их тебе к концу этой недели.

— Понятно. А как насчет остального?

— Какого еще остального? — спросил я. — Что вообще за лажа?

Но я знал, что все это без толку. Он вздохнул и скорбно покачал головой:

— У меня хватило времени только на выборочную проверку твоих счетов, Фрэнк, но я уже обнаружил дюжину… э-э… растрат. Почему бы тебе не снять с души грех, мой мальчик? Просто назови мне общую сумму недостачи. Я же все равно узнаю.

— Я ничего не мог поделать, — признался я. — Все из-за дождя. Сейчас наконец распогодилось, и если ты дашь мне всего несколько недель…

— Общая сумма, Фрэнк?

— Вот, у меня все записано. — Я достал записную книжку и показал ему. — Сам видишь — я собирался все вернуть. Черт, если бы я не думал их вернуть, стал бы я вести учет, а?

— Что ж, пожалуй, — протянул он, поджав губы. — Пожалуй, ты стал бы вести учет. По крайней мере, я бы на твоем месте стал. Чтобы лучше выглядеть в таких малоприятных непредвиденных обстоятельствах, как нынешние.

— Погоди минутку, — сказал я. — Я…

— Триста сорок пять долларов, да? Может, наскребешь их, как хороший мальчик, и будем считать дело закрытым?

— Я выпишу тебе чек, — предложил я. — Ради бога, Стейплз, будь у меня деньги, будь у меня возможность выпросить или занять, я бы не стал брать отсюда.

— Гм… Наверное. А как насчет твоей машины?

— Какой машины? Обратись в кредитную компанию.

— Мебель?

— У меня ее нет. Я снимаю меблированную квартиру. Говорю тебе, Стейплз, нет у меня денег и раздобыть их негде. Все, что я могу, — это…

— Понятно, — перебил меня он. — Что ж, все это, конечно, из рук вон плохо, не правда ли? Прямо-таки угнетающе. Мстительность не в традициях нашей фирмы, но… полагаю, ты знаком с законами этого штата? Все, что свыше пятидесяти долларов, считается кражей в особо крупных размерах.

— Послушай, а тебе-то это зачем? Черт возьми, тебе-то какая польза от того, что засадишь меня в тюрьму? Господи, да если ты просто…

— Ну, польза может быть немалая, — ответил Стейплз. — Человек перед угрозой длительного тюремного заключения часто вспоминает о возможностях, которыми прежде пренебрегал. Так мне подсказывает опыт.

— Но я не могу! Ничего не выйдет! — воскликнул я. — Нет никого, кто мог бы мне помочь. Я сто лет не видел никого из родственников, к тому же они чертовски бедны. У меня нет близких друзей или…

— А как насчет твоей жены?

— Говорю же тебе — у меня есть только один способ достать эти деньги. Дай мне шесть недель. Дай месяц. Дай три недели. Я буду работать без выходных по шестнадцать часов в день, пока… Ты должен, Стейплз! Всего несколько недель, а…

— Ах, я никак не могу на это пойти, Фрэнк! — твердо сказал Стейплз, покачав головой. — Я бы и рад, но, честное слово, не могу… Офицер!

— Ради всевышнего… Офицер?

Это был тот самый парень, которого я принял за клиента, зашедшего «просто посмотреть». Поигрывая зубочисткой во рту, он вальяжной походкой подошел сзади и сдавил мой локоть.

— Ладно, малыш, — сказал он. — Нам пора уходить. Можешь попрощаться.

Стейплз одарил полицейского лучезарной улыбкой. Улыбнулся и мне:

— Я терпеть не могу прощаться, Фрэнк. Может, просто скажу тебе «до свиданья»?

6

Возможно, это покажется смешным, но в тюрьму я угодил впервые в жизни. Сущая правда, вот вам крест. Я объездил страну вдоль и поперек, в свое время побывал во всех штатах, и некоторые дела, что я проворачивал, были пострашнее шлюхи с гвоздильной фабрики. Но за решетку я не попадал ни разу. А все вокруг — попадали. Парни, работавшие на той же улице, в доме напротив. Но только не я. Думаю, что с виду я не похож на человека, способного переступить черту. Я могу разговаривать и вести себя таким образом, но по моему виду не скажешь, что я такой. Да я и не чувствую себя таким, если вы понимаете, о чем речь.

Было около десяти утра, когда они оформили протокол и заперли меня в камеру предварительного заключения. Я осмотрелся и, хотя, как сами видите, я далеко не сноб, все же пошел в угол и сел в одиночестве. Ну не мог я свыкнуться с мыслью, что попал сюда. Не мог я поверить, что оказался в одной компании со всеми этими парнями, которые наверняка были те еще гуси. Я, старина Долли Диллон, в тюряге по обвинению в краже в особо крупных размерах? Полный бред. Казалось, все это мне снится.

Я был тертый калач, но весь день продолжал думать, что Стейплз смягчится. Поймет, что, сидя в тюрьме, я не смогу ничего заработать, снимет обвинения и позволит мне отработать долг. Я думал об этом, надеялся на такой исход и подготовил для Стейплза предложение. Квартира была оплачена на месяц вперед, и взнос по кредиту на машину я тоже внес. Я собирался ему сказать: «Слушай, Стейплз, вот как мы с тобой поступим. Купи мне пару талонов на обед, заплати за бензин и масло, а все, что я заработаю…»

Тут я вспомнил, что магазин должен мне за работу. За два, точнее, за два с половиной дня, если учитывать и это утро. Черт подери, вот уже и двадцать пять долларов. Значит, весь мой долг сводился… скажем, к трем сотням долларов, если округлить. Бог ты мой, о такой сумме и говорить смешно! Я мог заработать ее в два счета, особенно теперь, когда Джойс отвалила.

Я знал, что Стейплз меня вытащит. Правда. Я это знал.

И наверно, вы уже догадались, что ничего подобного он не сделал.

Начался и закончился следующий день. Тут я стал думать о других зацепках, о других возможностях отсюда выбраться. На них было не больше надежды, чем на Стейплза, но я все время перебирал их в голове. Может, какая-нибудь бригада приедет в город, зная, на что я способен, и тогда они все скинутся — как-нибудь разведают, где я, — и… А может, мне полагалась премия от одной из фирм, на которые я работал прежде, и так вышло, что чек должен прийти только сейчас. А может, кто-то из моих родичей на Восточном побережье приказал долго жить и мне кое-что причитается по его страховке. А может, Дорис принесет мне денег. Или Эллен. Или… или еще кто-нибудь. Проклятье, кто-то должен мне помочь! Что-то должно произойти.

Никто мне не помогал, ничего не происходило. С этим не хотелось мириться, но в конце концов до меня дошло, что так все и будет. Я попался. Хватит себя обманывать.

Я подумал о Моне — ведь именно она стала причиной моих неприятностей. Если бы я не взял деньги Пита Хендриксона, чтобы расплатиться за то серебро, Стейплз меня бы не раскусил. Я обзывал себя чертовым дураком и другими словечками, кажется, немного побранил и Мону. Но вообще-то, я ругал ее вполсилы. Я знал: будь у меня возможность, я бы снова поступил так ради нее, а потому не держал на нее зла. Да и как можно злиться на такую милую, беспомощную детку?

Я сидел в углу камеры, в сторонке от всех, думал о ней, и мне становилось тепло и приятно. Я вспоминал ее в тот день. Как она подошла прямо ко мне, обвила руками и положила голову мне на грудь. Как стояла там — голая, дрожащая. И обнимала меня крепче и крепче, и мне уже казалось, что мы одно целое.

Она была не от мира сего, эта малышка. Не такая, как те проклятые шлюхи, с которыми я вечно якшался. Вот с такой деткой я бы с удовольствием связал свою жизнь. Ради нее сделал бы все на свете, потому что знал: она сделает все на свете для меня и я могу спокойно ехать по своим делам.

Меня тревожило, что она подумала, когда я за ней не вернулся. Меня тревожило, что с ней теперь случится. Закрыв глаза, я видел все как наяву: на пороге появляются разные парни, старуха предлагает им… а Мона… Мона там, в спальне…

Я быстро открыл глаза. Заставил себя не думать о ней, а вместо этого начал вспоминать дом, где она жила.

Знаете, почти в тот самый момент, когда я переступил порог этого дома, у меня возникло чувство: что-то здесь не так. Тогда я еще не мог сообразить, в чем дело, а потом навалилось слишком много забот и было не до того.

Но теперь до меня наконец-то дошло: в доме совсем не было фотографий. Я имею в виду — фотографий людей.

Наверное, я побывал в десяти тысячах старых домов — домов, где живут старые люди. И повсюду на стенах была масса фотографий. Бородатые мужчины с расстегнутыми воротниками. Женщины в платьях с закрытым воротом и рукавами типа «окорок». Мальчики в костюмах Бастера Брауна[3] и девочки в матросках и штанишках. Дедушка Джонс, дядя Билл и тетя Хэтти. Дети кузины Сьюзи… Все старые дома таковы. Везде есть такие фотографии. Но в этом доме я, черт подери, не увидел ни одной.

Эта мысль все время крутилась у меня в голове, и я наконец подумал: «Ну и что? Тебе-то какое дело?» Знаете, я даже разозлился на себя: думать о таком, да еще и в том месте, где я оказался! В общем, я перестал об этом думать и снова начал беспокоиться о себе; прошло немало дней, прежде чем я вернулся к этой мысли. Но к тому времени…

Даже не знаю. Решайте сами. Может, в любом случае было бы слишком поздно.

Может, в любом случае все закончилось бы тем же самым… Я попал в тюрьму в среду утром. В пятницу днем мне должны были предъявить обвинение. В тот день около двух зашел надзиратель и отвел меня в душевую. Я помылся и побрился в его присутствии, а потом он выдал мне мою одежду.

Я оделся. По длинному коридору, через множество дверей тюремщик провел меня в приемную. Он сообщил мое имя полицейскому за конторкой. Тот выдвинул ящик, пролистал пачку конвертов и швырнул один из них на стол.

— На, проверь, — сказал он мне. — Если чего-то не хватает, скажи прямо сейчас.

Я открыл конверт. Там были мой кошелек, ключи от машины и талон с полицейской стоянки.

— Ну, все? — спросил он. — Тогда черкани-ка вот тут.

Я расписался в получении. Как-то у них странно устроено, подумал я, на черта столько возни лишь для того, чтобы я предстал перед судьей? Но, как уже говорил, я еще никогда не был в тюрьме и решил, что им, наверное, виднее.

Я положил вещи в карман. Дверь на улицу была открыта, и я подумал: о боже, все бы отдал, только бы оказаться там…

Тюремщик зашел за конторку. Он стоял возле бачка с водой, полоскал рот и сплевывал в большой медный таз. Казалось, он напрочь обо мне забыл. Я стоял и ждал.

Наконец полицейский поднял на меня глаза:

— Эй, парень, тебе что, здесь нравится?

— Да как-то уже попривык, — промямлил я.

— Вали-ка отсюда, — сказал он. — Какого черта ты здесь ждешь? Все свое барахло получил, да?

— Да, сэр, — ответил я. — Большое вам спасибо, сэр!

И выбежал из этого проклятого места так быстро, что, бьюсь об заклад, даже тени не отбрасывал.

Я ведь был уверен, что это ошибка, понимаете? Что они спутали меня с каким-то другим парнем. Я не представлял себе, что могло быть как-то иначе.

Я сел в свою машину, стоявшую на полицейской парковке. Рванул оттуда со скоростью пули и, наверное, проехал четыре или пять кварталов, прежде чем оклемался и сбавил скорость.

Нет, так легко я не отделаюсь. Интересно, как далеко я надеялся удрать на купленной в кредит машине и с жалкими двумя долларами в кармане? Может, полицейские сваляли дурака, а может, Стейплз решил дать мне поблажку? В любом случае не худо бы его проведать. Если он готов играть по-честному — отлично. Если нет, тоже неплохо. По крайней мере, оторву его поганый хвост, прежде чем вернусь за решетку.

Я припарковался чуть поодаль от магазина. Потом подкрался к окну и заглянул сквозь стеклянную дверь.

Стейплз стоял примерно посередине прохода, спиной ко мне, — похоже, пересчитывал выручку.

Я рванул дверь и вошел. Стейплз вздрогнул и обернулся.

Он быстро шагнул мне навстречу, протягивая руку для пожатия:

— Мой дорогой мальчуган! Я так рад, что они тебя быстро выпустили. Я просил их не задерживать тебя ни минутой больше, чем требуется. Дал им понять, Фрэнк, что это очень срочно.

— Что ж, ладно, — ответил я. — Я же не возникаю, пойми. Но если хочешь знать мое мнение, три дня — это не так уж скоро.

— Но, Фрэнк, — развел он руками, — какие три дня? Твоя жена вернула мне деньги не больше часа назад.

7

Моя жена? Жена, которой у меня уже вроде как нет, взяла и выложила капусту? Да не может того быть. Черта с два она раскошелилась бы, даже если бы ей вдруг подфартило.

Стейплз взглянул на меня выжидающе:

— Хочешь сказать, ты об этом не знал? Она не сказала тебе, что хлопочет, чтобы тебя выпустили?

В его голосе была мурлыкающая, самодовольная нотка. Я не знал, в чем дело или о чем он думает. Но с таким парнем, как он, не стоит делиться своими бедами.

— В общем-то, я знал, что она пытается найти деньжат, — протянул я, — но не думал, что и вправду найдет. Пожалуй, ты оказался прав. Никогда не знаешь, на что способны близкие, пока тебя не припрут к стенке.

— Гм… — Он кивнул, пристально глядя на меня. — Я вот что подумал. Понимаешь, в магазин звонили разные люди, спрашивали о тебе. Клиенты, которые оформили покупку по каталогу и теперь ожидают доставки. Я объяснил им ситуацию — сказал, что у тебя вышла недостача и…

— Отлично, — перебил его я. — Ты бы еще в газетах об этом раструбил.

— Ну же, Фрэнк. Я ведь только старался тебе помочь. Ты ведь, если захочешь, можешь быть очень даже обаятельным, вот я и подумал: возможно, кто-то из твоих клиентов пожелает вызволить тебя из беды.

Я покачал головой. Похоже, этот парень, черт его дери, окончательно свихнулся.

— Пожелают они, как же. Тут ведь «Сакс Пятая авеню», и мои клиенты сплошь миллионеры. И мне не приходится чуть ли не дубиной выбивать из них каждый доллар.

— Что ж, — со смущенной улыбкой сказал Стейплз, — наверное, надежда и вправду была слабая. Но… я хотел сказать, что твоей жены не было среди тех, кто справлялся о тебе по телефону.

— И что? — спросил я.

— Ничего, — поспешно ответил он. — Само собой, ты бы позвонил ей из тюрьмы. Мне просто показалось весьма любопытным, что твоя жена сюда не звонила, но передала деньги с другой женщиной. Я думал, может быть… э-э…

Я пожал плечами. Это показалось любопытным ему!

— Ладно, будем говорить начистоту, — сказал я. — Я не звонил жене. Я обзвонил всех этих поденщиц и судомоек, которые числятся среди моих клиенток, и сказал им: деньги на бочку — или между нами все кончено.

— Фрэнк, я серьезно! — Стейплз хлопнул меня по плечу. — В сущности, та женщина — девушка, — что принесла деньги, была вполне привлекательна. Довольно неряшлива и потрепанна, но совсем не дурна.

— Должно быть, это Франсес Смит, — предположил я. — Соседская девчонка. Похоже, Джойс нашла работу и прислала Франсес, чтобы передать деньги.

Я закурил с небрежным видом и уронил спичку на пол. Огонек в глазах Стейплза, нетерпеливый и хитрый, постепенно угас.

— Что ж, Фрэнк. Раз уж ты теперь здесь…

— Раз уж я теперь здесь, — перебил я его, — то заберу деньги, которые мне причитаются.

— Ну же, Фрэнк, — надул губы Стейплз. — Неужели ты на меня сердишься? Неужели хочешь уволиться?

— Вообще-то, — начал было я, — я просто подумал, что…

— Отнюдь нет. Я уверен, что начиная с сегодняшнего дня ты будешь особенно щепетилен. Уж придется, сам понимаешь. А приступить к работе можешь хоть сейчас, если хочешь.

Я сказал, что порядком измотан и лучше бы подождать с работой до понедельника. Стейплз разрешил мне взять двадцать долларов в счет моего заработка, и я поехал домой.

В квартире воняло, как в сточной канаве. Смердело плесенью и гниющей едой. Я выгреб все из холодильника и свалил на стол, к остальной дряни. Потом просто завернул все в скатерть вместе с тарелками, кастрюлями и прочим и выбросил эту мерзость в мусорный бак.

Я распахнул все окна и развесил постельное белье на веревках. Предстояло еще много чего сделать — в этом жилище всегда было так. Но пока что я решил остановиться. Навалилась какая-то слабость после всех пережитых волнений и нервного напряга. Я очень устал, и меня уже мало интересовало, что за незнакомка меня вызволила и зачем она это сделала.

Может, выяснится, что это все-таки была ошибка.

Стемнело. Я закрыл окна и задернул шторы. В тюрьме я почти ничего не ел: не мог хлебать это пойло. Теперь я, само собой, порядком проголодался. Но в буфете не было ни черта — только кофе и полпинты виски. Я отнес виски в гостиную и хорошенько отхлебнул.

Я откинулся на спинку дивана и задрал ноги. Я прихлебывал и курил, думая о том, каково мне было прошлой ночью и насколько лучше стало сейчас; человек же, думал я, может и не догадываться, что на самом деле у него все прекрасно, так что, может, в моей жизни все не так уж плохо.

Я немного расслабился. Меня снова стали одолевать вопросы.

Итак, кто же, черт подери, из моих знакомых…

Кто, во имя господа, решил мне помочь…

Кто-то шел по тропинке. Почти бежал. По тропинке, потом вверх по ступеням и по крыльцу. Я вскочил и распахнул дверь.

— Мона! — воскликнул я. — Мона, детка! Что случилось?..

Она почти упала ко мне в объятия, всхлипывая и задыхаясь. Я ногой захлопнул дверь и отнес Мону в гостиную.

— Детка, — сказал я. — Все хорошо, детка. Старина Долли с тобой и…

— О Долли, Долли! — Она стала раскачиваться, обнимая меня. — Я т-так боялась, так боялась, что тебя здесь не будет и… Спаси меня от нее, Долли! Забери меня отсюда! Помоги уехать. У меня есть деньги, Долли, хватит нам обоим! П-пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста…

— Подожди! Подожди минуту! — крикнул я и потряс ее за плечи. — Ну-ка, успокойся. Я сделаю все, что в моих силах, милая, но я должен знать…

— Возьми их, Долли! Можешь все забрать, только возьми меня с собой.

Мона сунула руки в карманы старого, потертого пальто. Когда она вынула их оттуда, деньги так и посыпались мне на колени — комки мятых пятерок, десяток и двадцаток.

— П-пожалуйста, Долли! Ты сделаешь это? Забери деньги и возьми меня с собой…

— Конечно, — сказал я. — Еще бы я тебя не взял! Но сначала нам нужно кое в чем разобраться. Ты взяла эти деньги у своей тети?

— Д-да. Эти и другие… те, что я отдала м-мистеру в магазине. Я н-не знала, что и думать, когда ты не вернулся за мной. Т-только поняла — с тобой случилось что-то ужасное. Ты обещал вернуться за мной, и я знала — ты бы ни за что не нарушил обещания, если бы только мог. Такой д-добрый и милый парень, как ты, н-не стал бы…

Она замялась. Я неуклюже похлопал ее по руке:

— Да, конечно. Просто я никак не мог, понимаешь, о чем я?

— Т-тогда я разыскала твой номер в телефонной книге и позвонила. Я звонила еще и еще. И н-наконец сегодня позвонила в магазин, и мне сказали…

Остальное Мона выпалила одним духом.

Стейплз выложил ей всю мою подноготную. Мона знала, где старуха держит деньги. Она вытащила оттуда сумму, нужную, чтобы вызволить меня из тюрьмы, и те деньги, которые были у нее с собой сейчас. Теперь с пятью или шестью сотнями долларов, притом что с меня только-только сняли обвинения в мошенничестве, мы должны были уехать отсюда вместе. Жить счастливо и все такое.

И я хотел… хотел ее и был чертовски ей благодарен. Но черт возьми, как я мог?

Она смотрела на меня умоляющим взором:

— Р-разве ты не хочешь, Долли? Ты потому и сказал, что женат, — п-потому что на самом деле я тебе не нравлюсь? Я звонила и звонила сюда, но никто…

— Нет, я не врал тебе, — сказал я. — Просто жена тем временем ушла. Она тут больше ни при чем, так что с этим, считай, все тип-топ. Но…

— Она убьет меня, когда все узнает, Долли! Она поймет, что я взяла деньги, и… — Мона снова расплакалась, и ее тихие беспомощные всхлипы как ножом резали мое сердце. — Н-ничего, Долли. Я н-не хотела, чтобы ты чувствовал себя плохо. Н-наверное, я просто должна была п-понимать, что н-не могла тебе п-понравиться…

— Детка, — перебил я. — Послушай меня, милая. «Нравиться» тут неправильное слово. Я люблю тебя, понимаешь? Ты должна мне верить. Поэтому действовать надо осторожно, ведь один неверный шаг, как ты предлагаешь, — и мы никогда не будем вместе. Нас обоих посадят в тюрьму.

— Но…

— Послушай меня. Давай-ка я буду задавать вопросы, а ты отвечать… Сегодня вечером ты должна была сходить за покупками, да? Допустим, магазин оказался закрыт, и тебе пришлось поехать в другой. С этим мы, считай, разобрались. Теперь — о деньгах, которые твоя тетка припрятала. Она ведь не знает, что ты о них проведала, да?

— Нет-нет. Но…

— Просто отвечай на вопросы. Где она их держит? Как ты о них узнала?

— Держит внизу, в подвале. За какими-то старыми досками и коробками. Как-то раз я спустилась вниз, чтобы вычистить печку, а она не знала, что я там. Она спустилась, отодвинула доски и коробки, и за ними было отверстие, а в нем — деньги. В таком, ну, портфельчике. Она достала деньги и пересчитывала их, бормоча и бранясь… она вела себя как безумная… и… напугала меня до смерти, Долли! Я боялась, что она м-меня увидит и…

— Да, конечно, — сказал я. — Скупая старуха в своем репертуаре, а? А после этого ты видела, чтобы она туда спускалась? Когда это случилось в последний раз?

— Вот тогда. Это был единственный раз, месяца три назад. Ступеньки там ужасно крутые, и, если что-то нужно из подвала, спускаюсь всегда я…

— Ага, конечно. Ну вот видишь, милая? Все хорошо. По крайней мере, на сегодня. Черт подери, возможно, она хватится этих денег только через год.

Мона поняла, к чему я клоню, и снова начала сходить с ума. Старуха может хватиться раньше чем через год. А может, не пройдет и дня. Возможно, старуха проверяет деньги прямо сейчас и…

— Перестань! — приказал я Моне. — Поняла, детка? Я сказал — перестань, значит, нужно перестать… Твоя тетка не знает, что ты взяла деньги. И не узнает. Я возвращаюсь на работу в понедельник. Примерно через месяц я смогу вернуть те три сотни, что ты для меня достала. Положишь их обратно в старухину кубышку, а это сегодня же отнесешь обратно и…

— Нет! Я…

— Да! Ты что, не понимаешь, милая? У нас просто нет выбора. Если ты не вернешься домой сегодня, старуха сразу же решит проверить деньги. Это первое, что придет ей в голову. Она догадается, что это ты их взяла, и полиция схватит тебя в два счета… Ты ведь этого не хочешь, верно? Ты же понимаешь, что я прав, да?

— Д-да. — Она неохотно кивнула. — Т-ты… ты и вправду меня любишь, Долли?

— Эх, будь у меня время, чтобы это доказать… — сказал я (и это не было пустым бахвальством). — Но ты и так уже слишком задержалась. Я отвезу тебя обратно, высажу у торгового центра, и мы снова увидимся через день-другой. И ты об этом не пожалеешь!

Запихав ей деньги в карманы, я ласкал ее и заигрывал с ней, чтобы она наконец улыбнулась. Она по-прежнему была взволнованна и напугана, но решила, что все провернет как надо. Ее спальня находилась на первом этаже, а старуха спала наверху, и когда уходила к себе, то больше не спускалась.

— Дело верное, — убеждал я Мону. — У тебя не будет никаких проблем, детка. А теперь давай-ка поцелуемся напоследок и двинемся в путь.

Мы поцеловались. Я повез Мону на другой конец города. Она пристроила голову мне на плечо и всю дорогу почти ничего не говорила. Казалась умиротворенной. Этого я и добивался, но сам чувствовал себя куда хуже.

Мона не знала, как часто ее тетка пересчитывает деньги. Она застала ее за этим занятием только один раз, но, возможно, было множество других случаев, о которых девушка не догадывалась. Кто знает, а вдруг старуха занимается этим прямо сейчас, отправив Мону в магазин. Меня бы это не удивило — с ее-то любовью к деньгам. И если она пересчитает деньги прежде, чем я верну те триста сорок пять долларов…

Старуха в два счета выбила бы из Моны правду. Стейплзу пришлось бы вернуть ей деньги, а я бы вернулся в тюрьму. Возможно, мне предъявили бы обвинение по двум статьям: за то, что взял деньги у магазина, и за то, что подстрекал Мону украсть у тетки.

Ох, с огнем играю.

Но ничего другого мне на ум не приходило.

Конечно, если бы старуха располагала действительно солидными деньгами, все было бы иначе. Будь у нее тысячи вместо сотен — ну, понимаете, будь у нее достаточно, чтобы раскрутиться, будь у нее такая сумма, ради которой стоило рисковать своей шкурой, — что ж, тогда бы я точно знал, что делать. Гнусная, никчемная старая стерва. Она уже давно нарывалась на неприятности — что ж, я бы ей эти неприятности доставил. И… и, черт подери — особого риска в этом не было. Ну, кое-какой риск, конечно, был, но совсем небольшой. Ведь Пит Хендриксон тоже нарывался на неприятности; он родился на свет, чтобы стать козлом отпущения, и я не знаю, кто мог бы составить ему в этом конкуренцию.

Да, я точно знал, как мне использовать Пита. План возник у меня в голове сам собой, едва я успел об этом подумать. Но только не за пару сотен, нет. И даже не за несколько тысяч. Если и решусь когда-нибудь на такое, то лишь для того, чтобы сорвать весь банк. Один хороший улов — и тогда мы с Моной… Тут мне в голову пришла мысль.

— Детка, — сказал я. — Мона, милая. Может, у твоей тети еще где-то деньги припрятаны? Понимаешь, ведь если она так редко спускается к той кубышке в подвале…

— Ну… — она запнулась, — должно быть, у нее есть еще деньги. Может, она держит их у себя в комнате. Я точно не знаю, потому что дверь всегда заперта и тетя меня туда не пускает.

— Угу, — задумчиво пробормотал я. — Похоже, у нее припасена кругленькая сумма, верно? В конце концов, деньги у нее уходят только на содержание вас двоих и…

— Это совсем немного, Долли. Едим мы в основном рис и фасоль — что подешевле. Мне приходится обходить все магазины — покупать то, что торговцы уже готовы выбросить. Мы почти ничего не тратим.

— Да, но все-таки…

— Д-Долли… — Она прижалась ко мне теснее. — Я не хотела т-тебе говорить, но… мне приходилось заниматься этим… ну, ты понимаешь… часто. Мне приходилось очень долго этим заниматься. Она з-заставляла меня, и вот откуда…

Господи! Меня мутило при одной мысли об этом. Торговать этой малюткой, заставлять ее торговать собой с тех пор, как она была еще совсем ребенком…

— Не будем об этом, милая, — сказал я. — Больше тебе не придется этим заниматься, так что — забудь. Я вот уже забыл.

Тем временем мы уже почти добрались до места — до магазинов, где я должен был высадить Мону. Ее снова стало трясти.

— А это обязательно, Долли? Мы н-не можем просто взять деньги и…

Я покачал головой:

— Нет, детка, не можем. Понимаешь, никак не можем. Мы будем ездить по стране — нам придется много ездить. Мы ведь должны на что-то жить. Этих денег нам попросту не хватит. Их недостаточно, понимаешь, о чем я?

— Ну… — Она выпрямилась на сиденье, повернулась и взглянула на меня с готовностью. — Я могла бы взять оставшиеся деньги, Долли. Там еще много, и я могла бы взять их все.

— Да? Но ты говорила…

В том-то и дело, что она ничего такого не говорила. Я просто предположил, что она выгребла всю старухину заначку. Уж я бы точно так поступил, будь я в соответствующем настроении, а потому и решил, что она поступила бы так же.

Значит, были еще деньги, причем много. А может, и нет. Что значит «много» для этого ребенка?

У меня затряслись руки. Я крепче вцепился в руль, стараясь голосом не выдать своего возбуждения.

— Так, детка, а теперь давай успокоимся, — заговорил я. — Старина Долли в полной боевой готовности, поэтому не стоит волноваться понапрасну. Т-так… так сколько же там? Скажи папочке, детка. Что ты имела в виду, когда сказала…

— Ну… — Она прикусила губу и нахмурилась. — Мне придется вычесть ту сумму, которую я отдала мистеру в магазине, и то, что я…

— Ради бога! — перебил я ее. — Не трать время на лишнюю арифметику! Давай выкладывай! Просто скажи мне, сколько там примерно.

И она сказала.

Мои руки дрогнули на руле. Я едва не выехал на тротуар.

— М-мона, — выдохнул я. — Малышка, детка. Сладкая моя. Повтори это еще раз.

— Сто… этого достаточно, Долли? Сто тысяч долларов?

8

Я сидел и в каком-то оцепенении смотрел на Мону, а она на меня — взгляд был встревоженный, а грудь ее вздымалась и опускалась. Так прошло минуты две: она глядела на меня с надеждой, а я был слишком потрясен услышанным, чтобы выдавить из себя хоть слово. Потом она снова побледнела и сказала, что мне лучше отвезти ее домой.

— Долли, все хорошо. Я больше не боюсь. Она убьет м-меня, все будет кончено и…

— Тише-тише, малютка, — перебил ее я. — Никого она не убьет. Не убьет, понимаешь?

— Убьет! Она все узнает и…

— А вот и нет. Все будет совсем иначе. Ты мне лучше вот что скажи, детка. Где эта старая кошелка могла раздобыть сотню тысяч долларов?

— Ну, — начала она, — я точно не знаю, но…

Она почти ничего не помнила о своем детстве. Однако старуха кое о чем проговорилась, и когда Мона объединила все ее оговорки, то смогла сделать вполне убедительный вывод о том, откуда взялась эта сотня тысяч. По крайней мере, мне ее вывод показался убедительным.

Я снова завел машину и поехал к старухиному дому. По дороге я думал. Ломал голову над тем, как рассказать Моне о своей затее. Впрочем, я не был уверен, стоит ли ей вообще об этом рассказывать.

— И вот что еще, дорогая. Думаю, все будет в порядке… то есть все может быть в порядке. Думаю, у меня получится устроить так, чтобы ты и я уехали отсюда вместе и… и…

Слова — те, что я действительно хотел сказать, — точно застряли у меня в горле. Я сглотнул и сделал еще одну попытку, решив подойти с другой стороны.

— Этот тип, Пит Хендриксон… Помнишь его, дорогая? Вот, а теперь представь на минутку, что Пит…

Мона вздрогнула и отвернулась. Ну, вы понимаете. Стоило только упомянуть имя Пита, как ей стало плохо, стыдно и страшно.

Я любовно потрепал ее и назвал своей нежной овечкой.

— Прости, детка. Мы больше не будем говорить ни о Пите Хендриксоне, ни о прочих грязных ублюдках, с которыми твоя тетка заставляла тебя… э-э… забудем об этом. Что я хотел сказать, так это… это… а что, если бы кто-то вломился к вам в дом и…

— Нет, — оборвала меня она. — Нет, Долли.

— Но, детка, если…

— Нет, — повторила Мона. — Ты слишком хороший. Ты и так уже много сделал. Этого я не могу тебе позволить.

Я сглотнул; казалось, я должен был испытывать разочарование. Ведь это был первый — и, вполне возможно, последний — случай в моей жизни, когда я мог заполучить большие деньги. Но, как ни странно, я вздохнул с облегчением. Я был рад, что этого не случится.

— Что ж, ладно, — сказал я. — Просто я подумал, что…

— У нее пистолет. Она может тебя ранить или даже убить, — прошептала Мона.

Тут я понял, что снова в деле.

Мы подъехали к торговому центру, где я должен был высадить Мону. У обочины я затормозил.

— Старуха рассчитывает, что я снова навещу ее. Помнишь, милая? Я говорил ей, что вернусь. Значит, если я заеду как-нибудь поздно вечером и…

В общем, я выложил ей свою затею. Не во всех деталях, потому что я еще и сам не просчитал все до конца, — только самое основное. То, что должно было произойти со старухой.

— Тебе не нужно в это ввязываться, крошка. Все, что от тебя требуется, — приготовить деньги, чтобы я их быстро забрал, и позвонить потом в полицию.

— А потом… — Глаза Моны опять заблестели, и лицо ее снова ожило. — И тогда мы сможем уехать вместе, да, Долли? Мы сможем быть вместе после этого?

— Конечно — где-то через неделю. Как только все немного поутихнет.

— Давай сегодня, Долли, — проговорила Мона. — Убей ее сегодня.

Само собой разумеется, о том, чтобы убивать старуху сегодня, не было и речи. Такое дело требовало хорошей подготовки. Мне предстояло еще взяться за Пита Хендриксона и обработать его. Я объяснил Моне, что нам придется подождать — возможно, до понедельника. Пока что ей следовало вернуться домой и сделать вид, что все отлично.

— Но, Долли, а вдруг она узнает, что я взяла деньги? Вдруг она узнает до понедельника…

— Она не узнает, — сказал я так, чтобы она поверила моим словам. И чтобы я сам себе поверил. — Отправляйся-ка теперь домой, а завтра вечером мы снова увидимся. Встретимся здесь около восьми часов.

Мона не спешила: она ужасно боялась предстать перед старухой и хотела остаться со мной. Но после моих уговоров, ласковых и в то же время настойчивых, она наконец пошла домой.

Я провожал ее взглядом, пока она не скрылась за углом. Потом развернулся и поехал домой.

Теперь, когда все было решено (если, конечно, я сумею втянуть в это дело Пита), я ощутил какой-то холодок. А может, говоря по правде, начал охладевать к этой затее. По большому счету я не боялся; черт подери, тут нечего было бояться; я, конечно же, хотел Мону и, конечно же, хотел заполучить эту сотню тысяч. Но я просто не мог себе представить, что и вправду осуществлю задуманное.

«Ты что, парень, совсем спятил? — подумал я. — Ты собираешься кого-то убить? Ты собираешься убить двоих? Нет, приятель, не выйдет. Ты на это не способен».

Я был уже на полпути к дому, но вдруг резко повернул вправо и поехал в город. За последние три-четыре дня я почти ничего не ел. Может, из-за этого я чувствовал себя таким слабым и нервным. Может, на сытый желудок мне все покажется совсем иным.

Несколько минут я кружил по деловому району, думая о том, что бы мне хотелось съесть, и пытаясь найти какое-то пристойное место, где бы мне хотелось поесть. В конце концов я оказался все в той же забегаловке, где ел всегда, — в гриль-баре по соседству с магазином.

Я сел за стол, и официантка сунула мне под нос меню. Ничего аппетитного я там не обнаружил, да и одного взгляда на официантку хватило, чтобы у меня в желудке все перевернулось. Бог свидетель, я не знаю, почему так происходит, но могу рассказать, как это происходит. И так получается в каждой чертовой забегаловке, где я оказываюсь… Везде работают какие-то старые кошелки, — похоже, их держат в чулане со швабрами и выпускают оттуда специально перед моим приходом. И вот такую кошелку наряжают в самый отвратительный и грязный передник, какой только можно найти, и размазывают по ее ногтям этот паршивый красный лак; и вся-то она чумазая, неряшливая и скверно пахнет. Вот такие дамочки меня всегда обслуживают.

И я, братцы, не шучу. Так бывает везде, куда бы я ни пришел.

Я велел ей принести порцию виски и бутылку пива, сказав, что еду закажу позже. Но, знаете, она оказалась из этих, прилипчивых. Не отходила от меня, рекомендуя «популярные блюда», «блюда дня» и все такое, да вдобавок тыкала в меню своими проклятыми красными когтями. Я терпел, пока хватало сил, а потом смерил ее презрительным взглядом и велел ей убираться.

— Может, ты не слышала меня, сестренка? — спросил я. — Может, позвать вашего управляющего, чтобы принес мне виски и пива?

— Н-но… — У нее сделался такой вид, словно я ударил ее по лицу, да и покраснела она как от удара. — Извините, сэр. Я п-просто хотела…

— А я просто хочу выпить, — перебил я ее. — Мне принесут выпить или нет?

Выпивку она принесла быстро. Когда я заказал еще, меня обслужила уже другая девица. Впрочем, это не имело особого значения, ведь она была ничуть не лучше первой; все они одинаково плохи; так было и так будет. Может, сами по себе они и ничего, но стоит только мне войти в бар, как они точно сговариваются между собой: «Девчонки, а ну-ка, оденьтесь понеряшливее — Долли идет. У несчастного ублюдка маловато проблем, так пусть ему станет совсем тошно».

Уж я-то их знаю как облупленных. Уж меня-то они не проведут.

Ладно, черт с ними. Я покончил с первой порцией выпивки и принялся за вторую. Я сидел, потягивал пиво, погружался в раздумья и гнал их от себя. Вдруг на стол упала тень.

— А, Фрэнк, — послышался вкрадчивый, льстивый голос Стейплза. — Значит, вот ты где.

Я слегка подпрыгнул на месте, а он ухмыльнулся и сел напротив. Я спросил его, о чем это он со своим «вот ты где».

— Да это я просто сам с собой поспорил. Я… О, спасибо, мисс. Тарелку вашего восхитительного супа, пожалуйста, и большой стакан молока… Я вот что хотел сказать, Фрэнк. Сегодня вечером я работал в магазине допоздна — видишь ли, особый переучет, — а потом решил, что неплохо бы перекусить на сон грядущий. Но ты же знаешь — я терпеть не могу есть в одиночестве. По мне, так лучше остаться голодным. И вот в слабой надежде встретить дорогого друга я… Речь, конечно, не о тебе. Я понятия не имел, что сегодня вечером ты будешь ужинать не дома…

— А я что, по-твоему, ужинаю? — спросил я. — Просто к жене сегодня нагрянули подружки, вот я и убрался подобру-поздорову, чтобы им не мешать.

— Какой ты заботливый. Чего не скажешь о твоей жене — принимает гостей в день твоего возвращения… Кстати, Фрэнк, ты хорошо ладишь со своей хозяйкой? Вы с ней, часом, не поссорились?

— Жаль тебя разочаровывать, но у нас все в порядке, — отрезал я. — Так о чем ты там поспорил сам с собой?

— Ах да. — Он отправил ложку супа в слабовольный рот. — Как уже было сказано, я рассчитывал, что найду с кем преломить хлеб, и в слабой надежде встретить здесь тебя или кого-то из ребят заглянул в окно…

Стейплз ухмыльнулся, ожидая, что я подброшу ему реплику. Не оправдав его ожиданий, я молча отхлебнул пива; он обиженно поджал губы.

— Я не видел тебя с улицы, Фрэнк. И все же я понял, что ты здесь. Неужели тебе не интересно узнать откуда?

Мне было интересно. Однако я пожал плечами и ответил, что мне все равно.

В его глазах появился недобрый блеск.

— Я догадался по атмосфере, которая здесь воцарилась, Фрэнк. По выражению на лицах этих бедных девушек. Вот скажи мне: если тебе не нравится, как здесь кормят и обслуживают, почему бы тебе не пойти в другое место?

— А что толку? Все они одинаковы.

— А? Но… — Стейплз изучал меня с озадаченным видом, потом кивнул и как-то непонятно улыбнулся. — Да, — сказал он, — да. Пожалуй, все они одинаковы, если…

— Если что?

— Ничего. Это весьма удобно, Фрэнк. И вообще — с тобой всегда так приятно беседовать… Надеюсь, ты полностью восстановился после недавнего? Ты ведь не держишь на меня зла, правда?

— На отличного парня вроде тебя? Как можно?

— Я очень рад. Между прочим, раз уж мы такие хорошие друзья…

— Не тяни кота за хвост.

— Ради всего святого, как случилось, что ты оказался на такой мели? В конце концов, другим сборщикам тоже пришлось туго из-за дождя, но никто из них не присвоил триста с лишним «райских» долларов.

— Ну, — начал я, — видишь ли, Стейплз…

— Да, Фрэнк?

Я не мог ответить на его вопрос. Я не стал бы отвечать, даже если бы нашел нужные слова, потому что это было бы неумно. Да и не удалось мне найти нужных слов.

— Может, тебе все надоело, Фрэнк? В этом причина? Тебе кажется, что все твои старания не приносят результата, что само твое существование стало бессмысленным?

Ну, как я уже говорил, ответить ему я не мог; однако он был не так уж далек от истины. Я не мог жить по-старому и крутиться как белка в колесе, потому что мне все осточертело. А когда все осточертело, тут уж ничего не попишешь.

— Так что же, Фрэнк? — От вкрадчивости Стейплза не осталось и следа. — Если тебе все надоело, так и скажи.

— Да что за чушь, — отмахнулся я. — И в конце концов, какая разница?

Ответить он даже не пытался. Просто выжидал. Разница была в том, что, если у меня больше не получалось зарабатывать, я вполне мог снова украсть. И удрать с кругленькой суммой, прежде чем он меня прищучит.

— Что-то я не пойму, — сказал я, стараясь выиграть время. — Если тебя это так волнует, почему ты не подсуетился по этому поводу днем, вместо того чтобы…

— Я не из суетливых, Фрэнк. Я всегда хорошенько все продумываю, проверяю, сходятся ли концы с концами, а уж потом действую. Так что же случилось с теми деньгами?

Месяцем позже я велел бы ему убираться ко всем чертям; я сказал бы, что мне, само собой, осточертела эта дрянная, проклятая работа, — а кому бы она не надоела, да и что в этом, черт подери, такого? Но месяца еще не прошло, и, прежде чем все поутихнет и мы с Моной сможем спокойно удрать, мне нужен был повод, чтобы оставаться в этом захудалом городишке. Приходилось держаться за эту работу.

— …Понимаешь, мой дорогой мальчик, — допытывался Стейплз, — с моей стороны это не праздное любопытство. Просто если это какая-нибудь афера или глупость, если ты, к примеру, потратил эти деньги на женщину или поставил на лошадок…

Я поднял голову и наконец-то посмотрел ему в глаза. Надо сказать, про лошадок он ввернул весьма удачно — для меня. Подсказал, как соскочить у него с крючка, и к тому же дал повод задать несколько вопросов ему самому.

— Помнишь рекламное письмо, что я тебе как-то показывал? От нефтяной компании из Оклахомы?

— Письмо? — Стейплз пожал плечами. — Думаю, ты показывал мне по меньшей мере дюжину писем. Даже странно — претендуешь вроде на некоторую искушенность, а сколько кидал с их списками рассылки держат тебя за лоха. Но… — Он прервался на полуслове и уставился на меня. — О нет! Нет, Фрэнк! Надеюсь, ты не послал деньги этим типам?

— Боюсь, что так, — застенчиво ответил я. — Боюсь, что я послал им деньги, Стейп.

— Но я же тебе четко сказал…

— Да, знаю, — кивнул я, — но вспомни и о другом, о чем ты мне говорил. О том шансе, что ты упустил, когда много лет назад заведовал магазином в другом городе и…

— Но, мой дорогой Фрэнк! Это совсем другая история. У меня был шанс купить землю — нефтяные участки. Стоящее дело, а не пустые обещания на бумаге.

— Что ж, в следующий раз буду осторожнее, — сказал я. — Значит, нефтяные участки? И что, вправду стоящее было дело, да, Стейп?

Это была его любимая тема, одна из тех, на которые он действительно любил порассуждать и даже переставал ерничать. Если удавалось настроить его на разговор о нефти и о том южном городке, где он заведовал своим первым магазином, он становился совершенно другим человеком.

— …Ты в жизни не видел ничего подобного, Фрэнк. На первый взгляд самая убогая земля на свете. Каменистая, потрескавшаяся, иссушенная. Но потом начался бум, и эти бедные фермеры, которые несколько месяцев назад, считай, голодали, внезапно разбогатели так, как им не снилось в самых фантастических снах. Да что там говорить — я сам отлично знал один пятачок в восемьдесят акров, проданный за полтора миллиона, и…

Я изумленно присвистнул и осторожно вставил один из тех вопросов, что уже заготовил:

— Вряд ли все они получили этакую кучу деньжищ, а? То есть кто-то из них, наверное, поспешил с продажей участка или…

— Так и есть. Так и есть, Фрэнк. Людям казалось, что это просто небылицы. Во многих и многих случаях стоило только первому арендатору помахать полусотней или сотней тысяч перед фермерским носом, как…

— Наличными? — Я снова присвистнул. — Хочешь сказать, они взаправду размахивали такой кучей наличных?

— О да, а то и бо́льшими суммами. Психологический эффект, сам понимаешь. К тому же народ там был темный, банкам доверять не привык. То ли дело наличные. А чек… чек для них просто-напросто бумажка.

— Да уж, народец еще тот, — поддакнул я. — Бьюсь об заклад, многие из них даже не знали, что им, черт бы их подрал, делать с такими деньгами.

— Верно. Ох как это верно, Фрэнк. То ли дело ты или я… эх, если бы я только мог заполучить солидную сумму… — Он осекся, вздохнул и снова принялся за свой суп. — Да, Фрэнк. Этот опыт на всю жизнь озлобил бы человека с менее философским, чем у меня, складом ума. Только представь: бедный-несчастный я, с моей тягой к прекрасному и без гроша в кармане. А рядом — неотесанные твари с кучей денег и полным отсутствием тяги к прекрасному. Что и говорить, в большинстве случаев они не покупали себе даже самого необходимого. Жили так же, как раньше, сидя на своих тысячах.

Я усмехнулся:

— Бьюсь об заклад, это и вправду тебя расстроило, Стейп. Подумать только: ты в самой гуще всей этой капусты и никак… ею не поживиться.

— Ох, я пытался Фрэнк, — с серьезным видом кивал он. — Я пытался, ох, как же я пытался! Но боюсь, в те времена я был еще зелен и неопытен. Слегка неуклюж. Единственным плодом всех моих усилий стал внезапный перевод в другой магазин.

Я заказал еще выпивки, пока он заканчивал ужинать. Потом он ушел к себе в гостиницу, а я отправился домой. Я так ничего и не поел, но чувствовал себя весьма неплохо. Разговор со Стейплзом подогрел мой приостывший интерес к делу.

Нет, ничего я толком не знал. Отталкиваться я мог лишь от тех нескольких деталей, которые помнила Мона (или думала, что помнит), и от того немногого, что она узнала из разговоров старухи. Но в целом, если прибавить рассказанное Стейплзом, все вставало на свои места.

Когда-то они жили на юге — Мона, и старуха, и еще какие-то люди; девушка о них не помнила, но, похоже, это могли быть ее родные. Видно, дело происходило на юге или на юго-западе, потому что там было теплее и зелень сохранялась дольше — Мона это помнила (или думала, что помнит). Были там и башни — нефтяные вышки — и… Да и все, собственно, — судя по ее рассказам. Почему они решили поселиться на севере, я не знал; этой важной детали в общей картине не хватало. Но, как мне казалось, это не так уж важно, а все остальное сходилось.

На их ферме обнаружили нефть, и старуха продала участок за сотню тысяч. Или, может, она получила еще больше, а сотню тысяч упрятала в кубышку. Белая шваль как она есть. Слишком жадная, чтобы хоть доллар выпустить из рук, но без понятия, что делать с деньгами, когда они вдруг привалят. Старуха сидела на сотне тысяч, а при этом готова была продать собственную племянницу за банку фасоли.

Да, это походило на правду.

Во всяком случае, мне хотелось, чтобы все было так, а значит, так оно и было.

9

На следующее утро я купил кое-что из продуктов и наконец-то нормально поел. Французский тост с беконом, тертый жареный картофель, фруктовый коктейль и кофе. Я ел и ел, улыбаясь самому себе. Ей-богу, если они думают, что старину Долли можно уморить голодом, то, черт возьми, не на того напали! К черту проклятых нерях-официанток. К черту проклятую стервозину Джойс, и Дорис, и Эллен, и… всех прочих шлюх. Старина Долли способен о себе позаботиться, пока не найдет кого-то приличного, кто взял бы на себя эти заботы. И, братцы, этот счастливый час уже не за горами.

Я налил себе еще кофе и закурил. Потом откинулся на спинку стула и расслабился. Мой следующий шаг — Пит Хендриксон. Я собирался тайком навестить его сегодня — конечно же, нас не должны были видеть вместе — и…

Я поперхнулся кофе и с грохотом отставил чашку на стол.

Пит.

Я не знал, где этот парень живет.

С последнего адреса, который у меня был записан, он, сами понимаете, съехал перед тем, как устроился в оранжерею. И бог его знает, где он обретается теперь, так его и разэтак. Может, никакого адреса у него сейчас и нет, после того как его с работы-то выперли. Может, он теперь ночует где-нибудь в товарном вагоне, а то и вообще под мостом.

Я вскочил, извергая проклятия, и принялся взад-вперед ходить по гостиной. Я знал, ей-богу, я должен был это знать! Из кожи вон лезу, чтобы спланировать выгодное дельце, но кто-то обязательно вставляет мне палки в колеса!

Уж не знаю, сколько я так расхаживал, сотрясая воздух гневными речами и бранью, пока наконец не сумел взять себя в руки. Потом нашел телефонную книгу, отыскал номер оранжереи и позвонил туда.

Трубку взял бригадир.

Я сказал:

— Пошалуста, сор, эт-то говорит Олаф Хендриксон. Мне ошень вашно говорить с моим пратом Питом.

— Он здесь больше не работает, — прозвучало в трубке. — Извини.

— Мошет, вы мне скашете, где…

— Нет, — резко ответил бригадир, не дослушав моего вопроса. — Мы не даем таких справок. Да и не знаю я.

— Пошалуста, сор, — настаивал я. — Мошет…

— Извини, приятель.

Он повесил трубку.

Что ж, я парень странный. Люди пытаются вставлять мне палки в колеса, а я делаюсь только упорнее.

Я посмотрел на часы. Затем побрился, почистил зубы и снова бросил взгляд на часы. Четверть двенадцатого. Самое время. Я сел в машину и отправился на другой конец города.

Близился полдень, когда я подъехал к пивному бару — тому самому, возле оранжереи. Проезжая мимо, я запомнил его название и адрес, а потом остановился у аптеки в соседнем квартале. Сидя в машине, я подождал, когда прозвучит полуденный гудок. Затем вышел из машины и встал так, чтобы видеть улицу.

Интуиция меня не обманула. Рабочие выходили из оранжереи и прямиком шли в пивную. Я дал им несколько минут, чтобы успели расположиться. Потом зашел в аптеку и позвонил в пивную с тамошнего телефона.

В трубке долго звучали гудки. Наконец кто-то — не то хозяин пивной, не то бармен, а может, и посетитель — снял трубку и крикнул «алло».

— У вас там должен быть такой Пит Хендриксон, — сказал я. — Один из этих оранжерейщиков. Не могли бы вы позвать его к телефону?

Парень мне не ответил; он просто отвел трубку от уха и выкрикнул:

— Пит… Пит Хендриксон! Есть тут кто-нибудь по имени Хендриксон?

В ответ ему что-то крикнули, а кто-то засмеялся. Парень на том конце провода сказал в трубку:

— Нет его здесь, мистер. И в оранжерее его тоже нет.

— Черт, — воскликнул я, — мне так нужно с ним поговорить! Может, кто-нибудь там знает, куда он…

— Обождите, — бросил он коротко, словно я утомил его расспросами. — Кто-нибудь из вас знает, где…

Они не знали. А если и знали, то не говорили.

— Извините, мистер, — сказал мне парень. — Что-нибудь еще?

Я ответил «да» и прибавил:

— Сто чертей тебе в глотку, наглый ублюдок.

Потом бросил трубку, не дожидаясь ответной ругани.

Что ж, на пивную я возлагал главные надежды, но оставались и другие зацепки. Персонажей вроде Пита Хендриксона я знал как облупленных. Мне было точно известно, что они сделают и куда пойдут. Правда, прежде мне потребовалось несколько недель, чтобы его найти; причем тогда я работал в открытую — не то что теперь, когда приходилось все делать втихаря. Но ситуация изменилась. Тогда я не был кровно заинтересован в том, чтобы его найти. Теперь же я искал его ради себя — ради себя, и ради Моны, и ради сотни тысяч долларов, — и, ей-богу, я должен был его найти.

Я въехал в город и припарковался вблизи трущоб. Потом вылез из машины и отправился стаптывать ноги.

Должно быть, в тот день я прошагал миль пятнадцать. Мимо бюро по трудоустройству, возле которых ошивались бродяги. Мимо ночлежек с вонючими прихожими и окнами, засиженными мухами. Мимо убогих забегаловок. Мимо бильярдных, дешевых баров и пивных.

Черт подери, ведь была середина субботы, верно? Даже если бы у такого парня, как Пит Хендриксон, был дом, он бы ни за что не сидел дома в субботу днем. Он бы непременно явился сюда, где мог бы потратить пару центов на кабаки. Здесь бы он налопался и напился, а на оставшиеся гроши устроился бы на ночлег.

И вот я шел и шел, переходя от одного места к другому, блуждая и блуждая по округе. Субботний день закончился, и ему на смену пришел субботний вечер.

Я был слишком взбудоражен, чтобы есть, да и едва ли мог раздобыть здесь нормальную еду. Я отыскал бар, с виду менее отвратный, чем остальные, и выпил пару двойных порций. Потом пошел дальше.

Пит должен быть где-то здесь. Сукин сын, он должен быть здесь! Если здесь его нет, значит, он вообще уехал из города и… я стиснул зубы. Нет! Нет! Он не мог со мной так поступить. Не могли они со мной так поступить.

Субботний вечер.

Суббота, восемь часов вечера. Пита все еще не видно, а скоро уже надо встречаться с Моной.

Я купил пинту пойла и вернулся к машине. Сорвал крышку зубами, да так, что аж зубы загудели, и боль эта мне понравилась. Сделал хороший глоток — два или три глотка. Потом бросил бутылку на сиденье и вдавил педаль газа.

Пьян? О да, я был чертовски пьян, только не от зелья. Такое опьянение чувствуешь, когда должен что-то сделать и не можешь. Когда ищешь ответы на вопросы и не можешь найти.

Что же мне теперь делать? Что же я скажу Моне? Я могу ей сказать, что уже крепко взялся за дело, что настал момент, когда сотня тысяч почти у нас в руках…

Я открутил крышку с бутылки и сделал еще один большой глоток… Что сказать Моне? Ничего не говорить. Если сумею найти Пита завтра или послезавтра — хорошо. Если нет (и лучше мне поменьше светиться в городе в ближайшем будущем), что ж, значит, пару дней она поживет надеждой, а потом узнает правду. Что до меня, то я получу только то, что мне причитается.

Вот и все, что оставалось делать, — так мне казалось. Отмахиваться от ее вопросов. Не раскрывать своих карт. Пусть она почувствует себя счастливой и благодарной, а потом… Ну, сами понимаете. И ничего плохого в этом нет, правда же? Я собирался взять только то, что она предлагала мне с величайшей готовностью.

— Ничего плохого, — сказал я, причем сказал вслух. — Долли Диллон считает, что ничего плохого в этом нет, подлый сукин сын!

Я так разозлился на себя, что готов был грызть ногти. Но я знал, что все равно сделаю, как задумал.

Мона ждала в тени дерева неподалеку от супермаркета. Она села в машину, пристроила небольшой пакет с продуктами позади сиденья, и я нажал на газ. Машина тронулась, и Мону резко бросило ко мне. Она испуганно отпрянула и дрожащим голосом спросила:

— К-куда мы едем, Долли? Я уже давно ушла из дому и…

— Я тебя надолго не задержу, — ответил я. — В чем дело? Ты как будто не рада меня видеть.

— Ах нет, Долли! Что ты, я рада. Но… все ли в порядке? М-мы… ты по-прежнему собираешься это сделать?

— А разве я этого не говорил?

— В понедельник? Н-не позднее понедельника, Долли! Я до смерти боюсь, что она…

— Но ведь я тебе сказал, верно? Хочешь, чтобы я дал обещание в письменном виде?

Я переехал через железнодорожные пути, свернул на грунтовку и заглушил мотор. Там не было ни уличного освещения, ни машин. Я обнял Мону и прижал ее к себе.

Я поцеловал и приласкал ее. За этим последовало нечто столь бурное и чудесное, что… черт, даже не знаю, как это описать. Наверное, такое может пригрезиться наркоману в его видениях.

Понимаете, я ведь тоже кое-что повидал. Я же не из тех деревенщин, что готовы лопнуть от возбуждения при виде витрины с нижним бельем. Я имел дело и с девками за двадцать долларов, и с очаровательными крошками, которым просто хотелось развлечься. Но такого, как с Моной, у меня не было никогда.

И вот все кончилось, по крайней мере для меня. Но похоже, она не придала этому значения. Я сказал: «Детка…» — а потом: «О боже, милая…» — и наконец: «Да что это, черт возьми, такое?»

Я оттолкнул ее и вернулся на свое сиденье. В ту же минуту, как пишут в книжках, чары рассеялись.

— П-прости. — Пристыженная, она прикусила губу и старалась не смотреть на меня. — П-просто я тебя так люблю, что… что…

Ну скажите, как вам такая малышка? Может, я просто не так все понял. Может, старуха торговала ею, чтобы добро не уходило даром…

Эта мысль быстро промелькнула у меня в мозгу, но тут же исчезла. Даже расположиться как следует не успела, потому что я уже вышвырнул ее за порог и захлопнул дверь. Ведь даже самому чертову дураку было ясно: эта детка — настоящая куколка, такая милая и невинная, о какой только можно мечтать. И само собой, после всего, что я для нее делал (точнее, после всего, что, как ей казалось, я для нее делал), она хотела доставить мне особое удовольствие.

Я хотел, чтобы это было так, потому что так и должно быть. После всех этих шлюх, с которыми я путался, пора уже было встретить ту самую, единственную — любящую, благодарную и признательную.

Я сказал Моне, что она великолепна и что вообще все великолепно. Я просто не хотел ее сегодня задерживать, ведь она уже и так опаздывала.

— Слушай, а как насчет пистолета твоей тетки? — поинтересовался я, заводя машину. — Где она его держит?

— Наверху. У себя в комнате… Долли…

— Она держит ключ от комнаты у себя? Отлично. Давай-ка приведи себя в порядок, и я отвезу тебя обратно к торговому центру.

— Долли… — Мона принялась отряхивать и приглаживать свою одежду. — Что… как ты собираешься это сделать, Долли? То есть мне нужно знать, если…

— Нет, — возразил я. — Ничего тебе не нужно знать. Если ты что-то узнаешь, то, не ровен час, еще проговоришься, а поэтому лучше выкинь из головы.

— Н-но…

— Слышала? Выкинь из головы, — повторил я. — Все, что от тебя требуется, — быть дома в понедельник вечером с полдевятого до девяти.

— С полдевятого до девяти?

— Или до десяти. Примерно в это время, — пояснил я.

— Вчера вечером ты спросил… ты хотел спросить о Пите Хендриксоне. Что он?..

— Ничего, — отрезал я, при этом не погрешив против истины.

Пит не будет иметь никакого отношения к этой истории. Так же, впрочем, как и я сам. Мне, конечно же, было жаль ее, но что я мог поделать?

— Давай-ка оставим эту тему, ладно? — продолжал я. — Ты все время задаешь вопросы, и я склонен думать, что ты мне не доверяешь.

— Прости. Я только хотела знать…

— А вот здесь тебе пора выходить, — перебил я ее, подавая пакет с покупками. — Теперь поспеши домой и ни о чем не беспокойся. Все будет отлично.

Мона открыла дверцу машины и стала выходить. Вдруг она повернулась ко мне с взволнованным и виноватым видом, приоткрыв рот в очередной попытке что-то спросить.

Я наклонился к ней, поцеловал ее и слегка шлепнул.

— Ну, иди уже, — сказал я. — Ты меня слышала, милая? Хочу посмотреть, как ты двигаешься.

Она улыбнулась. И ушла. А я уехал.

Я еще пару раз объехал трущобы, но все без толку. Похоже, Пит свалил из города. Я наскоро перекусил, купил еще пинту и поехал домой, думая: чем черт не шутит, может, все шло так, как и должно было идти?

Кажется, я уже говорил вам, что наша халупа стояла рядом с железнодорожной веткой и что с одной стороны были пути, а с другой — автомобильная свалка. В любом случае я собирался об этом упомянуть. В общем, когда я приехал домой вечером, на запасном пути стоял отцеп товарняка — вагон с открытым верхом, обычный вагон и несколько платформ. Я подумал: о-хо-хо, не дадут мне поспать утром. Небось начнут разгружать эти вагоны в шесть часов утра и…

У меня перехватило дыхание. Я стоял, глядя внутрь товарного вагона, не в силах пошевелиться.

На улице было темно. Наш дом — единственный в квартале; я уже запер машину и сообразил, что у меня нет времени добраться до гаечного ключа или другого предмета, прежде чем этот тип доберется до меня. Ведь он уже двигался ко мне. Он выскользнул из вагона, этот чертовски здоровенный парень, и шел ко мне через двор. Конечно же, я не мог разглядеть его лицо. Но я понял, что ничего хорошего от него ждать не приходилось, иначе он бы…

Парень остановился шагах в пяти от меня.

— Тиллон? — сказал он. — Эт-то Тиллон, та?

И я с облегчением привалился к машине.

— П-пит, — слабо прошептал я. — Пит Хендриксон.

10

Оказывается, он взял те пять долларов, что я дал ему накануне, и подцепил каких-то девок на Солт-Крик. Совместно они учинили питейный марафон, Пит проспал до сегодняшнего вечера и теперь жаждал выпивки, как ребенок — мамкиной титьки. Точнее, он хотел выпить, пожрать и заночевать под крышей. И был только один человек, который мог бы ему в этом помочь. Ведь я был «так добр» к нему. Дал ему пять долларов, заговорил о «рапоте», так что…

Он смущенно откашлялся, не зная, как понять мое молчание.

— Я не пошел к тепе томой, Тиллон. Твоя шена… у тепя есть шена, та?.. я поялся ее напугать. Так поздно ношью увидеть на пороге такого продягу. Вот я и ждал в вагоне, когда приедет твоя машина и…

Он умолк.

Только теперь я оправился от испуга.

— Хорошо, что зашел, — сказал я наконец. — Я как раз хотел тебя видеть. Пойдем в дом и…

— Лушше не нато. У меня такой вит, твоей шене не понравится. Лушше ты просто… ну, толлар или тфа… пока я найту рапоту…

— Нет, — отрезал я и взял его за руку. — Тебе нужно куда больше этого, Пит. Пойдем в дом, я тебе все расскажу, и не волнуйся ты насчет жены. Она отправилась в небольшое путешествие.

Я привел его в дом. Проверил, задернуты ли шторы, зажег свет и протянул ему открытую бутыль.

Пит осушил ее одним глотком, вздрогнул, перевел дух. Я дал ему еще пинту и сигарету.

Он сделал еще глоток и долгую затяжку. Потом откинулся на стуле и снова вздохнул.

— А-а-а, — наконец выдохнул он. — А-а-а. Ты спас мою шизнь, Тиллон.

— Ну, может быть, не всю твою жизнь, — ответил я. — Но пожалуй, подарил тебе лет сорок. Кажется, такой срок дают в этом штате за изнасилование несовершеннолетней?

Сперва Хендриксон не отреагировал на мои слова. Можно было подумать, что еще недавно он был заперт в подвале, а теперь во весь опор мчался на гоночной машине. Само собой, эта машина не останавливалась перед сигналами светофоров.

Он снова отхлебнул из бутылки. Затем вытер рот и сказал, что я добрый человек. Что я «шентлмен» и хороший друг. И только потом воскликнул: «Што? Иснасилование?» — и выпрямился на стуле.

— Ты меня слышал, — сказал я. — Племянница старой леди Фаррел. Мона.

— Н-н-но, — выдохнул он. — Н-н-но…

— Что?

— Эт-то лошь! Я… я… — Он сглотнул и отвел глаза. — С девшонкой я пыл, та. Пошему бы нет? Я рапотал, и это пыла шасть моей платы. Она не восрашала, она пыла согласна и…

— Ах вот как? — усмехнулся я. — Может, она еще и сама тебе предлагала, а?

И я подумал: «Ах ты, грязный ублюдок! Грязный ты, лживый ублюдок! Погоди, ты у меня дождешься!»

— Ну… — Пит ухмыльнулся, но тут же сделал серьезное лицо, поймав мой взгляд. — Ну нет. Я скасал тепе, как это пыло. Я рапотал, она пыла моей платой.

— Но она несовершеннолетняя. По закону она еще ребенок.

— Но эт-то не так! Она не репенок! И потом, я не насильно…

— Старуха говорит, что она несовершеннолетняя, — настаивал я. — Она говорит, что ты угрожал убить ее и девушку, а потом взял ее силой.

— Н-но… но…

Хендриксон снова поднял бутылку. Потом лукаво на меня посмотрел:

— Слушай, мошет, ты… мошет, ты не гофоришь правду, а, Тиллон?

— Ага, — согласился я.

— Пошему… пошему она так делала? Я феть не перфый, там были другие. И… откуда ты знаешь, а?

— Забудем об этом, — ответил я. — Просто мне показалось, что я тебя подставил, когда тебя уволили по моей вине, вот и хотел для тебя что-то сделать. Но раз ты считаешь, что я вру, забудем об этом.

Я встал и вытащил кошелек. Извлек оттуда несколько долларовых купюр, показал их Питу, а потом засунул обратно; потом достал пять долларов одной бумажкой и протянул ему.

— И бутылку тоже забирай, — сказал я. — Желаю тебе хорошо провести время, перед тем как тебя повяжут.

— Н-но… — Он отшатнулся от протянутых денег. — Я не хотел тепя оскорпить. Эт-то просто…

— Послушай, для твоего же собственного успокоения, — перебил его я, — почему бы тебе не позвонить старухе? Вот телефон. Спроси ее, не собирается ли она упечь тебя в кутузку, как только у нее появится такая возможность.

— Н-но я феть не…

— Но ты же помнишь, что это неправда? Я же тебе наврал.

Лицо Хендриксона посерело. Он сделал такой здоровенный глоток, что почти осушил бутылку.

— Тиллон, — прошептал он. — Как… што… што эт-то?

Я сел напротив него и начал говорить, глядя ему в глаза.

Возможно, он и не был у Моны первым, сказал я. Но разве он может доказать это? И может ли он доказать, что она совершеннолетняя и что они со старухой в сговоре? Чего стоит его слово против их слов? Это ведь у него уголовное прошлое и репутация пьяницы.

Почему старуха так с ним поступила? Да просто потому, что она гнусная стерва, чертовски подлая (он кивнул), и она затаила на него зло, верно? Они крепко повздорили перед тем, как он перестал на нее работать (Пит снова кивнул), и старуха рассвирепела. Она не на шутку разъярилась и хотела его посадить.

Пит тупо покачал головой. Тонкая струйка слюны потекла у него из уголка рта, и он ее вытер.

— Пошему? — спросил он. — Я ферю тепе, Тиллон, но пошему она скасала…

— Потому что думала, что я на ее стороне, понимаешь? — соврал я. — Я поехал туда, чтобы найти тебя и взять то, что ты задолжал магазину, но ведь для меня это просто работа. Я ведь не держу на тебя зла и докажу это. Но старуха-то думала, что как раз держу, вот и решила, что я буду с ней заодно. Когда я уезжал, она попросила меня, если найду тебя в оранжерее, вернуться и сообщить ей. Она, видите ли, решила устроить тебе веселенькую жизнь… Так-то. Но говорю же, я вовсе не держу на тебя зла. Я твой настоящий друг и доказал тебе это, верно? — (Он помедлил, но затем с уверенностью кивнул.) — Так что я вернулся к ней и сказал, что ты уже не работаешь в оранжерее. Потом спросил ее, что она задумала. Ну, чтобы тебя предупредить. Тут она, может, чего заподозрила, потому что объяснять ничего не стала. Сказала только: мол, полицейские тебя все равно найдут и тогда уж тебе не поздоровится. Но я не хотел уходить, прикидывался, что тоже зол на тебя и хочу ей помочь, и тогда она возьми да и выложи, что у нее на уме…

Я закашлялся и отвернулся. Да, братцы, иначе бы я расхохотался ему в лицо!.. Эта слюна, снова потекшая по Питову подбородку; его глаза — выпученные и застывшие, как стеклянные шарики. Ублюдок не на шутку испугался, уж можете мне поверить.

— Короче, отговаривать старуху — себе дороже, — продолжал я. — Ты пойми: заметь она, что я с тобой заодно, она бы тут же вызвала копов. Поэтому я сказал ей: все отлично, я полностью согласен, вот только вряд ли она в одиночку сможет тебя посадить. Наверное, лучше будет, если я тебя разыщу и привезу к ней. Мол, сперва мы с тобой выпьем, а потом поедем туда и устроим вечеринку. Я сказал ей, что мы тебя подставим, понимаешь? Позовем копов, а сами…

Да уж, наплел я небылиц, но, что и говорить, Пит был дубина дубиной. Видать, образования не хватало. Да и полицейские, наверное, порядком его потрепали. Он уставился на меня, сжав губы так плотно, что не мог ими шевельнуть, а лицо его стало уже серо-зеленым. Тут я опять закашлялся и отвернулся.

— Ш-што… У м-меня еще есть фремя, Тиллон? Я смогу уехать из города раньше, шем…

— Ну и как далеко ты рассчитываешь уехать? — поинтересовался я. — У полицейских есть твоя фотография и отпечатки пальцев. Они повсюду развесят объявление о розыске, и тут же тебя схватят.

— Н-но што…

— Дай мне закончить, — перебил я его. — Старуха дала мне время до вечера понедельника, так что в понедельник вечером мы туда подвалим. Я зайду первым и скажу, что ты объявишься через несколько минут. Потом ты подкрадешься к входу, а я опять с ней заговорю. Скажу, что раз уж, мол, я из кожи вон лезу ради нее, то в награду за труды хочу побаловаться с девчонкой. И она мне, конечно, не откажет; сама уже, можно сказать, то и предлагала. Тогда я скажу ей: мол, мне нужно знать наверняка, что она не захочет посадить и меня. Придется ей дать мне какую-то расписку в том, что и она, и девчонка согласны на эту сделку. И что девчонка старше двадцати одного года, что она и раньше этим занималась и… Эй, в чем дело?

Пит слегка нахмурился. Я сурово на него взглянул, и тогда он виновато закашлялся:

— Это… немного странно, мне кашется. Ты д-думаешь, она так сделает?

— Еще бы! Это верняк.

— Но тогда пошему нушно, штобы я туда ехал?

— Почему? — переспросил я. И с минуту не мог придумать, что ответить. — Проклятие, тебе что, и это надо объяснять?

— Ну пошалуста, если мошно… Я так запутался, што не знаю…

— Да потому, что старуха может врубить заднего, сечешь? Подумает, что я хочу ее прокинуть, и все. Поэтому я должен подойти к ее двери и сказать — опа, вот и я. Потребую с нее расписку, причем сразу же, иначе, мол, сделка отменяется. Я тебя отмажу, а потом объясню полицейским, что это подстава, и тогда старуха серьезно влипла.

Пит кивнул; лицо его посветлело, но он все еще колебался.

— А ты… ты н-не тумаешь, что мошно пойти в полисию прямо сейчас и?..

— Я думал об этом, — ответил я, — но, боюсь, ничего не выйдет. Скорее всего, они тебя посадят, а потом уже начнут доискиваться до правды. И если даже тебе не пришьют изнасилование, ты все равно надолго загремишь за решетку. Дело ведь паршивое, с какой стороны ни посмотри. Даже если это не изнасилование, то…

— Эт-то не иснасилование! Клянусь, Тиллон!

— …все равно история скверная. В ином свете ее не представишь. Тебе можно предъявить обвинения как минимум по паре статей, и будь уверен, влепят максимальный срок по каждой.

Хендриксон вздохнул и снова кивнул:

— Ты прав, мой добрый друг. Значит, если ты согласен окасать мне эту польшую услугу…

— Я в долгу перед тобой, — заверил я его. — Из-за меня тебя уволили, и теперь я пытаюсь все исправить. В любом случае мне доставит удовольствие подложить старой стерве свинью.

Пит сказал мне, что я хороший человек и опять-таки «шентлмен». Потом он взглянул на бутылку, пристроил ее в конце стола и встал.

— Ты столько для меня делаешь, мне стыдно просить тепя…

— Садись, — сказал я. — Ты остаешься здесь. Будешь жить прямо здесь, пока все не провернем.

— Н-но… — Он снова сел, не заставив себя долго упрашивать. — Эт-то слишком.

— Чепуха, — возразил я. — Я рад компании. А как насчет яичницы с ветчиной?

Глаза Пита наполнились слезами; я подумал: ей-богу, он, того и гляди, разрыдается.

— Мой добрый друг, — сказал он. — Мой хороший друг. — Он вытер нос рукавом.

— Только вот что, — сказал я. — Сиди тут тише воды, ниже травы, понял? Из дому и носу не показывай, — не дай бог, кто узнает, что ты здесь. Понимаешь, будет не очень-то хорошо, если старуха заартачится и нам придется идти в полицию. Они могут сообразить, что мы приятели, усек? Они пронюхают, что один из нас лжет, а другой его покрывает.

— Хорошо, — кивнул он, — я стелаю, как ты гофоришь.

Я сварганил ему кое-какой жратвы.

Потом вышел и купил еще виски.

Велел ему укладываться спать в спальне, а сам остался в гостиной.

Уснул я быстро, но часа в три ночи проснулся, чувствуя, что мне очень тесно. Такое ощущение, будто меня стискивают в объятиях.

Оказывается, это было постельное белье. Меня укутали и запеленали, точно двухлетнего малыша.

Я решил оттащить белье обратно к Питу, но тут же вспомнил Мону, сладкую деточку, — вспомнил, как этот тип ею попользовался. Тогда я взял нужные мне одеяла, а остальные просто сбросил на пол.

Пускай этот сукин сын померзнет. Там, куда он вскоре отправится, ему придется жарко.

11

Следующий день был воскресным, и, пожалуй, он оказался самым чертовски длинным днем в моей жизни.

Пит почти совсем пришел в себя после гулянки. В голове у него прояснилось, и он уже совладал с первым испугом. Тут он снова начал волноваться, недоумевать и прямо-таки бомбардировать меня вопросами. А в моей голове, признаться, особой ясности не было. Наоборот, там все как-то перемешалось, точно мне пришлось ползать по крысиной норе.

Я тут же стал накачивать Хендриксона виски. Потом достал свои рабочие карточки и сделал вид, что очень занят. Но мне никак не удавалось от него отделаться. Он все талдычил «што», да «пошему», да «как» — еще немного, братцы, и я бы пристукнул его на месте.

— Я уже говорил тебе, — повторял я ему. — Чтоб ты провалился, Пит, ну сколько раз можно объяснять? Как только старуха даст мне расписку, она влипла. Хоть мокрой веревкой хлещи ее, она и не пикнет.

— Но… — Пит затряс головой, — но эт-то странно, мне кашется. Пошти как кино. Трутно поферить, што она…

— Да, она это сделает! Подожди немного — и сам увидишь.

— Но, — он продолжал трясти своей чертовой башкой, — трутно поферить, што… эт-то так странно. Што она сердится на меня за то, што… И што она скасала тепе о своих планах, и што ты…

— Ладно, — сказал я. — Я вру. Я все это придумал. Но, ради бога, зачем бы я стал тебе врать, черт бы тебя побрал?

— Пошалуста! Мой добрый друг, мой дорогой друг. Я не хотел скасать…

— А что ты хотел сказать?

— Ну… Мне ше просто пыло интересно. Я только хотел спросить, пошему…

Нет, вряд ли он на самом деле подозревал меня; он ведь с потрохами купился на то, что мы с ним добрые друзья. Скорее всего, он просто боялся, что я неверно понял ситуацию; ну вроде как старуха слегка выпустила пар, а я из-за ничего поднял бучу. А может, он думал, что я ставлю медвежий капкан на скунса: раздуваю из этой истории невесть что и мы просто запутаемся в собственных сетях.

Так или иначе, он не переставал суетиться, спрашивать и переживать вслух, пока… ей-богу, я терпел сколько мог, но мое терпение лопнуло! Случилось это примерно через час после обеда. До того я сходил в продуктовую лавку и накупил там столько проклятой жратвы, что хватило бы накормить лошадь, — понимаете, я ведь подумал, что хорошая хавка сумеет заткнуть Хендриксону рот хотя бы на время. Но даже за едой он не переставал говорить — так и болтал, набив свою треклятую пасть, — а потом, конечно, решил помочь мне вымыть посуду. Прямо-таки настаивал на этом. А при этом говорил, и говорил, и говорил, пока…

Слова вихрем вертелись у меня в мозгу. Што, пошему, штопошему, — все быстрее и быстрее, а в то же время как-то медленно, — што-пошему, ШТОПОШЕМУ, ШТОПОШЕМУШТО, ШТОПОШЕМУ… Что, почему, что-почему, чтопочему. Почему? ПОЧЕМУ? ПОЧЕМУ?…

Внезапно в голове у меня словно что-то щелкнуло. Как будто меня больше не было, как будто я весь съежился и исчез. И на моем месте не осталось ничего, кроме глубокой дыры, глубокой черной дыры, на которую откуда-то сверху проливался свет.

Источник света начал опускаться ниже. Он рванул вниз со свистящим, пронзительным звуком. Он достиг самого дна ямы, а потом снова взмыл вверх. И тогда я вернулся — уж не знаю откуда; мы с Питом стояли в гостиной, и я с ним разговаривал.

Очень тихо.

— Ты прав, — говорил я. — Вся эта история — проклятое вранье. Старуха не хочет тебя прищучить, это я хочу прищучить ее. Видишь ли, у нее куча денег — сто тысяч долларов, — и больше никто об этом не знает. Я прикинул, что можно ее укокошить, денежки прикарманить, а потом сделать вид, что это ты…

— Пошалуста. — Он неуклюже потрепал меня по плечу. — Исвини меня, мой добрый друг. Я волнуюсь и коворю слишком много, но больше я нишего не скашу.

— Говорю же тебе, — сказал я. — Я выложил все как есть. А теперь вали отсюда к чертям собачьим и обо всем забудь.

Хендриксон положил обе руки мне на плечи и усадил меня на стул. Потом снова потрепал меня с грустным и виноватым видом:

— Некотный я все-таки шеловек. Ты столько тля меня стелал, а я только полтаю, как пелка. Все! Хватит. Теперь ты отдыхай, а я тарелки помою.

— Не надо тебе их мыть, — возразил я. — Ты только…

— Но я польше не путу, — твердо сказал он. — Только тарелки помою, а свой польшой рот путу тершать на замке.

Что ж, я ему говорил. И даже если мог бы рассказать еще больше — а я не мог, — он бы не стал слушать. Он закончил мыть посуду. Потом вымыл пол на кухне и протер клеенку на столе. После этого вернулся в гостиную и налил виски: себе маленькую порцию, а мне огромную.

Пит сдержал слово. Больше вопросов не было. Но я видел, что его просто распирает от любопытства, что внутри у него зудит так, словно он проглотил целый куст ядовитого плюща. И наблюдать его в таком состоянии оказалось в десять раз хуже, чем слушать его разговоры.

Я налил ему большую порцию виски. Заставил его сделать три-четыре больших глотка, но это не возымело особого эффекта. Я попытался отвлечь его от того, о чем он думал… о чем я думал.

Я достал колоду карт и спички (в качестве фишек), и мы сыграли несколько партий. От покера перешли к кункену, потом к монте и фараону, а потом еще сыграли в разные дурацкие игры вроде бейсбола и «плевка в океан».

Похоже, карты слегка разрядили обстановку. Конечно, потребовалось время, но в конце концов Хендриксон стал что-то бормотать или даже напевать себе под нос. Мы оба усмехнулись и запели хором; если я не ошибаюсь, это был «Пирог в небесах»[4]. И когда мы допели до конца, то побросали карты и хохотали как ненормальные.

— Тиллон, — он утер глаза, — такое утофольстфие. Хорошие друзья, хороший виски, хорошая песня. Кашется, я не слышал этой песни с тех пор, как…

— Спорим, что я знаю, с каких пор? — перебил его я. — Это ведь было на северо-западе, верно? Ты был когда-нибудь в штате Вашингтон или в Орегоне?

— Пыл ли я? Та, в сорок пятом…

— В сорок пятом! — воскликнул я. — Черт подери, да я сам там был в том же году. Заправлял командой, которая продавала кастрюли и сковородки…

Что ж, наверное, в этом не было ничего странного, потому что ребята вроде нас, само собой, много путешествовали; работа могла быть разная, но заносило-то нас, по сути, в одни и те же места. Даже забавно, что… то есть удивительно…. Но когда я заставил себя забыть о той, другой истории, стало получше.

Мы пели песню за песней. Конечно же, старались при этом не шуметь. Мы пели, и пили, и разговаривали, и, похоже, еще до ночи порядочно надрались. Кажется, я надрался еще больше, чем он. День выдался длинный, сами понимаете; я совершенно выдохся. И вот теперь, подзаправившись музыкой, беседой и выпивкой, я уже был пьян в стельку.

— Что же это такое, Пит? — спросил я. — Какого же черта мы ищем, а?

— Ищем, Тиллон?

— Да. Перебираемся с места на место, хотя знаем, что все города одинаковы. Меняем одну работу на другую, хотя знаем, что все они одинаковы. Что нет ни одной, которая не была бы паршивой.

— Ну… — Пит поскреб в голове, — я не тумаю, што мы ищем, Тиллон. Тумаю, што, наопорот, мы не хотим найти.

— Да?

— Та-а. Мы не хотим найти то, што всегда находим, куда бы ни приехали. Но тепе уше хватит, мой друг. Рапотать тебе нушно сафтра, поэтому теперь нато выпить кофе.

— Не хочу никакого кофе, — сказал я. — Хочу еще выпить. Хочу говорить. Хочу…

— Кофе, — твердо повторил Пит, поднимаясь из-за стола. — А потом — в постель.

Он пошел на кухню. Сперва из крана полилась вода, а вслед за этим послышалось хлюпанье. И какое-то время там хлюпало, и хлюпало, и хлюпало. Я слушал. У меня снова разболелась голова, и хорошее настроение напрочь улетучилось.

Я поднялся и поковылял к дверям кухни. Я стоял там, глядя на Хендриксона, и кровь пульсировала в моем мозгу.

— Ну почему? — спросил я. — Да что же ты за чертов неряха!

— Што? — Он резко обернулся ко мне, изумленный. — Я не пони…

— Почему же ты не сделал этого с самого начала? — простонал я, — Ты ведь знал, что это нужно сделать. Все было отлично, но тебе обязательно надо все испортить. Почему? От-твечай мне, грязный сукин сын! Почему… почему… почему ты не вымыл этот кофейник?..

Я вопил, не помня себя.

Потом начал сползать по дверному косяку. Пит поднял меня на руки и отнес в спальню…

…Следующий день, понедельник, выдался на редкость тяжелым. Я больше не волновался о Пите, только беспокоился, чтобы его не увидели около дома: своим поведением он сам навлекал на себя худшее. Но мне было о чем подумать и кроме Пита. Я никак не мог сосредоточиться на своей работе, а ведь сейчас от меня требовалась особая сосредоточенность. Стейплз пристально за мной следил. Малейшая оплошность — и я мигом лишусь работы, а она была мне нужна. Пока что.

Значит, следовало думать о работе — о том, как бы получше себя зарекомендовать. Кроме того, было много чего другого: и сотня тысяч долларов, и Мона, и то, что мне предстояло сделать, чтобы их заполучить. И вся эта куча перемешалась у меня внутри. И ни одним делом я не мог заняться всерьез.

Не мог собирать долги; не мог продавать. То есть, конечно, я кое-что собрал и продал, но куда меньше, чем следовало. Что касается всего остального, то чем больше я об этом думал — а не думать об этом я не мог, — тем больше чувствовал, что запутался.

Понимаете, о чем я? Думаю, понимаете. Если кто-нибудь когда-нибудь и шел на дело неподготовленным, так это был я. Я не знал планировки старухиного дома. Я не знал, сколько времени потребуется Моне, чтобы достать деньги из подвала, или какую комнату занимает ее тетка, или впустит ли она меня поздно вечером домой, или… черт побери, да ничего я не знал. А хуже всего то, что я ничего не объяснил Моне. Я не отрепетировал с ней, как она должна себя вести потом; что ей следует говорить, какую историю сплести для полицейских и все такое. Я не сделал этого, потому что не планировал всю затею по-настоящему. Я уже решил, что Пит удрал из города и, значит, все отменяется. А тут вот оно как. Вот он я как. Я не задал Моне и половины вопросов, которые следовало задать, и не рассказал ей почти ничего, что ей знать следовало бы. А теперь слишком поздно. Звонить ей я не смел. Возможности ее увидеть у меня не было. Может, удалось бы поймать ее возле дома, если бы я долго ошивался в том районе. Но это была не самая лучшая мысль: впоследствии люди могли бы меня опознать. К тому же у меня все равно не оставалось времени.

Подождать? Отложить это дело на пару дней, а прежде найти возможность с ней поговорить? Нет, так не пойдет. Во-первых, из-за той истории, что я сплел для Пита; во-вторых, старуха могла обнаружить, что ее кубышку распечатали.

Вот так, значит, все и обернулось. Я напортачил, еще не успев начать. Я еще не сделал и шага, а уже все запорол. Во всяком случае, не сделал того, что следовало сделать.

Я задумался об этом, когда выколачивал деньги из закоренелых должников. Точнее, когда пытался выколотить из них деньги. Я думал: «Эх, Долли, ты ведь не изменился ни на йоту, верно? Ни черта ты не уразумел в этой жизни, глупый ты сукин сын. Ты бы не смог разучить молитвы даже во время церковного собрания. Стоит тебе увидеть то, что ты хочешь, и ты больше ни о чем не думаешь. Совсем не смотришь на дорогу, а потом бац, — и по уши в грязи…»

Впрочем, это было не совсем так. Может, это так выглядело, но на самом деле все было иначе. Просто одним парням везет, а другим — нет. А я… думаю, вы уже поняли, к какому сорту принадлежу я.

Худо-бедно я пережил этот день, и к вечеру, когда пора было закругляться с работой, в голове у меня стало проясняться. Мне показалось, что в конце концов все обернулось не так уж плохо. Деньги были на месте — верно? — и Пита я обвел вокруг пальца — правда? — и Мона сделает все, как я ей сказал, — так? Значит, о самом важном я позаботился; оставались какие-то мелочи. Конечно же, было бы лучше, если бы я все объяснил Моне. Но это не имело особого значения. Я все сделал как надо, и все будет как надо. Иначе и быть не могло, понимаете? Если взять самого невезучего парня в мире, понятно, что и ему хотя бы раз в жизни должна привалить удача.

Я продолжал работать и после шести, стараясь показать свое рвение. Когда я приехал в магазин, остальные ребята уже отметились и ушли. Стейплз сидел в окошке кассы — ерзал на месте, поджидая меня.

Он просмотрел мои договоры продаж — новые и дополнения к старым. Он проверил карточки со счетами клиентов, пересчитал наличные.

— Слабовато, Фрэнк, — промурлыкал он, наконец-то взглянув на меня. — Я бы даже сказал — весьма слабо. Надеюсь, у тебя найдется оправдание поубедительней?

— Какого черта? — воскликнул я. — Я ведь почти целую неделю не работал. Нужно хотя бы несколько дней, чтобы войти в привычный ритм.

— Нет. — Стейплз покачал головой. — Нет, Фрэнк. Нужен ровно один день. И этот день был сегодня. Я понятно выразился?

— Ну ладно, — кивнул я, — завтра обещаю улов побольше.

— Уж постарайся. Хорошенько постарайся. А иначе боюсь, что…

Я пожал плечами и сказал ему, чтобы не ломал, мол, комедию. Если завтра я не принесу больше денег, вот тогда пускай бранится. Стейплз оставил меня в покое, мы попрощались, и я отправился домой.

Завтра мой улов и вправду будет побольше. Если не получится сделать это законным путем, я подброшу на счета кое-что из тех ста тысяч. Всего несколько банкнот — просто чтобы лучше выглядеть. Уж с такой-то кучей капусты я смогу себе это позволить и мне не придется выбиваться из сил.

Я добрался домой. Пит был не в духе, из-за того что весь день провел взаперти, и, похоже, уже приготовил для меня новую порцию вопросов. Я сказал ему, что мне нужно принять ванну, а он пусть займется ужином — жратву я принес. Так мне удалось хоть на час от него избавиться.

Мы сели за стол около половины восьмого. К восьми часам с ужином было покончено. Я сказал Питу, что мне надо поработать со счетами, а он пусть пока вымоет посуду. Благодаря этому я освободился от него еще на полчаса.

Потом он вернулся в гостиную, а я сложил карточки со счетами. Я велел ему надеть шляпу и пальто, что он и сделал — с таким видом, точно вот-вот лопнет. Потом я налил виски в два больших бокала и протянул ему один. Он осушил бокал, и я сразу же плеснул ему новую порцию.

— Тиллон, дорогой друг. Есть кое-што…

— Пей свой виски, — перебил его я. — Скорее! Мы опаздываем.

— Но…

И все же он выпил свою порцию, а я свою. Я потушил свет, взял его за локоть и в темноте повел к выходу.

— Эт-то совсем маленькая вешь, Тиллон. Невашная, но я все время о ней тумаю. С прошлой ноши, когда мы…

— Ты меня слышал? — спросил я. — Я сказал — мы опаздываем. А ну-ка, идем.

Он пошел, но тот вопрос — не знаю, что уж он там хотел узнать, — по-прежнему его беспокоил. И пока мы ехали по городу, он всю дорогу мычал и бормотал что-то себе под нос. Наверное, я уже вам рассказывал, что дом старухи находился неподалеку от университета и был единственным зданием в квартале. В общем, так оно и было: он стоял на отшибе. Но я все же не хотел рисковать, а потому, подъехав к концу соседнего квартала, повысил скорость, потом выключил фары, заглушил двигатель и остаток пути двигался накатом.

Я открыл дверь. Велел Питу оставаться в машине, пока я его не позову.

— А? — Он обернулся и посмотрел на меня. — Но я тумал…

— Я знаю, — перебил я, — но она может услышать, как ты подходишь. Почует неладное — и тогда все накроется.

Я оставил его в машине, где он продолжал мычать и бормотать. Но… черт, что мне оставалось делать? Это была не лучшая идея, но еще хуже было бы, если бы он ждал у входа в дом, как я ему велел прошлой ночью. И так было плохо, и этак, — возможно, я вообще ничего путного не мог придумать. Но, черт подери, у меня было слишком мало времени, чтобы все обмозговать, к тому же я чертовски невезучий сукин сын и…

Я постучал в дверь, и, знаете, мне почудилось, что я слышу эхо собственного сердцебиения. Вот как сильно стучало мое сердце. Прошло немало времени — мне показалось, что лет двенадцать или около того, — прежде чем старуха отдернула занавеску и посмотрела на меня.

Прихожая, где она стояла, была тускло освещена. Но похоже, старухе хватило света, чтобы узнать меня. Она открыла дверь, подняла защитную сетку и впустила меня в дом.

Она слегка помрачнела, когда увидела, что я пришел с пустыми руками. Потом кивнула на дверь и снова начала ухмыляться:

— Вы привезли мне пальто? Оно у вас в машине, да?

Я ничего не сказал, ничего не сделал. Я был точно механический человек, у которого сели батарейки. Черт подери, я хотел вышибить старой стерве мозги, но не мог пошевелиться.

— Несите сюда, мистер. Вы ведь для этого пришли, верно? Несите пальто, а потом… — Она подмигнула и кивнула в сторону задней части дома. — Она уже в постели, мистер, и вы только прине…

Вот этого старухе не стоило говорить. Богом клянусь, я все спланировал и уже прошел три четверти пути. Но если бы она не сказала этих слов, я бы вряд ли довел дело до конца.

Она сама навлекла на себя беду, когда сказала эти слова. Сама напросилась.

И получила, что заслуживала.

Я нанес ей левый хук и правый кросс. Я нанес ей два хеймейкера, левой и правой. Быстро. Сперва левой, потом правой, пока еще не упала. Потом она все-таки упала, привалившись спиной к подножию лестницы. Теперь ее шея казалась дюйма на четыре длиннее, а голова болталась, точно тыква на лозе.

Убил ее? Ну да, а вы что, черт подери, подумали?

Мона пряталась в гостиной за занавесками. Она вышла оттуда, быстро посмотрела на старуху и тут же отвернулась.

Дрожа, она обвила меня руками.

Я поцеловал ее в макушку и обнял покрепче. Потом вытолкнул ее из прихожей в гостиную.

— Д-Долли, что мы б-будем де…

— Я скажу тебе. Я скажу тебе в точности, что нужно делать. Так, в какой из комнат жила твоя тетка?

— Н-наверху. Направо. Ох, Д-Долли, я…

— Перестань, — перебил я ее, — ради бога, перестань! Где может быть ее ключ? Где ее ключ?

— Я н-не… м-может, в ее…

Я выбежал в прихожую и обыскал старуху. Нашел ключ у нее в кармане и вернулся в гостиную.

— Это он? Так, а где пистолет? У нее в комнате? Проклятье, отвечай немедленно!

Мона кивнула, бормоча, что пистолет у старухи в комнате. Она сглотнула и попробовала улыбнуться, пытаясь взять себя в руки.

— П-прости, Долли. Я сделаю все, что…

— Отлично, — сказал я. — Конечно сделаешь, и все будет хорошо. — Я улыбнулся ей в ответ — по крайней мере, постарался улыбнуться. — Сейчас ты пойдешь и возьмешь деньги… сколько времени тебе нужно? За пять минут управишься?

Мона сказала, что управится, — то есть она думает, что управится. Она постарается принести деньги так быстро, как только сможет.

— Но что ты…

— Проклятье, да какая разница! — воскликнул я. — Просто иди и возьми деньги, а остальное предоставь мне. Ради бога, пошевеливайся!

Она засуетилась. Повернулась и бросилась бежать.

Я вернулся в прихожую, закинул старуху на плечо и понес ее вверх по лестнице.

Поднявшись на самый верх, я бросил ее на площадке. Потом открыл дверь ее комнаты и зашел внутрь.

В комнате были стул, кровать и старая конторка с откидной доской. Больше ничего. Ни книг. Ни фотографий. А ведь в таком старом доме, у такой старухи должны быть фотографии…

Я поднял доску конторки, до смерти боясь, что не обнаружу там пистолета или что он не заряжен. А сам думал: «Эх, брат, какого же дурака ты свалял! Мог ведь подумать об этом заранее. Ты уже слишком далеко зашел, чтобы назад отруливать, и если пистолета там нет…» Но он там был: старый добрый сорок пятый калибр, ну и ну! Кто бы мог подумать, что у старухи будет такая пушка? Да еще и заряженная.

Были там и кое-какие деньги — небольшая пачка в одном из ящиков конторки.

Я взял деньги и сунул пистолет за пояс. Выдернул ящики и сбросил их на пол, а потом перевернул стул и вышел на лестницу.

Я спустился на несколько ступенек. Потом взял старуху за руку, стащил ее с верхней ступеньки и поволок вниз, головой вперед.

Я оставил ее лежать примерно на полпути. Потом спустился, разбрасывая купюры по ступенькам. Уже внизу потушил свет и позвал Пита. Затем поднялся на несколько ступенек и стал ждать.

Пот лил с меня градом, точно со шлюхи в церкви. Ничего не получится; не может получиться. Как в одной из тех идиотских историй, о которых обычно читаешь в газетах. Парни пытаются провернуть серьезное дело, но все у них выходит наперекосяк, ляп на ляпе, натуральная комедия. Я читал о нескольких подобных историях, хохоча во всю глотку, тряся головой и думая: вот болван! Чертов болван должен был знать, он должен был предвидеть — если бы он хоть немного подумал, то…

Дверь открылась. Закрылась. Я услышал тяжелое, нервное дыхание Пита. Потом его шепот в темноте:

— Тиллон? Што…

— Все в порядке, — тихо сказал я. — Она у себя в комнате наверху, пишет расписку. Я схожу наверх, проверю.

— А? — (Я почти разглядел гримасу на его лице.) — Тогда зашем я…

— Я хочу, чтобы ты взглянул на расписку, прежде чем мы уйдем. Все нормально. Старуха не узнает, что ты здесь, пока я не заполучу то, что мне нужно.

— Ну… — сказал он нерешительно, пытаясь разобраться в происходящем.

Потом он махнул рукой и засмеялся. Мы ведь были с ним заодно, а я знал, что к чему. Я позабочусь о нем, как заботился прежде. Он ведь совсем простой парень; вот только одна вещь не давала ему покоя:

— …Весь тень я пытался вспомнить, Тиллон. Такая странная вешь. Как там пыло — в той песне, што ты пел? Ну, в той, про английского короля-пастарда?

— Песня! — выдохнул я. — Песня! И это то, что… — Я заговорил тише. — Зажги свет, Пит.

Я случайно задел выключатель рукавом, когда… когда… Когда что?

— Повернись. Он справа от тебя, там, возле двери.

Я увидел черную тень — это он поворачивался в темноте. Я услышал, как он шарит по обоям в поисках выключателя. Потом он снова прыснул, почти по-детски:

— …Такая клупая вешь в такой момент. Не обращай ты на меня внимания. Мошет, потом, когда…

— Нет, — перебил его я. — Сейчас самое время. Вот как там было, Пит:

Кошки на крышах, на черепице,

Кошки задрали хвосты, как блудницы…

Свет зажегся. Пит стоял ко мне спиной, как и должен был стоять.

Я выстрелил в него шесть раз — в голову и в шею. Он рухнул ничком, и ему пришел конец.

Я удостоверился в этом. Я осмотрел его, прежде чем уйти. Его лицо выглядело не лучшим образом, и все-таки, похоже, умер он счастливым. Кажется, он даже улыбался.

12

СКВОЗЬ ОГОНЬ И ВОДУ: ПРАВДИВАЯ ИСТОРИЯ О ТОМ, КАК ОДИН МУЖЧИНА БОРОЛСЯ С ПРЕВРАТНОСТЯМИ СУДЬБЫ И ОТВРАТНЫМИ БАБАМИ…

Кнэрф Ноллид

Я родился в Нью-Йорке три десятка лет назад у бедных, но честных родителей и, сколько себя помню, всегда вкалывал, стараясь чего-то добиться и стать человеком. Но, сколько себя помню, кто-то всегда пытался испортить мне жизнь. Вот хоть в ту пору, когда я работал мальчиком на посылках у бакалейщика и, черт подери, не украл бы и десяти центов: мне ведь было всего-то восемь лет и смекалки на такое не хватило бы. Но тут одна старая кошелка обжулила меня при расчете, и тогда бакалейщик заявил, что деньги я прикарманил. Черт, стоило только посмотреть на эту старую кошелку, чтобы все про нее понять: грязные тарелки, одежда по всему дому разбросана — в общем, натуральный хлев. Потом она попыталась провернуть тот же трюк с другими рассыльными, но ее подловили, и всем стало ясно, что я денег не брал. Правда, бакалейщик уже успел меня уволить, сказав отцу, что я вор, и старик избил меня до полусмерти.

Вот так меня наградили за мои добрые намерения.

Я только одного в толк не возьму: почему твои же родители верят слову чужого человека больше, чем твоему собственному? Ну да ладно, этот случай не имеет никакого значения, так что буду рассказывать дальше. Я лишь хотел показать, как с самого начала люди старались испортить мне жизнь.

Словом, дальше продолжалось в том же духе, и не буду обременять вас перечислением всего, что со мной приключилось. Вы не поверите, сколько бед со мной стряслось, и, наверное, решите, что я чертов обманщик.

Но вот я был уже в старших классах, и люди продолжали меня изводить, пытаясь вставлять мне палки в колеса, а выпускной-то уже не за горами. Короче, была там одна учительница английского, довольно молодая; черт подери, пожалуй, ненамного старше меня. Она все время строила мне глазки и норовила положить руку мне на плечо, когда что-то показывала. Я и подумал… ну, сами понимаете. Как-то раз оставила она меня после уроков — ее урок был последним в тот день, мы оказались совсем одни, — а сама стала наклоняться и даже прижиматься ко мне. Ну, я ее и пощупал. Я думал, она этого хотела, понимаете, вот я так и сделал. Но, дорогой читатель, я угодил в ловушку.

Что ж, пожалуй, я извлек из этой истории бесценный урок на будущее. Эта маленькая стерва научила меня кое-чему, что я никогда не забуду, а именно: чем приятнее и любезнее они себя с тобой ведут, тем меньше им можно доверять. Понимаешь, дорогой читатель, они просто пытаются тебя завлечь, чтобы довести до беды. И может, в тот момент ты еще ничего не понимаешь, но, брат, со временем поймешь.

Но само собой, это был урок, приобретенный дорогой ценой. До сих пор как вспомню, так вздрогну.

Учительница взвизгнула и дала мне пощечину; тут же прибежали несколько учителей-мужчин, а когда я попытался объяснить им, как все было на самом деле, обернулось еще хуже. Они позвали директора и накинулись на меня всем гуртом. Понимаете, они сами были виноваты в том, что я плохо успевал, но обвинять стали меня. Несли всякую чушь насчет того, что я не хочу учиться, что школа меня не интересует, что я несговорчивый и враждебно настроен к другим ребятам. Словом, если их послушать, то я, считай, враг общества номер один; и все началось из-за того, что малышка со мной заигрывала, а я как дурак на это клюнул.

В общем, если в двух словах, то меня выперли из школы, и, хотя я в этом вовсе не виноват, формальное мое образование было прервано в самом нежном возрасте. Но, скажу я вам, черт бы их всех подрал. О людях, которые так паскудно себя ведут, и думать-то противно. Вот я и не стану.

Теперь вы уже знаете, что я на редкость трудолюбивый сукин сын с обширным опытом в различных областях. Но пусть это покажется невероятным, мои честные усилия и способности так и не были оценены по достоинству. С каким только обманом я не сталкивался с тех пор, как ушел из дому и отправился кочевать! Ей-богу, это надо видеть, чтобы в это поверить.

Взять хоть менеджера той бригады, в которой я начинал. Мошенник такой, что клейма негде поставить, обманщик первостатейный. Стал вешать мне лапшу на уши: смотаемся, мол, в Калифорнию и обратно на новых машинах, а заработка — по семьдесят пять долларов в неделю на брата. И я, тогда еще зеленый юнец, толком не знавший, как устроен мир, проглотил это вранье, словно карамельку. Записался в бригаду, и мы набились ввосьмером в этот «додж» (ему стукнуло без малого десять лет), причем первой нашей остановкой по пути в Калифорнию оказался Ньюарк, штат Нью-Джерси, и…

Вы когда-нибудь ходили по домам в Ньюарке? В общем, не советую вам этого делать. Понимаете, к ним ведь заезжают все бригады из Нью-Йорка. Делянка вытоптана под ноль, клиентуры — с гулькин шиш, выкручиваться приходится всеми правдами и неправдами.

Короче говоря, менеджер оставил двоих ребят в Ньюарке и еще одного на границе штата. Остальные поехали на запад — бригадир и еще четверо парней. В общем, я просто надорвался. Я ходил по домам и продавал. Но счастья мне это не принесло. Со мной всегда так: ишачу что есть сил и веду себя честно, а при этом остаюсь с носом. Наш бригадир — врун, каких поискать, — объезжал моих клиентов для завершения сделки, и эдак в двух из трех случаев сделки якобы срывались. Он смотрел мне прямо в глаза и утверждал, что, мол, эта дама передумала или муж ей запретил покупать. А потом он приписывал эти сделки себе и получал причитавшиеся мне комиссионные.

В общем, когда мы добрались до Иллинойса, я готов был уже окочуриться от передозировки пончиков. Пахал я как вол, и кормиться все это время приходилось в натуральных трущобах, где обслуга только балаболила попусту, — я же был еще почти мальчишкой, не мог ни чаевых оставлять, ничего. Короче говоря, пришло мне время поумнеть. Я сам сделал пару-тройку контрольных заходов по старым следам, ну и решил потолковать с бригадиром-обманщиком. Поверьте, я не имел в виду ничего дурного. Просто спросил его, не пора ли нам делить деньги по-честному. Судите сами, как мало я знал жизнь. Ублюдок сперва ударил меня кувшином, а потом здорово поколотил. И выгнал из бригады. Я не хотел сдаваться так, за здорово живешь, думал как-то еще побороться, но… просто не смог. После того как тебя избили только за то, что ты пытался играть по правилам, бывает трудно приняться за новое дело. Вот я и заперся в своем номере и стал думать.

В общем, очень скоро я присоединился к другой бригаде и уже через месяц стал ее менеджером. Я, почти мальчишка, уже заправлял бригадой — так что, сами понимаете, все было при мне. Но эта парочка гопников, они вечно артачились, намекали: мол, я мозги им парю, присваиваю сделки. В конце концов я позвал их к себе в номер и как следует вздул. Потом — выгнал к чертям. Но отделаться от них так и не смог. Мало того что мне пришлось искать людей им на замену, так они еще и написали в головной офис — и вскоре меня снимают с бригады, вообще запрещают работать на эту фирму.

И так случалось все время — на любой чертовой работе, за какую я ни брался. Я работаю над сделкой с хорошими премиальными, но управляющий объезжает меня на кривой козе. Скупаю по мелочи золотую ювелирку и перепродаю на фабрику, но там норовят меня облапошить (ей-богу, таким не гнушаются даже крупные конторы). Про 750-ю пробу говорят, что это 585-я, про 585-ю — что 417-я, и так далее. Уверен, меня нагрели на тысячи долларов, прежде чем я понял, что напрасно бьюсь головой о стену, и решил заняться чем-то другим.

Но так было с любым делом, за которое я брался: алюминиевая посуда, кастрюли и сковородки, страхование, журналы — все что угодно. Так или иначе, мне повсюду вставляли палки в колеса. Из соображений милосердия не стану обременять вас мрачными подробностями. А еще я часто, почти постоянно думал: будь у меня маленькая спутница жизни, чтобы делить со мной кров, неравная борьба уже не казалась бы мне столь неравной. Но и в этом деле мне везло не больше, чем во всех остальных. Только шлюхи мне и попадались. Три чертовы шлюхи подряд… а может, четыре или пять, не важно. Все они вполне могли быть одной и той же бабой.

И вот теперь я работал в этом городишке на Среднем Западе. Продавцом и сборщиком долгов на выезде. Казалось бы, хорошая работа, прибыльная, — но мой босс оказался одним из самых скверных ублюдков, с кем я когда-либо имел дело. Этого субъекта звали Стейплз. Жизнь была ему не в радость, если ему не удавалось испортить жизнь мне, и когда я возвращался домой, полумертвый от борьбы с превратностями судьбы, дома меня ждала та же борьба. Поскольку девица, на которой я был женат, оказалась просто из ряда вон. В каком смысле? Да в таком, что это была королева шлюх и законченная злобная стерва в придачу.

Как-то вечером, чтобы показать свою власть, она принялась сквернословить и грубить мне. Тогда я, по своему обыкновению, попытался вести себя разумно и показать ей, как она неправа. Я объяснил ей, что не самый удачный способ выяснять отношения, когда мужчина едва вернулся домой после работы, и что, возможно, мы оба будем в лучшем настроении, после того как поедим. Я вежливо попросил ее приготовить поесть и бодро пообещал помочь. Что ж, она продолжала мне грубить. Когда же я попытался ее приласкать и успокоить — нежно, но твердо, — она каким-то образом поскользнулась и упала в ванну.

Я помог ей выбраться из ванны и извинился перед ней, хотя, вообще-то, моей вины в случившемся не было. «Извини меня, Джойс, — сказал я. — Ты, главное, приходи в себя, а я приготовлю нам славный ужин…» Вот как я с ней разговаривал, но, сами понимаете, что толку миндальничать со шлюхой? Она чуть не проломила мне череп массажной щеткой. Потом, когда я вышел пройтись и успокоиться, она порезала всю мою одежду и отвалила. Видно, поняла, что ей больше нечего с меня взять и пришло время присосаться к другому простаку.

Между тем, чтобы не перепутать порядок событий, надо отступить чуть назад и сказать, что к тому моменту я встретил одну из милейших, чудеснейших девушек в мире. Ее звали Мона, и жила она с теткой, подлой старой стервой. Старуха держала ее взаперти, как в тюрьме, заставляя вкалывать и заниматься разными скверными вещами. Бедная малютка попросила меня спасти ее и сделать спутницей жизни, чтобы вместе мы жили долго и счастливо. Тронутый ее мольбой, я согласился. Я согласился еще до того, как узнал обо всей этой капусте, которую старуха припрятала, — кстати, деньги эти, если хорошенько вдуматься, по праву принадлежали Моне, ведь старая стерва ежедневно измывалась над ней в течение стольких лет. Кому же, как не малышке, должно было наконец улыбнуться счастье в виде этих ста тысяч долларов.

Как-то вечером я отправился к ним в дом и, черт возьми, не собирался и пальцем трогать старуху. Но она сама меня подначивала — подпускала гадкие намеки и вообще трепала мне нервы. Так что у меня просто не оставалось другого выхода.

И вот примерно тогда же, ну, может, минут на пять позже, заявился этот тип, Пит Хендриксон. По-моему, он был фашист или, может, коммунист — в общем, кто-то из тех, кто перебрался сюда во время войны. В любом случае он был тот еще ублюдок, да и сам называл себя бродягой. И конечно, он бы тоже потрепал мне нервы. Значит, был только один способ от него избавиться.

Что ж, я от него избавился; на мне были перчатки, но на всякий случай я обтер пистолет и вложил его старухе в руку. Едва я закончил, вошла Мона с деньгами.

Увидев этого фашиста или коммуниста, она совсем потеряла голову — ну, понимаете, о чем я. Как будто я преступник или типа того. Как будто я пошел на это не ради нее.

Надо отдать ей должное, Мона взяла себя в руки, когда поняла, в каком состоянии я сейчас и о чем думаю. Она призналась, что была потрясена, так как, мол, не ожидала увидеть его там и вообще не хотела, чтобы это случилось с кем-то, кроме ее тетки. Она стала извиняться и все такое, обещая сделать все, что я ей скажу.

Что ж, парень я отзывчивый, и мне понравилось, что она сожалеет о своей оплошности. Если только она действительно об этом сожалела. В общем, у нас опять все наладилось.

Я объяснил ей, что она должна делать, что рассказать полицейским. Я заверил ее: мол, дело надежное и через пару недель мы будем вместе. Потом поцеловал ее и уехал, забрав деньги с собой.

Они — я имею в виду деньги — лежали в черном кожаном портфеле вроде атташе-кейса или докторского саквояжа. Портфель был плотно набит и тяжел — фунтов шестьдесят-семьдесят. И пока ехал домой, я всю дорогу думал, куда же, черт подери, мне его девать. Прятать его дома было опасно. Я ведь жил в дрянном районе, и при моем вечном невезении еще не хватало, чтобы какой-нибудь сукин сын вломился в дом и нашел деньги. В конце концов я решил возить их с собой — по крайней мере, до поры до времени. Спрячу их на дне чемодана с образцами, а лишние образцы, на худой конец, выкину. Тогда деньги весь день будут при мне.

Я занес деньги в дом. Положил чемодан с образцами на кофейный столик, откинул крышку и попытался засунуть туда портфель. Я суетился вокруг стола, то так, то этак пробуя пристроить портфель в чемодане. В то же время я, наверное, отчасти оттягивал удовольствие — пусть ожидания растут как на дрожжах. И пожалуй, я немного побаивался. Ведь с таким невезучим парнем, как я, может приключиться все что угодно. Может, в портфеле окажутся кирпичи или журналы. Или вообще какая-нибудь мина-ловушка, которая снесет мне голову, когда…

Я открыл портфель. Он распахнулся в ту самую секунду, когда я надавил на замок, и, собравшись с силами, я заглянул внутрь. Тут я застонал, а потом тихонько заржал, точно жеребенок в поисках кобылы.

Деньги были там. Пачки и пачки купюр, перетянутые бумажной лентой. Пятерки, десятки и двадцатки. Я погрузил в портфель руки. Настоящие деньги: ни «кукол», ни фальшивок. Даже пересчета не нужно. Черт возьми, я мог просто сосчитать их в уме… сто тысяч.

Сто тысяч!

И Мона. Я спас ее от злобной тетки, и воздал по заслугам типу, который ее домогался, и вернул деньги, принадлежавшие ей по праву. И вскоре мы сможем отрясти прах этой старой земли с наших ног, покинуть места моих трагических разочарований и отправиться в какой-нибудь солнечный край вроде Мексики. И, братцы, какая же счастливая жизнь нас ожидает! Меня и эту нежную девочку, эту сладкую малютку, да еще с сотней тысяч долларов!

Почти с сотней тысяч. Возможно, мне придется подбросить пару сотен на счета клиентов, чтобы умаслить Стейплза.

Я снова погрузил руки в портфель, теребя и щупая деньги, не желая выпускать их из пальцев. Купюры, конечно, были старые, но все же чистые и хрустящие. И — да, черт подери (если вы еще сомневаетесь) — они были настоящими. Я не строю из себя великого умника, но есть кое-что, в чем меня не обманешь, дорогой читатель. Зелень. Я с ходу отличу фальшивку. Ведь если тебе, еще маленькому, доверчивому мальчику, подсунут фальшивые деньги, то недостачу придется возместить из собственного кармана. Вот тогда на всю жизнь запомнишь, как определять проклятые фальшивки хоть за сотню ярдов.

Я взял шесть купюр — тридцать долларов — из пятидолларовой пачки и сунул их себе в бумажник. Это поможет мне завтра с выручкой и помешает неблагодарному Стейплзу, который вечно ко мне цеплялся, ко мне цепляться.

Я бросил остатки пачки обратно в портфель и принялся защелкивать замки. Счастливый я человек, дорогой читатель. Я выиграл в неравной борьбе со всеми ублюдками этой страны — даже с моим собственным отцом, ведь от него я тоже ничего хорошего не видел. Я шел вперед и вверх, борясь с превратностями судьбы, до крови прикусив губы, но не сдаваясь. И теперь я, с Моной и со всем этим богатством, заживу по-королевски в каком-нибудь солнечном месте — в Мексике, или Канаде, или еще где-нибудь, — а весь остальной проклятый мир пусть катится ко всем чертям.

Но хотя я редко жалуюсь, вы, конечно же, умеете читать между строк, а значит, поняли, что я на редкость невезучий сукин сын. И вот теперь, когда я находился в одном шаге от Осуществления Моей Мечты, мир подо мной рухнул. Я владел всеми этими деньгами и Моной — или скоро завладел бы ею, — но тут поднял глаза и… (ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ).

…Она стояла в ночной рубашке. Прихорошилась так, словно я не видел ее черт знает с каких пор. Она была от меня всего в дюжине футов. Стояла у входа в коридорчик, что вел к спальне.

Она улыбалась мне, но как-то опасливо. Как-то настороженно она улыбалась.

Джойс.

Моя жена.

13

Кажется, денег она не увидела. Я, конечно, не мог знать наверняка, но крышка чемодана была поднята, так что вряд ли Джойс могла их увидеть.

Я небрежно опустил ее (крышку то есть) и закрыл чемодан с образцами.

Потом сказал:

— Какого черта ты здесь делаешь?

— Я… — Ее глаза сверкнули, но она продолжала улыбаться. — У меня был ключ, Долли.

— Ах, у тебя был ключ? — воскликнул я. — А пяти центов у тебя не нашлось? Ты что, позвонить не могла?

— Прошу тебя, Долли. Мне и так тяжело, а ты делаешь еще больнее.

— А ты, значит, невинная овечка, да? — не унимался я. — Можно подумать, это не ты разнесла тут все вдребезги, прежде чем уйти. Не ты, что ли, испортила всю мою одежду до последнего носка? Не ты, что ли…

— Я знаю. Прости меня, пожалуйста, Долли. Но я все обдумала, и если ты только меня послушаешь…

— Ах послушать, да? Вот из-за того, что слушал бабенок вроде тебя, я и попал как кур в ощип. — Потом я пожал плечами и сказал: — Ладно, валяй. Я слушаю.

Я решил, что лучше ее выслушать. Кто знает, может, она все-таки видела эти деньги, да и в любом случае время для ссоры было неподходящее. Пару недель мне следовало сидеть тишком-молчком. Нервы у меня и так были на пределе, поэтому высовываться и нарываться на неприятности нельзя было никак.

Джойс смотрела на меня, не решаясь заговорить: возможно, внезапная перемена во мне показалась ей подозрительной.

Я сказал:

— Ну давай. Выкладывай. Садись, а я пока плесну нам выпить.

— Мне что-то не хочется пить. — Она покачала головой. — Кажется, ты изрядно прикладывался в последнее время, а, Долли? Я смотрю, тут кругом полно бутылок, и, похоже, ты ложился спать прямо в ботинках. И…

Я смотрел на нее. Ничего не говорил — только смотрел. Она тут же прекратила ныть и натянуто улыбнулась:

— Просто выслушай меня, ладно? Я вернулась меньше часа назад и уже… хорошо, милый, давай выпьем. Пожалуйста.

Я достал из буфета бутылку и пару бокалов. Когда я вернулся в гостиную, Джойс сидела на том же самом стуле, где прежде сидел Пит. И знаете, это вызвало у меня чертовски странное чувство.

Я наполнил бокалы и протянул ей один. У меня тряслись руки; я похлопал по кушетке рядом с собой:

— Что ты такая скованная? Почему не сядешь вот сюда?

— Э-э… Ты правда этого хочешь?

— Что за черт? Конечно хочу.

— Э-э… — Она села на кушетку как бы наискосок от меня. — Э-э… ну вот, я здесь.

— Да, — подтвердил я. — Вот ты и здесь.

— Я… наверное, это было бы слишком самонадеянно с моей стороны… Наверное, мне не следует спрашивать, рад ли ты меня видеть.

Я слегка нахмурился, — так сказать, напустил на себя задумчивый вид. Потом сделал глоток, зажег сигарету и протянул пачку Джойс.

— Знаешь, это немного странная ситуация, — ответил я, помолчав. — Жена перепортила почти все, что было у парня, а потом уехала на неделю — почти на неделю, — и парень решил, что у них все кончено. Он не знает, где, черт возьми, ее носит, что она поделывает. Тут она заявляется без предупреждения, и все, что ему известно…

— Я ездила в Канзас-Сити, Долли. Хотела вернуться в Хьюстон. Собиралась опять устроиться на работу…

— Где ты раздобыла деньги?

— У владельца клуба. Я позвонила ему тогда вечером, сразу, как ушла, он согласился оплатить звонок, а потом выслал мне две сотни.

— Ого!

— Нет, Долли. Пожалуйста, милый, не надо так. Ты знаешь, что я бы не стала, не смогла бы. Ты знаешь, что у меня никогда не было никого, кроме тебя.

— А я ничего и не сказал. Значит, ты пересаживалась в Канзас-Сити, да?

— Да, четыре часа между поездами. Но… — Она помолчала, глядя в бокал. — Не знаю, как лучше это выразить, дорогой. Может, мне надо было побыть какое-то время одной, посмотреть на все со стороны. Так я смогла увидеть картину целиком, Долли, и хорошее и плохое, и все показалось мне совсем иным, чем раньше. Я задумалась, почему все так вышло. Я не была уверена, что мне стоит возвращаться, но чувствовала, что надо хотя бы подумать об этом. И тогда… тогда я сделала вот что. Сняла номер в Канзас-Сити и стала думать. Пожалуй, впервые за несколько месяцев. Там было тихо и мирно, и не было ничего, что могло бы меня расстроить, когда…

— Ты имеешь в виду меня?

— Я больше виновата, чем ты, Долли. Наверное, я во всем виновата. Это я отвечаю за то, как себя вела.

— Что ж, — промолвил я, — ты пойми, я тебя не обвиняю, но раз уж ты сама об этом заговорила, то… — Я обернулся и посмотрел на нее, ощущая, как кровь приливает к моим щекам. — Черт подери, что ты несешь? За что ты там отвечаешь?

— Прошу тебя, милый. Я здесь, чтобы тебе помочь. Я люблю тебя, я твоя жена, а жена должна быть рядом с мужем.

Я налил себе еще порцию; горлышко бутылки стучало о бокал. Выпил залпом, что вроде бы помогло мне успокоиться, но только внешне. Внутри у меня все кипело.

— По-твоему, я псих, да? — спросил я. — Что ж, даже если и так, черт возьми, удивляться тут нечему. Я надрывался ради других почти с тех самых пор, когда начал ходить, а в ответ меня все время надирали. Точно какой-то заговор против меня, честное слово. Можно подумать, весь этот чертов мир сидит ночами и думает, как бы испортить мне жизнь. Каждый ублюдок, каждый сукин сын в этом мире объединились, чтобы…

Я осекся. Это была чистая правда, ей-богу, но, произнесенная вслух (особенно тогда), звучала как-то неважно.

— В общем, как ни крути, — подытожил я, — а тебе придется признать, что мне очень не везло в этой жизни.

— Конечно, дорогой. Как и многим другим.

— Черт подери, «многим другим»! Назови мне хоть одного человека, которого обманывали так же часто, как меня. На работе, дома и…

Я снова осекся.

Джойс придвинулась ко мне и накрыла мою руку своей:

— Ты же сам все понимаешь, правда, милый? А раз теперь ты понимаешь и я понимаю, мы можем остановиться, пока не… Можем что-то сделать.

Уж я-то знаю, что делать. Джойс небось думает, что пережила плохие времена, но она и не представляет, какие они бывают на самом деле. Она у меня вылетит отсюда раньше чем через неделю — задолго до того, как мы с Моной будем вместе.

— А можно… Не хочется тебя расстраивать, милый, но можно я кое о чем спрошу?

— Да? Что ж, валяй.

— Может быть, не стоит? Не сегодня. Уверена, что ты бы не… э-э…

— Давай. Выкладывай.

— Это… насчет денег. Я… Долли!

Я выпустил ее запястье, ухмыльнулся и легонько потрепал ее по руке. Конечно, глупо было перебивать ее, прежде чем она успеет сказать то, что хочет. Но я ничего не мог с собой поделать.

— Прости, — выдавил я. — Наверное, увидев тебя в этой ночнушке, я как будто потерял голову. Так что там насчет денег?

— Э-э… ничего. А что, тебе и вправду нравится рубашка, милый?

— Я без ума от нее. Так что там насчет денег?

Она замялась. Потом улыбнулась и тряхнула головой:

— Ничего, милый. Нет, правда ничего. Я только хотела сказать, что… э-э… ну, у меня остались кое-какие деньги, после того как я сдала билет и все такое. И… э-э… конечно, мне придется их вернуть, но пока что мы могли бы ими воспользоваться…

Она продолжала улыбаться — улыбаться мне прямо в глаза. И конечно же, она была проклятой лгуньей, как и все женщины, что встречались мне на пути. Но сейчас я не мог сказать наверняка, лжет она или нет.

— Ну-у, — протянул я, — лишними эти деньги точно не будут.

— Я дам их тебе утром, — заверила она. — Только не забудь мне напомнить.

— Эти неплательщики у меня уже в печенках сидят, — сказал я. — Гнусные ублюдки, можно подумать, они пытаются довести… Ладно, не будем об этом. Разнылся тут, как старая грымза.

— Все нормально, дорогой. Ты всегда можешь на меня рассчитывать.

— Знаешь, а все-таки, — сказал я, — мне удалось сегодня прижать к ногтю целую их стаю. И я вытряс из них прилично капусты. Теперь для разнообразия Стейплзу придется вести себя со мной поприветливее.

— Чудесно, — откликнулась Джойс. — Я так рада за тебя, милый.

Мне показалось, что улыбается она более искренне, без давешней настороженности.

Она отказалась от второго бокала. Тогда я налил себе и сел, попивая и раздумывая; потом уголком глаза покосился на нее. Она поглядывала на меня точно так же, склонив голову на плечо.

Я засмеялся — она тоже засмеялась. Я поставил свой бокал и посадил ее к себе на колени.

Я поцеловал ее. Или, пожалуй, она поцеловала меня. Она обхватила мою голову руками и притянула к своему лицу. И я уже думал, что мы задохнемся, но не сопротивлялся. Она была о-го-го какая женщина, эта Джойс. Все было при ней — и лицо и фигура. Мне не стоило труда забыть на какое-то время, что ничего хорошего от нее ждать не приходится.

Наконец она оторвалась от меня и откинулась назад, улыбаясь мне, извиваясь и тяжело дыша, пока я ее щупал.

— Мм, — промурлыкала она с полузакрытыми глазами. — Ах, Долли, мы будем так счастливы, правда?

— Черт, — ответил я. — Я счастлив уже сейчас.

— А тебе и вправду нравится моя рубашка, милый? Только скажи правду.

— Нет. Не нравится она мне.

— Вот как? Но почему, милый, я выбирала ее почти целый день и была уверена…

— Она закрывает твое тело, — объяснил я. — А мне не нравится то, что закрывает твое тело.

Она засмеялась, воскликнула: «Ах ты!» — и слегка ущипнула меня. Потом снова притянула к себе мою голову и прошептала мне на ухо:

— Я открою тебе один секрет, милый. Это новый вид рубашки. Ее… можно снять…

Вот так-то.

Ну а потом — когда она заснула, — я встал попить воды. Возвращаясь в спальню, запер чемодан с образцами и положил ключ в карман.

Я лег в постель, повернулся на бок и закрыл глаза. И как если бы часовой покинул пост у ворот или некая дверь внезапно распахнулась, в мое сознание ворвались сотни образов, на которые я раньше не обращал внимания… которых я раньше просто не видел. И вот все они явились ко мне одновременно. Старуха и Пит. Какими они выглядели в ту самую минуту. Ее голова, болтавшаяся, как тыква, ее тело, простертое на ступеньках. Его лицо… его лицо и шея, и то, как он смеялся.

Я завопил. Заметался по постели, раскачиваясь и крича. Господи, я не хотел этого делать и никогда бы не сделал этого снова. Но теперь все уже случилось, и нельзя повернуть время вспять. И боже мой, меня наверняка поймают. Я совершал промах за промахом и, наверное, оставил сотню улик, по которым полицейские смогут меня выследить. Или, если им не хватит ума меня поймать, возможно, Мона выполнит за них эту работу. Она испугается и все расскажет, чтобы спасти свою шею и…

— Господи! — Я раскачивался из стороны в сторону, голосил и заливался слезами. — О боже всемогущий! О боже, боже, боже!..

А потом заговорил кто-то еще:

— Боже! О боже, милый… — Джойс прижалась ко мне всем телом, раскачиваясь вместе со мной.

— П-прости меня! — кричал я. — Я… я… боже, прости меня! Я не хотел! Я…

— Ляг, — прошептала Джойс. — Ляг, и мама крепко обнимет своего мальчика. Мама больше никогда не уйдет и не оставит мальчика одного. Она всегда будет рядом и обнимет мальчика крепко-крепко, вот так, и никто не причинит ему вреда. Не надо бояться — бояться нечего. Мальчик с мамой, он в безопасности, и мама поймет все, что… все, что…

Я отчасти сумел совладать с собой и сказал:

— Наверное, мне привиделся кошмар. Я…

— Вот так, — прошептала Джойс. — Все в порядке. Все будет хорошо, дорогой. Мальчик сейчас ляжет и… вот так. Вот так, вот так.

Она уложила меня в постель. Подвинула свою подушку чуть вверх, а мою чуть вниз.

— Вот так, — повторила она. — Нет, деточка, вот так. Вот молодец! Теперь чуть пониже, еще чуть-чуть… а теперь поближе, дорогой. Еще ближе к мамочке…

И она притянула мою голову к себе.

И рубашка соскользнула у нее с плеч.

14

Что ж, даже боксерской груше порой дают отдохнуть. Время от времени, обычно после того, как меня опять растерзали, наступает легкая передышка. Порой мне начинает казаться, что все не так уж плохо. Понимаете, после того как я скатился ниже некуда, я начинаю подниматься — даже взлетать. И, братцы, когда я на взлете, меня трудно остановить.

…На следующее утро Джойс встала раньше меня. Когда я оделся, она уже приготовила завтрак — хороший, ничего не скажешь. И ни слова не сказала о прошлой ночи. Мне стало тревожно из-за этого — тревожно и даже стыдно. Но Джойс ни звуком не напомнила о том, что вчера не все прошло гладко. Выходит, день с самого утра начался хорошо.

После похода за покупками у нее остались деньги, и она отдала их мне. Она то и дело нежно касалась меня, когда кормила завтраком; обняла и поцеловала, когда я собрался уходить.

— А ты ничего не заметил? — спросила она с улыбкой. — На мне домашнее платье, я уже причесалась и накрасилась и… Ты заметил?

Я хотел было сказать: «Ну и что? Может, мне теперь фейерверк на радостях устроить?» Но утро началось так удачно, что я не стал его портить.

— Черт подери, ты права — заметил. Отлично выглядишь, детка.

— Ты придешь домой сегодня вечером?

— Само собой. Почему бы нет? Почему бы мне не прийти домой?

— Я просто решила спросить. Надо ведь приготовить ужин к твоему приходу.

— Ты о чем-то задумалась? — спросил я. — Тебя что-то тревожит?

Она слегка побледнела, — видно, так на нее подействовал мой тон. Потом встала на цыпочки, снова поцеловала меня и со смехом ответила:

— Да. Ты. Я думаю о тебе. А теперь уходи, чтобы я могла похлопотать по хозяйству.

Я отправился в город. По дороге остановился и купил газету. Пару минут собирался с духом, чтобы найти эту историю и заставить себя ее прочитать.

Все нормально. Все отлично. Дело настолько очевидное, что даже не угодило на первые полосы. Заметку напечатали на третьей странице, и заняла она всего-то половину колонки.

Мона лежала в постели и спала, когда ее разбудили «звуки борьбы». Сначала она была «слишком напугана, чтобы пойти и выяснить, в чем дело», но в конце концов ей пришлось спуститься, когда после нескольких выстрелов воцарилась тишина… Племянница миссис Фаррел опознала в Хендриксоне поденщика, прежде работавшего на ее тетю. По ее словам, он уволился, пригрозив отомстить, после спора насчет его заработка. Как удалось установить полицейским, Хендриксон пришел в дом к миссис Фаррел поздно вечером, пьяный и озлобленный, и стал требовать выплаты денег, которые, по его мнению, ему причитались. Разгневанный отказом пожилой женщины, он избил ее до полусмерти и ограбил, после чего пустился в бегство. Миссис Фаррел сумела проследовать за ним к лестнице и застрелить его. Потом она упала и сломала шею, хотя, по всей видимости, в любом случае умерла бы от побоев…

«Полиция выяснила, что на счету у Хендриксона несколько арестов за пьянство, нарушение общественного порядка и драки. Он совсем недавно провел в тюрьме шесть месяцев за оскорбление офицера, сопровождавшего его в участок».

Вот примерно и все, по крайней мере самое важное. Мона рассказала им все, как я велел. И слава богу — никаких снимков. Напечатай они фотографию, где Мону было бы хорошо видно (на всякий случай я советовал ей закрыть лицо руками, притворившись, будто плачет), мне пришлось бы ответить на ряд вопросов. Стейплз опознал бы в ней ту самую девушку, что вызволила меня из тюрьмы, и, разумеется, его бы это заинтриговало. Он захотел бы узнать, кем прихожусь ей я, а она мне и где я был прошлой ночью во время убийств. И если бы я не смог ответить на его вопросы…

Но снимков не напечатали. Дело было слишком очевидным, а его фигуранты — слишком мелкой рыбешкой. Я заехал в магазин, чтобы отметиться. Потом отправился по своим привычным делам, а сам все размышлял, где бы спрятать деньги. Таскать их с собой было не с руки: тяжело, да и образцы плохо их прикрывали. Стоило приподнять несколько образцов — и вот они, денежки. Кто-нибудь случайно их заметит, и я не успею ничего поделать. Если Джойс приспичит достать из чемодана трусики или чулки… в общем, как ни крути, не стоит мне таскать деньги в чемодане с образцами.

Я соображал на этот счет все утро, в разъездах. Я нервничал и раздражался, пытаясь что-то придумать, и злился на себя за то, что ничего придумать не могу. Так ничего и не надумал. Пришли в голову пара мест, но хреновых. Во всяком случае, прятать деньги там было хуже (или мне так казалось), чем держать их при себе.

Сдать их в камеру хранения на вокзале? Ну, вы же сами знаете, какой там бардак. Эти парни всегда что-нибудь испортят, якобы случайно открыв багаж. Или выдадут ваш багаж кому-нибудь другому. Или при выдаче начнется какая-то путаница, и вам придется опознавать свои вещи… Сами знаете. Небось все время о таком слышите.

Сейфовая ячейка? Это было бы так же плохо, а то и еще хуже. Чтобы снять ячейку, мне пришлось бы сказать в банке, кто может за меня поручиться, — уж не на Стейплза ли сослаться, а? Ведь любому ясно, что у типов вроде меня попросту не должно быть ничего ценного.

Придется держать деньги при себе. Других вариантов я не видел. Просто надо было достать из чемодана то, что я собирался показывать клиентам (а этого, черт подери, было не так много; я ведь, черт подери, не собирался особенно утруждаться). Что касается Джойс, то, в общем-то, я мог с ней справиться. Сейчас она вела себя хорошо, боясь меня разозлить, и мне не придется ничего ей объяснять, ни в чем извиняться. Я просто скажу ей, пусть лучше идет в магазин, если ей что-то нужно: мне, мол, надоело вечно приводить образцы в порядок. Запру вообще чемодан на замок и скажу Джойс, чтобы она, черт бы ее подрал, держалась от него подальше. Не нравится — ее проблемы.

Я уже заготовил речь на случай, если она поднимет шум. Но потом подумал о прошлой ночи… и решил, что едва ли придется с ней так разговаривать. Я просто… э-э… скажу ей: «Послушай, милая. Даже не хочу, чтобы твои прелестные пальчики касались этого барахла. Ты только скажи старине Долли, что тебе нужно, и он достанет что-нибудь стоящее».

Да, куда лучше говорить с ней так. Это просто разумнее, понимаете? Черт, все-таки можно быть вежливым с людьми, даже если тебе на них наплевать.

Закончил работу я около часа и проверил свой улов. Я заработал двадцать восемь долларов — неплохо для утра, но, конечно же, маловато для целого дня. Но, учитывая те тридцать (шесть пятидолларовых банкнот, что я взял из ста тысяч долларов), улов можно было считать весьма недурным.

Я заехал в бар. Заказал готовый сэндвич (пусть эти ублюдки сами хлебают свои помои!) и бутылку эля. Отнес все это в дальний закуток. Поел и выпил. Потом взял еще эля и разложил карточки со счетами.

Они были такие душки, все эти наши клиенты. Делали первый взнос, а остаток суммы надо было из них выколачивать. Вы хоть раз видели, чтобы эти типы приносили или присылали деньги? Приходилось либо выбивать из них платеж, либо оставаться с носом. И последнее случалось постоянно.

Я выбрал шесть счетов с просроченными выплатами, шесть клиентов, задолжавших нам по пять долларов каждый. Отметил их карточки и переложил тридцать долларов из своего бумажника в рабочий. Вот и все.

Было уже около двух. Я перебрался в другой бар, купив по дороге вечернюю газету.

В этой газете заметка оказалась еще короче: всего три абзаца. Ничего нового я в ней не нашел — по крайней мере, ничего существенного. Все, чем старуха владела, — дом и мебель. И похоже, она столько задолжала по налогам, что всей этой собственности хватит лишь на то, чтобы покрыть долги. Старуха не оставила никакого завещания. Мона была единственной родственницей и все такое. Ничего, что имело бы для меня значение. Все было в порядке.

Я заказал еще один двойной виски и еще эля на запивку.

Довольно забавно вышло с этими налогами — ну, насчет того, что старуха их не платила. Имея такую кучу деньжищ, она задолжала столько, что округ уже собирался отобрать у нее дом за долги. Но… возможно, ничего забавного тут и нет. То есть странного. Многие не платят налоги, пока им не приставят дуло к виску. Старуха во всем была скупой и прижимистой. Питалась одной фасолью и прочей дрянью. Принуждала Мону ложиться с каждым, кто приходил в дом. Она была скрягой, а у скряг своя бухгалтерия. Возможно, старуха только тогда распечатала кубышку, когда наняла Пита поработать у них во дворе. Но боюсь, она и в тот раз не очень-то раскошелилась. Если вообще раскошелилась. С Питом расплатились натурой… он получил свою плату от Моны.

Мона… Она такая славная малютка, и я влюбился в нее. Впрочем, я влюблялся и раньше, думая, что встретил кого-то особенного. Но что выходило на поверку? И откуда мне знать, что с Моной все не обернется так же, как с другими?

До прошлого вечера я как-то об этом не задумывался. Не было у меня особых сомнений на ее счет. Меня только немного беспокоило, что она так легко со мной сошлась. Но если бы не прошлый вечер, я был бы готов закрыть на это глаза.

А вот если соединить одно с другим — как она вела себя со мной и как распсиховалась из-за Пита — да еще вспомнить обо всех этих других типах…

Короче говоря, я больше не хотел терпеть никаких шлюх. То есть у меня уже было столько проклятых шлюх, что хватит на всю жизнь! Я был уверен, что она не такая… вполне уверен… но если бы я заподозрил, что она такая, то, братцы, берегитесь!

Черт бы ее побрал, да что вообще она могла бы сделать, а? Что, если бы я сказал ей прямо сейчас: «Детка, мы славно прокатились, но тебе пора выходить»? Да ни черта она не могла бы сделать, так-то. Я мог оставить деньги себе и сказать ей, чтобы катилась ко всем чертям (ну, может, подбросил бы ей кое-что), и, черт возьми, она бы вообще ничего не смогла с этим поделать.

И меня это как-то мало беспокоило.

Чего я на дух не переносил, так это проклятых шлюх.

Теперь Джойс. Конечно, я довольно грубо о ней говорил, ведь она и вправду была такой распустехой и строптивицей, что дальше некуда. Но с ней я всегда был уверен в одном… вполне уверен… уверен, черт подери… несмотря на все то, что говорил прежде. Она не распутничала. Никогда этого не делала и даже не знала, с какой стороны за это взяться. Она просто была не из таковских, понимаете?

Если бы она так же правильно поступала в других вещах… Если бы она и дальше смогла играть ту роль, что взяла на себя после возвращения…

Если, конечно, это была роль. Думаю, она все же играла роль, ведь горбатого могила исправит. Но играла она ее хорошо (казалось, что она и вправду такая), так, черт подери, не все ли равно?

Джойс… Не так уж она плоха. И теперь, когда мне уже не придется горбатиться за гроши, теперь, когда я знаю, что чего-то достиг и что мы можем себе позволить хорошие вещи и… Но в этом-то и была проблема. Деньги. Как объяснить ей про деньги? Какую историю для нее сплести?

М-да, объяснить пока никак, во всяком случае, с ходу ничего не придумывалось. Впрочем, спешить было некуда. Встретиться с Моной предстояло не раньше чем через две недели, и, пожалуй, у меня было время пораскинуть мозгами.

Что ж… Я опрокинул еще порцию и вышел из бара. Купил кофе и снова сел за руль. Просто колесил по округе, чтобы убить время. Еще два часа — и можно будет вернуться в магазин, а потом ехать домой к Джойс.

Джойс. Мона. Джойс? Мона?

Какого черта? Я думал о них и гнал от себя эти мысли. Мона — хорошая девочка. Всякий бы сказал, что она такая. Надо признать, в нашем деле она вела себя как стойкий солдатик. Делала, что я ей велел. Помогала убить свою тетку из-за денег… Ну что ж. Похоже, она вела себя честно. И пусть лучше, черт возьми, продолжает в том же духе. Вот Джойс — она точно честная, и если бы я только сочинил объяснение, откуда у меня сотня тысяч…

Я колесил по округе часов до шести — надо же было изобразить усердие. Потом поехал отмечаться и ворвался в магазин вроде как с языком на плече. Брови Стейплза приподнялись, когда он увидел, что я для него припас.

— Неплохо, Фрэнк, — промолвил он, пересчитывая деньги. — Да, совсем неплохо. Возможно, к концу недели ты опять втянешься в рабочий ритм.

— Здорово! Спасибо! — воскликнул я. — Только поосторожнее, Стейп. А то, если будешь вот так хлопать меня по спине, недолго и руку сломать.

Он ухмыльнулся себе под нос. Мы попрощались, и я уже собрался уходить, как вдруг он окликнул меня:

— Кстати, оказывается, двое твоих клиентов прошлым вечером умерли насильственной смертью. Точнее, один из твоих клиентов и родственница одной из клиенток.

— Да, — ответил я, — читал. Черт возьми, по мне, так лучше бы они все перемерли.

— Ну что ты, Фрэнк. Где же мы тогда возьмем новых клиентов?

— Я серьезно говорю. Если бы каждого из этих мерзких ублюдков до смерти геморрой замучил, моему счастью не было бы предела.

— Ну скажи, что это не так, — попросил Стейплз. — Однако история с этой Фаррел… Тут есть одна любопытная, по-моему, деталь.

— Да? Неужели?

— Гм… Угу. Судя по всему, миссис Фаррел была почти нищей, но почему-то ее племянница, жившая у нее на иждивении, потратила тридцать три доллара на покупку набора столового серебра.

Он стоял и смотрел на меня с поднятыми бровями, ожидая ответа.

Я сглотнул, и, ей-богу, звук был, как у Ниагарского водопада.

— Ну? — сказал я. — И что такого?

— Фрэнк! В самом деле… А я-то всегда считал тебя своим лучшим сотрудником, — конечно, смотря как это понимать… Ты и вправду не видишь в этой ситуации ничего противоречивого?

— Ладно, вот что я тебе скажу…

— Да? Да, Фрэнк?

— Я скажу тебе, как я к этому отношусь. Что до ублюдков в нашей картотеке, то я и не стараюсь их понять. Это все без толку, понимаешь, о чем я? Не стоит ожидать от них здравых поступков. Не будь они чокнутыми, как мартовские зайцы, они бы не стали иметь с нами дел.

— Ну-у… — замялся Стейплз. — Пожалуй. В сущности, я с тобой согласен. Значит, по-твоему, виной тут одна из умственных аберраций, свойственных нашей клиентуре? Потратить последний доллар на…

— Как я уже говорил, — перебил я его, — я вообще о них не думаю. Даже не пытаюсь их понять. Все, что меня интересует, — это есть ли у них деньги и могу ли я эти деньги выбить.

— Верно, верно! — Стейплз хлопнул в ладоши. — Сказано настоящим сотрудником «Рая низких цен». Что ж, до свиданья, мой дорогой мальчик, и приятных тебе снов.

Я снова направился к выходу. Он снова меня окликнул.

— Ради бога! — воскликнул я, резко обернувшись. — Какого еще черта тебе нужно, Стейп? Мало того что я горбатился целый день, так теперь, черт возьми, еще должен полночи с тобой трепаться.

— Ну что ты, Фрэнк, — надув губы, сказал Стейплз. — Я вижу, ты на меня сердишься. Может, в этом деле есть что-то… э-э… Может, я сказал нечто такое, что тебя огорчило?

Я ответил ему, что, конечно же, он меня огорчил. По правде говоря, он просто меня взбесил. Пристает ко мне вечером, когда я всего лишь хочу вернуться домой, вытянуть ноги и набить живот.

— Ты хоть понимаешь, что я целый день работал? Я ведь не просиживал тут задницу с газетой.

— Понимаю, — кивнул он. — Совесть слегка мучит, да? Миссис Фаррел дала тебе наводку о местонахождении Пита, не правда ли, и он, само собой, об этом догадался и…

— Ну и почему это должно меня волновать? — спросил я. — В конце концов, все вышло как нельзя лучше. Они оба подохли.

Стейплз нахмурился и слегка побледнел. Потом невольно рассмеялся и покачал головой.

— Ох, Фрэнк, — промолвил он. — И что мне с тобой делать?

— Если промаринуешь меня тут еще какое-то время, — ответил я, — тебе не придется ничего делать. Я просто рухну от голода.

— Невероятно!.. Спокойной ночи, Фрэнк.

Стейплз ничего не знал — даже не догадывался. Он оставался в образе, и только, так что было бы глупо из-за этого огорчаться. Черт возьми, да разве он сотню раз не поступал со мной так же? Не придирался? Не пытался меня смутить? Не вынюхивал что-то, точно скунс на помойке? И ведь, сами понимаете, не то чтобы у него был повод. Просто он босс, а значит, ты должен терпеть и не рыпаться, и поскольку он сам искал легкой наживы, то и других подозревал в том же самом.

Да, я мог предвидеть, что так будет. Он просек, что у меня был тяжелый день, а после тяжелого дня он особенно любил придираться.

Значит…

Значит, не было никакого повода для волнений. Черт подери, ни малейшего; дела шли отлично. И все же приятно вернуться домой. Приятно чувствовать, как крепко обвивают меня руки Джойс, слышать, как она шепчет, что я ее мальчик — мамин мальчик — и что она никогда меня больше не покинет.

Она обнимала меня, то и дело поглаживая по голове. Наконец мы сели за стол бок о бок. Все было готово — я имею в виду ужин. Она накрыла на стол, едва услышав, что я подъехал. Ужин был вкусный, горячий; мы сидели рядом, то и дело трогая друг друга за руки. И хотя большого аппетита у меня не было (я вообще не думал, что смогу хоть что-то съесть), я все же уписывал за обе щеки.

Она налила кофе. Я раскурил две сигареты и протянул ей одну.

— Ты меня кое о чем спросила вчера вечером, — сказал я. — Я готов тебе ответить.

— Я рада, Долли. Я надеялась услышать ответ.

— Ты спросила меня, рад ли я, что ты вернулась. Все, что я хочу сказать, — ты чертовски права, я рад.

— Да? — Она замялась. Потом наклонилась и поцеловала меня. — А я рада, что ты рад, Долли. Как хорошо быть дома!

Она убрала со стола, и я помог ей. Она не хотела, чтобы я ей помогал, но я настоял на своем. Она мыла тарелки, а я их вытирал; потом мы перешли в гостиную. Свет был приглушен. Она свернулась калачиком на кушетке рядом со мной, подобрав под себя ноги и положив голову мне на плечо.

Было очень славно, на редкость мирно и приятно. Я почувствовал, что, если бы так могло быть всегда, ничего другого мне бы не требовалось.

— Долли, — шепнула она в тот самый момент, когда я сказал:

— Джойс.

Мы заговорили одновременно, потом засмеялись, и она промолвила:

— Говори, милый. Что ты собирался сказать?

— Да так, ничего особенного. Наверное, ничего из этого не выйдет.

— Из чего?

— Ну, есть шанс срубить капусты, причем целую кучу. Во всяком случае, мне кажется, что это неплохой шанс. Один из наших в магазине, тоже сборщик долгов… в общем, его зять служит управляющим большого игорного дома в Лас-Вегасе. И видишь ли, владельцы этого заведения не очень-то хорошо с ним обошлись. Благодаря ему они разбогатели, а теперь задумали вышвырнуть его вон. Вот он и написал этому моему знакомому, что если тот найдет денег, то он, управляющий, сможет сделать ставку через подставное лицо, даст этому подставному лицу выиграть и тогда…

Джойс не сказала ни слова, не двинулась с места. Но внезапно в комнате как будто стало холодно, а ее плечо, прижатое к моему, показалось мне ледяным.

— Что ж, — пробормотал я. — Наверное, не такая уж это хорошая мысль. Можно крепко влипнуть, если ввяжемся… Но я подумываю еще об одном дельце…

— Долли, — перебила меня Джойс. — Я должна знать. Откуда у тебя эти деньги?

15

Я наклонился вперед и затушил сигарету в пепельнице. Я так и сидел, наклонившись, пока закуривал новую сигарету, а потом выпрямился и зевнул:

— Слушай, я устал! Не пора ли на боковую, а, милая?

— Долли…

— Что? — спросил я. — А, деньги! Я думал, что говорил тебе о деньгах. Видишь ли, вчера вечером я застал парочку должников у них дома, а эти ребята действительно крупно нам задолжали и…

— Я видела, Долли. Не знаю, сколько там было, но уверена, что очень много. Полный портфель.

Я повернулся и посмотрел на нее. Посмотрел на нее жестко, стараясь смутить взглядом, но она не дрогнула. Она только слегка наморщила лоб, но я не заметил в этом враждебности. Не сказал бы, что она злится или вот-вот разозлится. Если бы она лезла на рожон, я бы знал, что делать. А в нынешней ситуации — нет. Я не ударил бы ее, если бы мне даже заплатили.

Ничего не мог поделать.

Должно быть, минут пять мы просидели в тишине. Наконец она потянулась ко мне и взяла меня за руку. И заговорила:

— Я вернулась к тебе, Долли. Это было непросто после всего, что случилось между нами, но я чувствовала, что должна вернуться. Я люблю тебя и хочу тебе помочь.

— Что ж, — ответил я, — разве я возражаю, а?

— Помнишь прошлую ночь, милый? Тебе не кажется, что после… ты понимаешь, что я люблю тебя, что ты можешь мне доверять и что больше всего на свете я хочу тебе помочь?

— Послушай, — сказал я. — Бьюсь об заклад, утром нас разбудят очень рано. Я заметил на путях пару вагонов с гравием, и наверняка их будут прицеплять…

Джойс встала и поправила домашнее платье. Она посмотрела на меня сверху вниз, слегка нахмурившись, потом кивнула, словно учительница, которая отпускает ученика:

— Ладно, Долли. Наверное, мне больше нечего сказать. Возможно, моя вина в том, что я ушла от тебя, закатив истерику, хотя мне следовало понять, что ты… что если мужчина ведет себя так… он просто вне себя и может… О Долли! Долли! Что ты н-наделал?..

Она закрыла лицо руками и снова села на кушетку, рыдая. Беспомощно всхлипывая. И она казалась такой одинокой, такой потерянной и испуганной, каким я был прошлой ночью.

— Джойс, — промолвил я. — Прошу тебя, детка. Какого черта? Ну почему ты себя так ведешь?

— Т-ты… знаешь почему. Все эти д-деньги… я надеялась, что ты мне расскажешь, что будет какое-то невинное объяснение. Я не знала, что это может быть, но надеялась. А теперь я знаю — ты не можешь объяснить. Т-ты боишься и…

— Э, подожди, — перебил ее я. — Подожди всего минуту, детка.

Я попытался усадить ее к себе на колени. Она дернула плечами, сбрасывая мои руки.

Я подождал минуту, глядя на нее и внимательно слушая. Чувствуя, что расклеиваюсь внутри. Потом сделал еще одну попытку, и на этот раз удалось.

— Я хотел рассказать тебе об этом, — сказал я. — Но видишь ли, я не был уверен, что оставлю их себе, а поэтому думал, что лучше пару дней о них помолчать. Иначе ты бы на них рассчитывала и была бы разочарована.

— Я н-не знаю… — Она приподняла голову с моей груди и взглянула на меня. — Что… о чем ты?

— Я нашел эти деньги.

— Ах, Долли, — опять зарыдала Джойс. — Прошу тебя! Не надо больше, я просто н-не выдержу, если ты будешь и дальше меня обманывать…

— Я тебя не обманываю. Понимаю, что это звучит дико. Черт возьми, да я сам едва могу в это поверить. Но это правда.

— Н-но это…

— Говорю же тебе! Я расскажу, если только не будешь перебивать. Так хочешь, чтобы я тебе рассказал, или нет?

Она всхлипнула и снова на меня посмотрела. Я думал, она так и будет молча на меня глядеть, но она наконец кивнула:

— Л-ладно, Долли. Но, п-пожалуйста, не надо… если это неправда, не надо…

— Что ж, — сказал я, — я ведь не могу гарантировать, что ты мне поверишь. Я боялся, что мне никто не поверит, поэтому мне так трудно решить, что делать.

— Я х-хочу тебе верить, милый. Хочу этого больше всего на свете.

— В общем, это случилось вчера вечером. Один из моих клиентов, неплательщик по имени Эстил… короче, я узнал, что он живет на Вест-Эгню-стрит. Я подъехал туда, но никого там не нашел. Даже если он там и жил, то уже свалил оттуда. Тогда я взял в машине фонарик, зашел внутрь и…

— Зашел внутрь? — Она нахмурилась. — Зачем?

— Зачем? — переспросил я. — Если бы ты когда-нибудь собирала долги, ты бы об этом знала. Если бы ты, конечно, работала на такую лавочку, как «Рай низких цен». Мы всегда заходим в дом, если нам это удается. Понимаешь, вдруг увидим телефонный номер на стене, а может, какое-то старое письмо на столе. Словом, то, что поможет взять след неплательщика.

— А, — выдохнула Джойс. Она уже меньше хмурилась, и взгляд ее стал менее недоверчивым. — Продолжай, милый.

— И вот я вошел, осмотрел все комнаты, но ничего не смог найти. Ни обрывка бумаги, ни адреса — ничего. Мне показалось… в общем, мне показалось, что кто-то приложил немало усилий, чтобы в доме ничего не осталось. Казалось, они вымыли и вычистили весь дом, перед тем как уехать. Это было очень странно, понимаешь, о чем я? Мне стало любопытно. Я продолжал осматриваться, пока наконец не нашел этот… портфель, он лежал на полке в глубине одного из шкафов в спальне. Я откинул крышку и заглянул внутрь — и, знаешь, милая, просто обалдел…

Я прервался, чтобы закурить. Предложил сигарету Джойс, бросив на нее беглый взгляд, а потом сделал глубокую затяжку. Похоже, она попалась на удочку. Наживка была хорошая, и она охотно ее заглотила.

— И как, ты говоришь, звали этого человека, милый? Того, кого ты разыскивал, когда…

— Эстил, Роберт Эстил. Его карточка у меня в кармане — если хочешь, можешь посмотреть.

Она замялась, но потом ответила:

— Нет, нет.

Тогда я вытащил карточку и показал ей. Это действительно была карточка Эстила — все по-честному! — но вот его самого я бы, черт подери, честным не назвал. Мы выудили из него два платежа, а потом он устроил фокус с исчезновением.

— Я и пустой дом могу тебе показать, — предложил я (и это была правда). — Это номер тысяча восемьсот двадцать пять по Вест-Эгню. Если хочешь, съездим туда прямо сейчас.

— Нет-нет, это не обязательно. Я… А сколько там денег, Долли?

Я хотел соврать, что там тысяч пять-десять или что-то в этом роде. Потому что с мыслью об этой сумме она еще могла смириться, а вот о большей… Надо было только внушить ей мысль об этой сумме, а дальше все уже было бы довольно просто. Я мог бы сказать… ну, мог бы сделать вид, что я вложил часть денег. Или поставил их и выиграл. Или… или сделал что-то, чтобы выручить кучу денег.

Но я еще не полностью ее убедил. Во всяком случае, не настолько убедил, чтобы ее было сложно разубедить. Если бы она попросила меня показать ей деньги, захотела бы их пересчитать…

Я сказал ей правду.

Она подпрыгнула и чуть не свалилась у меня с коленей.

— Долли! О господи, милый! С-сотня тыс… Наверное, их украли! Или кого-то похитили, и это выкуп, или…

— Они не меченые, — возразил я. — Я знаю. Я проверял их — все в порядке!

— Но что-то здесь не так! Я уверена в этом. Ты должен отнести их в полицию, Долли!

— А представляешь, если с этими деньгами и вправду какая-то темная история? Вполне вероятно, что так и есть. И как я тогда буду выглядеть — бродяга без друзей и связей? Хочешь, я скажу тебе, что произойдет? Если они не выбьют из меня признание, то просто бросят за решетку и будут там держать, пока я все не подпишу.

— Но если ты принесешь деньги, это ведь докажет, что…

— Говорю же тебе, они мне никогда не поверят! Решат, что я просто испугался и заметаю следы. Это самое трудное, и поэтому я так беспокоюсь. Не то чтобы я не хотел оставить себе эти деньги, но какая разница — оставлю я их себе или нет? Странная история. Я сам-то с трудом в нее верю и сомневаюсь, что ты веришь, да и…

Тут я вдруг спустил ее со своих коленей. Пошел на кухню, достал из шкафа бутылку и сделал большой глоток.

Одна мысль мелькнула у меня в голове, пока я разговаривал с Джойс, — мысль о деньгах. И она ударила меня, как молния ударяет по жестяной крыше. Деньги не были мечеными, я знал это. Но что, если за ними и вправду стояла какая-то темная история? Что, если они не принадлежали старухе? А вдруг полицейские или ФБР разыскивали купюры с определенными сериями и номерами…

Я вздрогнул. Потом кое-что вспомнил… и вздохнул с облегчением. Четыре дня назад Мона внесла за меня залог этими самыми деньгами. Будь это грязные деньги, все бы уже завертелось.

Я поставил бутылку обратно в шкаф. Обернулся — а тут Джойс. Она обвила меня руками.

— Я верю тебе, Долли, — сказала она, и в ее голосе звучало отчаяние. — Я верю каждому твоему слову.

— Что ж, черт возьми, — ответил я, — буду с тобой честен. Я бы не стал тебя особенно винить, если бы ты мне не поверила.

— Ч-что ты собираешься делать, Долли? Мы не можем оставить деньги у себя.

— Ну, я не знаю, — сказал я. — То есть — а что еще нам остается делать? Не то чтобы я не хотел их у себя оставить, но даже если…

— Нет! Ах нет, милый. Должен быть какой-то способ…

— Какой? Назови мне такой способ, чтобы я только не угодил в тюрьму и не остался гнить за решеткой до конца своих дней.

— Ну-у… Ну почему тебе не обойти округу и не попытаться кое-что выведать? Выясни…

— Как же! Чтобы привлечь к себе побольше внимания и чтобы кто-нибудь вызвал полицию? Это не для меня. Я был там поздно вечером, и никто меня не видел. Я пока что вне подозрений — и очень не хотелось бы их вызвать.

— Но мы просто н-не можем…

— Так скажи мне, что мы можем. Просто скажи мне, и я это сделаю. Ты ведь не хочешь, чтобы я попал в тюрьму, правда?

— Н-нет. Конечно нет, дорогой.

— Если бы я знал, что в этом будет толк, — продолжал я, — я бы пошел. Но я чувствую, что так мы только испортим все дело. И лучше никому от этого не будет. Такая куча денег — если их украли, наверняка они были застрахованы, а значит, страховку уже давным-давно выплатили. Выходит, никто не пострадал, кроме страховых компаний, а ты знаешь этих пташек. Они уже захапали половину денег во всем мире. Обкрадывают людей — отбирают фермы за долги и портят всем жизнь. Зачем я буду подставляться из-за какой-то страховой фирмы-грабительницы?

Джойс молчала. Думала.

Я наклонился и поцеловал ее в макушку.

— Ты и я, Джойс, — сказал я. — Нам никогда не выпадал шанс, милая. Всегда одна проклятая халупа за другой, и никогда не было лишних пяти центов в кармане… Черт, уж я знаю, о чем говорю. Можно вовсю надрываться, заделывать дыры то здесь, то там, но если жить так и дальше, то рано или поздно…

У нее напряглись руки. Она прошептала:

— Ах, Долли. Ах, я так люблю тебя, милый.

— Сотня тысяч, — тихо проговорил я, — и она принадлежит нам не меньше, чем кому бы то ни было еще… Сотня тысяч… Приличный дом. Дом со множеством окон, куда будет литься солнечный свет, и… и хорошая мебель вместо барахла. И наконец-то нормальная машина. И никаких тревог. Можно уже не сходить с ума, вечно думая, как, черт подери, свести концы с концами. И…

— И?.. — эхом откликнулась Джойс.

— Ну, само собой, — шепнул я. — Почему бы и нет? Я обеими руками за детей, если родители могут о них позаботиться.

Она вздохнула и обняла меня крепче:

— Я знала, что ты так настроен, милый. Ты всегда делал столько хорошего, даже не знаю, как я могла подумать, что… что…

Она умолкла.

Я терпеливо ждал, поглаживая ее по волосам.

— Я не знаю, Долли. Я хочу… я так хочу…

— Почему бы тебе не взглянуть на них? — предложил я. — Потрогать их. Пересчитать. Давай посчитаем их вместе, милая, сообразим, как их потратить. Хочешь, а?

— Ну… — Она замялась. — Нет! Нет, лучше не надо. Не могу… даже думать, как это все… на самом деле. Давай… давай просто не будем об этом говорить. Давай… давай…

В общем, больше мы об этом не говорили.

Я взял ее на руки и отнес в спальню.

16

Я хорошо провел эту ночь.

И на следующее утро встал в отличном настроении. Джойс была весьма задумчива, а лицо ее, как говорится, украшала благородная бледность, но я не нашел в этом ничего удивительного. Она была отличной девчонкой — честной и все такое, — и если положение было сомнительным, ей, само собой, делалось не по себе.

По дороге в город я купил газету. Пришлось дважды ее просмотреть, прежде чем я обнаружил заметку о… ну, вы знаете… и даже она была не совсем о том. Эта история только мельком упоминалась в связи со старухиным наследством.

Округ собирался подать иск о взыскании недоимок. Моне вручили повестку о том, что она должна выехать в течение тридцати дней.

Я выбросил газету. Потом поехал в магазин, размышляя по дороге, что бедной детке совсем не улыбалась судьба. Будь недвижимость свободна от долгов, Мона получила бы за нее кругленькую сумму. Хватило бы на пару лет обеспеченной жизни, и она могла бы начать все заново в другом городе. Но, увы, не судьба. Видно, Мона просто уродилась такой несчастливой. Конечно же, я дам ей немного денег — нельзя ведь, чтобы она оказалась на улице голой и босой, без цента в кармане. Но было бы куда лучше, имей она хоть что-то за душой.

Я забеспокоился, есть ли у нее деньги на еду, и даже хотел было бросить пару купюр в конверт и послать ей. Понимаете, мне стало ее жалко и действительно хотелось ей помочь. Но в конце концов я решил этого не делать. Возможно, полиция следила за домом. А в нынешнем положении я не мог себе позволить даже малейшего риска.

Уж как-нибудь справится. Она ведь привыкла к такой жизни, и, возможно, ей бы даже показалось странным, будь у нее достаточно денег на еду.

Обычно Стейплз открывал магазин в восемь тридцать, за полчаса до того, как приходили мы, продавцы, работавшие на выезде. Но в то утро этого не произошло. Было уже почти девять, когда я туда приехал, но магазин все еще был закрыт. И остальные парни стояли у входа — ждали, когда объявится Стейплз.

Я вышел из машины и присоединился к ним. Мы ждали, курили и болтали, рассуждая, уж не попал ли старый сукин сын под грузовик, и, черт подери, надеялись, что попал. Но само собой, нам не могло так крупно повезти. В девять тридцать он объявился.

Стейплз открыл магазин, и мы последовали за ним. Нельзя сказать, что это было сделано нарочно, но так уж вышло, что все ребята отметились прежде меня, а я остался один на один со Стейплзом. Отмечая меня, он сыпал шутками и прибаутками. Мне почему-то стало не по себе.

Он вел себя как-то странно — понимаете, о чем я? Уж слишком хорошее у него было настроение. Конечно, он и без того вечно подтрунивал и трепался, но ведь это не потому, что он был этакий мистер Весельчак, рассыпавший перлы остроумия и все такое. Перлы эти были такие же доподлинные, как алмаз из грошовой лавки. Просто раз уж он не мог отдубасить вас битой, как ему хотелось бы, то, на худой конец, старался потыкать иголкой. А если ему удавалось вывести вас из себя, он делал вид, что это шутка.

Однако в то утро все было иначе. Сукин сын вел себя так, словно его счастью не было предела.

Я собрал свои карточки и спросил, что же его так развеселило.

— Бьюсь об заклад, я знаю, в чем дело, — сказал я. — По дороге на работу ты подставил подножку слепому.

— Эх, Фрэнк, — захихикал Стейплз, ласково потрепав меня по запястью. — Вечно ты судишь о других по себе. На самом деле я навестил старого друга. Друга, которого не видел почти двадцать лет.

— Да неужели? — воскликнул я. — Хочешь сказать, ты заявился в психушку, они впустили тебя, а потом выпустили?

Он снова захихикал и опять коснулся моего запястья:

— Уже теплее, мой мальчик. Удивительно, как мозги у разных людей работают в одном направлении. Этот мой друг, точнее, знакомый действительно находится в государственном учреждении.

— А, в тюрьме? Так я и знал. В таком случае неплохо, что у тебя связи в местной полиции.

— Эти связи, Фрэнк, дались мне потом и кровью. Но при такой должности, как моя, они весьма и весьма полезны. Но — нет, ты все еще далек от истины. Я был не в тюрьме. Скорее, в родственном учреждении.

— Да?

— Угу. Прилегающем к тюрьме… Но я вижу, что тебе наскучил наш разговор и я уже непростительно тебя задержал. Ступай же, добрый друг! Вперед, по следам беглецов, и пусть каждый из них обнажит пред тобой свою ахиллесову пяту.

— Что-то я не понял, — сказал я. — Этот человек, которого ты навещал, — он что, попал в беду?

— Нет… ха-ха… я бы этого не сказал, Фрэнк. Во всяком случае, мне он не жаловался.

— Что ж, черт подери, тогда ладно. Что…

— Нет. — И Стейплз предупреждающе поднял руку. — Нет, я не могу тебе этого позволить, Фрэнк. Ты просто вежлив и делаешь вид, что мой убогий разговор тебя занимает, а я не могу этого позволить. Беги же скорее, я настаиваю. И… ах да…

— Я знаю, — сказал я. — Знаю. Ты хочешь, чтобы я распотешил своих клиентов до смерти.

— До смерти?.. О, неплохо сказано! Прекрасно сказано! — воскликнул Стейплз и ухмыльнулся.

Я повернулся и вышел.

Внутри у меня все напряглось, в желудке было какое-то странное ощущение. Он словно сузился и оттянулся вниз, как будто я проглотил что-то тяжелое. И горло побаливало, а мозг пронизывали обжигающе ледяные иглы.

Я сел в машину. Меня так трясло, что я насилу повернул ключ зажигания. Я отъехал от бордюра и повел машину неизвестно куда, как слепой. Наконец добрался до бара и устроился в дальнем закутке.

Я выпил — мне полегчало. Выпил еще — полегчало еще больше. Я начал успокаиваться.

Стейплз не мог ничего сделать. Если полицейские не смогли, то как он мог? Да и вообще, какого черта? Он просто приметил, что я слегка не в своей тарелке, ну и стал меня подкалывать, чтобы выудить ответ. Вертелся как мог, всюду тыча своей иголкой в надежде, что какой-то из уколов угодит в цель.

И что там он плел сегодня утром? Если присмотреться повнимательнее, это наверняка была проклятая ложь. Обычный человек признался бы сразу, что проспал, или застрял в лифте, или что-то в этом роде. Но Стейплз не был обычным человеком — я хотел сказать, приличным. Он лгал просто удовольствия ради. Он готов был залезть на дерево, чтобы солгать, хотя мог бы говорить правду, стоя на земле. Потому-то — уж так ему хотелось меня подколоть — он и наплел про визит к старому приятелю.

Приятель, которого нигде нет, — понимаете, о чем я? То есть мне никак не определить, где он находится. Даже если бы мне приспичило, я не смог бы туда попасть. Человек в тюрьме, но в то же время и не в тюрьме, и все такое. Страшная тайна. Туманные намеки.

Не будь Стейплз так чертовски рад, так доволен собой… но это полагалось ему по роли, это был еще один укол иголкой. А может, ему и вправду удалось с кем-то переспать и от этого его настроение так улучшилось. Он хвастался, что положил глаз на одну из горничных в его гостинице. Неделями пытался ее соблазнить, грозя ей увольнением, а потом, наоборот, подлизываясь подарочками из магазинных запасов. Может, наконец ему удалось добиться своего.

В любом случае…

В любом случае он ничего не знал.

ЧЕРТ ПОДЕРИ, ОН НИЧЕГО НЕ ЗНАЛ!

Но конечно же, мне совсем не хотелось работать. Не мог я сегодня выколачивать деньги из должников. Ей-богу, в таком моем состоянии все кончится тем, что не я отберу у клиентов деньги, а они у меня.

Я хотел только одного — вернуться домой. Понимаете, ничего не делать, а просто побыть дома, весь день провести под боком у Джойс. Но черт подери, об этом и речи не могло быть. Джойс и так была расстроена из-за денег — даже не хотела посидеть их покараулить. Она уже почти согласилась, что лучше оставить их у нас, чем нести в полицию, но история эта ей все равно не нравилась. И если бы я сегодня прогулял работу, Джойс решила бы, что у нее куда больше поводов для беспокойства, чем она думала раньше.

В том баре я выпил четыре или пять порций, растянув их до полудня. Потом вернулся к машине и снова поехал.

Я отправился на окраину города и свернул на грунтовую дорогу. Там я припарковался, потянулся к заднему сиденью и открыл чемодан с образцами.

На этот раз я взял двенадцать пятидолларовых купюр. Достаточно для целого дня работы. Я неуверенно помял их между пальцами, подумал, а потом положил шесть купюр обратно и вместо этого взял три десятидолларовых.

Так-то лучше. А то двенадцать пятидолларовых и ничего другого — выглядит странновато.

Я сунул банкноты в рабочий бумажник.

Потом разложил карточки со счетами на приборной доске и подправил что нужно.

Потом… да, собственно, и все. Больше ничего не оставалось делать, а в запасе было еще пять часов.

Может, сходить в кино? Черт, кому же хочется идти в кино и сидеть там в темноте одному? Конечно, я бы с удовольствием почитал, я ведь, знаете, люблю читать. Но не прямо же на улице — а в этих чертовых библиотеках ни черта нет стоящего. Ни тебе хороших исповедальных рассказов, ни киножурналов — ничего интересного.

Я снова завел машину.

Пожалуй, самое неприятное занятие — крутить баранку, когда тебе некуда ехать.

Я все думал, как хорошо было бы двинуть домой (зная, что не могу, ну никак), и меня охватила досада. Какого черта, в конце концов? Парню плохо, он обеспокоен, а при этом даже не может поехать к себе домой и поговорить с собственной женой. На мой взгляд, весьма прискорбное положение. Человек выбивается из сил — ради нее, между прочим, выбивается, — а она только и знает, что портить ему жизнь. Капает на мозги и досаждает, как будто у него и так мало поводов для беспокойства.

Мона не стала бы себя так вести. Эта малютка Мона — вот она действительно милая крошка, настоящая душечка. Ей в жизни пришлось сделать кое-что, чего делать не следовало, и, может, поэтому она не была такой безупречной, как Джойс, — точнее, не корчила из себя безупречную, в отличие от Джойс. Но…

Так, насчет Джойс. Джойс ничего особенного из себя не корчила. Можно подумать, она не умела браниться — умела, да еще как! Просто она шла на поводу у своего настроения, так что никакой показухи в этом не было. Но… Мона тоже была в порядке, и мне надо было с ней увидеться, надо было побыть с кем-то, поговорить с кем-то.

С кем-то — с кем угодно, — кто был бы на моей стороне.

Я поехал через весь город к торговому центру, куда Мона иногда ходила за покупками. Зашел там в маленький бар по соседству с аптекой и сел у входа.

Это было одно из тех мест, о которых невольно думаешь: и как они только не прогорают? Например, этот бар оказался полупустым. Старый скряга потягивал пиво за десять центов. Какая-то накрашенная дама налегала на шерри и каждые две минуты подсчитывала мелочь… Вот и вся клиентура.

Я заказал два двойных скотча. Когда я сказал бармену, что он может оставить себе доллар на чай, он чуть не упал в обморок от счастья.

Он поставил передо мной вазочку с орехами. Бросил пригоршню жетонов в музыкальный автомат. Я сказал ему, что свет у окна слишком яркий, и попросил его выключить. То есть я только начал ему об этом говорить. Он выключил свет еще до того, как я закончил фразу.

— Так нормально? Что-нибудь еще, сэр?

— Я вам сообщу, — ответил я.

Бармен понял намек и оставил меня одного.

Я сел на табурет чуть боком. Я поглядывал в окно, опершись локтем на стойку бара, выпивал и думал. Просто убивал время.

Я взял еще порцию выпивки, а следующая оказалась за счет заведения. Сделал пару глотков, глянул на часы. Было начало четвертого. Наверное, Мона уже не появится. Никогда не удается увидеть тех, кого действительно хочется видеть, так что вряд ли мне повезет.

Я встал и направился в сортир в глубине бара. Вышел — и тут же увидел ее. Она как раз проходила мимо, я едва успел ее заметить. Я медленно направился к выходу, словно просто хотел подышать воздухом.

Она зашла в супермаркет. Я подождал пару минут, а потом вернулся к своему табурету. Стоял рядом, попивая виски и искоса поглядывая на дверь.

Жетоны в музыкальном автомате кончились. Дама и старый скряга ушли. В баре было тихо и как-то гулко, и я услышал ее — услышал эти ее быстрые шаги — раньше, чем увидел. Я подошел к двери, когда Мона проходила мимо. И я не стал ее останавливать.

Я хотел поговорить с ней, но было кое-что, чего я хотел еще больше. Я хотел кое-что узнать. Поэтому я не стал ее останавливать, а только стоял в дверях и смотрел.

Я проследил, как через два квартала она свернула за угол. Наблюдал за ней, за машинами на улице, за людьми, а потом она скрылась из виду, и я почувствовал себя куда лучше. Хвоста за ней не было. Полиция за ней не следила. Мона вне подозрений, а значит, и я вне подозрений. Так что этот придурок Стейплз может взять свою проклятую иглу и…

Я вернулся на свой табурет, отчасти сожалея о том, что мне не удалось с ней поговорить (знаете, она ведь отличная девчонка), но и радуясь, что все так вышло. Теперь я был уверен, и мне даже не нужно было с ней говорить. Я хорошо себя чувствовал и был доволен, что большая часть дня миновала.

Я подал знак бармену. Он мигом налил мне виски с содовой. Я достал сигарету, он дал мне прикурить, ухмыляясь и подмигивая.

— Лакомый кусочек, да, сэр? У этой крошки есть за что подержаться.

— Что? — спросил я. — У какой еще крошки?

— А что, вы ее не заметили — ту, которая только что прошла мимо? Ну как же, симпатичная девица с такими буферами, что ей небось трудно смотреть на дорогу?

— А, эта. Да, кажется, я ее заметил. Она шла мимо, когда я выглянул слегка проветриться, да?

— Она самая. Видно, живет где-то неподалеку. Я слышал, та еще штучка.

— Правда? — спросил я. — А мне показалось, она приличная девушка.

— Ну, вы же знаете поговорку, мистер. В тихом омуте, и все такое. Я вот…

Он осекся, перехватив мой взгляд. Потом принялся тереть тряпкой стойку; его ухмылка заметно поблекла.

Я сделал еще один глоток и сказал: нет, мол, такой поговорки я не знаю, зато знаю другую:

— Нет дыма без огня.

— Ну… — Бармен снова широко ухмыльнулся.

— Не могла же она разжиться таким хозяйством, занимаясь гимнастикой. Интересно, а как бы парню к ней подъехать?

— Ну, говорят, это довольно просто. Если не врут — а с чего бы им врать, — достаточно сделать ей старое доброе предложение.

— Да? Это какое же, а?

— А говорят, надо просто сказать ей: «Так как насчет этого, пупсик?» — и можно доставать свою лопату.

Он кивнул и снова подмигнул мне.

Я забрал свою сдачу — каждый чертов пенни — и уехал.

Поездил вокруг, выпил кофе и съел пригоршню мятных леденцов. Настало время возвращаться в магазин, и я поехал туда, чтобы отметиться. Стейплз встретил меня без особого ликования, но зато и цепляться не стал. Похоже, он собирался с кем-то поужинать, а может, просто решил, что сегодня ему вынюхивать нечего. В любом случае он быстро со мной разобрался, и я поехал домой.

Все было почти так же, как прошлым вечером. Хороший ужин. Джойс была мила и любезна, хотя и беспокоилась из-за денег. Я не нашел особой темы для разговора, а потому позволил Джойс болтать в свое удовольствие. В какой-то момент я почему-то нахмурился, разглядывая комнату. Я нахмурился невольно, вовсе не думая о комнате, но Джойс решила иначе.

— Прости, дорогой, — извинилась она. — Я хотела прибрать в доме снизу доверху, но была так… впрочем, не важно. Завтра утром первым же делом этим займусь. Ты не узнаешь этот дом, когда вернешься.

— Да черт с ним, — сказал я. — Забудь об этом. По-моему, все нормально.

— Нет, — возразила она. — Я собираюсь прибраться. Это поможет мне отвлечься от… от…

Она не договорила.

Следующий день был четверг. Как и все другие дни с тех пор, как Джойс вернулась, начался он отменно. Когда я встал, меня ждал завтрак. Джойс держалась молодцом. В утренних газетах не было ни слова об уби… о том случае.

Я подумал: что ж, если все идет так хорошо, то проклятый Стейплз, наверное, попробует испортить мне жизнь. Но я оказался чертовски неправ. Я был первым, кого он отметил сегодня, не потратив на это и минуты лишней.

Я вернулся за угол и сел в машину. Отъехал от поребрика и…

Не знаю, где она пряталась, ждала. Наверное, у какого-то входа. В общем, внезапно появилась она — Мона, — запрыгнула ко мне в машину. Она была так испугана, что совсем заикалась. Испугана настолько, что я с трудом понимал ее речь.

— Ч-что-то не т-так, Д-Долли! 3-за мной с-следит п-полиция…

17

Полиция! Боже всемогущий, за ней — хвост, и она привела копов прямо ко мне!

Моя нога соскользнула со сцепления, и машина рванула вперед. Я вдавил педаль газа. Через два квартала я уже делал семьдесят миль в час, прямо сквозь утреннее скопление машин, и, боже, я не знаю, как меня не зажали и как я в кого-нибудь не врезался. Потом я снова задумался и притормозил. Но не остановился.

Подумать только: за ней следит полиция! Да я же прекрасно знал, что ни черта не следит. Но я хотел увезти Мону подальше от магазина. Если Стейплз увидит нас вместе, это будет ничуть не лучше полицейского хвоста.

— Ну и в чем же дело? — спросил я наконец, выехав за город. — Я знаю, что никакая полиция за тобой не следит. Знаю, понимаешь?

Я рассказал Моне про вчерашний день, объяснил, что хотел видеть ее, но, мол, эмоциям не поддался. Самое важное было позаботиться о ней, убедиться, что с ней все в порядке. Поэтому я оторвался от работы, не побоялся неприятностей, и все ради нее.

— Н-но это не днем, Долли. Т-только вечером. Во вторник вечером и вчера вечером. Я боялась позвонить тебе или п-прийти к тебе домой, и я знала, что тебя не будет там днем, п-поэтому…

Что ж, это радовало. Вот сюрприз был бы, если бы она ворвалась в дом, когда мы там были с Джойс.

— Не важно, — сказал я едва ли не с отвращением. — К черту эти мелочи. Значит, полиция следит за тобой? А откуда ты знаешь, что это полиция?

— Н-ну, я… — Она запнулась. — Я н-не знаю, но я думала…

— Расскажи мне, что произошло. Начни со вторника.

— Ну, я… я просто вышла прогуляться, Долли. Этот дом… В нем теперь так страшно. Я почти не сплю с тех пор, к-как…

— Проклятье, это все не важно. Просто расскажи мне, что произошло.

— Эта машина. Она стояла на углу. Прямо там, где они — кем бы они ни были — могли бы следить за домом. И как только я подошла к машине, они включили фары. Я проходила мимо, а они завелись… т-то есть машина завелась. Она развернулась и поехала за мной. Я прошла пять или шесть кварталов, и машина следовала за мной, пока я не повернула обратно.

— Ну? — поторопил я ее.

— Ну… — Мона посмотрела на меня с таким видом, словно я уже должен был в ужасе закрутить сальто. — Ну, потом я снова вышла гулять, вчера вечером, и та машина опять меня ждала. Теперь они уже были на другой стороне улицы и не включали фары, а я… я пошла очень быстро, поэтому не слышала, как они завелись. Но уже через квартал…

— Да, конечно, — сказал я. — Ну конечно. И машина опять следовала за тобой до угла?

— Да. То есть нет, не совсем. Понимаешь, там проезжало несколько машин и…

— Понятно, — перебил я ее.

Как же я хотел ей вмазать! Она чертовски испугала меня — приперлась к магазину, где Стейплз мог ее увидеть!

— Ты хоть уверена, что это та же самая машина? Кстати, что за машина-то?

— Я… я н-не знаю. Я н-не разбираюсь в машинах. Думаю, это была та же самая.

— Думаешь, да? А ты хоть знаешь, сколько таких машин на дороге? Не знаешь? Так я тебе скажу. Миллионов, наверно, восемь!

— Значит, ты думаешь, это н-не?..

Я тряхнул головой и ничего не ответил — во избежание. Мона уловила мой настрой и тоже заткнулась.

Дура. Это же какой дурой надо быть, а? Мало того что она оказалась шлюхой, так при этом еще и дурой.

В той части города немало студентов. Один из них — или просто какой-то парень — попытался ее подцепить. Он видит, что хорошенькая девчонка гуляет одна поздно вечером, и едет за ней, думая, что она даст ему от ворот поворот. А ведь ему только и нужно было что сказать: «Так как насчет этого, пупсик?» — и, может, она тут же прыгнула бы к нему в машину. Но он этого не знал, вот и…

В общем, как-то так дело и было. Так или иначе. Конечно же, Мона чертовски переволновалась — она ведь и так напугана, терзается совестью, да еще ей приходится жить в доме, где произошло такое. И все же ей не стоило так себя вести. Она поступила чертовски глупо.

Я отъезжал все дальше от города и старался успокоиться. Постепенно мне становилось ее жалко, и я подумал: не стоит винить ее в том, что она потеряла голову. Случившееся потрясло бы любого, окажись кто на ее месте. Даже меня — а уж я-то привык держать удар.

Я снова заговорил, стараясь быть с ней поласковее. Объяснил ей, что произошло и что ей совершенно нечего бояться. Сперва она не могла мне поверить. Она была настолько не в себе, что не верила правде, даже когда правду подсовывали ей под самый нос. И доказывали, что это правда. Но я продолжал говорить, и в конце концов она поверила.

К этому времени мы уже оказались за городом. Я свернул с большой дороги и припарковался. Мона слегка наклонилась ко мне, застенчиво улыбаясь. Я обнял ее. Ее пальто было совсем изношенным, а под ним только халат. Я чувствовал ее тело, его тепло и мягкость.

— Ну? — Я приблизил губы к ее уху и прошептал. — Так как насчет этого, пупсик?

— Ч-что? Ах, — пролепетала она, вспыхнув. — Ты хочешь прямо здесь… с-среди бела дня?

— Что за черт! — воскликнул я. — Да ведь ты знаешь, о чем идет речь! По крайней мере, должна знать.

Она ничего не сказала, но взгляд ее изменился. Стал больным — совсем больным, как у больной собаки. Тогда я убрал руки оттуда, где они были, и просто обнял ее за плечи, покрепче.

— Извини, — сказал я. — Бывает, я грубо выражаюсь, а сейчас просто не подумал, как это прозвучит.

— Все… все в порядке, Долли.

— Забудь, что я это сказал, ладно? Потому что я ничего такого не имел в виду. Просто так выразился. Черт, я же все знал о тебе, и с самого начала, верно? И мне было абсолютно все равно, да?

— Я н-никогда не хотела этого, Долли. С тобой — да. С тобой все было иначе, и я хотела дать тебе все, что я…

— Конечно. Думаешь, мне это неизвестно? — Я улыбнулся ей, ласково ее обнял — и на мгновение совершенно забыл о Джойс. — Ты самая милая, самая лучшая девушка на свете, и мы с тобой отлично заживем. Мы пробудем в городе еще недели две-три, убедимся, что все чисто, а потом уедем. И не будет никакого прошлого, детка, только будущее и…

Мона прильнула ко мне. Через некоторое время у меня иссяк запас слов, так что я просто обнимал ее и гладил. Так прошло, наверное, минут пятнадцать-двадцать. Потом мимо двинулся отцеп вагонов, и нам пришлось друг от друга оторваться.

— Долли, я не хочу… мне бы не хотелось тебя беспокоить, но…

— Ну какое ж это беспокойство? — перебил я ее. — Ты только скажи старине Долли, в чем дело, и если он в силах тебе помочь, то обязательно поможет.

— Ну, тогда мы можем увидеться сегодня вечером? Хотя бы ненадолго. Мне так с-страшно в этом доме! Если бы я могла увидеть тебя хоть н-ненадолго, прежде чем лягу спать…

В глазах Моны все еще стояли боль и обида. Эти чувства были не очень сильны, но ничего не стоило их усилить. Я не мог допустить, чтобы она решила, будто я ее снова бросаю.

— Ну конечно же, я бы тоже этого хотел, — ответил я, — но, возможно, это не самая мудрая мысль, понимаешь? Если кто-то заметит меня рядом с твоим домом…

— Тогда позволь мне приехать к тебе! П-пожалуйста, Долли. Только на несколько минут, и я не буду тебя больше просить, пока… пока все не кончится.

Ну…

Ну?

— А ты не… ты ведь говорил про полицию, да? Ты уверен, что они за мной не следят? Ты не боишься, что я…

Я ответил, что, конечно, же уверен. Я бы не стал пудрить ей мозги по такому серьезному поводу.

— Понимаешь, милая, дело вот в чем. Есть одна проблема. Мой босс, этот Стейплз, ну, тот, кому ты внесла за меня залог, в общем, он довольно часто заходит по вечерам. Якобы поговорить о работе, и все такое. И если он тебя увидит — пиши пропало. Он и так что-то заподозрил насчет денег. Видишь ли, у меня не должно было быть денег, да и у тебя тоже. И вообще — между нами не должно быть отношений. Так что если он узнает…

Она кивала почти нетерпеливо. Про Стейплза она поняла. Но пока что мне не удавалось выкрутиться.

— Я могла бы прийти позже, Долли. В любое время… в полночь. Для него ведь это слишком поздно, да?

— Ну да, конечно. Но… э-э…

— Ах, — вздохнула она.

— Так, погоди-ка, — сказал я. — Милая, ведь я пытаюсь тебе объяснить. Видишь ли, мне трудно найти для этого слова, но… э-э…

— Я понимаю, — сказала она.

Ну не мог я допустить, чтобы она так себя чувствовала. Я начинал ерзать от смущения, да и небезопасно это было. По крайней мере, сейчас. На этом этапе игры, когда Мона так ослабела, что почти не отбрасывала тени.

— Почему бы нам не сделать вот что? Давай-ка ты придешь около девяти, а я встречу тебя снаружи. Я скажу… в случае, если там кто-то будет… что мне надо купить сигарет, и встречу тебя в квартале от автомобильной свалки. На углу, возле аптеки.

— Ну… Если ты точно этого хочешь.

— Не то слово. Я просто соблюдаю осторожность, вот и все. Черт, детка, для меня нет ничего лучше, чем быть с тобой.

Я заставил Мону в это поверить. Потом сказал ей, как меня беспокоит, что она осталась без денег, и уж было полез в чемодан с образцами. Но спохватился и достал бумажник. Ни к чему ей знать, что добыча со мной. А то, при этих ее сомнениях, она могла бы взять и попросить свою долю прямо сейчас.

Я дал ей пять долларов из своих денег. Мы еще немного поговорили, а потом я отвез ее к автобусной остановке и там высадил.

В тот день мне уже не хотелось работать, но я все-таки кое-что поделал — только чтобы убить время. Я выручил двадцать долларов и присоединил к ним сорок из старухиного портфеля. Остаток дня я просто валял дурака; в шесть часов приехал отмечаться в магазин.

Стейплз был в порядке. Ну то есть не доставал меня. Через десять минут я уже вышел из магазина и отправился домой.

Платформы с гравием уже увезли, зато сегодня на запасном пути стояли три платформы угля. Одну из платформ поставили так, что она загораживала часть улицы и было непросто проехать. Наконец я протиснулся, поставил машину и вошел в дом.

Я позвал Джойс. Ее голос, донесшийся из спальни, был еле слышен. Я заглянул в нишу, где располагалась столовая.

Ужин был готов. Он стоял на столе, но я увидел только один прибор. Мой.

Я поставил чемодан, снял шляпу и пальто. Поколебавшись, все-таки пошел в спальню. Я остановился в дверях — казалось, мне не стоит туда заходить — и поглядел на Джойс.

Она лежала в постели, плотно укутанная в одеяло, но я все-таки заметил, что на ней ночная рубашка. Она лежала лицом к стене, а ко мне спиной и не повернулась, когда я вошел.

— Ты… — я откашлялся, — ты уж не заболела ли, милая?

Она не сразу ответила. Глухо пробормотала:

— Я неважно себя чувствую. Иди ешь свой ужин, пока он горячий, Долли.

— Так, черт возьми, — сказал я. — И где у тебя болит? В чем дело?

— Ешь свой ужин, — повторила она — на сей раз довольно твердо. — Мы поговорим позже.

— Что ж, ладно, — согласился я. — Позже так позже.

У меня почему-то не было особого аппетита, но я все же поел. Я ел медленно, не торопясь, а потом выпил три чашки кофе. И когда уже не смог вливать в себя кофе, я затеял дымить, прикуривая одну сигарету за другой.

Джойс позвала меня.

Я откликнулся:

— Да, я приду через минуту, милая.

Я потушил сигарету. Встал и пошел по коридору к спальне. Подошел к двери спальни. Но не мог заставить себя туда войти. Я крикнул:

— Б-бу… буду с тобой через минуту, детка!

Потом пошел в ванную и закрыл дверь.

Я огляделся, и у меня возникло ощущение, что раньше я здесь не бывал. Нет, ничего не изменилось, ничего здесь не произошло, а вот со мной что-то случилось. Все казалось странным, каким-то искривленным. Я потерялся в странном мире, где не было ничего знакомого, за что я мог бы ухватиться.

Ничего. Никого. Никого, с кем я мог бы поговорить, кому мог бы что-то объяснить.

Я сел на край ванны и закурил. Машинально затушил сигарету в раковине; затем встал, изорвал окурок в клочки и смыл их водой. Потом тщательно вымыл раковину, чтобы на ней не осталось ни пятнышка.

Я сел на унитаз и закурил еще одну сигарету. Мир вокруг казался странным, но за пределами ванной он был и того чуднее. Я мог сидеть и объяснять все самому себе, и, черт подери, все было ясно как божий день. Но я не мог объяснить ей.

Джойс позвала меня.

Я крикнул, что приду через минуту… и не двинулся с места.

Она снова позвала; я снова крикнул. Наконец она подошла к двери и постучала. И я крикнул: «Ради бога, что за спешка?» Тогда она повернула ручку и вошла.

Она плакала — так сильно и долго, что выглядела совсем зареванной. Теперь ее лицо осунулось, и на нем были заметны полоски от слез. Но глаза ее были чисты, а голос спокоен.

— Я хочу знать, Долли. Мне нужно знать, а поэтому не пытайся меня обманывать. Где ты взял эти деньги?

18

СКВОЗЬ ОГОНЬ И ВОДУ: ПРАВДИВАЯ ИСТОРИЯ О ТОМ, КАК ОДИН МУЖЧИНА БОРОЛСЯ С ПРЕВРАТНОСТЯМИ СУДЬБЫ И ОТВРАТНЫМИ БАБАМИ…

Кнэрф Ноллид

Что ж, дорогой читатель, просмотрев предыдущую часть моего повествования, я обнаружил, что допустил пару небольших фактических ошибок. В этом нет моей вины, потому что, хоть я и нечасто жалуюсь, вы, несомненно, заметили: я на редкость невезучий сукин сын, и на меня разом валится столько бед, что я уже не могу отличить собственный копчик от копченой грудинки. Вот это как раз был такой случай. Столько всего произошло в одно и то же время, что я немного запутался в фактах.

Правда заключается в том… правда об этой девушке, Моне, я вам о ней рассказывал. Старуха, у которой она жила, на самом деле вовсе не была ее теткой. Выяснилось, что старуха эта — похитительница: она выкрала бедную девочку у богатых родителей, когда та была еще младенцем (немудрено, что Мона не помнила своих родных), а эти сто тысяч оказались выкупом. Старуха боялась их потратить, потому что… черт, а мне откуда знать? Ах да. Она боялась их потратить, потому что сперва ей пришлось лечь на дно, пока не утихнет шум, а через некоторое время все привыкли, что у старухи за душой ни гроша, потому-то она и не могла тратить деньги. Было бы чертовски странно, начни она их тратить, — понимаете, о чем я? Вот, значит, как все вышло… или примерно так. Старуха не могла заставить себя выбросить деньги, но и тратить их тоже не могла. Вот такое странное было дело, такое или еще какое, ну да не важно. Важно то, что на самом деле деньги принадлежали Моне, поскольку ее богатые родители много лет назад умерли от горя. И поскольку я спас девушку от судьбы куда худшей, чем смерть, разве не справедливо, что Мона позволит мне присмотреть за ее деньгами? А то и оставить их себе? Ведь, если верить слухам, она вообще шлюха, и мне, черт возьми, совсем не улыбается таскать шлюху за собой.

В общем, я собирался изложить все эти правдивые факты моей жене, Джойс, когда она внезапно вернулась и застукала меня с деньгами. Но, видно, я тогда туго соображал, поэтому пару дней уклонялся от ответа, а через день или около того сказал ей, что деньги нашел. Звучало это более логично, чем правда, да и в любом случае я тогда еще всей правды не знал. Черт, да откуда мне было знать, когда события сыпались одно за другим? Стейплз этот не давал мне житья. Мона тоже была хороша: вынуждала меня гадать, шлюха она или нет, пугалась и пугала меня. И Джойс — в общем-то, я был рад, что Джойс вернулась, ведь казалось, что она забыла о старом и теперь мы заживем душа в душу. Так нет же, сами видите, я только запутался еще больше.

В общем, пока что я не смог рассказать ей правду. Не видел в этом, знаете ли, особой нужды, раз она поверила, что деньги я нашел. А потом настал день, когда Джойс хорошенько вымыла весь дом (и дому это было совершенно не лишнее, честное слово!), но стоило мне вернуться после целого дня тяжелого труда, как она принялась меня изводить. Не успел я поужинать, как она стала на меня тявкать: давай, мол, живо к ней в спальню для разговора. Тогда я быстро доел и на минутку зашел в ванную, — боже мой, куда катится мир, если парень не может спокойно в ванной посидеть? Но, похоже, даже на это скромное удобство я не мог рассчитывать.

Только я закрыл дверь, как Джойс опять принялась меня звать. Я, конечно, понял: что-то не так — и решил немного подумать, чтобы выдать ей какую-нибудь версию поубедительней. Для ее же собственного блага, понимаете? Ведь если Джойс решит, что я наврал про деньги, положение у нее оказывается аховое. Она захочет, чтобы я пошел в полицию или сама туда попрется, а я просто не могу ей этого позволить. Даже притом, что деньги по праву мои. Полицейские поверят истинным фактам не больше, чем она, а значит… в общем, сами видите расклад.

Я ведь довольно мирный парень и в жизни не причинял никому вреда, если мог этого избежать. Но если Джойс попытается загнать меня в угол и испортить мне жизнь, хотя на меня и так свалилось больше, чем я могу вынести, то… ей же хуже.

И вот я отсиживался в ванной, размышляя о том, что, черт подери, Джойс там разнюхала и как, черт подери, мне теперь выкручиваться. Но она не хотела, чтобы вышло по-моему; она не позволила мне ее защитить. Ей надо было обязательно ворваться в ванную и пристать хуже репейника: откуда, мол, я взял деньги. Я ей ответил. Черт подери, дорогуша, сказал я, ведь я уже говорил тебе, откуда их взял. А она мне: ты лгал, Долли, я должна была понять это с самого начала, но я так хотела верить… что…

— Где ты был в понедельник вечером, Долли?

— В понедельник вечером? — уточнил я. — А, в тот вечер, когда ты вернулась домой. Ну, я колесил по округе, детка. Сумел отловить нескольких злостных неплательщиков, и они раскошелились…

— Ничего они не раскошелились. И нигде ты не колесил.

— Так, погоди минутку, — запротестовал я. — Я все тебе рассказал в тот же день — подробно рассказал, где я был. Ты видела деньги, что я принес, и…

— Я видела, как ты достал какую-то сумму из портфеля и переложил к себе в бумажник. И это все, что у тебя было, Долли, кроме доллара или двух. Я увидела это на следующее утро, когда ты взял те деньги, что привезла я.

Я пожал плечами. Бросил на нее холодный взгляд. Черт, допустим, я не сказал ей всей правды. Но неужели это повод вламываться в ванную, обвинять меня во лжи и вести себя так, словно я совершил преступление или еще чего?

Прошу тебя быть моим судьей, дорогой читатель.

Могу сказать только одно: если вы сами призываете неприятности, нажимая на человека, которому и так уже пришлось нелегко, то будьте готовы отвечать за последствия.

— Долли, ты хорошо знал Пита Хендриксона?

— Пита? — переспросил я. — Пита Хендриксона? В жизни о нем не слышал.

— Его убили в понедельник вечером. Его и некую миссис Фаррел.

— Да? Ах да. Кажется, я где-то об этом читал.

— Вы не были знакомы?

— Знакомы? — Я рассмеялся. — С какой стати мне знакомиться с подобным типом?

— Так ты не был с ним знаком?

— Говорю же тебе.

— Тогда почему он был в этом доме? Почему он здесь спал?

Я посмотрел на Джойс как на сумасшедшую. Я хотел защитить ее, понимаете. Поверьте мне, я делал что мог.

— Боже мой, милая, что ты говоришь? — воскликнул я. — Ничего безумнее в жизни не слышал! С чего ты взяла?..

— Вот с чего, — ответила она. — Сегодня я прибиралась в доме и нашла вот это. На полу под кроватью.

Она разжала кулак и показала мне, что у нее на ладони: маленькая бело-голубая карточка. Карточка социального страхования Пита Хендриксона.

Безмозглый неряха спал в ту самую ночь не раздеваясь и не заметил, как это выпало у него из кармана. Специально для того, чтобы потом испортить мне жизнь, не иначе. И… но, в сущности, что это меняло? Вспомните, как он поступил с Моной. Вдобавок он был то ли фашистом, то ли коммунистом, то ли…

— Так почему же ты лгал, Долли? Почему сказал мне, что не знаешь его?

— Черт подери, — воскликнул я, — да я знаю кучу людей! Не понимаю, какое это имеет значение?

— Был ли здесь кто-то из этой кучи в мое отсутствие?

— Думаешь, я устроил тут гостиницу? Нет, больше здесь никого не было, а если он и был здесь, то мне просто стало его жалко и… э-э…

— Значит, он был здесь с тобой в понедельник вечером, правда? В понедельник вечером перед уби… перед тем, как это случилось. Ты был здесь не один — я поняла это сразу же, как вошла. Здесь было двое, они пили и курили, а может, и еще что-то…

— Детка, — перебил я ее. — Ты делаешь из мухи слона. Ну и что такого в том, что он был здесь той ночью, или в том, что я не ездил по клиентам? Тебе не кажется…

— Я хочу знать, — сказала Джойс. — Вот что я хочу знать. Почему ты лгал, если в этом нет ничего такого?

— Разве ты мне не веришь? — спросил я. — Разве ты меня не любишь? Господи, ну, может, я и запутался немного, может, и забыл кое-что, но…

Она отшатнулась от меня, стряхнув мои руки со своих плеч:

— Почему, Долли? И где? Где ты был в понедельник вечером и где ты взял эти деньги?

— Оставь меня в покое! — рявкнул я. — Проклятье, оставь меня в покое.

Мне не нравилось так с ней разговаривать, понимаете, но почему она обязательно должна была действовать мне на нервы? Причем на пустом месте.

— Долли, я жду.

— Я уже говорил тебе. То есть, может, это и не было стопроцентной правдой. Но это не значит, что я плохо поступил. Я… б-боже мой, ты как будто думаешь, что я убил этих двоих. Забил старуху насмерть и застрелил Пита и… Эй, ты куда? Куда это ты, интересно, направилась?

— Ах, Долли, — выдохнула она, — К-как… что ты…

Тогда я попытался рассказать ей, что произошло.

Как все обстояло на самом деле. И как все могло быть. И откуда она могла знать, что это неправда? Откуда она могла знать, что старуха не была вымогательницей, а деньги не принадлежали богатым родителям Моны, умершим с горя вот уже много лет назад…

Но Джойс даже слушать не хотела. Она дергала ручку двери, уставившись на меня, и ее глаза становились все шире и шире, точно я был проклятый маньяк или еще кто.

Я попытался удержать ее — только для того, чтобы она вняла голосу рассудка, понимаете? И на секунду мне показалось, что она собирается кричать — да-да, чтобы ее защитили от собственного мужа, — но она не закричала. Она только сказала, что… ничего. Я не помню, что она сказала. Ничего такого, что имело бы значение.

Конечно же, это был несчастный случай. Ты ведь знаешь меня, дорогой читатель, знаешь, что я и чертовой мухи не обижу, если могу этого избежать. Я просто хотел удержать ее — удержать, чтобы она вняла голосу рассудка. Но, похоже, я схватил ее слишком сильно… как-то резко повернул… и враждебной Судьбе было угодно, чтобы шаткое согласие, установившееся между нами, не привело к счастливому концу… (ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ. МОЖЕТ БЫТЬ.)

…Она сказала:

— Н-нет, Долли. Ах н-нет, я должна была вернуться. Не только хотела, но и должна была. Я собиралась сказать тебе, как только все уладится…

— Все улажено, — возразил я. — Все улажено и чертовски хорошо..

— …Ты не ведаешь, что творишь! Ты не можешь, Долли! Н-нет, пожалуйста, НЕТ! Я беременна!

Останавливаться было уже слишком поздно. Да и как бы я мог остановиться, даже если бы не было слишком поздно?

Я ударил хуком, и она упала в ванну. Я нагнулся над ванной и… Когда я наконец сорвал с нее рубашку и вытащил ее из ванны, она уже не походила на Джойс. Она вообще ни на кого не походила.

Я вынес ее через черный ход. Забросил ее тело на одну из платформ с углем и забрался туда следом. Я стал руками разгребать уголь, выкопал глубокую яму и зарыл ее там. Зарыл их.

19

Пожалуй, достаточно для одного вечера. Этого хватило бы и на миллион вечеров, так что я вернулся в дом, чувствуя даже некоторое облегчение. Ну, вы понимаете. Теперь уже ничто не могло произойти, поскольку все уже произошло. Самое худшее. После этого на меня уже ничто не могло свалиться. Больше уже никто не мог испортить мне жизнь.

Да, это было слишком, но теперь уже все кончено, и никто бы не мог…

Я вернулся в дом. Помылся и привел себя в порядок, а при этом думал, думал — просто думал, — но уже не волновался. Ее не смогут опознать. Через три дня состав приползет в Канзас-Сити, сделав по пути с полдюжины остановок. Никто не узнает, где это произошло, в каком месте ее зарыли в уголь, кто она была такая. Все, что мне оставалось делать, — это избавиться от ее одежды, когда я съеду отсюда, а съехать я собирался очень скоро.

Потому что произошло слишком много всего, и больше ничего уже не могло произойти.

Пусть Мона остается у меня на ночь. Почему бы нет? Дело было на мази (не о чем беспокоиться), а Мона — отличная малютка. И мне нужно, чтобы кто-то был рядом. Мне всегда был нужен кто-нибудь рядом, и сегодня… Значит, сегодня она переночует здесь, а утром я уйду из магазина. Повздорю со Стейплзом, скажу ему, чтобы катился ко всем чертям, и уйду, хлопнув дверью. И тогда мы с Моной сможем уехать вдвоем, только она и я, ну и, конечно же, старая добрая сотня тысяч в придачу. Это будет здорово. Никаких сложностей тут быть не должно — ни с моей стороны, ни с ее. Округ велел ей освободить жилплощадь. Мону ни в чем не заподозрят, если она съедет чуть раньше.

Мы уедем вместе, Джойс… то есть Мона… и я, и с того самого дня, с этого самого дня… Больше ничто не может случиться.

Я помылся и почистил ванну. Пошел в гостиную и выпил хорошую порцию крепкого, не разбавляя. Казалось, что уже очень поздно, хотя на самом деле только что была половина девятого. Оставалось всего двадцать пять минут до встречи с Моной… до того, как кто-то будет здесь со мной.

Я налил себе еще одну порцию. Выпил и стал думать, что всего этого не могло произойти — такая куча событий, так скоро, — а если не могло, то, значит, и не произошло. И может быть, нужно дать выпить и ей, раз она плохо себя чувствует. И я налил ей небольшую порцию.

И выпил сам.

В дверь постучали. Я аж подскочил и пошел открывать. Нет, я не колебался. Теперь уже ничего не могло произойти — ничего и никогда, — а значит, и бояться было нечего.

Я открыл дверь.

— Добрый вечер, Фрэнк, — сказал Стейплз.

Я не ответил — не мог ответить.

— Что ж, Фрэнк, можно подумать, ты совсем не рад меня видеть, — сказал он, протиснувшись мимо меня. — Разве ты не хочешь предложить мне сесть?

Я мотнул головой.

— Нет, — сказал я. — Какого черта тебе нужно, Стейп?

Он сел, скрестив свои толстые ножки:

— Что мне нужно? Ну-у, скажем, я отдаюсь на волю случая. Что у тебя есть, то и возьму.

20

Нет, он никак не мог иметь в виду то, о чем я подумал. Он не мог ничего знать, произошло уже слишком много событий, и… Я опустился на стул напротив него. Это был стул, на котором сидел Пит, а он сидел там, где раньше сидел я, разговаривая с Питом. В общем, я был на месте Пита, а Стейп — на моем.

Я стал качать головой. Я не знал, что сказать или сделать, а поэтому просто качал головой.

— Да, — сказал он. — О да, Фрэнк. Да, да, да.

— Нет-нет! Я не буду… — Я запнулся, пытаясь говорить ровно. — Чего ты хочешь? О чем ты вообще говоришь, а?

Он тихо засмеялся:

— Ах, Фрэнк. Ты был так неуклюж, на каждом шагу выдавал себя. Загубил все дело с самого начала… Надо ли углубляться в утомительные подробности, или ты сам все понимаешь?

— Ума не приложу, о чем ты, — сказал я. — Ты с-слышишь? Я не…

— Что ж, — он вздохнул, — если ты так настаиваешь… Будем плясать от печки, по пунктам. Во-первых…

Он поднял руку и загнул один из своих маленьких толстых пальцев.

— Во-первых, Фрэнк. За день до твоего ареста по обвинению в краже средств компании ты изъял тридцать восемь долларов у Пита Хендриксона, ныне покойного. В тот же самый день ты осуществил продажу за наличные — вернее, оформил договор продажи за наличные — на сумму тридцать три доллара. Договор оформлен на имя Моны Фаррел. Следовательно, утром по двум этим счетам тебе полагалось сдать около семидесяти одного доллара. И поскольку ты лихорадочно пытался избежать ареста, то, конечно же, отдал бы эти деньги фирме, если бы они у тебя были. Но ты этого не сделал; все, что у тебя было, — деньги за набор столового серебра. Ты потратил деньги Пита или часть этих денег, чтобы купить девушке подарок.

— Ну-ка, погоди, — сказал я. — Это не значит… ты не докажешь…

— Доказать? — Он задумчиво поджал губы. — Ну, возможно, и так, если мы вырвем это обстоятельство из контекста, чего, к счастью, я совсем не обязан делать. В любом случае в настоящее время мы не обсуждаем доказательства. Я только обращаю твое внимание на ошибку, совершенную тобой в самом начале, — так сказать, пристально изучаю кончик той уродливой веревки, которую ты повесил себе на шею… Ты дал девушке подарок за тридцать три доллара, и, возможно, это само по себе не имело смысла. Очередная психологическая аберрация, и только. Но не бессмысленно — совсем нет, мой дорогой друг, — когда та же самая девушка приходит в магазин и вносит за тебя залог на сумму более трехсот долларов… Или ты станешь уверять, что это была другая девушка?

Не было смысла это отрицать. Теперь мне стало ясно, кто следил за ней, кто включал фары автомобиля, когда она проходила мимо.

— Ладно, — согласился я. — Я ее знаю, она мне нравится, а я нравлюсь ей. И что из этого? Моя жена сделала ноги и…

— Прошу тебя! — Стейплз опять поднял руку. — Меня вовсе не интересует твоя мораль. Да и ты лично меня не интересуешь — в этой связи. Меня интересуют только деньги, приобретенные тобой в результате двух самых неуклюжих убийств на моей памяти.

Он ждал, рассчитывая, что я буду отрицать. И хотя смысла в этом, конечно же, не было, я все-таки оправдал его ожидания.

— Деньги? — переспросил я. — Убийства? Не знаю, о чем ты…

— Деньги. Убийства, — кивнул он. — И прошу тебя, Фрэнк, не испытывай мое терпение. Я не знаю, как ты подобрался к девушке или как тебе удалось подставить Пита, но знаю, что ты это сделал. Девушка дала тебе наводку: у старухи есть значительная сумма денег. Ты — пропустим кровавые подробности — взял их, и они все еще у тебя. Кроме тех крох, что ты сдал фирме под видом сборов.

— Так, подожди ми…

— Кроме тех крох, что ты сдал фирме под видом сборов, — твердо повторил он. — Хочешь покажу? Я положил их отдельно — как раз на случай, если ты заупрямишься. С десяток банкнот, якобы собранных у разных людей, но с серийными номерами, идущими строго подряд. У тебя есть деньги, Фрэнк, и весьма солидная сумма. Ты бы не пошел на такой ужасный риск по менее серьезному поводу, и мамаша Фаррадей оказалась той самой женщиной, у которой мог быть такой куш.

— Но… Мамаша Фаррадей? — переспросил я.

— Ага. Помнишь, как я сказал тебе, что навещал старого приятеля? Вернее, приятельницу — это и была мамаша, в здешних краях более известная под именем миссис Фаррел. Я отправился навестить ее в морге после того, как мои подозрения на твой счет усилились. Как только я узнал ее, у меня не осталось сомнений, что… Но, кажется, это имя тебе незнакомо?

Стейплз подождал еще, приподняв бровь. Потом улыбнулся и продолжил:

— Возможно, ты был еще слишком юн, когда банда Фаррадей гремела на юго-востоке. Было это лет двадцать или двадцать пять назад. Они грабили банки. Мамаша и три ее сына. Мамаша планировала ограбления, а трое парней преданно исполняли порученное. Трое самых гнусных, хладнокровных убийц, каким когда-либо доводилось стрелять в спину кассиру. А их жены и дети — они жили все вместе неподалеку от городка, где я работал, — их жены и дети были такими же гнусными, как и они сами. Что… Да, Фрэнк?

— Н-ничего, — пробормотал я, — То есть я думал…

— Знаю-знаю. Я не сомневался, что твой интерес к нефтяному бизнесу и оклахомскому эпизоду моей биографии неслучаен. Но — нет, на фаррадеевском участке нефти не было, они жили в горах. Вдобавок сомневаюсь, что, даже будь у них на участке нефть, это хоть как-то изменило бы их образ жизни. Они были жестокими и злобными, потому что хотели такими быть. Это все, что они понимали, — мужчины, женщины и дети. В тех краях процветала клановость, и доверия закону было немного, а потому соседи покрывали Фаррадеев и мирились с ними долгие годы. Но в конце концов бандиты разозлили и соседей, и тогда те устроили налет и всех перебили. Пристрелили их как свиней… да те и были свиньи. Истребили всю семью — по крайней мере, так принято считать.

Мона. Она тоже входила в эту шайку. Немудрено, что она была готова убить собственную тетку или, возможно, бабушку. Неудивительно, что она вела себя как…

— Я сказал — так принято считать, Фрэнк. Практика уголовного расследования тогда еще только выходила из пеленок, и, конечно же, ни на мамашу, ни на сыновей никаких досье не вели. Несколько тел нашли среди тлеющих развалин; там же обнаружились и обугленные остатки некоторого количества денег. Следовательно, и за неимением доказательств обратного, полиция предположила — точнее сказать, решила, — что вся семья целиком погибла, а с ними и добро, нажитое неправедным путем. Но мы-то с тобой знаем, как все было на самом деле, да, Фрэнк? Мы единственные, кто знает.

Стейплз подмигнул мне, ухмыляясь пухлыми губами и обнажая зубы. Точно кот, который только что отлично поел. Он слегка облизал губы, выжидающе осклабившись. У меня в желудке все переворачивалось. И кольцо вокруг моей головы сжималось все теснее.

Меня начало колотить. Я открыл рот, чувствуя, как в горле нарастает вопль, и мне пришлось сильно сглотнуть, чтобы подавить его.

— Н-нет! — воскликнул я. — Все это не так, Стейп! Я…

— Боже мой, — перебил меня он. — О боже правый. Как же ты меня утомил, Фрэнк!

— Но я же тебе объясняю! Это истинная правда, Стейп. Понимаешь, девушку похитили. Она ведь из очень богатой семьи, и деньги эти — выкуп за нее и… и…

Стейплз расхохотался:

— И ты собирался выступить хранителем этих денег, верно? Ох, мой дорогой мальчик, мне просто за тебя стыдно.

— Но, черт подери, это правда!

Это должно быть правдой. Что-то должно было быть правдой, кроме того… что было правдой.

— Поэтому старуха совсем не тратила денег, понимаешь? Она узнала, что купюры меченые, и…

— Но они не меченые, Фрэнк. Я точно знаю. Ты тоже должен это знать, а иначе ты еще больший дурак, чем кажешься.

— Э-э… ну… тогда она выяснила… сообразила… что серийные номера числятся в розыске и…

— Вот как? Тогда зачем же, если деньги нельзя было потратить, она хранила их все эти годы?

Стейплз играл со мной, как кошка с мышкой, и получал дьявольское удовольствие от этой забавы.

— Да, Фрэнк? И если эти серийные номера зафиксированы у властей, почему же ты до сих пор не за решеткой?

— Ну… — Надо было продолжать. Я нес чепуху, выставляя себя полным идиотом, но надо было продолжать. — Ну, наверное, здесь что-то не так. Если все было о’кей, почему же она их не тратила? Почему же она так и жила, как чертова свинья, если…

— Да потому, что она такой и была — жадной старой хавроньей.

— Ты не знаешь, — сказал я. — Ты не можешь знать наверняка, что эти деньги не грязные. Вдруг она выяснила…

— Тогда почему, как я уже только что спрашивал, она их не уничтожила?

— Ну… э-э… ну, потому что не могла. Господи, если у тебя есть сот… кругленькая сумма, рука же просто не поднимется. У меня вот не поднялась. У нее тоже. Вот она и припрятала кубышку, надеясь, что, может быть, в один прекрасный день как-то удастся куда-нибудь подсунуть…

— Ох, Фрэнк…

— Ты не можешь знать, — не унимался я, — Проклятье, ты не можешь быть уверен, Стейп!

— Не только могу быть, но и уверен. Видишь ли, мне случалось иметь дело с Фаррадеями — в том магазине, которым я управлял. Я доставлял покупки в их горное гнездышко, с изрядной наценкой. В нашем сотрудничестве не было ничего преступного — точнее сказать, ничего такого, в чем можно было бы найти состав преступления, но фирму это настолько смутило, что меня перевели в другой город… Так или иначе, оставим детали моей биографии. Я веду к тому, что Фаррадеи грабили банки, и только.

— Но они могли однажды похитить девочку…

— Прекрати! Хватит с меня ерунды, Фрэнк… Сколько у тебя денег и где они?

Я уставился в пол. Потом поднял голову, стараясь не смотреть в тот угол, где стоял чемодан с образцами.

— У нее оказалось меньше, чем я думал. Всего десять тысяч долларов. Я могу… понимаешь, они у меня в пригороде… но утром я могу их привезти.

— Десять тысяч? Уверен, ты хотел сказать «сто тысяч». Да ты почти сказал это минуту назад.

— Ладно, — согласился я, — Да, черт подери, там и вправду сто тысяч. Поехали со мной — возьмем деньги.

Он замялся. Потом кивнул, слабо улыбнувшись:

— Очень хорошо, Фрэнк, но, пожалуй, сперва я должен тебя кое о чем предупредить. Я оставил письмо у ночного портье в моей гостинице, — между прочим, весьма надежный человек. Я велел ему отправить письмо, если я не вернусь сегодня к полуночи.

Стейплз расплылся в улыбке и снова громко рассмеялся.

Я подумал: «Так не может быть…» И наверное, произнес это вслух.

— Но это так, Фрэнк. Это действительно так. И теперь ты принесешь деньги. Сию минуту.

Я встал. Принес чемодан, положил его на кофейный столик и откинул крышку. Я стал разгребать образцы, но Стейплз отбросил мои руки и схватил портфель сам.

Отщелкнув замки, он издал смешной мурлыкающий звук:

— Мм. Чудесно… Надеюсь, ты не сочтешь меня жадиной, если я не предложу поделиться?

— Но ты должен, — возразил я. Потом повторил несколько раз: — Ты должен, Стейп. Не… несколько тысяч… э-э… одну тысячу. Сколько-нибудь! Сколько угодно! Я уби… я все сделал и…

— Извини. — Стейплз покачал головой. — Однако я с радостью дам тебе совет. Твои проблемы с помощью денег не решить.

— Сукин сын, — сказал я.

— Но это правда, Фрэнк. С деньгами ты будешь так же несчастен, как без них… Что ж, как ни жаль мне покидать такое приятное общество…

Он застегнул пальто и встал. Потом сунул портфель с деньгами себе под мышку.

— Я хочу получить обратно тот договор на столовое серебро, — потребовал я. — Уж это-то не будет надо мной висеть.

— Сереб… Ах да, конечно же. Весьма проницательно с твоей стороны. Можешь забрать его утром, вместе со своим заработком на сегодняшний день.

— Заработком, значит, — сказал я.

— Итак? Больше вопросов нет? Тебя не удивляет, почему я так долго не призывал тебя к ответу, зачем тянул до сегодняшнего вечера?

— Проваливай, — буркнул я.

— Девушка, мой дорогой мальчик. Решающее доказательство. В сущности, мне оно не требовалось, но…

— Проваливай!

— Конечно, конечно. Но тебе не кажется, что следует пригласить ее сюда, Фрэнк? Она ждет за углом… а ты кажешься таким одиноким.

21

Одинокий, сказал он. Я, видите ли, кажусь одиноким. А ведь кто только не составлял мне компанию. Самые разные люди. И все умерли. Все они прыгали передо мной, куда бы я ни посмотрел, все хохотали и пели у меня в голове. Все умерли. И всё понапрасну.

Всё из-за дамочки, которая родилась испорченной и с каждым днем своей жизни портилась только сильнее.

Я встретил Мону и привел в дом. Рассказал ей о Стейплзе и о том, что лишился денег. Я выложил ей все как было, надеясь отчасти, что она станет ныть или накричит на меня. Но она не издала ни звука. Она сочувствовала мне и жалела меня, но вела себя так, словно ей было все равно. Пока она могла быть со мной — а это единственное, что имело для нее значение.

Я начал думать, что, возможно, ошибался на ее счет. А если она и вправду та чудесная малышка, какой показалась мне вначале? Конечно, я не мог измениться полностью. Но я старался как мог. Удерживался от того, чтобы ее ударить. Терпел ее… до поры до времени.

Понимаете, Мона была всем, что у меня осталось. Всем, что я получил за то, что сделал. А мне нужен был кто-то рядом. Кто-то почти всегда был со мною рядом.

Я вышел купить еще виски, после чего у меня не осталось ни цента. Я вернулся, и мы стали говорить и пить. Потом говорила только она, а я пил. Вскоре я уже пил в полной тишине.

Она уснула, положив голову мне на колени. Я тоже забылся сном. Когда настало утро, мы были все там же, на кушетке.

Я сделал нам кофе и тосты — не хотел, чтобы она возилась с моей жратвой. Я велел ей топать домой и собрать все, что она хочет взять в дорогу. Она поспешила к себе, а я вернулся в спальню.

Все вещи Джойс я засунул в большую картонную коробку. Одежду, косметику и туалетные принадлежности — все. Вынес коробку в переулок и поставил ее рядом с мусорным баком. Потом поехал в магазин.

Сборщики все уже отметились и разъехались, Стейплз сидел в одиночестве. Он вернул мне договор на продажу столового серебра, я чиркнул спичкой, бросил вспыхнувшую бумажку на пол и растоптал клочки до мельчайшего пепла.

— Как неопрятно, — заметил Стейплз, надув губы. — Но, пожалуй, мне не следует тебя упрекать… Насчет денег, Фрэнк. Я решил заплатить тебе целых пятьдесят долларов.

Я взял деньги, не говоря ни слова. Потом взглянул на него — неторопливо и жестко. Затем повернулся и направился к выходу.

— Фрэнк… — В его голосе слышалась тревога. — Какие… э-э… какие у тебя планы, Фрэнк?

— А тебе какое дело?

— Но я всегда беспокоился о тебе, мальчик мой. Всегда. И как только я понял, что ты, вне всяких сомнений, захочешь уехать…

Тут я стал кое-что понимать. Он был встревожен. Он ведь не какой-то наемный работник, который может уволиться без предупреждения. Надо будет сперва провести инвентаризацию товаров и аудит. Это займет две-три недели. А Стейплзу не хотелось, чтобы я в это время был в городе. Я ведь мог отчаяться, понимаете? Мог напиться и повздорить с полицией… а там, глядишь, и язык бы у меня развязался.

— Да не знаю, — неспешно произнес я. — С какой стати мне уезжать? Я подумал, останусь-ка лучше здесь.

Он обиженно посмотрел на меня, но выдвинул ящичек кассы. Достал оттуда все деньги, пересчитал их и сунул мне в окошко.

— Четыреста сорок семь долларов, Фрэнк. Почти пятьсот с теми пятьюдесятью, что у тебя уже есть. Неплохое подспорье в путешествии.

— Мне здесь нравится, — сказал я. — Я никуда не собираюсь.

— Ну же, Фрэнк…

— Если, конечно, ты не расщедришься получше. Черт возьми, хотя бы на тысячу! При всем том, что у тебя есть…

— Но с собой у меня ничего нет. Деньги припрятаны в надежном месте и останутся там, пока я не уволюсь.

— Ладно… ладно, — сделал я еще одну попытку. — Тогда выпиши мне чек. Выдай мне чек на пять сотен.

— Ах… — Стейплз ухмыльнулся и покачал головой. — Мальчик мой, ты неисправим. Какой еще чек?.. Я еще не совсем спятил, благодарю покорно. У меня и так почти весь баланс уйдет на то, чтобы возместить взятое в кассе.

Я был уверен, что он врет, но толку-то с моей уверенности? Он был слегка встревожен — не напуган, — и я уже извлек из его тревоги все возможное.

Поэтому я взял деньги и уехал.

…Я был должен двести тридцать за машину. Заплатил их (не мог позволить, чтобы у меня на шее висела еще и клятая страховая компания) и вернулся домой. Мона сидела там и ждала моего возвращения. Я собрал вещи и загрузил весь наш багаж в машину. Багажа получилось много, потому что я решил взять еще и вещи Джойс. Они были без монограмм и довольно хорошие, и я подумал, что было бы странно их оставлять.

Обычно мои дела весьма неплохо шли в Омахе. То есть так же хорошо, как и в других местах. Туда-то я и направился. Когда стемнело, мы были уже там. Остановились перекусить в дешевой забегаловке. Официантка принесла мне газету. Я заглянул в нее — и мы тут же из Омахи уехали.

Мы снова двинулись в путь, и я крутил баранку почти круглосуточно. Сперва Де-Мойн. Потом Гранд-Айленд. Затем Денвер… В Денвере я продал машину за паршивые триста двадцать пять долларов, и мы стали путешествовать на автобусе.

Наверное, Мона пыталась понять, что происходит. А может, и нет. Она слишком плохо разбиралась в жизни, чтобы осознать, хорошо или плохо идут дела, так что, может, ни о чем и не задумывалась.

Я получил по полной, братцы, понимаете, о чем я? И похоже, все продолжалось в том же духе. Да, Стейплз пустил копов по ложному следу (сказал им, что я оформил паспорт моряка и, возможно, собираюсь уйти в плавание), но большого толку в этом не было. Ни в чем не было большого толку. Стрижка ежик, очки в роговой оправе, усы. Я все еще был чертовски напуган и боялся где-то задержаться.

Мне было паршиво — так омерзительно паршиво, как никогда в жизни. Это… проклятье, но какая несправедливость! Вот скажите, вы когда-нибудь слышали, чтобы уголь переправляли как-то иначе, чем обычным грузом? Вы, черт возьми, правы, если никогда о таком не слышали, да и никто об этом не слышал. Но та единственная платформа — та самая платформа, — для нее сделали исключение. Ее переправили по грузовому манифесту, срочным грузом, без остановок — прямо до Канзас-Сити. Платформа прибыла на место в полдень следующего дня, и ее тут же начали разгружать — не терпелось, черт бы их подрал. И меньше чем через час полицейский врач уже осматривал труп.

В общем, при таких темпах еще можно было установить время смерти. К тому же они знали наверняка, где и в каком городе подложили труп, вариантов-то не было. Они телеграфировали тамошним полицейским, те принялись рыскать по окрестностям и обнаружили коробку с барахлом у мусорного бака…

Мне надо было двигаться дальше. Денег почти не оставалось, но надо было двигаться дальше. И если бы она не сидела у меня на шее… если бы я не связался с проклятой шлюхой…

Что ж.

Что ж, в конце концов, Мона стала меня допекать. Наверное, мне еще мало досталось, так теперь она начала. Все время глазела на меня как на урода какого. Ничего не говорила, пока я к ней не обращался. Ну и прочие мелочи. Но сами понимаете, и капля камень точит.

И такая дура! Только и могла, что реветь, и никогда не упускала шанса это сделать.

В тот день в Далласе я шел чуть впереди нее. Я сказал ей: ради бога, если она хочет выглядеть и вести себя как шлюха, то может катиться на все четыре стороны. Как я уже говорил, я шел впереди, и когда наконец оглянулся, ее на тротуаре не было. Да и вообще никого не было на тротуаре.

Все они высыпали на проезжую часть примерно в квартале позади и сгрудились перед большим грузовиком…

22

СКВОЗЬ ОГОНЬ И ВОДУ: ПРАВДИВАЯ ИСТОРИЯ О ТОМ, КАК ОДИН МУЖЧИНА БОРОЛСЯ С ПРЕВРАТНОСТЯМИ СУДЬБЫ И ОТВРАТНЫМИ БАБАМИ…

Дерф Сножд

Я родился в Нью-Йорке у бедных, но честных родителей и, сколько себя помню, всегда вкалывал, стараясь чего-то добиться. Но, сколько себя помню, кто-то всегда пытался испортить мне жизнь. И так было с любым делом, за которое я брался. Так или иначе, мне повсюду вставляли палки в колеса; из соображений милосердия не стану обременять вас мрачными подробностями.

Я часто думал: будь у меня маленькая спутница жизни, чтобы делить со мной кров, неравная борьба уже не казалась бы мне столь неравной. Но и в этом деле мне везло не больше, чем во всех остальных. Только шлюхи мне и попадались. Пять чертовых шлюх подряд… а может, шесть или семь, не важно. Все они вполне могли быть одной и той же бабой.

Ну вот, в конце концов я очутился в Оклахома-Сити, и, похоже, наконец-то моя участь переменилась. Не в смысле денег, конечно. Я скупал золото — снова ходил по домам, — а как можно что-то заработать, если все вокруг тебя обманывают? Но, похоже, моя участь точно переменилась в том, что касалось женщин. То есть не просто похоже, а так и было на самом деле. А что касается денег, то их у нее хватило бы и на сорок человек.

Я встретил ее, когда обходил один отличный многоквартирный дом в Оклахома-Сити. Я проскользнул мимо привратника, и ее жилье оказалось первым, куда я постучался. Элегантная? Красивая? В общем, одно могу сказать: в жизни не видал такой женщины. Я глазам своим не поверил, когда она улыбнулась и пригласила меня войти.

Мне было стыдно спрашивать у нее про золото. Я сказал, что ищу одного человека, который здесь жил, и все такое. Добавил, что мне очень жаль причинять ей беспокойство. И…

— Ах, ну что вы. — Она засмеялась, но не надо мной, понятно? Она вела себя мило и дружелюбно. — Не стоит извиняться, ведь это ваша работа. Конечно же, меня немного смущает, что джентльмен таких личных достоинств и столь явных способностей занимается подобными…

— Что ж, — перебил я ее, — это ведь только временно, понимаете? В последнее время удача изменила мне, и пришлось браться за то, что подвернулось под руку.

— Как ужасно! Присядьте, а я пока принесу вам чего-нибудь выпить.

Я сел на диванчик, стоивший не меньше двух тысяч долларов. Она принесла бокалы и села рядом со мной. Она улыбалась и поддерживала разговор, потому что я, само собой, почти утратил дар речи.

Я допил до дна и уже собрался уходить. Тут она накрыла мою руку своей.

— Пожалуйста, — попросила она. — Пожалуйста, не уходите. Я чувствую себя так одиноко с тех пор, как умер мой муж.

Я ответил, что, конечно же, сожалею о смерти ее мужа. Глаза ее на мгновение затуманились, а потом она покачала головой:

— Мне одиноко без него, и, с-само собой, я не хотела его смерти, н-но… но, ах, ужасно так говорить, но, мне кажется, я, в сущности, начала его ненавидеть! Он выдавал себя не за того, кем был на самом деле. Делал вид, что он — все, что мне нужно, но потом, когда мы поженились…

— Я знаю, о чем ты, — перебил ее я. — В точности знаю, о чем ты, дет… э-э…

— Скажи это, — прошептала она, повернулась ко мне и обвила меня руками. — Скажи, что я твоя детка. Скажи это, говори все что хочешь, делай все что… хочешь. Но т-только не уходи…

Это было как прекрасный сон, дорогой читатель, но я

кстати, о снах

вас не обманываю: именно так я встретился с прекрасной Еленой, моей сказочной принцессой. Так наконец соединились два сердца, жаждущие любви.

Ты заметил, дорогой читатель, что я не описал ее тебе, но я просто не в силах этого сделать. У нее ведь так много разных обличий. Когда она выходила на улицу, где ее могли видеть посторонние, она всегда выглядела одинаково — такой, какой явилась мне в день нашего знакомства. Но когда мы оставались одни… в общем, если бы я не знал, что это она, иногда мне было бы трудно поверить, что это

проклятая кошелка, сифилитичка

одна и та же особа. У нее были десятки разных нарядов: одежда, которую могла бы носить девушка восемнадцати лет, или женщина двадцати пяти, или тридцати пяти, и так далее. Причем гардероб полный, от домашних платьев до вечерних. И косметика была у нее для разных случаев разная. Пудра, и помада, и румяна — десятки разных оттенков, — накладки для волос, и ресницы, и брови, и зубные коронки. Даже маленькие стекляшки, чтобы вставлять в глаза и менять их цвет. Для нее это было чем-то вроде хобби, понимаете, — принимать все эти разные обличья. И в самом начале мне было слегка не по себе; я задумывался над тем, что у нее настоящее, а что нет. И может, если бы я увидел ее такой, какая она на самом деле

такая же кошелка, как и все прочие

я бы на это не согласился. Но так было только поначалу. Понимаешь, дорогой читатель, никак иначе и быть не могло. То есть она должна была быть

кошелкой во вшивой дыре, и я не мог уйти

красивой, и элегантной, и всем тем, что мужчина ищет в женщине. С меня хватило тех королевских статей, что я видел от шлюх. И после долгой неравной борьбы я хотя бы нашел то, чего жаждало мое сердце.

Она унаследовала кучу денег от своего отца, но это

украла накопления своего зятя

пожалуй, и все, что я узнал о ней или о нем. Я даже не знал его фамилии — ее девичьей фамилии. Ее очень смущало, когда я заговаривал о ее семье, поэтому после одной-двух попыток я перестал это делать. Я подумал, что ее старик, наверное, разбогател на продаже лекарств от сифилиса или на чем-то подобном, поэтому, само собой, она стеснялась об этом говорить. Так что лучше было и не спрашивать. В конце концов, хоть я всю дорогу вкалывал и никогда не жаловался, даже в моей жизни было несколько глав, о которых я предпочитал не распространяться.

Ее деньги были в банке в другом городе — но где точно

спрятаны в матрасе

я не знаю. Она так стеснялась своей девичьей фамилии, что никогда не обналичивала чеки здесь, в городе, и не просила банк прислать ей деньги. Когда они у нее кончались, она просто садилась на самолет, летела в тот город, брала со счета, сколько нужно, и возвращалась тем же вечером.

Она как раз поехала за деньгами в то утро, когда эта история появилась в газетах, — история о людях, которых я когда-то знал. И я

ого! вино и трава! Йоу!

так хохотал, читая это, что, черт побери, у меня чуть не треснуло ребро. Я читал и перечитывал это целый день и каждый раз хохотал

теперь бояться нечего, нечего бояться с кошелкой во вшивой дыре

хохотал, как никогда в жизни:

Преступление двадцатилетней давности — похищение ребенка из семьи Стерлинг — было раскрыто сегодня, когда арестовали подельника, по его собственному признанию, печально знаменитой банды Фаррадей, бывшего управляющего магазином.

Подозреваемый Г. Дж. Стейплз, пятидесяти пяти лет. Более девяноста тысяч долларов из ста тысяч долларов выкупа были обнаружены в его шикарных апартаментах в Сарасоте, штат Флорида.

Стейплз впервые привлек внимание властей около четырех месяцев назад, когда несколько сотен долларов из денег, заплаченных в качестве выкупа, были помещены на счет магазина, которым он заведовал. Полагая, что это был пробный депозит, стражи порядка повременили с арестом до тех пор, пока подозреваемый не ввел в оборот большие суммы денег, благодаря чему его вина стала очевидна.

Рамона Стерлинг была единственным ребенком нефтяного магната, мультимиллионера Артура Стерлинга и его больной жены. Когда Рамоне было три года, ее похитили с территории роскошного семейного поместья в Талсе, предварительно заманив няню в дом ложным телефонным звонком.

Требуемый выкуп в размере ста тысяч долларов быстро выплатили. Но неопытный диктор проговорился в новостях по радио, что серийные номера купюр записаны. Когда это стало известно, Стерлинги потеряли всякий контакт с похитителями, и, по общему мнению, ребенок был убит.

Миссис Стерлинг умерла меньше чем через полгода после похищения ребенка. Ее муж последовал за ней месяцем позже. В отсутствие наследников огромное состояние Стерлингов перешло штату.

Подозреваемый Стейплз ушел с работы примерно три месяца назад и начал путешествовать по стране, тратя по дороге небольшие суммы. Наконец, когда он, по-видимому, убедился, что время смыло грязь с этих денег, он прибыл вчера во Флориду и начал жить на широкую ногу. За этим последовал его арест.

Допрошенный представителями штата, федеральных и местных органов, он рассказал совершенно неправдоподобную историю о том, как к нему попали эти деньги. Еще не все подробности оглашены, но известно, что в рассказе Стейплза фигурировали «мамаша» Фаррадей (из упомянутого клана гангстеров) и Фрэнк Диллон, вот уже несколько месяцев разыскиваемый в связи со смертью его жены и их нерожденного ребенка. Тем не менее официальные лица не питают никакого доверия к объяснениям подозреваемого.

Известно, что когда-то Стейплз поддерживал прекрасные отношения с гангстерами. Однако считается, что вся семья Фаррадей была уничтожена больше двух десятилетий назад. В этой связи утверждение Стейплза о том, что Диллон убил «мамашу» из-за выкупных денег, представляется крайне нелепым. Более того, Фаррадей занимались только ограблением банков. За ними никогда не числилось преступлений другого рода, и крайне маловероятно, что они могли быть в них вовлечены.

Что касается Диллона, то теперь власти полагают, что он сам стал жертвой убийства, и прекратили его поиски. Вероятно, Диллон и миссис Диллон каким-то образом узнали, что у Стейплза выкупные деньги, и последний убил их обоих. Тело Диллона, возможно, было спрятано на грузовой платформе с углем, предназначенным для доменной печи с конвейерной подачей топлива…

Я хохотал до упаду, читая заметку. Я чувствовал себя защищенным, защищенным от чего? не от того, от чего нужно было защищаться. хорошо целый день. А потом наступил вечер, и я не смеялся и все было как обычно, только хуже. худшая из шлюх больше, и перестал себя хорошо чувствовать. Потому что из всех это была самая вшивая дыра, и я не мог с этим смириться. весьма трагично, если об этом подумать; и я конец должен был быть лучше этого, поэтому мы пили вино, думаю, ты уже догадался, дорогой читатель, что я довольно мягкосердечный сукин мы курили траву. мы начали нюхать снежок. говорят сын. Да, это была ужасная трагедия, и кто бы ни был этого нельзя. хлебать пойло и смолить косяки ответствен за это, он должен сидеть в тюрьме. Заставить парня хотеть то, и нюхать к. но мы так делали. мы делали так, а потом чего он не может получить. Сделать так, чтобы парень не мог получить желаемого, пересели на коня, пускали г. по вене, нам стало плохо, но хотел бы очень много. Выставлять это перед ним в каждом месте, очень плохо, но мы не унимались, и через какое-то время, о боже мой где бы он ни появлялся — отличные машины, и одежду, и дома, мы уже ничего не различали. мы ослепли, нас парализовало. Так и не позволить парню что-то иметь, но всегда заставлять его хотеть, ощущений ноль, полное онемение, но потом все постепенно стало очень красивым. Заставить его чувствовать себя ублюдком, потому что у него нет того, и она, и комната, и я. как будто в самом чего он никак не может получить. Заставить его ненавидеть себя, и если парень конце, если раньше так никогда и не было ненавидит себя, как он может любить кого-то другого? Елена вернулась домой, мы продолжали копаться в матрасе, а портье продолжал моя прекрасная принцесса, и она увидела, что мне так плохо, и налила приносить наркоту. Елену стало сильно тошнить, но мне выпить. И после этого на меня напала сонливость. казалось, ее это не волнует, и меня это не волновало. Я понимал все, что происходит, я мог слышать и говорить, даже блевота была красивой, как и все остальное. она была я бодрствовал. Но все же меня клонило в сон; и если самая красивая женщина в мире, и все, что я хотел, это сделать в этом нет никакого смысла, то я не виноват. Я пошел и что-то хорошее для нее, показать ей, как сильно я ценю и лег на кровать, и она подошла и села рядом люблю ее. и была, пожалуй, одна-единственная со мной. В руке у нее были большие ножницы, и она села вещь, которую я отдавал женщинам. больше не было ничего, ничего и никогда, и стала обрезать кончики волос, глядя на меня. И я так что я боялся, а вдруг она этого не захочет, но пришлось смотрел на нее, мои глаза закрылись. И она вдруг стала выглядеть, предложить. она была всеми женщинами на свете, слившимися как Джойс, а потом как Мона, а потом… как все остальные. в одну, так что это было самое меньшее, на что я мог пойти, и следовало. Она сказала, что я ее разочаровал; что я оказался таким же, поторопиться. она была в ванной, ее рвало. Я встал и вышиб как остальные мужчины. Ты обманул меня, сказала она. Ты ничем не отличаешься ногой оконное стекло, это немного привело меня в чувство; холодный от остальных, Фред. И тебе придется заплатить, как и остальным, воздух, и эти зазубренные осколки, но, наверное, Я ведь совсем обдолбан, правда? — спросил я. О да, сказала она, ты не я ничего и не почувствую, с таким-то грузом, который несу. а она почувствуешь ничего, и когда проснешься, все будет кончено, имела на это право. и в любом случае мне эта штука не требовалась Больше не о чем будет беспокоиться. Разве это не будет больше, все было кончено, и не было смысла чудесно, Фред, разве ты не хочешь, чтобы я это сделала, дорогой. Я кивнул, цепляться. Я снял одежду, то, что от нее осталось, и она начала расстегивать и возиться, а потом, потом высунул ногу в окно. Я оседлал раму взялась за ножницы. Она стала работать этими ножницами, а раскачиваясь взад и вперед, и очень быстро потом — снова улыбалась и показывала мне результат. Ну вот, управился. елена подошла к двери ванной, и сказала она, так-то лучше, правда? И потом, хотя я очень хорошо вел себя, она не хотела этого — всего, что я мог ей дать, и стала смеяться, кричать. она стала смеяться. Кричать на меня.

Я выбросился из окна.

Примечания

1

Dolly (англ.) — куколка. Также женское имя (сокр. от Дороти).

2

Детская песенка о Питере, который не мог ужиться со своими женами, а одну даже спрятал в тыкве.

3

Бастер Браун — маленький непоседа, герой популярных комиксов начала XX в. Носил короткие штанишки и рубашку с большим белым воротником и черным бантом.

4

Речь идет о песне «Священник и раб». Это была пародия на гимн Армии спасения — организации, которая кормила бедняков обещаниями «пирога в небесах». Пародию сочинил в 1911 г. Джо Хилл, шведский эмигрант, активист профсоюза Индустриальных рабочих мира, казненный в 1915 г. по обвинению в убийстве, хотя вина его не была доказана.

Content

Джим Томпсон
Чертовка

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

Примечания