Андрей Таманцев

Рука Москвы

«Россия еще лежала в снегах, вьюги реяли над ее хмурыми городами. А здесь ветер гнал с Финского залива веселые облака, гранил красную черепицу крыш и древние таллинские мостовые.

Завтра на эти мостовые прольется кровь.

Эстония была как многопалубный теплоход, на курсе которого всплыла ржавая, обросшая ракушками донная мина. Полвека пролежала она на грунте. И теперь тяжело покачивалась на светлой балтийской волне. Она не сама всплыла. Ей помогли всплыть.

Вразуми меня, Господи. Наставь на путь истинный.

Укрепи веру мою в то, что я слуга Твой — пес Господен…»

В. Левашов, «Заговор патриотов».

Пролог. Прошлогодние новости

Погода зависит от настроения народа.

Ранней весной 1999 года, за восемь месяцев до выборов в Государственную думу РФ и за пятнадцать месяцев до выборов нового президента России, смутно было в Москве. Март начался слякотно, февральские метели сменились хлябью. Безветренными ночами падал туман, утреннее солнце тлело в нем угольком, освещая черные хмурые толпы на остановках. И казалось, что правительственные кортежи проносятся по Кутузовскому проспекту и Новому Арбату с такой скоростью только лишь для того, чтобы побыстрей миновать насыщенные враждебностью пространства московских улиц и доставить пассажиров под надежное укрытие кремлевских стен.

Но и в Кремле было смутно. И на Старой площади, где когда-то размещался ЦК КПСС, а теперь администрация президента. И в Белом доме, сквозь рафинадную белизну которого словно бы все еще проступало черное гаревое пятно после танкового обстрела в октябре 1993 года. И если исход межсезонья природного был вполне предсказуемым, с той лишь разницей, ранней или поздней будет весна, то политическое межсезонье прогнозам не поддавалось.

Шло какое-то дерганье. Логика кадровой чехарды, которую устраивал наезжавший из ЦКБ хмурый, больной и всем недовольный Ельцин, была непонятна даже прожженным журналистам, зубы стершим на кремлевских интригах. И лишь очень немногие люди — те, кого развозили по хмурой Москве служебные «Ауди» и «Мерседесы» в сопровождении джипов охраны, — знали, что эта мелкая рябь на поверхности политической жизни России предвещает столкновение мощных подводных течений, грозящее свирепым цунами обрушиться на едва оправившуюся от недавней финансовой катастрофы страну.

Одним из таких людей был Олег Иванович П.

Среднего роста, чуть склонный к полноте, с постоянным выражением озабоченности на округлом лице, всегда в строгих темных костюмах, он имел вид крупного чиновника федерального уровня из второго ряда — из тех, кто на официальных церемониях всегда держатся позади первых лиц.

Кем он, собственно, и являлся. В президентской администрации он курировал Федеральную службу безопасности и Службу внешней разведки и по своему положению был примерно заведующим отделом ЦК КПСС. И даже кабинет Олега Ивановича в здании на Старой площади, выходящем тяжелым фасадом на Китай-город, раньше занимал заворготделом ЦК.

Стоя у высокого окна своего кабинета и хмуро, как бы с неодобрением глядя сверху на бульвар и суету у метро, он иногда думал о том, как ошибается подавляющее большинство людей, считая, что власть — это некая добыча, приз, который достается самому сильному.

Нет. Власть — это плазма, она сама избирает себе вместилище. Когда это вместилище крепкое, плазма власти еще больше укрепляет его, заряжает энергией ядерной силы. Иван Грозный. Петр Первый. Сталин. Когда оболочка оказывается слабой, начинается растекание плазмы, многовластие, смута. Борис Годунов. Николай Второй. Горбачев. Парадокс Брежнева только подтверждал этот вывод. Его поставили Генеральным секретарем, имея в виду, что это будет фигура компромиссная, управляемая. Но у плазмы власти своя логика. И вот, двадцать лет просидел в Кремле, «сосиски сраные».

Ельцин.

Тяжелый случай.

Он и власть воссоединились триумфально, празднично. И в ту молодую осень 91-го невозможно было даже представить, что это идеальное вместилище власти может обветшать, превратиться в ядерный реактор с оболочкой в свищах.

Но это произошло. Плазма власти словно бы начала искать другое вместилище. И все шло к тому, что им станет премьер Примаков.

«Примус».

Олег Иванович был человеком команды, и все происходящее оценивал, исходя из интересов команды. В отличие от обывателей, для которых политика была чем-то вроде бесконечного телевизионного сериала, иногда интересного, а чаще вызывающего скуку и раздражение, он смотрел на политические подмостки не из партера, а из-за кулис. Так смотрит на актеров гример, прекрасно знающий, что кроется за респектабельностью господ, разыгрывающих очередной акт трагифарса — обычного для российской политической сцены жанра.

Возвышение Примакова вызывало его резкое недовольство не потому, что он знал, кто такой Примаков. А потому что появление в команде соперников нового сильного игрока ослабляло его команду.

В большой политике не бывает случайностей. Если событие кажется случайным, это всего лишь означает, что нет информации об его истоках. Для людей, следящих за политикой по газетам и телевидению, появление Примакова в роли председателя правительства вместо отправленного в отставку молодого премьера Кириенко было событием обескураживающим. Какими течениями вынесло его на поверхность? На что он рассчитывает? Как он намерен стабилизировать парализованную кризисом экономику? Или не рассчитывает ни на что, а просто решил отметиться в российской истории, завершить биографию записью в своей трудовой книжке «председатель правительства»?

Для всех эти вопросы так и повисли в воздухе. Для всех долго оставалось загадкой, как это получается, что премьер Примаков ничего не делает, а подорванная дефолтом российская экономика не только не рушится, но даже как-то сама собой выправляется. Потом наконец дошло: цены на нефть полезли вверх. И восхитились: надо же, как Примусу повезло.

Олег Иванович знал, что стоит за этим везением.

Еще до августовского кризиса были зафиксированы оживленные тайные контакты российских дипломатов с иракским лидером Саддамом Хусейном. Внешняя политика не входила в компетенцию Олега Ивановича, и поначалу он отметил это просто как факт. Каким угодно могло быть содержание этих контактов.

Нелегальные поставки оружия, торговля нефтью в обход эмбарго. Но потом Ирак посетил этот шут гороховый Жириновский и публично заявил, что Россия — верный друг Ирака, пусть друг Саддам кладет с прибором на все угрозы американцев и пусть гонит взашей инспекторов ООН со своих секретных объектов, нечего им шпионить.

Олег Иванович ожидал, что МИД России выступит с официальным заявлением, дезавуирует высказывания Жириновского. Этого не произошло. Хусейн понял, что может рассчитывать на военно-политическую поддержку Москвы, начал наглеть. И получил «Лису в пустыне». И когда уже было ясно, что бомбардировки секретных объектов Ирака неизбежны, Примаков дал согласие возглавить кабинет министров России.

Весь фокус был в том, что в Персидском заливе находится треть мировых запасов нефти, и биржа очень чутко реагирует на ситуацию в этом регионе. С первыми бомбовыми ударами НАТО по объектам в Ираке цена нефти с рекордно низкой отметки в девять долларов за баррель сразу подскочила до двенадцати и неудержимо поползла вверх. Весной 1999 года баррель нефти стоил уже восемнадцать долларов, и цена продолжала расти, вливая в обескровленную российскую экономику десятки миллиардов долларов.

Примакова недаром называли мастером нестандартных политических комбинаций еще в бытность его руководителем Центральной службы разведки СССР и директором Службы внешней разведки России. Это и была его комбинация: он намеренно стравил Хусейна и Клинтона и спровоцировал рост цен на нефть. И уже тогда можно было понять, что за внешним добродушием премьера скрывается тот еще политический хищник — с мертвой хваткой, изощренный и опасный, как немолодой, но все еще сильный тигр.

Президентский рейтинг Примакова пошел круто вверх. И хотя сам он публично заявлял, что не желает об этом даже думать, плазма власти начала перетекать в него. И что было для Кремля крайне неприятным — обозначился союз Примакова с московским мэром Лужковым, которого болезненно ревнивый к чужому успеху Ельцин сумел превратить из верного друга в противника.

Но самое страшное ждало впереди: Югославия.

Для команды президента Ельцина, которой Олег Иванович был предан, как бывает предан своему клубу средних талантов игрок, кризис в Косово был опасен не тем, что Балканы, откуда полыхнул пожар Первой мировой войны, вновь станут тлеющим фитилем в пороховом погребе Европы. И не тем, что под натовскими бомбами погибнут тысячи ни в чем не повинных людей.

Главная опасность была в другом: бомбардировки авиацией НАТО югославских городов нанесут сокрушительный удар по престижу России.

Москва ничем не сможет этому помешать. Останется, как во время «Лисы в пустыне», стоять с грозным видом над картой и сотрясать воздух голословными декларациями.

Это будет пощечина России — оглушительная пощечина президенту Ельцину. И после этого не нужно быть дельфийским оракулом, чтобы предсказать победу красных на предстоящих выборах в Думу и победу Примакова на президентских выборах.

Или Лужкова.

Или даже Зюганова.

В любом случае это означало бесславный конец правления Ельцина. Тонны грязи будут обрушены на поверженного президента, наиболее одиозные фигуры из его команды переедут из Кремля в Лефортово, а всех остальных смоет в отвал, как отработанную породу.

Предотвратить это можно было только одним способом: оказать давление на югославского президента Милошевича и заставить его пойти на уступки косовским албанцам. У России были для этого все возможности. Но позиция югославской делегации на переговорах в Рамбуйе становилась все более жесткой. Причина этого могла быть только одна: как в свое время Садам Хусейн, Милошевич твердо рассчитывал на военно-политическую поддержку Москвы. Более того — заверения в такой поддержке он наверняка получил.

Понимая, что он выходит за пределы своей компетенции и делает опасный шаг, Олег Иванович нашел повод встретиться с новым главой МИДа Ивановым, бывшим первым заместителем Примакова, и между делом высказал предположение, что не все средства используются для предотвращения югославского кризиса. Глядя своими голодными глазами, министр заявил, что делается все возможное. Все стало ясно. Ситуация с Хусейном повторялась один к одному. Работала тайная дипломатия. Но теперь она работала против президента России. Команда Примуса провоцировала Милошевича на конфронтацию с НАТО, прекрасно зная, что это будет последней каплей, которая прорвет оболочку власти.

Олег Иванович написал докладную на имя руководителя президентской администрации. В ней он доказывал необходимость публичного заявления президента о том, что Россия не окажет военной помощи Милошевичу. Докладная осталась без ответа. Сам президент был недоступен. И не с чем было к нему идти. К президенту идут с фактами, а не с предположениями. Оставалось ждать, чем все кончится. Этим и занималась вся чиновничья Москва в эти слякотные мартовские дни: гадала, кто победит.

Смутно было в Москве. Тревожно. Нехорошо.

В это хмурое политическое межсезонье и пришло сообщение о решении правительства Эстонии перевезти из Германии и торжественно захоронить на таллинском мемориальном кладбище Метсакальмисту останки командира 20-й Эстонской дивизии СС, кавалера высшей награды Третьего рейха — Рыцарского креста с дубовыми листьями, штандартенфюрера СС Альфонса Ребане.

Как ядовитое семя, занесенное ветром истории, оно попало на подготовленную почву.

Глава первая

Информация о решении правительства Эстонии была обнародована агентством «Baltic News Servis» и повторена в новостных блоках Интерфакса и ИТАР-ТАСС. Первой реакцией Олега Ивановича было резкое раздражение. Мало нам надвигающегося югославского кризиса. Мало нам неусмиренной Чечни. Этим-то чего неймется?

Но что-то помешало ему отмахнуться от этой информации, не имевшей прямого отношения к его делам. Это была епархия МИДа. Это и помешало. МИД. Сукины дети. Олег Иванович не доверял министру Иванову. Это была команда Примуса. А этот хищник нигде своего не упустит. С него станется разыграть в свою пользу и эту неожиданно возникшую карту.

Олег Иванович связался с ФСБ и приказал подготовить справку о ситуации в Эстонии. Оттуда сообщили, что тема взята в разработку УПСМ — Управлением по планированию специальных мероприятий, самой секретной спецслужбой России, напрямую подчиненной президенту. Олег Иванович понял, что интуиция его не подвела. В УПСМ работали сильные аналитики. И если они взяли в разработку эту тему, значит все очень серьезно.

Он приказал помощнику позвонить начальнику УПСМ генерал-лейтенанту Нифонтову и попросить его срочно приехать.

— Вызвать? — переспросил помощник

Олег Иванович немного подумал и уточнил:

— Пригласить.

Он распорядился распечатать все информационные материалы по теме и углубился в их изучение.

Соообщение пресс-службы кабинета министров Эстонии было распространено агентством «Baltic News Servis» одновременно с интервью, которое внук штандартенфюрера СС Альфонса Ребане художник-абстракционист Томас Ребане дал британскому информационному агентству «Рейтер». Интервью было выдержано в спокойных тонах. Томас Ребане заявил, что для него и для всех эстонцев Альфонс Ребане — патриот, сражавшийся за свободу своей Родины. Тот факт, что он был вынужден носить мундир СС, есть трагический парадокс истории, оценку которому дал премьер-министр Эстонии Март Лаар, написавший в сборнике «Очерки истории эстонского народа»: «Эстонцев не вдохновляла принадлежность к СС».

Олег Иванович часто бывал в Эстонии — и по прежней своей работе в Совмине РСФСР, и на отдыхе в санаториях ЦК компартии Эстонии. Путевки ему присылал тогдашний управделами ЦК — в благодарность за услугу, которую Олег Иванович ему оказал, устроив его дочь лечиться от наркомании в подмосковный центр Четвертого главного управления Минздрава СССР. После того, как Эстония стала независимой, поездки стали редкими, но отношения между Олегом Ивановичем и его эстонским знакомцем остались дружескими. Всего неделю назад он попросил Олега Ивановича дать ему информацию о трех молодых москвичах, которые почему-то привлекли его внимание. Были у Олега Ивановича и другие добрые знакомые в Таллине. Но сейчас Эстония воспринималась им как нечто чужеродное, враждебное, несущее угрозу его команде, а значит — и лично ему.

Бляди. Дали вам независимость — спасибо скажите. Так нет, эсэсовца им приспичило хоронить!

Он вернулся к комментарию обозревателя агентства «Рейтер».

«Вызывает удивление легкость, с которой национал-патриотам удалось добиться решения правительства о придании этому акту статуса государственного мероприятия. Этому способствовало весьма странное стечение обстоятельств, связанных с началом съемок художественного кинофильма „Битва на Векше“, главным героем которого должен был стать командир 20-й Эстонской дивизии СС штандартенфюрер СС Альфонс Ребане, погибший в автомобильной катастрофе в 1951 году и похороненный в южно-баварском городе Аугсбурге. По неизвестным причинам произошел взрыв значительного количества тола, завезенного на съемочную площадку для эпизодов боевых действий. В результате взрыва была уничтожена уникальная боевая техника времен Второй мировой войны (четыре танка Т-VI „Тигр“ и двенадцать 105-миллиметровых артиллерийских орудий Круппа) на общую сумму в два с половиной миллиона долларов, что привело к банкротству кинокомпании. Этот взрыв и срыв съемок патриотического фильма вызвали очень бурную общественную реакцию и послужили мощным рычагом давления на правительство.

Автор сценария и режиссер-постановщик фильма Март Кыпс, заявивший вначале, что считает взрыв делом рук русских национал-экстремистов, позже высказал предположение, что это могло быть акцией иных сил, имевшей целью вынудить кабинет Марта Лаара принять решение о торжественном захоронении останков Альфонса Ребане.

Так или иначе, но решение принято, и это ставит Россию перед весьма непростой проблемой. Реакция Москвы на эту демонстративную акцию даст возможность судить о способности Кремля находить цивилизованные ответы на вызовы времени…»

Бляди.

Но проблема была действительно непростой. Какой должна быть реакция Москвы? Направить ноту протеста? Ее проигнорируют. И мы утремся. Очко в пользу команды Примуса. Промолчать, сделать вид, что ничего не случилось? Но левые поднимут дикий вой. Ну как же, советский народ ценой огромных жертв разгромил гитлеровскую Германию, а теперь президент Ельцин трусливо отступает перед фашистским реваншем. Подлый предатель.

Тоже проигрыш.

Была тут и тонкость. Защита прав русскоязычного населения в Прибалтике и в других бывших советских республиках — это был политический конек московского мэра. Все успехи Кремля на этом поле будут неизбежно приписаны Лужкову, а все провалы — президенту Ельцину.

Везде проигрыш.

Да с чего им вообще вздумалось устраивать эти похороны?

Именно сейчас, когда президент Ельцин обложен со всех сторон, как медведь в берлоге?

Помощник доложил:

— Генерал-лейтенант Нифонтов прибыл.

— Проси, — кивнул Олег Иванович и пошел навстречу начальнику УПСМ вдоль длинного, человек на двадцать, стола для совещаний.

Отношения Олега Ивановича с начальником Управления по планированию специальных мероприятий генерал-лейтенантом Нифонтовым складывались непросто. В системе российских спецслужб УПСМ занимало особое место. Оно было создано после провала августовского путча 1991 года, когда громоздкая машина КГБ промедлила с выбором. Это было началом ее конца. Управление по планированию специальных мероприятий, в которое отбирались самые надежные кадры, было призвано стать мозговым центром новой структуры государственной безопасности, стопроцентно лояльной президенту, — играть роль недреманного «ока государева» и служить надежным инструментом для решения наиболее деликатных проблем.

Даже в высших правительственных эшелонах очень немногие знали, что за фасадом старинного дворянского особняка в центре Москвы с вывеской «Информационно-аналитическое агентство „Контур“» скрывается один из нервных центров власти. Исходящие отсюда импульсы иногда оказывались не воспринятыми, но порой вызывали неожиданные для всех отставки ключевых фигур в правительстве, смену руководства в таких гигантах, как «Росвооружение», предотвращали казавшиеся неизбежными кризисы.

Начальник УПСМ генерал-лейтенант Нифонтов был из тех, про кого американцы говорят «человек, сделавший сам себя». И даже внешне он чем-то походил на американцев — рослых, подтянутых, выросших на хорошей пище, на чистом воздухе загородных вилл. Даже в генеральском мундире с небольшими — по кремлевским меркам — звездами он выглядел среди генерал-полковников и генералов армии, как чистокровный рысак среди заезженных рабочих коняг. В нем чувствовалась порода, и трудно было поверить, что он из самой обычной рабочей семьи и на военную службу его подвигло то же, что заставляло, да и сейчас заставляет идти в военные училища многих: бедность. А между тем так оно и было.

Нифонтов начинал службу в военно-морской контрразведке в Кронштадте, успел повоевать во Вьетнаме, командовал диверсионными отрядами в Камбодже и Анголе, позже служил военным советником и руководителем резидентур Главного разведывательного управления на Ближнем Востоке. Олег Иванович уважал в нем профессионала, хотя предпочел бы, чтобы начальник УПСМ был чуть больше политиком, чем военным. Спецслужбы для того и существуют, чтобы реагировать не на приказы, а на сигналы, исходящие из подсознания власти. Нифонтов прекрасно знал, чего от него хотят, но понимания не проявлял. И Олегу Ивановичу приходилось с этим мириться.

Но сейчас эти разногласия не имели значения. Отдавая помощнику приказ не вызвать, а пригласить начальника УПСМ, Олег Иванович как бы давал понять генерал-лейтенанту Нифонтову, что считает себя и его равноправными членами одной команды, а в трудные времена команда должна быть единым целым.

Обменявшись с посетителем крепким рукопожатием, Олег Иванович предложил ему кресло за столом для совещаний и положил перед ним информационное сообщение «Baltic News Servis» и статью обозревателя «Рейтер»:

— Видели?

— Да. Мы занимаемся этой темой.

— Это серьезно?

— Поступила информация из Рамбуйе, — вместо ответа произнес Нифонтов. — Милошевич собирается отозвать свою делегацию. Это так?

— Похоже на то.

— И ничего нельзя сделать?

Олег Иванович пожал плечами.

— Знаете, генерал, что будет выбито на моем могильном камне? «Он сделал все, что мог, и совесть его чиста».

— Понятно. Вы спросили, серьезно ли это. Если Прибалтика превратится в Чечню или в то, во что может превратиться Косово, — это серьезно?

— Даже так?

Нифонтов извлек из кармана кителя компьютерную дискету:

— Здесь материалы по теме. Посмотрите? Или подождете, когда мы сделаем резюме?

— Посмотрю, — подумав, кивнул куратор. — А пока — в общих чертах.

Какого черта им понадобилось устраивать эти похороны сейчас? Этот фашист погиб полвека назад. С чего вдруг им вздумалось ворошить его кости?

— Вы попали в десятку, — оценил Нифонтов. — Сейчас. Это ключевое слово. Они рассчитывают, что в контексте Югославии президент ухватится за возможность выступить защитником русскоязычного населения, чтобы поднять свой рейтинг.

— Каким образом? Нота протеста?

— Сильней.

— Разрыв дипломатических отношений?

— Еще сильней.

— Что может быть еще сильней?

— Ввод в Эстонию российских миротворческих сил.

Олег Иванович внимательно посмотрел на собеседника. Не похоже, что шутит. Такими вещами не шутят. Но и поверить в серьезность того, что сказал генерал, было непросто.

— С какой стати нам вводить миротворческие силы?

— Чтобы защитить русских. Не права русских, а их жизни. В Эстонии будет создана ситуация гражданской войны.

— Так, — сказал Олег Иванович. — Очень интересно. Давайте с начала. Когда и почему вы занялись этой темой?

— Месяц назад. В расположении 76-й Псковской воздушно-десантной дивизии активизировалась эстонская агентура. Мы предположили, что ЦРУ прощупывает нашу возможную реакцию на Косово. Оказалось, нет. Один из агентов имел задание подготовить фальсифицированные документы — о том, что Псковская дивизия поднята по боевой тревоге и получила приказ десантироваться в Эстонию.

— Цель?

Они считают, что это заставит Запад принять Эстонию в НАТО. Немедленно, в обход всех формальностей.

— В НАТО их всех тянет. Медом им там намазано, — с выражением брезгливости проговорил Олег Иванович. — Каким образом они хотят создать ситуацию гражданской войны?

Посмотрите материалы, — предложил Нифонтов. — Вам сразу станет все ясно. Основные моменты я выделил.

— Показывайте.

Пока Нифонтов вставлял дискету в компьютер и ждал, когда программа загрузится, Олег Иванович стоял у окна, глядя на сумрачную Москву.

— Знаете, генерал, чего бы я сейчас хотел больше всего? — проговорил он. — Хоть краем глаза заглянуть в завтрашние газеты — в те, которые выйдут через год.

Нифонтов ввел пароль, вызвал на экран монитора текстовой файл и уступил хозяину кабинета место за его письменным столом:

— Смотрите.

Олег Иванович прочитал:

«В политике есть только один критерий — результат. В этом смысле президент Ельцин очень крупный политик. Человек, который развалил Советский Союз, чтобы захватить власть, и расстрелял парламент, чтобы ее удержать, не остановится ни перед чем…»

Куратор нахмурился:

— Это остроумно, генерал. Но не смешно.

— Что именно? — не понял Нифонтов. Он взглянул на монитор и с суховатой усмешкой кивнул: — В самом деле. Звучит, как фраза из завтрашней газеты. Нет, я не подбирал текст. А насчет завтрашних газет… Мне тоже хотелось бы на них взглянуть. Думаю, мы бы от них, как выражаются мои аналитики, прибалдели.

У вас есть какие-то основания так говорить?

Такие же, как у вас. Сколько раз мы уже просыпались в другой стране?

Нифонтов говорил в своей обычной манере — с легкой иронией, но словно бы неохотно, как бы тяготясь самой необходимостью говорить. Олег Иванович хотел спросить, что за проблемы омрачают его чело, но решил не выходить за рамки строго официальных отношений, которые между ними установились. Захочет — сам скажет.

Он вернулся к тексту.

«ВАЙНО. Речь даже не о самом Ельцине. Он — „брэнд“, знак очень влиятельной политической группировки. При любом раскладе эти люди не упустят возможности выступить защитниками русскоязычного населения. Не потому, что они озабочены их судьбой. А потому, что они озабочены своей судьбой. И мы предоставим им эту возможность…»

Олег Иванович насторожился. Вайно. У его эстонского знакомца была такая же фамилия. Впрочем, «Вайно» у эстонцев — как «Ивановых» у русских.

«КЕЙТ. Что может послужить толчком для резкого обострения обстановки в республике?

ВАЙНО. Не догадываетесь?

КЕЙТ. Я чувствую, что это связано с Альфонсом Ребане, но каким образом — не знаю. Во всяком случае, вряд ли таким толчком сможет послужить фильм Марта Кыпса.

ВАЙНО. Я вам скажу, что вызовет нужную нам реакцию. Фильм — чушь. Даже если Кыпс снимет шедевр, в чем я очень сомневаюсь. Это всего лишь повод для того, чтобы поставить вопрос о возвращении останков Альфонса Ребане в Эстонию. И о торжественном перезахоронении их в Таллине. А вот это, согласитесь, не чушь…»

Он? Или не он? По уровню разговора — он. Генрих Вайно всегда был серьезной фигурой во властных структурах. Какое-то время работал в Москве в орготделе ЦК КПСС и имел все шансы стать секретарем эстонского ЦК, если бы не эта история с его дочерью-наркоманкой, которая связалась с диссидентами и даже предприняла попытку самосожжения перед таллинской ратушей в знак протеста против судебного процесса над большой группой молодых эстонских националистов. Это было в конце 80-х, в самый разгар перестройки. Весенние заморозки, прибившие слишком нетерпеливые всходы.

Но в конечном итоге эта история пошла ему на пользу — позволила вернуться во власть после того, как Эстония стала независимой. Сейчас он занимал в правительстве скромную должность начальника секретариата, но на самом деле был одной из самых влиятельных теневых фигур в республике. И в свои шестьдесят лет еще имел солидный политический ресурс.

«ВАЙНО. И это будет означать переориентацию всей политики Эстонии. Вдумайтесь, генерал: торжественное перезахоронение останков не какого-то полковника никому не известного Эстонского легиона. Нет — командира 20-й Эстонской дивизии СС, штандартенфюрера СС, кавалера Рыцарского креста с дубовыми листьями, высшей награды Третьего рейха.

КЕЙТ. Это может вызвать очень сильный взрыв возмущения русскоязычного населения. Но не мало ли этого, чтобы разогреть обстановку до ситуации гражданской войны?

ВАЙНО. Мало. В этой браге не хватает дрожжей. Они будут…»

Олег Иванович развернул кресло и вопросительно взглянул на Нифонтова, который медленно ходил по ковровой дорожке вдоль стола для совещаний:

— Что это такое, генерал?

— Эта запись сделана в ночь с 24-го на 25-е февраля под Таллином на базе отдыха Национально-патриотического союза. В разговоре участвуют трое. Один из них — Генрих Вайно, начальник секретариата кабинета министров Эстонии.

Все-таки он. Генрих Вайно. Да, он.

— Вы его знаете? — спросил Нифонтов.

— Я знаком с ним еще с советских времен.

— Второй участник разговора — генерал-лейтенант Йоханнес Кейт, командующий Силами обороны Эстонии, — продолжал Нифонтов. — Третий — Юрген Янсен, оргсекретарь и член политсовета Национально-патриотического союза. Формально второй человек в союзе, а по влиянию первый. Самый перспективный деятель у национал-патриотов. И самый амбициозный.

— Заметьте, генерал: я даже не спрашиваю, каким образом вы получили эту запись, — с усмешкой проговорил Олег Иванович, желая этой бесхитростной шуткой разрядить какое-то странное напряжение этого разговора.

Но Нифонтов не отозвался на шутку.

— Ее прислал руководитель эстонской резидентуры ФСБ.

Олег Иванович нажал клавишу «Page Down».

«ВАЙНО. А теперь к делу. Да, вы все правильно поняли, генерал. Главная карта в нашей игре — Альфонс Ребане. Но не менее важен и его внук — Томас Ребане. Как вы знаете, парламент принял закон о возвращении имущества прежним собственникам. Это особняки, заводы. Но главное — земля. И вот представьте, что объявляется собственник на землю, на которой построены дома российских военных пенсионеров. Да, эти дома построены при советской власти и квартиры в них приватизированы. Но стоят-то они на чужой земле. И собственник вправе потребовать выкуп за свою землю. Или назначить арендную плату. По своему усмотрению. Эта плата может быть очень высокой. И она будет очень высокой. Реакция?

КЕЙТ. Это очень сильные дрожжи. Насколько я понимаю, речь идет не только о военных пенсионерах. Целые кварталы с преобладающим русскоязычным населением могут оказаться на чужой земле. Страсти будут накалены до предела.

ВАЙНО. И в этот момент правительство недвусмысленно — актом торжественного перезахоронения штандартенфюрера СС — заявляет, что отныне героями Эстонии будут патриоты, сражавшиеся с советскими оккупантами. По терминологии русских националистов — фашисты. Получим мы нужный эффект?

КЕЙТ. Думаю, да. Особенно если русские экстремисты решатся на провокации.

ЯНСЕН. Обязательно решатся. В этом мы им поможем.

ВАЙНО. Есть и еще один очень важный момент. Чрезвычайно важный. Представьте на секунду, генерал, что владельцем земли, на которой стоят жилые кварталы с русскими, окажется штандартенфюрер СС Альфонс Ребане. Верней — его законный наследник. Его внук Томас Ребане.

КЕЙТ. Есть сведения о том, что Альфонс Ребане был крупным землевладельцем?

ВАЙНО. Есть.

КЕЙТ. И есть документы, которые это подтверждают?

ЯНСЕН. Они всплывут. Мы получим их в самое ближайшее время.

ВАЙНО. Как вам нравится, генерал, такой поворот сюжета?

КЕЙТ. Это бомба. Это настоящая политическая бомба огромной разрушительной силы…»

— Теперь вы поняли, что это такое? — спросил Нифонтов, глядя на монитор из-за спины куратора.

— Заговор. Эти документы на право собственности — они всплыли?

— Да.

— Каким образом?

— Они оказались у одного старого гэбиста. Как они попали к нему, неизвестно. Возможно, нашел после войны, когда разбирали архивы, и сохранил. Он предложил Томасу Ребане купить их. За пятьдесят тысяч долларов. Тот купил.

— Что они собой представляют?

— Семьдесят шесть купчих. Вся собственность приобретена незадолго до установления в Эстонии советской власти. Все зажиточные люди поспешно уезжали, распродавали недвижимость по бросовым ценам. Ребане скупал. Сейчас его наследство оценивается в сумму от тридцати до пятидесяти миллионов долларов. Возможно — больше. Это зависит от конъюнктуры. На его земле действительно построены целые микрорайоны с преобладанием русскоязычного населения. Не только в Таллине, но и в других городах.

— А ведь это, генерал, и в самом деле бомба, — оценил куратор.

— И очень мощная.

— Кто такой этот Томас Ребане?

— Студент-недоучка. Тридцать три года. Метр восемьдесят, худой, блондин. Кличка Фитиль. В прошлом — мелкий фарцовщик и ломщик чеков. В советские времена отсидел шесть месяцев за мошенничество. В ноябре девяностого года попался в Ленинграде за те же дела — обувал финнов. Получил бы года три, но тут Эстония вышла из состава СССР, дело закрыли, а его выслали на родину.

— В статье обозревателя «Рейтер» сказано, что он художник, — вспомнил Олег Иванович.

Нифонтов усмехнулся.

— Художник-абстракционист. Почувствуйте разницу. Для него это всего лишь способ кадрить богатых иностранных туристок. Что еще? Пьяница, бабник. Но по отзывам — малый вполне безобидный. И даже не лишенный обаяния. Скромное обаяние раздолбая.

— Вы сказали, что он купил купчие за пятьдесят тысяч долларов. Откуда у раздолбая такие деньги?

— По некоторым предположениям, это деньги национал-патриотов. Они были заинтересованы, чтобы купчие эсэсовца оказались у Томаса Ребане.

— По предположениям — чьим?

— Людей, которые введены в его окружение.

— Это ваши люди?

— Наши. Но лишь до тех пор, пока считают наши действия правильными.

— Вот как? Как они определяют, что правильно, а что неправильно?

— Я сам иногда задаю себе этот вопрос. Но они определяют.

— Мне непонятна, генерал, уклончивость ваших ответов, — со сдержанным неудовольствием проговорил куратор. — Это ваши сотрудники?

— Нет.

— Агенты?

— Это отдельная тема. Я имел намерение обсудить ее с вами. Ваш вызов опередил меня.

И вновь в тоне посетителя прозвучала некая напряженность, причины которой Олег Иванович не понимал, и это вызывало его раздражение. Но за много лет на ответственных постах он научился не только скрывать свои чувства, но и управлять ими. И потому вернул разговор в прежнее русло:

— Достойный у этого эсэсовца внук, ничего не скажешь.

Ответ Нифонтова чрезвычайно удивил куратора:

— Он не внук.

— То есть? Кто же он?

— Однофамилец. И только.

— Не понимаю.

— Национал-патриотам понадобился наследник Альфонса Ребане, чтобы реализовать схему заговора, — объяснил Нифонтов. — Они выбрали на эту роль его. Подготовили необходимые документы. Попытались убедить его, что родители скрывали, кем был его дед. Ему эта роль не понравилась, попытался сбежать…

— Почему?

— Испугался. Для любого нормального человека узнать, что ты внук штандартенфюрера СС — это, знаете ли, не лучший подарок. Тем более, когда точно знаешь, что никакой ты не внук.

— А он знал?

— Да. Он носил фамилию матери. Ее брак с отцом Томаса не был зарегистрирован. Фамилия у его отца была Кюннапуу.

— Но потом, как я понимаю, он с этой ролью смирился, — заметил куратор. — Судя по интервью, которое он дал агентству «Рейтер».

— Его купили. Роскошные апартаменты в гостинице «Виру», белый «линкольн»-лимузин с водителем, пресс-секретарь, охрана. Репортажи по телевидению, снимки на первых полосах газет. Национал-патриоты создавали ему имидж. И ему это понравилось. Но сначала очень хотел сбежать. Поэтому в Таллине его держали под домашним арестом, а когда начались съемки фильма «Битва на Векше», перевезли под Тарту на гауптвахту спецподразделения «Эст». Камера была обставлена, как номер в приличной гостинице. Чтобы внук национального героя не испытывал никаких неудобств, но не сбежал. На роль наследника Альфонса Ребане он очень хорошо подходил.

— Почему именно он?

— Сирота.

Нифонтов потянулся из-за плеча куратора к клавиатуре компьютера и открыл другой файл.

— Здесь ответы на многие вопросы. Это докладная записка начальника оперативного отдела генерала Голубкова. Этой темой занимается он.

— Господи Боже! — пробормотал Олег Иванович. — Генерал Голубков. Как только он появляется в деле, сразу возникают проблемы.

— Наоборот, — возразил Нифонтов. — Как только возникают серьезные проблемы, я вынужден подключать к делу генерала Голубкова.

— Знаю. Я о другом. Был полковником — понятно, рвал удила. Но теперь-то, когда стал генералом, неужели не утихомирился?

Но и на этот раз Нифонтов никак не отреагировал на шутку собеседника.

— Ладно, — сказал Олег Иванович. — Посмотрим, что он написал.

«24 февраля в 20.30 от старшего лейтенанта Авдеева, присутствовавшего на презентации съемок фильма „Битва на Векше“, поступило сообщение о том, что во время проводимого режиссером-постановщиком фильма Кыпсом мастер-класса между артистом Злотниковым и командующим Силами обороны Эстонии генерал-лейтенантом Кейтом возник конфликт, в результате которого Злотников нанес Кейту оскорбление действием, за что был арестован охраной командующего и увезен в неизвестном направлении, предположительно — на гауптвахту расположенной поблизости базы спецподразделения „Эст“…»

«Злотников». Фамилия показалась почему-то знакомой. Олег Иванович попытался вспомнить, но не смог.

— Что за конфликт? — спросил он. — Почему он возник?

— Артист Злотников играл роль полкового разведчика. По сценарию фашисты захватывают его в плен, а затем Альфонс Ребане перевербовывает его. Вместо этого Злотников выкрал штандартенфюрера и доставил к своим. В массовке в роли фашистов был задействован отряд спецподразделения «Эст», элита Сил обороны Эстонии. Кейт устроил публичный разнос командиру отряда, Злотников за него заступился. Слово за слово. В результате Кейт обозвал Злотникова русской свиньей. Тот потребовал извиниться. Кейт отказался. Ну и…

— Злотников нанес командующему оскорбление действием, — закончил Олег Иванович. — Какое?

— Дал по морде.

— Командующему Силами обороны Эстонии? Неслабо. Как этот артист оказался в Эстонии?

— Случайно. Выбрали в картотеке Мосфильма. По типажу «простецкий русский парень из крестьянской семьи».

— Случайно? — переспросил Олег Иванович.

— В общем, да.

— И что было дальше?

— Читайте.

«Инцидент был заснят оператором программы „Новости“ русской редакции Таллинского телевидения. Предполагая, что видеозапись может быть использована для обвинения Злотникова, старший лейтенант Авдеев предложил телеоператору продать кассету, мотивируя это тем, что репортаж все равно не будет показан на эстонском телевидении. Оператор согласился и запросил три тысячи долларов. Авдеев просил санкционировать покупку кассеты и передать ему необходимые средства, так как таких денег у него не было. Я дал разрешение и отправил в российское посольство в Таллине шифрограмму с указанием выдать Авдееву указанную сумму…»

— Авдеев — ваш оперативник?

— Да.

«Около семи часов утра 25 февраля старший лейтенант Авдеев вновь вышел на связь и доложил, что в 5-25 на съемочной площадке произошел очень мощный взрыв, а еще через час в киногородке, где в вагончиках были размещены члены съемочной группы и актеры, появились офицеры спецподразделения „Эст“ и начали выяснять марку и номер автомобиля, на котором приехали актер Злотников и представители арт-агентства „МХ плюс“ Мухин и Пастухов. Спустя еще полчаса поступила информация из ФАПСИ о радиоперехвате переговоров эстонской полиции. Всем полицейским постам предписывалось принять меры для обнаружения автомобиля марки „мазератти“ красного цвета, в котором находятся три вооруженных преступника и заложник. Одновременно всем погранпостам было приказано задержать российских граждан Злотникова, Пастухова и Мухина при попытке их пересечь границу. Фамилия заложника не была названа, сообщались лишь его приметы…»

«Злотников, Пастухов, Мухин». Олег Иванович вспомнил. Это и были как раз те молодые люди, пробить которых по своим каналам попросил Олега Ивановича Генрих Вайно. Олег Иванович переслал по факсу установочные данные на них. В этой информации не было ничего секретного, но почему-то возникла какая-то неуютность. Он даже пожалел, что сказал Нифонтову о своем знакомстве с Генрихом Вайно. Пожалуй, не следовало этого делать. Черт. Да, не следовало. Досадно.

Олег Иванович осуждающе покачал головой. Нифонтов по-своему расценил его жест.

— Они не были вооружены. И никого не брали в заложники.

— Артист Злотников оказался в Эстонии случайно. Пригласили на съемки. Ну, допустим. А как там оказались эти Пастухов и Мухин?

— Поехали за компанию. Посмотреть, как снимают кино.

— И посмотрели. Это они освободили Злотникова с гауптвахты?

— Они. Заодно и Томаса Ребане. Его держали на этой же гауптвахте.

«В 10.30 я вылетел в Таллин. Встретивший меня в аэропорту старший лейтенант Авдеев передал мне купленную им видеокассету. Сопоставив имеющуюся у нас информацию, мы предположили, что заложником Злотникова, Пастухова и Мухина является гражданин Эстонии Томас Ребане, представленный на пресс-конференции как внук главного героя фильма „Битва на Векше“ командира 20-й дивизии СС Альфонса Ребане. Не имея ни малейшего представления, для чего Пастухову, Злотникову и Мухину понадобилось брать его в заложники и не обладая достаточной информации, чтобы оценить сложившуюся обстановку в целом, я предпринял попытку прозондировать ситуацию. По моему распоряжению секретарь посольства связался по телефону с эстонским МИДом и потребовал объяснить, на каком основании военнослужащими Сил обороны Эстонии арестован российский гражданин Злотников. Сотрудник МИДа Эстонии навел справки и сообщил, что российский гражданин Злотников действительно был задержан вчера для проверки документов, но сразу же отпущен. В настоящее время он и его сообщники Пастухов и Мухин разыскиваются по подозрению в причастности к взрыву на съемочной площадке фильма „Битва на Векше“, который был расценен общественностью Эстонии как вызывающая провокация. Как только подозреваемые будут арестованы, российским дипломатам предоставят возможность встретиться с ними…»

Олег Иванович оторвал взгляд от экрана.

— Что все это значит, генерал?

Нифонтов не ответил.

«Просмотр купленной старшим лейтенантом Авдеевым видеокассеты привел меня к решению попытаться использовать ее для разрешения ситуации, которая представлялась чреватой серьезными последствиями. Если Злотников, Пастухов и Мухин будут задержаны и доказана их причастность к взрыву, это даст эстонской стороне возможность обвинить Россию во вмешательстве во внутренние дела и оправдать политику дискриминации по отношению к русскоязычному населению.

Репортаж, снятый телеоператором программы „Новости“ действительно давал основания для обвинения Злотникова в хулиганских действиях. Но более важным было то, что он наглядно свидетельствовал о низком уровне боевой выучки элитного спецподразделения „Эст“ и в весьма неприглядном и даже унизительном положении показывал командующего Силами обороны Эстонии генерал-лейтенанта Кейта. Показ этого репортажа по телевидению мог серьезно скомпрометировать вооруженные силы Эстонии и привести к отставке командующего.

По моему приказанию старший лейтенант Авдеев, работавший под журналистским прикрытием, снял однокомнатный номер-люкс в бывшей интуристовской гостинице „Виру“ и начал обзванивать редакции Би-Би-Си и Си-Эн-Эн, предлагая сенсационный видеоматериал, отснятый во время презентации фильма „Битва на Векше“. Как я и предполагал, гостиничный номер прослушивался эстонскими спецслужбами. Реакция последовала незамедлительно. На связь с Авдеевым вышел член политсовета Национально-патриотического союза Юрген Янсен. Во время встречи Авдеев представил меня как человека, уполномоченного вести переговоры. Янсен дал понять, что он представляет интересы правительства Эстонии. Было достигнуто соглашение: мы передаем пленку и гарантируем освобождение заложника, а эстонская сторона обязуется не предъявлять Злотникову, Пастухову и Мухину никаких обвинений и сразу после задержания передать их представителям российского посольства.

В 23–30 лесная изба-сторожка, где укрывались Пастухов, Злотников, Мухин и находившийся вместе с ними Томас Ребане, была блокирована бойцами спецподразделения „Эст“. По моему требованию заложника освободили, видеокассета была передана Янсену, а Пастухов, Злотников и Мухин были доставлены в российское посольство.

Они признали, что Пастухов и Мухин организовали побег Злотникова с гауптвахты, а Томаса Ребане взяли с собой по его настоятельной просьбе. Свою причастность к взрыву они категорически отрицали…»

Олег Иванович помрачнел. Все это пахло очень серьезными осложнениями. Взрыв — теракт. Вмешательство в дела суверенного государства. И все это — в ситуации тщательно подготовленного заговора, часовой механизм которого уже начал отсчет!

— Так это они устроили взрыв или не они? — с нескрываемым раздражением спросил он.

— Я бы их за это не осудил, — помедлив, ответил Нифонтов. — Возможно, и сам поступил бы так же. Если бы был моложе. И если бы был евреем.

— Евреи-то тут при чем? — не понял куратор.

— Евреи всегда при чем. Такое у них историческое предназначение. Артист Злотников — еврей. А фильм, как вы поняли, о подвигах фашистов в годы Великой Отечественной войны.

— Еврей? Но вы сказали, что его выбрали по типажу «простой русский парень из крестьянской семьи».

— Он соответствует этому типажу.

— Генерал, мне непонятна ваша позиция. Этот взрыв вынудил правительство Эстонии принять решение о перезахоронении фашиста и придать ему статус государственного мероприятия. Этот взрыв — очень сильный козырь в руках заговорщиков. И, зная это, вы говорите, что поступили бы так же?

— Я сделал оговорку: если бы был моложе, — напомнил Нифонтов. — Сейчас я умею просчитывать дальние последствия своих поступков. Они пока не умеют. Это и есть молодость. И она прекрасна. Взорвать все к чертовой матери, прихлопнуть этот фашистский гадюшник. А там будь что будет.

— Значит, все-таки они устроили взрыв, — заключил Олег Иванович.

— Они это отрицают, — сухо возразил Нифонтов. — И у меня нет оснований им не верить.

«Они сообщили, что Томас Ребане, по его собственному признанию, не имеет никаких родственных связей со штандартенфюрером СС Альфонсом Ребане, а является лицом подставным. В частности, его уже использовали, чтобы испросить разрешение мэра Аугсбурга на получение останков Альфонса Ребане для перезахоронения в Таллине.

Еще во время переговоров с Янсеном у меня создалось впечатление, что его гораздо больше волнует безопасность Томаса Ребане, чем видеозапись, компрометирующая генерал-лейтенанта Кейта. Это могло свидетельствовать о том, что Томаса Ребане предполагается использовать для решения каких-то гораздо более серьезных задач…»

— О каких серьезных задачах идет речь? — прервавшись, спросил Олег Иванович.

— Заговор. Эта докладная была написана до того, как мы получили запись разговора на базе национал-патриотов.

Дальнейшие события подтвердили обоснованность этого предположения.

Утром 26 февраля мне позвонил Юрген Янсен и попросил устроить ему встречу с Пастуховым, Злотниковым и Мухиным, чтобы сделать им деловое предложение. Встреча состоялась в одной из приемных российского посольства, оборудованных звукозаписывающей аппаратурой.

Деловое предложение Юргена Янсена заключалось в следующем. Руководство Национально-патриотического союза заинтересовано в том, чтобы все мероприятия, связанные с доставкой останков Альфонса Ребане из Германии и торжественным захоронением их на кладбище Метсакальмисту, не были осложнены никакими эксцессами. В этом должна быть заинтересована и российская сторона, так как любые акции русских экстремистов, направленные на срыв этих мероприятий, вынудят эстонское правительство прибегнуть к жестким ответным действиям. Одной из таких провокационных акций может стать покушение на жизнь Томаса Ребане, внука национального героя Эстонии.

Поскольку господин Мухин является одним из совладельцев московского детективно-охранного агентства «МХ плюс», а господа Пастухов и Злотников — нештатные сотрудники агентства, правление Национально-патриотического союза хотело бы заключить с ними договор об охране Томаса Ребане на весь период вышеупомянутых мероприятий. Это и есть деловое предложение, которое он, Янсен, хотел сделать.

Я вмешался в разговор и сообщил, что не считаю возможным свое дальнейшее участие во встрече, так как она носит частный характер и присутствие на ней представителя российского посольства неуместно. Далее приводится расшифровка магнитозаписи.

''ЯНСЕН. Итак, господа? Я не вижу никаких причин, по которым агентство «МХ плюс» отклонило бы это сугубо деловое предложение. Ваша работа будет оплачена по высшей ставке: по сто долларов в день на каждого. Я жду ответа.

МУХИН. Не вижу никаких причин, господин Янсен, по которым мы могли бы принять ваше предложение. Совершенно никаких. Ни одной.

ЯНСЕН. Следует ли понимать вас в том смысле, что предложенная оплата кажется недостаточной?

МУХИН. Это очень слабо сказано. Слишком слабо.

ЯНСЕН. Мы согласны увеличить оплату вдвое. Вы будете получать по двести долларов в день.

МУХИН. Срок контракта?

ЯНСЕН. Три недели. Как только прах Альфонса Ребане будет предан земле, опасность для жизни Томаса Ребане станет минимальной. Не большей, чем для любого гражданина Эстонии в наши неспокойные времена. За три недели вы получите двенадцать тысяч долларов. Это много. Наша организация существует на взносы членов союза. Но сейчас речь идет о спокойствии в обществе. Во имя этой благородной цели мы готовы пойти на эти расходы.

МУХИН. А на большие? Во имя благородной цели?

ЯНСЕН. Я повторяю: мы небогатая организация.

МУХИН. Вы нас растрогали, господин Янсен. Поэтому я даже не спрашиваю, какую сумму ваша небогатая организация забабахала в съемки фильма «Битва на Векше». Верю, небогатая. Но у нас, у русских, есть такой анекдот. Мышонок просит черепаху: «Перевези меня на тот берег, только у меня бабок нет». А черепаха отвечает: «Если у тебя нет бабок, то не хрен тебе и делать на том берегу». Вы понимаете, к чему я рассказал этот анекдот?

ЯНСЕН. Я хотел бы, господин Мухин, чтобы вы более серьезно отнеслись к моему предложению.

ПАСТУХОВ. Позвольте мне. Господин Янсен, вы наверняка навели о нас справки. Иначе не обратились бы к нам. И вы должны знать, что мы никогда не работаем за поденную плату. Только за аккордную. При этом клиент платит все сразу. Наличными и вперед. Плюс текущие расходы. Они оплачиваются после выполнения работы. По факту.

ЯНСЕН. Эти условия не кажутся мне справедливыми. А если вы не выполните свою работу?

ПАСТУХОВ. В нашем случае: если мы не сумеем предотвратить покушения на Томаса Ребане, не так ли? Мы не сможем сделать этого только в одном случае: если нас перестреляют раньше.

ЯНСЕН. Какую сумму вы считаете достаточной?

ПАСТУХОВ. Ее должны назвать вы. В зависимости от того, насколько вам нужен живой Томас Ребане.

ЯНСЕН. Двадцать тысяч долларов.

ПАСТУХОВ. Я не вижу смысла продолжать нашу беседу.

ЯНСЕН. Тридцать.

ПАСТУХОВ. Господин Янсен, нам было интересно познакомиться с вами.

ЯНСЕН. Сорок.

ЗЛОТНИКОВ. Сто.

ЯНСЕН. Полагаю, вы шутите, господин Злотников?

ЗЛОТНИКОВ. Нет. Сорок тысяч — за работу. Допустим. А моральный аспект? Я, еврей, должен охранять внука эсэсовца. Это как? Это стоит гораздо больших денег, господин Янсен. Но мы прониклись вашей благородной идеей. Мы тоже не хотим, чтобы безответственные акции экстремистов привели к ухудшению положения русскоязычного населения. Поэтому остановимся на этой цифре. Сто тысяч долларов. Чем-то мне нравится эта цифра. В ней есть какая-то округлость, знак совершенства…

— Однако! — заметил Олег Иванович. — После этого он их послал?

— Нет.

«ЯНСЕН. Мы принимаем ваши условия. Вам будут даны самые широкие полномочия вплоть до применения оружия в случае возникновения угрозы безопасности Томаса Ребане. Оружие с соответствующим разрешением вы получите. К работе вы должны приступить сегодня же.

ПАСТУХОВ. Не спешите, господин Янсен. Ваше предложение было для нас совершенно неожиданным. Мы должны подумать.

ЯНСЕН. Жду вашего ответа…»

— Они, разумеется, согласились?

— Им пришлось это сделать.

— Почему — пришлось?

— Дочитайте. Поговорим потом.

«В этом разговоре обращают на себя внимание три обстоятельства.

Первое. Несмотря на то, что правительство Эстонии еще не приняло решения о торжественном перезахоронении останков Альфонса Ребане, Янсен говорил об этом как о свершившемся факте. Совершенно очевидно, что он обладал информацией о том, что это решение будет принято в ближайшее время.

Второе. Не исключено, что муниципалитет города Аугсбурга уже дал положительный ответ на просьбу Томаса Ребане забрать останки Альфонса Ребане для перевозки в Таллин, и Янсен об этом ответе знал.

Третье. Сумма гонорара, запрошенная Злотниковым (как он сам позже сказал „от балды“), представлялась совершенно несообразной характеру работы. Однако, Янсен согласился на нее без малейших колебаний и гарантировал немедленную ее выплату без всякого документального оформления. Мотивы его решения в целом не вполне понятны, но один вывод очевиден: в акции, которую реализует Национально-патриотический союз, Томасу Ребане отводится какая-то очень важная или даже главная роль, при этом сам он ни в какие планы не посвящен и используется втемную.

В этой ситуации я счел целесообразным ввести Пастухова, Злотникова и Мухина в ближайшее окружение Томаса Ребане с тем, чтобы получать от них оперативную информацию, которая дала бы нам возможность выявить механизм акции. Но Пастухов заявил, что они не намерены соглашаться ни на какие условия национал-патриотов, а торговались с единственной целью прокачать Янсена. И теперь, когда это сделано, они немедленно уезжают из Эстонии. Мои попытки приказать были ими проигнорированы на том основании, что они давно уже не служат в армии и отдавать им приказы не может никто. Лишь после того, как я поделился с ними всем объемом имевшейся у меня информации и обрисовал серьезность обстановки, они дали согласие на участие в оперативной комбинации.

В тот же день Пастухов, Мухин и Злотников переехали в гостиницу „Вира“, где для Томаса Ребане были сняты апартаменты. Полученные от Юргена Янсена сто тысяч долларов они передали мне на хранение с тем, чтобы я вернул им эти деньги после их возвращения в Москву либо же передал их семьям, если они не вернутся…»

Олег Иванович дочитал докладную и потянулся вынуть дискету из компьютера, но Нифонтов остановил его:

— Она нам еще понадобится. Теперь я готов ответить на все ваши вопросы.

— Почему вы не доложили мне об этом раньше?

— Не видел необходимости. Ситуация не критическая.

— Вы так считаете? — усомнился Олег Иванович. — А купчие этого эсэсовца? Это же действительно политическая бомба огромной силы!

— Она обезврежена. И сделал это Томас Ребане.

— Каким образом? Уничтожил купчие? Но их копии есть в нотариате.

— Нет. Весь архив таллинского нотариата сгорел в войну. Эти купчие уникальны.

— Отказался от наследства в пользу государства? Никогда не поверю.

Нифонтов усмехнулся:

— И правильно сделаете. Он обычный человек. Допускаю, что патриот, но все-таки не настолько. Он понимал, что воспользоваться наследством его мифического деда ему не дадут, но надеялся, что хоть что-то ему достанется. По этой причине он не мог отказаться от наследства. И тем более не мог уничтожить купчие. Все гораздо проще. Он их потерял.

— Как — потерял?

— По пьянке.

— Замечательно! — восхитился Олег Иванович. — По пьянке потерял купчие стоимостью от тридцати до пятидесяти миллионов долларов. Он начинает мне нравиться. Как это произошло?

— Когда он купил у старого гэбиста купчие, отметил сделку — крепко поддал. На обратном пути в гостиницу «Виру» ввязался в спор с пикетчиками. Они протестовали против решения правительства о похоронах эсэсовца. Здесь же была и фашиствующая молодежь. Пикетчики его узнали. Началась свалка. В ней он и потерял кейс с купчими.

— Замечательно! — повторил Олег Иванович. — А куда смотрели ваши люди?

— Они вытащили его из свалки. А про кейс не подумали.

— Не знали, что в нем?

— Знали. Но не знали, какое значение имеют эти бумаги.

— Теперь знают?

— Теперь знают.

— Купчие могли попасть к людям Янсена, — предположил Олег Иванович. — Вы этого не допускаете?

— Нет. Он появился в гостинице после свалки и был чрезвычайно встревожен.

— Его можно понять. Выстроить такую сложную схему заговора и проколоться на ерунде.

— Заговоры всегда прокалываются на ерунде. Недаром сказано: дьявол прячется в мелочах.

— Занятную историю вы рассказали мне, генерал, — проговорил Олег Иванович. — Очень занятную. Какова ситуация сейчас?

— Томас в сопровождении охраны вылетел в Аугсбург. Там они вскроют могилу эсэсовца и организуют отправку останков в Эстонию. Где их и предадут земле в соответствующей обстановке под оружейный салют.

— Значит, похороны все-таки состоятся?

— У национал-патриотов нет выхода. Это мероприятие уже широко разрекламировано.

— Нет возможности этому помешать?

— Это зависит от того, кем на самом деле был Альфонс Ребане.

— Что значит кем? — не понял Олег Иванович. — Он был фашистом.

— Все не так просто. После войны он обосновался в Англии и руководил разведшколой в графстве Йоркшир. С 45-го по 51-й год. Разведшколу финансировала английская разведка Сикрет интеллиджент сервис. В ней готовили диверсантов и забрасывали в Эстонию в отряды «лесных братьев». В архиве мы нашли данные о деятельности разведшколы. Почти все диверсанты, которых готовили в ней и засылали в Эстонию, были перехвачены нашей контрразведкой.

— Вы хотите сказать…

— Есть неподтвержденная информация, что Альфонс Ребане в бытность его начальником разведшколы работал на советскую госбезопасность. Тот старый гэбист, который продал Томасу купчие, его имя Матти Мюйр, он генерал-майор КГБ в отставке, утверждает, что завербовал Ребане перед войной и взял с него подписку о сотрудничестве.

— Штандартенфюрер СС, командир дивизии СС, кавалер Рыцарского креста с дубовыми листьями — Штирлиц? — недоверчиво переспросил Олег Иванович. — Фантастика.

— Возможно. Но проверить нужно. Мои сотрудники работают в архивах. Если подписку найдут, это поможет решить проблему.

— Решит полностью. Штирлица национал-патриоты торжественно хоронить не будут.

— Нет, полностью не решит, — возразил Нифонтов. — Национал-патриоты заявят, что это фальшивка. Одной подписки мало. Ее нужно подкрепить. Сводка о результатах деятельности разведшколы — это и есть подкрепление.

— Но национал-патриоты могут сказать, что в разведшколу был внедрен наш «крот». И Альфонс Ребане тут ни при чем.

— Могут. Но есть и еще один момент. В 51-м году англичане прекратили финансирование разведшколы. Ребане переехал в Аугсбург и через некоторое время погиб. У его машины «фольксваген-жук» отказало рулевое управление, и она свалилась в пропасть.

— И что?

— «Фольксваген-жук» — не та машина, у которой отказывает рулевое управление. Не исключено, что его убрали англичане. Постоянные провалы не могли их не насторожить. Разоблачать и судить — скандал, запрос в палате общин, отставка всего руководства СИС. Шутка ли: шесть лет под крылом Сикрет интеллидженс сервис работал советский агент. Поэтому ему дали уехать и ликвидировали. Если в черепе обнаружится пулевое отверстие — это и будет последним доказательством.

— Допустим, обнаружилось. Что из этого следует?

— По отдельности — ничего. Но если все три момента документировать и документы опубликовать в эстонских газетах — от этого так просто не отмахнешься.

— Узнаю хватку генерала Голубкова.

— Этот план предложил не он.

— Вы?

— Нет. Наши люди.

— Пастухов?

— Да.

— Оказывается, они умеют не только устраивать взрывы и наносить эстонским военачальникам оскорбление действием.

— Да. Иногда они умеют и думать.

— И все-таки зыбко все это, генерал, — подвел итог куратор. — Очень зыбко. Единственный серьезный момент — подписка о сотрудничестве. А если она не обнаружится?

— Похороны состоятся.

— Я про это и говорю. Как, по-вашему, на них должна реагировать Москва?

— Вариант «А»: никак. Нас это не касается. Это внутреннее дело Эстонии.

Олег Иванович недовольно поморщился:

— Слабое решение. Сам факт торжественных похорон останков фашиста на мемориальном кладбище Таллина — это плевок в лицо России. И что мы будем делать? Утремся?

Нифонтов пожал плечами:

— Не впервой.

Его слова и их тон возмутили Олега Ивановича.

— Вы не слишком легко к этому относитесь? Вряд ли здесь уместен профессиональный цинизм. Ваше Управление для того и существует, чтобы находить выход из трудных ситуаций.

— Есть более сильное решение. Но я не уверен, что оно лучше.

— Ваше дело — предлагать решения, а не оценивать их. Прошу извинить, генерал, но я вынужден вам об этом напомнить.

— Вариант «Б»: поднять Псковскую воздушно-десантную дивизию по боевой тревоге и перебросить в Эстонию.

— Но ведь этого от нас и ждут. Эстонию немедленно примут в НАТО.

— Не успеют. Вся эстонская агентура под нашим контролем. Запустим дезинформацию о сроках высадки, а начнем раньше. Операция не займет много времени. И контекст Югославии будет работать на нас. Натовским генералам будет не до Эстонии.

— Но ведь это оккупация.

— Нет. Это вынужденная превентивная мера, направленная на защиту русскоязычного населения.

— Не могу поверить, генерал, что вы говорите серьезно.

— Я предложил два варианта. Оценивать их — не мое дело. Если у вас нет больше вопросов по теме, прошу прочитать еще одну расшифровку. Я хотел бы получить ваш комментарий.

Не дожидаясь согласия куратора, Нифонтов открыл еще один файл. Объяснил:

— Это из того же ночного разговора на базе отдыха Национально-патриотического союза. Служащий сообщил Вайно, что на его имя сейчас будет сброшен факс и принять его должен лично он. Он его принял.

«ВАЙНО. Я же вам говорил, генерал, что вы напрасно расстраивались. Вам не нужно стыдиться за своих питомцев из „Эста“. Они профессионалы. Просто они столкнулись с профессионалом другого уровня. Этот, как вы его назвали, мальчишка, артист Злотников, прозвище у него, кстати, Артист, действительно рядовой запаса. Но еще три года назад, во время войны в Чечне, он был старшим лейтенантом спецназа и членом одной из самых сильных диверсионно-разведывательных групп. И чеченцы действительно назначали премию в миллион долларов. Правда, не за его голову, а за голову командира группы капитана Сергея Пастухова по прозвищу Пастух. Как я понимаю, это тот молодой человек, который приказал Артисту не оказывать сопротивления при аресте. Третий молодой человек, которого мы видели в компании Пастухова, — Олег Мухин по прозвищу Муха, в прошлом — лейтенант спецназа, тоже из команды Пастухова. В конце чеченской войны их было семеро. Сейчас в живых осталось только пять человек. Кроме Пастухова, Злотникова и Мухина, есть еще бывший капитан медицинской службы Иван Перегудов по прозвищу Док и бывший старший лейтенант спецназа Дмитрий Хохлов по прозвищу Боцман. Весной 96-го года все они были разжалованы и уволены из армии. Формулировка: за невыполнение боевого приказа. Никакой информации об этом нет, но по манере поведения Артиста мы можем догадываться, какого рода было это происшествие.

КЕЙТ. Он наглец! Привыкший к безнаказанности наглец! Война в Чечне превратила их всех в бандитов!

ВАЙНО. Вы правы и одновременно неправы. Его не обвинишь в излишнем чинопочитании, это я так мягко говорю, но для него ваши бойцы, генерал, — просто щенки. И он это доказал. Если бы вы знали то, что знаете сейчас, вы восприняли бы все как должное, и не возникло бы никакого инцидента. Не так ли, Йоханнес? Вы же не стали бы упрекать боксера-перворазрядника за то, что он проиграл бой олимпийскому чемпиону?

КЕЙТ. Их разжаловали и уволили из армии три года назад. За это время они не могли не потерять форму.

ВАЙНО. Но, как мы видели, один из них не потерял. Думаю, не потеряли и другие. Я объясню, почему так думаю. Профессии у них сейчас вполне гражданские. Пастухов — владелец небольшого деревобрабатывающего цеха в Подмосковье, Перегудов работает в реабилитационном центре для участников афганской и чеченской войны, Злотников — безработный актер. Мухин и Хохлов — совладельцы частного детективно-охранного агентства „МХ плюс“. Название образовано из первых букв их фамилий. А „плюс“ — это, как я понимаю, их друзья Пастухов, Перегудов и Злотников. Я не назову, разумеется, того, от кого получил эту информацию. Скажу только одно: это очень информированный источник. Он дал понять, что команду Пастухова и сейчас иногда привлекают к выполнению специальных заданий. Он дал понять это одной фразой: „Их обычный гонорар за работу — по пятьдесят тысяч долларов на каждого“. Вот так-то, дорогой Йоханнес. Людям, потерявшим форму, не платят по пятьдесят тысяч долларов.

ЯНСЕН. Какие специальные задания они выполняют? Чьи?

ВАЙНО. Меня это тоже интересует. Но задавать дополнительные вопросы своему информатору я не могу. То, что он посчитал нужным мне сообщить, он сообщил. Что вас встревожило?

ЯНСЕН. Я спрашиваю себя: случайно ли появление этой компании здесь и сейчас?

ВАЙНО. Не стыдно, Юрген? Вот вы-то и потеряли форму. Ну какой, скажите на милость, профессионал, отправленный на задание, будет вести себя так, как этот Артист?..»

Нифонтов извлек из компьютера дискету и спрятал ее в карман.

— Какой комментарий вы хотели от меня получить? — спросил Олег Иванович, понимая, что наступает самая важная для Нифонтова часть разговора, но не ощущая в ней никакой опасности для себя.

— Я не спрашиваю, почему вы дали эту информацию Генриху Вайно. Я хочу знать: чем он мотивировал свою просьбу?

— Вы даже мысли не допускаете, что информацию о ваших людях дал не я, а кто-то другой?

— Информации о них нет нигде. Только их старые личные дела в архиве Минобороны. О команде Пастухова известно только мне, генералу Голубкову и вам.

— Не понимаю вашего тона, генерал. Вайно хотел получить информацию о людях, которых нанимают в охрану особо важной персоны. Как я теперь понимаю, эта персона — Томас Ребане. Я не видел причин, чтобы отказать ему в этой просьбе. Эта информация абсолютно невинна. То, что я сообщил, не составляет никакого секрета. Сведения об их службе можно без особого труда получить в архиве Минобороны, а чем они занимаются сейчас — по месту жительства. Возможно, мне не следовало упоминать об их гонорарах, — добавил он. — Согласен. Но это могли быть гонорары за их работу в агентстве «МХ плюс». Вольно же было Генриху Вайно трактовать это, как плату за выполнение специальных заданий. Можно даже сказать, что я оказал вашим людям услугу: помог им получить очень даже неплохой контракт.

— Какое у вас образование, Олег Иванович?

— Экономический факультет МГУ и заочный юридический институт, — ответил куратор, удивленный неожиданным вопросом. — Плюс курс обучения в Международном центре стратегических исследований имени Джорджа Маршалла в Гармиш-Партенкирхене.

— Поразительно. И не понимаете, что вы засветили ребят? Я был лучшего мнения об этом центре. Вы их подставили. Именно тем, что эта невинная информация поступила от вас. Генрих Вайно знает, где и кем вы работаете. И если у вас была информация об этих людях, это уже само говорит о том, кто они такие.

— А кто они такие?

— Они — никто, — резко ответил Нифонтов. — В этом их главная ценность для нас. И главная защита — для них. Мы используем их только тогда, когда не можем задействовать официальные силовые структуры. Вы их расшифровали. И лишили единственного прикрытия.

— Вы сгущаете краски, генерал, — возразил Олег Иванович. — Генрих Вайно, как вы сами могли судить по его реакции, и мысли не допускает, что они профессионалы, отправленные на задание.

— Только потому, что он, возможно, тоже учился в Гармиш-Партенкирхене, — парировал Нифонтов. — А Юрген Янсен допускает. Более того — он абсолютно в этом уверен. Потому что он бывший полковник КГБ и закончил академию КГБ. А там очень хорошо учили анализировать информацию и делать выводы из самых невинных сведений. Почему, по-вашему, Янсен заплатил им бешеные деньги и тем самым привязал к Томасу Ребане? Да потому что он понял, кто они такие!

— Виноват, — признал Олег Иванович, рассудив, что не стоит обострять отношения. — Чего вы хотите от меня? Чтобы я принес извинения? Приношу.

— Я-то ваши извинения приму. А вот примут ли их жены этих ребят, если по вашей милости станут вдовами?

— Генерал, я по-прежнему не понимаю, почему вы видите все в таких мрачных тонах.

— Вы это поймете, когда их арестуют, навесят на них нападение на воинскую часть, взрыв на съемочной площадке и даже убийство Томаса Ребане, если в нем возникнет необходимость — а она может возникнуть. И еще Бог знает что. И все это будет — рука Москвы! И нам останется либо признать, что это наши люди. Либо отречься от них. Что мы и сделаем.

Нифонтов помолчал и перешел на официальный тон:

— Прошу немедленно дать нашему послу в Таллине и эстонской резидентуре следующие указания. Нужно предпринять все, чтобы похороны эсэсовца, если они состоятся, прошли без единой акции со стороны русскоязычного населения, которая могла быть расценена как провокационная. На это должны быть сориентированы и все пророссийские партии и общественные организации. Это единственный способ нейтрализовать планы национал-патриотов. И единственная возможность помочь нашим людям.

— Вы имеете в виду команду Пастухова?

— Я имею в виду русских в Прибалтике.

— Я дам эти указания. Сегодня же. Не будем ссориться, генерал, — примирительно произнес Олег Иванович. — Не время. Мы с вами в одной команде. В трудные времена команда должна быть одним целым. А сейчас трудные времена.

— Вы ошибаетесь, — возразил Нифонтов. — Вы в команде президента Ельцина. А я в команде президента России.

— Даже если президентом станет Зюганов? — с иронией поинтересовался Олег Иванович, с облегчением ощущая, что разговор перешел в ту область, где он чувствовал себя в своей стихии.

— Знаете, в чем главное достижение российской демократии?

— Знаю. В свободе слова.

— Нет. В том, что сегодня не нужно быть героем, чтобы сказать «нет». Даже самому президенту. Разрешите идти?

— Не смею задерживать.

Нифонтов вышел. Олег Иванович проводил его хмурым взглядом, походил по кабинету и остановился у окна.

Разговор с начальником УПСМ оставил очень тревожное ощущение. Олег Иванович чувствовал себя, как начинающий автолюбитель, перед которым открыли внутренность двигателя и ткнули носом, чтобы показать, какая сложная механика заставляет автомобиль ехать. Но он и не обязан разбираться в этой механике. Его дело выбирать для автомобиля маршрут.

Встревожило другое: эстонская карта. А если бы эта провокация удалась и Эстония оказалась в НАТО? Как этому помешать? Объявить войну? Но кто же на это пойдет? Значит, и тут утереться? Это и стало бы последним ударом, который разрушит оболочку власти.

Нет ли здесь руки Примуса?

Почему МИД России не проинформировал президента об угрожающих тенденциях развития ситуации в Эстонии? Не просчитали? Но в МИДе работают аналитики не слабее, чем в УПСМ, а российская политическая разведка всегда считалась одной из лучших в мире. Сделали вид, что ничего не заметили?

Из плотного ряда машин, припаркованных на площадке перед президентской администрацией, выскользнула темно-синяя «Ауди» начальника УПСМ и влилась в автомобильный поток.

Хорошо быть военным. Вариант «А». Вариант «Б». «Разрешите идти?»

И вдруг Олег Иванович понял, что он нашел решение. Сам того не подозревая, генерал-лейтенант Нифонтов подсказал ему ту нестандартную политическую комбинацию, которая перевернет ситуацию и заставит тайную дипломатию Примуса работать против него самого. Против него будет работать все. В том числе и контекст Югославии.

Это решение было — вариант «Б». Ввод в Эстонию российских миротворческих сил.

Оккупация? Нет, господа. Нас вынудили к этому шагу. У России достаточно доказательств, что готовилась крупномасштабная политическая провокация. Мы готовы предъявить их всему миру.

Агрессия? Нет и еще раз нет! Агрессия — это планы НАТО подвергнуть варварским бомбардировкам мирные югославские города. Ввод в Эстонию российский миротворческих сил — вынужденная превентивная мера, направленная на защиту русских в Прибалтике. Их жизней. Их гражданских прав. Их чести и национального достоинства.

Этим актом мы заявляем: отныне любой русский, где бы он ни жил, находится под защитой великой России. На страже интересов русских стоит вся мощь Российского государства. Мы никому не позволим безнаказанно притеснять наших соотечественников.

Никому. Никогда.

Отныне и навсегда.

Бляди!

Да, вариант «Б».

И где после этого окажутся все эти Примусы, Зюгановы и Лужковы?

В отвале!

Это была идея, с которой можно идти к Шефу.

Примет он ее? Или не примет?

Может принять.

«Человек, который развалил Советский Союз, чтобы захватить власть, и расстрелял парламент, чтобы ее удержать, не остановится ни перед чем…»

Да, может.

Но к президенту идут не с голыми идеями. План должен быть проработан до мелочей. И первое, что нужно сделать: вывести из дела УПСМ и команду Пастухова. Генерал-лейтенант Нифонтов — не союзник. К сожалению. Но это факт. А команда Пастухова — его люди.

Олег Иванович взял трубку телефона правительственной связи и набрал номер второго секретаря посольства России в Эстонии, который на самом деле был руководителем эстонской резидентуры ФСБ. Дожидаясь соединения, попытался представить, о чем сейчас в бывшей графской библиотеке старинного дворянского особняка генерал-лейтенант Нифонтов говорит со своим заместителем, начальником оперативного отдела УПСМ генерал-майором Голубковым.

Представил: стоит мат-перемат.

Это хорошо. Очень хорошо. Это как раз то, что нужно.

В трубке щелкнуло. Олег Иванович сказал:

— Нужно встретиться. Очень срочно.

* * *

В бывшей графской библиотеке старинного дворянского особняка в центре Москвы, на фасаде которого красовалась никому ничего не говорящая вывеска «Информационно-аналитическое агентство „Контур“», а возле чугунных, старинного литья ворот прохаживались двое молодых людей в одинаковых серых плащах, генерал-майор Константин Дмитриевич Голубков стоял на пороге небольшой комнаты, примыкавшей к библиотеке, сунув руки в карманы мешковатого пиджака, и ждал, когда генерал-лейтенант Нифонтов сменит мундир на штатский костюм.

— Откуда пошла эта традиция — являться к начальству в форме? — поинтересовался он, глядя, как Нифонтов умелыми движениями повязывает перед зеркалом галстук.

— Понятия не имею. Вероятно, считают, что с человеком в форме разговаривать проще. Штатский может послать. Или начать мямлить. А военному что остается? Только одно: «Слушаюсь». И щелкнуть каблуками.

— Ты щелкнул?

— А как же? Зайди и прикрой дверь.

Голубков вошел. Нифонтов извлек из холодильника бутылку кристалловского «Привета» и разверстал по стаканам.

— Достал он меня. Давай по соточке. Будь здоров. Константин Дмитриевич.

— И тебе не болеть.

Когда полегчавшая бутылка вернулась в холодильник, Голубков закурил «Яву» и спросил:

— Ну? Что он сказал?

— Ничего. Он вообще не понял, о чем я ему толкую. Да, он дал эту информацию. И что? В ней нет ничего секретного. В чем проблема?

— Объяснил?

— Без толку. Мы говорили на разных языках. Твою мать. Полгода посидел в Гармише и считает, что может руководить разведкой. Дурдом. Экономисты руководят разведкой, разведчики руководят экономикой. Дай и мне сигаретку.

— Начинается.

— Знаешь, что самое приятное в борьбе с дурными привычками?

— Ты говорил. Поражения. Было что-то еще?

Нифонтов сделал несколько затяжек и с отвращением раздавил сигарету в пепельнице.

— Я не очень удивлюсь, если в ближайшее время нам прикажут прекратить заниматься эстонской темой, — тяжело помолчав, сказал он. — Понимаешь, что это будет означать?

— Вариант «Б».

— Хоть с тобой мы говорим на одном языке. Да, оккупация Эстонии.

— Узко мыслишь, — с усмешкой возразил Голубков. — Почему только Эстонии? Сам посуди. Оккупируем Эстонию, тут же возникнут «лесные братья» с базами в Латвии и Литве. И увязнем в партизанской войне. Оккупация всей Прибалтики. Чего уж тут мелочиться!

— Я смотрю, это тебя веселит, — заметил Нифонтов. — Только не пойму почему.

— Расслабься, Александр Николаевич, — посоветовал Голубков. — Не будет варианта «Б». И варианта «А» тоже не будет. Ничего не будет. Эстонская тема закрыта. Час назад из Аугсбурга позвонил Пастух. Вчера они получили в мэрии разрешение на эксгумацию и ночью вскрыли могилу.

— И что?

— Ничего. Гроб пустой.

— Что значит пустой? — не понял Нифонтов.

— То и значит.

— Совсем пустой?

— Не совсем. Немного земли, немного камней и горстка конских костей. И ничего больше.

— Конских? — переспросил Нифонтов. — Ничего не понимаю. Вместо штандартенфюрера СС похоронили коня?

— Нет. Просто бросили в гроб несколько старых костей.

— А куда девался эсэсовец?

— Это очень интересный вопрос, — согласился Голубков. — Но не актуальный. Его предстоит решать эстонским историкам.

— Еще один поворот сюжета, — констатировал Нифонтов. — И кого же теперь будут торжественно хоронить в Таллине?

— Этот вопрос гораздо актуальнее. И есть человек, который много дал бы, чтобы найти на него ответ. Догадываешься, кто это?

— Янсен.

— Совершенно верно, — кивнул Голубков. — Бывший полковник КГБ, а ныне член политсовета Национально-патриотического союза господин Юрген Янсен. Не хотел бы я оказаться на его месте. А ты?

— Мы не рано радуемся? — спросил Нифонтов. — Этот маховик раскручен на полные обороты. Сам собой он не остановится. Что намерен предпринять Пастух?

— Это будет зависеть от того, какой ход сделает Янсен. Если у него в запасе есть козыри, ему придется их выложить.

— Думаешь, есть?

— Могут быть.

— Какие?

Голубков неопределенно пожал плечами:

— Вскрытие покажет. Если я все правильно понимаю, Янсен вылетит из Таллина ближайшим рейсом. Может быть, сейчас он уже где-то на полпути к Аугсбургу.

Глава вторая

Над муниципальным кладбищем южно-баварского города Аугсбурга висел мутный обмылок луны. Над безмолвными аллеями светились круглые садовые фонари. С гор наползала туманная дымка, обтекала стволы дубов и буков, черные гранитные мавзолеи и белые мраморные изваяния со скорбящими ангелами.

У входа в служебное помещение кладбища, размещенное в старинной монастырской пристройке из потемневшего от времени красного кирпича, стояли четыре молодых человека, приведенные сюда причудливой цепью случайностей, которыми муза истории Клио рисует таинственные узоры, открывающие свой смысл только при взгляде из будущего.

Один из них был актер с высшим, но не совсем законченным театральным образованием, больше всего в жизни мечтающий сыграть роль датского принца Гамлета. Но она ему не давалась, потому что он никак не мог постичь суть мучительного гамлетовского вопроса «Быть или не быть?» Первую часть вопроса он понимал, а вторую не понимал, хоть тресни. Это и было для него самым мучительным. Подбираясь к этой роли, он однажды даже организовал свой театр, но благоразумно начал не с «Гамлета», а с «Сирано де Бержерака». На главную роль он, понятное дело, назначил себя, а на постановку за очень приличные бабки пригласил культового молодого режиссера, нового Мейерхольда.

Это был отличный театральный спектакль. Отличный от того, что принято называть театральным спектаклем. Зрителей на премьере было шесть человек, не считая друзей. До конца досидели только друзья. И хотя они отбили ладони в попытке создать хотя бы слабую иллюзию дружных аплодисментов, первое представление стало последним. Когда занавес опустился, исполнитель главной роли и он же владелец театра расплатился с актерами и рабочими сцены, набил морду новому Мейерхольду и закрыл театр.

После этого он снимался в массовках и в рекламных роликах про стиральные порошки и жвачку «Стиморол» — не для заработка, а в надежде обратить внимание какого-нибудь киношного или театрального творца на таящийся под его внешностью простецкого русского парня из крестьянской семьи глубокий драматический талант. На жизнь же зарабатывал совсем другими талантами, среди которых не последними было умение палить из «акаэма» на бегу по пересеченной местности и вести из пистолета стрельбу «по-израильски» — не целясь, по интуиции. При этом он даже иногда попадал куда надо.

Имя этого молодого человека было Семен Злотников, а дружеское прозвище, которое давно уже стало его оперативным псевдонимом, было Артист.

Второго молодого человека, стоявшего перед дубовой сводчатой дверью служебного помещения муниципального кладбища города Аугсбурга, высокого худого блондина, звали Томас Ребане, а прозвище, закрепившееся за ним еще со школьных лет, было Фитиль. Он был бесконечно далек от мыслей о театральной сцене, но по прихоти очень нелюбимой им музы истории Клио он-то как раз и оказался в положении принца датского Гамлета в той части истории, где того неотступно преследует тень отца.

Томаса преследовала тень не отца, а деда — национального героя Эстонии, штандартенфюрера СС Альфонса Ребане. Все попытки Томаса отмотаться от навязанной ему роли ни к чему не привели, в конце концов он смирился с ней и даже начал находить в своем положении приятные стороны. Но тут неожиданно выяснилось, что само существование его названного деда крайне сомнительно, потому что в его гробу на муниципальном кладбище города Аугсбурга не было ничего, кроме кучки земли, камней и горстки конских костей. А если человек после своей смерти не лежит, как это ему положено, в своем гробу, то возникает закономерный вопрос, а существовал ли он вообще.

От этого открытия Томас Ребане впал в состояние некоторого офонарения, не зная, как на это реагировать: то ли радоваться, что вся эта история, таящая в себе какую-то опасность, оказалась мифом, то ли огорчаться этому. Конец мифа означал для него конец безбедной жизни с шикарными многокомнатными апартаментами в таллинской гостинице «Виру», с белым «линкольном», с пресс-секретарем, загадочной блондинкой по имени Рита Лоо, и с популярностью среди определенной части эстонского общества, особенно среди юных скинхедок, таких милашек.

Да, это и ждало его впереди: возвращение из сказки (красивой, хоть и несколько жутковатой, как и все сказки) в унылую реальность, которую целый год нельзя будет скрасить даже хорошей выпивкой. Потому что из-за минутной душевной слабости он позволил вколоть себе дозу какого-то современного антабуса, а совершивший это злодейство молодой солидный нарколог доктор Гамберг (который на самом деле был не наркологом, а военным хирургом, бывшим капитаном медицинской службы Иваном Перегудовым по прозвищу Док) строго предупредил, что препарат раскодированию не поддается и даже корвалол или валокордин могут нанести сокрушительные разрушения организму. А про сто граммов и говорить нечего — верная смерть, кранты. И не было никаких оснований ему не верить.

Из-за всех этих дел Томас Ребане уже почти сутки молчал и курил сигарету за сигаретой, будто опасаясь, что его лишат и этого удовольствия.

Третьим в этой компании был невысокий молодой человек очень безобидного вида Олег Мухин по прозвищу (оно же оперативный псевдоним) Муха, которое он получил не из-за фамилии, как это можно было предположить и как предполагали люди, близко не знающие его, а из-за гранатомета РПГ-18 «Муха».

Четвертым был молодой человек немного выше среднего роста, а во всем остальном беспросветно средний. Все его достоинства начинались с «не»: не пьет, не курит, не употребляет наркотики. Не любит спорить с дураками. С умными тоже не любит спорить, но по другой причине. Не любит обращать на себя внимание. Что еще? Не любит убивать. Вот, собственно, и все. Звали его Сергеем Пастуховым, а прозвище у него, как и оперативный псевдоним, было Пастух — и из-за фамилии, и из-за профессии его отца, деда и прадеда, которые были деревенскими пастухами. И ему самому тоже после школы и некоторое время после армии пришлось пасти коров в его деревушке Затопино, которая стояла на берегу тихой подмосковной речки Чесны среди заливных лугов и полей льна-долгунца, пронзительно голубых весной, как глаза его жены Ольги и шестилетней дочки Настены. А над приречными поймами и полями, словно вобрав в себя голубизну цветущего льна, парили три маковки сельской церквушки Спас-Заулок и золотились ее кресты.

Этим четвертым был я.

Мы стояли возле запертой и опечатанной двери служебного помещения кладбища и ждали члена политсовета Национально-патриотического союза Эстонии господина Юргена Янсена. Его самолет два часа назад приземлился в Мюнхене, и теперь он на автомобиле, посланным за ним по распоряжению мэра, мчал в Аугсбург, где ему предстояло испытать одно из двух самых сильных потрясений в своей жизни.

Первое он испытал с неделю назад — после того, как в свалке у входа в гостиницу «Виру» Томас Ребане лишился серого атташе-кейса, в котором лежали семьдесят шесть купчих, подтверждавших право собственности Альфонса Ребане и его законного наследника Томаса Ребане на землю, на которой стояли целые кварталы с русскоязычным населением. Эти купчие должны были сыграть роль политической бомбы, которая взорвет хрупкий гражданский мир в Эстонии, вынудит Россию поднять 76-ю Псковскую воздушно-десантную дивизию по боевой тревоге, а это, в свою очередь, заставит НАТО в экстренном порядке принять эту беззащитную прибалтийскую сиротку в Североатлантический союз. На что и делали главную ставку национально-патриотические силы Эстонии в лице господина Юргена Янсена.

Этот первый коварный удар судьбы он принял стоически. Возможно, в надежде, что купчие все-таки удастся вернуть за вознаграждение, обещанное во всех эстонских газетах. Второй удар ему предстояло испытать сегодня.

Я не сразу позвонил в Таллин господину Янсену. Прежде чем вызывать его в Аугсбург, предстояло решить непростой вопрос: а нам-то что делать в этой странной ситуации?

Первой и очень соблазнительной мыслью было собрать местных журналистов и устроить пресс-конференцию над пустым гробом эсэсовца. Сенсация, которую из этого без труда раздуют акулы пера, сделает невозможной саму мысль о торжественных похоронах. Кого хоронить-то? Некого.

За эту идею сразу горячо ухватился Артист и не желал больше ничего слушать. Мне пришлось напомнить ему, к чему приводят такие вот спонтанные, хоть и очень чистосердечные, порывы души. Взрыв, который он в благородном антифашистском порыве устроил на съемочной площадке фильма «Битва на Векше» с помощью Мухи, имел гораздо более тяжелые последствия, чем имел бы фильм кинорежиссера Марта Кыпса, и очень хорошо сыграл на руку национал-патриотам. Это напоминание не то чтобы убедило Артиста, но поубавило его прыти и заставило прислушаться, хоть и нескрываемым пренебрежением, и к другим точкам зрения на эту проблему, затрагивающую, как выяснилось, интересы не только Эстонии и России.

Одну из точек зрения нам высказал мэр города Аугсбурга. Фамилия у мэра была знаменитая — Мольтке. В Германии было два знаменитых Мольтке. Победительный Мольтке Старший был генерал-фельдмаршалом и теоретиком военного искусства, автором книги «Военные поучения», которую мне в свое время пришлось штудировать в училище. Второй, генерал Мольтке Младший, был известен тем, что в Марнском сражении 1914 года потерял управление войсками и это решающее для немцев сражение проиграл.

При первой нашей встрече мэр Аугсбурга выступил в роли Мольтке Старшего. Смысл его энергичной и по тону довольно суровой речи сводился к тому, что господин мэр знать ничего не желает о причинах, которые заставили господина Ребане просить разрешения на эксгумацию его гроссфатера, но настаивает на том, чтобы господин Ребане и сопровождающие его господа держали причину их приезда в Аугсбург в глубокой тайне. Со своей стороны господин мэр гарантировал, что господину Ребане будет оказано всяческое содействие и все формальности будут сведены к минимуму.

Вторая наша встреча с герром Мольтке состоялась после того, как ночью была вскрыта могила эсэсовца. Пожилой чиновник из прокуратуры, под чьим наблюдением производились эксгумация и вскрытие гроба, доложил мэру о результатах, и рано утром следующего дня, когда мы еще дрыхли после бессонной ночи, герр Мольтке приехал к нам в отель на Кладбищенской улице в невзрачном «опельке», за рулем которого сидел переводчик. Оба были в плащах с поднятыми воротниками, в намотанных до носа шарфах и в надвинутых на глаза шляпах.

На этот раз мэр выступал в роли Мольтке Младшего в тот момент битвы на Марне, когда 2-я армия фон Бюлова начала отступление и главнокомандующий делал отчаянные попытки выправить положение.

Господина мэра проинформировали о результатах эксгумации. Господин мэр не намерен их комментировать, но он намерен напомнить уважаемому господину Ребане и сопровождающим его господам о договоренности, которая ранее была достигнута. Уважаемый господин Ребане не может предъявить никаких претензий муниципалитету города Аугсбурга.

Господин мэр, имеющий честь возглавлять муниципалитет, выполнил все взятые на себя обязательства. Господин мэр надеется, что господин Ребане и сопровождающие его господа останутся верными своему обещанию не придавать огласке причину их приезда в Аугсбург также.

Дождавшись окончания перевода, господин мэр оценил реакцию на свои слова. По тупому выражению лица уважаемого господина Ребане, еще не совсем проснувшегося, и по скептической усмешке одного из сопровождающих его господ, а именно господина Злотникова, он понял, что аргументация не достигла цели и нуждается в усилении и углублении. И он ее усилил и углубил.

Немецкому народу потребовалось немало времени, чтобы оправиться от национальной трагедии, которой явился для немцев фашизм. Канцлер Германии принес извинения еврейскому народу за преступления гитлеровского режима. Германия выплачивает пенсии узникам нацистских концлагерей. В начале 90-х годов по инициативе канцлера Коля было выделено около двух миллиардов марок в качестве материальной помощи жертвам войны, живущим в Польше, на Украине, в Белоруссии и в России.

В следующем году начнется выплата компенсации и так называемым «остарбайтер» — «подневольным рабочим», которые были угнаны в Германию и трудились на промышленных предприятиях Третьего рейха.

Эта политика Германии, продолжал герр Мольтке, подвергается резкой критике со стороны неонацистов. Не следует преувеличивать их влияния, но не следует и преуменьшать. В Австрии неонацисты уже претендуют на министерские портфели в правительстве, а в Берлине и в других городах эти молодчики провоцируют уличные беспорядки. Бавария в этом смысле является наиболее спокойной из германских земель. Но если станет известно, что муниципалитет города Аугсбурга своим разрешением на перемещение в Эстонию останков эсэсовского офицера невольно дал толчок развязыванию в этой прибалтийской республике политической кампании профашистского толка, от этого спокойствия не останется и следа.

— Так нужно ли будоражить общественное мнение? — вопросил господин мэр. — Нужно ли бередить старые душевные раны немецкого народа? Нужно ли уважаемому господину Ребане, чтобы имя его гроссфатера, кем бы он ни был и какая бы его ни постигла судьба, стало предметом газетной шумихи, нездоровой сенсации, что непременно произойдет, если станут известны все обстоятельства этого весьма странного дела?

У господина Ребане не было никакого мнения по этим вопросам, что он и выразил неопределенным пожатием плеч.

И тогда герр Мольтке сделал свой самый сильный ход:

— Не имея никакого желания комментировать результаты эксгумации, господин мэр все-таки осмеливается предположить, что уважаемому господину Ребане небезразличны обстоятельства, при которых с его гроссфатером произошло то, что произошло. Не так ли?

— Es ist neugierig,[1] — подумав, согласился Томас.

— Sehr gut![2] — энергично кивнул мэр.

— Вы будете иметь эту возможность, — разъяснил переводчик. — Несколько лет назад в Аугсбург приезжал молодой кинорежиссер из Эстонии. Он интересовался обстоятельствами смерти Альфонса Ребане. Господин мэр не счел возможным разрешить ему допуск в архивы криминальной полиции. Но внук господина Ребане имеет право знать все. Мы откроем ему все наши архивы и сведем с людьми, которые смогут пролить свет на этот весьма загадочный случай.

— Эти люди есть? — спросил я.

— Да, они есть. Один из них — отец господина мэра. В конце сороковых и в начале пятидесятых годов он был полицайкомиссаром города Аугсбурга. Сейчас ему восемьдесят четыре года, но у него отличная память. Он охотно поделится сведениями, которые имеет. С единственным условием, что это расследование будет проведено негласно. И каковы бы ни были его результаты, они останутся вне поля зрения немецкой прессы. Господин мэр хотел бы получить твердые заверения в этом.

Переводчик умолк, а мэр устремил выжидающий взгляд на Дока, который в нашей компании выглядел главным по причине своей солидности. Но Док самым нахальным образом уклонился от ответа и переадресовал вопрос мне. Я ответил в том смысле, что предложение господина мэра кажется нам очень интересным, но окончательное решение будем принимать не мы, а господин Юрген Янсен, который финансирует это мероприятие и который, как мне почему-то кажется, вылетит в Германию первым же рейсом.

Мэр приказал переводчику держать со мной связь и, как только станет известен номер рейса, послать за господином Янсеном автомобиль и доставить его к нему в кабинет, в какое бы время его самолет ни прибыл.

С тем наши ранние утренние гости и удалились.

Я позвонил в Таллин диспетчеру Национально-патриотического союза и попросил соединить меня с господином Янсеном. На вопрос, кто его просит, объяснил: «Из Аугсбурга». Через минуту из моего мобильника раздалось:

— Янсен. Слушаю.

Такие новости, какая у нас была, нужно выкладывать так, чтобы контрагент не успел очухаться. Поэтому по телефону я не хотел ничего говорить, сказал только, что на его месте бросил бы все и немедленно прилетел. А на вопрос, в чем дело, ответил, что могу, конечно, объяснить, но он мне все равно не поверит. И добавил: если содержание нашего разговора, который ведется по обычной линии, не защищенной от прослушивания, получит огласку, в этом ему придется винить самого себя. Это его не убедило.

— Докладывайте! — приказал он раздраженным тоном человека, которого отвлекают от важного дела. Если учесть, что из-за разницы в поясном времени в Таллине было восемь утра, этим важным делом мог быть только завтрак.

Ну, приказ есть приказ.

Я доложил:

— Гроб пустой.

— Черт! — сказал господин Янсен и надолго умолк.

Я дал ему время промакнуть салфеткой пролитое на штаны кофе и спросил:

— Господин Янсен, вы поняли, что я сказал?

— Да, — быстро ответил он. — Да, я понял.

— А то могу повторить.

— Нет, — сказал он. — Не повторяйте.

И снова умолк.

— Ничего не предпринимайте! — наконец приказал он. — Я вылетаю вечерним рейсом.

— Вас понял, — сказал я. — Вечерним рейсом. Если вы сообщите номер рейса, в аэропорту вас встретят. Господин мэр изъявил горячее желание повидаться с вами.

— Он знает?

— Так точно. Ему доложили.

— Черт! — повторил Янсен. — Ничего не предпринимайте! Вы поняли меня?

— Не будем, не будем, — успокоил я его и отключил связь.

— Какого хрена, — на высокой ноте начал было Артист, но Муха вежливо его попросил:

— Сенька, заткнись. Мы уже наломали дров. Хватит. Так что заткнись.

Томас задумчиво произнес:

— Может, он вообще не умер?

— Кто? — не понял Муха.

— Дедуля.

— А тогда зачем было его хоронить? — задал резонный вопрос Артист.

— Об этом я все время и думаю, — ответил Томас.

— И тут есть над чем подумать, — кивнул Док.

Об этом думал и я.

Зачем хоронить человека, который не умер?

Чтобы все подумали, что он умер.

И это простое логическое заключение потащило за собой, как маленький буксир тащит на стальном тросе огромную, медленно проступающую из тумана баржу, вывод воистину грандиозный.

Мы предполагали, что эсэсовца убрали англичане, заподозрив, что он работает на советскую госбезопасность. Мы ошиблись. Его не убрали. А если убрали, то не в Аугсбурге. И не в 1951 году. И не англичане.

Я отправил Томаса досыпать и прокрутил Доку, Артисту и Мухе запись моего разговора со старым пауком, бывшим генерал-майором КГБ Матти Мюйром, который вдохновил кинорежиссера Марта Кыпса на создание фильма об Альфонсе Ребане, который продал Томасу Ребане купчие его деда и который стоял у истоков всей этой интриги, самой масштабной — по собственным его словам — оперативной комбинации в его жизни.

Эта запись была сделана с неделю назад в Таллине во время моей прогулки с господином Матти Мюйром по Тоомпарку. Все мы ее уже слушали, но сейчас появилась новая точка отсчета.

«— Я люблю этот парк. Но прихожу сюда очень редко. Он возвращает меня в прошлое. Так получилось, что с ним связаны самые главные события моей жизни. Их, собственно, было два.

Здесь я впервые увидел девушку, которая выжгла мою душу.

Да, выжгла. Как выжигает землю напалм. Так, что после этого на ней уже ничего не может расти. Это было шестьдесят лет назад.

Шестьдесят, юноша. Ровно шестьдесят. Мне было девятнадцать лет, ей двадцать. Я с самого начала знал, что ее потеряю.

Рядом с ней я чувствовал себя беспородным дворовым кобельком.

А она была сукой королевских кровей. Царственной, как молодая пантера. И я ее потерял. Это случилось здесь, в этом парке. Мы гуляли, держась за руки. Как дети. В сущности, мы и были детьми.

Навстречу нам шел высокий молодой офицер. Затянутый в портупею, со стеком в руке. Он тоже гулял. Я его знал. Я служил клерком в канцелярии мэрии, он приходил туда регистрировать свои сделки с недвижимостью. Он остановился и что-то сказал мне. Я ответил. Не помню что. Это было неважно. Важно было другое. Они посмотрели друг на друга. И вместе ушли. А я остался сидеть на этой скамье. Это и было второе главное событие в моей жизни. Не то, что я ее потерял, нет. А то, что в мою жизнь врезался Альфонс Ребане. Это был черный день. Не только для меня. Для него тоже. Пожалуй, для него он был гораздо черней. Для него это была катастрофа.

— Почему?.

Не понимаете? Это было лето сорокового года. Через год Таллин взяли немцы. А она была еврейкой. Теперь понимаете?

— Теперь понимаю.

Так вот, Альфонс Ребане. Увольняется из армии и устраивается строительным рабочим в порту. Ведет чрезвычайно замкнутый образ жизни. Почему? Это понятно. Если бы его выявили органы НКВД, его отправили бы в Сибирь. Или даже расстреляли. У вас должно появиться как минимум два вопроса. Появились?

— Да, появились.

— Сколько?

— Как вы и сказали: два.

— Какой первый?

Почему Альфонс Ребане не эвакуировался из Эстонии, когда из нее уезжали все богатые люди?

— Какой второй?

— Как ему удалось избежать ареста после установления в Эстонии советской власти?

— После аннексии, юноша. Будем называть вещи своими именами. Ответ на первый вопрос несложен, я вам его подсказал. Он не мог уехать один, а его девушка не могла оставить родителей. К тому же она была беременна. Второй вопрос гораздо более интересен и имеет самое прямое отношение к нашему разговору. Вы же хотите понять, зачем я привез вас сюда и для чего все это рассказываю?

— Любопытно.

— Вы это поймете. Так каким же образом Альфонсу Ребане целый год, до прихода немцев, удавалось прятаться? Таллин — небольшой город. Даже сейчас. И не опознали такую заметную фигуру, как влиятельный интендантский чин? Это в Таллине, который еще до советской аннексии был нашпигован агентурой НКВД? Приходит вам в голову хоть какое-нибудь объяснение?

— Нет. Объяснение может быть только одно. Но оно кажется мне совершенно невероятным.

— Не торопитесь с выводами, юноша. Невероятное оказывается правдой гораздо чаще, чем мы думаем. Если я скажу, например, что сейчас мы с вами союзники, это покажется вам невероятным?

— Пожалуй.

А между тем мы союзники. Сейчас у нас одна цель. Вы же не хотите, чтобы могила эсэсовца Альфонса Ребане на мемориальном кладбище Таллина стала местом поклонения?

— Что значит хочу или не хочу? Это не приводит меня в восторг. Но это дело эстонцев. Если они хотят поклоняться праху фашиста, пусть поклоняются. Мы не намерены вмешиваться во внутренние дела суверенного государства.

— И не вмешивайтесь. Не вмешивайтесь. Пусть его перевезут, пусть его торжественно похоронят. Но знаете, что будет потом? На его могилу будут приходить, да. Тысячи людей. Десятки тысяч. И будут на нее мочиться, гадить, лить помои! Ее будут осквернять каждую ночь! Над именем Альфонса Ребане будут глумиться все! Его будет проклинать вся Эстония! И в конце концов его кости выкинут с Метсакальмисту на помойку, на свалку!

А теперь спросите меня: почему?

— Почему?

Потому что из-за него были расстреляны все офицеры и солдаты 20-й Эстонской дивизии СС — все двадцать тысяч, все, все! Из-за него были уничтожены отряды „лесных братьев“ — все! Потому что кавалер Рыцарского креста с дубовыми листьями штандартенфюрер СС Альфонс Ребане был агентом НКВД! И завербовал его я!..»

Янсен прилетел в Аугсбург вечерним рейсом. Правда, не в тот же день, а на следующий. Вероятно, какие-то очень важные дела задержали его в Таллине. Он появился на кладбище в половине первого ночи, когда мы уже начали думать, что либо машина, на которой он ехал из аэропорта, сломалась в дороге, либо его беседа с герром Мольтке переросла в дружеское застолье по причине полного совпадения их позиций. А в том, что позиции совпали, можно было не сомневаться. Хотя причины, по которым Янсен желал бы сохранить результаты эксгумации в тайне, были принципиально иными, чем у господина мэра.

Томас уже приканчивал пачку «Мальборо», Артист все более демонстративно поглядывал на часы. Муха осмотрел ближние надгробья и деликатно заметил, что все нормальные люди уже давно поужинали и не маются на кладбище, как души грешников, а гуляют по какой-нибудь Шпиллерштрассе, где кипит бурная ночная жизнь, которую немцы, при всей их бюргерской добропорядочности, устраивать, говорят, изрядные мастера. И он, Муха, не прочь, пожалуй, взглянуть на немецкий стриптиз. Не из-за чего-то такого, а просто из любознательности и для расширения кругозора.

Это он намекал на Дока, который еще вчера утром отделился от нашей компании, потому что засвечивать его перед Янсеном нам не было никакого резона.

Муху энергично поддержал Томас, заявив, что невозможно получить полного представления о стране и ее обычаях, если не ознакомиться с ее развлечениями, особенно ночными.

Я был совсем не уверен, что Док любуется сейчас немецким стриптизом, но уже был готов дать отбой. Но тут на центральной аллее кладбища появился черный представительский «Мерседес». При виде его Томас понял, что эскурсия на Шпиллерштрассе отменяется, и так расстроился, что Муха счел необходимым его утешить.

— Ладно, Фитиль, стриптиз посмотрим в другой раз, какие наши годы, — ободряюще сказал он. — В конце концов, все голые женщины одинаковые.

— Ты что, Муха? О чем ты говоришь? — искренне изумился Томас. — Все женщины разные! А голые — тем более! Даже странно, что ты этого не понимаешь. Я считал тебя более эстетически развитым человеком.

«Мерседес» проплыл между скорбящими ангелами и свернул к монастырской пристройке. Из него выскочил помощник господина Янсена, накачанный мужичок с выправкой штабного прапора, который в Таллине оформлял нам выездные визы и доставал билеты, услужливо открыл заднюю дверь, выпуская переводчика и давешнего прокурорского чиновника. А затем появился и сам господин Янсен, заряженный энергией кумулятивного снаряда, прожигающего любую броню. Он был в черном кожаном реглане с поднятым воротником, с непокрытой головой, светлые волосы были причесаны так, словно он только что вышел из парикмахерской. Вся его невысокая крепкая фигура источала властность. И при этом он был совершенно спокоен. Слишком спокоен для человека, на глазах которого рушится главное дело его жизни.

Это мне не понравилось. С чего бы ему быть таким спокойным?

Он поздоровался с нами молчаливым кивком, огляделся по сторонам и спросил:

— Где четвертый?

— Вы о ком? — поинтересовался я. — Нас трое. Четвертый вот — Томас.

— Четвертый из вас, — повторил Янсен. — При эксгумации вас было четверо. Так. Где он?

— Понятия не имею. Спит. Или смотрит стриптиз на Шпиллерштрассе.

— Не морочьте мне голову. Кто он?

— Так бы сразу и спросили. Он хирург. Мы его привлекли в качестве эксперта, — объяснил я, с удовлетворением отметив, что не соврал ни единым словом, потому что врать на кладбище — как-то это нехорошо. — Он должен был зафиксировать пулевое отверстие в черепе, если бы оно обнаружилось. Экспертиза не потребовалась. Только не спрашивайте почему. Сейчас вы это поймете.

Чиновник подошел к двери и что-то сказал Янсену по-немецки, показывая на бумажную полоску с печатью.

— Он просит убедиться, что помещение не вскрывали, — объяснил переводчик.

Чиновник отпер служебку, включил на распределительном щитке рубильник, но внутрь не зашел, как бы давая понять, что он как представитель муниципалитета выполнил свои обязанности, а все остальное его не касается. Вместе с ним у входа остался и переводчик.

Люминисцентные лампы вспыхнули, помигали и налились безжизненным светом, освещая облицованные белым кафелем стены и две тележки-каталки, стоявшие посередине просторного помещения с высоким сводчатым потолком. На одной из них красовался элитный гроб из вишневого дерева. На другой покоился скромный дубовый гроб, облепленный чешуйками высохшей глины. Крышка лежала на нем чуть наперекос, скалясь, как щучья пасть, гвоздями-сотками — блестящими, будто их забили только вчера, а не полвека назад.

В стороне на бетонном полу лежал черный могильный камень, похожий на вырванный с корнем зуб: полированный верх и массивное, грубо обтесанное основание. На лицевой грани было выбито:

«KOLONEL ALFONS REBANE. 1908–1951».

В этом коротком тексте просматривались как минимум две неточности. Одна неточность была явной. «Колонель» означает «полковник». Альфонс Ребане никогда не был полковником. Он был штандартенфюрером СС. Этот эсэсовский чин можно, конечно, приравнять к армейскому «полковник». Но это все равно что назвать полковником капитана первого ранга.

Вторая неточность была не столь очевидной. Сомнение вызывала дата смерти. В свете того, что мы узнали, она могла быть другой. Или даже ее вообще могло не быть. Никакой.

Янсен мельком взглянул на элитный гроб, более внимательно осмотрел надгробный камень и наконец подошел к старому гробу. Приказал:

— Откройте!

Ни я, ни Муха, ни Артист не шевельнулись. Открывать гробы не входило в обязанности охраны, кем мы при Томасе состояли. Пришлось этот приказ выполнять прапору и самому Томасу. Они сняли крышку и отставили ее к стене. Томас, человек по натуре своей обходительный, услужливо повел рукой, как продавец, предлагающий покупателю полюбоваться товаром. Янсен молча уставился на содержимое гроба. Томас сунул в гроб руку, извлек какую-то большую изогнутую кость, бело-серую от ветра, дождей и альпийских чистых снегов, и продемонстрировал ее Янсену, объяснив почему-то по-немецки:

— Pferd.[3]

Янсен брезгливо отстранился и с мрачным подозрением посмотрел на нас.

— Даже и не думайте, — сказал я. — Помещение было опечатано. Никто из нас сюда не входил. Сюда вообще не входил никто. А все содержимое зафиксировано в акте об эксгумации.

— Какое содержимое?

Томас достал портмоне, а из него акт, подписанный чиновником и самим Томасом, и передал его Янсену:

— Вот. Перевести?

— Не нужно.

Янсен внимательно прочитал акт и сунул его в свой бумажник.

— Закройте, — бросил он, кивнув на гроб, и двинулся к выходу. Возле машины по очереди указал на Артиста, Муху и Томаса, будто пересчитал: — Вы, вы и вы. Свободны.

А мне приказал:

— Садитесь. Нам нужно поговорить.

— Давайте поговорим здесь, — предложил я. — Есть разговоры, для которых кладбище — самое подходящее место. Здесь нельзя материться. Нельзя кричать. Вы католик?

— Я лютеранин.

— Значит, вам нельзя врать.

— А вам?

— Я православный. Но я тоже постараюсь не врать.

— Садитесь в машину и помолчите, — раздраженно распорядился Янсен.

Все-таки созерцание содержимого гроба не прошло для него бесследно. Спокойствия поубавилось, но не убавилось уверенности в том, что он знает, что делать. И это не нравилось мне все больше и больше.

«Мерседес» миновал тихую Фридхофштрассе, пересек по высокому мосту черную реку Лех, обогнул ярко освещенную пустую площадь с ратушей, шестнадцатый век, раннее барокко, и остановился возле небольшого, но по виду дорогого отеля. В углу уютного холла был небольшой малолюдный бар. Прапор с чемоданом шефа поспешил к конторке администратора, а Янсен прошел в бар, жестом предложив мне следовать за ним.

— Wollen sie?[4] — осведомился бармен.

— Jin mit Tonic,[5] — заказал Янсен и повернулся ко мне. — Вам?

— Тоник. Без джина.

— Вы не пьете? — слегка удивился он. — Почему?

— Не люблю, когда утром болит голова.

— Не обязательно пить много.

— А тогда зачем пить вообще? У нас говорят: только рот поганить.

— Странная логика, — заметил Янсен и принялся объяснять бармену мой заказ, дважды повторив слово «krank».[6]

Бармен посмотрел на меня с глубоким сочувствием.

Над стойкой бара работал телевизор с приглушенным звуком. Шли ночные новости. Картинка разительно отличалась от той, какую мы привыкли видеть на российских экранах. В этом немецком мире России не существовало. Бундестаг. Биржа. Переговоры в Рамбуйе. Злобная физиономия Милошевича: «Er sagt „nein“.»[7] Косово, этнические чистки. Зверства сербов. Еще зверства сербов. И еще зверства сербов. И с душевным облегчением воспринимался вид американских тяжелых бомбардировщиков В-52 и «невидимок» F-117, совершающих посадку на базу в Испании. Наконец-то. Они ужо наведут порядок.

Лишь в конце обзора мелькнул президент Ельцин, который что-то грозно сказал, потом премьер Примаков, который что-то гневно ответил. Опять чего-то не поделили.

Янсен расплатился за свой джин и мой тоник и сделал знак бармену поставить стаканы на столик в углу. Потом снял свой капитанский реглан, бросил его на спинку стула и кивнул мне:

— Располагайтесь. Здесь мы сможем спокойно поговорить. Господин Пастухов, вы знаете, о чем я хочу говорить.

— Догадываюсь. Но будет лучше, если вы скажете сами.

— О чем вы догадываетесь?

— Вы хотите сказать, что наш контракт расторгнут. И вы хотите получить назад ваши сто тысяч баксов. Надеюсь, не все, а ту часть, которую мы не отработали. Что ж, мы можем это обсудить.

— Нет, — возразил Янсен. — Я хочу определиться в свете того, что произошло.

— А что произошло? — удивился я.

— Вы не понимаете?

— Нет. По-моему, не произошло ничего.

— Почему вы хотите выглядеть глупей, чем вы есть?

— Потому что это проще. Вы никогда не пробовали выглядеть умней, чем вы есть? И не пробуйте. Для этого есть только один способ: все время молчать.

— Я хочу обсудить ситуацию в свете того, что мы узнали.

— А вот это правильно. В свете того, что мы узнали. А не в свете того, что произошло. Потому что то, что произошло, произошло полвека назад. И что произошло, мы не знаем. И вряд ли узнаем. А хотелось бы.

— Не умничайте!

— Опять не нравится. Тогда молчу.

— Контракт не расторгнут. Завтра вы возвращаетесь в Таллин и продолжаете выполнять свои обязанности по охране Томаса Ребане. Отправку в Таллин останков Альфонса Ребане возьмут на себя другие люди.

— Останков Альфонса Ребане, — повторил я. — Я не ослышался?

— Нет.

— Тогда объясните, о каких останках вы говорите.

— О том, что было в гробу.

— Продолжайте. Я слушаю. Вы видели, что было в гробу. Я тоже видел. Но я, может быть, чего-то не рассмотрел?

Янсен извлек из кармана бумагу с гербом города Аугсбурга и продемонстрировал ее мне:

— Это акт об эксгумации. Вы читаете по-немецки?

— Читаю. Но мало что понимаю.

— Я переведу. «Такого-то числа месяца марта сего года в ноль часов сорок минут по распоряжению мэра города Аугсбурга за номером таким-то надзирающим прокурором таким-то произведена эксгумация могилы номер такой-то на участке номер такой-то». Описание внешнего вида гроба. Материал: «Eichenholz». Дуб. «Сохранность хорошая, никаких следов ранее производившегося вскрытия не зафиксировано». И далее: «Alles Inhalt des Sarges war estnische Seite ubergegebt». «Все содержимое гроба передано эстонской стороне».

— И это все?

— Нет. «Надгробный камень из черного гранита с надписью „Альфонс Ребане“ передан эстонской стороне также». Вот теперь все. Что вы на это скажете?

— Что немцы — народ предусмотрительный.

— Это официальный документ, господин Пастухов.

— Вам-то с этого что? Вы собираетесь торжественно хоронить эту бумагу? Тогда все в порядке.

— Мы собираемся торжественно хоронить останки национального героя Эстонии. Надзирающий прокурор не взял на себя ответственности решать, каким именно было содержимое гроба.

— Он видел, — напомнил я.

— Он будет молчать.

— Видели могильщики.

— Они будут молчать. Все немцы будут молчать. Герр Мольтке заверил меня, что это их не касается.

— Томас тоже будет молчать?

— Глупый вопрос. Он в этом заинтересовал больше всех.

— Он об этом знает?

— Узнает.

— А вы сами, господин Янсен?

— Что я?

— Вы тоже видели содержимое гроба.

— Я не специалист. Я не разбираюсь в останках. Я видел то, что лежало в гробу. У меня нет оснований сомневаться в том, что это были останки Альфонса Ребане. Чему вы усмехаетесь, господин Пастухов?

— Я представил себе такую картину. Идет торжественная процессия. В толпе стоит высокий худой старик. Кто-то спрашивает: «Кого хоронят?» И он говорит: «Меня». И хохочет зловещим хохотом. Таким, знаете ли, мефистофельским.

— Этого не может быть! — довольно нервно заявил Янсен.

— Почему? — спросил я. — Эта история, похоже, из тех, в которых может быть все. Если первая дата на могильном камне верна, то Альфонсу Ребане сейчас девяносто один год. Немало, конечно. Но вполне в пределах человеческой жизни.

— Господин Пастухов, вы не отдаете себе отчет в том, что происходит! Или делаете вид, что не отдаете! Это мероприятие имеет символическое значение. Вся Эстония ждет прибытия праха своего национального героя. Он возвращается на родину после полувекового отсутствия и тем самым символизирует окончательное очищение республики от коммунистической скверны. Да, господин Пастухов, от коммунистической скверны!

— Зря я с вами согласился, — сказал я. — Этот разговор все-таки нужно было вести на кладбище.

— Разве я ругаюсь матом? Кричу? Вру?

— На кладбище нельзя говорить лозунгами. На кладбище все лозунги обнаруживают свою глупость и фальшь. Все, господин Янсен. Сами представьте. Например: «Deutschland über alles».[8] Как? Или: «Мы придем к победе коммунистического труда». Нормально? А «Эстония для эстонцев»? Представили? Не знаю ни одного лозунга, который был бы уместен на кладбище. «Диктатура закона»? «Права человека»? Впрочем, нет. Один знаю. «Свобода, равенство, братство». «Равенство». Да и оно относительное.

— То, о чем я вам сказал, не лозунги, а реальность! С ней придется считаться всем! И вам в первую очередь!

— Ладно, реальность. Мы тоже видели содержимое гроба. И конскую кость от человеческой отличить можем. Не потому, что мы видели много конских костей. А потому, что видели много человеческих костей. Слишком много, господин Янсен.

— Вы тоже будете молчать.

— Вы уверены?

— Да. Сейчас вы поговорите с одним человеком. Он вам все объяснит.

Янсен достал мобильник и начал набирать номер. Но в это время на экране телевизора над стойкой бара появилась знакомая башня таллинского телецентра, панорама Таллина и площадь перед гостиницей «Виру» с небольшой, но очень энергичной толпой. Над толпой колыхались плакаты «Нет фашизму!», «No passaran!» и «Да здравствует СССР!»

— Минутку, — сказал я и подошел к стойке. Янсен неохотно последовал за мной.

— Wiederholen?[9] — оживился бармен.

— Nein, — ответил Янсен. — Machen ein Ton etwas laute, bitte.[10]

Бармен прибавил громкость. Стал слышен гул толпы, выкрики и скороговорка немецкого репортера.

— Что это такое? — спросил я.

— Акция протеста. Они проводятся по призыву Объединенной народной партии Эстонии, — сухо прокомментировал Янсен.

В кадре появились человек двадцать других пикетчиков с плакатами «Эстония для эстонцев!» и «Русские оккупанты, убирайтесь в Россию!» В толпе мелькали бритые головы и черные кожаные косухи скинхедов с фашистской свастикой на нарукавных повязках.

Стычка. Стремительное взаимное мордобитие. Полиция.

Какой-то вальяжный валуй с явно русской и очень недовольной физиономией.

— Это посол России в Эстонии, — объяснил Янсен. — Министерство иностранных дел России направило правительству Эстонии ноту протеста против решения о торжественном перезахоронении останков Альфонса Ребане.

— И решение немедленно отменили?

— МИД Эстонии отклонил ноту как попытку вмешательства во внутренние дела суверенного государства.

— Умыли, значит, Россию? Поставили на место?

Посла на экране сменил странный тип с встрепанными седыми волосами и горящими глазами. Он что-то яростно говорил в микрофон, брызгая слюной.

— А это еще кто?

— Председатель Национально-патриотического союза. Наш лидер.

— Интересный у вас лидер. Похож на городского сумасшедшего. Он что, закладывает?

Янсен нахмурился, но ответил:

— Он провел в советских лагерях за свои убеждения двенадцать лет. Это подорвало его здоровье.

— О чем он говорит?

— О том, что мы никому не позволим учить нас, как жить и действовать в нашей собственной стране. И мы действительно этого никому не позволим!

— Смелый вы, эстонцы, народ, — сказал я. — Маленький, но очень гордый. Ну-ну.

Мы вернулись за столик. Янсен набрал номер, сказал в трубку:

— Это Янсен. Со мной Пастухов. Поговорите с ним.

Объяснил, передавая мне телефон:

— Таллин. Второй секретарь посольства России. Вы его знаете.

— Господин Пастухов, я в курсе всего, — раздался в трубке недовольный мужской голос. — Слушайте меня внимательно. То, что вам скажет господин Янсен, есть наша согласованная позиция. Вам приказано выполнять все его указания.

— И кто же мне это приказал? — спросил я.

— Тот, кто имеет на это право.

До чего же я люблю, когда со мной так разговаривают.

— Вы поняли меня, господин Пастухов?

— Нет. Я не знаю, кто имеет право отдавать мне приказы.

— А вы подумайте, — посоветовали из Таллина.

— Президент Ельцин, — предположил я. — Правильно?

— При чем тут президент Ельцин? — удивились в Таллине.

— Да я и сам думаю. Пожалуй что ни при чем. Он может издавать указы. И приказы государственным служащим. А я не государственный служащий. Я всего лишь мелкий предприниматель, рядовой налогоплательщик. Еще приказ может отдать работодатель наемному работнику. Которому он платит зарплату. Содержит. Но и этот вариант не проходит. В сущности, это я содержу президента, а не он меня.

— Не валяйте дурака! — повысили на меня голос из Таллина. — Вы прекрасно знаете, кто может отдавать вам приказы!

— Вам бы все-таки лучше его назвать.

— Я не сделаю этого. И вы знаете почему.

Янсен со вкусом прихлебывал джин с тоником, гонял по столу тяжелый стакан и смотрел на меня с нескрываемым любопытством. Как на диковинную козявку.

До чего же я люблю, когда на меня так смотрят.

— Ладно, — сказал я. — Так мы ни к чему не придем. Назовите свою фамилию и должность.

— В этом нет необходимости. Вы знаете меня. Мы с вами имели беседу несколько дней назад.

— В Аугсбурге сейчас половина второго ночи. В Таллине — половина первого. Что вы делаете в посольстве в это время?

— Я ждал этого звонка.

— Опишите себя.

— Не понимаю. Зачем?

— Вы не хотите назваться. А я сомневаюсь, что вы тот человек, которого я знаю.

В голосе моего собеседника появилась некоторая растерянность.

— Ну, рост метр семьдесят шесть. Телосложение среднее. Особых примет нет.

— Вы меня описываете или себя?

— Господин Пастухов, вам двадцать девять лет, а мне сорок два!

— Цвет волос?

— Темные. Немного седые.

— Мешки под глазами есть?

— У кого?

— У вас.

— Да, есть.

— Цвет лица желтоватый? Как газета, которая полежала на солнце?

— Господин Пастухов, что это вы себе позволяете? — возмутился Таллин.

— Ничего лишнего. Я всего лишь хотел убедиться, что вы — это вы.

— Убедились?

— Да. Это я понял. Не понял другого. С каких пор секретарь российского посольства выполняет указания Национально-патриотического союза Эстонии?

— Послушайте, Пастухов. Вы не в том положении, чтобы так разговаривать. Поэтому не выкаблучивайтесь и делайте что сказано. Все объяснения вы получите в Таллине.

— Если я вернусь в Таллин.

— Вы вернетесь. Передайте трубку господину Янсену.

После короткого разговора на эстонском Янсен убрал мобильник.

— Ну? — спросил я. — Так в каком же я положении?

— Вы и ваши друзья, — уточнил Янсен. Он допил джин, достал из кармана черный конверт и положил передо мной цветной снимок. — Вы знаете этих людей?

На фото были два бравых молодых солдата в камуфляже с эмблемами спецподразделения «Эст». Один высокий, другой на полголовы ниже. Снимок был любительский — из тех, какие солдаты любят посылать своим девушкам. Низкого я сразу вспомнил, высокого не сразу, но тоже вспомнил. Но обнаруживать свое узнавание не спешил.

— Я помогу вам вспомнить, — сказал Янсен. — Вот этот молодой человек — Валдис Тармисто, заместитель командира второго взвода третьей роты отдельного батальона спецподразделения «Эст». Второй, высокий, — Петер Раудсепп, рядовой этого же батальона. Этих солдат вы, господин Пастухов, и ваш друг Мухин в ночь с двадцать четвертого на двадцать пятое февраля обезоружили и раздели, отобрали у них одежду — их обмундирование. Я все правильно излагаю? Если я допущу ошибку, не стесняйтесь, поправьте.

Я поправил:

— Мы не отобрали у них одежду. Мы поменялись одеждой. За камуфляжку я отдал Валдису Тармисто приличный костюм и плащ от Хуго Босса. Очень хороший плащ. С погончиками. Так что ему не на что обижаться. А мой друг Мухин взял камуфляжку не у Петера, а совсем у другого солдата, помельче.

— Допускаю. Вам лучше знать. Переодевшись в их камуфляж и вооружившись отобранными у них автоматами Калашникова, вы напали на караул, охранявший гарнизон спецподразделения «Эст», и под угрозой оружия освободили с гауптвахты вашего друга Злотникова. А затем заминировали съемочную площадку и взорвали четыре немецких танка Т-VI и артиллерийские орудия. Не нужно ничего говорить, господин Пастухов. Я уже понял, что вы не любите врать. А я не люблю, когда врут мне. А теперь посмотрите на эти фотографии.

Он достал из конверта еще четыре цветных снимка, сделанных ночью со вспышкой и при свете фар полицейских машин. Такие снимки обычно вклеивают в уголовные дела и показывают по телевизору в передачах типа «Петровка, 38». На них были эти же два солдата. Оба в штатском. На одном из них мой плащ от Хуго Босса. Петер Раудсепп был убит двумя выстрелами в грудь. Валдис Тармисто лежал ничком, вывернув голову набок. Асфальт под ним был залит кровищей.

— Не хотите спросить, что с ними случилось? — поинтересовался Янсен.

— Вижу.

Но он все-таки объяснил:

— Петер Раудсепп был убит двумя выстрелами в грудь. В упор. Валдис Тармисто получил три смертельных ранения в живот. Тоже в упор.

— Когда это случилось?

— В ночь с четвертого на пятое марта. Убиты они были примерно в полночь, а обнаружены в половине пятого утра. На снимках стоит время. Они возвращались из Тарту в свою часть после увольнения. На последний автобус опоздали, сели в частную машину — серую «тойоту-короллу». Ее номер запомнил заправщик на автостанции. Следы этой машины были обнаружены возле места преступления.

— Вы хотите обвинить в этом нас?

— Нет, этого я не хочу.

— Тогда зачем вы мне все это рассказываете?

— Объясню, — пообещал Янсен. — Но начну с другого. Кому и для чего понадобилось убивать этих солдат? У вас есть какие-нибудь соображения?

— Никаких.

— А у меня есть. И у следователей генеральной прокуратуры тоже есть. Так вот, эти солдаты уверенно опознали вас, господин Пастухов, и ваших друзей Злотникова и Мухина. Всех вас опознали бы и солдаты из караула, которых вы разоружили, когда вызволяли с гауптвахты вашего друга Злотникова. Но нападение на гауптвахту — не то преступление, следы которого нужно заметать таким способом. А вот взрыв на съемочной площадке — это куда серьезней. Это террористический акт, господин Пастухов. За него можно получить пожизненное заключение. Валдис Тармисто и Петер Раудсепп видели, как Мухин и Злотников выносили из штабного блиндажа ящик с взрывателями. И здесь уже просматривается очень серьезный мотив.

— Вы сказали, что их убили в ночь с четвертого на пятое марта. Мы не могли бы этого сделать чисто физически. Потому что второго марта мы уже были в Аугсбурге, в ночь с третьего на четвертое присутствовали на процедуре эксгумации, а весь вчерашний день ждали вас. Это может подтвердить хозяин отеля.

— Я не утверждаю, что это сделали вы. Я скажу, кто это сделал. — Янсен извлек из конверта еще один снимок. — Вот этот человек. Только не говорите, что вы его не знаете.

Я его знал.

Это был Боцман.

Он был сфотографирован на фоне какой-то бревенчатой стены. Голова перебинтована, руки в наручниках, крупный фингал под глазом. Брюки без пуговиц и ремня, ботинки без шнурков. Трехдневная щетина. Взгляд исподлобья. Нехороший взгляд.

— Бывший старший лейтенант спецназа, а ныне совладелец московского детективно-охранного агентства «МХ плюс» Дмитрий Хохлов по прозвищу Боцман, — отрекомендовал его Янсен. — Ваш друг, господин Пастухов.

— Почему у него перевязана голова?

— Он оказал сопротивление при аресте. Кстати, почему он Боцман?

— Он начинал службу в морской пехоте.

— Понятно. Вот он-то и убрал опасных свидетелей. По вашему приказу.

— Это он вам сказал? Или сами придумали?

— Нет, не он. Он молчит. Но заговорит. Есть много способов развязывать человеку язык. И вы, господин Пастухов, знаете их не хуже меня. Я вижу, у вас есть много вопросов. Я отвечу на них. Боцман страховал вашу группу со стороны. Должен признаться, умело. Но мои люди все-таки его засекли. Он ездил на серой «тойоте-королле», которую купил в Таллине по доверенности. На той самой «тойоте», на которой уехали из Тарту Валдис Тармисто и Петер Раудсепп. Отпечатки протекторов этой машины были обнаружены возле места убийства. Мы не хотели арестовывать вас, пока не убедимся в вашей причастности к взрыву. Чтобы опознать всех вас, мы привезли этих солдат в Таллин и показали им вас издали. Вероятно, Боцман засек этот момент. И доложил вам. Ваше решение было вполне предсказуемым и по-своему логичным. Алиби образовалось само собой: вы улетели в Германию. А Боцман выполнил ваш приказ. И если бы мы не знали, что он связан с вами, это убийство так и осталось бы нераскрытым. Неплохо придумано, господин Пастухов. Чистая работа. Но не очень. А почему? Потому что он не избавился от пистолета. Он не мог его выбросить, потому что его нужно было вернуть. А теперь догадайтесь, о каком пистолете я говорю.

Я уже догадался, но не стал лишать его удовольствия сказать самому. И он сказал:

— Да, господин Пастухов. Я говорю о пистолете Макарова, который вы получили для охраны вашего подопечного Томаса Ребане. Вы скажете, что оставили его в сейфе гостиницы «Виру» перед вылетом в Аугсбург вместе с пистолетами Злотникова и Мухина. Нет. В сейфе вы оставили только кобуру. А пистолет передали вашему другу Боцману. Он был обнаружен за обшивкой багажника его «тойоты». Не нужно говорить, что баллистическая экспертиза установила, что именно из него были убиты эти несчастные солдаты? Пальцевых отпечатков Боцмана на нем, разумеется, нет. Но трудно было ожидать, что эту ошибку допустят такие профессионалы, как вы и ваши друзья.

— «Эти несчастные солдаты», — повторил я. — Теперь мне понятно, почему эстонцев так мало. Это мы, русские, можем позволить себе быть расточительными. Нас все-таки сто сорок пять миллионов. А вы и миллион наскребаете с трудом. Вам бы следовало быть экономней.

— Они погибли за родину! — сообщил Янсен таким тоном, словно за родину погиб он сам.

— Конечно, за родину, — согласился я. — А за что же еще? Солдаты всегда погибают за родину. Все это шито белыми нитками, господин Янсен.

— Но сшито крепко. Если вы видите какое-нибудь слабое место, скажите. Буду очень вам благодарен.

— Когда арестовали Боцмана?

— Сразу после того, как он совершил преступление. На рассвете пятого марта.

— То есть, вчера утром? — уточнил я.

— Совершенно верно.

— А почему он небритый?

— Вероятно, потому что не успел побриться. Какое это имеет значение?

— Для вас никакого. А для меня очень большое. Видите ли, господин Янсен, в Чечне мы привыкли бриться вечером. Потому что когда тебя ночью поднимают по тревоге, времени на это не остается. А поднимали нас по тревоге часто. С тех пор у всех нас и осталась эта привычка.

— Какой вывод вы из этого делаете?

— Боцмана вы арестовали сразу после нашего вылета в Германию. А эту бойню устроили после моего звонка. Теперь я понимаю, какие важные дела заставили вас задержаться в Таллине.

— Вы уверены, что ваш довод будет убедительным для следователей генеральной прокуратуры? — с иронией спросил Янсен.

— А нет?

— Боюсь, что нет, господин Пастухов.

— Ну, вам лучше знать нравы ваших следователей. Этот довод убедителен для меня.

— И это все? Больше нет слабых мест?

Я еще раз внимательно рассмотрел снимок Боцмана. Нехороший у него был взгляд. Очень нехороший. Не хотел бы я оказаться на месте того, на кого Боцман так смотрит.

— Этот снимок сделан не в тюрьме.

— Да, не в тюрьме, — подтвердил Янсен. — Ваш друг содержится в другом месте. Мы решили не спешить передавать его полиции. И все собранные доказательства тоже. Теперь вы поняли, почему я об этом вам рассказал?

— Вам нужно, чтобы мы молчали о содержимом гроба.

— Вот мы и вернулись к началу нашего разговора. Да, мне нужно, чтобы вы молчали. И вы будете молчать. От этого зависит не только судьба вашего друга. Но и ваша судьба. Если вы попытаетесь выкинуть какой-нибудь фокус, мы передадим все материалы в генеральную прокуратуру Эстонии. Вместе с Боцманом. А всех вас получим через Интерпол. И устроим суд. Это будет громкий процесс, господин Пастухов. И крайне неприятный для России.

— Этим вы и шантажировали секретаря посольства?

— Зачем так грубо? Никакого шантажа. Мы знаем, кто он такой. И он знает, что мы знаем. И вы знаете.

— Он второй секретарь посольства. Это все, что я знаю.

— Оставьте. Он руководитель резидентуры ФСБ в Эстонии. Мы быстро нашли с ним общий язык. Я показал ему лишь некоторые документы. Показания солдат о вашей причастности к взрыву. Этого оказалось достаточно. Мы не мешаем им, они не мешают нам. Это и есть наша согласованная позиция. А вы помогаете нам. Пока — тем, что молчите. А дальше видно будет. По обстановке.

— Допустим, мы будем молчать. Ваши гарантии?

— Никаких, господин Пастухов. После того, как останки Альфонса Ребане будут преданы земле, мы отпустим Боцмана. Это единственное, что я могу вам обещать.

— А пистолет? Документы?

— Они останутся у нас. И в любой момент могут быть переданы в прокуратуру. Для таких преступлений, как террористический акт и двойное убийство, срока давности не существует. Возьмите эти фотографии, господин Пастухов. Покажите их своим друзьям. Это их убедит. Так же, как убедило вас. Итак, мы обо всем договорились?

— Какой ответ вы хотите услышать? Вы же не даете нам выбора.

— Правильно. Не даю. Потому что у меня тоже нет выбора. Выше голову, друг мой. Нужно уметь проигрывать.

Вообще-то я всегда считал, что нужно уметь выигрывать, но решил не спорить.

— Знаете, что мне больше всего понравилось в нашем разговоре? — спросил Янсен. — То, что вы даже не попытались мне угрожать.

— Чем я могу вам угрожать?

— Ну, вроде того что: если что-нибудь случится с нашим другом, я вам не позавидую. Это вас хорошо характеризует, господин Пастухов. Так. Хорошо. До встречи в Таллине. Билеты вам завтра утром завезет мой помощник.

Он подошел к стойке бара и приказал:

— Zweifach Jin mit Tonic für mich und Taxi für mein jung Freund.[11]

На этом мы и расстались. Я не сказал ему, что уже и сейчас ему не завидую. Зачем портить человеку последние удовольствия в его жизни?

Такси я отпустил за мостом через Лех, у начала Кладбищенской улицы. Хотелось побыть одному, подсобраться с мыслями.

Фридхофштрассе была пуста. Слева тянулась высокая кованая ограда кладбища, за ней были видны просторные, проложенные среди дубов и буков аллеи, освещенные круглыми фонарями, придававшими кладбищу сходство с хорошо ухоженным парком. Справа темнели окна похоронных контор, гранитных мастерских и витрины небольших магазинчиков, торгующих ритуальными принадлежностями. Светились стеклянные ангары оранжерей. На цветниках перед магазинами теснились торфяные горшочки с мелкими ромашками, белыми гвоздичками и какими-то другими цветами. В таких местах хорошо думается о вечном.

«Эти несчастные солдаты».

Сука.

В этой странной истории, в которую нас втягивало, втягивало и наконец втянуло, как в омут, с самого начала все было непонятно и несло в себе какую-то скрытую угрозу, а теперь и вовсе наполнилось опасностью, как парус под шквальным порывом ветра. Но когда источник опасности известен, это уже не опасность, а конкретная проблема, которую нужно конкретно решать. Настоящая опасность та, о которой не знаешь. И потому я думал не о ловушке, которую устроил нам Янсен. Самым непонятным и от этого несущим самую большую угрозу казался мне сейчас переданный секретарем российского посольства приказ генерала Голубкова выполнять все указания Юргена Янсена. Резидент ФСБ не стал называть его фамилию в телефонном разговоре в открытом эфире, но только так и можно было понимать его фразу: «Тот, кто имеет на это право». А если кто и имел право отдавать нам приказы, то это был только начальник оперативного отдела Управления по планированию специальных мероприятий генерал-майор Голубков.

Что бы это могло значить? Почему этот приказ я получаю через третьи руки, а не от самого Голубкова? И почему — приказ? По его настоянию мы согласились участвовать в оперативной комбинации, но с чего он взял, что по этой причине мы обязаны беспрекословно выполнять все его приказы?

С Константином Дмитриевичем Голубковым, тогда еще полковником, мы были знакомы с Чечни. Там он командовал контрразведкой, иногда мы работали по его наводкам, но близко сталкиваться не приходилось. И только позже, когда он перешел в оперативный отдел Управления, наши контакты стали более-менее регулярными. Время от времени ему требовались люди, которые что-то умеют, но никаким боком не причастны к спецслужбам. Мы и были такими людьми.

В этом несуетливом, простоватого вида мужичонке никогда не замечалось начальственности. И генералом он стал слишком недавно, на излете карьеры, чтобы это могло резко повлиять на его характер. Бывали случаи, когда он использовал нас втемную, но все эти «Приказ ясен? — Выполняйте! — Об исполнении доложить!» — нет, это был не его лексикон.

Из этого можно было сделать два вывода. Первый: этот приказ он отдал под сильным давлением сверху. И тогда форма его — знак нам, что сам он с ним не согласен. Вывод второй: этот приказ отдан от его имени, но не им.

Не очень-то у меня получалось думать о вечном.

«Мы не мешаем им, они не мешают нам. Это и есть наша согласованная позиция».

А это еще что такое?

Наша — чья? Янсена и резидента ФСБ? Но резидент — не та фигура, чтобы иметь свою позицию и тем более декларировать ее. Согласованная позиция Национально-патриотического союза Эстонии и МИДа России? А тогда что означают бурные антифашистские пикеты, которые проводятся по призыву Объединенной народной партии Эстонии? Что означает нота протеста великой России, которой гордые эстонцы подтерли задницу?

Если так и дальше пойдет, уличные мордобития плавно перерастут в межнациональный конфликт, и национал-патриотам не понадобится никаких провокаций, чтобы вынудить Россию ввести в Эстонию миротворческие силы для защиты русскоязычного населения.

Что это — обычная совковая дурь или какой-то хитроумный расчет?

Проходя мимо центрального входа кладбища, я заметил, что калитка приоткрыта. Издержки конспирации: сторож был отпущен, а прокурорский чиновник ворота запер, а про калитку забыл. Отметил я это машинально, но, уже подойдя к особнячку отеля «Хохбауэр», в котором светилось единственное окно в клетушке ночного портье, повернул обратно, к кладбищу. Здесь, между корнями столетних дубов и буков, таились и корни давних событий, которые проросли в настоящее бикфордовым шнуром от заложенного полвека назад многотонного заряда взрывчатки. И по этому шнуру, брызжа искрами, уже бежал злой запальный огонь.

Его нельзя ни затоптать, ни залить водой. Остановить его смертоносный бег можно только одним способом: перерезать шнур. Но для этого нужно знать, где он проложен и куда ведет.

Меня тянуло на кладбище, как археолога тянет к таинственным египетским пирамидам.

Возле одного из магазинчиков напротив центрального входа я выбрал в цветнике торфяной горшок с ромашками и положил на бордюр монету в пять марок. Потом прибавил еще одну. Бог его знает, сколько эти ромашки стоят, а обманывать хозяев магазина, даже невольно, не хотелось. С центральной аллеи кладбища, обставленной величественными мавзолеями и скульптурными группами со скорбящими ангелами, свернул на боковую аллею, прошел в дальний угол, где не было ни мавзолеев, ни ангелов. И наконец нашел то, что искал: небольшой камень из черного гранита.

На нем было выбито:

«AGNIA STEIN, 1920–1945».

Зеленая газонная трава вокруг была прикрыта тонким слоем мокрого снега, лишь рядом с этой могилой темнела земля. Словно бы какое-то тепло излучала пустота, оставшаяся после того, как из могилы извлекли дубовый гроб, в котором должны были находиться останки Альфонса Ребане.

Для кого-то он был фашистом, штандартенфюрером СС, командиром 20-й Эстонской дивизии СС, кавалером Рыцарского креста с дубовыми листьями, высшей награды Третьего рейха. А для этой молодой женщины, о которой я не знал ничего, кроме того, что она была еврейкой и прожила на свете всего двадцать пять лет, он был любимым.

Сколько же они были вместе?

Если Мюйру не изменяет память, встретились они летом сорокового года. А через год в Таллин вошли немцы.

Немного же им отпустила судьба.

И даже после смерти им не суждено было лежать рядом.

Шел третий час ночи. Заметно похолодало. Выяснилась плывущая над кладбищем ущербная бледно-голубая луна. Стекающая с гор дымка сгустилась, превратилась в белый туман. Он струился между надгробьями, как таинственная река времени, которая течет из прошлого в будущее, размывает старые кладбища и выносит в настоящее старые гробы.

Они никогда не бывают пустыми. Даже если в них ничего нет, кроме кучки земли, камней и отбеленных дождями конских костей.

Я прикопал торфяной горшочек с ромашками возле могильного камня Агнии Штейн, немного постоял и пошел прочь. Через несколько шагов оглянулся. Это пятно темной земли среди снега и зеленой травы было как тень.

Только один человек знал, чья эта тень.

Этим человеком был Матти Мюйр.

Глава третья

Особая папка

Допуск лиц только по списку, утвержденному Министром МГБ СССР.

ДЕЛО 12745/48

М. Мюйр, 1921 г.р., гр-н СССР, эстонец.

Начато: 21 марта 1948 г.

Срок хранения до: вечно.

СПРАВКА. Фамилия, имя, отчество — Мюйр Матти. Год рождения — 1921. Место рождения — г. Таллин. Национальность — эстонец. Гражданство — гражданин СССР. Партийность — член ВКП (б) с декабря 1942 года. Социальное происхождение — из служащих. Образование — среднее. Участие в Великой Отечественной войне — с 1941 по 1945 гг. в ГУКР «СМЕРШ». Воинское звание — капитан. Занимаемая должность до ареста — старший оперуполномоченный МГБ Эст. ССР. Дата ареста — 21 марта 1948 г. Доставлен во Внутреннюю Тюрьму МГБ СССР 21 марта 1948 г. в 21 час. 20 мин.

ПРОТОКОЛ ДОПРОСА

обвиняемого Мюйра М.

21 марта 1948 г.

Допрос проведен заместителем начальника Следственной части по особо важным делам МГБ СССР полковником Лихаревым в присутствии секретаря заместителя начальника Секретариата МГБ СССР полковника Гровермана.

ВОПРОС. Вам предъявляется постановление об избрании меры пресечения в виде содержания под стражей по пунктам «в» и «е» статьи 136 и пункту «б» статьи 193-17, а также по пункту «б» статьи 58-I УК РСФСР. Намерены ли вы дать на следствии правдивые показания о совершенных вами преступлениях?

ОТВЕТ. Я не знаю, в чем меня обвиняют.

ВОПРОС. Вы обвиняетесь в измене Родине, в шпионаже в пользу британской разведки, а также в националистической контрреволюционной деятельности. Вы можете смягчить свою вину чистосердечным признанием. Вам представляется возможность дать письменные показания. Намерены ли вы воспользоваться этой возможностью?

ОТВЕТ. Да, я намерен дать письменные показания.

*

Министру МГБ СССР

генерал-полковнику Абакумову В. С.

от арестованного Мюйра

Многоуважаемый Виктор Семенович!

Пишет Вам капитан госбезопасности Мюйр, которого Вы, может быть, помните, так как в феврале 1943 года после отражения контрнаступления немцев в районе деревни Дюдино Псковской области Вы лично обняли меня перед строем и наградили орденом Красной Звезды, сняв его со своей гимнастерки, за то, что возглавляемый мною взвод заградотряда сумел подавить панику в рядах пехотного батальона и тем самым предотвратил прорыв нашей обороны. Тогда же по Вашему приказу я был направлен на краткосрочные офицерские курсы и после окончания их получил звание лейтенанта и вернулся на фронт в контрразведку «СМЕРШ», которой Вы руководили.

Многоуважаемый Виктор Семенович, меня обвиняют в измене Родине, в шпионаже и в контрреволюционной деятельности, но настоящая причина моего ареста в другом. Чтобы объяснить ее, нужно начать с событий довоенного времени.

В 1938 году после окончания реального училища я поступил на службу в канцелярию таллинской мэрии. Сделал я это по приказу моего отца Феликса Мюйра, одного из организаторов Коммунистической партии Эстонии и руководителя восстания в Таллине в 1924 году. После государственного переворота 12 марта 1934 года и перехода Эстонии к фашистской диктатуре моя мать, тоже известная революционерка, была арестована и умерла в тюрьме, а отец перешел на нелегальное положение. Моя служба в мэрии давала мне возможность снабжать подпольщиков нужными им документами.

Весной 1939 года я обратил внимание на то, что в канцелярию мэрии стал часто приходить начальник отдела продовольственного снабжения интендантства Таллинского гарнизона лейтенант Альфонс Ребане и регистрировать свои сделки по покупке недвижимости, главным образом земли. В это время, накануне заключения пакта о взаимопомощи между Эстонией и Советским Союзом, из республики начали уезжать богатые люди и распродавать свою собственность. Количество сделок было таким большим, что невольно возник вопрос, на какие средства они совершаются. Жалованье Альфонса Ребане в интендантстве было незначительным, и можно было предположить, что средства эти образуются от взяток, которые Альфонсу Ребане могли давать поставщики продовольствия.

Я сообщил о своем наблюдении отцу. Он сказал, что это ценная информация, ее можно использовать для вербовки Ребане, который мог поставлять подпольщикам важные сведения экономического и военного характера. Вскоре был сделан вербовочный подход, но он не увенчался успехом. Отец рассказал, что Ребане не испугался угрозы разоблачения его как взяточника, так как был, вероятно, уверен, что для обвинения его нет доказательств.

В июне 1940 года, незадолго до вхождения Эстонии в состав СССР, Ребане уволился из армии и на некоторое время исчез из моего поля зрения. Как позже стало известно, он устроился строительным рабочим в порту и жил на старом маяке, снимая комнату у смотрителя маяка. В августе 1941 года, когда немцы уже были на подступах к Таллину, Альфонс Ребане передал мне записку о том, что хочет со мной встретиться. При встрече он сказал, что знает, что мой отец является одним из руководителей НКВД. Он попросил меня передать отцу, что он согласится работать на органы, если наши помогут его девушке, Агнии Штейн, еврейке по национальности, эвакуироваться в Англию. На мой вопрос, почему он не отправил ее в Англию раньше, Ребане ответил, что считал слухи о массовых расстрелах немцами евреев коммунистической пропагандой и не верил им.

Я передал его слова отцу. Он проконсультировался с Москвой и сказал, что на вербовку дано добро. Об этом я сообщил Альфонсу Ребане. Он собственноручно написал и подписал обязательство о сотрудничестве с НКВД. Он просил провести эвакуацию его девушки как можно быстрее, но до захвата немцами Таллина сделать этого не удалось, так как немцы прорвали оборону Таллина раньше, чем ожидалось. Но операцию не отменили, на ней настаивала Москва. В подготовке и проведении операции я не был задействован, а о том, как она была проведена, узнал от одного из ее участников.

Сотрудники НКВД, оставленные в Таллине для организации партизанского движения и подпольной борьбы с фашистскими оккупантами, явились в дом родителей Агнии в форме гитлеровской зондеркоманды, увели ее и спрятали в трюме судна-угольщика. О том, что ее арест был инсценировкой, она узнала только на пути в Англию. О своем благополучном прибытии она известила Альфонса Ребане запиской, которую доставил в Таллин наш агент. Передать эту записку Ребане было поручено мне. Я также передал ему приказ вступить в вермахт. Он сначала отказывался, но затем вынужден был согласиться. Он получил чин капитана и был назначен командиром 658-го Восточного охранно-конвойного батальона. Назначение его сразу на такую высокую должность произошло при содействии нашего агента в германском штабе.

В течение примерно месяца Альфонс Ребане передавал через меня подпольному центру важные сведения о планируемых облавах и карательных операциях. В начале октября 1941 года он вызвал меня на связь и сообщил, что располагает информацией чрезвычайной важности, которую не может доверить мне, а сообщит только руководителю подпольного центра. Этим руководителем был мой отец Феликс Мюйр. Он дал согласие на встречу с агентом.

Встреча состоялась поздно вечером в районе Балтийского вокзала. В заранее обусловленном месте я встретил Альфонса Ребане и провел его на явочную квартиру. Он пришел в форме немецкого офицера. Он вошел в дом, где его ждал отец, а я остался снаружи наблюдать за обстановкой. Вместе со мной был еще один оперчекист — тот, что участвовал в операции по эвакуации девушки Альфонса Ребане и рассказал мне о ее деталях. Неожиданно из дома донеслись выстрелы и одновременно появились гестаповцы. Весь район был окружен немцами, но благодаря хорошему знанию местности нам удалось выскользнуть из оцепления.

На другой день стало известно, что в эту ночь на всех явочных квартирах Таллина были засады, прошли массовые облавы и были арестованы практически все члены подпольной организации. Наш агент, работавший в немецком штабе, сообщил, что организацию выдал Альфонс Ребане, он же застрелил моего отца. Он также передал, что меня разыскивает гестапо. Уже после войны я узнал, что все подпольщики после допросов в гестапо были расстреляны. Был арестован и повешен и наш агент, служивший в немецком штабе. Мне и моему товарищу-оперчекисту удалось уйти из Таллина. При переходе линии фронта я был ранен, пролежал два месяца в госпитале и после выписки добровольно вступил в ряды Красной Армии. В марте 1945 года под Прагой я получил тяжелое ранение в спину и был направлен на лечение в госпиталь имени Бурденко, а затем получил назначение в Таллин, где и служил в МГБ Эстонии вплоть до ареста, занимая должность старшего оперуполномоченного оперативного отдела.

Далее события разворачивались следующим образом. Еще во время службы в ГУКР «СМЕРШ» из допросов пленных я узнал, что командиром 45-го полка 20-й Эстонской дивизии СС является оберштурмбанфюрер СС Ребане, который позже стал командиром дивизии и получил чин штандартенфюрера СС. Я стал интересоваться этим вопросом и установил, что он и был тем Ребане, который дал подписку о сотрудничестве с органами НКВД, а затем стал виновником разгрома таллинской подпольной организации.

После войны, участвуя в операциях по выявлению и уничтожению бандформирований так называемых «лесных братьев», ведущих борьбу против советской власти на территории Эстонии, Латвии и Литвы, из агентурных источников я получил информацию о том, что Альфонс Ребане руководит разведшколой в Англии, где из лиц эстонской национальности готовят диверсантов и забрасывают их в отряды «лесных братьев». При допросах захваченных диверсантов я стал акцентировать свое внимание на его личности и установил, что семьи у него нет, живет он на базе разведшколы в графстве Йоркшир и лишь по понедельникам ездит по утрам в соседнюю деревню и играет на органе в местном костеле. Из этого я сделал вывод, что он так и не встретился в Англии со своей девушкой, что она скорее всего погибла во время бомбежек Лондона, потому что в противном случае он бы обязательно ее нашел.

Зная о том, что подписка о сотрудничестве с НКВД, которую в конце августа 1941 года дал Альфонс Ребане, тогда же была переправлена в Москву, я разработал план вербовочного подхода к нему. Начальник оперативного отдела, а затем и начальник управления вначале проявили очень большой интерес к моему плану, но через некоторое время начальник отдела сообщил мне, что никакой подписки в архивах НКВД СССР не обнаружено и выходить на вербовку Ребане не с чем.

Уже тогда это показалось мне странным, но я не придал этому значения и решил найти другой повод для вербовки.

Мне было известно, что примерно за три месяца до эвакуации в Англию девушка Альфонса Ребане, Агния Штейн, родила дочь, но оперчекист, участвовавший в операции, утверждал, что отправили ее одну. Поскольку подпольщики явились в дом родителей Агнии под видом немецкой зондеркоманды, я полагал, что дочь Агнии спрятали родители, а позже она вместе со всей семьей Агнии погибла в концлагерях, где было уничтожено более тридцати тысяч эстонских евреев. На всякий случай я решил провести проверку. Мне удалось установить, что Роза, дочь Альфонса Ребане и Агнии Штейн, не погибла, а воспитывается в многодетной эстонской семье Марка и Хильды Таммсааре, которые до войны работали дворниками в доме, где проживали родители Агнии Штейн. В начале 1942 года, когда всем таллинским евреям было приказано явиться на сборный пункт, Хильда Таммсааре взяла Розу к себе и выдала ее за свою дочь, которая была ровесницей Розы и незадолго до этого умерла от воспаления легких.

Начальник отдела, которому я представил план вербовки Альфонса Ребане, основанный на этой информации, приказал мне не заниматься ерундой, а сосредоточиться на текущей оперативной работе. Я не согласился с его решением и подал докладную записку начальнику управления. Но он заявил, что дочь какой-то жидовки — не то, на чем можно зацепить этого матерого фашиста, который в бытность его командиром 658-го Восточного батальона расстреливал евреев пачками, и в приказном порядке запретил мне заниматься этой темой. Я вынужден был подчиниться, но считал, что руководство МГБ делает ошибку, упуская возможность заставить работать на нас такую серьезную фигуру, как начальник разведшколы.

Успешная вербовка Ребане открыла бы для советской госбезопасности огромные возможности и позволила в короткие сроки уничтожить все бандформирования «лесных братьев». Я не сомневался, что вербовочный подход окажется успешным, так как знал, что Альфонса Ребане и Агнию связывало очень сильное чувство, и он не останется равнодушным к судьбе своей дочери, тем более что уже в своем восьмилетнем возрасте она была поразительно похожа на Агнию.

Воспользовавшись тем, что один из завербованных мной осведомителей едет в длительную командировку в наше торгпредство в Лондоне, я передал ему сделанную мной фотографию Розы и приказал уже в Англии вложить ее в конверт, на конверте написать «А. Ребане от М.М.» и оставить конверт у пастора того костела в деревне, куда ездит играть на органе Альфонс Ребане. Я не сомневался, что, получив это письмо, он поймет, кем оно отправлено, и найдет способ связаться со мной. Вскоре мой порученец условной фразой в письме сообщил мне, что мое задание выполнено.

Спустя некоторое время из неизвестного мне агентурного источника поступило сообщение, что в Эстонию должен быть заброшен диверсант, прошедший подготовку в разведшколе в Йоркшире. Предполагая, что Альфонс Ребане воспользуется им, чтобы установить со мной связь, я обратился к начальнику отдела с просьбой поручить оперативное сопровождение этого диверсанта мне. На вопрос, чем вызвана моя просьба, я доложил о проделанной мной подготовительной работе и о результатах, которых ожидаю. По его требованию я написал объяснительную записку, но положительного ответа на свою просьбу не получил. Вместо этого меня отстранили от работы, а затем начальник управления издал приказ о переводе меня районным оперуполномоченным на Сааремаа. На мой вопрос, чем вызвано это решение, он в грубой форме ответил, что мне еще повезло, что за мою самодеятельность меня не посадили.

Многоуважаемый Виктор Семенович! Теперь, когда Вы все знаете, Вы поймете, почему я, все обдумав, пришел к выводу, что в руководстве МГБ Эстонии окопались тайные враги советской власти, которые делают вид, что ведут борьбу с бандформированиями «лесных братьев», а на деле им помогают. Ничем иным я не могу объяснить упорное нежелание использовать редкую возможность вербовки такого матерого врага Советской Эстонии, каким является Альфонс Ребане. Буржуазный национализм, с которым сейчас во всем Советском Союзе ведется решительная борьба, проник и в сознание руководящих работников эстонской госбезопасности. И я не удивлюсь, если выяснится, что они окажутся агентами иностранных разведок.

Все это заставило меня написать подробную докладную записку на Ваше имя. Не доверяя почте, я лично привез ее в Москву и хотел вручить Вам. Но в Вашем секретариате мне сказали, что Вы не сможете меня принять ввиду Вашей занятости и предложили оставить докладную, а самому возвращаться домой и ждать решения. Так я и поступил, но на обратном пути меня сняли с поезда и доставили во Внутреннюю Тюрьму МГБ СССР. Я уверен, что мой арест — это следствие клеветнического доноса, которым руководство Эстонского управления МГБ попыталось помешать мне проинформировать МГБ СССР и лично Вас о выявленных мною врагах. Поскольку моя докладная записка, оставленная в Вашем секретариате, до Вас по неизвестным мне причинам не дошла, я счел необходимым повторить здесь все мои доводы и объяснить мои действия.

ПРОТОКОЛ ДОПРОСА

обвиняемого Мюйра М.

22 марта 1948 г.

ВОПРОС. Министр госбезопасности ознакомился с вашими письменными показаниями. Они нуждаются в уточнениях. Поясните, где, когда и при каких обстоятельствах вы познакомились с гражданкой Агнией Штейн.

ОТВЕТ. С гражданкой Агнией Штейн я познакомился в мае 1939 года в Бастионном парке города Таллина во время певческого праздника,

ВОПРОС. По чьей инициативе и почему произошло знакомство?

ОТВЕТ. Знакомство произошло по моей инициативе, потому что Агния была очень красивая.

ВОПРОС. Как развивались ваши отношения с гражданкой Агнией Штейн? В чем они заключались?

ОТВЕТ. Мои отношения с гражданкой Агнией Штейн заключались в том, что я провожал ее из медицинского училища, где она училась, домой, а также иногда мы вместе посещали кинематограф «Арс» и гуляли в Бастионном парке.

ВОПРОС. Состояли ли вы с гражданкой Агнией Штейн в половой связи?

ОТВЕТ. Нет, в половой связи с гражданкой Агнией Штейн я не состоял. Мы иногда целовались в подъезде ее дома перед тем, как расстаться, но эти поцелуи носили платонический характер.

ВОПРОС. Делали ли вы попытки вступить с гражданкой Штейн в половую связь?

ОТВЕТ. Нет, таких попыток я никогда не делал. Агния воспитывалась в интеллигентной еврейской семье, такие попытки могли ее оскорбить и привести к разрыву наших отношений.

ВОПРОС. Где жила Агния Штейн? Кто ее родители?

ОТВЕТ. Ее отец был профессором медицины. Дед тоже был врачом, он похоронен на Метсакальмисту. Жила Агния в большом доме в Старом городе.

ВОПРОС. Вы бывали у нее дома?

ОТВЕТ. Нет. Я знал, что в их квартире несколько комнат, у Агнии была своя комната. Она рассказывала, что у нее две сестры и младший брат, а хозяйство у них ведет экономка. Агния всегда хорошо одевалась, а у меня не было приличной одежды. Однажды она пригласила меня на свой день рождения, но я сказал, что буду чувствовать себя неловко, и она не стала настаивать.

ВОПРОС. Когда и при каких обстоятельствах произошел ваш разрыв с гражданкой Штейн?

ОТВЕТ. Гражданин следователь, я не понимаю, почему вы допрашиваете меня о таких мелочах, а не задаете вопросов по существу дела государственной важности, изложенного в моей докладной записке.

ВОПРОС. Вам надлежит отвечать на те вопросы, которые вам задают, а не решать, что важно, а что неважно. Повторяю вопрос: когда, где, по какой причине и при каких обстоятельствах произошел ваш разрыв с Агнией Штейн?

ОТВЕТ. Это произошло летом 1940 года в Тоомпарке. Во время моей прогулки с Агнией к нам подошел Альфонс Ребане и они вместе ушли.

ВОПРОС. Вы хотите сказать, что он отбил ее у вас?

ОТВЕТ. Ему не нужно было этого делать. Они просто посмотрели друг на друга и вместе ушли.

ВОПРОС. Вы пытались остановить ее?

ОТВЕТ. Нет. Я знал, что это не нужно. Что это ни к чему не приведет.

ВОПРОС. Встречались ли вы после этого с гражданкой Агнией Штейн?

ОТВЕТ. Нет. Иногда я видел ее на улице, но не подходил.

ВОПРОС. В своей докладной записке на имя генерал-полковника Абакумова вы указали: «В июне 1940 года, незадолго до вхождения Эстонии в состав СССР, Ребане уволился из армии и на некоторое время исчез из моего поля зрения. Как позже стало известно, он устроился строительным рабочим в порту и жил на старом маяке, снимая комнату у смотрителя маяка». Поясните, откуда вам это стало известно.

ОТВЕТ. Мне это стало известно случайно.

ВОПРОС. На следствии вы ведете себя неискренне. Это заставляет нас усомниться в правдивости сведений, изложенных вами в докладной записке на имя Министра МГБ.

ОТВЕТ. Хорошо, я расскажу все. О том, где скрывается Альфонс Ребане, я узнал не случайно. Испытывая сильное чувство ревности, я следил за Агнией Штейн и таким образом узнал, что она тайно ходит к Альфонсу Ребане на свидания на старый маяк. После установления в Эстонии советской власти в Таллине начались аресты крупной буржуазии, чиновников и офицеров. Руководил этой работой мой отец Феликс Мюйр. Я выжидал удобный момент, чтобы сообщить ему, где прячется Альфонс Ребане, но в это время ко мне домой в комнату в коммунальной квартире, где мы с отцом жили, пришла Агния и попросила меня не выдавать Альфонса Ребане органам НКВД. Она боялась, что его расстреляют или сошлют в Сибирь.

ВОПРОС. Откуда она узнала, что вы можете его выдать?

ОТВЕТ. Она заметила, как я за ней слежу. В обмен на мое обещание она предложила мне себя.

ВОПРОС. Поясните подробнее, в какой форме она предложила вам себя.

ОТВЕТ. Она предложила это в той форме, что сама разделась, легла на кровать и раздвинула ноги.

ВОПРОС. Вы вступили с ней в половое сношение?

ОТВЕТ. Нет, я этого не сделал.

ВОПРОС. В это трудно поверить. Почему вы этого не сделали?

ОТВЕТ. Я не могу этого объяснить. Меня потрясло то, что она была беременна.

ВОПРОС. Вас отпугнула ее уродливость?

ОТВЕТ. Нет, беременность была не больше трех месяцев.

ВОПРОС. При таком сроке беременность не препятствует половым сношениям. Вы не знали об этом?

ОТВЕТ. Я не думал об этом. Я не мог этого сделать. Я этого не хотел.

ВОПРОС. Почему?

ОТВЕТ. Потому что она была прекрасна, как Дева Мария.

ВОПРОС. Вы верующий?

ОТВЕТ. Я стараюсь быть атеистом.

ВОПРОС. Продолжайте. Что было дальше?

ОТВЕТ. Я сказал, чтобы она оделась, что я и так выполню ее просьбу не выдавать Альфонса Ребане. Она сказала, что верит мне, и попросила проводить ее на маяк. Я проводил ее до начала мола.

ВОПРОС. Знал ли Альфонс Ребане, что Агния Штейн собирается идти к вам?

ОТВЕТ. Нет, этого он не знал.

ВОПРОС. Почему вы так думаете?

ОТВЕТ. Когда мы дошли до мола, я спросил ее, сказала ли она Альфонсу Ребане, что хочет пойти ко мне. Она ответила, что он ничего не знает, но она скажет ему об этом.

ВОПРОС. Вспомните точно, какую фразу она произнесла.

ОТВЕТ. Она сказала: «Я ему обязательно об этом скажу».

ВОПРОС. В чем была одета Агния Штейн, когда пришла к вам домой?

ОТВЕТ. Я не понимаю, какое это имеет значение.

ВОПРОС. Отвечайте на вопрос.

ОТВЕТ. Она была в длинной узкой юбке черного цвета, в узкой черной жакетке и в маленькой фетровой шляпке, тоже черной, с вуалью. На шее у нее был белый газовый шарф.

ВОПРОС. Когда она раздевалась, она снимала юбку через голову?

ОТВЕТ. Думаю, что нет. Я не видел, как она раздевалась, потому что она попросила меня отвернуться. Потом я увидел, что юбка лежит на полу. Как будто она сбросила ее на пол, а потом вышагнула из нее.

ВОПРОС. Какой длины была вуаль на ее серой шляпке?

ОТВЕТ. Вуаль была примерно в половину лица. Но шляпка была не серой, а черной.

ВОПРОС. Поля у шляпки были широкие?

ОТВЕТ. Нет, узкие, загнутые вверх. Они были окантованы черной шелковой тесьмой.

ВОПРОС. Когда она стала раздеваться, куда она положила шляпку?

ОТВЕТ. Перед тем, как начать раздеваться, она сняла шляпку и бросила ее в угол.

ВОПРОС. Вы уверены, что она бросила шляпку, а не аккуратно положила ее, как делают обычно женщины?

ОТВЕТ. Да, уверен. Она нервничала, а шляпка была закреплена на ее черной косе, уложенной на затылке. Она не сразу смогла вынуть заколки. После этого она попросила меня отвернуться.

ВОПРОС. Что было после того, как вы проводили ее на маяк? Вы ее проводили до самого маяка?

ОТВЕТ. Нет, я проводил ее только до начала мола. Она сказала, что дальше пойдет одна. После этого она поцеловала меня и ушла. Больше я ее никогда не видел.

ВОПРОС. В своей докладной записке на имя Министра МГБ вы написали: «Мне удалось установить, что Роза, дочь Альфонса Ребане и Агнии Штейн, не погибла, а воспитывается в многодетной эстонской семье Марка и Хильды Таммсааре». Вы уверены, что эта девочка является дочерью Альфонса Ребане и Агнии Штейн?

ОТВЕТ. Да, я в этом совершенно уверен. Хильда Таммсааре об этом мне рассказала сама. В метриках Розе дали отчество мужа Хильды Марка, а фамилию записали по матери. В школе она числится как Роза Штейн.

ВОПРОС. Были ли вы откровенны в своих ответах на вопросы следствия?

ОТВЕТ. Да, я был откровенным, потому что мне больше нечего скрывать. Все остальные обстоятельства я подробно изложил в моей докладной записке на имя Министра МГБ генерал-полковника Абакумова.

ПРОТОКОЛ ДОПРОСА

обвиняемого Мюйра М.

20 июня 1948 г.

Допрос проведен следователем Следственной части по особо важным делам МГБ СССР майором Шишкиным в присутствии секретаря старшего лейтенанта Фролова.

ВОПРОС. Обвиняемый Мюйр, ваша попытка запутать следствие и пустить его по ложному следу полностью провалилась. Намерены ли вы дать правдивые показания о своих преступлениях?

ОТВЕТ. Меня арестовали три месяца назад и с тех пор содержат в одиночной камере. На первых двух допросах я дал откровенные показания в письменном виде и в устной форме. Сегодня меня вызвали на допрос в третий раз. Я ничего не скрывал ранее и сейчас готов ответить на все вопросы следствия.

ВОПРОС. При обыске вашей квартире в Таллине среди ваших личных вещей были обнаружены семьдесят шесть купчих на покупку недвижимости, совершенных Альфонсом Ребане с разными лицами. Поясните следствию, каким образом у вас оказались эти купчие?

ОТВЕТ. После разгрома гитлеровской Германии и моего возвращения в Таллин я произвел обыск на маяке, где до войны проживал и скрывался А. Ребане. При обыске мной были обнаружены эти купчие. Они находились в тайнике в печном дымоходе.

ВОПРОС. С какой целью вы проводили обыск? Знало ли о нем ваше руководство?

ОТВЕТ. Да, обыск был проведен с санкции руководства в ряду с другими мероприятиями. Целью их было восстановить всю картину провала таллинской подпольной организации.

ВОПРОС. Почему эти купчие оказались среди ваших личных вещей, а не в архиве МГБ?

ОТВЕТ. При обсуждении результатов проведенных обысков эти купчие и многие другие документы были признаны не представляющими интереса для следствия по делу о гибели подпольной организации. Было принято решение их уничтожить. Это было поручено мне.

ВОПРОС. Почему вы их не уничтожили?

ОТВЕТ. Я затрудняюсь на это ответить.

ВОПРОС. Отвечайте на вопрос.

ОТВЕТ. Я решил сохранить их, так как они каким-то образом связывали меня с Агнией Штейн.

ВОПРОС. Каким образом эти бумаги, принадлежавшие Альфонсу Ребане, могли связывать вас с гражданкой Штейн?

ОТВЕТ. Я не могу этого объяснить. Я просто чувствовал, что, если уничтожу их, порвется последняя ниточка, которая соединяет меня с Агнией.

ВОПРОС. Обвиняемый Мюйр, вы продолжаете упорствовать в отрицании своих преступлений.

ОТВЕТ. Я не совершал никаких преступлений. Мне не в чем признаваться.

ВОПРОС. Следствие излагает вам свою версию. В 1940 году Альфонс Ребане, являясь агентом гитлеровского абвера, перешел на подпольное положение, имея задание организовать сопротивление советской власти в Эстонской Советской Социалистической Республике. С помощью своей любовницы и сообщницы Агнии Штейн он завербовал вас и приказал войти в доверие к вашему отцу и к другим руководящим работникам НКВД. За это он пообещал вам часть недвижимости, которую приобрел накануне войны. Выполняя его приказ, вы выдали гестапо таллинских подпольщиков, не пощадив при этом даже своего отца, известного эстонского революционера Феликса Мюйра. Опасаясь, что ваша гнусная роль в этом будет выявлена оставшимися в Таллине подпольщиками, вы инсценировали свой побег и переход через линию фронта. Во время прохождения службы в Красной Армии в качестве командира заградотряда вы безжалостно расстреливали из пулеметов бойцов и командиров Красной Армии под тем предлогом, что они хотят отступить. В марте 1945 года, зная, что конец войны неизбежен и опасаясь, что ваше предательство будет обнаружено, вы сделали попытку перебежать к немцам с тем, чтобы в дальнейшем остаться на Западе, но не смогли этого сделать, так как были ранены в спину неизвестным красноармейцем, понявшим ваши намерения. Только из-за сложной обстановки на фронте вам удалось избежать разоблачения и укрыться в госпитале. После излечения и возвращения в Таллин вы продолжили свою подрывную деятельность. Вам предлагается рассказать о ней самому.

ОТВЕТ. Я не могу поверить, что можно так истолковать факты. Я ни в чем не виноват.

ПРОТОКОЛ ДОПРОСА

обвиняемого Мюйра М.

21 июня 1948 г.

ВОПРОС. Намерены ли вы дать правдивые показания о своих преступлениях?

ОТВЕТ. Я не совершал никаких преступлений.

ПРОТОКОЛ ДОПРОСА

обвиняемого Мюйра М.

23-26 июня 1948 г.

ВОПРОС. Вы продолжаете упорствовать в нежелании разоружиться и правдиво рассказать о своей преступной деятельности?

ОТВЕТ. Я не вел никакой преступной деятельности.

ПРОТОКОЛ ДОПРОСА

обвиняемого Мюйра М.

12 сентября 1948 г.

ВОПРОС. Намерены ли вы дать следствию правдивые показания о своих преступлениях?

ОТВЕТ. Да, я намерен дать следствию правдивые показания о своих преступлениях.

ПОСТАНОВЛЕНИЕ ОСОБОГО СОВЕЩАНИЯ ПРИ МГБ СССР

от 24 марта 1949 г.

Гр. Мюйра Матти признать виновным по ст. 136 пп. «в», «е», ст. 193-17 п. «б», ст. 58-1 п. «б». Определить наказание в виде высшей меры социальной защиты — расстрела.

Исполнение приговора отложить до особого распоряжения…

* * *

Приговор Особого совещания был объявлен осужденному Мюйру в марте 1949 года. Через пятьдесят лет, в марте 1999 года, начальник оперативного отдела Управления по планированию специальных мероприятий генерал-майор Константин Дмитриевич Голубков откинулся к высокой спинке офисного кресла, крепко потер глаза, растер сухими ладонями лицо и подумал, что очень плохо, к сожалению, поставлено преподавание истории в российских школах и в высших учебных заведениях. И это неправильно. Потому что ничто не может дать россиянину такого мощного заряда социального оптимизма, как знание истории своей родины. А без социального оптимизма невозможно построение демократического общества, основанного на принципах социальной справедливости, уважения прав человека и равенства всех перед законом, чтоб вы сдохли.

Ксерокопия архивного дела была четкой, но текст оригинала от полувекового лежания в хранилище выцвел, почерк секретарей следчасти МГБ тоже не отличался особой разборчивостью, приходилось все время напрягать зрение. Но не это помешало генералу Голубкову сразу вникнуть в существо этого старого следственного дела, найденного в спецхране Лубянки сотрудниками информационного центра УПСМ. Не давал покоя странный телефонный звонок Пастухова из аэропорта Мюнхена.

В первом телефонном разговоре, из Аугсбурга, Пастухов сообщил, что гроб эсэсовца оказался пустым и они ждут приезда Янсена. А на вопрос, что они намерены предпринять, ответил, что решили пока не предпринимать ничего, а сначала узнать, что предпримет Янсен.

Голубков одобрил это решение. В комбинации, которую реализовали национал-патриоты, было одно темное пятно, которое очень его тревожило: контракт на охрану Томаса Ребане, который Янсен заключил с ребятами Пастуха.

Сто тысяч долларов наличными — такими суммами просто так не разбрасываются. Янсену для чего-то нужно было привязать их к Томасу. Для чего?

Результаты эксгумации, совершенно неожиданные сами по себе и наводящие на множество размышлений, ставили крест на планах национал-патриотов устроить из похорон эсэсовца политическое шоу, грозившее обернуться большой бедой для десятков тысяч людей. Трудно было предположить, что Янсен с этим смирится. В такой ситуации извлекается все припрятанное про запас оружие. И если оно у Янсена было, а Голубков в этом не сомневался, то ему придется пустить его в ход.

Второй звонок Пастухова, которого генерал Голубков с нетерпением ждал, раздался только через два дня. Пастухов сухо и даже, как показалось Голубкову, неприязненно сообщил, что приказ получил и вынужден его выполнить. А на недоуменный вопрос Голубкова, о каком приказе он говорит, довольно долго молчал, а потом сказал, что объявили посадку на их рейс, и прервал связь.

Все это было очень странно. Голубков набрал номер мобильного телефона Пастухова, но получил сообщение, что абонент недоступен. Через четыре с половиной часа, когда самолет Люфтганзы уже наверняка приземлился в Таллине, повторил вызов. Тот же эффект. Еще через час. То же. Пастухов намеренно не выходил на связь. И никаких объяснений этому не было.

В кабинет Голубкова заглянул начальник Управления генерал-лейтенант Нифонтов, заполнив своей рослой фигурой дверной проем. Молча взглянув на раскрытую перед Голубковым папку и оценив его задумчивую позу, кивнул:

— Потом зайди.

Голубков вернулся к архивному делу — будто перенесся в послевоенную Москву.

Стилистика протоколов его не удивляла. В НКВД, а позже в МГБ, существовало четкое разделение труда. Одни следователи, «забойщики», выбивали из арестованных показания, а другие, «литераторы», оформляли так называемые обобщенные протоколы. Один из них, полковник госбезопасности Лев Шейнин, даже был членом Союза писателей, его пьесы шли в московских театрах.

В первой паре следователей, допрашивавших Мюйра сразу после ареста, полковник Лихарев был «забойщиком», а полковник Гроверман «литератором». То же было и во второй паре: «забойщик» майор Шишкин и «литератор» старший лейтенант Фролов. Правда, квалификация этих «литераторов» была не такой, чтобы из них получились писатели. Из Гровермана уж точно не получился. Он был арестован в 1951 году вместе с министром госбезопасности генерал-полковником Абакумовым по обвинению в заговоре с целью захвата власти, 19 декабря 1954 года приговорен к расстрелу и в тот же день расстрелян одновременно со своим шефом и группой товарищей, полковников-важняков из Следственной части МГБ СССР, среди которых был и допрашивавший Мюйра «забойщик» полковник Лихарев.

Удивляло другое. Почему на первые два допроса Мюйра, проведенные сразу после его ареста, были брошены главные силы Следственной части? Два полковника, старших следователя по особо важным делам, ночью допрашивают только что арестованного молодого эстонца. И допрашивают о таких деталях его частной жизни, о такой, в сущности, ерунде, что даже самому Мюйру это показалось странным.

Значит, не ерунда?

После первых двух допросов, проведенных Лихаревым и Гроверманом, Мюйра три месяца держат в одиночке, а потом отдают костолому Шишкину, чтобы тот выбил из него нужные показания. Нужные, чтобы подвести его под расстрел. Значит, он стал не нужен? После того, как на первых допросах рассказал то, что рассказал.

А что он, собственно, рассказал?

Опытный глаз Голубкова без труда разделил все вопросы на три группы.

Первая группа вопросов носила проверочный характер. Любой разведчик, вживаясь в легенду, обставляется огромным количеством мелочей. Любой контрразведчик прежде всего оценивает их достоверность.

Длинная узкая юбка. Шляпка с вуалью. Цвет шляпки, длина вуали, детали одежды. Как она сняла шляпку и куда ее положила. Как она сняла юбку. До какого места Мюйр проводил Агнию. Все это были вопросы, имевшие целью убедиться в правдивости показаний Мюйра. Наверняка они повторялись еще не раз и не два в тех частях допросов, которые не были включены в обобщенные протоколы. И при анализе сравнивались в поиске нестыковок. Любое, даже самое ничтожное несовпадение в показаниях означало бы, что Мюйр врет.

Вторая группа вопросов очевидно преследовала получение информации об Агнии Штейн. Не об Альфонсе Ребане и его отношениях с Агнией Штейн, что было бы естественно. Нет, об Агнии Штейн и ее отношениях с Мюйром.

И наконец третья группа вопросов: об Альфонсе Ребане. В этой группе был только один вопрос: «Знал ли Альфонс Ребане, что Агния Штейн собирается идти к вам?»

И все? О главном фигуранте сюжета?

Тот-то и оно, что все.

А вот тут и у генерала Голубкова начинались вопросы.

Почему двум полковникам-следователям отношения Мюйра с этой девушкой показались более важными, чем то, что он изложил в своей докладной на имя министра МГБ Абакумова? А изложил он вполне реальный план вербовки начальника разведшколы Альфонса Ребане.

Почему никто не заинтересовался этим планом?

Вернее, так: почему начальник оперативного отдела и начальник управления Эстонского МГБ сначала горячо заинтересовались планом Мюйра, а потом, запросив Москву, не просто потеряли к нему всяческий интерес, но и в приказном порядке запретили Мюйру заниматься этой темой?

Ответ на все эти вопросы был только один: потому что к тому времени, когда молодой эстонский оперчекист Матти Мюйр взял след своего давнего врага и соперника и предложил план вербовочного подхода к нему, начальник разведшколы Альфонс Ребане давно уже был завербован и работал на советскую госбезопасность.

И никакого другого ответа не было.

Голубков даже головой покачал, представив, какой переполох поднялся в Москве, когда тщательно законспирированный агент Альфонс Ребане сообщил в Центр о странном письме, которое он получил через пастора местной церкви.

Вероятно, посланца Мюйра органы так и не вычислили. Иначе все сразу стало бы ясно. И вышли на Мюйра только после того, как он сунулся в оперативное сопровождение диверсанта. И обошлись с ним, нужно признать, довольно гуманно, если это понятие вообще применимо к тем временам, когда любовь к человечеству не включала в себя любовь к человеку, а скорее наоборот. Могли ведь сразу посадить или даже устроить несчастный случай со смертельным исходом, что было бы, конечно, самым простым выходом из положения. Но нет, сначала попытались образумить, запретили заниматься Альфонсом Ребане, но этим лишь подогревали его азарт. И только потом, когда поняли, что ничем его не остановить, пришлось посадить. А что делать? Сам напросился. Ну, а когда посадили, тут уж процесс пошел по накатанной колее.

Начальнику ОЛП МВД СССР,

г. Владимир

10 октября 1951 г.

Прошу объявить з/к МЮЙРУ М., 1921 г.р., что его дело Прокуратурой СССР проверено. Ходатайство МЮЙРА М. о пересмотре его дела удовлетворено частично. Решением Военной коллегии Верховного Суда СССР от 3 октября 1951 г. мера наказания изменена с расстрела на 25 лет лишения свободы.

Заместитель Прокурора СССР

генерал-лейтенант юстиции Чинцов.

СЕКРЕТАРЮ ЦК КПСС

тов. ХРУЩЕВУ Н.С.

от з/к лагучастка 121 «Норильлага»

МЮЙРА М.

ЗАЯВЛЕНИЕ

Опубликованный в газете «Правда» Указ Президиума Верховного Совета СССР о разоблачении банды Берии заставляет меня обратиться к Вам с ходатайством о пересмотре моего дела.

21 марта 1948 года я был арестован по ложному обвинению в измене Родине, шпионаже и контрреволюционной деятельности. 24 марта 1949 года Особое совещание при МГБ СССР заочно приговорило меня к высшей мере на основании показаний, полученных от меня следователями МГБ путем систематических избиений, пыток многосуточной бессоницей, помещением в карцер с холодильной установкой и другими средствами физического воздействия. После объявления приговора из Внутренней Тюрьмы МГБ СССР меня перевели в Лефортово, а через год — во Владимирскую тюрьму, где я ожидал приведения приговора в исполнение.

В октябре 1951 года, после того как был снят с работы и арестован бывший Министр МГБ СССР Абакумов, подручный тогда еще не разоблаченного врага народа Берии, решением Военной коллегии Верховного суда СССР расстрел мне был заменен лишением свободы сроком на 25 лет, и я был этапирован в «Норильлаг», где и нахожусь в настоящее время.

В материалах моего дела находятся мои докладные записки на имя бывшего Министра МГБ СССР Абакумова, где я разоблачаю врагов советской власти, окопавшихся в МГБ Эстонской ССР. Подробные показания я дал и на первых допросах. Тогда я не понимал, почему следователи МГБ игнорируют мои обвинения, основанные на фактах, а путем пыток и истязаний добиваются от меня самооговора. Теперь, когда враги народа Берия, его сообщник Абакумов и другие полностью разоблачены, мне стало ясно, что руководящие работники госбезопасности Эстонии состояли с Абакумовым и Берией в преступном сговоре, и последние покрывали их, затыкая мне рот.

В связи с вышеуказанным я требую:

1. Немедленного освобождения меня из заключения и полной реабилитации.

2. Восстановления в рядах КПСС.

3. Возвращения мне воинского звания «капитан» и восстановления на прежней должности.

4. Возвращения всех боевых наград, кроме ордена Красной Звезды, который я получил из рук предателя и врага народа Абакумова, не зная, что он предатель и враг народа.

5. Возвращения моей жилплощади и незаконно конфискованного имущества.

г. Норильск,

15 августа 1953 г.

ВЫПИСКА ИЗ ОПРЕДЕЛЕНИЯ ВОЕННОЙ КОЛЛЕГИИ ВЕРХОВНОГО СУДА СССР

от 18 апреля 1954 г.

Уголовное дело по обвинению гр. Мюйра М., 1921 г.р., прекратить по п.5 ст.4 УПК РСФСР…

Пункт пятый статьи четвертой Уголовно-процессуального кодекса РСФСР означал: за отсутствием состава преступления.

Да, все было ясно. И то, что это рядовое в общем-то дело шло под грифом «Особая папка» — в категории документов высшей степени секретности. И то, что смертный приговор Мюйру в октябре 1951 года был заменен двадцатью пятью годами лагерей. Сам он связывал это с тем, что незадолго до этого был снят с работы и арестован Абакумов. Для генерала Голубкова была очевидна другая связь: в сентябре 1951 года в предгорьях Альп из-за неисправности рулевого управления сорвался в пропасть автомобиль «фольксваген-жук», за рулем которого находился Альфонс Ребане. Мюйр перестал представлять собой опасность, его ретивость уже не могла привести к невольной расшифровке глубоко законспирированного агента Первого Главного Управления МГБ.

В сущности, Мюйра уже тогда могли бы освободить, но это было как-то не в духе времени. И только в 54-м году, в первой волне реабилитаций, последовавших за смертью Сталина, с него сняли все обвинения и выпустили на свободу.

И если все это так, а Голубков примерно на девяносто пять процентов был уверен, что это так, то тайна пустого гроба на кладбище города Аугсбурга переставала быть тайной. Альфонс Ребане и не мог лежать в этом гробу, потому что в тот момент, когда гроб опускали в могилу, он находился на пути в Москву. Или даже уже был в Москве.

Советская разведка сработала четко: не стали дожидаться, когда Альфонса Ребане уберут англичане. Схема вывода оказавшегося в опасности агента не отличалась особой оригинальностью, но была надежной. Сработала она и на этот раз.

Для чего Альфонс Ребане был нужен в Москве? Для генерала Голубкова тут не было никакого вопроса. Ребане знал намного больше того, что мог передавать из Йоркшира с помощью радиопередатчика или через связников. Человек, который шесть лет был начальником разведшколы и возглавлял эстонское сопротивление, был бездонным кладезем ценнейшей разведывательной информации.

Судьба агента после эксфильтрации зависела от того, каким было его возвращение с холода. Полковник Абель, которого обменяли на американского пилота самолета-шпиона «U-2» Пауэрса, стал в СССР, как он сам говорил, экспонатом в музее боевой славы советских чекистов. Та же судьба постигла Кима Филби. Если же агента удавалось вернуть на родину до его разоблачения, он продолжал работу в центральном аппарате Лубянки, а чаще становился преподавателем в академии КГБ и до выхода на персональную пенсию передавал свой опыт будущим разведчикам.

Штандартенфюрер СС Альфонс Ребане, командир 20-й Эстонской дивизии СС, оставившей кровавый след в Прибалтике, в Новгородской и Псковской областях, вряд ли мог рассчитывать на персональную пенсию. Участь его была предрешена независимо от того, какую пользу он принес в качестве агента. Но прежде, чем списывать его, из него должны были выжать всю информацию, которую он успел накопить. Всю, до последней мелочи. А эта работа могла занять многие месяцы.

Но.

Уже неделю, после сообщения Пастуха о его разговоре с Мюйром в Тоомпарке, в котором тот рассказал, что завербовал Альфонса Ребане накануне войны, сотрудники информационного центра УПСМ работали в архивах ФСБ на Лубянке. И не обнаружили никаких следов дела Ребане. А оно обязательно должно быть. Агентурное. Или следственное. В НКВД-МГБ никогда не терялась ни одна бумажка. А тут не об одной бумажке шла речь. Сколько сообщений за шесть лет передал Альфонс Ребане из Йоркшира? Сотни. А протоколы его показаний после эксфильтрации наверняка занимали не один том. Уничтожить дело не могли, «особые папки» хранят вечно. И все-таки дела не было. Почему?

С этого главного вопроса для генерала Голубкова и начинались те самые пять процентов неясностей. Все это казалось мелочью. Но в контрразведке мелочей не бывает.

Орган, на котором начальник разведшколы Альфонс Ребане играл по понедельникам в местном костеле. По утрам. В понедельник утром в костелах не служат. Значит, играл для себя. Где и когда он научился играть на органе?

Еще перед отлетом в Аугсбург Пастухов переслал в Москву несколько документов, относящихся к Альфонсу Ребане. Голубков достал их из сейфа и внимательно просмотрел. Среди них была ксерокопия информационной справки о Ребане, подготовленной отделом Джи-2 Главного штаба Минобороны Эстонии по приказу командующего Силами обороны генерал-лейтенанта Кейта. К справке был приложен сканированный на компьютере старый снимок эсэсовца — парадный, сделанный в Мюрвик-Фленсбурге после награждения его Рыцарским крестом с дубовыми листьями.

В справке было:

«Родился в 1908 году в Таллине в семье оптового рыботорговца. В 1929 году с отличием окончил Высшую военную школу в Таллине, службу начал лейтенантом в 1-м полку армии Эстонской буржуазной республики».

И никаких упоминаний о музыкальном училище или где еще могут учить играть на органе. Ничего не было об этом и в отчете Пастухова о его разговорах с Мюйром и с кинорежиссером Мартом Кыпсом, который во время работы над сценарием фильма «Битва на Векше» занимался изучением биографии Ребане. И уж такую примечательную деталь он бы, наверное, не пропустил.

Может быть, на органе можно научиться играть самому? Но это же, черт возьми, не гармошка! Странное дело.

Второй странностью была Роза. Дочь Альфонса Ребане и Агнии Штейн. В письменных показаниях Мюйра — ни тени сомнений: «Уже в своем восьмилетнем возрасте она была поразительно похожа на Агнию». Если эта девочка была поразительно похожа на Агнию, Альфонс Ребане узнал бы ее на фотографии с первого взгляда. Но вопросы следователей МГБ выглядели так, будто само существование дочери Альфонса Ребане и Агнии Штейн было для них новостью. А тогда на какой же крючок подцепили этого эсэсовца?

Подписка о сотрудничестве? Очень сомнительно. О ней он наверняка рассказал в гестапо при поступлении в вермахт. А позже наверняка проинформировал англичан. Нет, единственным рычагом для результативного вербовочного подхода к Альфонсу Ребане была только его дочь. Подписка таким рычагом быть не могла.

Но куда эта чертова подписка делась?

Была и еще одна неясность, которая вызывала недоумение Голубкова. Среди присланных Пастуховым документов была ксерокопия завещания Альфонса Ребане на русском языке. Реквизиты нотариуса, место и время составления завещания и имя наследника были тщательно затушеваны черным фломастером.

Пастухов сообщил, что эту ксерокопию Мюйр передал Томасу Ребане, когда предложил ему купить купчие его деда.

Кроме пятидесяти тысяч долларов, которые Мюйр потребовал за купчие, он хотел получить и половину всего наследства Альфонса Ребане. Это завещание было гарантией того, что Томасу придется пойти на это. Мюйр дал понять, что в противном случае он передаст завещание законному наследнику, и Томасу не достанется ничего.

Резонно было предположить, что завещание сделано Альфонсом Ребане незадолго до войны, уже после вхождения Эстонии в состав СССР. В этом случае он мог завещать свою недвижимость Агнии Штейн или кому-нибудь из своих родственников. Если же завещание составлено после эксфильтрации Ребане в Москву в сентябре 1951 года, тогда непонятно, о каком имуществе идет речь. Не мог же он в то время всерьез считать, что советская власть хоть когда-нибудь рухнет и его купчие обретут цену. В 1951 году советская власть казалась вечной.

Для Голубкова было важно не то, кому завещал эсэсовец свою недвижимость. Кому бы он ее ни завещал, она не достанется никому. Купчие исчезли, вопрос снят. Важно было другое: когда и где составлено это завещание. Это помогло бы зафиксировать во времени и пространстве фигуру этого эсэсовца, ускользающую, как тень.

Голубков взял трубку внутреннего телефона и вызвал к себе начальника информационного центра подполковника Олега Зотова. Он был из поколения компьютерных фанов, которые даже с соседом по лестничной клетке общаются через Интернет.

История цивилизации начиналась для этих ребят с изобретения персонального компьютера. К бумажным носителям информации они относились, как к берестяным грамотам, а людей, которые не знают, что такое ассемблер и дебагер, не говоря уже про винчестер, и за гомо сапиенс не считали.

Генералу Голубкову что ассемблер, что дебагер были одна холера, а винчестером он считал охотничий карабин и этого не скрывал. Но его подполковник Зотов, хоть и с некоторыми оговорками, все же причислял к гомо сапиенс, отдавая должное его памяти, которая по избирательности и быстродействию иногда даже превосходила машины высшего класса, какими был оборудован информационный центр УПСМ.

— Ничего не нашли, — вваливаясь в кабинет Голубкова, с порога объявил Зотов, тут же плюхнулся в кресло и поспешно закурил. Понятное дело: коль уж пришлось оторваться от компьютера, так хоть покурить, потому что в информационном центре курить категорически запрещалось — машины этого, видите ли, не любят. — Весь спецхран перерыли. Дела Альфонса Ребане нет.

— Есть, — возразил Голубков. — Его не может не быть. Плохо искали. Сколько твоих людей работает в архиве?

— Двое.

— Подключи еще пару человек. Даже трех. Возьми у аналитиков, скажи: я приказал.

— Да кого искать-то, Константин Дмитриевич?! — слегка даже обиделся Зотов. — Нет такой фамилии. Ни в регистрационных книгах, нигде! А в компьютерную базу данных они свои архивы не перевели. Живут, конкретно, как при царе Горохе!

— Фамилии может не быть, — подтвердил Голубков. — А человек был. Значит, есть и его дело. А где искать, подскажу. Особо важные заключенные шли под номерами. Была в те годы такая практика.

— Что значит под номерами? — проявило дитя компьютерной эры снисходительный интерес к истории своей родины.

— То и значит. Фамилия на делах не ставилась, ставился только номер камеры. Например, под номером сорок три в Лефортовской тюрьме сидела Жемчужина, жена Молотова.

— Какого Молотова? Того самого Молотова?

— Да, того самого. А под номер сто пятнадцать — жена Калинина.

— Всесоюзного старосты?!

— Всесоюзного старосты. Под номером тридцать четыре — жена Поскребышева, личного секретаря Сталина.

— А сам Поскребышев?

— Что сам Поскребышев?

— Он тоже сидел?

— Да. В приемной Сталина.

— Это круто, — оценил подполковник Зотов. — А кто еще?

— Под номером пятнадцать в Матросской тишине числился министр госбезопасности генерал-полковник Абакумов, которого Сталин посадил по доносу подполковника Рюмина, — продолжал Голубков просвещать молодое поколение российских контрразведчиков. — А под номером пять сидел сам Рюмин. Там же, в Матросской тишине. И так далее. Вот и просмотрите все номерные дела.

— Вы думаете, что наш фигурант котировался наравне с министром госбезопасности? — усомнился Зотов. — С чего?

— В самом деле, с чего? — повторил Голубков. — Не знаю. А интересно. Нет?

— Пожалуй, — согласился Зотов. — Да, любопытно.

Голубков открепил от служебной записки об Альфонсе Ребане снимок эсэсовца и передал его Зотову:

— Размножь и раздай ребятам. Пусть начнут с тюремных архивов. Внутренняя тюрьма Лубянки, Лефортово, Матросская тишина.

— Бутырка?

— Нет. В Бутырку политических не сажали. А особо секретных — тем более.

— Но если он был таким секретным, то в деле и снимка может не быть, — предположил Зотов.

— Может. Но обязательно есть отпечатки пальцев и словесный портрет. Отпечатки нам ни к чему, не с чем сравнивать. А словесный портрет может вывести на него.

— Что такое композиционный портрет, знаю. Фоторобот. А что такое словесный портрет? Что-то читал. Ломброзо, да?

— Бертильон.

— Бертильон?

— Не вникай, — посоветовал Голубков. — Древние греки — они все одинаковые.

Он взял снимок Ребане и положил перед собой. Кивнул:

— Записывай. «Рост — высокий. Телосложение — худое. Плечи — покатые. Волосы — светлые. Лицо — вытянутое. Лоб — высокий. Брови — прямые, низкие. Глаза — светлые. Нос — средний, прямой. Рот — прямой. Губы — тонкие. Верхняя губа — четкая». Вот это и есть словесный портрет.

Зотов внимательно рассмотрел снимок эсэсовца, потом перечитал свои записи и озадаченно покачал головой:

— По такому портрету в жизнь никого не узнаешь.

— По словесному портрету людей не узнают, а идентифицируют. По совокупности признаков.

— Врубился. Совокупность признаков — это уже поисковый критерий. Годится. Скажите, Константин Дмитриевич, сколько может быть этих номерных дел?

— Много, Олег. Много.

— Надо же. Веселые были времена.

— Да, скучать тогда не давали. Но есть возможность сузить сектор поисков. Ищите среди заключенных, поступивших с сентября пятьдесят первого года.

— С сентября пятьдесят первого? — удивился Зотов. — Но в сентябре пятьдесят первого года наш фигурант переместился в пространство, так сказать, виртуальное.

— Куда бы он ни переместился, его нужно найти.

— Так-так-так. Ишь ты. Найдем, Константин Дмитриевич. Я займусь этим сам.

— Об этом я и хотел тебя попросить.

— Попросить?

— Ну да.

— А приказать?

— Мне нужно, чтобы ты это сделал. А не доложил, что сделано все возможное. Есть разница?

— Есть, — признал Зотов.

— И еще, — добавил Голубков. — Эту работу нужно сделать очень быстро. Как можно быстрей. Пока наших людей пускают в спецхран.

— А что, могут закрыть доступ?

— Могут.

— Ясно. Все ясно, — покивал Зотов. — Надо же. А кто-то из великих сказал: «Человечество, смеясь, расстается со своим прошлым». Даже помню кто. Карл Маркс. Который написал «Капитал».

— Он пошутил, — буркнул Голубков. — Человечество никогда не расстается со своим прошлым.

Зотов ушел. Голубков вызвал помощника и приказал отправить ксерокопию завещания эсэсовца в научно-технический отдел с заданием восстановить замазанный текст. Но основные надежды он все-таки возлагал на изыскания подполковника Зотова и на его ребят в архивах Лубянки. Обязательство Альфонса Ребане о сотрудничестве с НКВД не могло исчезнуть, если оно было. А оно, судя по всему, было. И его нужно найти.

Голубков убрал архивные документы в сейф и поднялся из-за стола. Но прежде чем выйти из кабинета, набрал номер мобильного телефона Пастухова.

Он знал, что первый вопрос, который задаст ему начальник Управления, будет:

— Дозвонился?

И тогда Голубков сможет повторить фразу, которую слышал сегодня весь вечер:

— Абонент недоступен.

Почему-то Голубков был уверен, что эту фразу услышит он и сейчас.

Эту фразу он и услышал.

Но генерал-лейтенант Нифонтов не спросил ни о чем. Он сделал знак Голубкову подойти к его письменному столу и показал на экран компьютера:

— Только что поступило.

Голубков прочитал:

«Наш источник в штаб-квартире НАТО в Брюсселе сообщает: благодаря утечке информации из Генштаба РФ здесь стало известно, что общевойсковые учения российских вооруженных сил „Запад-99“, ранее запланированные на середину июля с.г., переносятся на вторую половину марта. Эксперты Военного комитета НАТО высказывают предположение, что изменения в сроках проведения учений могут быть связаны с какой-то крупномасштабной военно-политической акцией России в Прибалтике».

Глава четвертая

Жизнь хороша, как утро без похмелья.

Но немножко скучноватая.

Времени, конечно, становится больше. Даже удивительно, как много свободного времени образуется, когда днем не нужно думать, где и с кем немножко выпить вечером, а утром не нужно вспоминать, где и с кем немножко выпивал вчера. Но куда его девать, это свободное время?

Этот вопрос стал для Томаса Ребане актуальным не сразу. Поначалу он был погребен под обилием новых впечатлений, связанных с поездкой в Германию. Эти голенастые стюардессы Люфтганзы, такие Zehenspitzen[12] в мини-юбочках и красных пилотках. Эти величественные Альпы. Этот южно-баварский Аугсбург, возникший на месте римского военного лагеря, после которого древний Таллин казался какой-то, прости господи, новостройкой.

А таинственные витрины стрип-баров на Шпиллерштрассе с их манящими огнями и волнующим движением теней на прозрачных портьерах? Внутрь, к сожалению, так и не удалось заглянуть из-за краткости пребывания в Аугсбурге и из-за насыщенности программы обязательными мероприятиями вроде встреч с мэром Мольтке, выбора и покупки гроба, а также из-за ответственной, хоть и неприятной обязанности присутствовать на ночном раскапывании могилы.

Томасу смерть как не хотелось тащиться ночью на кладбище. Прямо с души воротило. Ночь дана человеку для любви. Или для веселья. На худой конец — для сна, но вовсе не для земляных работ в царстве мертвых. Он сделал попытку отбояриться от этого дела, сославшись на то, что грубая материалистическая процедура эксгумации может нанести ему, лютеранину, воспитанному в традициях почитания покоя усопших предков, глубокую душевную травму. Но Сергей Пастухов сказал, что без него эта процедура невозможна, так как Томас является лицом юридическим, попросту говоря — грузополучателем. А поскольку с Пастуховым почему-то никогда не спорил ни покладистый Муха, ни даже своенравный Артист, Томасу пришлось подчиниться.

И как чувствовал, что из этого не выйдет ничего хорошего.

Результаты эксгумации ошеломили Томаса до такой степени, что он даже забыл, что его впечатления от Германии будут ущербными, если он все же не проведет вечерок в немецком стрип-баре.

Donnerwetter![13] Этот неожиданно возникший в его жизни дедуля был очень беспокойным человеком. Так, очень. Совершенно неугомонным. Это было даже как-то не по-эстонски.

Ну хорошо, вовремя подсуетился и накупил недвижимости. Бизнес есть бизнес, иногда человеку полезно заняться бизнесом. Ну, воевал, все воевали, кто за тех, кто за этих, потому что негде было отсидеться, могли запросто шлепнуть. Хоть те, хоть эти. Ну, руководил в Англии разведшколой. Занятие не самое безобидное, но выбора, видно, не было. Ладно, помер. Ну так и лежи себе, как все нормальные люди. Так и этого нет. Это же надо суметь через пятьдесят лет после своей смерти поставить на уши всю Эстонию! А потом преподнести и этот сюрприз в виде пустого гроба.

А в какое положение он поставил своего внука? Как он теперь будет выглядеть в глазах эстонской общественности?

И все это после того, как Томас принял на свои плечи, хоть и не без некоторого сопротивления, груз исторической ответственности за нелегкое прошлое своего народа, о чем и заявил в интервью агентству «Рейтер». Очень удачно его пресс-секретарь Рита Лоо вставила слова профессора истории, премьер-министр Эстонии Марта Лаара, написавший в сборнике «Очерки истории эстонского народа»: «Эстонцев не вдохновляла принадлежность к СС». Все-таки умеют эти профессора истории так упаковать свою мысль, что до смысла сразу и не доберешься. Ну не вдохновляла эстонцев принадлежность к СС. Да, воевали они в 20-й Эстонской дивизии СС, никто и не говорит, что не воевали. Но — без вдохновения. Как бы отбывали повинность.

И что теперь? Сложить с себя это бремя ответственности и снова стать тем, кем был до этого, то есть в общественно-политическом смысле никем?

Томас очень надеялся поиметь что-нибудь с исторической миссии, которую возложила на его хрупкие плечи муза истории Клио. Но недаром он еще со времен своей недолгой учебы на историческом факультете Тартуского университета невзлюбил эту древнегреческую паскуду. И тут она преподнесла ему большую подлянку.

В детстве, которое Томас провел на хуторе на острове Сааремаа в доме деда и бабки по материнской линии, он очень любил приезжать на велосипеде на соседнюю пристань на оконечности мыса Сырве и подолгу сидеть на песчаном косогоре, глядя на проплывающие корабли. Пристань была маленькая, захолустная, с моторками местных жителей у причала. Всего раз в сутки сюда заворачивал пассажирский катер из Кингисеппа, а суда побольше и близко к берегу не подходили, шли мимо. Танкеры и сухогрузы никаких особых чувств у Томаса не вызывали, но когда появлялись белоснежные, будто бы выплывшие из сказки, круизные теплоходы, расцвеченные флажками днем и огнями вечером, сердце его сжималось, он весь обращался в слух, впитывая доносившиеся звуки музыки и таинственный женский смех. А когда они истаивали в белесом балтийском горизонте, оставалось щемящее чувство утраты.

Так и теперь, осознав свое положение, Томас ощутил себя так, будто его высадили с круизного теплохода на захолустную пристань, теплоход уходит, унося праздник, а он стоит в одиночестве на размокшем косогоре под хмурым чухонским небом и сиротским дождем.

За что?!

Томас чувствовал себя незаслуженно и совершенно несправедливо обиженным. Эту обиду он и высказал Янсену, который на следующее утро после своего ночного посещения кладбища вызвал его к себе в гостиницу возле ратуши.

— Господин Янсен, — сказал ему Томас, стараясь держаться в рамках. — Я вполне согласен с писателем Яном Каплинским, который сказал, что Эстония слишком маленькая страна и поэтому ей приходится заполнять свой пантеон разным говном. Но все-таки в другой раз, когда вы будете предлагать кому-нибудь роль внука национального героя, вы уж сначала получше разберитесь с этим героем. Тогда вы не поставите в глупое положение человека, который вам доверился.

— В другой раз я буду получше выбирать внука, — раздраженно парировал Янсен. — Сядьте и слушайте. По согласованию с посольством России мы откорректировали программу мемориальных мероприятий. Ранее предполагалось, что гроб с останками мы провезем от Валги до Таллина на орудийном лафете, но решили эту часть сократить. Гроб будет доставлен на микроавтобусе в Валгу, а оттуда на катафалке в Таллин. Там и пройдет вся торжественная церемония.

— Господин Янсен, это кощунственно! — заявил Томас. — Ваш цинизм заставляет меня пересмотреть мое отношение к Национально-патриотическому союзу. Он и раньше, если честно сказать, не вызывал у меня особых симпатий. Ваши идеи попахивают шовинизмом. Да, господин Янсен, шовинизмом. Потому что противопоставлять одну нацию другой нации — это и есть шовинизм. А мы знаем, к чему он приводит. Он приводит к расизму. А расизм приводит к фашизму. А фашизм в конце концов терпит крах и заканчивается коммунистической диктатурой. Вот к чему ведет ваша этническая демократия!

— Ничего не понимаю, — сказал Янсен. — О чем это вы? С чего вдруг вас занесло в эти философские дебри?

Его снисходительная насмешливость вывела Томаса из себя.

— Хотите объяснений? — спросил он, с трудом сдерживая негодование. — Извольте. Из истории известно, что римский цезарь Калигула привел в сенат своего коня. Но даже Калигула не стал бы хоронить своего коня на мемориальном кладбище Древнего Рима. А конь, которого, как я понял, вы намерены торжественно похоронить на Метсакальмисту, даже не конь Альфонса Ребане. И вообще не конь, а очень небольшая часть коня. И я в этом участвовать не намерен ни с какого бока, если вы понимаете, что я этим хочу сказать!

— Конь? — переспросил Янсен. — Про какого коня вы говорите?

— Вы считаете меня идиотом? — вконец разобиделся Томас. — Я говорю про кости коня, которые лежат в гробу! Я видел их своими глазами!

— Да? Странно. Очень странно, — проговорил Янсен. — Я вовсе не считал вас идиотом. Напротив, я считал вас умным человеком. По крайней мере, умеющим считать деньги. Но сейчас начинаю в этом сомневаться.

— Деньги? — заинтересовался Томас. — Это любопытный поворот темы. Что вы этим хотите сказать?

— Величие нации состоит в том, как она относится к своему прошлому. К памяти своих героев. С этим-то вы, надеюсь, согласны?

— Господин Янсен, не отвлекайтесь. Вы интересно начали, а теперь сворачиваете в сторону.

— Вовсе нет. На политсовете Национально-патриотического союза мы предварительно обсуждали этот вопрос. И решили, что внук национального героя Эстонии должен вести образ жизни, соответствующий своему высокому статусу. Пожизненная стипендия, скажем, в триста долларов в месяц — как вы думаете, этого хватит?

— Вы шутите? — спросил Томас, имея в виду саму идею такого обсуждения.

Но Янсен воспринял его вопрос более конкретно и, пожалуй, более правильно.

— Четыреста?

— Восемьсот, — сделал встречное предложение Томас и аргументировал его: — Высокий статус — это большие расходы.

— Пятьсот, — подвинулся Янсен.

— Ладно, семьсот, — прогнулся и Томас.

Янсен повторил:

— Пятьсот.

— А если шестьсот?

— Нет.

— Пятьсот пятьдесят, а? Ни вашим, ни нашим.

— Пятьсот и ни цента больше.

— Вам бы заниматься не политикой, а торговлей, — уважительно оценил Томас упорство контрагента. — Уговорили, согласен.

— С чем вы согласны? — удивился Янсен. — Я рассуждаю вообще.

— Что значит вообще? — возмутился Томас. — О деньгах нельзя рассуждать вообще. Деньги — это вам не идеи. Это конкретная вещь. И о них нужно говорить конкретно.

— Но вы же сами сказали, что не намерены в этом участвовать ни с какого бока, — напомнил Янсен. — Я вас правильно понял? Вы еще что-то говорили про какого-то коня.

— Да, говорил, — вынужден был признать Томас. — Про коня римского цезаря Калигулы. Это исторический факт, господин Янсен. Но я не понимаю, какое отношение этот исторический факт имеет к нашему разговору.

— А что же вы видели своими глазами в гробу?

— Я?

— Да, вы. Такой вопрос вам зададут журналисты в аэропорту. Как вы ответите?

— Очень просто. Скажу, что ничего не видел.

— Вот как? Почему?

— А я не смотрел.

— Странно. Почему же вы не смотрели?

— А на что смотреть? Останки и останки.

— И вы полагаете, что такой ответ стоит пятисот долларов в месяц пожизненно?

— Пожалуй, не стоит, — согласился Томас. — Да, вы правы. Не стоит. Ладно, давайте еще раз. Вы спрашиваете: «Что вы видели в гробу?» Так?

— Да, так.

— Отвечаю: «Я ничего не видел».

— Почему?

— Слезы застилали мои глаза.

— Какие, черт возьми, слезы?

— Как это какие? Неужели непонятно? Слезы волнения. От торжественности момента. Слезы волнения застилали мои глаза.

Янсен ненадолго задумался, с неодобрением покачал головой, но все-таки согласился:

— Ладно, пусть будут слезы волнения. Не ахти что, но в общем сойдет. Будем считать, что мы нашли общий язык.

По своей натуре Томас был человеком доверчивым, но вовсе не легковерным. Он прекрасно понимал, что когда речь заходит о бабках, слова вообще ничего не стоят. Сейчас Янсену нужно, чтобы Томас помалкивал. Поэтому он готов наобещать золотые горы. А что будет после того, как отгремит оружейный салют над могилой национального героя? Поэтому Томас решил слегка провентилировать ситуацию.

— С какого времени я буду получать стипендию? — деликатно полюбопытствовал он.

— С того дня, как останки вашего деда будут преданы земле.

— А нельзя ли с того дня, как я стал внуком национального героя? Это было бы как-то естественней.

— Не наглейте, — посоветовал Янсен. — Ваше содержание и так обходится нам в копеечку.

— Что ж, нет так нет, — не без некоторого разочарования проговорил Томас. — Другой бы спорил. А я никогда не спорю. Вы сказали: нет. И я говорю: полностью с вами согласен.

В словах Янсена был резон. Да, был. Что там ни говори, а национал-патриоты пока все оплачивали. Апартаменты в гостинице «Виру», счета в ресторане, «линкольн» с водителем, охрану, пресс-секретаря. Даже на его гардероб не пожалели бабок. Понятно, что они делали это не из любви к Томасу. Просто им нужно, чтобы внук национального героя выглядел, как внук национального героя, а не как привокзальный бомж.

На этом разговор можно было закончить, но у Томаса появился еще один вопрос, который в этой ситуации был очень важным. В сущности, это были проблемы Янсена, но Томас все же решился его задать:

— Скажите, а моя охрана… они тоже?

— Что — тоже?

— Тоже ничего не видели?

— Абсолютно ничего, — отрезал Янсен.

— Почему?

— Потому что слезы волнения застилали их глаза. И вот что еще, Томас Ребане. Поменьше болтайте. Чем меньше вы будете болтать, тем лучше для вас.

Томас не понял, с каких хренов слезы волнения могли застилать глаза этих русских ребят при виде конских костей в гробу эсэсовца, но решил этот вопрос с Янсеном не обсуждать, а при случае задать его Мухе. Случай представился, когда в мюнхенском аэропорту ждали посадки на самолет. Но при первой же осторожной попытке Томаса начать этот разговор обычно доброжелательный и словоохотливый Муха как-то странно, исподлобья, взглянул на Томаса — будто бы откуда-то изнутри его выглянул совсем другой человек — и посоветовал:

— Придержи язык, Фитиль. Придержи. Так будет лучше.

Ну, когда два таких разных человека дают один и тот ж совет, стоит, пожалуй, ему последовать. Тем более что обсуждать эту тему было решительно не с кем. Муха отпал, а у Сергея Пастухова и у Артиста вид был почему-то такой, что к ним было даже как-то боязно подступаться.

В самолете, потрепавшись с хорошенькой немочкой-стюардессой, пощекотав мизинчиком ее коленки и вызвав ее восторженное удивление тем, что он совершенно не пьет алкоголя, так как решил переходить в ислам, Томас достал календарик и зачеркнул в нем очередную цифру. Всего зачеркнутых цифр было целых шесть. Вот он уже сколько не пьет.

Доктор Гамберг, вколовший ему дозу биностина, этого современного аналога морально устаревшего антабуса, разъяснил, что препарат действует год. Значит, осталось ровно триста шестьдесят дней. Потому что следующий, двухтысячный год был, к сожалению, високосным.

Покончив с этим занятием, в котором было что-то исповедальное, Томас откинул спинку кресла и пристроился подремать. Но неожиданно пришедшая ему в голову мысль заставила его едва ли не подскочить.

— Что с тобой? — спросил Муха.

Томас наклонился к нему и жарко зашептал на ухо:

— Слушай, это же хохмочка! Мы же о главном забыли!

— О чем?

— Куда девался дедуля?

Муха засмеялся.

— Молоток, Фитиль, — сказал он. — Сечешь фишку. Но это не хохмочка. Это Хохма.

Он так и произнес это слово — будто с большой буквы.

Таллин встретил сырым ветром, в тугих порывах которого угадывалось дыхание штормящей Балтики. После ухоженного, как музей, Аугсбурга со сверкающими над ним снежными Альпами все казалось каким-то тусклым, серым, не то чтобы совсем мокрым, но будто бы отсыревшим. И люди словно спали на ходу. Трап к самолету подали только минут через двадцать после посадки, а багаж вообще пришлось ждать больше часа.

Несколько дней, проведенных вдали от родины, были, конечно, не тем сроком, чтобы в полной мере ощутить ностальгию, но Томас все же рассчитывал, что возвращение принесет ему больше положительных эмоций. С некоторым волнением он представлял, как у трапа самолета его встретит толпа газетчиков и телевизионщиков, забросает вопросами о тех чувствах, которые он испытал на могиле своего великого предка.

И он ответит, раскинув в сторону руки, как бы обнимая низкое хмурое небо своей отчизны:

— Он мечтал хотя бы один раз вздохнуть воздухом свободной Эстонии. Мы дышим этим воздухом полной грудью. Он не дожил до этой минуты. Мы дожили. Будем это ценить!

Но никаких журналистов у трапа не было. Не было их и в зале VIP. Но что на Томаса подействовало особенно неприятно, так это то, что его не встречала даже его пресс-серетарь Рита Лоо. Он сначала подумал, что они каким-то образом разминулись, но Муха сбегал на подъездную площадку и, вернувшись, сказал, что «линкольн» с водителем ждет, а про Риту водила ничего не знает и не видел ее с того дня, как Томас улетел в Германию.

Что за дела? Где это она изволит гулять? Шеф возвращается из ответственной заграничной поездки, а его даже пресс-секретарь не встречает. Придется уволить. Хотя и немножко жалко. Все-таки фигурка у нее очень даже. И блондинка совершенно натуральная. И на голове у нее волосы тоже очень красивые.

От всех этих мыслей Томас так расстроился, что его даже не обрадовало появление в зале съемочной группы таллинского телевидения. Возглавлял ее высокий рыжий малый с узким красным платком на лбу. Томас не без удивления узнал в нем кинорежиссера Марта Кыпса, постановщика несостоявшегося фильма «Битва на Векше».

Кыпс орлиным взором оглядел зал и с воплем «Вон он!» показал на Томаса, как бы натравливая на него оператора и свору осветителей и ассистенток.

— Свет с боков. Штатив не нужно, снимаем с рук на проходе, — сыпал он энергичной скороговоркой. — Общий план с самолетом подснимем потом. Цветы. Где цветы? Почему нет цветов? Быстро купить цветы!

Одна из ассистенток метнулась к выходу.

— Тюльпанов, семь штук! — крикнул ей вслед режиссер. И только после этого поздоровался с Томасом и спросил: — Ну что, откопали?

И тут же, не дождавшись ответа, радостно заорал Артисту:

— Сенька! Привет! И ты здесь? Какие люди! Господин Пастухов! Господин Мухин! Рад вас приветствовать. Прилетели? Улетаете?

— Прилетели, — ответил Артист. — А ты что тут делаешь?

— Да вот, устроился на телевидение. Жить-то надо, — объяснил Кыпс. — Слушай, Сенька, у меня есть заказ на рекламный ролик. Ты бы подошел. По фактуре. Не хочешь заработать баксов сорок?

— Баксов сорок? — переспросил Артист. — Это серьезное предложение. Нужно подумать. Что рекламируем?

— «Стиморол».

Пастухов и Муха почему-то заухмылялись.

— «Стиморол», — повторил Артист. — Очень интересно. Это такая жвачка, да?

— Ну да, — подтвердил режиссер. — Бабки, конечно, смешные, но дел там на два часа. Пожевать это говно и сказать: «Кайф!» Так это, с чувством: «Ка-айф!» У тебя получится. Как ты на это?

— Спасибо, Марик, — прочувствованно сказал Артист. — Спасибо. Ты меня растрогал этим предложением. Честное слово. Но со временем у меня сейчас напряженка. Так что как-нибудь в другой раз. Вот когда ты соберешься ставить «Гамлета», я бы попробовался на эту роль.

— Гамлета! — протянул Кыпс. — Если бы я знал, как его ставить, давно бы поставил.

— А бабки?

— А что бабки? Я тут недавно понял одну важную вещь. Если будет идея, будут и бабки. Знаете, господин Пастухов, я думал о нашем разговоре, — продолжал он. — Помните, у меня дома, неделю назад? Когда вы расспрашивали меня об Альфонсе Ребане. И когда сказали, что мой сценарий полное говно.

— Я этого не говорил, — возразил Пастухов. — Я сказал, что ваш сценарий показался мне, как бы это сказать…

— Ну да, ну да. Говном по сравнению с настоящей историей Альфонса Ребане. Не извиняйтесь, господин Пастухов. Вы совершенно правы. Я даже не жалею сейчас, что эта сраная «Битва на Векше» сорвалась. И чем больше думаю об Альфонсе Ребане, тем эта история кажется мне интересней. В ней есть какая-то тайна.

— Это уж точно, — с усмешкой подтвердил Артист. — Тайна там есть. И еще какая.

— В этом материале мне не хватает стержня, — увлеченно продолжал Кыпс. — Что нужно для настоящего кино? Герой и финал…

— Марик, давай начнем, — втиснулся в разговор оператор. — Нам еще монтировать.

— Отстань, — отмахнулся Кыпс. — В вечерний эфир все равно не успеем. А в утренний и так успеем. Сними пока общие планы. Самолет сними. Встречающих с цветами. Иди в зал прилета и снимай.

— Встречающих кого? — поинтересовался Томас.

— Тебя, кого же еще?

— Но меня с цветами никто не встречал, — сдержанно произнес Томас, констатируя это просто как факт.

— Смонтируем. Так вот, — продолжал Кыпс, обращаясь к Пастухову и Артисту. — С финалом мне все ясно. В трагедии финал один. Тут без вопросов. А вот с героем у меня ясности нет. Сам герой, конечно, потрясающе интересный. Обычная судьба в координатах необычного времени. Ну, молодой человек полюбил молодую еврейку. И что? Но это — тысяча девятьсот сороковой год! И молодой человек оказывается в мундире офицера СС. А? Уровень трагизма такой, что и Шекспиру не снился!

— Эстонцев не вдохновляла принадлежность к СС, — заметил Томас, воспользовавшись удобным поводом принять участие в интеллигентном разговоре. — Так написал премьер-министр Март Лаар в сборнике «Очерки истории эстонского народа».

— Да и пошел он в жопу, — как-то неинтеллигентно отреагировал на это Кыпс. — Сам написал — пусть сам и читает.

— Господин Март Лаар, между прочим, профессор истории, — напомнил Томас, обиженный не столько пренебрежением к председателю правительства Эстонии, сколько явным невниманием режиссера к вполне уместному в этом разговоре замечанию Томаса.

— Это несовместимо, — отрезал Кыпс. — Или ты премьер-министр, или профессор истории. Историк вскрывает противоречия времени, а политик их сглаживает. Но все это — прошлое, — вернулся он к своей теме. — А хотелось бы найти какой-то выход в сегодняшний день. Нужен нерв. Без этого прошлое не цепляет.

— По-моему, этот выход есть, — не очень уверенно проговорил Пастухов. — Я, конечно, не специалист. Но… Тень отца Гамлета, — сказал он Артисту, как бы напоминая ему о каком-то давнем мимолетном разговоре.

Артист озадаченно поморгал, а потом вдруг шлепнул себя по ляжкам.

— Ну, конечно же! Марик! Сейчас мы оплодотворим тебя по полной программе! И я сделаю это с огромным удовольствием. Потому что чувствую перед тобой вину. Только не спрашивай какую. Так вот, ты снимешь «Гамлета». На материале истории Альфонса Ребане. И я тебе не просто расскажу, кто такой Гамлет. Я тебе его покажу.

— Да? — озадачился режиссер. — Это интересно. Ну, покажи.

Артист широким жестом указал на Томаса:

— Вот он.

— Я? — удивился Томас.

— Да, ты.

— Гамлет?

— Да, Гамлет.

— Это почему же я Гамлет?

— Потому. Помолчи. — Артист испытующе посмотрел на Кыпса. — Въезжаешь?

— Пока не очень.

— «Подгнило что-то в Датском королевстве», — процитировал Артист.

— Это понятно, — кивнул Кыпс. — Это универсально. Если есть королевство, в нем обязательно что-то подгнило.

— «Так, старый крот! Как ты проворно роешь! Отличный землекоп!» Ну?

— Призрак, — проговорил режиссер. — Тень отца Гамлета. А у него — тень не отца, а деда… Господи Боже! Гениально! «Век расшатался — и скверней всего, что я рожден восстановить его!»

— Лучше в другом переводе, — возразил Артист. — «Прервалась связь времен».

— Пресвятая Дева Мария! — завопил Кыпс так, что на него недовольно обернулись особо важные персоны. — Сенька! Гениально! Ничего больше не говори! Я все понял! Вижу финал: похороны праха Альфонса Ребане. Документальные съемки. Альфонс Ребане возвращается. Но совсем не тот. Возвращается настоящий Альфонс Ребане. Великий неудачник, по которому прокатились все жернова века. Страшного века. Чудовищного века. Двадцатого века!

— А сам Гамлет? — с интересом спросил Артист. — «Быть или не быть» — в чем?

— Пока не знаю. Нужно подумать.

— Марик! Или мы снимаем, или я уезжаю! — решительно заявил потерявший терпение оператор. — И люди сейчас уедут, их багаж уже привезли!

— Ладно, давайте снимать, — с сожалением вернулся кинорежиссер Кыпс в серые житейские будни. Он сунул в руки Томаса букет тюльпанов, принесенный ассистенткой, приказал:

— Выйди из зала, а потом войди. Как будто только что прилетел. А все остальное мы подмонтируем.

— Никуда не пойду, — наотрез отказался Томас, чрезвычайно обиженный предыдущим разговором, в котором он чувствовал себя каким-то неодушевленным предметом.

— Ладно, сиди, — легко согласился Кыпс. — Свет!

Он взял черную бобышку микрофона и повернулся на камеру:

— Уважаемые дамы и господа, только что в аэропорту Таллина приземлился самолет, на котором из южной Баварии, из города Аугсбурга, вернулся внук национального героя Эстонии Альфонса Ребане известный художник-абстракционист Томас Ребане. Он присутствовал на скорбной церемонии извлечения из земли останков своего великого деда, которым предстоит вернуться туда, откуда начался его крестный путь в бессмертие. Вернуться в родную Эстонию, за свободу которой он сражался и отдал жизнь. Скажите, Томас, что вы чувствовали, стоя над разверстым гробом своего великого предка?

Слова «известный художник-абстракционист» примирили Томаса с бесцеремонным кинорежиссером. Поэтому он согнал с лица остатки недовольства и принял задумчивый вид.

— Мне трудно выразить всю гамму охвативших меня чувств, — произнес он в объектив телекамеры. — Но одно чувство было главным. Я ощущал, что приобщаюсь к истории моего народа, полной еще нераскрытых тайн.

— Снято! — скомандовал Кыпс, и свет погас.

— Погодите! — запротестовал Томас. — Я еще хотел сказать, что слезы волнения застилали мои глаза!

— Скажешь в другой раз, — отмахнулся Кыпс, и вся телевизионная свора сгинула.

— У этих людей искусства в голове, конечно, полно тараканов, — несколько озадаченно прокомментировал Муха. — Но нюх у них, как у хорошей гончей. Ты смотри, ведь ничего не знает, а как угадал. «Возвращается совсем другой Ребане».

— Это называется художественной интуицией, — не без снисходительности объяснил Артист.

— Я про это и говорю, — подтвердил Муха. — Как у гончей.

Пока белый «линкольн» стремительно пересекал пространство пригорода, заполненное дождем и ветром, Томас думал, как ему все-таки поступить с Ритой Лоо. Она, конечно, заслуживала увольнения. Но не слишком ли это? Как-то негуманно. У каждого бывают ошибки. И когда лимузин снизил скорость, въезжая в город, Томас принял окончательное решение.

Не станет он ее увольнять. Объявит строгий выговор. Нет, просто выговор. А еще лучше — укажет. Строго укажет. Этого будет вполне достаточно. Да, вполне.

Переступив порог просторного холла-прихожей своих апартаментов в гостинице «Виру», Томас ощутил ту особенную тишину и словно бы запах пустоты, которые складываются из отсутствия любых звуков и запахов. Не раздеваясь, с букетом тюльпанов в руках, он вошел в белую спальню, которую занимала Рита Лоо. В спальне не было никого. Покрывало не примято. Он открыл дверцу стенного шкафа. Пусто. Ни чемодана Риты Лоо, ни ее вещей.

Никого не было и в спальне Томаса. Пустотой встретила гостиная с белеющими креслами вокруг круглого белого стола и с мерцающими бутылками в стенном баре. В музыкальном салоне мертвой антрацитовой глыбой чернел рояль «Бехштейн», скалясь белыми клавишами.

На столе в кабинете Томас заметил записку:

«Несколько раз звонил Краб. Ты ему зачем-то нужен.

Р.Л.»

«Р.Л.» означало: Рита Лоо. А самой Риты Лоо не было.

Томас выкинул тюльпаны в форточку и пошел спать.

Не так он представлял себе свое возвращение на родину.

Не так.

Гамлет. С чего это вдруг он Гамлет? Муха правильно сказал: сплошные тараканы в голове у этих придурков, которые называют себя людьми искусства.

Репортаж о возвращении на родину внука национального героя Эстонии Альфонса Ребане известного художника-абстракциониста Томаса Ребане известный художник-абстракционист Томас Ребане посмотрел в утреннем выпуске теленовостей не без удовольствия. Хорошо получилось. И снисходящий с небес «Боинг-747», хотя и с эмблемой египетской авиакомпании Иджиптэйр, а не Люфтганзы. И встречающие с цветами, хотя среди них были в основном смуглые мужчины с пышными черными усами, а цветов маловато. И сам он, несколько утомленный поездкой и наполненный непростыми чувствами. Даже краткость его ответа на вопрос Марта Кыпса получилась солидной, многозначительной.

Дальше шел сюжет о заседании районного суда в глубинке, который удовлетворил иск какого-то древнего старика о признании его права собственности на хутор, принадлежавший ему до войны. Комментатор сообщил, что это судебное решение знаменует собой вступление в действие недавно принятого рийгикогу закона о реституции.

Томас выключил телевизор. Этот сюжет слегка подпортил его настроение. Он невольно напомнил о возможностях, которые открывала ему его роль наследника национального героя Эстонии не в смысле духовного наследия борьбы за свободу и все такое, а в смысле наследства сугубо материального. Но Томас отогнал от себя эти мысли. Купчие дедули пропали, и слава Богу. К счастью или к несчастью, но все эти дела проехали мимо морды, а Томас был не из тех, кто расстраивается, когда обнаруживает, что его лотерейный билет не выиграл. Не выиграл и не выиграл, чего тут расстраиваться? Он даже избежал опасности, которую всегда несут с собой очень большие бабки. Тридцать или пятьдесят миллионов долларов. Шутки? Или даже сто. Да за такие бабки прихлопнут, как комара. Сам он, конечно, никогда не решился бы выбросить эти бумаги, рука бы не поднялась. А так получилось само собой. Все что ни делается, делается к лучшему. Скромней нужно быть, скромней. Так что все хорошо.

Томас поднялся из кресла и со вкусом, до приятного хруста в суставах, потянулся. Хорошо ощущать себя свежим, бодрым после глубокого спокойного сна без ночных кошмаров, от которых то и дело просыпаешься в противном поту, после горячего неторопливого душа и плотного, с подзабытым чувством аппетита поглощенного завтрака. Хорошо, когда на тебе прекрасный синий костюм, а шею ненавязчиво облегает до скрипа накрахмаленный воротник рубашки, чистый хлопок, и голубоватый, под цвет глаз, галстук от Ив Роше.

Было начало десятого. Утра. Впереди простирался длинный весенний день. Весенний по календарю, а не по погоде. Погода-то как раз была скорее осенняя. С залива нагнало туч, по стеклам гостиной хлестали косые струи дождя. В такую погоду славно выскочить из дома, пробежаться до ближайшей палатки и отовариться в ней пузырем «смирновочки», «белого столового вина номер двадцать один», емкость 0,6 литра, крепость 40 градусов без балды. И никаких проблем до самого вечера. А вечером начнется своя вечерняя жизнь.

Да, хорошо, когда утром не болит голова с похмелья.

Очень хорошо. Просто прекрасно.

Но немножечко скучновато.

Телефонный звонок заставил Томаса поспешно схватить трубку. Почему-то он был уверен, что звонит Рита Лоо. Мелодичный женский голос промурлыкал:

— Господин Ребане?

— Да, сударыня, я вас слушаю, — благожелательно промурлыкал в ответ Томас. Это была не Рита Лоо, но голос был приятный, а услышать в такое утро приятный женский голос — это уже само по себе приятно.

— Сейчас с вами будет говорить президент компании «Foodline-Balt» господин Анвельт, — сообщил приятный женский голос. — Соединяю.

Томас ощутил глубокое разочарование.

— Фитиль, привет, — раздался в трубке голос Краба. — Нужно встретиться, есть дело.

— Господин Ребане не может подойти к телефону, так как находится в зарубежной поездке, — произнес Томас с механическими интонациями автоответчика.

— Кончай. Я видел по телеку, что ты прилетел. Через час подъеду, есть дело. Важное дело, — со значением повторил Краб.

— Ну, подъезжай, — равнодушно сказал Томас. Он понятия не имел, какое дело может быть у Краба к нему, и даже не хотел думать об этом. Ему это было по барабану. Его гораздо больше озадачивало, куда подевалась Рита Лоо. Даже, пожалуй, огорчало. Да, огорчало. Было в ней что-то, было. Фигурка была. А глаза? Нырнуть в них, как в лесное озеро, зеленое от прибрежных сосен. А волосы? Зарыться в них лицом, как в теплый ржаной стог.

А какая внутренняя деликатность? Какая женщина может сделать мужчине втык так, как это сделала Рита в то утро, когда Томас обнаружил ее в своей постели, а правильнее сказать — себя в ее постели?

«Ты был неподражаем. Если твой дедушка воевал так же, как ты вчера в постели, то ничего удивительного, что немцы проиграли войну».

А его интервью агентству «Рейтер»? Она подготовила его, ничего с ним не обсуждая, но как точно, с каким глубоким проникновением в мировосприятие Томаса выразила именно то, что он хотел бы выразить, если бы вообще выразить что-нибудь захотел. Было в ней что-то. Было.

Томас побродил по гостиной, старательно не глядя в сторону добротно укомплектованного стенного бара, в музыкальном салоне без всякого вдохновения сыграл на «Бехштейне» «Собачий вальс», посидел за письменным столом в кабинете в удобном вращающемся кресле, повращался. Потом обошел обе спальни, белую и золотистую, удивляясь странной планировке апартаментов. Из холла-прихожей в каждую спальню можно было войти напрямую, а можно через ванную. При этом двери находились рядом, что лишало идею вообще всякого смысла. Если бы, к примеру, одна дверь из спальни выходила в гостиную, а вторая, через ванную, в прихожую, тогда понятно. Постоялец может сказать собутыльникам, что он пошел спать, а сам свалить через ванную в соседнюю спальню или в коридор и вообще в другой номер.

Так и не найдя никакого объяснения замыслу архитектора, проектировавшего эту гостиницу в стародавние советские времена, Томас пересек музыкальный салон и направился к примыкавшей к салону комнате, куда сразу после завтрака ушли Сергей Пастухов, Артист и Муха и сидели там уже час. Эта комната, довольно просторная, с четырьмя обычными гостиничными кроватями и обычным столом, предназначалась, вероятно, для помощников важных персон, постояльцев этого «министерского» номера, в котором некогда останавливались первые секретари обкомов и союзные министры, гости республики. Вторая дверь из нее выходила в гостиничный коридор к грузовому лифту. Вот эта архитектурная идея была понятна. Если, допустим, важная персона набиралась в городе до поросячьего визга, ее можно было транспортировать в номер со служебного хода, оберегая от назойливого любопытства других постояльцев гостиницы и обслуживающего персонала, всегда склонных распускать о сильных мира сего грязные сплетни.

Возле двери Томас остановился и не то чтобы прислушался, а просто внутренне слегка подсобрался, как любой человек перед тем, как вступить в общение с другими людьми.

За дверью сначала было тихо, потом голос Пастухова сказал:

— Нет, в посольство идти нельзя. Там свои игры. И мы не знаем какие.

Артист:

— Может, кого-нибудь совсем постороннего? Найти человека, который хорошо знает эстонский и русский, в Таллине не проблема.

Пастухов:

— Нельзя. Мы не знаем, что на этой пленке.

Муха:

— Я знаю, кто нам нужен. Фитиль, зайди. Хватит сопеть.

От неожиданности Томас даже отскочил от двери. Он мог поклясться, что не сопел. Он даже почти что и не дышал.

Дверь открылась. Муха приказал:

— Заходи.

Томас перешагнул порог и как бы запнулся: такой враждебностью были наполнены устремленные на него взгляды. У Томаса появилось ощущение, что он сунулся в вольер с какими-то хищниками. Почему-то подумалось: с волками. Не с облезлыми волками из зоопарка, а с настоящими. С теми, что молча гонят добычу по лунной степи, а потом так же молча ее грызут.

При его появлении Артист собрал со стола какие-то фотографии и перевернул их лицевой стороной вниз, а Пастухов, сидевший за портативным компьютером-ноутбуком, убрал с экрана изображение. Кроме ноутбука и снимков, на столе лежали три желтых кожаных пистолетных кобуры с ремнями и почему-то только два пистолета.

— Проходи, — повторил Муха. — Зачем подслушивал?

— Я не подслушивал, клянусь! — заверил Томас. — Просто хотел зайти и это самое.

— Что?

— Да просто так. От не хрен делать, — честно признался он и понял, что это был самый правильный ответ.

Враждебность не сказать чтобы полностью исчезла, но как бы поистончилась.

— И я хотел спросить у тебя, чем вся эта история кончается, — продолжал Томас, обращаясь к Артисту.

— Какая история?

— Про которую вы вчера говорили. В аэропорту. С кинорежиссером Кыпсом. Ну, «Гамлет».

— Ты хочешь сказать, что не читал «Гамлета»? — недоверчиво спросил Артист.

— Конечно, читал. Как я мог не читать? Но конец помню немножко смутно. Поэтому и спрашиваю.

— Эта история кончается очень красиво, — со странноватым, почему-то насторожившим Томаса выражением ответил Артист. — «Пусть Гамлета поднимут на помост, как воина, четыре капитана. Будь призван он, пример бы он явил высокоцарственный. И в час отхода пусть музыка и бранные обряды звучат о нем. Возьмите прочь тела».

— Тела? — озадаченно переспросил Томас.

— Ну да, тела.

— Тела, имеется в виду, не очень живые?

— Совсем неживые.

— А сам Гамлет? Он тоже, это самое?

— Конечно. А как же? Труп.

— Труп, — повторил Томас. — Как-то это… А может, не совсем труп? Может, все просто подумали, что он труп, а он потом встал и пошел?

— Куда он пошел? — удивился Артист. — Куда ему идти?

— Ну, мало ли куда. По делам.

— Фитиль! Ты что несешь? По каким делам? Какие дела могут быть у героя трагедии после финала? Это же трагедия! А в трагедии финал всегда только один! Один! Понял? Один!

— Ну, один, один. Я же не спорю. Я просто спросил, чем это дело кончается. А ты нервничаешь. Вместо того, чтобы ответить спокойно.

— Отвечаю спокойно. Последняя ремарка: «Похоронный марш. Все уходят, унося тела, после чего раздается пушечный залп».

— Красиво, — подумав, согласился Томас. — Да, красиво. Но мне почему-то не очень нравится.

— Садись, — сказал ему Пастухов. — У нас проблема. И ты можешь помочь. Ты язык за зубами держать умеешь?

— Вообще-то не очень, — признался Томас. — Особенно по пьянке. Но сейчас это не актуально. На триста пятьдесят девять дней.

Пастухов достал из спортивной сумки с надписью «Puma» странного вида плоский магнитофон с миниатюрной кассетой и наушничек. Объяснил:

— Здесь записан разговор. На эстонском. Нужно расшифровать его и перевести на русский. Сможешь?

— Почему нет? Могу даже перепечатать. Только я печатаю двумя пальцами. И с ошибками, — самокритично добавил Томас.

— Не страшно.

— А кто говорит? — полюбопытствовал Томас и тут же объяснил причину своего любопытства: — Мне же нужно знать. Или не нужно? Тогда не говори.

Вместо ответа Пастухов нажал копку «Play». В наушнике раздался слегка скрипучий, явно старческий голос. Томас немного послушал и обрадованно сказал:

— Знаю. Это господин Матти Мюйр. Он разговаривает с котом.

— С каким еще котом? — удивился Муха.

— Со своим. Его кота зовут Карл Вольдемар Пятый. Серж видел его. Мы вместе были у Мюйра, когда я покупал купчие. И когда, это самое, слегка перебрал.

Сказав это, Томас почувствовал, что краснеет. Это был самый позорный эпизод в его жизни. В том, что он в тот вечер перебрал, ничего позорного не было, со всяким бывает. А вот то, что из-за этого дела он перепутал пакеты с бабками и вместо заранее приготовленной «куклы» отдал господину Мюйру настоящие баксы, — вспоминать об этом было мучительно стыдно.

Пастухов кивнул, подтверждая, что посещение господина Мюйра сохранилось в его памяти, но в позорные для Томаса подробности этого вечера вдаваться не стал, за что Томас был ему глубоко благодарен.

— Фитиль, ты что несешь? — поразился Муха. — У него говорящий кот?

— Странный ты, Муха, человек, — заметил Томас. — Я не перестаю тебе удивляться. Нельзя же быть таким простодушным. И женщины для тебя все одинаковые. Не понимаю. Разве бывают говорящие коты? Бывают говорящие попугаи. Нет. У него самый обыкновенный кот. Пятый потому, что он у него пятый по счету. А Карл Вольдемар — потому что так звали его самого первого кота. И говорит он не с котом, а сам с собой. Сам с собой, но как бы с котом. Теперь понимаешь?

— Теперь понимаю, — сказал Муха. — Ты объяснил, и я сразу все понял.

Томас еще немного послушал скрипучий голос в наушничке и спросил:

— Вы думаете, он может говорить с котом о чем-то важном?

— Мы не знаем, что важное, — ответил Пастухов. — И говорит он не только с котом. — Он выключил магнитофон и кивнул Мухе. — Объяснишь Томасу, как всем этим пользоваться.

— Да умею я, — слегка обиделся Томас. — Что же я, по-вашему, совсем безрукий?

— Я не про диктофон. Печатать будешь на ноутбуке. Это проще, чем на машинке. Муха покажет. Устраивайся в кабинете и приступай. И вот что еще… Ты Таллин хорошо знаешь?

— Он спрашивает, хорошо ли я знаю Таллин!

Поколебавшись, Пастухов взял со стола снимки, выбрал один из них и показал Томасу.

— Посмотри внимательно. Где это могло быть снято? Хотя бы приблизительно.

Снимок был цветной, не очень крупный, но четкий, сделанный на качественной аппаратуре. Возле бревенчатой стены стоял какой-то смугловатый парень с перебинтованной головой, небритый, руки впереди скованы дымчатого цвета наручниками. На левой стороне лица изрядный кровоподтек. Кулаки сжаты, а на правой руке почему-то оттопырен мизинец. И взгляд исподлобья, от которого Томасу сделалось как бы даже чуть знобко.

— Это ваш, — уверенно сказал он.

— Почему ты так думаешь? — спросил Пастухов.

— Волк.

Пастухов промолчал, но по тому, как сумрачно усмехнулись Артист и Муха, Томас понял, что угадал.

— Браслетки не ментовские, — поделился он еще одним наблюдением. — У наших полицейских — хромированные. А почему он так странно держит мизинец? Как будто он не в браслетках, а пьет кофий.

— Хороший у тебя, Фитиль, глаз, — оценил Муха. — Это знак нам.

— Выходит, он знал, что этот снимок покажут вам?

— Догадывался.

— И что означает этот знак?

Муха вопросительно взглянул на Пастухова, тот кивнул:

— Можно.

— Что в охране шесть человек, — сказал Муха.

— А не один?

По лицам ребят снова пробежали сумрачные усмешки, и Томас понял, что он задал очень глупый вопрос. В охране этого парня не мог быть один человек.

— Место ничего тебе не напоминает? — повторил свой первый вопрос Пастухов. — Хотя бы в самых общих чертах?

Томас вновь всмотрелся в снимок и уверенно сказал:

— Снято не в городе.

— Точно?

— Сто процентов. Какой-то дачный поселок. Из дорогих.

— Доказывай.

— Сруб, — объяснил Томас. — Смотрите внимательно. Калиброванная сосна. Это когда с бревна снимают согру, внешний слой. И бревнышки становятся одного диаметра по всей длине. Это дорогая работа. И сруб довольно свежий. Значит, построили недавно. А сейчас такие дома могут строить только богатые люди. Это скорее всего где-то на побережье, в Пирита.

— Доказывай, — повторил Пастухов.

— Какой смысл богатому человеку строить дачу вдалеке от залива? Залив — это залив. Там и купаться можно, и катерок держать. Или даже яхту. И потом, Пирита — это престижно.

— Но если человек при деньгах, почему он не построил каменный дом? — спросил Артист.

— Не понимаешь, — сказал Томас. — Это у вас в России строят каменные дома. А мы, эстонцы, знаем толк в дереве. Дерево дышит, а камень — он и есть камень. И вот что еще, — подумав, добавил он. — На участке наверняка не один дом, а два или даже три. Сами считайте: только в охране шесть человек. А хозяева? А обслуга?

— Сечешь фишку, Фитиль, сечешь, — похвалил Муха.

Пастухов расстелил на столе карту:

— Показывай, где Пирита.

— Вы хотите искать по всему побережью? — удивился Томас. — Там же не один километр. Даже не десять.

Этот довод остался безответным. Томас показал на карте Пирита, объяснил, как туда проехать. Потом ему вручили диктофон и ноутбук и отправили в кабинет. Минут через пятнадцать он увидел из окна, как из гостиницы вышли

Пастухов и Артист. Но сели почему-то не в красную «мазератти» Артиста, стоявшую на платной стоянке перед гостиницей, а вышли на проезжую часть и стали ловить машину, останавливая не такси и хорошие иномарки, а невзрачные «жигули». Первым нашел тачку Пастухов, потом на таком же «жигуленке» уехал Артист.

Поразмыслив, Томас понял, в чем тут дело. Если они хотят проехаться по дачным поселкам на побережье, а это они и хотят, «жигули» для этого — в самый раз. Потому что «мазератти» засекут с первого взгляда.

В кабинете появился Муха, показал, как печатать на компьютере. Это оказалось на удивление просто. И что Томаса восхитило, так это то, что слово с ошибкой машина подчеркивала волнистой красной чертой. А если нажать еще клавишу, на экране появлялось слово в правильном написании. Это давало возможность печатать без орфографических ошибок, чему Томас был очень рад, так как своих пробелов в знании грамматики русского языка немножко стеснялся.

Муха ушел, потом снова заглянул в кабинет. Он был толстый от свитеров, надетых под плащ, на голове — черная шерстяная вязаная шапка, натянутая до ушей.

— На воде наверняка холодно, — объяснил он в ответ на удивленный взгляд Томаса. — Найму катерок, посмотрю с моря.

— Это разумно, — одобрил Томас. — С моря заборов нет.

— Сиди дома и никуда не ходи, — приказал Муха. — Обед закажешь в номер. И никому постороннему не открывай. Знакомый, не знакомый — никому.

— А если появится мой пресс-секретарь Рита Лоо? — запротестовал Томас.

— Она не появится.

— Почему ты так думаешь?

— Потому что ей нечего здесь делать.

Томас хотел расспросить, почему Муха говорит об этом с такой уверенностью, но тот был не склонен к обсуждению посторонних тем.

— Фитиль, мы на тебя рассчитываем, — предупредил он. — Так получилось, что приходится оставлять тебя без охраны. И если тебя прикончат в наше отсутствие, ты нас здорово подведешь. Понял?

— Мне невыносима сама мысль, что я могу вас подвести, — язвительно ответил Томас. — Поэтому я постараюсь, чтобы меня не прикончили до вашего возвращения.

Муха ушел. Томас посмотрел из окна кабинета, как он сел в красную «мазератти» Артиста. Машина резко взяла с места и ушла в сторону порта. И только тут Томас вспомнил, что должен прийти Краб. Он немного поразмышлял на эту тему и пришел к выводу, что с точки зрения его физической безопасности Краб не может представлять собой никакой угрозы. Если бы речь шла о бабках, тогда да, от этого жучилы можно ждать любого подвоха. Но поскольку никаких бабок у Томаса не было, Краба можно было не опасаться.

До чего же диалектична жизнь. Плохо, когда у человека нет бабок? Да, плохо. Но это и хорошо, потому что его нельзя обуть.

Томас снял пиджак и удобно расположился за письменным столом. Так, как это делают солидные люди: повесил пиджак на спинку кресла, слегка распустил галстук, расстегнул запонки и подвернул манжеты. Но приступать к работе не стал, чтобы не прерывать ее разговором с Крабом.

Президент компании «Foodline-Balt» Стас Анвельт, на пару с которым в добрые старые времена Томас промышлял у «Березок» ломкой чеков Внешторга, а иногда впаривал на авторынке «куклы» продавцам новых машин марки «Жигули», в последнее время как-то резко постарел, набрал килограммов двадцать лишнего веса, отчего его квадратная фигура, и раньше-то совсем не грациозная, оплыла и стала похожей на кенгуру. Плоская красная лысина, скошенная к низкому лбу, сморщилась, а маленькие крабьи глазки утратили злой блеск, потускнели, как у снулого судака, придав внешности Краба традиционную эстонскую меланхоличность.

Пока Краб, отставив в сторону небольшой черный кейс, снимал в холле черное кашемировое пальто и белый шелковый шарф, Томас стоял в дверях гостиной и рассматривал гостя с высоты своего роста и жизненного опыта, очень обогащенного бурными событиями последнего времени. Раньше Томас даже слегка завидовал его замечательно быстрой деловой карьере, превратившей младшего сына из многодетной семьи портового грузчика в одного из самых удачливых бизнесменов Эстонии. Но теперь, глядя на лысину Краба, покрытую морщинами, как плохо натянутый на коленке женский чулок, он ощущал даже нечто вроде сочувствия. Для чего шикарный офис с видом на древнюю башню Кик-ин-де-Кек, для чего черный шестисотый «мерс» и загородный особняк, для чего вообще весь этот бизнес, если он не делает человека веселым? А раз не делает веселым, значит не делает и счастливым.

Впрочем, сочувствие было не слишком глубоким и даже, пожалуй, не слишком искренним, так как Краб не всегда вел себя по отношению к Томасу по-джентльменски. Нет, не всегда. А если говорить прямо, он вел себя как последняя сволочь. И даже то, что именно у Краба Томас получил пятьдесят тысяч баксов, чтобы выкупить у Мюйра купчие Альфонса Ребане, не умаляло его вину. Эти пятьдесят штук Краба заставил отдать Томасу Янсен в расчете на то, что национал-патриоты потом наложат лапу на наследство дедули. И всем бортанулось. А кто оказался в выигрыше? Томас. Потому что он может над этим посмеяться, а они не могут.

— Свою охрану я оставил внизу, — сообщил Краб, поднимая с ковра кейс. — А где, блин, твои архаровцы?

— Я им дал отгул.

— А эта фря, твоя пресс-секретутка?

— Мой пресс-секретарь Рита Лоо выполняет мое конфиденциальное поручение, — холодно ответил Томас, так как фамильярность гостя ему не понравилась.

— Это хорошо, — кивнул Краб. — Лишние глаза и уши нам ни к чему.

Томас провел гостя в кабинет, указал ему на кресло, сам расположился за письменным столом, которому ноутбук придавал очень деловой и солидный вид, и сухо предупредил:

— У меня есть для тебя пятнадцать минут.

— Ценю, бляха-муха, — сказал Краб. — Время — деньги. Когда тебе станет не интересно, ты мне скажи. И я сразу уйду.

Он раскрыл кейс, извлек из бокового кармашка длинную гаванскую сигару и неторопливо ее раскурил. После чего закрыл кейс и поставил на пол. Но Томас успел заметить, что все дно кейса устлано пачками баксов в банковских бандеролях. Впрочем, он не исключал, что Краб специально дал ему это увидеть. Так или иначе, но предстоящий разговор обрел некий интригующий момент, и Томас даже пожалел, что выделил Крабу всего пятнадцать минут. Но давать задний ход было уже как-то несолидно.

— Когда ты в прошлый раз сказал мне, что твой дед перед войной скупил много земли и она теперь твоя, я тебе, честно скажу, не поверил, — начал Краб. — К тому же ты, блин, был крепко датый, и я решил, что это просто пьяный треп. Но потом навел справки, и убедился, что все так и есть.

— Где же ты навел справки? — полюбопытствовал Томас.

— В мэрии. В их архиве сохранились регистрационные книги. В них есть записи о сделках твоего деда. И я вот что подумал. Все солидные компании вводят в совет директоров известных политиков, всяких там деятелей. Это придает респектабельности. А в бизнесе, Фитиль, респектабельность, блин, дорогого стоит. Я и подумал: а почему бы тебе не войти в совет директоров компании «Foodline-Balt»? Внук национального героя Эстонии — это звучит. Будешь представительствовать на разных там форумах, бляха-муха. Как ты на это?

— Только не говори, что ты предлагаешь мне это из чувства патриотизма.

— Верно, нет. Патриотизм — это материя высшая. А мы, бизнесмены, люди, блин, приземленные. Я зайду с другого конца. Наследство твоего деда — это еще журавль в небе. И еще неизвестно, сможешь ли ты его поймать.

— Это почему же? Закон о реституции уже начал действовать.

— Объясняю. Чтобы вступить в права наследования, мало предъявить купчие. Это со старым хутором все просто. А как быть с землей, на которой построены санатории? Жилые микрорайоны? Или ты думаешь, блин, что правительство так просто тебе все и отдаст? По каждому делу нужно находить взаимоприемлемое решение. Это работа не на один месяц. Для нее нужны очень хорошие адвокаты. А знаешь, сколько стоит хороший адвокат? Он за один час консультации берет двести баксов, бляха-муха. Есть у тебя такие бабки?

Томас хотел сказать, что все это его ни с какой стороны не колышет, но вовремя прикусил язык. До него вдруг дошло, что Краб же не знает, что купчие уплыли в неизвестном направлении вместе с серым атташе-кейсом. И, как правильно предположил Сергей Пастухов, кейс, может быть, и удастся вернуть за приличное вознаграждение, так как это штука дорогая, а сами купчие уже наверняка гниют на помойке или сгорели в печи мусоросжигающего завода. Потому что тот пикетчик, который подобрал кейс после свалки возле гостиницы «Виру», первым делом выкинул эти старые бумаги. Чтобы понять их ценность, у него просто ума не хватит. Умные люди в пикетах не ошиваются, ни в националистических, ни в антифашистских.

Но разговор становился интересным.

— Это мои проблемы, — небрежно сказал Томас. — Я их решу сам.

— Без меня не решишь.

— Что ты предлагаешь?

Краб немного подумал, покатал во рту сигару, потом посмотрел на свой золотой «роллекс» и сказал:

— Мое время вышло. Придется продолжить разговор в другой раз.

Он, конечно, ожидал, что Томас станет его уговаривать, но не на того напал. Насчет блефануть Томас всегда давал Крабу сто очков вперед. Недаром все комбинации у «Березок» и на авторынке всегда разрабатывал и с присущим ему изяществом проводил Томас, а Краб осуществлял всего лишь силовое прикрытие, и на большее не годился. Поэтому Томас сухо кивнул:

— Да, у меня сегодня еще много работы. Продолжим в другой раз. Только ты заранее предупреди, чтобы мой секретарь поставил тебя в мой рабочий график.

Этот ход Томаса явно озадачил Краба.

— Вообще-то… — не очень уверенно начал он, но телефонный звонок помешал ему закончить фразу.

— Томас Ребане, — небрежно подхватив трубку, бросил Томас.

— Говорит секретарь посольства России, — раздался в трубке мужской голос.

— Секретарь посольства России? — быстро переспросил Томас, чтобы зафиксировать в сознании Краба эту неожиданную и так кстати подвернувшуюся позицию. — Слушаю вас, господин секретарь.

— Могу я пригласить к телефону господина Пастухова?

— Господин секретарь, к сожалению, это невозможно.

— Его нет? Он вышел?

— Да, господин секретарь, вы совершенно правы.

— Вы сможете ему передать, чтобы он приехал в посольство, как только вернется? Срочно, в любое время.

— Да, господин секретарь, это я вам обещаю.

В мембране зазвучали гудки отбоя.

— Возможно, у меня будет время на следующей неделе. Мой секретарь свяжется с вами, — проговорил Томас и положил трубку. — И всем я зачем-то нужен. И все срочно, срочно. На чем мы остановились? Ах, да. Продолжим в другой раз. К тому времени, возможно, я буду иметь и другие предложения. Так что смогу сравнить их с твоим и дать тебе более определенный ответ.

— Может, закончим с этим сейчас? — спросил Краб. — Чтобы потом не начинать все с начала. Если у тебя найдется еще минут пятнадцать…

Томас изобразил некоторую задумчивость с оттенком недовольства и кивнул:

— Ладно, давай закончим.

— Я предлагаю вот что, — приступил к делу Краб. — Моя фирма берет на себя все расходы по твоим наследственным делам. Это большие бабки, Фитиль, очень большие. Мы вводим тебя в совет директоров и принимаем в акционеры. В сущности, ты становишься совладельцем компании. Твой взнос в уставный капитал — наследство твоего деда. За это получишь пятнадцать процентов акций.

— Пятнадцать процентов? — презрительно переспросил Томас. — А ты знаешь, во сколько оценивается мое наследство? От тридцати до пятидесяти миллионов долларов. Или даже до ста, в зависимости от конъюнктуры. На моей земле стоит целый микрорайон Вяйке-Ыйсмяэ! Таллинский телецентр! Даже загородный дом президента!

— Про сто забудь. Конъюнктура сейчас ни к черту. Реально — тридцать миллионов.

— Пусть тридцать. Мало?

— А налог на наследство? Знаешь, сколько он у тебя сожрет? Почти девяносто процентов! Так что если у тебя останется чистыми три лимона — это еще хорошо.

Томас понимал, что Краб самым нахальным образом вешает ему на уши лапшу. Как это может быть, чтобы налог на наследство составлял девяносто процентов? Это же грабеж среди бела дня. Впрочем, от государства всего можно ожидать. Эти падлы в правительстве сидят и только и думают, как ограбить простого человека. Но с Томасом у них этот номер не пройдет. Девяносто процентов. А ху-ху не хо-хо? Разогнались. Притормози, сникерсни!

Томас даже развеселился, представив, как ловко он нагнул этих дармоедов.

Краб молчал, попыхивал сигарой, ждал ответа.

— А мне и три лимона за глаза хватит, — вполне искренне сообщил ему Томас.

— А когда ты их получишь? И как? У тебя есть бабки на адвокатов? Я тебе предлагаю дело. Пятнадцать процентов акций — это даже больше трех лимонов. Ты их сразу можешь продать на бирже. А лучше не продавать, а получать дивиденды. Это двенадцать процентов годовых, как минимум. Плюс две штуки в месяц будешь иметь как член совета директоров. Думай, Фитиль.

Томас произвел в уме быстрый подсчет. Двенадцать процентов от трех миллионов — это триста шестьдесят тысяч баксов в год. Плюс две штуки в месяц зарплаты. Плюс пятьсот баксов стипендии от национал-патриотов, если Янсен не кинет. Это сколько же набегает? Пресвятая Дева Мария!

Краб сверлил Томаса своими крабьими глазками, и Томас отметил, что они сейчас совсем не тусклые.

— Ты выбрал не ту профессию, — сказал Томас. — Тебе бы, Краб, заниматься политикой, а не торговлей. Умеешь ты рисовать увлекательные перспективы. Избиратели это любят. Понимают, что полная херня, но слушать все равно приятно. Особенно в такое вот утро.

— Даю бонус, — решительно заявил Краб, как бы выбрасывая главный козырь.

Он положил кейс на журнальный столик, раскрыл его и повернул так, чтобы Томасу было видно его содержимое.

— Здесь — сто штук баксов. Не в счет акций, не в счет дивидендов. Чистый бонус. Говоришь «да» — и они твои. Прямо сейчас. А потом подпишем бумаги. Я даже купчие у тебя не потребую. Просто дашь обязательство внести наследство деда в уставный капитал компании. И все. Ну?

Это был очень неожиданный поворот сюжета. Так. Очень.

У Томаса даже пульс участился. Акции и дивиденды — все это была некая игра. А сто штук наличняком — это была уже не игра. Вот они, лежат пачечками в черном кейсе. Зелененькие, как листья молодого салата.

Будь Томас моложе, он бы рискнул. Но груз прожитых лет властно предостерегал: не лезь. Краб, конечно, жулик и сука. С ним бы и надо поступить как с жуликом. Но чем отличается порядочный человек от непорядочного человека? Тем, что он и с жуликом поступает, как с честным человеком. Бабок от этого не имеет, но имеет чувство морального превосходства. Да и нужно ему бегать от головорезов Краба, когда тот обнаружит, что никаких купчих не существует? Нет, не нужно.

Моральная победа была одержана. Томас подошел к журнальному столику, небрежно перебрал пачки и опустился в глубокое кресло.

— Закрой и убери, — сказал он. — Сделки не будет.

— Пролетишь, Фитиль, — предупредил Краб. — Больше тебе никто не даст.

— Мне вообще никто ничего не даст. Потому что купчих нет.

— Как это нет? — удивился Краб.

— А вот так. Они пропали.

— Погоди, блин! Что ты несешь? Куда они пропали?

Неторопливо, испытывая даже удовольствие от смакования подробностей, Томас рассказал ему о памятной дискуссии с пикетчиками у входа в гостиницу «Вира», в результате которой он лишился наследства своего названного дедули.

У Краба от огорчения даже открылся рот.

— Да как же это ты, блин, а? — спросил он. — Фитиль! Бляха-муха! Ты что, не мог спокойно пройти мимо? Тебя кто-то за язык тянул?

— Не мог, Краб, не мог, — подтвердил Томас. — «Но пассаран» — лозунг пораженческий. Я всегда это говорил. Это пораженческий лозунг, Краб. А я человек такой, что истина для меня дороже правды.

— Да, много я видел мудаков, — с некоторым даже уважением констатировал Краб. — Много. Но такого, как ты, вижу первый раз. И больше уже никогда не увижу. Ладно, Фитиль, ништяк. Я найду купчие. Я тебе говорю — найду. Их копии есть в нотариате.

— Но самого нотариата нет. Его разбомбили в войну, и весь архив сгорел.

— Все равно найду! — заорал Краб. Он вскочил и забегал по кабинету, размахивая сигарой и рассыпая вокруг искры, как паровоз в момент шуровки топки. — Весь Таллин на ноги подниму! Все перерою! Найду, бляха-муха, или я буду не я!

Томас поморщился. Ну нельзя же с такой фальшивой театральностью выражать свои чувства, даже самые искренние. Понятно, что ты расстроен и не можешь сразу смириться с мыслью о том, что пролетел мимо денег. Но зачем же орать и метаться по кабинету, как кенгуру?

— Найдешь, найдешь, — успокаивающе проговорил Томас. — Не тряси пепел на пол. Когда найдешь, тогда и приходи, продолжим этот деловой разговор.

— Ну нет! — заявил Краб, нависая над Томасом и размахивая перед его лицом «гаваной». — Нет, Фитиль! Я найду твои бумаги, а ты потом меня кинешь? Не пойдет, бляха-муха! Давай эти дела решать сейчас. Я должен знать, за что стараюсь!

— Сядь и успокойся, — посоветовал Томас. — И ты сам поймешь, что решать нечего. Что сейчас можно решать? У нас нет предмета для разговора.

Краб швырнул свое короткое тяжелое тело в кресло, попыхтел сигарой и предложил:

— Сделаем так. Мой риск возрастает, так? Поэтому и условия будут другие. Не пятнадцать процентов акций, а пять. Годится? И за место в совете директоров не две штуки в месяц, а одна.

— А бонус? — полюбопытствовал Томас.

— Бонус, — повторил Краб и пожевал сигару. — Да, бонус. О каком бонусе, блин, теперь может идти речь?

— Я так и подумал. Все, Краб. Бери свой кейс и вали. Ты и так отнял у меня лишние полчаса.

— Ладно, — поколебавшись, решился Краб. — Будет тебе бонус. — Он вынул из кейса пачку и шлепнул ее на стол. — Вот. Пять штук. Можешь не пересчитывать, час назад из банка.

Томас задумался. Что-то тут было не то. Пять штук баксов ни за хрен собачий это совсем неплохо. Но больно уж легко Краб решил с ними расстаться. Да чтобы он взял и вот так запросто выложил такие бабки?!

Томас разорвал банковскую бандероль и на всякий случай проверил баксы. Настоящие. Да что же это, черт возьми, значит?

Он бросил быстрый, искоса, взгляд на Краба. Тот сидел в кресле, подавшись вперед, — ну точно краб, изготовившийся схватить добычу своими клешнями.

И Томас рискнул. Он отодвинул от себя пачку и сказал:

— Сто.

— Чего? — не врубился Краб. — Сто — чего?

— Сто штук баксов. Бонус.

— Ты что, блин, мудак?

— Да, — кивнул Томас. — Ты это сам сказал. А я не спорил.

— Фитиль! Ты что, блин, несешь?! Другой бы спасибо сказал!

— Вот и иди к другому.

— Ладно, чирик. — Краб извлек из кейса еще пачку и шмякнул ее на стол, как цыган шапку в решающий момент базарного торга. — Вот — чирик!

— Сто, — повторил Томас. — На пять процентов акций — согласен. На штуку за совет директоров — согласен. Но бонус — это святое. Сто, Краб.

— У тебя же ничего нет! — возмущенно взревел Краб. — Пусто! Нуль! У тебя, бляха-муха, пустые руки!

— Это я думаю, что пустые, — возразил Томас. — А ты думаешь, что не пустые. За пустые руки ты бы и бакса не дал.

— Ну, блин! Не ожидал я этого от тебя! Не ожидал! Я считал тебя порядочным человеком!

— Знаешь, Краб, ты сейчас напоминаешь мне неопытного кидалу, — проговорил Томас. — Из молодых, которому еще морду не чистили по полной программе. Когда опытный кидала видит, что клиент упирается, он просто линяет. А кидала неопытный начинает обижаться. Будто это клиент хочет его обуть, а не он клиента. И что самое интересное, он обижается очень искренне. Этого парадокса я понять никогда не мог.

Да Краба наконец дошло, что Томас его подловил, и он быстро сменил тактику.

— Фитиль, я и не говорю, что у тебя пустые руки. Может, и не пустые. Да, я верю, что не пустые. Но это я всем рискую, а ты ничем. Двадцатник — и по рукам. Годится?

— Сто.

Томасу показалось, что Краба сейчас хватит удар. Лысина его побагровела, а глазки стали совсем маленькими и светлыми. В нем происходила титаническая внутренняя борьба, и Томас напряженно ждал, чем она кончится.

В тишине кабинета резко прозвучал телефонный звонок.

Томас подошел к письменному столу и взял трубку.

— Слушаю.

— Вас снова беспокоит секретарь российского посольства, — раздался тот же мужской голос. — Господин Пастухов не вернулся?

— Господин секретарь, у меня важное совещание, — раздраженно ответил Томас. — Я помню вашу просьбу и выполню ее при первой возможности.

Этот звонок произвел на Краба странное впечатление. Он словно бы потускнел, кожа на лысине еще больше сморщилась. Он пожевал погасшую сигару, затоптал ее в пепельнице и тускло сказал:

— Полтинник, Фитиль. Все. Больше не потяну. Не могу.

И Томас понял: да, все. Клиент на пределе. Больше жать нельзя. Насчет «не потяну» он, конечно же, врал. А вот насчет «не могу» не врал. Пятьдесят штук — это был тот психологический предел, переступить через который Краб не мог просто в силу своей натуры. Психология — великая вещь, против нее не попрешь.

Томас и не стал переть.

— Ладно, так и быть, — сказал он. — Годится.

Краб недоверчиво на него посмотрел.

— Годится, — повторил Томас. — Не понял? Я согласен.

— Слово сказано? — хмуро спросил Краб.

— Сказано.

— Точно?

— Точно.

— Тогда посиди, я сейчас приведу нотариуса. Он ждет внизу, в холле.

Краб вышел, прихватив с собой кейс. Томас почувствовал себя оскорбленным до глубины души. Он-то считал, что ведет тонкую психологическую игру с достойным противником, а Краб держал его за баклана. Томас был совершенно уверен, что, когда Краб вернется, в кейсе у него будет «кукла». Да за кого он, черт возьми, его принимает? Или он вообще всех считает бакланами? И это — современный эстонский бизнесмен. Что же за нравы царят в этом мире современного бизнеса, если такие, как Краб, достигают в нем немалых высот?

Краб вернулся через пятнадцать минут с седовласым человеком с профессорской бородкой и в очках с тонкой золотой оправой. В руках у него был коричневый кожаный портфель с золотой монограммой.

— Частный нотариус Пегельман, — представился он и предъявил документы, из которых следовало, что он действительно частный нотариус Пегельман и имеет государственную лицензию на совершение всех сделок. — Господин Ребане, не соблаговолите ли вы дать мне свой паспорт?

Томас соблаговолил. Расположившись за письменным столом, Пегельман извлек из портфеля стопку отпечатанных на лазерном принтере документов и начал подробно объяснять Томасу их содержание.

Сертификат на пять процентов голосующих акций компании «Foodline-Balt». Договор между советом директоров и господином Ребане о зачислении в качестве его взноса всего наследства его деда как в тех объемах, которые известны на момент подписания договора, так и в тех, которые станут известны в дальнейшем. Генеральная доверенность, которой господин Ребане передает все права на наследство своего деда господину Анвельту. Понимает ли уважаемый господин Ребане, о чем идет речь?

— Продолжайте, я вас внимательно слушаю, — заверил Томас.

На самом деле он слушал не очень внимательно. Лишь машинально отметил, что все цифры в документах были проставлены заранее, точно бы Краб был уверен, что сумеет удавить Томаса на пять процентов акций вместо пятнадцати, с которых он начал торг. Но и это не задержало внимания Томаса. Со злорадным и даже мстительным чувством он ждал главного момента этой дешевой комедии и прикидывал, достаточно ли будет просто швырнуть в морду Краба его так называемые баксы или стоит еще и врезать кейсом по его крабьей лысине. Шарахнуть. Сверху. Со всего размаха. Пожалуй, стоит, решил Томас. Да, стоит. Он это заслужил. Это же надо так не уважать партнера!

— Господин Анвельт, прошу поставить вашу подпись, предложил нотариус, уступая Крабу место за письменным столом и кладя на стопку документов «паркер» с золотым пером.

Краб бегло просматривал бумаги и старательно выводил «S. Anwelt», украшая подпись завитушками таким образом, что первая буква напоминала $.

— Господин Ребане, ваша очередь, — церемонно известил нотариус, когда Краб выбрался из кресла.

— Минутку, — сказал Томас и повернулся к Крабу. — Бонус.

Краб молча положил на журнальный стол кейс и открыл его. Томас высыпал содержимое кейса на столешницу и с садистским удовольствием сорвал банковскую бандероль с первой пачки.

Как ни странно, это была не «кукла». Да, не «кукла». Что ж, это говорило о том, что Краб все же не считает Томаса совсем уж тупым бакланом, раз озаботился запастись фальшивыми баксами. Полусотенные купюры выглядели, как настоящие, но Томас знал двенадцать основных признаков, по которым настоящую купюру можно отличить от фальшивой не хуже банковского детектора.

Все полтинники были настоящие. Во второй пачке были двадцатидолларовые купюры. И тоже настоящие. И в третьей настоящие. И в четвертой. И в десятой.

Все баксы были настоящие. Все.

Томас даже растерялся. Что же все это значит?

— Нормалек? — спросил Краб.

Томас молча кивнул.

— Тогда подписывай.

Все еще находясь в состоянии полной растерянности и даже некоторой прострации, Томас сел за стол и расписался на документах в тех местах, на которые деликатно, полированным ногтем мизинца, указывал ему нотариус. Потом нотариус сел за стол сам, извлек из портфеля набор печатей и штампов и заверил все подписи Краба и Томаса. Рассортировав документы на три стопки, одну из них вручил Крабу, вторую оставил на столе для Томаса, а третью вместе с печатями и штампами убрал в портфель. После чего встал и торжественно произнес:

— Господин Ребане. Господин Анвельт. Мои поздравления. Надеюсь, вы совершили удачную сделку и никогда о ней не пожалеете.

Краб стиснул своими мощными клешнями худые плечи Томаса.

— Фитиль! Мы снова партнеры, бляха-муха! Как в молодости! Нам всегда везло! Повезет, блин, и на этот раз!

Томас хотел напомнить, что Крабу-то везло, а вот Томасу один раз не повезло, за что он и загремел в лагерь на целых полгода. Но Краб бросил:

— Буду держать тебя в курсе!

И поспешил за нотариусом. Томас запер за ними дверь и вернулся в кабинет. На кресле лежал пустой кейс, а весь журнальный стол был завален пятидесятидолларовыми и двадцатидоларовыми купюрами.

И все купюры были настоящие.

Так кто же кого обул?

Томас выкурил две сигареты подряд, тупо разглядывая засыпанный деньгами стол. А потом засмеялся. Да что он голову себе ломает? Бабки — вот. Пятьдесят штук, как огурчик. А все остальное не имеет значения.

Он сунул документы в ящик письменного стола, баксы уложил в кейс и спустился к главному администратору гостиницы, в ведении которого был стальной сейф с ячейками. В них состоятельные постояльцы хранили свои драгоценности. В одну из ячеек Томас и загрузил кейс.

Порядок.

Жаль только, что нельзя врезать по этому поводу хорошего стопаря.

Он вернулся в номер, основательно устроился за письменным столом, вставил в ухо черную таблетку наушника и включил диктофон.

Через минуту на экране ноутбука появилась первая фраза:

«Жизнь идет медленно, но проходит быстро».

Глава пятая

«Жизнь идет медленно, но проходит быстро.

Да, Карл Вольдемар, да. Жизнь идет медленно, но проходит быстро.

Отстань. Ты уже получил своего голубя. Второго получишь завтра. Я понимаю, тебе не нравится голубь из холодильника. Тебе нравится голубь, которому только что свернули шею. А мне не нравится, когда ты обжираешься и начинаешь гадить. И не три своей мордой о мои брюки. Как я сказал, так и будет. Убирать за тобой я не собираюсь, а дворничиха придет только через неделю. Она хочет отпраздновать свой день рождения в кругу семьи. День рождения у нее шестого марта. Для нее это еще праздник. Брысь».

Серж, этот разговор, выходит, был еще до нашего отлета в Аугсбург?

«Жизнь непрерывна, Карл Вольдемар. Это в ней главное. Ты спишь, а она идет. Ты что-то делаешь, а она идет. Ты празднуешь свои дни рождения, а она идет. Ты уже не празднуешь свои дни рождения, а она все равно идет.

Ты когда-нибудь плавал на пароходе по длинной реке? Не плавал. А я плавал. По длинной сибирской реке Енисей. Длинной, как жизнь. Утром баланду дали — тайга. Вечером баланду дали — тайга. А утром баланду дали — уже лесотундра, чахлые лиственницы на болотах. А где же тайга? А она уже далеко-далеко. В прошлом. И будто не было никакой тайги, а всегда была лесотундра.

Карл Вольдемар Пятый! Если ты будешь приставать, я выкину тебя на улицу».

Серж, про кота я больше писать не буду. Он так его и не выкинул. Потому что не с кем было бы разговаривать. И все время идут щелчки. Это Мюйр замолкает, и маг останавливается. А потом снова включается. Про щелчки я тоже писать не буду, а буду делать отступ. Понял, да?

«Но и она кончается. И она. Еще баланда — и уже тундра. А где же лесотундра? В прошлом, в прошлом. Все в прошлом. А что впереди? А впереди Дудинка и Норильлаг. Счастливое время, Карл Вольдемар, счастливое время!

Потому что если ты просидел год и восемь месяцев в камере смертников в ожидании, когда за тобой придут, Норильлаг покажется раем.

Да, непрерывность жизни. Жизнь — это очень медленный пароход, который идет быстро. Только понимаешь это уже в конце пути».

По-моему, это неглупо. Мне и самому иногда приходила в голову такая мысль.

«Чем измеряется жизнь, Карл Вольдемар Пятый? Временем? Нет. Время — это вода, по которой плывет пароход. А если не временем — чем? Количеством баланд, которых тебе спустили в вонючий трюм? Количеством голубей, которых ты сожрал?

Раньше по радио часто передавали арию нашего знаменитого эстонского певца Георга Отса из оперетты „Мистер Икс“. „Как они от меня далеки, далеки, никогда не дадут руки“. Передавали не каждый день. Нет, не каждый. Но с какой-то пугающей регулярностью. И я однажды подумал: вот это и есть мера жизни. Человек рождается, чтобы прослушать эту арию определенное количество раз.

Так она и осталась для меня знаком времени. Знаком тех лет.

Лет? Нет, Карл Вольдемар. Не лет. Целых десятилетий.

Застывшее время. Полярный паковый лед. Он казался вечным. Слабенькая жизнь билась где-то там, в глубине. И единственной мерой времени была ария мистера Икс из оперетты „Мистер Икс“ в исполнении Георга Отса».

Тут я чего-то не врубаюсь. При чем тут ария? У него уже, видно, в мозгах слегка коротит. Все-таки семьдесят девять лет, не баран накашлял.

«Сегодня у нас большой день, Карл Вольдемар. Сегодня у нас будут гости. Много гостей. Двое. Кто будет первым? Пари на голубя. Ты говоришь: Томас Ребане. А я говорю: Генрих Вайно.

Да, Карл Вольдемар, начальник секретариата правительства Эстонии господин Генрих Вайно. Рита Лоо уже сообщила ему о завещании. Или даже принесла ксерокопию. Он думает. Он понимает, что придется идти ко мне. Ах, как ему это неприятно, как неприятно! Он-то был уверен, что с Матти Мюйром покончено навсегда.

Почему люди так не любят тех, кто делает им добро? А ведь я оказал Генриху Вайно очень большую услугу. Так. Очень. Он просил меня о ней. И я выполнил его просьбу. Я вывел Риту Лоо из-под статьи. Года два она получила бы по 70-й точно. И вместо того, чтобы испытывать ко мне глубокую сердечную благодарность, Генрих Вайно при первом удобном случае вышвырнул меня на пенсию в самом зрелом и плодотворном возрасте. Мне было шестьдесят девять лет. Всего шестьдесят девять.

Я понимаю, о чем он думал. Да, понимаю. Он думал, что я пристегнул Риту Лоо к процессу над националистами, чтобы торпедировать его назначение секретарем ЦК компартии Эстонии. А к тому шло. Но у меня и в мыслях этого не было. Я даже не знал тогда, кто такая Рита Лоо. Молоденькая сикушка. Одна из. Она связалась с диссидентами из-за своего мужа. А Вайно представил себе все это так, будто весь этот процесс я затеял только для того, чтобы помешать его карьере».

Серж, ты что-нибудь понимаешь? При чем тут Вайно? С какого боку к нему Рита Лоо? Генрих Вайно — большая шишка в кабинете министров. Почему он должен думать над завещанием моего дедули, а потом бежать к Мюйру? Ничего не понятно.

«Глупость, Карл Вольдемар. Глупость. Если быть откровенным, весь этот процесс над молодыми эстонскими националистами я инициировал только по одной причине. Было, конечно, указание из Москвы. Но это не главное. Главное было в том, что очень уж они меня раздражали. Так. Очень. Полупьяные, патлатые, грязные, они собирались в котельных и на баржах и болтали. Пили, еблись вповалку (Серж, это он так выразился, а не я), обкуривались травкой и болтали, болтали, болтали. Болтали о том, о чем я всю жизнь даже думать боялся. Они были свободными. Они хотели быть свободными, ничем за это не заплатив. Я заставил их узнать цену свободы.

И чем это кончилось? Тоже глупостью. Она взяла банку с бензином, вышла на площадь перед ратушей и вылила на себя бензин. Хотела устроить акт самосожжения. В знак протеста против преследования инакомыслящих. Но не смогла зажечь спичку. Мокрые были спички. В бензине. Не зажглись».

Это он про Риту Лоо? Ну и дела. Действительно, глупо. Кто же так делает? Нужно было сначала зажечь спичку, а потом лить на себя бензин.

«Как давно это было, Карл Вольдемар, как давно. Кажется, только вчера, а на самом деле — давно-давно. Где-то там, между лесотундрой и тундрой.

Сколько у меня было жен, Карл Вольдемар? Три или четыре? Три с половиной. Они не приживались. Им некуда было пустить корни. На выжженной напалмом земле ничего не может расти.

А сколько у меня было любовниц? Много. Любовниц у меня было много. Не меньше десяти».

Я тащусь! За всю-то жизнь?!

«Что остается от жизни, Карл Вольдемар Пятый?

Время, потраченное на быт, вычеркивается. Время, потраченное на сон, вычеркивается. Время, потраченное на карьеру, тоже вычеркивается.

А что остается?

Остаются летние сумерки над Тоомпарком. Чайки на тихой воде. Остается скамейка на берегу и мальчик на ней. В вельветовой курточке с обтрепанными обшлагами и в парусиновых туфлях, начищенных зубным порошком. Курточка ему маловата, руки торчат из рукавов. Его это мучит. Только что по аллее ушла тоненькая еврейская девушка. Гражданка Агния Штейн. Ускользнула, как солнечная тень в листве. И ему кажется, что он умер.

Да, Карл Вольдемар, он умер. Но не тогда, нет. Он умер через год, когда он проводил ее на маяк и у начала мола она поцеловала его. Она поцеловала его в лоб. Как покойника.

Он умер. Дальше жил уже совсем другой человек. Потом он умирал еще много раз. И скоро умрет совсем.

Остается время, потраченное на любовь.

Ты жил ровно столько, сколько любил».

А вот это правильно. Под этим я подпишусь.

«Вздор. Все вздор. Нет любви. Нет Бога. Нет ничего. Есть только изъеденное временем тело. Есть только лестница в спальню, которая с каждым годом становится все круче и круче. Однажды у меня не хватит сил подняться по ней. Я скачусь по ступенькам на коврик, и меня сметут метелкой, как пыль. Вот это и остается: пыль.

Я уже ничего не могу остановить. Ничего. Все свершится. Все. Я всего-навсего инструмент в руках судьбы. Так я и скажу на Страшном суде.

Знаешь ли ты, Карл Вольдемар, что такое Страшный суд?

Страшный суд — это бессонница».

Звонят в дверь.

«Ну, Карл Вольдемар? Пари остается в силе? Ты говоришь: Томас Ребане. Я говорю: Генрих Вайно.

Кто там? Назовите, пожалуйста, свое имя.

Мы оба ошиблись, Карл Вольдемар. Оба. Ничья.

Входите, господин Янсен».

Серж, про погоду и все вступления я пропущу. Мюйр предлагает ему свою фирменную настойку, Янсен отказывается. И зря. Настойка у него классная. Кожица грецких орехов на спирту. Только пить ее нужно из наперсточков. А не из фужера, как я. Но я же не знал, что она на спирту. Он сказал: крепкий напиток. А я подумал, что в его возрасте для него все крепкое.

«МЮЙР. Откровенно говоря, Юрген, вас я не ждал. Ждал, но не сегодня. Сегодня я ждал Генриха Вайно.

ЯНСЕН. Не нужно лукавить, генерал Мюйр. Вы ждали Томаса Ребане.

МЮЙР. Разумеется. Его тоже. Но его визит предопределен. А ваш — нет. Это заставляет меня внести коррективы в мои представления о ситуации. Я с самого начала предполагал, что вы не обойдетесь без Вайно. Но не думал, что он задействован так плотно. Значит, вы уже получили ксерокопию завещания национального героя Эстонии? И у вас возникли ко мне вопросы. Задавайте. Не обещаю ответить на них. Нет, не обещаю. Но с интересом послушаю.

ЯНСЕН. Вы предложили Томасу купить у вас купчие Альфонса Ребане за пятьдесят тысяч долларов. Я предлагаю вам шестьдесят тысяч.

МЮЙР. Нет.

ЯНСЕН. Восемьдесят.

МЮЙР. Нет.

ЯНСЕН. Сто.

МЮЙР. Вы напрасно теряете время.

ЯНСЕН. Сто тысяч долларов, генерал.

МЮЙР. Нет. Я обещал эти бумаги Томасу. Я выполню обещание. В моем возрасте нужно выполнять обещания. Это, знаете ли, способствует самоуважению. А самоуважение, Юрген Янсен, это непременное условие для спокойного сна.

ЯНСЕН. Мы все равно их получим.

МЮЙР. Не сомневаюсь. Не сомневаюсь и в том, что вы затеяли этот торг с единственной целью — отвлечь мое внимание от главного вопроса, который вас волнует. От самого главного. Так что хватит темнить. Спрашивайте.

ЯНСЕН. Кому Альфонс Ребане завещал свою недвижимость?

МЮЙР. Да, это очень интересный вопрос.

ЯНСЕН. Как к вам попало это завещание?

МЮЙР. Замечательно, Юрген. Вы бьете в цель с точностью снайпера. Пуля в пулю. Просто великолепно.

ЯНСЕН. Когда к вам попало это завещание?

МЮЙР. Очень умные вопросы. Но я на них не отвечу.

ЯНСЕН. Генерал, я ваш ученик. Я всегда с большим уважением относился к вам. Смею надеяться, я был хорошим учеником.

МЮЙР. По-моему, вы мне угрожаете. Нехорошо, Юрген Янсен. Очень нехорошо. Да, я считал вас своим лучшим учеником. Но сейчас начинаю в этом сомневаться. У вас нет никаких рычагов давления на меня. У меня нет близких людей, беспокойство за судьбу которых заставило бы меня говорить. У меня нет имущества, которое у меня можно отнять. Да мне оно и не нужно. Зачем мне оно?»

Серж, что он несет? Оно ему не нужно! А кто потребовал у меня половину наследства дедули? Пушкин потребовал?

«ЯНСЕН. Ваша бескорыстность трогательна. И я бы вам поверил. Если бы не знал, что вы потребовали у Томаса Ребане половину всей недвижимости его деда. И пригрозили, что иначе отдадите завещание законному наследнику, и Томасу не достанется вообще ничего».

Да! Вот именно!

«МЮЙР. Ах, Юрген, Юрген! Вы меня разочаровали. Уж лучше бы вы молчали. Я же должен был как-то мотивировать свою заинтересованность в этом деле. Этот довод убедителен для Томаса Ребане. Но неужели он убедителен и для вас? Вы меня очень разочаровали. Так. Очень.

ЯНСЕН. Кроме моральных рычагов давления на человека, есть и другие.

МЮЙР. Боже милостивый! Вы собираетесь меня пытать? Но я не выдержу пыток. Скополамин, пентанол, амфетамин? Юрген Янсен, мне семьдесят девять лет. Мне нельзя волноваться. Вы даже голоса на меня повысить не можете. А вдруг я умру?

ЯНСЕН. Вы не умрете. Хотел бы я иметь такое же здоровье в семьдесят девять лет.

МЮЙР. А вдруг? И что будет? А будет вот что. Завещание Альфонса Ребане окажется у его законного наследника, имя которого вы так страстно хотите узнать. У того лица, которому он свое имущество завещал. И это будет для вас крахом. Это будет для вас, как говорят русские, полный пиздец. (Серж, он так и сказал, а я ни при чем. Я не могу брать на себя роль цензора, это недемократично.)

ЯНСЕН. Вы преувеличиваете, генерал. Вы сами сказали Томасу Ребане, что это лицо не примет наследства. Откажется от него в пользу государства.

МЮЙР. Сказал. Правильно. Так оно, вероятно, и будет. Но в пользу какого государства это лицо откажется от наследства? Может быть, в пользу Эстонии. Да, это может быть. Но я в этом совсем не уверен. А если в пользу Германии? Или в пользу Израиля? Или даже в пользу России? А? Как вам это понравится, Юрген Янсен? Сотни гектаров земли, на которой построены жилые кварталы с русскоязычным населением, оказываются собственностью России. Вы представляете, что будет? После этого вы не сумеете выдавить из Эстонии ни одного русского!

ЯНСЕН. Не понимаю, генерал, почему это вас так радует.

МЮЙР. Это меня не радует. Меня давно уже ничего не радует. Это меня слегка развлекает. Я знаю, что вы этого не понимаете. И не поймете. Потому что вы были плохим учеником, Юрген Янсен. Вас всегда интересовал результат. А в любом искусстве важен процесс. Политика — это искусство. Результат в ней всегда является итогом процесса. Политик, который насилует процесс ради быстрого достижения результата, уподобляется двоечнику, который подгоняет решение под ответ. Чем это кончается? Ничем хорошим. Скажите, Юрген, зачем вы так стремитесь стать президентом Эстонии?

ЯНСЕН. С чего вы взяли, генерал, что я к этому стремлюсь?

МЮЙР. Ну вот, а говорите, что уважаете меня. Или все это в прошлом? Решили, что у меня уже полный склероз? Ваши намерения, Юрген Янсен, очевидны, как желание моего кота получить голубя. И я вам это без труда докажу. Как вы узнали о том, что Альфонс Ребане является крупным землевладельцем?

ЯНСЕН. Случайно. Когда обсуждался закон о реституции, в правительство пришло письмо. Автор предупреждал, что принятие этого закона чревато последствиями. Потому что очень много земли принадлежит фашисту Альфонсу Ребане.

МЮЙР. Письмо попало в секретариат правительства к Генриху Вайно, не так ли?

ЯНСЕН. Да. Он показал его мне. Мы проверили по архивам мэрии. Все подтвердилось.

МЮЙР. И тут вы вспомнили про сценарий кинорежиссера Кыпса, которым он достал всех до печенок. И поняли: какая удача. Какая прекрасная возможность сделать фактом общественного сознания нового национального героя Эстонии. При этом не афишируя заинтересованности Национально-патриотического союза, что сразу превратило бы этого героя в мелкую карту в сиюминутной политической возне. Впрочем, нет. Сначала вы поняли, что вам нужен наследник Альфонса Ребане. И нашли его. Материализовали из пустоты. А после этого дали деньги на фильм. Но кто же этот человек, который сообщил правительству о наследстве фашиста? Кто он?

ЯНСЕН. Письмо было анонимным. Но сейчас я понимаю, кто его написал. Его написали вы.

МЮЙР. Да, его написал я. И идею фильма кинорежиссеру Марту Кыпсу подсказал тоже я. Все, что вы делали, вы делали по моему сценарию, Юрген Янсен. И вы усомнились в моей способности просчитать дальнейший ход событий? Что будет после того, как ваш план реализуется и Эстония окажется в НАТО? Я говорю „после того как“, хотя правильнее сказать „если“. Политический кризис. На новых выборах побеждает Национально-патриотический союз. Премьер-министром становится, очевидно, Генрих Вайно. А кто становится президентом? Председатель Национально-патриотического союза. Но неужели же этот юродивый полуспившийся лидер? Нет. Президентом становитесь вы. А лидер подаст в отставку. Или с ним что-нибудь случится. Это уже детали, дело техники. И вот вы стали президентом Эстонии. Я спрашиваю вас: зачем?

ЯНСЕН. Генерал, я всегда считал вас человеком с неординарным мышлением».

Серж, не могу не поделиться с тобой одним соображением о жизни, которое посетило меня в этом месте. Вот два человека сидят и разговаривают про все эти дела. Строят планы. И не знают, что скоро приду я, куплю у Мюйра бумаги дедули, а еще через час все их потеряю к хренам собачьим.

И чего суетиться? Проще надо жить, проще. Скромней. И нужно просто радоваться жизни, а не стараться ее переделать. Все равно не переделаешь, а только зря вспотеешь.

«МЮЙР. Вы не ответили на мой вопрос.

ЯНСЕН. Политика Национально-патриотического союза изложена в его программе. Кто бы ни стал президентом Эстонии, он будет выполнять эту программу.

МЮЙР. Знаете, Юрген Янсен, о чем я сейчас подумал? О том, что все вы — чухня. Безмозглая, тупая, кастрированная, как мой кот, чухня. У немцев вы не научились работать. У русских не научились воровать. У евреев не научились думать».

Серж, это несправедливо. Совершенно несправедливо! Я возмущен. Это злонамеренная клевета на эстонский народ. Как это не научились воровать? Эстония занимает первое место в мире по экспорту цветных металлов. Не имея ни одного месторождения цветных металлов и ни одного металлургического завода. Откуда же эти цветные металлы?

«МЮЙР. У всех вы взяли только самое худшее. У немцев — спесь. У русских — лень. А у евреев вообще ничего не взяли.

ЯНСЕН. Смею напомнить, генерал, что вы тоже эстонец.

МЮЙР. Дети и старики не имеют национальности.

ЯНСЕН. Это не дает вам права оскорблять великую нацию.

МЮЙР. Юрген Янсен, да кто вам сказал, что эстонцы великая нация? Вы сами это сказали. И поверили. Вы стали жертвой собственной пропаганды. А я вам скажу другое. Эстонцы — вообще не нация. Это аппендикс цивилизации. Как чукчи. Только им повезло с климатом, поэтому выжили и еще не совсем спились».

Ну, извините! Серж, я не националист, но это уж слишком. Зачем оскорблять чукчей? Им и так холодно. Никакая нация не может быть аппендиксом цивилизации. Анатомический подход к национальному вопросу просто неприемлем. Да, неприемлем. Я так считаю. И хочу, чтобы ты это знал.

«МЮЙР. У Эстонии был исторический шанс: остаться с Россией. Нет, вас потянуло в Европу. Для России вы были европейцами. Кем вы будете для Европы? Чукчами. С эсэсовцем в качестве национального героя. Да, Юрген Янсен, да! Ваш символ — Альфонс Ребане. Если бы о нем не напомнил вам я, вы бы его все равно нашли. Это заложено в самой вашей идее. Из нее обязательно вылезет фашист. И ваш национальный герой еще преподнесет вам немало сюрпризов!»

Серж, почему он так говорит? Он что, знал про пустой гроб дедули? Откуда он мог знать?

«ЯНСЕН. Генерал, я поздравляю Россию. В вашем лице она обрела убежденного апологета.

МЮЙР. Вы не поняли, о чем я говорю. Нет, не поняли. Россия — единственная в мире страна, в генах которой укоренен дух победы. За победу во Второй мировой войне Россия заплатила страшную цену. И этим предопределила свою историческую судьбу. Можете назвать это имперским духом. Название не имеет значения. Имеет значение то, что рано или поздно Эстония станет частью России. И вы сейчас делаете все, чтобы это случилось не в будущем, не в итоге нормального исторического процесса, а уже завтра — хамски, насильственно. Я дам вам совет, Юрген Янсен. Заглохните. Замрите. И молитесь Всевышнему, чтобы Россия не обратила внимания на вашу возню с трупом фашиста.

ЯНСЕН. Спасибо за совет, генерал Мюйр. Полагаю, вы понимаете, что я им не воспользуюсь.

МЮЙР. Разумеется, понимаю. Поэтому и даю.

ЯНСЕН. Значит ли это, генерал, что вы не будете нам мешать?

МЮЙР. Да, значит.

ЯНСЕН. Это я и хотел услышать.

МЮЙР. Скажите, Юрген, я кое-чего не понял. Вы пришли выпытать у меня имя того лица, которому Альфонс Ребане оставил завещание. Так. Выпытать. Это точное слово. А что, вы не могли узнать его более простым способом?

ЯНСЕН. Какой способ вы имеете в виду?

МЮЙР. Нет-нет, совсем не тот, о котором вы подумали. Не раскаленный кипятильник в заднепроходное отверстие. И даже не зажимать яйца в дверях. Еще проще. Совсем просто. Я имел в виду: почему вы не отправили ксерокопию завещания в криминалистическую лабораторию? Неужели современные научные методы не позволяют прочитать затушеванный текст? Раньше это умели.

ЯНСЕН. Я ценю ваше остроумие, генерал. Текст, затушеванный на ксерокопии, современная наука прочитать умеет. Но если с этой ксерокопии снять еще одну ксерокопию, задача для современной науки становится неразрешимой. Прогресс дойдет и до этого. Со временем. Но мне некогда ждать.

МЮЙР. Ксерокопия с ксерокопии? Как интересно, Юрген. Это безумно интересно. Кто же снял ксерокопию с ксерокопии? Это сделал не я. Нет, не я. Я поступил, как человек старой закалки. Просто снял с завещания ксерокопию и старательно затушевал имя наследника и реквизиты нотариуса. И оставил Томасу Ребане. Не сомневаясь, что этот листок в конце концов попадет к вам. В этом я не ошибся. Но кто же сделал ксерокопию с ксерокопии? Неужели Томас?»

Серж, тут я не въезжаю. Ты понимаешь, о чем речь? Я нет. Я к этой ксерокопии даже не прикасался. Оно мне надо?

«МЮЙР. Нет, Томас этого сделать не мог. Рита Лоо? Это не в ее интересах. Остаются охранники Томаса. Кто из них? Сергей Пастухов отпадает, он вышел из апартаментов Томаса вместе со мной, потом мы долго гуляли по Тоомпарку, а затем он любезно довез меня до дома. В этот момент ксерокопия уже начала свое движение по Таллину. По маршруту: Рита Лоо — Генрих Вайно — вы. Остаются двое. Маленький и с виду очень безобидный молодой человек. И его товарищ с обаятельной и несколько нахальной внешностью, которого я видел в телевизионных рекламных роликах то ли про стиральные порошки, то ли про жевательную резинку „Стиморол“. Кто из них? У вас есть какие-нибудь соображения?»

Серж, это он про Муху и Артиста, да?

«МЮЙР. Никаких соображений у вас нет. У меня тоже. Кроме одного. Вы догадались, Янсен, что я имею в виду? Я имею в виду, что эта ксерокопия уже лежит в лаборатории под ультрафиолетовыми лучами и выдает пытливому исследователю свою тайну. И даже, возможно, уже выдала. Кому? И что за этим последует?»

Нет, не врубаюсь. В этих делах, как правильно говорят русские, без поллитры не разберешься.

«МЮЙР. Ладно, Юрген Янсен, не хмурьтесь. У меня есть еще одна ксерокопия с подлинника завещания. Сейчас я произведу над ней некоторые действия. Где-то у меня был фломастер. Ага, вот он. Не подглядывайте, Юрген. Вот так. Возьмите. В знак того, что у меня нет никаких намерений препятствовать вашим планам.

ЯНСЕН. Спасибо, генерал. Разрешите вопрос? А какие цели преследуете вы?

МЮЙР. Этого вы не узнаете никогда. Я дам вам еще один совет, Юрген Янсен. Эти трое молодых людей, которых вы наняли охранять Томаса Ребане. Зачем?

ЯНСЕН. Все-таки есть кое-что и для вас непонятное.

МЮЙР. Кто они?

ЯНСЕН. В прошлом — офицеры-десантники. Воевали в Чечне. В диверсионно-разведывательной группе.

МЮЙР. Удалите их. Пусть они уедут в Москву. Они опасны.

ЯНСЕН. Они не опасны. Они не контрразведчики. Они диверсанты. Очень опытные. Но у них нет никакой спецподготовки. В этом смысле они не профессионалы.

МЮЙР. Юрген Янсен! И это говорите вы, полковник КГБ! Чем опасны непрофессионалы? Они не знают правил игры и поэтому постоянно их нарушает. Они непредсказуемы.

ЯНСЕН. Нет, генерал. Они предсказуемы. Мои люди возьмут в заложники их друга. Поэтому они будут делать то, что мне нужно.

МЮЙР. Юрген Янсен, вас погубит ваше высокомерие».

Бляха-муха, Серж! Ты почему не сказал мне, что вашего парня захватили люди Янсена? Тогда я сразу сказал бы, где его держат. Его держат на базе отдыха национал-патриотов в Пирита! Я тебе точно говорю. Там рига с зеленой черепицей и несколько коттеджей из калиброванной сосны. Я там ночевал, когда нас отловили в сторожке. В одном из коттеджей рабочий кабинет Янсена. Еще там есть котельная и причал. Только охраны там не шесть человек, а человек двадцать.

«ЯНСЕН. Позвольте откланяться, генерал. Я удовлетворен нашей встречей.

МЮЙР. Ступайте, Юрген, ступайте. Не могу сказать, что это был очень интересный разговор. Но он меня немного развлек».

Янсен свалил.

«Вот так, Карл Вольдемар. И это лучший мой ученик! И он еще обижается, когда его называют чухней!

Давай помолчим, Карл Вольдемар. Мне еще предстоит разговор с Томасом Ребане. И мне не хотелось бы нечаянно себя выдать. В большой игре, Карл Вольдемар, нет мелочей. А у нас сейчас очень большая игра».

И тут пришел я.

Серж, я не буду делать расшифровку этого разговора. Во-первых, ты при нем присутствовал. Во-вторых, он идет на русском языке, и ты сможешь его послушать, если захочешь. Только одно место в нем мне непонятно. Вот оно:

«Я. И что мне теперь делать с этими бумагами?

МЮЙР. Вам скажут. Вам все объяснит господин Юрген Янсен. Дам только один совет. Эти бумаги не имеют никакой ценности без вас. А вы — без них».

Мне тут вот что неясно. Почему купчие дедули не имеют ценности без меня, это понятно. Если нет наследника, нет и наследства, потому что некому его получать. А почему я не имею никакой ценности без них? Не понимаю. Ты понимаешь?

После того, как мы ушли, Мюйр еще немного поговорил с котом, а потом сделал телефонный звонок:

«Могу я попросить Розу Марковну?.. Добрый вечер, Роза… Да, это я… Нет, нет, со мной все в порядке… Вы не могли бы навестить меня?.. Когда вам будет удобно. Лучше завтра… В первой половине дня? Очень хорошо, я буду вас ждать. Не обманите моих ожиданий. Детей и стариков нельзя обманывать. Это большой грех».

Серж, а ведь я знаю, кому дедуля завещал свою долбанную недвижимость. Розе Марковне Штейн. Точно. Она же его дочь. Она мне сама об этом сказала. Когда Янсен навязывал мне дедулю. Она еще сказала, что я вляпался в историю, от которой тянет смрадом могильного склепа. И посоветовала делать ноги, пока не поздно. Но уже было поздно.

А могильный камень на кладбище в Аугсбурге? На нем было: «Агния Штейн». Я вам еще тогда сказал, что это мать Розы Марковны. Неужели он хочет отдать ей завещание? Свежо питание, но серется с трудом. А тогда зачем он просит ее приехать?

Сейчас я пообедаю и продолжу.

Продолжаю. Это он уже разговаривает на другой день. Пожаловался коту, что плохо спал. Потом послушал по телевизору последние известия. Потом выключил телевизор. Потом пришла Роза Марковна.

«МЮЙР. Здравствуйте, Роза. Спасибо, что пришли. Я знал, что вы придете. Но все-таки немного волновался.

РОЗА МАРКОВНА. Здравствуйте, Матти. Меня удивил ваш звонок. Что-то случилось?

МЮЙР. Нет, Роза, нет. Не случилось ничего такого, о чем можно сказать „случилось“. Я уже в том пласте времени, когда не случается ничего. Я уже в устье очень длинной реки. И мне остается только наблюдать, что плывет по ней. А плывет по ней то, что вынесено из прошлого. Когда мы виделись с вами последний раз? Лет десять назад?

РОЗА МАРКОВНА. Двенадцать. Мы виделись с вами весной восемьдесят седьмого года. Когда начались массовые аресты молодых националистов.

МЮЙР. Да-да, помню. Среди них были ваши аспиранты. Вы приходили просить за них.

РОЗА МАРКОВНА. Я просила вас не за них. Я просила вас остановить маховики этого процесса. Самые честные и талантливые люди ушли в лагеря. Если бы этого процесса не было, Эстония была бы сейчас другой. Вы обещали мне, но не выполнили своего обещания.

МЮЙР. Вы не правы, Роза. Я его выполнил. Я сделал единственное, что мог сделать: не сделал ничего. Эти маховики не мог остановить никто. Моя попытка привела бы к тому, что меня бы убрали, а мое место занял бы полковник Юрген Янсен. Он очень этого хотел, очень. И ваши аспиранты получили бы не по три года, а по семь плюс пять. По семь лет лагерей и по пять лет ссылки. Потому что Янсену нужно было доказывать свою верноподданность, а мне это было уже не нужно.

РОЗА МАРКОВНА. И к чему это привело? К тому, что на Метсакальмисту будут хоронить фашиста. Оставим это. У вас усталый вид, Матти.

МЮЙР. Бессонница, Роза. Обыкновенная старческая бессонница. Я представлял, что я вам скажу. И что вы мне ответите. Всю жизнь люди разыгрывают в своем сознании целые спектакли. Я ему скажу то, а он скажет мне то. А если он скажет это, я ему скажу это. Театр в себе. У стариков эти спектакли превращаются в монологи. Монолог — это жанр старости. Но вряд ли вам интересен монолог старого кагэбэшника.

РОЗА МАРКОВНА. Интересен, Матти. Всю жизнь я ощущала ваше присутствие. Вы существовали где-то рядом со мной. Как какая-то странная тень. Очень тревожная. Потому что я не понимала, что отбрасывает эту тень.

МЮЙР. Потом поняли?

РОЗА МАРКОВНА. Да. Это была тень прошлого. Вы несли в себе прошлое. Я поняла это при первой встрече с вами. Когда я пришла в КГБ и потребовала объяснить, кем был мой отец. Я закончила МГУ и вернулась в Таллин. У меня был жених, талантливый математик. Но вдруг он сказал, что не может на мне жениться. Потому что брак с дочерью эсэсовца испортит его карьеру. Тогда я и пришла в КГБ. И вы объяснили мне, кем был мой отец.

МЮЙР. Нет, Роза. Это была не первая наша встреча. Первая была раньше. Вы закончили школу и готовились к экзаменам в МГУ. А я вернулся в Таллин после учебы в академии КГБ. Я увидел вас, когда вы выходили из библиотеки Крейцвальда. Мне показалось, что я схожу с ума. По ступенькам сбегала Агния. Ваша мать, Роза. Такая, какой она была перед войной — в тот странный и счастливый для меня год. Я знал, что этого не может быть. Агния погибла. И она была жива. Вероятно, я представлял собой уморительное зрелище. Стоит маленький сорокалетний майор КГБ, смотрит на молоденькую девчонку и не может сказать ни слова. Вы не помните эту нашу встречу. А я ее очень хорошо помню.

РОЗА МАРКОВНА. Я ее тоже помню. Это зрелище не было уморительным. Меня поразили ваши глаза. В них была какая-то нечеловеческая тоска. И ледяная страшная голубизна. Я поняла, откуда эта голубизна. Позже, когда узнала, что вы три года сидели в Норильске. Мертвый полярный лед. Она еще долго была в ваших глазах.

МЮЙР. Но потом исчезла. В моих глазах уже нет ничего, кроме старческой мути.

РОЗА МАРКОВНА. Той молоденькой девчонки тоже нет. Есть старая толстая седая еврейка. Еврейские девушки — скоропортящийся продукт. После той встречи мы сталкивались еще не раз. Не думаю, что это было случайно.

МЮЙР. Вы правы. Это не было случайно.

РОЗА МАРКОВНА. Я ждала, что вы подойдете. Но вы так и не подошли. Это вы сообщили моему жениху, что брак с дочерью эсэсовца будет губителен для его карьеры?

МЮЙР. Я сообщил ему только о том, кем был ваш отец. Остальное он просчитал сам. Он был талантливым математиком. Вы ненавидите меня за это?

РОЗА МАРКОВНА. За это? Нет, Матти. Я ненавижу вас совсем за другое. Почему, черт возьми, вы не подошли ко мне? Почему не позвали меня? Я бы пошла за вами. Я нарожала бы вам десять детей, и сегодня по вам ползала бы куча внуков, и вам было бы не до бессонницы. И мне тоже. Почему вы этого не сделали, старый дурак?

МЮЙР. Я не мог этого сделать, Роза. Не мог.

РОЗА МАРКОВНА. Потому что брак с дочерью эсэсовца и к тому же еврейкой помешал бы вашей карьере? Вы тоже были талантливым математиком?

МЮЙР. Нет-нет. Совсем не поэтому. Дело совсем в другом. Во мне все еще сидел беспородный дворовой кобелек. А вы были, как ваша мать. Гибкая, порывистая, как юная пантера. Царственная. И даже не это главное. Нет, не это. Я до боли любил в вас Агнию. И до бешенства ненавидел в вас Альфонса Ребане.

РОЗА МАРКОВНА. Не произносите при мне этого имени.

МЮЙР. Все это болит во мне и сейчас. Я правильно сделал, Роза, что не позвал вас. Да, правильно. Из этого не получилось бы ничего хорошего. Мы изуродовали бы друг другу жизнь.

РОЗА МАРКОВНА. А то, что получилось, — лучше? Матти Мюйр, вы знаете, что я сделала, когда вышла из Большого дома после беседы с вами?

МЮЙР. Да, знаю. Вы сделали стерилизацию».

Серж, тут был только один щелчок. Но мне почему-то кажется, что они долго молчали.

«МЮЙР. Я не мог быть вашим мужем, Роза. Не мог. Я мог быть только вашим отцом. И я хотел стать вам отцом. Отцом дочери Агнии. Может быть, это бы у меня получилось. Но и тут мне не повезло. Возле вас появился этот органист. Альгирис Паальман. Странная фигура. Очень странная. И знаете, что самое странное? Я не мог о нем ничего узнать. В моем распоряжении был весь аппарат эстонской госбезопасности, а я ничего не мог узнать об этом человеке. С 1910 по 1924 год регентом Домского собора был некто Рихто Паальман. У него был маленький сын. Ученик органиста. В 1924 году семья эмигрировала в Англию. Не тот ли это Альгирис Паальман?

РОЗА МАРКОВНА. Не знаю. Может быть. Я знаю, что он эстонец и родился в Таллине

МЮЙР. Я так и не узнал, кто он. Это при моих-то информационных возможностях. Я решил, что он какой-то очень секретный ученый, который ушел на пенсию и вернулся на родину. Но думаю, что ошибся. Кто он, Роза? Он вам об этом сказал?

РОЗА МАРКОВНА. Да, он рассказывал о себе. Не слишком много. Как я поняла, он дипломат. В войну был военным переводчиком, работал в советской миссии в Лондоне. Организовывал и сопровождал транспорты, которые шли к нам по ленд-лизу. Его семья погибла. После войны он еще некоторое время работал в Англии, потом вернулся в Москву. Преподавал в дипломатической академии. А когда вышел на пенсию, переехал в Таллин.

МЮЙР. Как вы с ним познакомились?

РОЗА МАРКОВНА. Случайно. На органном концерте Гарри Гродберга. В Москве, в Большом зале консерватории. У него оказался лишний билет. Потом он пригласил меня послушать, как играет на органе он. Это было рано утром. В зале Чайковского. Он с кем-то договаривался, и ему разрешали играть.

МЮЙР. Он хорошо играл?

РОЗА МАРКОВНА. Мне нравилось. Сидишь одна в огромном темном зале и для тебя играет орган. Потом он играл для меня уже в Таллине, в Домском соборе. Он и сейчас иногда играет. Когда в соборе никого нет. Но теперь уже очень редко.

МЮЙР. Он был вашим любовником?

РОЗА МАРКОВНА. Нет, Матти. Он не был моим любовником. Он бы стал им, если бы захотел. Но, по-моему, он никогда об этом не думал. Он сразу стал мне отцом. Таким, о каком мечтает каждая девушка. Он помогал мне. Деньгами, когда я училась. И тем, что он был. Не знаю, как бы я выдержала все это, если бы не он. Он был мне очень нужен. А теперь ему нужна я. Ему восемьдесят семь лет. Он часто болеет. Мне нравится ухаживать за ним. Мне нравится ухаживать за тетей Хильдой. Мне нравится возиться с внуками и внучками ее дочерей. Мне есть о ком заботиться, Матти. Какое это счастье, когда ты кому-то нужен.

МЮЙР. Альгирис Паальман не дипломат, Роза. Он никогда не был дипломатом. Он преподавал в академии, но это была не дипломатическая академия. Хотите знать, кем он был?

РОЗА МАРКОВНА. Нет. Молчите, Матти. Ради всего святого, молчите! Это единственное, что у меня есть. Не отнимайте этого у меня!»

Тут они снова молчат.

«РОЗА МАРКОВНА. Господи, за что Ты наслал на нас это проклятье? Я росла счастливым ребенком. Я знала, что моя мать погибла в гетто. Как у многих. Я знала, что мой отец сгинул в войну. Как у многих. Я росла очень счастливым ребенком. Матти Мюйр, почему вы не похоронили в себе это проклятое прошлое?

МЮЙР. Да, почему. Это непростой вопрос, Роза. Очень непростой. Я хотел это сделать. Я это почти сделал. Я вычеркнул из жизни год и восемь месяцев в камере смертников. Я вычеркнул из жизни три полярных норильских зимы и три страшных полярных лета. Я разделил в своем сознании Агнию и Альфонса Ребане. Ее я помнил всегда. Его постарался забыть. Но он не дал мне забыть о себе, не дал.

РОЗА МАРКОВНА. Причиной была я?

МЮЙР. Нет, Роза. Не вы. Вы знаете, как погибла ваша мать?

РОЗА МАРКОВНА. Да. Вы мне об этом рассказывали. Она работала медсестрой в английском военном госпитале. Виллис, на котором она ехала, подорвался на мине. Недалеко от Аугсбурга. Поэтому там ее и похоронили. Разве это было не так? Матти Мюйр, я спрашиваю вас: это было не так?

МЮЙР. Когда я вам об этом рассказывал, я думал, что так. Потом я узнал, как было на самом деле. Она действительно всю войну была старшей хирургической медсестрой в военном госпитале. К концу войны ей присвоили звание лейтенанта. В начале сорок пятого года ее включили в состав международной комиссии, которая обследовала немецкие концлагеря. Она работала в Освенциме. В том самом, где были уничтожены четыре миллиона человек. Из них евреев…

РОЗА МАРКОВНА. Я знаю, что такое Освенцим. И сколько там погибло евреев, я тоже знаю. Но Освенцим в Польше. Как она оказалась в Аугсбурге?

МЮЙР. В начале мая сорок пятого года она получила письмо, ей его переслали из Лондона. Письмо было от Альфонса Ребане. Он писал, что находится в плену в лагере под Аугсбургом. Она ничего не знала о нем. Командование выделило ей виллис с водителем. Она приехала в лагерь прямо из Освенцима. Прямо оттуда. И только там узнала, кем был Альфонс Ребане. Кем был ее возлюбленный. Ее любимый».

Серж, дальше весь разговор идет через щелчки, через паузы.

«РОЗА МАРКОВНА. Не продолжайте. Я уже знаю, что вы скажете.

МЮЙР. Да, Роза. Она застрелилась.

РОЗА МАРКОВНА. Когда вы об этом узнали?

МЮЙР. Давно. Когда стал начальником Управления. У меня появились новые информационные возможности. Я их использовал.

РОЗА МАРКОВНА. Спасибо, что не сказали об этом раньше.

Спасибо, что сказали сейчас.

Для этого вы и попросили меня приехать?

МЮЙР. Нет, Роза. Я хочу попрощаться с вами. Поцелуйте меня.

Вы поцеловали меня так же, как когда-то поцеловала меня Агния. В лоб.

Прощайте, Роза. Больше мы не увидимся никогда.

РОЗА МАРКОВНА. Мы еще увидимся, Матти.

МЮЙР. Может быть. Но уже не в этой жизни. А теперь уходите. Не нужно больше ничего говорить.

Вот и все, Карл Вольдемар Пятый. Вот и все.

Что-то мне нехорошо. Пойду прилягу.

Какие крутые ступеньки. Какие крутые.

Альфонс Ребане. Грязный подлый убийца. Ты убивал всех, с кем пересекались твои пути. Ты убил всех солдат и офицеров, с которыми ты воевал. Ты убил всех „лесных братьев“. Ты убил всех своих потомков, не дав им родиться. Ты убьешь даже своего несуразного внука!»

Серж, про какого это он внука? Про меня, что ли? Мне это совершенно не нравится. Как он может меня убить? Нет, я не согласен, мы так не договаривались. С какой это стати он будет меня убивать?

«Ублюдок. Проклятый ублюдок. Ты убил моего отца. Ты убил свою жену. Ты убил неродившихся детей своей дочери. А теперь ты убьешь ее. Ты убьешь свою дочь, проклятый ублюдок! Это сделаешь ты, ты!

Будь ты проклят, ублюдок!

Будь ты проклят!

Будь ты…»

Серж, тут я чего-то не понимаю. У меня такое ощущение, что он навернулся с лестницы.

А теперь орет кот.

Снова орет.

Серж, он все время орет. Все время щелчки. Он орет уже вторые сутки!

Серж, что происходит? Это какой-то мрак. Бред. Освенцим. Я-то при чем? Я не хочу об этом ничего знать! Я хочу проснуться в своей студии и чтобы от похмелюги раскалывалась башка! Чтобы все это оказалось пьяным бредом!

Серж, кот продолжает орать. Если я все правильно понимаю, он орет уже третьи сутки.

А теперь урчит.

Серж! По-моему, он его грызет!

* * *

Пленка кончилась. Диктофон выключился. Томас выковырял из уха наушничек, как клеща, и отбросил его. С омерзением. Как клеща. Неровно, со сбоями, колотилось сердце.

На улице было уже темно. Настольная лампа освещала письменный стол. На экране ноутбука застыл текст. Черточка курсора стояла в конце последней фразы. Как граница между прошлым и настоящим. Слабенькая преграда. Ненадежная. Прошлое было огромным, как переполненное зимними дождями водохранилище. Оно напирало. Черточка курсора не могла удержать напора. Тысячи тонн тяжелой мутной воды. Тысячи тонн крови.

Ну и дела. Вот это он влип. Роза Марковна предупреждала: «Вы влипли в историю, от которой тянет смрадом могильного склепа». Ничего себе склепа. Если бы склепа. А печами Освенцима не хо-хо? А всей этой пещерной доисторической жутью с десятками тысяч голых тел во рвах?

Зазвонил телефон. Он звонил уже несколько раз. Секретарь посольства России жаждал видеть господина Пастухова. Томас не стал брать трубку. Телефон умолк, зазвонил снова. Томас понял, что проще ответить, что господин Пастухов еще не вернулся, чем слушать эти назойливые звонки. Он взял трубку. Но звонил не секретарь российского посольства. Звонил дежурный портье. Он сказал, что знает, что господин Ребане в номере, но на звонки в дверь почему-то не отвечает. Не случилось ли чего-нибудь с уважаемым господином Ребане? Не нужна ли ему помощь или любая услуга, широкий выбор которых предоставляет своим гостям отель «Виру»? К господину Ребане пришли, не будет ли он любезен открыть входную дверь?

Томас прислушался. Издалека, через пространство гостиной, донесся дверной звонок. Томас открыл. Перед дверью стояла Рита Лоо. В свете настенных бра насмешливо, с каким-то вызовом, зеленели ее глаза на белом лице, точеном лице музы истории Клио. Волосы волной спелой ржи стекали на черную лайку пальто. Длинный красный шарф свисал до пола.

Позади ее стоял мальчишка-посыльный в фирменном сюртучке гостиницы «Виру», обеими руками держал ее чемодан с бирками швейцарской авиакомпании «Swisair», с которым она появилась в апартаментах Томаса неделю назад.

— Рита Лоо, — сказал Томас. — Рита Лоо! Если бы ты знала, как я рад тебя видеть! А я почему-то думал, что ты пропала. Куда ты делась?

Она царственным жестом велела посыльному внести чемодан и таким же жестом бросила ему смятую купюру. И лишь после того, как посыльный исчез, вошла в холл и ответила — почему-то насмешливо, с вызовом:

— Куда же я от тебя денусь, Томас Ребане? Я от тебя никуда не денусь. Мы с тобой будем замечательной эстонской семьей. И все будут завидовать нам и говорить: ах, какая замечательная эстонская семья! У нас будут замечательные эстонские дети. И все будут говорить: ах, какие замечательные эстонские дети! Я устала, Томас Ребане. Господи, как я устала. Я устала, как сука после собачьей свадьбы!

— Не говори ничего, — поспешно перебил ее Томас. — Не нужно. Все в порядке, ты дома. Заходи, раздевайся. А я сейчас. Мне нужно закончить работу. Я сейчас вернусь, я быстро.

Он прошел в кабинет и опустился в кресло. Почему-то по-прежнему неровно, со сбоями, колотилось сердце. Что-то происходило. Что-то странное, страшное. Да, страшное. Он не понимал что. И от этого было еще страшней.

Томас постарался успокоиться. А что, собственно, случилось? Ну, поддала его пресс-секретарь Рита Лоо. Крепко. Даже очень крепко. До некоторого остекленения. Ну и что? Дело житейское. Ну, скакали вокруг нее кобели. Почему нет? Красивая женщина для того и существует, чтобы вокруг нее скакали и грызлись кобели. Примет душ, выспится и снова будет все хорошо.

Экран ноутбука продолжал светиться. По нему плавали какие-то цветные геометрические фигуры. Томас обеспокоился. А куда делся текст, над которым он просидел сегодня весь день?

Клавиша «Enter» вернула текст на экран. Томас припомнил инструкции Мухи о том, что текст нужно сохранить. С командой «сохранить» разобрался. А про «паркинг», с помощью которого нужно выключать эту хитрую машинку, забыл. Ткнул наугад какую-то клавишу. Возникла непонятная таблица. Потыкал другие клавиши. Появилась надпись: «Введите подстроку для поиска». Томас немного подумал и ввел: «Рита Лоо». Потому что он о ней думал.

На экране возникло:

«Центр — Пастуху. На Ваш запрос от 27.02.99:

Рита Лоо, 1969 года рождения, эстонка, в девичестве Вайно. Мать: актриса, солистка театра оперы и балета „Эстония“, в 1989 году покончила самоубийством. Отец: начальник секретариата кабинета министров Эстонии Генрих Вайно.

В 1986 году поступила на факультет журналистики Таллинского университета, в том же году вышла замуж за журналиста Александра Лоо. Со второго курса была отчислена в связи с возбуждением против нее уголовного дела по ст. 70 (антисоветская агитация). Благодаря вмешательству Генриха Вайно уголовное дело против нее было прекращено.

В 1987 году во время так называемого большого процесса над молодыми эстонскими националистами предприняла попытку самосожжения перед таллинской ратушей в знак протеста против преследования инакомыслящих. Была помещена в психиатрическую лечебницу закрытого типа, затем прошла курс лечения от наркомании под Москвой в наркологическом центре Четвертого главного управления Минздрава СССР. Вернувшись в Таллин, продолжила обучение на факультете журналистики.

В 1991 году, через год после возвращения из заключения, ее муж Александр Лоо умер от передозировки наркотиков. Рита Лоо закончила университет, сотрудничала в еженедельнике „Ээсти курьер“ и в других националистических изданиях, активно занималась биатлоном, занимала призовые места на региональных соревнованиях.

С ноября 1995 года до апреля 1996 года находилась на территории Чечни, принимала участие в боевых действиях чеченских боевиков против России в составе женского батальона снайперов „Белые колготки“. После возвращения из Чечни предприняла попытку самоубийства на почве наркомании и была отправлена отцом в Швейцарию для стационарного лечения в клинике доктора Феллера, где и находится по настоящее время».

«Отец: начальник секретариата кабинета министров Эстонии Генрих Вайно».

Вот, значит, в чем дело. Отец нашел ей богатого жениха. Наследника эсэсовских миллионов. Но и тут ей не повезло. Поэтому она и исчезла, когда узнала, что никаких миллионов не будет. Бедная девочка. А теперь вернулась. Наверное, поняла, что не в деньгах счастье.

Томас выключил ноутбук. Без всяких «паркингов». Просто выдернул из розетки шнур. Потом вышел в холл. На ковре валялись черное лайковое пальто Риты и ее сумочка. Длинный красный шарф тянулся в приоткрытую дверь спальни. Как кровавый след.

Рита спала на необъятной кровати, свернувшись в калачик. Глаза ее были закрыты неплотно. Томас знал, почему иногда люди спят с закрытыми неплотно глазами. Он осторожно снял с нее туфли. Потом взял ее левую руку и сдвинул вверх широкий рукав черного вязаного платья. Он знал, что увидит на вене. Красную точку — след укола. Вот что он увидит. Он только не знал, сколько этих точек.

Их было две.

Томас вернулся в холл и вытряхнул на ковер содержимое сумочки Риты. Так и есть. Изящный футлярчик. А в нем шприц.

«Господи милосердный. Похоже на то, что Ты подбрасываешь мне испытание. Я не спрашиваю за что. Нет, не спрашиваю. Испытания Ты подбрасываешь человеку не за вину, а по силам его. Пусть так и будет. Воля Твоя. Другой бы спорил. А я никогда не спорю. Как скажешь. Но если Ты даешь человеку испытание, то дай же и сил, чтобы его выдержать. Дашь, да? Договорились? Тогда все в порядке».

Глава шестая

Сейфовый замок на стальной двери Мюйра пришлось вырезать автогеном. Было девять вечера. Шел дождь. Яркое синее пламя горелки и полицейская машина с включенными проблесковыми маячками в арке старого дома с лепниной и кариатидами, в котором жил Мюйр, привлекали внимание вечерних прохожих. Стоявшие возле арки белый «линкольн» и красная спортивная «мазератти» сообщали происходящему некий аристократизм и дополнительную притягательность. В арке собралась вежливая эстонская толпа, проявлявшая к происшествию вежливое эстонское любопытство. Вежливые эстонские полицейские вежливо просили толпу разойтись. Толпа не расходилась, но и за символическое ограждение из красно-белой широкой ленты не перла.

За ограждением, как почетные гости, возле невысокого крыльца стояли внук национального героя Эстонии Томас Ребане и три его телохранителя, то есть мы, два патрульных полицейских во главе с молодым степенным лейтенантом — старшим наряда, присланного дежурным по городу, и владелец дома, пожилой меланхоличный эстонец, меланхолично наблюдавший за работой сварщика. Здесь же волновалась молодая русская дворничиха, которая вела хозяйство Мюйра, в десятый раз рассказывала, как она заподозрила неладное, когда обнаружила, что старый господин не отзывается ни на звонки в дверь, ни на звонки по телефону, а в его квартире ни днем, ни ночью не гаснет свет. Она несколько раз звонила в полицию, но на ее звонки не обращали внимания. И только когда господин Ребане потребовал принять срочные меры, господин дежурный по городу прислал господ полицейских.

Как и любой нормальный полицейский, лейтенант вовсе не склонен был искать приключений на свою шею и поначалу не хотел предпринимать никаких энергичных действий. Смена его заканчивалась, а любые энергичные действия всегда имеют своими последствиями то, что приходится торчать на месте происшествия неизвестно сколько. По моему настоянию он прислушался к звукам, которые неслись из окон Мюйра, и после некоторого раздумья согласился, что да, так, это орет кот. Но, по его мнению, это была еще не причина для взлома двери. Тем более что кот орет не все время, а иногда замолкает. И лишь когда я заставил его принюхаться к запаху, который сочился из квартиры даже сквозь плотно закрытую дверь, он распорядился вызвать сварщика.

Стальная пластина вывалилась, открывая доступ в квартиру. К этому моменту я успел намочить под водосточной трубой носовой платок, выжал его, расправил и держал наготове.

Сварщик выключил резак и потянул на себя дверь. Из щели с истошным ревом вылетел Карл Вольдемар Пятый, вскочил на голову домовладельца, оттуда на крышу полицейской машины, с нее на мокрую голую липу во дворе, а уже с липы на крышу дома.

Я сунулся было в квартиру, но лейтенант решительно отстранил меня и бесстрашно перешагнул через порог, исполняя служебный долг. И тут же выкатился по ступенькам крыльца к патрульной машине и начал судорожно блевать на багажник. Это дало мне возможность беспрепятственно проникнуть в жилье старого кагэбэшника и сделать то, из-за чего я и заставил Томаса звонить дежурному по городу и вызывать полицейских. А именно: взять из узкой хрустальной вазы, стоявшей на столе в гостиной, увядшую розу и вынуть из бутона круглую жемчужно-серую виноградину на булавке.

Это был чип, который в этой розе я переправил в жилище Мюйра после нашей прогулки по Тоомпарку. Он сделал свое дело, и его необходимо было изъять, чтобы не создавать дополнительных трудностей эстонской полиции. Если бы при осмотре места происшествия этот чип был обнаружен, это ввергло бы таллинскую полицию в ненужные размышления и отвлекло от охраны правопорядка.

Только после этого я осмотрелся, по-прежнему прижимая к лицу мокрый носовой платок и стараясь дышать как можно реже. Дух в квартире был такой, какой и должен быть там, где несколько дней пролежал разлагающийся труп. Знакомый запах. Запах войны. У войны запах не порохового дыма. У нее запах тлена и стылой гари пожарищ. Во всяком случае, у нашей войны был такой запах. И еще баранья вонь от немытых тел чеченских полевых командиров, которых мы неделями отслеживали, а потом волокли к своим. А иногда и не волокли.

Отставной генерал КГБ Матти Мюйр лежал возле крутой лестницы, ведущей в его спальню. Ноги были на ступеньках, а голова на коврике. Она была вывернута таким образом, что причина смерти не вызывала сомнений. Он свернул себе шею.

Что было причиной падения? Да что угодно: головокружение, сердечная слабость, вызванная сильным душевным волнением. Опознавать его придется по косвенным признакам. Потому что лица у него не было. Был череп в обрамлении серых жестких волос. Да под провалом носа сохранилась не объеденная его любимым котом полоска жестких седых усов. Череп с усами.

Нервных просят не смотреть.

Я вышел из квартиры. Передо мной почтительно расступились. Я выбросил платок, отдышался и приказал одному из полицейских:

— Срочно вызывайте скорую.

— Он жив? — недоверчиво спросил полицейский.

— Нет. Вызывайте скорую для лейтенанта. Пока он не выблевал свой желудок.

Я отдал чип Артисту, чтобы он присовокупил его к прочей спецтехнике, лежавшей в спортивной сумке с надписью «Puma», оставил Муху и Артиста с Томасом, которому предстояло давать объяснения полиции и участвовать в затяжных формальностях, а сам сел в «линкольн» и приказал ехать в гостиницу. Водила тронулся с места, но тут же резко затормозил, выскочил из машины, немного поблевал, а потом очень вежливо, даже заискивающе попросил меня пересесть на заднее сиденье и открыл все окна.

Поднявшись по служебному ходу в номер, я сразу же разделся догола и сложил все шмотки в полиэтиленовый мешок. Потом долго мылся под горячим душем. Натянув треники, вызвал коридорного и велел ему выбросить мешок на помойку. Отдавать одежду в стирку или химчистку не имело смысла. Этот запах все равно будет преследовать меня, даже если его не останется. А когда кажется, что одежда воняет, это все равно что она и в самом деле воняет. Поэтому я дал коридорному триста баксов и попросил сбегать в какой-нибудь магазин и купить мне джинсы, свитер и плащ, размер сорок восьмой, рост четвертый, а сдачу оставить себе. Это его вдохновило. Через час я уже был готов предстать перед секретарем российского посольства, который, как сообщил мне Томас, домогался встречи со мной весь сегодняшний день.

Еще подъезжая к особняку посольству, я обратил внимание, что в здании, несмотря на позднее время, освещены все окна. Пока помощник секретаря посольства, встретивший меня на вахте, вел меня по длинным, устланным ковровыми дорожками коридорам в кабинет шефа, навстречу быстро проходили люди с озабоченными лицами, открывались и закрывались двери кабинетов, шмыгали секретарши, прижимая к выразительным бюстам папки с бумагами. Атмосфера была такой, будто в посольстве вот-вот начнут жечь архивы.

— Что тут у вас происходит? — поинтересовался я, когда секретарь посольства сдержанным жестом указал мне на кресло за приставным столиком для посетителей, а сам углубился в лежавшие перед ним бумаги, давая понять, что мне предлагается подождать, пока он закончит с важным, не терпящим никакого отлагательства делом. — Готовитесь к эвакуации?

— Пока нет, — последовал холодный ответ.

— Пока. Звучит оптимистично, — заметил я. — Но что-то все-таки происходит?

— Господин Пастухов, я вызвал вас не для того, чтобы обсуждать эти проблемы, — с ледяной вежливостью произнес секретарь. — Вы не могли бы пару минут помолчать?

— Да, конечно, — сказал я. — Работайте, мне спешить некуда.

Он сухо кивнул и вернулся к бумагам.

Я понимал, чем вызван его тон. За письменным столом, освещенным настольной лампой, сидел не человек, а должность. Он был закован в свою должность и неприступен, как начальник комендантского патруля при исполнении. При дежурстве на каком-нибудь железнодорожном вокзале, самом подходящем месте для вылавливания самовольщиков и даже, если повезет, дезертиров.

Должность у него, насколько я мог судить, была серьезной. Второй секретарь посольства — это само по себе немало. Третий человек в посольстве после посла и первого секретаря. Да плюс еще то, что пост второго секретаря был дипломатическим прикрытием его истинной должности руководителя эстонской резидентуры ФСБ. Рядовые сотрудники посольства перед ним наверняка заискивали, так как от него не меньше, чем от посла, зависело их продвижение по службе. Все это и создавало атмосферу всеобщей подчиненности и даже трепета перед ним, в которой он привычно существовал. И хотя я ни с какого бока не относился к его подчиненным и никакого трепета не испытывал, все же решил не возникать. Ну чувствует себя человек значительным. Он платит за это мешками под глазами, нездоровой желтизной лица и тем, что сидит в своем кабинете по ночам, так как этого требуют интересы дела. И пусть себе, от меня не убудет. Этой ночью мне, действительно, спешить было некуда. Следующая ночь обещала быть хлопотливой, а эта пока еще нет.

Он покончил с бумагами, передал их помощнику и наконец обратился ко мне:

— Господин Пастухов, я вызвал вас для того, чтобы…

А вот это мне уже не понравилось. Нет более верного способа дать человеку сесть себе на шею, чем не обратить внимания на его первые поползновения к этому. Поэтому я решительно перебил собеседника:

— Не так быстро, господин секретарь. Вы уже второй раз сказали «вызвал». Я-то думал, что вы меня пригласили. С чего вы взяли, что можете меня вызывать?

— Вы российский гражданин, господин Пастухов. Странно, что мне приходится вам об этом напоминать.

— И что? Да, я российский гражданин. А вы секретарь российского посольства. Насколько я знаю, посольства существуют, чтобы представлять свою страну и защищать интересы ее граждан. Но разве из этого вытекает, что вы можете отдавать мне приказы? А «вызвать» — это и есть приказ. Его мягкая форма.

— Ладно, пригласил. Пусть будет пригласил. Я пригласил вас для того, чтобы передать приказ. Вам приказано немедленно вернуться в Москву.

— Вернуться в Москву? — переспросил я. — Позавчера ночью в телефонном разговоре вы передали мне приказ выполнять все распоряжения господина Янсена…

— Ситуация изменилась, — попытался прервать меня секретарь. Но я договорил:

— Господин Янсен распорядился, чтобы мы возвращались в Таллин и продолжали охранять нашего клиента Томаса Ребане. Мы это сделали. Мы что-то не так поняли? Или господин Янсен не был уполномочен отдавать нам это распоряжение?

— Ситуация изменилась, — повторил секретарь. — Поэтому вы должны немедленно вернуться в Москву и забыть об этой истории.

— Кто отдал этот приказ?

— Генерал Голубков.

— Почему он не сделал этого сам? Почему приказы Голубкова я получаю через третьи руки?

Я знал почему. Потому что мобильный телефон, номер которого знал Голубков, я отключил еще в аэропорту Мюнхена. Но старательно изображал недовольство. Естественное недовольство человека, об которого вытирают ноги. Что за дела? В чем причина такого неуважения к человеку, который. Мы делаем все возможное, а к нам. Да, я недоволен и не намерен это скрывать. Более того, я возмущен.

Я очень рассчитывал, что реакция секретаря на мое возмущение позволит мне понять, какое из объяснений правильное: отдал ли генерал Голубков этот приказ под сильным давлением сверху или же он вообще его не отдавал.

Оба объяснения оказались правильными. Или оба неправильными. Потому что секретарь сказал:

— Об этом вам следует спросить у него. У вас будет эта возможность. Думаю, он передал приказ через меня только с одной целью. Чтобы его не заподозрили, что он этот приказ не передал. Или передал его не в надлежащей форме.

Вот так. И что это значит?

Но раздумывать было некогда, поэтому я сделал вид, что удовлетворен объяснением. Не то чтобы полностью, но в общем удовлетворен.

— Теперь понял, — сказал я. — Не понял только одного: как можно приказать человеку забыть то, что он знает? Приказать-то, конечно, можно. Приказать можно все. Но трудно рассчитывать, что этот приказ будет выполнен.

Секретарь откинулся к спинке кресла и посмотрел на меня с профессиональным интересом естествоиспытателя, у которого возникли неожиданные трудности с классификацией возникшего перед его взором природного организма.

— Еще при нашем телефонном разговоре я заметил, что вы довольно нервно воспринимаете слово «приказ», — прокомментировал он. — Чем это вызвано? Вы военный человек, офицер. Я знаю, что вы имели звание капитана и получили его рано, в двадцать два года. Это так?

— Да, — признался я. — Было время, когда я этим очень гордился.

— Для военного человека приказ есть приказ, — продолжал секретарь. — А вы реагируете на слово «приказ», как бык на красную тряпку. Почему?

— Вы бы не спрашивали, если бы знали, сколько приказов я получил за свою молодую жизнь и сколько из них были дурацкими, — вполне искренне ответил я. — И не просто дурацкими. Преступно дурацкими.

— Воевали в Чечне? — поинтересовался он с сочувствием и одновременно не без некоторой брезгливости. Так сочувствуют человеку, которого угораздило встрять в пошлую историю вроде скандала в магазине или драки с уличным хамом. Вроде и не виноват, но интеллигентный человек в такие истории не встревает.

— Пришлось, — подтвердил я.

— Нелепая война, — с неодобрением оценил он, слегка расслабляясь, как начальник комендантского патруля на железнодорожном вокзале в минуты отдыха.

— В чем вы видите ее нелепость? — заинтересовался я.

— Во всем. И как она началась. И как велась. А главное в том, что она не была доведена до конца.

— До какого конца?

— Разумеется, до победы.

— Вот, значит, как эта война виделась из Таллина. Нелепая. А из Грозного она виделась по-другому. Особенно когда сидишь в БМП, а по тебе из развалин лупят из гранатометов. Или когда шестилетний мальчонка закатывает в солдатскую палатку «лимонку».

— О том и речь. Я очень хорошо понимаю недовольство военных, которым не дали довести эту войну до конца. Вас что-то удивляет в моих словах?

— В ваших словах меня удивляет все. Про каких военных вы говорите? Про генералов, которые не успели получить по лишней звезде на погоны? Или про тех военных, которых отправили домой в цинках?

— Жертвы неизбежны в любой войне. Они могут быть оправданы только победой. Я опять сказал что-то не то?

— Знаете, господин секретарь, у меня такое чувство, что мы с вами говорим о каких-то совершенно разных вещах. Хотя оба вроде бы говорим по-русски. Про какую победу вы говорите? Какой могла быть победа в чеченской войне?

— Полное уничтожение бандформирований. Полное искоренение сепаратизма, — ответил он с некоторым даже недоумением от того, что вынужден отвечать на такой элементарный вопрос.

А тут и я на него посмотрел, как на таракана неизвестной породы.

— Когда в Прибалтике покончили с «лесными братьями»?

— Примерно к середине пятидесятых годов.

Я уточнил:

— То есть, через десять лет после войны?

— Примерно так. В Эстонии раньше, в Литве и Латвии позже.

— Ну? — спросил я.

— Не понимаю, — сказал он. — Что «ну»?

— Вдумайтесь в то, что сказали.

— А что я сказал?

— Вы сказали, что десять лет самая могучая армия мира и всемогущая госбезопасность Советского Союза не могли покончить с «лесными братьями» в Прибалтике. Я вас правильно понял?

— Да, правильно.

— Десять лет, — повторил я. — Это при том, что прибалты народ законопослушный и даже, как мне кажется, несколько флегматичный. При том, что в Прибалтике нет гор, а «зеленка» начинается в июне, а не в марте. И при том, что в то время не было правозащитников, которые кричали бы о правах человека и тем самым мешали армии и ГБ наводить конституционный порядок. И все-таки понадобилось десять лет. За сколько же лет, по-вашему, можно покончить с чеченскими сепаратистами? А они, уверяю вас, очень даже не флегматичные. И совсем не законопослушные.

— Да, это непростая проблема, — согласился секретарь. — Но проблемы нужно решать.

— Лучше бы их не создавать. Тогда и решать будет нечего.

— В этом я тоже с вами согласен. Создавать проблемы мы научились. А вот решать — нет.

Начальник комендантского патруля окончательно рассупонился, сел на привокзальную скамейку, снял фуражку и даже расстегнул китель. И стал похож на нормального человека, с которым можно нормально говорить. И потому я рискнул задать ему вопрос, занимавший меня с первого дня в Эстонии, когда мы с изумлением узнали, что фильм «Битва на Векше», в котором Артисту предложили роль второго плана, повествует о подвигах эсэсовцев в годы Великой Отечественной войны.

— Скажите, господин секретарь. Мне хотелось бы кое в чем разобраться. Что, собственно, происходит в Эстонии? Ненависть эстонцев к коммунистам еще можно понять. Особенно если правда, что от рук коммунистов погибло в тринадцать раз больше эстонцев, чем от рук фашистов. Это правда?

— К сожалению, правда.

— Понятно. Но совершенно непонятно другое. Разве ненависть к коммунистам обязательно предполагает любовь к фашистам? Можно ведь и по-другому сказать: от рук фашистов погибло в тринадцать раз меньше эстонцев, чем от рук коммунистов. Но все равно много. Откуда же у эстонцев такая любовь к фашистам?

— Это заблуждение, — возразил секретарь. — Никакой любви нет. Мы проводили социологические опросы. Эстонцы в своем большинстве совершенно равнодушны к фашизму. Но когда Россия протестует против фашизации Эстонии, против торжественного перезахоронения останков эсэсовца, они встают на дыбы. Они считают это вмешательством в их внутренние дела.

— Значит, если бы Россия не протестовала, ничего бы и не было?

— Россия не может безучастно смотреть на фашистский реванш. Торжественные похороны останков эсэсовца — это вызов России.

— А как обстоят дела в Латвии и Литве?

В Литве довольно спокойно. Там всего двадцать процентов русскоязычного населения. В Латвии хуже. Там идут очень неприятные для нас процессы, готовятся суды над советскими партизанами. Русскоязычных в Латвии — почти половина населения. А в самой Риге латыши вообще в меньшинстве.

— А сколько русских в Эстонии?

— Около сорока процентов.

— Что же это получается? — спросил я. — Чем больше русских в стране, тем острее там обстановка?

— Это естественно.

— Не понимаю. Чего же тут естественного?

— Чем больше русских, тем большую угрозу они представляют для коренного населения.

— Какую угрозу могут представлять русские для эстонцев и латышей?

— Они боятся утратить свою независимость. Русскоязычное население требует равных прав. На этом и спекулируют националисты.

— Давайте пока оставим националистов в покое, — предложил я. — Сначала разберемся с русскими. После развала СССР они оказались за границей. У них был выбор. Или вернуться в Россию, или стать гражданами Эстонии. Массового исхода русских из Прибалтики, насколько я знаю, не было?

— И быть не могло. Кто же поедет в нищую Россию из бедной, но все-таки сравнительно благополучной Эстонии?

— Значит, они хотят жить здесь, в сравнительно благополучной Эстонии, а быть гражданами России?

— Они хотят быть гражданами Эстонии, но иметь равные права, — разъяснил секретарь, начиная терять терпение от бестолковости собеседника.

— Про какие права вы все время говорите? Право не учить язык страны, гражданином которой являешься? Право не уважать законы этой страны? Право считать эстонцев чухней?

— Вы сейчас рассуждаете как националист.

— Я начинаю их понимать. Мы что, намерены снова присоединить Прибалтику к России?

— Такой задачи Россия перед собой не ставит. Россия уважает суверенитет прибалтийских независимых государств.

— Тогда почему бы не сказать людям правду?

— В чем же, по-вашему, эта правда?

— В том, что Эстония не часть России. В том, что Эстония никогда не будет частью России. И Латвия. И Литва. Россия поможет тем, кто хочет вернуться. Но те, кто остался, должны усвоить очень простую вещь: что они граждане Эстонии, а не России. И они должны знать язык Эстонии, уважать ее традиции и законы. А чтобы связь с родиной не терялась, Россия будет посылать артистов, книги, фильмы, построит центры русской культуры. Ну, не знаю что еще. Будет присылать открытки с видами Кремля и новогодние поздравления деда Мороза с личной подписью президента.

— Хорошая идея, — усмехнулся секретарь.

— Рад, что вы ее оценили. Вместо этого вы тратите деньги российских налогоплательщиков на содержание агентуры, финансируете пророссийские партии и их печатные издания, направляете ноты протеста против торжественных похорон эсэсовца. При этом прекрасно зная, что этой нотой протеста гордые эстонцы подотрут задницу. Что гордые эстонцы и сделали. Не вижу никакой логики. Даже намека на логику. А что значил призыв московского мэра бойкотировать латышские продукты в знак протеста против дискриминации русскоязычного населения? — продолжал я с пылкостью доморощенного трибуна, который говорит не для того чтобы получить ответ, а для того, чтобы облегчить душу, изболевшую во дни сомнений и тягостных раздумий о судьбах своей родины. — Вы можете мне объяснить, зачем это было сделано?

— Вы сами дали ответ. В знак протеста против дискриминации русскоязычного населения. Юрий Михайлович Лужков очень четко заявил свою позицию.

— И к чему это привело? Что, дискриминация прекратилась? Кому от этого бойкота стало лучше? Латышским крестьянам, которые затоварились со своей сметаной? Русским в Латвии? Латыши стали их после этого больше любить? Я вам скажу, кому от этого стало лучше. Только самому Юрию Михайловичу Лужкову. Он нажил на этом политический капитал, прирастил процентик к своему президентскому рейтингу. Ах, какой бесстрашный защитник наших! Какая дуся!

— Латыши не стали больше любить русских, — сухо заметил секретарь. — Но стали больше бояться. Это был для них хороший урок. Они поняли, что притеснения русскоязычного населения не останутся безнаказанными.

— Бояться? — переспросил я. — Вы хотите, чтобы латыши и эстонцы боялись русских? Это и есть цель нашей внешней политики? Теперь я начинаю понимать, почему из всех северных соседей России к нам лояльны только белые медведи в Арктике. Потому что в Арктике мало русских.

— Браво, господин Пастухов, браво, — проговорил секретарь и только что не поаплодировал. — Раньше все разбирались в искусстве. Теперь все разбираются в политике.

Он довольно демонстративно взглянул на часы, давая понять, что разговор его развлек, но ему пора возвращаться к делам. Так начальник комендантского патруля поднимается со скамейки, застегивает китель и надвигает на лоб форменную фуражку. И уже в непрошибаемой броне служебного достоинства поставил он последнюю точку:

— Мне симпатична ваша горячность, господин Пастухов. Да, симпатична. Но все-таки предоставьте проблемы внешней политики решать профессионалам.

И эта его высокомерная снисходительность окончательно меня достала.

— Вы уже нарешали, — сообщил я ему. — Всего. Выше крыши. В Эстонии торжественно хоронят фашиста, а в Латвии собираются судить советских партизан. А если в Литве тихо, то только потому, что русских там всего двадцать процентов. Вот что вы нарешали!

Этого начальник комендантского патруля стерпеть не мог.

— Да кто вы такой, — начал он, наливаясь праведным начальственным гневом.

— Кто я такой? — перебил я. — Скажу. Я — налогоплательщик. Это я вас содержу. И вас, и вашего посла, и все ваше долбанное министерство иностранных дел. И я хочу, чтобы за мои бабки вы работали, а не… валяли. Я хочу, чтобы в Эстонии меня уважали, а не боялись. Извините за выражение, господин секретарь, но оно адекватно отражает переполняющие меня чувства. У вас есть ко мне еще вопросы?

— Никаких вопросов к вам у меня и не было. Мне было поручено довести до вас приказ генерала Голубкова. Я это сделал.

— Не хотите спросить, как мы намерены этот приказ выполнить?

— Нет, господин Пастухов. Это меня не интересует.

— В таком случае разрешите откланяться.

— Не удерживаю. Более того. Надеюсь никогда больше вас не увидеть.

— Ах, господин секретарь, если бы вы знали, как я буду по вам скучать!

Сука.

А с чего я, собственно, так завелся?

Дежурный на вахте взял мой пропуск и сообщил:

— Господин Пастухов, вас просили немного подождать. Сейчас выйдет господин, который хочет вас видеть.

— Просили? — переспросил я.

— Так точно.

— Не приказали?

— Нет.

— Вы уверены?

— Да, уверен.

— Ну, раз просили, тогда подожду.

Я подошел к «линкольну» и сел на переднее сиденье. Водила опасливо принюхался и на всякий случай опустил со своей стороны стекло.

Через десять минут из посольства вышел человек в черной фетровой шляпе с потерявшими форму полями и в мешковатом темном плаще. Он был похож на бухгалтера, засидевшегося на работе над квартальным отчетом. Это был начальник оперативного отдела Управления по планированию специальных мероприятий генерал-майор Голубков.

— Здорово, Серега, — сказал он. — Отпусти машину. Давай прогуляемся. Тебе нравится Таллин?

Мне не нравился Таллин. Мне не нравилась Эстония. Мне не нравился прибалтийский март с тяжелыми сырыми ветрами и нервными, лихорадочными перепадами яркого весеннего ведра и непогоды. И сам я себе не нравился. Давно же понял, что государство — это бульдозер. К совести бульдозера бесполезно взывать. Нет у бульдозера совести. Нет у него здравого смысла. Остановить бульдозер можно только двумя способами: перекрыть горючку или сунуть в его шестеренки лом. И вот на тебе — выступил. Как пламенный правозащитник. Нет, не нравился я себе.

Но больше всего мне не нравился генерал-майор Голубков.

Но он будто и не замечал моего угрюмого молчания. Придерживая руками поля шляпы и поворачиваясь боком к порывам ветра, он озабоченно рассуждал, где бы нам спокойно посидеть в этот поздний час, чтобы не было громкой музыки и чтобы не тратить нервы на молчаливую психологическую войну с эстонской обслугой, которая имела привычку очень вяло реагировать на русских посетителей.

Наш номер в гостинице «Виру» генерал Голубков отверг сразу и без объяснений, многочисленные рестораны и бары тоже его не прельщали, пивные были более подходящим местом, но там было слишком многолюдно и шумно. Говоря все это, он увлекал меня все дальше и дальше от особняка российского посольства, потом выудил из уличного потока такси и приказал ехать на морской вокзал. При этом сел на переднее сиденье и всем телом повернулся ко мне, как бы продолжая беседовать, а сам рассеянно, без всякого интереса наблюдал за идущими следом и обгоняющими нас машинами.

Балтика штормила, движение на местных линиях было отложено до утра, человек пятьдесят пассажиров дремали в креслах просторного зала ожидания, какие бывают в крупных аэропортах. Только сквозь стеклянную стену зала открывался вид не на летное поле с застывшими самолетами, а на ночной порт с россыпью огней, рисующих длинные, уходящие в черноту стрелы причалов.

В торцевой стене зала был буфет с несколькими высокими столиками, а сбоку приткнулся небольшой бар. За стойкой пожилая блондинка-барменша протирала стаканы и лениво переругивалась с официантом в форме капитана дальнего плавания, но без знаков различия. Стюард. Вот как они называются на флоте.

Голубков оглядел зал и провел меня в дальний безлюдный угол.

— Здесь и посидим, — удовлетворенно сообщил он, усаживаясь в кресло, развернутое на порт, и жестом предлагая мне занять место рядом. Потом снял шляпу, бросил ее на соседнее кресло и пригладил ладонями короткие седые волосы, обрамлявшие его добродушное простоватое лицо. — Прекрасный вид, не находишь?

Вид, действительно, был прекрасный. Несмотря на непогоду, порт жил своей жизнью. В свете замутненных дождем прожекторов сновали электрокары, фуры вползали в пакгаузы, двигались краны. На внешнем рейде лежали темные туши танкеров, освещенные тусклыми цепочками бортовых огней. Созвездием Стожар светился какой-то многопалубный теплоход.

Но для генерала Голубкова, как я не без оснований подозревал, этот вид был прекрасен только одним: тем, что стекло отражало пространство зала и можно было, не оборачиваясь, следить за тем, что происходит сзади.

— Высматриваете Николая Николаевича? — поинтересовался я, не отказав себе в удовольствии щегольнуть профессиональным сленгом спецслужб, где словами «Николай Николаевич» или «НН» обозначалось наружное наблюдение.

— А чего его высматривать? Он не очень-то и прячется, — отозвался Голубков. — В наружке две машины и не меньше четырех человек.

Это бодрит. Я взбодрился.

— Так вот. Ты спросил, что происходит в посольстве, — продолжал Голубков, хотя я ни о чем его не спрашивал и вообще еще не сказал по делу ни слова. — Ты спросил об этом у консула. «Консул» — оперативный псевдоним секретаря, — объяснил он в ответ на мой недоуменный взгляд. — Видишь, какие тайны я тебе доверяю? Цени. А в посольстве происходит вот что. МИД России отозвал посла для консультаций. Завтра об этом будет в газетах.

— Ну, отозвал, — сказал я. — А почему паника?

Проконсультируется и вернется.

— Товарищ не понимает. Отзыв посла для консультаций — это очень серьезный дипломатический акт, Серега. Такой же серьезный, как нота протеста. Даже более серьезный. Эстония отклонила нашу ноту протеста против решения о торжественном перезахоронении фашиста. Как ты образно сказал: подтерла этой нотой задницу. Объясню на понятном тебе примере. Что делает часовой, когда не реагируют на его окрик «Стой, кто идет?» Дает предупредительный выстрел. Отзыв посла для консультаций — это и есть предупредительный выстрел.

— Зачем? — спросил я. — Мы собираемся стрелять на поражение?

— Зачем, — повторил Голубков. — Интересный вопрос. Если, конечно, это вопрос, а не риторическое восклицание. Остановимся пока на этом вопросе. Зафиксируем его. А теперь докладывай.

— О чем?

— Ты не звонил сам и не отвечал на мои звонки. Я понял это так, что ты хотел, чтобы я прилетел. Я прилетел. У тебя накопились вопросы. Выкладывай. А потом буду спрашивать я.

У меня действительно было немало вопросов, и я помедлил, раздумывая, с какого начать.

— Начнем с простого, — предложил Голубков. — Как ты намерен выполнить мой приказ, который передал тебе Консул? Его это не интересует. А меня очень интересует.

— Вы слышали наш разговор?

— Наконец-то врубился. Да, слышал. Из операторской.

— Консул об этом знал?

— Как же он мог не знать? Это его хозяйство.

— А присутствовать при нашем разговоре — для вас это слишком просто?

— Да, это проще, — согласился Голубков. — Но «проще» не значит «лучше». Ты уверен, что при мне не сказал бы лишнего?

— Смотря что считать лишним.

— Вот именно. Что лишнее, ты не знаешь. И мог невольно поставить меня в неловкое положение. И Консула тоже. В неловкое — это я не совсем правильно выразился. В трудное положение. Видишь ли, Сергей, твой звонок из Мюнхена очень меня удивил. Потому что приказа выполнять распоряжения Янсена я вам не отдавал. Теперь ты понимаешь, в каком положении оказались бы мы оба? Мне пришлось бы потребовать у Консула объяснений. А Консулу пришлось бы врать. Потому что при тебе правды он сказать не мог. Без тебя тоже не мог. Но я не стал ни о чем спрашивать. С меня хватило того, что я понял, в чем дело.

— А я не понял, — сообщил я. — А понять хотелось бы. Значит, приказ выполнять распоряжения Янсена — это самодеятельность Консула?

— Это не самодеятельность Консула. Это вообще не самодеятельность.

— Консул знал, что гроб пустой?

— Да.

— От кого?

— Хороший вопрос.

— От вас?

— Нет.

— От Янсена?

— Ты это допускаешь?

— Нет.

— Я тоже.

— Кто, кроме вас и Янсена, знал, что гроб эсэсовца пустой? — начал я суживать сектор обстрела.

— Как ты думаешь, меня не посадят, если я здесь закурю? — спросил Голубков.

— Курите, — разрешил я. — Я буду носить вам передачи. Но редко. За ваше нежелание прямо отвечать на прямые вопросы.

Голубков закурил «Яву», приспособив для пепла кулек из вырванного из блокнота листка, и только после этого произнес:

— А о чем ты спросил?

— Кто мог сообщить Консулу, что гроб пустой?

— Вероятно, тот, кто об этом знал.

— Кто? — повторил я. — Кто об этом знал, кроме вас, Янсена и нас?

— Какие-то странные вопросы ты задаешь. Детский сад. Как будто вчера родился.

— Куратор, — наконец догадался я.

— Это сказал ты. Ты, а не я. Понял? Да, твою мать, куратор. Он был единственным человеком в Москве, который об этом знал. Мы обязаны были ему доложить. И что интересно, у них двое детей, младший школьник, а старший уже студент. И вот поди ж ты: седина в бороду, а бес в ребро.

Я сначала ощутил себя полным идиотом, и лишь потом сообразил, что последние фразы предназначены не для меня, а для стюарда из бара, который возник из-за наших спин и готовился произнести суровую речь. И начал ее произносить. Разумеется, на государственном языке Эстонии. О том, что в зале ожидания воспитанные люди не курят. Чтобы понять смысл его слов, не нужно было знать эстонский язык.

Генерал Голубков суетливо закивал и стал искать глазами, куда бы выбросить сигарету, но я сделал ему знак сидеть на месте и извлек из бумажника десять баксов.

— Сто граммов коньяку, две чашки кофе и пепельницу, — сказал я стюарду, помахивая купюрой. — Вы понимаете, что я этим хочу выразить?

— Да, господин, — мгновенно перешел он на русский язык. — Кофе черный? Со сливками? Без сахара? С сахаром?

— Черный, с сахаром. Сахару немного.

— А коньяку сто пятьдесят, — добавил мгновенно охамевший генерал Голубков. — А еще говорят, что эстонцы плохо относятся к русским, — заметил он, когда поднос с нашим заказом был заботливо размещен на придвинутом к нам кресле, а стюард удалился с чувством глубокого и полного удовлетворения чаевыми. — А они, оказывается, очень отзывчивые.

— Да, — кивнул я. — Только к ним нужно найти подход. Значит, куратор. Тогда я не понимаю совсем ничего. Янсену нужно, чтобы похороны состоялись, потому что об этом уже широко объявлено. Консулу нужно, чтобы они не состоялись, потому что это фашистский реванш и наглый вызов России. Но он как бы от вашего имени передает нам приказ молчать о содержимом гроба. Выходит, и Консулу нужно, чтобы похороны состоялись?

— Логично рассуждаешь, логично, — одобрил Голубков, делая глоток и оценивая вкусовые ощущения. — Хороший коньяк. Нормальный.

— Зачем?

— Мы снова воткнулись в тот же вопрос, — констатировал он. — «Зачем?» Притормозим. И зайдем с другого конца. Но при этом отметим, что Консул — фигура функциональная. За ним стоит ФСБ.

— И куратор?

— Да, и куратор.

— А кто стоит за куратором?

— Угадай мелодию. Теперь моя очередь задавать вопросы. Как я понял, вы не собираетесь немедленно возвращаться в Москву?

— А как вы это себе представляете? — возмутился я. — У нас контракт. На очень хорошие бабки. Мы их получили. А теперь возвращать? Плохая примета, Константин Дмитриевич. А мы верим в приметы.

— Про контракт расскажешь кому-нибудь другому. Он поверит. В чем дело?

Я бросил ему на колени черный конверт с фотографиями эстонских спецназовцев — заместителя командира второго взвода третьей роты отдельного батальона спецподразделения «Эст» Валдиса Тармисто и рядового Петера Раудсеппа. А потом рассказал в чем дело.

— Вон оно что, — проговорил Голубков. — Я ожидал чего-нибудь в этом роде. Но не такого. От эстонцев я этого не ожидал.

— Консул знал об этом?

— Не думаю. Он бы мне сказал. С намеком: вот с какими бандитами работает Управление. И немедленно доложил бы в Москву. Нет, не знал. Янсен сказал ему только одно: есть доказательства, что вы причастны к взрыву на съемочной площадке. И если Россия не хочет громкого международного скандала, вам следует делать то, что прикажет господин Янсен.

Он еще раз внимательно просмотрел фотографии, повторил:

— Не ждал я от эстонцев такого. Не ждал. Ты уверен, что это те солдаты, которых вы с Мухой обезоружили?

— Сто процентов. На Валдисе мой плащ от Хуго Босса. Видите? С погончиками. Не хотите спросить, зачем я приказал Боцману убрать этих солдат?

— Не хочу, — ответил Голубков. — Боцман не стал бы стрелять им в грудь и в живот. И тратить на это пять патронов.

— Он вообще не стал бы стрелять. Он предпочитает работать без шума.

— Черт. Чего-то я не понимаю. Когда Янсен показал тебе эти снимки?

— В ночь с пятого на шестое. В Аугсбурге.

— А когда обнаружили трупы?

— На снимках есть дата и время.

— Вижу. Пятое марта. Четыре тридцать. Утра. Когда их убили?

— Если верить Янсену, около полуночи.

— А щетина у Боцмана не меньше, чем трехдневная.

— Муха в таких случаях говорит: сечете фишку, — сделал я комплимент генералу Голубкову, одному из самых опытных контрразведчиков России. — Боцмана забрали, как только мы улетели в Германию. Потом взяли мой пистолет из сейфа в гостинице и устроили все это дело, а пистолет подложили в багажник его «тойоты».

— Ничего не понимаю, — с растущим раздражением повторил Голубков. — И чем больше смотрю, тем понимаю меньше. Боцмана фотографировали не в тюрьме. Это не тюрьма. Это какая-то изба.

— Сечете фишку, Константин Дмитриевич, сечете. Его держат на базе отдыха Национально-патриотического союза. На побережье, в Пирита. Скорее всего, в котельной.

— Как узнали?

— Подсказал Томас. Он там был. Жилая рига и несколько коттеджей из калиброванной сосны. Нужно еще проверить, но похоже, что так оно и есть.

— Ты сказал, что плащ от Хуго Босса. Что это такое?

— Торговая марка. Вроде Ле Монти.

— Дорогой?

— Не из дешевых. Баксов триста, не меньше. Точно не знаю, его покупала Ольга. Сам бы я никогда…

— Помолчи, — прервал Голубков. — Пей кофе. А то остынет. И немного помолчи.

Он засунул снимки в конверт, вернул его мне, а сам поерзал в кресле, устраиваясь поудобней, и погрузился в созерцание панорамы ночного порта.

— Красиво, — через некоторое время сообщил он. — Аэродромов я насмотрелся до зубной боли, а на море бывал редко. Море. Что-то в нем есть. Балтика.

Стекло не отражало ничего подозрительного позади нас, и я вынужден был признать, что говорит все это Голубков для меня, а не для кого-то другого.

— Что ж, все ясно, — наконец заключил он. — По этому поводу можно выпить. Будь здоров, Серега. Я рад, что все так получилось.

И он опрокинул в себя оставшийся в стакане коньяк. Я подождал, пока он закурит, и попросил:

— А теперь расскажите, чему вы рады. Я тоже порадуюсь.

— Молодой ты еще, Серега, молодой. И можно подумать, что трупы видел только в кино.

— Видел и не в кино.

— Посмотри еще раз на снимки.

— Я смотрел на них сто раз, — сказал я, но снимки все же достал.

— Смотрел, но не видел, — поправил Голубков. — Смотреть и видеть — не одно и то же. Ну-ну, не расстраивайся. Я тоже не сразу въехал. Смотри внимательно. Плащ. Видишь?

— Ну, плащ. И что?

— А то, что он целехонек.

— Ничего удивительного. Стреляли в живот.

— В упор, — напомнил Голубков. — Три раза. И ни одного сквозняка. Можно, конечно, предположить, что все три пули застряли в позвоночнике. А можно и другое. Плащ от Хуго Босса. За три сотни баксов. Жалко такую вещь портить. Эстонцы — народ бережливый. Я думаю, это у них от немцев.

— Вы хотите сказать…

— Сейчас ты сам это скажешь, — пообещал он. — Смотри дальше. Поворот головы. Много ты видел трупов с тремя пулями в животе с таким поворотом шеи? А у этого голова повернута так, чтобы можно было видеть лицо. Чтобы не было никаких сомнений в том, кто убит. И главное. А вот это ты мог бы понять и сам. Сколько времени прошло с момента убийства до момента съемки?

— Четыре с половиной часа.

— Какого цвета становится за это время кровь?

— Черной.

— То-то и оно, что черной. А не остается красной, как думают те, кто настоящей крови не видел. А эти патриоты настоящей крови не видели никогда. Поэтому они рвутся ее увидеть. И увидят. Теперь ты понял, что это такое?

— Да. Инсценировка.

— Вот мы и приехали.

— Даже жалко, что я не пью, — сказал я. — По этому случаю можно и выпить.

— Не спеши расслабляться, — предостерег Голубков. — Рано. Где сейчас Док?

— В Аугсбурге. Пытается выяснить, при каких обстоятельствах погиб Альфонс Ребане. Вернее, почему его гроб оказался пустым. Выступает как доверенное лицо Томаса. Мэр обещал содействовать расследованию.

— Вызови. Срочно. Он нужен здесь. Этих солдат нужно как можно быстрей найти. Вряд ли после этой инсценировки их оставили в части. Скорей всего отправили по домам и велели сидеть и не высовываться. Адреса помогу узнать. Их нужно спрятать, а еще лучше — на время увезти в Россию. Пусть Док и займется этим.

— В одиночку не справится.

— Разве я сказал, что их нужно увезти силой? Они сами уедут. Док будет их сопровождать. И только. Им нужно доходчиво объяснить, что это в их интересах, если они не хотят стать трупами. А они этого наверняка не хотят.

— А могут?

— Еще и как могут. Если уже не стали. Но надеюсь, что нет. Для следствия они трупы. И если они исчезнут, никто не станет искать их настоящие трупы.

— Думаете, Янсен на это пойдет?

— Сейчас пойдет. Сейчас он пойдет на все. Игра пошла по самой высокой ставке. А теперь напрягись и ответь мне на такой вопрос. Ситуацию ты знаешь во всех подробностях. И там знают, — неопределенно кивнул генерал Голубков вверх. — И вот представь, что тебе приносят разработанный эстонскими национал-патриотами под руководством Янсена план крупномасштабной политической провокации против России. Проработанный с немецкой дотошностью. Фильм об Альфонсе Ребане, торжественное перезахоронение его останков на мемориальном кладбище Таллина, возвращение внуку фашиста земли, на которой построены микрорайоны с русскими. Взрыв недовольства, акции гражданского неповиновения, усиленные провокациями. Как бы ты оценил такой план?

— Слишком сложный.

— Вот именно. Слишком сложный. Переусложненный. А чем план сложней, тем больше он зависит от случайностей. Пьяный мудак потерял купчие эсэсовца — и все? Сливаем воду?

— Минутку, — остановил я Голубкова. — Минутку, Константин Дмитриевич. А теперь помолчите вы. Полюбуйтесь Балтикой, а мне нужно подумать.

Под влиянием сильных эмоций голова всегда начинает работать с полной отдачей. Эмоции, которыми зарядили меня разговор с Консулом и рассуждения генерала Голубкова, были очень неслабыми. И голова у меня заработала на полные обороты.

Когда мы минувшим вечером вернулись в гостиницу после безуспешного обследования прибрежных дачных поселков, голодные и злые, как псы после неудачной охоты, Томас рассказал, что он обул своего приятеля Краба на пятьдесят штук «зеленых». Мы как-то не обратили на это внимания. Тем более что рассказал он об этом так, словно его мысли были заняты каким-то другим, гораздо более важным делом. Ну, обул и обул. Ни с чем не связал я и неожиданное возвращение Риты Лоо. О нем сообщил Томас, встретив нас в прихожей и попросив не шуметь, так как Рита спит. Ее возвращение не вызвало у нас никаких положительных эмоцией, потому что из ответа Центра на мой запрос мы уже знали, кто она такая.

По силе ненависти, которую мы испытывали в Чечне к тем, с кем воевали, эти прибалтийские суки из батальона «Белые колготки» стояли рядом с хохлами. Самыми ненавистными были русские, которые продались чеченцам. С ними разговор был короткий. Хохлов иногда доводили до штаба, но не всегда. А к «Белым колготкам» относились как к гадюкам. Они и были как змеи аккуратные, хладнокровные, меткие, как эфы. Чеченцы их ценили, каждую снайпершу страховали не меньше пяти-шести боевиков. Так что попадались они нашим ребятам не часто.

Но когда попадались, их душили их же колготками. Во всяком случае, такие разговоры ходили. Скорее всего желаемое выдавалось за действительное. И при всем моем неприятии таких методов у меня язык не поворачивался кого-нибудь за это осудить. Приехали заработать? Получите расчет.

Как ни странно, но на последнем месте в этой шкале ненависти были сами чеченцы. В конце концов, они воевали за свои дела. Воевали, конечно, по-волчьи, но на войне как на войне. Каждый воюет так, как умеет.

Перспектива общаться с Ритой Лоо как ни в чем не бывало еще какое-то время нас не больно-то умиляла. Но нам с ней не детей крестить. Вернулась и вернулась. Поэтому гораздо больше нас заинтересовало предположение Томаса о том, что Боцмана держат на базе отдыха национал-патриотов.

И только сейчас эти разрозненные события минувшего вечера обнаружили внутреннюю связь. И связь эта была настолько очевидной, что я даже удивился тому, что не просек ее сразу.

Торг с Крабом Томас вел в кабинете. Кабинет прослушивался людьми Янсена. Кто такой Краб, Янсен знал лучше, чем Томас. И он понял, что Краб скорее утопится, чем выложит пятьдесят тысяч долларов без стопроцентной уверенности в том, что получит купчие эсэсовца. Или даже уже получил, а перед Томасом просто валяет ваньку. Торг этот происходил утром. А вечером появляется Рита Лоо, дочь Генриха Вайно, союзника и сообщника Янсена. Откуда у Краба могли появиться купчие, этого я не знал. Но уже был почти уверен, что они появились.

Генерал Голубков не любовался панорамой порта, а с интересом наблюдал за мыслительным процессом, отражавшемся на моем лице. Я сказал:

— У меня такое ощущение, что купчие нашлись.

— Да что ты говоришь? — удивился он. — Какая радость! Где же они нашлись?

Он выслушал мои соображения без всякого почтения и заключил:

— Все равно херня. Нашлись, не нашлись. Сейчас нашлись, а завтра снова потеряются. И все наши планы будут зависеть от этой херни? Нет, Сергей. У нас слишком крупная игра. И в ней нам нужен очень сильный и абсолютно надежный ход.

— Когда вы говорите «нам» — кого вы имеете в виду? — спросил я. — «Наши планы» — чьи планы?

Генерал Голубков ответил не сразу. Сначала он развел руками как бы в знак того, что если я ничего не понял из сказанного, то дальнейшие объяснения бесполезны. Но потом все же решил сделать еще одну попытку.

— Ладно. Давай вернемся к нашему вопросу «зачем». Следи за моей мыслью. Зачем была направлена нота протеста? Зачем с такой поспешностью отзывают посла? Почему Консул, фигура функциональная, не предпринимает ничего, чтобы похороны эсэсовца не состоялись, а делает все, чтобы они состоялись? Улавливаешь логику?

— Пока нет.

— Нет, — повторил он. — Я понимаю, почему ты говоришь «нет». Потому что у нас очень плохо преподают историю. Из рук вон плохо. Я все чаще думаю, что все наши беды происходят от того, что россияне не знают историю своей родины. Этот сценарий, Серега, был обкатан в Прибалтике в сороковом году. Отзывают посла, потом направляют новую ноту. О необходимости строго соблюдать пакт о взаимопомощи. И одновременно, для обеспечения выполнения договора, вводятся войска. Ограниченный контингент. Трудящиеся горячо приветствуют советских воинов и требуют смены правительства. В нашем случае: вводятся миротворческие силы для защиты русскоязычного населения. Трудящиеся горячо приветствуют российских воинов и требуют воссоединения с братской Россией.

— Константин Дмитриевич, вы сами-то понимаете то, что сказали? Это же оккупация!

— Нет, господин Пастухов. Нас вынудили к этому шагу. Против России готовилась крупномасштабная политическая провокация. Мы можем доказать это всему миру..

— Но зачем, зачем?!

— Оторвался ты, Серега, от российской действительности. Иначе бы помнил, что в ноябре будут выборы в Думу, а через год — выборы нового президента России. И если сидеть и ничего не делать, президентом станет Примаков. Или даже Зюганов. И где после этого окажется первый президент России?

— Где?

— В говне. А первые лица из его команды переедут на постоянное место жительство из Кремля в Лефортово. Рейтинг Примакова все время растет, а рейтинг Ельцина падает. Если начнется операция НАТО в Косово, он упадет до нуля. А она, судя по всему, начнется. Так что сейчас самое время разыграть эстонскую карту и основательно подправить свой имидж.

— Это агрессия!

— Агрессия? Какая агрессия? Где ты видишь агрессию? Ввод в Эстонию российский миротворческих сил — вынужденная превентивная мера, направленная на защиту русских в Прибалтике. Их жизней. Их гражданских прав. Их чести и национального достоинства. И только.

— Не верю, — сказал я. — Наши на это не пойдут.

— Мы начали с вопроса «зачем», — напомнил Голубков. — У тебя есть другой ответ? Поделись. С интересом послушаю.

— НАТО этого не допустит.

— НАТО это допустит. У натовских генералов будет достаточно проблем с Косово.

— Все равно не верю.

— Не веришь? Или не хочешь верить?

— Да, не хочу!

— Есть разница.

— Значит, вы считаете, что наши решили воспользоваться планами национал-патриотов и сыграть на опережение?

— Ну-ну, продолжай.

— Тогда, действительно, нужен более сильный ход, чем купчие эсэсовца.

— Вот наши выводы и сошлись, — подтвердил Голубков. — Да, нужен очень сильный и абсолютно надежный ход.

— Какой?

— А вот это и есть самый главный вопрос. Для чего, по-твоему, я тебе все это рассказал?

— Не знаю.

— Потому что ответ на этот вопрос придется искать тебе. Больше некому.

Он помолчал и добавил:

— Без всякой помощи со стороны. Управление выведено из комбинации. Нам приказано прекратить заниматься эстонской темой и отозвать тебя и твою команду. И это еще одно доказательство того, что мои предположения — совсем не фантазия. Все наши наработки переданы в ФСБ. Мы — аналитический центр. Мы свое дело сделали. Я передал тебе приказ немедленно вернуться в Москву, ты его проигнорировал, исходя из корыстных соображений. О чем я и доложу. Так что официально я даже больше не имею права с тобой встречаться.

— А неофициально?

— Имею. С завтрашнего дня я в отпуске. И почему-то решил провести его в Эстонии. Не знаю почему. Хочу отдохнуть от российской действительности. Так тебе, говоришь, не нравится Таллин? Мне тоже. Но, может, это только потому, что мы его толком-то и не видели?

Он вновь погрузился в созерцание панорамы порта, а на самом деле проследил за отражением какой-то фигуры в стекле.

— Надо же, — сообщил он. — Я ошибся. В наружке не четыре человека, а шесть.

— Кто может за вами следить?

— За мной? Не уверен, что следят за мной. За мной — постольку-поскольку. Следят за тобой. И это значит, что ты на самом нерве интриги. Так что делай выводы. И очень внимательно присматривайся к тому, что происходит вокруг тебя. А теперь давай договоримся о схеме связи и разбежимся. На Балтику я уже насмотрелся. На первое время хватит. Перед отъездом посмотрю еще. Если, конечно, отъезду ничего не помешает.

— Где вы остановились?

— Пока нигде. Найду какой-нибудь пансионат. Лучше бы, конечно, в гостинице «Виру», рядом с вами, но это не соответствует моему статусу небогатого российского туриста.

— Почему бы вам не остановиться у нас? — предложил я. — Скажем, в роли моего дяди. А что? Дядя Костя. Приехал на несколько дней посмотреть Таллин. Томас не будет возражать. Места хватит. И никаких проблем со связью.

— Хорошая идея, — подумав, одобрил Голубков. — Очень хорошая.

— В ней есть одно «но», — предупредил я. — Если следят за мной, вас могут вычислить. Контакт.

— Обязательно вычислят, — согласился он. — Этим идея и хороша. Пусть вычислят. Пусть узнают, кто я. Это их напряжет. А когда напряг, возрастает вероятность ошибок.

— Вы подставляетесь.

Он лишь пожал плечами, как бы отмахиваясь от вопроса настолько пустого, что на него и отвечать не стоит. И только тут я заметил, какие у него набрякшие веки, какая тяжелая складка врезана в переносицу. Сквозь его простоватость вдруг проступил совсем другой человек, как из-под грима коверного рыжего иногда проглядывает маска трагического актера, смертельно уставшего от бесконечного фарса, в котором ему выпало играть роль.

— Сколько вам лет, Константин Дмитриевич? — спросил я.

— Дядя Костя, — поправил он. — Привыкай.

— Сколько вам лет, дядя Костя?

— На одну войну больше, чем тебе. На Афган.

И тогда я задал вопрос, который, возможно, задавать не следовало:

— Зачем вам все это нужно? Мы влезли в это дело по дурости, и теперь уже придется идти до конца. А вам-то это зачем? Если хотите, можете не отвечать, — добавил я.

— Почему? Отвечу, — сказал генерал Голубков. — Все очень просто, Серега. Через год моему парню идти в армию. Младшему, Саньке. Я не хочу, чтобы он воевал в Прибалтике. Я хочу, чтобы он не воевал нигде. Я за него навоевался. Мы с тобой, Серега, навоевались. Хватит.

И вдруг я понял, с чего я так завелся в посольстве и почему этот завод не отпускает меня даже сейчас.

Как же я ненавижу этот бульдозер, который называет себя государством. Как же я ненавижу всех этих чиновных валуев, которые от имени государства берут на себя право говорить и решать за меня. Начинать войны за меня. Вести их до победного конца. Как же я ненавижу их вдохновенную готовность оплачивать победный конец тысячами жизней. Чужих, понятное дело, чужих. Не своих.

Суки!

Перед тем, как выйти из здания морского вокзала в штормовую балтийскую ночь, Голубков напомнил:

— А Дока сегодня же вызывай. Если люди Янсена успеют убрать этих солдат, вы окажетесь на крючке, с которого не сорваться.

— Придется, — согласился я. — Хотя и досадно. Хотелось бы узнать, что там произошло.

— Узнаешь, — пообещал он.

— Вы хотите сказать, что архивное дело Альфонса Ребане нашли?

— Нашли. По словесному портрету. По совокупности признаков. Но не всех. Только четырех. Рост. Телосложение. Цвет волос. Цвет глаз.

— В деле была его подписка о сотрудничестве с НКВД?

— Да, была.

— Так чего вы ждете? — заорал я. — Ее нужно немедленно опубликовать! Вместе со сводными данными о деятельности разведшколы. И вся Эстония будет до посинения спорить, Штирлиц Альфонс Ребане или не Штирлиц. Национал-патриоты отменят похороны. А это нам сейчас и нужно!

— Не знаю, нужно ли это делать, — проговорил Голубков. — Не уверен, Серега. Совсем не уверен.

— Почему?

— Мы искали архивное дело Альфонса Ребане среди заключенных, поступивших во внутреннюю тюрьму Лубянки в сентябре пятьдесят первого года. И найти не смогли.

— Но все же нашли?

— Да, нашли. Его привезли на Лубянку не в сентябре пятьдесят первого года. Его привезли в мае сорок пятого года. Понимаешь, что это значит?

— Нет.

— Это значит, что Альфонс Ребане не был агентом НКВД.

Глава седьмая

Особая папка

Допуск лиц только по списку,

утвержденному Наркомом внутренних дел СССР.

ДЕЛО 8746/45

З/к номер 12, 1908 г.р., эстонец.

Начато: 10 мая 1945 г.

Срок хранения до: вечно.

СПРАВКА

Фамилия, имя, отчество __________.

Год рождения — 1908. Место рождения — г. Таллин. Национальность — эстонец. Гражданство — гражданин СССР. Партийность — беспартийный. Социальное происхождение — из буржуазии. Образование — Высшая военная школа в Таллине.

Участие в Великой Отечественной войне — с 1941 по 1945 гг. на стороне гитлеровской Германии. Воинское звание и должность — штандартенфюрер СС, командир 20-й Эстонской дивизии СС.

Занимаемая должность до ареста — военнопленный.

Дата ареста — 9 мая 1945 г.

Доставлен во Внутреннюю Тюрьму НКВД СССР 9 мая 1945 г. в 22 час. 40 мин.

ПРОТОКОЛ ДОПРОСА з/к 12

10 мая 1945 г.

Допрос проведен заместителем начальника Первого Главного Управления НКВД СССР полковником Трофимовым в присутствии секретаря-стенографиста майора Александрова.

ВОПРОС. Моя фамилия Трофимов. Полковник Трофимов. При всех наших беседах будет присутствовать майор Александров. Он секретарь-стенографист. Все, что вы скажете, и все, что я скажу вам, будет дословно фиксироваться. Есть ли у вас жалобы на обращение с вами?

ОТВЕТ. Нет.

ВОПРОС. Есть ли у вас жалобы на условия содержания?

ОТВЕТ. У меня еще не было времени оценить условия содержания. Где я нахожусь?

ВОПРОС. В здании Наркомата внутренних дел СССР.

ОТВЕТ. В Москве?

ВОПРОС. В Москве.

ОТВЕТ. Могу я подойти к окну?

ВОПРОС. Подойдите.

ОТВЕТ. Это Москва?

ВОПРОС. Да, Москва.

ОТВЕТ. Мертвый город. Как Берлин. Не разрушен, но все равно мертвый. Сейчас шесть часов утра. Почему на улице так много людей?

ВОПРОС. Они празднуют победу. Девятое мая объявлено праздником. Днем победы. Праздник продолжается. Люди радуются победе.

ОТВЕТ. Странный праздник. Нужно радоваться концу войны. Победе радоваться нельзя.

ВОПРОС. Во все времена люди праздновали победу. Не знаю ни одного случая, чтобы праздновали поражения.

ОТВЕТ. Поэтому история так и движется. От одной катастрофы к другой. Победы пьянят, но ничему не учат. Учат поражения. Это центр Москвы?

ВОПРОС. Центр. Лубянка.

ОТВЕТ. Значит, это и есть Лубянка? А с виду — обычное учреждение. Только очень длинные коридоры. Не предполагал, что когда-нибудь изнутри увижу Лубянку.

ВОПРОС. Давайте начнем. Можете курить. Вы курите?

ОТВЕТ. Нет.

ВОПРОС. Вы понимаете, почему оказались на Лубянке?

ОТВЕТ. Понимаю. Не совсем понимаю, как я здесь оказался. Но почему — понимаю. Это значит, что вы не считаете меня мелкой сошкой. Это высокая оценка моего вклада в борьбу против коммунистов.

ВОПРОС. С сентября 1941 года до марта 1945 года вы воевали против Красной Армии в качестве командира 658-го Восточного батальона германского вермахта, а затем в качестве командира полка и командира 20-й Эстонской дивизии СС. На оккупированных немцами территориях вы проводили карательные операции, массовые расстрелы евреев, коммунистов и лиц, принимавших активное участие в деятельности советских органов. Вы признаете себя виновным в этих преступлениях?

ОТВЕТ. Не затрудняйтесь, полковник. Чтобы расстрелять меня, вам не нужны никакие формальности. Я мог бы сказать, что выполнял приказы. Но не скажу этого. Я знаю, чего вы от меня хотите. Вы этого не добьетесь. Так что лучше вам сразу меня расстрелять. Вы сделали ошибку, затеяв операцию по моему похищению. Как называются такие операции на вашем профессиональном жаргоне?

ВОПРОС. Секретное изъятие.

ОТВЕТ. Звучит канцелярски. Похищение, по-моему, романтичней. Но это дело вкуса. Так вот, секретное изъятие меня было ошибкой.

ВОПРОС. Почему вы так думаете?

ОТВЕТ. Мой ответ нужен вам для протокола?

ВОПРОС. Я хочу вас понять. Но если не хотите, можете не отвечать.

ОТВЕТ. И вы не будете ломать мне кости и загонять иголки под ногти?

ВОПРОС. Вы на Лубянке, штандартенфюрер, а не в подвалах гестапо.

ОТВЕТ. Не вижу разницы. Разница только одна. И она не в пользу Лубянки. В гестапо пытали, чтобы добиться правды. На Лубянке пытали, чтобы добиться признания вины. Чаще всего несуществующей. Не возражайте, полковник. В Эстонии внимательно следили за московскими процессами тридцатых годов. Меня потряс расстрел маршала Тухачевского. Да, потряс. Я понял, что Россия оказалась во власти дьявола.

ВОПРОС. Маршал Тухачевский был врагом народа и признал свою вину.

ОТВЕТ. Это и было для меня потрясением. Его признание.

ВОПРОС. Вернемся к теме нашего разговора. Вы сказали, что считаете ваше похищение нашей ошибкой. Почему? Повторяю, можете не говорить. Загонять вам иголки под ногти я не буду.

ОТВЕТ. Что ж, скажу. Почему бы и нет? Пока я говорю, я живу. Современная Шахрезада: тысяча и одна ночь на Лубянке. Скажу не потому, что хочу жить. Вы чем-то мне симпатичны, полковник. Вы воевали?

ВОПРОС. Да. В СМЕРШе.

ОТВЕТ. СМЕРШ. Военная контрразведка. Чувствуется. Там тоже нужна была правда, а не признания. Вы ставили перед собой две цели. Первую цель вы могли достичь на месте. Ликвидировать меня без лишних хлопот. Второй цели вы не достигните. Так что вся ваша сложная операция оказалась напрасной.

ВОПРОС. Какой вы считаете нашу первую цель?

ОТВЕТ. Она очевидна. Война не закончилась капитуляцией Германии. Она продолжается. И будет продолжаться еще очень долго. В любой войне нужны некие вдохновляющие примеры. Символы. Так получилось, что таким символом стал я. Совершенно к этому не стремясь. Кавалер Железного Рыцарского креста. Единственный эстонец, представленный к высшей награде Третьего рейха — Рыцарскому кресту с дубовыми листьями. Командир одной из лучших дивизий Третьего рейха. Да, полковник. Моя дивизия сражалась даже тогда, когда разбегались целые корпуса и в панике драпала хваленая «Мертвая голова». «Ребане» — по-эстонски «лисица», «степной лис». Моих солдат и офицеров называли «щенки лисицы». И этим я, пожалуй, горжусь. Так что ничего удивительного, что во мне увидели символ борьбы за освобождение Эстонии от советских оккупантов. Роль руководителя эстонского сопротивления была словно бы специально написана для меня. Это понимали в Сикрет интеллидженс сервис. Это просчитали и вы. Так что убрать меня, обезглавить эстонское сопротивление заранее — это и была ваша первая цель. Все правильно, полковник?

ВОПРОС. Какой вы видите нашу вторую цель?

ОТВЕТ. Она тоже совершенно ясна. Заставить меня согласиться на роль руководителя эстонского сопротивления, но работать на вас. Тут логика ваших действий мне непонятна. Я уже сказал вашим людям «нет». И готов повторить вам. Я не буду на вас работать. Доставив меня в Москву, вы сделали свою задачу неразрешимой. Даже если допустить, что вы получите мое согласие. Как вы вернете меня в Германию? Как объясните мое отсутствие? Или вы думаете, что сможете перевербовать меня за один день? Вы можете пытками вынудить меня согласиться работать на вас. Но как только я окажусь на Западе, я немедленно выдам всех ваших людей.

ВОПРОС. Я в этом не сомневаюсь. Однажды вы уже поступили подобным образом. Ваше предательство привело к разгрому таллинской подпольной организации. Так-то вы отблагодарили наших чекистов. А они рисковали жизнью, когда эвакуировали вашу любовницу Агнию Штейн в Англию.

ОТВЕТ. Если бы они не тянули с эвакуацией, а провели ее до прихода немцев, им не пришлось бы рисковать жизнью. И все сложилось бы по-другому.

ВОПРОС. Вы хотите сказать, что стали бы работать на нас?

ОТВЕТ. Работать на вас я не стал бы ни при каких обстоятельствах. Чтобы я, эстонский офицер, стал работать на НКВД после того, что вы вытворяли в Эстонии? После того, как вы без всякой вины расстреливали самых достойных граждан, а их семьи ссылали на голодную смерть в Сибирь? Допустить такое могли только ваши тупые чекисты со странной мешаниной марксизма и идеализма в мозгах. Нет. Я бы просто исчез. Перебрался бы в Финляндию, а оттуда в Англию. У меня было уже все готово.

ВОПРОС. Почему же вы не исчезли?

ОТВЕТ. Я не мог взять с собой Агнию, она не выдержала бы этого путешествия. Она была беременна. А потом у нее родилась дочь.

ВОПРОС. Почему вы не сбежали после того, как ее отправили в Англию?

ОТВЕТ. Я не мог этого сделать. Потому что эти тупые идиоты, ваши чекисты, отправили ее одну, а про дочь забыли. Я должен был попытаться ее спасти.

ВОПРОС. Вам это удалось?

ОТВЕТ. Нет. Она погибла в таллинском гетто вместе с родителями Агнии.

ВОПРОС. Вы были командиром 658-го Восточного охранно-конвойного батальона. И не смогли спасти свою дочь?

ОТВЕТ. Мой батальон направили на очистку Псковской области. Я не мог не выполнить приказа.

ВОПРОС. И вы его выполнили. Пока вы очищали Псковскую область, ваши соратники очищали Таллин. И успешно очистили. В том числе и от вашей дочери. Для чего вы вообще вступили в вермахт, если с самого начала не собирались нам помогать?

ОТВЕТ. Этого потребовали ваши люди. Я отказывался. Тогда они пригрозили, что перешлют мою подписку о сотрудничестве с НКВД в гестапо. Они сами предопределили свою судьбу.

ВОПРОС. Когда вы сообщили немцам о своей связи с подпольщиками?

ОТВЕТ. Как только понял, что ваши люди не оставят меня в покое. Вся операция по уничтожению таллинской агентуры НКВД с самого начала шла под контролем гестапо.

ВОПРОС. Почему вы застрелили Феликса Мюйра?

ОТВЕТ. Потому что он воплощал в себе все, что я ненавидел. Он и ему подобные называли себя революционерами и привели Эстонию к краху. Эстонцы — честный трудолюбивый народ. А эти самовлюбленные маньяки никогда не умели и не желали работать. Они разлагали эстонцев своими химерами. Социальное равенство. Какое может быть социальное равенство? Они разрушали Эстонию на деньги русских. Феликс Мюйр был предателем. Я мог бы передать его в гестапо, но не сделал этого. Он должен был получить возмездие от рук эстонца. Теперь, полковник, вы понимаете, что все ваши попытки завербовать меня бесполезны.

ВОПРОС. Вы сказали, что эстонцы — честный трудолюбивый народ. Значит ли это, что себя вы считаете плохим эстонцем?

ОТВЕТ. Не понимаю, чем вызван ваш вопрос.

ВОПРОС. Перед войной, когда зажиточные эстонцы поспешно уезжали и распродавали свое имущество, вы активно скупали их недвижимость за бесценок.

ОТВЕТ. Да, скупал. Они не верили в будущее Эстонии. Я верил. Я хотел стать богатым. Хотел, чтобы моя семья жила в роскоши. Чтобы мои дети учились в Кембридже. Не вижу в этом ничего предосудительного.

ВОПРОС. Вы скупали недвижимость на взятки, которые получали от поставщиков продовольствия.

ОТВЕТ. Я понимаю, откуда дует ветер. Меня пытались на этом завербовать. Эти люди судили всех по себе. Им и в голову не могло прийти, что можно служить в интендантстве и не брать взяток. Можно, полковник. Я сам не брал взяток и не давал брать другим. Поэтому десять лет ходил в лейтенантах. Зато эстонские солдаты не знали, что такое прогорклое масло и тухлая солонина. Мне не нужны были взятки. Мой отец был крупным рыботорговцем. Он скопил за свою жизнь неплохое состояние. На его деньги и по его совету я и скупал недвижимость. Наш расчет не оправдался. Что ж, это коммерческий риск.

ВОПРОС. Вы воевали на стороне немцев в расчете на то, что победа Германии вернет вам вашу собственность? Или рассчитывали, что ваши воинские заслуги заставят нацистов закрыть глаза на вашу связь с еврейкой?

ОТВЕТ. Я воевал на стороне немцев, потому что у меня не было выбора. Выбор был только один: воевать за коммунистов или против коммунистов. Я воевал против. И не жалею об этом.

ВОПРОС. В 1939 году ваша семья эвакуировалась в Англию. Знаете ли вы, какая судьба постигла ваших родных?

ОТВЕТ. Да, знаю. Они погибли. Их пароход был торпедирован в Северном море.

ВОПРОС. Пароход был торпедирован немецкой подводной лодкой. Немецкой, штандартенфюрер.

ОТВЕТ. Я не могу ставить это немцам в вину. Это война.

ВОПРОС. Нам известно, что в начале апреля 1945 года, вскоре после того как 20-я дивизия СС сдалась в плен, полковник Форсайт из Сикрет интеллидженс сервис предложил вам сотрудничество с британской разведкой. Вам было предложено возглавить эстонское сопротивление СССР и руководить разведшколой. Вы отказались. Почему?

ОТВЕТ. Я устал от войны. Я хотел только одного: чтобы меня оставили в покое. Я был готов отсидеть сколько положено за мои преступления, если мою деятельность суд союзников сочтет преступной. Но воевать я больше не хотел. Ни на чьей стороне.

ВОПРОС. По этой же причине вы отвергли предложение о сотрудничестве с нашей стороны?

ОТВЕТ. С вашей стороны вербовочный подход ко мне был полным идиотизмом. А шантажировать меня подпиской о сотрудничестве с НКВД было верхом идиотизма. О ней я сразу рассказал немцам, а потом англичанам. Неужели вы думаете, что я оставил бы в руках НКВД такой козырь?

ВОПРОС. Почему вы не выдали англичанам нашего разведчика, который пытался завербовать вас?

ОТВЕТ. Не из любви к СССР, полковник. Не из любви к русским. У меня нет к русским ни ненависти, ни любви. Я не хотел больше воевать ни с кем. Поэтому я посоветовал вашему разведчику убираться и больше никогда не показываться мне на глаза. Он последовал моему совету. И правильно сделал. Если бы он повторил свою попытку, я немедленно бы его выдал.

ВОПРОС. 23 февраля 1944 года по представлению командующего группой армий «Север» Гитлер подписал приказ о награждении вас Рыцарским крестом с дубовыми листьями. Почему эта награда не была вручена вам сразу после того, как был подписан приказ?

ОТВЕТ. Я отказался ее принять. Меня наградили за то, что моя дивизия сдержала наступление русских на Северо-Западном фронте на рубеже реки Векши. Я написал рапорт о том, что произошла ошибка. Моя дивизия не совершала того подвига, который ей приписывали. Я не знаю, почему наступление Красной Армии было приостановлено, но моей заслуги в этом не было.

ВОПРОС. Но Гитлер не отменил своего приказа. Почему?

ОТВЕТ. Могу только предположить, что мой рапорт не был ему передан. Вероятно, в штабе группы армий «Север» решили, что передать мой рапорт — значит, признаться в том, что они не знают, что происходит на фронте.

ВОПРОС. Но в первых числах мая 1945 года вы согласились принять эту награду от гросс-адмирала Деница. Почему?

ОТВЕТ. Со мной имел беседу генерал Слендер из Адмиралтейства. Он приехал в лагерь под Аугсбургом, где была изолирована Эстонская дивизия. Он сообщил, что у союзников есть серьезные основания предполагать, что Сталин может предпринять попытку захватить Европу. Сил союзников недостаточно, чтобы сдержать Красную Армию. Он сказал, что Эстонская дивизия является одной из наиболее боеспособных воинских частей. Командование союзников хотело бы использовать ее для отражения ожидаемого наступления русских. Она будет вооружена и выдвинута к демаркационной линии. За участие в отражении советской агрессии все солдаты и офицеры дивизии будут признаны не военнопленными, а добровольно перешедшими на сторону англичан. Они будут освобождены от любой ответственности за свое участие в войне на стороне Гитлера. Генерал Слендер сообщил, что это гарантирует премьер-министр Черчилль. Он спросил, согласен ли я руководить боевыми действиями дивизии. Я ответил согласием.

ВОПРОС. Вы только что сказали, что устали от войны и не хотели воевать ни на чьей стороне.

ОТВЕТ. Речь шла не обо мне. Я нес ответственность за всех солдат и офицеров моей дивизии. Генерал Слендер посоветовал мне принять Рыцарский крест с дубовыми листьями из рук нового верховного главнокомандующего вооруженными силами Германии гросс-адмирала Деница, так как это поднимет боевой дух дивизии. Мне это было неприятно, но я согласился. Генерал Слендер сказал, что я должен быть готов выехать в ставку верховного главнокомандующего в Мюрвик-Фленсбурге. Церемония награждения была назначена на восьмое мая.

ВОПРОС. Что было дальше?

ОТВЕТ. Восьмого мая мы узнали, что подписана капитуляция Германии. Я решил, что все отменяется. Но рано утром девятого мая за мной приехали два британских офицера, капитан и майор, и сказали, что награждение состоится. Они предложили мне надеть парадный мундир и все награды. Мы выехали на виллисе около восьми утра. За рулем был майор, капитан сидел сзади, а мне предложили занять место впереди, рядом с майором. Они сказали, что отвезут меня на военный аэродром, а оттуда на самолете уже другие люди доставят меня в ставку гросс-адмирала Деница. Примерно через час, на пустынном отрезке дороги, виллис резко затормозил. Я хотел спросить, в чем причина остановки, но в этот момент к моему лицу прижали тряпку с хлороформом. Очнулся я уже в самолете, который летел в Москву.

ВОПРОС. Остались ли в живых какие-либо ваши родственники, которым вы хотели бы написать?

ОТВЕТ. Из близких — нет. Возможно, жив кто-то из дальних родственников. Но я ничего не знаю об их судьбе.

ВОПРОС. Есть ли у вас в Эстонии друзья, которым вы хотели бы сообщить о себе?

ОТВЕТ. Я не знаю, живы ли они.

ВОПРОС. Не хотели бы вы дать знать о себе Агнии Штейн?

ОТВЕТ. Она жива?

ВОПРОС. Да, она жива. Мы можем передать ей ваше письмо и доставить ответ.

ОТВЕТ. Храни ее Господь, если она жива. Нет, я не буду ей писать. Пусть думает, что я погиб. Я для нее погиб.

ВОПРОС. Она ничего не знает о вас. Она вообще ничего не знает. Она не знает, что в таллинском гетто погибли ее дочь и ее семья. Она не знает, что вы были штандартенфюрером СС. Хотите, чтобы она об этом узнала?

ОТВЕТ. Вы блефуете, полковник. Вы ничего не знаете о ней. И ничего не узнаете от меня.

ВОПРОС. Вы ошибаетесь. Среди ваших документов мы нашли почтовую квитанцию. В начале апреля вы отправили письмо Агнии Штейн на лондонский главный почтамт до востребования. Думаю, об этом вы условились еще перед ее эвакуацией в Англию. Что может помешать нам воспользоваться этим адресом? Не спешите отвечать, штандартенфюрер. Я дам вам время подумать до завтра. А когда будете думать, имейте в виду вот что. Сейчас работают международные комиссии в нацистских лагерях смерти.

ОТВЕТ. Я не знаю ни о каких лагерях смерти. Это коммунистическая пропаганда.

ВОПРОС. Это не коммунистическая пропаганда. Вы не знаете о лагерях смерти, потому что не хотите знать. А весь мир уже знает. И с каждым днем узнает все больше. Насколько мне известно, вы владеете английским языком?

ОТВЕТ. Да.

ВОПРОС. Очень хорошо. Я принесу вам лондонские газеты с репортажами из Дахау, Маутхаузена и других концлагерей. В их газовых камерах были уничтожены миллионы евреев. Миллионы, штандартенфюрер. Цифра не окончательная, она уточняется, но речь идет именно о миллионах. Я много чего повидал за эту войну. Но даже у меня от этих газетных снимков леденеет кровь. А теперь думайте. И не делайте попыток покончить с собой. Это ничего не изменит. Ваша возлюбленная проклянет вас и после смерти.

ПРОТОКОЛ ДОПРОСА з/к 12

11 мая 1945 г.

ВОПРОС. Вы ознакомились с газетами, которые я вам передал в камеру?

ОТВЕТ. Да.

ВОПРОС. Я вижу, они произвели на вас впечатление. Сейчас Би-Би-Си готовит к выходу на экран документальный фильм о Дахау. Мы достанем копию. Специально для вас.

ОТВЕТ. Я не буду его смотреть.

ВОПРОС. Не настаиваю. Но на Западе его посмотрят все. В том числе и Агния.

ОТВЕТ. Чего вы хотите от меня?

ВОПРОС. Я хочу, чтобы вы ответили на мои вопросы. Это самые невинные вопросы, которые не причинят никакого вреда вашим друзьям и знакомым.

ОТВЕТ. Спрашивайте.

ВОПРОС. Расскажите о своем детстве. Где вы родились, кто ваши родители, другие члены семьи. Где вы жили, в какой школе учились, кто из учителей вам запомнился. Предупреждаю: любая ваша попытка что-либо исказить или утаить будет иметь для вас самые тяжелые последствия.

ОТВЕТ. Для чего вам нужно знать о моем детстве?

ВОПРОС. Хотя бы для того, чтобы проверить, насколько вы искренни. Начинайте рассказывать.

Листы 3 — 18 изъяты из протокола допроса и переданы в оперативный отдел Первого Главного Управления НКВД СССР.

ПРОТОКОЛ ДОПРОСА з/к 12

12 мая 1945 г.

ВОПРОС. Продолжайте рассказ о вашей учебе в Высшей военной школе. Когда вы туда поступили, почему, кто были вашими сокурсниками и учителями.

ОТВЕТ. Нет, полковник. Я не скажу вам больше ни слова. Пока вы не предоставите мне доказательства, что Агния жива.

ВОПРОС. Вы уверены, что можете ставить нам условия?

ОТВЕТ. Да, уверен. Я понял, что все это означает: мое секретное изъятие и все ваши вопросы. Вам придется выполнить мое условие.

ВОПРОС. Что же вы поняли? И уверены ли вы, что поняли правильно?

ОТВЕТ. Да, уверен. Я уверен и в том, что буду вам нужен еще долго. Может быть, очень долго. Тех сведений, которые я сообщил о себе, слишком мало для качественной легенды.

ВОПРОС. Не понимаю, о какой легенде вы говорите.

ОТВЕТ. Вы все понимаете. И должны были подготовиться к тому, что это пойму и я. Вероятно, вы не рассчитывали, что я пойму это так быстро. Теперь я знаю, что произошло, когда меня везли в Мюрвик-Фленсбург.

ВОПРОС. Что же, по-вашему, произошло?

ОТВЕТ. Меня подменили. Да, полковник. Меня подменили. Где-то существует человек, который называет себя моим именем. Он читает мои показания и пропитывается ими. Что ж, он уже может выдать себя за Альфонса Ребане, которому девятнадцать лет. Но он так и останется девятнадцатилетним курсантом Высшей военной школы, если вы не представите мне доказательств, что Агния жива. А теперь отправьте меня в камеру, потому что я не скажу больше ни слова.

ВОПРОС. Не спешите, штандартенфюрер. Мы предполагали, что рано или поздно вы потребуете этого от нас. Посмотрите на эту фотографию. Снимок сделан в первых числах мая. Узнаете?

ОТВЕТ. Да, это Агния. Почему она в военной форме?

ВОПРОС. Она всю войну проработала в английском военном госпитале. В конце войны ей присвоили звание лейтенанта.

ОТВЕТ. У нее изможденный вид.

ВОПРОС. Ничего удивительного. Она включена в состав комиссии, которая обследует Освенцим. Это один из тех нацистских лагерей смерти, о которых я вам рассказывал и о которых вы читали в «Таймс». Это очень тяжелая работа. Морально тяжелая, штандартенфюрер. А для нее, еврейки, особенно.

ОТВЕТ. Вы сообщили ей обо мне?

ВОПРОС. Нет. Пока мы не знаем, что ей сообщать. Это будет зависеть от вашей готовности сотрудничать с нами. Вариантов два. О первом я вам сказал: мы сообщим ей правду о вас. Вариант второй: мы сообщим ей, что вы находитесь в советских лагерях в качестве военнопленного. И выйдете на свободу — ну, скажем, через десять лет.

ОТВЕТ. Я не выйду на свободу через десять лет. Я вообще на свободу не выйду. Сообщите ей, что я погиб.

ВОПРОС. Мы не сделаем этого. И вы знаете почему. Нам нужно, чтобы она была жива и знала о том, что вы тоже живы. Только в этом случае мы можем рассчитывать на вашу откровенность.

ОТВЕТ. Вы разрешите мне взять этот снимок в камеру?

ВОПРОС. Да, разрешу.

ОТВЕТ. Задавайте вопросы.

ВОПРОС. Продолжайте рассказ о своей учебе.

ПРОТОКОЛ ДОПРОСА з/к 12

10 июня 1945 г.

ВОПРОС. Перерыв в наших беседах был вызван тем, что мы проверяли ваши показания. Проверка не выявила неточностей. А те, что выявлены, несущественны. Мы удовлетворены. Ваше сотрудничество с нами заслуживает поощрения. Мы поощрим вас. Вы будете довольны.

ОТВЕТ. Чем вы намерены меня поощрить?

ВОПРОС. Я сообщу вам об этом в конце допроса.

ОТВЕТ. Что ж, если вы так любезны, удовлетворите мое любопытство. Это поможет мне снабжать вас более точной информацией. Чем занимается человек с моим именем?

ВОПРОС. Этого я не могу вам сказать.

ОТВЕТ. Я догадываюсь. Он выполняет ту роль, от которой отказался я. Возглавляет эстонское сопротивление. И, возможно, руководит разведшколой. Или будет руководить, когда завершится формирование его легенды. Значит, церемония награждения штандартенфюрера СС Альфонса Ребане Рыцарским крестом с дубовыми листьями все-таки состоялась. Гросс-адмирал Дениц не заметил подмены. Он и не мог заметить, так как меня никогда не видел. Да и обстановка девятого мая, на другой день после капитуляции Германии, не способствовала пристальному вниманию к моей персоне. Но как могли не заметить подмены англичане?

ВОПРОС. Вы правильно поставили вопрос. Попытайтесь сами ответить.

ОТВЕТ. Английские офицеры, которые вывезли меня из Аугсбурга, были вашими агентами?

ВОПРОС. Нет, они были настоящими английскими офицерами. Да, разведчиками. Но из Сикрет интеллидженс сервис. Они доставили в ставку Деница человека по имени Альфонс Ребане. А после награждения переправили его в графство Йоркшир, на базу будущей разведшколы. Там он сейчас и пропитывается вашей жизнью.

ОТВЕТ. Не понимаю.

ВОПРОС. Вам и не нужно этого понимать. Давайте работать, штандартенфюрер. Мы остановились на вашем назначении в интендантство таллинского гарнизона. Продолжайте показания.

Листы 3 — 26 изъяты и переданы в оперативный отдел Первого Главного Управления НКВД СССР.

ВОПРОС. Я обещал вам поощрение. Вот оно. Это письмо Агнии Штейн, адресованное вам. Я разрешу вам взять письмо в камеру. Там вы его и прочитаете. Оно написано в октябре сорок первого года, вскоре после эвакуации Агнии в Лондон. Всю войну она писала вам письма. Но не отправляла, потому что не знала куда.

ОТВЕТ. Как к вам попало это письмо?

ВОПРОС. Наш человек установил с ней контакт. Разумеется, не представляясь. И дал понять, что вы живы и находитесь в плену.

ОТВЕТ. В плену у кого?

ВОПРОС. Мы решили, что не следует этого уточнять. Он сказал, что может передать вам записку от нее. Но в этой записке не должно быть ничего конкретного, потому что она может быть перехвачена. Она дала ему это письмо. Возьмите. Это подлинник. Письмо на эстонском языке. Я, разумеется, его читал в переводе. И я позавидовал вам, штандартенфюрер.

ПРОТОКОЛ ДОПРОСА з/к 12

12 августа 1945 г.

ВОПРОС. Продолжайте показания о вашей службе в качестве командира 45-го полка 20-й Эстонской дивизии. Будьте максимально подробны.

ОТВЕТ. Можете не напоминать, полковник. Я знаю, для чего вам нужны подробности. И я наконец-то понял, почему англичане не заметили подмены. Этому есть только одно объяснение.

ВОПРОС. Какое объяснение вы нашли?

ОТВЕТ. Вы подтвердите, если я прав?

ВОПРОС. Нет. Но мне любопытен ход ваших рассуждений. Это деталь вашего психологического портрета. А все, что касается вас, нас очень интересует.

ОТВЕТ. Я рассуждал так. Во главе эстонского сопротивления непременно должна быть авторитетная фигура. Англичане предложили эту роль мне, не сомневаясь в ответе. Но получили отказ в самой решительной форме. Они попытались найти фигуру эквивалентную. Но такой не нашлось. И тогда у английской разведки рождается план подмены. Не могу оценить его с точки зрения профессионала, я всего лишь армейский офицер. Но мне этот план кажется остроумным. Находят подходящего кандидата, эстонца. Конечно, эстонца, иного быть не могло. И начинают комбинацию. Пока все правильно, полковник?

ВОПРОС. Я слушаю вас с большим интересом.

ОТВЕТ. Очень важным элементом этой комбинации становится вручение Альфонсу Ребане дубовых листьев. Теперь я понимаю, почему генерал Слендер так настаивал на этом. Боевой дух дивизии тут ни при чем. Боевой дух дивизии был достаточно высок и без этого награждения. Нужен был символический акт. Только этим я и могу объяснить странную и даже фантасмагорическую нелепость этого действа. В самом деле, полковник. Война проиграна. Восьмого мая подписана безоговорочная капитуляция Германии. А девятого мая гросс-адмирал Дениц вручает штандартенфюреру СС Ребане высшую награду уже несуществующего Третьего рейха. Не фантастика?

ВОПРОС. Мне интересно следить за ходом вашей мысли.

ОТВЕТ. Что ж, продолжайте следить. Что происходит дальше? Здесь мне видится два варианта. Этот мой двойник, лже-Ребане, оказывается вашим агентом. Вы могли завербовать его после того, как англичане начали комбинацию. Но это, пожалуй, маловероятно. У вас для этого было слишком мало времени. И англичане наверняка плотно контролировали все его контакты. Гораздо вероятней другое: этот человек уже работал на вас и вы каким-то образом сумели подсунуть его СИС как наиболее подходящую кандидатуру на роль Альфонса Ребане. Да, это вернее. Это объясняет все. Англичане прекрасно знали, кого доставили в ставку Деница. А обстановка там гарантировала от того, что кто-то будет присматриваться, какого там эсэсовца и для чего привезли к гросс-адмиралу. Согласитесь, это единственное объяснение.

ВОПРОС. Оно выглядит логичным.

ОТВЕТ. Но что делать со мной, с настоящим Альфонсом Ребане? Ни я, ни подробности моей жизни англичанам в общем-то не нужны. Так что для английской разведки лучше всего меня просто убрать. Но вам подробности моей жизни нужны позарез. У советской госбезопасности очень дальний расчет. Альфонс Ребане видится вам не просто символической фигурой и руководителем разведшколы, откуда диверсантов будут засылать в Эстонию. Он должен стать центром притяжения для националистического подполья в самой Эстонии. С ним будут искать связи все новоявленные борцы с коммунистическим режимом и тем самым расшифровывать себя еще до того, как предпримут какие-то конкретные действия. На Альфонса Ребане будут выходить люди, которые его не знали, но у которых есть общие с ним знакомые. Для этого лже-Ребане и нужна очень тщательно проработанная легенда. Для этого советской госбезопасности и нужен я. Живой. Все верно, полковник?

ВОПРОС. Интересная версия.

ОТВЕТ. Итак, ситуация. Англичанам нужно меня без всякого шума убрать, а вам нужно во что бы то ни стало этого не допустить. Удобней всего человека убрать в тот момент, когда он выехал из одного места, но еще не приехал в другое. Значит, во время моей поездки в Мюрвик-Фленсбург. Из Аугсбурга выехал один Ребане, в ставку Деница приехал другой. И здесь я должен отдать должное вашей разведке, полковник. Она сработала в высшей степени профессионально. Вы сказали мне неправду. Те два английских офицера, которые увезли меня из лагеря, были вашими агентами.

ВОПРОС. Вы ждете, что я скажу, что это так? Или что это не так?

ОТВЕТ. Я понимаю причину вашей иронии. Да, слишком сложно. Советская госбезопасность всегда работает более простыми и надежными методами. Значит, остается только один вариант. Пока английские джентльмены деликатно усыпляли меня хлороформом и выбирали место, где меня пристрелить и закопать, их перехватила ваша диверсионная группа. Виллис подорвался на мине. Или стал жертвой нападения вервольфа. Картина обычная для нынешней Германии. И мин на дорогах полно. И вервольф нападает на машины. Так или иначе, но дело сделано. Я прав?

ВОПРОС. Давайте продолжим нашу работу.

ПРОТОКОЛ ДОПРОСА з/к 12

22 февраля 1946 г.

ВОПРОС. Как вы себя чувствуете, штандартенфюрер?

ОТВЕТ. Как может себя чувствовать человек, который уже девять месяцев сидит в одиночной камере? Так я себя и чувствую. Чем вызван такой длительный перерыв в допросах?

ВОПРОС. Я вызвал вас, чтобы сообщить следующее. В ближайшие дни вас перевезут из тюрьмы в другое место. Оно более удобно для жизни. Режим полной изоляции, разумеется, сохранится. Когда возникнет необходимость, я буду к вам приезжать.

ОТВЕТ. Из этого я заключаю, что мой двойник начал функционировать. И я нужен вам на случай, если возникнут какие-то неожиданные осложнения, связанные с тем, что он — это все же не я. Но мне казалось, что мы не выполнили всю программу. Почему вы прекратили допрашивать меня о моих боевых товарищах?

ВОПРОС. В этом больше нет необходимости. Нет никакой опасности, что кто-то из них случайно столкнется с человеком, который носит ваше имя, и обнаружит подмену.

ОТВЕТ. Случайности на то и случайности, полковник. Они непредсказуемы. Не существует способа их избежать.

ВОПРОС. Существует.

ОТВЕТ. Что вы имеете в виду?

ВОПРОС. Видите ли, штандартенфюрер, в дело вмешался случай. Как раз такой, предсказать который не мог никто. Чтобы вы поняли, о чем идет речь, небольшое предисловие. Летом прошлого года в Потстдаме состоялась конференция глав правительств Советского Союза, США и Великобритании. Среди всего прочего было принято решение о возвращении в СССР всех советских военнопленных, узников концлагерей и перемещенных лиц, которые оказались на территориях, оккупированных западными союзниками. В их числе были депортированы солдаты и офицеры 20-й Эстонской дивизии СС.

ОТВЕТ. Вы хотите сказать, что мою дивизию вернули в Советский Союз?

ВОПРОС. Да.

ОТВЕТ. На каком основании?

ВОПРОС. Они были депортированы как граждане СССР.

ОТВЕТ. Эстонцы никогда не были гражданами СССР!

ВОПРОС. Возможно, они не считали себя гражданами СССР. Это их личное дело. Но юридически они были гражданами СССР.

ОТВЕТ. Нас снова предали! Эстонию снова предали! Кто сейчас? Черчилль?

ВОПРОС. В Потсдамской конференции участвовали товарищ Сталин, президент Рузвельт и премьер Черчилль.

ОТВЕТ. До каких же пор Эстония будет мелкой разменной монетой? Черчилль! Жирная свинья! Трусливая жирная свинья!

ВОПРОС. Воздержитесь, штандартенфюрер, от оскорблений мистера Черчилля. Так вот. Солдат и офицеров вашей дивизии поместили в фильтрационные лагеря в Сибири с тем, чтобы подвергнуть тщательной проверке и установить степень вины каждого. И тут случилось то, чего никто не ждал. Два месяца назад из фильтрационного лагеря в Восточной Сибири совершили побег три эстонца. Два офицера вашей дивизии и один солдат.

ОТВЕТ. Разве из ваших лагерей можно сбежать?

ВОПРОС. Мы тоже думали, что нельзя. Оказалось, можно.

ОТВЕТ. Их поймали?

ВОПРОС. Разумеется. Но самое трагичное в том, что поймали их в самый последний момент. И в общем случайно. Они спрятались на лесовозе, который шел из Архангельска в Лондон с грузом древесины. В Лондон, штандартенфюрер. А оттуда уже очень короткий путь до Йоркшира.

ОТВЕТ. Вы сказали — самое трагичное. Почему?

ВОПРОС. Потому что мы были вынуждены принять меры, чтобы подобных случайностей не происходило. Никогда и ни при каких обстоятельствах. Таких случайностей больше не произойдет никогда. Теперь вы, надеюсь, поняли, почему больше нет нужды расспрашивать вас о ваших бывших соратниках.

ОТВЕТ. Я отказываюсь в это верить. Вы расстреляли всех офицеров моей дивизии?

ВОПРОС. Вначале было принято такое решение. Но оно было признано половинчатым. Нас поправили. Все офицеры, конечно, хорошо знали вас в лицо. Лучше чем солдаты. Но солдаты вас тоже знали. И если бы хоть одному из них удалось сбежать и добраться до Лондона, последствия для нас были бы катастрофичными. Мы не могли рисковать безопасностью одного из наших самых ценных разведчиков.

ОТВЕТ. Вы расстреляли всю дивизию? Вы расстреляли целую дивизию из-за одного агента?!

ВОПРОС. Этот агент стоит десяти дивизий.

ОТВЕТ. Это немыслимо.

ВОПРОС. Это война.

ОТВЕТ. Война закончилась!

ВОПРОС. Война не закончилась.

ОТВЕТ. Непостижимо! Вы уничтожили двадцать тысяч человек из-за одного только опасения, что они могут оказаться в Англии. Эта вероятность ничтожна!

ВОПРОС. Она существовала.

ОТВЕТ. Гораздо вероятней, что в Англии окажутся люди из Эстонии, которые меня знали!

ВОПРОС. Эти люди никогда не окажутся в Англии.

ОТВЕТ. Значит, их тоже?.. Непостижимо! Чудовищно! Это чудовищно!

ВОПРОС. Возьмите себя в руки, штандартенфюрер. И вспомните о миллионах евреев, которых уничтожили в душегубках ваши боевые друзья. О миллионах русских, белорусов, украинцев, эстонцев, литовцев, латышей, поляков. О них вспомните.

ОТВЕТ. Вы нелюди.

ВОПРОС. Да, конечно. Мы нелюди. А вы люди.

ОТВЕТ. Вы нелюди!

ВОПРОС. Встать! Конвой, арестованного в кинозал! Сейчас ты будешь смотреть кино. Шесть часов документальных съемок. И попробуй хоть на секунду закрыть глаза!

Глава восьмая

Смерть генерала Мюйра подействовала на Томаса Ребане крайне угнетающе и вызвала много мыслей, по большей части тревожных и от этого неприятных. Но пришли они не в тот момент, когда из квартиры Мюйра с душераздирающим стоном вырвалась исстрадавшаяся душа старого генерала в виде его кота по имени Карл Вольдемар Пятый и вознеслась сначала на крышу дома, а с нее на низкие, слезящиеся дождем небеса. Все мысли пришли позже. А в тот момент Томас нетерпеливо ждал окончания формальностей, связанных с документированием происшествия в квартире старого дома, где проживал отставной генерал Мюйр, и хотел только одного — поскорей вернуться в гостиницу, в белую спальню, где он вынужден был оставить Риту Лоо. Он бы не оставил ее, но Сергей Пастухов как-то непривычно для него грубо бросил: «Не сдохнет», и приказал одеваться и ехать к Мюйру. Томасу пришлось подчиниться, хотя он считал, что помощь нужна живым людям, а мертвым никакая помощь уже не нужна.

Только к половине первого ночи были наконец-то подписаны все протоколы. Вернувшись в гостиницу, Томас первым делом заглянул в белую спальню и с облегчением убедился, что Рита никуда не исчезла. На прикроватной тумбочке горела лампа под кремовым абажуром, наполняла спальню уютным светом. Рита спала в прежней позе, свернувшись калачиком. Раньше глаза у нее были полуоткрыты, теперь они были закрыты. Лицо утратило беломраморную, так испугавшую Томаса бледность, стало почти спокойным. Лишь в изгибе губ чувствовалась напряженность, предвестник муки. Но она была еще очень далекой, легкой. Как облачко на горизонте, за которым копились свинцовые тучи ломки.

Томас укрыл Риту белым, с тканым узором покрывалом, загнув его с конца необъятной кровати, и прошел в свою спальню, прихватив ее сумочку. Когда Рита только появилась, он уже проверял сумочку. Но тогда он искал подтверждения мелькнувшему у него подозрению, что Рита не датая, а под кайфом. И нашел шприц. Теперь он искал другое.

Целлофановый пакетик с героином обнаружился на дне сумочки, под надрезанной сбоку подкладкой. Сам Томас никогда не кололся, но видел, как ширяются другие. Содержимого пакетика хватило бы, по его прикидке, доз на пять.

Томас задумался. Что такое ломка, он знал, слава пресвятой Деве Марии, только теоретически. К наркоте он не прикасался, даже к травке, посмотрев однажды на страшную ломку, когда его приятельница выпрыгнула с двенадцатого этажа из своей квартиры, где проходил вполне рядовой, хоть и многодневный загул. Позже, вспоминая тот случай, Томас понял, что больше всего поразило его. На безумном ее лице была радость. Радость скорого избавления.

Нет, наркота — это от Дьявола. Вино — от Бога. Когда человек пьет вино сухое или крепленое, виноградное или даже плодововыгодное, когда он пьет портвейн, херес, мадеру, кагор, малагу, марсалу, пино гри, токай, мускат или мускатель, когда он пьет коньяк, арманьяк, ром, джин, бренди, виски, самогон, водку простую или высшее достижение человеческой цивилизации — водку «Смирновъ, столовое белое вино номер 21», — он как бы берет в долг под не слишком большие проценты. Под проценты, посильные для расплаты. Похмелюга — это и есть расплата. Удовольствие, конечно, маленькое, но соразмерное возможностям человеческого организма. А вот наркота — это совсем другое. Здесь сразу включается счетчик, долг удваивается с каждой дозой. Поэтому нет людей, которые сумели бы сами соскочить с иглы.

Из справки, на которую Томас случайно наткнулся в ноутбуке, он знал, что Рита вернулась из Чечни в апреле 96-го года и после попытки самоубийства на почве всех этих наркошных дел отец отправил ее лечиться в Швейцарию. Значит, она провела в клинике доктора Феллера около трех лет. И если не долечилась, то совсем немного.

Что из этого вытекало? Из этого вытекало, что ее срыв можно считать случайным, а всего две красные точки на ее вене означают, что ее долг Дьяволу еще не достиг критического предела. И Томасу предстояло сейчас решить, сможет ли она с его помощью соскочить с иглы или не сможет. А чем он мог ей помочь? Только своим человеческим участием.

От мысли вызвать нарколога Томас отказался сразу. Это не выход, это всего лишь отсрочка. Он был хорошо наслышан про то, как это бывает. Начинали ширяться сразу после выхода из лечебницы. А то и в самой лечебнице. Человек должен сам выстрадать свое освобождение. Тогда каждый день, прожитый без дури, будет наполнять его гордостью и укреплять его волю. А воспоминания о перенесенных мучениях будут способствовать его решимости и впредь держаться подальше от всех этих дел.

А если снять ломку какой-нибудь химией? Ну, снимут. И что потом? Потом человек вмажется при первом удобном случае. И никакие ужастики не остановят. Когда человек отказывается от удовольствия не по своей воле, а под страхом, а тем более под страхом смерти, он сажает себя в тюрьму. Вот он смалодушничал и позволил себя зашить. И чего хорошего? Сидит за решеткой в темнице сырой вскормленный на воле орел молодой.

Томас всегда сам платил свои долги. Хорошо, конечно, когда в смурное похмельное утро забредал приятель с бутылкой. Но Томас никогда не обижался, если не забредал никто. Такова жизнь. Пьянка объединяет, похмелье разъединяет. В похмелье человек остается один на один с собой. Как и в беде. У радости много друзей, беда всегда одинока. Так что раздумья Томаса о том, как ему быть с Ритой Лоо, были вызваны не попытками найти моральное оправдание для того, чтобы уклониться от выполнения общечеловеческого долга ринуться на помощь гибнущему человеку, а сомнениями более практическими. Достаточно ли будет его человеческого участия? Сумеет ли он помочь ей выкарабкаться? Не получится ли так, что он обречет Риту на ломку, а все это окажется напрасным? А тогда зачем добавлять человеку лишних два или три дня страданий?

Так и не придя ни к какому решению, Томас спрятал пакетик с героином под ковер, а сумочку отнес в спальню Риты. Потом вымылся под горячим душем, чтобы избавиться от тошнотворного запаха человеческой гнили, который налип на его одежду и кожу, хотя он даже не заходил в квартиру Мюйра, а только на секунду сунулся на порог и посмотрел на генерала. Но лучше бы не смотрел, лучше бы не смотрел.

Надев свою любимую красную шелковую пижаму, подарок одной милой дамы, о которой Томас помнил только то, что она подарила ему эту пижаму, он устроился с сигаретой в гостиной, чтобы спокойно обдумать те мысли, которые вызвали у него смерть старого генерала и все события минувшего дня.

Но сосредоточиться не получилось. В гостиной сидели Артист и Муха, внимательно и даже будто бы напряженно смотрели телевизор, по которому шло какое-то старое мыло, да еще и на эстонском языке. Время от времени то один, то другой вставали, подходили к окну и смотрели вниз на площадь перед гостиницей. Томас понял, что они ждут уехавшего куда-то Сержа Пастухова, и его отсутствие почему-то их напрягает.

Серж появился в третьем часу ночи, и не один, а с человеком лет пятидесяти довольно невзрачного вида, но с лицом добродушным и вызывающим доверие. Он назвал его дядей Костей, сказал, что дядя Костя прилетел из Москвы, и спросил, не возражает ли Томас, если он поживет в их комнате несколько дней. Томас не возражал. Он был даже рад появлению дяди Кости, потому что при виде его Артист и Муха словно бы слегка расслабились, как расслабляются люди, когда появляется человек, который может избавить их от забот. Пусть даже не от всех забот, но от многих.

Томас ожидал, что дядя Костя с дороги уляжется спать, но он проявил несвойственную его возрасту и неуместную в это время суток активность. Сначала он дал Сержу какую-то компьютерную дискету. Серж почему-то перенес ноутбук из кабинета в комнату за музыкальным салоном, которую Томас называл про себя комнатой охраны, и уединился там с Артистом и Мухой. Дядя Костя остался в гостиной, охотно принял предложение Томаса выпить капельку «Мартеля» из стоявшего без всякого полезного употребления бара, закурил и попросил Томаса, как-то естественно перейдя на «ты»:

— А теперь расскажи-ка мне, как ты обул Краба.

Он слушал с веселым сочувствием и даже, как показалось Томасу, с восхищением ловкостью, с которой Томас сумел выдоить у Краба пятьдесят штук «зеленых», при этом ни разу ни в чем ему не соврав, то есть оставшись порядочным человеком. Потом попросил принести из кабинета заверенные нотариусом документы и с дотошностью бухгалтера принялся вникать в их содержание. Все эти бумаги Томас подписал, не читая, а прочитал только сейчас, переводя их содержание этому благожелательному человеку с добродушным лицом и коротко постриженными седыми волосами. Но и теперь, все прочитав, он почти ничего не понял и спросил:

— Я не лажанулся, что подписался на это дело?

— Да нет, все нормально, — успокаивающе проговорил дядя Костя. — Только одну бумагу ты подмахнул зря. Вот эту — генеральную доверенность на имущество твоего деда.

— Но ведь купчих нет, — возразил Томас. — Значит, нет и имущества.

— Верно, — весело сказал дядя Костя. — Тоже верно.

Потом он ушел в комнату охраны и внимательно прочитал там с экрана ноутбука сделанную Томасом расшифровку разговоров на магнитофонной кассете, повествующих о последних днях и часах жизни генерала Мюйра. О том, что он читал именно эту расшифровку и читал внимательно, Томас понял, когда Серж позвал его в комнату и дядя Костя указал на фразы в разговоре Мюйра с Янсеном и попросил уточнить, каким тоном они были сказаны. Речь шла о том, что лицо, которому Альфонс Ребане завещал свою недвижимость, может отказаться от наследства в пользу России.

Томас сказал:

— Он говорил это насмешливо.

Второе место в расшифровке, которое почему-то привлекло внимание дяди Кости, были фразы Мюйра с проклятьями Альфонсу Ребане и показавшейся Томасу странной и даже какой-то метафизической убежденностью старого генерала в том, что Ребане убьет свою дочь. Как он может ее убить, если сам он давно умер? Томас хорошо помнил, как произнес эти фразы Мюйр, и уверенно сказал:

— С ненавистью.

Муха и Артист переглянулись, а дядя Костя кивнул:

— Все ясно.

Потом посмотрел на часы и заметил:

— Можем опоздать.

Серж приказал Томасу спуститься к администратору гостиницы, взять у него телефонную книгу и найти в ней адрес Розы Марковны Штейн. Томас не понял, для чего ему в три часа ночи понадобился адрес Розы Марковны, но у него и мысли не возникло возразить или спорить. Он отправился выполнять поручение, удивляясь тому странному влиянию, которое Сергей имел на всех окружавших его людей.

Вернувшись, он продиктовал Сержу адрес Розы Марковны и показал на плане города, как проехать к ее дому. Артист и Муха молча вышли в прихожую и тут же вернулись, на ходу натягивая плащи и черные вязаные шапки. Под распахнувшимся серым пиджаком Мухи Томас заметил желтую кожу наплечной кобуры с торчавшей из нее черной пистолетной рукоятью. Вооружен был и Артист. Томас догадался об этом по тому, что его левая рука слегка отставала от тела. Они вышли из комнаты к грузовому лифту, из чего Томас заключил, что они почему-то хотят исчезнуть из гостиницы незаметно, по служебному ходу.

Серж и дядя Костя молчали. Томас понял, что его присутствие им мешает. Он вернулся в гостиную, подошел к окну и увидел, как со стоянки перед гостиницей выехала красная «мазератти» Артиста, обогнула площадь и вырулила на Пярнуское шоссе. В одном из старых домов на Пярнуском шоссе жила Роза Марковна Штейн.

В гостиной появились дядя Костя и Серж. Дядя Костя допил «Мартель» и начал расспрашивать Томаса о его родителях. Через некоторое время Серж посмотрел на часы и напомнил дяде:

— Вам пора.

— Да, пора, — согласился тот. — Сколько лететь до Питера?

— Около часа.

— Вы улетаете? — огорчился Томас. — А хотели пожить несколько дней.

— Он завтра вернется, — ответил Серж.

— Возвращайтесь, я покажу вам Таллин, — пообещал Томас.

— Вот за это спасибо, с удовольствием посмотрю, — улыбнулся дядя Костя и кивнул Сержу: — Проводи меня.

Они вышли в прихожую. Томас взял пепельницу и вытряхнул окурки в унитаз в черной ванной, примыкавшей к его спальне. Через неплотно прикрытую дверь услышал, как дядя Костя сказал:

— Трогательный малый. Как бездомный щенок. Влип, однако, на всю катушку.

— Еще не вечер, — хмуро ответил Пастухов.

Стукнула массивная входная дверь. Дядя Костя и Серж ушли. Через главный выход, отметил Томас. Значит, им не нужно скрываться.

Бездомный щенок. Почему он бездомный щенок? Что влип, это верно, он уже и сам это понял. Но почему бездомный щенок?

Томас заглянул в белую спальню. Рита спала. Но уже не калачиком, а лицом вниз, уткнувшись в подушку, как бы бодая ее. Томас понял: мышцы расслабились, дурь начинает понемногу рассасываться. Это был переход от прихода к отходняку. От кайфа к ломке. Ломка приближалась с неумолимостью медленно вспухающего за окном рассвета. Но несколько часов до нее еще было. Томас вернулся в гостиную, закурил и попытался разобраться в своих ощущениях от событий минувшего дня.

Смерть генерала Мюйра. Казалось бы, чего в ней такого? Ну, умер старый человек. В семьдесят девять лет смерть из категории отвлеченной становится реальностью почти бытовой, как прогноз погоды. Сломал шею. Немножко не повезло. Зато умер без долгих мучений. А если бы у него обнаружился рак или его разбил паралич, было бы лучше?

Рассуждение это было правильным, но почему-то не успокоило. Томас понимал, что каким-то странным, непредсказуемым образом, как и все, что происходило с ним после того, как Юрген Янсен навязал ему роль внука национального героя Эстонии, он оказался подключенным к жизни людей, о которых знать ничего не знал и не хотел знать. Казалось бы, что ему до нелепой судьбы генерала Мюйра, за внешним благополучием жизни которого шестьдесят лет кровоточила, как трофическая язва, незаживающая рана от его детской любви? Что ему до его смерти и до его белого черепа с жуткими седыми усами под провалом носа? Что ему до горькой драмы Розы Марковны, которая оказалась дочерью эсэсовца и еврейки? Что ему, в конце-то концов, до всех этих жутких Освенцимов? Он, что ли, топил печи их крематориев и загонял в газовые камеры изможденных голых людей?

Но почему он не может отмахнуться от всего этого, как всегда отмахивался от того, что непосредственно его не касалось? А все это его не касалось. Он по чистой случайности оказался втянутым во все эти дела, и ему следовало бы думать только об одном — о том, как из них выпутаться.

Но откуда же в нем это чувство обделенности, эта тоскливая, как поскуливание бездомного щенка под дверью чужого дома, зависть и к его мифическому деду с его странной судьбой, и к старому генералу Мюйру, которым Господь послал то, чего Томасу не послал?

Томас никогда не чувствовал себя обделенным любовью. Нет, никогда. Но сейчас вдруг понял, что то, что он считал любовью, к любви не имеет ни малейшего отношения. В его жизни было много секса, но ни за кого у него никогда не болело сердце.

Любовь, оказывается, это не дар.

Надо же.

Любовь, оказывается, это крест.

Если бы можно было отмотать время, как магнитофонную пленку, хотя бы на три недели назад! Тогда он сумел бы увернуться от навязываемой ему роли внука национального героя Эстонии и жил бы себе, как жил.

Томас глубоко задумался и честно признался себе, что он, пожалуй, не согласился бы вернуться в свою прежнюю жизнь с ее простыми заботами и бесхитростными удовольствиями. Нет, не согласился бы. Почему?

Почему, почему!

Потому.

А еще потому, что в той его жизни не могла появиться Рита Лоо.

Как же ему с ней быть? Попытаться вмешаться или предоставить всему идти своим безжалостным чередом? Но ведь это он сам, хоть и невольно, стал причиной ее срыва, оказавшись наследником штандартенфюрера СС Альфонса Ребане не в материальном, а всего лишь в духовном смысле. Каково ей было узнать, что наследник эсэсовских миллионов, которого сосватал ей в женихи ее отец Генрих Вайно, на самом деле гол, как бройлер в магазинной витрине?

И ведь что важно: она все-таки вернулась к нему. Да, вернулась. Сама. Сама пришла к нему, как бездомный котенок. К нему, нищему, голому, как бройлер. Даже не подозревая, что он уже вовсе не гол, что у него в кармане сертификат на пять процентов акций процветающей компании «Foodline-Balt», место в совете директоров с зарплатой штуку баксов в месяц, пожизненная стипендия от национал-патриотов в пол-штуки, если Янсен, конечно, не гнал туфту, да к тому же пятьдесят тысяч «зелененьких» в сейфе гостиницы. Он совсем не гол, он, можно сказать, хорошо упакованный господин, способный обеспечить ей приличное существование. Когда она узнает об этом, это будет для нее радость. Большая радость. Потому что нежданная. И эта радость поможет ей перестрадать ломку.

Вернулся Сергей Пастухов. Посмотрел на Томаса, ничего не сказал, ушел в свою комнату. И то, что он здесь, рядом, то, что эти русские ребята охраняют его, хотя и относятся к нему без того уважения, с каким охрана должна относиться к охраняемому лицу, вдруг наполнило Томаса уверенностью, что все обойдется, что они решат все проблемы.

Кроме одной.

Той, которую может решить только он сам.

И Томас решился: прошел в свою спальню, достал из-под ковра пакетик с героином, разорвал целлофан и высыпал белый порошок в унитаз.

Все. Дело сделано. Он принял на свои плечи свой крест.

«Господи милосердный, дай мне сил, чтобы донести его до конца. Дашь, да? Смотри, я в Тебя верю!»

Томас вошел в белую спальню. Нужно было хоть немного поспать, предстояли нелегкие дни. Он нырнул под покрывало и пристроился рядом с Ритой. Ее волосы щекотали ему лицо. От них шел запах тонких духов и табачного дыма, какой-то кислятины. А от черного шерстяного платья, похожего на длинный свитер, вообще воняло то ли помойкой, то ли ресторанной блевотиной.

Томас поднялся и решительно снял с нее платье, стянул черные колготы и разобрал постель. Она никак не реагировала на его бесцеремонное верчение, была безвольна, как тряпичная кукла. Под платьем и колготками не было ни рубашки, ни лифчика, ни трусиков. Очертания ее тела были размыты неярким кремовым светом лампы.

Красивая маленькая грудь с торчащими в стороны, как у козы, розовыми сосками. Хрупкие плечи. Изящные руки с тонкими пальцами, про которые не скажешь, что они могли держать снайперскую винтовку и нажимать на курок. По-девичьи плоский живот, не знавший родов. Грациозные ножки с плавной линией высокой ступни.

Но самым красивым у нее были волосы цвета спелой осенней ржи. И длинные, с легкой волной, на голове, и пышные, вьющиеся мелким барашком, над тем самым таинственном у любой женщины местом, откуда проистекают все радости и все беды мира.

Томас улегся и заботливо укрыл Риту одеялом. Она зашевелилась, потыкалась и сунула голову ему под мышку.

Как бездомный котенок, который ищет защиты у бездомного щенка.

Бездомным котенком он назвал Риту сам, а бездомным щенком почему-то назвал дядя Костя его. А еще раньше Артист почему-то назвал его Гамлетом.

Нужно будет однажды все-таки прочитать этого «Гамлета».

Томас не знал, сколько времени он проспал. Лампа горела, но освещала лишь абажур. Белые шторы на просторном окне напитались сумраком то ли серого дня, то ли раннего вечера. Рядом с ним на коленях стояла Рита, одной рукой трясла его за плечо, а другой тыкала ему в лицо пустую сумочку.

— Где? — хрипло повторяла она. — Где? Где? Где?

Он понял: началось.

Томас знал, что взвалил на себя нелегкую ношу. Но он и понятия не имел, насколько она будет нелегкой. Он словно бы провалился в подземный мир, отделенный от обычной жизни хрупкой пленкой, как тонкий лед отделяет погожий зимний день от мрачных глубин, населенных чудовищами. Этот мир был ад. Глаза Риты горели безумным зеленым огнем ада. Сам Дьявол разрывал ее внутренности стальными когтями, а она визжала, царапалась, раздирала ногтями грудь, чтобы выпустить из себя ад, пыталась перекусить вены, чтобы ад вылился из нее с кровью, истек. Приступы ломки обрушивались на нее, как свирепые штормовые валы. Томас чувствовал, что в его руках бьется какая-то жуткая, нечеловеческая сила.

Время исчезло. Почернели портьеры. Кремовый свет лампы распух, залил углы спальни. Весь мир сузился до размеров спальни. За ее пределами шла какая-то жизнь, стукала дверь, входили и выходили люди, слышались мужские голоса. Знакомый

— Сергея Пастухова, потом один отдаленно знакомый. Томас не сразу вспомнил его, но все-таки вспомнил. Это был голос доктора Гамберга. Томас удивился: он же остался в Аугсбурге, чтобы попытаться выяснить, почему гроб его дедули оказался пустым. Но это был все-таки доктор Гамберг. Он заглянул в спальню, потрогал лоб Риты, проверил пульс. Неодобрительно покачал головой, предложил: «Укол?» Томас сказал: «Нет». «А вам?» Томас повторил: «Нет». «Тогда держитесь», — сказал доктор Гамберг и вышел. Потом Томасу показалось, что он услышал голос дяди Кости. И снова удивился: дядя Костя же улетел в Питер.

Но вся эта внешняя жизнь была далекой и словно бы нереальной. Реальной была только спальня. И в спальне был ад. Из темных углов насмешливо скалился усатый череп Мюйра, пророчил беду. В минуты затишья, когда силы оставляли Риту, Томас жадно курил и страстно молился. Может быть, молитвы его были услышаны Им. «Где?» превратилось в «Дай!» Шторм начал еле заметно слабеть.

— Пусти, — после очередного шквала сказала Рита. — Мне больно. Пусти!

Томас разжал руки. Она откатилась, прижалась к спинке кровати, смотрела оттуда настороженно, как загнанный в ловушку зверек.

— Ты кто? — спросила она.

— Я Томас. Томас Ребане, твой жених, — ответил Томас, радуясь ее первому вопросу, в котором сквозил проблеск сознания.

— Дай! — сказала она. — Дай! Дай! Томас Ребане, дай!

— У меня ничего нет, — объяснил он. — Тебе холодно. Я тебе дам халат. Оденься.

— Не подходи. У тебя есть. Ты спрятал. Дай! Мне нужно!

— Потерпи, — попросил он. — Самое трудное уже позади. Потерпи, Рита. Осталось совсем немного.

— Я не Рита, — сказала она. — Я Лола. Звери. Все звери. Дай! У тебя есть! Ты спрятал!

Томас сбегал в свою ванную, принес разорванный пакетик из-под героина, показал его Рите и начал многословно объяснять, что он не знал, что это такое и поэтому высыпал порошок в унитаз. Он говорил и говорил, нес какую-то ахинею, стараясь, чтобы подольше сохранялся в ее глазах этот огонек осмысленности. Но новая волна скомкала ее тело, и снова исчезло время.

«Дай!» сменилось «Достань!» «Достань!» сменилось «Я пойду. Пусти, я пойду. Я сама достану, пусти!» Томас воспользовался этим, чтобы затащить ее в ванну, продержал сколько смог под душем, потом закутал в махровую простыню и отнес на кровать. Она сидела, сжавшись в углу кровати, ее тело била крупная дрожь.

В дверь постучали. Рита метнулась в угол спальни, забилась за трюмо, сжалась в комок. Попросила, лязгая зубами:

— Нет! Не открывай! Не открывай!

Какой-то неведомый, непонятный ужас исходил от нее и насыщал все пространство спальни.

Стук повторился.

— Нельзя! — рявкнул Томас. — Я занят!

— Фитиль, к тебе пришли, — раздался голос Мухи. — Выйди.

Томас приоткрыл дверь спальни. В холле рядом с Мухой стоял помощник Янсена, которого ребята почему-то называли прапором.

— Господин Янсен приказал вам завтра в двенадцать ноль-ноль быть на границе, в Валге, — сообщил прапор. — Вы должны встретить гроб и сопровождать его до Таллина. Торжественное захоронение состоится в субботу.

— Гроб? — переспросил Томас. — Какой еще гроб? Мало мне черепа. Только гроба мне сейчас не хватает!

— Гроб с останками национального героя Эстонии, — повторил прапор. — Вы должны встретить его. Господин Ребане, вы понимаете, о чем я говорю?

— Я? Да, понимаю. Вспомнил. Гроб. Торжественное захоронение. Не могу. В другой раз встречу. Пусть снимают гроб, меня потом подмонтируют.

— Господин Ребане, это приказ господина Янсена!

— Скажите господину Янсену, чтобы он шел со своим приказом… — Томас распахнул дверь спальни и сказал: — Смотрите.

Прапор посмотрел.

— Не бейте меня, — попросила Рита и закрылась локтями, коленями, волосами. Смотрела сквозь волосы, как зверек, повторяла: — Не бейте меня! Не бейте!

— Понятно? — спросил Томас.

— Так точно.

— Передайте господину Янсену, что господин Ребане сожалеет, но не сможет прибыть в Валгу. Он занят личной жизнью.

— Вас понял, — сказал прапор. — Так и доложу. Личной жизнью.

Он вышел. Муха запер за ним дверь. Томас спросил:

— Откуда ты взялся? Ты же с Артистом куда-то уехал.

— Мы еще утром вернулись.

— А сейчас что?

— Вечер.

— Вчерашний?

— Завтрашний.

— Надо же, — сказал Томас. — А мне почему-то даже есть не хочется. Как с глубокого бодуна.

— Тяжело? — с сочувствием спросил Муха.

— Не спрашивай.

— Терпи, Фитиль. Про какой череп ты говорил?

— Ни про какой. Померещилось.

— Крестись, — посоветовал Муха.

— Думаешь, поможет?

— Говорят, помогает.

— Спасибо, попробую.

Томас вернулся в спальню. Рита выползла из угла.

— Согрей меня, я замерз, — почему-то по-русски и почему-то неправильно сказала она. Доверчиво приникла к нему, ткнулась под мышку мокрыми волосами, затихла. И эта доверчивость, и то, что она сунулась к нему под мышку, как бездомный котенок, вымокший под зимним дождем, и то, что она сказала это по-русски и неправильно, почему-то потрясло Томаса.

«Господи милосердный. Господи всемогущий и всемилостивейший. Не нужно помогать мне. Я перебьюсь. Помоги ей».

Через какое-то время он почувствовал, как ее пальцы скользят по его лицу.

— Ты плачешь, — сказала она. — Молчи. Я знаю, как тебе плохо. Мне было так же плохо, когда начинался отходняк у Саши. У Александра. Александр Лоо — так звали моего мужа.

— Я знаю, — сказал Томас. — Он был журналистом.

— Нет. Он был поэтом. Он мне говорил: я родился — и не знал, зачем я родился. Я учился — и не знал, зачем я учился. Я жил — и не знал, зачем я живу. Я встретил тебя и понял, зачем я родился и зачем я живу.

— Красиво, — согласился Томас.

— Он твердил это, когда у него был отходняк. Твердил. Тупо. Он знал, что против этого я не устою.

— И что ты делала, когда у него был отходняк? — заинтересовался Томас ее опытом, который мог ему пригодиться.

— Что я делала? А как ты думаешь, что я делала? — спросила она, и Томас понял, что ее опыт ему не пригодится.

— Я шла на улицу, давала кому-нибудь или отсасывала и приносила ему дозу. Вот что я делала.

— Забудь, — хмуро сказал он. — Забудь. Это тебе приснилось.

— Нет, не приснилось. Я любила его. Я не могла смотреть, как он превращается в животное. Поэтому я его убила.

— Что ты несешь?! — поразился Томас. — Как ты могла его убить? Твой муж умер от передозировки наркотиков! Я читал в справке. Это у тебя сейчас отходняк, поэтому ты несешь черт знает что!

— Я убила его, — повторила она. — Это я зарядила в его шприц тройную дозу. Он умер счастливым. Ты по-прежнему хочешь на мне жениться?

Томас мог бы сказать, что это она выражала такое желание, а он не слишком протестовал, потому что это была некая игра, обычная игра между молодым мужчиной и молодой женщиной, самое начало любовной игры, ее первый слабый исток. Но сейчас было не время для игр. Поэтому он промолчал.

— Зачем ты возишься со мной? — не дождавшись ответа, спросила она. — Я знаю, что такое отходняк. Он наводится. Зачем тебе это нужно?

— Не знаю, — сказал Томас. — Ты мне нравишься. Мне тебя жалко.

— Жалко? — переспросила она. — Как странно. Меня никто никогда не жалел. Нет. Один раз меня пожалели. Я расскажу тебе, как это было.

Она соскользнула с кровати и подошла к низкой тумбочке, на которой лежал ее чемодан. Открыла крышку, переворошила белье. Нашла что-то черное, легкое. Надела пояс. Натянула чулки. Надела черные кружевные трусики и такой же черный кружевной лифчик. Перебрала несколько платьев, остановилась на черном шелковом мини.

Опершись на локоть, Томас смотрел, как она одевается. Он всегда считал, что самое красивое зрелище — это когда женщина раздевается. Оказывается, когда одевается — это тоже очень красиво.

Рита села на пуфик возле трюмо и начала щеткой расчесывать волосы.

— Куда ты собралась? — спросил Томас.

— Никуда. Я собралась рассказать тебе, как однажды меня пожалели. Такие истории нельзя рассказывать голой. Так вот, это было весной, — продолжала она, глядя на Томаса через зеркало каким-то странным, словно бы испытующим взглядом. — Уже была «зеленка», цвел кизил. Когда цветет кизил, горы покрываются розовой дымкой. Это очень красиво, если смотреть с горной дороги. Но я смотрела не с дороги, а из кустов на дорогу. Я смотрела через оптический прицел ПСО-1 на «Винторезе». Это такая бесшумная снайперская винтовка ВСС. Она называется «Винторез».

— Это было в Чечне? — догадался Томас.

— Разве я не сказала? Да, это было в Чечне. Весной девяносто шестого года. Шли тайные переговоры о перемирии. Русские хотели заключить мир до президентских выборов. Кое-кто в Чечне этого не хотел. Мы устроили засаду на дороге, по которой должна была проехать делегация русских. Я должна была застрелить молодого генерала, руководителя делегации. Все было рассчитано. Колонна появилась вовремя. Перед ней устроили камнепад. Русские не ожидали нападения, потому что безопасность делегации гарантировали люди Масхадова. Генерал вышел из джипа и закурил. В оптику я хорошо видела его лицо. Он повернулся и посмотрел в мою сторону. У него были русые волосы и голубые глаза. Я выстрелила в фару джипа.

— Ты промахнулась?

— Нет. Я выстрелила в фару, потому что этот генерал был похож на Александра. Он был таким, каким бы стал Александр, если бы я его не убила. Я не смогла убить его второй раз.

— Но это же замечательно, — сказал Томас. — Ты не убила русского генерала, который хотел мира. И мир заключили. Я считаю, что русские должны дать тебе орден Дружбы народов.

— Это не все, — перебила она, по-прежнему глядя на него через зеркало так же испытующе, странно. — Это только начало. Меня прикрывали люди полевого командира Мусы. Муса увидел в стереотрубу, куда я выстрелила. Он отдал меня своим людям. Они насиловали меня и били. Месяц. Или больше. Я не помню. Они посадили меня на иглу и насиловали. И били.

— Но почему? — возмутился Томас. — Ты промахнулась. Любой человек может промахнуться.

— Лола не могла промахнуться.

— Ничего не понимаю, — сказал Томас, чувствуя себя неуютно под ее странным, недобрым взглядом. — Ты хотела рассказать, как тебя пожалели. Кто же тебя пожалел?

— Сейчас расскажу, — пообещала она. — Потом меня перестали насиловать, потому что я была уже не человеком. Меня держали на цепи в яме. Я помню, что я выла. Больше ничего не помню. В сознание я пришла в русском госпитале. Мне рассказали, что весь отряд Мусы вырезала русская диверсионная группа, а меня нашли в яме. Меня допрашивал полковник из контрразведки. Он был седой. Я сказала ему, кто я. Он долго не мог поверить, что я Лола. Потом поверил. Он сказал: «Ну и дура же ты, еб твою мать! Тебе бы жить и рожать детей, а ты еб твою мать!» Так он сказал. Он позвонил в Таллин отцу. От него приехали люди и увезли меня. Потом отец отправил меня в Швейцарию. Вот так меня пожалел русский полковник.

— Вот видишь, — с укором проговорил Томас. — Русский полковник пожалел тебя, а ты сама себя гробишь. Как ты оказалась в Чечне? За каким хреном тебя туда понесло?

— Томас Ребане! И это говоришь ты, внук национального героя Эстонии! Внук пламенного борца за свободу! Я поехала сражаться с русскими империалистами. За вашу и нашу свободу.

— Да никакой я не внук, — с досадой сказал он. — Я просто однофамилец. Это Янсен сделал меня внуком. И не делай вид, что ты этого не знала.

— Я хотела отомстить русским за мужа. За его друзей, переломанных в лагерях. Да, отомстить! Если бы ты знал, Томас Ребане, какие это были чистые светлые люди! Какие у них были чистые светлые души! И если бы ты видел, какими они вернулись! Вот и все. Что скажешь, Томас Ребане?

— Что я скажу? — переспросил он. — Я знаю, что я скажу. Да, знаю. Вот что я скажу: «Ну и дура же ты, Рита Лоо, извини за выражение, еб твою мать!»

— Вот и ты меня пожалел. А теперь я пойду. Интересно было с тобой поболтать. Бай-бай, дарлинг.

— Куда ты пойдешь? Ночь.

— Я знаю куда.

— Никуда ты не пойдешь! — заявил Томас и встал в дверях, похожий в своей красной пижаме на огненный крест, предупреждение заблудшим в тумане жизни. — Я понял. Теперь я все понял. Ты навешала мне этой лапши на уши, чтобы уйти и вмазаться. Чтобы я тебя не держал. Не нужно, Рита Лоо. Не делай этого. Ты уже почти выскочила. Подержись еще совсем немножко. До утра. Утром уйдешь.

— Это не лапша на уши. Это было.

— Было — не было. Кого это интересует? Ничего не было. В моей прошлой жизни тоже было много такого, о чем я не люблю вспоминать. И не нужно вспоминать. Раздевайся и ложись. Нам обоим нужно поспать. Завтра все будет по-другому.

Он попытался усадить ее на кровать, но Рита выскользнула из его рук и отошла к зеркалу.

— Завтра будет хуже, — сказала она.

— Нет, завтра будет лучше.

— Хуже, Томас Ребане, хуже. Завтра будет лучше мне, а тебе будет хуже. Неужели ты еще ничего не понял? Почему я появилась возле тебя?

— Не знаю, — ответил Томас. — Почему?

— Отец вызвал меня из Швейцарии. Я не хотела уезжать. Но он пригрозил, что перестанет за меня платить. Он сказал: это твой шанс. Сделай так, чтобы он женился на тебе. Сегодня он самый богатый жених Эстонии. Потом ты вернешься в клинику доктора Феллера, а я смогу наконец удалиться от дел и буду читать книги, которых не успел прочитать, и слушать музыку, на которую у меня никогда не хватало времени. Он любит говорить красиво.

— Сколько стоит лечение в клинике доктора Феллера? — полюбопытствовал Томас.

— Четыре тысячи долларов в месяц.

— А в чем оно заключается?

— Ни в чем. В том, что там нет телевизора, радио и газет.

— И за это дерут четыре штуки в месяц?! — возмутился Томас. — Это же почти полтинник в год! А что же там есть?

— Библиотека. Лошади. Утки на озере.

— Ничего себе! Но твой отец не хочет удалиться от дел. — сказал он, вспомнив разговор генерала Мюйра с Янсеном. — Наоборот. Он хочет стать премьер-министром Эстонии.

— Откуда ты знаешь?

— Знаю. Мне иногда кажется, что я знаю слишком много. Слишком много лишнего.

— Но главного ты не знаешь. Главное в том, что мы с тобой будем самой красивой парой в Эстонии. Но недолго. А потом я стану самой богатой вдовой Эстонии.

— Почему вдовой? — не понял Томас.

— Потому что тебя похоронят на Метсакальмисту.

— Ты все перепутала. У тебя все немножко перемешалось в голове. На Метсакальмисту похоронят останки моего деда.

— А потом тебя. Рядом с дедом. А я останусь безутешной вдовой.

— Это сказал тебе твой отец? — недоверчиво спросил Томас. — Так и сказал: станешь вдовой?

— Нет. Он сказал не так. Я спросила: и долго мне придется быть с этим придурком? Он ответил: успокойся, очень недолго.

— Придурок — это ты про кого?

— Про тебя.

— Спасибо за откровенность. Люблю откровенных людей. Я и сам стараюсь быть откровенным. Но у меня не всегда получается. Одно маленькое «но». Чтобы ты стала вдовой, меня нужно убить. А это не так-то просто. Меня охраняют лучшие диверсанты России.

— Ты имеешь в виду этих ребят?

— Да. В прошлом они — офицеры-десантники. Их нанял охранять меня Юрген Янсен. И заплатил им за это сто тысяч баксов.

— Вот как? Этого я не знала. Но это многое объясняет. Вот они тебя и убьют. И это будет — рука Москвы. А потом уберут их. Но я недолго буду самой богатой вдовой Эстонии. Нет, недолго. Потому что я вмажусь и меня вернут в клинику доктора Феллера. Теперь уже навсегда. А моим опекуном станет мой отец Генрих Вайно. И к нему перейдет управление всем имуществом твоего деда. Твоим наследством, Томас Ребане.

— Какую-то ерунду ты несешь! — разозлился Томас. — Какое наследство? Нет никакого наследства. Купчие пропали. И ты это знаешь.

— Почему же я вернулась к тебе?

— Почему? Да очень просто. Ты поняла, что не в бабках счастье.

— Ты идиот? — с интересом спросила она. — Или прикидываешься?

— Нет, я придурок. И хватит об этом. Не люблю говорить о себе. Это нескромно.

— Я вернулась, потому что отец сказал мне: возвращайся, все идет по плану. Что, по-твоему, это значит, Томас Ребане?

— Понятия не имею.

— Это значит, что купчие нашлись.

— Знаешь, наркошные дела я приравнивал к пьянке. Но думаю, что был не прав. По пьянке и с похмелюги человек не слишком хорошо соображает. Это я точно знаю. А от дури, оказывается, наоборот. Соображает хорошо. Я бы даже сказал: слишком хорошо.

— Купчие нашлись, — повторила Рита. — Их нашел твой приятель Краб.

— Да ну? Когда это он успел? Когда мы разговаривали с ним, никаких купчих у него не было.

— Уже были. После свалки у гостиницы кейс подобрал какой-то алкаш. Когда-то он фарцевал у «Березок» и знал, что вы с Крабом работали в паре. Он понял, что это важные бумаги. Ты был в Германии, поэтому он пошел к Крабу. Краб купил у него купчие за сто долларов и только после этого пришел к тебе.

— Откуда ты знаешь?

— Тебе что важно: откуда я это знаю или как было на самом деле? Он хотел наследством твоего деда поправить свои дела.

Томас насторожился:

— Разве у него плохо идут дела? Он говорил, что по акциям его фирмы набегает по двенадцать процентов годовых.

— Акции его фирмы завтра не будут стоить той бумаги, на которой они напечатаны. Он взял большой кредит и не сможет его вернуть.

— Вот падла, — расстроился Томас. — Выходит, он меня обул?

— Он обул себя. Ухватил кусок не по зубам. Он им подавится. Купчие нашел в его сейфе начальник его охраны Лембит Сымер. Сымер работает на Янсена. Во всех фирмах, подконтрольных национал-патриотам, есть люди Янсена. Только не спрашивай, откуда я это знаю. После этого отец приказал мне вернуться к тебе. Это было вчера утром.

— Позавчера, — поправил Томас.

— Да? Значит, позавчера.

— Почему же ты вернулась только вечером?

— Почему? — переспросила она. — А как ты думаешь, почему?

— Ты вмазалась.

— А почему я вмазалась? Потому что я не хочу в этом участвовать. Не хочу. Хватит с меня. Не хочу!

— Нет, — подумав, сказал Томас. — Все не так просто. Чтобы ввести меня в права наследования, нужно время. Многие месяцы. Мне объяснил это Краб. А он в этих делах сечет.

— Это ему нужны многие месяцы. А начальнику секретариата кабинета министров Эстонии хватит двух дней. Вот так, Томас Ребане. Теперь ты разрешишь мне уйти? Или ты все еще хочешь на мне жениться?

— Я уже ничего не хочу, — сказал он и забрался на кровать, натянул одеяло до подбородка, чтобы унять внезапный озноб то ли от холода, то ли от этого странного, тревожного разговора. — Что-то я от этой жизни немножко устал. Слишком сложная она для меня. Я тебя не держу. Дверь не заперта. Ты в норме. Если человек так рассуждает, значит он в норме. Больше я ничем не могу тебе помочь.

— Ты хочешь, чтобы я ушла?

— Да нет, — сказал он. — Я не хочу. Но этого вроде бы хочешь ты.

Рита молча забралась под одеяло.

— Скажи, что ты меня любишь, — через некоторое время попросила она.

— Я не знаю, что это такое, — признался Томас. — Я вдруг понял, что никого не любил. Наверное, и меня никто не любил.

— Соври, — сказала она. — Соври.

— Ты этого хочешь?

— Да.

— Я тебя люблю, — не очень уверенно проговорил Томас, словно бы прислушиваясь к себе.

— Еще, — сказала она.

— Я тебя люблю, — повторил он и понял, что ему приятно произносить эти слова.

— Еще.

— Я тебя люблю.

— Еще!

— Я тебя люблю. Я люблю тебя. Я тебя люблю.

— Еще! Еще! Еще!

— Я тебя люблю. Рита Лоо, я тебя люблю.

— Выключи свет.

— Зачем?

— Я разденусь.

— О чем ты говоришь?! — поразился Томас. — Рита Лоо, это не женское дело!

Еще с ранней прыщавой юности, когда девчонки-сверстницы не позволяли почти ничего, но кое-что уже позволяли, не в силах противиться зову природы, Томас понял, что нет ничего пленительней ощущения, когда твои пальцы, преодолев слабое сопротивление резинки, проникают под девичьи трусики, бесконечно долго скользят по гладкой коже живота и вдруг — вдруг! — ощущают упругую жесткость волос.

Это счастливое, никогда не приедающееся от повторений изумление могло сравниться только с другим, таким же таинственным и непредсказуемым мигом, когда твоя напряженная плоть, скользящая по нежному лону, вдруг словно бы проваливается куда-то, оказывается в сладкой глубине, в сокровенной тайне, тайне из тайн, самой сокровенной и восхитительной тайне благословенного мира Господня. Только что этого не было и быть не могло и вдруг стало.

Стало. Стало. Стало. Стало.

И наградой тебе служат учащенное дыхание, бессвязный лепет или прикушенная губа, трепет ноздрей, впившиеся в твою спину ногти, взлетевшие, как лебеди, ножки и наконец сладостное содроганье женского тела, по которому, как по теплой земле после удара молнии, проходят затихающие раскаты грома.

Теплая летняя гроза над нивами и лугами.

Над лесами.

Над зелеными озерами.

Над полями поспевшей ржи.

Слава Тебе, Господи всемилостивейший, за то, что Ты сотворил Мужчину и Женщину, за то, что Ты сотворил Их.

Она сказала:

— Ты умеешь сделать женщину счастливой.

— Нет, — грустно ответил Томас. — Я умею сделать женщину довольной. Если бы я сумел сделать какую-нибудь женщину счастливой, я бы ее очень любил.

Она уснула. Это был уже настоящий сон. Томас понял, что он победил. Что он выиграл эту битву с Дьяволом. И оружием его была Любовь. Любовь, которую Он дал Мужчине и Женщине.

Которую Он дал Им.

Разбудил Томаса стук в дверь. В спальне было светло. На белых шторах лежали лучи раннего солнца. Томас поспешно натянул пижаму и выглянул. В холле стоял Сергей Пастухов.

— Одевайся. Ты нам нужен, — сказал он.

Томас растерянно оглянулся на Риту, разметавшую по подушке ржаные пряди.

— За ней присмотрят, — успокоил его Сергей. — Дядя Костя останется, он присмотрит. Побрейся. Надень серый сюртук, красную бабочку. Белый плащ. Никаких шляп.

— Почему? — спросил Томас.

— Чтобы тебя можно было сразу узнать.

Через пятнадцать минут Томас вышел из своей спальни. Его уже ждали Серж, Артист и Муха. На плече у Мухи висела небольшая спортивная сумка с надписью «Puma». В дверях гостиной стоял дядя Костя.

— Нормально, — оглядев Томаса, кивнул Серж.

Артист и Муха скрылись в глубине номера. Томас понял, что они хотят выйти из гостиницы по служебному ходу. Он хотел было пойти за ними, но Серж сказал:

— Нет, мы выйдем здесь.

Он уже открыл входную дверь, когда на пороге спальни появилась Рита, кутаясь в белый махровый халат.

— Ты уходишь? — спросила она. — Не уходи!

— Я скоро вернусь, — пообещал Томас. — Ни о чем не беспокойся, спи. С тобой побудут.

Рита перевела взгляд на дядю Костю и словно бы помертвела. Помертвел и Томас. Потому что до него вдруг дошло: то, что говорила Рита этой ночью, было правдой. Не все, конечно, но многое. Может быть, очень многое.

— Я давно заметил: если какой-то человек встретился тебе в жизни, с ним обязательно встретишься еще раз, — проговорил дядя Костя, обращаясь к застывшей в дверях спальни Рите. — Вот и мы встретились. Здравствуй, Лола.

Глава девятая

После нескольких дней ненастья в Таллин вернулась весна. Город был промыт и проветрен. Низкое утреннее солнце отражалось от влажного асфальта, слепило на поворотах.

Томас сидел на переднем сиденье «мазератти» рядом с Сергеем Пастуховым, который вел машину каким-то странным маршрутом, сворачивая с пустынного Пярнуского шоссе в узкие переулки, объезжая кварталы, снова возвращаясь на шоссе. Ранние прохожие только начали оживлять тротуары, торговцы поднимали шторы магазинных витрин.

Томас не узнавал своего города. Таким свежим, утренним, чистым он не видел Таллин уже очень давно. Он даже не помнил, когда его таким видел. Его Таллин был ночным городом. А в этом жили словно другие люди. Все трезвые. И от этого было ощущение, что он попал за границу.

Он хотел поделиться своим наблюдением с ребятами, но взглянул на хмурое лицо Пастухова, на сосредоточенные лица Артиста и Мухи, молча сидевших сзади и внимательно смотревших по сторонам, и не стал ничего говорить. Не стоило разрушать разговорами эту воцарившуюся в нем утреннюю умиротворенность. Из ночного мира, населенного адскими химерами, он вернулся в обычную жизнь, и эта жизнь ему нравилась. Она была хороша, как утро без похмелья. Она была прекрасна, как день без ломки. Да, прекрасна. А жизнь другая, темная, с остановившимся временем, с выглядывающим из углов усатым черепом генерала Мюйра, отодвинулась на задворки памяти и лишь изредка напоминала о себе каким-то беспокойством, ощущением чего-то непонятого, очень тревожного.

Не доезжая двух кварталов до перекрестка Пярнуского шоссе и бывшей улицы Кингисеппа, которую во что-то переименовали, но Томас не помнил во что, потому что этих переименований было слишком много, Серж свернул в арку старого дома. Артист молча вышел из машины, за ним вылез Муха, прихватив сумку с надписью «Puma». Они скрылись в глубине проходного двора с такой уверенностью в движениях, словно это был двор, который они знали с детства. Через четверть часа пиликнул мобильный телефон, закрепленный на передней панели. Пастухов нажал кнопку. Раздался голос Артиста:

— Порядок.

— Понял, — ответил Пастухов и кивнул Томасу, уступая ему место за рулем: — Садись. Дальше поедешь ты.

Томас не заставил себя упрашивать. Ему давно уже хотелось порулить этой шикарной тачкой. Но всего через квартал Серж сказал:

— Не гони. Паркуйся за синим «фиатом». Поставь так, чтобы можно было быстро уехать. Ключ оставь в замке зажигания.

Томас сдал тачку задом к бордюру между стоявшими вдоль тротуара машинами, заглушил движок и только тут сообразил, что этот многоэтажный дом, отделенный от улицы газоном с голыми черными липами, и есть дом, в котором живет Роза Марковна Штейн. А синий двухдверный «фиат браво» — это ее машина.

— Подождем, — сказал Сергей.

Он нажал клавишу, складывающую в гармошку и сдвигающую к багажнику крышу «мазератти», перебрался на заднее сиденье и расположился в свободной позе человека, который никуда не спешит, а наслаждается погожим весенним утром. Но перед этим повернул зеркало заднего вида так, чтобы видеть шоссе позади машины.

— Мы ждем Розу Марковну? — спросил Томас.

— Да.

— Тогда мы рано приехали. На работу она ездит к девяти. А езды до офиса двадцать минут.

— Сегодня она поедет не в офис. Она поедет в Пярну. Ей нужно встретить какую-то старую даму из Гамбурга, она приезжает теплоходом из Риги.

— Откуда ты знаешь?

— Слышал краем уха.

— Из Гамбурга? — переспросил Томас. — По-моему, я знаю кого. Это деловой партнер Краба. Старая выдра из Гамбурга. Так они ее называют. Но она не такая и старая. И не выдра. Наоборот, очень приятная дама, хорошо разбирается в современном искусстве. Она купила мою картину «Композиция номер шесть». И выставила ее в «Новой пинакотеке» в собрании из частных коллекций. Надо бы показать ей «Композицию номер семь». А вдруг купит?

— Это кстати, — как-то необычно отреагировал Пастухов. — Спросишь у Розы Марковны, как с ней связаться. Тема для разговора.

— Нам нужны темы для разговора? — удивился Томас.

— Не помешают, — ответил Сергей, внимательно глядя в зеркало.

Томас бросил взгляд в заполненный солнцем просвет шоссе и заметил, как из редкой цепочки машин отделился черный шестисотый «мерс» с тонированными стеклами и остановился у тротуара метрах в ста от дома Розы Марковны.

— Давай-ка перейдем на скамейку, — предложил Серж и вышел из машины.

Томас не понял, почему нужно сидеть на жесткой мокрой скамейке, а не в удобных креслах «мазератти», но послушно пошел следом. Скамейка стояла на проходе от дома к уличному тротуару. Направляясь от подъезда к своему «фиату», Роза Марковна не могла пройти мимо нее

— А теперь слушай, — сказал Серж. — Когда Роза Марковна выйдет, представишь ей меня.

— Как?

— Как человека, заслуживающего доверия. И будешь разговаривать.

— О чем?

— Не имеет значения. Она тебя узнает?

— Надеюсь.

— С этого и начни.

Роза Марковна появилась из подъезда без четверти восемь. Она была в светлом плаще, надетом поверх длинной черной хламиды, скрадывающей ее полноту. Приостановилась, закуривая, и пошла к машине.

— Доброе утро, Роза Марковна, — приветливо поздоровался Томас, поднявшись со скамьи. — Вы меня помните?

— Томас Ребане, — сказала она. — Как же я могу вас не помнить? И захочешь забыть — не получится. Откроешь «Ээсти курьер» — вы. Включишь телевизор — вы.

— Я не виноват. Так получилось.

— Я знаю. Вы ждете меня?

— Роза Марковна, я хочу представить вам моего русского друга, — не без некоторой торжественности сообщил Томас. — Сергей Пастухов. Человек, заслуживающий доверия.

Серж слегка поклонился.

— Чем? — спросила она.

— Что чем? — не понял Томас.

— Чем заслуживает доверия ваш русский друг?

— Чем ты заслуживаешь доверия? — спросил Томас.

— Тебе лучше знать. Это ты про меня так сказал, — довольно неделикатно ответил Серж, тем самым поставив Томаса в глупое положение.

Роза Марковна с интересом смотрела на Томаса, на ее патрицианском лице была ироническая усмешка.

— Ну-ну! — поторопила она. — Так чем же заслуживает доверия ваш русский друг?

Томас разозлился.

— Можно говорить все? — обратился он к Сержу.

— Почему нет?

— Тогда скажу. Роза Марковна, этот человек и его друзья устроили взрыв на съемочной площадке фильма «Битва на Векше», — отчеканил Томас и слегка отодвинулся от Сержа, чтобы тот его не лягнул.

— В самом деле? — удивилась она.

— В общем, да, — подтвердил Пастухов, не сделав даже попытки лягнуть Томаса.

— Что ж, это хорошая рекомендация, — заметила Роза Марковна. — Мне нравится. Как я понимаю, молодые люди, вы хотите со мной о чем-то поговорить. Позвоните мне вечером. Сейчас не могу.

— Роза Марковна, задержитесь, пожалуйста, — попросил Сергей.

— Не могу, — повторила она, выбирая на брелоке ключи от машины. — Вечером буду в вашем распоряжении.

— Роза Марковна, не подходите к машине, — предостерег Пастухов и преградил ей дорогу к «фиату».

— Надеюсь, молодой человек, у вас есть какие-то веские основания так говорить. Иначе с вашей стороны это покушение на мою свободу.

— Есть, — сказал Серж.

— Какие?

— Веские.

— Какие? — повторила Роза Марковна, проявляя признаки нетерпения.

— На слово не поверите?

— Нет.

— А если задержу силой?

— Не советую. Буду кричать, сбежится весь дом. Здесь меня любят.

Она сделала попытку обойти Пастухова.

— Ладно, скажу, — пообещал он. — Сейчас скажу. Стойте, пожалуйста, на месте. Роза Марковна, вы можете постоять на месте полминуты?

— Полминуты, — согласилась она. — Но не больше. Говорите.

Серж вздохнул, как троллейбус, открывающий двери, и сказал:

— Машина заминирована.

Томас испуганно оглянулся на «фиат», мирно стоявший у тротуара. Роза Марковна тоже внимательно и несколько недоверчиво посмотрела на свой автомобиль и перевела взгляд на Пастухова.

— Я не уверена, что правильно поняла вас. Вы хотели сказать, что в машине бомба?

— Да, это я и хотел сказать. Это я и сказал.

— Вы это серьезно?

— Да.

— Кому нужна моя жизнь?

— Вы неправильно задали вопрос, — хмуро поправил Серж.

— Как правильно?

— Кому нужна ваша смерть.

— А она нужна?

— Да.

— Кому?

— Это мы и хотим выяснить.

— Почему-то я вам верю, — проговорила она. — Даже не знаю почему. Что я должна делать?

— Ничего. Стоять и разговаривать с нами. Можно сесть.

— И долго мы будем разговаривать?

— Пока не знаю.

— Тогда сядем, — сказала Роза Марковна и тяжело опустилась на скамейку.

— Спасибо, — поблагодарил Пастухов. — Не завидую вашим партнерам по переговорам. Не слишком-то вы уступчивый человек.

— Ну, почему? Я всегда принимаю во внимание серьезные аргументы. Вы привели серьезный аргумент. О чем же мы будем разговаривать?

Пастухов кивнул Томасу:

— Приступай.

— Серж, ты все время ставишь меня в глупое положение! — возмутился Томас. — О чем мне разговаривать?

— О чем хочешь. О твоей картине «Композиция номер семь». Или об искусстве вообще.

— Какая картина, какая картина?! — завопил Томас. — О каком искусстве можно говорить рядом с машиной, в которую заложена бомба?! Рядом с машиной, в которую заложена бомба, можно говорить только о бомбе! Но ты же не скажешь, кто ее заложил?

— Не скажу. Потому что не знаю. Знаю, когда ее заложили. Сегодня ночью. А накануне вечером вам позвонил ваш шеф и сказал, что нужно встретить в Пярну старую выдру из Гамбурга, — объяснил Пастухов Розе Марковне.

— Следует ли из этого, что вы прослушивали мой телефон?

— Да.

— Этот звонок и бомба — они связаны между собой?

— Не исключено.

— Прекрасное сегодня утро, — отметила Роза Марковна. — Бодрящее. Она не взорвется?

— Пока вы не сели в машину, нет.

— Что ж, Томас Ребане, разговаривайте. Потому что ваш заслуживающий доверия русский друг к пустым разговорам, как я вижу, не склонен.

— А я склонен, — с иронией покивал Томас. — На мне крупными буквами написано, что я склонен. Ладно. Про искусство я говорить не буду. Скажу про другое. Роза Марковна, я чувствую себя перед вами очень виноватым.

— Чем? Что не последовали моему совету и не убрались из Таллина?

— Я хотел, но люди Янсена меня отловили. Нет, я о другом. Так получилось, что я лишил вас наследства. Но я тогда не врубился, что вы наследница. Вы говорили мне, что Альфонс Ребане ваш отец, но я как-то забыл. И въехал только в Аугсбурге, когда увидел могилу вашей матери. Вот Серж не даст соврать. Подтверди: я вам сказал тогда, что знаю, кому дедуля завещал свою недвижимость. Розе Марковне. Как только увидел надпись на камне «Агния Штейн», так сразу и въехал. Скажи.

— Так и было, — кивнул Пастухов.

— Но было уже поздно, — сокрушенно разведя руками, констатировал Томас. — К тому времени я уже потерял купчие. По пьянке. Да, по-пьянке. Мне неловко об этом говорить, но что было, то было.

— Ничего не понимаю, — проговорила Роза Марковна. — Совершенно ничего. Давайте по порядку. Вы видели в Аугсбурге могилу моей матери?

— Ну да, — подтвердил Томас. — Во время эксгумации дедули.

— Их могилы были рядом?

— А вы не знали?

— Нет. Я надеялась, что это не так. Продолжайте. Про какое наследство вы говорите? Что за недвижимость? Рассказывайте все и не торопитесь. Тем более что мы никуда не спешим.

— Начни с предложения Мюйра, — посоветовал Пастухов.

Стараясь не сбиваться на скороговорку, Томас рассказал, как старый кагэбэшник предложил ему купить бумаги дедули, и обо всем, что за этим последовало, опустив не имеющие к отношения к делу детали. Роза Марковна внимательно слушала, курила, изредка машинально поправляла седые волосы, обрамлявшие ее хмурое лицо. Не без некоторого смущения Томас объяснил, что вся недвижимость тянула на сумму от тридцати до пятидесяти миллионов долларов или даже до ста в зависимости от рыночной конъюнктуры, но тут же оговорился, что чистыми можно было бы получить, как объяснил ему один опытный в таких делах человек, не больше трех лимонов.

— Что представляет собой эта недвижимость? — спросила Роза Марковна, обращаясь почему-то к Пастухову.

— Земля, — коротко ответил тот. — На ней стоят целые микрорайоны с русскоязычным населением.

— Пресвятая Дева Мария! — будто бы даже ахнула Роза Марковна. — А я все никак не могла понять, зачем им понадобился внук этого фашиста и фарс с торжественными похоронами. Но это же…

Не договорив, она вопросительно взглянула на Сержа.

— Да, — сказал он. — Они хотят создать ситуацию гражданской войны.

— Вот, значит, для чего все это. Я чувствовала, что от этой затеи дурно пахнет. Я ошиблась. От нее не дурно пахнет. От нее смердит.

— О чем это вы говорите? — вмешался Томас. — Никак не въезжаю. Какая гражданская война? При чем тут гражданская война?

— Помолчи, — сказал Пастухов.

— И не подумаю! — заявил Томас. — Я что, пешка?

— Да, пешка.

— Ладно, пешка. Пусть пешка. Но и пешка должна знать, в какую игру она попала!

— Вы попали в плохую игру, друг мой, — ответила Роза Марковна. — Я вам сразу это сказала. Но я не знала, насколько она плохая. Цель? — обратилась она к Сержу.

— Оказаться в НАТО. Без очереди.

— Это реально?

— Они на это рассчитывают. Но финал может быть другим.

— Оккупация?

— Это будет называться не так. Это будет называться: введение российских миротворческих сил для защиты русскоязычного населения.

— Ничему не учит история. Никого! Ничему!

— Не будет ли кто-нибудь любезен объяснить мне, что происходит? — вопросил Томас высоким от негодования голосом. — Я здесь, как мне кажется, не совсем сбоку припеку. Полагаю, и от меня кое-что зависит. Хотелось бы понять. Возможно, мое любопытство покажется кое-кому праздным, — саркастически добавил он. — Но мне самому оно не кажется праздным.

— Ничего, друг мой, от вас, к сожалению, не зависит. Совершенно ничего, — проговорила Роза Марковна. — Поэтому продолжайте свою сагу.

Без всякого вдохновения, потеряв к собственному рассказу интерес, Томас скупыми штрихами обрисовал свою дискуссию с пикетчиками возле гостиницы «Виру», и заключил:

— Вот и все. Конечно, я должен был сразу отдать вам эти бумаги. Но…

— Томас Ребане! — сказала Роза Марковна. — Неужели вы думаете, что я прикоснулась бы к этим бумагам?

Она надолго задумалась, а потом совершенно неожиданно для Томаса засмеялась, помолодев лицом.

— Прелестно! Просто прелестно! Знаете, Томас, вы мне сразу чем-то понравились. Но только теперь я поняла чем. Своим существованием вы разнообразите жизнь.

— Значит, вы на меня не сердитесь? — обрадовался он.

— За что мне на вас сердиться?

— За то, что я потерял купчие.

— Голубчик вы мой! Это лучшее, что вы могли сделать! Я смотрю, вас не развеселила эта история? — став серьезной, обратилась она к Пастухову.

— Я ее знаю.

— Думаете, этим не кончится?

— Это было бы слишком просто.

— Про какое завещание упомянул в своем увлекательном рассказе наш общий друг? — спросила Роза Марковна, почему-то назвав Томаса в третьем лице и тем самым как бы вычленив его из общего разговора.

— Завещание Альфонса Ребане, — ответил Пастухов. — Все свое имущество он завещал вам.

— Я видел это завещание, — поспешил сообщить Томас, которому почему-то не понравилась перспектива присутствовать при разговоре в третьем лице. — Ксерокопию. Но ваше имя в ней было замазано фломастером. Так, что его нельзя прочитать.

— Его можно прочитать, — возразил Сергей. — Его прочитали. В нем действительно стоит ваше имя. Продолжайте разговаривать. Да говори же, черт бы тебя! — прикрикнул он на Томаса.

— Зачем? — с недоумением спросил Томас, но тут увидел, как по тротуару с той стороны, где остановился черный «мерседес», к ним приближается Краб. Его плоская красная лысина сверкала на солнце, во рту торчала сигара. На широкие квадратные плечи был наброшено длинное черное пальто, которое напоминало на нем кавказскую бурку.

— Так вот я и думаю, а не впарить ли этой даме из Гамбурга мою «Композицию номер семь»? — оживленно заговорил Томас. — Здорово, Краб! Ты похож на Черчилля в гостях у народов Кавказа. Почему ты пешком? «Мерс» сломался? Или для здоровья?

— Роза Марковна! — сурово проговорил Краб, даже не взглянув на Томаса. — Что за дела? Вы должны ехать в Пярну, а вы тут сидите и лялякаете с молодыми людьми!

— Стас Анвельт, почему это вы разговариваете со мной таким тоном? — осадила его Роза Марковна. — Я вам что, девочка на побегушках?

— Но эту выдру нужно обязательно встретить!

— Разве вы не послали менеджера?

— Послал. Но нужен уровень. Она наш самый серьезный партнер!

— Если вам нужен уровень, встречайте сами. На высшем уровне.

— Но я не говорю по-немецки!

— Наймите переводчика, — посоветовала Роза Марковна и повернулась к Томасу. — Продолжайте. Вы начали про картину.

— Роза Марковна! Я вас не понимаю!

— Отойдите, пожалуйста, с вашей вонючей сигарой. Закончу разговор и поеду. Теплоход прибывает в половине одиннадцатого. Успею.

Краб возмущенно пожал квадратными плечами и отошел к синему «фиату», раздраженно запыхтел сигарой.

— Долго еще? — негромко спросила Роза Марковна.

— Еще некоторое время, — так же негромко ответил Пастухов, внимательно глядя на Краба. Томас тоже посмотрел в его сторону и отметил, что Краб, похоже, о бомбе не знает, иначе хрен бы он стоял рядом с «фиатом».

— Так это она купила у вас «Композицию номер шесть»? — продолжила разговор Роза Марковна.

— Ну да, — кивнул Томас.

— Знаете, что написал об этой картине известный немецкий искусствовед доктор Фишер в журнале «Дойче арт»? — обратилась она к Сергею. — Томас, процитируйте. Я дословно не помню, а вы должны помнить.

— Да ладно вам издеваться, — засмущался Томас.

— Ну-ну, не стесняйтесь. Доктор Фишер — один из самых тонких и авторитетных ценителей авангарда. Если ваша картина привлекла его внимания — это дорогого стоит.

— Ну, он написал так: «„Композиция номер шесть“ молодого эстонского художника Томаса Ребане — это похмелье красок, обнаженный примитивизм, вызывающий, наглый, исполненный такого равнодушия и даже отвращения к зрителю, что картина невольно обращает на себя внимание». Не знаю, почему он так написал. Ничего такого я не имел в виду. Если честно сказать, я вообще ничего не имел в виду. Так получилось само собой. Последнее время я все чаще думаю, что структуралисты правы, — добавил Томас. — Художник не творит искусство. Искусство творит само себя, а художника использует как инструмент. Ну, вроде кисточки.

— Замечательно, правда? — спросила Роза Марковна.

— Класс, — согласился Серж.

К Крабу быстро подошел начальник его охраны Лембит Сымер и сердито заговорил, показывая на часы. Краб раздраженно пожал плечами и ткнул сигарой в сторону Розы Марковны. Сымер хмуро оглянулся на скамейку, начал что-то резко говорить Крабу. Но тут послышались веселые голоса, и с той же стороны, откуда появились Краб и Сымер, вывалились Артист и Муха, запыхавшиеся от быстрой ходьбы.

— Роза Марковна, делайте, пожалуйста, то, что я скажу. И ни о чем не спрашивайте, — приказал Пастухов и обрушился на ребят: — Вы где шляетесь? Мы вас уже полчаса ждем!

— Извини, задержались, — покаялся Муха. — Ну, задержались. С тобой не бывает? Пока то да се.

— Познакомьтесь, Роза Марковна, это мои друзья, — представил их Пастухов. — Олег Мухин. Семен Злотников.

— Они тоже заслуживают доверия? — не без иронии поинтересовалась она.

— Больше, чем я. Особенно Семен.

— Здравствуйте, молодые люди. Рада с вами познакомиться. Доброе утро, Олег Мухин. Доброе утро, Семен Злотников. Я так и думала, что в этой истории без еврея не обошлось.

— Вы можете назвать какую-нибудь историю, в которой обошлось без еврея? — спросил Артист.

— Могу. Высадка человека на Луну.

— Верно, туда мы еще не добрались, — признал Артист. — Но руку к этому приложили.

— Разве ты еврей? — удивился Томас.

— Вот это я называю настоящим интернационализмом, — одобрил Артист. — Когда человека не интересует национальность. Я русский еврей.

— А что, я хорошо отношусь к евреям, — сказал Томас. — У меня много друзей евреев.

— А вот в этом уже есть зерно расизма, — укорил Артист.

— Роза Марковна, прошу извинить, — вмешался в разговор Краб. — Я поеду с вами. У Лембита срочные дела. Надеюсь, не возражаете? Бензин за мой счет.

— А куда же вы сядете? — удивился Пастухов. — Роза Марковна обещала свозить нас в Пярну. Нас трое и она. Получается, четверо. А машина маленькая, вы не влезете. Роза Марковна, как же так?

— Все в порядке, — сказала она. — Не могу, Анвельт. Извините, но я привыкла выполнять свои обещания. Придется вам взять такси.

Краб круто повернулся, о чем-то коротко переговорил с Сымером, и оба направились к «мерседесу».

— Быстро садимся, — скомандовал Пастухов. — Роза Марковна, открывайте машину.

— А она не взорвется?

— Сейчас уже нет. Я сяду за руль. Не возражайте. Томас, сейчас мы уедем. За нами пойдет «мерс». Садись в «мазератти» и двигай следом. Только не сразу. Отпусти его и держись подальше. Не ближе километра. Понял? Потом заберешь нас.

— Когда? — спросил Томас.

— Думаю, что поймешь.

— Все это имеет отношение к тому, о чем мы говорили? — поинтересовалась Роза Марковна, отпирая дверь «фиата».

— Да.

«Фиат» вырулил со стоянки и рванул по шоссе. Томас завел движок и приготовился ждать. Не прошло и двух минут, как вслед на «фиатом» пронесся черный «мерс». Томас успел заметить, что за рулем Сымер, а Краб почему-то сидит рядом, а не на заднем сиденье. Он отпустил «мерс» метров на сто и дал по газам.

На Пярнуском шоссе было уже довольно много машин, но утренний пик еще не наступил. Томас маневрировал, стараясь не упускать «мерс» из виду, чувствуя наслаждение от того, как чутко реагирует тачка на каждое его движение. Но настоящий кайф он словил, когда город остался позади. «Фиат» шел под сто сорок. За ним в полукилометре держался «мерс». Томас то отпускал его, то жал на педаль газа так, что его прижимало к спинке сиденья, а стрелка спидометра выскакивала на сто восемьдесят.

Встречный ветер обтекал лобовое стекло, шевелил волосы на затылке. Мелькали черные стволы деревьев, которыми было обсажено шоссе, за ними разворачивались пустые поля. Поселки и хутора то подступали к дороге, то отбегали вдаль. Из машин, проносившихся навстречу со скоростью снаряда, завистливо смотрели водители. И было чему позавидовать. Открытая красная «мазератти» со спортивными обводами летела, как песня. Для полного кайфа не хватало лишь музыки. И Томас нашел музыку. На случайно попавшейся под руку кассете оказалось как раз то, что нужно — пинкфлойдовская «Стена». В мощных колонках были слышны каждая щеточка, каждый аккорд.

Вот это тачка.

Вот это жизнь.

Вот это кайф.

И зачем люди ширяются? Зачем пьют?

Томасу не удалось дослушать знаменитую композицию старых перцев. В тот момент, когда в колонках зарокотало самое кайфовое «та-та-та-та-та», идущему впереди «мерсу» будто дали снизу под зад, и там, где на солнце только что сверкали черные полированные плоскости, вдруг вспыхнул огненный шар в черном обводе, как тюльпан «веселая вдова». Звук взрыва вписался в грохот ударных, и Томас даже не сразу сообразил, что нужно тормозить, чтобы не угодить под дождь горящих ошметков, медленно оседающих на влажный асфальт.

Однако!

Томас ожидал, что «фиат» остановится, но он уходил вперед как ни в чем не бывало. По встречной полосе, непрерывно сигналя, Томас обогнул место взрыва, на скорости под двести обошел «фиат» и прижался к обочине.

— Там! Там! — закричал он, когда «фиат» тормознул рядом.

— Что там? — удивленно спросил Пастухов, выходя из машины.

— «Мерс»! В клочья! Вы что, не видели?

Пастухов оглянулся. Вслед за ним из «фиата» вылезли Артист и Муха, а Роза Марковна повернулась всем своим грузным телом с переднего сиденья.

— И в самом деле, — сказал Артист, всматриваясь в далекое черное пятно на шоссе, окутанное сизым дымом, сквозь который пробивались огоньки пламени. — Нужно посмотреть. Может, им нужна наша помощь?

— Сомневаюсь, — заметила Роза Марковна. — Думаю, что никакая помощь им уже не нужна. Я как-то и верила, и не верила вашим словам. Теперь верю. Похоже, вы и в самом деле люди, заслуживающие доверия. Вы объясните мне, что все это значит?

— Обязательно, — пообещал Пастухов. — Но не сейчас. Поезжайте, — сказал он Артисту и Мухе. — Я отвезу Розу Марковну. Что делать, знаете.

— Знаем, — кивнул Артист.

«Фиат» продолжил свой путь к Пярну. Артист сел за руль, развернул «мазератти» и погнал к Таллину. Возле гаревого пятна он даже не притормозил.

— Серж сказал, что заминирован «фиат», — озадаченно проговорил Томас. — А почему же рванул «мерс»?

— Видишь ли, Фитиль, мы с Артистом прогуливались однажды ночью возле дома Розы Марковны и случайно увидели, как какие-то люди открыли «фиат», — объяснил Муха, обернувшись к Томасу с переднего сиденья. — Какие-то совершенно незнакомые нам люди. Может, они думали, что это их машина. Перепутали. Бывает. А потом поняли, что ошиблись, и удалились.

— Они что-нибудь украли?

— Наоборот. Они кое-что забыли в салоне. Под водительским сиденьем. Такую маленькую коробочку. Граммов на двести. С радиовзрывателем. Ну, мы с Артистом подумали, что это нехорошо. И решили вернуть коробочку. Только не знали кому. А как узнать?

— Не болтай, — недовольно сказал Артист.

— Ну почему? — возразил Муха. — Фитиль — наш человек. Он во всех делах по самое никуда. Так вот. Как узнать, чья эта коробочка? Только методом неспешного наблюдения. Кто проявит интерес к «фиату», того и коробочка. Логично?

— Краб ничего не знал, — сказал Томас. — Он стоял рядом с «фиатом».

— Верно. Зато знал наш старый знакомый Лембит Сымер. И мы вернули коробочку в его «мерс». Но ему не сказали. Хотели сказать, но ты же видел, какой он был весь из себя неприветливый. С таким и говорить не хочется. О чем говорить с таким человеком?

— И что?

— Я думаю, он нажал кнопочку на своем пульте. По рассеянности. А что дальше? Дальше уже ничего.

— Погоди, Муха, — перебил Томас. — Но Краб же хотел ехать с Розой Марковной!

— Да, это было для нас некоторой неожиданностью. Мы не сразу поняли, в чем тут фишка. Потом поняли. Сымер рассчитывал, что в «фиате» будут Краб, Роза Марковна и коробочка. А оказалось, что в «фиате» только Роза Марковна, а все остальное в «мерсе». Было. Да, было. Все остальное было в «мерсе». Это точней.

— Выходит, вы таскали с собой эту коробочку все утро? — ужаснулся Томас. — А если бы она рванула?

— В твоих словах, Фитиль, я слышу восхищение нашим мужеством, — констатировал Муха. — И это, доложу я тебя, приятно. Любая похвала приятна. А незаслуженная особенно. Это все равно что не заработать стольничек, а найти. Нет, Фитиль, она не могла рвануть. Потому что при нас случайно оказался некий прибор, который называется широкополосный подавитель радиосигналов.

И пока коробочка была у нас, Сымер мог нажимать кнопочку до морковкина заговенья. А когда она оказалась в «мерсе», не следовало ему нажимать кнопочку. Но он нажал.

— Значит, они хотели убить Краба, а заодно Розу Марковну, — заключил Томас.

— Они хотели убить Розу Марковну, а заодно Краба, — уточнил Муха.

— Они — кто?

— Хороший вопрос. По делу. Кто стоит за Сымером? Вот об этом мы сейчас и думаем. У Сымера, к сожалению, уже не спросишь.

— Чего тут думать-то? — удивился Томас. — За Сымером стоит Янсен.

Артист дал по тормозам так, что Муха едва не влетел в лобовое стекло.

— Жопа! — заорал он. — Кто же так тормозит?!

Артист свел машину на обочину и заглушил двигатель.

— Повтори, — повернувшись к Томасу, приказал он.

— Что повторить? — не понял Томас.

— То, что сейчас сказал.

— Я ничего не сказал. Что я сказал?

— Ты сказал, что за Сымером стоит Янсен.

— Ну да, — подтвердил Томас. — А что? Мне об этом сказала Рита. Во всех фирмах, которые контролируют национал-патриоты, есть люди Янсена. Сымер — человек Янсена. Так она сказала.

— Откуда она это знает?

— Понятия не имею. Она же работала в «Ээсти курьер», крутилась в тех кругах. Или сказал отец. Спросите у нее.

Артист потянулся к мобильнику, закрепленному на торпеде, и натыкал номер.

— Пастух, срочно возвращайся, — бросил он. — Мы узнали, откуда ноги растут.

— Точно? — спросил Серж.

— Похоже на то.

— Понял. Пристрою Розу Марковну и сразу вернусь.

— А ты говорил — не болтай! — укорил Муха Артиста, когда тот вырулил на шоссе и влился в поток машин, который становился все плотнее по мере приближения к городу. — Поговорить с хорошим человеком всегда приятно. А иногда и полезно. Каждый человек что-то знает. Хотя и не всегда знает, что знает.

— Я чего-то не понял, — сказал Томас. — Куда Серж хочет пристроить Розу Марковну? Она же должна встретить даму из Гамбурга.

— Без нее встретят. А пристроит он ее в какой-нибудь небольшой мотель, где не просят показать документы. Где достаточно показать бабки.

— Зачем?

— Фитиль! Ты меня уже слегка достал своими вопросами! Зачем. А сам не понимаешь?

— Теперь понимаю. Да, понимаю. Потому что ее хотели убить. Думаете, сделают еще попытку?

Ни Муха, ни Артист не ответили.

— Еще только один вопрос, — сказал Томас. — Обещаю, последний. Почему ее хотели убить?

— Почему? — переспросил Муха. — А ты подумай. Сказать?

Томас знал, что он сейчас услышит. Он услышит то, что ввергнет его из этого весеннего яркого дня в ночь, в мрак, в ад. Обрушит на него все, что он всеми силами старался забыть. Вернет ему то, что он вдруг понял, когда увидел на пороге спальни помертвевшую Риту Лоо.

Когда он понял, что почти все, что говорила Рита этой ночью, было правдой.

— Сказать? — повторил Муха.

Томас неохотно кивнул:

— Ну, скажи.

И Муха сказал:

— Потому что купчие твоего дедули нашлись.

Правдой было не почти все. Правдой было все.

Все.

Все.

Все!

Томас выключился из жизни. Устроившись на заднем сиденье «мазератти» и погрузившись в свои мысли, он безучастно смотрел на многолюдный весенний Таллин, по которому Артист и Муха разъезжали по каким-то своим делам. Что это за дела, они Томасу не говорили, а он не спрашивал.

Сначала заехали в большой магазин спорттоваров, вынесли оттуда и загрузили в багажник три комплекта снаряжения для подводного плавания, о чем Томас догадался по желтым баллонам. Потом в какой-то мастерской заряжали баллоны сжатым воздухом. Потом поехали в порт и довольно долго стояли возле причала с прогулочными катерами. Как выяснилось, ждали небольшую моторную яхту «Сириус», приписанную, судя по надписи на борту, к Кронштадту. Когда яхта пришла, перегрузили на нее баллоны и гидрокостюмы и вернулись в гостиницу. Здесь их с нетерпением ждали Сергей Пастухов и дядя Костя. Они ненадолго ушли в комнату за музыкальным салоном, потом Серж вышел и попросил Томаса сказать Рите, что они хотят ее кое о чем спросить.

Рита сидела в своей спальне перед трюмо. Она была в белом полотняном костюмчике с мини-юбочкой, в белых туфельках на высокой шпильке. На точеном личике с неброским макияжем ослепительно зеленели глаза. Она порывисто встала, приникла к Томасу всем телом, сказала по-русски и так же, как ночью, неправильно:

— Я соскучился.

И Томасу почему-то стало ее так жалко, что пришлось высморкаться.

Из комнаты охраны Рита вышла минут через двадцать. Молча прошла в прихожую, взяла из стенного шкафа пальто. Предупредила:

— Мне нужно увидеть отца. Может быть, немного задержусь. Не беспокойся.

— Только ты, это самое, сама понимаешь, — попросил Томас.

— Все в порядке, — сказала она. — Я тебя люблю. Я все время тебя хочу. Ты чудо.

Томас посмотрел на закрывшуюся за ней дверь и снова высморкался.

Пообедали в номере. Ребята нервничали, посматривали на телефон. В кармане Сергея пиликнул мобильник. Он почему-то не стал говорить в гостиной, вышел в комнату охраны. Вернувшись, приказал:

— Подъем. Томас, останешься с дядей Костей. Нас не будет всю ночь. Один никуда не ходи. А еще лучше сиди в номере.

Они исчезли в своей комнате, в гостиной так и не появились, из чего Томас заключил, что они воспользовались грузовым лифтом и служебным ходом.

После обеда Томас улегся на кровать в своей спальне. Но потом перебрался в спальню Риты. Здесь было как-то уютней. И все напоминало о ней.

О том, что Рита может вмазаться, Томас не беспокоился. Почему-то был уверен: не вмажется. Беспокоило его совсем другое.

Чем больше он думал о событиях последних дней, тем явственней очищались они от шелухи, проступала их сущность, как проступил белый череп генерала Мюйра, освобожденный от внешней оболочки его котом по имени Карл Вольдемар Пятый. И уже совсем по-другому вспоминались Томасу поразившие его силой своей ненависти проклятья, которые Мюйр с крутой лестницы своей спальни посылал Альфонсу Ребане.

Покушение на Розу Марковну словно бы дало Томасу ключ для расшифровки заключенного в проклятьях генерала Мюйра смысла. И с чувством, похожим на панику, он вдруг понял, что это были не проклятья.

Это были пророчества.

«Ты убил моего отца. Ты убил свою жену. Ты убил неродившихся детей своей дочери. А теперь ты убьешь ее. Ты убьешь свою дочь, проклятый ублюдок! Это сделаешь ты, ты!»

И вот, Агния Штейн застрелилась, а Роза Марковна только чудом не взорвалась.

«Ты убил всех солдат и офицеров, с которыми ты воевал. Ты убил всех „лесных братьев“».

Это было не очень понятно, но факт оставался фактом. Эстонскую дивизию расстреляли? Расстреляли. «Лесных братьев» уничтожили? Уничтожили.

«Ты убивал всех, с кем пересекались твои пути».

Генерал Мюйр. Труп. Ну, допустим, с ним пути дедули пересекались. А как вписывается в эту схему Краб?

А очень просто, понял Томас. Наследство. Краб попытался наложить на него лапу — труп. Сымер сунулся — труп. Да ведь и Розу Марковну пытались убить только потому, что она наследница своего отца и могла отказаться от накупленной им земли в пользу России!

Следующая мысль, выдернутая из сознания предыдущими, как щука крючком перемета, заставила Томаса вскочить с кровати и заходить по спальне.

А сам он? Он же и сам в некотором роде наследник!

Так вот почему Мюйр сказал: «Ты убьешь даже своего несуразного внука!»

А Рита сказала: «Потом я стану вдовой». И еще она сказала про ребят: «Вот они тебя и убьют. И это будет — рука Москвы. А потом уберут их».

И все это только из-за того, что эти проклятые купчие нашлись?!

А что напророчила себе сама Рита? «Но я недолго буду самой богатой вдовой Эстонии. Потому что я вмажусь и меня вернут в клинику доктора Феллера. Теперь уже навсегда».

Но даже это еще не все. Даже это!

Томас вышел в гостиную, где в кресле перед телевизором расположился дядя Костя. Дверь из гостиной в музыкальный салон была открыта. Была почему-то открыта и дверь, которая вела из салона в комнату охраны. Томас закурил и начал прикидывать, как бы ему половчей задать самый главный вопрос, который сейчас его волновал.

— О чем задумался? — очень кстати спросил дядя Костя.

— Да так, о жизни, — ответил Томас. — Скажите, я не совсем разобрался в одном деле. Серж что-то говорил про ситуацию гражданской войны. Что она может возникнуть у нас в Эстонии.

Дядя Костя выключил телевизор и спросил:

— Он говорил это тебе?

— Нет. Розе Марковне, — объяснил Томас. — При мне. И я так понял, что гражданская война может возникнуть из-за недвижимости дедули. Это возможно?

— В жизни все возможно. Даже то, что кажется невозможным.

— Ладно, спрошу по-другому. Это вероятно?

— В жизни все вероятно. Даже самое невероятное.

— А вы могли бы сказать мне это как-нибудь попроще?

— Ты ждешь, чтобы я тебя утешил? — спросил дядя Костя. — Или чтобы сказал правду?

— Чтобы утешили, — честно ответил Томас.

— Мне нечем тебя утешить.

Что ж, это был ответ. Похоже, на ответ более ясный этот человек был не способен.

— Какая у вас профессия, дядя Костя? — поинтересовался Томас.

— Да как тебе сказать? Профессия у меня не особо престижная, но нужная во все времена.

— Какая?

— Ассенизатор.

— Да, — подумав, согласился Томас. — Эта профессия нужна во все времена.

— Вот-вот, — покивал дядя Костя. — А в нынешние особенно. Потому что, как объяснил мне однажды один молодой кандидат наук, специалист по Продовольственной программе: еды стало меньше, но говна больше. Почему тебя заинтересовала моя профессия?

— Вы очень хорошо умеете не отвечать на вопросы.

Даже на этот вопрос не ответили. Никакой вы не ассенизатор. Вы полковник. В Чечне вы были начальником контрразведки. Рита про вас рассказывала.

— Секунду, — прервал его дядя Костя и прислушался.

Из комнаты охраны через музыкальный салон донеслась телефонная трель. Дядя Костя живо поднялся и побежал на звонок. Когда он вернулся, лицо у него было напряженным, жестким. И голос тоже звучал жестко и словно бы неприязненно.

— Ты прав, — сказал он. — В Чечне я был начальником контрразведки. Сейчас я генерал-майор. А теперь позвони господину Янсену и передай, что его хочет видеть начальник оперативного отдела Управления по планированию специальных мероприятий генерал-майор Голубков.

— Что это за управление? — спросил Томас.

— Он знает.

— Говорить по-русски?

— Можешь по-эстонски.

Янсен знал, что это за управление. И, как понял Томас, знал, кто такой генерал-майор Голубков. Он приказал передать генерал-майору Голубкову, что приедет в гостиницу через час.

— А теперь закройся в спальне и не высовывайся, — распорядился дядя Костя. — Ни под каким видом. А будет еще лучше, если я тебя запру. Не обижайся, так нужно.

— Нужно так нужно, — согласился Томас. — Я понял, почему вы назвали себя ассенизатором. Вы здесь, чтобы немножко очистить Эстонию от говна?

— Это не мое дело, — сухо возразил дядя Костя. — Мне работы и в России хватает. Очистить Эстонию от говна могут только сами эстонцы.

И он действительно запер Томаса в белой спальне, где все напоминало ему о Рите Лоо.

За окном спальни набухал кровавый закат.

Генерал Мюйр.

Стас Анвельт по прозвищу Краб.

Лембит Сымер.

Ненадолго избежавшая этой участи Роза Марковна.

Кто следующий?

Он следующий.

Потом Сергей Пастухов.

Муха.

Артист.

И так далее.

В этом «и так далее» и была самая большая жуть.

«Мне нечем тебя утешить».

Гражданская война. Твою мать. А если сказать просто — бойня. Когда трупы, это всегда бойня, как это ни называй. Снова трупы. Опять трупы. Выползающая из-за горизонта, оттуда, где чадят газовые камеры и крематории Освенцимов, бесконечная колонна изможденных, как скелеты, трупов. Прервалась ненадолго, иссякла. И вот снова начинает стекаться в поток, как стекаются в бешеное вешнее половодье слабые весенние ручейки.

И только один человек мог все это остановить. Только один.

Этим человеком был он. Он, Томас Ребане. Только он.

И у него был только один способ это остановить.

«Господи милосердный! — взмолился Томас. — Господи всемилостивейший и всемогущий! Да за что же ты взвалил на меня эту ношу?!»

И ответил ему Господь:

«Томас Ребане! А кто это совсем недавно говорил, что он принимает на свои плечи крест и просил дать ему сил, чтобы донести его до конца? Или ты решил, что крест — это вроде плаката рядового члена Политбюро, который можно нести до конца демонстрации, а можно и бросить?»

«Ну, говорил, было дело, — признал Томас. — Но откуда я знал, что этот крест такой тяжелый?»

«Хочешь другой?»

«А есть?»

«Есть, Томас Ребане. У меня много крестов, на всех хватит. Есть крест, который вознес на Голгофу Сын Мой. Он тебе не по силам».

«Это верно, — согласился Томас. — Он никому не по силам. Только Твоему Сыну».

«Есть крест, какой нес польский учитель Януш Корчак. Он вошел в душегубку Треблинки со своими учениками, чтобы они не боялись. Хочешь такой?»

«Не потяну, Господи. Нет, не потяну. Я трезво оцениваю свои силы».

«Есть крест, который несет Симон Везенталь, охотник за нацистскими преступниками. Имя его под запретом в Эстонии».

«Боюсь, Господи, что и этот крест не по мне».

«Ну, тогда я не знаю. Какой же крест тебе дать?»

«Самый маленький», — попросил Томас.

«Томас Ребане! — строго сказал Он. — Но ведь это и есть твой крест!»

А потом Он сказал:

«Можешь бросить. Не ты первый, не ты последний».

«Да нет уж, — сказал Томас. — Ладно, как-нибудь дотащу. Только Ты мне немножко помоги. Договорились?»

Из холла донесся звонок, послышались мужские голоса. Говорил дядя Костя. Второй голос был голос доктора Гамберга. Стукнула массивная входная дверь, потом двустворчатая дверь гостиной. Голоса стихли.

Томас нажал ручку спальни. Дверь была заперта. Но была не заперта дверь в ванную. И та, что из ванной вела в холл. Она тоже была не заперта. Дядя Костя не успел вникнуть в архитектурный ребус министерских апартаментов гостиницы «Виру».

Томас осторожно выглянул, а потом вышел в холл. Стараясь не шуметь, извлек из стенного шкафа темный просторный плащ и очень бережно, сморщившись от старания, открыл и потом тихо закрыл за собой тяжелую входную дверь. Язычок замка щелкнул, как выстрел. Томас замер. Но в номере выстрела не услышали. Он облегченно вздохнул.

В коридоре никого не было. Томас двинулся к грузовому лифту, но тут вспомнил, что не сделал одного важного дела. Он спустился в холл гостиницы, взял у портье листок бумаги и фирменный конверт. На конверте написал: «Госпоже Рите Лоо». Вложил в конверт ключ от ячейки гостиничного сейфа, где оставил черный кейс с бабками, которые выдоил у Краба, мир праху его, развеянному вдоль Пярнуского шоссе.

На листке написал:

«Это тебе. На год хватит. Больше у меня нет ничего. Я тебя люблю. Томас».

Величественный, как адмирал, швейцар пожелал господину Ребане доброго вечера и приятных развлечений и предупредительно открыл перед ним дубовую дверь. Томас вознаградил его горстью дойчемарок, завалявшихся в кармане еще с поездки в Аугсбург, и подумал, что сейчас его популярность ему ни к чему. Он надел плащ, поднял воротник и бочком, по стеночке, выскользнул в темноту задворок из праздничных огней фасада гостиницы. Из-за угла выглянул и понял, что успел вовремя. К подъезду подкатил черный джип «Мицубиси Монтеро». С водительского сиденья выпрыгнул прапор, помощник Янсена, и поспешно открыл заднюю дверь.

Появился Юрген Янсен в черном кожаном реглане с поднятым воротником, приказал прапору, судя по жесту, ждать и скрылся в гостинице.

Главное было сделано. Теперь можно не спешить. Куда спешить? Некуда. У него осталось только одно дело. И в запасе была целая ночь.

Томас пешком дошел до своего дома, стащил с белого «жигуленка» «ВАЗ-2102» прорезиненный тент и сунул его в багажник. Двигатель завелся, бензина в баке было литров десять. Хватит. Томас не собирался ехать далеко. Он собирался ехать недалеко.

Какое-то ощущение незаконченности заставило его подняться в квартиру. Студия встретила его запахом пыли и тишиной. На большом мольберте был укреплен тусклый от пыли холст с его последней, а если говорить честно — всего второй в его жизни картиной, которую он назвал для понта «Композиция номер семь». Томас смахнул полотенцем пыль, но картина от этого ярче не стала. Он скептически оглядел холст, хотел махнуть на него рукой, но то же неясное чувство несделанности того, что сделать можно, остановило его. Он выбрал из ящика тюбик с кармином и выдавил из него краску в то место, которое было самым мертвым.

Красный. Как закат. Так-то лучше.

Потом зеленый. Как глаза Риты Лоо.

Потом белила с охрой. Как ее волосы.

Потом черный.

Томас увлекся. Сначала он писал картину так, как чешутся. Где чешется, там и чесал. В каком месте холста чувствовал зуд недосказанности, туда и лепил краски, размазывал их мастихином, снова лепил. Потом стал писать так, как накладывают целебную мазь на изорванное ранами тело.

Краски кончились. Раны еще болели, но лечить их было уже нечем.

Ну и ладно.

Томас окинул холст критическим взглядом. По крайней мере, хоть на что-то похоже. Он не знал на что, но это уже не имело значения. Остатками кармина добавил к старому названию картины: «Любовь». Получилось: «Композиция номер семь. Любовь». Он не понял, почему ему захотелось так сделать. Так захотелось. Поэтому и написал.

Когда он вышел из дома, была уже ночь. За окнами «жигуленка» проплывали утихающие кварталы. На центральных улицах еще бурлила, переливалась рекламными огнями жизнь, а окраины уже медленно отходили ко сну. На выезде из города Томас тормознул возле палатки и долго рассматривал выставленные на витрине бутылки. Богатый был выбор. Была даже водка «Смирновъ, столовое белое вино номер 21». Раньше он остановился бы на ней без раздумий. Но сейчас «Смирновъ» не годился. Сейчас нужно было что-то попроще. Что-то бесхитростное, как вся его жизнь. Он купил бутылку «Виру валге». Продавщица услужливо предложила стакан. Простой, граненый. Стакан Томасу тоже понравился. Своей бесхитростностью. Он купил и стакан.

На окраине Пирита он свернул к морю. Он хорошо знал эти места. Когда-то здесь был пионерлагерь, в последние годы его превратили в недорогой пансионат. Сейчас пансионат пустовал, не сезон. Тут был небольшой пляжик, окруженный огромными каменными валунами, хороший подъезд к берегу.

Томас подогнал «жигуленка» к солярию. К нему примыкала кладовая, где хранили лежаки и шезлонги. Томас потыкался в запертые двери. Сторожа не было. Он принес из машины монтировку, сковырнул висячий замок кладовки и вытащил из нее деревянный шезлонг с парусиновым полотнищем. Установил шезлонг на берегу, набросил на него захваченный из дома шотландский шерстяной плед, подарок какой-то милой дамы, о которой Томас помнил только то, что она подарила ему этот шотландский шерстяной плед. Выложил из карманов бутылку и стакан, пристроил их на крупном песке рядом с шезлонгом. Потом натаскал сухого плавника, разжег костерчик и наконец погрузился в шезлонг, прикрылся пушистым пледом.

Вот этого ему и не хватало. У ног его шелестели тихие балтийские волны. Лицо его овевал тихий балтийский ветер. Над черным заливом висели блеклые балтийские звезды. Горьковатый дымок костерчика ласкал его ноздри.

Какая-то небольшая яхта очень медленно шла вдоль цепочки береговых огней. Какой-то теплоход, весь в иллюминации, прошел к Таллину. Может быть, это был круизный теплоход. Может быть, на нем был праздник. Томас проводил его доброжелательным взглядом. Пусть люди празднуют. Пусть у них будет праздник.

Ему было очень грустно. Но хорошо. Ему никогда не было так хорошо. Потому что никогда им так безраздельно не владела Любовь. Он любил эту ночь. Он любил эту легкую балтийскую воду, эти мирные огни в далеких домах, всех людей в них. Он любил свою маленькую Эстонию с ее зелеными озерами, как зеленые глаза Риты Лоо, с ее ржаными полями, как волосы Риты Лоо, с ее лебедями над озерами и осенним жнивьем. Он любил и себя за то, что не бросил свой крест и все-таки доволок его до конца демонстрации. Все-таки доволок.

Береговые огни становились все реже. Потом на дальней дуге залива, где были правительственные санатории и самые престижные дачные поселки, возник какой-то огонь. Какой-то очень густой черный дым закрывал и открывал огонь. Маленькая яхта, почти неподвижно лежавшая на воде, пошла к тому месту, где был огонь. На его фоне прорисовался ее силуэт. Томасу он показался знакомым. Может быть, эта яхта была «Сириус». Может быть, люди на ней увидели огонь, решили, что там пожар, и поспешили на помощь.

Томас понял, что нужно закругляться, если он не хочет, чтобы мелкие подробности жизни испортили ему это счастливое состояние мира в нем. Мира в нем и Любви.

Да, Любви.

Он нащупал бутылку, отвернул пробку и набулькал в стакан сто двадцать пять граммчиков. Потом добавил до ста сорока. Не мало и не много. Нормально. Должно хватить.

Мимолетно подумал, увидит ли он райские кущи и ангелов. И еще почему-то подумал, какая на том свете погода и есть ли там погода вообще.

«Может быть, Господи, я делаю что-то не то, — обратился он к Нему. — Но Ты знаешь, почему я делаю это. А если Ты не хочешь в это вникать, будем считать, что я просто решил немножко выпить. Договорились?»

Томас прислушался, ожидая, не будет ли явлен ему какой-нибудь знак.

Молчали небеса. Молчали звезды. Успокаивающе шелестели, гасли в песке легкие балтийские волны.

Томас понял: это и есть знак.

Он быстро выпил, закурил и стал ожидать смерти.

Глава десятая

Погода на том свете была. И довольно приятная. Неяркое солнце висело над тихим, как ртуть, заливом. От деревянного сооружения, до странности похожего на пляжный солярий, на песок падали длинные нечеткие тени опорных столбов и голой решетки навеса. На серых валунах сидели большие белые птицы, до странности похожие на чаек. Иногда они взлетали и оглашали берег жалобными криками. Крики тоже были похожи на крики чаек. А ничего похожего на райские кущи не было.

Перед шезлонгом, в котором, как и накануне ночью, в своей прошлой земной жизни, лежал Томас, закутанный уютным шотландским пледом, стояли два молодых ангела, одна ангелица и один старый ангел с густой рыжей бородой, в резиновых сапогах и в парусиновом плаще. В руках у него была связка ключей на железном кольце. Вероятно, это был архангел. Или, может быть, святой Петер, ключник. Никаких крыльев ни у кого не было.

Один ангел был высокий, русый и немного небритый, очень похожий на Артиста. Второй был маленький, чернявый, с круглым лицом, точь в точь как Муха. У ангелицы были красивые длинные волосы цвета спелой осенней ржи и зеленые глаза, как у Риты Лоо. И черное лайковое пальто с длинным красным шарфом было такое же, как у Риты.

Архангел скупым жестом руки с широкой, как лопата, ладонью указал ангелам и ангелице на Томаса и сказал по-русски, но с характерным акцентом, в котором звонкие «д» и «б» превращались в мягкие «т» и «п», что выдавало его эстонское происхождение:

— Госпота, я натеюсь, что стелал все правильно.

Похожий на Муху ангел извлек из кармана зеленоватую бумажку, до странности похожую на американские доллары, и вложил ее в широкую ладонь архангела как бы в знак того, что тот сделал все правильно. Архангел с достоинством поклонился и удалился, позвякивая ключами.

Ангел, похожий на Артиста, достал мобильный телефон, набрал номер и сказал таким же, как у Артиста, голосом:

— Все в порядке, нашли.

Ангелица присела перед шезлонгом, положила на плечи Томаса руки и спросила голосом Риты Лоо:

— Зачем ты это сделал, Томас Ребане?

Он взял ее руки в свои, поцеловал ее пальцы и сказал:

— Ангел мой. Я тебя люблю.

— Придурок! — жалобно, как чайка, крикнула ангелица и почему-то заплакала.

Томас откинул с себя уютный шотландский плед, поднялся из шезлонга и осмотрелся. Ему нужно было немножко времени, чтобы в своем сознании пройти обратный путь от сегодняшнего утра к прошлой ночи. При этом у него было ощущение, что он двигается спиной назад.

Возле шезлонга в песке стояла бутылка «Виру валге». В бутылке не хватало ста сорока граммов. Ровно столько он вчера и выпил. Но, как уже было совершенно ясно, почему-то не умер. И даже голова не болела. Так бывает, когда хорошо выспишься на свежем воздухе. Он хорошо выспался, потому что проспал, судя по положению солнца над заливом, не меньше восьми часов.

— Значит, доктор Гамберг немножко схалтурил, — заключил Томас, обозначая исходную позицию, от которой уже можно будет идти из вчера в сегодня вперед, передом. — Он сказал, что вколол мне биностин. Он сказал, что если я выпью сто граммов, будут кранты. Я выпил сто сорок граммов. Никаких крантов. Что же он мне вколол?

— Ничего, — ответил Муха. — Пустышку. Плацебо.

— Ты знал?

— Конечно, знал.

— Эх, ангел! — укорил Томас. — И ничего не сказал. Хоть бы намекнул!

— Я не ангел, — как-то довольно нервно, как о чем-то неприятном о себе, сообщил Муха. — Совсем не ангел. Ты даже не представляешь, насколько я не ангел.

— Я об этом и говорю. Ладно, не расстраивайся, я тоже не ангел. Я понимаю, вы не хотели, чтобы я пил. Я и не пил.

— Теперь можешь.

Томас посмотрел на бутылку и покачал головой:

— Да нет, пожалуй. Когда было нельзя, все время хотел. А сейчас почему-то не хочу. Даже странно.

Он продолжил осмотр. В стороне от берега, рядом с его пикапчиком «ВАЗ-2102», стоял белый «линкольн», арендованный национал-патриотами для обслуживания внука национального героя Эстонии. Водитель курил, не отходя от машины, так как понимал, вероятно, что если он отойдет от машины, то тем самым разрушит естественный симбиоз себя и автомобиля и будет выглядеть половинчатым, как ковбой без коня.

— Как вы меня нашли? — спросил Томас.

— Тебя узнал сторож и позвонил в полицию, — объяснил Муха. — Перед этим в полицию звонила Рита. Портье передал ей какое-то письмо от тебя. Она почему-то решила, что с тобой беда. Рано утром, когда мы вернулись, она заставила нас поехать к тебе домой. Она увидела твою картину. Слушай, Фитиль, что ты на ней нарисовал?

— Не знаю, — сказал Томас. — Что нарисовалось, то и нарисовал.

— В другой раз ты все-таки думай, что рисуешь, — почему-то сердито посоветовал Муха.

— А что? — удивился Томас. — Я назвал картину «Любовь».

— Любовь, твою мать! Ты нарисовал не любовь, жопа! Ты нарисовал смерть!

— Да ну? — поразился Томас. — А как ты это понял?

— Я? Я ни хера не понял. Это поняла Рита.

— Надо же, — сказал Томас. — Извини меня, Рита Лоо. Искусство, знаешь ли, это такая хреновина, что никогда не знаешь, что оно тобой нарисует.

— Придурок! — жалобно перебила она. — Придурок!

— Ты мне это уже говорила, — мягко напомнил Томас. — Зачем повторяться? Я же не спорю. Когда мне говорят правильные вещи, я никогда не спорю. Ты говоришь: придурок. А я говорю: полностью с тобой согласен. И я не понимаю, почему нужно плакать.

— О Господи! — сказала она, отвернулась и стала смотреть на залив.

Томас тоже посмотрел на залив. Если уж он вернулся в этот мир, следовало разобраться в происходящем. На дальнем конце береговой дуги что-то чадило и над водой стелился дымок, как от забытого костра.

— Ночью там вроде бы что-то горело, — вспомнил он. — Мне показалось, что там пожар.

— Был, — подтвердил Муха. — Сгорела база отдыха Национально-патриотического союза. Такое несчастье.

— Вся? — испугался Томас.

— Не вся. Примерно половина.

— Но там же держали вашего парня! Он… погиб?

— Нет, Фитиль. Он не погиб. Его держали в котельной. А котельная не сгорела. В ней, правда, взорвался бойлер и подвал залило кипятком. Но он успел выскочить.

— Значит, обошлось без жертв?

— Я бы не сказал, что совсем без жертв. Хотя вряд ли правильно назвать это жертвой. Один человек погиб. Но есть люди, отсутствие которых только украшает жизнь, делает ее живее. И даже, я бы сказал, многолюднее. Он и был таким человеком. Так что можно сказать, что обошлось без жертв.

— А теперь объясни, почему ты это сделал, — вмешался в разговор Артист. — Рите ты объяснил. Теперь объясни нам.

Томас растерянно пожал плечами:

— А что мне оставалось? Кто-то должен был это остановить.

— Что?

— Бойню. Можно называть это как угодно. Гражданская война и все такое. Но это все равно бойня. Купчие дедули нашлись. Без меня они ничего не значат. Если меня нет, то их тоже нет. Вот мне и пришлось. Но оказалось, что все напрасно. Последнее время что-то мне не везет. Что ни сделаю, все не так.

— Напрасно? — не понял Муха. — Что оказалось напрасно?

— Да все. Купчие где-то есть. Я, оказывается, тоже есть. А снова на это дело я уже не решусь. Значит, Он не захотел. Я, наверное, не очень хороший лютеранин. Но против воли Его идти нельзя.

Артист сходил к «линкольну» и вернулся с небольшим серым кейсом.

— Держи, — сказал он. — Это твое.

Томас открыл кейс. В нем лежали папка-скоросшиватель со сценарием фильма «Битва на Векше», созданным вдохновенной фантазией кинорежиссера Марта Кыпса, информационная записка отдела Джи-2 Главного штаба Минобороны Эстонии о герое фильма, штандартенфюрере СС Альфонсе Ребане, сканированный на компьютере его парадный снимок со всеми регалиями, сделанный сразу после вручения ему Рыцарского креста с дубовыми листьями, о чем свидетельствовала впечатанная в угол снимка надпись: «Alfons Rebane. 9.05.45. Murwik-Flensburg».

Но главное, что было в кейсе: три пачки старых гербовых бумаг, перевязанных шпагатом.

Томас поразился:

— Но это же…

— Да, — кивнул Артист. — Это купчие твоего деда. Мы хотели отдать их Розе Марковне.

— Она бы их не взяла.

— Тем более. Теперь это все твое.

— Откуда они у вас?

— Неважно. Важно, что их нет там, где они были еще вчера.

Томас оглянулся на дальний берег залива, где чадило то, что еще вчера было базой отдыха национал-патриотов.

— По-моему, я знаю, где они были. В сейфе Янсена?

— Верно, — сказал Муха. — Там они и были. В этой фразе мне больше всего нравится прошедшее время.

— И он вам их отдал?

— Почему нет? Как попросить.

— И что мне с ними делать?

— А вот это, Фитиль, решать тебе.

— Ну вот, Рита Лоо, я снова самый богатый жених Эстонии, — констатировал Томас. — Ты выйдешь за меня замуж?

— Нет, — сказала она. — Я не хочу быть самой богатой вдовой Эстонии.

— Мне кажется, мы с тобой поладим. Мы сходимся в главном. А в чем главное? В том, что не в бабках счастье. Мне тоже почему-то не хочется, чтобы ты стала самой богатой вдовой Эстонии. И вообще вдовой. Из-за этих бумаг образовалось уже два трупа. Нет, три, если считать и генерала Мюйра. А его можно считать, он приложил к этим бумагам руку. Три трупа. Пожалуй, хватит. Как ты считаешь?

Рита оглянулась на бывшую базу отдыха национал-патриотов и заметила:

— По-моему, уже четыре.

— Шесть, — сказал Артист.

— А кто еще? — встревожился Томас.

— Два солдата из спецподразделения «Эст». Ты их не знаешь. И не узнал бы, даже если бы знал.

— Они имели отношение к бумагам дедули?

— Прямого — нет.

— Но все же имели?

— Все же имели.

— Значит, шесть трупов, — заключил Томас. — Многовато будет. Так недалеко до демографической катастрофы. Нет-нет, с этим делом надо кончать.

Он развязал на пачках шпагат. Взял одну из бумаг. Это была купчая на землю, на которой стояли кварталы таллинского района Вяйке-Ыйсмяэ.

— Граждане Вяйке-Ыйсмяэ, я возвращаю вам вашу землю, — возвестил Томас и чиркнул зажигалкой. Пламя мгновенно охватило сухую, как порох, бумагу. — Живите на ней мирно и любите друг друга. Иначе я на вас обижусь.

Следующая купчая была на землю, на которой стоял таллинский телецентр.

— Господа телевизионные журналисты, объективно освещайте действительность, — дал им строгий наказ Томас. — Не приукрашивайте ее, но и не очерняйте. Употребляйте свободу слова на пользу эстонскому обществу, а во вред ему не употребляйте.

Он бросил горящий листок на кострище и выудил из пачки следующую бумагу.

— А это у нас что? Это у нас земля, на которой стоит загородный дом президента. Господин Леннарт Мери! Помните, что вы президент всех граждан Эстонии независимо от их национальности. Если всем будет хорошо, то и Эстонии будет хорошо. А если одним будет хорошо, а другим плохо, то в конце концов всем будет плохо. Извините, что говорю вам такие очевидные вещи, но иногда нужно о них напоминать. Чтобы не забывались.

Томас свалил все бумаги на кострище и поджег кучу с четырех сторон. Потом достал сигарету и прикурил от огня.

— Меня надо занести в Книгу рекордов Гиннеса, — сообщил он. — Еще ни один человек в мире не прикуривал от костра, в котором горят тридцать или пятьдесят миллионов долларов. Или даже сто в зависимости от конъюнктуры.

— Фитиль, я тебя уважаю, — торжественно произнес Муха.

— А это я уже понял. Ты назвал меня словом «жопа». Этим словом ты называешь только своих друзей. Мне приятно, что ты считаешь меня своим другом. Если я, конечно, не ошибаюсь.

— Фитиль, ты не ошибаешься, — заверил Муха и обратился к Рите. — Рита Лоо! В Чечне всем нам повезло. Нам повезло, что мы не попали в прицел твоего «Винтореза». Тебе повезло, что ты не попалась нам. Ладно. Проехали. Но если эта жопа будет из-за тебя плакать, я на тебя очень обижусь!

— Пока из-за него плачу я, — ответила Рита. Она подгребла разлетевшиеся бумаги в огонь и со вздохом сказала: — Даже не верится. Наконец-то кончился этот кошмар.

— Еще не кончился, — возразил Артист. — И неизвестно, чем кончится. Пора ехать. Рита, отгони в город тачку Томаса. Пастух ждет тебя в гостинице. Нам понадобится твоя помощь. Он скажет, что делать. А мы проскочим за Розой Марковной.

— Я сам отгоню, — запротестовал Томас. — Вы поезжайте, а мы с Ритой поедем на моем «жигуле». Рита Лоо, я по тебе соскучился.

— Ты придурок, — сказала она. — Но я тоже по тебе соскучилась.

— Скажи не так, — попросил он. — Скажи так, как ты сказала вчера.

— Томас Ребане, я по тебе соскучился, — сказала она.

— Извините, что вмешиваюсь в вашу личную жизнь, но с ней придется погодить, — заявил Артист. — Томас, поедешь с нами. Покажешь дорогу. Мотель «Линда» в Марьямаа. Знаешь, где это?

— Артист, ты меня обижаешь. Эстонию я знаю до последней родинки. Потому что люблю. Вот ты однажды сказал, что тебе не нравится Эстония. И мне это очень обидно.

— Она начинает мне нравиться, — сказал Артист.

Муха кивнул:

— Мне тоже.

Мотель «Линда» располагался на трассе Таллин — Пярну километрах в восьмидесяти от Таллина на северной окраине небольшого городка Марьямаа. О том, что до поворота к мотелю осталось 500 метров, предупреждал большой красочный щит, но Артист приказал водителю не останавливаться. «Линкольн» вплыл в пригород, развернулся на оживленной рыночной площади и вернулся к мотелю с юга. Здесь Артист велел тормознуть. Он немного посидел в лимузине, внимательно осматривая подходы к мотелю, потом удовлетворенно кивнул и приказал высаживаться. Муха прихватил из салона спортивную сумку с надписью «Puma», а Томасу было велено забрать серый кейс, который без купчих дедули напоминал ему змеиную кожу, сброшенную змеей.

«Линкольн» отослали в Таллин, потому что обратный путь предполагалось проехать на «фиате» Розы Марковны. Артист и Муха прошли к мотелю, а Томасу приказали стоять на месте и ждать. Он остался в одиночестве на солнечном тротуаре, снял плащ и вскоре ощутил сладкое бремя славы.

Он не понял, узнавали его самого или сначала узнавали его элегантный серый сюртук, в котором он не раз появлялся на телеэкранах. Но уже минут через десять негромким возгласом «Зиг хайль!» и вскинутым к плечу кулачком его приветствовал какой-то старикан, который тут же удалился, опасливо посматривая по сторонам. Потом какая-то русская женщина средних лет с чувством сплюнула в его сторону. Потом на него налетела стайка старшеклассниц и начала совать ему тетрадки и учебники. Томас охотно одарил всех автографами, при этом несколько сожалея в душе, что фашистские, в сути своей человеконенавистнические, идеи уже проникли в души даже этих аполитичных вроде бы школьниц, таких милашек. Но тут одна из них робко спросила, в каком новом фильме он будет сниматься, и он с облегчением понял, что его тревоги за будущее молодежи Эстонии были несколько преувеличенными.

Потом два горячих русских парня вознамерились набить ему морду, за него заступились два горячих эстонских парня. Пока они выясняли отношения с помощью слов и угрожающих, а также неприличных жестов, подкатил на мощном «харлее» толстый бородатый байкер в черной коже с цветной косынкой на голове и объяснил сидевшей за его спиной герле в такой же коже:

— Этого мэна я видел в ящике. Он говорил.

Герла выразила неумеренный восторг, что заставило Томаса заподозрить, что она под легким кайфом, и пожелала получить автограф. А поскольку писать было нечем и не на чем, сунула Томасу тюбик губной помады и бесстрашно распахнула куртку, обнажив и подставив Томасу очень симпатичную левую сисечку. Он не без удовольствия расписался на ней и не без некоторого труда подавил в себе соблазн нажать на сосочек, как на кнопку дверного звонка. Но рассудил, что с его стороны это будет несолидно и можно схлопотать от байкера, которому экзальтированность подруги не слишком понравилась.

Эта сцена ненадолго отвлекла горячих русских парней и горячих эстонских парней от выяснения идеологических разногласий, но, едва байкер свалил, они схватились уже всерьез. Тут же вокруг них образовалась небольшая толпа и начала степенно обсуждать шансы противоборствующих сторон на победу. Про Томаса все забыли, чему он был очень рад. А тут подкатил и синий «фиат браво», за рулем которого сидела Роза Марковна. Муха перебрался на заднее сиденье, уступая Томасу место. Томас нырнул в «фиат» и сообщил Розе Марковне, что она была права, в свое время остерегая его от политической карьеры, так как он еще раз убедился, что не чувствует к публичной политике никакого призвания.

Роза Марковна посмотрела в зеркало заднего вида на потасовку и неодобрительно покачала седой головой:

— Это в Марьямаа в будни. А что же будет в Таллине в субботу?

— А что будет в Таллине в субботу? — заинтересовался Томас.

— Он меня спрашивает, что будет в Таллине в субботу. Это я должна вас спросить, что будет в Таллине в субботу. Торжественные похороны останков эсэсовца — вот что будет в Таллине в субботу!

— Черт! — сказал Томас. — Совсем про это забыл. А сегодня у нас какой день?

— Сегодня у нас пятница. Вашего деда будут хоронить завтра.

— Уже завтра? — удивился Томас. — Время-то как идет! Но не такой уж он мне и дед, — дипломатично заметил он, имея в виду, что кое у кого из присутствующих родственные связи с вышеупомянутым эсэсовцем немножко более прямые и не такие сомнительные, как у него. Но тут до него дошло, что Роза Марковна не просто так сказала «вашего деда», а не сказала «моего отца». Он понял, что эта тема ей неприятна, и не стал ее развивать.

— Ваш друг Сергей Пастухов сказал, что на нелегальном положении мне, возможно, придется прожить несколько дней, — продолжала Роза Марковна, обращаясь к Артисту и Мухе. — Я прожила всего день. Из этого я заключаю, что опасность для моей жизни миновала. Что произошло за этот день?

— Да ничего, — ответил Артист. — Никакой опасности и не было. Мы просто подстраховались.

— Не думаю, что вы просто подстраховались. Ладно, попытаюсь понять сама. В этом контексте мне видится только одно событие. В утреннем выпуске новостей сообщили, что ночью на базе отдыха Национально-патриотического союза в Пирита произошел сильный пожар. В огне погиб оргсекретарь союза, член политсовета Юрген Янсен.

— Как?! — ахнул Томас. — Янсен погиб?!

— Какая утрата! — воскликнул Артист.

— Кто же теперь будет за меня платить? — расстроился Томас. — А стипендия? Он обещал мне стипендию!

— Томасу верю. Вам не верю, — заметила Роза Марковна. — Семен, вы плохой актер. Почему ваши друзья называют вас артистом?

— Потому что я артист. Плохой? Может быть. Потому что у меня роли плохие.

— Наконец-то я вспомнила, откуда мне знакомо ваше лицо. Ну конечно же! Вы снимались в рекламном ролике про какой-то стиральный порошок. Правильно?

— Роза Марковна, я вас умоляю! — завопил Артист. — Смотрите на дорогу, а не на меня! Мы сейчас будем в кювете!

— Никогда, — парировала она. — У меня хорошее боковое зрение. И все-таки — я права?

— Вот такова судьба у человека искусства, — со вздохом сказал Артист. — Тратишь половину жизни, чтобы тебя узнавали на улицах, а вторую половину — чтобы не узнавали.

— Я ошиблась. Вы хороший актер, Семен. Вы очень умело увели разговор от нежелательной для вас темы. Но я все-таки к ней вернусь. Как-то не очень удачно складываются в последние дни дела Национально-патриотического союза. Прямо какая-то черная полоса. Лидер в реанимации, врачи оценивают его состояние как тяжелое.

— А что с ним? — из вежливости поинтересовался Томас.

— Цирроз печени. Профессиональная болезнь эстонских политиков. А теперь вот и Янсен. Его прочили в председатели Национально-патриотического союза. Любопытная складывается ситуация. Благоприятная для появления теневых фигур. И одна из таких фигур очевидна. Это некто Генрих Вайно.

— Господин Вайно? — переспросил Томас.

— Вы его знаете?

— Не так чтобы очень. Но не исключено, что я буду его зятем.

— Неужели? Рита Лоо, этот анфан террибл! Как вам удалось ее приручить?

— Не знаю. Так получилось, — смущенно признался Томас.

— Поздравляю. Не исключено, что вы станете зятем президента Эстонии.

— Да ну? — поразился Томас. — Нет, я бы этого не хотел. А то все будут думать, что я женился по расчету.

— Так будут думать только те, кто вас не знает, — успокоила его Роза Марковна. — А тем, кто знает, это и в голову не придет. Так вы утверждаете, Семен, что гибель в огне господина Янсена и мое освобождение никак не связаны между собой?

— Ничего я не утверждаю, — недовольно ответил Артист. — Я любуюсь природой, а вы отвлекаете меня посторонними разговорами.

— В мире все связано между собой, — пришел ему на выручку Муха. — Но господин Янсен погиб не в огне. Это неудачная формулировка. Если строго придерживаться фактов, он погиб в воде.

— Вы хотите сказать, что он утонул?

— Утонул? Можно, конечно, сказать и так. Но это тоже не совсем правильно. Во время пожара он почему-то оказался в подвале котельной.

— Ты говорил, — вспомнил Томас. — В котельной взорвался бойлер, и подвал залило… Святые угодники! Муха! Ты хочешь сказать, что он не утонул, а сварился?!

— Странный ты человек, Фитиль, — рассудительно проговорил Муха. — Я тоже люблю точные формулировки, но нельзя же доводить их до абсурда. Если все детализировать, как делаешь ты, можно зайти черт-те куда. Сварился. Уж тогда не сварился, а недоварился. И сразу новые вопросы: в какой степени недоварился, сколько еще нужно было варить до состояния полной готовности.

— Муха! — ужаснулся Томас. — Ты говоришь страшные вещи!

— Я говорю страшные вещи? Это ты говоришь страшные вещи. Я всего лишь сказал, что формулировка «погиб в огне» не кажется мне удачной. Лучше просто «погиб». Или «героически погиб». А еще лучше: «Героически погиб за родину». Мечта любого истинного патриота. Патриоты не истинные мечтают, чтобы за родину героически гибли другие люди. А патриот истинный героически гибнет сам. Господин Янсен оказался истинным патритом. Хотя, возможно, от себя он этого не ожидал.

— Кончай трепаться! — приказал Артист.

— В самом деле, давайте сменим тему, — поддержала его Роза Марковна. — Семен, вы бывали раньше в Эстонии?

— Нет, к сожалению. Или к счастью.

— Вам не нравится Эстония?

— Сначала она им не нравилась, — подсказал Томас. — А теперь начала нравиться. И я очень этому рад. Не потому, что я патриот. А потому, что я люблю Эстонию.

— Я тоже люблю Эстонию, — сказала Роза Марковна. — Мне будет очень ее не хватать. Сейчас начинается самое хорошее время. Весна.

— Да, это хорошее время, — согласился Томас. — В детстве мы поджигали сухую траву и убегали от огня. Меня за это пороли, но все равно было очень весело. С тех пор я люблю весну. Лето я тоже люблю. Даже осень люблю. А зиму не люблю. Зимой люди становятся какими-то неприветливыми. Зима похожа на старость.

Он умолк и стал думать о том, что сказал. Ему понравилась случайно высказанная мысль. Получилось нечаянно, но неглупо. Старость — это одиночество. А когда человек чувствует себя одиноким? Зимой.

Томас посчитал, что на этом тема времен года исчерпана, но Роза Марковна сказала:

— Это моя последняя весна в Эстонии.

— Почему последняя?

— Потому что мне придется уехать.

— Куда?

— Куда уезжают евреи? В Израиль, друг мой. Другого места для евреев еще не придумали. Были попытки придумать другие места. Но евреи там почему-то не приживались.

— Вы имеете в виду Биробиджан, — догадался Томас.

— Нет. Я имею в виду Освенцим.

— Извините, — смутился он. — Я не хотел навести вас на такие мысли.

— Вы-то при чем? На Метсакальмисту похоронен мой прадед. В этой земле прах всей моей семьи. Завтра в нее закопают фашиста. Я не могу этому помешать. Но я не смогу больше ходить по этой земле. Она будет проклята. Она притянет к себе всю злобу мира. Я уехала бы немедленно, но меня удерживают очень близкие мне люди.

— Но… — Томас обернулся и посмотрел на Артиста и Муху. — Можно сказать?

Они хмуро переглянулись. На лицах обоих была неуверенность.

— Нужно сказать, — убежденно заявил Томас. — Ей обязательно нужно сказать!

— Ладно, скажи, — разрешил наконец Артист. — Но сначала… Роза Марковна, можно мне сесть за руль? А вы спокойно поговорите. Не отвлекаясь на дорогу.

— Меня не отвлекает дорога. О чем вы хотели сказать?

Артист пожал плечами и кивнул Томасу, как бы подтверждая разрешение говорить.

— Роза Марковна, вам не нужно никуда уезжать! — обрадованный этим разрешением, заторопился Томас. — Не будет на Метсакальмисту никакого праха фашиста! Я вам говорю, не будет!

Она сухо напомнила:

— Похороны состоятся завтра в десять утра.

— Похороны будут. А останков не будет. Вы можете мне не поверить, но ребята не дадут соврать. Не было никакого фашиста в гробу. В гробу вообще никого не было.

— В гробу? — переспросила она. — Про какой гроб вы говорите?

— Про тот, который откопали в Аугсбурге. На котором было написано: «Альфонс Ребане, 1908–1951».

— Это было написано на гробу?

— Да нет! На камне! На камне, который стоял на могиле! На могиле, из которой вытащили гроб! Понимаете?

— Понимаю. Гроб вытащили из могилы. Откуда же еще можно вытащить гроб? И что?

— В том-то и дело, что ничего!

— Что значит ничего?

— Ничего значит ничего! — начал сердиться на ее непонятливость Томас. — В гробу не было никакого фашиста! В гробу было немного земли, немного камней и немного костей коня. Очень может быть, что на этом коне когда-то ездил фашист. Но разве можно по этой причине сказать, что в гробу останки фашиста? Это просто глупо. Поэтому я и говорю, что не нужно вам никуда уезжать.

Роза Марковна остановила «фиат» и повернулась к Артисту.

— Садитесь за руль, Семен. Вы правы. Этот разговор требует всего внимания.

Артист занял ее место, а она пересела на заднее сиденье и закурила коричневую сигарету «More». Кивнула Томасу:

— Продолжайте.

— Да нечего продолжать. Я сказал все.

— Начните с начала. И не опускайте подробностей.

Выслушав рассказ Томаса об эксгумации, она внимательно посмотрела на как бы окаменевший затылок Артиста, а потом обратилась к Мухе:

— Это правда?

— Да.

— И это все, что вы можете мне сказать?

— Все.

— Тогда объясните мне, что это значит. Кого же похоронили в Аугсбурге?

— Никого. Пустоту.

— Кого будут хоронить завтра на Метсакальмисту?

— Пустоту. Прошлое.

— Спрошу по-другому. Где похоронили Альфонса Ребане?

— Этого мы не знаем.

— Когда его похоронили?

— Этого мы тоже не знаем.

— А что вы знаете?

— Кое-что знаем. Но гораздо меньше, чем нужно.

— Кто вы такие, молодые люди? — спросила Роза Марковна. — Кто вы такой, Олег Мухин? Кто вы такой, Семен Злотников? Откуда в вас эта жуть?

— Не понимаю, о чем вы говорите, — ответил Муха.

Роза Марковна взглянула на Томаса:

— Вы понимаете?

— Немножко понимаю, — сказал он. — Я тоже замечал. Но это ничего. Просто из них еще немножко не выветрилась война.

— Чечня?

— Ну, Чечня, Чечня! — с досадой подтвердил Муха. — Нашли о чем разговаривать. Как будто нет других тем. Говорили о весне. Чем не тема? А лето? Осень? Зима? А другие времена года?

— Какие другие? — изумился Томас. — Времен года всего четыре! Разве бывает пятое время года?

— Бывает, — буркнул Муха.

— Какое?

— Война.

— Извините меня, ребята, — помолчав, сказала Роза Марковна. Она еще помолчала и попросила: — Пожалейте меня. Пожалейте старую еврейскую женщину. Расскажите мне то, что знаете. Я обещаю молчать.

Далеко впереди прорисовались пригороды Таллина, над ломаным контуром крыш возникла игла телецентра. Артист свел машину на стоянку придорожного кафе и заглушил двигатель. Кивнул на серый кейс, лежавший на коленях Томаса:

— Там справка об Альфонсе Ребане. Достань. Без нее она ничего не поймет.

Томас вынул из папки со сценарием Кыпса листки служебной записки Информационного отдела Главного штаба Минобороны Эстонии и протянул их Розе Марковне. Она углубилась в чтение. Артист сидел, откинувшись на спинку кресла, барабанил пальцами по рулю. Муха рассеянно смотрел в окно на проносящиеся по шоссе машины.

— Разведшкола в Йоркшире, — проговорила она. — Об этом я не знала.

Потом прочитала вслух:

— «Обращает на себя внимание то обстоятельство, что большинство диверсантов, прошедших обучение в разведшколе А. Ребане и заброшенных в Эстонию, было выявлено органами МГБ, перевербовано и использовано в контрразведывательных операциях советской госбезопасности, в результате чего были уничтожены многие отряды „лесных братьев“…» Это ключевое место?

— Да, — сказал Артист. — Да.

— Теперь я понимаю, почему с «лесными братьями» в Эстонии покончили раньше, чем в Латвии и Литве. Мало ему показалось быть эсэсовцем. Мало. Я иногда жалела, что сделала стерилизацию. Да, молодые люди, я сделала стерилизацию. Потому что не хотела быть разносчиком заразы. Не хотела, чтобы в моих детях была хоть капля его крови. Крови фашиста! Оказывается, еще и крови предателя. Крови стукача! Крови шпиона!

— Он не был предателем, Роза Марковна, — сказал Артист, оборачиваясь к ней и глядя на нее с коровьей еврейской грустью в серых и вроде бы совсем не еврейских глазах. — Да, он был фашистом. Он был эсэсовцем. Но стукачом и шпионом не был. Под именем Альфонса Ребане жили два человека. Один — штандартенфюрер СС. Второй — советский разведчик. Вот он и был начальником разведшколы в Йоркшире. Настоящий Альфонс Ребане в это время уже сидел на Лубянке. Его выкрали в мае сорок пятого года. А в пятьдесят первом году из Аугсбурга эксфильтровали в Москву разведчика. Для этого и была устроена инсценировка с автомобильной аварией и похоронами пустого гроба.

— О чем ты говоришь, Артист? — изумился Томас. — Откуда ты это знаешь?

— Сорока на хвосте принесла.

— Я понял. Да, понял. Все это узнал доктор Гамберг в Аугсбурге. Правильно? Доктор Гамберг — это их друг, они называют его Доком, — объяснил Томас Розе Марковне. — Он остался в Аугсбурге, чтобы выяснить, почему гроб дедули оказался пустым. Мэр обещал открыть архивы и свести со свидетелями. Я говорю «дедули» для простоты. Как-то же нужно его называть. А как его правильно называть, я теперь уже и не знаю.

— Это так? — спросила Роза Марковна.

— В общем, да, — подтвердил Артист. — В общем и целом. Чтобы не вдаваться в подробности — да. Но доктор Гамберг узнал в Аугсбурге еще одну очень странную вещь. Чрезвычайно странную. Объяснить ее мы не можем. Того, кто как бы стал жертвой аварии, хоронили трое из эстонского землячества, — продолжал Артист. — Так они назвали себя. Они вроде бы ехали за ним на другой машине и увидели, как «фольксваген-жук» сорвался в пропасть. Тут же сообщили полицейскому из соседней деревни. Тот осмотрел место происшествия. Смотреть было особо не на что, машина упала с трехсот метров, взорвалась, на что там смотреть? Личность погибшего сомнений не вызывала, земляки назвали его, машина была его, обгоревшие документы тоже его. В общем, полицейский составил протокол и разрешил забрать останки. И если бы погибший ехал на каком-нибудь «рено», дело так бы и ушло в архив. Но погибший ехал на «жуке». Комиссара это заинтересовало. У него самого был «фольксваген-жук», он знал, что эта машина просто так не ломается. Он вызвал эстонцев в комиссариат, но те исчезли. Выяснилось, что документы, которые они предъявили, были поддельными. Комиссар прижал полицейского, тот признался, что в ущелье даже не стал спускаться. Комиссар открыл уголовное дело, начал копать. Он заподозрил, что здесь не обошлось без руки Москвы. То, что Альфонс Ребане был штандартенфюрером СС и все такое, его не очень волновало. Во всяком случае, так он сказал доктору Гамбергу. Но то, что русские хозяйничают на подведомственной ему территории, ему не понравилось. Первые результаты расследования показали, что он на верном пути. И тут произошло самое интересное. Его неожиданно вызвал комендант города…

— Ты не сказал, что Аугсбург находился в американской оккупационной зоне, — подсказал Муха.

— Да, это была американская зона. Военной комендатуре подчинялись все гражданские власти. Так вот, комендант приказал полицайкомиссару закрыть это дело и забыть о нем. При их разговоре присутствовал еще один человек, штатский. Как всякий законопослушный немец, комиссар сказал: «Яволь, герр комендант». Но это ему тоже не понравилось. Он установил слежку за этим штатским и в конце концов выяснил, кто он такой. Это и есть самое обескураживающее во всей истории.

— Он оказался советским разведчиком, — уверенно предположил Томас. — Или как там у них? Резидентом. Я угадал?

— Угадал, — усмехнулся Артист. — С точностью до наоборот. Да, он оказался разведчиком. Но не очень-то советским. Он оказался полковником Форсайтом из отдела МИ-6 английской разведки Сикрет интеллидженс сервис.

— Кранты, — сказал Томас. — Все. У меня кранты. Я уже ничего не понимаю. У меня в голове все немножко перемешалось. Для таких дел я, наверное, тупой. Не знаю, для каких дел я не тупой. Но для этих тупой.

— Не расстраивайся, — утешил Муха. — Мы тоже ничего не понимаем.

— Какова же судьба настоящего Альфонса Ребане? — спросила Роза Марковна, зпо-прежнему, как отметил Томас, избегая называть его отцом, хотя уже назвала по имени.

— Ничего не могу сказать. Есть один документ, который проясняет это. Или наоборот, еще больше запутывает. — Артист достал из бумажника какой-то листок и подал его Розе Марковне. — Это завещание Альфонса Ребане. Текст удалось восстановить.

Она пробежала взглядом неровный машинописный текст и растерянно посмотрела на Артиста.

— Господи Боже! Я не верю своим глазам! Что это значит? Объясните мне, ради всего святого, что это значит?

— Мы не знаем.

— Могу я оставить это у себя?

— Нет. Извините, Роза Марковна, нет, — твердо сказал Артист, отбирая листок. — Я даже не очень уверен, что имел право показать его вам.

— Может быть, вы хотите взять снимок вашего отца? — чтобы как-то утешить ее, предложил Томас. — Все-таки отец. Что там ни говори. Можно? — оглянулся он на Артиста.

— Почему нет? Это не наши дела.

— Про какой снимок вы говорите?

Томас поспешно извлек из кейса парадный снимок эсэсовца, который был приложен к информационной записке, и протянул его Розе Марковне. Она взяла его не очень уверенным движением, как бы сомневаясь, стоит ли это делать. Но после первого же взгляда на снимок на ее патрицианском лице появилось напряженное и даже как бы болезненное выражение.

— Кто этот человек? — спросила она.

— Как кто? — удивился Томас. — Альфонс Ребане, ваш отец.

— Это Альфонс Ребане?

— Ну да, — сказал Томас. — Там написано. В углу. «Альфонс Ребане. Девятое мая сорок пятого года. Мюрвик-Фленсбург». Видите?

— Надпись вижу. Но это не Альфонс Ребане.

— Как это?

— У тети Хильды была его фотография. Она была сделана перед войной, в сороковом году. В детстве я очень часто ее рассматривала. Потом сожгла. Но человека, который был на той фотокарточке, запомнила на всю жизнь. Это не он.

Роза Марковна еще раз всмотрелась в снимок, и Томасу показалось, что она побледнела.

— Вы его узнали, — мелькнула у него догадка.

— Нет, я не знаю этого человека, — повторила она. — Поехали, Семен. Хочу поскорей оказаться дома. В моем возрасте такие умственные нагрузки противопоказаны.

— Какой возраст! — укорил ее Томас. — Вы еще очень даже ничего. Особенно когда смеетесь. Когда смеетесь, вы становитесь молодой. Вам нужно чаще смеяться.

— Я постараюсь.

Возле подъезда гостиницы «Виру» Артист остановил машину. Томас вылез и осмотрелся. Его белый пикапчик стоял на платной стоянке. «Мазератти» Артиста не было. «Линкольна» тоже не было. Роза Марковна подождала, пока выгрузятся Артист и Муха, села за руль «фиата» и немного вымученно улыбнулась:

— Спасибо, молодые люди. Мне было с вами интересно.

— Секунду, не уезжайте, — попросил Артист. Он для чего-то взял у Мухи спортивную сумку «Puma» и побежал к цветочнице, раскинувшей свой многоцветный товар на углу гостиницы. Вернувшись, галантно поднес Розе Марковне крупную, как качан капусты, бледно-желтую розу на длинном стебле. — Роза Марковна, это вам. Это «Глория Дей». Должен признаться, что Эстония нравится мне все больше.

— Мне тоже, — сказал Муха.

«Фиат» отъехал от гостиницы.

— Быстро, ловим тачку! — распорядился Артист.

— Зачем нам тачка? — удивился Томас. — Вон мой «жигуль».

— А ключи?

— При чем тут ключи?

Со своим «жигулем» Томас прекрасно обходился и без ключей. Ключи он много раз терял по пьянке, поэтому запасной всегда держал в салоне под ковриком. А проникнуть в машину не составляло никакого труда, так как замок на задней правой двери давно уже был сломан, и дверь открывалась, если ее дернуть за ручку и одновременно пнуть.

— Езжай за «фиатом», — приказал Артист. — Близко не подходи.

— Она поедет домой, — напомнил Томас.

— Сомневаюсь.

Он оказался прав. Роза Марковна повернула не к своему дому, а к Старому городу. Возле табачного киоска остановилась. Но подошла не к прилавку, а к уличному телефону.

— Кому-то звонит, — заметил Томас. — Она могла бы позвонить с твоего мобильника.

— Значит, не могла, — ответил Артист.

Закончив разговор, Роза Марковна вернулась в машину, миновала ратушу и свернула к Домскому собору. Припарковалась на малолюдной в этой дневное время площади перед собором, открыла дверцу и закурила, не выходя из машины. По приказу Артиста Томас приткнул «жигуленка» за автобусной остановкой возле библиотеки Крейцвальда и заглушил двигатель. С этого места хорошо были видны и Домский собор, и площадь, и «фиат» Розы Марковны.

Минут через десять она вылезла из машины и пошла к собору. Роза «Глория Дей» была у нее в руках.

— Проверь, — сказал Артист.

Муха извлек из спортивной сумки с надписью «Puma» плоскую черную коробку, выдвинул из нее антенну и покрутил ручку настройки. В динамике раздалось слабое шипение. Муха кивнул:

— Порядок, пашет.

Роза Марковна подошла к собору и остановилась. Артист и Муха внимательно наблюдали за ней.

— Чего мы ждем? — поинтересовался Томас.

— Фитиль, помолчи, — попросил Муха.

До Томаса вдруг дошло:

— Я понял! Она узнала этого человека! Да, узнала! Того, что на снимке! Вы думаете, она ждет его?

Ни Муха, ни Артист не ответили. Томас почувствовал себя обиженным.

— Хоть показали бы мне это завещание, — сказал он. — А то вы уж совсем держите меня за пешку. А сказали, что считаете меня своим другом. Друзьям принято доверять.

Артист вынул из кармана листок и молча сунул его Томасу.

Это была ксерокопия завещания, которую когда-то оставил Томасу генерал Мюйр. Но затушеванные места на ней были каким-то образом проявлены и выделялись из текста, словно бы отмеченные светло-серым маркером.

«Я, гр. Ребане Альфонс, 1908 года рождения, находясь в здравом уме и ясной памяти, действуя добровольно, настоящим завещанием завещаю все принадлежащее мне имущество гр. Штейн Розе Марковне, 1941 года рождения».

— А я вам еще в Аугсбурге сказал, что она наследница, — прокомментировал он.

— Не туда смотришь, — сказал Муха.

Томас прочитал:

«Настоящее завещание составлено и подписано в двух экземплярах, из которых один выдается на руки завещателю Ребане Альфонсу, а второй хранится в делах нотариуса по адресу поселок Усть-Омчуг Тенькинского района Магаданской области…»

— Вот это номер! — поразился Томас. — Магаданская область! Это же Колыма! Как его туда занесло?

— Это не главное, — сказал Муха.

— А что главное?

— Дата.

«Завещание составлено и заверено дня Четырнадцатого, месяца Октября, года Одна тысяча девятьсот семьдесят пятого».

Томас даже потряс головой. Этого не могло быть. И тем не менее это было. Так и стояло: «Года Одна тысяча девятьсот семьдесят пятого».

— Это что же получается? — ошарашено спросил Томас. — Выходит, в семьдесят пятом году он был еще жив? Может, он и сейчас жив?

На безлюдной площади появился высокий худой человек в светлой шляпе и белом плаще. В руке у него была трость. Судя по какой-то особенной медлительности его движений, это был глубокий старик, но держался он прямо, посматривал вокруг словно бы свысока и лишь слегка опирался на трость.

— Приготовься, — приказал Артист.

— Все готово, — ответил Муха.

Роза Марковна увидела старика, повернулась к нему, но навстречу не пошла. Он приблизился к ней, снял шляпу, открыв совершенно седые волосы, блеснувшие на солнце, как снег, наклонился к ней и поцеловал в щеку.

— Включай, — сказал Артист.

В динамике прозвучало:

— Здравствуй, Роза. У тебя странный вид. Что-то случилось?

— Здравствуйте, отец.

— Отец. Я всегда хотел, чтобы ты называла меня отцом. Вот и назвала.

— Здравствуйте, отец. Здравствуйте, Альфонс Ребане.

— Приехали, — сказал Томас. — Вот, значит, кого должны завтра хоронить на Метсакальмисту!

Глава одиннадцатая

В ту ночь, когда на базе отдыха Национально-патриотического союза в Пирите произошел пожар, командующий Силами обороны Эстонии генерал-лейтенант Йоханнес Кейт проводил совещание со своими доверенными офицерами, командирами спецподразделения «Эст». Благовидный предлог для того, чтобы провести довольно многолюдное совещание и при этом не привлечь внимания въедливой, как керосин, прессы, дал неожиданный приезд в Таллин эксперта Военного комитета НАТО генерала Урхо Тимонена. Это был толстый добродушный финн с розовым поросячьим лицом, любитель попариться в сауне, плотно поесть и крепко выпить. Он уже не раз посещал Эстонию с рабочими визитами, которые на самом деле были инспекционными поездками. Его отчеты о состоянии эстонских вооруженных сил были благоприятными для республики. Генерал Тимонен отмечал в них, что уровень боевой выучки Сил обороны Эстонии уверенно приближается к стандартам НАТО, и это во многом является заслугой командующего Силами обороны генерал-лейтенанта Кейта.

Нынешний визит генерала Тимонена был неплановым и очень не ко времени, но Кейт не ощутил недовольства. Так человек, занятый строительством дома, все же рад случаю показать хорошему знакомому, как споро движется стройка, и выслушать заслуженные похвалы. Для высокого гостя из Брюсселя была разработана разнообразная программа визита, но генерал Тимонен сослался на нехватку времени и согласился посетить лишь одну воинскую часть.

После некоторых колебаний Кейт остановил выбор на отдельном батальоне спецподразделения «Эст» с базой под Тарту, возле которой две недели назад так неудачно начались и тут же закончились съемки патриотического кинофильма «Битва на Векше». Воспоминания об этом были для генерал-лейтенанта Кейта крайне неприятными, но он всегда старался быть справедливым. Капитан Кауп, которому он устроил грубый публичный разнос, был одним из лучших молодых офицеров «Эста». Не его вина, что его люди столкнулись с профессиональным диверсантом неожиданно высокого уровня. Капитан Кауп не заслуживал этого разноса. Кейт понимал, что следует перед ним извиниться, но сидевший в нем опыт десяти лет службы в Советской Армии мешал ему это сделать. Генералы не извиняются перед капитанами. Здесь вам не тут. Инспекционная поездка Тимонена давала Кейту возможность принести извинения, но сделать это неявно. Показательные выступления спецназовцев капитана Каупа непременно получат высокую оценку эксперта Военного комитета НАТО, а это позволит Кейту объявить личному составу и командиру благодарность в приказе. База части была идеальным местом и для проведения секретного совещания.

Генерал Тимонен остался доволен уровнем боевой подготовки молодых солдат капитана Каупа, но от сауны и ужина, накрытого в офицерской столовой, решительно отказался. Вместо этого предложил Кейту выйти на свежий воздух. Водрузив грузный зад на скамейку беседки, он рассеянно оглядел обсаженный молодыми тополями плац и заговорил без обычного благодушия, сухо, жестко. Его безупречно правильный и словно бы выхолощенный английский язык звучал с бесстрастностью компьютерного синтезатора речи.

— Генерал Кейт, я имею поручение руководства Военного комитета НАТО проинформировать вас о нашем понимании ситуации в Эстонии в контексте общего положения в Европе. Известно ли генералу Кейту, что переговоры в Рамбуйе по урегулированию проблемы Косово практически сорваны?

— Да. Милошевич отозвал свою делегацию.

— Понимает ли генерал Кейт, что это делает военную операцию НАТО в Югославии неизбежной?

— Да, — повторил Кейт.

— Известно ли генералу Кейту, что противостояние между российским президентом Ельциным и премьер-министром Примаковым продолжает обостряться, популярность президента Ельцина стремительно падает, а президентский рейтинг премьера Примакова так же стремительно растет? — продолжал финн, как бы поднимаясь со ступеньки на ступеньку по логической лестнице, которую он выстроил у себя в голове, готовясь к этому разговору. — Понимает ли генерал Кейт, что это противостояние вынудит президента Ельцина и его команду использовать любую возможность, чтобы укрепить свой престиж прежде всего в России?

— Да, — кивнул Кейт, пытаясь сообразить, к чему ведет его высокопоставленный гость из Брюсселя.

— Понимает ли генерал Кейт, что политика дискриминации русскоязычного населения в Балтии вообще и в Эстонии, в частности, от которой страны НАТО решительно предостерегали правительства прибалтийских республик, подсказывает кремлевской администрации адрес крупномасштабной акции, которая поможет Кремлю решить свои внутриполитические проблемы? — поднялся на следующую логическую ступеньку натовский генерал. — Понимает ли генерал Кейт, что этот адрес — Эстония?

— Генерал Тимонен, я не политик. Я военный, — решительно заявил Кейт. — Эти проблемы вне моей компетенции.

— Этот адрес — Эстония, — словно не услышав его, повторил финн. — А повод для этой акции — торжественные похороны останков эсэсовского офицера, которым ваше правительство придало статус государственного мероприятия. Торжественные похороны останков фашиста.

— Мы хороним не эсэсовца и не фашиста, — возразил Кейт. — Мы хороним отважного эстонского офицера, патриота и борца против коммунистического режима.

— Вы хороните эсэсовца и фашиста, генерал Кейт. И когда я говорю «фашист», это и означает фашист. Для всего цивилизованного мира он прежде всего фашист. Он фашист для России, которая заплатила за победу во Второй мировой войне десятками миллионов жизней. Вы бросаете вызов России. Любой, самый жесткий ответ России на ваш вызов будет активно одобрен всеми гражданами России. И когда я говорю «любой ответ», это и значит любой ответ.

Кейт хотел снова напомнить ему, что он не политик, но промолчал.

— Вы демонстративно отклонили ноту протеста России. Вы никак не отреагировали на отзыв посла России. Это заставило наших аналитиков сделать вывод о том, что вы провоцируете Россию на следующий шаг. Прошу меня не перебивать, генерал Кейт. Разжигая ажиотаж вокруг торжественных похорон фашиста, вы даете России повод для этого шага. Этим шагом будет введение в Эстонию российских миротворческих сил. Или даже во всю Прибалтику.

Высшая точка восхождения была достигнута. Генерал Тимонен помолчал, как бы давая собеседнику возможность прочувствовать ответственность момента, и тон его стал еще жестче.

— Мы настоятельно рекомендуем вам отменить это мероприятие, генерал Кейт. Если же в силу каких-то причин сделать это невозможно, мы настоятельно рекомендуем провести его без лишнего шума. И когда я говорю «без лишнего шума», это и означает без лишнего шума.

Это была не рекомендация. Это был приказ. Кейт ощутил, как кровь горячим толчком прихлынула к его лицу.

— Генерал Тимонен, мы никому не позволим указывать нам, что нам следует делать, а чего не следует, — сдержанно произнес он. — И когда я говорю «никому», это и значит никому.

— Вы рассчитываете, что угроза вашей независимости со стороны России заставит нас принять Эстонию в НАТО срочно, в обход всех формальностей, — холодно и даже словно бы чуть брезгливо предположил финн. — Вы недооцениваете Россию, генерал Кейт. Она не даст нам на это времени. В июне сорокового года русские оккупировали Прибалтику за одну ночь. Сегодня им хватит двух часов. Кто окажет сопротивление десантникам Псковской дивизии? Эти ваши игрушечные спецназовцы, которые умеют сокрушать голыми руками доски и кирпичи? Русские десантники умеют сокрушать не доски и кирпичи, а головы. И когда я говорю «головы»…

— Я понял, — перебил Кейт. — Когда вы говорите «головы», это и означает головы. Следует ли из ваших слов, что Запад предаст Эстонию, как предал в сороковом году?

— Возможности НАТО ограничены. Наша главная проблема сейчас — Косово. Мы не можем отступить перед вызовом Милошевича. Это будет означать слабость НАТО. Это побудит к активности все диктаторские режимы. У цивилизованного мира много врагов. НАТО не может продемонстрировать им свою слабость.

— Вы полагаете, что если НАТО позволит России оккупировать Эстонию, это продемонстрирует всему миру вашу силу? — с иронией поинтересовался Кейт.

— Это политическое решение. Его будут принимать политики. Цель моего визита — довести до эстонской стороны позицию Военного комитета НАТО. Я имел беседу с вашим премьер-министром и министром обороны. У меня создалось впечатление, что они не посвящены ни в какие планы. Но если эти планы есть, а наши аналитики убеждены, что они есть, в них не можете не быть посвящены вы, генерал Кейт.

— В чем же состоит позиция Военного комитета НАТО?

— В том, что мы видим в Эстонии союзника и будущего члена НАТО. Но мы не позволим Эстонии навязывать нам вынужденные решения. Эстонии следует трезво оценивать собственное значение. Эстонии не следует забывать, что Россия при всех ее проблемах — это мировая держава. Мировая ядерная держава. Эстония должна знать свое место. И когда я говорю «свое место», это и значит свое место.

За годы службы в Советской Армии генерал-лейтенанту Кейту не раз приходилось получать выговоры и молча, стиснув зубы, выслушивать начальственные разносы. Его обкладывали матом и по делу, и не по делу. Но никогда он не чувствовал себя таким униженным, как сейчас под холодным взглядом заплывших свинячьих глаз этого финна. Он разговаривал с командующим Силами обороны Эстонии, как со слугой. Ему указывали его место. Эстонии указывали ее место. Эстонии командовали: «К ноге!» Это и было ее место.

Сукин сын! Попробовал бы ты говорить так с командиром танкового батальона Кантемировской дивизии майором Кейтом! Попробовал бы ты говорить так даже с командиром танковой роты Забайкальского военного округа капитаном Кейтом!

Командующий Силами обороны Эстонии генерал-лейтенант Кейт молчал. Потому что он не знал, что ответить.

Генерал Тимонен встал, как бы давая понять, что разговор закончен.

— Мы не оставим Эстонию в беде, — счел нужным добавить он. — Но лишь в том случае, если будем совершенно уверены, что ее независимости угрожает Россия. И когда я говорю «совершенно уверены», это и значит совершенно уверены.

Генерал Тимонен отбыл в Таллин на вертолете командующего, а Кейт прошел в офицерскую столовую, где его ждали вызванные на совещание офицеры. Но прежде, чем начать совещание, приказал своему порученцу капитану Медлеру связаться с Янсеном и договориться о срочной встрече.

Разговор с натовским генералом очень встревожил Кейта. Необходимо было незамедлительно обсудить его с Янсеном. Но в центральном офисе Национально-патриотического союза Янсена не было. В его секретариате сказали, что он работает в своем кабинете на базе отдыха в Пирита. Дежурный в Пирита доложил, что господин Янсен куда-то срочно уехал. Кейт приказал Медлеру быть на связи и немедленно соединить его с Янсеном, как только тот объявится.

При появлении Кейта в офицерской столовой с накрытыми к ужину столами все разговоры мгновенно стихли. Он постарался придать себе обычный деловой вид, но офицеры почувствовали, что происходит что-то очень серьезное.

В коротком вступлении Кейт сформулировал общую цель, поставленную перед спецподразделением «Эст». Каждый из офицеров знал свою задачу, но в идею акции не был посвящен никто. Это предстояло сделать сейчас. Сделать это было необходимо, чтобы превратить отдельные части «Эста», разбросанные по всей республике, в единый организм, объединенный единой целью.

— Мы располагаем достоверными сведениями, что русские национал-экстремисты используют торжественное перезахоронение останков эстонского патриота Альфонса Ребане, чтобы дестабилизировать обстановку в республике, — проинформировал Кейт участников совещания. — Они хотят продемонстрировать нам свою силу. Они хотят бросить вызов народу Эстонии. Мы ответим на вызов. Хватит либеральничать. Хватит трусливых компромиссов. Чем больше мы уступаем, тем больше они требуют. Пришла пора сказать всему миру, кто хозяин в Эстонии. В Эстонии хозяева мы, эстонцы. Мы никому не позволим диктовать нам свою волю. И когда я говорю «никому», это и значит никому!

Кейт почувствовал, что выбрал верный тон. Его слова находили отклик в офицерах. Он перешел к конкретике. По сигналу из центра мобильные группы «Эста» должны занять помещения региональных отделений Объединенной народной партии Эстонии и других пророссийских партий и общественных организаций, арестовать их руководителей, занять помещения редакций, телестудий, радиостанций и типографий, арестовать редакторов и ведущих журналистов. При проведении оперативных мероприятий особое внимание следует обратить на то, чтобы захватить архивы и финансовую документацию, предотвратить их уничтожение. В последующем это даст возможность правоохранительным органам республики выявить каналы финансирования Россией укоренившейся в Эстонии пятой колонны и пресечь эту антиконституционную деятельность. Все попытки воспрепятствовать действиям военных должны подавляться самым решительным образом с применением силы и, если возникнет необходимость, оружия. Основные события развернутся в Таллине, но поставленная задача должна быть выполнена во всех городах республики. Даже там, где не будет отмечено признаков проявления гражданского неповиновения со стороны русскоязычного населения.

— Даже там, — повторил Кейт. — Вопросы?

Вопросов не было. Общая часть на этом была закончена. Генерал-лейтенант Кейт прошел в кабинет капитана Каупа и по одному вызывал туда офицеров. Слушая их доклады, он отмечал, что подготовительная работа дала результаты. Адреса офисов, редакций, складов, фамилии и домашние адреса руководителей и активистов каждый знал почти наизусть. Все действия мобильных групп «Эста» были спланированы поминутно. Но одновременно Кейт ощущал, что ему не хватает чего-то важного. Может быть, главного. Нерва не было. Слишком обстоятельными были его офицеры. Слишком спокойными.

Генерал-лейтенант Кейт хорошо помнил, как готовились и как проходили большие учения в Советской Армии. До какого изнеможения и остервенения доводили замордованных, полуголодных солдат замордованные, полуголодные, нищие, ютящиеся с семьями по углам офицеры. Но сколько же было в них ярости и азарта, как преображались они в деле, где главным и единственным мерилом был результат, как ликовали они и любили друг друга, когда их рота вырывалась вперед, когда их батальон первым выполнял поставленную задачу. Какими снисходительными они были, стоя в парадном строю после учений и слушая сорванный голос командующего, зачитывающего приказ с благодарностью, которая была ничтожной платой за их адский труд.

Не было этого в Силах обороны Эстонии. Не было этого в спецподразделении «Эст». Сытыми были его солдаты и офицеры. Да, сытыми. Генерал Тимонен был прав. Даже «Эст», даже эта элита Сил обороны, лучшие солдаты и офицеры Эстонии ничего не смогут сделать, если на их головы свалятся десантники 76-й Псковской дивизии. Ничего они не смогут сделать. Потому что сытые. Потому что благополучные.

Надежда была только на одно. Только на то, что четко сработают спецслужбы, и фальсифицированные документы о готовящейся агрессии России против Эстонии оперативно попадут в штаб-квартиру НАТО в Брюсселе. Они вынудят натовских генералов сделать то, что им до зубовного скрежета делать не хочется. Но им придется это сделать, им придется объявить Эстонию членом НАТО.

Но и тут у Кейта было много сомнений. Спецслужбы. А в них кто? Да такие же сытые военные чиновники. Сытые и самовлюбленные от сознания своей значительности и таинственности. Кейт не раз говорил Янсену, что информация Бюро-1 и Бюро-2 Департамента охранной полиции и отдела Джи-2 Главного штаба Минобороны не кажется ему достоверной. Слишком уж она благополучна, чтобы быть достоверной. Не может такого быть, чтобы за три месяца активного агентурного проникновения в расположение 76-й Псковской дивизии ВДВ не было ни одного провала. Янсен заверял, что контролирует ситуацию. Кейту ничего не оставалось, как принять его заверения к сведению.

Совещание затянулось. Участники его разъехались по своим частям уже в темноте. Кейт чувствовал, что совещание достигло цели. Офицеры прониклись важностью момента и лежащей на них ответственностью.

И все же сомнения не оставляли его. Кейту не нравилось, как ведет дело Янсен. Он все замкнул на себя, а это чревато осложнениями. Что-то случится с ним, какая-нибудь нелепая дорожная авария — и что? Кейт делился своими сомнениями с Генрихом Вайно. Тот дал понять, что он в курсе всех дел.

Второе, что не нравилось Кейту, — атмосфера тайны, в которой велась подготовка. Понятно, что эта работа не рассчитана на широкую огласку, но руководители должны понимать общую ситуацию. Эта была логика армейского офицера. У бывшего полковника КГБ Юргена Янсена были свои представления на этот счет. Он ничего не желал объяснять. Даже то, что, по мнению Кейта, объяснять был обязан.

Кейт резко воспротивился, когда Янсен неожиданно вызвал его в свой кабинет на базе национал-патриотов в Пирита и приказал инсценировать убийство двух спецназовцев. Кейт потребовал разъяснить, для чего это нужно. Янсен заявил, что он знает для чего это нужно, и этого достаточно, каждый должен заниматься своим делом. Произошел тяжелый, на нервах, разговор. Янсен был чем-то взвинчен. Он позволил себе повысить голос на Кейта. Он извлек из сейфа аудиокассету «Сони» с записью ночного совещания, на котором Кейт согласился участвовать в заговоре, и видеокассету «Бетакам», на которой был запечатлен позорящий Кейта инцидент на съемочной площадке фильма «Битва на Векше». Из его слов явствовало, что у генерала Кейта нет хода назад, если он не хочет, чтобы аудиокассета оказалась у премьер-министра, а видеопленка была показана по телевидению.

Это был шантаж. Настолько наглый, что Кейт даже не сразу нашелся с ответом. Янсен понял, что зашел слишком далеко, и отыграл назад. Сказал, что возникли очень серьезные проблемы, ему приходится решать их в одиночку, потому что ни на кого положиться нельзя. Он не спит уже вторые сутки, нервы ни к черту, он просит генерала Кейта его извинить. Но для чего нужна инсценировка с убийством спецназовцев, так и не объяснил. И не отдал Кейту аудиокассету и видеопленку, швырнул их к сейф, как нечто не имеющее значения, и захлопнул тяжелую дверцу. При этом вид у него был такой угнетенный, что Кейт почувствовал угрызения совести за то, что своим недоверием осложняет и без того сложную жизнь человеку, который несет на себе всю тяжесть общего дела.

И лишь вернувшись в свой кабинет, Кейт понял, что этой пошлой скандальной сценой Янсен фактически выбил из-под его ног почву, заговорил ему зубы. Как ни странно, это не возмутило Кейта, а даже успокоило. Это говорило о том, что бывший кагэбэшник Янсен обладает тем опытом, которым профессиональный военный Йоханнес Кейт не обладал. Этот опыт и сделал его центральной фигурой заговора, его движителем. И раз уж так получилось, что Кейт вошел в это дело, нечего и цапаться по пустякам. Каждый должен заниматься своим делом.

Около девяти вечера капитан Медлер доложил, что господин Янсен вернулся в свой кабинет на базе отдыха в Пирите и закрылся там с каким-то господином, приказав помощнику ни с кем его не соединять. Кейт решил, что разговор о визите генерала Тимонена потерпит до завтра, и вернулся в Таллин.

В шесть утра оперативный дежурный сообщил ему по спецсвязи, что база отдыха Национально-патриотического союза в Пирите наполовину уничтожена сильным пожаром, а член политсовета союза господин Юрген Янсен погиб.

Смерть Янсена ошеломила генерал-лейтенанта Кейта не самим своим фактом и не своей неожиданностью. Ошеломлением было то, что он, Йоханнес Кейт, ее словно бы предсказал. Пока разгонный «лендровер», присланный по приказу Кейта оперативным дежурным, вез его в Пирита, он попытался понять, что заставило его допустить эту возможность. Тут была мистика, в которую Кейт не верил. Предчувствия всегда базируются на реальности. Эта реальность не всегда осознана, но в основе всех предчувствий лежит только реальность.

Случайностью здесь не пахло. Не может быть случайностью, когда за сутки до решающего дня выбывает из игры главная фигура дела. За сутки! Не бывает таких случайностей. А если допустить, что существует некая сила, заинтересованная в том, чтобы разработанный Янсеном план был сорван? Если представить ситуацию в координатах противостояния двух противоборствующих сил, в координатах «синих» и «красных» на крупномасштабных военных учениях?

Кейт вдруг понял, что именно так он все это себе и представлял, не думая об этом, не осознавая этого. А его подсознание само подсказывало самое уязвимое место в позиции. Это всегда штаб. Его защищают в первую очередь. Янсен был штабом. Он был защищен только завесой тайны. Ему она казалась надежной. Генерал-лейтенант Кейт с его опытом профессионального военного интуитивно чувствовал, что эта защита слишком слабая. Интуиция его не подвела.

Ворота усадьбы, где располагалась база отдыха национал-патриотов, были распахнуты. Возле них стояли две полицейских «мазды». Во дворе выстроились пять красных пожарных машин. Здесь же был и микроавтобус «скорой помощи». Кейт ожидал увидеть в нем труп Янсена, но его уже увезли в морг. Возле «скорой» толпились охранники и обслуга базы. Врач и медсестра смазывали ссадины и перебинтовывали обожженные руки. Пожарники в брезентовых робах поливали из брандспойтов дымящие кострища. Между ними бродили три молодых полицейских и пожилой капитан, озадаченно покачивали головами. В движениях пожарных не было никакой суеты, от этого они походили на дворников, поливающих газоны.

Поливать было нечего и в общем-то незачем. Разве что для того, чтобы быстрей перестало чадить. От трех из пяти бревенчатых коттеджей базы остались одни головешки, кирпичные трубы каминов и покореженная арматура водяного отопления. Кроме двух коттеджей, сохранилась большая жилая рига с зеленой черепицей и котельная, снабжавшая усадьбу теплом. От коттеджа, стоявшего ближе других к берегу, огонь перекинулся на лодочный сарай у причала. Он занялся почему-то лениво, его успели потушить.

Генерал-лейтенанта Кейта не сразу узнали, так как он приехал в штатском, рассудив, что мундир привлечет к нему ненужное внимание и даст возможность газетчикам строить предположения о вовлеченности Сил обороны Эстонии в дела Национально-патриотического союза. Но когда узнали, он сразу оказался окруженным полицейскими, командирами пожарных расчетов и охранниками базы, еще не вполне пришедшими в себя после обрушившихся на них событий. Как бывает всегда, когда на месте происшествия появляется свежий человек, да еще и в больших чинах, на него посыпались возбужденные рассказы о том, кто что видел и кто что подумал. Кейт приказал полицейским протоколировать показания свидетелей, а сам обошел усадьбу в сопровождении начальника службы безопасности Национально-патриотического союза, холеного сорокалетнего господина с высокомерным лицом и неприятным взглядом.

Даже беглый осмотр утвердил генерал-лейтенанта Кейта в уверенности, что ни о какой случайности здесь не может идти и речи. Случайно мог загореться один коттедж. Три коттеджа, стоявшие на значительном удалении друг от друга, случайно загореться не могли. Два коттеджа стояли на берегу, третий — штабной, где был кабинет Янсена, — располагался в глубине усадьбы.

Кейт подозвал командира пожарников и распорядился расчистить завалы на месте штабного коттеджа. Тот дал команду расчетам. Баграми стали растаскивать головешки. Через полчаса извлекли и выволокли на асфальтовую дорожку обгорелый металлический ящик. Это был сейф из кабинета Янсена. В нем он хранил самые секретные документы, все материалы по реализации намеченной операции. В нем были и компрометирующие Кейта кассеты, но о них он сейчас не думал.

— Попытайтесь открыть, — приказал он, напряженно соображая, достаточно ли высокой была температура, чтобы уничтожить документы, или толстые стенки сейфа все же предохранили их.

Пожарники с сомнением посмотрели на сейф, потом один из них повертел ручку. Дверца неожиданно легко открылась. Сейф был не заперт. Кейт похолодел от дурного предчувствия.

Пожарники вытряхнули на асфальт содержимое сейфа: кучку пепла и с десяток плотных обугленных бумажных комков. Комки распадались от легкого прикосновения ботинка. Это были пачки долларов. Капитан полиции смотрел на них с выражением крайнего недоумения и неодобрения. Кейт смотрел не на доллары. Он смотрел на пепел. Его было очень мало. Это означало, что все документы из сейфа исчезли еще до начала пожара. Это была катастрофа.

Через час картина происшествия, составленная из показаний охранников и обслуги, предстала перед генералом Кейтом во всей полноте.

Два коттеджа, те, что стояли ближе к берегу в разных концах усадьбы, вспыхнули одновременно ровно в десять часов вечера. Штабной коттедж загорелся минут через двадцать. Огонь возник в какой-то из комнат, распространился незаметно, загорание обнаружили, когда весь сруб был уже объят пламенем. Пожарная сигнализация сработала, это позволило всем выскочить из коттеджей. Первые пожарные машины появились в усадьбе через двенадцать минут, но сухие сосновые срубы горели с такой интенсивностью, что струи воды и пены оказались бессильными.

Вой пожарных сирен и высокие столбы пламени заставили сбежаться к месту происшествия многих местных жителей, которые пытались оказать пожарным посильную помощь. Примерно через полчаса, привлеченная огнем, к причалу базы подошла небольшая моторная яхта. Один из охранников вспомнил, что она называлась «Сириус», а порт приписки, выведенный на борту, был Кронштадт. Несколько человек из команды сошли на берег и приняли участие в тушении пожара. Но посторонние не помогали, а только мешали. Поэтому командир пожарников по мегафону приказал всем покинуть территорию базы. Местные жители отошли к воротам и оттуда наблюдали за действиями пожарных, а команда яхты вернулась на борт, и яхта ушла.

Котельная базы находилась на задворках усадьбы. Поэтому то, что в ней происходит что-то необычное, заметили только на рассвете по клубам пара, поднимавшимся снизу, из подвала, где были установлены автоматические газовые котлы. Начальник службы безопасности Национально-патриотического союза, прибывший на базу только в четвертом часу утра, так как он засиделся в гостях и его не сразу смогли найти, приказал отпереть подвал. Он примерно на полметра был заполнен горячей водой. В клубах пара ничего нельзя было разглядеть. Не помогли и сильные фонари пожарников. Лишь когда пар вытянуло в открытую дверь, в глубине подвала заметили что-то темное, плавающее в воде. Его удалось подцепить стальной «кошкой» на тросе и подтащить к выходу.

Это был труп с обезображенным до неузнаваемости лицом. Руки его были скованы дымчатого цвета наручниками, какие входили в штатное снаряжение охранников базы. На нем было черное кожаное пальто с рукавами «реглан». По этому пальто и по наручным часам «Патек Филипп» предположили, что это господин Юрген Янсен. Такие часы были только у него одного.

Размокшие документы, извлеченные из кармана, подтвердили, что это он. Страшная находка парализовала всех животным ужасом.

Как Янсен попал в подвал и почему он оказался в наручниках, никто сказать ничего не смог. А между тем во всем случившемся это было самое важное.

По приказу Кейта на базу были доставлены помощник Янсена и дежурный по штабу. Они были последними, кто видел Янсена. Поэтому Кейт допрашивал их по одному и особенно тщательно, стараясь не пропустить ни одной мелочи. Начальник службы безопасности предложил ему расположиться в небольшой гостиной в старинной жилой риге, в которой старинной была только оболочка, а все внутреннее пространство занимали бассейн, сауны, трапезная и комнаты отдыха. В этой гостиной с камином состоялся памятный для Кейта ночной разговор с Янсеном и Генрихом Вайно, когда он дал согласие взять на себя руководство военной частью заговора. Еще тогда Кейт предположил, что гостиная может прослушиваться. Дальнейшие события показали, что он был прав. Поэтому местом для допросов помощника Янсена и дежурного по штабу Кейт выбрал раздевалку бассейна. Начальник службы безопасности с видом человека, имеющего на это несомненное право, выразил намерение присутствовать, но Кейт резко приказал ему выйти и ждать, когда до него дойдет очередь.

Дежурный показал, что в его смену, около семи часов вечера, в приемную позвонил внук национального героя Эстонии Томас Ребане и потребовал соединить его с Янсеном. Дежурный связался с шефом по интеркому и доложил о звонке. Вначале Янсен не хотел говорить, но затем взял трубку. О чем был разговор, дежурный не знает. Звонок, очевидно, был очень важным, так как шеф сразу же вызвал помощника и уехал с ним в город на джипе «Мицубиси Монтеро». О том, куда он едет и когда вернется, он ничего не сказал.

Из показаний помощника Янсена следовало, что примерно в восемь вечера они подъехали к гостинице «Виру», шеф приказал ждать в машине, а сам вошел в гостиницу. Вернулся он минут через сорок в сопровождении неизвестного мужчины. Приметы мужчины: русский, тридцати пяти — тридцати семи лет, немного выше среднего роста, плотного сложения, волосы темные, большие залысины. Одет так, как одеваются солидные бизнесмены: костюм с жилетом и галстуком, светлый габардиновый плащ. Помощник обратил внимание, что плащ был расстегнут, а руки спутник господина Янсена все время держал в карманах плаща.

Дежурный открыл перед ними дверь джипа. Он ожидал, что первым в машину сядет спутник шефа, но тот сказал по-русски: «Только после вас». Янсен приказал ехать в Пирита. Приказ он отдал по-русски, хотя обычно говорит на эстонском, из чего помощник сделал вывод, что шеф не хочет показаться невежливым, разговаривая по-эстонски в присутствии человека, который эстонского языка не знает. Всю дорогу они молчали. Возле штабного коттеджа помощник остановил машину. Янсен сказал, что он может ехать домой, так как сам останется ночевать на базе. Они вошли в коттедж, а помощник уехал в Таллин.

На вопрос Кейта, не заметил ли он в поведении Янсена чего-нибудь необычного, помощник сказал, что шеф показался ему каким-то особенно хмурым, но он не придал этому значения, так как после возвращения из Аугсбурга господин Янсен постоянно находился в хмуром и раздраженном состоянии.

Тот же дежурный из приемной показал, что Янсен распорядился ни с кем его не соединять и никого к нему не впускать и вошел в кабинет в сопровождении господина, внешность и одежду которого точно описал помощник. На сообщение о том, что с господином Янсеном хочет срочно поговорить генерал-лейтенант Кейт, шеф сказал, что он сам позвонит ему позже.

Разговор в кабинете продолжался около часа. Правда, дежурный почему-то не очень уверен, был ли какой-нибудь разговор вообще. Примерно через полчаса он заглянул в кабинет и спросил, не желают ли господа кофе. Он увидел, что гость господина Янсена сидит в кресле, вытянув ноги и держа руки в карманах плаща, а господин Янсен сидит за своим письменным столом, но почему-то не раздевшись, в реглане, как будто оба чего-то ждут. На вопрос о кофе гость ответил:

— Спасибо, поздно для кофе.

А господин Янсен сказал:

— Доктор Гамберг заботится о моем здоровье.

Без четверти десять оба вышли из кабинета. В левой руке доктора Гамберга был небольшой серый атташе-кейс, которого раньше дежурный у него не заметил. Правую руку он по-прежнему держал в кармане плаща. Была еще одна странность, которая удивила дежурного. Господин Янсен человек воспитанный и никогда не позволил бы себе идти впереди гостя, так как это невежливо. Но он вышел из кабинета первым и из приемной тоже вышел первым.

Дежурный немного подождал и вышел на крыльцо коттеджа покурить, так как господин Янсен не курил и не выносил запаха табачного дыма. С крыльца он увидел, как господин Янсен и доктор Гамберг идут по аллее усадьбы в сторону котельной. Дежурный выкурил сигарету и вернулся в приемную. Ровно в десять начался пожар. Ни господина Янсена, ни его гостя он больше не видел.

Уже в конце допроса прибежал молодой полицейский и взволнованно доложил, что на пепелище одного из коттеджей обнаружены остатки устройства, которое скорее всего является термитной шашкой. Такие же устройства ищут и на месте других коттеджей.

Примерно этого Кейт и ждал.

— Ищите и остатки дымовых шашек, — приказал он. — И проверьте запорные вентили бойлера в котельной.

Полицейский возразил:

— Бойлер взорвался из-за разрыва магистрали подачи холодной воды. И почему-то не сработала автоматика.

— Это я и хочу знать: почему, — оборвал Кейт.

Диверсия — вот что это было. Диверсия.

В этом генерал-лейтенант Кейт был уже совершенно уверен. Оставалось выяснить, как диверсанты проникли на территорию базы, охраняемой, как секретный военный объект: с круглосуточным караулом на вахте, с видеокамерами и тревожной сигнализацией по периметру забора. Как исчезли, было ясно: в панике, возникшей во время пожара. А как проникли, было пока неясно.

И оставалось выяснить главное: что было целью диверсии. Убрать Янсена? Для этого не нужны такие сложности. Документы, которые хранились в его сейфе, а потом были унесены таинственным доктором Гамбергом в сером атташе-кейсе? Да, это могло быть целью. Скорее всего, это и было целью. Но это не объясняло, каким образом Янсен оказался в подвале котельной.

Кто такой этот доктор Гамберг? Какие отношения связывали его с Янсеном? Что это за телефонный звонок внука национального героя Эстонии Томаса Ребане, после которого Янсен немедленно выехал в гостиницу «Вира» и вернулся оттуда с доктором Гамбергом?

Томас Ребане, отметил про себя Кейт. Все крутится вокруг этого фанфарона. Вот он и будет тем, кого следует сегодня же допросить.

А сейчас на очереди был начальник службы безопасности национал-патриотов. Он был из той же породы, что и Янсен. Гэбистское нутро перло из него, как из матерого уголовника прет тюрьма. Он записал ночной разговор Кейта, Янсена и Вайно в гостиной с камином. Наверняка он сделал это по приказу Янсена, но это не извиняло его в глазах Кейта. Он и теперь предложил гостиную, чтобы воспользоваться прослушкой. Но главное было в другом. Он первым сунулся в котельную.

С этого Кейт и начал допрос:

— Что за помещение было в подвале котельной?

— Нечто вроде губы. Вы же понимаете, генерал, губа необходима, когда у тебя служат два десятка половозрелых охранников, и ни один из них не записан в общество трезвости.

— Откуда вы знали, что там Янсен?

— Этого я не знал. Это было для меня полной неожиданностью.

— Вы приказали отпереть подвал. Вы вызвали пожарных с фонарями и приказал светить. Это означает, что вы знали, что в подвале кто-то был. Кто там был?

— Генерал, вы разговариваете со мной как с преступником.

— Постарайтесь меня в этом разубедить. Для этого у вас есть только один способ: откровенно отвечать на все мои вопросы.

— А то что? — нагло спросил гэбист.

— Я прикажу вас арестовать.

— Да ну? За что?

— Объясняю, — с огромным трудом сдержавшись, ответил Кейт. — Вы прослушивали и записывали все разговоры господина Янсена и конфиденциальные совещания. Эти записи вы продавали заинтересованным лицам. И я вам скажу, кого интересовали дела Национально-патриотического союза. Они интересовали российскую агентуру ФСБ.

— Генерал…

— Молчать! Господин Янсен заподозрил, что вы ведете двойную игру. Вы знаете, как поступают национал-патриоты с предателями. Поэтому вы организовали убийство Янсена. Каким образом — это и будут выяснять следователи генпрокуратуры.

Эту нелепую версию Кейт выдвинул от бешенства, наугад, но взглянул на побледневшее лицо начальника службы безопасности и понял, что он, может быть, не очень далек от истины.

— Господин генерал, это немыслимо! Я не понимаю, как вам это могло прийти в голову!

— Хватит болтать! Кто был в подвале?

— Я скажу, — заторопился гэбист. — Да, скажу. Только для того, чтобы вы… В подвале был опасный русский диверсант. Его фамилия Хохлов. Дмитрий Хохлов. Агентурная кличка Боцман. Он был связан с теми, кто организовал взрыв на съемочной площадке кинофильма «Битва на Векше».

— Кто его арестовал?

— Мои люди. По приказу господина Янсена.

— Почему его не передали полиции?

— Он был нужен, чтобы держать на коротком поводке трех других диверсантов. Тех, что охраняют Томаса Ребане. Они были нужны господину Янсену для завершения операции. Вы знаете, о какой операции я говорю. Он отводил им очень важную роль.

— Какую?

— Я знаю не все. Я только выполнял приказы. На них должны были что-то свалить. Что-то очень серьезное. И обвинить в этом российские спецслужбы. У шефа была информация, что они могут быть связаны с Управлением по планированию специальных мероприятий. Это спецслужба президента России. Эта информация подтвердилась. В Таллине появился начальник оперативного отдела этого управления генерал-майор Голубков. Он поселился в том же номере гостиницы «Виру», где живут и они. Господина Янсена это очень встревожило. Поэтому он и приказал убить двух солдат. Вы знаете, про каких солдат я говорю. Я имею в виду, убить по-настоящему.

— Вы хотите сказать, что этих солдат убили по-настоящему? — насторожился Кейт.

— Это был приказ господина Янсена. Господин генерал, нет никаких причин для беспокойства. Все было сделано очень чисто. Они пили на старом сеновале на заброшенном хуторе на Сааремаа. Вероятно, курили. Сеновал сгорел. Трупы не опознаны. Чтобы опознать их, нужно было знать, что это они. Полиция решила, что это бомжи. Надеюсь, теперь вы понимаете, что я не мог быть причастен к убийству шефа?

«Да что же это такое? — ошеломленно подумал Кейт. — Куда я ввязался? Зачем?»

— Я считаю, генерал, нам следует проинформировать господина Вайно, — поделился своим мнением сразу обнаглевший гэбист. — Генерал, вы где? Я говорю, что…

— Вон! — рявкнул Кейт так, что эту тварь мгновенно вымело из раздевалки.

На какое-то время генерал-лейтенант Йоханнес Кейт даже забыл, что привело его сюда. И вспомнил лишь когда вышел из риги и полицейский капитан доложил, что предположения господина генерала оказались правильными: бойлер в котельной взорвался из-за того, что была перекрыта подача холодной воды, а автоматика газовых котлов выведена из строя.

Была и еще одна очень важная находка, которая объясняла почти все: под причалом базы были обнаружены три притопленных акваланга с баллонами и три гидрокостюма.

Капитан сделал правильный вывод: преступники проникли на территорию базы с моря. Скорее всего — с борта яхты «Сириус». Подплыв к берегу под водой и сбросив гидрокостюмы, они заложили под коттеджи термитные и дымовые шашки.

Как попала термитная шашка в штабной коттедж, пока не очень понятно. Завершив преступление, они поднялись на борт яхты «Сириус» вместе с членами команды, которые помогали тушить пожар или, что вероятнее, делали вид, что помогали.

Полицейский уже связался со своим начальством и получил разрешение на задержание членов экипажа и пассажиров яхты «Сириус» в рамках расследования уголовного дела по факту пожара на базе Национально-патриотического союза. Но сделать этого не удалось. Около трех часов ночи яхта пришвартовалась у прогулочного причала в порту Таллина и почти сразу ушла в Санкт-Петербург. Из пограничной службы сообщили, что на борту яхты «Сириус», приписанной к Кронштадту и принадлежащей Военно-морскому училищу, кроме штатных членов команды, находились два пассажира: российские граждане Дмитрий Хохлов и Рудольф Гамберг. Никаких нарушений ни по линии таможенников, ни по линии пограничников обнаружено не было, поэтому яхте разрешили покинуть территориальные воды Эстонии.

— Это ни на что не похоже, — заключил капитан. — Ни на что. Это похоже на диверсию.

— Это и есть диверсия, — подтвердил Кейт.

Это была не просто диверсия. Это была диверсия, проведенная с такой хирургической точностью и с такой холодной жестокостью, что у генерал-лейтенанта Кейта по спине прошел невольный озноб.

И при всем при том схема операции была проста, как дважды два.

Высадка с яхты. Отвлекающий поджог двух коттеджей. Поджог третьего термитной шашкой с таймером, поставленным на двадцатиминутное замедление, — чтобы уничтожить следы похищения документов из сейфа Янсена. После этого освободили из подвала сидевшего там диверсанта и сунули вместо него Янсена. Перекрыли подачу в бойлер холодной воды, вывели из строя газовую автоматику. И спокойно, без малейшего риска, поднялись на борт яхты и ушли в Питер.

Не все, понял Кейт. На борту «Сириуса» было только два пассажира: доктор Гамберг и Дмитрий Хохлов, которого гэбист назвал Боцманом. А аквалангов и гидрокостюмов было три. Куда делись эти трое? Остались в Таллине. Сошли с яхты, когда она в три часа ночи пришвартовывалась у прогулочного причала.

Да, эти трое сейчас в Таллине. А завтра в десять ноль-ноль начнется торжественная церемония похорон останков национального героя Эстонии. Завтра. В десять ноль-ноль. Осталось меньше суток. Времени нет. Но у них его тоже нет. Они не успеют использовать документы. Они ничего не успеют. Операция будет завершена. Потому что остановить ее может только он, генерал Кейт.

Теперь стало понятно, почему Янсен и его гость в кабинете не разговаривали, а чего-то ждали. Доктор Гамберг ждал десяти часов — условленного момента начала операции. Но чего ждал Янсен? Почему он не поднял тревогу? У него был миллион возможностей. И при выходе из гостиницы «Виру». И на вахте базы, где дежурили четыре вооруженных охранника. Что ему помешало?

Доктор Гамберг все время держал правую руку в кармане плаща. И все время пропускал Янсена впереди себя. Объяснение этому могло быть только одно: в руке у него был пистолет. Но неужели Янсен не понимал, что ни в людной гостинице, ни при охранниках доктор Гамберг не решится стрелять? Это верное самоубийство, полнейшее безрассудство, просто безумие!

А похитить на глазах у всего Таллина одного из самых известных политиков Эстонии — не безумие?

К тому времени, когда генерал-лейтенант Кейт закончил свое расследование, в котором остался невыясненным лишь вопрос о том, почему бывший полковник КГБ Юрген Янсен вел себя, как парализованный взглядом удава кролик, на место происшествия прикатило все начальство из Таллина — от министра внутренних дел до генерального прокурора с их многочисленной свитой. Появилась пресса, нагрянули телевизионщики, перед воротами базы их с трудом сдерживал усиленный наряд полиции. Кейт поискал взглядом среди начальства высокую массивную фигуру Генриха Вайно, но не нашел. Либо ему еще не сообщили о том, что случилось, а вернее всего — он решил не приезжать, чтобы не проявлять своей заинтересованности. Но поговорить с ним нужно было немедленно.

Кейт приказал водителю прорываться сквозь толпу журналистов, а сам пригнулся на заднем сиденье неприметного на фоне солидных машин начальства армейского джипа. Маневр удался. Пишущая и снимающая братия даже не посмотрела на джип, в котором не было никого, кроме молодого солдата-водителя. Только после этого Кейт слегка расслабился. Невидяще глядя на бегущую навстречу ленту шоссе, он попытался сориентироваться в резко, обвально изменившейся ситуации.

Он чувствовал себя, как человек, который неожиданно потерял ориентировку в лесу. Все то же, что было еще минуту назад, и все не то. Все поменялось местами, все перепуталось и перемешалось. Где он? Что это за лес? Что это за земля? Что это за страна? Как он в ней, черт побери, оказался?

К действительности его вернул восторженный возглас водителя:

— Господин генерал, вы только посмотрите! Какая красотка! Я тащусь!

Впереди на обочине стояла открытая красная иномарка. К багажнику прислонилась стройная молодая блондинка в черном кожаном пальто с небрежно наброшенным на шею длинным красным шарфом. На солнце золотилась волнистые волосы цвета осенней ржи. По случаю теплого дня пальто было распахнуто. Под ним белел костюмчик, высокий обрез мини-юбки открывал стройные ножки.

И хотя генерал-лейтенанту Кейту было сейчас не до этого, он кивнул — только для того, чтобы как-то отреагировать на восторг молодого солдата:

— Да, красивая женщина.

— Женщина? Какая женщина? — удивился водитель. — Я говорю про тачку! Это же «мазератти джибли»!

Блондинка увидела приближающийся джип и подняла руку.

— Нам, — сказал водитель. — Господин генерал, тормознем?

И остановил джип, не дожидаясь разрешения.

Неужели в этом запредельном, вывернутом наизнанку мире существуют красивые женщины, красивые спортивные автомобили, существует яркое солнце, ранняя нежная весна и свежий ветерок с залива?

Все это существовало. И красивая молодая женщина с грациозными ножками, зелеными глазами и точеным, безупречно правильным и от этого немного надменным лицом. И ее автомобиль, от вида которого мальчишка-водитель впал в ступор. Причина, которая заставила ее стоять на дороге, была прозаична и тем самым утверждала вещность и реальность жизни, в которую генерал-лейтенант Кейт словно бы вынырнул из сумрачных балтийских глубин.

Осевшее на обод колесо «мазератти». Валяющийся на асфальте домкрат. Слишком железный, слишком грубый для ее нежных рук.

Кейт вышел из джипа и вежливо улыбнулся.

— Сударыня, ни слова. Мелкие бытовые неприятности украшают жизнь. Потому что они легко устранимы. Займись! — кивнул он водителю.

Кейт и не ожидал, что она рассыплется в благодарностях. Но она взглянула на него с явной иронией, даже насмешливо и произнесла на хорошем эстонском:

— Как это по-генеральски! Галантность руками слуги. Будь вы средневековым рыцарем, генерал Кейт, платок дамы вашего сердца поднимал бы с земли лакей. А потом вы вручали бы его даме.

— Вы меня знаете?

— Кто же вас не знает? По телевизору я привыкла видеть вас в мундире. Мундир вам очень идет. Штатский костюм тоже идет. И если вы будете чуть чаще бриться, Силы обороны Эстонии будут неотразимы.

Кейт озадаченно провел рукой по щеке. Щетина была. Он вспомнил, что в спешке не успел побриться. Неожиданно для себя он засмеялся. Ему нравилась эта женщина. Ему нравилось, что она ему нравится. Это означало, что он еще не омертвел в том бездушном мире, в котором много лет привычно существовал.

— Отставить! — приказал он водителю. — Сударыня, мне стыдно. Надеюсь, вы разрешите мне загладить свою вину?

Он снял плащ, подвернул рукава пиджака и взялся за домкрат. Забыв про «мазератти», солдат уставился на командующего, с ловкостью опытного автомобилиста снимающего колесо.

— Давайте запаску, — распорядился Кейт.

— Не верю своим глазам, — проговорила она, но багажник открыла. — Отпустите водителя, генерал. Я отвезу вас туда, куда вам нужно. Такие подвиги не должны оставаться без награды.

— Свободен, — бросил Кейт солдату. — Не генерал, сударыня. Сегодня мне очень хочется забыть, что я генерал. Йоханнес Кейт. А еще лучше — просто Йоханнес.

— Рита Лоо, — назвалась и она.

— Рита Лоо. Я знаю вас. Да, знаю. Вы дочь Генриха Вайно. Какая неожиданность. А я как раз ехал к вашему отцу.

— Неожиданность? — переспросила она. — Нет, Йоханнес. Никакой неожиданности нет.

— Вот как? — удивился Кейт. — Почему?

— Потому что я ждала вас.

— Заинтригован. Объясните?

— Обязательно. Чуть позже. Садитесь, — сказала Рита, когда колесо было заменено. Она развернулась и направила «мазератти» в сторону Пирите. — Нам нужно ненадолго заехать в одно место. Это рядом.

Машина свернула с шоссе и через пять минут остановилась у ворот большого дачного участка в той части поселка, где еще с советских времен селились партийные бонзы и директора крупных таллинских магазинов. Ворота были открыты. В глубине участка стоял двухэтажный основательный дом. Забранные раздвижными металлическими решетками окна и пыльные, немытые стекла говорили о том, что в доме зимой не жили. Возле крыльца стоял длинный белый «линкольн». В нем дремал водитель, опустив спинку кресла.

— Это дача отца, — объяснила Рита. — Пойдемте, генерал.

— Я посижу в машине, — отказался Кейт.

— Пойдемте, пойдемте, — повторила она. — Вас ждут.

— Вы сказали, что отвезете меня туда, куда мне нужно, — напомнил он. — Я не уверен, что мне нужно сюда. Более того, я совершенно уверен, что сюда мне не нужно.

— Вы ошибаетесь, генерал. Именно сюда вам и нужно.

Рита провела его в нетопленый дом и открыла дверь в просторную сумрачную гостиную с мебелью в холщовых чехлах. В гостиной нещадно дымил камин. Какой-то молодой человек сидел перед ним на корточках, раздувая огонь. Второй — лет пятидесяти, с короткими седыми волосами и простодушным лицом — скептически наблюдал за его усилиями заставить гореть поленца. Оба были в плащах с поднятыми воротниками. Судя по всему, ждали они давно и основательно продрогли, так как в гостиной было холодней, чем на улице. При появлении Риты и Кейта пожилой произнес:

— Спасибо, Лола. Генерал Кейт, разрешите представиться: начальник оперативного отдела Управления по планированию специальных мероприятий генерал-майор Голубков.

— Что это значит? — резко спросил Кейт.

— Прошу извинить. Нам пришлось прибегнуть к такому способу встречи с вами. Потому что мы в острейшем цейтноте. Это не похищение. Вы совершенно свободны и можете уйти в любой момент. Но я прошу выслушать меня. Это не обяжет вас ни к чему. Я надеюсь, что мне удастся изменить вашу точку зрения на ситуацию. А если не удастся — что ж, по крайней мере, я буду уверен, что вы знаете что делаете.

— Вы сказали, что я могу уйти в любой момент. Значит ли это, что я могу уйти немедленно?

— Да.

— Желаю здравствовать.

Кейт повернулся и направился к выходу. С порога обернулся. Ни генерал Голубков, ни его молодой спутник не сделали попытки его задержать. Они даже не смотрели на него. Их больше занимал огонь в камине.

— Не горит? — спросил Голубков.

— Не хочет.

— Ну и хрен с ним.

— Пойдемте, Йоханнес, — сказала Рита Лоо. — Я отвезу вас туда, куда скажете.

Кейт вернулся в гостиную, снял с кресла чехол и сел.

Сухо кивнул:

— Слушаю вас, генерал Голубков.

Глава двенадцатая

Холодрыга на этой даче была, как в погребе. За два часа ожидания меня пробрало до костей. А внутри еще с ночи сидел мандраж от ледяной балтийской воды. Нет, не нравится мне подводное плаванье. Особенно в гидрокостюмах без электроподогрева. И потому я даже обрадовался, когда генерал-лейтенант Кейт круто развернулся и двинулся к выходу из гостиной, окаменев плечами, как человек, ожидающий окрика «Стой, сука!» и клацанья винтовочного затвора. Пусть идет, хоть можно будет залезть в «линкольн», включить на полную мощность печку и отогреться.

Мои надежды не сбылись. Генерал недовольно оглянулся на нас, как бы говоря: «В чем дело, почему не стреляете? Ждете особого приглашения?» Потом брезгливо сдернул с кресла пыльный холщовый чехол, бросил его на соседнее кресло, уселся, закинул ногу на ногу и сказал:

— Слушаю вас, генерал Голубков.

А мне сказал:

— Откройте дымоход. Кто вас учил разжигать камины?

— Никто, — огрызнулся я. — У меня дома их разжигал дворецкий.

Рита засмеялась, дернула сбоку камина какую-то ручку, дым потянуло вверх, и эти долбанные поленца сразу весело запылали.

— Разговаривайте, господа, не буду мешать, — сказала она и вышла.

— Начни, — кивнул мне Голубков и представил меня генералу: — Сергей Пастухов.

Я вытащил из кармана плаща аудиокассету «Сони» и видеокассету «Бетакам», которые Док среди всего прочего изъял минувшей ночью из сейфа Янсена, и показал их Кейту.

— На этих кассетах…

— Я знаю, что на этих рассетах, — прервал он. — Меня уже пытались шантажировать этими записями. Генерал Голубков, я был более высокого мнения о спецслужбе президента России. До чего же вы, гэбисты, все одинаковые! Я начинаю думать, что гэбист — это не профессия. Это национальность. Если это все, что у вас есть…

Я швырнул кассеты в камин и с досадой сказал:

— Господин генерал, я всего лишь хотел объяснить, что на этих кассетах. Вас это не колышет. Так бы и сказали. А вы сразу начинаете обобщать.

Он посмотрел, как веселый огонь облизывает пластмассу кассет, и перевел на меня недоумевающий взгляд.

— Что означает ваш жест, господин Пастухов?

— Какой же это жест? Это действие, а не жест. Оно означает, что мы извиняемся перед вами за инцидент на съемочной площадке фильма «Битва на Векше». Я приношу вам извинения от имени моего друга артиста Злотникова. Он погорячился. Он сожалеет. Если хотите, он извинится лично.

— У меня нет желания выслушивать извинения вашего друга, — отрезал Кейт. Потом немного помолчал и добавил: — Я тоже сожалению о своей несдержанности. И хватит об этом. Откуда у вас эти кассеты? Впрочем, вряд ли вы скажете.

— Почему? Скажу, — ответил я. — Доктор Гамберг взял их вчера вечером из сейфа господина Янсена. Вместе с другими документами. Гораздо более важными, чем эти кассеты.

— Эти документы и заставили нас искать встречи с вами, — вмешался в наш диалог генерал Голубков. — Нам известны, генерал, планы национал-патриотов. Запись вашего ночного совещания с господином Янсеном и господином Вайно мы получили по каналам ФСБ. Вы знаете, о каком совещании я говорю.

— Не знаю и не хочу знать! Я провожу по десять совещаний в месяц. ФСБ нагло лезет в наши дела! Ваши слова — подтверждение этому!

— У нас и раньше были сомнения в том, что главной и единственной целью замысла является немедленное вступление Эстонии в НАТО, — продолжал Голубков, как бы и не услышав раздраженную реплику Кейта. — Я уверен, генерал, что вы были посвящены в планы лишь частично. В ту часть, которая выглядит благопристойно и может найти отклик у патриотически настроенной части населения. Но о главном вас не проинформировали.

— А если вы ошибаетесь? — спросил Кейт. — Если я посвящен во все планы?

Голубков развел руками.

— Значит, этот разговор бесполезен. Но мне все-таки кажется, что не ошибаюсь. Давайте проверим. В рядах пикетчиков, которые завтра выйдут протестовать против торжественных похорон останков Альфонса Ребане, будут вооруженные люди. У них есть приказ стрелять в полицию, чтобы вызвать массовые беспорядки. Знаете ли вы об этом, генерал Кейт?

— Да, знаю! Мы ожидаем провокаций. Мы готовы к ним. Мы нейтрализует действия русских национал-экстремистов.

— Будут стрелять не русские национал-экстремисты, — возразил Голубков. — Будут стрелять совсем другие люди. Агентура Янсена. Вот кто будет стрелять.

— Вы рассчитываете, что я поверю вам на слово?

— Нет, не рассчитываю. В сейфе Янсена были списки этих людей и схема их дислокации. Сигналом для них должен стать оружейный салют над могилой национального героя Эстонии. Вы получите эти списки и сможете убедиться, что это не мои домыслы. Но сейчас я хочу говорить не об этом. Я буду говорить об идее акции. Двигателем любой политики всегда является экономика. Этот случай — не исключение. В планах национал-патриотов создание ситуации гражданской войны выглядит лишь средством достижения главной цели: вынудить НАТО к определенным действиям. А это не средство, генерал Кейт. Это и есть главная цель.

— Не понимаю вас, — буркнул гость. — И не понимаю, для чего вы мне все это рассказываете.

— Постараюсь быть доходчивым, — пообещал Голубков. — Как вы знаете, генерал, политика выдавливания русскоязычного населения ведется с момента обретения Эстонией независимости. Дискриминационные законы о гражданстве и государственном языке не дали эффекта…

— Никто и никогда не ставил перед собой этой цели, — раздраженно перебил Кейт. — Никогда и никто! Мы не хотим, чтобы Эстонию покинули десятки тысяч русских инженеров, врачей и квалифицированных рабочих. Но мы не хотим, чтобы Россия использовала их как рычаг давления на правительство Эстонии. Это вмешательство в наши внутренние дела. Мы этого не допустим! И когда я говорю «не допустим», это и значит не допустим!

— Верю. Верю, генерал Кейт, что именно так вы и думаете. Но не все в Эстонии думают так, как вы. Полагаю, для вас не секрет, что Национально-патриотический союз контролирует сотни эстонских фирм. Пробивает для них налоговые и таможенные льготы и имеет солидную долю в прибылях. Мы знали, что эти фирмы вложили в российскую недвижимость немалые деньги — в расчете на то, что законы о гражданстве и государственном языке вызовут бегство русскоязычного населения и недвижимость в Эстонии перейдет к ним за бесценок. Но мы не знали, какие деньги были вложены в это дело. Теперь знаем. Августовский финансовый кризис обесценил российскую недвижимость и поставил финансовую базу национал-патриотов на грань катастрофы. Это и есть экономические предпосылки вашего плана.

— Вздор!

— Главная цель — не вступление Эстонии в НАТО. Нет, генерал Кейт. Главная цель — вызвать массовый исход русских, вызвать ажиотажный спрос на жилье в России.

Голубков вынул из кармана своего ширпотребовского пиджака компьютерную дискету и протянул Кейту:

— Возьмите, генерал. Эта дискета была в сейфе Янсена. Здесь данные о финансовой деятельности Национально-патриотического союза. У вас будет возможность внимательно их изучить. И оценить роль, которая вам отведена. Не думаю, что эта роль вас устраивает. А если я ошибаюсь, это будет означать, что я ничего не понимаю в людях.

С этими словами генерал Голубков неторопливо закурил, присел возле камина и начал шурудить в нем изящной кованой кочергой. У него был вид человека, которому больше нечего сказать, хотя я знал, что это не так.

Кейт брезгливо повертел дискету в руках. Мне показалось, что он сейчас бросит ее в камин. Но он не бросил. Он спрятал ее в карман и обратился ко мне:

— Кто такой доктор Гамберг?

— Это наш друг. Мы вместе воевали в Чечне. Он военный хирург. В прошлом — капитан медицинской службы.

— Яхта «Сириус». Откуда она взялась?

— Пришла из Кронштадта.

— Я знаю, что из Кронштадта. Я спрашиваю, как она появилась возле базы?

— Как она появилась, Константин Дмитриевич? — обратился я к Голубкову.

— Очень просто. Я слетал в Питер и договорился с начальником Военно-морского училища, чтобы он одолжил нам на денек эту яхту. Он одолжил. По старой дружбе с моим шефом генерал-лейтенантом Нифонтовым, начальником Управления по планированию специальных мероприятий.

— У меня такое ощущение, что вы говорите мне правду, — заметил Кейт.

— Мы говорим правду, — подтвердил Голубков.

— Почему вы говорите мне правду?

— Мы хотим, чтобы вы нам доверяли. Нам нужно, чтобы вы нам доверяли.

— Вы не доказали, что я могу вам доверять.

— Задавайте вопросы.

Кейт повернулся ко мне:

— Каким образом ваш друг доктор Гамберг заставил Янсена привезти его в Пирите и открыть сейф? Я знаю, что в кармане его плаща был пистолет. Но этого недостаточно, чтобы полностью подчинить себе человека. Особенно такого, как Янсен.

— Почему недостаточно? Этого было бы недостаточно для вас, — рассудительно заметил я. — Допускаю. Но господин Янсен другой породы. Он был слишком высокого мнения о себе. Он не мог поверить, что с ним могут поступить так же, как он поступал с другими людьми.

— Не говорите загадками! Как он поступал с другими людьми?

— Так, как он поступил с нашим другом, которого держали в подвале котельной. Так, как он хотел поступить с Томасом Ребане. Так, как он хотел поступить с нами. И так, как он поступил с заместителем командира взвода спецподразделения «Эст» Валдисом Тармисто и рядовым Петером Раудсеппом. Вы знаете, господин генерал, как он с ними поступил?

— Да. Знаю.

— Он так и не поверил, что точно так же могут поступить с ним. Не поверил. Даже когда оказался в подвале в наручниках. Он все еще надеялся, что это инсценировка, которые он так любил.

— Для чего нужно было это дикое зверство с бойлером? Почему вы просто не убили его? — возмущенно спросил Кейт, как бы соглашаясь, что убить Янсена было совершенно необходимо, но не таким же, черт возьми, способом.

— Помилуйте, господин генерал! — не без некоторого лицемерия воскликнул я. — Да кто мы такие, чтобы лишать человека жизни? Лишить человека жизни может лишь тот, кто дал ему жизнь. От начала пожара до взрыва бойлера должно было пройти не меньше часа. Мы дали господину Янсену шанс. За этот час его могли хватиться и спасти его жизнь. Его не хватились. Он был уверен, что его подчиненные преданы ему и любят его. Он ошибся. Его подчиненные его не любили. Они его боялись. Но не любили.

— Это варварство, господин Пастухов! И когда я говорю «варварство», это и значит варварство!

И тогда я показал ему снимок двух обугленных трупов. Этот снимок сделал Док на заброшенном хуторе на Сааремаа.

— А это что? Это ваши солдаты, господин генерал. Этот снимок был сделан через четыре часа после пожара. Мы не сумели опередить людей Янсена. Но заимствовали у них идею пожара. Оставьте снимок у себя. И смотрите на него перед тем, как употребить слово «варварство».

Снимок произвел на Кейта сильное впечатление. И мне это понравилось. Поэтому я посчитал необходимым объяснить ему наши поступки. Чтобы у него не осталось превратного представления о нас.

— У нас были некоторые сомнения в том, как поступить с господином Янсеном, — приступил я к объяснениям. — Вы верующий?

— Да, я лютеранин. Почему вы об этом спрашиваете?

— Вам проще. Вы верите в высшее возмездие. Мы тоже верим. Но не очень. Мы не до концы убеждены в существовании ада. В рай-то мы верим, без рая на том свете нельзя. А вот в ад как-то не очень верится. Иногда возникает такое ощущение, что ад располагается не на том свете, а на этом. Да и в самом деле. Зачем тратить небесное пространство на ад, когда люди прекрасно научились устраивать его на земле? Согласитесь, господин генерал, в этом рассуждении есть резон.

По реакции генерала я не понял, согласен он со мной или не согласен. И потому пояснил:

— По глубокому моему убеждению, господин Янсен непременно должен был попасть в ад. Он это заслужил. Я надеюсь, господин генерал, в этом-то вы со мной согласны?

В этом он был со мной согласен.

— Возможно, наши представления об аде несколько упрощенные, — продолжил я свою мысль. — Я, например, считаю, что таких грешников, как господин Янсен, там варят в смоле. Мой друг Семен Злотников убежден, что в сере. А мой друг Олег Мухин придерживается той точки зрения, что их варят в кипящем говне. Ничего такого у нас под рукой не было. Поэтому пришлось ограничиться простым кипятком.

— Кто вы такой, господин Пастухов? — спросил Кейт. — Кто вы такие — вы и ваши друзья?

— Мы? Мы псы Господни, господин генерал. Во всяком случае, мне очень хочется в это верить. Мы ответим за свои дела. Но за то, что вы делаете в Эстонии, будете отвечать вы.

— Почему он так со мной разговаривает? — обратился Кейт к Голубкову.

— Не обращайте внимания. Он перенервничал. Когда он увидел, что сделали с его другом, который сидел в подвале, он сильно перенервничал. И я его понимаю.

— Что сделали с его другом?

— Его пытали. Добивались признания, что он выполняет задание российских спецслужб. Только не спрашивайте, генерал Кейт, как его пытали. Не нужно об этом спрашивать.

— Я этого не знал. Даю слово офицера. Я ничего об этом не знал!

— Теперь я в этом не сомневаюсь, — заверил Голубков. — Мне осталось сообщить вам немногое. Но, может быть, для вас это самое важное. И для нас тоже. Известно ли вам, генерал, что учения российских вооруженных сил «Запад-99», запланированные на июль, перенесены на середину марта?

— Нет, этого я не знал. Они действительно перенесены?

— Да. И в штаб-квартире НАТО в Брюсселе об этом уже знают. Благодаря странной утечке информации из нашего Генштаба. И последнее. Знаете ли вы, что в программу учений введен новый элемент: нанесение условного ракетно-ядерного удара?

— Этого я тоже не знал.

— Теперь знаете. Вы понимаете, что это значит?

Генерал Кейт не ответил. Но вроде бы понимал. Мне казалось, что понимает. Но Голубков хотел быть уверен, что это понимание полное.

— Это знак, — пояснил он. — Знак Москвы Брюсселю: не лезьте в наши дела, а мы не будем лезть в ваши. Мы не мешаем вам в Косово, вы не мешаете нам в Прибалтике. А если попытаетесь помешать… Чем отличается условный ракетно-ядерный удар от безусловного? Немногим.

Голубков наклонился к камину и поднес к огню руки.

— Кажется, я начинаю понемногу согреваться, — сообщил он. — Сейчас бы к тебе в Затопино в баньку, а?

— Не худо бы, — согласился я.

— Какая, интересно, дома погода? Не слышал?

— Понятия не имею. Последний раз телевизор я смотрел в Германии.

— Генерал Голубков, мне не вполне ясна ваша роль, — прервал наш домашний разговор Кейт. — Мне было бы легче принять решение, если бы я ее понимал.

— Все очень просто, — ответил Голубков. — Вы видите во мне представителя российского государства. А я сейчас представляю не государство. Я представляю Россию, генерал Кейт. Это разные понятия. Они не всегда совпадают. Сейчас как раз тот случай, когда они не совпадают.

Я решил, что для нашего законопослушного эстонского собеседника это объяснение слишком сложное. И объяснил просто:

— Мы хотим, господин генерал, чтобы русских в Эстонии уважали, а не боялись.

Согрев руки, Голубков повернулся к огню спиной и немного подумал, как бы решая, следует ли высказать посетившую его мысль, или лучше оставить ее при себе. И решил высказать.

И высказал:

— Хочу сообщить вам, генерал, еще кое-что. По сравнению с тем, о чем мы говорили, это мелочь. Но вы, пожалуй, должны это знать. Завтра на Метсакальмисту вы будете хоронить не останки вашего национального героя. Вы будете хоронить кучку старых конских костей.

Реакция командующего Силами обороны Эстонии на рассказ Голубкова о том, что лежит в гробу, была неожиданно бурной. Как это часто бывает, эта информация, ничтожная по своему значению с тем, что он узнал, добила его.

— Я вам не верю! — оскорбленно заявил Кейт, как бы защищая последний душевный рубеж. — Я не верю вам, генерал Голубков! Это чушь несусветная! Этого не может быть!

— Зачем так нервничать? — миролюбиво ответил Голубков. — Из всего, о чем сегодня шла речь, это проверить проще всего.

Риту на «мазератти» мы отправили в гостиницу, а сами погрузились в белый «линкольн» и через час высадились у входа в военный госпиталь. В ритуальном зале госпиталя на покрытом черным бархатом помосте был установлен темно-вишневый гроб с останками национального героя Эстонии. Возле гроба в почетном карауле стояли два сержанта «Эста» в парадных мундирах с автоматами Калашникова чешского производства. За порядком присматривал молодой лейтенант, тоже в парадной форме, но без автомата. Он узнал Кейта, хотя тот был в штатском, вытянулся в струнку и вполголоса отдал по-эстонски рапорт. Кейт ответил, тоже по-эстонски. Лейтенант дал команду сержантам, те вышли из зала церемониальным шагом. Вслед за ними вышел и лейтенант.

Я поднялся на помост и открутил позолоченные струбцины, которыми крышка крепилась к гробу. Она была довольно массивной. Голубков хотел помочь мне, но Кейт отстранил его, так как решил, вероятно, что долг вежливости по отношению к человеку старше его важней, чем разница в воинских званиях. Или справедливо рассудил, что генерал-майор российских вооруженных сил — это немножечко больше, чем генерал-лейтенант эстонской армии, на вооружении которой было всего два вертолета, один задрипанный самолет и два или три средних танка.

Стараясь не уронить драгоценную крышку на мраморный пол, мы осторожно спустились с помоста и отнесли ее к стене.

Когда мы вернулись, Голубков стоял над открытым гробом, и вид у него был такой, что сказать «ошеломленный» значило не сказать ничего. Движением руки он остановил Кейта, который уже занес ногу, чтобы подняться на помост, и для чего-то спросил:

— Кто приглашен на торжественную церемонию?

— Члены правительства и парламента, президент, премьер-министр, — ответил Кейт. — Явятся, конечно, не все. Из политических соображений. Но будут все активисты Союза борцов за свободу Эстонии, Национально-патриотического союза, ветераны. Всего разослано около двухсот персональных приглашений.

— Кто будет руководить церемонией?

— Это доверено мне.

— Поднимайтесь, — разрешил Голубков. — Смотрите. Добро пожаловать в ад.

В гробу не было никаких конских костей. Камней и земли тоже не было. Зато там было нечто такое, отчего я офонарел не меньше, чем генерал Голубков.

В гробу на белоснежной атласной обивке покоилась зеленая металлическая коробка размером с танковый аккумулятор. Рядом с ней лежала металлическая крышка, которую Голубков успел снять. На верхней панели был дисплей с застывшими цифрами «0:20».

Это было изделие «ФЗУД-8-ВР»: фугасный заряд усиленного действия, эквивалентный восьми килограммам тротила, с радиоуправляемым взрывателем.

Цифры «0:20» на дисплее означали, что после подачи радиосигнала взрыв произойдет через двадцать минут — в тот самый, скорее всего, момент, когда прогремит оружейный салют над могилой национального героя Эстонии командира 20-й Эстонской дивизии СС, кавалера Рыцарского креста с дубовыми листьями, штандартенфюрера СС Альфонса Ребане.

Глава тринадцатая

«— Здравствуй, Роза. У тебя странный вид. Что-то случилось?

— Здравствуйте, отец.

— Отец. Я всегда хотел, чтобы ты называла меня отцом. Вот и назвала.

— Здравствуйте, отец. Здравствуйте, Альфонс Ребане.

— Какая красивая у тебя роза. Мальчишкой я помогал отцу. Он любил возиться с цветами. Сейчас много новых сортов. Их я не знаю. А этот знаю. Это старый сорт. Он называется „Глория Дей“. Я привык, что цветы тебе дарю я. Откуда у тебя эта роза?

— Мне ее подарил молодой человек. Один из тех странных молодых людей, которые увезли меня в Марьямаа. Они спасли мне жизнь. Я звонила вам из мотеля. По телефону я не могла ничего толком рассказать. Сейчас тоже не могу. Потому что так ничего и не знаю.

— Почему ты назвала этих молодых людей странными?

— Они живут в пятом времени года. Пятое время года — это война. Я думаю, что вы тоже прожили всю свою жизнь в пятом времени года, Альфонс Ребане.

— Нет, Роза. Я не Альфонс Ребане. И ты это знаешь.

— Я уже ничего не знаю. Вот ваш снимок. Вот надпись на нем: „Альфонс Ребане, девятое мая сорок пятого года, Мюрвик-Фленсбург“. Вы стали старше на пятьдесят четыре года. Но это вы.

— Можно взглянуть? Какой красавец! Даже не верится, что это я. Но это я. Да, Роза, я. Шесть лет я жил под именем твоего отца. Но мое имя — Альгирис Паальман. Это мое настоящее имя. Я назвался своим настоящим именем при нашей первой встрече, когда у меня случайно оказался лишний билет на органный концерт Гарри Гродберга. Я не имел права этого делать. Но мне почему-то показалось очень важным назваться своим настоящим именем. Когда я переехал в Эстонию, я вернул себе свое имя. Человек должен умирать под тем же именем, которое получил при рождении. Иначе надпись на его могильном камне превратится в кроссворд.

— Сейчас я уже не верю, что лишний билет на концерт Гарри Гродберга оказался у вас случайно.

— Ты права. Не случайно. Я хотел с тобой познакомиться.

— Мне было девятнадцать лет. Чем девятнадцатилетняя студентка могла привлечь внимание советской госбезопасности?

— Ничем. Советскую госбезопасность ты не интересовала. Ты интересовала меня. Давай войдем в собор. Там сейчас никого нет. Там и поговорим. А потом я поиграю для тебя.

— Нам не стоит заходить в собор, Альгирис. В храме нельзя лгать. Вам придется говорить правду.

— Я и не собираюсь лгать. Я никогда тебе не лгал. Да, я говорил не все. Но не лгал.

— Вы говорили, что были военным переводчиком и работали в советской миссии в Лондоне. Это правда?

— Правда. Я действительно работал в советской миссии в Лондоне. Но я был прикомандирован к ней британским генеральным штабом. В начале войны у меня был чин лейтенанта армии Ее величества.

— Какой чин был у вас в конце войны?

— Майор.

— А сейчас?

— Я давно в отставке.

— Какой чин вы имели, когда вышли в отставку?

— Полковник.

— Вы говорили, что после возвращения в Москву работали преподавателем дипломатической академии.

— Это тоже правда. Только не после возвращения в Москву, а после переезда в Москву. На языке разведчиков — после эксфильтрации. А дипломатическая академия — одно из названий академии КГБ.

— Вы говорили, что родились в Таллине.

— И это правда. Мой отец был регентом Домского собора. После декабрьского восстания 1924 года семья эмигрировала в Англию. Восстание потерпело поражение, но отец сказал, что большевики на этом не успокоятся. Он оказался прав. Я родился в Эстонии, но с двенадцати лет жил в Лондоне. Англия стала моей новой родиной.

— Мальчик. Ученик органиста. Значит, это были вы?

— Да, я был учеником органиста. И органистом я тоже был. А потом… Потом началась война.

— Вы сказали, что после войны несколько лет работали в Англии. Сегодня я узнала, кем вы работали. Но я хочу услышать это от вас.

— Я был руководителем эстонского сопротивления и начальником разведшколы в Йоркшире. И звали меня тогда — Альфонс Ребане.

— Значит, это благодаря вам в Эстонии были уничтожены „лесные братья“?

— Да, Роза.

— Вы были агентом советской разведки?

— И да, и нет.

— Давайте войдем в собор…»

«— Я знал, Роза, что рано или поздно этот разговор состоится. Я оттягивал его сколько мог. Потом ты поймешь почему. В марте сорок пятого года Эстонская дивизия СС, которой командовал твой отец, сдалась в плен союзникам. Альфонсу Ребане предложили возглавить разведшколу. На роль руководителя эстонского сопротивления нужна была заметная фигура, символ. Лучшим символом был твой отец. Но он сказал, что устал от войны и больше не хочет воевать ни с кем. Он хотел только одного — найти Агнию. Больше он не хотел ничего. Джентльмены из Сикрет интеллидженс сервис решили использовать его имя. Остановились на моей кандидатуре. Эстонец. Такой же высокий, такой же худой. Примерно такого же возраста. Альфонс Ребане был старше меня всего на четыре года. Было принято решение Альфонса Ребане убрать, а меня внедрить под его именем. Так и сделали. Меня доставили в ставку гросс-адмирала Деница, он вручил мне Рыцарский крест с дубовыми листьями. После награждения и был сделан этот снимок.

— Альфонса Ребане не убрали. Этот молодой человек, который подарил мне розу, показал мне его завещание. Он завещал мне все свое имущество. Недвижимость, которую он скупил до войны. Совещание составлено в семьдесят пятом году в каком-то поселке на Колыме. В семьдесят пятом году он был еще жив!

— Мы вернемся к этому. Ты права, Альфонса Ребане не убрали. Советская разведка выкрала его и увезла в Москву. По его показаниям я и вживался в его образ.

— Почему вы стали работать на русских?

— Они завербовали меня в сорок третьем году. За год до этого при бомбежке Лондона погибла вся моя семья. Погибла девушка, которую я любил. Я ненавидел фашистов. Я восхищался Советским Союзом, я требовал открытия второго фронта. Советская разведка решила, что я подхожу для вербовки. Я дал согласие.

— Почему, Альгирис? Я не осуждаю вас. Я не имею права вас осуждать. Но я хочу понять — почему? Что заставило вас предать свою новую родину? Почему вы молчите, Альгирис?

— Мне трудно об этом говорить, Роза. Но я скажу. Потому что без этого ты ничего не поймешь. Я согласился работать на русских по приказу британской разведки. Я сразу же сообщил в СИС, как только советский резидент сделал ко мне вербовочный подход. Меня ввели в агентурную комбинацию. Возможно, мне следовало отказаться. Но я был молод и исполнен патриотизма. Поэтому я согласился.

— Пресвятая Дева Мария! Так на кого же вы работали, Альгирис Паальман? Вы сказали, что ушли в отставку в чине полковника. Я так поняла, что вы были полковником КГБ.

— Я действительно имел чин полковника КГБ. Но на самом деле я был полковником Сикрет интеллидженс сервис.

— Ничего не понимаю! Вы были британским разведчиком и одновременно советским агентом? Но вы же сами сказали, что из-за вас были уничтожены „лесные братья“!

— Да, Роза. Так и было. Советская госбезопасность считала, что подсунула меня англичанам на роль Альфонса Ребане. На самом же деле англичане подсунули русским меня. „Лесными братьями“ пожертвовали для моего внедрения. „Лесные братья“ были обречены. Их бы все равно уничтожили. Чуть раньше или чуть позже. Их уничтожили раньше. Это звучит чудовищно, но это так, Роза. Разведка — подсознание государства. Это дьявольский мир. Там другая цена жизни. Русские расстреляли всех солдат и офицеров Эстонской дивизии, чтобы не подвергать угрозе провала одного из самых ценных своих агентов — начальника разведшколы Альфонса Ребане. Англичане отдали на заклание „лесных братьев“, чтобы внедрить меня в КГБ. Эту цель и преследовала комбинация СИС. Эта цель была достигнута.

— Альгирис Паальман! Вы говорите об этом в храме!

— Да, Роза, я говорю в храме. Да, я говорю перед святым престолом: Всевышний не ведает, что творится в созданном им мире. Нет, не ведает. Иначе Он бы этого не допустил. Он бы многого не допустил. Слишком многого.

— Извините меня, Альгирис. Продолжайте. Стоило ли ваше внедрение той цены, которая за него была заплачена?

— В Лондоне считали, что да. И сейчас так считают. В академии КГБ я был ведущим специалистом по Великобритании. Ты обращала, возможно, внимание на массовые высылки советских дипломатов из Англии? В последний раз выслали больше ста человек. В этом есть и моя заслуга. Я не горжусь ею.

— Вы и сейчас работаете на СИС?

— Нет. Я отказался от сотрудничества в восемьдесят седьмом году. После большого процесса над молодыми эстонскими националистами. Еще за несколько лет до него я предупреждал Лондон: нужно прекратить искусственную стимуляцию диссидентов. Нужно прекратить финансирование, прекратить засылку эмиссаров. Денежные подачки развращают, а эмиссары создают у эстонской молодежи иллюзию защищенности. Но это только иллюзия, мы ничем не сможем им помочь, когда дойдет до беды. Процесс разрушения СССР необратим, он требует лишь информационной поддержки. На мои сигналы не обращали внимания. В СИС сидели такие же чиновники, как в КГБ. Если ничего не делать, а только ждать, то для чего они нужны? Крутилась машина СИС, крутилась машина КГБ. Чем это кончилось? Тем, что демократическая Эстония оказалась обескровленной. Большой процесс стал катастрофой для Эстонии. В ней виноваты обе стороны. После него я подал в отставку. Мне приказали вернуться в Англию. Я отказался. Они настаивали, я стоял на своем. В конце концов, меня оставили в покое.

— Но это опасно?

— Нет. Мне даже дали постоянную визу в Англию. Но если я вдруг решу ею воспользоваться, обратно меня уже не выпустят. Но мне нечего делать в Англии. Там у меня никого нет. А здесь у меня есть ты. Во всяком случае, была до этого разговора.

— В каком страшном мире вы жили, Альгирис!

— Я жил в том же мире, что и ты. Только я знал об этом, а ты не знала. Я иногда думал, как бы я поступил, если бы можно было начать с того дня, когда еще не поздно было сказать „нет“ джентльменам из СИС. Когда не поздно было отказаться от роли Альфонса Ребане. Я поступил бы так же, Роза. Не из-за патриотизма. Из-за тебя. Но главное — из-за твоей матери. Из-за Агнии.

— Вы знали ее?

— Да, я знал ее очень хорошо. Может быть, я знал ее даже лучше, чем Альфонс Ребане. Хотя ни разу в жизни ее не видел. Посиди, я узнаю у регента, можно ли мне будет сегодня поиграть на органе…»

«— Да, можно. Сейчас для меня наступает самая трудная часть рассказа. Я знал, что мне придется все тебе рассказать. Я представлял себе, как это сделаю. Я понял, что нужно рассказывать так, как было. Так я и буду рассказывать. В феврале сорок восьмого года пастор сельской церкви, где я иногда играл на органе, передал мне странное письмо. На конверте было написано: „А. Ребане от М.М.“ В конверте была фотография девочки примерно семи-восьми лет. Что это за девочка, я понятия не имел. Было ясно одно — это весточка из той жизни Альфонса Ребане, о которой я ничего не знал. В показаниях Ребане упоминалась его дочь. Но он был уверен, что она погибла в гетто вместе с родителями Агнии. Такие письма для законспирированного агента — сигнал тревоги. Я переслал его в Москву и одновременно проинформировал о нем моего лондонского куратора. В СИС это вызвало панику. В Москве шок. С Лубянки поступил приказ прекратить всякую деятельность и связь с центром. Только через полтора месяца ситуация прояснилась. В Москве арестовали молодого сотрудника МГБ Эстонии Матти Мюйра…

— О Господи! Матти Мюйр!

— Вы знали его?

— Да. Он умер несколько дней назад.

— Он был влюблен в Агнию. Он выяснил, что дочь Агнии и Альфонса Ребане жива. Ты, Роза. Он хотел использовать тебя, чтобы завербовать начальника разведшколы Альфонса Ребане. Меня.

— Господи Боже!

— Его посадили, чтобы он ненароком меня не расшифровал. Проблему сняли, но этот пробел в моей легенде был очень опасным. В Москве провели дополнительные допросы Альфонса Ребане. Для него было большим потрясением узнать, что ты жива. Он рассказал о своем романе с Агнией. Его показания переслали мне. Так моя легенда стала для меня оживать. Но пока я видел Агнию только глазами твоего отца. Он ее любил, Роза. Твоя мать несла на себе какой-то знак. Она не кружила головы. Она сводила с ума. Почти буквально. Я был последним, кого она свела с ума. Уже после своей смерти…

— Не нужно, Альгирис. Вам слишком трудно дается рассказ.

— Его нельзя откладывать, Роза. Я и так откладывал его слишком долго. Так вот. В одном из протоколов допросов Альфонса Ребане упоминалось письмо Агнии. Всю войну она писала ему письма, но не отправляла, так как ничего не знала о нем. Ни где он, ни что с ним. Это письмо в начале мая сорок пятого года Агния передала подосланному к ней советскому разведчику. Чтобы дать знать Альфонсу Ребане, что она жива. Я отправил запрос своему лондонскому куратору об этих письмах. Я не рассчитывал, что они сохранились. Но они сохранились. Они были в архиве СИС.

— В архиве разведки? Как они могли там оказаться?

— Агния была лейтенантом британской армии. Обстоятельствами ее смерти занималась военная контрразведка. Так ее письма попали в архив СИС. Мне привезли их на базу разведшколы в Йоркшире. За четыре года войны она написала Альфонсу Ребане двести шесть писем. Я читал и перечитывал их двое суток. Я читал их так, будто они адресованы мне. Я понял, что пропал. Я понял, что в моей жизни никогда не было ничего подобного. И больше уже никогда не будет. Теперь ты поняла, почему я всю жизнь мечтал, чтобы ты называла меня отцом?

— Вы были для меня отцом, Альгирис. Вы были для меня самым лучшим отцом. Не нужно плакать, отец.

— Это не слезы, Роза. Когда человеку восемьдесят семь лет, это вода. Первый раз я прочитал письма Агнии, когда мне было тридцать шесть лет. Вот то были слезы!

— Какова судьба этих писем?

— Да, судьба. У них тоже была судьба. Не торопи меня. Я буду рассказывать по порядку. Я не вернул письма в архив СИС. Да их и не требовали. Но я не мог взять их с собой в Аугсбург. Они могли пропасть при эксфильтрации. А если бы не пропали, их изъяли бы у меня в Москве. Я не мог этого допустить. Я нашел способ переправить письма в Союз. Это была моя лучшая операция. Я готовил ее полгода. Эти письма в Таллин доставил диверсант, подготовленный в моей разведшколе. Он был единственным из выпускников Йоркшира, который побывал в Эстонии и вернулся. Единственным, о ком советская госбезопасность ничего не узнала. Он спрятал письма на старом маяке, где перед войной скрывался Альфонс Ребане. Он спрятал их в тайнике в дымоходе. Там, где Альфонс Ребане спрятал купчие на свою недвижимость. Я знал об этом тайнике из протоколов допросов Мюйра. Туда я и приказал диверсанту положить письма.

— Они пропали?

— Нет, Роза. Они не пропали. Там я их и нашел, когда переехал в Союз. Не торопи меня. Дальше события развивались по сценарию, которого не мог предугадать никто. После моей эксфильтрации в Советский Союз Альфонс Ребане стал не нужен. По всей логике его должны были ликвидировать. Но тут на Лубянке сцепились скорпионы. Посадили министра госбезопасности генерал-полковника Абакумова, он потянул за собой других. Им шили заговор с целью захвата власти, шпионаж в пользу британской разведки и все прочее. Альфонс Ребане стал ценным свидетелем. Я читал протоколы его допросов. Роза. Он никого не оговаривал. Он давал правдивые показания, но они были убийственными для обвиняемых. Полковника Трофимова обвинили в том, что он вел с арестованным Ребане антисоветские разговоры. Его начальника обвинили, что он покрывает полковника Трофимова. А всех вместе обвинили в том, что они готовили побег Альфонса Ребане и переброску его в Лондон, чтобы расшифровать нашего разведчика. То есть, меня. Потом посадили тех следователей, которые вели их дело, и все пошло по новому кругу. Начались аресты в руководстве Первого Главного Управления МГБ, оно ведало внешней разведкой. Я чувствовал, что вот-вот заберут и меня. Но тут умер Сталин, арестовали и расстреляли Берию, потом расстреляли Абакумова. Обо мне забыли. Мне казалось, что забыли и об Альфонсе Ребане. Но это было не так. Он сидел в Лефортово, его не вызывали на допросы, но о нем не забыли. В конце шестидесятого года его судили и дали десять лет лагерей.

— Всего-то?

— Да, всего. Но самое поразительное не это. Самое поразительное, что информация об этом заседании Военной коллегии Верховного Суда СССР была опубликована в зарубежных выпусках ТАСС. Всего три строчки: за военные преступления на десять лет лишения свободы осужден командир 20-й Эстонской дивизии СС штандартенфюрер СС Альфонс Ребане. У твоего отца, Роза, была потрясающая способность попадать под все колеса истории. Но на этот раз ему повезло. Хрущев попытался слегка раздвинуть „железный занавес“. И столкнулся с очень неприятными вопросами. Расстрел органами НКВД польских офицеров в Катыни. Судьба шведского дипломата Рауля Валленберга. Советы, разумеется, все категорически отрицали. На Западе шли разговоры и о судьбе Эстонской дивизии. Не слишком активные. Кого там интересовали какие-то эстонцы? Но шли. И тогда в Москве сделали сильный пропагандистский ход: судили Ребане и дали ему десять лет.

— Что свидетельствовало о гуманности советского правосудия.

— Нет, Роза. Смысл был в другом. Смысл был такой. Реакционные круги Запада пытаются грязными инсинуациями дискредитировать СССР в глазах мировой общественности. Муссируются клеветнические слухи о якобы расстреле польских офицеров в Катыни якобы органами НКВД, распускается клевета о расстреле Эстонской дивизии. Но, господа: командир дивизии осужден всего на десять лет. А если не расстрелян командир дивизии, о каком тотальном уничтожении дивизии может идти речь? Слухи о якобы расстреле эстонцев не имеют под собой никаких оснований, как и все остальные слухи, которые распространяют враги СССР. Вот так Альфонс Ребане оказался на Колыме. Тебе интересно то, что я рассказываю?

— Как мне это может быть не интересно? Вы рассказываете о той стороне моей жизни, о которой я даже не подозревала.

— Тогда слушай дальше. Я потерял его из виду. И узнал о нем только в семьдесят пятом году. Дело было так. Тем летом в Магаданской области работал студенческий стройотряд Таллинского политехнического института. Строили то ли склады, то ли коровники. Комиссар отряда познакомился там с человеком, который жил на положении спецпоселенца. Без права выезда за пределы населенного пункта. Прозвище у него было Костыль. Он был эстонцем, сильно пил, но когда не пил, был очень хорошим плотником.

— Это был — он?

— Да. Перед отъездом стройотряда он попросил комиссара найти в Таллине его дочь и сообщить ему ее адрес. Твой адрес, Роза. За это он дал ему золотой самородок. Комиссар сначала взялся выполнить поручение, но потом его одолели сомнения. Самородок он каким-то образом сумел провезти. Жадность боролась в нем со страхом, но в конце концов благоразумие победило. Он пришел в Большой дом и сдал самородок. Этот эпизод попал в аналитический отчет Эстонского КГБ. Я знакомился с этими отчетами, меня интересовало все, что происходит в Эстонии. Так я узнал, что Альфонс Ребане жив и находится на поселении в поселке Усть-Омчуг Тенькинского района Магаданской области. Той же осенью я полетел в Магадан. Я встретился с Альфонсом Ребане и отдал ему письма Агнии.

— Вы с ума сошли! Зачем?!

— Ты не понимаешь?

— Понимаю.

— Они были написаны ему, Роза. Ему, а не мне. Они шли к нему тридцать лет. Он должен был их получить. Он их получил.

— Вы даже копий не сняли?

— Нет.

— Но почему? Почему?!

— Не понимаешь?

— Понимаю.

— Да, Роза. Эти письма нельзя копировать. Они могут существовать только в подлиннике. Или не существовать вообще. Последнее письмо, двести шестое, начиналось так: „Любимый мой, мир сошел с ума. Любимый мой, в этом мире есть только наша любовь. Любимый мой, я пишу тебе из Освенцима…“

— Он прочитал эти письма?

— Да.

— При вас?

— Нет. Я разговаривал с ним недолго. Я рассказал ему, как погибла Агния. Я рассказал ему, что ты защитила диссертацию и стала самым молодым доктором наук в Эстонии. Потом отдал ему письма и улетел.

— Вы сказали ему, кто вы?

— Нет. Но он, мне кажется, понял.

— Вы сказали, что стали для меня отцом?

— Нет. Но это он тоже понял.

— Расскажите о нем.

— Высокий, худой. Жилистый. Совершенно лысый. Без зубов. Ходил, не сгибая коленей. Поэтому у него была кличка Костыль. На обеих ногах у него были перерезаны сухожилия.

— Матерь Божья! Чтобы он не сбежал?!

— Да.

— Как жалко, что мы сейчас в храме! Как жалко, что мы сейчас в храме! Я иногда ненавижу наше время. Всю его мерзость. Всю его тупость, пошлость. Сейчас я говорю: в какое прекрасное время мы живем! В какое прекрасное!

— Оно понравится тебе еще больше, когда ты дослушаешь меня.

— Я слушаю вас, отец.

— Мне осталось сказать немного. Но это самое трудное. Летом семьдесят шестого года я получил бандероль из Магаданской области, из поселка Усть-Омчуг. К бандероли было приложено письмо. Писал плотник, с которым Альфонс Ребане вместе работал. Человек, судя по письму, не слишком грамотный. В письме было вот что. После моего отъезда из поселка Костыль пошел к нотариусу и сделал завещание. Над ним смеялись, потому что никакого имущества у него не было. Но потом перестали смеяться, потому что он завязал. Бросил пить, стал копить деньги. Все эти деньги он отдал одному корешу, который собрался в отпуск на материк. Он должен был поехать в Таллин, найти дочь Костыля, передать ей на словах привет от родителя и отдать завещание. Из отпуска он вернулся в начале марта. Аккурат на женский день. Рассказал Костылю, что в Таллине был, дочерь нашел, привет передал, но она вызвала ментовку и его замели…

— Я помню этот случай. Вечером позвонил в дверь какой-то совершенно пьяный мужик, нес что-то невразумительное про привет с Колымы. Пел песню о том, как вставал на пути Магадан, столица Колымского края. Я выпроводила его и захлопнула дверь. Он звонил, стучал, потом стал ломиться. Все это с матом. Я позвонила в милицию. Господи милосердный, так это был посланец Альфонса Ребане!

— Да, Роза, это был он. Сначала его сунули в вытрезвитель, потом внимательно посмотрели документы и передали в КГБ, так как он сидел по пятьдесят восьмой статье. В КГБ его допросили, конверт с завещанием отобрали и приказали убираться из Таллина. Об этом он и сообщил Костылю. О том, как встретила его привет его дочерь. Костыль не расстроился, а даже как бы и засмеялся. Потом ушел к себе в балок, принес оттуда пакет с какими-то бумагами и отдал этот пакет автору письма. На пакете был адрес москвича, который прошлой осенью прилетал к Костылю. Мой адрес. Этот адрес и фамилию Костыль узнал у администраторши гостиницы, где я ночевал. Костыль попросил автора письма переслать этот пакет в Москву, если что. После этого выставил компании три бутылки спирта, а четвертую зажал. Выпил со всеми стакан за женский день и сразу ушел, хотя на улице было под тридцать и задувало. Нашли его в июне, когда сошел снег. Его нашли в десяти километрах от поселка. При нем была пустая бутылка из-под спирта. Ты понимаешь, Роза, почему я так подробно пересказываю это письмо?

— Да.

— Похоронили его всем миром, а на кресте написали, что помер он восьмого марта, так как решили, что тогда он и забрел в тундру, хватанув лишку. Забрел в тундру. На десять километров.

— На ногах с перерезанными сухожилиями.

— Да. После поминок автор письма вспомнил про пакет и переслал его мне простой бандеролью. В бандероли были двести шесть писем Агнии Альфонсу Ребане. Он завещал тебе не недвижимость, Роза. Она завещал тебе самое дорогое, что у него было. Письма твоей матери.

— Эти письма…

— Да, Роза. Они у меня. Они были у меня все эти годы. Я не решался отдать их тебе, потому что мне пришлось бы рассказать все. Теперь отдам.

— Потому что теперь вы рассказали все?

— Это еще не все. Я не рассказал тебе, как погибла Агния.

— Я знаю, как она погибла. Она приехала из Освенцима в Аугсбург и там узнала, кем был ее любимый. Она застрелилась. Я не пойму только одного. Эти британские джентльмены — они что, не знали, кем был Альфонс Ребане?

— Знали.

— Так почему же они не сказали ей?! Для чего нужно было обрушивать на ее голову эту адскую правду?!

— Потому что она выехала в Аугсбург десятого мая сорок пятого года. А девятого мая гросс-адмирал Карл Дениц вручил Альфонсу Ребане Рыцарский крест с дубовыми листьями. Вручил мне. Встречи Агнии со мной нельзя было допустить. Ее и не допустили… „Любимый мой, мир сошел с ума. Любимый мой, в этом мире есть только наша любовь. Любимый мой, я пишу тебе из Освенцима…“ Теперь я рассказал тебе все.

— Господи! Господи! Прости и помилуй нас, грешных!

— А сейчас я поиграю тебе. Пройди в зал, а я поднимусь к органу. Дай мне эту розу. Я положу ее на пюпитр. Я буду играть „Пассакалью“ Баха. Ты знаешь, что такое пассакалья? Это песня провожания по улице.»

«— Молодые люди, которые живут в пятом времени года. Спасибо вам за то, что вы спасли жизнь моей дочери. Я ваш должник. Располагайте мной. Может быть, я смогу помочь вам предотвратить то, что может произойти завтра. Конец связи…»

Глава четырнадцатая

Завтра была суббота. Начало торжественной церемонии похорон национального героя Эстонии было назначено на десять утра. Но уже к половине десятого аллеи Метсакальмисту и все свободное пространство между могилами было заполнено празднично одетыми и возвышенно настроенными гражданами Эстонии.

На солнце сверкали лакированные козырьки военных фуражек над каменными лицами эстонских солдат, застывших возле свежей могилы с зелеными бархатными подушечками в руках. На подушечках покоились боевые награды Третьего рейха. В толпе мелькали ветхие, тщательно отутюженные немецкие френчи, Железные кресты, орлы со свастикой, значки за участие в кампаниях на Восточном фронте.

На камне из черного гранита было выбито:

«KOLONEL ALFONS REBANE».

Дата рождения: «24.06.1908».

Дата смерти: «08.03.1976».

Ровно в десять к центральному входу кладбища подкатил траурный кортеж: черный лимузин-катафалк в сопровождении мотоциклистов. За лимузином следовала открытая красная «мазератти». За рулем «мазератти» был внук национального героя Эстонии известный художник-абстракционист господин Томас Ребане, рядом с ним — его прелестная невеста госпожа Рита Лоо, вся в черном, в черных перчатках по локоть, в черной широкополой шляпе. Траур был ей к лицу, черное выгодно оттеняло цвет ее волос — цвет осенней ржи, цвет эстонских полей, даже за полвека не вытоптанных советскими оккупантами, как они ни топтались.

На заднем сиденье «мазератти» возвышалась массивная фигура и крупная бритая голова начальника секретариата кабинета министров Эстонии господина Генриха Вайно — единственного высокопоставленного правительственного чиновника, который не побоялся открыто продемонстрировать свою солидарность с патриотически настроенными гражданами республики.

Впрочем, при необходимости его присутствие на церемонии можно было объяснить причинами семейного характера: будущий тесть внука национального героя не мог проигнорировать мероприятия, столь важного для его будущего зятя.

За «мазератти» двигались автомобили с руководящими деятелями Национально-патриотического союза, Союза борцов за свободу Эстонии, общества «Мементо» и других патриотических общественных организаций.

У ворот кладбища кортеж поджидала пресса, эстонская и российская, телевизионщики из Москвы и Санкт-Петербурга. Но самой многочисленной была съемочная группа таллинского телевидения. Ею руководил режиссер Март Кыпс. Его долговязая фигура и красный платок на лбу мелькали одновременно во всех местах. Он был вездесущ. Он был исполнен вдохновения. Он снимал финал своего будущего фильма, который откроет новую эру в эстонском кино. Он снимал возвращение Альфонса Ребане.

Катафалк остановился. Из его чрева извлекли темно-вишневый элитный гроб с позолоченными ручками и распятием на крышке. Его подхватили молодые эстонские солдаты в парадной форме с аксельбантами. И вот он поплыл над толпой по центральной аллее таллинского мемориального кладбища Метсакальмисту — мимо могил эстонских философов, эстонских ученых, эстонских композиторов, писателей и поэтов.

Поплыл гроб с останками штандартенфюрера СС, командира 20-й Эстонской дивизии СС.

По крайней мере, так это выглядело для всех присутствующих.

Во всяком публичном действии есть сторона видимая, рассчитанная на неискушенного зрителя, а есть другая, оценить которую может только специалист. Так в советские времена западные корреспонденты терпеливо высиживали на съездах и пленумах ЦК КПСС, но следили не за содержанием речей, а подмечали, кто за кем их произносит и кто рядом с кем сидит в президиуме. В итоге вычисляли не формальное, а истинное значение политических фигур. Так и нашей задачей на этом шоу было понять, кто тут, собственно, главный.

А кто всегда главный? Тот, кто знает то, чего не знает никто. Про изделие «ФЗУД-8-ВР», которое на плечах молодых эстонских солдат плыло по кладбищу в элитном гробу из вишневого дерева, не знал никто. А он знал. Кто он, этот таинственный мистер Икс?

Накануне мы внимательно изучили список приглашенных, но ни к каким выводам не пришли. Он наверняка был в списке. И вряд ли проигнорировал приглашение, как это сделали президент, премьер-министр и депутаты парламента. Он был фигурой заметной, близкой к национал-патриотам, и его отсутствие было бы слишком демонстративным.

Первым, на кого мы подумали, был Генрих Вайно. Поэтому я наблюдал за ним с особенным вниманием. Но не заметил ни намека на напряженность или на беспокойство, которых не мог не испытывать человек рядом с восьмикилограммовым фугасом. Но он неторопливо шествовал за гробом среди почетных гостей церемонии об руку с дочерью в сопровождении будущего зятя.

А если не он, то кто?

Оставалось наблюдать. Тот, кому позвонят по мобильному телефону и он начнет пробираться к выходу, тот и есть мистер Икс. Взрывной радиосигнал, запускающий отсчет, мог быть послан хоть со спутника. Но он должен быть подан в определенный момент — не раньше начала церемонии и не позже ее конца. Со спутника этого не увидишь. Радиопульт в условиях города дает уверенный импульс примерно за километр. Значит, за кладбищем кто-то наблюдает в бинокль или стереотрубу. Не исключен вариант, что сам мистер Икс и нажмет кнопку на пульте — примерно за двадцать минут до оружейного салюта, кульминации церемонии. И тут же уйдет. Двадцати минут ему вполне достаточно, чтобы оказаться на безопасном расстоянии.

Изделия «ФЗУД-8-ВР» в гробу, разумеется, уже не было. Решение о том, что с ним делать, было принято не без спора. Генерал Кейт с присущей ему решительностью хотел немедленно вызвать саперов, вывезти фугас на полигон и взорвать его там к чертовой матери. Генерал Голубков столь же решительно возражал.

На это изделие у него были свои виды. Ему приходилось иметь с такими изделиями дело в Чечне. Тогда это была новейшая разработка российской «оборонки». В Чечню поставили всего несколько штук. За прошедшее с тех пор время их наклепали больше, но в войска они не шли. Они поступали на склады спецслужб. Если проследить путь этого изделия от завода-изготовителя до склада и далее, можно узнать много любопытного.

Но Кейту генерал Голубков привел другие доводы, тоже резонные. Мы не знаем, когда фугас положили в гроб. Мы не знаем, кто его положил. Мы не знаем, что предпримут эти люди, если узнают, что их замысел раскрыт. А они могут это узнать. Появление саперов в ритуальном зале военного госпиталя будет достаточно красноречивым. А если в запасе у них есть еще одно изделие «ФЗУД» и они разместят его на месте захоронения?

Этот обмен мнениями командующий Силами обороны Эстонии генерал-лейтенант Кейт и начальник оперативного отдела Управления по планированию специальных мероприятий генерал-майор Голубков вели в кабинете апартаментов Томаса в гостинице «Виру», очищенных от подслушивающих устройств. На совещании я был третьим. Томаса отправили постоять в почетном карауле у гроба его деда, что выглядело вполне естественным, а Муха и Артист сопровождали его, что тоже не могло вызвать никаких подозрений. Пока Томас нес вахту, его охранники обследовали прилегающие к ритуальному залу помещения и служебный ход, который вел во двор госпиталя и расположенный там морг. Артист сообщил по мобильнику, что ничего подозрительного не обнаружено, но это ничего не значило. Контролировать обстановку в ритуальном зале мог кто угодно — сторож, охранник, любой служащий госпиталя. Поэтому было решено оставить фугас в гробу, ночью незаметно забрать его, а уж потом думать, что с ним делать.

Генералы провели совещание по-военному быстро. На долгие разговоры времени не было. О главном не говорили. О главном думали. Каждый про себя. При всей своей ошеломляющей неожиданности появление изделия «ФЗУД» в гробу было предсказано генералом Голубковым в ту штормовую ночь, когда мы с ним любовались панорамой таллинского порта. Это и был тот самый очень сильный и абсолютно надежный ход, который изменит русло истории, как направленный взрыв изменяет русло реки. Кто сделал этот ход? Ответа на этот вопрос не было. Был только сам вопрос. Он присутствовал в атмосфере кабинета, как дым от сигарет «Ява», которые смолил генерал Голубков, обсуждая с Кейтом планы на завтра.

Кейту предстояло дать новые директивы своим офицерам. Все мобильные группы «Эста» должны быть срочно переброшены в Таллин, ночью им предстояло провести аресты по спискам, обнаруженным в сейфе Янсена, а утром сосредоточиться в местах возможных столкновений антифашистских пикетов с патриотической общественностью Таллина и предотвратить провокации.

Еще из госпиталя Кейт связался с главным военным прокурором, приказал задержать начальника службы безопасности Национально-патриотического союза по подозрению в причастности к убийству двух эстонских солдат и доставить его на гарнизонную губу. Он мог знать об изделии «ФЗУД». К концу совещания Кейту доложили, что его приказ выполнен. Он решил немедленно допросить задержанного. Я попросил разрешения присутствовать при допросе. Кейт энергично воспротивился. Это было против всех правил. Генерал Голубков поддержал мою просьбу. Кейт в конце концов уступил, так как один черт все происходящее не укладывалось ни в какие правила.

Допрос, проведенный генерал-лейтенантом, не дал ничего. Начальник службы безопасности твердил, что ни о каких взрывных устройствах он ничего не знает. И держался при этом очень нагло, чувствуя себя защищенным законами демократической Эстонии. Возможно, поэтому Кейт разрешил мне недолго поговорить с ним наедине.

Я говорил с ним тридцать минут. В начале разговора он обмочился, а к концу у него расстроился желудок. Он был со мной откровенным. Рассказал много интересного. В частности, для чего нужны были показания Боцмана о том, что все мы прибыли в Эстонию с заданием провести крупномасштабный террористический акт. Потому что нас самих после этого акта допросить будет нельзя, мертвые безгласны.

В этом признании содержался намек на фугас. Но о самом фугасе он ничего не знал. И когда я говорю «не знал», это и значит не знал. Но зато он знал нечто такое, от чего генерал Голубков, когда я ему об этом доложил, вжал голову в плечи и начал ожесточенно чесать репу. Эта информация касалась деятельности эстонской агентуры в расположении 76-й Псковской воздушно-десантной дивизии.

Еще в конце января в поле зрения Управления ФСБ по Псковской области попал гражданин Эстонии Петр Калачев, 1975 года рождения, житель Тарту. Прибыв в Псков для осуществления торгово-посреднической деятельности, он начал очень активно завязывать знакомства с молодыми офицерами 76-й воздушно-десантной дивизии. Это ему легко удавалось, так как человеком он был общительным и всегда при деньгах. Было установлено, что он является агентом отдела Джи-2 Главного штаба Минобороны Эстонии и должен с помощью завербованных им офицеров дивизии подготовить фальсифицированные документы, из которых было бы ясно, что дивизия поднята по боевой тревоге и получила приказ десантироваться в Эстонии. Эти документы, переданные в Брюссель, вынудили бы НАТО объявить Эстонию членом Североатлантического союза со всеми вытекающими отсюда последствиями.

В период разработки агента Калачева фээсбэшники усомнились, что такое ответственное задание дано человеку молодому, по складу характера легкомысленному и мало подготовленному для серьезной агентурной работы. Поэтому к Калачеву был подведен наш контрразведчик, он перевел операцию на себя, и в ФСБ были уверены, что с этой стороны никаких неожиданностей не последует. Но они недооценили профессионализма бывшего полковника КГБ Юргена Янсена.

Засылка агента Калачева была лишь прикрытием, операцией отвлечения. На самом деле документы готовил совсем другой агент. Его имени начальник службы безопасности не знал. И когда я говорю «не знал», это и означает не знал.

Это была очень неприятная новость. Я предложил Голубкову немедленно связаться с ФСБ, но он только рукой махнул. Если они просрали настоящего агента, что они смогут сделать за одну ночь? Эти документы уже наверняка в Брюсселе или будут там с часу на час.

Как отреагируют на них в штаб-квартире НАТО? Взрыва, который мгновенно превратит Таллин, а затем и всю Эстонию, в новую «горячую точку» на карте Европы, не будет. У России не будет повода для введения в Эстонию миротворческих сил. Не будет и повода для вмешательства НАТО. Все так. А если в 76-й Псковской дивизии действительно происходит какое-то шевеление и оно зафиксировано аэрокосмической разведкой? Не поспешат ли отреагировать натовские генералы?

Мне казалось, что не поспешат. Генералы везде одинаковые. Они не любят брать на себя ответственность. Генерал Голубков был со мной в общем согласен, но напомнил, что генералам присуще и другое качество: стремление выслужиться. Без этого не становятся генералами.

— Вам видней, господин генерал, — сказал я.

Он покряхтел, поморщился, поскреб в затылке и в конце концов заключил:

— Мы не можем рисковать. Их надо предупредить. О том, что документы — фальшивка, липа. Предупреждение должно исходить из источника, которому они доверяют. У нас нет выбора. Звони.

Я позвонил Розе Марковне, узнал у нее номер телефона Альгириса Паальмана и попросил позвонить ему и отрекомендовать меня как человека, заслуживающего доверия.

Через сорок минут мы встретились с Паальманом у Домского собора. Я не знаю, о чем российский контрразведчик говорил со старым английским шпионом. Знаю только, что в тот же день Паальман вылетел вечерним рейсом в Лондон. Провожала его Роза Марковна. Может быть, навсегда.

Вечером, когда Метсакальмисту закрылось для посетителей, туда по приказу генерала Кейта прибыл саперный взвод с миноискателями и собаками, натасканными на поиск взрывчатки. Они прочесали все кладбище. Нормальная мера предосторожности. Никаких взрывных устройств обнаружено не было.

Всю ночь Муха и Артист, надев синие халаты уборщиков, дежурили возле ритуального зала госпиталя. Никто не подходил к гробу и не открывал его, чтобы убедиться, что фугас на месте или задать точное время взрыва. Значит, радиосигнал будет подан, и ровно через двадцать минут взрыватель сработает.

В шесть утра мобильная группа спецподразделения «Эст» под командованием порученца Кейта капитана Медлера перекрыла парадный вход в ритуальный зал и все выходы в коридор и во двор. Вместе с ними подъехал и я. Под шумок мы извлекли фугас из гроба и перегрузили его в багажник «мазератти». До начала торжественной церемонии оставалось слишком мало времени, поэтому там его и оставили, блокировав лежащим в спортивной сумке с надписью «Puma» широкополосным подавителем радиосигналов. Тачку отогнали на стоянку к гостинице, а потом посадили в нее Томаса, чтобы он проехал на ней в траурном кортеже. Если заинтересованные лица заметили подозрительную возню в ритуальном зале и связали ее с появлением во дворе госпиталя «мазератти», то это должно было их успокоить.

Между тем церемония продолжалась. Гроб пронесли по центральной аллее Метсакальмисту и установили возле свежей могилы среди десятков венков. Начались речи. Говорили по-эстонски. Какой-то профессорского вида старик с Железным Рыцарским крестом говорил по-немецки. Потом снова зазвучал эстонский. Конец церемонии близился, но никому не звонили по мобильнику, никто не проявлял признаков беспокойства. Я нашел взглядом Артиста и Муху, стоявших в разных концах толпы. Они пожали плечами — тоже ничего не заметили.

Я начал склоняться к мысли, что мистера Икс на кладбище нет, но тут Томас обернулся ко мне и сказал:

— Гроб не тот.

— Что значит не тот? — удивился я.

— Не тот, — повторил он. — Я сам его выбирал, я помню. На том узор на крышке был не такой. Приятней. Поэтому я тот и выбрал. А этот не выбрал.

К выбору гроба для своего названного деда Томас, действительно, отнесся с большой ответственностью. Из десятка этих произведений столярного искусства, выставленных в демонстрационном зале похоронного бюро на Кладбищенской улице в Аугсбурге, он сначала отобрал два со сплошными крышками, придирчиво сравнивал, щупал обивку, проверял на мягкость. Потом перешел к узорам, которые оставили на вишневом дереве какие-то жуки-древоточцы. Гробы из дерева с таким узором считались высшим классом. И лишь после долгих колебаний сделал выбор.

Можно было, конечно, допустить, что сейчас Томас ошибся, но глаз у него, как мы не раз отмечали, был хороший, и я сразу ему поверил. Но на всякий случай спросил:

— Уверен?

— Серж, обижаешь! — сказал Томас.

Я рассеянно прислушивался к речам, а сам лихорадочно соображал, каким маршрутом микроавтобус с гробом шел из Аугсбурга в Эстонию. Через Валгу, это я знал. Значит, через Латвию. А до Латвии? Через Белоруссию? А не случалось ли ему завернуть в Россию?

Выражение напряженной задумчивости на моем лице Томас принял за недоверие и хотел привести новые доказательства того, что это не тот гроб, но в этот момент Рита тронула его за рукав и что-то сказала по-эстонски. Он закивал:

— Да, конечно. Я побуду, идите. — А мне объяснил: — У папы деловая встреча.

— У какого папы? — не понял я.

— Как это у какого? У господина Вайно!

Я выскользнул из первого ряда и оказался за спиной Вайно. Он выбирался из толпы деликатно, задом, чтобы не отвлекать почетных гостей от церемонии. Артист и Муха заметили мое движение и начали перемещаться ко мне.

Вайно почувствовал помеху и оглянулся.

— Извините, мне срочно нужно уйти, — негромко произнес он и кивнул Рите. — Не отставай.

— Господин Вайно, это неприлично, — возразил я.

— К сожалению, дела.

— До салюта осталось не больше двадцати минут, — напомнил я. — Вы не можете уйти. Это неуважение к памяти национального героя.

— Давай подождем, — поддержала меня Рита.

Он что-то резко, сквозь зубы, бросил ей по-эстонски, что-то вроде русского «дура», и попытался отодвинуть меня плечом. Возможно, у него бы это получилось, но рядом со мной уже были Артист и Муха.

— Господин Вайно, куда же вы? — заорал Артист.

Почетные гости с осуждением оглянулись. Инстинкт самосохранения боролся в Вайно с привычкой соблюдать приличия. Привычка одержала верх. Он успокаивающе покивал. Но едва гости отвернулись, рванулся со страшной силой. Меня и Муху он сдвинул в сторону, но тут Артист зашел к нему за спину, приобнял за плечо, наклонился к уху и сказал, улыбаясь:

— Стой на месте, сука.

Вайно при этом дернулся, из чего я заключил, что Артист подкрепил свою просьбу, ткнув ему в спину пистолетным стволом. Крупная бритая голова Вайно потемнела от прихлынувшей крови, он беспомощно оглянулся, словно хотел позвать на помощь. Но Артист еще раз всадил ему ствол в спину, и Вайно притих.

— Что происходит? — с тревогой спросила Рита.

— Все в порядке, — заверил ее Артист.

В сущности, удерживать Вайно не было никакого резона. То, что нам нужно было узнать, мы узнали. Я хотел приказать отпустить его, но речи неожиданно быстро кончились, руководивший церемонией генерал-лейтенант Кейт отдал по-эстонски команду, клацнули затворы «калашей», по ушам хлестнул залп почетного караула. Массивное тело Вайно судорожно напряглось и вдруг обмякло. Тяжелым кулем он повалился на землю.

— Отец! — вскрикнула Рита.

Второй залп заглушил ее слова. Томас оглянулся, понял, что происходит что-то неладное, и рванулся к нам.

— Быстро врача! — приказал ему Артист.

— Бегу! — ответил Томас и исчез.

После третьего залпа внимание толпы приковалось к нам. Вайно лежал на спине, глаза казались белыми, лицо было искажено дикой гримасой. Мы подхватили его и понесли к выходу. Тяжеленный он был, как труп. И только когда мы дотащили его до ворот и положили на скамейку, я понял, почему он такой тяжелый.

Потому что он уже был трупом.

Пульса не было. От лица медленно отливала кровь. Руки были судорожно сжаты. В правой руке я заметил черную пластмассовую коробочку, похожую на телевизионный пульт. Это и был пульт, но не телевизионный. Я разогнул пальцы Вайно и взял коробочку. Он сжимал ее с такой силой, что кнопка подачи взрывного сигнала запала и не возвратилась в исходное положение. Импульс и сейчас шел в эфир.

Я показал пульт Артисту и Мухе. Они понимающе покивали.

— Посторонитесь, — сказал какой-то старик. — Я врач.

Он склонился над телом Вайно и сообщил:

— Инсульт.

Мы выбрались из окружившей скамейку толпы. Вместе с нами отошла и Рита. Она сжимала руки, кусала костяшки пальцев. Ее била крупная дрожь.

— Что с тобой? — спросил Муха. Но тут же понял, что вопрос нелепый, потрепал ее по плечу. — Ну-ну. Расслабься.

— Это я виновата, — проговорила она. — Я. Я слишком часто желала ему смерти!

— Да ладно тебе, — сказал Артист. — Если бы ты желала ему смерти, сейчас бы ты радовалась, а не тряслась. Поехали домой. Тебе нужно согреться.

И только тут мы заметили, что красной «мазератти» нет.

— Господин Ребане поехал за врачом на подстанцию «скорой помощи», — объяснил нам водитель «линкольна».

Муха открыл перед Ритой заднюю дверь «линкольна» и вдруг замер.

— А это что такое? — спросил он, поднимая с сиденья спортивную сумку с надписью «Puma».

— Господин Ребане попросил отдать ее вам, — ответил водитель. — Он сказал, что она вам все время нужна. Вдруг понадобится, пока его не будет.

— Фитиль, твою мать! — с отчаянием завопил Муха.

— Быстро садимся, — приказал я. — Где у вас «скорая»?

— Ближе всего вторая подстанция. Туда он, наверное, и поехал.

— Гони туда.

— Что… случилось? — спросила Рита.

— Ничего, — ответил Артист. — Ничего не случилось. Да гони же, гони! — заорал он на водилу.

— Минутку, — прервал его Муха. Он извлек из бумажника купюру в сто баксов и сунул ее в нагрудный карман водителя. — Поехали.

«Линкольн» рванул так, что нас бросило на спинки сидений.

— Кажется, попали, — пробормотал Артист.

Так оно и было. Как только Томас перекинул из «мазератти» в «линкольн» сумку «Puma» с широкополосным подавителем радиосигналов, фугас в багажнике «мазератти» оказался незащищенным. Оставалась надежда только на то, что Томас успел отъехать от кладбища больше чем на километр и импульс радиопульта, который судорожно сжимал в руке Вайно, не достиг радиовзрывателя изделия «ФЗУД-8-ВР».

— Где твой мобильник? — спросил я Артиста.

— А черт его знает. Кажется, в тачке.

Я вытащил свой сотовый и набрал номер мобильного телефона Артиста. После третьего гудка в трубке раздался голос Томаса:

— Это кто мне звонит? Или это не мне звонят?

— Тебе, Фитиль, тебе! — заорал Муха.

— Тихо! — приказал я. — Томас, ты слышишь меня?

— Слышу, Серж. Хорошо слышу.

— Ты где?

Он назвал какую-то эстонскую улицу.

— Я знаю, — кивнул водитель.

— Жми туда. Томас, слушай меня внимательно. Не перебивай. Быстро останови тачку и открой багажник. Телефон не клади.

— Открыл, — через полминуты сообщил Томас.

— Коробку, завернутую в синий халат, видишь?

— Вижу.

— Разверни халат.

— Развернул. Тут какая-то зеленая железяка.

— Сними крышку. Она за защелках. Отщелкни.

— Отщелкнул.

— Что видишь?

— Часы. Электронные. С цифрами.

— Какие цифры?

— Ноль, потом двоеточие, потом семнадцать.

— Двоеточие мигает? — спросил я в надежде на чудо.

— Мигает! — радостно известил Томас. — Уже шестнадцать.

Не случилось чуда. Отсчет шел. До взрыва оставалось шестнадцать минут.

— Странные часы, — сказал Томас. — Они идут задом наперед.

— Это не часы.

— А что?

— Заткнись и слушай. Есть поблизости какой-нибудь пустырь?

— Какой пустырь, Серж? О чем ты говоришь? В Таллине нет пустырей!

— Быстро садись в машину и выезжай из города.

— Как из города? — запротестовал Томас. — А «скорая» для господина Вайно?

— Ему не нужна «скорая». Выезжай как можно быстрей. Потом оттащишь коробку подальше от дороги и сразу уезжай. Телефон не отключай. Поставь в гнездо на панели. Понял?

— Понял. Уже еду. Я спросил, что это за часы. Ты не ответил.

— Это не часы. Это фугас.

— Фугас — это бомба?

— Да, бомба. Она рванет через пятнадцать минут.

— Бомба? Надо же. Откуда она взялась? Вы что, все время возили ее в машине? Серж, это очень неразумно.

— Рви из города! — рявкнул я.

— Не успеет, — сказал водитель.

— Успею, — возразил Томас. — На такой тачке успею. Значит, с господином Вайно все в порядке? Я очень рад. Если бы он заболел, пришлось бы отложить свадьбу. А мне бы этого не хотелось. А вдруг Рита передумает?

— Я не передумаю, — сказала Рита. — Томас Ребане, я не передумаю. Но ты поспеши. Как будто едешь на нашу свадьбу.

— Спешу. Уже сто двадцать. Больше нельзя — много машин.

— Ты где? — спросил я.

Он назвал какую-то улицу, тоже эстонскую.

— Может успеть, — заметил водитель. — Нам за ним?

— За ним.

— Сто тридцать, — сообщил Томас. — Рита Лоо, я лечу к тебе на крыльях любви со скоростью сто тридцать километров в час! Вот черт! Тьфу, бляха-муха!

— В чем дело?

— Мент! Мент привязался! Стоял с радаром, а теперь едет за мной!

— Отрывайся!

— Сейчас. Сейчас выскочу из города и оторвусь. Еще один! Да что им, нечего делать?

— Жми, Фитиль! Жми! — завопил Муха.

— Я жму. Сто сорок. Я уже за городом. Только впереди пост. Они сообщат, перекроют шоссе. Они привязались, потому что видят — тачка дорогая. Значит, с меня можно хорошо поиметь.

— У тебя тринадцать минут.

Муха вырвал у меня трубку.

— Фитиль, слушай меня. На дороге много машин?

— Не так много.

— Съезжай за обочину, бросай тачку и рви когти со страшной силой!

— Не могу. Менты остановятся и их взорвет.

— Объяснишь им по-быстрому что к чему!

— Муха, ты не перестаешь меня удивлять. Может, российским ментам и можно объяснить что-нибудь по-быстрому, а эстонским нельзя. Пока я буду им объяснять, бомба взорвется.

— Тогда тормози и рви из машины в поле! Они кинутся за тобой!

— Никогда! Русские менты кинутся. Это может быть. Но не эстонцы. Эстонцы не кинутся. Эстонцы остановятся и начнут обсуждать, стоит ли им за мной кидаться. Пока они будут обсуждать, я уже убегу далеко. И они решат, что кидаться не стоит. Потому что я все равно вернусь к своей тачке. Так как это дорогая тачка. Они останутся возле тачки и будут ждать, пока не взорвутся.

— Да и хер с ними, если они такие мудаки!

— Муха, ты не прав. Дорожные полицейские тоже люди. С этим утверждением, возможно, согласятся не все. Но это мое личное мнение. Я его никому не навязываю.

— Томас! — крикнула Рита. — Томас Ребане! Думай о себе! Думай о нас! Тормози и беги!

— Рита Лоо, а я о ком думаю? О нас я и думаю. Мы не будем счастливыми, если между нами в постели будут лежать трупы дорожных полицейских. Четыре трупа дорожных полицейских. Это немножечко многовато.

— Придурок! Томас Ребане, ты придурок!

— Ты мне тоже очень нравишься, Рита Лоо. Ну вот, а что я вам говорил? Впереди пост, шоссе перекрыто. Я разворачиваюсь. Попробую прорваться на набережную. Там выкину фугас в море. Если он взорвется в воде, никого же не зацепит?

— Жми к набережной, — приказал я водителю.

— Серж, я тебя вот о чем все хотел спросить. Я жму, а ты объясни. Ты что-то говорил про ситуацию гражданской войны у нас в Эстонии. Это как?

— Проехали.

— Это хорошо. А как насчет оккупации? То есть, в смысле российских миротворческих сил?

— Тоже проехали.

— И это хорошо. Все эти присоединения, разъединения, ничего хорошего из этого не бывает. Дерево должно расти снизу, из земли. А когда его втыкают сверху, чего же удивляться, что оно не растет? Сколько у меня?

— Восемь с половиной минут.

— Нормально. И еще. Альфонс Ребане — он был?

— Был.

— Точно?

— Точно.

— Кем он был?

— Кто кем его захочет увидеть, тем он и был.

— Надо же, за мной гонятся уже четыре ментовских тачки. До чего же люди корыстны! Прямо противно. Сейчас я от них оторвусь. Подворотнями. Сейчас-сейчас!

— Оторвался?

— Вроде да.

— Где ты?

— Сейчас выскочу к Домскому собору. Все, выскочил.

— Людей много?

— Возле собора никого. На тротуарах есть.

— Подгоняй тачку к собору и вали.

— Ты что, Серж?! Это же святыня! Домский собор — это святыня эстонского народа. Бомба его разрушит. Я никогда не прощу себе, если бомба его разрушит. Я не хочу войти в историю Эстонии как человек, который взорвал Домский собор.

— Восстановят твой долбанный собор! — завопил Муха. — А тебя, мудака, не восстановят!

— Олег прав! — крикнула Рита больным голосом. — Томас! Олег прав!

— Нет, Рита Лоо, он не прав. Он так говорит, потому что он не эстонец. А я эстонец. И мы не будем с тобой счастливыми, если в постели между нами будет стоять Домский собор.

— О Господи! — сказала она. — Господи, помоги нам!

— У тебя осталось пять минут, — предупредил я.

— Это ничего. Это много. Успею доехать до набережной. Там сброшу тачку в море. Потому что вытащить бомбу уже не успею. Артист, тебе не жалко тачку?

— Мудак! — рявкнул Артист. — Мне тебя жалко!

— Меня? Я тронут. Да, мне приятно это слышать. От тебя особенно приятно. Потому что ты человек несентиментальный. Меня только в детстве жалели. Матушка. Она говорила: ну в кого ты такой урод? Я рос очень мечтательным ребенком.

— Не болтай, твою мать! — едва ли не взвыл Артист. — Жми на газ!

— Я жму. Это мне не мешает. Это меня отвлекает. Серж, а откуда взялась эта бомба?

— Не знаю.

— Не знаешь? Или не хочешь сказать?

— Не знаю.

— Но ты узнай. Это же интересно.

— Постараюсь узнать, — пообещал я.

— Все, я на набережной, — возвестил Томас. — Ах ты, какая досада! Полно людей. И парапет, совсем забыл про парапет! Жму в порт. Твою мать! Менты опять прицепились! Ну что за народ! Сколько у меня?

— Две с половиной минуты.

— Это уже не так много. Рита Лоо, ты меня слышишь?

— Да, я тебя слышу.

— Я вот что хочу тебе сказать… Наконец-то повезло. Хоть на причал прорвался.

— Швыряй тачку в море, а сам выпрыгивай! — приказал Артист.

— Ага, выпрыгивай. Я крышу поставил. Пока она съедет.

— Тогда тормози и выскакивай!

— А менты? Артист, не мешай, у меня мало времени. Ты слышишь меня, Рита Лоо? Я вот что хочу тебе сказать. Я родился — и не знал, зачем я родился. Я жил — и не знал, зачем я живу. Я встретил тебя — и понял, зачем были все эти дела.

Наш «линкольн» вырвался из какого-то переулка и устремился к порту. Во всей этой гонке не было никакого смысла. Кроме одного. Мы увидели, чем все кончилось.

Красная «мазератти» просквозила по грузовому причалу, сшибая металлические барьеры и расшвыривая груды ящиков. На хвосте у нее висели два полицейских «форда» с включенными маячками и сиренами. На какой-то миг мне показалось, что «мазератти» тормозит, но она тут же рванула вперед и зависла над водой. «Форды» остановились, как вкопанные, у самого конца причала.

— Я тебя люблю, Рита Лоо, — сказал Томас Ребане.

— Я тебя люблю, Томас Ребане, — сказала Рита Лоо.

Под тяжестью удара разлетелась в стороны светлая балтийская вода, сомкнулась над «мазератти». И тотчас стала вспухать, вытягиваться из глубины к небу атомным грибом. От утробного взрыва качнулась стрела портального крана, бросило в сторону буксир, заходили мачты сухогрузов.

Вечерние газеты сообщили, что у грузового причала таллинского порта по неизвестной причине произошел мощный подводный взрыв. Вероятно, взорвалась донная мина, которая лежала на грунте со времен Второй мировой войны.

«Пусть Гамлета поднимут на помост,

Как воина, четыре капитана;

Будь призван он, пример бы он явил

Высокоцарственный; и в час отхода

Пусть музыка и бранные обряды

Звучат о нем…»

Эпилог. Завтрашние газеты

«Новые известия», 29.06.99.

А. Смирнов, «Витязь в эсэсовской шкуре»:

«…На таллинское кладбище Метсакальмисту — эстонское Новодевичье, где хоронят особо выдающихся людей, — доставили из Германии прах штандартенфюрера СС Альфонса Ребане, закончившего войну в качестве командира 20-й Эстонской дивизии СС. Решение о перезахоронении „выдающегося эстонского офицера и военачальника ХХ века“, как охарактеризовал его премьер-министр Эстонии Март Лаар, приняло правительство. Формальным предлогом для перевоза в Эстонию праха эсэсовца послужило якобы обращение немцев: „Заберите своего, за могилой некому ухаживать“. Но в эту версию в Эстонии мало кто верит. Во-первых, все немецкие кладбища содержатся в образцовом порядке, за „ничейными“ могилами ухаживает муниципалитет. Во-вторых, немецкие организации ветеранов войны находят время и средства поддерживать в порядке захоронения „камратов“ даже за пределами Германии, а уж в ее пределах могилу штандартенфюрера, кавалера Железного Рыцарского креста и Рыцарского креста с дубовыми листьями, в запустение привести и подавно не дали бы. Наконец, эстонские власти сами себя высекли, забрав на родину лишь прах эсэсовского комдива, разлучив его с покоившейся рядом супругой Агнией…

Рыцарским крестом с дубовыми листьями Гитлер наградил Ребане в 1944 году. А вручил дубовые листья „лисице“, как переводится фамилия Ребане, последний вождь Третьего рейха — гросс-адмирал Дениц — 9 мая 1945 года, уже после подписания капитуляции: эстонец успел вскочить на подножку уходящего в небытие поезда героев рейха…

Отшумели знамена добровольной национальной гвардии „Кайтселийт“, государственные флаги, отговорили свои речи старики „камраты“ и представители молодого поколения, могилу завалили венками и цветами, и все время я не мог избавиться от ощущения нереальности происходящего. Так пышно хоронить эсэсовца, начавшего свою карьеру у немцев в 1941 году в эстонском конвойном батальоне, „конвоировавшего“ на тот свет евреев и коммунистов в Эстонии, а потом прославившегося кровавыми акциями против населения оккупированных Псковской и Новгородской областей, могли в сегодняшнем мире разве что в двух заповедниках прошлого: в Эстонии и Латвии…»

Газета «Эстония», 29.06.99.

И. Никифоров, «Неоконченная война Альфонса Ребане»:

«В субботу на Метсакальмисту нашел свое последнее пристанище человек, из которого на наших глазах творится очередная неуклюжая легенда о борце за свободу, выдающемся эстонском офицере, полководце и разведчике…

Официальная часть церемонии была возложена на Силы обороны и их командующего. Генерал-лейтенант заявил нашей газете, что Альфонса Ребане он рассматривает как настоящего патриота и офицера. Генерал имеет право на солдатскую прямолинейность, имеет право видеть в Ребане такого же чуждого политике профессионального военного, как и он сам. Но вот группа эстонских „бритоголовых“, пришедшая почтить память офицера СС, явно мечтает не о сапогах и командах. Как заявил один из них журналистам, бороться они намерены за „чистоту расы“…

Приняв в 1941 году присягу на верность фюреру, Ребане дослужился до майора вермахта, а потом, уже в 20-й дивизии СС, и до штандартенфюрера…

После войны Ребане жил в Англии, организовал с помощью Сикрет интеллидженс сервис засылку агентов в Эстонию и возглавил эстонское движение сопротивления советской власти. Однако бывший офицер КГБ ЭСС Валдур Тимуск утверждает, что Альфонс Ребане был завербован НКВД еще в 1941 году и продолжал оставаться на крючке у советской разведки и после войны. Возможно, поэтому „движение сопротивления“ в Эстонии всегда находилось под колпаком у МГБ. Тимуск уверяет, что знает это доподлинно, хотя уличающих Ребане документов в руках у журналистов или историков на сей момент нет…

Судьба настоящего, а не мифического Ребане окрашена не только в сине-черно-белые цвета государственного флага Эстонии, но и обильно сдобрена красным цветом флага Третьего рейха и знамен НКВД.

Впрочем, настоящий Ребане никого не интересует. Одним нужен символ нерассуждающего эстонского солдата, другим — борца за расовую чистоту, а третьим — набитая глупостями сенсация…»

«Baltic News Servis», дайджест.

«Штандартенфюрер Ребане — полковник Исаев?»:

«На следующий день после того, как отгремел салют над могилой командира 20-й Эстонской дивизии СС, взорвалась „бомба“. Газета „Постимеес“ опубликовала интервью с бывшим сотрудником КГБ Эстонии. Он утверждает, что герой борьбы с большевизмом с 1941 года был агентом НКВД и оставался на службе советской госбезопасности всю свою активную жизнь.

Штандартенфюрер СС А. Ребане руководил в 40-е — 50-е годы засылкой агентов в Эстонию по заданию английской разведки, предварительно согласовывая все операции со своим московским начальством. Всех шпионов советская контрразведка „вела“ с первых их шагов по прибалтийской земле. Конфуз был так велик, что англичане отправили Ребане на досрочную пенсию.

Сомнения в „чистоте“ эстонского героя возникали и раньше. Ему одному из немногих кадровых офицеров эстонской армии удалось избежать расстрела или Сибири в 1940 году после аннексии Советским Союзом Эстонии. По официальной версии, ему просто очень повезло. Старший лейтенант Ребане, сняв погоны, спокойно работал строительным рабочим в Таллине вплоть до самого прихода немцев в 1941 году. Статья в „Постимеес“ дает этому чудесному избавлению от репрессий другое объяснение.

Был ли штандартенфюрер Ребане агентом НКВД или просто враги эстонских патриотов пытаются замарать грязью одну из немногих имеющихся в их распоряжении икон, уже вряд ли станет точно известно…»

* * *

В Эстонии мы задерживаться не стали. Все, что мы могли сделать, мы сделали. Я так толком и не увидел Таллина. Но тот Таллин, который остался во мне, греет мне сердце. Говорят, там есть башня, которая называется Большой Томас. У этого названия есть какая-то история. Но я-то знаю, почему эта башня называется Большой Томас.

Иногда я залезал в Интернет и вылавливал там информацию об Эстонии. На сайте какой-то вечерней газеты в разделе «Светская хроника» прочитал:

«На днях в Швейцарию улетела прелестная госпожа Рита Лоо. После скоропостижной кончины своего отца господина Генриха Вайно она унаследовала крупные пакеты акций преуспевающих эстонских фирм и его счета в эстонских и зарубежных банках. Эстонские мужчины, где ваши глаза? Почему вы позволили уехать самой богатой невесте Эстонии? Мы спросили госпожу Лоо в аэропорту:

— Зачем вы улетаете, госпожа Рита Лоо? Разве в Эстонии мало настоящих мужчин?

На наш вопрос она ответила так:

— Где это вы видели настоящих мужчин? В Эстонии был только один настоящий мужчина!..»

Агентство «Baltic News Servis» в обзоре новинок культуры привело цитату из журнала «Дойче арт», из статьи известного немецкого искусствоведа доктора Фишера, посвященной выставке авангардистского искусства из частных коллекций, которые регулярно устраиваются в мюнхенском музее «Новая пинакотека». Он написал:

«Я уже второй раз обращаю внимание на работы молодого эстонского художника Томаса Ребане. Его картина „Композиция номер семь“, любезно предоставленная фрау С. из Гамбурга, имеет подзаголовок „Любовь“. Не знаю, почему он дал этот подзаголовок. Не знаю, картина ли это вообще. Это не похоже ни на что. Я стоял перед ней час. И я понял, что ничего не понимаю в искусстве…»

* * *

Возвращаясь домой, первое время живешь одновременно как бы в двух местах — дома и там, откуда вернулся.

Я смотрел со своего крыльца на голубые маковки Спас-Заулка и видел шпиль Домского собора, целого, не изуродованного взрывом, и слышал первые такты «Пассакальи» Баха, такие низкие, что они воспринимались не как музыка, а как дрожание самой земли.

Я смотрел на тихую воду Чесны и видел свинцовый блеск Финского залива и крупных белых чаек, перелетающих с одного огромного серого валуна на другой. Я слышал, как они жалобно кричат: «Придурок! Я тебя люблю, придурок!»

А деревянные кресты нашего деревенского кладбища заставляли меня вспомнить другое кладбище, торжественное Метсакальмисту. Я вспоминал седую еврейскую женщину, которая на другой день после торжественных похорон Альфонса Ребане попросила меня проводить ее на Метсакальмисту. Она долго стояла перед могильным камнем с высеченной на ней надписью «KOLONEL ALFONS REBANE», потом положила к нему четыре белых гвоздики и сказала:

— «Любимый мой, мир сошел с ума. Любимый мой, в мире есть только наша любовь. Любимый мой, я пишу тебе из Освенцима…» В какое прекрасное время мы живем! В какое прекрасное время!..

— Константин Дмитриевич, так что же это было? — спросил я генерала Голубкова примерно через месяц после нашего возвращения из Эстонии. Он приехал ко мне в Затопино порыбачить, но вода в Чесне была еще мутная после весенних паводков, клевало плохо, и мы пошли погулять по проселку, который вел от Затопина к Выселкам, на окраине которых стояла наша церквушка Спас-Заулок. День был ветреный, хмурый. Поэтому, возможно, у генерала Голубкова было мрачное настроение.

— А что было? Ничего не было, — ответил он.

— Что же мы делали в Эстонии?

— Ничего не делали. Вы зарабатывали бабки. А я отдыхал от российской действительности. И когда я говорю «ничего», это и значит, твою мать, ничего.

— Откуда появилось в гробу изделие «ФЗУД-8-ВР»?

— Ниоткуда. Нет такого изделия и никогда не было. Не выпускала его российская «оборонка». И ни на какие склады оно не поступало. Ты газеты читаешь?

— Читаю.

— Какие?

— Как какие? Сегодняшние.

— Ну и зря, — сказал генерал Голубков. — Читать нужно прошлогодние газеты. Когда я читаю сегодняшние газеты, я выхожу полным дураком. Которые пишут, те умные. Они умные, а я дурак. Это противно. А вот когда читаешь прошлогодние газеты, все наоборот. Тут я умный. А те умники круглые дураки. И чем умней они были, тем большими дураками выходят. Поэтому читать нужно прошлогодние газеты. Да, твою мать, прошлогодние. Или завтрашние.

— Что будет в завтрашних газетах?

— А ты не понял?

— Нет.

— Совсем не то, что предсказывают в сегодняшних.

Мы остановились возле Спас-Заулка. На трех куполах, навечно впитавших в себя голубизну цветущего льна, золотились кресты. Службы не было, но молодой священник отец Андрей пустил нас в пустую темную церковь и протянул мне горсть тонких свечей.

— Дайте и мне, — попросил генерал Голубков.

Он взял свечи и начал ставить их и зажигать перед ликами всех святых подряд. Он был старше меня на одну войну. На Афган. У него было за кого ставить поминальные свечи. У меня тоже было. Но сначала я поставил и зажег две свечи — перед ликом Пресвятой Богородицы. За Настену. И за Ольгу, за счастливое разрешение ее от бремени.

Потом еще одну — за последнего Гамлета уходящего века. Для него не было вопроса «Быть или не быть?» Он жил как живется, всей своей жизнью славил созданный Им мир, радовался ему, как и должен истинный лютеранин радоваться Божьему творению. Он верил, что Господь будет к нему милосердным.

Будь же к нему милосердным, Господи.

Еще пять свечей, благодарственных, я поставил перед Георгием Победоносцем, покровителем воинов. За Боцмана. За Дока. За Муху. За Артиста. И за себя.

А все остальные — за упокой души наших друзей, жизнями своими заплативших за наше право называть ту проклятую чеченскую войну нашей войной.

И в церкви стало светло.

В завтрашних газетах было:

Репортажи о варварских бомбардировках авиацией НАТО мирных югославских городов.

Информационное сообщение об учениях «Запад-99», которые были проведены строго по плану, в середине июля, а не в марте, слухи о чем распускали некоторые зарубежные СМИ, злонамеренно намекая на якобы существовавшие намерения России провести крупномасштабную военно-политическую акцию в Прибалтике. В ходе этих учений был успешно осуществлен условный ракетно-ядерный удар неизвестно по какой цели.

Премьер-министр Примаков красиво развернулся над Атлантикой и возвратился в Москву в знак протеста против агрессии НАТО в Косово, чем и вызвал небывалый взлет своего президентского рейтинга.

А потом прогремели взрывы жилых домов в Буйнакске, Волгодонске и в Москве. Потом ваххабиты вторглись в Дагестан и началась антитеррористическая операция, которую безответственные журналисты сразу назвали Второй чеченской войной.

Российская история вернулась в привычное русло.

В какое прекрасное время мы живем!

В какое прекрасное время!

Суки.

Примечания

1

Это любопытно (нем.)

2

Очень хорошо (нем.)

3

Конь (нем.)

4

Что вы желаете? (нем.)

5

Джин с тоником (нем.)

6

Больной (нем.)

7

Он говорит «нет» (нем.)

8

Германия превыше всего (нем.)

9

Повторить? (нем.)

10

Нет. Сделайте громче звук (нем.)

11

Двойной джин с тоником для меня и такси для моего молодого друга (нем.)

12

Цыпочки (нем.)

13

Черт возьми (нем.)

Content

Андрей Таманцев
Рука Москвы

Пролог. Прошлогодние новости

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Эпилог. Завтрашние газеты

Примечания