Александр Прозоров

Жребий брошен

Подарок русалки

Прекрасная пора — середина лета. Не нужно кутаться в тяжелые меха, тереть замерзающий нос, не приходится выть от голода, по какой-то причине оказавшись в лесу без припасов. Лето всегда прокормит путника грибами, ягодами да орехами, выстелет постель из мягкой травы, согреет солнечными лучами. А коли даже косоворотка и полотняные штаны слишком жаркими покажутся, или пояс с саблей вспотеть заставит — всегда можно в прохладной реке обмакнуться, пропитаться свежестью так, что потом на солнце поваляться только в удовольствие будет.

Хорошо летом. И как-то забывается о том, что по злой прихоти судьбы остался он беден, как церковная крыса, что все товары, которые купил на скопленное за несколько лет серебро, остались гнить на речном дне вместе с ладьями, а из доброй сотни славных крепких молодцев в живых остались только он с невольницей, беглый холоп Муромского князя да купец Любовод с одним из своих кормчих.

— Ну, да ладно, — негромко буркнул себе под нос Олег. — Начинал я свой путь таким же нищим. Да еще и не знал, куда колдовством собственным заброшен. Не пропадем.

— Чего молвишь, друже? — поднял от воды курчавую голову Любовод.

— Спрашиваю, готово ли?

— Да, все уже, затянул, — вместо купца ответил с плота Ксандр, накручивая ивовые ветки на рогатину над грубо выстроганным веслом. — Подсохнуть бы им, да уж ладно. Ветвей по берегам много — коли что, подлатаем.

Плот по размерам лишь ненамного превосходил крохотную хозяйскую каморку на ладье. Несколько сосновых бревен, связанных вместе в два слоя, два весла — на корме и на носу, да брошенные поверх этого для мягкости охапки травы. Шедевром кораблестроения назвать это было нельзя — но многого от плота и не требовалось. Всего-то скатиться вниз по течению до Каспийского моря, которое в нынешние времена называли кто Хазарским, кто Персидским, да как-нибудь добраться до устья Волги. А там ладьи русские часто ходят. Кто-нибудь да подберет невезучих соотечественников. Ксандр утверждал, что плот этот путь выдержит, что впятером они с изделием своим управятся. А он кормчий, ему виднее.

Александр Коршунов дернул покрепче черенок ветки, заправил его под другие, попробовал, свободно ли ходит в импровизированной уключине выстроганное из березового стволика весло, облегченно выдохнул и перекрестился:

— Слава Богу. Кажись, управились. Весла есть, рогатины стоят прочно, плот тоже, чую, не гуляет. Сделали, хозяин. Грузиться нам нечем, посему хоть сей час отправляться можем.

— Слыхал, ведун? — Любовод еще раз ополоснул лицо и выпрямился. — Плыть пора. А где девка твоя, холоп куды убег? Торопишь, а людишек не собрал.

— Урсула за мной шла, вот-вот нагонит. Ветки для веревок помогала резать. Видать, много набрала, не унести. — Середин сладко потянулся. — А Будута и вовсе не мой, а княжеский. Грибы, небось, собирает. Те самые, что мы все вместе кушать изволим. Так что не серчай на него. Чем больше соберет, тем дольше переход первый удастся сделать, пока брюхо не подведет.

— Разве ж я серчаю? — Купец поднялся выше на берег, уселся на траву возле ног Олега. — Ныне мы с ним ровней стали. Он уха куньего не стоит — да и я не больше. Меч дедовский да имя доброе — вот и все теперь мое богатство.

— Не грусти, друже, — опустился Середин рядом с ним. — Имя доброе и меч вострый тоже немалого стоят. Помнишь, как меня первый раз встретил? Даже ложки у меня тогда не имелось. А нынешней весной ты меня сам же в сотоварищи взял. Пусть и не на равных, ан близок я стал с тобой, купцом потомственным. Ну, не повезло нам в сей раз. Ништо, года за два-три отобьем назад потери свои. Невозможно же все время барыши грести! Проигрывать тоже нужно уметь.

— Ты меня с собою не равняй, — болезненно поморщился Любовод. — Ты колдун, твое богатство — в знании тайном, в травах собранных, в зельях хитрых. Пока голова твоя на плечах, то и сила всегда с тобой, и удача, и прибыток. А купцу серебро важнее головы и рук будет. Токмо серебром он хлеб свой промышляет, токмо ладья ему прибыток везет. Ныне же я и без мошны, и без ладей остался. Как дело делать стану, чем барыш добывать? С лотком по весям феней ходить? А Зориславе что скажу, отцу ее? Они ведь с богатым купцом новгородским роднились, а не с голью перекатной! Как любой своей в глаза гляну? Я ведь ей подарки дорогие обещал. Украшенья заморские, шелка китайские, злато-серебро. А ныне чем хвалиться стану? Травой морской да речною тиной?

— Ну, положим не совсем уж ты без штанов остался, — попытался утешить его ведун. — Я так понимаю, угол свой у тебя в Новгороде есть, да и отец в беде не бросит, нищенствовать не заставит.

— То-то и оно, что угол, — громко хмыкнул Любовод. — Угол свой, да дом отцовский. Мне, как купцу зажиточному, мужу взрослому, женатому, хоромы новые артельщики справить обещались, двор обширный огородить, с амбарами да хлевами. Ну, и что теперича? Куда жену молодую вести, как в глаза людям смотреть? Улетал соколом гордым, а вернулся воробьем щипаным? В приказчиках на побегушках ходить да ждать, пока доля от отца останется? Да и оставит ли он долю в хозяйстве, коли добра беречь да приумножать не умею… И-и-и-эх!

— Может, мать поможет? — понизил голос Середин, глядя в сторону Ксандра. Кормчий вполне мог и не знать, что мать купца — русалка. — Материнское сердце доброе — сжалится, поможет, чем сумеет. По рекам да омутам, по морям да отмелям добра много всякого лежит… Кстати, ты посылку русалочью сохранил? Ну, помнишь? Тот кусочек зеленого малахита, что я тебе из омута принес, когда сюда плыли? Ну, еще перед поворотом, перед самым устьем Урала? В смысле, реки этой?

— Да, точно… — Купец рывком поднялся. — Камень с ладонь размером. На нем руны какие-то были неведомые. Мы еще гадали, что он нам принести должен — удачу или хлопоты лишние?

— Он самый. — Ведун выпрямился рядом, отряхнул штаны. — Отдать бы его надо твоей матушке. Глядишь, в ответ спросить чего можно будет.

— Я так мыслю, нельзя нам отправляться, — начал нервно кусать губу купец. — Некуда. Чего матери скажу? Сберег, не сберег… Видать, отринулись от меня боги. И Похвист, и Стрибог, а уж Макошь и вовсе прогневалась. Ни отцу нельзя показаться, ни невесте любой, ни матери кровной.

— Ты о чем, Любовод? — не понял Середин.

— О посылке той, осколке каменном, — чуть не зарычал купец. — Не в кошеле же мне его носить, не за пазухой! Тяжел больно, неудобен, да и нужды не было.

— Ты яснее выражаться умеешь?

— Да уж чего яснее?! — передернул плечами Любовод. — Не держал я его при себе! В конуре моей он на ладье остался. В сундуке с серебром да прочим добром. Грамотами, списками, дозволениями. На дне ныне покоится. На дне!

— Дык… — кашлянул Олег. — Дык, достать, стало быть, нужно. Чего же ты молчал? О нищете плачешься, а про сундук с серебром молчишь.

— Ну, какое там серебро, — отмахнулся купец. — Растратились мы перед дорогой. Осталось несколько гривен на случай внезапной надобности, вот и все добро. Токмо как его достанешь?

— А чего не достать? — не понял ведун. — Медный воин, как я понимаю, ушел. Раз он нас убивать не стал, чего ему тут торчать? А уж у твоей ладьи — тем более. Лежит она на самой стремнине. Где утонула — кроме нас и медного воина, никто не знает, разграбить не могли. Эта чушка днище ладьи мечом пропорола. Стояла она на дне — стало быть, больше трех саженей глубина никак не будет. Достанем.

— Как? — Любовод, в свою очередь, оглянулся на кормчего, который продолжал колдовать с веслом, и понизил голос: — Здешние реки от наших далеко больно. Маму тут могут и не знать вовсе. Мыслю так, помощи у водяных, навок и русалок здешних мне не выпросить. Да и защиты тоже.

— А просто нырять ты никогда не пробовал? — укоризненно хмыкнул Середин.

— Зачем? — не понял купец. — Там же нежить по дну таится. А ну, попадешься? У нас многие из Волхова не выплывают…

— Ладно, — прекращая пустой спор, махнул рукой Олег. — Я нырну. Если не больше трех саженей, то достану. А коли глубже… Ну, тогда думать станем. Размышлять.

— Ксандр! — окликнул кормчего Любовод. — Место, где Мамка утонула, ты приметил?

— А чего там примечать? — обернулся плечистый молодец. — Река одна, с русла никуда не денется.

— Значится, не запомнил, — понял купец.

Середина забывчивость кормчего ничуть не удивила. Когда тебя преследует по пятам неуязвимое чудовище, выкованное из красной меди, когда судно с пробитым дном уходит из-под ног, а течение захлестывает палубу, снося людей и припасы, — тут морякам, само собой, не до того, чтобы по сторонам приглядываться да приметы запоминать. Живым бы остаться…

— Плот не лодка, супротив течения не подымется, — невозмутимо сообщил кормчий. — Пешими идти придется. Да на себе опосля тащить, что найти сможем.

— Ништо, своя ноша не тянет, — отмахнулся купец. — Хоть чего бы спасти…

— Отстань, охальник! — совсем рядом, чуть не в самое ухо, выкрикнула Урсула.

От неожиданности Олег вздрогнул, а Любовод и вовсе присел, закрутив головой. Затрещали ветки, к берег сквозь лещину продралась невольница, сжимающая перед собой охапку ивовых прутьев, сзади показался тощий, лохматый Будута. Завидев хозяина, девушка притормозила и закричала с новой силой:

— Куда руки тянет, охальник! Пока ты, господин, не видишь, он за задницу меня хватает, недоросль!

— Неправда сие, боярин! — обошел ее беглый холоп и стало видно, что обеими руками он держит за края подол рубахи, полный лисичек, подберезовиков и белых грибов. — Мне и прихватить-то ее нечем. Видать, веткой задело, а она и вопит.

— Не ври, подлая душонка! Нечто я ветки от пятерни не отличу?

— Да видишь же, заняты руки!

— Коли у тебя обе руки заняты, — поинтересовался ведун, — каким местом ты грибы собирал?

— Дык, боярин, пока собирал, одной рукой кое-как удерживал. А как невмоготу стало, обеими ухватил да назад пошел.

— Врет! — Урсула бросила прутья и провела ладонями по краям головы, поправляя выбившиеся золотистые пряди, потом одернула войлочную курточку, подтянула на талии завязки мягких свободных шаровар. — Лапал, охальник! Лапал!

— Нечто мне это надо — о пигалицу колоться? Да я стороной лучше пройду! — Холоп опустился на колени возле кострища, в котором еще теплились несколько угольков, высыпал добычу на траву и начал торопливо подкладывать щепочки. — Да я в Муроме во сто крат ее краше найду!

Рабыня вспыхнула, повернулась к Олегу, возмущенно хлопая ртом, как вытащенная на воздух рыба.

— Ты говори, да не заговаривайся, — заступился за девушку ведун. — Как бы в Муроме заместо красных девок тебя кат с клещами не встретил. Язычок слишком длинный не подкоротил.

— Че язык-то, че язык? — обиделся холоп. — Нешто я языком загулял? Ну, побродил малость без спросу. Может, плетей дадут. Али и простят. В походе-то на торков я как отличился. Рубился знатно, не бегал. Отчего язык резать?

Тут Будута был почти прав. За побег от клятвы князь Муромский вполне мог и запороть его насмерть — себе в утешение, другим для острастки. Мог и спрос на дыбе учинить, дабы возможных сообщников выведать. Мог загнать на какие-нибудь работы гнилые — уголь в лесных ямах пережигать, погреба сырые вычерпывать, ходы тайные копать. Холоп — это ведь не смерд вольный, не ремесленник слободской. Холоп за звонкое серебро добровольно свою душу и тело князю продает, а потому и спроса за него ни по «Правде», ни по совести никакого не будет. Хотя, с другой стороны — мог и помиловать. Вот только язык беглецу вырывать — и впрямь никакого резона. Он ведь речей зловредных не вел, князя не порочил, слов обидных не говорил.

Значит, и страдать должно не то место, которым Будута говорит, а то, которым думает. Седалище, то есть.

— Хватит трепаться, — отмахнулся Олег. — Перекусим давайте, плот припрячем, да вверх по реке пойдем. Если повезет, до ночи к ладье потонувшей выйдем. Ксандр, как мыслишь? Найдем до темноты?

— Нет, не найдем, — мотнул головой кормчий. — Вниз по течению два дня на веслах… Коли по прямой — так верст тридцать, не менее. А вдоль реки и вовсе дня два идти придется. Погорячился ты, ведун, про темноту…

Однако даже Александр Коршунов дал слишком оптимистичный прогноз: до места крушения первой ладьи путники добирались целых пять дней. Правда, и шли они не от рассвета до заката, как обычно в походе, а от силы по полдня. Слишком много времени уходило на поиски пропитания, на приготовление грибов и бесполезные попытки наесться лесными ягодами. К тому же, нехоженый берег — это не ямской тракт. Где кустарник на откосах так нарос, что вдоль него по пояс в воде пробираться надо; где излучина реки так холм подмыла, что омут прямо под многосаженным обрывом начинается, и приходится через верх холма, сквозь смородину и шиповник саблями и мечами путь прорубать. Лишь когда наступил пятый полдень, кормчий, чавкая по воде под низко склонившейся ивой, вдруг остановился и вытянул руку, указывая на противоположный берег:

— Смотрите!

— Что там? — подошел ближе Любовод.

— Вон, меж камней бревно ошкуренное лежит. Не иначе, мачта наша выглядывает, а? И место тут такое… Вроде как на то похожее.

— Если это оно, следы медного стража остаться должны, — напомнил Олег. — Иди, не задерживайся. И так все ноги промокли.

Путники двинулись дальше по направлению к отмели и уже через полсотни шагов наткнулись на просеку в ивовом кустарнике, проломанную от берега до берега. Местами гибкие ветви уже поднялись, закрывая брешь в своих рядах, местами, наоборот, засохли, переломанные и вдавленные во влажный песок огромной тяжестью.

— Ну, что теперь скажешь, ведун? — поинтересовался купец.

— Скажу, что все хорошо, нашли. — Середин прищурился на солнце. — Тогда вам задание: кустики здесь посечь, лагерь разбить да дрова приготовить, и побольше. Лето летом, но чует мое сердце — продрогну я нынче до костей. Урсула, отвернись.

Невольница хмыкнула: можно подумать, она голым хозяина не видела! Но отвечать не стала, послушно отошла в кустарник и начала неторопливо надламывать ветки возле самых корней. Будута двинулся было за ней, но вдруг остановился, оглянулся на Олега и, повернув в другую сторону, тоже принялся расчищать место.

Ведун скинул рубаху, шаровары. Снял с ремня полный поясной набор: саблю, серебряную ложку в замшевом чехле, сумочку с несколькими монетками и туесками с самыми необходимыми зельями, один из двух ножей. Опоясался снова. Ремень сразу стал непривычно легким — он уже не тянул вниз, а будто рвался кверху, как воздушный шарик. Середин потер тряпицу на левом запястье, проверяя, на месте ли примотанный к руке православный крестик, потом хлопнул друга по плечу:

— Тут меня подожди, Любовод, не отходи никуда. Мало ли что…

— Не бойся, Олег, не оставлю, — пообещал купец и тоже начал раздеваться. — Коли что, враз выручать кинусь.

— Это хорошо…

Ведун повернулся к реке, плавно вошел по песчаному берегу в воду — по колено, по пояс, потом оттолкнулся и сразу нырнул, не закрывая глаза и крутя головой во все стороны.

Несколько лет, проведенных в этом мире, приучили его к тому, что, стоит хоть ненадолго сунуться в воду — обязательно рядом появится какая-нибудь нежить, привлеченная теплом живого тела, светом человеческой ауры. Кто из водяных обитателей ласки и любви ищет, кто согреться хочет, кровушки горячей испив, а кто и душу из тела высосать не прочь, дармовой энергией напитаться. Посему на глубине уши надобно держать востро. Разумеется, заговоры от водной нежити ему известны, знакомцы даже имеются среди холодного племени — но все равно, лучше не зевать. А то ведь в утопленники можно раньше перескочить, чем первое слово произнести успеешь.

Ведун проплыл несколько саженей вдоль самого дна, поглядывая по сторонам — однако хозяев реки не приметил. Он всплыл, нырнул снова, заскользил над перекатывающимся по дну крупнозернистым песком. Нет, никого. Ни шаловливых русалок, ни навок угрюмых, ни болотниц, ни даже мелкой какой нежити. И на глаза не попадаются, и крест у запястья не греется, присутствия магии не ощущает. Так оно, может, и спокойнее — но странно, очень странно. Это как озеро, в котором ни рыбка не плещется, ни комары по берегам не летают. Пусть и красивое — но воду из такого лучше не пить. И самому не следует купаться.

Середин устремился наверх, к поверхности, распугав стайку стремительных серебристых уклеек, вырвался на воздух, мотнул головой, вглядываясь в берега, и, уже не сильно беспокоясь за местные нравы, короткими саженками поплыл к застрявшему между камнями бревну. В крайнем случае, крест о приближении нежити предупредит, нечего голову раньше времени забивать.

Белый стволик, уходивший от крутого берега в глубину, и вправду оказался верхушкой мачты. Струйки прозрачной воды, играя пузырьками воздуха, перебирали привязанные чуть ниже поверхности веревки; крупные, торчащие в стороны, щепы указывали место, куда совсем недавно крепилась рейка впередсмотрящего и блоки для поднятия балки с парусом. Вырвало, видать, от удара. Но, если веревки уцелели наверху, так, может, и внизу, у бортов, на своих местах привязаны остались?

Олег взялся за одну из них, сделал несколько глубоких вдохов и выдохов и ринулся в глубину, быстро перебирая веревку руками. Погружение получилось стремительным — почти мгновенно заболели барабанные перепонки, защипало в носу и в глазах. Зато он легко добрался до судна, упокоившегося аккурат на самой стремнине, посередине реки, на глубине метра в четыре. С борта ладьи мелко дрожащая от волн поверхность казалась совсем рядом, ведун даже различил силуэт стоящего на берегу Любовода.

Отпустив веревку и цепляясь за борт, ведун пробрался на корму, увидел капитанскую хибарку, благополучно уцелевшую несмотря на катастрофу — но тут грудь начала гореть, и он, отпустив штыри для щитов, устремился наверх. Громко фыркая, отдышался, вернулся к камням. Вынул нож, срезал у верха одну из веревок, снова нырнул, перебирая по ней руками, добрался до борта, обрезал внизу, всплыл. Отделив от мачты вторую веревку, он привязал к ней первую и, крепко ухватив зубами, переплыл реку. Протянул конец купцу:

— Держи, друг, — а сам устало рухнул на песок.

— Что там? Как? Что это за конец? Ты нашел ладью?

— Нашел, — перевернулся на спину ведун. — Дай отдышаться. До нее что отсюда, что оттуда нырять одинаково. Но по веревке быстрее получится. Сейчас, согреюсь немного, да голова гудеть перестанет. Тогда и осмотрюсь внизу подробнее. Ты, кстати, как дверь в каморку свою запирал?

— Засов там обычный. Иногда я замок вешал, но токмо в портах. Ныне открыто должно быть.

— Сейчас, проверю… — Ведун нагреб себе на грудь немного теплого, прокаленного летним полуденным солнцем песка и закрыл глаза.

— Как же ты проверишь, если спишь, Олег?

— Не шуми. Я же не подводная лодка, чтобы сутками под водой сидеть. Дай продышаться.

— Дыши, дыши, друже, — дозволил купец. — А сундук с камнем, как войдешь, по правую руку вторым, поперек стоит. Ручки у него еще по бокам. Там свитки внутри, списки, грамоты. Не так серебро дорого, как они. За каждую полную цену платил, все новые, с поправками от купцов, в дальние края ходивших. На дне, в тряпицу завернутое, зеркало схоронено. То, что в подарок Зориславе готовил. Коли добудешь, хоть не так стыдно вертаться будет. Сам, может, и бос, да подношения драгоценные. Его спутать трудно, сундук этот. У всех рукояти большие и обычные, а у этого вычурные, и размером он меньше…

— Да иду, иду, — сломался Середин. Поднялся, стряхнул песок, забрал у Любовода веревку, сделал несколько глубоких вдохов и нырнул, быстро перебирая руками «путеводную нить».

Спустя секунд пятнадцать он оказался у борта ладьи, прошел по ней руками, увидел запертую дверь хозяйской каморки и… Воздух в легких кончился, пришлось всплывать.

— Ух, — вырвавшись на поверхность, фыркнул Олег, крутанулся и понял, что в его тактике необходимо что-то немедленно менять. Во-первых, веревка с берега, по которой так удобно было добираться до затонувшей ладьи, вела не в то место. Лишние десять шагов вдоль борта не оставляли ему времени и воздуха для обследования каморки. Во-вторых, по этой веревке было удобно добираться сюда с берега — но вот отсюда, с поверхности, куда он выскакивал за воздухом, опускаться обратно в глубину получалось не так-то просто. А в-третьих, мешало течение, что уносило его с совершенно ненужной старательностью.

— Эй, колдун! Ты куда?!

— Сам бы поплавал, — буркнул себе под нос Середин и стремительными саженками поплыл к берегу. — Что за место такое проклятое? Никакой нежити! Хочу русалку. Обычную, синюю от холода и голода русалку. Поцелуй русалки — и я бы спокойно сидел под водой, пока все до ящика наверх не перетаскаю. Да и Любовод по-родственному наверняка бы договорился… Так нет, когда нужны — даже анчутка ни один не появляется.

Выбравшись на сушу, Олег забрался по камням к могучим соснам, нашел под одной из них крупный сук толщиной в две руки, уже сухой, как порох, вернулся к мачте. Войдя в воду, срезал еще одну веревку, привязал ветку к ней, отпустил. Вода радостно зашипела, подхватывая деревяшку, вынесла на стремнину, и там сосновый сук запрыгал, то ныряя под воду, то снова выскакивая на поверхность.

— Ладно, посмотрим, что получилось на этот раз…

Ведун кинулся в реку, в несколько гребков доплыл до валежины, хватанул ртом воздух, после чего быстро ушел в глубину, пользуясь привязанной к ней веревкой — и опять оказался примерно на середине ладьи, только у другого борта. Однако на этот раз у него еще оставался в легких воздух. Олег торопливо резанул свою веревку, прошел вдоль борта до надстройки, зацепил конец за штырь для щитов, наспех сделал один узел — и устремился вверх. Второй нырок ушел на то, чтобы привязать веревку попрочнее.

У Олега появился соблазн сразу сунуться в запертую дверь дощатой хибарки, но он удержался, потратил еще три нырка на то, чтобы перевязать на новое место длинную веревку — ту, что с берега, — после чего доплыл до ожидающего на песочке купца и опять растянулся у его ног, на этот раз действительно без сил.

— Малину будешь? — поинтересовался Любовод. — Невольница твоя принесла. Сладкая, крупная.

— Мяса хочу, — тяжело дыша, ответил ведун. — Много. Согласен даже на сырое.

— Можем съесть холопа, — невозмутимо предложил купец. — Он, конечно, тощий, но на пару дней хватит.

— Не, — отказался Середин. — Как мяса, его всего на один раз хватит. А как гребца — до самой Руси. Пусть живет.

— Тогда жуй малину. — Купец сунул ему свернутый кульком лист лопуха.

Ведун сел, вытряхнул в ладонь горсть ягод, переправил в рот.

Когда он был маленьким и учился в школе, учительница утверждала, что по калорийности грибы ничуть не уступают мясу. В далеком двадцать первом веке проверить ее утверждение на практике Середину не довелось, но теперь он в очередной раз понял, что теория и практика — это две очень большие разницы. Когда нужно таскать бревна, нырять на три метра или рубить сосны — от грибной диеты только сильнее голод чувствуешь. А ягоды и вовсе лишь брюхо набивают. Пять минут прошло — и опять есть охота.

Кулек поместился в семь горстей. Вытряхнув себе в рот последнюю малинину, Олег откинул лопух, вытер о песок руки, взялся за веревку и опять пошел в воду.

Глубокий вдох — на этот раз за четверть минуты он добрался как раз до каюты, успел ощупать дверь, найти затвор, рвануть его — и тут же взметнулся наверх.

Хватанул воздуха, позволил течению протащить себя несколько метров, поймал обмотанный пеньковым концом сук, нырнул снова, рванул створку на себя. В первый миг возникло сопротивление, но тут же дверца, преодолевая сопротивление воды, мягко пошла вперед, и наружу неторопливо, словно деревенский поп, выплыл гладкий белый череп, лениво перекатываясь с боку на бок.

«Кому-то не повезло… — понял ведун. — Оказался в неудачном месте в плохой момент… Вот что происходит с людьми, когда их не успевает прибрать к скользким лапам водяная нежить. Рыбки речные даром что беззащитными кажутся — а обглодают человека не хуже собачьей стаи».

Гадать, кто это мог быть, жалеть несчастного не оставалось ни времени, ни сил, ни воздуха. Середин опять рванулся наверх, зацепился за сук и несколько минут отдыхал, пытаясь перевести дух. Голова гудела, будто он выпил жбан хмельного меда, глаза словно кололо крохотными иголочками, из носа противно вытекала попавшая в него вода. Без привычки в воде долго не побарахтаешься. Чай, не перина. Но делать нечего — надо.

Гипервентиляция теперь почти не помогала. Еще погружаясь вниз, ведун чувствовал удушье. Силы были на исходе. Зато дверь в каморку он уже открыл. Оставалось только заглянуть внутрь… И обнаружить, что никакого «сундука справа» нет. Во время крушения в помещении все перевернулось вверх дном. Сундуки, ковры, посуда, бочонки оказались свалены в одну большую кучу. Видимость на глубине была где-то на две вытянутые руки. Олег различил какую-то рукоять, ухватил, рванул — она не поддалась, — бросил и устремился наверх, жадно заглотил воздух.

— Ну, как там, колдун, нашел? — закричал с берега Любовод.

— Тебя бы сюда, — буркнул себе под нос Середин. Сил кричать в голос не осталось. Однако и возвращаться с пустыми руками тоже было бы обидно. — Ладно, последний раз…

Он снова метнулся в глубину, ухватил идущую с берега веревку, двумя движениями распустил узел — хорошо, наскоро вязал, — дернулся в дверь хибарки, продел конец под найденную рукоять, опять затянул на «удавку», толкнулся ногами, устремляясь вверх.

— Ну, чего?! — опять закричал купец.

— Тяни… — прохрипел Олег.

Однако Любовод расслышал, ухватился за свой конец веревки, потянул… Перехватил поудобнее, поднатужился… Сын русалки был настоящим новгородским удальцом: рослый, плечистый. Ничего удивительного, что веревка пошла, и сундук вылез на песок практически одновременно с ведуном.

— Не тот, — разочарованно покачал головой купец. — В этом рухлядь моя лежала всякая. Ныне, мыслю, попортилась. Столько ден в воде!

— В следующий раз порядок наводи, прежде чем тонуть. — Середин поднялся выше на берег и упал на траву. — Или сундуки к полу приворачивай. Ты бы хоть костер запалил. Продрог я что-то.

— Это дело недолгое, — похлопал по крышке сундука Любовод. — Дрова приготовлены, осталось токмо искру на бересту высечь.

— Ну, так высеки!

— А ты больше не поплывешь, друже?

— Коли русалки не появятся, — мотнул головой ведун, — то на сегодня хватит. Мне только утонуть, как кутенку, не хватает.

Однако день тянулся не спеша, а ласковое тепло огня, заваренные в кожаной фляге листья брусники да две горсти лисичек вернули ведуну силы намного быстрее, нежели тот ожидал. Под настроение Олег взял конец веревки в зубы, оставив второй в руках купца, доплыл до пляшущего на течении сука, нырнул к каморке, торопливо пошарил рукой среди груды вещей, нашел окованный угол какого-то из сундуков, скользнул ладонью по боковой стенке, продел веревку под нащупанную рукоять. Сдерживаясь из последних сил, затянул узел, метнулся наверх и махнул другу:

— Тяни!

И опять к тому времени, пока он добрался до песка, новгородец успел подтянуть сюда же добытое добро. Опять разочарованно вздохнул:

— Не то, друже. Струмент это плотницкий. Ладью подлатать, коли беда какая случится… — Любовод откинул крышку, опрокинул сундук, выливая воду, и на землю вывалились стамески, киянки, молоток, гвозди, желтые с белыми пятнами комья смолы, рубанок, долото, полотна для пилы. — Подсушить надобно. Глядишь, и сгодится еще. Опять же, рукояти мастера и так вымачивать изредка советуют. А железо, оно быстро не гниет.

— Ладно, попробую еще…

Ведун опять взял конец и выплыл на стремнину. Нырнул, знакомым путем направляясь в хозяйскую каморку. Здесь его ждал неприятный сюрприз: в самой конуре и перед ней в воде висела белая муть. Как будто вытаскиваемым сундуком мешок с мукой разорвало, или с манкой, или еще с чем. К счастью, Олег рыбой не был и этой гадостью не дышал. Он сунулся внутрь, разыскивая нужный сундук на ощупь, но ничего не добился — рванул назад, на поверхность, перевел дух. Болели плечи, гудела голова, кожа казалось какой-то рыхлой, словно размокшая глина.

— Теперь понятно, отчего ныряльщики за жемчугом дольше тридцати не живут.

Середин резко вдохнул, опять ушел в глубину. Заплыл в каморку и, не мудрствуя лукаво, принялся выбрасывать все подряд за дверь: чего теперь беречь-то? Воздух быстро кончился. Ведун вынырнул, отдышался, снова ушел вниз, опять наверх. Сундук удалось нащупать только после шестого погружения. С огромным облегчением Олег зацепил рукоять на его крышке веревкой, завязал, выскочил наверх и махнул рукой:

— Тяни!

На этот раз Любовод успел вытянуть добычу куда раньше, нежели его сотоварищ добрался до суши, с нежностью погладил крышку:

— Он самый, хороший мой. Казна купеческая…

Новгородец поковырял замок, откинул крышку, громко выругался и опрокинул свое сокровище рядом с плотницким инструментом. На песок хлынул сизый чернильный поток. Видать, и письменные припасы у хозяина вытекли, и драгоценные грамоты-списки растеклись. Поползшие к воде свитки и пергаменты Любовод и не пытался остановить — понял, что спасать уже нечего. Он перегнулся через верх сундука, пошарил рукой в оставшемся на месте содержимом, извлек продолговатый зеленый камень:

— Вот он, нашелся! — Купец отбежал к реке, тщательно прополоскал каменный осколок, сунул его за пазуху: — Теперича не пропадет! — Любовод оглянулся на Олега, лежащего без сил на траве, окликнул: — Слыхал, друже? Нашел я подарок русалочий.

— Меня сегодня больше не кантовать, — прошептал Середин. — Почему, когда по два-три часа купаешься, то совсем не устаешь? А за час работы в той же воде трупом себя чувствовать начинаешь?

— Устал, друже? — подошел ближе купец.

— Не так громко… У меня голова, как колокол. Каждое слово раз десять по черепушке из стороны в сторону отскакивает.

— Нашел я камень русалочий, — шепотом повторил Любовод. — И зеркало чудное, что для любой своей отложил. Ох, драгоценное же сокровище! На вес золота цену спросить — так и то продешевишь.

Олег промолчал.

— Зеркала, они же на меди сделаны, — ласково напомнил купец и нервно подергал себя за бородку. — Че меди в воде речной за десяток дней сдеется? Опять же, каждое в тряпицу завернуто. Стало быть, не поцарапается, не попортится по-глупому. А, колдун?

Середин продолжал молчать, уронив голову на ладони. Любовод недовольно хмыкнул, почесал в затылке, вкрадчиво продолжил:

— Я и уложил их удобненько. Вдоль бортов, промеж ребер корабельных. Дабы на глаза никому зря не попадались, а достать при нужде враз можно было…

— А сам ты туда сплавать не хочешь? — Олег перевернулся и сел, опершись на руки.

— Я бы сплавал, друже, да неопытен в сем искусстве. Сам ведаешь, берегли меня от воды. Коли с матерью надобно встретиться, то она выручает, а самому плавать боязно. Не умею.

Середин опять не ответил. Но на этот раз совсем по другой причине. Взгляд его упал на сохнущие инструменты, на бронзовые гвозди непривычного квадратного сечения и молоток. И в памяти шелохнулся один из заговоров, которые Ворон почему-то называл «новомодными». Хотя теперь понятно было, почему. Что его учителю какие-то триста-четыреста лет? Ветер…

— Я же не о себе одном забочусь! — вдруг возмутился Любовод. — Забыл, друже, что компаньон ты мой, сотоварищ? И товар весь этот на наше общее серебро поменян! Всего не спасешь, так хоть зеркала увезти надобно. Ну же, колдун, ты чего? Нечто серебро свое вернуть не хочешь?

— А? — оглянулся на него ведун, отмахнулся: — Нет, сегодня не полезу. Все, устал. И голова от гипервентиляции гудит.

— Нечто я тебя гоню? — с видимым облегчением хмыкнул новгородец. — Отдыхай друже, Будута сей миг еще грибов принесет. Запечем на углях. Жалко, соль из мешочка всю вымыло, и перец тоже. Ну, да потом насолимся. Че нам ныне дни считать? Одним боле, одним мене — уже ничто не поменяешь. Как зеркала добудем, так и тронемся. За них сам-пять, сам-десять прибыток все едино выйдет. По миру с сидором тощим не пойдем. Ладьи, само собой, жалко, да товар в трюмах все едино дороже. Толику малую спасти, и то ладно. Суденышек с таким прибытком пару новых купим, и на хлеб с маслом останется. Как мыслишь, колдун? Удачу еще раз в деле торговом попытаешь?

— Ты сперва с этим управься, — не выдержал Середин. — Зеркала медные, тяжелые. В трюме их штук тридцать, коли не более. Как потащим?

— Че тащить? На плот кинем, река сама довезет.

— А до плота их как доставить?

— А я уже придумал, — похвастался купец. — В сундуки сунем. Рухлядь гнилую повыкидываем, а зеркала положим. Коли только до половины загрузить, не хуже лодки сундуки поплывут, токмо поспевай за ними, да подправляй, чтобы на берег не выкинуло.

— Проще два бревна кинуть, связать, да самим сверху сесть и сундуки поставить.

— И то верно, — всплеснул руками Любовод. — Веревок-то у нас ныне в достатке! Так отчего и не связать? Ох, умен ты, колдун, ох, хитер…

* * *

Олег думал, что труднее всего будет снять под водой в одиночку тяжеленную крышку трюма, закрытую вдобавок промасленной парусиной. Но все оказалось донельзя просто. Стоило ведуну, поднырнув к судну, срезать две веревки на углах — как крышка вдруг сама прыгнула вверх, из-под нее вырвался гигантский воздушный пузырь, который не просто освободил лаз в грузовое нутро ладьи, но еще и выкинул наружу огромное количество ковров, мехов, обуви, одежды, что было награблено в трех ка-имских городах. Трюм опустел почти полностью, и найти в нем ровные прямоугольники завернутых в полотно зеркал труда уже не составило.

Вот только извлечь сокровище оказалось намного сложнее, нежели предполагалось. Хотя каждое из медных зеркал весило всего килограмма три или чуть более, форма у них была крайне неудобной: плоский прямоугольник в локоть шириной и два длиной. Попробуй с таким грузом поплавай! Поступить с ними, как с сундуками, было невозможно — на зеркалах не имелось ручек, чтобы привязать веревку. Обвязывать же медные прямоугольники крест-накрест Олег просто не успевал — воздуха не хватало.

Первый день был растрачен на бесплодные попытки вытянуть на берег зеркала. На второй Ксандр придумал веревочное кольцо с деревянным сучком. Кольцом с привязанной к нему веревкой надлежало обхватить медную пластину через углы, сучок использовался вместо крючка. Конструкция казалась очень хлипкой, и поэтому зеркала следовали к берегу не сами по себе, а в сопровождении ведуна: Олег держался за веревку и на протяжении всего пути следил, чтобы драгоценная добыча не выскользнула из петли.

За каждым из зеркал приходилось плавать отдельно, ради каждого — нырять три раза: чтобы найти, чтобы обвязать и чтобы сопроводить от трюма до берега. Непривычный к подводным работам, Середин выдыхался быстро, и поэтому за второй день смог достать только двенадцать покрытых амальгамой медных листов, на третий — десять, на четвертый — опять десять, и только на пятый день работ последние четыре зеркала были доставлены на берег.

В завершение ведун в несколько попыток тщательно обшарил трюм. Там еще оставались суздальские клинки, киевские мечи с драгоценными рукоятями, какие-то бочонки, тяжелые, не всплывающие узлы неизвестно с чем — но зеркал не нашлось ни одного. Поколебавшись, Олег прихватил один из бочонков: зря, что ли, нырял? Обмотал веревкой, зацепил сучком и поплыл к берегу, удерживая его перед собой.

— Хозяин, ты глянь! — обрадовался кормчий, увидев добычу. — Мед хмельной! Вот те крест, мед!

— Значит, и отметим заодно, — перевел дух Середин. — Все, нет там больше ничего!

— Оружия жалко, — с тоской поглядел на реку Любовод. — Столько серебра за него отдано было.

— Имей совесть, друже. — Олег скинул ремень и начал одеваться. — Чтобы все забрать, новую ладью строить придется. Самое ценное спасли, и то хорошо. И за то Сварогу поклон глубокий.

— Выпить надобно за него, хозяин. За милость Сварога, да за сотоварища твоего… — предложил Ксандр, видимо, забыв на время, что является христианином. — Теперича не с пустыми руками вернемся. Прибытка большого не получим, но и разор стороной минует. А, хозяин?

Купец осмотрел зеркала, расставленные в кустарнике под сохнущими на ветвях тряпицами, решительно махнул рукой:

— Меда не выпить, коли он есть, грех будет. Открывай!

Кормчий довольно хмыкнул, поставил бочонок на землю, резким ударом кулака вбил одну из верхних досок внутрь. Наружу немедленно полезла пена. Молодец, не давая драгоценной влаге стекать на песок, вскинул емкость и принялся пить большими глотками. Оторвался он от бочонка лишь минуты через три — Олег как раз успел вернуть на ремень саблю, сумку, ложку и опоясаться.

— Эх, хорош медок. Никак, стояночный?[1]

— Вареный с собой не больно-то повозишь. — Купец забрал у него бочонок, громко забулькал хмельным напитком. Спустя минуту, довольно крякнув, передал угощение подошедшему ведуну.

— Ну, за успешное окончание моих купаний, — произнес немудреный тост Середин и тоже прильнул к емкости. Правда, живот у Олега оказался не столь объемистым, сколь у бывалых путешественников, и уже через десяток глотков он вернул мед Александру.

— Теперича лишь бы до дому доплыть без напастей, — в свою очередь провозгласил кормчий. — А там как-нибудь поднимемся.

Он отпил — на этот раз уже не так много, — передал бочонок хозяину, размашисто перекрестился, вытянул нательный крестик и с искренней благодарностью поцеловал:

— Милостив Господь, велики деяния его.

— Токмо не бог твой распятый греческий нас из нищеты вытянул, — не удержавшись, напомнил Любовод, — а колдун русский, друг мой.

— Без божьей воли волос с головы человеческой не упадет, — парировал Ксандр.

Купец ответить не смог: снежно-белая пена сползала у него с бороды, а кадык прыгал вверх-вниз, пропуская в зажатое широким поясом брюхо драгоценную жидкость.

— Коли все по его воле, — вступился за исконных богов Середин, — стало быть, и зло тоже с его ведома и желания творится.

— Веру он испытывает человеческую, совесть и помыслы, — степенно пояснил кормчий. — Коли пред искусами устоял, то и дорога тебе в царствие небесное открылась. А коли нет — то в аду гореть станешь. Ради земного греха будешь вечностью расплачиваться.

И опять заявленный постулат оказался без ответа, поскольку мед перешел к ведуну, а реальное угощение показалось Середину куда большей ценностью, нежели никчемные схоластические споры.

Затрещали кусты, к костру выбрался Будута, вывалил собранные грибы, свернул к мужчинам:

— Я вот… На обед, мыслю, хватит…

— Ладно, глотни маленько, — разрешил ему ведун, и холоп с готовностью ухватился за бочонок.

— О, опять ветки трещат, — утирая усы, рассмеялся Любовод. — Видать, невольница твоя торопится. И как учуять все исхитрились, что тут хмелем пахнуло?

— Господин! — придерживая в руке кулек из лопуха, выскочила на песок Урсула. — Господин, там кони ржут!

— Где? — сразу посерьезнел купец. — Много? Далеко? А ну, братки, давайте быстро товар собирать. Опосля полотно просушим…

И, первым бросившись к зеркалам, стал снимать с веток тряпицы, заворачивать в них добычу и укладывать в сундуки. Ксандр поспешил следом.

— Може, тракт тут какой недалече? — помялся Будута. — Може, едет кто просто?

— Ты тут хоть одну дорогу или тропу видел, пока мы плот вязали али от медного чудища бегали? — оглянулся на него Любовод. — Товар собирай, давай, не стой! Може, уйти успеем, пока не заметили…

Девушка сунула кулек с малиной Олегу, тоже побежала на помощь.

— Костер залить надо… — предложил было Середин. — Дым ведь идет.

— Нет!!! — испугался купец. — От воды такой дымина поднимется, слепой углядит! А так, защити нас Макошь, может, и обойдется.

Ладно…

Ведун набил полный рот ягод, наскоро прожевал, проглотил, снова набил. После третьего захода малина закончилась — Олег отбросил лопух и тоже пошел заворачивать покрытые серебряной амальгамой медные листы, аккуратно раскладывая их в сундуки — один из-под рухляди, другой из-под грамот с тем, что в будущем станут называть лоциями. Сундук с плотницким инструментом оставили нетронутым. Мужчины еще помнили, как строили плот почти голыми руками — с помощью только мечей и ножей. Второй раз, случись какая неприятность, никому так же надрываться не хотелось.

На все хлопоты ушло всего минут десять. К тому времени, когда кустарник начал с жалобным хрустом ложиться под копыта коней, весь товар был уже запрятан в надежные сундуки с окованными железом углами и прочными замками на крышках.

Воинов оказалось девять — обычный боевой дозор. Если, конечно, забыть, что никаких войн в здешних землях, как уверяли местные жители, отродясь не велось, да и дорог или даже тропинок для конных или пеших путников окрест за минувшие десять дней замечено не было. Девять бойцов. Бездоспешных — одетых всего лишь в толстые куртки из сыромятной бычьей кожи поверх полотняных рубах, да и то расстегнутые на боках, чтобы летняя жара не слишком парила, с копьями на коротких ратовищах, лишь на полторы сажени над головами всадников выглядывающих. Ребята явно не сталкивались с реальным сопротивлением минимум несколько лет и не слышали про военное дело никогда в жизни.

— Это кто же вы такие, и почто в каимских землях бродите? — строго спросил один из дозорных, поглядывая с высоты седла на костер среди кустарника, на вытоптанный берег и составленные бок о бок сундуки.

Пока Олег соображал, удастся выдать себя за местных или не удастся — как глаза ни отводи и зубы ни заговаривай, все едино ни про селения, ни про обычаи местные они почти ничего не знают, — Любовод выступил вперед и низко поклонился:

— Торговыми людьми мы будем, мил человек. Плыли сюда с добрым товаром, да злые духи лишили кормчего разума, отвернул он со стремнины речной к берегу каменистому, да на камни струг мой славный посадил. Потонул и товар, и люди мои. Осталась лишь толика малая.

— Э-э, кгм, — крякнул Ксандр, но вовремя сдержался.

— Как же вы выбрались? — Старший дозора, курчавый, веснушчатый и рыжеволосый, спешился, а следом за ним на землю сошли, оставив копья у седла, еще четверо воинов. — Не вижу я ныне ни лодок с судна вашего, ни сотоварищей ваших погибших, ни добра. Ужели в столь тихом месте все река унесла?

— Лодок у нас и не было отродясь на струге, — понурил голову купец. — Сотоварищи, кто не выплыл, в водах остались. А что до добра — так что на палубе стояло, то выбросить за борт и успели. Вот, три сундука всего.

— Вижу, давно стоите, — покосился на догорающий костер каимский воин. — Ужели ничего более спасти не смогли?

Двое из верховых двинулись вперед и заняли проход между людьми и огнем. Копья свои они перехватили в руки, но пока не опускали.

— Дык, как спасешь, мил человек? — пожал плечами Любовод. — Нечто отнимешь у водяного, что он себе прибрать захотел?

— Чего же он вам оставил, добрые люди? — никак не осаживал своего любопытства старший. — Может, вестника к Раджафу снарядить надобно? Великий правитель издавна зарок дал, что никому на водах страны нашей от стихии али баловства нежити водяной даже малого вреда причинено не будет.

— Правителя тревожить ни к чему, мил человек, — отмахнулся купец. — Сегодня прибыток, завтра убыток. Дело торговое. Управимся как-нибудь…

— Так чего же вам река наша оставила? — продолжал упорствовать в своем вопросе старший дозора, и четверо воинов его, что уже положили ладони на рукояти мечей, побуждали дать ответ хранителю порядка в здешнем пограничье.

Любовод кивнул кормчему, тот подошел к сундуку с инструментом, откинул крышку. Затем, с преувеличенной небрежностью, распахнул соседний сундук:

— Да вот, сами полюбуйтесь. Здесь тряпье вымокшее, рухлядь всякая. А здесь струмент корабельный, плотницкий. Для ремонта, что в дороге случиться может. Мыслим, пригодится долбленку для дороги обратной вырубать.

Дозорный подошел ближе, покивал. Его воины, расслабившись, отпустили мечи. Старший наклонился, поднял долото, покрутил в руках, кинул обратно и подобрал рубанок. Похоже, плотницкий инструмент был для него в диковинку.

— Может, медку выпьете? — предложил кормчий, поднял с земли бочонок и сделал несколько глотков, показывая, что угощает не отравой.

— Раджафу всемогущему вам челом бить надобно, — не обратил внимание на его предложение старший. — Может статься, коли нежить в реках баловать начала, он вам за товар погибший и струг заплатит.

— А разве нежить речная у него в подчинении? — переглянулся с Любоводом ведун. — Отчего правитель ваш за нее ответ держит?

— Не так вы поняли, гости торговые. — Старший откинул край тряпки в сундуке с медными листами. — Враждовал Раджаф с речными тварями, да и перебил всех до единой. Коли опять появились — стало быть, снова перебьет.

Купец побледнел, рука его потянулась к оружию.

— Священные зеркала!!! — Старший дозора отпрыгнул назад, рванул свой клинок: — Взять их! Это воры! Тати!

— Проклятье!

Засверкала на ярком солнце сталь, всадники дружно опустили копья, пока оставаясь на месте. Мужчины замерли друг напротив друга, готовые к схватке.

— Стойте, безумцы! — вскинул руку старший дозора. — Коли вы прольете хоть каплю нашей крови, страж Раджафа проснется и придет за вашими жизнями! И тогда никто не сможет его остановить. Ни я, ни вы, ни даже сам Раджаф. Бросьте оружие, пока на вас нет крови, и вы останетесь живы.

Путники замерли. Воспоминание о медном воине, который шел за ними по пятам несколько дней подряд, не отдыхая ни днем, ни ночью, не останавливаясь ни перед скалами, ни перед болотами; который при каждой заминке во время бегства убивал всех, до кого мог дотянуться, оставаясь неуязвимым и для стрел, и для мечей, и для копий; который убивал, пока не истребил до последнего, всех, кто участвовал в разграблении каимских городов, — это все еще слишком яркое воспоминание заставило людей нерешительно переглянуться.

Будута хмыкнул носом и первым бросил свой меч. Следом, выругавшись, кинул оружие Ксандр, за ним Любовод.

— Вот так-то вернее будет, — кивнул старший. — Ребята, руки им вяжите. А ты чего тянешь?

Последние слова относились к Середину. Ведун, так и не успевший обнажить оружие, расстегнул пояс, сложил его пополам, прихватив левой рукой и толстую кожу ремня, и ножны, взялся ладонью за рукоять сабли, чуть выдвинул клинок. Склонил голову, прочитав нанесенную крестообразно гравировку: «Аз есмь».

— Дай сюда, — сделав шаг навстречу, потребовал старший. — Давай, не дури.

Воины дозора, сняв с седел веревки, уже разматывали волосяные арканы, готовясь спутать пленников, и Олег вдруг с внезапной ясностью вспомнил, что все это в его жизни уже было: путы на руках, серьга раба в ухе, железный ошейник. Было — и не понравилось.

— Русские не сдаются, — тихо произнес он, со щелчком вогнав клинок обратно в ножны.

— Что? — не понял старший.

— Не сдаются русские!

Ведун с силой рванул саблю из ножен. Оголовье рукояти с чавкающим стуком врезалось дозорному в лоб, и тот, раскинув руки, полетел на спину. Середин отпустил пояс с ножнами, стремительно рубанул ближнего воина поперек груди, и тут же, через бок — второго, что стоял слева. Секундное замешательство среди врагов закончилось — все, кроме раненого в грудь, ринулись на Олега. А вот раненый, заорав дурным голосом, кинулся наутек. Почему — непонятно. Толстую кожу ратной куртки, больше похожей на кирасу, прорубить не так просто, а потому самое страшное, что мог получить дозорный — это глубокий порез. Скорее всего, клинок даже до ребер не достал. Однако бедолага очень удачно оказался на пути у двух всадников, и, пока они там разбирались, Середин повернулся влево, поймал на саблю клинок четвертого воина, откинул в сторону — и тут на голову дозорного обрушился сзади меч Любовода. Ксандр тоже успел поднять с травы оружие и рубился со случившимся перед ним дозорным. Чуть дальше Будута со злобным воем повис у одного из всадников на руке с копьем, явно сваливая того с седла.

Те всадники, что стояли напротив ведуна, наконец объехали воющего бедолагу, нацелились на Олега пиками. Середин метнулся влево вперед, прикрываясь одним всадником от другого, отбил укол — с места тяжелым копьем быстрого удара не нанесешь, — обратным движением рубанул коня поперек морды. Несчастный скакун поднялся на дыбы, опрокидывая своего всадника на соседнего, и ведун получил мгновение, чтобы оглянуться. Дозорный, что был ранен в бок, скрючился в луже крови, поверх него распластались еще двое. Будута своего всадника из седла таки выдернул и теперь исступленно колол мечом. Любовод и кормчий наседали на другого.

Когда Середин повернулся обратно, то увидел дозорного с мечом. Видать, всаднику пришлось-таки покинуть седло. Из-под лошадиной туши слышались стоны второго, придавленного воина.

— Сдавайтесь, тати! — грозно заорал каимец.

— Совсем сдурел? — рассмеялся Олег. — Доспех лучше застегни, мешаться будет.

— А-а-а!!! — вскинув меч над головой, кинулся на него дозорный.

Ведун начал медленно поднимать саблю, делая вид, что намерен удар парировать, но в последний момент резко качнулся вправо и сверху вниз полосонул противника по открытому телу:

— Говорил же тебе, застегнись…

Старший дозора, хрипя, перевернулся на живот и на четвереньках поспешил в кустарник. Олег, не отвлекаясь на безопасного врага, побежал на помощь Ксандру и купцу — но те уже снимали истекающего кровью воина с седла.

— Все?

— Кажись, да, колдун, — оглянулся на него Любовод. — Чегой-то хлипкие тут совсем дружинники. Не насмерть рубятся, а словно в шутку балуют.

— Будешь тут хлипким, когда многие поколения ни с кем воевать не приходилось, — пожал плечами ведун. — Похоже, слишком уж они на своего медного стража надеются. Никак не ожидали, что мы биться станем. Думали, лапки покорно сложим и руки под веревки подставим.

— Как же мы теперь с ним, со стражем медным? — поднял глаза на Олега купец. — Погонится ведь. И пока не убьет, не отстанет. А, колдун?

— Коней ловите… — посоветовал Середин. — Коли боишься, чего же за меч взялся? Трусил бы сейчас у седла хозяйского и в ус не дул.

— Ты же сам кричал, что не сдаются русские, — возразил Любовод. — От и схватился. Нехорошо, когда наших вяжут. Однако же ныне и про стража подумать не грех. Жить-то и на свободе хочется.

— Поживем.

Ведун огляделся. Лагерь, еще недавно чистый и аккуратный, был залит кровью. Пятеро каимских дозорных и одна лошадь лежали мертвые, еще четыре скакуна стояли в кустарнике — остальные убежали.

— Будута, сумки чересседельные обшарь, может, соль найдешь. Устал я уже пресное жрать. Урсула, огонь разведи. Ксандр, давай мяска парного отрежем. Хоть и конина, но после двух десятков дней на одной траве и она слаще поросенка молочного покажется.

— Какое мясо?! — повысил голос купец. — Ты про медного стража скажи, колдун. С ним как поступать мыслишь?

— А никак, — отмахнулся Олег. — Ты вспомни, когда он в прошлый раз появился. Твои людишки три города разорить успели, по два дня стояли у каждого, да еще путь-дорога. Где-то только на седьмой день он до нас добрался. Думаю, и сюда раньше не заявится. Так что и поесть успеем спокойно, и в дорогу мяса подкоптить. Верхом до плота за день доедем — это не свои ноги топтать. А там сундуки погрузим, да и поплывем. Река, она хоть и не заколдованная, а тоже без устали трудится. Коли на ночь не останавливаться, до моря медному стражу нас не нагнать. Плавать он не умеет, значит, на глубине тоже не достанет. Не дотянется со дна. Потом ладью, опять же, найдем… Пусть гонится. Мы до Руси останавливаться не собираемся. А там… Неужели ты, Любовод, в родных местах хорошую яму-ловушку для гостя дорогого приготовить не сможешь, али охотников не соберешь, чтобы сетью этого истукана запутать, толпой наброситься и завалить?

— И то верно! — посветлел лицом новгородец, хлопнул Олега по плечу: — Ну, хитер ты, колдун. Ой, хитер! Хорошо, не князь…

— А как я их? Как?! — Будута, тяжело дыша, припал к бочонку, сделал несколько глотков. — Видели, какие это богатыри были? А я одного за копье — р-раз! И улетел сразу с коня, токмо и видели. Второго — р-раз! И на земле, одним ударом. А третьего…

— У тебя с математикой как в детстве было? — поинтересовался Середин. — Возле тебя всего два всадника стояли. И то одного кормчий с купцом завалили.

— Да то… — Холоп торопливо отпил еще немного. — Да то опосля… А начинал я, когда их еще много было. Вы тогда еще в мою сторону не смотрели.

Он опять припал к бочонку, допивая остатки меда.

— Грязно тут теперича, колдун, — глядя на бочонок, сказал Любовод. — Чего в грязи пировать? Давай разделаем лошадку, да к плоту поскачем. Там и перекусим, и закоптим мяска в дорогу.

— Тоже верно, — кивнул ведун, поднял свой ремень, опоясался, спрятал саблю и выдернул нож. — Но хоть по ломтю, а зажарить надо. Не скакать же целый день голодными?

В этот раз Олег снова ошибся: обратный путь до плота занял на лошадях не один, а два дня. Пробиваться через заросли верхом было ничуть не легче, нежели пешком, хотя кони двигались, конечно, заметно ходче, да и следить за рекой путникам теперь не требовалось. Зато впервые за многие дни люди смогли нормально поесть и отдохнуть — в седельных сумках нашлись и огниво, и соль с перцем, и котелки для каши, и крупа, и подстилки для сна. Учитывая обстоятельства, такие немудреные удобства показались всем верхом блаженства. Ну и, конечно, мясо. Ешь, сколько хочешь, от пуза. О будущем можно не думать — конскую тушу все равно не сохранить. Так что, чем больше слопаешь — тем меньше пропадет.

Два дня пути, еще один день — на заготовку припасов. Мясо нарезали на длинные полоски и часть коптили в густом горячем дыму от зеленых осиновых веточек, часть натирали солью. Путники старались сделать все возможное, чтобы в пути не понадобилось сходить на берег. Набив мешки, Ксандр отпустил трофейных коней, с явной тоской глядя на уходящие в лес мясные туши, но… Ни времени, ни места на плоту больше не оставалось. На третьи после схватки у затонувшей ладьи сумерки путники сошли на чуть покачивающийся плот и позволили ему отойти от берега.

— Подсобишь, колдун? — поинтересовался кормчий. — Поутру Любовода и холопа к веслам поставим. Опыта у хозяина моего меньше, но днем и править проще будет. Так поможешь?

— Не вопрос. Делать-то что нужно?

— Как скомандую: «Помогай», — греби туда же, куда и я. Скомандую: «Крути», — греби в обратную сторону. Понял?

— А чего тут не понять?

— Тогда помогай…

Ксандр навалился на весло, сделал гребок, еще. Олег, стараясь попасть в его ритм, тоже сделал несколько сильных гребков. Плот бочком, бочком, как нашкодивший подросток, выбрался на стремнину и, постепенно разгоняясь, покатился вниз мимо лесистых берегов.

— Ну, ладно, други, — раскатав трофейную подстилку, вытянулся вдоль левого края Любовод. — Вы глядите, а я покамест вздремну. Тяжело в темноте с набитым-то брюхом.

— Ну, и я пока покемарю, — передернул плечами Будута и принялся укладываться с другого края. Приподнял голову: — Иди ко мне, Урсула. Теплее вдвоем-то будет.

Невольница даже не посмотрела в сторону беглого холопа и предпочла усесться у ног ведуна, слегка облокотившись на его колено. Река начала плавно отворачивать влево. Кормчий пару раз гребнул, поворачивая нос немудреного суденышка туда же, однако инерция продолжала упрямо нести плот по прямой, к обрыву на противоположном берегу.

— Подмогни, — негромко попросил Ксандр. Вместе они несколькими гребками удержались на стремнине, и отпущенные весла снова погрузились в темную воду.

Урсула зевнула, тряхнула головой, но через несколько минут обмякла и свернулась калачиком у ног Олега. Середин накрыл ее своей многострадальной косухой, снова встал к веслу. Ночь окончательно вступила в свои права: темнота сгустилась до такой степени, что исчезла граница между берегом и водой, между кронами деревьев и чернотой звездного неба. Правда, одна подсказка осталась — на берегу не дрожали на волнах отраженные звезды.

— Закрути, — негромко попросил Ксандр и после двух гребков поправился: — А теперь помоги.

Послышался еле слышный плеск, звезды по сторонам смялись, словно нарисованные на бумаге, но почти сразу вернулись на свои места, прыгая с волны на волну.

— Как ты тут чего-то видишь, Ксандр? — удивился Середин.

— Привык, — тихо ответил тот. — Ночью по рекам плавать опасно, но иногда приходится. Как и ныне. Оттого без мастерства ночного пути никто человека за кормчего не признает.

— Не видно же ничего!

— Ну и что? Где волна о берег плеснется, где вода о камень выпирающий зашипит, где эхо отзовется, где лягушка голос с мели подаст. Так и плывешь. Коли без поспешности, то и не страшно совсем.

— Какая уж тут поспешность… — согласился ведун, положа ладонь на рукоять весла. — Как несет, так и несет.

Летняя ночь была теплой. Даже здесь, на воде, в одной рубашке и тонких, хотя и шерстяных, шароварах Середин чувствовал себя в полном удовольствии, нарушить которое не могли даже редкие порывы ветра. Казалось, воздух прогрелся до температуры тела, а потому стал совершенно неощутим. Лес пах теплой сосновой смолой, сонно повякивали какие-то пичуги. Олег все больше ловил себя на коварной расслабленности: будто он отправился в поход с пионерским отрядом и плывет сейчас по безопасной окультуренной речушке от одной стоянки к другой, а не спасается от страшного смертоносного чудовища, порожденного магией и мастерством неплохих, в общем-то, здешних металлургов.

— Подсоби, опять поворачивает.

Середин послушно заработал веслом, удерживая суденышко на стремнине, но необычно крутой поворот реки завершился быстро, и опять наступил покой.

Неожиданно мир вокруг начал потихоньку светлеть. Олег даже подумал, что наступает рассвет, но это оказался всего лишь полумесяц, после полного мрака показавшийся ослепительным, как галогеновая лампа. Теперь на реке стало и вовсе светло. Проступили высокие кустарники на берегах, мертвенной белизной проявились листья кувшинок и остролистника. Теперь и вовсе опасаться стало нечего.

Медный страж

Казалось, ведун всего на миг закрыл глаза, а невольница уже затрясла его за плечо:

— Смотри, смотри, господин…

— Что, уже вечер? — недовольно буркнул Олег. Вставать на ночную вахту ему пока еще совсем не хотелось.

— Торки, господин.

Последние слова заставили ведуна мгновенно забыть про сон и усесться на подстилке:

— Где?

Полусотня всадников, горяча коней, крутилась на взгорке, мимо которого струилась река. Разумеется, это были не торки — но вооружение имели легкое, как у степняков. Только щиты, мечи да пики в два роста. Воины в кожаных кирасах не сводили глаз с плота, однако атаковать по какой-то причине опасались.

— Плавать, наверное, не умеют, — предположил Середин, зачерпнул воды, ополоснул лицо, прищурился на солнце: — Ну вот, до полудня еще куча времени, а меня уже подняли. Ты хоть помнишь, несчастная, что я всю ночь у штурвала простоял?

— Так ведь торки, господин!

— Да хоть гоплиты афинские! — отмахнулся ведун. — Видит око, да зуб неймет. Река широкая, глубокая, быстрая. Не всякий в такую сунуться решится. Так что не бойся. Из разных мы миров — у нас своя дорога, у них своя.

Словно услышав его слова, полусотня сорвалась с места и помчалась куда-то за лес. Олег же потянулся к мешку с мясом, достал себе копченый ломоть. Коли уж все равно разбудили, нужно хоть подкрепиться. Время, как-никак, обеденное…

— Смотрите, вон они! — указал вперед Будута.

За пологой речной излучиной, на изумрудно-зеленом наволоке гарцевали все те же всадники. Чуть погодя они начали спешиваться, оставляя пики у седел. Скидывая тяжелые куртки, воины раскрывали саадаки, доставали луки, пучки стрел и выстраивались вдоль берега. По команде воина с алым петушиным пером на остроконечном шлеме все разом наложили стрелы на тетиву…

— Проклятье! — Сунув мясо целиком в рот, ведун схватил невольницу в охапку и сиганул за борт, утягивая ее в глубину. Девушка билась, но справиться с сильными мужскими руками не могла.

По воде прокатился дробный стук, перемежаемый столь же частым плеском. Олег, продолжая тянуть Урсулу за собой, рванул наверх, всплыл в сажени от плота, тут же дернулся к нему, под прикрытие толстых сосновых бревен, перевел дух и принялся торопливо пережевывать мясо.

— Все целы? — поинтересовался откуда-то невидимый Любовод.

— В меня, чую, не попали, — отозвался кормчий.

— И в меня, в меня тоже промазали! — порадовал всех Будута.

— А колдун где? Эй, друже! Олег, слышишь?!

— Он, я видел, первым с рабыней выскочить смекнул, — сообщил Ксандр. — Ужели утонул?

— Здесь мы, — наконец догадалась откликнуться Урсула, — у плота.

— А колдун отчего молчит? Поранен, что ли?

— Да цел я, — прочавкал Середин. — Не дадут поесть спокойно. То стреляют, то разговаривать требуют.

— Ну, ты и горазд жрать, друже, — облегченно засмеялся купец. — Мне ныне кусок в горло не лезет.

— Не выплевывать же из-за каждого лучника, — проглотив изрядный шмат, отшутился ведун. — Этак и с голоду помереть недолго.

— Вот голода нам менее всего опасаться надобно, — сообщил Ксандр. — Тут излучина. Нас аккурат к их берегу сносит. Скоро возьмут, как кутят мокрых, за шкирятник.

Олег, не чувствуя вкуса, проглотил остатки копчености, резко толкнулся от воды ногами и выглянул над палубой. Плот теперь походил на плывущего ежика — утыканный стрелами так, что ногу поставить некуда. Воины на берегу выжидали, положив стрелы на тетивы луков. Только покажись — вмиг усеют, как борону зубьями.

— Так оттягивать плот надобно, Ксандр, — предложил ведун, опустившись обратно в воду. — На стремнине удерживать. Глядишь, и отстанут, как заросли густые на берегу начнутся.

— Я ужо пытаюсь, колдун. Да сил не хватает. Тяжелый плот больно. Токмо веслом и сдвинешь.

Середин попытался работать ногами, вытягивая немудреное судно на себя, но никакого эффекта не ощутил. Плот как плыл по прямой, медленно смещаясь со стремнины к врагу, так и продолжал плыть.

— Похоже, боги совсем забыли про нас в последние месяцы, — сплюнул он, оставив бесполезные попытки. — Или, может, не замечают в столь дальних землях? И-эх, где наша не пропадала!

Он рывком вскинулся вверх почти до пояса, лег на бревна животом, дотянулся до ручки ближнего сундука, рванул к себе. С берега закричали, тут же затренькали тетивы, но прежде, чем на многострадальный плот обрушился новый дождь из стрел, ведун успел уйти назад в воду. Сундук, из крышки и боков которого торчало два десятка оперенных палочек, полупогрузившись в реку, закачался рядом с Олегом.

— Ты чего это там затеял, колдун? — не понял купец, переместившийся из-за кормы к борту.

— Там еще два на палубе стоят, — напомнил ведун. — Так что давайте спасать свои шкуры. Урсула, сюда. Держись сбоку за ручку.

Середин оттолкнулся от плота, заработал ногами и, пряча голову от стрел за сундук и за него же удерживаясь на поверхности, поплыл к безопасному берегу. Невольница, почему-то постоянно макаясь по самый лоб и поминутно отплевываясь, держалась рядом. Со стороны воинов послышались крики, вскоре рядом с сундуком начали падать стрелы, сам обитый железными уголками ящик несколько раз гулко отозвался на прямые попадания — и на этом все кончилось. Каимцы осознали тщету своих стараний, а стрелы — они ведь тоже денег стоят. В поле их еще собрать можно, а из реки назад не вернешь. Ведун даже рискнул выглянуть из-за уголка — и увидел, что Любовод с Будутой гребут следом, прикрываясь большим сундуком из-под рухляди, а чуть дальше, прячась за небольшой сундучок из-под казны, отступал кормчий.

— Кажется, ушли, — облегченно вздохнул Олег. — Вот только ушли опять пешими.

Путники выбрались на сушу в трех сотнях саженей ниже по течению, за новой излучиной. Воины их не преследовали. Либо смирились с поражением, либо ниже наволока берег оказался подтоплен и хода туда не было.

— Ладноть… — Купец заглянул в один сундук, в другой. — Ладноть, зеркала целы. Стало быть, не пропадем пока, разор не грозит.

— Ага… — Олег открыл сундук с плотницким инструментом, сунул за пояс топор, в поясную сумку высыпал десяток гвоздей. — Но только ты сундуки пока спрячь в приметном месте. А серебро оставшееся с собой забери. Урсула, вот, веревки тут конец остался, вокруг пояса обмотай, может пригодиться. Будута! Выдерни десяток стрел, да с собой забирай…

— Зачем прятать? — не понял Любовод. — Новый плот отстроим да дальше поплывем. Ныне у нас и инструмент есть, и веревки пеньковые прочные. За пару ден управимся.

— Вот именно, — кивнул ведун. — А про медного стража ты забыл?

— О боги… — Купец побледнел. — И вправду забыл. Как же мы теперь?

— Уходить нужно. Драпать. Улепетывать со всех ног. А там посмотрим.

— Боги мои, боги… Это же страж колдовской. От него никому спасения не будет, — в смертной тоске запричитал Любовод. — Все мы тут сгинем, никого не останется… Ксандр, подсоби сундуки к холму вынести. Как бы половодьем не унесло, коли до весны не обернемся. Там, вроде, береза повалена. К ней под корни схоронить можно. Ствол отпилим, корни на место в яму лягут. Ох, пропадем мы все, ох, пропадем. Будута, не стой! Малый сундук возьми, он легче. Нагоняй давай.

Мужчины с двумя сундуками двинулись вверх по начинающемуся от самого берега склону, из которого тут и там выпирали покрытые густым зеленым мхом скальные уступы.

— Давай-ка, красавица, инструмент следом отнесем, — опустив крышку, предложил невольнице Олег. — Будет жалко, коли пропадет. Авось, пригодится.

Чем выше путники взбирались наверх, тем меньше у них под ногами оставалось земли. Вывернутая ветром береза, которую углядел еще снизу Любовод, как оказалось, вымахала в пол-обхвата, сидючи в щели меж гранитных глыб шириной в локоть. Да, видать, великовата стала для такой опоры, не удержалась.

— Сюда сундуки не влезут, хозяин, — опустив свою ношу, отер пот со лба кормчий. — Может, просто ветвями закидать? Кто тут ходить, высматривать станет? Места дикие.

— Макошь бережет береженых… — мотнул головой купец. — А ну, погоня по следу ринется? Давай лучше нору какую поищем.

Нору обнаружить не удалось, но уже через минуту поисков холоп нашел в скалах щель в полтора роста глубиной и полсажени в ширину. Такой тайник Любовода вполне устроил — на дно опустили все три сундука, сверху накидали камней и толстый слой собранной чуть ниже по склону хвои и березовых листьев.

— Ну, — похлопал ладонью о ладонь новгородец. — Куда теперь? Медное чудище, небось, неподалеку уже.

— Може, к реке пойдем? — осторожно предложил Будута. — Тута, вон, камень на камне, все ноги переломаешь. А там вроде как путь ровный.

— Ровный для нас, ровный и для чудища, — рубанул ладонью воздух Ксандр. — Мыслю, на север бежать надобно. Коли не догонит медное страшилище, на иные реки набредем, что на закат текут. Здесь, ежели помните, ни единого притока с левой руки не случилось. Стало быть, реки, что с севера, в иные земли текут, в сторону Руси нашей. По ним до дома и доплывем.

— Так там пути-то неведомые, — напомнил, выбравшись из ямы, холоп. — А здесь уж известные, не заплутаем.

— И нам известны, и дозорам местным тоже, — хмыкнул Олег. — Наскочим на ту полусотню, что реку нам перекрыла — что делать станем?

— Ну, как-нибудь…

— Да он сдаться хочет и не мучиться! — вдруг сообразил кормчий. — Ты, что же, дурья башка, мыслишь, защищать они тебя от стража станут? Забыл, чего дозорный перед сечью молвил? Не в силах они медного стража остановить. Придет он в лагерь ратный, да и зарежет тебя при всех, никто мешать не станет. Вестимо, потому они и не погнались за нами. С плота лишь согнали, дабы мы уйти от погони не смогли, а остальное чудищу доделывать оставили, прости Господи… — Александр истово перекрестился несколько раз подряд.

— Сварог, батюшка, что же ты меня от душегубства не оборонил? — запоздало раскаялся холоп. — Как же допустил, чтобы я человека убил по глупости и злобе своей?

— Скоро узнаешь, ратник, — с усмешкой хлопнул его по плечу Любовод. — Как за Калинов мост, через реку Смородину в мир мертвых перейдешь, так там все и расспросишь.

— Ладно… — Олег открыл свою сумку, заглянул внутрь. — Соль я на этот раз прихватил, две фляги с водой запас, в сундуке были. На пару дней хватит, а там наверняка ручей найдем. Не в Сахаре. Котелок где?

— У меня… — Кормчий повернулся: медная полусфера прилегала к его спине. — И огниво тоже есть.

— Тогда не пропадем. Пошли!

Скалы, среди которых они запрятали ценный товар, выступали как раз из вершины холма. Путники быстрым шагом двинулись вниз в ту сторону, с которой стволы деревьев больше обросли мохом. И опять — чем ниже, тем меньше выпирало серых остроконечных камней, тем мягче пружинила под ногами земля и гуще становился лес. Поначалу сосновый, он постепенно сменился березняком, в котором то и дело встречались могучие ясени. В самой низине воздух стал тяжелым от густой влажности, одежда намокла, по спине покатились крупные капли пота. Если со всех сторон на людей не наседали комары, то, скорее всего, потому, что их крылья были круглые сутки слишком мокрыми для полета.

Олег с каждым шагом ожидал, что земля под ногами закачается, и они окажутся в центре обширной топи — но нет, часа через четыре березняк поредел, уступая место вековым необхватным соснам. Затем тут и там стали вылезать на поверхность крупные валуны, становясь все монументальнее, сливаясь в массивы из буровато-серой, с кварцевыми прожилками породы, которые приходилось обходить, забираясь все выше и выше.

Наконец деревья сдались, оставшись внизу, и путники вышли на самую вершину отрога. Позади, насколько хватало глаз, расстилалось зеленое море, плавно колышущееся под порывами ветра; впереди, среди точно такого же моря, повсюду виднелись скалистые острова, местами настолько высокие, что задевали вершинами облака. Справа вдалеке, верстах в двадцати, чуть не на самом горизонте, белой прерывистой линией тянулась горная гряда. Уже настоящая, плотная, без дураков. Такую без альпинистской подготовки не одолеть. Разве только тропы тайные знаючи — но тут лишь местные подсказать могут. А они, судя по всему, иноземцев не очень-то жалуют.

— В общем, по правую руку нам делать нечего, — сделал вывод Олег. — Нам там просто не пройти. Сзади и слева река, каимские земли. Там нам разве только стрелу словить удастся. Остается один путь. Вперед.

Возражений не последовало, и ведун стал спускаться вниз, цепляясь за острые выемки и трещинки на скале. К счастью, до гладкой стены отрогу было далеко — спуститься удалось без помощи веревки и даже без особого риска. Еще полчаса прыганья по камням и петляния по расселинам — и запыхавшиеся путники опять ступили под сосновые кроны.

— А ведь истукан медный, он усталости не ведает, — зачем-то напомнил Будута. — И ночью тоже шагать станет. А вона, вечереет уже.

— Это точно, — признал Любовод. — Не пора ли привал делать, колдун? Все ноги ужо истоптали.

— Да бросьте вы, и десяти верст еще не прошли. До заката еще две-три отмахать успеем.

— Ты нас с собой не ровняй, — тяжело привалился к дереву Ксандр. — Это ты всю жизнь по дорогам бродишь, а мы более привычны на палубе стоять, али веслами помахивать. Что хочешь делай, колдун, а ноги не держат. Леший с ним, с чудищем. Пусть приходит, не могу более.

Будута и невольница выглядели куда бодрее. Однако что это могло изменить? Разве только одно…

— Урсула, и ты, прохвост вольнолюбивый, давайте хворост собирать, пока светло. — Олег полез в сумку за кресалом. — Я пока моха сухого поищу да огонь запалю. Коли убежать не можем, нужно хоть караулить по очереди. Чтобы сонными в лапы монстра не попасться, если уж догонит. Любовод, Ксандр, отдыхайте, перед рассветом сторожить будете. А я первым присмотрю…

Темнота сгустилась с неожиданной быстротой — Олег совсем забыл, что находится в тени горного гребня. Пусть и невысокого — но дающего вполне реальную длинную тень. К счастью, к этому времени скромный костерок уже горел, а неподалеку лежала груда хвороста в половину человеческого роста высотой.

— Давай, Будута, отдыхай, — разрешил ведун, когда понял, что в ночном лесу все равно не разглядеть ничего на расстоянии вытянутой руки. — Отдыхай, тебя следующим подниму. И ты, Урсула, ложись.

Холоп не заставил упрашивать себя лишний раз и втиснулся на постеленный поверх земли лапник между Любоводом и Александром, девушка же пристроилась рядом с Серединым. Молча уселась рядом, обхватив руками колени и глядя на огонь. Олег тоже молчал, прислушиваясь к лесу вокруг.

— Ты ведь сделал меня своей женщиной, господин, — где-то спустя полчаса вдруг нарушила тишину Урсула. — Раньше ты сказывал, что продашь меня нетронутой за изрядную цену, что получишь себе прибыток, а меня отдашь в руки хорошего хозяина, в богатый дом. Но все же ты сделал меня своей, господин!

Она откинула голову, скосив глаза на Середина, и улыбнулась.

— Ты сделал меня своей, и я счастлива. Теперь я стану твоей навсегда.

Это было правдой. Не то, разумеется, что она станет частью Олега до гробовой доски, а то, что девочка стала его женщиной. Теперь ведун и сам не очень понимал, как это случилось, но тогда, на каменной площадке, возле которой под слоем мха он потом нашел малахитовое изображение какого-то древнего бога, — тогда Урсула казалась столь желанной, столь прекрасной и неповторимой, такой потрясающей, как никогда ранее. Наверное, из-за восторженной эйфории после ухода медного стража. Ведь все они уже считали себя мертвецами, жертвами мести охранника здешних земель. И вдруг — остались в живых!

— Ты была восхитительна, девочка моя, — искренне вздохнул Олег.

— Но с тех пор ты больше не прикасаешься ко мне, господин! — повысила голос рабыня. — Ты не смотришь на меня, не прикасаешься, не пытаешься мною обладать! Почему? Что я делаю не так? Чем я обидела тебя, господин?

— Интересно, — не удержавшись от сарказма, шепотом поинтересовался ведун. — Если у торков невольницы ведут себя столь требовательно, то каковы же должны быть их жены?

— Тебе повезло, что ты об этом не знаешь, господин, — свистящим шепотом ответила Урсула.

— Тс-с! — приложил палец к губам Олег. — Слышишь?

Девушка замерла, насторожившись, закрутила головой…

— Нет, а что?

— Раз нет, значит, все в порядке. — Середин вытянул из кучи валежника палку, сломал ее пополам, потом еще раз и подкинул в огонь. — Пока ничего не слышно, можно спокойно отдыхать. Главное — не упустить то мгновение, когда появится посторонний звук. Ведь от этого зависит наша жизнь.

— Но там, на реке, где ты нырял за зеркалами, тебе не нужно было прислушиваться к кустам, господин!

— Там мы все были на виду, Урсула, — вздохнул Олег. — Нельзя же заниматься этим на виду! Это выглядит, как приглашение. Раз я так отдыхаю при всех, то это позволительно и прочим.

Невольница ощутимо вздрогнула. Похоже, подобный взгляд пронял ее глубоко и ощутимо.

— И все же ты не прикасаешься ко мне уже несколько дней, господин, — не отступала она. — Много дней, словно и не было нашей близости.

— Да ты никак помирать собралась, Урсула? — поворошил палкой угли ведун. — Каждый день, каждую ночь последней считаешь?

— Сам же ночь слушаешь, господин, — уже без прежней пылкости напомнила рабыня. — А ну, как завтра, али и вовсе сегодня нас истукан медный нагонит? Поубивает всех — и выйдет, что лишь единожды я ласки твои познала.

— Ты, знаешь, девочка, — улыбнулся Олег, — за последние три года меня пытались убить раз сто — получалось это раз десять, из которых два-три раза меня приканчивали точно и окончательно. Что, тем не менее, не мешает мне жить и почивать. Мыслю я, и в этот раз обойдется.

— А если нет?

— А хочешь, Урсула, поспорим? — предложил Олег. — Коли не удастся чудищу со мной управиться, то тебе любое мое желание исполнить придется, а коли справится, то я любое твое выполню. Согласна?

— Хорошо, господин, пусть будет так, — кивнула девочка. — Или я твое, или ты мое… Постой, так нечестно! Если медный страж победит, то как ты мое желание исполнить сможешь? Тебя же убьют!

— Все, — рассмеявшись, отрезал Олег. — Пари есть пари. Ты на него согласилась.

— А если…

— Если он победит, тебе, Урсула, будет уже все равно. — Ведун вытянул руку, пригладил ее волосы. — Ты хорошая девушка, Урсула. Не может быть, чтобы судьба посмеялась над тобой и не позволила стать богатой и счастливой. Ты должна быть везучей, Урсула. Милостью богов твое везение спасет и нас всех. Спи, Урсула, спи. Не стоит так беспокоиться из-за мелочей, когда впереди почти вечность. Спи.

К его удивлению, невольница и вправду заснула. Места на лапнике были все заняты, а потому Середин прижал рабыню к себе и продолжал не торопясь гладить по голове, глядя на весело приплясывающий огонек и старательно вслушиваясь в звуки ночного леса.

Лишь когда над отрогами выползла луна, ведун растолкал холопа, уложил на его место обмякшее тело девушки, а сам вытянулся по другую сторону костра, не столько ища тепла, сколько просто радуясь уюту, растекающемуся от яркого огня.

Проснулся Олег от холода. И от криков. Любовод прижал холопа к стволу дерева и орал тому в самое лицо:

— Из-за тебя, выродок, нас сонными любой тать зарезать мог, зверь порвать, чудище колдовское порубить! Тебя чего ради караулить оставляли?! Чтобы спал ты, как сыч ночной, али чтобы покой общий караулил?!

— Заснул, что ли? — спросонок поинтересовался Середин.

— Да он, друже, — оглянулся купец, — и сам продрых, и других никого не разбудил!

— Хорошо, живы остались, — коротко подвел итог Олег, уселся, нащупал на поясе флягу, выдернул пробку и сделал несколько глотков. — Хорошо. Да только времени жалко. Давайте уходить. Чем дальше убежим, тем больше шансов выкрутиться.

— У-у, нежить, — напоследок замахнулся Любовод, но бить не стал, а вернулся к своим пожиткам, опоясался, хлебнул из фляги, отер усы: — А может, оставить его? Пользы никакой, токмо харчи переводит.

— Надо бы, — согласился Олег, поднявшись и тоже опоясываясь. — Но харчей у нас пока все равно нет. Так что пусть идет пока. Там посмотрим. При крайней нужде на мясо пустим.

Новгородец усмехнулся и спорить больше не стал. Холоп, с изрядным кровоподтеком под глазом, заметно побледнел, но тоже промолчал. Что, учитывая обстоятельства, было совсем неплохо. Еды у путников с собой не имелось, посему вопрос о завтраке тоже не стоял, и минуты через три люди уже двинулись в дальнейший путь.

Лес, с высоты отрога представлявшийся гладким зеленым простором, на деле оказался завален камнями самых разных размеров — от замшелых булыжников величиной с детскую голову до крупных гранитных валунов с трехэтажный дом. И если вторые можно было просто обойти, то на первых у людей то и дело соскальзывали ноги. Уже к полудню каждый из путников успел по паре раз подвернуть ступни, и теперь все хромали на обе ноги.

— Не могу больше, — оступившись в очередной раз, упал на трухлявый осиновый ствол Любовод. — Не могу. Пусть догоняет лучше. Исход един, а мучений меньше получится.

— Не сдавайся, друже, — присел рядом с ним Олег. — Пока борешься, всегда шанс на победу остается. Тот, кто сдается — проигрывает всегда.

— Откуда ей взяться, возможности-то сей, колдун? Нечто способен человек смертный с чудищем бессмертным, неуязвимым, побороться?

— Не колдун я, друже, — покачал головой Олег. — Ведун. Ведаю кое-что, простому люду не известное. Идем, Любовод, идем. Ну, подумай: коли ты тут чашу смертную изопьешь — что с зеркалами нашими будет? Другой кто-то рано или поздно найдет. Продаст твой товар за звонкое серебро, пить-гулять станет на твое богатство. А тебя, сгинувшего, и не вспомянет.

— Топить его надобно было! — оттолкнув ведуна, рывком поднялся купец. — Коли нам не достанется, так и прочим бы в руки не давалось!

— Идем, чего встал? — подтолкнул вперед Будуту Середин. — Шагай, солнце еще высоко.

Однако было ясно, что надолго людей уже не хватит. Не та дорога, чтобы трусцой по ней нестись. Да и бежать от стража Раджафа некуда. Все равно рано или поздно догонит. По реке сплавляясь, шанс уйти от него был. Пешему — ни единого. Нужно решаться на схватку. И делать это сейчас, пока никто ноги себе не сломал или еще чего не повредил. Вот только местность для этого крайне неудачная. Валуны, каменная крошка. Земля встречается лишь на небольших прогалинках между скальными выступами. Как, из чего лес вокруг растет — уму непостижимо.

— Проклятье! — Любовод свалился снова, схватился за ногу, лицо его скривилось от боли. — Проклятье Чернобогово на моей голове! Не могу больше, не хочу. Уходите.

— Как у тебя язык-то поворачивается! — опять присел рядом Олег, пощупал ногу. — Кость цела. Стало быть, страшного ничего не случилось. Идем!

— Не пойду, колдун, — покачал головой купец. — К чему мученья, коли конец един? Часом раньше, часом позже. Ты за меня не бойся, друже. Все там будем. На Калиновом мосту ныне же встретимся. А хочешь, я тебя и там обожду?

— Нет, Любовод, у реки Смородины ты меня дождешься не скоро, — выпрямляясь, вздохнул ведун, огляделся. — Ксандр, валун за соснами видишь?

— Который?

— Ну, бурый, мхом обросший. Сажени четыре в высоту.

— То же не валун, то скала будет…

— Да хоть обелиск, какая разница? Давай, помоги друга моего поднять, да к камню подвести. Будута, веревку не потерял? Урсула, а ты?

— Нет, господин, — провела девушка рукой себе по поясу.

— Отлично, тогда вперед. Давай, друже, на плечо мне обопрись.

— Какой же ты упрямый, колдун, — поморщился новгородец. — Не нужно мне плеча, сам дойду, коли недалеко. Но хоть там ты мне покоя дашь?

— Дам, дам. — Середин отпустил купца и пошел вперед. — Догоняй, все там отдохнем. Будута, веревку разматывай!

Взятый холопом конец имел в длину саженей шесть, может, чуть меньше. Олег привязал к нему веревку, снятую с девушки, удлинив примерно до десяти, небрежно приладил поднятый из-под ног камень, швырнул вверх. Первая же попытка принесла удачу — снаряд перелетел через валун, звонко цокнув обо что-то с той стороны.

— Отлично, держи, — отдал Олег конец веревки холопу. Сам обогнул гранитный монолит, без труда выпутал камень, отбросил в сторону, потом натянул веревку.

Послышался шорох, стук, испуганный женский визг. Ведун, ругнувшись, кинулся обратно:

— Что случилось?

Урсула указала себе под ноги. Там валялся почерневший от непогоды и въевшейся в кость грязи человеческий череп.

— Он упал сверху, господин…

— Сверху? — Олег поднял голову, погладил гранитный отвес. — Многозначительное начало. Ладно, может, еще что интересное там найдется. Ксандр, давай тогда ты первым наверх забирайся. Осмотришься, остальным подняться поможешь. Друже, как твоя нога? Подняться сможешь?

— Э-э, на мачту в бурю лазил, а уж тут… — обиделся купец.

— Тогда мы с Будутой с той стороны конец придержим. А то вы каждый, как мы двое, весите. Потом Урсула.

— Понятно, — кивнул кормчий, поворачивая пояс так, чтобы меч болтался позади, и взялся за веревку.

Середин с холопом обогнули валун, натянули конец с другой стороны. Вскоре он задергался в такт рывкам поднимающегося Коршунова. Небольшая передышка, и веревка задергалась снова, потом еще раз.

— Урсула, ты наверху?

— Да, господин!

— Давай теперь ты, — послал Будуту ведун.

Тот кивнул, убежал за камень. Веревка натянулась, задергалась. Ослабла.

— Залез? Ксандр, теперь ты держи.

Олег рванул конец, убеждаясь, что он не проскользнет под нагрузкой, потом подпрыгнул, упершись ногами в стену. Перебирать руками не пришлось — веревка сама устремилась наверх, и через несколько секунд он ступил на почти плоскую вершину валуна. Кормчий, полностью вытянув веревку, привычными движениями смотал конец в бухту, бросил на камень и посторонился:

— Ты их искал, колдун?

Посередине площадки, раскинувшись, словно загорая, лежали два человеческих костяка. Лежали, похоже, очень давно. Никаких следов одежды не осталось. Чахлая травка, вылезающая из зеленого влажного мха, проросла между ребрами, да и мох успел высоко подняться на кости, почти полностью скрыв ноги и руки.

— Вот тебе и дикие места… — пробормотал Олег. Его внимание привлекла черная палочка длиной в ладонь, впившаяся изнутри в ребро одного из скелетов. Ведун осторожно просунул руку снизу, через бывшую грудину, потянул палочку к себе. Костяк легонько зашелестел, словно сползающая со стола бумага, и рассыпался, оставив в ладони Середина холодную стрелку, остро заточенную с одной стороны и имеющую небольшую прорезь с другой.

— Что это? — придвинулся купец.

— Обсидиан, — зачесал в затылке ведун. — Ну-ка, давайте еще пошарим.

Разворошив мох, они нашли еще три такие же стрелки под другим скелетом, а также множество черных стеклянных осколков. Один из них сохранил в своей прорези полусгнившую деревянную пластинку.

— Оперение… — ошеломленно пробормотал Олег, приложив осколок к комельку уцелевшей стрелы.

— Как же ими стреляли? — не понял Ксандр. — Они же хрупкие, что глина. Для лука коротки, в самостреле рассыплются при выстреле-то.

— В самостреле их тетивой, само собой, расколет, — согласился ведун. — А вот коли с высоты большой сбросить, то разгонятся не хуже камня из пращи. О камни или дерево, конечно, разобьются. А вот в тело человеческое войдут. Оно ведь, Ксандр, мягкое. Его и стеклом порезать не трудно.

— Сказывали купцы греческие, — вспомнил Любовод, — в морях их острова есть, на коих птицы живут с крыльями бронзовыми, а перья из меди растут. Коли корабль близко к тем островам подплывает, перья свои птицы сии с высоты на моряков бросают. А как всех побьют до смерти, то спускаются и насыщаются мясом теплым.

— И голоса у птиц этих сладкие, что мед, — кивнул Середин. — Я про пичуг этих тоже слыхивал, сиренами их кличут. Правда, здешние стрелы не совсем медные. Но идея явно отсюда в Элладу приехала. Интересное, однако, открытие…

Он поднял глаза к небу, прикрыв от солнца глаза ладонью, словно ожидал увидеть голубей с каменными крыльями и обсидиановыми перышками, отмахнулся:

— Времени заполдень уже. Коли не ошибаюсь, седьмой день сегодня идет?

— А вроде как шестой, — негромко усомнился кормчий.

— Тогда еще поживем, — усмехнулся Середин. — Ну что, бедолаги. Надеюсь, путь ваш через Калинов мост был простым и быстрым, никто вам пути не преграждал, за грехи прежние расплаты не требовал. Так и вы на нас зла не держите. Мертвым — мертвое, живым — живое.

Он вздохнул и осторожно подтолкнул скелеты к самому краю площадки. Ксандр перекрестился:

— Имени, жаль, не знаю. Поминальной молитвы не прочитать.

— Как вернешься, службу заупокойную закажешь, — утешил его ведун.

— А вернемся ли?

Олег промолчал, вытянувшись на жестком камне. У него тоже изрядно болели истоптанные, многократно вывихнутые ноги. Что бы там друзья торговые про его бродяжничество ни сказывали, но скитался-то он не пешком, верхом катался. А потому и от долгих пеших прогулок отвык.

— Дров для костра надо было припасти, — уселся рядом Любовод. — Тоскливо без очага на отдыхе.

— Зачем лишняя морока? — пожал плечами ведун. — Камень и так теплый, а готовить нам нечего. Сегодня я еще потерплю, а завтра придется кого-нибудь за грибами посылать…

— А почто за грибами? — встрепенулся Будута. — Нетути тут грибов! Камни одни кругом! За весь путь ни единого не встретил!

— Значит, на охоту отправишься, — решил купец.

— Какая охота, боярин? — затряс Олега за ногу холоп. — У нас ни луков, ни коней, ни рогатин нету…

— Никак идет кто-то? — повернулась назад, к отрогу, Урсула.

Все мгновенно замолчали. В наступившей тишине стало слышно мерное поскрипывание.

— Да то деревья от ветра хрустят, — нервно хихикнул Будута.

Словно в ответ, застучали, перекатываясь, камешки, что-то жалобно затрещало, секундой позднее — снова.

— Идет… — только и смогла выдавить из себя девушка.

Опять треснули, раскалываясь под огромной тяжестью, мелкие камушки, меж чахлых сосен, кое-как зацепившихся за здешний негостеприимный грунт, мелькнуло красноватым отливом нечто золоченое, тут же скрылось за скальным уступом, появилось снова. Еще несколько шагов, и из-под крон к валуну вышел страж Раджафа — воин, полностью выкованный из красновато-золотистой бронзы, ростом немного выше человеческого, непропорционально широкий в плечах. В его не знающей усталости длани был зажат меч размером с двуручный, вместо глаз из-под медной личины смотрела бездонная мертвая чернота.

Страж остановился перед гладкой стеной валуна, провел по ней левой ладонью, словно хотел убедиться — действительно ли перед ним непреодолимый гранитный монолит. Повернул, обошел убежище путников по кругу. В том месте, где наверх поднимался Середин, опять потрогал камень. Двинулся дальше. Дважды обогнув валун, медный воин вскинул голову, затем вернул ее в обычное положение, глядя прямо перед собой, перехватил рукоять меча обеими руками, вскинув лезвие вверх перед лицом, и замер недвижимо, даже не сделав попытки подняться.

— Ну вот, так я и думал, — облегченно перевел дух Олег и нащупал головку засунутого за ремень молотка. — Он не смог подняться по отвесной стене.

— И что теперь делать, колдун?

— Отдыхать, друже, — сладко зевнул Середин. — Ты же сам просил покоя и отдыха!

— А как же страж?

— Он будет ждать. — Ведун вытянулся, заложил руки за голову. — Алгоритм простой: если в убежище жертвы не удается проникнуть, нужно просто ждать. Страж мертвый, он может ждать вечно. Жертвы живые, они хотят есть и пить. Им тоскливо взаперти. Рано или поздно им понадобится покинуть свое укрытие. И тогда воин исполнит свой приговор. Он чувствует, что мы здесь, что попали в ловушку. Ему все равно, когда он нас убьет — через минуту или через год. Так к чему лишняя трата сил?

— Ты так легко об этом говоришь!

— А чего беспокоиться, друже? — пожал плечами Середин. — Здесь мы в безопасности. Зачем вступать в трудный поединок уставшими, если можно спокойно отдохнуть?

— А ты управишься с ним, колдун? — Подойдя к краю валуна, купец взглянул на магического защитника правопорядка. — Опосля, когда отдохнешь?

— Не знаю, друже. Но я попробую.

— Отчего же в прошлый раз не пробовал? — оглянулся на него Любовод. — Тогда, в лесу, когда он нас нагнал и моряков моих порубал?

— Ты знаешь, друже… — Олег немного помолчал, прикидывая, как лучше объяснить. — Ты знаешь, когда тебя рубят мечом, это не самое удобное время, чтобы творить ритуалы и читать заклинания. Опять же, сразу всего нужного и не вспомнишь, да и предметы для обряда еще найти надобно.

— А ныне готов ты для обряда своего? Управишься?

— Я попробую, — повторил Олег. — Ежели мне кто-нибудь поможет…

— Какая подмога тебе от нас потребна, колдун?

— Простая… Но трудная… — Олег, вздохнув, поднялся и сел, обхватив колени. — Для ритуала мне понадобится время. Немного спокойного времени для выполнения тайного действия и произнесения слов. Значит, на это время кто-то должен истукана отвлечь.

— Как? — Купец все еще стоял над медным стражем. — Этакое чудище прихлопнет, как муху, слова сказать не успеешь. Вон, и не смотрит на меня, не шелохнется даже.

— Ходит он медленно, Любовод. Нагоняет не скоростью, а неутомимостью. Не ест, не пьет, не спит. Только идет, идет, идет. Ничто живое так не умеет. Рано или поздно свалится. Но на малых расстояниях от него убежать не трудно. Если кто-то спрыгнет с этой стороны и побежит прочь, то истукан погонится за ним. Человек пробежит по большому кругу и вернется. Ему сбросят веревку и поднимут назад. А я тем временем спрыгну с другой стороны и, прежде чем медный воин вернется, успею совершить обряд.

— Я никуда не полезу!! — взвизгнул Будута. — Нет, не полезу! Не хочу к истукану! Не пойду. Не по-ойду-у-у!!! — Холоп попятился от спутников на самый край валуна и только чудом не свалился вниз. — Почему меня? Меня почто? Я тоже живой! Я тоже жить хочу! Я не пойду к нему!!!

— Одному мне не справиться… — вздохнул Олег. — Никак.

— Я помогу тебе, господин! — вскинула острый носик Урсула. — Я уведу чудище, а ты меня опосля спасешь!

— Куды девке по лесу бегать? — крякнул кормчий. — Ноги коротки, да дыхалка хилая. Я его уведу, колдун. Мыслю, на пару верст меня хватит. — Ксаидр расстегнул пояс, кинул на камень: — Все едино, коли нагонит, пользы от меча никакой. Вы токмо, как вертаться стану, веревку зараз кидайте и назад со мной тяните. Бо самому взбираться медленно.

— Сейчас, что ли, собрался? — Ведун опять глянул на небо. — Хотя полдень миновал недавно. Отчего и не сегодня? Олег вытянул молоток, достал из поясной сумки гвозди, а ремень с саблей опустил рядом с мечом. Ксандр был прав: коли заговор не поможет, сабля от чудища уже не спасет.

— А гвозди-то тебе зачем, колдун? — заинтересовался купец.

— Долго объяснять, друже, — отмахнулся Олег. — Пока все перескажешь, и азарт весь пройдет. Так что скажешь, Александр? Идем?

— Идем, колдун… — Подойдя к краю валуна с противоположной от стража стороны, кормчий широко перекрестился, опустился на корточки и ловко спрыгнул.

Тут же внизу захрустели придавливаемые медными ногами камушки.

— Беги, младший, беги! — крикнул Любовод, перебегая площадку.

Несколько долгих мгновений казалось, что кормчий пропал — но потом мимо рябинки промелькнула его спина, и белое пятно рубашки стало удаляться в западном направлении. Следом тяжело зашагал медный монстр.

— Не догонит, — облегченно выдохнул Будута. — Не, не потянет. Куда ему супротив наших? Что барашку за скакуном мчаться.

— Следующим ты побежишь, — пообещал Любовод, и холоп тут же осекся.

Уже через полминуты сверкающая спина стража скрылась среди стволов и ветвей. Ведун вздохнул, отошел на другой край валуна, присел, закрыл глаза, сосредотачиваясь и вспоминая нужные слова.

— Может, не надо, господин? — жалобно спросила невольница.

Олег не ответил, чуть качнулся вперед, заскользил вниз и через мгновение мягко приземлился на ноги. Тут же двинулся в сторону отрога, внимательно вглядываясь в землю. Камни, камни, крошка, пыль, песок. Вот показался пятачок черной земли, выстеленный множеством коричневых прошлогодних березовых листьев. На нем сохранились два отпечатка сапог. Судя по размеру — Ксандра или Любовода.

— Проклятье… — невольно вырвалось у Середина. — А страж, что, по воздуху летел?

Дальше опять начинались покрытые мхом каменистые россыпи. На тех местах, куда ступала нога человека или истукана, мох оказался смят, а то и содран — но пользы от такого знания ведуну не было.

Олег ускорил шаг, торопясь к очередной земляной проплешине, что вся заросла усыпанной красными кисточками смородиной… Нет, ничего. Люди, не желая продираться через ветки, обогнули земляной участок по плотно слежавшимся валунам, медный воин, похоже, прошел там же.

— Господин!!! — разорвал мерные лесные шорохи девичий крик. — Господин, он возвращается!

— Электрическая сила… — Ведун перешел на бег трусцой, стреляя глазами по сторонам.

Камни, камни… слежавшийся песчаник, каменная крошка. Земля… Никаких следов! Разве они проходили не здесь? Неужели он что-то перепутал, заблудился?

Времени на колебания не оставалось, и потому Олег продолжал трусить в том же направлении, по пути, что они преодолели сегодня днем.

Вот опять продолговатая низинка меж камней, в которой скопилось изрядное количество перегноя. Здесь успели обосноваться две могучие сосны и пара чахлых из-за нехватки света березок.

— Есть!

Да, именно здесь, по мягкой земле, прошли путники, слегка перемешав верхний слой. Но поверх этой тропки виднелись широкие и глубокие отпечатки многократно более тяжелого существа.

— Господи-и-и-ин!!! Он за тобой!!! Он идет за тобо-о-ой… — послышался издалека предупреждающий крик.

— Пусть идет…

Ведун опустился на колени возле глубокого отпечатка, расчистил его от опавшей листвы, содрал через голову рубаху, откинул в сторону. Зачерпнул горсть земли, сыпанул немного себе на голову, обтерся частью по груди, под мышками, по плечам, поклонился, ткнувшись лбом во влажный перегной:

— Тебя зову, матушка Триглава, к тебе словом, душой и мольбой своей кланяюсь. Из тебя мы все выходим, в тебя уходим, милостью твоей питаемся, по тебе же и ступаем, и спим на тебе, и дома свои на тебе ставим…

За спиной хрустнула ветка. Застучали, пересыпаясь, камушки.

— Ты, Триглава, опора и жизнь наша, тебя, ровно мать свою и отца, чтим… — Ведун снова поклонился, просыпал перемешанную со своим потом землю вокруг расчищенного следа: — Дай мне, сыну своему, милость малую. Удержи странника, след сей оставившего, на себе до скончания века. Не дай ему ни в небо унестись, ни в пропасть скатиться, ни в омуте утонуть, ни в гору подняться…

Шаги позади приближались, Середин слышал уже не отдельные потрескивания сминаемой поросли, а каждое касание к камням тяжелых медных ступней.

— Держи его, Триглава, на себе волею своей и моим словом. И след его держи, с места не выпусти! — Ведун перехватил в пальцы один из квадратных кованых гвоздей с обратными зазубринами, поставил его в середину глубокого следа и одним ударом молотка вогнал по самую шляпку. Замер, ожидая продолжения и невольно втянув голову в плечи.

Ничего не происходило.

Тогда Олег медленно поворотился назад. Страж Раджафа возвышался шагах в пятнадцати, за двумя молодыми березками, что навалились друг на друга, словно обнимаясь. Медный воин пытался оторвать от земли левую ногу.

— Вернусь домой, Триглава, в твою честь в первой же деревне всех от мала до велика хлебом накормлю и пивом напою вдосталь. Весь день пировать станут и здравицы тебе кричать, — поклялся ведун и на коленях переполз к следующему следу.

Расчистил, зачерпнул земли, обтерся, произнес молитвенное заклинание и прибил к земле след второй ноги чудища. Имея дело с такими врагами — лучше перестраховаться. Затем Олег собрал старую опавшую листву, замаскировал завороженный след — а то ведь найти кто-нибудь сможет да монстра освободить. Разворошил, сравнивая с землей, остальные следы и облегченно поднялся. Оглянулся на беспомощно замершего медного воина: — Извини, брат, так получилось. Быть бессмертным и неуязвимым неплохо… Но вот только все порождения магии куда чувствительнее к колдовству, нежели обычные существа. Теперь тебе придется постоять здесь. Не очень долго. Всего одну маленькую вечность.

Истукан не шелохнулся, ничего не ответил и вообще никак не отреагировал на слова, словно и не слышал. А может быть, и вправду не слышал: общаться с жертвами для палача совсем не обязательно. Так зачем Ражафу наделять его таким даром?

— И все равно — прощай, — кивнул ему напоследок Олег и, обойдя опасного врага по широкой дуге, направился к валуну.

Смолевники

— Эй, наверху! — подойдя к валуну, постучал по нему ладонью ведун. — Все целы?

— А то! — довольно отозвался кормчий. — Токмо язык на плече. А ты как, колдун?

— С виду вроде как цел.

— Веревку кидать?

— Коли костра разводить не хотите, то кидай. А коли погреться у огня намерены, то сами прыгайте.

— А чудище где? — поинтересовался Будута.

— А здесь где-то, — усмехнулся Середин. — Слезай, поищешь…

Послышался шорох, бряканье, вниз спрыгнул Любовод, следом кормчий. Спустя несколько мгновений, шелестя шароварами по гладкому камню, на землю соскочила Урсула, протянула хозяину пояс с саблей.

— Спасибо, девочка моя. — С оружием ведун сразу почувствовал себя бодрее. — Так что, мужики, дальше двинемся, али все-таки тут на ночлег встанем?

— Ужели одолел ты истукана бессмертного, колдун? — переспросил Любовод.

— Одолеть не одолел, — признался Середин, — но в трех соснах заблудил. Так что вы в ту сторону лучше не гуляйте. Как бы опять на волю не выпустить…

— И не погонится он за нами более?

— Нет, не погонится. — Ведун не удержался и расплылся в довольной улыбке. — Но за то дело я Триглаве обещал в ее честь по возвращении пир устроить и в первой встреченной деревне всех накормить досыта и напоить допьяна.

— Ну, так это я подсоблю, — с готовностью согласился купец. — Мы люди честные. Коли кто к нам с добром, то и мы со всей щедростью отквитаемся. А уж Триглаве, матушке нашей…

Любовод опустил было руку, чтобы зачерпнуть землю — но под ногами валялись только мелкие камушки.

Наверху опять послышался шорох, посыпалась пыль.

— Эй, Будута! Коли спрыгивать собрался, то веревку взять не забудь! — предупредил Олег. — А то как мы потом назад поднимемся?

— Нечто я совсем дурной, боярин? — Мимо промелькнули ноги холопа, Будута громко шлепнулся подошвами, но устоял и гордо продемонстрировал бесформенный тюк. — Усе понимаю. Вот она, веревка!

— Смотай пока, еще пригодится, — распорядился ведун. — Так что, мужики, дальше пойдем? До заката еще часа четыре будет.

— Который день с пустым брюхом убегаем, колдун, — погладил себя по животу купец. — Может, сперва харча какого наворожишь?

— Говорил я, утром нужно со стражем справляться, — хмыкнул Середин. — Пока медное чучело рядом бродило, на голод никто отчего-то не жаловался.

— Я, колдун, пока бегал, вроде как выводок кабаний спугнул, — махнул в северном направлении кормчий. — Хрюкал кто-то и ломился. Токмо мне тогда не до любопытства было…

— А как же мы его добудем, вепря-то? — подал голос Будута. — У нас ни луков, ни рогатин нет. Да и не подпустят на копейный удар кабаны.

Олег и Ксандр переглянулись, одновременно снисходительно покачали головами:

— Вот она, холопья жизнь-то! — отметил ведун. — Привыкли на всем готовом у князя харчеваться, не знают, как зверя в лесу взять. Веревку смотал, умник?

Путники отрезали от конца три куска в сажень длиной, распустили их на пряди. Получилось почти сорок отрезков тонкой, но еще достаточно прочной нити. Работы — на полчаса.

— Ну, — закончив вязать, закинул на плечо пучок нитей Любовод. — Показывай, где тут у тебя поросята хрюкали?

Путники двинулись за кормчим через низкие заросли молодых березок и рябины, перевалили небольшой взгорок, сложенный из плотно подогнанных камней — а может, скального массива, растрескавшегося от солнца и ветра. Дальше дорога пошла вниз, по черной, сальной земле, из которой так и перли орешники, клены, липы и осины. Пройдя с полверсты, Ксандр остановился, указал вперед:

— Гляньте, что это там растет?

— Вроде как дубы высятся, — прищурился купец. — Мыслю я, коли хрюшки сюда и бегают, то именно к ним.

— Вот и я так решил, — кивнул кормчий. — Тогда место сие стороной обойти надобно, дабы не спугнуть зверье раньше времени.

Путники повернули вправо и, не теряя могучие кроны из вида, обогнули их, зайдя с северной стороны.

— А вот и тропа звериная… — указал Ксандр на пробитый среди смородиновых кустов ход. — Значится, отсель и начнем.

Поставить силки — дело несложное. Обычная веревочная петля, развешанная на ветвях на высоте немногим ниже колена, да концом привязанная к любой крепкой ветке или корню кустарника. Вешали снасти в пять рук, а потому управились всего за четверть часа. Четыре петли путники поставили на самой тропе, остальные — в кустах по сторонам от нее, закрывая все пригодные для прохода лазы. А затем так же тихо отступили по дуге назад, к югу от дубравника. Выбрав место для начала охоты, люди разошлись друг от друга шагов на сто — не то чтобы далеко, но и не близко, оставшись на грани видимости в редком лесу, что поднялся на каменистой земле.

Первым взвыл по-волчьи Ксандр, после чего все дружно двинулись к дубам, воя, гавкая, просто крича и стуча подобранными палками по стволам деревьев. Неспешный путь по прямой занял заметно меньше получаса. Когда путники подошли к силкам, то обнаружили, что из четырех десятков ловушек добыча попалась всего в две. Правда, это были не кабанчики, а всего лишь олени — глупые подростки немногим больше пуда в каждом. Однако на пятерых, даже голодных, людей — очень даже неплохо.

Силки, разумеется, снимать никто не стал. С добычей путники вернулись к валуну и в уже надвигающихся сумерках запалили костер. Несчитанное количество валежника, мяса вдосталь, да соль, перемешанная с перцем, в сумке чуть ли не у каждого — что еще нужно человеку для счастья?

Первого оленя оприходовали довольно быстро, разделав на ломти и зажарив на углях. Второго, освежевав, насадили на ореховый вертел, повесили над слабо тлеющим костром и, уже не спеша, стали пропекать целиком.

— Ну что? — поинтересовался Олег. — Завтра дальше двинемся, али пару деньков отдохнем, пока все спокойно?

— Куда дальше-то? — не понял Любовод.

— Ну, на север, до ближайшей реки, — напомнил о первоначальных планах ведун.

— А сундуки как же — на себе нести? По неведомым путям, неведомо сколько ден?

— Какие сундуки?

— Как какие, колдун? С зеркалами!

— А-а, — вспомнил Середин, объедая пусть недожаренный, но щедро посоленный окорок. — С теми, что на берегу схоронены? А ты чего предлагаешь, друже?

— Еще плот свяжем, — процедил купец, обсасывая тонкие ребрышки. — Свяжем, загрузим, да и дальше поплывем.

— А коли лучники нас опять ссадят?

— А че нам лучники, коли стража медного ты уже укротил? С одного сгонят, другой свяжем. Веревки есть, а зеркала любую цену отобьют, это я тебе удачей клянусь!

— Не клянись. Стрелки нас у каждой излучины с плота сгонять могут. Сундуки каждый раз спасать придется, а это вопрос удачи, не к ночи будь помянута. Да и замучимся у каждой излучины новый плот вязать, никаких веревок не хватит. Не проще ли будет взять их и на север унести. Не очень удобно, но мороки все едино меньше.

— А знаешь ли ты, колдун, сколько верст нам топать придется? Может статься, тут уж не на месяцы, а на годы счет пойдет!

— На годы не пойдет, — крутанул головой Середин. — Мы же не за океаны уплыли! Земли тут все близкие, за год всяко обернемся.

— Дались вам эти плоты, други, — неожиданно вмешался в разговор кормчий. — Рази плот — это судно для пути дальнего? Вот ладья — это судно! На ней ни лучники не страшны, ни ветер с непогодой, ни течение встречное.

— Да нет у нас ладьи, Ксандр, — громко хмыкнул Любовод. — Ужели не заметил?

— От лучников завсегда али щитами завеситься можно, — невозмутимо продолжал кормчий, — али за борт укрыться. С парусом и по морю идти легко, ничего не боясь, да и вверх по реке, коли повезет, до Руси проскочим.

— Нет у нас ладьи! — повысил голос купец. — Нетути! О сем и речь!

— Ладей нет, — пожал плечами Ксандр, — а стругов на реке мы заметили изрядно. Коли страж медный их более не стережет, так отчего не взять хоть един? Властители здешние нас двух ладей с товаром лишили. Почему же нам в уплату за се один струг ради возвращения к родному причалу не забрать? Чего нам опасаться, хозяин?

— А ведь верно, колдун… — после короткого размышления решил Любовод. — Отчего на струге не вернуться? И зеркала заберем, и по морю Хазарскому от здешней реки до Волги легко дойдем. А милостью Похвиста — так и по самой реке к дому поднимемся, ни на чью милость не полагаясь…

— Может, все же пешком на север?

— В ногах правды нет, колдун! — тут же отреагировал купец.

— На севере места неведомые, — сходу поддержал кормчий, — а здешнюю реку мы ужо проведали. По ней и уходить надобно, коли спастись желаем.

— Ладно, пусть так, — отступил Середин. — Но где вы струг-то возьмете? Здесь поблизости на реке ни единого города не стоит!

— Дык, проще до ближнего города налегке подняться, — встрял в разговор холоп, — а потом на струг товар погрузить, нежели с товаром в руках завсегда бегать. Тяжелы сундуки-то, однако. Я уж отпробовал…

— Нечто у тебя серебра в избытке, чтобы струги тут покупать?

Мужчины в ответ многозначительно промолчали, глядя по сторонам.

— Нехорошо, вообще-то, грабежом промышлять, — оказавшись в меньшинстве, неуверенно предположил Середин.

— Две ладьи с товаром они у меня утопили, — напомнил Любовод. — Так что же, я теперь простой лодки взамен взять не могу? Опять же, колдун, истукана медного нам более бояться ни к чему. Так отчего не взять?

— Классная философия. Если сосед не может дать в морду, то отчего бы не забрать у него корову?

— Особливо, коли за день до этого сосед у тебя трех коней зарезал, — ввернул кормчий.

Ведун вздохнул, глядя на запекающуюся тушку. С одной стороны, откровенный грабеж всячески претил его совести. С другой… С другой стороны, ожидал их пеший путь через неведомые земли, что вполне могут оказаться непроходимыми, так что драгоценный товар придется бросить из-за его, в общем-то, и не такого большого веса. Вернуться по воде, знакомым путем, своим ходом, да еще и с прибылью, было куда соблазнительнее. К тому же, кровь уже пролилась. А там, где разговор ведут мечи, действуют совсем другие законы…

— Ладно, — кивнул Олег. — Пойдем к городу, разживемся каким-нибудь плавсредством.

— От и верно, друже! — обрадовался Любовод. — Чего таращишься, холоп? Снимай с огня снедь. За сегодня я уже подкрепился, теперь за вчера и позавчера поесть надобно!

* * *

Утром путники отправились снимать силки и обнаружили в них двух среднего размера олених и отчаянно визжащего темно-темно-коричневого поросенка, ухитрившегося затянуть петлю задней ногой. Порося в наказание за невезение немедленно предали смертной казни, отправив запекаться целиком в тут же разведенном костре, одну из олених отпустили — мяса на первое время и так хватало, — другую освежевали. Она все равно успела задохнуться.

Подкрепившись, люди двинулись в путь. Дабы не напороться на лучников, решили прямо к реке не выходить, а сперва подняться вверх по течению верст на десять. Теперь, когда по пятам не гнался медный мститель, дорога казалась вполне удобной — не такой уж холмистой, не такой уж и каменистой. Иди себе спокойно, да смородину красную с кустов срывай. С двумя привалами на отдых и еду, за день удалось одолеть все двадцать верст, а потому к реке решили пока не поворачивать. Тем более что по пути им встретились два ручейка, и свежая вода имелась в достатке. Однако на второй день река сама вышла к людям: после того, как они миновали очередной каменистый, поросший редкими соснами взгорок, впереди открылась широкая сверкающая лента.

До вечера путники двигались вдоль берега, поглядывая на другую сторону: а ну, опять дозор воинский встретится? Но когда река снова отвернула к югу, люди пошли прямо и расставили силки возле попавшегося на пути орешника — здесь свинята тоже должны любить кормиться. И опять вместо кабанчиков в петли попались две лани и молодой заяц. Отказываться от такой добычи никто, разумеется, не стал. Как известно, лучший способ сохранить продукты — это сложить их в живот. Поэтому, наевшись до отвала вечером и утром, с собой люди взяли только половину оленьей тушки, подсоленную и хорошенько пропеченную. Еще один переход — и река вновь вернулась к их ногам.

— Так и просится, чтобы по ней поплыли, — оглянулся на ведуна Любовод. — Глянь, как ластится.

— Просит — значит, поплывем, — пожал плечами Олег. — Интересно, сколько нам еще до ближайшего города топать? А, кормчий?

— Мыслю, еще неделю, а то и более. Земля — не море. Никогда не угадаешь, каков путь окажется.

В этот раз осмелевшие путники развели огонь прямо на берегу, на дне выходящей к воде лощинки между скалами. И ничего — никто не появился разузнать, что за люди бродят, никто мимо ни разу не проплыл.

Утром, прикончив остатки оленины, они пошли дальше, но вскоре после полудня остановились ради охоты — слева за холмами Урсула заметила дубовые кроны. В этот раз боги оказались милостивы к детям своим, и в силки, запутавшись сразу в двух близко поставленных петлях, попала настоящая упитанная хавронья пудов пяти веса. Естественно, на разделку, приготовление и копчение добычи ушел остаток дня — зато последующие двое суток проблем с едой уже не было. Правда, третий переход пришлось начинать на пустой желудок. Сотоварищи уже подумывали о новой остановке для охоты, когда в минуту безветрия до их слуха донеслись человеческие голоса.

— Ужели дошли? — не поверил Ксандр. — Ведь болота большого еще не миновали, в котором вы стража пытались утопить.

— Может, рыбаки какие заплыли… — Олег проверил, как выходит сабля из ножен. Не то чтобы рубиться собрался, но так, на всякий случай. Ведь несколько дней по камням стучал, а не вынимал ни разу. Мало ли погнуло, прижало где?

— Рыбаки — это хорошо, — встрепенулся купец и тоже проверил, не закис ли меч. — Интересно, на лодке или баркасе каком?

Осторожно ступая, путники двинулись на звук и вскоре с высоты обрывистого скального берега увидели на реке два стоящих бок о бок судна. Не таких больших, как ладьи — всего метра три в ширину и около семи в длину, с высоко задранными носом и кормой, болтающимся сбоку рулевым веслом, четырьмя рядами скамей для гребцов и складной мачтой, уложенной сейчас вперед вдоль корпуса. Команды отдыхали — часть дрызгалась в воде, часть занималась чем-то на берегу возле костра.

— На ловца и зверь бежит, — тихо отметил Ксандр.

— Они ведь меня грабят… — изумленно пробормотал Любовод. — Они у меня товар воруют. Тати! Разбойники! Ты глянь, глянь, колдун. Это ты за них, татей бессовестных, заступался?

Только после слов купца Середин сообразил, что купаются мужчины внизу не просто так, а целенаправленно ныряют в одном и том же месте, что на берегу разложены для просушки клинки мечей, кинжалы с узорчатыми рукоятями, копейные наконечники, чеканные умбоны для щитов. Разглядел и зажатый между камнями кончик мачты. Судя по всему, команды стоящих у берега лодок умело опустошали трюмы утонувшей новгородской ладьи.

— Ну, я им сейчас… — схватился за оружие Любовод. — Будут знать, как на чужое добро лапы свои грязные накладывать.

— Обожди, — посоветовал Середин. — Сейчас не нужно. Потерпи до вечера. На ночь они оружие под росой не оставят, в трюмы попрячут. Куда еще? Амбаров ведь на берегу нет. Вот мы лодку вместе с твоим товаром сразу и заберем.

— И то верно, — согласился купец. — Токмо на тот берег поперва перебраться надобно.

— Вот этим для начала и займемся.

По вполне понятным причинам, рубить для плотика деревце путники не стали. Пришлось идти вверх по течению в поисках подходящего валежника. Связав вместе несколько найденных толстых ветвей, путники сложили на получившееся корявое сооружение свое оружие, вошли в реку и поплыли, придерживаясь за выступающие концы сучьев. А затем, отойдя в лес, расположились на полянке, подсыхая на солнце и дожидаясь темноты.

Олег незаметно для себя успел погрузиться в сон, когда его плеча легонько коснулась рука. Он открыл глаза и увидел над собой Ксандра, прижимающего палец к губам.

— Ты чего? — шепотом поинтересовался ведун.

— Опасаюсь, как бы ты спросонок не крикнул чего. Ночью звуки далеко разносятся…

В небе висела огромная яркая луна, так что заклинание на кошачий глаз Олегу не понадобилось — и так все было неплохо видно. Пройдя вдоль берега, они наткнулись на тропку, проломанную в кустарнике искателями подводных сокровищ, свернули на нее. Вскоре впереди показался костер, возле которого сидели три человека. Двое негромко разговаривали, третий копался в углях. То ли прокаливал что-то, то ли запекал. По сторонам, завернувшись в тряпки, спали несколько товарищей. Но явно не все.

— Значит, остальные ночуют на лодках, — еле слышно сообщил ведун. — Что делать станем?

— Что замыслили, то и станем, — отозвался Любовод. — Жаль, без шума не получится. Но сие не ратники, урона причинить не смогут. Главное — в оставленной лодке днище зараз пробить, дабы в погоню не устремились. У них гребцов больше, не уйдем.

Мужчина, копавшийся в углях, привстал, уставился, как показалось, прямо Олегу в глаза, прислушался. Но налетел ветер, покачал ветки, зашуршал листьями, плеснул о борт лодки слабой волной. Человек успокоился, сел обратно. Ведун кивнул, и путники цепочкой двинулись вокруг лагеря к берегу.

Лодки стояли там же, где и днем — одна сидела днищем на отмели, вторая была принайтована к ней борт о борт. Возле сходней скучал местный с сулицей в руках. А может, в здешних землях этот огрызок считался полноценным копьем?

— Сходни — это хорошо, — тихо отметил Середин. — Без них не так просто заскочить внутрь будет. Ну что, мужики? Семи смертям не бывать, а одной не миновать. Пошли.

Прятаться на широкой вытоптанной прогалине смысла не имело. Олег выпрямился во весь рост и направился к судну.

— Вы кто такие? — широко зевнул, поднимаясь навстречу, караульный.

— Ксандр… — оглянулся на кормчего Олег. Парень кивнул, шагнул к сонному караульному, резко выбросил вперед свой огромный кулак. Громко стукнули челюсти. Горе-охранник чуть подлетел вверх, повернулся горизонтально и так, плашмя, грохнулся обратно на песок.

— Нокаут… — Вслед за Любоводом ведун забежал на судно, поскакал по скамейкам к корме, перешагивая посапывающих моряков.

— Чего случилось? — заворочавшись, поднял голову один из них.

— Все в порядке, спи, — кивнул ему Олег и рубанул крепящие мачту снасти. Купец в это время старательно колотил мечом в днище, вырубая кусок доски.

Охотники за сокровищами заворочались, начали садиться, но со сна еще не понимали, что происходит. А путники уже перепрыгнули на вторую лодку, рубанули причальные канаты. Течение тут же потянуло судно к стремнине. Ксандр, ловко поддев раскинувшегося возле руля ныряльщика с размокшими красными ногами, выкинул его за борт и уселся на свое место, подправляя нос в сторону излучины.

— Что тут… — поднялся на корме другой моряк, но тут же получил оголовьем сабли в солнечное сплетение, сложился пополам, и ведун без особого труда столкнул его в воду.

На берегу только-только поднимался шум, охотники за сокровищами сгрудились на отмели, выкрикивая проклятия вслед «угонщикам», кто-то пытался столкнуть на воду оставшуюся лодку. Перед Олегом поднялся еще один моряк, но, увидев обнаженный клинок, предпочел сам выпрыгнуть прочь.

На носу с громким воем кинулся на Любовода какой-то парень с расплющенным носом. Купец резко наклонился, уходя от удара веслом, выбросил вперед меч и пробил бедолагу насквозь. Остальные моряки, оценив решительность захватчиков, тут же попрыгали в стороны, подняв фонтаны брызг — и лодка осталась в полном распоряжении путников.

— Колдун, давай с Будутой на весла садись, — попросил кормчий. — Тяжело совсем без хода править. Хозяин, глянь там, как мачта поднимается. Может, милостью Господа парус поставить удастся.

— А мне чего делать? — поинтересовалась Урсула, зябко похлопывая себя по плечам.

— Пошарь по трюмам, че у нас тут есть по хозяйству…

— Ага.

Трюмами на суденышке можно было назвать только носовую и кормовую надстройки, и девушка решительно отодвинула щеколду передней дверцы. Заглянуть туда вместе с ней Середин не смог. Подобрав лежавшее на передней скамье весло, он сел на нее ближе к левому борту. Рядом в уключину правого борта просунул весло холоп.

— И-и… р-раз! — скомандовал Олег. — И-и… р-раз!

Снаружи еле слышно зажурчала вода.

— Пошла, родимая… — кивнул кормчий, поправляя весло. — Хорошая лодка. Быстрая, послушная, верткая. На ушкуй похожа. Жаль только, маленькая.

— И лучники в ней не страшны, — поддакнул холоп. — Голову пригнул и за борт спрятался. Доска, он, в три пальца. Коли дальше ста саженей, то ничем не пробить. Хошь луком, хошь рогачом.

— Здесь хлеб! — закричала невольница. — Лепешки! Совсем мягкие еще.

Пройдя по лодке, Урсула раздала каждому по хлебцу, похожему на толстый блин, с коричневыми пятнами на корочке, сама уселась позади рядом с Ксандром и принялась рвать добычу зубами.

— Сто лет лепешек не ела!

— А чего еще там есть? — поинтересовался кормчий, прежде чем откусить от своего хлебца.

— Корзина с яблоками сушеными, веревки два больших мотка, рубахи полотняные в другой корзине, да свертки из мешковины. На ощупь — клинки в них упрятаны, али мечи.

— Слыхал, хозяин?! — окликнул Любовода кормчий. — Нашли мы твое добро.

— Кабы все, — без особой радости откликнулся купец. — На эту лохань и трети добра из моего трюма не влезет.

— Да ладно тебе, друже, — крикнул через плечо ведун. — Хоть что-то спасли, и то дело. Ныне судно у нас есть. Зеркала с потайного места заберем, да и домой своим ходом возвернемся. Ты же сказывал, с них одних сам десять прибыток получится!

— С зеркал прибыток, с мечей краденых убыток, — буркнул в ответ купец. — Прибыток — хорошо, но без убытка — лучше… Ксандр, тут узел скользящий и петля. Коли отпустить, мачта поднимется и ванты натянет. С твоей стороны тянуть надобно.

— Я не могу, хозяин. Излучина тут, камни у берега. Выскочим, коли без руля плыть.

— И-эх, все самому делать приходится… — Любовод, перебираясь через скамьи, пошел на корму, там порылся в собранных в пучок веревках, выбрал одну: — По-оберегись!

Купец начал перебирать канат — мачта совершенно по-человечески крякнула, поползла вверх. Лицо новгородца налилось краснотой:

— Ой, мама, кто же ее такую тяжелую сделал…

— Сейчас я… Я подсоблю! — подпрыгнула невольница.

— Петля… — натужно простонал Любовод. — Петля там под рукой… Крюк на носу… Зацепи…

— Ага! — Девушка нашла на веревке узел, дернула его вперед, наклонилась на носу, за что-то зацепила. — Готово!

— Уф… — бессильно упал на заднюю скамью купец, отер со лба пот. Отпер заднюю дверцу, заглянул. Через мгновение голос его повеселел: — И тут клинки лежат! Это добре. Стало быть, почитай, половину мы от татей спасли. Тут уж и вертаться не стыдно. Коли с погодой и временем успеем, тюркам можно продать. Они завсегда воюют с кем-то, наш булат с большой охотой берут. Где еще такой найдешь? Та-ак, где тут парус?

Пройдя к мачте, он опытным глазом нашел нужный тюк, распустил тесемки, потом поплевал себе на руки и рванул покрытый узелками канат. Из тюка наверх полезла ткань, заполоскалась на ветру, а когда угол паруса дополз до верхушки мачты — то и натянулась, с гордостью демонстрируя четырехконечный крест на белом круге.

— Уродство какое-то, а не парус, — недовольно поморщился Любовод и закрепил конец каната на деревянном штыре. Полотнище было треугольным, острый его конец поднимался вверх, два других — крепились веревками к бортам.

— Уж лучше такой, чем веслами махать. — Ведун с явным облегчением вытянул деревянную лопасть, кинул возле борта и перебрался со скамьи к Урсуле. — Как, управишься с таким, Ксандр?

— Со всяким добром управляться приходилось, — пожал плечами кормчий. — Коли поможете, то управлюсь.

— А чего помогать-то?

— При поворотах концы нижние либо отпускать, либо подтягивать потребно, дабы ветер лучше захватывался.

— Ну, это мы легко, — согласился Олег. — Будута, слышал, чего делать надобно?

— Опять я? — обиделся холоп. — Знал бы, в Муроме лучше бы остался.

— Поздновато сообразил, — поморщился ведун. — Лучше бы ты остался в Муроме. Возвращаться бы не пришлось.

Будута набычился, но спорить не посмел. А может, призадумался о том, что ждет его по возвращении к князю. Мысли эти радости ему не доставляли, а вода журчала и журчала за бортом, сокращая расстояние между путниками и желанной Русью.

Благодаря ветру и течению, судно мчалось со скоростью, чуть не втрое большей, нежели пеший человек. А потому, несмотря на петляние русла, уже через день путники промчались мимо того места, где строили плот, а еще через несколько часов — мимо наволока, с которого их обстреливали лучники.

— Видать, не проведали на сей раз, — предположил купец. — Давай, Ксандр, к тайнику нашему поворачивай. Глянем, не прознали ли немцы здешние про зеркала.

Сундуки оказались на месте, все три. Хозяйственный новгородец пожадничал оставлять даже потрепанный и поржавевший плотницкий инструмент, а потому в гору пришлось лазать дважды: кормчий караулил судно, и груз таскали втроем. Урсула была не в счет.

— Вот теперь, — упрятав сокровища в носовой надстройке, вальяжно развалился купец, — ныне я до земель русских на берег более не сойду. Отчаливай, Ксандр, отчаливай. К дому родному правь. Соскучился!

— Тогда парус поднимай, хозяин, — усмехнулся кормчий в ответ. — И, коли хочешь, крепить можешь наглухо, дабы не останавливаться.

— Вот так, друже, — пожаловался Олегу купец. — Сам команду найми, сам серебро за работу плати, да сам же еще и работай!

Однако парус треугольный Любовод все-таки поднял. Будута отпустил закинутый за прибрежную иву конец, подтянул его с другой стороны, на удивление аккуратно уложил в бухту. Лодка отвалила от камней, потихоньку набирая скорость.

— Занятный ныне поход выдался, — жмурясь на солнце, припомнил купец. — Вроде и недолгий, а как вспомнишь — многолетним кажется. И ладьи обе потерял, и товар, и команду с ратью судовой. Опосля товар вернул, снова потерял, опять вернул, с судном иным оказался… А ведь до первых холодов еще ждать и ждать. Долгий поход, долгий… Сколько нам еще до границ страны здешней идти, кормчий? До тетки бронзовой?

— Дня два, коли ветер с течением не переменятся.

— Ну, ветер еще ладно, — хихикнул Будута. — А вот течение…

— Зря ржешь, холоп, — зевнул Любовод. — Мы на Волхове дважды так попадали. Покатишься вниз по реке, половину пути до Нево пройдешь, ан река вдруг повернет, да и обратно в Новгород Великий вынесет. И кабы нас одних! Многие попадали…

— Быть такого не может! Побожись, купец…

— Да обрушит Похвист на меня свой гнев, да проклянет Сварог с Даждьбогом…

— Никак, опять люди железные?

— Где?

— Да вон, на берегу!

Путники все разом кинулись к борту. И действительно, на небольшом песчаном пляже, у самой кромки воды, гарцевали несколько всадников. Но были они, к счастью, не железными, а обычными людьми, одетыми в полный чешуйчатый доспех: остроконечный шлем, медная личина, из-под которой наружу выглядывала только борода, пластинчатая бармица, ламинарная куртка, нависающая над ремнем с оружием, и ламинарная панцирная юбка. Даже кони блестели от множества медных чешуек, нашитых поверх попоны. Пятеро воинов были в броне, с длинными копьями, двое — в войлочных поддоспешниках, с обычными пиками, под наконечниками которых развевались нитяные кисточки.

— Именем Всемогущего Раджафа! — привстав на стременах, закричал один из бездоспешных воинов. — Именем Раджафа приказываю вам причалить к берегу! Немедленно! Причалить! Именем Раджафа!

— Иди ты к лешему, — себе под нос пробормотал Любовод. — Ты нас взять попробуй на воде, червяк земляной. Не достанешь. За рубежи ваши завтра уплывем, и ищи нас в степях широких, на море пенном.

— Накося, выкуси! — весело крикнул холоп, размахивая двумя фигами. — Не достанешь, дубина стоеросовая!

Всадники, получив внятный и ясный ответ, тут же развернулись и помчались прочь.

— Ага! Съели! Нас не возьмешь! Видит око, да зуб неймет!

— Успокойся, олух, — одернул Будуту кормчий. — Одно дело уйти тихо, а другое — дразнить зверя в его же норе. Беду накличешь.

— А че они могут? — презрительно хмыкнул холоп. — Селений и лодок мы тут не встречали, так что до нас им не доплыть. Верхом до нас тоже не доехать. Тут глубина сажени три, раз ладьи прошли без труда. Чего бояться?

— Того бояться, что кто-то умнее тебя оказаться может, — ответил Любовод. — Не тревожь лихо, пока тихо.

— Лихо, тихо, — отмахнулся Будута. — Покричали, да и ускакали несолоно хлебавши…

В лодке замолчали, с тревогой вглядываясь за излучину. Один поворот реки, другой. Вроде, никого. Путники вздохнули свободнее. Увы, где-то через час у крутого поворота реки, на длинном песчаном мысу, где даже травы не росло, обнаружился довольно крупный конный отряд. Около полусотни всадников в тяжелых ламинарных доспехах, почти сотня обычных легких конников, уже приготовивших луки, и десятка два странных верховых копейщиков, держащих у седла пики длиной, наверное, в четыре человеческих роста. Как их можно удержать вертикально, Олег еще представлял — ничего особенного, как лестница до четвертого этажа. Но как этакую махину опустить горизонтально и использовать в бою?

— Сейчас стрелы пускать начнут, — тихо предупредил купец. — Ты как, Ксандр, спрячешься? А то щитов у нас нет, не додумали мы это дело.

— Ничто, хозяин, — отозвался кормчий. — Лягу на спину, борт укроет. Тут весло низко, можно и так удержать.

— Коли можно, то держи… — Глядя, как конники берут луки наизготовку, Любовод сполз со скамьи вниз, на дно лодки.

— Урсула, ложись! — предупредил невольницу Середин и откинулся на спину, на соседнюю скамью. Будута вытянулся еще ниже, под скамьями.

Прошло почти полминуты, а стук стрел по судну что-то не начинался. Не сдержав любопытства, Олег выглянул краем глаза через борт. Там копейщики как раз разгонялись для атаки. Они мчались бок о бок, почти соприкасаясь стременами и вздымая брызги воды. Их громадные пики начали синхронно опускаться. Видимо, опытные воины прекрасно могли рассчитать атаку таким образом, чтобы время падения наконечника копья до уровня горизонта как раз совпало с мигом удара в цель. Зрелище казалось ведуну красивым и величественным — пока он не сообразил, что метятся точно в него.

— Тут же отмель! — крикнул он, перекатываясь к противоположному борту. Насчет укрытия за трехдюймовыми досками Олег больше не обольщался. Удар копья разогнавшегося в полный опор всадника примерно равен удару пудовой гири, сброшенной с пятиметровой высоты. Причем копье, в отличие от гири, обычно снабжено хорошо отточенным и закаленным наконечником. Борт любого бронетранспортера пробить можно, не то что доску. — Достанут до стремнины с отмели!

Ксандр, приподняв голову, ругнулся, дернул руль к себе, отворачивая к противоположному берегу, но было поздно. Всадники, влетев в реку глубже, чем по брюхо коня, уже уронили копья почти до уровня воды. Не все рассчитали атаку правильно: два копья скользнули над бортами, еще какие-то скрежетнули понизу, но судно все равно содрогнулось от доброго десятка попаданий. Тут и там, прошивая стены лодки, как игла — хрусткий папирус, внутрь корпуса входили граненые, расширяющиеся книзу наконечники. Еще мгновение — и они поползли назад, застревая этими расширениями в проделанных отверстиях. Три наконечника, правда, выскочили, и в дырочки упруго забили прозрачные струйки воды, но остальные засели накрепко, уверенно отворачивая лодку к отмели.

Олег выглянул наружу. Мокрые от брызг всадники, сделав свое дело, выбирались на берег, а от всаженных ими в борт судна копий тянулись к отряду на мысе туго натянутые веревки.

— Друже, привязь руби! — Ведун выхватил саблю, поднялся над бортом, рубанул древко одного из копий. Но толстую, в руку человека, деревяшку с одного удара не смог рассечь ни он, ни купец — а с берега наконец ударили луки, вынуждая людей спрятаться от ливня стрел внутрь лодки.

— Не достать до веревки! Далеко! — словно оправдываясь, крикнул Любовод.

— Знаю! — Олег резко выпрямился, рубанул древко по тому же месту еще раз. Копье звонко, как струна, лопнуло и отлетело в сторону, а ведун юркнул обратно, спасаясь от выстрелов. От одной привязи избавились — но еще пять неумолимо подтягивали добычу к берегу. Середин высунулся снова — но стрела, впившаяся в борт у него под головой, на уровне сердца, заставила ведуна спрятаться обратно. — Ну, други, что делать станем?

— Ксандр! — требовательно закричал купец.

— Что я могу, хозяин?! Веревка не ветер, супротив нее не выгребешь!

Под днищем лодки заскрежетала галька, судно начало заваливаться набок, качнулось. Из дыр в борту вылетели еще два наконечника, стук стрел прекратился, сменившись злобным воем.

— Прибыли, — выдохнул Олег. — Урсула, прячься!

— Я с тобой, господин!

Плеск воды — и стена искрящихся на солнце брызг накатилась на корабль вместе с оравой всадников. Один из них прыгнул с седла прямо на Олега, закрыв каплевидным щитом половину неба. Ведун наугад кольнул саблей снизу вверх за щит и, судя по стону, попал в цель — но обмякшее тело все равно сбило его с ног, и, пока Середин выбирался, кто-то из нападающих огрел его рукоятью меча по голове. Ведун в ответ пнул его ногой, удачно угодив в пах, поднялся, отмахнулся от летящего в лицо копья, обратным движением рубанул удерживающую древко руку, вскочил на сиденья.

Сверху стало видно, что Будута все еще валяется на днище, закрыв голову руками, Любовод уже распластался на носовой надстройке, и его, бесчувственного, каимцы радостно пинали ногами. Ксандр, ударом меча в грудь выбив своего противника за борт, прыгнул к Олегу и встал рядом:

— Повеселимся напоследок, колдун?!

— Щиты нужны. Или хана…

В рядах каимцев произошла короткая заминка — оставшиеся без всадников кони не давали добраться до путников другим воинам. Но вот резкий посвист заставил скакунов разбежаться, и в атаку, вздымая брызги, ринулся новый десяток. Однако разогнаться по воде, да всего на пяти саженях конники не успели — поэтому ведун без труда перехватил направленное в грудь копье и рванул к себе, одновременно поворачиваясь боком. Наконечник проскочил мимо, а всадник, готовившийся к удару, а не рывку, вылетел из седла вперед. Олег рубанул его саблей вдоль спины…

— Прикрой!

Наклонился, схватил щит. Над головой лязгнула сталь — это услышавший его призыв кормчий отбил другую пику, а третью ведун уже сам подкинул щитом вверх, одновременно делая встречный выпад на всю длину сабли. Кончик коснулся груди каимца и пробил толстую куртку из бычьей кожи, пальца на два погрузившись в плоть. Воин как-то странно мяукнул и свалился в воду, хотя обычно в горячке боя такие царапины никто и вовсе не замечает.

— Хлипкие тут вояки, — принимая на щит очередное копье, выдохнул Олег. — Их бы на сотню поменьше…

— Н-ха… — кашлянул кормчий. Пику ему отбить удалось, но выпрыгнувший из седла каимец врезался головой с железной мисюркой ему в грудь, и оба бойца вылетели в реку.

Середин, отбив выпад своего врага, ответного сделать не смог — справа и слева в него кололи новые пики. Ведун попятился, пытаясь отмахнуть саблей сразу все, споткнулся о борт и тоже кувыркнулся в воду. Возле судна оказалось мелко — всего по грудь. Но когда Олег попытался встать на ноги, по голове его ударили тупым концом копейного древка. На этот раз он потерял сознание…

…Очнулся Середин в лесу, на какой-то просторной поляне. Высоко поднимающиеся в небо березовые кроны возвышались шагах в ста по обе стороны, за головой слышалось журчание ручья, под ногами, где-то шагов за двести, покачивались от ветра могучие сосны. Пахло дымом и жареным мясом.

— Он очнулся, господин! — крикнули над самым ухом.

— Еще не совсем, — простонал Олег.

Над ним склонилось обрамленное рыжими мелкими кудряшками лицо: и борода, и волосы, и усы — все было рыжим. На губах незнакомца появилась улыбка, после чего голова ведуна взорвалась от боли, и он опять потерял сознание.

Очнувшись снова, глаза он предпочел не открывать. Страшно болели плечи, а рук он и вовсе не чувствовал, с такой силой они были смотаны за спиной локоть к локтю. Олег попытался прислушаться к разговорам — но толку было мало. Вдалеке воины болтали о девках, красивых, мягких и пышнотелых. Кто вспоминал оставленную дома подругу, кто мечтал, как скоро обнимет жену. Еще говорили о погибших, о плохой заточке и крепких щитах, о промахах и силе удара старых бойцов. Обычная трепотня ратников в воинском лагере, никаких секретов тут не узнать. Ближе слышались резкие выдохи, шлепки, стоны.

— А этот чего дрыхнет?

В лицо ударила струя холодной воды. От неожиданности перехватило дыхание, Олег зафыркал и открыл глаза.

— Ну что, отдохнул? — поинтересовался у него паренек лет шестнадцати, в мокрой от пота полотняной рубахе.

— Где я?

— Ты здесь, ты здесь, ты здесь… — с неожиданной яростью принялся пинать его ногами парень, метясь в живот.

Олег, застонав, согнулся — его истязатель зашел с другой стороны, опять начал бить, старательно метясь по почкам. Ведун откинулся на спину — парень подпрыгнул, двумя ногами опустился на живот. У Середина перехватило дыхание, и он «отключился».

Когда он снова открыл глаза, уже вечерело. Несколько минут он пролежал спокойно, но вскоре его заметили. Двое каимцев подошли из-за головы и принялись бить: один палкой, а другой ногами. Били не очень сильно и беспорядочно — по ребрам, голове, ногам. Похоже, просто устали. Правда, радости от этого ведуну было мало. Больно ведь все равно, а сознание он не терял больше часа, пока не стемнело вовсе.

— С добрым утром! — ударила в лицо струя воды.

Олега подняли, встряхнули. Он увидел край истоптанной до земли поляны. Там, под березами, странно приплясывали с веревками на шее Урсула и Ксандр. Тут же ему и самому накинули на шею петлю, туго затянули, подволокли к деревьям, поставили. Минутой спустя ведун почувствовал, как веревка пошла вверх, стягиваясь и пережимая горло. Оттягивая момент смерти, он привстал на цыпочки, вытянулся, насколько мог.

— Готово!

Веревка вдруг остановилась, дав ему короткую передышку. Или это только он думал, что короткую. Стараясь удержать равновесие, не опуститься, Середин на кончиках пальцев переступал с места на место — а веревка больше не поднималась, петля не стягивалась. Олег начал понимать, отчего так странно вели себя под деревьями невольница и кормчий, зачем с таким веселым интересом за ними наблюдают собравшиеся воины, одетые на этот раз только в длинные простецкие рубахи, выпущенные поверх штанов — но все же опоясанные мечами. Во многих землях этого мира казнь была любимым развлечением для власть имущих и черни.

Через толпу проволокли Любовода с лицом, сплошь в синяках, и тихо скулящего Будуту. Их, скорее всего, поставили где-то рядом.

— На толстого кольцо ставлю, — предложил кто-то в толпе. — Первым выдохнется.

— Не, он сильнее будет. У тощего, вон, уже ноги подгибаются.

— Ты, Рухай, токмо кольца зря переводишь. Того, кто первым сдохнет, любой дурак угадает. Ты забейся на то, кто последним останется…

Пока воины, оглядывая приговоренных, заключали пари, рядом хрустнула ветка, кто-то — кажется, холоп, — вскрикнул, забормотал:

— Боги против… Боги-то против…

Однако воины лишь весело захохотали, а бедолагу, видимо, поставили под петлю снова. Внезапно шум и разговоры как отрезало, толпа расступилась, и вперед вышел уже знакомый Олегу рыжебородый воин, одетый, в отличие от всех, в прошитый наискось золотой нитью войлочный поддоспешник. Сапоги его сверкали от наклепанных бронзовых пластинок, лоб закрывала алая ленточка.

Воин остановился перед Олегом, заглянул ему в глаза, высматривая что-то неведомое, потом двинулся дальше. В напряженной тишине прошло несколько минут, после чего рыжебородый снова появился у ведуна в поле зрения и остановился, скользнув взглядом сразу по всем пленникам:

— Ну что, весело вам теперь, уроды? Весело, выродки жадные? Добра дармового захотелось? Богатства не заработанного? Теперь все получите. Петля волосяная теперича богатством вашим станет! — Он развернулся, сделал шаг прочь, но не утерпел и развернулся к приговоренным снова: — Семнадцать парней! Семнадцать славных ребят! За что? За лишнюю рубаху? Лишнюю пару сапог? Лишний кусок жратвы за обедом? За что вы их убили? Почему?!

Олег дернулся, пытаясь сказать, что ничего они не воровали, а свое забирали, и что не убивали никого, а в честной схватке одолели — но чуть не потерял равновесие, и петля тут же придавила горло так, что перед глазами пошли круги от удушья. Насилу равновесие восстановить успел, а то и задохнулся бы сразу.

— Как я их детям, их женам теперь в глаза посмотрю? Что матерям скажу, выродки? Во сколько вы жизнь их оценили, твари безродные? — мотнул головой рыжебородый. — Вот как вы с людьми, так и они с вами, уроды дикие. Теперь и ваша очередь подохнуть. И не просто, а в муке и вое предсмертном. Стоять так, на пальцах, будете, пока все мышцы в теле не затекут, не задеревенеют, пока слушаться не перестанут. Тогда они разгибаться начнут, а петли — затягиваться. И вы все понимать будете. Что умираете, что сдохнете с минуты на минуту, что конец приходит — но сделать не сможете ничего. Вот тогда вы про моих ребят и вспоминайте, что на реке за лодку гнилую зарубили. Да, знаю, Раджаф меня за это накажет. Что сам казнил, к нему не привел. Пусть накажет, я его гнев вытерплю. Но хоть душа моя, совесть успокоится, что выродкам таким землю топтать не позволил. Нет вам места среди живых. А боги мертвых пусть сами решают, что с вами делать. Все, счастливо подохнуть.

Рыжебородый ушел, и воины опять загалдели, заключая пари, гадая, кто задохнется первым, кто последним, как быстро все это произойдет. Некоторые считали, что первые трупы появятся уже к полудню, но многие склонялись к тому, что даже самых слабых из пленников хватит до первых сумерек.

Между тем Олег начал чувствовать, что ноги у него затекают уже сейчас — стоять на пальцах не так-то просто. Даже если от этого зависит твоя жизнь.

«Или, может, сразу пятки опустить и не корячиться? Лишить этих уродов удовольствия, а себя — мучений?».

Мысль показалась интересной — но даже в таких условиях покончить с собой ведун не решился. Пока человек жив — всегда остается шанс. Хоть какой-то, но шанс.

Резкий порыв ветра на миг лишил его равновесия — петля тут же даванула горло, перед глазами поплыли круги. Середин заплясал на носках, выискивая место, где он может удержаться выше всего. Веревка чуть-чуть ослабла, позволив сделать вдох, и он замер, боясь потерять найденное положение. В щиколотках и спине плавно нарастала тягучая узловатая боль. Ведун понял, что это продлится еще целую вечность, еще невероятно долго — до самого конца жизни. И ему стало по-настоящему страшно.

К полудню все тело словно горело огнем. Стоять на носочках, постоянно вытянувшись в струнку, в напряжении, не имея ни возможности хоть на секунду переменить позу, ни мгновения для отдыха, было не так-то просто. Совсем не просто. Рыжебородый был не прав. Смерть Середина больше уже не страшила — она представлялась отдыхом, когда он больше не будет чувствовать боли, не будет задыхаться и слушать веселые переговоры зрителей по поводу своих стараний остаться в живых. Раньше он думал, что на подобное издевательство способны только в Риме. Ан нет, нашлись любители полюбоваться на чужие муки и в приуральских лесах. Вдобавок ко всему, откуда-то налетела стая слепней, они стали садиться на лицо, выискивая место для укуса, ползали по губам и глазам, совались в ноздри.

«Опустить пятки, и все закончится… — опять всплыла в голове соблазнительная идея. — Просто опустить пятки, и все останется позади».

От жары и усталости у Середина начались видения. Он увидел, как из леса с копьями наперевес вылетают черные всадники на вороных конях, как накалывают пиками разбегающихся с воплями каимцев, услышал истошные вопли: «Смолевники! Смолевники!!!». Черные, как ночь, воины накалывали по два-три врага зараз, бросали застрявшие в телах копья, выхватывали мечи и на всем скаку рубили, рубили, рубили улепетывающих трусов.

В мир реальности ведун вернулся лишь в тот миг, когда проносящийся мимо всадник вскользь рубанул его веревку. Оказалось, что она была, вдобавок ко всему, и опорой — Олег кулем рухнул на землю и громко завыл: затекшие мышцы, получив отдых, внезапно полыхнули еще большей, обжигающей мукой. Они словно вскипели изнутри, норовя разорвать тело и вспениться, как забытое на плите молоко.

— У-а-а… — В таком состоянии ничего вокруг Середин не замечал, и чем кончилась схватка, так и не увидел. Хотя… Нетрудно было догадаться.

Несколько минут спустя, когда боль только-только начала утихать, возле Середина остановился черный конь, с него спустился черный воин с черным лицом, наклонился, перевернул ведуна на живот. Олег скорее догадался, чем почувствовал, что ему разрезали веревки, и через миг снова застонал от боли, закрутился на земле. Руки валялись рядом, словно тряпки, не желая шевелиться.

— До вечера не пройдет. — Всадник поднял черную личину, и под ней оказалось вполне обычное, чуть смуглое, голубоглазое лицо, украшенное тонкими усиками и короткой бородкой. — Мы положим вас на коней. Их у нас ныне в достатке оказалось…

Воин довольно расхохотался.

— Кто вы? — с трудом выдавил из больного горла Олег.

— Смолевники мы, чужеземец! Слуги мудрого Аркаима, властителя здешних земель!

— Мы думали, здесь правит Раджаф… — удивился ведун.

— Аркаим — законный правитель. Раджаф — отступник и предатель, захватчик и тиран. Он обманом захватил царство каимское, запугал и заворожил здешних людей, присваивает себе их труд и древние знания. Мудрый Аркаим прослышал, что его бандиты опять захватили гостей из чужих стран, и послал нас на выручку. Мы рады, что успели вовремя и раджафовские бандиты не успели вас запытать. Имени своего сказать не могу, но кличут меня Сарычем. Черным Сарычем.

— Вы так любите черный цвет?

— Нет, чужеземец, цвета мы любим разные, — опять заливисто рассмеялся воин. — Властитель наш способ нашел доспехи и оружие от гнилья да ржи защитить. Токмо при сем оно цвета черного становится.

— Воронение, что ли, придумал?

— К доспехам черным мы надумали щиты и ратовища копейные так же чернить, — не расслышал его Сарыч, — да в сотню свою коней сплошь вороных подбираем. Ладно зело получилось. Бандиты раджафовские боятся страшно, за ночных духов и вестников смерти принимают, за порождение колдовское. Оно нам и на руку.

Черный воин вогнал клинок в ножны, улыбнулся, поднялся в седло:

— Прости, чужеземец, надобно мне досмотреть, как на поле сечи дела наши сложились. Всех ли ворогов настичь удалось, нет ли раненых. Но о вас всем ратникам известно. Как коней приведут, тут же за вами приедут.

Черный Сарыч оказался прав. Через четверть часа к краю поляны подъехали десять всадников в черных доспехах, ведя в поводу низких ширококостных скакунов. Середин все еще не мог пошевелить ни рукой, ни ногой, хотя боль и ушла, уступив место огромной, неодолимой слабости. Но воины, судя по всему, уже не раз выручали недобитых бандами Раджафа пленников. Ничему не удивляясь и не разговаривая, они подняли Олега на руки, уложили на теплую, пахнущую горячим молоком, спину лошади, головой на круп, накрыли ведуна плотной попоной, прихватили ремнями через грудь, чтобы не сполз от тряски. Еще одним ремнем скрепили колени. Скрепили, а не стянули — ремень лег скакуну на холку, а голени ведуна безвольно свесились по обе стороны конской щеи. Лошадь медленно двинулась вперед, под головой задвигались какие-то мышцы. Олег глянул в сторону и увидел чуть поодаль столь же любовно «упакованных» Урсулу и Любовода.

Еще минут десять — опять примчался Черный Сарыч. Его шлем теперь болтался у луки седла.

— Славно на сей раз поработали, — довольно сообщил он. — Всего четверо посечены, и то не в усмерть. Вы как, выть ужо не хочется? Ну, так и славно. Двигаем. Слышишь, Тереша? Двигаемся!

Олег закрыл глаза и подумал о том, как хорошо, что при любом тиране в любой стране всегда есть какие-то патриоты, борцы за свободу или силы сопротивления. Хотя в боевиках двадцатого века это используется настолько часто, что воспринимается как пошлость. Остается только возглавить подполье и, предводительствуя восставшим народом, взять бункер тирана, провозгласить на обломках диктатуры равенство, свободу, демократию, гамбургеры, жвачку…

Вытянувшись в колонну по двое, сотня смолевников спустилась к руслу ручья и, по его галечному дну, словно по дорожке, через два часа пути неспешным походным шагом выбралась на берег реки. Затем свернула вправо и добралась до отмели, с которой каимцы перехватили путников. Омываемая течением лодка с проломленными бортами и рваным парусом лежала шагах в десяти от среза воды.

Всадники невозмутимо двигались по отмели, потом, со звонким цокотом — по поверхности воды. Олег повернул голову, скосил глаза вниз. Под копытами лежал толстый слой прочного, слегка зеленоватого льда. Надежный мост шириной шагов в десять oт берега до берега. В первый момент ведун удивился, что примотанный к левому запястью серебряный крестик никак не реагирует на явное колдовство, не нагревается, привлекая внимание, но потом понял, что на фоне той боли, которую испытал за последние дни, теплое прикосновение креста он мог просто не ощутить.

Путь от реки к селению их новых друзей занял почти весь остаток дня. В принципе, на рысях то же расстояние можно было бы одолеть и за пару часов — но смолевники, похоже, заботились о состоянии спасенных и боялись их растрясти. В горах и без того дорога то поднималась, то спускалась, и пострадавшие постоянно лежали либо изрядно вниз головой, либо вверх.

Горы, в которых скрывалось селение борцов с тиранией, находились всего в десятке километров от реки. Собственно это была та самая гряда, отходящий от которой отрог путникам уже приходилось переваливать. До дороги, соединяющей гряду с рекой, они просто не дошли. Впрочем, и дойдя, здешний тракт они вполне могли не заметить. Путь большей частью лежал по ручьям, по обкатанной гальке, которая ровно выстилала русло, едва прикрытое прозрачной, как слеза, водой. Лишь там, где вода обрушивалась водопадами или билась среди мокрых валунов, тропа выбиралась на сушу и обходила неудобья по пыльной земле.

Незадолго до заката всадники въехали в ущелье, перегороженное высокой, с девятиэтажный дом, стеной. Впрочем, в проходе всего в две сотни шагов шириной, да при обилии вокруг камней сотворить подобное было не так уж сложно. Рва перед стеной здесь, среди скал, естественно, не было, но сама дорога поднималась на пандус саженей в шесть высотой, причем последние перед воротами полста шагов приходились на поднятый на деревянных столбах мост. Видимо, в случае опасности этот мост предполагалось тупо сжечь, лишив тем самым врага возможности поставить здесь таран или перекинуть штурмовой мостик.

Самого селения путники не увидели — к нему вела дорога по дну ущелья, по которой и направилось большинство всадников. Спасенных же два десятка воинов повезли дальше наверх, по узкому, с сажень, скальному карнизу, местами носящему следы обработки зубилами или кирками. До дворца главы повстанцев пришлось добираться еще почти час — у Олега даже голова заболела от столь долгого пребывания в таком положении. Подъем, может, и пологий — но когда лежишь на лошадиной спине вперед ногами, кровь-то все равно приливает…

Наконец после долгого горного серпантина впереди появилось жилище мудрого Аркаима. На первый взгляд показалось, что оно вырублено в скале: белые прямоугольники окон выглядывали как будто прямо из горного монолита. Но, подъехав ближе, путники различили грубо отесанные валуны древней кладки и поняли, что дворец не вырублен, а прилепился к откосу подобно ласточкиному гнезду. В восемь этажей, метров двухсот в ширину, дворец походил на плоский лист картона, приклеенный к камню. Однако обманчивыми были оба впечатления.

Путники отвернули с тропы, уходящей дальше в гору, въехали в гостеприимно распахнутые ворота и двигались еще с минуту по темному коридору, прежде чем очутились в большом прохладном дворе.

Это была обычная горная расселина всего в полсотню метров шириной. Серые гранитные склоны почти отвесно вздымались на тридцатиметровую высоту, где рассыпались на отдельные скалы, уступы, трещины. Дальше от входа расселина немного расширялась, полого поднимаясь вверх. Там били множеством фонтанчиков струи воды, зеленела травка, ровными шариками вздымались кроны плодовых деревьев, на которых желтыми яркими точечками дозревали персики и абрикосы. Дальше, за деревьями, замыкая горный распадок, возвышался трехэтажный дворец из пятнистой, красно-зеленой яшмы.

Гостей ждали. Снятых с конских спин путников тут же переложили на кошмы и унесли в дом, где по долгим полутемным коридорам доставили в теплое, облицованное белым известняком помещение, здесь разоблачили. Ласковые женские руки отерли избитые, синие от множества кровоподтеков тела влажными губками, умастили неведомыми мазями, пахнущими мятой и кедровыми орешками, после чего, опять же на кошмах, разнесли по комнатам.

Олегу досталась палата вдвое больше капитанской каморки на ладье, с постелью, размером немногим уступающей той самой каюте. Гостя переложили на мягкую перину, накрыли пышным одеялом. Бледная тетка лет сорока с узкими губами подала ему теплую чашу с густым, как варенье, напитком. Олег послушно выпил — не для того же его спасали из петли и везли за много верст, чтобы потом отравить! По вкусу угощение напоминало чуть подслащенный ржаной хлеб. Оно приятно согрело желудок, кровь тут же отлила к животу, и ведун провалился в сон еще до того, как успел отдать чашу.

Аркаим

Проснулся ведун поздно — в закрытое слюдой окно било яркое полуденное солнце, разбрасывая по комнате радужные пятна. Зато чувствовал он себя бодрым, сильным и совершенно здоровым. Олег откинул одеяло, вскочил, потянулся, подошел к окну. Пошарив по краям, нашел задвижку, толкнул сворку, поворачивая ее вокруг центральной оси, выглянул наружу — и тут же, охнув, невольно попятился: под ногами открывалась бездонная пропасть! Понадобилось несколько мгновений, чтобы прийти в себя: в горах он или нет? Олег снова шагнул к окну, выглянул наружу.

Тропа, по которой они прибыли, отсюда казалась тонкой ниточкой. Тем не менее, она будто загораживала уходящий ниже склон, и создавалось впечатление, что весь дом, вся глыба из скрепленного известкой и яичным белком камня парит в воздухе на высоте не менее километра. Там, далеко-далеко внизу, виднелись черточки грядок, прямоугольники полей, голубоватый изгиб ручья, квадратные крыши домов. Люди казались крохотными насекомыми, лошади — игрушками, вышедшими из-под резца ювелира. Судя по всему, отгородившись от внешнего мира прочной стеной, эта долина жила спокойной, размеренной жизнью, защищенная и от медного стража, и от обычных войск тирана из-за реки.

Середин прикрыл створку, оставив лишь небольшую щель, прошелся по комнате в поисках одежды. Две лавки, пустой сундук, трехногая табуретка с круглым сиденьем. Вот и все. Ни одежды, ни еще какой мебели, ни воды, ни пищи. Не отправляться же на поиски всего этого голышом! Ведун опустил наконец взгляд на себя и прищелкнул языком: синяки, местами переходящие в кроваво-бурые пятна, ссадины. Однако состояние его, похоже, было отнюдь не таким радужным, как он поначалу подумал. Ни единого участка светлой человеческой кожи! Как переломов-то нет, непонятно? Да, ребята Раджафа постарались на совесть, дело свое знают.

В коридоре послышались шаги. Ведун нырнул под одеяло, и вовремя: в комнату, не постучав, заглянула женщина в белом чепце и линялом коричневом платье, поставила возле двери пузатый горшок высотой по колено, накрытый деревянной крышкой.

— Постой, милая! — окликнул ее Олег. — Где моя одежда?

— Сейчас, я упрежу служанку, что ты проснулся, господин, — кивнула женщина и вышла.

Ведун закинул руку за голову — какой смысл вставать, если сейчас опять от очередной гостьи срам прикрывать придется? Взгляд его заскользил по могучим балкам потолка. Сбитые одна к другой, они не столько удерживали на себе пол верхнего этажа, сколько сами являлись таким полом. Можно подумать, там не люди, а мамонты обитали.

На этот раз в дверь постучали и, прежде чем он успел ответить, внутрь вошла девушка лет двадцати — бледная, но с пухлыми алыми губами и узкими голубыми глазами, украшенными неожиданно длинными, иссиня-черными ресницами под густыми бровями. Темно-каштановые волосы были заплетены в две косы и выпущены вперед, поверх красного атласного платья с синей оторочкой. Девушка улыбнулась, протянула чашу:

— Выпей, господин.

— Спасибо, милая, — принял чашу Олег. — Только не мешало бы еще и одежду принести. Не пристало мне голым шастать. Чай, не малолетка уже.

— Рано тебе вставать, господин, — покачала головой девушка. — Ты слаб и болен, ты можешь покалечить себя.

— Ерунда, я здоров и крепок, как мартовский кот! И так же бодр и весел.

— Это зелье, господин, — чуть склонила голову девушка. — Целительное зелье мудрого Аркаима снимает боль и усталость, но тело не успевает вылечиться так же быстро, как дух. Если ты станешь вести себя, будто здоровый воин, то можешь надорваться. Тебе, вам всем, после испытанных мук надлежит хотя бы два дня провести в полном покое. — Служанка чуть улыбнулась и добавила: — Поэтому я не дам тебе одежды, господин.

Она забрала опустевшую чашу и с поклоном удалилась. Середин остался лежать. Он решил примириться с лекарскими предписаниями. Недавний осмотр своего тела наводил на мысль, что услышанные от служанки комментарии недалеки от истины. Не стоит рваться к новым подвигам, если раны от прежних еще не перестали кровоточить.

Но тут дверь отворилась в третий раз, и в его палату, завернувшись в какое-то коричневое с синими кисточками покрывало, вошла…

— Урсула?! Откуда ты?

— Моя светелка через одну будет, господин, — поправила волосы невольница.

От уголка ее губ к левому уху тянулась глубокая ссадина, другой край рта был разбит, под правым глазом красовался огромный кровоподтек, висок над левым превратился в кровавую блямбу.

— Как же тебя выпустили?

— Я рассказала, что являюсь твоей рабой и обязана прислуживать всегда, и днем и ночью, — с гордостью призналась девушка. — И что пойду искать тебя, пусть даже с колодками на ногах и руках. Служанка и указала, где ты отдыхаешь.

— Тебе самой в постели лежать нужно!

— Где прикажешь лечь, господин? Коли позволишь, то на лавке. А нет, так на полу у двери.

— Перестань дурить. — Олег откинул край одеяла. — Иди сюда.

Невольница немедленно воспользовалась разрешением, забралась в постель и тут же прижалась к ведуну всем телом:

— Я так давно не ощущала тебя столь близко, господин… Почему ты не прикасаешься ко мне? Я знаю, раньше ты сохранял мою девственность, чтобы я не потеряла цену, чтобы получить за меня большую плату. Но ведь там, у плота, ты все же сделал меня своей! Тогда почему, господин?

Это было правдой. Но лишь наполовину: он не прикасался к рабыне вовсе не ради лишней гривны серебра, а потому, что не собирался заниматься развращением малолеток. Хотя законы этого мира и позволяли делать с невольниками почти все, что заблагорассудится, по совести своей он этого не желал. Однако там, на берегу реки, на каменном круге, под ногами заросшего мхом зеленого истукана, внутри Олега что-то провернулось, и он с неожиданной страстностью сделал-таки Урсулу своей любовницей. Что было, то было. Но, раз утолив сладострастие, в дальнейшем свой пыл Середин как-то растерял.

— Сама вспомни, какие дни были, — вздохнул ведун. — Все время в бегах, все в хлопотах. А когда не в хлопотах — то в резне очередной. Тут как-то не до любви. К тому же, Ксандр, Любовод, холоп беглый — все они постоянно рядом крутились…

— Любви?! — охнула рабыня и поднялась на локте, глядя в глаза ведуну. — Ты сказал — любви? Господин… Мой господин… Я знаю, кто я такая, я знаю, на что имею шанс, а на что — никакого права, но скажи, скажи мне это еще раз, господин. Умоляю…

Олег молчал, пытаясь понять, что же такое он ухитрился опять ляпнуть. Разве он говорил что-то о любви?

— Ты так на меня смотришь, господин… — отпрянула Урсула. — Я страшная? Я очень страшная, да, господин? Я стала уродливой?

— Ляг, девочка. — Олег мягко опрокинул ее на спину. — Ляг и не шевелись…

Он склонился над невольницей и начал целовать края ее губ медленно, по миллиметру, смещаясь по тем местам, которые остались не тронуты раджафовскими палачами. Сперва верхнюю губу, потом нижнюю, потом опять верхнюю — а рука сама собой скользнула по ее горячему обнаженному телу. По животу, бокам, груди, ощущая, но стараясь касаться как можно легче, чтобы не причинить боль. Рабыни хватило ненадолго — нарушая приказ, она вдруг зашуршала ногами, обхватила Олега, жадно впилась в его губы, попыталась опрокинуть на спину уже его, но не смогла, и ведун оказался сверху. Предписания врачей оказались забыты, и два тела, вкладывая в свои движения всю оставшуюся силу, устремились навстречу друг другу, овладевая и даря наслаждение, порабощая и отдаваясь.

И все-таки сил у них было не много. После сладкого взрыва, потрясшего все тело, Олег опять провалился в забытье и пришел в себя только от прикосновения к плечу:

— Выпей снадобье, господин… — Голубоглазая служанка протянула ему теплую чашу, после чего взяла со скамейки другую, погладила по голове тонко посапывающую Урсулу: — Твое снадобье, госпожа.

Приняв лекарство, невольница опять подкатилась к нему, прижалась, положив голову на плечо, прошептала:

— Как хорошо… Теперь и умирать можно.

Да, все вокруг было очень хорошо. Даже слишком хорошо… Но тревожные мысли не успели тронуть душу ведуна — спустя несколько минут, ощутив, как по телу разливается приятное тепло, он и сам провалился в объятия сна.

Утро принесло нежданный сюрприз. На скамейке у двери появились две аккуратные стопки одежды. Олегу предназначалась пара шелкового исподнего из подштанников на завязках и короткой рубахи. Поверх надевались мягкие войлочные полусапожки с пришитой на прочную жилу кожаной подошвой, черные шерстяные шаровары и алая атласная рубаха с застежками из пахучего сандалового дерева. Для Урсулы выложили две длинные, ниже колен, рубахи — шелковую нижнюю и верхнюю из голубого атласа, а поверх того — суконную черную жилетку, расшитую маками и колокольчиками, и островерхий желто-красный колпак из жесткого войлока. Из войлока были и украшенные мелким жемчугом и бисером тапочки.

— Похоже, пришел час свободы, — принялся одеваться Середин.

Облачившись, они покинули комнату и повернули направо, к середине дома. Ведун угадал: через десять шагов они вышли в коридор, уходящий вглубь дворца — его освещало окно, прорубленное как раз в торце. Еще через сто шагов они нашли витую лестницу, спустились в полумрак — и уже отсюда, по яркому свету, без труда определили выход во двор.

Будута и Любовод, одетые точно так же, как ведун, были уже здесь, — переминались с ноги на ногу у пруда, причем холоп потирал покрасневшее ухо.

— Доброго дня, друже, — обнялся с купцом Олег. — А ты чего бурчишь?

— Абрикос сорвать хотел, — сообщил купец. — Ну, я ему ухо и накрутил.

— Не видел же никто! — пожаловался Будута.

— А ты откель ведаешь? — цыкнул на него Любовод. — А ну, на честность нас проверяют? Увидят, что тать ты приблудный, да в окно и выкинут, птичкой-жаворонком полетать.

— Из-за абрикоса одного?

— Тут не ягода, тут честность нужна, — назидательно сообщил купец. — Коли мелочь стянул, то и на ценность позаришься, ежели останешься без присмотра. А стало быть, в доме богатом тебя держать нельзя. А коли и держать, то далее конюшни не выпускать.

Воспитательную беседу прервал кормчий, тоже вышедший во двор.

— Здрав будь, хозяин. И тебе здоровья, колдун.

— А мне? — обиженно буркнул Будута.

— Ты, холоп, первым мне кланяться должен, а не здравницы ждать! — досталось пареньку и от Ксандра.

— Чего делать-то теперь станем, друже? — спросил купца Середин. — И обижать хозяина нехорошо, коли уйти не поблагодарив, и досаждать лишнее время тоже не хочется. Раз одежду выдали, стало быть, считают, что можем уходить. Кормить больше не собираются, никуда не зовут…

— Обожди, колдун, — покачал головой Любовод. — Обожди. Понимают, мыслю, хозяева, что, одежу найдя, мы на воздух выйдем. Либо пригласят ныне куда, либо… Либо и впрямь уходить придется. А у меня теперича и ножа нет в запасе, и гривну с шеи тати сняли, да и перстни попропадали все. Совсем уж с пустыми руками…

Из дверей яшмового дворца вышли двое воинов в черном, обогнули прудик с фонтанами с разных сторон, коротко поклонились:

— Мудрый Аркаим приглашает вас позавтракать с ним, чужеземцы.

— Боги не оставляют меня своей милостью, колдун, — обрадовался купец, подмигнул Ксандру и первым устремился за воинами.

Хозяин здешний жил богато. Невероятно богато. Пройдя через двери, сбитые из чуть желтоватого, ароматного сандалового дерева, что ценится на вес даже не золота, а драгоценных самоцветов, Олег уже не удивлялся ни пушистым коврам, выстилающим все полы, ни тонкой резьбе из розовых кораллов, что украшала колонны просторного, размером с баскетбольное поле, зала, ни золотым подсвечникам, отлитым в виде неведомых ему символов и выставленным перед распахнутыми настежь окнами. Видать, для защиты от злых духов — не для света же! Высокий, с резными подлокотниками трон из все того же сандала стоял напротив дверей, за ним возвышалась стена — целая стена! — из слоновой кости, которую сплошь покрывали разноцветные руны из полупрозрачной эмали. Из той ювелирной эмали, которой так гордятся киевские мастера, изготавливая известную во всем обитаемом мире скань или финифть. К трону вели серебряные с замысловатой чернью ступени, с каждой стороны возвышались по три сверкающих шеста с деревянными, изрядно погрызенными кем-то перекладинами. Перекладины, судя по всему, были вырезаны из мореного дуба, а вот шесты… Если бы Середин не знал, что во времена крещения Руси это абсолютно невозможно, то подумал бы, что они катаны из полированной нержавейки.

Любовод жалобно охнул, созерцая все это великолепие, наклонился к ведуну, шепнул в ухо:

— Коли изгнанник-отщепенец так живет, каковы же у Раджафа палаты быть должны?

— Мне больше интересно, где нас потчевать станут, — отозвался Олег. — Проголодался я чего-то. А золото в брюхо не положишь.

— Все ты о жратве, да о жратве, — вздохнул купец. — О душе бы подумал.

Середин, решив, что ослышался, даже оглянулся. Может, это Ксандр по христианской привычке ляпнул? Но нет, кормчий, уронив челюсть, разглядывал роспись потолка.

— Это в серебре, что ли, душа хранится? — поинтересовался ведун.

— В красоте, — ответил новгородец, и Олег ощутил укол совести. Получается, не с одной прибылью на уме жил этот потомок русалки. Не о богатстве в первую очередь подумал.

Из боковой двери появились слуги в одинаковых белых рубахах с красной вышивкой округ ворота, быстро выставили бок о бок скамеечки в три ладони высотой, накинули на них разукрашенную тюльпанами и колокольчиками скатерть, споро расставили мисочки, чаши из тонкого полупрозрачного оникса, кувшины с питьем. Пара минут — и они исчезли, оставив гостей наедине с угощением. Путники озадаченно переглянулись.

— Нехорошо как-то без хозяев за стол садиться, — кашлянул Любовод.

— Но ведь для нас поставлено. Рази нет? — облизнулся Будута. — Нас ведь кушать звали?

— Это верно, — подтвердил Олег.

— Однако же обидеть хозяев не хотелось бы, — подал голос кормчий. — Хотя, кто знает, каковы здешние обычаи? Так далеко мы еще не заплывали.

— Че ж теперича — с голодухи возле угощения помирать? — Холоп решительно упал на колени, придвинул к себе одну из мисок. — Вот токмо ложку мою тати здешние у реки забрали.

— Эх, прости Господи, — перекрестился Ксандр и тоже сел, подтянув под себя колени. — Коли к столу позвали, так к нему садиться и надобно, а не мыслями тревожиться.

— Так мы хозяев ждать станем, господин? — поинтересовалась Урсула.

— Ладно, — махнул рукой Олег и тоже опустился на мягкий ковер. — Коли что, отговоримся. Чужестранцы мы все же, обычаев можем и не знать.

Ложек не было ни у кого: бандиты Раджафа оставили своих жертв в одних рубахах и штанах. Столовых приборов на столе не имелось — видать, здесь, как и на Руси, гостям полагалось приходить со своим инструментом. Поколебавшись, ведун запустил в одну из мисок пальцы, переправил угощение в рот. Это был нежнейший мясной паштет. Не острый, не соленый, не сладкий, и даже мясной привкус приглушался какими-то приправами. После того, как пальцами полазил, миску уже никому не передашь, поэтому Середин доел паштет сам, потом придвинул другую миску, попробовал — там оказался мусс с ярким яблочным вкусом. Прочие путники тоже яро налегали на салатики, паштеты и повидла, на время забыв, где они находятся. Поэтому хлопанье могучих крыльев застало их врасплох — глядя на кружащего по залу огромного пепельно-серого орла, люди изумленно замерли с паштетами и сластями на пальцах.

Орел, хрипло каркнув, уселся на одну из перекладин возле трона. Минутой спустя через окна в зал ворвались еще две птицы с размахом крыльев явно за два метра, тоже совершили торжественный облет помещения и заняли места на перекладинах. Гордых, красивых птиц объединяло одно странное украшение: на груди у них висели матерчатые сумки размером с дыню среднего размера.

— Почтовые кумаи, что ли? — торопливо облизал пальцы Любовод. — С такими не то что грамоты, но и подарки изрядные отправлять можно.

— Завязки странные, — указал на деревянные палочки размером с палец Олег. — Изжеваны, словно их не руками открывают, а… клювом дергают.

— И верно, — согласился купец. — Может, играют с ними птицы? Со скуки. Они ведь вечно клюют что-то.

Хлопнула дверь. Из бокового прохода, откуда выходили слуги, появился узколицый безбородый мужчина с тонкими, словно выщипанными, бровями и черными густыми ресницами на веках узких янтарных глаз. Голову его украшала высокая темно-синяя тиара, на плечах лежала бордовая парчовая мантия, полностью скрывающая очертания тела. Спереди от ворота до пола шла синяя полоса с желто-черным геометрическим рисунком из квадратиков, треугольников, ромбов, свастик и лабиринтов. У ведуна появилось ощущение, что эти знаки никакого магического значения не имеют. Чисто декоративный элемент. А вот белый прозрачный камень, похожий на горный хрусталь, венчающий тиару, наверняка нес некую важную функцию. В этом мире люди мало ценят бесцветные побрякушки и за осколок зеленого бутылочного стекла заплатят больше, нежели за самый крупный алмаз чистой воды. Так что хозяин дворца, имей он выбор, наверняка предпочел бы украсить свой головной убор сапфиром, рубином или изумрудом.

Понимая, что видят перед собой здешнего правителя, путники торопливо встали, поклонились. Мужчина поднялся по ступеням, опустился на трон, жестом разрешил людям сесть и приятным чистым баритоном произнес:

— Надеюсь, вы не в обиде, что я не сел с вами за один стол, чужеземцы? Многие из вас еще не способны жевать, не испытывая боли, и для вас приготовлены специальные блюда. Мне же приятнее более простая и грубая пища.

— Мы искренне благодарим тебя за проявленную заботу, властелин, — за всех ответил ему Любовод. — Мы навсегда запомним твою доброту и станем сказывать о ней во всех землях, которые нам доведется посетить.

— Мое имя — Аркаим, — чуть склонил голову правитель. — Ар — значит «первый», Каим — земли, в которых мне назначено быть первым из людей. К сожалению, брат мой, коварный Раджаф, хитростью и подлостью захватил власть в моей стране, поработил честных тружеников, отняв у них волю с помощью колдовства и своих бандитов. Он грабит жителей страны и убивает заезжих чужеземцев, в чем вы уже могли убедиться. У него нет чести и совести, он позорит наш род и нашу страну… И все же, досточтимые, по воле богов и законам Кайма именно я продолжаю считаться здешним царем, и поэтому именно я должен извиниться перед вами за причиненный вам ущерб и муки, покаяться в невозможности остановить бесчинства и беззаконие… Надеюсь, сейчас вы чувствуете себя лучше, а одежды ваши удобны. К сожалению, платья, в которые вы были облачены, бандиты Раджафа привели в полную негодность.

— Мы благодарим тебя за щедрость, мудрый Аркаим, — припомнил ведун обращение к правителю, что звучало из уст черных воинов. — Выданные нам одеяния приятны, красивы и удобны. Но не знаешь ли ты, какова судьба нашего оружия и снаряжения, что тоже досталось грабителям?

— Да, уважаемый, — кивнул правитель. — Об этом я не подумал. Вы были почти раздеты, когда вас сюда доставили, и никто не вспомнил, что в руки негодяев вы наверняка попали с оружием и некими личными вещами. Я укажу Черному Сарычу, чтобы он показал вам снаряжение, взятое у захваченной банды. Вы сможете найти и забрать то, что принадлежит вам.

— Смогу ли я забрать свой товар, о мудрый Аркаим? — вкрадчиво поинтересовался купец. — Ведь слуги Раджафа взяли не только то, что было на нас, но и то, что лежало в трюмах корабля…

— Каким же товаром ты торговал, чужеземец?

— Чем-то расторговался, чем-то нет, что-то купил и вез в свои края, там людям продавать… — издалека начал Любовод. — Посему было у меня в трюмах оружия в тюки упаковано немало, сундук со струментом путевым и… И два сундука с зеркалами из посеребренной меди…

— Значит, это принадлежало тебе, — не дрогнул ни один мускул на лице правителя. — Хорошо. Ты получишь зеркала и струмент. Оружие же я оставлю себе. В наших отношениях с братом грядут большие перемены. Последние годы его поведение, угнетение им простых каимцев переходит все возможные пределы. Боги не простят мне терпения и бездействия перед лицом того ужаса, в который погружается доверенная мне страна. Как ни чурался я такого решения, но придется применять силу. Опять же, чужеземцы, спасая вас, смолевники истребили больше ста слуг преступного правителя. Мыслю я, Раджаф не оставит этого так просто и попытается отомстить. Чувствую сердцем, что вот-вот разразится война… Прости, купец. Я понимаю, тебе наши хлопоты совсем не интересны. Я лишь хотел сказать, что оружие мне потребно. Но, разумеется, я заплачу тебе за него полную цену.

— Прости, мудрый Аркаим, — с достоинством ответил Любовод, — я вижу, ты намерен начать борьбу за праведное дело. Грехом будет честному человеку убегать, лишь только получив плату за товар. Быть может, ты не откажешь и нам в праве выступить в поход вместе с твоей армией и помочь всем, что будет в наших силах?

Олег поперхнулся воздухом и с огромным изумлением повернул голову к своему товарищу.

— Это благородное решение, чужеземцы, — после мига раздумий ответил правитель. — Я ничего не могу противопоставить столь решительному порыву. Рисковать собой ради свободы и благополучия жителей другой страны! Могу сказать, теперь я троекратно рад тому, что вас удалось спасти из лап Раджафа. Вы сами видите, у меня не так много людей, а потому каждый лишний меч будет на счету. Но, могу сказать, вы будете биться воистину за правое дело. Раджаф обращается с простым людом, как с безмолвными баранами. Он запретил всем, кроме своих бандитов, иметь оружие, дабы люди не могли противиться его силе. Он поместил в города говорящие шары и сам решает за людей, что и когда им надлежит делать, ако пастух распоряжаясь безмолвным стадом. Он создал медного стража, который бродит по стране и, не зная ни жалости, ни сострадания, карает смертию несчастных за любой проступок. Он погрузил страну в беспросветный ужас, а несчастных смертных — в скотское состояние. Мы должны остановить злобного тирана и навсегда исторгнуть его из здешних земель. И пусть он мой кровный брат — но совесть, воля богов и заветы наших предков заставят меня переступить через любовь и покарать преступника! Ему не помогут ни его бандиты, ни высокие стены, ни его медный страж. Он, конечно, ужасен, этот медный страж, но мы все равно не отступим. Медный страж непобедим и бессмертен, но стремление людей к свободе не остановить слепой жестокостью. Едва мы ударим по тирану, нас встретят с радостью, и все каимцы вольются в наши ряды, чтобы добить своего истязателя. Медный страж будет низвергнут вместе со своим создателем.

— Что нам этот медный страж, мудрый Аркаим? — пожал плечами Будута. — Раз плюнуть, два прихлопнуть — и нет боле истукана. Истребили мы его уже, нету стража.

— Ты смог одолеть стража Раджафа? — с изумлением воззрился на него правитель. — Как тебе это удалось?

— Куда было деваться? — опять дернул плечами холоп. — Привязался, как репей. Вот и пришлось…

— Ты убил его, чужеземец? — продолжал выспрашивать правитель. — Как ты смог это сделать? Он же бессмертен!

— Ну, — припертый к стене холоп растерянно глянул на Олега, — управились как-то… Ну, нет его больше… Да, боярин?

— Значит, медного стража победил ты, чужестранец? — перевел взгляд на ведуна здешний властелин. — Как твое имя, мудрый и храбрый воин?

— Мать Олегом назвала, мудрый Аркаим, — ответил Середин, — а люди больше ведуном кличут. Я привык.

— Ведун Олег… — словно попробовал имя на вкус наследный правитель Кайма. — Как же смог ты победить бессмертного и неуязвимого стража?

— Увы, я не победил медное чудовище, мудрый Аркаим, — покачал головой Олег. — И даже не убил его… Просто избавился. Больно назойлив оказался. И страшен.

— Похоже, тебя опасно пугать, мой скромный друг, — улыбнулся хозяин дворца, — если ты стараешься избавляться от тех, кто страшен, как бы они ни были сильны, и не считаешь это за доблесть.

Олег поклонился, выражая благодарность, но промолчал. Он не собирался никому и никогда открывать тайну своей победы над бессмертным монстром. Уж очень она была хрупка. Достаточно выдернуть гвозди из следов — и страж опять обретет свободу. Нетрудно догадаться, на кого он начнет охотиться в первую очередь.

Мудрый Аркаим вскинул палец лежащей на подлокотнике кисти — и по дворцу прокатился удар гонга.

— Черному Сарычу будет передано о моем приказе, чужеземцы, — сообщил правитель. — Он проводит вас в хранилище, дабы вы могли найти свое оружие или выбрать ему замену. Теперь я оставлю вас. Надеюсь, мое угощение придется вам по вкусу…

Заглушая последние слова, с насестов сорвались орлы и с тяжелым шелестом вылетели в окна. Аркаим поднялся, еще раз кивнул гостям и удалился в ту же дверь, в какую вошел. Лишь серое перо, кружась, медленно опустилось на пол, свидетельствуя о закончившейся аудиенции.

— Друже, скажи, что это мне послышалось! — повернулся к купцу Олег. — Какая война? Какое войско? Ты куда собираешься ввязаться?

— Разве ты не слышал, колдун? — удивился купец. — Здесь же будет война!

— Какая разница? Разве это наша война? Тебе обещали вернуть зеркала, тебе обещали заплатить за оружие. Ну, так давай забирать деньги и товар и сматываться, пока никто не передумал!

— Какие деньги, сотоварищ? — наклонился к ведуну Любовод. — Этот бисер, что тут вместо серебра ходит? Какой от него на Руси, али в других местах, прок? Да кабы и серебро — оно само навар не приносит. Его в товар превратить надо, что потом продать с прибытком получится. Нет, не дело это, так уплывать. И, кстати, не на чем. У хозяина здешнего на реке я даже пристани единой не видел. Стало быть, и лодки у него какой завалящей не купить. На чем уплывать?

— Придумать завсегда можно, — вздохнул Середин.

— Не надо думать, — подступив вплотную, перешел на шепот купец. — Сказал же мудрый Аркаим: война будет. А война — это… — Любовод мечтательно закатил глаза. — Особливо здесь, где такого уж непонятно сколько поколений не случалось. Мы тут одни с обозом и деньгами будем. Местные торговцы без опыта не сразу сообразят, что к чему, и как дело вести.

— И что такое, по-твоему, война? — вкрадчиво поинтересовался Олег.

— Это серебро, золото. Много, — выдохнул купец. — Коли ратник добычу какую взял, таскать ее с собой несподручно. На месте он ее за десятую, за двадцатую часть от истинной стоимости отдаст. Беглецу с добром, за всю жизнь накопленным, убегать тяжело, всего не утащить. Он это все за пару монет отдаст, дабы хоть что-то получить. А бесхозного добра сколько везде валяется?

— Ты хоть понимаешь, друже, — как-то сипло получилось у Олега, — что там кровь льется, что там животы люди кладут?!

— Никак, пристыдить меня хочешь, колдун? — засмеялся Любовод. — Нешто без моего участия ратники резать друг друга не станут? Станут, еще как станут. Ну, и какой прок, коли все добро вокруг них без смысла пропадет? А так хоть кому прибыток. Ратным — серебро, ограбленным — пара монет в утешение. Ну, и мне в уплату за риск прибыток.

— Ты же, вроде, обещал правителю в войско его вступить, а не торговлей заниматься?

— Я обещал помочь, чем смогу, — поправил его купец. — А помощь моя во первую руку в том, чтобы рядом в нужный момент оказаться и воину усталому плату за его добычу ратную предложить. Опять же, коли земли каимские разоряться начнут, то наверняка пара суденышек каких нам тоже недорого достанется.

— На крови серебро зарабатываешь, Любовод.

— Ты не бойся, друже, оно от такого прибытка ни липким, ни соленым не становится, — посерьезнел купец. — И неча меня укорять. Мы с тобой сотоварищи, а посему доход весь не токмо в мою мошну пойдет, но и в твой кошель. Али отказаться от своей доли удумал, друже? А коли совестлив ты безмерно, так саблю можешь потупить за правое дело. Поможешь Аркаиму, правителю законному, на стол сесть, народ забитый от тирана избавишь, детям слезы осушишь, мужам честь вернешь, дело доброе совершишь. А там, глядишь, за честную службу от хозяина здешнего еще чего перепадет. Он, вижу, иноземцев уважает.

Договорить друзьям не дал черный воин. Вошедший в зал дворца Сарыч даже без доспехов всю одежду, от рубахи до штанов и плаща, носил только черную.

— Здоровия вам, чужеземцы, — коротко поклонился он. — Коли вам позволяют силы, можете сходить со мной в амбар и отобрать среди взятых у бандитов вещей те, что вам до грабежа принадлежали.

— Можем, — тут же встрепенулся купец. — Конечно, можем. Чего зазря в постели бока-то отлеживать?

— Следуйте за мной, — кратко распорядился смолевник и крутанулся вокруг своей оси.

Олег почему-то думал, что склад с добычей находится где-то внизу, в поселке. Но нет. Он помещался все в том же странном строении, прилепившемся к горе в самом начале расселины. Правда, находился он внизу, прямо на скальной породе — никто и не потрудился выравнивать каменный пол, — и освещался единственным окном с собранной из мелких кусочков слюдой.

Свой поясной набор Середин нашел практически сразу: непривычный для нынешнего времени изогнутый клинок, вероятно, показался воинам странным, и его положили отдельно. Серебряная с самоцветами ложка — в чехле, ножи оба — на месте, в сумку никто, видать, и не заглядывал. А вот с тяжелым серебряным кистенем, похоже, он распрощался где-то на реке.

Черный Сарыч с интересом проследил, как гость застегивает ремень, не удержался:

— Зачем тебе кривой меч, чужеземец? Из-за угла колоть?

— За щит бить удобнее… — Вдаваться в объяснения, отчего сабля лучше меча, Середин не стал. Слишком долго рассказывать. — Скажи лучше, друже, отчего вас смолевниками кличут? Оттого, что черные, как смоль?

— Нет, не оттого. — Воин мимо Олега глянул на невольницу, что выбрала себе ремень с длинным мясницким ножом и маленьким разделочным ножиком. Снаряжение явно не подходило ей по размерам, чтобы застегнуть — новые дырки колоть требовалось. Тем не менее возражать против присвоения добра Сарыч не стал. — Смолевники… Смолевниками у нас жуков издавна зовут. От них к нам кличка прилипла. За то, что броню на себе таскаем постоянно, ако жуки панцирь. А черную смоль у нас дегтем называют. Обычная смоль желтая, как глаз мудрого Аркаима.

— Вот и мой нашелся! — обрадовался Любовод, потянул клинок. Раздался грохот, куча оружия посыпалась. — О, Ксандр, и твой меч показался. Оголовье приметное, с крестом.

— А я этот возьму, — сделал свой выбор Будута. — Можно?

— Сундуки с товаром, что у бандитов нашли, выше этажом хранятся, — сообщил воин. — Там запоры имеются. Желаете к себе отнесть, или у нас пока оставите?

— Какая разница? — не понял купец. — Что в амбаре, что в комнате — все едино у вас будет. А под замком удобнее.

— Как скажете, чужеземцы, — согласился Сарыч. — А ныне отдыхать можете. Вижу, нездоровы вы еще.

Следующие два дня гостей никто не беспокоил. Угощения и питье доставляли к ним в комнаты, «ночные вазы» выносили по три раза в день. Лежи да наслаждайся покоем! От местных снадобий синяки и кровоподтеки проходили с удивительной скоростью, на глазах желтея и рассасываясь. Губа у Урсулы зажила совершенно, синяк под глазом исчез, а тот, что на виске — стал уже совсем незаметен. Судя по отражению на клинке — Олег тоже выглядел достаточно прилично. Сидеть в четырех стенах изрядно надоело, а потому на третий день после встречи со здешним правителем ведун позвал свою невольницу подышать свежим воздухом.

Знакомым путем они вышли во двор, и тут Олег остановился. Идти за пруд, к яшмовому дворцу, значило вторгаться в личные покои властителя. Конечно, не зная здешних нравов, он мог и ошибаться — но лучше было не рисковать. Прогулка по утоптанному каменному двору могла выглядеть только как вышагивание по кругу вдоль серых стен а-ля «арестанты на прогулке». И тогда ведун, взяв рабыню за руку и указав на въездную арку, предложил:

— Глянем, чего там?

Выходу гостей из дворца никто не препятствовал. Они миновали темный тоннель, ступили на карниз — и тут же испуганно прижались спиной к стене. В лицо ударил порыв ветра, грозя столкнуть с узкой тропы, а от открывшейся под ногами пропастью тут же закружилась голова.

— Ты уже глянул, господин? — жалобно спросила девушка.

— Ну, — сделав пару глубоких вдохов, взял себя в руки ведун, — кое на что посмотрел. Красиво. Нужно привыкать к высоте, Урсула. Застряли мы здесь, похоже, надолго. Нельзя же все время во дворце, как на привязи, болтаться.

— Прости, господин, но мне страшно.

— Мне тоже, если тебе от этого станет легче… — Середин чуть наклонился вперед и тут же отпрянул обратно. В отличие от окна в комнате, здесь не имелось никакой опоры, способной остановить потерявшего равновесие человека, но нужно привыкать. Потихоньку. Давай чуть-чуть здесь попутешествуем. Что вниз по тропе, мы знаем, оттуда пришли. Проверим, куда она ведет дальше вверх.

Он снова ухватил Урсулу за руку и потянул за собой.

Первые шагов сто путники проделали, прижимаясь спиной к скале. Но ничего страшного не происходило — вскоре они осмелели и оторвались от камня, двигаясь уже обычным шагом, хотя и возле стены.

Тропинка, миновав дворец мудрого Аркаима, продолжала огибать гору, пока где-то через полверсты не уткнулась в расселину — в этом месте к горе правителя, срастаясь в единое целое, примыкала еще одна, и тропа шла как раз между ними. Склоны справа и слева были пологими — у Олега появилось мальчишеское желание взбежать на какую-нибудь из двух вершин и нацарапать на камнях что-то вроде: «Здесь был я!», но портить первозданную природу рука не поднялась.

Расселина чуть изогнулась, и впереди обнаружилась еще вершина, на этот раз снежная. Но, чтобы дойти до нее, требовалось пересечь обширное, усыпанное камнями плоскогорье версты полторы длиной — ширины из ущелья Олег определить не мог.

— Где мы, господин? — сипло спросила девушка, выглянув из-за плеча Середина. — Это и есть поля мертвых, да?

На плоскогорье, насколько хватало глаз, сидели мертвецы. Тысячи мертвецов. Некоторые еще совсем как живые, некоторые — в истлевшей одежде, давно утратившие плоть и сверкающие белыми костяками. Все они сидели, обняв руками колени, опершись спиной на камень и глядя перед собой на восток.

— Ква! — От созерцания ведуна отвлек пепельный орел с сумкой на груди, что начал описывать круги у него над головой. — Надеюсь, мы ничего не нарушили? — пробормотал себе под нос Середин.

— Не беспокойся, ведун Олег, ничего, — появился невесть откуда законный правитель Каима. — У нас нет запрета на посещение кладбищ. Даже для чужаков.

— Значит, это кладбище?

— Да, чужеземец. Я знаю, наши обычаи непривычны многим, но у нас нет земли, чтобы закапывать умерших, и не хватает дров, дабы предавать их огню. Сказывают, очень давно, когда каимцы еще только обживались в этих местах, они приносили тела мертвых в жертву: доставляли сюда и отдавали птицам. Сказывают, тут жили жрецы, что разделывали мертвых, дабы птицам было удобнее кушать. А когда тела очищались, оставшиеся кости растирали в порошок и развеивали вот с этой вершины. Но время шло, и обычай людей с нижних земель хоронить мертвых добрался и сюда. Хоронить упокоившихся мы не можем все равно, но теперь хотя бы не уничтожаем тела. Надеюсь, эта мудрость предков поможет мне победить подлого Раджафа. Кумай, иди сюда…

В ответ на приглашение птицы одна за другой спланировали к правителю, расселись на могильных камнях — тех, к которым прислонялись спинами мертвецы.

— Кумай — это кличка орла? — поинтересовался Олег.

— Это имя их всех, — ответил мудрый Аркаим. — И этих, и тех, что отдыхают сейчас в птичнике, и тех, что отпущены на вольную охоту. — Предупреждая следующий вопрос, правитель добавил: — Их у меня больше пяти десятков.

— Красавцы, — похвалил крылатых хищников ведун.

— И умны, как люди, — добавил от себя правитель.

Он обошел всех орлов, негромко что-то каждому говоря, открывая сумку и пересыпая в нее некий порошок из сосудов, похожих на тыквы, только каменных. Закончив обход, мудрый Аркаим взмахнул рукой: — Карьяки!

Орлы спрыгнули с камней и, шумно взмахивая огромными крыльями, начали набирать высоту. В небе они сошлись над центром плоскогорья, покружились, почти соприкасаясь крыльями, одновременно дернули клювами деревянные застежки и полетели в разные стороны. Одна из птиц — к вершине напротив, две другие, как понял Середин, — к пикам справа и слева от него. В воздухе, развеиваясь, заискрился порошок. Ведун потер запястье, тоскуя по исчезнувшему крестику. Он даже не знал, когда утратил столь важный амулет. То ли когда бандиты Раджафа их грабили, то ли здесь, когда их раздевали перед омыванием. Тогда он находился в слишком жалком состоянии, чтобы замечать подобные мелочи, а теперь искать было уже поздно.

— Что это за зелье, мудрый Аркаим? Уж не собираешься ли ты посадить зубы дракона для создания армии?

— У меня нет зубов дракона, ведун, но ты почти угадал. Это зелье поможет мне создать самое могучее войско за всю историю Кайма.

— Что же это за порошок, мудрый Аркаим?

— А как тебе удалось одолеть медного стража, ведун Олег? — Каменные сосуды бесследно исчезли в складках бесформенной мантии. Правитель улыбнулся: — Вот видишь, чужеземец, мы оба не торопимся раскрывать свои тайны. Скажу лишь, что без помощи порошка воины получаются очень тупыми, малопослушными и довольно слабыми. Порошок насыщает их плоть силой, вызывая энергию духов и не принятых на поля вечного блаженства душ. Аттара храш коми, тхара, тзара, Тхор! — вскинул руку властитель здешних земель. — Ананубис, кхор, тра Киор, Кнор, Кнор-Кронос! Атахи!

Над нагорьем внезапно потемнело, несмотря на ясное небо и сияющее в зените солнце. Вздымая клубы пыли, подул ветер — со всех сторон к центру, — послышался жуткий вой.

— Вставайте! — простер вперед руку мудрый Аркаим.

И вдруг по полю мертвецов словно пробежала волна. У кого-то из них повернулась голова, у кого-то неожиданно вытянулись ноги, кто-то уронил на землю ладонь, а кто-то, наоборот, поднял руку вверх. Снова шевельнулся один, другой. Совсем свежий, еще почти не тронутый разложением труп попытался встать.

— А-а-а-а-а-а-а-а-а!!! — истошно, на одной ноте завопила Урсула, спряталась за спину ведуна и вцепилась ему в плечо с такой силой, что продавила мясо до костей.

Застонав от боли, Олег попытался оторвать от себя пальцы невольницы, но это оказалось не так-то просто. Впору было вынимать саблю и использовать ее рукоять вместо гвоздодера. Когда он смог, наконец, отгибая по одному пальцу, избавиться от кисти Урсулы, позволив ей вцепиться в ремень, умершие поднялись уже все, неуверенно покачиваясь на своих местах и переступая с ноги на ногу.

— Ты собираешься воевать со своим братом армией из восставших мертвецов, мудрый Аркаим?

— Разумеется, чужеземец, — спокойно кивнул правитель. — Что в этом плохого? Я люблю своих людей и не хочу, чтобы они гибли на войне. А покойники все равно уже мертвы, их можно не жалеть. Согласись, это будет великая победа: принести свободу целому народу, избавить его от злобного тирана, не пролив ни капли крови. Война, в которой не будут гибнуть воины, в которой враг будет поражаться бездушными существами, в которой мирные земледельцы и ремесленники останутся спокойно трудиться на своих полях и в мастерских, а всю опасную работу за них проделают те, кто не способен страдать, испытывать боль, умирать. Разве это не замечательно, ведун Олег? Разве я не прав?

— Во всяком случае, это выглядит вполне логично и гуманно, — кашлянул Середин. — Если твой брат тоже поднимет на войну мертвецов, то ваша война станет воистину невероятным зрелищем. Война мертвецов.

— Мой брат посвятил слишком много сил борьбе за власть и слишком мало — изучению древней мудрости! — В голосе правителя звучало нескрываемое торжество. — Ему придется обходиться в боях только своими бандами. Согласись, ведун, превосходство в знании — это великая сила.

— До тех пор, пока ей не доведется столкнуться с банальным, остро отточенным клинком, — спокойно возразил Олег.

— Ничего страшного, оружия у меня вдосталь. — Властитель взмахнул рукой, и мертвецы со всех концов плоскогорья начали собираться к нему. — Мои ремесленники ковали его много лет, готовясь к возможному нападению Раджафа на наши долины. Да и клинки, что привез твой друг, тоже пришлись весьма к месту. Мечей теперь хватит на всех. Ну, как тебе моя армия, чужеземец?

Мудрый Аркаим широким жестом указал на столпившиеся полукругом сотни скелетов, полугнилых останков и просто мертвецов. Девушка наконец-то перестала выть в ухо и сползла на землю без сознания. Олег наклонился, уложил спутницу на бок, стянул с ног войлочные тапочки и подложил ей под голову, чтобы не исцарапалась о камни. Потом выпрямился и кратко ответил:

— Сброд.

— Ну, это пока, чужеземец, — недовольно поморщился правитель. — Когда я вручу им мечи и дам команду: «Вперед!», — разве найдется сила, которая сможет их остановить?

— Двадцать минут, мудрый Аркаим. Я даю им двадцать минут существования после того, как их обнаружит противник. После чего твоей армии не станет.

— Почему?

— Я видел бойцов Раджафа, мудрый Аркаим. Они умелы, обучены, у них есть катафрактарии, или рыцари, или шевалье, или кованая рать — уж не знаю, какой из терминов тебе более понятен. Удар полусотни тяжелой конницы раскидает это воинство, как кегли, и никакие мечи тут ничего не заменят. А колесницы, которые я тоже видел, легко добьют тех, кто остался.

— Вот как? — степенно кивнул правитель. — Как же тогда поступить? Отдаться на милость тирана? Самому положить голову на плаху, а людей своих, выросших свободными, добровольно привести в застенок на потеху Раджафу?

— Не надо впадать в крайности, мудрый Аркаим, — задумчиво почесал кончик носа Середин. — Если эта толпа для войны не пригодна, это не значит, что из нее нельзя сделать пару крепких батальонов. И прежде всего, главное оружие пехоты — это не меч, а щит. Щит и копье. Хотя нет, главное оружие — это сомкнутый строй. Я думаю, у вас в армии пехоты никогда и не было? Ну да, само собой. Воевали вы в основном со степняками, а за ними пехтуре бегать бесполезно. Да и не настолько вы нищие, чтобы на своих двоих по дорогам войны топать. У нас на Руси тоже даже слова такого «пехота» никогда не было. Но зато был опыт общения со всякого рода эллинами и римлянами. Конница, конечно, всегда лучше, но… Не думаю, что у тебя найдется еще и конское кладбище.

Правитель опять кивнул, внимательно слушая гостя.

— Итак, — продолжил ведун. — Главное оружие пехоты — это строй. Строй копейщиков. Если кованая сотня легко стопчет тысячную толпу, то даже тысячная рыцарская лава разобьется о плотный копейный строй. Проверено, и не раз. Второе — щиты. Мертвы твои воины или нет, боятся они ран или бессмертны — все это неважно. В бою плотный строй смыкает щиты в стену. А конница — не таран, колотить ею в стену — занятие бесполезное.

— Ты так говоришь, ведун Олег, словно пешие воины в строю непобедимы. Но всего минуту назад обмолвился, что конница лучше пехоты, — вопросительно изогнул бровь правитель. — Как же так?

— Лучше, — согласился Середин. — Конечно, лучше. Удар плотного строя кованой конницы в строй пехоты прорвет его почти наверняка. Но вопрос тут будет уже не в оружии, а в численности, стойкости, умении использовать собранные силы. Если толпу вооруженных дикарей легко разогнать малыми силами умелых бойцов, то при столкновении в плотных порядках рубка будет идти уже на выносливость и численность. Кого хватит на дольше, кто меньше боится боли, у кого останутся свободные силы для маневра — например, обойти врага и зажать его в кольцо, вырубить до последнего. И вот здесь уже перевес в численности пеших ратников может оказаться решающим. Но не следует забывать еще и о легкой коннице, тоже могущей зайти с тыла, с фланга, способной на стремительный неожиданный маневр… Так что, мудрый Аркаим, просто сказать этой полумертвой толпе: «Вперед!» — мало, очень мало. Кто-то должен идти с ней и поминутно указывать, где стоять, где наступать, где обходить, а где и пятиться. Надеюсь, я не обидел тебя своим скепсисом, мудрый Аркаим?

— Ну, что ты, чужеземец, — задумчиво ответил правитель. — Я не настолько глуп, чтобы проявлять упрямство, услышав взвешенные и разумные слова. Ведь вслед за пустым упрямством всегда спешит поражение. Значит, ты считаешь, что с этой ратью мое поражение неизбежно? А успех возможен только после правильной подготовки воинов при наличии хорошего воеводы?

— Да, мудрый Аркаим, — склонил голову Середин.

— Я согласен, чужеземец. Ну, что же, быть посему. Я прошу тебя возглавить мою армию, ведун Олег, обучить ее по своему разумению, перейти реку и освободить наследные мои земли от тирана.

— Но я совсем об этом не просил! — опешил Середин. — И в мыслях не было!

— Это неважно, что было в твоих мыслях, чужеземец. Совсем неважно. Но ты только что доказал, что весьма сведущ в воинском искусстве, знаешь, что необходимо сделать для победы, умеешь быстро разбираться в обстановке, находить решения. Кому же, как не тебе, доверить это дело?

— Но я здесь чужой! Как можно доверить армию своей страны заезжему путнику? Неужели у тебя нет иных командиров, воевод, сотников? Того же Черного Сарыча взять! Нет, мудрый Аркаим, я не могу. Это… Причем тут я?

— Отвечу по порядку, — кивнул властитель, глядя через плечо гостя на лежащую без сознания девушку. — Раны на ваших телах, чужеземцы, ясно показывают, что вы тут уже не совсем чужие и разбираетесь, кто здесь прав, кто виноват. Кто несет людям покой и процветание, а кто — боль, страх, неволю. Чего же более? Я вижу, чувствую: вы честные люди. А значит, станете честно сражаться с тираном за свободу, за благополучие простых людей. Что касается командиров, то их у меня действительно нет. Мои воинские силы не столь велики, чтобы содержать множество воевод. Хватает и пары сотников. Ты же человек в этом деле опытный и умелый. По советам видно, да и по тому, что одолеть непобедимого стража смог. В одиночку, считай, половину сил у деспота отобрал. Черный Сарыч — воин отважный. Да токмо конник он, сотник смолевников. Ты мне сам ныне сказывал, чем ратное дело конное от пешего отличается. Иное мастерство тут надобно, опыт иной. Посему Сарычу с храбрыми товарищами своими лучше будет здесь, у селения нашего, остаться. Дорогу ворогу в случае опасности нежданной заслонить. И, потом, сотоварищ твой, что о торговле печется, клялся в помощи вашей. Делу благородному, сказывал, помогать станете, как можете. Вот она, помощь, и потребовалась. Мне нужен воевода, который поведет армию на врага и вырвет у бандитов кровожадных свободу для народа нашего… Но самое главное даже не в этом, чужеземец. Ты не испугался восставших из вечного сна мертвецов.

— А чего их бояться? — пожал плечами Середин. — Что я — с мертвецами не бился, что ли? Поопаснее вороги встречаются. И живые, и нежить.

— Вот о том речь и веду… — Правитель указал на невольницу, все еще лежащую в беспамятстве. — Не всякий смертный спокойно вид мертвеца ходящего вынесет. Далеко не всякий бок о бок с ними в поход пойдет и командовать посмеет. Ты — можешь. Найду ли я другого?

Олег хмыкнул: ему в голову опять вдруг пришел расхожий штамп из боевиков далекого двадцатого века. Умный герой приходит к дикарям, становится главой сопротивления всяким разным злым диктаторам и во главе повстанцев громит врага, провозглашая всеобщую свободу и равенство. Неужели в жизни возможно то же самое?

— Почему бы тебе самому не возглавить свою армию, мудрый Аркаим? — вдруг спросил он.

— Меня прозвали мудрым не за глупость, чужеземец, — покачал головой властитель. — Умение правителя заключается не в том, чтобы все делать самому, а в том, чтобы выбирать людей, которые сделают нужные дела лучше его самого. От тебя будет намного больше пользы во главе рати, нежели от меня. Зачем же мне высовываться и мешать? Будет лучше, если я стану помогать, не вмешиваясь в твои решения.

Середин тяжело вздохнул, размышляя над полученным предложением. С одной стороны — заманчиво. Ратная слава, победы, власть. С другой — а нужно ему это?

— Я понимаю твои сомнения, чужеземец, — сложил ладони на груди правитель. — Не всякому по нраву рисковать жизнью за чужой народ, чужие интересы. Скажу лишь, что награда за старания будет таковой, чтобы искупить все муки, труд и риск. Захочешь — получишь землю в моих владениях на вечные времена. Захочешь — возьмешь деньги, товары, злато, сколько сможешь унести. Захочешь — иной награды истребуешь. А сверх того я дам тебе награду, которую способен оценить только тот, кто способен ценить мудрость. Я подарю тебе знание.

— Какое? — вскинулся ведун.

— Вот это, — указал здешний властитель на толпу покачивающихся в ожидании приказа мертвецов. — Я научу тебя поднимать мертвых и повелевать ими.

— Вот как? В честь чего такая щедрость, мудрый Аркаим?

— Это не щедрость, а корысть, чужеземец. Если ты поведешь мои войска, то благодаря этому знанию сможешь оживлять обитателей кладбищ, что лежат возле городов, сможешь поднимать павших воинов врага и вливать их в свои ряды. Как понимаешь, мне самому важно открыть эту тайну. Но только тому, кто станет моим воеводой. Хотя я понимаю, все это не так важно по сравнению с главным. Прислушайся к себе, ведун Олег, прислушайся к своему сердцу, к своей совести. Неужели тебе не хочется сделать так, чтобы на этой земле стало хоть немножечко меньше зла? Меньше детских слез, меньше страданий, меньше крови? Ответь мне, чужеземец! Неужели ты не готов потратить на это всего лишь несколько недель своей жизни?

— Только не говори, мудрый Аркаим, что свержение тиранов — это лучший способ борьбы со скукой! — не выдержал Середин. — Со своей совестью я как-нибудь договорюсь сам!

— Извини, чужеземец, — опустил глаза правитель. — Я понимаю, боль моего народа не так важна для тебя, как возвращение в родные места. Я помогу вам выбраться отсюда при первой возможности.

— Хорошо, мудрый Аркаим. Но если я соглашусь принять командование на себя, мне понадобятся щиты. Много. Каждому воину. Копья, длиной от пяти до десяти шагов. Карта Каима, дороги, цели наступления и опорные крепости Раджафа. Еще лошади — мне и тем людям, что отправятся со мной. Разумеется, ладная броня каждому. Место для тренировок. Воинов — хоть мертвых, хоть живых — нужно натаскивать на правильные действия в бою до полного автоматизма. Ах да, на карте должны также быть нанесены стратегические объекты для пополнения войск. То есть кладбища.

Итшахр

Мертвые воины были хороши всем: не спали, ни ели, не уставали. По выносливости превосходили любые механические устройства, не то что лошадей или мулов. Но тупы — тупы были безмерно.

— Смотри сюда, мудрый Аркаим… — Олег, угробивший уже целую неделю на дрессировку армии, принялся расставлять одетых в дерюжные накидки воинов. Одетых не для красоты или тепла, а просто для приличия, чтобы не сильно людей пугать там, где придется проходить по дорогам. — Итак, выставляем первый ряд. Щиты сомкнуты, плечом воин подпирает левый край своего щита, правый край лежит поверх плеча соседа справа. Точно так же каждый удерживает край левого соседа. Получаем прочную единую стену, проломить которую можно разве что тараном. Первый ряд с мечами, второй, третий и четвертый — с копьями, которые высовываются вперед. Те, что сзади, колют напирающего врага и подпирают первый ряд. Первый держит стену. Если где-то под напором стена начинает расходиться, в щель наносится удар мечом. Тот, кто слишком сильно давит, получает рану — напор ослабевает, стена выравнивается. Вот и все. Воевать можно вечно и практически безопасно. Понятно?

Правитель кивнул, и Середин продолжил свою лекцию:

— Значит, таков принцип обороны. Теперь наступление. По сигналу вся линия начинает двигаться вперед, выдавливая противника. Задние ряды напирают на передние, увеличивая усилие. Копейщики через плечи и щиты переднего ряда колют пиками всех, до кого могут дотянуться. Через шаг щиты раздвигаются, мечи наносят секущий удар снизу вверх, и стена тут же смыкается снова. Мясорубка работает до последнего вражеского солдата, свои воины практически не теряются.

— Великолепно! — восхитился властитель. — А как они смогут выстоять против конницы?

— Смотря какой. Против легкой — запросто. Конница налетает, врезается в щиты, слегка отпихивает первый строй, кого-то колет пиками. Но в пешем строю на каждый щит три копья выглядывают, а у всадника только одно. Поэтому нанизан он будет всенепременно, шансов никаких. Сам, конечно, тоже может кого из строя достать. Но не обязательно. И не передних. У колесницы дышло опасно высовывается, натуральный таран — но зато конские морды беззащитны, по ним копьями удар и наносится. Инерционность у колесниц, конечно, большая. Но — первый ряд приседает, наклоняет щиты на себя, под ними же и прячется. Колесницы вылетают наверх, падают на задние ряды, на щиты и выставленные копья, после чего истыканные трупики возничих вместе с прочими отходами оттаскиваются назад и выбрасываются. С конницей это фокус не пройдет. Всадник, в отличие от возничего, способен колоть вниз, под себя.

— Неплохо… — Мудрый Аркаим с неожиданной человечностью прицокнул языком. — А каково этому строю биться со смолевниками?

— Если атакующая лава рыхлая, то так же легко, как и против легкой конницы. Стена-то монолитная, все щиты друг друга держат. Удары одиночных коней ее не пробьют, копий на каждого всадника придется по десятку, а то и больше. Исколют, да и все дела. Хуже, когда атакующий строй плотный. А кованая рать как раз сплоченно всегда и атакует. Четырехкратное преимущество по копьям все равно остается, но одетых в броню коней и всадников проткнуть уже не так просто. Удар же их копий пробивает даже щиты. К тому же, инерция большая, масса плотная. В общем, они строй пробивают неизбежно. Всегда. Вопрос — насколько глубоко. Если не до конца — тот ряд, что остался перед ними, продолжает выполнять роль стены, выдавливая врага обратно. Те, что по сторонам, вырезают прорвавшихся, смыкаются, восстанавливают строй. Или прорвавшиеся вырезают пехоту, расширяют прорыв, ломают строй, и вся армия гибнет. Это уже вопрос доблести и готовности биться до конца.

— Интересно… Ты хорошо рассказываешь, чужеземец. А что еще может вызвать поражение?

— Прорыв конницы во фланг или в тыл, — принялся загибать пальцы Олег. — Но на такой случай воевода обычно оставляет себе резерв. Тяжелая конница в охваты не бегает, кони под тяжестью брони устают быстро, а легкая — нестойкая, ее отогнать несложно. Второе — лучники. Они могут изрядно крови попортить. Правда, не нам. Нашим гаврикам укусы стрел, да и копейные уколы, пожалуй, совсем безразличны будут. Третье — нарушение строя. Если местность плохая — с ямами, канавами, буераками, — то строй ровный держать почти невозможно. А рассыпавшийся строй — это уже толпа. Дичь, легкая добыча. Особенно для конницы.

— Что же, ведун Олег, вижу, я в тебе не ошибся…

— Постой, мудрый Аркаим, — вскинул палец Середин. — Это была хорошая часть в моем отчете. А теперь перейдем к неприятной. Разойтись!

Поскольку туповатые зомби на команду никак не отреагировали, он, пройдя вдоль строя, сильными толчками сместил со своих позиций два десятка воинов первого ряда. Потом скомандовал:

— Сомкнуть ряды!

Мертвецы вернулись на свои места. Но как! Щиты стояли сикось-накось, местами между ними темнели щели. О том, чтобы они лежали друг на друге черепицей, не было и речи. Олег устало начал командовать:

— Левый край подпираем плечом. Правый кладем поверх щита соседа. Приготовились, начинаем наступление. Шаг, два. Разомкнуть щиты, ударить мечом. Шаг, два. Разомкнуть, ударить. Стоять!

— Извини, чужеземец, но это действительно принесет пользу? — засомневался правитель. — Вот этот способ наступления? Как-то он… слишком прост…

— Рожон тоже прост. Земля и заточенная деревяшка. А конницу останавливает получше каменной стены, — угрюмо ответил ведун. — В давке на поле боя этот способ резни дает отличные результаты. А при наступлении правильного строя давка возникает всегда. К тому же, как ни тупы мертвецы, но смысл команды убивать вполне понимают. Метиться будут в живое. Разомкнуть ряды! Развернуться! Сомкнуть строй!

Длинная фаланга в шесть рядов четко развернулась и встала длинной линией. Но о том, чтобы щиты представляли из себя стену, речи опять не шло.

— Вправо на четверть поворота! Сомкнуть щиты! Наступление! Шаг, два! Шаг!

В этот раз мертвецы, повернувшиеся в направлении дальней вершины, не смогли составить никакого строя, а когда начали двигаться по нагорью, и вовсе смешались в толпу.

— Вот так, мудрый Аркаим. Вот и все, чего я смог добиться. Больше не могу. Устал. Все время как лбом о стену! Зомби послушны и исполнительны, но тупы безмерно.

— Первое построение выглядело лучше, — признал правитель. — И наступление тоже.

— Какая разница? Кто мне даст возможность на поле боя выстраивать и ровнять ряды? Так раджафовские банды и станут ждать, пока мы супротив них силу подготовим! Да и следить во время битвы за многим другим придется А ну, перестроение понадобится делать? А ну, на марше конница в атаку ринется? Пока я таким макаром полки выстраиваю, нас десять раз в труху истоптать успеют! Это бесполезно, мудрый Аркаим, бесполезно. Эти твари понимают только две команды: убивать и не убивать. Все прочее оказывается выше их разума! С баранами и то проще было бы!

— Ты разочаровываешь меня, чужеземец, — втянул носом воздух законный правитель Кайма. — Очень разочаровываешь. Но от моего гнева войска не станут ни сильнее, ни умелее. Посему я не стану говорить о карах. Я скажу о победах. Подумай, ведун Олег, подумай очень хорошо, прежде чем ответить на мой вопрос. Сейчас ты мне объяснил, отчего не можешь подготовить мою рать к наступлению. А теперь ответь: что нужно для того, чтобы она стала способной к битвам?

— Что нужно для этого? — Олег покачал головой. — И думать ни к чему. Требуется, чтобы воины понимали короткие команды и тут же выполняли их в полном объеме, без дальнейших понуканий и пояснений. Ну, типа как при команде «вспышка слева» воин обязан тут же прыгнуть в ближайшее укрытие или ямку, или повернуться ногами влево и лечь, накрыв голову руками.

— Вспышка? — удивился правитель. — Что это?

— Неважно, — отмахнулся Середин. — Это я так, для примера. А для зомби… Скажем, так… Я отдаю приказ: влево на четверть поворота! Услышав ее, каждый из мертвецов должен сделать четверть оборота, выровняться с теми, кто стоит справа и слева, поставить щит так, чтобы он стал частью общей черепицы получившейся шеренги, опустить копье и приготовиться отражать нападение. Но чтобы все это от начала и до конца выполнялось по одной команде! Самое большое — два-три слова! И больше никаких пояснений, либо нас успеют смять и втоптать в землю.

— Требование понятно… — кивнул Аркаим. — Сколько команд обязаны понимать воины?

— Ну-у-у… Поворот на четверть, поворот, поворот на три четверти… — начал загибать пальцы ведун. — Это получается восемь команд. Потом приказы сомкнуть строй, разомкнуть — десять. Отражение атаки конницы, отражение колесниц, отражение пехоты — тринадцать. Наступление — четырнадцать. Что еще? Вроде, все… Приказы типа: «Вперед, и убивайте всех, кого увидите», — они и так понимают, много ума не нужно. Команду «Стой!» они тоже всегда выполняют отлично. Да, четырнадцать основных команд. Пожалуй, этого хватит. Хотя… Еще одна. Мне нужно иметь возможность их различать.

— Это как? — не понял хозяин горного дворца.

— Элементарно, — устало вздохнул Середин. — В нормальной армии можно давать команды типа: «Первая рота налево, вторая направо, третья прямо». И триста человек без путаницы и споров расходятся в разные стороны. Мне же приходится или отдавать команду всем сразу, или тыкать каждого пальцем в грудь… Достало.

— Возвращайся к себе, ведун Олег. Тебе принесут пергамент и перо. Напиши подробно, до самой мельчайшей мелочи, как и что должны делать они по каждому приказу. Закончишь — перешли со слугой ко мне. Надеюсь, мне удастся выполнить твою просьбу. И горе тебе, если даже после этого ты не сможешь вывести армию в священный поход!

— Будет армия — будет поход, — буркнул себе под нос Олег и склонился в поклоне.

Что ни день, то сильнее ему хотелось отказаться от великой чести, предложенной мудрым Аркаимом, — потому как правитель все более явно относился к нему, как к слуге, обязанному терпеть гнев и выполнять любые прихоти. Сдерживали только два момента. Во-первых, сколь ни противен ему становился хозяин горного дворца, но народу Каима все равно следовало помочь добиться свободы. А во-вторых, Любовод просто грезил предстоящим походом, рассчитывая за время войны разом и дела торговые поправить, и суденышко пригодное к долгому переходу раздобыть.

— Или правители все одинаковы? — вслух подумал он. — Как говаривал кто-то из психиатров, абсолютная власть развращает… Или так сказал один из политиков?

Тропа над пропастью после частых хождений уже не казалась ни узкой, ни опасной, ни долгой. Двигаясь посередине, Олег всего за четверть часа добежал под уклон до дворца, вошел в темные ворота, привычным маршрутом поднялся в комнату и с размаху упал на перину. Урсула еле успела с писком откатиться в сторону, а потом сразу села сверху, наклонилась, поцеловала в губы:

— Устал, мой господин? Я ждала тебя и отказывалась от еды. Они приносили запеченных в глине перепелок, сливы и пиво, но я велела убрать все и принести через час!

— И когда это было, Урсула? Надеюсь, около часа назад?

— Нет, господин, с четверть часа назад… Но я сделаю все, чтобы твое ожидание не показалось слишком долгим и тоскливым… — И она стянула через голову шелковую исподнюю рубаху.

Жизнь во дворце нежданно осуществила все чаяния рабыни. Олег перестал отказываться от близости с ней — какое это уже имело значение? И теперь все ночи, а также немало дневных часов становились для нее порою непрерывных ласк. Чем еще заниматься, если жить приходится фактически в постели? Сюда и еду приносят, и все удобства рядом, и места лишнего в комнате нет, и делать ничего не нужно. От такой сытной, спокойной и счастливой жизни невольница на глазах зарумянилась, округлилась. В ней исчезла детская угловатость, болезненная худоба, и выглядела она уже не той четырнадцатилетней пигалицей с разноцветными глазами, которую привели ведуну ратники из дружины Муромского князя, а девушкой лет восемнадцати, в самом соку. Может быть, еще и поэтому мысли о совращении малолетних потихоньку испарились из головы Середина.

Но на этот раз надеждам девушки осуществиться не удалось: в комнату, не спросясь, вошли двое слуг. Один поставил к окну пюпитр, второй установил на него чернильницу, выложил три чистых пергаментных свитка. Поклонились, вышли.

— Как они живут здесь?! — возмутилась Урсула. — Иные и вовсе немыми кажутся! Все молчком да молчком творят. Вот почто притащили?

— Это для меня, — поднялся ведун и встал к странному приспособлению для чтения и письма, принятому в этом времени.

— Как же ты там каждый день, господин… — глядя на него, тяжко вздохнула невольница. — Мертвецы, костяки, гниль… Ходят, разговаривают.

— Они не разговаривают, Урсула. Не умеют.

— Так все равно же страх какой! Рядом с ними все время. Как подумаю — мурашки по коже.

— Боюсь, пару месяцев мне с ними провести придется, — признался Олег. — И не по чуть-чуть, а и путешествовать с ними, и есть рядом, и спать в одном лагере. А может, и в строю стоять.

— Нечто иначе нельзя, господин? — заметно побледнела рабыня. — Как же ты? А не сожрут упыри то эти?

— Не упыри, — опять поправил ведун. — Это всего лишь зомби. Ничего особенного… Да не пугайся, не потащу я тебя с собой. Переждешь здесь, пока вернусь. Хватит на твою жизнь и одной войны. Отдыхай и так натерпелась.

— Надолго, господин? — жалобно уточнила она.

— Надеюсь, нет. Меньше двух недель не управлюсь, но десяти должно хватить с избытком.

— Я буду ждать, господин… — Впервые за все время их знакомства Урсула не стала требовать, чтобы ее взяли с собой. — Каждый час в окно выглядывать. Не взбунтуются мертвецы-то?

— Они не умеют, Урсула. Не бойся, все будет хорошо, и мы… И мы встретимся.

* * *

Смирившись с невозможностью дрессировки восставших мертвецов, Олег махнул на все рукой и два дня предавался растительному образу существования: ел, спал, развлекался с невольницей, смотрел в окно, снова спал. Лишь утро третьего дня принесло первые перемены.

Середин проснулся оттого, что кто-то осторожно коснулся его плеча. Причем это была не Урсула — счастливая невольница сладко посапывала с другой стороны.

— Что? — поднял голову ведун.

— Мудрый Аркаим призывает тебя к себе, господин… — сложилась пополам слабо светящаяся рубаха.

Имелось такое странное свойство у одежды местных слуг — светиться. С одной стороны, ничего особенного — люминофоры за колдовство считать как-то неприлично. С другой — когда в темном коридоре тебе навстречу движется в бледно-желтом облаке рубаха без рук и ног, невидимых в темноте, это впечатляет. Сейчас вокруг как раз царила полная мгла — слюдяное окно не пропускало в комнату даже слабого света звезд.

— Иду, — выскользнул из-под одеяла Олег, быстро оделся, опоясался саблей. Двинулся вслед за слугой.

Слабого света, исходящего от одеяния, едва хватало, чтобы различать стены и пол, но большего от него и не требовалось: не наткнуться ни на что, да поворота не пропустить.

Во дворе дворца рубаха потухла — сияние звезд и ущербной луны оказалось ярче. Возле пруда, усыпанного мелко дрожащими звездами, слуга остановился, снова сложился пополам:

— Мудрый Аркаим ждет тебя во дворце, господин.

Олег кивнул, двинулся дальше один.

Сандаловые ворота, знакомый зал, слабо освещенный мертвенным поблескиванием подсвечников. Свечи, кстати, на них тоже стояли. Наверное, их зажигали тогда, когда света требовалось много. Сейчас в пустом дворце освещение не требовалось никому.

Ведун растерянно огляделся. Тихо, сумрачно, пусто. Зачем же его приглашали? Шаги гостя полностью поглощались коврами, дыхание растворялось в огромном помещении. Тишина здесь царила абсолютная, непостижимая. Или все же не абсолютная?

Середин двинулся дальше, к трону. Остановился, прислушиваясь. Да, в главный зал дворца проникал какой-то посторонний звук. Что-то, похожее на шелест ветра, на шевеление листвы в тихий вечер, на дыхание спящего младенца. И еще — из-за трона в зал проникал слабенький, ощутимый скорее на уровне интуиции, зеленоватый свет.

Олег колебался минут пять — за такие поступки в любой стране голову снесут, глазом моргнуть не успеешь, — потом поднялся по серебряным ступеням, вдохнул сладковатый запах сандалового дерева, обогнул трон и остановился перед стеной из слоновой кости.

Нанесенная на кость эмаль еле заметно светилась — или это светились сами руны? Некие защитные заклятия, что оберегали сидящего на троне правителя от черных слов, черных глаз, черных мыслей. Или эти заклятия хранили то, что скрывалось дальше, за стеной? Тем более, что зеленоватый свет от них исходить не мог никоим образом. Тогда откуда? Откуда-то из-за стены? Сквозь стену? А разве может свет проникать сквозь стены?

— Может, — прошептал Олег. — Может. Если это не стена, а всего лишь тонкая завеса.

Он поколебался еще мгновение, а потом сделал шаг. Руны вспыхнули в глазах, рассыпались звездным дождем, и ведун прошел сквозь слоновую кость, оказавшись в полуовальном помещении, размером всего вдвое уступающем залу по ту сторону. В центре возвышалась мраморная статуя коренастого, широкоплечего, чуть раскосого бога, удерживающего в одной руке плеть, а в другой — факел. Полуобнаженный, в шароварах и туго зашнурованных сапогах, идол пристально смотрел на вошедшего разноцветными глазами — бирюзовым и изумрудным. По помещению от статуи разливался мягкий зеленый свет, не дающий никаких теней.

— Сам ли ты нашел путь к богу Итшахру?

Олег вздрогнул от неожиданного вопроса и торопливо кивнул:

— Да, я нашел этот путь сам.

— Ищешь ли ты корысти в поисках бога Итшахра? — Аркаим вышел у ведуна из-за спины и поставил к ногам истукана чашу с каким-то зельем, напоминающим болотную тину.

— Нет, не ищу.

— Чиста ли душа твоя, нашедший бога Итшахра?

— Да, чиста.

— Готов ли ты служить богу Итшахру честно, преданно, со всем рвением? Клянешься ли ты отдавать свои силы, мудрость и время во имя возвеличивания бога Итшахра отныне и до конца своих дней?

— Клянусь.

В клятве ведуна не было никакой измены, предательства, отказа от своих корней. В отличие от распятого бога, боги Руси никогда не требовали от людей исключительной преданности, отказа и проклинания всех прочих богов, кроме себя. Почитая верховного бога Сварога как своего далекого предка, молитвы Середин предпочитал возносить все-таки прекрасной ледяной Маре, но и это не мешало ему поклониться подношениями Велесу, Похвисту, Срече или Ладе, коли возникала нужда в их помощи, послужить и этим богам. Коли в его личном Олимпе появится еще и некий бог Итшахр, это никак не отразится на отношении Олега к исконным богам Сварожичей — рано как и на их отношении к нему.

— Веришь ли ты богу Итшахру, всем сердцем и животом, без сомнений и вопрошаний?

— Верю, — произнес Олег единственно возможные в такой ситуации слова.

— Воля Итшахра привела тебя к его ногам, смертный, в минуты перемен. Когда день сменяет ночь, когда свет сменяет мглу, когда силы зла уступают землю силам созидания! В знак покорности богу и доверия к нему призываю тебя, смертный, испить в минуту перемен чашу Итшахра, покинув время сумрака и перешагнув во времена разума. Признай над собой его власть и волю, склонись пред богом покорностью и животом!

Ведун поднял чашу — и тут зеленое тело истукана наполнилось светом, а содержимое чаши вскипело, словно попало в топку печи. Почему засветился камень, Олег понять еще мог — скорее всего, в изваяние ударили лучи восходящего солнца. Но почему закипело в руках зелье? Впрочем, времени на раздумья все равно не оставалось, и Середин, очень надеясь на то, что он все еще нужен Аркайму, большими глотками осушил кубок.

Зелье оказалось совсем не горячим, не сладким, не соленым. Так, безвкусное, словно суп-пюре из элитного ресторана. Олег отвел руку с кубком в сторону и перевернул емкость. На пол упала последняя капля — черная и тягучая.

— Склони голову, чужеземец, — тихо распорядился правитель. — Теперь ты слуга Итшахра. Его воля — твоя воля, его сила — твоя сила, его слово — твое слово.

— Это честь для меня, великий бог, — послушно поклонился Середин.

— Да, это великая честь — быть избранником бога. — Правитель положил холодную ладонь Олегу на плечо.

— Я думал, что ты пригласил меня на таинство, мудрый Аркаим, — сказал ведун.

— Нет, смертный. Я всего лишь разбудил тебя. Дорогу ты нашел сам и явился к ногам Итшахра в минуту перемен, дабы внести перемену в свою душу. Он выбрал тебя, он привел тебя, он благословил тебя. Идем, чужеземец. Нам нужно взглянуть на нашу армию.

Они вместе прошли сквозь стену из слоновой кости. Из распахнутых сандаловых дверей бил яркий, ослепляющий свет. Разумеется, снаружи уже настало утро. Жмурясь от ослепляющего солнца, Олег вышел наружу, оглянулся. Правитель остался внутри дворца — но из дверей одна за другой вырвались пять могучих птиц, заскользили по воздуху к обрыву и широкими кругами начали набирать высоту. Середин немного выждал, повел плечами и направился к входным воротам.

Как он и подозревал, законный правитель Кайма ждал его у выхода на нагорье, сложив руки на груди и созерцая бесцельно бродящих мертвых воинов, насквозь мокрых от ночной росы. Заслышав шаги ведуна, он, не оборачиваясь, сказал:

— Наступление прямо звучит как «киам», поворот вправо на четверть — «киа-ум». Поворот вправо — «ум-а»…

— Подожди, мудрый Аркаим, — взмолился Олег. — Я не могу запомнить все это сразу!

— А тебе и не нужно, чужеземец, — повернул голову правитель. — Это знание есть в напитке. Нужные слова ты вспомнишь, когда они тебе понадобятся. Твои слова — это слова Итшахра, а посему им подчинится все мертвое и живое. В зелье, которое ты испил, принимая власть бога, огромная сила и великая мудрость. Я же говорил, тебе очень повезло, что ты стал избранником Итшахра.

Олег промолчал. Он сильно подозревал, что с его посвящением повезло именно мудрому Аркаиму. И что правитель, обладающий подозрительно большой силой и мудростью, немало для этого постарался.

— Чего ты медлишь, ведун Олег?! — окликнул его Аркаим. — Приказывай!

— Н-нда… — Середин сделал шаг вперед, кашлянул, а потом звонко выкрикнул: — Все повернулись лицом сюда!

Зомби послушно развернулись пустыми глазницами к выходу на плато. И тогда ведун громко приказал, указывая на дальнюю вершину:

— Аат-тха!

Мертвецы синхронно развернулись вокруг своей оси, сомкнули с соседями справа и слева щиты черепицей, опустили копья и замерли, готовые отражать атаку.

— Вперед, первую линию по первым воинам ровнять!

Масса пришла в движение. Те зомби, что оказались самыми близкими к вершине, остались стоять, а вот те, что поотстали, выдвинулись вперед и замерли, выровняв свое положение по первым из товарищей.

— Задний ряд, разомкнуться, занять места по краям строя! Задний ряд, разомкнуться, занять места по краям строя!

После четырех таких команд фаланга наконец вытянулась ровным строем в восемь рядов глубиной.

— Уатт-ка! Разомкнуть стой!

Мертвые воины четко повернулись налево и подняли копья, превратившись в походную колонну.

— Идите сюда, к проходу!

Колонна колыхнулась и размеренным шагом двинулась на правителя и ведуна. Олег выждал, пока первые из мертвецов окажутся всего в паре саженей, и вдруг рявкнул:

— Т-тха!

Воины колонны все вдруг развернулись на сорок пять градусов влево, подровняли ряды, сомкнули щиты и замерли, опустив копья в указанном направлении. Получившийся ступенчатый строй можно было считать всего лишь карикатурой на фалангу — но все же это был строй, прочный и готовый к бою. И ведун, не выдержав, расхохотался:

— Да, да! Получилось! Ты знаешь, очень забавно, мудрый Аркаим, когда видишь такое превращение. Сотни, тысячи тупых, бесполезных самих по себе деталек, соединившись, вдруг образуют страшный и смертоносный, непобедимый механизм.

— Так ты доволен, чужеземец? — не сдержал тщеславной улыбки правитель.

— Да, мудрый Аркаим, — кивнул Середин. — Они, конечно, тупы, и в стычках один на один будут легко истреблены. Но пока в стычках получится удерживать строй, можно биться с кем угодно без колебаний.

— Так ты готов начинать наступление, ведун Олег?

— В принципе — да, — никак не мог оторвать восторженного взгляда от замерших воинов Середин. — Какие силы ты намерен дать под мое командование, мудрый Аркаим?

— Их всех, чужеземец, — указал на вооруженных мертвецов правитель.

— И все? — удивился Олег. — Этого мало.

— Мы, кажется, говорили об этом. — На щеках властителя заиграли желваки. — Не всякий смертный способен спокойно созерцать наших воинов. Кто согласится идти в поход вместе с ними?

— Мне нужна легкая конница, мудрый Аркаим. Ведь не могу же я посылать этих тупых медлительных монстров в дозор! А без дозоров я буду слеп. Не увижу, где противник, какие у него силы, не угадаю засады, не успею подготовиться к неожиданному нападению.

— Тебе не понадобятся дозоры, чужеземец. Ты и так будешь знать обо всем.

— Каким же образом?

Аркаим вздохнул и указал на рассевшихся по камням орлов.

— Они расскажут мне о том, что видели с высоты?

— Они расскажут мне, чужеземец, а я тебе — через шар. Ведь ты не чужд магии и должен знать, что это такое.

— Еще мне понадобятся запасные щиты. Много. Я надеюсь, что армия станет разрастаться за счет добровольцев, освобожденных из-под власти тирана.

— Я уже подумал об этом. Щиты готовы, и ты получишь их. Готовы также кони и доспехи.

— Мне понадобятся люди, чтобы управляться с обозом.

— Тебе помогут твои друзья. Тот, что Любовод сам рвется помочь с такими сложностями.

— Тогда… — улыбнулся ведун. — Тогда мне понадобится мост, чтобы перейти на другой берег.

— Ты его получишь. Идем.

И опять взмыли в воздух могучие птицы, а правитель бесследно растворился среди камней. Олег вздохнул: ему, хочешь не хочешь, идти предстояло пешком. Время, между тем, стремительно текло, солнце подбиралось к зениту… А завтрака сегодня так еще и не было.

Тем не менее, спустившись к дворцу, он все равно пошел за пруд, в покои правителя. И вновь оказалось, что Аркаим уже ждет его. На этот раз он возвышался над скамьей, где возлежал мальчишка лет четырнадцати с разбитой в кровь головой.

— Позавчера он сорвался со скалы, когда собирал мед диких пчел, — пояснил правитель. — Чтобы поднять его, помимо силы Итшахра тебе понадобится помощь бога жизни Ананубиса и бога времени Кроноса. И милость бога смерти Тхора. Начинай.

Олег хотел было переспросить, что именно начинать — но нужные слова вдруг и вправду всплыли в его памяти, и их осталось лишь облечь в звуки и напитать энергией:

— Аттара храш коми, тхара, тзара, Тхор! Ананубис, кхор, тра Кнор, Кнор, Кнор-Кронос! Атахи! — Олег решил, что произнес все нужные просьбы и вскинул над мертвецом руку: — Вставай!!!

Мальчик открыл глаза и с каким-то недоумением уставился на руку с растопыренными пальцами. Потом резко поднялся и замер, глядя перед собой.

— Он знает необходимые для войны команды?

— Да, они известны всем, кого ты оживляешь. Кумаи распылили порошок с этим знанием над нашими долинами, а когда ты выступишь, рассыплют его на твоем пути.

Правитель движением фокусника извлек из рукава пергаментный свиток, развернул. Здесь была нарисована река с высовывающимися из воды рыбками, с лодками, с которых свисали сети, и множеством пристаней. А кроме того, на карте имелись искусно нарисованные темно-зеленые ельники и дубравы, светлые березняки, коричневые ленточки дорог, а самое главное — города. Последние походили на холмики с дверьми и круглыми окошками, но возле нескольких из них стояли и обычные, прямоугольные домики с острыми крышами и квадратными окошками.

— Смотри, чужеземец, — ткнул правитель пальцем в один из таких, отдельно стоящих домов. — Это столица Раджафа и его дворец. Он называется, как и моя страна: Каим. Три города на пути к нему из южных степей: Птух, Аналараф, Такем. Дорога к столице из степей широкая и удобная, а ближние к нам — узкие и идут по гнилым местам. Здесь народ больше рекой пользуется, оттого и дороги не бережет. Посему, по мысли моей, идти отсель тебе надлежит не по прямой. Там с ратью и завязнуть недолго. Поперва к степи двигаться надобно, через Киву, Ламь и Туеслов. Тут и заслона нет, и с силами вражескими небогато. Зато возле всех городов кладбища имеются. На сем пути лишних несколько сотен ратных поднять можно. А уж там можно поворачивать к цели. После того, как ты возьмешь столицу и пленишь тирана, народ с радостью отринется от Раджафа и провозгласит меня своим правителем. На сем война и закончится. Чему улыбаешься?

На самом деле Олег вспоминал, что, по всем канонам, правителем должен стать именно он, пришелец издалека, добившийся победы и свободы для всех — но вслух этого сказать, естественно, не рискнул:

— Думал ли я, отправляясь за торговым барышом, что стану воеводой у одного из могучих властителей в дальних землях, что обрету нового бога?

— Ты никогда не пожалеешь об этой удаче, чужеземец. Только привези мне победу! Когда ты выступишь?

— Мне нужно поесть, надеть броню, подняться в седло — и я готов.

— Меня радует твоя стремительность. — Правитель опять извлек из складок мантии пару предметов. — В этом мешочке водяное зелье. Отсыпь порошок в ладонь, зажми кулак, переверни руку и снизу вперед направь его туда, где тебе надобен мост. А вот камень. Когда ты захочешь со мной поговорить, просто возьми его в руку и смотри на него. Он слегка засветится, когда возникнет разговор между нами. Когда ощутишь желание взглянуть на шар без повода — это значит, что тебя вызываю я. Извлеки его и посмотри. Нужно ли тебе еще что-нибудь для успеха, чужеземец? Говори, пока есть такая возможность!

— Кажется… — задумался ведун. — Нет, не кажется. Я получил все, чего хотел. Я выступаю, мудрый Аркаим. Немедленно!

Легионы

Костер они развели на самом берегу реки, на две рогатки положили вертел с поросенком. Языки пламени скакали совсем рядом с обреченно вытянувшей ножки розоватой тушкой, и мясо быстро покрывалось румяной корочкой. Олег не видел причины таиться. Разве кого-то из порубежников побеспокоит одинокий огонек на сопредельных землях? Вот десятки, сотни костров — это да, это означает, что к границе подошла многотысячная армия. Примерно такая, что сейчас замерла в лесу окрест своего воеводы, сжимая копья и опираясь на щиты.

— Мы одни, друже, ты представляешь, одни! — не веря своему счастью, горячо твердил Любовод. — Токмо нам вся добыча, токмо нам весь прибыток. Да еще и ты за воеводу! Ну, свезло так свезло!

— Чему ты радуешься, друже? — не понял Середин. — Воинов-то нет никого! Кто тебе добычу продавать станет?

— А и расходов меньше получится, — расхохотался купец. — Сами все, что надобно, соберем!

— А мне и не надобно ничего, — тихонько молвил Будута. — Можно, я останусь? Чего мне… Зачем?

— Сиди, ты мне нужен, — сурово предупредил холопа Олег. — И без того людей никого почти со мной не идет. В драку тебя кидать не стану. Телегой первой править станешь. Бо без возничего и повозка с места не сдвинется.

— Какая драка? — охнул холоп. — От костра в лес по нужде не отойти. Стоят там все, не дышат, не шевелятся, слова единого не молвят. Жуть…

— А ты чего скажешь, Ксандр? — поинтересовался Олег у кормчего, что как раз срезал себе ломоть пропекшегося мяса.

— Нехорошо это все как-то, — пожал тот плечами. — Однако же, деваться некуда. Судно нам хоть какое добыть надобно, чтобы на Русь вернуться. А с прибытком вернуться — и того лучше. Хозяин прав: в кои веки на войне мы единственными купцами окажемся. Добыча немалой будет. Ради такого вонь от ратников странных можно и потерпеть. А от иных бед крест святой убережет. Не попустит душе пропасть в соблазнах и страхах греховных. Опять же, за правое дело, сказывают, биться будем.

— Да я знаю, что за правое… — Ведун срезал со спины поросенка длинный ломоть мяса, коричневатый с одной стороны и еще совсем розовый изнутри. Густо посыпал солью с перцем из стоящего на земле мешочка, растер. — Знаю. Да только тревожно как-то на душе. Неуютно.

— Перед доброй войной завсегда неуютно, друже, — хлопнул его по спине купец. — Ничего, милостью Велеса завтра реку перейдем, да и припомним каимцам друзей наших павших, ладьи утопленные да кошели пустые. Сквитаемся и по совести, и по прибыткам. Нешто жалеешь ты ворогов здешних? Своей-то крови проливать, чай, не придется. Ни своей, ни друзей наших. Так чего опасаться? Коли что не так сотворим, все едино не пострадает никто. Будута, куда пиво спрятал? Сюда тащи! Славный сегодня вечер, други. И утро завтра будет — славное…

* * *

За месяцы, проведенные на борту ладьи, ведун отвык и от тяжести брони, прижимающей к земле своим пудовым весом, и от жесткого седла, что пинает седалище при каждой попытке перейти на рысь.

Доспехи своим гостям законный правитель Кайма выдал ламинарные, похожие на рыбью чешую. Только не сверкающую на солнце, а мрачную, как душа палача — из вороненых пластинок размером с большой палец руки. Пластинки крепились на тонкий ремешок, который нашивался на куртку из толстой воловьей кожи с завязками на левом боку. По прочности он, пожалуй, не уступал кольчуге, но был жестким и неуклюжим, как кираса. Единственным его достоинством было то, что он заменял одновременно и броню, и поддоспешник, и в летнюю жару это избавляло от нужды поддевать еще что-то поверх рубахи. Шлем был обычный: ерихонка с несколькими конскими хвостами вместо бармицы, — а вот надевался он на бумажную шапку, неотличимую от танкистского шлема из далекого будущего. Даже застежка имелась медная и выпуклости над ушами. Конь же был серый в яблоках. Лошадей вообще для путников не пожалели — по три заводных и Середину, и купцу оседлали. Правда — ни одного вороного. Видать, черная масть ценилась превыше всего и береглась для своих, а прочего окраса было не жалко.

— Так что скажешь, колдун? — оторвал Олега от раздумий и колебаний купец. — Выступаем мы, али нет?

Ведун вздохнул, борясь с нехорошим предчувствием, потом достал мешочек с зельем, высыпал в руку, сжал кулак, перевернул ладонью вниз и резко выбросил вперед, раскрывая пальцы:

— Тахари, кхак, оринако олди-ари!

Порошок искрящейся струйкой умчался вперед, медленно осел на волны. Вода захрустела, по ней зазмеились круто изломанные трещинки. Цвет из бледно-голубого превратился в зеленый…

— Отличное зелье, — пробормотал себе под нос Середин. — Да только Аркаим секрета его ни за что не отдаст, к бабке в лес не ходи.

Он тронул пятками коня и первым въехал на ледяную полосу, соединившую гористый северный берег реки и лесистый южный — с той самой отмелью, на которой недавно каимцы перехватили и разорили их суденышко. Выехав на песок, он остановился справа от моста и развернулся, глядя на марширующие по льду ровные ряды воинов, одетых в потрепанные, а местами и рваные мешки с грубо притороченными рукавами.

— Стоять! — скомандовал он, когда на вражеский берег ступила первая сотня зомби, и простер над мертвецами руку: — Нарекаю вас первым легионом! Вперед пошли! — Ведун выждал, затем снова остановил поток: — Нарекаю вас вторым легионом! Вперед пошли!

Таким нехитрым образом Олег разбил свою армию на четыре легиона: три примерно по восемьсот пехотинцев, а четвертый — шесть сотен. Теперь он мог более-менее успешно совершать маневры отдельными частями войска. Фаланга, конечно, штука могучая — но римляне доказали, что полегионное построение в бою намного эффективнее.

— Ксандр, ты на заднюю телегу садись! Следи, чтобы не потерялось ничего, не сломалось. Будута! Ты на первую телегу. Войско, слушай мою команду! Первый, второй и третий легионы — за мной, четвертый легион — вслед за обозом… Пошли!

Путь с речного берега Олег теперь знал: направо вдоль берега до русла ручья, затем вверх по течению и так до прогалины, огражденной березами с северной стороны и соснами с юга. Путь был не самый удобный — ветки склонялись настолько низко, что всадникам приходилось постоянно пригибаться к конским шеям, а ширина русла была, казалось, меньше, нежели ширина телег. Пехота прошла это место без труда, но вот обоз… Однако опасения ведуна оказались напрасны: спустя полтора часа после ухода с берега все пять повозок благополучно выкатились на утоптанную поляну со следами многочисленных кострищ.

— Помнишь это место, друже? — Любовод, натянув поводья, указал в сторону берез, на ветвях которых до сих пор болтались обрывки веревок.

— Как сквитаемся, тогда и вспомним, — ответил Олег. — Давай лучше по поляне прокатимся. Может, после набега смолевников могильник остался? Ты по правой стороне скачи, а я по левой…

На широкой рыси они промчались от берез до соснового бора за полминуты, но никаких следов захоронения не обнаружили. Ни в лесочке, ни на самой поляне следов недавнего перекапывания не было. Видать, местные жители увезли погибших в родные места. Пешие зомби отстали почти на полверсты, и Олег, пользуясь моментом, развернул свиток карты:

— Та-ак… Скорее всего, мы находимся вот здесь… Вот и отмель видна, и город среди гор на том берегу нарисован. Тогда аккурат отсюда должна начинаться дорога во-от к этому городку. Кива называется.

— И далеко до него?

— Не знаю, друже, — пожал плечами Олег. — Масштаба на карте нет. Да и не ясно еще, с какой скоростью наша рать шагать может.

Он пустил скакуна медленным шагом, поглядывая на растущие меж каменных россыпей толстые сосновые стволы. Лес как лес… Ведун вдруг натянул поводья:

— Глянь, друже. Нигде никаких кустов нет, а тут орешник вымахал, словно специально усаживали. С чего бы это? — Вместе они подъехали ближе, обогнули выдвинувшийся вперед самый сочный, раскидистый куст и обнаружили начинающуюся за ним глинистую тропу, иссеченную на полумесяцы следами подков. — Ты смотри, спрятать проход пытались. И чего это они такие недоверчивые?

Середин оглянулся снова. Зомби, как и было приказано, в колонну по трое двигались за ним, нацелив копья в небо и покачивая щитами.

— Не торопись, — потрепал ведун по шее свою лошадку. — А вдруг там злые дяди? Давай главные силы подождем. Умчаться всегда успеем.

Ему вдруг пришла в голову мысль, что кобыла под ним вполне могла оказаться трофейной. А значит, она знала эту дорогу, ведущую к привычному стойлу и яслям с сеном и ячменем. Вот только как использовать подобное знание, Олег не придумал, а потому, дождавшись головы колонны, просто отпустил поводья, разрешая скакуну сойти на тропу.

Под сосновыми кронами тропа тянулась верст пять, постоянно петляя между деревьями и крупными валунами — камушки помельче, скорее всего, с дороги кто-то убрал. Впрочем, что хорошо всаднику, не всегда пригодно для возничего — ведун попытался представить, как прыгают телеги по твердым сосновым корням, выпирающим из глины буквально везде, и ему стало жалко и Будуту, и трясущегося на облучке кормчего.

Лес закончился только далеко за полдень — колонна вышла на бескрайний, до самого горизонта, луг, поросший ковылем по брюхо коню. Олег бы даже сказал, в степь — но он хорошо помнил, что к этому времени степи обычно выгорают до состояния безжизненных пустынь, по которым только перекати-поле из конца в конец носятся. Здесь же трава стояла сочная, зеленая, недостатка во влаге не испытывающая. Такая, словно ее долго и любовно удобряли, да еще и поливали через день.

— Странно только, что не кошена, — вслух отметил он.

— Видать, нет жилья поблизости, — ответил купец. — А может, было, да вымерли в нем люди. Сам же видел, сосны токмо на камнях растут. А как земля нормальная пошла, так и деревья как отрезало. Словно распахивали тут пригодную земельку-то… Али под паром последние деньки достаивает. Но тогда, опять же, косить должны. Глянь, какое сено пропадает! По две белки возок, не менее.

Олег рассмеялся. Умение товарища абсолютно все сводить либо к прибыли, либо к убытку немало его забавляло.

— А солнце и небо ясное сколько стоят, Любовод?

— Это смотря когда, друже, — нимало не смутился купец. — Коли по весне, так и ничего. Земля сырая, а сажать по любой погоде можно. Коли летом, то по деньге убытка с чати получится. Погорит хлеб, высохнет, не уродится. А по осени, так, почитай, по две копейки накидывай. Жать да снопы сушить по солнышку удобнее. Не погниют стога на полях, в овинах дров меньше сгорит. И сено будет, и хлеб.

Ведун, поняв, что его «умыли», вскинул лицо к небу и вдруг обнаружил там кружащего под самым солнцем пепельного орла. Он тут же полез в чересседельную сумку, достал камень, вперился взглядом в его шершавую поверхность. Парой минут спустя сухой рисунок из черных, коричневых и слюдяных крапинок словно поплыл, подтаивая от жара, и Олег услышал знакомый голос:

— Кумай видит вас, чужеземец. Ни одной банды поблизости нет. Малый дозор Раджафа уходит вниз по реке. Вас он не застал, а ручей следов не хранит. Через семь верст пути вы к ручью выйдете, еще столько же до Кивы останется.

— Сегодня, стало быть, до города не дойдем, — решил Середин. — В темноте от нас толку не будет, а раньше времени выдавать свое присутствие незачем. Встанем на ночлег у воды. Мертвецам она ни к чему, но людям и лошадям пить хочется.

— Ты мой воевода, тебе решать, — с удивительной скромностью ответил мудрый Аркаим, и камень застыл, снова став шершавым и холодным.

Наверное, эта ночь была самой безопасной за все время пребывания ведуна в этом странном мире. Он вместе с друзьями отдыхал в центре легионов, размещенных строем «каре» и готовых беспрекословно повиноваться каждому его слову. И все же ночь оказалась не самой лучшей. На всем пути до ручья они не встретили ни единого деревца, а потому развести костра не смогли. Пришлось довольствоваться на привале лишь сырой водой и лепешками с солониной. С другой стороны, такой аскетизм не вызывал желания задержаться на отдыхе, и с рассветом армия двинулась дальше. Где-то через час они вошли в молодой осинник, и Олег подумал о том, что не мешало бы запасти хвороста на вечер — на случай, если опять без дров останутся, — но тут же прогнал эту мысль. Лишние хлопоты, лишние задержки. А часа через два он рассчитывал добраться до первого вражеского города. Уж что-что, а дрова возле города наверняка найдутся. Если не поленницы — то какие-нибудь палисады, что при нужде можно пустить в топку.

— Кра-а-а! — привлек внимание ведуна крик спустившегося почти до высоты деревьев орла.

Середин торопливо извлек каменный шар и почти сразу услышал встревоженный голос правителя:

— Вас заметили!

— Кто?

— За леском по правую руку скачет дозор, четыре всадника. Я так мыслю, следят, но на глаза не показываются. Далее по дороге конный отряд, около двух сотен. До них две версты.

— Благодарю тебя, мудрый Аркаим, — кивнул Олег. — Я буду готов.

Ведун вернул камень в сумку, окинул взглядом колонну, рядом с которой скакал. К чему тут готовиться? Брони своей мертвецы, как среди ратников нередко бывает, на повозках не везут, оружие и щиты при себе. Силы им беречь тоже ни к чему — уставать не умеют. Тогда что? Остается только быть повнимательнее, чтобы команду вовремя отдать. Но и это будет не скоро: всаднику в лесу еще труднее, чем пешему, пробиваться. Посему, пока колонна на чистое место не выйдет, бандиты атаки не начнут.

Олег пнул лошадь пятками и начал обгонять шагающих зомби, чтобы первым успеть увидеть опасность.

Дорога постепенно уходила все ниже и ниже, а осины по сторонам, словно пытаясь удерживать верх леса на одном уровне, становились крупнее, развесистей. Под ногами зачавкал черный перегной — как вдруг тракт повернул резко влево, начал забираться на пологий склон, и впереди просветлело. По верхнему гребню холма осинник обрывался так же резко, как сосновый бор двадцать верст тому назад. По глазам ударило солнцем, и почти сразу послышалось задорное улюлюканье: конные сотни, что гарцевали в полуверсте ниже впереди, стремительно разгонялись по жнивью.

— Вот проклятье… — Олег перекинул в руку щит и потянул из ножен саблю.

Всадники приняли единственно правильное решение. Они подловили наступающего врага на выходе с узкой лесной дороги, чтобы не позволить развернуться, не дать использовать численное превосходство — и вколотить, словно молотком, обратно в лес. Заставить толпиться на дороге, поодиночке выбираться через заросли, чтобы потом так же поодиночке попадать под меч стремительного всадника или удар копья. Им на руку было все: и неожиданность нападения, и отсутствие высокой травы, в которой не разогнаться коням, и походный строй противника… Один удар — и они победили!

— Ну, это мы еще посмотрим, — облизнул почему-то пересохшие губы ведун. — Посмотрим. Легионы надрессированы по высшему разряду. Зубы обломаете.

Осталось треть версты, четверть. Всадники мчались все быстрее и быстрее.

Но Середин не торопился разворачивать мертвецов в боевой порядок, смыкать ряды. Чем больше воинов успеет выйти из леса к моменту столкновения — тем более глубокий и прочный строй встретит врага.

Еще двести шагов, сто — и вдруг случилось чудо! Всадники резко развернулись, прыснули в стороны.

— Ё-о-о! — только и успел выдохнуть ведун, резко нагибаясь и поддергивая ногу под прикрытие щита.

Тут же послышался дробный стук — и из внутренней стороны деревянного диска высунулись на длину ладони сразу шесть граненых наконечников. Потом последовало еще несколько ударов с тем же результатом.

Кобылка под Олегом жалобно всхрапнула, начала заваливаться набок. Он еле успел соскочить и отбежать в сторону. Беспокоиться о скакуне было поздно: у него из головы торчали две стрелы, из груди — штук десять, из крупа — еще три.

— Степняки! — презрительно сплюнул ведун и двинулся вперед, прижимаясь поближе к общему строю.

Конные сотни Раджафа почти в точности выполнили маневр, который он предполагал, за исключением завершающей точки: мощного и жестокого, смертоносного копейного удара. Они предпочли забросать врага стрелами.

Типичная тактика всех степняков: воевать без риска. Не класть живот, защищая каждый клочок земли, а изматывать врага непрерывным огнем из луков. День за днем, неделю за неделей, версту за верстой стрелять издалека, пока на бесконечных степных просторах не окажутся изранены все до последнего противника, и пока враги сами не полягут от усталости и тягот, так ни разу и не сойдясь с ними в ближнем бою.

— Но только в эту игру можно играть и вдвоем… — зло рассмеялся Середин, глядя, как всадники Раджафа разворачиваются для новой атаки. — Вперед ребята! Шире шаг! Сейчас всем будет весело.

Опять с улюлюканьем стали приближаться бандиты, опять взметнулись в воздух тучи стрел. Олег присел, прикрываясь щитом — и на нем тут же появились две новые пробоины. Потом еще одна. Еще.

Конница отхлынула, переводя дух и готовя стрелы для новых залпов. Середин выпрямился, бодрым шагом двинулся к голове колонны.

— Эй, друже, ты жив?! Цел?!

Олег оглянулся на догнавшего его купца, схватил поводья:

— Отдай коня и щит! Себе заводного в обозе возьми. Быстрее!

Через мгновение он уже снова был в седле. Видя, как бандиты начинают новый разгон, Олег пришпорил скакуна, обгоняя колонну, переметнулся на другую сторону и натянул поводья вплотную к строю своих воинов. Вскинул щит…

Стук! Всего одно попадание, и ни одной царапины у коня. Что же, так уже воевать можно. А то ведь лошадей не напасешься!

Всадники отхлынули и некоторое время гарцевали вдалеке, в то время как колонна уже полностью вышла из леса и невозмутимо продолжала наступление. Олег отлично понимал их замешательство. Три атаки с губительной стрельбой практически в упор — и ни одного пострадавшего! Никто не упал, не забился в предсмертных конвульсиях, даже не споткнулся из-за впившегося в ногу наконечника! И это в то время, как бандиты ожидали начисто расстрелять всю голову колонны! Три наскока, каждый раз всадники пускали по три стрелы каждый — почти две тысячи стрел! Немудрено, что они изрешетили и щит, и несчастную кобылу.

Люди Раджафа наконец приняли какое-то решение, начали приближаться. С расстояния в четверть версты опять затренькали тетивы луков, и стрелы одна за другой посыпались на головы марширующих воинов. Они вонзались в жнивье, утопая почти до середины древка, втыкались в плотную глину дороги, чиркали по щитам, простреливали дерюжные накидки, дырявили черепа, впивались в давно выбеленные солнцем кости, резали колени и пробивали ступни. Из многих воинов торчало по десятку стрел — но мертвецы все так же неутомимо двигались вперед.

Еще две версты — конные сотни опять отхлынули. То ли начали сходить с ума от безрезультатности своих стараний, то ли просто расстреляли весь запас стрел.

Дорога тем временем опять забралась на взгорок — и впереди открылся город. Земляное сооружение в форме цилиндра метров двухсот диаметром и где-то пяти высотой, покрытое сверху цветами. Меж цветов там и сям бродили люди: бегали дети, занимались хозяйством женщины. Но еще больше их возилось рядом с городом: разбрасывали сено из стогов видимо, сложенных на ночь против росы, а также разгружали его с запряженных волами повозок с высокими жердяными бортами.

— Уа-у-у-у!!! — Поняв, что совсем немного, и противники доберутся до города, всадники решились на еще одну, совершенно отчаянную атаку.

Олег увидел, что на этот раз в их руках покачиваются не луки, а короткие, всего метра на три, копья с алыми кисточками под остриями. Конница разворачивалась в широкую лаву, от стремени до стремени атакующих всадников было не меньше сажени, а в глубину их получалось ряда три. Как и пехотинцев.

— Ну что, шаромыжники, — одними губами прошептал ведун, — в страшилки захотели поиграть? Напугать решили? Э-э, нет, это вам не девок крестьянских спьяну по полям гонять, и не ремесленников безоружных от бунтарства отваживать. Это… — До мчащейся лавы оставалось всего полсотни шагов, и Середин во все горло крикнул, указывая в сторону врага: — И-и-тха!!!

Зомби, услышав приказ, четко повернули влево, выставили вперед левые плечи, сомкнули черепицей щиты, подперли их и опустили копья. Задние ряды тоже сомкнулись, уперлись в переднюю шеренгу, опустили копья на плечи и щиты впереди стоящих. Почти сразу над полем прокатился грохот жесточайшего удара. Середин увидел, как в нескольких местах разогнавшиеся кони после удара в стену просто переворачивались вперед, взбрыкивая в воздухе ногами, кувыркаясь через грудь на головы зомби, теряя всадников. Но в большинстве мест удар оказался просто погашен: строй от страшного напора лишь сдвинулся назад на несколько шагов, попятившись с дороги на колючее свежескошенное поле.

Как и предсказывал Олег, проявлять храбрость и мастерство мертвецам не пришлось. Атакующие всадники сами напоролись на выставленные копья, и теперь перед фалангой бились в кровавых потоках кони, ползали люди с перебитыми ногами и пропоротыми животами, выли от муки раненые. Правда, десятка два бандитов — видимо, из задних рядов — уцелели и теперь во весь опор уносились прочь. Причем не вместе, а каждый сам по себе. Ведун подумал о том, что это теперь тоже не враги. Второй раз в атаку на сомкнутый строй их уже ни одна сила не загонит. И приказал разомкнуть строй, повернуть направо и продолжить движение к Киве.

Горожане уже разбегались, бросая повозки, волов, вилы и прочее барахло, лезли на склон, торопливо прятались в люки своих жилищ. Похоже, зрелище стремительной жестокой сечи произвело на них должное впечатление.

— И это хорошо, — кивнул Олег. — Не станут питать напрасных иллюзий. Россказней про стража Раджафа по третьему кругу я не перенесу. Первый легион — обойти город сзади и встать там! Второй легион — справа, третий — слева. Четвертый — ко мне! Строиться там, где я стою!

Не успели последние из горожан попрятаться в свои норы — а Кива уже была надежно окружена со всех сторон. Убедившись в этом, ведун развернулся и поскакал к месту недавнего сражения.

— Все, все залито, друже, — с тоской покачал головой Любовод, который осматривал тела погибших или еще живых врагов. — Они в крови с ног до головы. Ладно, кожу, клинки еще кое-как отмыть можно. Но все остальное…

— Людей оставь, — попросил Олег. — Займись лошадьми. Может, в сумках что найдешь, али упряжь дорогую сыщешь.

— Мясцо, опять же, парное, — добавил подошедший холоп. — Дело к обеду движется, а брюхо сухомятки не хочет. — Он вынул нож. — Дозволишь, боярин?

— Режь, — кивнул Олег. — Только уж на всех запекай, пока мы с делами управляемся.

— Как скажешь, боярин. — Будута двинулся к лошадям, прикидывая, какую разделать проще, и чтобы помоложе была.

Ведун сделал глубокий вдох, вытянул руку с растопыренными пальцами:

— Аттара храш коми, тхара, тзара, Тхор! Ананубис, кхор, тра Кнор, Кнор, Кнор-Кронос! Атахи! Вставайте, воины! Вы мне нужны.

— А-а-а!!! — заметался, не зная, куда деваться, холоп, вокруг которого начали подниматься из кровавых луж только что убитые враги. — Не-е-е-е-я-я-я!!!

— Свят, свят, — перекрестился и кормчий, подтянувшийся к ним от поставленного за спинами четвертого легиона обоза. — Господи, спаси, помилуй и сохрани грешного раба твоего Александра…

— Нарекаю вас четвертым легионом! — опустил руку Олег. — Любовод, выдай им щиты со своей телеги. А копья пусть свои забирают. Те, с которыми Раджафу служили. Поднимите копья, воины, и идите за этим человеком!

Купец шумно сглотнул, закивал:

— Ладно, ладно… — Он покосился на покачивающихся мертвецов, с которых все еще стекала кровь. Кое у кого высовывались наружу внутренности, у некоторых торчали обломки копий. — Ты и нас так… можешь… кожу… колдун.

— Ты бы лучше не умирал, друже, — похлопал его по плечу Середин. — Договорились?

— Угу… — Покачиваясь, как не до конца оживший зомби, купец побрел к обозу. Новые рекруты войска Аркаима двинулись следом.

— Зря хозяин беспокоится, — окинув поле боя беглым взглядом, произнес Ксандр. — Брать тут нечего. Че для боя не годится, все попорчено. А че годится — они с собой унесли. Чего застыл, Будута? Ты же мяса хотел отрезать!

— Не… не… не… — Холоп сглотнул и закончил: — Расхотелось кушать.

— А остальным нет, — отрезал кормчий. — Давай, готовь, коли уж взялся. И хватит рожи корчить. Нешто ты мертвецов никогда не видел?

— Мертвецов — видел, — кивнул паренек. — Живых — нет.

— Ушли они, Будута, ушли, — напомнил Олег. — Так что давай, крутись. Оставишь нас без обеда или ужина — выпорю! И не посмотрю, что ты не мой, а Муромский.

Ведун отправился к обозу нагонять новых легионеров — надо было еще поставить их в общий строй. Любовод тем временем успел указать мертвецам, где брать щиты, и теперь с живым интересом осматривал город, словно забыв, что вокруг толпятся кровавые зомби.

— Ты как, друже?

— А-а, колдун, — кивнул купец. — Ты когда город брать станешь? Чего рать-то твоя стоит?

— А нужно брать-то? — засомневался Олег. — Как поймут, что от тирана освободились, так сами к нам примкнут. Они покамест не знают просто, чего мы хотим.

— Знают — не знают, какая разница? Незамиренные города за спиной оставлять никак нельзя. Дороги же аккурат мимо городов идут. Коли город не взять, гарнизон свой не оставить, иль хотя бы осады не выставить, так горожане обозы грабить начнут, что мимо них к рати идут, али те повозки, что назад, до дома возвертаются. Никак нельзя оставлять. Пока города не сдались, то и земля, считай, твоей никогда не станет.

— Какой, гарнизон, друг мой? — покачал головой ведун. — Мои тупые двуногие сами шагу сделать не могут, не то что решение принять. Чтобы гарнизон оставить, над ним нужно начальника назначать. А у меня людей соображающих всего два человека с половиной. Так что я могу либо послать мертвецов с приказом убивать и вырезать всех местных до последнего, или так оставить.

— А чего поделаешь? Война, чай. Здесь без крови не обойтись.

— Если ты думаешь, что добычу в городе богатую соберешь, — покосился на друга Олег, — то посмотри на воинов. Они дерева от золота не отличат. А яшмового кубка от помойного ведра.

— Ничего, я не гордый. Мы с кормчим и сами потом пошарить по селению можем. Чай, не Новгород, за пару часов управимся.

— А надо тебе с собой добра столько времени таскать? Поход-то еще только начинается.

— Ничего, своя ноша не тянет… А почто ты меня отговаривать надумал, друже? — вдруг удивился купец. — Мы же ныне сотоварищи, и прибыток у нас общий. Подсоблять должен, а не перечить…

— Гляньте, идет кто-то, — перебил спорщиков Ксандр, указывая на город.

Действительно, по склону города неуклюже спускался какой-то бородач, неся в одной руке желтый цветок, а в другой — что-то небольшое и продолговатое, с хвостиком…

— Груша и цветок, — разглядел более глазастый кормчий. — Старика послали. Видать, того, кого не жалко.

Действительно, даже спустившись на ровную землю и шагая по гладкой тропинке, посланец Кивы приволакивал обе ноги и страдал такой одышкой, что слышно ее было за сто шагов.

— Милости просим, чужеземцы, — подойдя к путникам, упал на колени старик и стукнулся лбом в землю. — Мы люди мирные, вражды ни к кому не питаем, ссор ни с кем не имеем. Не карайте мечом невинные головы, не проливайте напрасной крови. Коли нужда вам от нас в чем имеется, то и мы ее и так восполним. Коли обиду какую учинили, так виру выплатим. Не чините напрасного зла, чужеземцы, и боги осенят вас своею милостью.

Старик оторвал голову от земли, протянул свои подношения. Олег, не зная здешних обычаев и символов, принимать их не рискнул, но старик все равно сложил дары к ногам Любовода и Ксандра.

Скоропалительную просьбу о милости Середин не принял за трусость или предательство. Все знали, что жителям Каима, подданным Раджафа, запрещено иметь оружие. А когда тебе нечем биться с внезапно появившимся возле дома чужаком, остается только два пути: или сдаться на милость победителя, или надеяться на его милость. Страна, где правители боятся своих граждан больше, нежели чужих армий, лишая права на оборону — обречена. Русь, может быть, только оттого тысячи лет и простояла в величии, все смуты и набеги перенесла, что меч и щит в каждой избе найти можно было, а без кистеня вообще никто из дома не выходил.

— Вам нечего бояться, — ответил ведун. — Мы пришли сюда, чтобы свергнуть тирана и вернуть власть над Каимом законному правителю, мудрому Аркаиму. Если вы поклянетесь ему в верности и станете отныне служить честно и преданно, то никакие тяготы и горести войны вашего города не коснутся, могу поклясться в этом словом вашего нового властителя!

— Мы поклянемся, господин, — с готовностью ткнулся лбом в землю старик.

— Обманут, — тут же прокомментировал купец. — Как только ты с ратью уйдешь, про все обещания забудут.

— Так ведь заложников можно взять, — тут же парировал кормчий.

— Мы не обманем, — ответил от земли старик. — Детьми клянусь, не обманем.

— Так ведь еще узнать надобно, что у него за дети, — тут же заметил Любовод. — Может, померли, али душегубы такие, что зарезать — все родичи лишь спасибо скажут.

— Слушай меня, старик, — подвел итог перебранке ведун. — Вы присягнете на верность мудрому Аркайму, жизнью своей поклянетесь. Вы укажете мне, где находится ваше кладбище и раскопаете могилы мужчин. Вы дадите мне двенадцать повозок, двенадцать возничих на них и припасы на три месяца им в дорогу. Если я прослышу, что вы нарушаете свою клятву, то все они будут немедленно казнены. Вы достанете из своего центрального святилища камень Раджафа и выбросите его из города прочь. Вы дадите нам теплые шкуры для сна, еду на сегодня и завтра…

— И девок красных несколько, чтобы ночью не скучать!

— Отставить девок! — рявкнул Олег на незаметно подкравшегося холопа. — С ума сбрендил, Будута? Какие девки? Мы же их сюда от рабства пришли спасать, а не завоевывать! Ты меня понял, старик? Ступай в свою Киву. Коли жители согласятся на условия, пусть немедля камень вынимают и наружу выбрасывают! А затем выходят все от мала до велика сюда, чтобы клятву принести. Богами своими и детьми клясться будете. Ясно? Все, ступай.

Старик попятился, поднялся с колен, еще пропятился шагов десять, после чего развернулся и торопливо заковылял к селению.

— Стало быть, — обрадовался холоп, — огня можно не разводить?

— Это почему? — не понял Олег.

— Дык… — указал на Киву Будута. — Они ведь снеди принесть обещались.

— Пока они камень свой выволокут… — Валун, служивший жителям одного из городов для сообщения с Раджафом, Середин как-то видел. Тонны две, не менее. — Пока клятву принесут, пока до угощения дойдет — мы два раза с голоду помереть успеем. Так что давай, запаливай. Да мясо на ломти тонкие порежь, чтобы побыстрее зажарилось.

Горожане размышляли над предложением Олега недолго. Через считанные минуты после возвращение старика наверху города появилось с полсотни мужчин, которые принялись раскатывать бревна в центре селения. Где-то с полчаса они потратили на разборку крыши, потом опустили вниз веревки. После этого работа не заладилась: они бегали, суетились, кричали, но ничего не происходило. Так продолжалось часов шесть, и лишь незадолго до сумерек жители Кивы — женщины и дети тоже поднялись наверх — совместными усилиями выволокли наружу каменный шар саженного диаметра, прокатили его по заранее настеленным бревнам и с восторженными криками спустили со склона вниз, аккурат в просвет между вторым и четвертым легионами. Шар прокатился шагов двести, остановился, потом качнулся влево, покатился быстрее, быстрее и вскоре с отчаянным хрустом врезался в ивовые заросли немного ниже дороги, прорубив просеку до скрывающегося в кустарнике ручья.

Отдохнув минут десять и переодевшись, жители Кивы начали выбираться из люков и, в чистых белых одеждах, без обуви и поясов, спускаться на пространство между четвертым легионом и городом. Женщины, дети всех возрастов, мужчины и старики они один за другим опускались на колени и склоняли головы, дожидаясь, пока наружу выйдут все соседи. Не найдя других символов новой власти, Олег извлек из сумки каменный шар Аркаима, обошел четвертый легион, встал перед мертвыми воинами и толпой в белых одеждах, поднял камень над головой.

— Нашему любимому правителю, мудрому Аркаиму, великому и всемогущему, всесильному и вечному, сиянием своим затмевающему солнце, а силою равному полноводным рекам… — опередив его, начал перечислять речитативом тот самый старик, который выходил на переговоры.

Ведун, решив, что у местных имеется своя, ритуальная форма присяги, вмешиваться не стал, а лишь держал камень. Дежал долго, поскольку минут десять шло восхваление мудрого Аркаима и еще столько же перечислялись беды и проклятья, что обрушатся на того, кто отступит от этой великой клятвы. Больше всего Олега пугало, что произносить присягу люди станут по одному. Но, к счастью, со словами: «Клянусь!» горожане все дружно качнулись вперед и поцеловали землю.

— Теперь у вас наконец-то начнется нормальная жизнь, — с облегчением опустил шар Середин. — Вам больше не нужно будет никого бояться, скрывать свои мысли и голодать.

— Сейчас вам принесут угощение и овчины, господин, — подойдя к Олегу, поклонился в пояс старик. — Пожелайте от нас великому и мудрому Аркаиму многих сил и знаний. Двенадцать повозок будут снаряжены к рассвету.

— Хорошо, — кивнул Середин. — Я передам.

Старик попятился, горожане также начали подниматься с колен и уходить в город.

— Не верю, — прошептал Любовод. — Ни единому слову не верю. Врут, никакой преданности они к нашему Аркаиму не испытывают. Мертвецов боятся, и все.

— Какая разница? — пожал плечами Середин. — Пройдет не один месяц, а то и годы, прежде чем они поймут, что попали не в лапы очередного тирана кровопийцы, а стали подданными нормального, заботливого правителя. А пока у нас есть лишние повозки для возможной добычи, двенадцать не очень надежных, но все-таки проводников и столько же заложников.

* * *

Путь на Ламь занял еще два дня. Помощь проводников не понадобилась: дорога между городами была уже достаточно натоптана, чтобы даже слепой не заблудился. Воинских сил противника они по дороге не встретили, и вечером второго дня легионы окружили город плотным кольцом. Селение было небольшим, даже меньше Кивы, так что никакого труда это не составило. Ночью Олег ничего не предпринимал, а на рассвете выбрал среди возничих крепкого опрятного мужика лет тридцати с суровым выражением лица и небольшой, ровно стриженной бородкой.

— Слушай меня, смертный. Я не люблю крови, и вы это уже знаете. Те, кто напал на армию мудрого Аркаима, умерли. Те, кто подчинился его воле и власти — живы и будут жить. Ступай в Ламь и расскажи про это. Мне нужно от них палатку, еду для нас всех на пару дней и клятву верности. И десять возничих. Городок, я вижу, небольшой, так будет справедливо.

— Я передам, господин… — На щеках у мужчины заиграли желваки, но перечить он не посмел, кинул вожжи на облучок возка, обогнул за три шага Олега и, растолкав стоящих в оцеплении зомби, полез вверх по склону.

— Не любят нас, вижу, друже, — высказал мнение Любовод. — За такой взгляд любой князь запорол бы холопа насмерть.

— А чего нас любить? — поморщился Середин. — Мне тоже не нравится, когда меня не любят, но сам посмотри. Пришли чужаки с армией мертвецов на их землю. Слова говорят, вроде, правильные, а какие дела будут — неизвестно. В спину ножом пырнуть не пытаются, и то хорошо.

— После того, как ты у них на глазах мертвых воинов после битвы оживил, колдун, они не то что с ножом подойти, они на тебя посмотреть боятся!

— Ну, и пусть боятся, мне с ними детей не растить, — отмахнулся Середин. — Наше дело — захватить столицу и этого несчастного Раджафа. Скинуть тирана, отомстить за своих. Дальше уже пусть сами разбираются, это их личные дела, их страна, их правители и обычаи. А наше дело…

— Наше дело погрузить на крепкий ушкуй добычу и награду, — весело закончил купец, — поднять парус, да домой, домой, домой. На Русь! К любой моей, к славному Господину Великому Новгороду! Ох, болит моя душа, подзадержались мы…

— Тебе ли кручиниться, друже? — удивился Олег. — Нешто тебе несколько месяцев — много? Не ты ли на годы по делам торговым из Новгорода уходил?

— Уходил, — согласился купец. — Да токмо не ждала меня тогда зазноба на родном берегу, сердечко не болело. Опасаюсь я, колдун, коли еще задержимся, то до мороза на Русь не поспеем. Вмерзнем в лед возле Итиля[2] — тогда что делать? Любой прохожий подъезжай да грабь! А коли не рисковать — до самой весны оставаться здесь придется. До ледохода нового.

Об этой стороне будущего привычный к верховым путешествиям ведун как-то не задумывался. Для него мороз завсегда только на руку был — все ручьи и реки из препятствий в торные пути превращались.

— Не рано ли о зиме гадать? Вон, жара какая вокруг!

— Яблочки-то наливные, друже. В погреба уж просятся. Там и снег скоро. А путь-то у нас не в две версты будет, пока еще хоть до вятского порубежья доберемся…

— Идет! — выкрикнул один из кивских возчиков. Посланец сбежал по склону, притормозив только перед замершими зомби, брезгливо передернул плечами, но протиснулся между ними, склонился перед Олегом:

— Они согласны, господин. Они присягнут мудрому Аркаиму, брату великого Раджафа, вскроют кладбище и дадут тебе все, что потребно для похода.

— Отлично.

— Они просят тебя отвести воинов, дабы скатившийся камень Раджафа никого не поранил.

— Если они согласны на присягу, то почему бы и нет?

Поход начинал нравиться Олегу. Никаких сражений — стычку с парой сотен легких всадников битвой не назовешь, — никаких штурмов. Переход, клятва в верности, поднятие из могил сотни-другой воинов, новый переход — и очередной город у его ног. К тому же он начал потихоньку восстанавливать самые ощутимые потери. Медвежья шкура киснет где-то на дне реки — зато теперь у него есть густая теплая овчина и палатка. Потерян кузнечный инструмент, кистень, косуха — но ведь поход еще только начался, а столь мелкая дань с каждого из городов не вызывает протеста. Еще неделя-другая, и он вернет все, что украли у него река и медный страж.

Правда, приготовленные для добычи повозки пока еще катились пустыми, вызывая недовольство сотоварища — но Олег не так дорожил каждым рублем возможного прибытка, как его друг, а потому был готов ограничиться и просто обещанной Аркаимом наградой. Наверняка ведь после победы и восстановления на троне жмотиться правитель не станет.

Еще два дня очередного перехода, и в предзакатных сумерках они увидели Туеслов.

Этот город, в отличие от двух предыдущих, форму имел почти треугольную, поскольку стоял на слиянии двух ручьев. Вдоль берегов тянулись стороны прямые, а к дороге выходила полукруглая.

Ручейки представляли собой препятствие символическое — глубина чуть выше колена, — поэтому первый и второй легион ведун направил все-таки к прямым стенам, а третий и четвертый оставил рядом с собой.

— Видать, по расчету города строились, — предположил кормчий, когда они, разбив лагерь, расселись возле костра. — Два дня пути — город. Два дня пути — город. Расстояние токмо непонятное. Два дня — ни то, ни се. Для перехода — так и так в дороге ночевать приходится. Округ города сеять, косить распахивать — опять же к крайним землям уходить далече. День туда, день обратно. А работать когда?

— Все верно, Ксандр, — вытянувшись на мягкой и теплой овчине, согласился Олег. — Токмо ты один момент не заметил. На повозке ехать вдвое быстрее, нежели пешему, получается. Посему — в дне пути они находятся. В одном дне.

Он закрыл глаза, ожидая, пока зажарится мясо, и увидел, как за окном вагона под перестук колес проскакивают станции. От одной до другой — минут пятнадцать езды. А в километры перевести — как раз день пешего перехода получается.

«Так, может, — мелькнула в голове идея, — железнодорожники их специально так расставляют, чтобы за день успеть от станции до станции дойти и в тепле заночевать?».

Олег открыл глаза, и мысль, которая в полудреме казалась необычайно глубокой и мудрой, поразила своей наивностью: какие, к лешему, пешие переходы у железнодорожников? Может, еще с копьем и щитом за спиной? Хотя, конечно, ломик у них, как двуручный меч, весит. Так что некоторая тренировка имеется.

Между тем, костер оказался грудой холодных углей, его товарищи спали, забравшись под войлочные потники, да и над обозом висела необычная тишина. Нет, не тишина. Олег поднял голову, пытаясь понять, откуда слышится плеск — и ему померещилось, что, расплескивая воду, к первому легиону примкнуло несколько детей лет четырех-пяти.

— Надо же, — тряхнул головой Середин. — А показалось, всего на миг глаза сомкнул. Будута, ты глянь. Светает.

— Я сохранил, боярин, — сквозь сон пробормотал холоп. — Я все сохранил.

— Чего ты сохранил, несчастное порождение Мурома?

— Да-да. — Холоп приоткрыл глаза, осоловело скользнул взглядом по Олегу, сунул руку за пазуху и достал два крупных куска мяса в промасленной тряпице: — Съесть хотели… Но я уберег… Все три… Нет, два… Один потерялся ночью… Зевнул я… Неудачнех… Hex…

Будута снова засопел. Мясо было теплое, совсем не сальное. Ведун уселся лицом к городу, начал не спеша завтракать. И опять его ухо уловило приглушенные звуки. Но на этот раз не плеск, а какое-то постукивание. Он встал, прислушался — но тут у обоза громко заржала лошадь, кто-то спросонок ругнулся, опять послышалось ржание, и опять голоса — на этот раз уже несколько. У костра чихнул и поднял голову Ксандр. Лагерь просыпался.

Олег доел мясо, отер руки о траву и двинулся к обозу. Нашел позавчерашнего мужика:

— Тебя как зовут, смертный?

— Зибякой, господин.

— Позавтракать еще не успел?

— Нет, господин.

— Зибяка, а давай ты потом поешь? Сходи в город. Что говорить, ты знаешь. Чем быстрее они начнут, тем быстрее и мы отсюда стронемся.

— Слушаю, господин… — Возничему идея ведуна явно не понравилась, но возражать он не решился. Затянув зачем-то пояс потуже, он пригладил бороду и пошагал к Туеслову.

Олег вернулся к своей овчине, вытянулся, закинув руки за голову.

— Утро доброе, колдун, — тихо поздоровался с ним Ксандр. — Холоп тебе мясо отдал или сам слопал?

— И тебе хорошего дня, — закрыл глаза Середин. — А мясо он отдал. Оба куска.

— Что-о?! Эй, Будута, ты чего валяешься? День на дворе, а костер еще не горит! Кто воеводу кормить будет?!

— А было три? — вспомнил сонное бормотание холопа Олег.

— Оставляли пять! У нас что, припасов нехватка? Сегодня опять новых дадут. Будута, не спи!

— Да запаливаю ужо, запаливаю, — сладко зевнул паренек.

— Ты хоть хворост сперва поднеси, тетеря!

Поняв, что подремать ему больше не дадут, Середин сел на шкуру, вытянул ноги к кострищу — не погреться, а чтобы мех грязной обувью не пачкать. Отсюда было хорошо видно, как навстречу Зибяке, уже поднявшемуся на город, идут пятеро мужчин. Посыльный и горожане встретились почти у второго вала, отлично различимого по отсутствию цветов — там шла утоптанная дорожка.

— Да что за… — Олег вскочил, увидев, как Зибяка сложился пополам от удара в живот.

Посланца развернули, поставили на колени. Сверкнула сталь, по одежде возничего хлынула черная кровь. Тело упало вперед, попыталось ползти, но уже через мгновение скрылось в ярких желтых тюльпанах. Горожане попрыгали в дальний люк, и только один быстрым шагом подошел к краю, широко размахнулся и метнул отсеченную голову в сторону обоза. Олег, вскочив, побежал туда.

Голова перелетела через третий легион, покатилась, оставляя коричневые кровавые пятна. Мимоходом удивившись, что кровь казалась какой угодно, но только не красной, Середин остановился над страшным ответом Туеслова. Зибяка закатил глаза, а губы почему-то вытянулись трубочкой, словно в последний миг возничий хотел что-то сказать.

— Уроды… — выдохнул Олег. — Какие уроды… Своего… За что? Ну, не захотели сдаваться, так бы и сказали! Проклятье… Я думал, со времен Чингисхана послов больше не убивают.

В горячке как-то вылетело из головы, что до эпохи Чингисхана оставалось еще лет двести, если не триста.

— Будута! Забудь костер! Броню мою неси! Шлем и щит! Проклятье! Ладно, как вы к нам, так и мы… — Олег растолкал собравшихся возле головы возничих, сделал несколько шагов к городу, оценивая прочность пологого склона, который, кажется, никто не собирался защищать. — На что они рассчитывают?

Холоп принес доспехи. Середин торопливо влез в пластинчатую куртку и, пока Будута затягивал завязки, надел подшлемник, ерихонку. Щит пока забросил за спину.

— Слушай меня, воины! Приказываю убивать всех незнакомцев, которые побегут из города! Всех, кто окажется в нем! Третий легион, вперед. Очистить город. Приказываю убивать всех!

Получив приказ, зомби ринулись на склон, поднялись наверх — Олег за ними еле поспевал. Перед воинами раскинулось множество прямоугольных цветочных клумб с наклонными дверцами-люками посередине. Мертвец с одним ухом взялся за ручку ближней — и ведун вдруг почувствовал, как земля резко ушла из-под ног. Каким-то чудом извернувшись, он ухватился за сапог ближнего воина и услышал под собой грохот. В воздух взметнулись клубы пыли. Кожа голенища под руками внезапно начала расползаться, Олег ухватился снова, но на этот раз за гладкую костяшку голени. Мертвец стоял, опершись на копье, словно его все это совершенно не касалось.

— Руку дай, — прошипел от натуги ведун. Зомби послушно наклонился, ухватил его за запястье. — Поднимай…

Встав рядом с воином, Олег наконец смог взглянуть, что происходит. Оказалось, что сразу несколько секторов между внутренним и наружным валом осыпались, рухнули вместе со стоящими на них легионерами прямо на врытые остриями вверх колья. Большинство зомби, напоровшись на колья, продолжали шевелиться, пытались слезть — но некоторые, сломавшись в позвоночнике или потеряв от сильного удара голову, застыли неподвижно, словно мертвые. Дважды мертвые.

— Что здесь? — запыхавшись, остановился рядом Любовод в броне, но без шлема. Железную шапку нес следом Ксандр.

— Ловушки приготовили, змеи подколодные… — Теперь Олег начал понимать, что происходило ночью. Похоже, горожане увели в темноте детей и женщин, а сами занялись организацией обороны. — Тут между валами все на балках держится. Поди, угадай, где следующая рухнет. Собственными руками свой же город ломают, ненормальные.

— Но что-то они и оставить должны. Жить где-то, коли отобьются. — Купец сделал несколько шагов к засаженной астрами клумбе.

— Стой! — предупредил его Олег и хлопнул ближнего зомби по плечу: — Иди, открой люк.

Воин выполнил команду и, едва дверца открылась, ему в грудь тут же ударили две стрелы.

— Вперед!

Мертвый воин, положив копье и взявшись за меч, беспрекословно прыгнул в люк. Тут же послышался треск, сухой стук, испуганный человеческий вскрик.

— Понятно, — сделал вывод ведун. — Лестницы нет, снизу для желающих попрыгать колья вбиты, а лучники стреляют по всем, кто над люками покажется. Проклятье… Ну, и леший с ними! Будута, факел мне сюда!

— Не-ет!!! Не вздумай! — замахал руками Любовод. — Какой факел, какой огонь? Сгорит все, какая добыча будет? Коли города жечь, так и война ни к чему, одни головешки всем достанутся. Их оттуда выбить нужно, тогда смысл появится.

— Электрическая сила… — носом втянул воздух Середин. — Ладно… Эй, Будута! Веревку длинную и прочную найди! — Ведун подошел ближе к люку, прислушался: — Вроде, шум? Может, он там дерется? Эй, легионеры. Ты, ты, ты, — отсчитал пальцем воинов Олег. — Давайте вниз.

Опять громыхнуло, и тут же — еще раз. Это провалились под легионерами еще два сектора ближе к дальнему углу города. Получалось примерно пополам — сколько провалившихся секторов, столько же и целых. В уцелевших местах из открытых люков то и дело вылетали стрелы, грозя каждому, кто пытался в них заглянуть. Середин отступил от люка и задумчиво погладил вороненую чешую панциря. Прекрасно защищая от ударов сверху, она вряд ли спасет от стрелы снизу. Аккурат под чешуйки наконечник и войдет.

— Неслышно ничего что-то, — прикусил губу Олег. — Похоже, бойцы на колья засели.

Сказал — и удивился легкости на душе. Ведь его попавшие в западню воины не испытывали боли, не страдали и, скорее всего, даже не умерли. Просто потеряли на время боеспособность. Все-таки в использовании зомби на благо дела есть преимущество, и немалое. Ни крови, ни смертей, ни лазаретов с пилами лекарей и вопящими ранеными. А коли кого из легионеров все-таки лишают его второй жизни — ни вдов, ни детей-сирот тоже не остается.

— Вот, боярин, — прибежал запыхавшийся холоп и протянул сплетенную из коричневых конопляных волокон веревку. — У возничих спросил. Сено ею увязывали. Вроде, и не толстая, но коли вдвое сложить…

— Ну-ка, дай! — Олег ухватил веревку из середины, со всей силы рванул в стороны. — Не рвется. Стало быть, и меня удержит. Давай, собирай возничих и тараны рубите, двери вышибать. Быстрее, быстрее, шевели ногами. Эй, легионеры! А ну, держите концы.

Двое рослых мертвецов намотали брошенные им концы на кисти рук и замерли, ожидая нового приказа. Просто роботы какие-то, да и только.

— Крепче держите! — Олег коротко выдохнул, вцепился обеими руками за середину мохнатой, как драная кошка, конопляной веревки, разбежался в два шага и прыгнул в люк.

На миг настала невесомость, но почти сразу веревка натянулась — ведун маятником качнулся вперед, а когда почувствовал, что начал взмывать ввысь, разжал пальцы, по инерции пролетел еще несколько шагов и врезался в каких-то людей. Послышались крики — Олег рванул саблю, наугад полоснул вправо, влево, опять вправо, закрутился волчком, не давая приблизиться невидимым врагам. Рванул щит из-за спины в руку.

— А-а-а! — взвыл кто-то из-под ног.

Слева послышалось шуршание — ведун тут же сделал выпад, угодил во что-то мягкое, отозвавшееся вскриком.

У горожан было одно преимущество: они уже привыкли к сумраку своей ямы, а Олег со света не различал почти ничего. Но зато в руках у них были луки. Против сабли и щита — не самое лучшее оружие. К тому же, глаза ведуна быстро привыкали к темноте.

Еще один шорох — Середин рубанул в ту сторону, но на этот раз промахнулся.

— Отойдите! В сторону отойдите! — закричали с навеса напротив.

— Електри… — Олег упал на колени, прикрылся щитом. В него тут же, одна за другой, гулко стукнули две стрелы.

Ведун метнулся вперед, поднырнул под разрезавшую воздух косу, резанул саблей ее обладателя от паха вверх, принял на щит нож другого каимца, рубанул его поперек лица. Вжался в угол, присел, прикрываясь щитом. Едва он перестал бегать и прыгать, по щиту застучали стрелы. Выждав несколько секунд, Середин выглянул.

У дальней стены на уровне обычного для здешних земляных домов второго этажа шел широкий бревенчатый полок, на котором сидело аж пять лучников. Похоже, горожане затеяли держать оборону долго. Под полком, к которому вела широкая наклонная лестница, лежали какие-то мешки, кочаны капусты, репа, свекла, болталась на провисших нитках вяленая рыба. Колодец, разумеется, в доме тоже имелся. Под люком встречали незваных гостей три десятка тонких, в два пальца, и высоких, в рост человека, острых колышков, на которых сейчас молча извивались спрыгнувшие зомби.

Пятеро стрелков на полочке, пятеро на отдыхе — именно в них, похоже, Олег и влетел. Теперь осталось двое: один корчился на земле, второй втиснулся в противоположный угол, зажимая ладонью обильно кровоточащую рану на правой руке.

— Ур-р-ра-а-а!!! — В люк скакнул Любовод, черным шмелем прогудел в воздухе через дом и спрыгнул точно туда же, куда до этого приземлился Олег.

— Берегись! — Середин прыгнул к нему, выбросил на вытянутой руке щит, закрывая от стрел.

На скачок ведуна никто отреагировать не успел: в деревянном диске появилось пять новых оперений, а по самому Олегу не стрельнул никто. К тому мигу, как лучники успели пустить новые стрелы, ведун уже лежал на своем друге, перекинув щит за спину.

Тук, тук, тук — спина ощутила несколько точных попаданий, но пробить и ясеневую доску, и железную чешую доспеха, и толстую кожу под ним горожанам не удалось.

— Щит свой давай, — выдохнул в ухо купцу ведун. — Моим опять только ежиков дразнить.

Тук, тук, тук…

— Что делать станем?

— Встаем — и к кольям бежим. Ты их подрубаешь, а я тебя от стрел прикрываю.

— Понял…

Тук, тук…

Олег перехватил щит сотоварища, вскочил, кинулся к кольям под люком, держа щит перед собой на вытянутой руке. Любовод, обнажив свой широкий, в три пальца, меч, побежал следом и с ходу принялся подсекать колья у самого основания. Олег увидел, как лучники на полке разбегаются в стороны, чтобы стрелять сбоку, бросил саблю, дернул из-за спины второй щит, закрывая себя и друга с обеих сторон. Колья падали один за другим. Вот встал один легионер, потащил из себя кол, пронзивший грудную клетку. Вот другой мертвец избавился от помехи, сидевшей в животе.

— Вперед, воины! — приказал ведун. — Убейте их!

Зомби послушно повернулись к лестнице и, помахивая мечами, побежали наверх. Послышался вой предсмертного ужаса — и стрелы наконец-то перестали сотрясать оба щита.

— Слава Сварогу! — облегченно отер лоб со лба купец. — Куды же ты кинулся, друже? Един, да в самое логово, не глядючи!

— А ты куда?

— Я что, — пожал плечами Любовод. — Я сотоварища выручал… — Он вернул меч в ножны и закрутил головой: — Зеркало тут есть? Я помню, в каждой яме жилой они сверкали.

— Под полком посмотри, — предложил Олег. — И пол прощупай, рыхлые места ищи. Может, зарыли самое ценное, пока к осаде готовились.

Сам ведун подобрал у стенки приставную лестницу, вместе с ней поднялся на полок, опер верхом на край люка, выбрался наружу.

— Как хозяин? — с тревогой встретил его наверху Ксандр.

— Зеркала ищет, — зажмурился от яркого солнца ведун. — Тараны где?

— Рубят мужики. Дело-то не быстрое.

— Ладно, пусть рубят. Нам тоже дух перевести нужно… — Олег глянул в соседнюю, провалившуюся яму, где несколько зомби все еще пытались слезть с кольев, и раздраженно сплюнул: — Вот тупые, хуже компьютеров. Эй, легионеры! Ты, ты и ты. Спускайтесь вниз, помогите своим товарищам спрыгнуть с кольев. Когда освободите их здесь, переходите к следующей яме. И так пока всех не выручите. Тупые животные, самим не догадаться!

Из люка показался недовольный Любовод с испачканным землей мешком в руках.

— Нашел? — повернулся к нему Олег.

Купец молча развернул мешок, извлек из него объемную тряпицу, развернул. Там оказалась малахитовая чаша с тончайшими, почти прозрачными стенками. Середин покачал головой:

— Ух, красота какая… Повезло.

— А зеркал нет, — буркнул в ответ сын русалки, завернул чашу обратно и осторожно опустил в мешок.

— Ничего, город большой. Глядишь, еще и найдется.

— Угу. — Купец поднял мешок и понес к обозу. Вернулся он вместе с Будутой и несколькими возничими, что несли на веревках распиленную на три куска полутораобхватную березу с кривым, покрытым грибами стволом.

— Отлично! — обрадовался Олег. — Ну-ка, поднимите их вертикально… Отлично, ими только сваи заколачивать. — Он наклонился над ямой, в которой дожидались приказов снятые с кольев зомби. — Сюда поднимайтесь, легионеры! Быстрее, быстрее. Берите эти чурбаки…

Едва руки живых мертвецов коснулись бересты, возничие торопливо шарахнулись в стороны, стараясь не смотреть на гнилостные обрывки кожи на лицах воинов и текущую из глазниц жижу.

— Взяли… Понесли вон к тому люку…

Легионеры, затаптывая цветы, сместились ко входу в соседнее, не обвалившееся жилье. Из прямоугольного отверстия начали вылетать стрелы, разрывая мешковину и застревая в разлагающейся плоти, но зомби все равно занесли бревно над люком.

— Кидайте!

Чурбак в два десятка пудов весом ухнулся в темноту, послышался треск, глухой стук.

— Отлично! Второй несите… Кидайте! А теперь вниз пошли! Убивайте всех!

Мертвецы, выдернув мечи, без колебаний попрыгали в темноту. Снизу послышались крики, звон металла, новые крики, но уже через минуту все стихло.

— Веревку! — распорядился ведун. Холоп сбегал за той, что осталась у жилища, очищенного от противника в прошлый раз, вернулся. — Держи…

На этот раз он спускался вертикально. Встал на лежащий боком чурбак, спрыгнул в сторону, уступая место Любоводу.

Здесь оборону держали тринадцать человек. Лучники. Судя по тому, что за косу схватился только один, появление мертвецов вызвало у них панику, и о сопротивлении каимцы не помышляли. В остальном все было так же, как в предыдущем жилище: широкая бревенчатая полка чуть в стороне от люка лестница у стенки, припасы, колодец.

— Больно просто все получилось, — подобрав одну из стрел, купец начал прощупывать ею пол. — Скинули чурбан, переломали им колья. Спрыгнули, добили защитников.

— Это только со стороны так кажется, что просто. — Олег начал привязывать веревку к березовому тарану, чтобы поднять его наверх. — На самом деле к люку не очень-то подойдешь, если стрелу в живот получить не хочешь. Чурбаном все колья переломать невозможно, так что простой человек прыгать в темноту не станет — а ну, напорешься на штырь, который уцелел?

— Ну, — пожал плечами купец, — коли прыгать страшно, можно землей или связками из веток их завалить.

— Пупок развяжется всю яму закидать. Это же не ров перед стеной. Пока ты сверху кидаешь, здесь можно в сторону отпихивать. Потолки вон, под пять саженей высотой. Это сколько сил нужно потратить, чтобы все жилища завалить?

— Да, и добычи никакой, — признал Любовод, заканчивая прощупывать пол и принимаясь разгребать мешки у стенки. — Закопано все будет так, что и искать не захочешь.

— Вот именно, — хорошенько затянул узел ведун. — А взять, сам знаешь, можно любую крепость. Вопрос в том, хватит ли на это терпения и припасов, и не придет ли к осажденным помощь. Пока ты землю или фашины таскаешь — или припасы для рати закончатся, или время, или иные дела призовут. Так что… Подыма-ай!!!

— Есть!!! — словно эхом отозвался купец, опрокидывая бочонок и поднимая над головой тускло блеснувший серебром медный лист. — Нашел! Ути, хороший мой. Ну, теперь у нас еще одно зеркало есть. Считай, еще двадцать гривен в мошну прибавили. Дешевле я не отдам, лучше дома стены увешаю. Значит, не успели все увезти горожане, значит, и в других норах они могут найтись!

— Могут, — кивнул Олег. — Давай-ка мы в сторону отойдем, а то как бы бревно не сорвалось. И ты вот что… Мужиков местных позови, пусть тоже посмотрят. Может, им тут чего понравится-понадобится.

— Что они в этом понимают?! — возмутился Любовод. — Токмо место понапрасну хламом займут!

— Все повозки не завалят, а кое-чем разживутся. На халяву, друже, и уксус сладкий. А к дармовщине быстро привыкаешь.

— Дык ведь усе подряд хватать станут!

— Пускай, тебе жалко? Пускай. Приучатся богатеть на дармовщину — в новых битвах они станут нашими друзьями, а не врагами. И помогут, и посоветуют, и предупредят — лишь бы еще раз до разбоя дорваться. Разве ж не так всегда делается? Не жадничай по мелочам, друже, и обретешь надежных союзников из тех, от кого и слова доброго не ожидал.

— Ладно, — неожиданно легко согласился купец. — Укажу им, что зеркала — это наша добыча, а прочее, что найдут, могут себе брать. Все едино в одиночку всего города не обыскать.

— Вот и правильно. — Сверху упала веревка, и ведун принялся обматывать ею второй чурбак. — Эй, Ксандр! Готово, поднимай!

Олег отошел к стенке, у которой лежала приставная лестница и, не дожидаясь, пока чурбак будет вытянут в сияющий голубизной неба люк, потянул ее на полок.

— Ты как, друже, еще чего искать станешь, али со мной?

— А чего тут искать? — огляделся Любовод. — Земля твердая, как камень, в нее ничего не закапывали, а среди репы ничего ценного обычно не прячут. Пошли…

Больше Середин ни в какие жилища в Туеслове не лез. По отработанной тактике зомби сами вычищали одну яму за дугой: пара чурбаков пускались вниз на колья, следом прыгали несколько легионеров и в рукопашной схватке расправлялись с защитниками. И хотя каждый дом удавалось взять менее, чем за четверть часа, на захват города целиком ушел весь день до сумерек.

Возничие поначалу не очень рвались оказывать Любоводу помощь в поисках зеркал и разграблении города — но разве устоит нормальный крестьянин перед соблазном совершенно даром, бесплатно, получить в хозяйство драгоценный по нынешним меркам железный топор с наваренной на него режущей кромкой из булатной стали или вполне исправную косу? А дальше — лиха беда начало. Ведь в хозяйстве всегда и посуда лишняя сгодится, и ножи, и стяжки. Не говоря уж о том, что побаловать любимую лошадку капустным кочаном или овсом вдосталь далеко не каждый способен. А тут… Ведь все равно ничье, пропадает!

Три полноценных дня отнял у наступающей армии Туеслов. Первый день был затрачен на штурм, второй — на разборку завалов, которую организовали купец и его кормчий. В итоге Любовод смог выискать целых восемь зеркал и несколько схронов с иной драгоценной утварью. Драгоценной не по материалу — золота и серебра там вовсе не встретилось, — а по тонкой резьбе, что покрывала миски, чаши, кубки из малахита, яшмы, кварца или и вовсе из серого с искристыми серебряными вкраплениями гранита. Впрочем, возничие тоже изрядно нагрузили свои телеги и теперь не так сильно горевали оттого, что оказались в числе заложников. Даже на оживших мертвецов смотрели без прежнего ужаса.

Третий день достался Олегу. Он поднял и принял в четвертый легион погибших в городе мужчин и мертвецов со здешнего кладбища. Пополнение составило две с половиной сотни воинов — однако впервые с начала похода ведуну пришлось подсчитывать и потери. Почти пять десятков зомби оказались в ходе штурма без голов, с переломанными позвоночниками, ногами, руками и больше уже не могли участвовать в походе. Они и остались лежать на здешнем погосте вместо тех, кто утром четвертого дня вытянулся в походную колонну, следовавшую дальше на юго-восток.

Птух производил на подступающих к нему путников не самое внушительное впечатление. Размерами всего в полтора раза больше, нежели Кива, он и высоту стен имел всего где-то метра на три выше, и укрепления его ограничивались лишь поросшим травой склоном. И это — на границе со степью!

Олегу подумалось, что, может быть, когда-то по краю валов шел все-таки частокол, за которым при набеге степняков держали оборону местные воины. Но после появления медного стража людям расхотелось рисковать жизнями, и они предпочитали в случае опасности просто отсидеться в темных жилищах, дожидаясь подхода непобедимого защитника. К тому же, кочевники, познакомившись с бездушным убийцей, и сами, вероятно, предпочли забросить самоубийственные набеги. Вот и сгнили, попадали старые укрепления — кто их чинить станет за ненадобностью?

Впрочем, некие военные силы при городе все-таки имелись. Птух почти на полный день пути окружали возделанные поля — и все это время, удерживаясь в четверти версты от марширующих легионов, параллельно колонне скакали две сотни всадников, вяло, словно отрабатывая повинность, пуская во врага стрелы.

— Хреновые вояки эти каимцы, — заметил на это Любовод. — Такой стрельбой зайцев от огорода не отпугнешь, не то что рать доспешную останавливать.

— Не похоже, — покачал головой Олег. — Не похоже, что остановить пытаются. Скорее, проверяют. Дошло до них, что стрелами нас не поразить, а не верится. От и пускают стрелы целый день. Смотрят: хоть кто свалится али нет? Мыслю я, и в Туеслове не просто так со штурмом вышло. Ждали нас, готовились. Глядели: управимся мы али застрянем? Управились… Как бы ныне новых сюрпризов не заготовили.

— А чего они тут сделать смогут? — хмыкнул купец. — Городишко захудаленький, рать — что дворня у боярина средней руки. А у тебя вон какая силища! Управимся!

— Ты знаешь, что такое число «пи», друже?

Дорога как раз поднялась на холм, и Олег придержал коня, поднялся на стременах, оглядывая сверху усыпанный яркими прямоугольными пятнами из гладиолусов, колокольчиков, астр и люпинов город. Кое-где, в отличие от селений уже покорившихся, из цветочных клумб выглядывали черные от копоти кирпичные трубы.

— Не, не ведаю. А что это, колдун?

— Прекрасное число, Любовод. И означает оно то, что, если Птух больше Кивы в ширину в полтора раза, то размеры у него больше уже в пять раз. А высота — лишний этаж в землянках. Еще, стало быть, на треть больше людей поселить можно. Вот и считай, насколько больше народа тут обитает. В Киве сотни три взрослых, кажется, имелось? Ну, здесь, стало быть, тысячи две самое меньшее. А у нас всего две с половиной тысячи легионеров ныне набирается. И как тебе такой расклад, коли штурмовать город придется?

— Зело учен ты, колдун, — кашлянув, признал купец. — Однако же, что такое двадцать сотен безоружной черни супротив рати сплоченной? Рыкнуть раз погромче, да выпороть каждого десятого с солью и перчиком жгучим. Вот и все хлопоты.

— Кто знает, — пожал плечами ведун и пустил скакуна в галоп, стремительно обгоняя первый легион. — А ну, оружие все мужчинам раздали? Не дурак же правитель здешний. Должен понимать, что безоружное население — скот безропотный. И захочет за родину постоять, ан нечем будет.

В виду города сотни раджафовских лучников шарахнулись в сторону и на рысях умчались на север, через считанные минуты скрывшись за взгорком с несжатым ячменем. Благодаря такой странной трусливости Олег без всяких помех окружил Птух тремя легионами, выстроив четвертый в три ряда между дорогами на север и на северо-запад. Между четвертым легионом и кольцом окружения расположился обоз, прикрытый почти со всех сторон от возможных неприятностей. Возничие пустили лошадей пастись прямо в ячмень и стали запаливать костры. Они знали, куда едут, а потому заранее запасли с собой по паре хороших охапок дров. Будута поступил проще, пройдя среди крестьян и конфисковав по полену у каждого.

— Ну как, друже? — видя, что Олег не торопится спешиваться, спросил купец. — Завтра дело ратное начнем иль сегодня? До заката еще часа три будет.

Ведун не ответил. Он вспоминал Зибяку, лишившегося головы всего из-за нескольких переданных слов. Повторения подобного Середину очень не хотелось. Но тогда как договариваться с горожанами? Мертвеца послать невозможно — зомби даже двух слов связать не способны. Самому идти — глупо. Возничего посыльным назначать — а что, если опять только голову назад выбросят? Молча, без разговоров штурм начинать — так ведь тогда и вовсе кровь ручьями потечет. А они сюда не покорителями пришли — освободителями. Представителями законного властелина. Какое может быть освобождение, когда спасенные от бандитов будут по своим домам с распоротыми животами валяться?

— Завтра, — так ничего и не решив, спрыгнул с седла Олег и привычным движением расстегнул подпругу. — Завтра.

Возчики тем временем отвязали тараны, подкатили их ближе к цепи окружения и составили там на попа. Видать, подумали и о том, что перед новым штурмом их снова заставят «разгрызать» такое же толстенное дерево. Народная дипломатия дала неожиданно быстрый эффект: на склоне города появились сразу трое убеленных сединами стариков с яблоками и цветами в руках.

— Еще немного, и у нас в обозе будет заложников больше, нежели ратников, — тихо отметил Любовод. — А без них никак…

Эта осада оказалась самой короткой за весь поход. Вечером горожане принесли клятву верности мудрому Аркаиму, вынесли угощение. Утром вскрыли могилы на древнем кладбище, и четыре сотни воинов сразу из могил двинулись в поход. Учитывая размеры пополнения, Олег даже свел его в новый, пятый легион.

Дорога, ведущая на север, оказалась почти втрое шире, нежели та, что шла к Птуху от реки, а потому Олег смог составить колонны по семь воинов в ряд — огромное преимущество, если вдруг внезапно придется разворачивать походный строй для отражения атаки. Но атак не случалось — хотя вдалеке, на границе видимости, постоянно маячили верховые дозоры. Великолепная тактика степняков — стремительность, маневр, изматывание противника до полной потери сил — становилась бессильной при обороне городов и весей. Тяжелые медлительные легионы просто шли и шли, отнимая у маневренных банд одну опору за другой, — и легкая конница обязана была встать на их пути и погибнуть, раздавленная неспешной поступью пехоты, либо сдаться, отдать на милость победителя все то, что невозможно приторочить к седлу или увезти в легкой кибитке.

В этот раз переход занял целых четыре дня, прежде чем заложник из Птуха, добровольно вызвавшийся ехать рядом с воеводами освободительной рати и указывать дорогу к столице, кивнул на дымки, что поднимались к небу за густым, но еще совсем молоденьким березняком:

— Аналараф, господин. Один из самых ценных городов великого Раджафа. Здесь плавят медь и серебро для торговли со степью. — Скуластый, с крохотными глазами-бусинками проводник усмехнулся. — Они спалили в печах лес на три дня пути вокруг и теперь возят его от самого Атшаха. А вокруг посадили новый лес, дабы детям легче трудиться было. Но, сказывают, рудники опустеют раньше, нежели березы успеют набрать рост.

— Ничего, — ответил ведун. — Чтобы лучшие из берез набрали больше роста, лес можно уже сейчас прореживать. Не знаю, как для плавки серебра, но на уголь для кузни сойдет и такая древесина.

— Уголь? — не понял проводник. — Тот, что остается в кострах, когда они потухнут?

— Почти… — удивился Олег такому пренебрежению. — А чем же ваши печи топятся, когда вы металл плавите?

— Дровами, естественно, — пожал плечами проводник. — Чем же еще?

— Дровами? Медь выплавляете? — поневоле зачесал в затылке Середин. — Хотел бы я взглянуть на такую печку…

— Они здесь…

Дорога сделала небольшую петлю и расползлась в стороны, превратившись в утоптанную до каменной плотности глиняную площадь размером с футбольное поле. Видимо, именно тут и разгружали возки с дровами для плавильных печей. Сам город размерами не превышал Птуха, но вот труб над его поверхностью торчало в несколько раз больше. Однако сегодня не дымила ни одна, равно как ни одной телеги и ни одного человека не находилось на площади. Судя по всему, приход вражеской армии здесь ни для кого неожиданностью не стал.

— Интересно, к добру это или к неприятностям? — вслух подумал Олег. — Народ здешний намерен драться — или уже зубрит клятву верности мудрому Аркаиму?

— А там что за дубрава, человек? — поинтересовался Любовод, указывая за город. — Округ токмо березы качаются, а там деревья вековые, аж небо подпирают.

— Кладбище, господин. На кладбище лес не рубили, дабы не тревожить мертвых.

— Интересно…

Олег пришпорил коня. Купец и проводник помчались следом. Обогнув Аналараф вдоль самых склонов города, ведун подъехал к дубравнику и натянул поводья.

— Глянь, Любовод. Похоже, по итогам нашего наступления последовали первые рациональные выводы.

— Непонятно глаголешь, друже, — промолвил новгородец, оглядывая рощу, всю изрытую глубокими, в рост человека, ямами и заваленную кучами свежей земли. — Однако, вестимо, мертвецов здесь более нет. Вывезли. Опасаются, что силу ты лишнюю наберешь.

— Ну, — вздохнул Олег, — в этом есть и добрый намек. Коли покойников увезли, стало быть, город оборонять не намерены. Сдали его заранее, не надеются отстоять. Давай-ка, смертный, спешивайся, да на склон полезай. Расскажешь, что от горожан требуется, дабы гнева правителя законного избежать. А нужно мне от Аналарафа то же самое, что и от Птуха твоего. В общем, знаешь.

Присяга, приносимая босыми коленопреклоненными горожанами, уже не вызывала у Олега никакого душевного трепета. Поклялись, постучали головами, ушли. Рутина… Вот с угощением здесь было получше: настоящая подкопченная ветчина, изюм, курага, груши, черника, целиком запеченные куриные тушки. Утром обоз пополнился на полсотни возков. Олегу столько не требовалось — но заложники, заложники. Без них верить новообращенным до конца было нельзя. Хотя — может, и пригодятся.

Без штурмов не было добычи — Любовод и Ксандр загрустили. Будута, между тем, привыкнув командовать взятыми в поход крестьянами, как своими холопами, вконец обленился — лишь покрикивал да давал заложникам указания, что делать, кого и чем угощать, кого и как на ночлег укладывать. Сам же, казалось, даже по нужде с расстеленной в одной из кибиток кошмы не вставал. Во всяком случае, Олег беглого холопа на ногах уже не видел дня три.

— Сколько до следующего города, смертный? — поинтересовался Олег, когда первый легион втянулся в тракт.

— Я так мыслю, господин, коли обычным шагом, не поспешая, три дня без малого будет, — ответил добровольный проводник.

— Что-то далеко больно между городами у вас ныне. Раньше получалось, за два дня от селения до селения ходили.

— Дык, господин, малые выселки меж большими селениями имеются, — признал проводник. — Города — они больше ремесленные. Нет в них, почитай, земледельцев. А как леса округ изводятся, иные люди прикочевывают. Которые к земле привычнее. Земля истощится — так в иные места уходят. Вечером на Воровскую пустошь придем — сами увидите.

— Что увидим?

— Дык ремесленники с Аналарафа, как леса вкруг города извели, оттуда дрова возить начали. Свели все под корень. Опосля туда из-под Птуха пастухи ушли. Трава добрая росла на вырубках. Поросль новую потоптала скотина, корни подгнили. Опять же, навоз. Ну, через пять лет луга эти засадили хлебом да репой. Через девять лет урождаться все перестало — собрали они свои юрты и на север ушли. А пустырь воровской этот остался. На нем ныне, окромя травы дохлой, ничего не урождается. Чисто степь получилась. Наволок там от ручья ивами зарос весь, да за холмом земля Та-Кема — там не рубили, лес уцелел. А меж ними — чисто степь выгоревшая.

— Больно много ты знаешь для простого ремесленника, смертный, — повернул к нему голову Олег. — Откуда?

— Дык все знают, господин, — опустил голову проводник, но предпочел замолчать.

Дорога тянулась и тянулась через бесконечный березняк, показывая, насколько рьяно взялись за возрождение природы мастеровые Аналарафа. Саженцев они, конечно, не вкапывали, но даже чтобы просто собрать созревшие семена берез, привезти их и рассеять на пространстве в десятки верст, все равно требовалась изрядная воля и целеустремленность.

— Кра! Кр-а-а!

В ответ на настойчивые крики ведун поднял наконец голову и увидел тревожно кружащегося над колонной пепельного орла.

— Электрическая сила! — схватился Середин за сумку. — Я и забыл про вас совсем!

— К вам навстречу выступила армия Раджафа, — без всяких предисловий сообщил правитель, едва ведун взял шар в руки. — Я вижу, что остановить тебя, чужеземец, не удалось никому из сотников тирана. Всемогущий Итшахр сделал верный выбор, наделив именно тебя своей силой и могуществом. Но ныне тебе предстоит труднейшее испытание. Я помогу тебе, как сумею. Но и ты будь наготове, не дай обмануть себя или заманить в ловушку.

— У него много сил?

— Не менее десяти сотен смолевников, двадцать пять сотен обычных всадников, три сотни колесниц.

— И все?

— Тебе мало? — судя по голосу, удивился Аркаим. — Три с половиной тысячи умелых воинов, не считая колесниц!

— У меня ныне тоже около трех тысяч легионеров, — спокойно ответил ведун. — И пусть они не так умны и быстры, зато они послушны, не знают страха и не чувствуют боли. Еще неизвестно, что окажется важнее. Как далеко Раджаф и его силы, мудрый Аркаим?

— Они миновали Та-Кем, чужеземец. Последние сотни проходят мимо города.

— Значит, мы можем встретиться еще до темноты, — понял Олег. — Хорошо, я буду готов.

Но он ошибся. Этим днем с конницей тирана легионам столкнуться не пришлось.

Еще задолго до заката дорога опустилась в сырую долину, густо поросшую ивовым кустарником. Под ногами захлюпала черная жижа, перемешанная с глиной, а вскоре колонна перевалила мост — если так можно было назвать перекинутый через мелкий мутный ручеек шириной в три шага настил из плотно подогнанных бревен.

— В половодье тут затон в версту шириной, — словно в оправдание сказал проводник. — Сами видите, до осени наволок не просыхает. А там зима, потом новое половодье…

— Вижу, — приподнялся на стременах ведун. — Хорошее место. Корзины тут плести удобно. Плетете корзины, смертный?

— Чего, в другом месте кустов не найти? — непонимающе пожал плечами мужчина.

— Зато здесь вон как много…

Дорога чавкала по низине еще с четверть версты, прежде чем стала подниматься наверх. Стоило земле немного просохнуть, как кустарник резко оборвался, сменившись бескрайним лугом, который скромно порос низкой желтой травой вперемежку с бурьяном.

— Ты глянь, какое отличное место для битвы, Любовод! — натянул поводья Олег. — Ровное, как лесное озеро. Широкое, красивое. За спиной кусты, никто не обойдет. С дровами, правда, туго. Но ведь нам много и не надобно.

— Коли оно такое хорошее, друже, может, разбойник этот, Раджаф, тут биться и не захочет?

— Куда он денется, коли мы тут встанем? Ему к городам своим бывшим мимо нас никак не пройти. А ведь наверняка хочется. И пока рать наша не разбита, спокойным он себя не почувствует. В любой момент ведь стронуться можем и дальше, к столице двинуться. Ждать ему, опять же, тоже нельзя. Ему людей своих, тысячи коней, кормить всех надобно, поить. Дисциплину поддерживать, от непогоды укрывать, с усталостью бороться. Это мы с тобой да с легионерами неживыми хоть вечность тут выстоим. А ему — чем быстрее покончит, тем лучше.

— Так ведь погода — лучше не придумаешь, друже! Тепло, сухо.

— Ну, как раз это легко поправимо, — рассмеялся ведун.

И купец махнул рукой:

— Ай, совсем забыл, что колдун ты, друже. Ну, коли так, давай, готовься. Встанем грудью за дело правое. Как покончим с Раджафом, так и делу конец. Вся страна разом Аркаиму присягнет. Тогда награду получим — и домой. Дней за двадцать управимся — то и до ледостава на Русь обернемся.

— А если победит великий Раджаф? — вдруг поинтересовался проводник.

— Не победит, — отрезал Олег. — Боги всегда помогают правым. А в этом деле правы мы. Ведь мы сражаемся за свободу.

Первый, второй и третий легионы ведун выстроил в прямую линию на восемь шеренг в глубину. Такое построение не всякий таран пробьет, не то что конница. Правда, Середин помнил, насколько легко можно вспороть строй легиона ударом во фланг, а потому в два крайних ряда справа и слева он назначил копейщиков, которых при нужде легко повернуть и составить в прочную стену.

Легионы стояли прямо — а вот линия кустарника за ними петляла. Дабы не искушать Раджафа возможностью охвата легионов конницей, между флангами и кустарником Олег поставил четвертый и пятый легионы. В целом построение стало напоминать уродливую букву «П» с широкой перекладиной, направленной в сторону врага, и коротенькими ножками, опирающимися на кустарник.

Разумеется, при таком построении Олег оставался совершенно без резерва, но он на всякий случай разбил четвертый и пятый легионы на четыре манипулы и рассчитывал, что при необходимости хоть какая-то из них окажется свободной для того, чтобы кинуть ее в нужном направлении.

— Вот и все. — Только в полночь наконец-то оказался он удовлетворен построением. — Теперь остается ждать… И ужинать. Зомби в отдыхе не нуждаются, так что пусть стоят. Будута! Ты чего, спишь? Давай, тащи яства, что в заначке прячешь. Может, последний раз в жизни сегодня есть будем…

Спать Олег свалился лишь глубокой ночью, а потому и проснулся уже около полудня от воя труб и громкого ржания. Подхватив саблю, Середин выскочил из палатки и увидел, как вдалеке, на том краю поля, в стороны, подобно половодью, разливаются бессчетные тысячи всадников со вскинутыми к небу пиками, украшенными разноцветными флажками. Казалось, они занимают все видимое пространство до самого горизонта.

— Проклятье! Будута, ты где? Почему не поднимаешь?! Броню давай и коня оседлай!

Холоп, спавший здесь же, в палатке, спросонок заметался, но быстро взял себя в руки, подал шлем, помог завязать сбоку ламинарный доспех, опоясаться саблей. Пока он бегал за лошадью, Олег поднял чересседельную сумку, достал из нее шар, сосредоточенно уставился в шершавую поверхность.

— К тебе на поляну пришла конница Раджафа, — наконец услышал он знакомый голос и горько усмехнулся:

— Спасибо на добром слове, но это я уже заметил.

— Их намного больше, чужеземец. Я вижу, что у бандитов в несколько раз больше сил, чем у тебя.

— Это ты меня так подбадриваешь, мудрый Аркаим?

— Говорю, что вижу, чужеземец. Но я верю в тебя, ты можешь не бояться. Я помню, ты обмолвился, что атаку смолевников не способен выдержать ни один строй?

— Да, было дело, — признал Середин.

— Постараюсь помочь тебе со смолевниками, ведун Олег. Но хватит меня лишь на один раз — большего не ожидай, не успею.

— А что ты сделаешь, мудрый Аркаим?

— Увидишь… — Голос законного правителя Кайма затих.

— Тоже мне, секреты, — зло сплюнул Середин. — Тут за него шкурой рискуешь, а он тайны устраивает!

— Ты видел, сколько их там, друже? — подъехал к Олегу купец. — Видимо-невидимо, вся степь ворогами усыпана.

— Это потому, что каждый конный как десять пеших место занимает, — огрызнулся ведун. — По весу считать — так их больше получается. А коли по головам — то нас.

— А конские головы считаешь, колдун? — хохотнул Любовод, и на душе Олега немного отпустило.

— По мечам считаю, — уже вполне спокойно ответил он.

Тут как раз примчался верхом холоп, спрыгнул, подал ему поводья и придержал стремя. Ведун взметнулся в седло, намотал поводья на кулак, выпрямился во весь рост. Отсюда, сверху, выяснилось, что ворога совсем не так много, как померещилось с земли. Не до горизонта, а всего лишь до леса, макушки которого зеленели верстах в четырех, на границе неба и земли.

— Разве же это рать? Это нас рать.

В сопровождении Любовода ведун выехал вперед, за спины второго легиона. Минутой спустя к ним присоединился Ксандр, хмурый и сосредоточенный, постоянно поглаживающий рукоять меча. Плотные ряды оживших ради праведной цели мертвецов не колыхались, не дышали, не переступали. Конница, собравшаяся на той стороне Воровской пустоши, тоже притихла, словно предчувствуя не самое лучшее для себя будущее. Даже лошади перестали ржать и только тревожно всхрапывали. И лишь десятки кружащих в небесах пепельно-серых орлов коротко перекаркивались, точно ожидающие скорой поживы вороны.

Тревожно взвыла труба. На той стороне пустоши войска пришли в движение, закружилась в воздухе белая пыль.

— Красиво идут, — сглотнул кормчий.

Это были они самые, не к ночи будь помянуты, — смолевники. В отличие от черных воинов Сарыча, тяжелая конница Раджафа сверкала начищенным до изумительной ослепительности золотом. Золотая чешуя брони, большущие бронзовые налобники на головах коней, шитые золотом плащи, что развевались за плечами, желтые стеганые чалдары[3] — даже кисточки под золочеными наконечниками копий были яркого золотистого цвета. Всадники мчались плотно, стремя к стремени, ровными рядами, пригнувшись к гривам коней и выставив вперед пики, занимая почти все пространство перед легионами. Получалось, их шло не меньше ста в ряд, как раз рядов десять в глубину. И это — против пехотного строя всего в восемь шеренг! Похоже, Раджаф собирался закончить битву всего одним сокрушающим ударом. Смять фалангу, опрокинуть, растоптать, превратить в месиво — а потом легкая конница догонит и истребит тех, кто ухитрился удрать от печальной судьбы.

— Они догадаются упереть комли копий в землю? — тихо спросил Ксандр.

— А ты думаешь, поможет? — так же тихо ответил Олег. — Если от удара только попятятся, строй удержат, тогда еще посмотрим, кто кого. А коли смолевники их раскидают…

То, что зомби не побежали от одного вида катящейся на них лавины, показалось Олегу чудом. И хотя умом он понимал, что мертвецы страха не ощущают — все равно удивлялся. До столкновения оставалось саженей двести… Сто…

— Кра… Кра-а!

И тут хлынул дождь. Черный. Когда до столкновения смолевников с легионами оставалось меньше ста шагов, кумаи Аркаима принялись дергать застежки своих нагрудных сумок, и на землю с высоты полукилометра посыпались сотни тонко посвистывающих обсидиановых стрел. Стрелы впивались в плотную сухую землю, погружаясь в нее на всю длину, с тонким звоном разлетались в стеклянную пыль от попадании в шлемы воинов, в украшенные золотыми львиными мордами щиты, в медные пластины на головах лошадей. И они же легко вспарывали живую плоть, вонзаясь в ничем не защищенные конские шеи, спины, крупы. Лошади оступались, дергались от боли, погибали на месте. Вот кувыркнулась одна — и через нее, не успев перескочить, закувыркались еще две, переламывая попавших между тяжелыми тушами людей. Вот заскакала, брыкаясь, другая, попала сдвоенным ударом копыт в морду идущей сзади, и та поднялась на дыбы. Вот вылетела из строя еще лошадь, превратившись в препятствие для своих товарок. И еще, еще. Строй атакующей конницы стремительно рассыпался на маленькие отрядики, на отдельных всадников, в нем больше не было ни ровных рядов, ни сплочения, ни желания смять, растоптать, опрокинуть.

— А-а-а!!! — В порыве отчаянья еще попытались напугать молчаливых зомби золотые всадники — но каждого из них за стеной щитов ждало по несколько прочных копий с хорошо прокаленными и заточенными наконечниками.

Напротив путников в строй врезались десять смолевников — первых четырех тут же подняли на копья. От удара тяжело нагруженных коней строй дрогнул и отступил на полшага. Копья дотянулись до тех, кто двигался во втором ряду, сбив с седла еще двоих, — ответные уколы пробили мертвые тела легионеров, однако пользы не принесли. Уцелевшие смолевники отхлынули — четверо всадников и столько же лошадей с пустыми седлами. Слева в строй влетело трое всадников, и каким-то чудом все трое смогли уйти назад, а среди легионеров упал один, лишившийся головы. Его место тут же занял воин из следующей шеренги. Справа атаку завершил только один лихой вояка, и, прежде чем погибнуть, могучим ударом копья проломил щит легионера во втором ряду, раздробив тому грудь и позвоночник. Да, во многих местах тяжелая конница завершила свою атаку и даже выбила кое-кого из плотного строя мертвецов — но этот толчок растопыренными пальцами не смог заставить легионы дрогнуть и отступить, не говоря уже о том, чтобы их опрокинуть.

— Электрическая сила! — Олег схватился за саблю, прикусил губу. Там, перед фалангой, среди груд окровавленных, бьющихся в предсмертных судорогах, ржущих от боли в переломанных ногах лошадей то тут, то там поднимались, покачиваясь, люди. Оглушенные, помятые — но живые! Обсидиановые стрелы калечили только скакунов — броня была им не по зубам. И потому большинство смолевников остались целы, несмотря ни на что. Они еще могли вернуться, снова подняться в седло, снова собраться для плотного удара. — Если они уйдут, нам придется тоскливо. Проклятье, мы должны их добить! Первый, второй, третий легионы, приказываю… Вперед!!! И-и, шаг! И-и, шаг!

Фаланга качнулась, двинулась по пустоши, ощетинившись копьями и через шаг сверкая лезвиями клинков в щелях между щитами. Многие из смолевников, поняв, что их ждет, кинулись бежать. Но некоторые оказались слишком помяты, оглушены, а некоторые — слишком отважны, чтобы спасаться. Они обнажали мечи, пытались вытащить окровавленные щиты из-под конских туш, наскакивали на сомкнутый строй — но с таким же успехом загнанный в угол волк мог бы пытаться укусить боевой танк. Легионы накатывали, и воины Раджафа неизбежно оказывались под ногами наступающей фаланги.

— Смотри, колдун, опять конница! — вытянул руку Ксандр. — Только она не на нас скачет. В сторону куда-то…

— Само собой, — оглянулся ведун. — Мы оторвались от задних легионов. Тех, которые фланги прикрывают. Раджаф хочет зайти нам в тыл. Сейчас поправим. Первый, второй, третий легионы, приказываю… Стоять! Сомкнуть строй! Сейчас, теперь поправим сзади, закроем щель. — Олег несколько раз качнул пальцем, вспоминая номера подразделений. — Четвертая манипула, приказываю: вперед!

— Колдун, они близко! — с тревогой предупредил кормчий.

Действительно, легкая конница, опустив пики, неслась во весь опор, а между спинами первого легиона и щитами четвертого все еще оставалась прореха почти в триста шагов.

— Колдун, колесницы! — в голос закричал Любовод. — Сюда скачут… Нет, туда же! Влево!

— Электрич… — запнулся Олег, оценивая обстановку.

В лоб первому легиону мчалась россыпь из нескольких десятков колесниц, и ему же во фланг метились не меньше тысячи легких всадников — целая лавина!

— Сейчас уда-арят!!!

— Левый фла-анг! И-и-тха!!!

Два левых ряда фаланги повернулись навстречу коннице, сомкнули щиты, опустили копья.

Конница, не снижая скорости, повернула чуть-чуть левее. Туда, где за спинами первого легиона оставался широкий, ничем не защищенный проход. Действительно, зачем всадникам разбиваться о стену и напарываться на копья, если можно безопасно зайти сзади и порубить воинов со спины в то время, когда колесницы станут сминать их спереди?

— Электрическая сила! Четвертый легион, вперед! Пятый легион, и-и-тха!

Пятый легион, успевший выстроить стену от кустарника до спин третьего, повернул влево, зашагал с правого фланга на левый, торопясь закрыть брешь, но явно не успевая. Четвертый тоже никак не успевал спасти положение, дойти до спин своих товарищей. Всадники уже влетали в смертельно опасную для армии Аркаима щель, уже метились копьями в прикрытые одной мешковиной спины.

— А-а-а! — взвыл от отчаяния ведун. — Первый легион! Аат-тха!

Послушные приказу мертвецы послушно подняли копья, подтянули щиты, развернулись спинами к подлетающим колесницам, опять сомкнули щиты и опустили копья.

В считанные секунды ситуация изменилась кардинально. Легкая, несущаяся на рысях, почти беззащитная конница оказалась зажата меж двух ощетинившихся копьями стен из щитов, причем стены быстро смыкались. Третья, точно такая же стена катилась им навстречу.

— Смываемся! — Олег рванул поводья и пустил коня с места в галоп. Так получилось, что его спутники тоже застряли в самом центре ловушки.

Конницу Раджафа могло спасти только одно — бегство. Но конница не трактор, заднюю передачу не включишь. Дана команда: «Вперед!», — значит, нужно идти вперед. И задние ряды, не видя происходящего с первыми шеренгами, продолжают напирать, пока вместе с ними не опрокинут врага, либо пока вместе с ними не разобьются об этого врага насмерть. Всадники уже не помышляли о нападении и погоняли коней, надеясь спасти свои жизни. Тем более, что шанс оставался: повернуть вправо за четвертый легион, выскочить из капкана между смыкающимися стенами, и уйти, уйти, уйти…

Колесницы, запряженные парами, с длинными шипами на колесах и таранами в виде бараньих голов на дышлах врезались в спины первого легиона, сминая и калеча мертвых воинов. От ударов дышла головы легионеров отлетали, как набитые волосом мячики, и катились по земле. Зомби падали под подковы коней, шипы на колесах подбивали им колени. Но времена Древнего Египта давно прошли, воинский строй стал слишком плотным — и, даже ударив в спину, колесницы завязли в человеческой массе, не пройдя и половины. Возничие торопливо рубили головы направо и налево — однако и зомби, призванные убивать врагов, тоже отвечали ударом на удар. Причем мертвецов вокруг было намного больше, а от обычного быстрого и точного укола копьем они не умирали. Первый легион превратился в месиво, потерял большую часть воинов — но он смог перемолоть полсотни колесниц и сохранил плотный строй в две шеренги со стороны тыла.

Легкая конница, растеряв почти две сотни своих бойцов на пиках сужающегося прохода между легионами, все-таки промчалась этой дорогой смерти и… И врезалась в ивовые заросли. Густой кустарник и подтопленные земли — не лучшее место для быстроногой конницы, дорогу тут быстро не проложишь, стремительным галопом от врага не убежишь. Пятый и четвертый легионы, сомкнувшись, отрезали всадникам обратную дорогу, выстроили стену из щитов, выставили копья и уверенно двинулись вперед, вынуждая врага воевать по своим правилам.

Ведун наконец-то смог перевести дух и отвернуться — зажатых в угол бандитов мертвецы добьют и без него. Между тем, битва еще не закончилась. Если второй и третий легионы еще представляли собой полноценную силу, то первый превратился лишь в тонкую ниточку — два ряда бойцов, сомкнувшихся по всем правилам в единое целое. А на них уже опять мчались колесницы: разогнавшиеся во весь опор лошади, шипастые колеса, возничие по трое в каждой повозке — один правит, двое держат наготове сулицы и топоры на длинных рукоятях. В глазах уверенность и азарт охотника. Уверенность в том, что на этот раз их не остановит ничто.

Кинуть на помощь воинов из других легионов? Развернуть строй шире? Нет, не успеть…

Олег дал шпоры коню и помчался к опасному месту:

— Аттарахраш коми, тхара, тзара, Тхор! Ананубис, кхор, тра Кнор, Кнор, Кнор-Кронос! Атахи! Вставайте, именем Итшахра! Вы мне нужны! — А затем словно метнул вперед, к достойным самых высших почестей воинам важнейший приказ: — Атхари мента, первый легион! Атхари мента!

Дышлам оказалось некуда наносить свои удары. Первый ряд зомби упал на колено, низко опустил головы, резко наклонил на себя поставленные на землю щиты, подпер их верхний край плечами. Второй ряд повторил этот маневр почти в точности, но щиты держал немного выше, чтобы они образовали сплошную наклонную поверхность. Мчащиеся во весь опор кони перемахнули это внезапно появившееся на их пути препятствие всего в сажень высотой. Колесницы прогрохотали по получившемуся широкому трамплину и, в полном соответствии с законами физики, взметнулись ввысь, обрывая постромки, переворачиваясь в воздухе, разбрасывая возничих. Некоторые и вовсе врезались дышлами в землю, с оглушительным треском раскалываясь на куски. А навстречу коням и падающим людям с земли поднимались новые воины. Те, кто совсем недавно был возничим в предыдущей атаке, или смолевником, или всадником, полегшим в безумной атаке, — они поднимались к новой жизни, к новым битвам и тут же начинали рубить своих бывших верных соратников.

— Сомкнуть ряды! Всем сомкнуть ряды!

Шеренги первого легиона выпрямились, выставили копья, готовые встретить нового врага. Вслед за колесницами мчались легкие конные сотни, готовые вслед за повозками войти в прорыв, промчаться по истерзанным рядам врага и ударить в спину четвертому и пятому легионам, добивающим в зарослях их товарищей, либо обойти второй и третий легионы. Не тут-то было! Они обнаружили на своем пути стену, плотность которой нарастала на глазах благодаря восстающим из небытия воинам. Затрещали от страшных ударов копья, ломаясь от натуги, проламывая щиты, сталкиваясь с копьями врагов. Первый ряд почти беззащитных в ближнем бою всадников полег практически целиком, следом за ним — второй, и только третья шеренга, поняв безнадежность своего положения, начала разворачивать лошадей. Сзади же напирали их товарищи, а потому возникла давка, в которой люди уже перестали понимать, кто куда скачет, зачем, что делать?

Олег облегченно вздохнул и махнул рукой:

— Легионы, вперед!

Смертоносная стена дрогнула и двинулась вперед, напирая на сбившуюся конницу, насаживая на копья людей и лошадей. Всадники наконец отхлынули, и теперь в головах их засела одна-единственная, очень правильная мысль: бежать!

Олег знал, что у Раджафа еще оставались силы для новой атаки, для стремительного обхвата противника, что тиран еще мог обратить ход сражения в свою пользу — но знал ведун и то, что врагу нельзя давать передышку, нельзя позволить успокоиться, прийти в себя, оценить обстановку. В конце концов, на поле битвы оставалось еще достаточно павших, чтобы создать наскоро небольшой отряд и прикрыть тылы сражающимся легионам.

Звон и крики в кустарнике начали стихать. Середин повернул коня туда, пустил в галоп. Да, все правильно: зомби закончили истреблять попавших в ловушку врагов. Что же, прекрасно. Вот у него и появились резервные легионы.

— Всем повернуться ко мне! — встав на стременах, весело крикнул ведун. — Сомкнуть ряды. Слушай приказ! Вперед!

Четвертый и пятый легионы, развернувшись в фалангу в четыре шеренги глубиной, двинулись по полю, готовые поддержать первые три легиона в случае опасности. Однако великий Раджаф решил иначе. Не дожидаясь столкновения, он увел остатки своего войска, бросив на опушке несколько крытых шелком шатров и расстеленные вокруг догоревшего костра персидские ковры.

Преследовать врага Олегу было нечем. Битва закончилась.

Пленник

— Там одних броней сотен пять будет, колдун, — примчался на взмыленном коне к Олегу купец. — Слышишь, друже? Пять сотен! За каждую гривен пять в торговом месте истребовать можно. А коли от крови отмыть, да без повреждений отобрать, то и десять. Не все таковые окажутся, но с сотню наверняка наберется.

— Это хорошо, — кивнул ведун, больше озабоченный тем, как надежнее перекрыть выходы на Воровскую пустошь. Сосновый лес, начинающийся за пустошью, особой преградой ни конному, ни пешему не являлся, а потому обычным заградотрядом на дороге было явно не обойтись.

— Я к тому спрашиваю, колдун… Ну, ты уходить дальше намерен, али можно собрать, не торопясь?

— Собирай, — разрешил Олег. — За конницей мы все едино не поспеем, а города от нас никуда не убегут. Дня отдыха вам хватит?

— Хватит-хватит, — обрадовался Любовод. — Не зря бились ныне, друже, никак не зря. Повозки четыре броней и мечами нагружу точно!

— Воинам не забудь оставить.

— Э-э, колдун, — отмахнулся купец. — Не видел ты поля бранного. У многих руки-ноги в нескольких саженях от тела лежат, а головы тут и там, что желуди под дубом, раскиданы. Много лишнего оружия останется, ой, много…

— Тогда возничим тоже дай.

— Зачем им-то, друже? Заложники же!

— Мы обещали им свободу, Любовод, — повернулся к купцу ведун. — Человек, не имеющий оружия, не имеющий права защитить себя, свою честь и мнение, есть раб! Мы обещали им свободу. Так что выдай всем мечи. Пусть знают, что мы держим свое слово. Раджаф разбит, они видели. Ныне его бояться не станут, к нему со страху не побегут. Пусть привыкают жить полноценными людьми.

На месте сражения Олег простоял не один, а целых три дня. Совесть не позволила ему бросить на произвол судьбы тела почти тысячи погибших людей. То есть, на самом деле со стороны Раджафа потери составили больше двух тысяч смертных, да ведун лишился, считай, всего первого легиона. Но легионеров погибшими можно было считать с очень большой натяжкой, а из защитников тирана Олег поднял и поставил к себе в строй больше половины найденных мертвецов. Всех остальных возничие сложили в общую с истерзанными телами легионеров могилу, закопали, прочитав над ними какую-то свою, неизвестную пришельцам, молитву. Лошадей тоже уложили в отдельный могильник. Раз уж это была теперь земля мудрого Аркаима, его армии следовало заботиться о чистоте. К тому же еще Любовод с кормчим, набрав из возничих помощников, собирали и сортировали трофеи, большую часть из которых приходилось отмывать в ручье. Отмывать сразу, пока кровь не засохла.

Излишне умный проводник из Птуха куда-то исчез, но на широком, накатанном тракте трудно было заблудиться. На четвертый походная колонна снова тронулась на север, шаг за шагом неумолимо приближаясь к столице великого некогда правителя Раджафа.

Усыпанный цветами и не имеющий ни единой трубы, Та-кем показался рядом с дорогой к полудню второго дня пути. Победителей здесь ждали. Делегация из трех стариков, каждый из которых держал в руках по цветку и яблоку, спустились с города еще до того, как войско успело развернуться, а обозники — разбить лагерь. Посланники тут же проявили готовность принести клятву верности, накормить до отвала всех людей, дать с собой припасы, повозки — и сразу признались, что люди Раджафа перед уходом разорили кладбище, забрав с собой всех умерших. Впрочем, ничего другого Олег и не ожидал.

Он принял присягу, в знак обретения свободы опоясал стариков мечами, а потом приказал продолжать движение. До Кайма, столицы, оставалось не больше трех пеших переходов. А там — конец похода, победа, награды и долгожданный путь домой, на этот раз без каких-либо преследователей, живых или неживых.

Без проводника, разумеется, не обошлось без накладок. Вечер застал войско в густом лесу. Олег заставлял легионы и обоз двигаться до тех пор, пока не наступил полный мрак — но никаких прогалин не нашел и приказал останавливаться прямо на дороге, в походном строю.

Утром выяснилось, что до открытого места они не дошагали всего пару верст. Дорога обогнула несколько лежащих бок о бок, огромных, выше всадника, почти правильной прямоугольной формы валунов, поднялась на пологий взгорок и устремилась вниз. Как не раз случалось в этой стране, граница местности проходила по гребню холма: до него стоял лес, а на северном склоне раскинулся чистый и светлый, сочно-зеленый заливной луг. На этом лугу, рядом с дорогой, обнаружились две богато украшенные кибитки, запряженные белоснежными парами коней. По бортам кибиток шла тонкая резьба, местами покрытая позолотой, поверх дуг лежала мягкая коричневая замша. Колеса поблескивали бронзовыми, любовно начищенными накладками.

Олег принял бы эти возки за имущество обычных путников, застигнутых в дороге вражеской армией и на всякий случай удравших куда-то в кусты — но рядом с первой кибиткой стоял старик. В простой белой — но необычно чистой для путника рубахе; опоясанный незатейливым, без ножей, оружия и сумок ремнем — но с самоцветом на пряжке; босой — но вставший на якобы случайно упавший на землю пук сена. А кроме того, в одной руке старик держал красный гладиолус, которого в поле не сорвать, а в другой — красное наливное яблоко.

Ведун направил коня к нему, вытянул саблю, приподнял ею полог передней кибитки. В возке лежал полуобхватный камень, где-то с два локтя диаметром. Наверняка какой-нибудь колдовской атрибут. Олег хмыкнул, доехал до второй повозки, заглянул в нее — и обнаружил сидящего на густом персидском ковре мужчину в темно-малиновом халате и высокой шапке. Его вытянутое безволосое лицо ощутимо напомнило кого-то из знакомых — но кого именно, сразу не вспомнилось. Оружия на кушаке незнакомца не имелось, а потому Середин на время о нем забыл и вернулся к старику:

— Чем обязан встрече, мил человек?

— Милости и справедливости прошу, чужеземцы. — Старик опустился на колени и сложил скромное подношение к копытам коня. — Милости и справедливости к великому Раджафу, волею богов правителю Каима.

— Посмотрим, как вести себя будет, смертный, — пожал плечами Олег. — Чем больше крови он прольет, защищая свой жестокий режим, тем больше ненависти вызовет. Если вы приехали посланцами от него, то разговаривать нам, собственно, не о чем. Мечи и боги вынесли свой приговор несколько дней назад, на Воровской пустоши. Ныне ему остается либо сдаться на милость мудрого Аркаима и принять заслуженную кару за свою измену, либо бежать куда-нибудь за тридевять земель. И лучше бы он не затевал больше кровавых споров. Я так мыслю, кровушкой земля ваша напилась уже досыта.

— Великий Раджаф принимает твое условие, чужеземец, — не поднимая головы, ответил старик. — Он сдается на твою милость и надеется на твою честь и благородство. Он готов предстать перед братом и принять его суд.

— Хорошо, пусть сдается. Это он правильно надумал. Где он намерен это сделать?

— Он здесь, чужеземец. Великий Раджаф во второй кибитке. Он приехал, чтобы сдаться и прекратить ненужную несчастным каимцам братоубийственную войну.

— Повтори еще раз, — не поверил своим ушам ведун.

— Великий Раджаф здесь, чужеземец. Он сдается тебе и надеется на твою милость.

На второй кибитке откинулся полог, наружу выбрался мужчина в малиновом халате, сложил руки на груди, вежливо поклонился. На шапке блеснул крупный белый кристалл прозрачного кварца. Старик торопливо повернулся, кланяясь уже в его сторону.

— Думаешь, я поверю, что это он и есть? Что Раджаф пришел навстречу мне один, без своих бандитов?

— Прости, великий, он не понимает, что говорит… — ткнулся лбом в землю старик.

Мужчина приблизился к Середину, подобрал гладиолус, присел, поставил его на землю, провел рукой по стеблю, отступил — стебель остался стоять, слегка покачиваясь на ветру. Раджаф вскинул руки, притянул к себе что-то невидимое, взмахнул пальцами — и тотчас вокруг стебля закружились, завертелись в порхающем танце бабочки и два мелких жаворонка.

— Пойду в поле чистое, назову слово родовое. Призову и Сварога, отца нашего, и Триглаву, матерь нашу, и прекрасную Мару, очистительницу вечную, — поспешно забормотал Середин защитный заговор от зла и морока. — Поставят округ меня тын железный, забор булатный, от востока и до запада, от севера и до моря. Забор крепкий, забор божий, от колдуна и от колдуницы, от ведуна и от ведуницы, от чернеца и от черницы, от вдовы и от вдовицы, от черного, от белого, от русого, от двоезубого и от троезубого, от одноглазого и от красноглазого, от косого, от слепого, от всякого зла и по всякий час: по утру рано, по вечеру поздно…

Закончив отчитку, ведун отер лицо, стряхнул с него морок на землю — однако цветок продолжал стоять, а птицы и бабочки все равно порхали на том же самом месте.

— Отойди! — Олег спрыгнул с коня, вспорол ножом землю, выкопал ком с корневищем. Нет, стебель не был нанизан на какую-нибудь проволоку. Он рос из укоренившейся луковицы. Самой настоящей, живой. Но если бы гладиолус торчал здесь раньше — ведун не мог не заметить его на диком лугу! Значит, Раджаф укоренил его здесь и сейчас, у него на глазах!

Середин подобрал яблоко, откусил кусок, захрустел сочной плотью, остатки протянул Раджафу:

— А что ты сможешь сделать с этим?

Мужчина уронил плод на землю, простер руку над ним. Хрустящая плоть яблока тотчас потекла коричневой струйкой, обнажились косточки, упали под траву, тут же проросли, скручивая тощие стебли в общую плеть, вытянулись до уровня пояса и остановились.

— Экий уродец, — покачал головой ведун.

— Ты ведь знаком с магией, чужеземец, и сам понимаешь. Легко оживить мертвое, но долго и тяжело выращивать живое.

— Это да. — Середин оглянулся на марширующие мимо колонны, вскинул руку: — Стоять!

Легионы замерли.

— Что же ты не управился с ними, — кивнул на дорогу Олег, — коли ты такой могучий колдун?

— Трудно побеждать, когда ты успеваешь исцелять единицы, а враг уничтожает сотни. Магия — это не сила, а знание. Ты же не пришел воевать сюда один? Приходится признать неизбежное: мое колдовство не смогло заменить силы. Проигрывать нужно уметь с достоинством, а не прятаться по норам, как напуганная крыса. Ты оказался сильнее, чужеземец. Я сдаюсь.

— Отчего остановились, друже? — примчавшийся от обоза купец осадил коня возле кибиток. — Никак, случилось что?

— Похоже на то. — Ведун обошел своего скакуна, вынул из чересседельной сумки каменный шар, вперился в него взглядом.

Вскоре поверхность «поплыла», в ушах прозвучало:

— Я слушаю тебя, чужеземец.

— Мне сдался в плен человек, мудрый Аркаим. Это колдун. Утверждает, что он и есть Раджаф. Как мне поступить?

— Я доволен тобой, чужеземец. Ты оправдал мое доверие, разгромил тирана и захватил его. Это победа! Вези его ко мне, хочу взглянуть в глаза этого изменника. Тебя ждет великая награда.

— Что там, колдун? — с нетерпением поинтересовался купец. — С кем ты разговаривал?

— Вот и все, — опустил камень Середин. — Вот и все. Война закончена, мы победили.

— Так быстро?

— Ты не понял, друже? Тогда смотри. Перед тобой стоит великий Раджаф, правитель Кайма. Теперь уже прежний правитель.

— Я приготовил туктон для мудрого Аркаима, — указал на кибитку с камнем мужчина. — Надеюсь, мы возьмем его с собой?

— Возьмем… Конечно, возьмем…

Олегу показалось, что у него из груди вынули душу и теперь там зияет огромная пустота. Слишком уж быстро и неожиданно все произошло. Только что перед ним стояла трудная, но достижимая цель, он шел к ней, строил планы, копил силы, и вдруг: бац! И ничего уже не нужно. Он даже не успел обрадоваться! Он не добился победы — ее грубо засунули Середину за пазуху. Душа еще находилась в состоянии полного напряжения сил — но пропала точка опоры. Осталась пустота. Он оказался не нужен.

— Так мы возвращаемся, колдун? — судя по растерянному голосу, купец испытывал примерно те же эмоции.

— Да, возвращаемся, — подтвердил Олег. — Но сперва расставлю легионы в плотное каре — на случай внезапной атаки. Мало ли что случится здесь без нас. Мертвецы ведь не умеют уставать. Так что простоят в боевом построении столько, сколько потребуется. Если что, легко отобьются и без моей помощи. — Он покосился на пленника, но тот никак не отреагировал на услышанное. — С собой возьмем только остатки первого легиона. В случае опасности пары сотен тяжелых пехотинцев вполне хватит, чтобы отбить конную атаку.

— Вас никто не потревожит, — вмешался Раджаф. — Ведь я с вами. Я сдался.

— Мало ли кто сдался? — пожал плечами Олег. — А вдруг среди твоих подданных есть патриоты?

— Надеюсь, мы успеем сегодня добраться до Та-Кема? — поинтересовался купец. — Мне не понравилось ночевать в лесу. От лежанки не отойти, чтобы в дерево лбом не врезаться.

— Не успеем, — отрезал Олег. Ночевать с малыми силами возле многолюдного города ему отнюдь не улыбалось. — Пожалуй, мы отдохнем, а в обратный путь отправимся завтра.

* * *

— Вроде и не по нашей земле едем, друже, а душа бурлит… Словно к причалу отцовскому чалюсь. — Купец шумно втянул носом теплый воздух. — Домой. Домой… Никогда так не тянуло. А ныне и с пустыми трюмами возвертаться готов. Ох, как там моя Зорислава? Помнит ли, ждет? Как мыслишь, колдун?

— Да ждет, ждет.

— Не о том я, друже! — возмущенно фыркнул Любовод. — О возвращении нашем. Успеем ли обернуться до ледостава? В ближайшие дни трогаться надобно, не то рисково получится. А у нас и судна нет. Как мыслишь, успеем найти?

Пока Олег думал над ответом, купец опять вспомнил о невесте:

— Как там Зориславушка моя? Мы ведь, чай, и познать друг друга толком не успели. Токмо клятвами в верности обменялись, и все. А вдруг отец ее передумает, пока меня нет?

— Не передумает.

— Конечно, нет, как увидит, с какими подарками, с каким товаром я возвернулся. Мало, вестимо, зато иного такого на Руси не видывали. Зеркала, друже, зеркала, что всю правду говорят, без мути и кривизны всяческой. Ох, колдун, обернемся. Надобно обернуться. Не поедем к персам — к чему недели тратить понапрасну. И на Руси за мечи и брони цену дадут. Пусть не такую красную, так и мы за мечи и брони серебра не платили, мошну не развязывали. Что получим, то наше и будет. А, колдун, что скажешь? Ты же сотоварищ мой!

— Скажу, что лучше быть дома по осени с малой прибылью, нежели через год с большой.

— Ох, слышал бы нас отец, друже! Враз бы за такие слова плетью огрел. Чего ради, молвил бы, в путь собираться, коли о прибытке не радеть?

— А разве ты не порадел? Глянь — четыре повозки с добром всяким позади катятся. И добром не дешевым.

— Все едино, коли гривну лишнюю добавить можно, то дела сего упускать нельзя. Грех. Серебра ведь много никогда не бывает. Бывает мало…

За разговорами они вышли на поляну, где первый раз встретились со смолевниками, направились к ручью. Путь назад занял уже почти десять дней. И хотя возле городов больше не требовалось останавливаться дольше, чем на несколько минут, но тяжело груженые телеги катились медленно, легионеры двигались тоже не бегом, а потому день нанизывался на день, версты сменялись верстами, и только по тому, как стремительно сокращался обоз, было ясно, что они не стоят на месте.

Заложники возвращались к семьям — опоясанные мечами, с изрядным количеством набранного добра. Теперь они по гроб жизни смогут рассказывать о великих битвах, в которых им довелось поучаствовать, о потрясающей победе, о долгом походе. И о плененном правителе, что ехал в одной из кибиток, практически не выглядывая наружу, ни с кем не общаясь. Великий Раджаф — полубог, о котором даже говорили, понизив голос и уважительно кланяясь, — оказался обычным человеком, обычным невольником, таким же, как и все.

В конце концов у путников осталось всего шесть повозок. Две кибитки пленника и четыре телеги с добытым в походе добром — зеркалами, изумительными изделиями из камня, мечами и бронями.

— А ты представь себе, друже, — оглянулся на все это добро ведун, — что случится, коли и мудрый Аркаим нас вдвое наградит? На одно суденышко, из тех, что мы видели, столько добра не влезет, а с двумя кораблями мы сами вчетвером не управимся. Ведь бросать добро придется, Любовод. Вот как есть бросать!

— Ты за это не бойся, — успокоил сотоварища купец. — Было бы добро. А уж как доставить, завсегда придумаем.

Путники спустились к ручью, прокатились по податливо перекатывающимся по руслу камушкам, привычным путем свернули налево, выкатились на отмель и…

— Вот вы где, изменники!!

По песку нетерпеливо гарцевали с десяток черных смолевников с Сарычем во главе.

— Ты что несешь, несчастный? Какая измена? Мы принесли победу!

Ведун говорил, а глаза его привычно оценивали противника: пик нет, только мечи и щиты. Это хорошо, значит, копейного удара можно не бояться. Бойцов немного, а первые полсотни мертвецов уже вышли вслед за Серединым, хоть сейчас разворачивай. Да еще полторы сотни вслед за обозом вот-вот выкатятся. Слабоват ныне Сарыч. Видать, в дозор выехал, только и всего.

— Какая победа, коли мудрый Аркаим от гнева не находит себе места!

— Ты что-то путаешь…

— Нет, чужеземец. Правитель настолько разгневан, что покинул дворец и прибыл сюда, к тебе навстречу!

Всадник отъехал в сторону, освобождая Олегу путь, и ведун увидел впереди, на том берегу, застывшего у кромки воды хозяина горного дворца. Только теперь стало ясно, кого напоминал пленник. Правители разных берегов реки походили друг на друга, как кровные братья.

— Как ты оказался здесь, чужеземец?! — Не дожидаясь, пока Олег переправится, грозно спросил хозяин гор. — Я видел через кумаев, как ты разгромил гнусного предателя, как наступал на столицу… Но почему ты остановился? Почему бросил войско и повернул назад? Почему не отвечаешь на мои призывы?

— Подожди, мудрый Аркаим, — растерялся ведун. — Ты ведь сам приказал возвращаться!

— Когда?! Этого не было!

— Когда мы захватили Раджафа! Ты сам приказал доставить его сюда!

— Я не смог поговорить с тобой ни разу с начала битвы, чужеземец!

— Тогда с кем я говорил?

— А с кем ты мог говорить, находясь в сердце чужой страны, рядом с ее правителем, имея лишь крохотный туктон, в то время как вокруг лежали священные камни, в тысячи раз большие и намоленные. Разумеется, ты разговаривал со мной…

Олег осекся. Ему не понадобилось оборачиваться, чтобы понять, кому принадлежит этот голос.

— Это ты, брат… — прошептал мудрый Аркаим, однако слова его громом пронеслись над рекой.

— Это ты, брат, — эхом отозвался великий Раджаф. — Я так и думал, что ты остался прежним. Ты никому не доверяешь, ты всех обманываешь и всех боишься. Ты всегда страдал от этого, но так и не избавился от подобных привычек. Меньше надо было молиться Итшахру, брат, и тебе легче было бы жить с людьми.

— Ты кое-чего не замечаешь, брат, — растянул губы в пародии на улыбку Аркаим. — Ты видел, кто бился с твоими слугами? Пророчество сбывается. Итшахр получил первую силу.

— Это только начало, брат. — Великий Раджаф тоже подошел к самой кромке воды, и между правителями словно пробежала искра, заставившая белые барашки на мелких речных волнах превратиться в крохотные льдинки, уносимые вниз по течению. — У тебя ничего не получится. Ты настолько отдался злу, что совершенно не способен сотрудничать с людьми. Ты ведь так и не сказал этим храбрым, но наивным чужеземцам, ради чего затеял эту войну. Только поэтому они с такой легкостью поддались на мою уловку. Ах, как они радовались, когда брали меня в полон, как гордились победой! — рассмеялся пленник. — Это было так забавно! Я сказал, что война окончена, что меня нужно доставить к твоим ногам — и они поверили. А еще, брат, ты побоялся рассказать им, как можно лишить тебя и меня магической силы. Побоялся, что свое знание они обратят против тебя. Ты им не поверил. А в результате твои воины не догадались снять с меня этот хрусталь…

Однако Раджаф указал не на свой камень, а на тот, что красовался на тиаре Аркаима.

— И знаешь, к чему это привело? Вы потеряли десять дней. Но у вас нет больше ни единого пленника… — С этими словами великий Раджаф шагнул в реку и… исчез. Над отмелью повисла тишина.

— Так ради чего на самом деле ты затеял эту войну, мудрый Аркаим? — спустя минуту поинтересовался Олег.

— За тем, за чем говорил!!! — взорвался хозяин горного дворца. — Неужели ты не видишь, что он лгал?! Он обманул вас, просто обманул, дабы выиграть десять дней на подготовку к новому сражению! Он собирает силы со всех концов Кайма и хотел остановить твое наступление, ведун Олег, до того часа, как станет сильнее тебя!

— Без обоза и пехоты, с заводными мы вернемся к оставленному перед Каимом войску за два дня, — оставил пререкания Середин.

— Раджаф не способен управлять кумаями, чужеземец. На них ты можешь надеяться. Всему остальному не верь. Власть над Каимом дает только столица, ее дворец богов. Ты должен захватить столицу, чужеземец. Ты должен захватить ее, чего бы тебе ни говорили, чего бы ни обещали, как бы ни обманывали. Ты должен взять столицу и захватить дворец, даже если я сам встану перед тобой и запрещу наступление! Ты понял меня, ведун Олег? Возьми ее! Пусть твои воины войдут в город и встанут в нем!

— А если горожане сдадутся, мудрый Аркаим? Ожившие мертвецы не умеют отличать плохих людей от хороших, врагов от простых жителей. Зомби не способны думать, из них не выйдет дозоров или патрулей. Они или перебьют всех подряд, или не станут сопротивляться бунтарям, что наверняка найдутся среди мирных горожан.

— Ты должен войти в город, чужеземец! Если жители признают мою власть и твою победу, захотят спасти свои животы — пусть покинут столицу. Но ты должен завести в нее войска и взять под охрану дворец! Убивать всех посторонних у мертвецов ума хватит. Ты понял меня? Скачи и покори столицу! Отныне ты не подчиняешься ни мне, ни морали, ни совести, ни разуму, ни богам, ни кому другому! Ты должен сделать одно: завести армию во дворец. Любым путем, через любое сопротивление, через любые обманы. Не верь никому. Ни мне, ни собственным глазам, ни внутренним порывам. Войди в столицу! Сарыч, отдайте чужеземцам коней, им они нужнее. Все, скачи.

— Вы это… — потер запястьем нос Любовод. — Вы это… Обоз-то наш сберегите. Уведите там в укромное место, али в амбары добро схороните. Ну, а мы, стало быть, не подкачаем.

— Будута, отдай вожжи, на коня садись. Ксандр, заводного себе второго возьми. За мной…

Олег кинул поводья заводных коней на луку седла и пустил скакуна в галоп.

Отдохнувшие за время долгого путешествия обычным шагом кони пошли ходко — в две минуты промчались, разбрызгивая воду, по ручью, пересекли поле, вылетели на лесную дорогу. Уже через час всадники миновали ручей, возле которого легионы делали свой первый привал. Здесь Олег перешел на шаг, проехал так с версту, давая возможность лошадям немного перевести дух, потом приказал пересаживаться на заводных и помчался далее широкой рысью. Заводные лошади — они ведь не ямские, они хоть и налегке, а тоже скачут, устают. Поначалу ведун сомневался — не поскакать ли короткой дорогой? Но потом решил не рисковать. Коли в незнакомом месте заблудишься — никакая скорость уже не поможет. За час они миновали Киву, перед Ламью опять переседлались на вторых заводных и к сумеркам достигли тихого мертвого Туеслова.

Разводить на ночь огонь путники не стали. Перекусили наскоро курагой и оставшейся в сумках копченой свининой, а с первыми утренними лучами уже помчались дальше. Птух, Аналараф, Та-Кем.

— Еще немного, приятель, — виновато шепнул ведун покрытому розовой пеной скакуну. — Всего пяток верст осталось. О боги, не оставьте меня своей милостью, дайте мне увидеть мои легионы!

Олег боялся не за себя. Больше всего он опасался, что, выскочив на знакомую поляну, вместо ровного пехотного каре он увидит груды изуродованных тел и переломанное оружие.

— Еще немного, еще чуть-чуть… Есть!

Правильный строй пехоты, пусть и оставшейся без командира, оказался неуязвим. Атаковать его малыми силами не рискнул никто — а крупные остались в могильниках на Воровской пустоши.

— Четвертый легион, разомкнуться!

Воины, выставившие копья в сторону Та-Кема, подняли оружие, развели щиты, и всадники въехали в середину каре.

— Надеюсь, сегодня мы никуда не выступим? — Со слабым стоном Любовод слез с седла, сел на траву, испуганно вскрикнул и перевернулся на живот. — Мамочки, лучше бы я шел пешком.

— Поздно уже. — Спешившись, Олег отпустил подпругу седла, снял уздечку. — Скоро смеркаться начнет, а мне не хочется в темноте на узкой лесной дороге оказаться. Лучше дождемся рассвета здесь.

— Гвалт-то какой птичий, слышите? — Кормчий, привычный к седлу не более своего хозяина, нашел в себе силы позаботиться в первую очередь о скакуне — ослабил подпругу, снял седло. — Вроде, как уезжали, такого не было. — Он снял со спины коня потник, бросил на траву и с наслаждением растянулся на войлочной подстилке, раскинув в стороны руки и ноги. — Ой, хорошо! — Уздечка же так и осталась на голове коня.

Птиц вокруг действительно появилось необычайно много. Ветви берез прогибались под сотнями тяжелых ворон и галок, над кустарниками комариными роями кружились синицы, ласточки и голуби. Среди травы шарили какие-то удоды, кулики да рябчики, тут и там вышагивали цапли и щелкали клювами бакланы. Поначалу, больше думая о легионах, Олег совершенно не обратил внимание на это нашествие, но теперь оно начало ведуна беспокоить. Умом он понимал, что легионам из оживших мертвецов птички-невелички причинить вреда не способны — но все необычное вызывало у него вполне объяснимую тревогу. Ведь без помощи колдовства собрать такую разношерстную пернатую компанию невозможно. А значит — у нее есть какая-то цель.

— Будута! Придумай чего-нибудь на ужин. — Олег полез в сумку за шаром.

— А чего придумаешь, коли сумка пуста?

— Да хоть цаплю забей, идиот, — не отрываясь от подстилки, посоветовал кормчий. — Вона сколько их вокруг.

— Сам бы и поймал! Нечто я твой холоп, а не княжеский?

— Ты поперва подумай, у кого на веслах сидеть станешь, несчастный, — посоветовал Ксандр. — До конца похода один переход остался. Скоро назад поплывем. Я ведь тебя тогда работать научу, никто не заступится.

— Работать, работать, — недовольно забурчал паренек, вытаскивая из седельной сумки веревку. — Столько колдунов вокруг, а скатерть-самобранку никто сделать не догадается.

— И правда, друже, — заинтересовался Любовод. — А отчего тебе скатерть-самобранку не наколдовать? Страсть как удобно в походах дальних было бы.

— Наколдовать легко мертвое, друже, — отер ладонью каменный шар Олег, — да не ест его никто. А живое наколдовать нельзя, его надобно вырастить.

— А меч булатный добрый наколдовать можешь? Он ведь мертвый.

— Легко, Любовод. Но для этого зелья надобны, и приспособы всякие. Уголь, горн, наковальня, кувалда…

— Шутишь… — уронил голову обратно на траву купец.

— Отчего же? Такого клинка, что я тебе откую, ни один маг наколдовать не сможет, друг мой. Да и проще это куда будет. Магия больше со всем готовым любит действовать. Оживить уже готового мертвеца, приворожить уже выросшую красавицу, украсть корону уже созданного царства, перенести уже готовый дворец, отрыть клад из уже добытого золота. На рудниках же я ни одного мага пока еще не встречал.

Ведун вперился в камень взглядом, а когда над его поверхностью задрожала слабая пелена, спросил:

— Скажи, перед нами, впереди на дороге есть еще широкие поляны, мудрый Аркаим? Я хочу уйти отсюда, но не уверен, что до темноты найду хорошее место для стоянки.

— Аркаим обманывает тебя, чужеземец, — ответил камень. — Он ищет не справедливости и, конечно же, не свободы, а только власти. Власти над всем миром.

— Ну да, а ты добрый и бескорыстный. Вот только людям у тебя в стране почему-то оружие иметь запрещено, любые решения в городах только через туктон принимаются, и никто без позволения Раджафа и шага ступить не смеет. Интересно, здешние смертные хоть женятся по любви, или это ты их спариваешь? — Не дожидаясь ответа, Олег кинул камень обратно в сумку и затянул узел. — Что же… Видать, придется выкручиваться самому. Ладно, тогда будем ждать утра. Цель похода предельно ясна, до столицы не больше двух переходов. Надо с этим делом кончать.

Дворец богов

Утро в очередной раз напомнило Олегу, почему нельзя держать коней в воинском лагере и на время привалов необходимо отводить в сторону под прикрытием отряда табунщиков — один из оставшихся внутри каре скакунов отсыпал крупную благоухающую кучу рядом с овчиной воеводы, у самого изголовья. Запах заставил ведуна вскочить, начисто прогнав сон.

Его товарищи продолжали безмятежно спать — до сих пор побаиваясь перевернуться на спину. Небо еще оставалось темным, но звезды уже начали гаснуть, сигнализируя о наступлении утра. Однако, несмотря на ночь, где-то совсем рядом были слышны человеческие голоса, приглушенное ржание.

— Значит, я все-таки был прав, — пробормотал ведун. — Раджаф приготовил нам какую-то пакость. Причем именно здесь. Что же, тогда попытаемся испортить ему удовольствие. Нанесем удар тогда, когда его еще не ждут… Подъем! Подъем, друзья!

— А? Что? — повскакивали сонные путники.

— Можете пока не просыпаться. Но только не ложитесь. Легионы, слушай мою команду… Сомкнуть ряды! Вперед, марш!!

Ведун не рассчитывал разгромить врага одним неожиданным броском — он собирался всего лишь вытеснить Раджафа с поля, на котором здешний правитель столь явно рассчитывал затеять сражение и на котором наверняка заготовил ловушки и неприятные сюрпризы.

Запереть дорогу, идущую на поляну, не дать коннице развернуться. Если загнать противника обратно в лес, вынудить отступить до следующего, достаточно обширного луга — тогда битва начнется примерно на равных — там, где лишнего времени на подготовку не получил никто. Поэтому менять построение, продумывать план сражения Олег не стал. Каре и без того строй практически неуязвимый, способный выдержать атаку с любой стороны. А все, что требовалось сейчас от легионов — это просто перейти поле от одного края до другого.

— Постой, боярин! Останови их, пока нам всю упряжь не потоптали! — вдруг спохватился Будута — Надо хоть коней оседлать, сумки им на спину закинуть, боярин. Попортят ведь все!

— Стоять! Давай быстрее. А то не видно в темноте ничего, я и не вспомнил.

Хотя лошадей седлали в восемь рук, но собраться мгновенно не удалось. К тому моменту, когда путники поднялись в седла, горизонт посветлел, а звезды исчезли все до одной. Восход должен был начаться с минуты на минуту.

— Легионы, вперед! — опять скомандовал Середин, но теперь они двигались уже не во мраке, а в предрассветных сумерках, хорошо видя впереди, на удалении версты, серую массу конницы. Значит, конница тоже видела их.

В небесах послышался встревоженный клекот, карканье, посвист и писк. Олег поднял голову, и увидел, как пепельного орла атаковала с разных сторон стая из доброй сотни ворон, ласточек и стрижей. Пикируя с разных сторон, они долбили огромную птицу в крылья, спину, хвост. За кумаем, словно дымный хвост за подбитым самолетом, тянулась серая полоска из выщипанных перьев. Орел пытался отмахиваться, достал клювом какую-то пичугу — вниз рухнул мохнатый безжизненный комок, — но силы были явно не равны.

— Аркаим обмолвился, всего с полсотни у него кумаев, — вспомнил ведун. — Вот, стало быть, зачем Раджаф столько живности сюда подманил. Похоже, поддержки с воздуха мы сегодня не получим. Не подпустят.

Словно в знак солидарности с мужественными пернатыми, впереди вдруг взвыли всадники, от общей массы отделились несколько отрядов, помчались на легионы.

— Сейчас! — выдохнул Любовод, когда до рыхлой лавы осталось всего несколько шагов.

И вдруг всадники резко повернули, понеслись вдоль передних рядов, едва не задевая стременами острия выставленных копий, принялись метать толстые корявые пики, отвернули назад. И вдруг… Строй начал рушиться. Затормозилось движение слева, потом по центру. Стала возникать толкучка по правую руку от ведуна.

— Стоять! Легионы, стоять! Сомкнуть строй!

Каре остановилось, однако шеренги никак не выравнивались. Правда, по крайней мере, строй больше не разрушался. Всадники продолжали крутиться совсем рядом, перед самым строем, помахивая совнями,[4] похожими на мечи на длинной рукояти.

Олег привстал на стременах, пытаясь понять, что случилось, и увидел слева, там, где строй прогнулся особенно ощутимо, что из щитов нескольких легионеров торчат копья с длинными тонкими железными наконечниками. Под собственным весом копья отклонились вниз, и теперь упирались в землю, не давая легионерам идти вперед. Просто до идиотизма, но тем не менее весьма эффективно.

— Да выдерните же их! Первый ряд, выдерните копья из своих щитов!

С высоты седла было видно, как воины, высунув за щит руку, безуспешно пытаются вытянуть глубоко засевшие наконечники. Умелые всадники, да еще с малого расстояния, вгоняли свое оружие весьма надежно. Один из легионеров вовсе бросил щит, встал на него, взялся за древко обеими руками и… И ближний из всадников ловко смахнул его голову совней.

— Электрическая сила… — скрипнул зубами Олег. — Хоть бы отогнать этих…

Но отогнать конницу было нечем — ни лучников, ни пращников, ни даже метателей дротиков у него не имелось. Слишком уж творческое это занятие для существ, не имеющих ни разума, ни мозга, приводимых в движение какими-то силовыми сгустками из царства мертвых. То ли бесами, то ли блуждающими душами, то ли силой Итшахра, то ли еще чем из арсенала здешних колдунов. Всадники гарцевали аккурат на удалении вытянутого копья, а потому каждый, высунувшийся за пределы строя, рисковал головой. Впрочем, этот закон существовал на войне со времен изобретения фаланги. Вне строя ты труп.

— Легионы, три шага назад! Сомкнуть строй!

Олег прикусил губу. Да, конечно, теперь стена из щитов выровнялась, положение воинов стало устойчивым. Но пока из щитов торчат эти проклятые пики, двигаться вперед совершенно невозможно.

— Да пусть просто бросят, боярин, — вдруг предложил холоп. — Бросят щиты порченые, да назад отбегут. Опосля подберут, как рать вперед пройдет. Да пики эти спокойно повыдергивают.

— Не получится. Останутся за пределами каре — считай, погибли.

Словно намереваясь подтвердить его слова, всадники начали заезжать справа и слева от строя, и, пока они не напали на фланг, Олег приказал третьему и четвертому легионам встать щитами наружу, пятому — развернуться назад. Армия безнадежно застряла. И хотя зомби не нуждались ни в еде, ни в пище, ни в отдухе — стоя на одном месте, битвы не выиграть.

— Ладно, попробуем развернуться. Четвертый легион, киа-ум! Вперед! Третий легион, а-атхра!

Правый и левый легионы, повернувшись на четверть оборота вперед, начали выдвигаться вперед, размыкая каре. Конница испуганно прыснула назад. Похоже, всадники получили твердый приказ не наскакивать на копья, не погибать без всякой пользы. За несколько минут Олегу удалось развернуть легионы в полноценную фалангу от леса до леса. Теперь можно было немного перевести дух. Он вскинул лицо к небу.

Безнадежно. Синева была истыкана множеством черных точечек, штрихами от раскинувших крылья ворон и цапель. Места для орлов не оставалось.

— Что же, — вздохнул ведун, — придется прорубаться самим. Легионы, слушать мою команду. Первой шеренге: бросить щиты, уйти назад. Остальные: вперед!

Конница отхлынула назад по всему фронту, причем неожиданно далеко. Легионеры мерной поступью двинулись в наступление. Вскоре длинный ряд из брошенных щитов остался за их спинами.

— Кто без оружия! Подобрать щиты, выдернуть копья. А теперь все в строй.

На поле битвы из-за легкой конницы вынеслись колесницы, промчались вдоль передних рядов. На каждой, помимо возничего, стояло по два воина, которые сноровисто метали собранные в пучок пики. Строй опять начал кривиться.

— Стоять! — зычно крикнул Олег. — Первому ряду бросить щиты и отступить! Остальные, сомкнуть строй! Вперед!

— Кажись, получается, — обрадовался купец. — Гоним мы их, гоним!

И в самом деле, всадники Раджафа теперь не успевали даже приблизиться к строю, чтобы помешать легионерам выдергивать копья, как пострадавший от атаки ряд сменяла свежая шеренга, и атака возобновлялась. Раз за разом, раз за разом, раз за разом…

Олег даже не заметил, во время какой из атак среди конницы оказалась пара сотен смолевников. Он осознал опасность, лишь когда заметил, что левое крыло фаланги вдруг начало отставать. К счастью, кованой коннице удалось проломить только пять рядов из восьми, после чего всадники завязли в человеческой массе, и их быстро истребили. От ведуна и вмешательства не потребовалось — он лишь бросил пару раз взгляд в ту сторону, дабы убедиться, что все в порядке.

Потом возле правого крыла появились сразу полсотни колесниц, которые буквально закопали легионеров своими копьями, испортив щиты половине воинов и в первом, и во втором ряду. Напротив левого крыла в это время крутилась только легкая конница, пытаясь испугать мертвецов своими совнями, так что Середин смотрел больше вправо — и опять упустил момент, когда всадники расступились, пропуская меж собой плотный отряд смолевников, разогнавшихся для копейного удара.

Краем глаза он заметил только, что происходит что-то не то, что-то неправильное, а когда повернул голову, то мертвецы уже разлетались в стороны, словно стряхнутые с доски шахматные фигурки, а на поле стали вырываться один за другим одетые в броню всадники.

— Пятый легион, вперед! — закричал он, хватаясь за саблю.

Однако смолевникам не было дела до кучки всадников, что стояли в сотне шагов за сражающейся фалангой, они тут же начали сворачивать вправо и влево, снося головы стоящим в задних рядах легионерам.

— Обезумел, колдун?! — схватив под руку, удержал Олега купец. — Куда едино супротив рати рвешься?

Строй был прорван всего на ширине двух десятков легионеров, но через эту дыру, словно через пробоину в плотине, хлестали и хлестали всадники, колесницы, опять всадники. Возничие колесниц повернули свои повозки и погнали их сзади вдоль строя, подрубая шипами на ступицах ноги заднему ряду воинов, — а Олег не мог развернуть легионы, потому что с той стороны тоже напирали вооруженные совнями каимцы.

— Пятый легион!!!

Плотный, ощетинившийся копьями прямоугольник наконец подошел к месту прорыва, вдавил остриями каленых наконечников прорвавшихся врагов обратно в пробоину — хотя, конечно, большая часть всадников осталась на земле. Колесницы, развернувшись, ринулись на помощь своим, застряли в строю легионеров и были истреблены. Но к этому времени фаланга потеряла четыре задних ряда! Четыре из восьми… Это означало, что новый удар тяжелой конницы мог прорвать ее практически в любом месте. В любом…

Однако Раджаф предпочел не рисковать и ударил там, где тонко — опять в левое крыло. А может, там, под деревьями, полегли последние из отсеченных легионеров, открыв врагу дорогу. Всадники и колесницы появились совсем на границе леса, за пятым легионом, стремительно обходя его по дуге.

— Проклятье… — Олег простер руку в сторону залитого кровью края поля, зажмурился и как мог четче и размереннее произнес заветные слова: — Аттара храш коми, тхара, тзара, Тхор! Ананубис, кхор, тра Кнор, Кнор, Кнор-Кронос! Атахи!

Когда он открыл глаза, мертвецы уже поднимались — залитые кровью, с пробитыми доспехами и расколотыми щитами, поднимались, продолжая удерживать в руках мечи, которыми минуту назад бились против Олега.

— Убейте их! — указал на атакующего врага ведун, и восставшие из мертвых повернулись, готовые к первой после своей гибели схватке.

Но у них не было ни больших щитов, ни пик, ни времени, чтобы все это подобрать и сомкнуться в строй. Всадники налетали на них, сбивали конской грудью, рубили сверху — зомби прикрывались щитами, резали брюхо скакунам, чтобы потом добить упавших.

Потом примчались колесницы, пробивая рыхлую массу пехотинцев грудями коней, прочными дышлами, кромсая их шипами колес. И опять самыми уязвимыми оказались рысаки — стоило легионеру рубануть одного, как повозка опрокидывалась, раскидывая возничих и метателей копий, как ненужные игрушки.

Олег опять вскинул руку:

— Аттара храш коми, тхара, тзара, Тхор! Ананубис, кхор, тра Кнор, Кнор, Кнор-Кронос! Атахи!

Ему некогда было смотреть, что происходит сейчас с фалангой, все его силы и внимание сосредоточились на том, чтобы заткнуть прорыв, удержаться, не дать второй раз обойти фалангу со спины. Вот поднялись мертвецы, убитые считанные секунды назад, развернулись навстречу бывшим друзьям, вскинули клинки. И опять всадники принялись прорубаться через рыхлый строй. Все ближе, ближе, ближе.

— Теперь точно пора… — Олег снял щит с задней луки, крепко ухватил за перекладину, вытянул из ножен саблю. Послал коня вперед.

Ближний к нему каимец как раз пытался зарубить бывшего возничего колесницы в шлеме с высоким гребнем из конских хвостов на макушке, но удары его раз на разом приходились на вскинутый горизонтально меч. Ведуна воин, увлекшись, просто не заметил, и Олег с замаха полоснул его клинком поперек спины.

Слева, сбив хромающего мертвеца, наскочил другой враг. Середин подставил под падающий на голову меч свой щит, попытался уколоть противника саблей снизу, но тоже попал в деревяшку. Чуть отпрянул, отдергивая деревянный диск, успел уловить поверх него взгляд больших голубых глаз по сторонам от наносника. Каимец опять рубанул сверху — но Олег на этот раз поймал чужой клинок на саблю, отвел в сторону, а щит резко метнул вперед, окантовкой в открытую грудь врага. Тот охнул, повалился от седла — но теперь на Середина налетели сразу двое. Он вскинул щит, закрываясь от одного, отбил саблей удар другого, опустил деревянный диск, стремительно нанося укол кончиком клинка. Пусть наугад, но шанс есть. Сталь упруго отдала в руку, входя во что-то мягкое, и в тот же миг на лопатки, выбивая из легких воздух, обрушился тяжелый удар. Милостью прекрасной Мары, пластинчатая броня выдержала плоский шлепок, и ведун смог, выдергивая саблю, тут же широким движением рубануть неловкого бойца понизу, под щитом, глубоко рассекая тело чуть выше бедра.

— А-а-а! — Раскидывая пехотинцев, прямо на него неслась колесница.

Рубануть лошадиную голову Олег не успел, вскинул щит. Мощный удар копья выбил щит у него из рук, но ведун успел взмахнуть саблей и достал мчащегося мимо, излишне ловкого копейщика по шее сзади. Узнать результат удара он не смог: лошадь повалилась набок — похоже, шипы со ступицы переломали ей ноги. Олег спрыгнул, но неудачно, на чье-то тело, поскользнулся, упал на спину. Последнее, что он увидел — так это обитое медными заклепками колесо, неотвратимо накатывающееся на грудь..

* * *

Первое, что понял Олег, когда пришел в себя, так это то, что он умер. Тело он чувствовал до уровня сосков, ниже шло нечто вроде широкого ожога — во всяком случае, все горело, как в огне, — а еще ниже вообще ничего не ощущалось. Руки тоже не откликались на попытки почесать нос, пригладить волосы или потереть затекшее и замерзшее ухо. Вдобавок ко всему, и вокруг не было ничего. Ни света, ни тени, ни дуновения ветерка.

— Значит, атеисты были правы, — с горечью признал ведун. — Нет ни ада, ни рая, нет Валгаллы, нет даже Калинова моста через реку Смородину и царства прекрасной Мары. После смерти настает полное вечное ничто. Или это сама смерть и есть?

— Никак, колдун, очнулся? — услышал он совсем рядом голос Любовода. — А я уж думал, помер ты совсем.

— Понятно, — вздохнул Середин. — Беру свои слова обратно. Атеисты почти наверняка врут.

— Это ты о чем, друже?

— Да так, мысли всякие. Мы где?

— В порубе здешнем. Мало того, что у них города, как ямы, так под ними еще и порубы имеются. Смех просто! Можно подумать, сами иначе живут.

— Так ты видел, как нас сюда тащили?

— Вестимо, видел. Ты как на этих архаровцев кинулся, как бить их начал, мы уж и встрепенулись, животы класть собрались. А как ты под копыта колесницы упал, так и мы поняли… Опустили мечи, в общем. Я и Будута. Ксандр к тебе было кинулся, да его тут же с конем сбили и потоптали изрядно. Лежит вон. Повязали нас, стало быть, в возок покидали да сюда привезли. Затащили на город, в люк какой-то спихнули, а опосля еще глубже, в яму сунули. Тихо тут. В такой глуши даже крысы не водятся.

— Тогда признайся честно, друже… Я целый?

— Ну… — задумался купец. — С тела, вроде, кровь не капала…

— Да не то, Любовод. Скажи, руки-ноги у меня на месте?

— А-а, это? Да на месте все, колдун, уцелело. Не потеряли ничего по дороге.

— Отчего же я ничего не чувствую?

— Дык и я ничего не чую. Вяжут они тут гостей так, что опосля и без веревок не шелохнешься.

— А я брюхо чую, — вдруг встрял в разговор холоп. — Почто не кормят-то? Второй день не жрамши пошел.

— С чего кормить-то, несчастный? — удивился купец. — Зазря токмо харч переводить. Все едино ведь повесят. Забыл, как о прошлый раз было?

— О прошлом разе еще били изрядно. Ныне не так. Может, обойдется, боярин?

— Думаешь, так бросят? Похоронили зараз без промежуточных хлопот?

Будута смолк. Видать, задумался. В наступившей тишине Олег опять как-то незаметно уплыл в беспамятство и пришел в себя снова, только когда по глазам ударил ослепительный свет.

— Вынимайте их, — распорядился наверху мужской голос. — Целых тащите, увечного тут бросьте. Еще накровянит где-нибудь. Оставьте.

После черноты поруба ослепительным светом показались всего лишь красные отблески факелов. В их свете Олегу удалось разглядеть, что тело его действительно целехонько. Во всяком случае, по виду. Когда же пленников поволокли выше и на них упал свет дневной, ведуну, чтобы не ослепнуть, пришлось закрыть глаза. С десяток минут было больно даже от ярко-красных век, но потом стало легче, и Олег попытался сперва прищуриться, а затем и открыть глаза.

С десяток плечистых воинов, одетых в полотняный доспех — многослойная рубаха, вываренная в соли, — несли их по узкой пологой лесенке, плавно изгибающейся по часовой стрелке. По правую руку то и дело открывались проходы, но воины целеустремленно спускались все ниже, пока не совершили почти полный круг, остановившись на ровной овальной площадке перед немного более широким выходом.

Лестница, правда, продолжала опускаться дальше, но ратные люди бросили пленников и принялись прихорашиваться: поправлять завязки на сапогах, отряхивать шаровары, перестегивать ремни с оружием, осаживать поровнее панцири, перевязывать удерживающие волосы ленточки, покрытые какими-то рунами. Наконец старший решил, что теперь ему не стыдно за своих бойцов, и махнул рукой:

— Ну, хватит. Самого великого ждать заставляем. Поднимайте их. Идем…

Он приосанился и вошел в двери. Пленников подняли вертикально, потащили следом.

Это был зал, не менее роскошный, нежели чертоги мудрого Аркаима. Слегка изогнутый, он имел ширину около десяти метров, почти столько же насчитывал в высоту, и был весь залит радужным светом. Поверху шли резные балки, соединяемые более тонкими поперечинами, а те — еще более тонкими. Вся эта конструкция поддерживала слюдяной потолок. Причем местами вместо слюды лежали пластины из каких-то цветных полупрозрачных материалов. Поначалу ведун даже подумал, что это стекло — но, умей каимцы его отливать, какой смысл использовать слюду? Стены плотно укрывались мохнатыми, как соболиные шкурки, коврами, пол же был набран из разноцветных древесных пород в геометрический рисунок из треугольников, пентаграмм, квадратов и прочих фигур. Причем рисунок нигде не повторялся, а значит, скорее всего, нес какую-то смысловую нагрузку. Помимо свидетельства о высокой культуре строителей этого зала, их чувстве прекрасного, мастерстве, эта красота свидетельствовала еще об одном знании каимцев: они умели мыть пол. Как ни смешно, но такая мудрость была известна в этом мире далеко не всем. Владельцы европейских замков, например, грязь на полах предпочитали просто забрасывать соломой. Слой за слоем. И так на протяжении столетий.

— Жалко, сгниет все это лет за триста в труху, и не увидит больше никто. Даже следов, кроме слюдяной крошки, не останется, — пробормотал Олег и тут же получил тычок меж лопаток:

— Заткнись, уродец!

Боль пробежала по всему телу, от плеч до пальцев на ногах, и Олег понял, что не парализован — чувствительность сохранилась. В общем, когда ему опять наденут петлю и поставят на цыпочки — пару часов он продержится. А может, и нет — сейчас ведун не падал только потому, что с двух сторон его поддерживали воины.

— Великий Раджаф! — неожиданно сложился пополам старший. Остальные ратники тоже склонили головы.

Спустя несколько мгновений из-за изгиба стены появился уже знакомый путникам мужчина с вытянутым лицом. Голову его венчал большой тюрбан, увенчанный крупным кристаллом горного хрусталя. Халат правителя очень походил на тот, в котором он сдавался в плен, но только теперь он был темно-зеленого цвета, с голубой шелковой вставкой на груди.

Правителя сопровождали двое стариков пониже ростом, в тюрбанах без всяких украшений, в халатах из атласа, но какого-то серого, бесцветного. Зато старцы были седовласы и длиннобороды.

— Я знаю, вы стремились во дворец богов, чужеземцы, — остановился перед пленниками Раджаф. — Можете радоваться, вы в него попали.

— Красивое место, — ответил Олег. — Нас повесят здесь, или лобное место где-нибудь на задворках?

— Ты торопишься умереть, чужеземец?

— У меня все так болит, Раджаф, что, чем скорее, тем лучше. Коли все равно помирать, то хоть такая радость.

— Великий Раджаф! — опять схлопотал удар по лопаткам ведун.

— Похоже, вы считаете меня кровожадным чудовищем, чужеземцы? — милостиво улыбнулся правитель. — Это ложь. Не знаю, что вам наговорил мой брат, но это именно он изгнан из страны за служение злу, за поклонение богу смерти.

Правитель резко повернулся, взмахнув полой халата, прошелся перед пленниками, остановился, вперив взгляд в ковер.

— Вы считали, что служите добру, но на самом деле служили на стороне зла. Разве вы не уразумели этого, когда получили под свою руку войско из мертвецов? Я понял, что вы обмануты, когда вы приняли присягу от жителей Кивы. Ведь ты, воевода, по уму, перебить их всех должен был, опосля оживить, да в войско свое принять. Но ты, заместо того, чтобы себя усилить, свободу и счастье им пообещал, да в целости селение оставил. И с Ламью так же, и с Птухом, и с Аналарафом. Тысячи смертных, что на службу себе мог обратить, живыми оставил! Однако же, что обманут ты, после первого города я понял. Что добро в твоем сердце и совесть живы, а злу вселенскому ты по ошибке служить присягнул. Ведь так, чужеземец?

— У меня есть хороший способ определить, где зло, а где добро, великий Раджаф. По тому, как правители к людям относятся. Когда Аркаим взял пленника, то был тот принят с уважением, не побит, не связан, не ограблен, чести никак не лишен. Доставлен к границам страны в целости и сохранности. Пленники же Раджафа связаны, побиты, брошены в яму и голодны страшно. Так кто же из вас зло, а кто добро, правитель?

Великий Раджаф повернул голову, задумчиво окинул взглядом старшего воина.

— Я не был пленником Аркаима, чужеземец. Я был твоим пленником. И знал, что ты не станешь глумиться над тем, кто доверился тебе и твоей власти… Хотя, конечно, это мало что меняет. Квамен, разрежь их путы.

— Да, господин.

Старший вынул нож, зашел. Олегу за спину Хватка на руках ослабла, и Середин… тут же распластался на полу.

— Твои люди умеют вязать пленников, великий Раджаф, — простонал он. — Хоть с веревками, хоть без них, а все равно беспомощен, как половая тряпка.

— Они знают свое дело, чужеземец.

— Скажи, великий Раджаф… Ты как мыслишь — война закончена или еще идет?

— Ты здесь, твое войско истреблено. — Правитель изволил отойти от ковра и приблизиться к собеседнику. — Кому теперь воевать? Значит, закончена.

— Коли так, то и пленных быть не должно. Ты уж реши, будь любезен. Коли считаешь, что мы преступники, тогда вешай, и дело с концом. Коли считаешь гостями, тогда отдохнуть дай, умыться. Напои, накорми, а потом речи веди мудрые.

— Видимо, ты сильно страдаешь, коли так просишь смерти, чужеземец, — поджал губы правитель. — Ларак, осмотри его.

Один из старцев опустился рядом с Олегом, быстрым движением вспорол рубаху. Олег даже не понял, чем. Провел прохладной ладонью ему от соска к соску, стукнул подушками пальцев по грудине, вынудив ведуна вскрикнуть от боли.

— Это всего лишь ушиб, великий, хотя и сильный. Ребра и кости целы. Исцелить это можно за два десятка дней, но снять боль — за пару часов.

— Отдаю их тебе, ученый Ларак, — решил правитель. — Отмой их, переодень, накорми. Даю тебе три часа. После этого они должны стоять на ногах и не просить о смерти, как о милости. Ты меня понял, Ларак?

— Все будет исполнено, великий, — почтительно поклонился старик. — Стража, берите их и тащите в моечную.

О степени уважения каимцев к своим пленникам можно было судить и по тому, что поволокли их — спасибо, под мышки, а не за ноги, — не в какую-нибудь баню или хотя бы ванную, а во влажную, поросшую плесневелым грибком и наполненную паром комнату, где полсотни румяных упитанных баб отбивали, выполаскивали, натирали щелоком белье, рубахи, штаны и прочее тряпье. Здесь пленников и помыли — путем обливания из ведра теплой водой, растирания все тем же щелоком и повторного обливания. Любовод и холоп после этой процедуры смогли встать на ноги, а вот Олега все равно пришлось нести — двое стражников доставили его на скрещенных руках в небольшую комнату, устланную ковром, с разукрашенной цветами кошмой на стенах и набранным из сосновых стволиков потолком. Вход находился, как принято в здешних землях, в потолке, свет струился через узкую прорезь у самой стены.

— Зеркало… — тут же опознал недоступную драгоценность купец. — Свет отражает наружный.

— Да уж, окон тут не прорезают, — согласился ведун, уложенный на покрытую махровым покрывалом лавку. — Отчего окон не уважаете, служивые?

Воины, не ответив, удалились.

— Ты чего это, колдун, все смерти у князя здешнего выпрашиваешь? — тут же сменил тему Любовод. — А ну, напросишься?

— Не, не напрошусь, — усмехнулся через боль ведун. — Где ты видел, чтобы князь-победитель побежденного убеждал, что неправильно тот поступал намедни? Над побежденным воеводой насмехаются — сколько угодно. Оскорбляют — тоже запросто. С уважением в палатах дорогих удерживают — и такое бывает. Отпускают за выкуп сплошь и рядом. Но зачем, скажи, победителю проигравшего уговаривать, что тот сражался на неправильной стороне? Похоже, нужны мы зачем-то Раджафу, вот и уговаривает, время свое тратит. А коли нужны — зачем казнить?

— Может, о брате своем выведать чего хочет? — подал голос Будута. — Об Аркаиме?

— А ты много о нем знаешь? — покосился на него Олег. — Чего рассказать-то сможешь? Нет, для расспросов о брате ему проще выкрасть кого из местных. Того же Черного Сарыча при его очередном наскоке на этот берег заловить. А мы чужие. Чего у нас выспросишь? Не-ет, другие у него планы.

— А ну, колдун, он желаемое от нас получит, а нас опосля на осину качаться повесит?

— Вот то-то и оно. — Олег опять опустил голову на подстилку. — Потому я и хочу, чтобы он нас гостями публично признал. Гостей ведь вешать, сам понимаешь… Не «комильфо».

— Чего? — не понял купец.

— Не… не по понятиям… — Середин никак не мог подобрать нужного слова. — Ну, нехорошо. Аморально.

— Дык ведь… Че князь сказал, то и правильно. Захочет повесить, друже, — вздернет, хоть и отцом родным до того называть станет. Али не истребляли князья отцов и братьев своих, коли на стол стремились? А уж чужаков-то…

Закончить разговор не удалось. Открылся люк, из него в сопровождении двух полуодетых девиц и двух молоденьких мальчиков с мешками через плечо, одетых в одни шаровары, появился седобородый Ларак. Будута, глядя на девок, довольно зацокал языком — но они всего лишь сложили на одну из скамеек стопки чистой одежды и тут же ушли. Старик же присел рядом с ведуном, подманил мальчишек, указал на пленника:

— Глядите. Муж сей получил удары тяжелые по груди, отчего кожа его мертветь начинает, местами язвы гнилые появились. Как сие нам исцелять надобно?

— Горячительной мазью, ученый Ларак, — обрадовался один из мальчишек, — горячительной мазью! Кровь прильет, наполнит сосуды, напоит ткани, и они исцелятся!

— Как же они исцелятся, коли мертвы уже! — шлепнул ладонью мальчишку по лбу старик. — Мертвы и гнилостью истекают!

— Нужно запустить туда опарышей, ученый Ларак, — высказался второй мальчуган. — Опарыши токмо мертвую плоть едят, а живой не трогают. После них язвы пропадут, раны очистятся, а чистую рану можно мхом болотным заложить. Мох любую гниль зараз убивает, оттого она чистой остается и заживляется!

— Молодец! Давай, бери их и накладывай.

— Ой, мама, — искренне содрогнулся ведун и закрыл глаза. Сопротивляться не стал, потому как знал про такой способ лечения. Но до сей минуты — только теоретически.

Что-то прикоснулось к груди, он испуганно вскрикнул, приподнял одно веко. Оказалось, пока еще — только пальцы мальчишки. Ларак стоял позади и что-то перемешивал пальцем в глиняном горшочке размером с кулак.

«Лучше не знать…» — подумал Олег и закрыл глаза поплотнее.

Старый лекарь с учениками молча возились, постукивали крышками глиняных сосудов, время от времени прикасались к нему руками, протирали что-то тряпочками. Никакой боли ведун не чувствовал, а потому предпочел не вмешиваться.

— Та-ак, молодец, Морок, все ладно исполнил. Теперь что?

— Теперь мох болотный, учитель.

— Это верно, Морок, мох на ране хорош. Он и кровь остановит, и гниль внутрь не допустит… Ты куда смотришь, Латух? — Послышался звук подзатыльника. — Слушай, коли другие умнее оказываются. Стало быть, мох на ране хорош. Но тут у нас крови-то, почитай, что и нет. А потому можно порошком цветочным присыпать. Он в малой крови запечется, да ранки-то и закроет. А гниль он так же хорошо, как и мох, отпугивает…

Лекари опять застучали крышечками и горшочками, запахло ванилью и ландышами.

— Далее нам что делать, Морок?

— Мазью растереть, учитель. Она грудь охладит, сосуды сожмет, дабы кровь в рану не изливалась, от боли раненого избавит.

— Коли кровь к ране не потечет, так и заживления не получится. А, Морок? А ты чего присоветуешь, Латух?

— Горячительную мазь на барсучьем жиру, ученый Ларак! — радостно отчеканил школяр. — Кровь прильет к ране и ускорит заживление!

— Коли прильет, так ведь и в рану со всех дырочек засочится. Так, Ларак? И чего же мы делать станем?

— Ничего! — не выдержал ведун. — Подождать с полчаса, пока кровь запечется и ранки закроет, а уж потом барсучьим жиром растирать. Через запекшуюся кровь ничего не выступит.

— Верно чужеземец глаголет, обождать надобно. Самое трудное в деле лекарском — это ждать, ничего не делая, на страдальца глядючи. Но и сие умение лекарю всякому усвоить надобно. Эх вы, олухи. Чужеземец из диких земель никчемных, варварских — и тот знает! А вы молчите! Стыд-то какой, ученики, стыд великий.

— Может, из земель диких, варварских, а половина городов ваших мне клятву принесла и не пикнула, — обиделся за Русь ведун. — Глядите, ведь не я один, а человек пять приплыть могут. Что тогда делать станете?

— Медный страж сам решит, — невозмутимо ответил ученый Ларак. — Ну, пожалуй, и горячительную мазь употребить можно. Давай, Ларак. Токмо не ту, барсучью. Розовую давай, она исцеляет быстрее.

Мальчишки принялись натирать ведуна снадобьем, и уже через несколько секунд тот взвыл, что раненый вепрь:

— Вы чего творите?! Да вы что?! Это же… Это… — От мази грудь словно опоясало раскаленным обручем. — Зажарить хотите?

— Дык ведь мазь и есть горячительная. Ты повертайся, надобно и спину полечить.

— У-у-у!!! — взвыл Олег, но все-таки перевернулся на живот. — Ой, электрическая сила… Не хочу быть боярином столбовым, хочу быть лекарем заморским. Ну как, все?

— Все, все. Вы кушайте, сейчас снедь принесут. А как великий призовет, я тебя мятным составом помажу. Лечения от него мало, но боль снимет, не беспокойся. Идем, мальчики, пусть отдохнет болезный. Ты поспи часок, чужеземец, поспи. И пока не одевайся, бо одежда мазью пропитается.

— Еще и издевается, — взвыл Олег. — Чтоб тебя самого так от насморка полечили!

Ученый Ларак, не отвечая, убрался в люк вместе с учениками и лекарствами, оставив раненого вертеться, как уж на сковородке. Какое положение ни занимай, а все равно припекает. Легче стало только, когда стражники принесли угощение — весьма объемистый казан бараньего плова. Разумеется, никаких ложек, мисок или иной посуды хозяева к угощению приложить не догадались, а столовый инструмент путников остался в чьих-то руках вместе с оружием.

— А куда денешься? — пожал плечами купец, отер руку о подол рубахи и запустил пальцы в казан. Олег, вздохнув, последовал его примеру, а рядом с ведуном пристроился и холоп.

Седобородый лекарь явился часа через два, на этот раз только с одним учеником и одной баночкой. Указал Олегу лечь на спину, осмотрел раны:

— Присохло все. Теперича исцелится, коли не повредишь. Давай, Латух, успокаивай его, не то с правителем говорить не сможет, скулить начнет.

— Я что, скулю? — возмутился ведун.

— Дык ты и без туники. Тебе кожу не трет и не парит. Ты не спорь, чужеземец. Не то послушаюсь, да без мази мятной оставлю.

Больше Олег не произнес ни слова до тех пор, пока пятеро стражников в полотняных доспехах не провели их обратно в роскошный зал великого Раджафа.

На этот раз правитель находился уже там — общался о чем-то с тремя оплывшими узкоглазыми мужчинами в шелковых, расшитых алыми тюльпанами одеяниях и в островерхих матерчатых шапочках. Неподалеку ожидали окончания разговора еще трое мужчин. Один пожилой, в короткой войлочной куртке, густо исшитой золотой нитью, в атласных штанах и тапочках с высоко загнутыми носками, на каждом из которых сверкало по изумруду, и двое лет по тридцати — один в тяжелом бархатном халате, другой весь в коже, местами проклепанной золотыми пластинками, часть из которых к тому же украшались самоцветами.

И все же, раскланявшись с собеседниками, великий Раджаф повернулся не к ним, а направился к пленникам:

— Ну что, чужеземцы, ваши раны уже не гнетут вас с прежней силой?

— Они гнетут еще сильнее, правитель, — вежливо склонил голову Олег. — Ведь наш товарищ, брошенный в сыром порубе со многими ранами, за то время, пока мы отдыхали, стал совсем плох…

— Еще один? — Великий Раджаф перевел взгляд на стражника. — Найди мне Квамена. Немедленно!

Воин согнулся в поклоне и умчался.

— А ты, — ткнул пальцем в другого правитель. — Разыщи старого Ларака и передай мое повеление забрать раненого из поруба и исцелить его.

— Благодарю тебя, великий Раджаф, — не постыдился низко поклониться ему Любовод. — Благодарю за доброту и величие твое.

— А ты, чужеземец? Ты ничего не скажешь? — полюбопытствовал правитель.

— Я благодарен тебе за милость, великий Раджаф, — вновь склонил голову Олег. — Ты всесилен и мудр. Я могу задать тебе один вопрос, правитель?

— Какой?

— Если забрать камень с твоей чалмы, ты утратишь свою силу навсегда?

— Ты дерзок, чужеземец! — как-то подтянулся и расправил плечи правитель. — Ужели ты решил, что в ответ на твое уважение ко мне я стану терпеть любые твои выходки?

— Как можно, великий Раджаф. — В этот раз Олег отвесил более глубокий поклон. — Но один мой знакомый как-то упрекнул правителя Аркаима, что тот боится открывать эту тайну даже союзникам. Очень хочется узнать, что же это за тайна?

— Да, я помню этого знакомца, — неожиданно улыбнулся хозяин. — Помню… Нет, чужеземец, ни я, ни мой брат не утратим своего могущества надолго. Этот камень не есть источник силы. Он служит лишь для концентрации. Сила находится внутри нас и досталась нам от отца. Как только мы найдем нечто похожее, пригодное для сосредоточения, то снова сможем превращать и повелевать. Но должен тебя огорчить. Даже будь я без камня, ты окажешься слишком слаб, чтобы одолеть меня, смертный. Слишком слаб… Ступайте, — совершенно неожиданно для Олега отпустил он обоих оставшихся стражников. — Попробуешь?

— Я верю тебе, великий Раджаф, — приложил руку к груди Середин. — Тем более, что, даже если смогу победить, все равно вряд ли уйду отсюда живым.

— Разумно… — Глаза правителя стали холодными. — Разговаривать с разумными людьми намного проще, чем с дураками или фанатиками. А теперь послушай меня, подумай и ответь мне на один вопрос. На один. Сколько вас пришло в нашу землю?

— Друже, — обернулся на купца Олег. — Сколько людей у нас было, когда мы сюда приплыли?

— Пятьдесят четыре корабельщика, двое кормчих, шестьдесят шесть варягов судовой рати, приблудный холоп, я, да тебя двое, — четко отрапортовал Любовод. — Окромя нас и холопа, каждый задаток получил перед походом.

— Вот, — развел перед правителем руками ведун.

— А не людей? — с нажимом уточнил великий Раджаф.

— Нежити, что ли? Это ужо по моей части… — Ведун призадумался. — Нет, никого я не чуял. Совсем никого. Хотя на кораблях хранители свои, да приживалки медные быть должны — как же без них? Но не беспокоили. Видать, мало совсем водилось. А то и вовсе никого.

— Ты знаешь, что такое пытки, чужеземец? — ласковым тоном поинтересовался хозяин дворца.

— Пытки — это необычайно познавательно, — улыбнулся в ответ Середин, хотя в животе его появился предательский холодок. — Но ты должен понимать, великий Раджаф, что ни одна пытка не сможет выбить из человека того, чего тот не знает. А вот обстоятельный дружеский разговор с готовым помочь человеком способен извлечь из памяти те тайны, о которых их обладатель даже не догадывается… — На последнем слове дыхание ведуна кончилось, и он замолк, не закончив фразы.

— Пытка, разговор… Пытка, разговор… Пытка, разговор… — начал задумчиво перебрасывать Раджаф из ладони в ладонь невесть откуда появившийся камушек.

— Прости, о великий, — хрипло прервал его сомнения Любовод. — Но после дружеской беседы гостя всегда можно подвесить на дыбу. А вот после дыбы поговорить дружески…

— Да! — поймал камушек в левую ладонь хозяин дворца. — Продолжить беседу возле теплого очага можно в любой час. Либо с пивом хмельным, либо с железом раскаленным. Пойдемте, смертные. Сейчас вы увидите величайшую из святынь…

На почтительно склонившихся гостей правитель даже не взглянул, быстрым шагом прошел в дальний конец помещения и начал подниматься по крутой, но широкой лестнице с перилами из красной вишни и ступенями из мореного дуба. С трудом поспевая за хозяином, Олег все же отметил, что с лестницы имеются сходы на три этажа. Причем этажа солидных — метра по четыре высотой каждый. Видимо, здесь, за тяжелыми непрозрачными пологами из кошмы и бархата, находились покои правителя.

Вскоре они поднялись на верх города, остановились. Великий Раджаф поднял лицо к небу, зажмурил глаза. То ли молился, то ли думал, то ли просто радовался свету и свежему воздуху. Ведун, пользуясь случаем, огляделся. Дворец богов, который они покинули, легко узнавался по сверкающему кольцу, отгораживающему центр города от прочего селения. Сам дворец закрывался проще — плотной стеной высоких подсолнухов и иван-чая, растущих по периметру жилища властителя Кайма.

— А почему у вас города такие? — решился Олег прервать созерцательность правителя. — Меня с самого первого дня мучает этот вопрос. Что за странная прихоть? Вход через крышу, вместо стен — валы. Ни ворот, ни частокола. Наверху просто ровная площадка с клумбами. Это же неудобно! Ни въехать в город, ни от врагов обороняться.

— Отчего же неудобно? — пожал плечами великий Раджаф, продолжая подставлять лицо солнечным лучам. — Вполне практично. Как часто тебе нужно затаскивать в дом большие грузы? Токмо раз в году — как урожай в погреба укладываешь да дрова запасаешь. Скотину, опять же, раз в год от холода и снега в дому укрывают. А по весне — пусть на травке гуляет. Ну, коли ворог нападет, тоже прятать приходится, но ведь беда такая не каждый день случалась. Так что, чужеземец, хлопот с дверьми такими немного. А вот польза — большая. В домах, что плотно стена в стену стоят, завсегда теплее. Иные жадины и вовсе не топят, коли соседские стены теплые. И ничего, не замерзают. Зато без ворот оборону куда как проще держать. Сколь иноземцев ни приезжало, все одно сказывали: самое слабое место в городе — ворота его. То вышибут их, то предатели отворят, то еще какая неприятность, а через них и вступают вороги. Не так разве?

— Есть такое дело, — признал Середин.

— А у нас ворот нет, и беда такая не заботит. Крыши ради тепла, да чтобы не протекали, землей исстари засыпают. Чем толще, тем лучше. А что опосля на крышах таких цветы многие сажают — так пускай. Для души отрада, и город краше. Ужели не понравилось?

— Красиво, — опять согласился ведун. — Но красота красотой, а как степняки налетят…

— Как степняки налетят, чужеземец, добро и скотину каждый в дом спрятать норовит… Опосля к частоколу, на стену наружную выходит. Чужак наверх лезет — его по голове мечом и топором бьют. Стену подроет — тоже ему мало радости. Поди там, в темноте, да в лабиринтах стен разбери, куда бежать, где сражаться, что хватать? А горожанам ходы знакомы. Там чужаков выслеживают да бьют нещадно. Коли силен больно враг случился, смог и стену первую, и дома захватить — за вторую все отходят, а дома разоренные запаливают. Пока горят — всем отдых. Перестанут — ворогу сызнова новую стену одолевать надобно. И так — любой город, кольцо за кольцом. Добыча вся в огне сгорает, а захватчикам по три-четыре раза все новые стены штурмовать приходится, чтобы сопротивление сломить. Ох, сколько степняков, сколько ворогов в городах наших животы свои оставили — не счесть. Но отвыкли. Я же, чужеземец, и отучил. Дозорами верховыми крепкими, стражем медным, стенами крепкими. Так отучил, что частоколы в городах и ни к чему вроде ныне. Полтораста лет не наведывался никто. Боятся. Этого тебе Аркаим, вестимо, не рассказывал? Сказывал токмо, что мечей ныне нет ни у кого у смертных? А зачем им мечи, коли бояться некого? Не быков же ими забивать! А если на дело бранное тянет, так в сотнях моих завсегда место для мужа храброго найдется. Приходи, служи земле своей, с ворогами на подступах дальних бейся, удаль свою показывай. На порубежье, а не в спорах после пирушки хмельной! Али я не прав, чужеземец?

— Звучит вроде как умно, — усмехнулся Олег. — Но вот пришел я внезапно с ратью под стены городов твоих — и кто дома свои защитить смог? Все шею покорно согнули, под хомут новый подставили. Нет меча в доме — значит, и воли, и дома, и страны такой нет. Стоять токмо до тех пор будет, пока везения не лишится. А удача — это дама такая… Хвостом в любой миг вильнет.

— Ты даже не понимаешь, насколько прав, чужеземец. — Правитель шумно втянул носом воздух. — Идемте, теперь я готов показать вам сокровище предков.

Следующее за дворцом богов кольцо оказалось засажено скромными васильками и фиалками, а люков не имело ни одного. Скорее всего здесь, в центре столицы, кольцо служило арсеналом, казной и чем-то вроде склада на черный день разных припасов одновременно. Если уж враг доберется сюда — значит, страны больше нет и беречь резервы незачем. Но главное сокровище Кайма хранилось, разумеется, еще дальше — в самом сердце города.

К удивлению Олега, здесь поднимался небольшой шатер в форме луковки, увенчанный правосторонней свастикой.[5] Ну, что поделать, коли этот знак всегда был символом солнца, плодородия, жизни и бессмертия! Еще больше ведуна поразило то, что луковка была крыта самой обычной, потемневшей от времени и дождей, сосновой дранкой.

— Сюда… — Правитель открыл такой же простецкий, грубо сколоченный и укрытый от дождей цельной коровьей шкурой люк, пошел по поскрипывающим ступенькам вниз.

Здесь было относительно светло. Зеленоватое сияние струилось из матерчатой палатки, поставленной в центре небольшого — метров десяти в диаметре — помещения.

Увидев великого Раджафа, четверо служителей в одинаковых длинных балахонах почтительно склонились, попятились, освобождая проход. Широкие плечи, осанка, оценивающий взгляд сразу выдавали, кем именно являлись эти мужчины. Олег не удивился бы, если б под балахоном у них обнаружился доспех, а в просторных складках одеяния нашлись бы и меч, и кистень.

Дальше, у полога палатки, правителя встретили двое старцев, словно в насмешку одетых точно так же, как и охрана. Старцы тоже уважительно поклонились, Раджаф же опустился на колени и поцеловал землю перед палаткой. Под пристальными взорами служителей путники поступили точно так же. Побрезговать поклониться там, где это не стыдится делать правитель страны — уже наглость.

Старцы расступились, осторожно приподняли полог, пропуская гостей внутрь. Следуя примеру хозяина, в палатке путники поклонились еще раз. С тихим шелестом опустился позади полог, и Олег наконец-то смог взглянуть на то, ради чего демонстрировалось столько почтения.

Посреди палатки, в самом центре столицы Каима, на ровном гранитном постаменте лежала растрескавшаяся малахитовая плита, где-то с полметра в длину, вдвое меньше в ширину и в три пальца толщиной. Именно от этой плиты и исходил тот самый зеленоватый свет, который наполнял помещение, в полной мере достойное наименоваться храмом.

«Храмом малахитовой плиты», — мысленно усмехнулся Середин, подходя ближе. Плита мало того, что была расколота, у нее не хватало нескольких фрагментов, из-за чего было трудно разобрать смысл рун, начертанных на поверхности. Они показались Олегу знакомыми, но… Но все равно непонятными.

— Это всесильная книга Махагри, смертные, — с придыханием сообщил правитель. — Та самая, из-за которой мир однажды уже чуть не погиб.

— Какая же это книга? — утробно гукнул Будута. — Это же всего лишь камень!

— Да… — согласно кивнул хозяин. — Разве вы не слышали про эту книгу? Не знаете о ней?

— Нам очень стыдно, великий Раджаф, — развел руками Олег. — Но мы слышим о ней в первый раз.

— Я думал, о ней известно всем, — удивился правитель. — Видно, вы пришли уж очень издалека. Хорошо, я поведаю ее историю.

Он глубоко вздохнул, поклонился плите, почтительно сложив руки на груди, и неспешно заговорил:

— Очень давно, больше шестидесяти веков назад, после сотворения вселенной предки моего народа ушли с горы мира и поселились на этой реке, среди здешних лесов и лугов. Они охотились, растили хлеб, пасли тучные стада свои, радовались пище и покою, любили женщин, растили детей и познавали этот прекрасный, красивый мир. Век проходил за веком, поколение за поколением. Минули тысячи лет, и в познаниях своих отцы наши превзошли все мыслимые пределы. Они могли одним взглядом останавливать бури и обращать вспять реки, слову их подчинялись земля и небеса, по воле их дикие звери сами приходили и отдавали себя на заклание, дабы насытить животы их.

Превзойдя знанием своим богов, предки мои возгордились и задумали изменить сей мир по своему желанию и усмотрению. Не по нраву им пришлось, что в иных пределах существуют племена дикие, не знающие письма и огня, — но не служат нам, каимцам, богоподобным. Что в близких пределах живут красивые девы — но детей рожают простым смертным, а не нам, богоподобным. Что строят в разных концах мира прекрасные храмы — но молятся в них не нам, а богам, по знанию своему ничем от нас не отличным.

И захотелось моим предкам изменить мир так, чтобы служили все в нем только нам, почитали только нас и только от нас зачинали детей в лонах своих. А богов захотели и вовсе исторгнуть в небытие, истереть из памяти людской, выбросить за пределы обитаемой вселенной. Увы, верно оценив свою мудрость, предки мои не осознали силу богов и беспредельность их гнева. Прознав о замыслах таковых, боги обратили всесильную книгу Махагри, в которой были собраны все наши знания, в камень, разбили ее на девяносто девять кусков и раскидали эти осколки по всему свету, а на землю обитаемую обрушили великий потоп, сокрывший все леса и все горы, дабы истребить весь наш род от мала до велика, где бы, на каком краю света хоть кто из него ни скрывался…

Великий Раджаф тяжело выдохнул, а потом нежно провел по растрескавшейся плите рукой.

— Да, жестокая история, — кивнул Олег. — Наверное, в мире никто и не подозревает, из-за чего все это случилось. Потоп, в смысле…

— История еще не закончена, чужеземец, — остановил его правитель. — Значит, много дней и ночей покрывали воды землю, и лишь когда боги поверили, что род каимский истреблен до конца, схлынули эти потоки и обнажили землю. Однако можно ли было бы говорить о равенстве моих предков богам хотя бы в знании, если бы они не смогли оградить свои дома от вод и пересидеть потоп в безопасности? Легенды гласят, что именно с тех пор наши города строят таким образом, чтобы потопы не захлестывали улицы наших городов, а прокатывались над ними. Многие погибли из нашего рода, но многие и уцелели.

Горя желанием отомстить богам за их гнев и обрушенную на нас кару, великие маги, соединяя обрывки уцелевшего у них знания в единое целое, начали собирать по всему миру осколки всесильной книги Махагри, дабы восстановить мудрость целиком и снова сравняться с богами. Долго трудились каимцы, собрав книгу почти полностью. Оставалось лишь семь крохотных осколков, что еще не вставлены на свои места — когда боги опять прознали про планы нашего рода. Придя в великую ярость, они поклялись истребить наш род до самого семени.

Настало время великих битв. Боги больше не верили в силу стихий, а потому стали создавать могучих воинов. Воинов огня, полыхающих жарче солнца, воинов камня, ростом превышающих горы, воинов железа, убивающих все живое на своем пути, неуязвимых для любого оружия. Наши предки мужественно сражались против этих монстров, иногда побеждая, иногда погибая. Силы были слишком неравны, и воины богов пришли на нашу землю, сжигая все, что могло гореть, затаптывая все, что гореть не могло и убивая все, что двигалось. И когда на земле остались только слабые младенцы, то взмолились они богам о милости и поклялись великой клятвою, что не станут искать последних осколков всесильной книги Махагри, что не станут поклоняться богу смерти Итшахру, что тайно сочувствовал нашему роду, и навеки забудут желание покорять соседние народы.

Великий Раджаф облегченно выдохнул:

— Вот такова история моего рода, моего народа и этой книги. Со времен великой клятвы между богами и каимцами прошло больше десяти веков. С тех пор наш народ никогда не стремился покорить соседние племена, не посещал алтари Итшахра, не искал запретных знаний. Мы стали просто охотниками, просто пахарями, просто пастухами, каковыми родились шестьдесят веков назад.

— Если каимцы ныне просто пастухи и пахари, то кто тогда ты, великий Раджаф? — поинтересовался Олег.

— Мы двое, я и мой брат, — последние из рода магов, кто не испугался сохранить крупицы запретного знания. Жрецы и старейшины решили, что для благополучия народа кому-то надлежит обладать силой большей, нежели обычные смертные. Но, конечно же, меньшей, нежели сила богов. Ведь тогда это станет нарушением клятвы.

— Подожди, Раджаф… — От волнения купец забыл упомянуть титул правителя. — Если эта книга так страшна для богов, почему они не раскидали ее снова?

— Наверное, мои предки смогли достаточно умело спрятать ее от глаз богов. Ведь они обладали великими знаниями. А с младенцев, только и оставшихся от нашего рода, что был за спрос? — В голосе правителя звучала явная гордость за предков и ни малейшего уважения к богам.

— Значит, с тех пор вы свято соблюдаете данный уговор? От первой и до последней буквы? — осторожно уточнил Олег.

— Мы стараемся, — не менее аккуратно ответил великий Раджаф. — Мы, народ каимский, его старейшины, жрецы и правители, этот уговор соблюдаем. Но иногда появляются бунтари, что желают исполнить мечты предков, возродить величие нашего рода и опрокинуть богов с небес под землю. Они пытаются призвать к этому наш народ — но люди еще не забыли кары, что пришлось пережить нашим предкам, и отвергают нарушителей клятвы. Мы изгоняем их за реку. Тамошние горы уже много веков как стали отверженными землями.

— Землями отверженных, — машинально поправил ведун, до которого начал доходить тайный смысл услышанного. — Аркаим. Первый человек земли каимской, твой старший брат, который должен был унаследовать власть над страной вместо тебя…

— Да, ты понял правильно, чужеземец, — кивнул правитель. — Мой брат Аркаим неверно распорядился нашим родовым знанием. Он начал поклоняться Итшахру и пытаться призвать его из забвения, он стал искать осколки книги, он призывал народ восстать, обрести силу и взять, наконец, власть над всем миром. Над всей обитаемой вселенной, чужеземцы. В том числе и над вашими родными землями, над вашей страной, вашей отчиной, чужеземцы. Теперь вы понимаете, кому служили, ради кого проливали свою кровь, кому отдавали свою силу? Тому, кто намерен сделать ваших сыновей своими рабами, а ваших дочерей — своими наложницами! Кто намерен наложить руку на ваше добро и вашу землю. Понятно?

— Я бы тоже не отказался от власти над миром, — усмехнулся Олег, — да кто же мне ее даст? Мудрый Аркаим сделал отличную попытку… Признаю, не без моей помощи. Но он разгромлен. Попытка сорвана, бунт закончен. И очень надолго. Ведь горные кладбища опустели, набрать новое войско ему просто негде. А живых воинов под его рукой намного, намного меньше, нежели было мертвых.

— Я рассказал не все, — покачал головой правитель. — Было пророчество. При заключении уговора боги захотели узнать будущее, дабы узнать, останутся ли каимцы верны клятве. И обратились они к великому Кроносу, отцу древних богов, и попросили у него пророчество. Кронос сказал, что каимцы станут исполнять свой договор до тех пор, пока по реке, разделяющей души братьев, не явятся на их земли человек нерожденный с сыном озерной русалки, не разбудят забытого Итшахра, не соберут книгу и не перевернут трон.

Замолчав, Раджаф задумчиво пригладил волосы, не заметив, как озадаченно переглянулись купец и ведун.

— Много веков считалось, что пророчество это означает вечную незыблемость нашего уговора, ибо невозможно существование человека нерожденного, да еще дружного с ребенком русалки. Откуда им взяться? Но когда решением совета старейшин и жрецов старший мой брат Аркаим после смерти нашего отца был признан недостойным трона и был изгнан в земли отверженных за отказ выполнять великий уговор, я понял, что река, разделяющая души братьев, уже появилась. Тогда я потратил годы, но истребил в реке всю нежить, дабы из нее не появился сын русалки. Я наказал дозорам следить за нежитью и поощряю торговлю защитными амулетами, отгоняющими все неживое. Ведь нерожденный не может быть живым, правда? Я приказал продавать всех девочек, рожденных с разными глазами, с синим и зеленым, в дальние страны. Я знаю, это не совсем хорошо, но ради спасения страны я должен не допустить, чтобы в Кайме оставались девочки с разными глазами. Между «убивать» и «продавать в дальние страны» я все же выбрал второе. К тому же, такие девочки рождаются у нас раз в сто лет…

— Прости, великий Раджаф, — перебил его Олег. — Я так и не понял, при чем тут девочка с разными глазами?

— Согласно ритуалу, чужеземец, чтобы пробудить бога Итшахра к жизни, на его алтаре следует произвести тройное жертвоприношение девочки с глазами разного цвета. Жертва девичества, жертва крови, жертва жизни, — перечислил правитель. — Сперва на алтаре нужно лишить ее девственности, затем там же следует пролить ее кровь и, наконец, там же ее необходимо убить.

Жертва крови

«Лишить девственности…» Олег вспомнил, как подошел к скале, под которой обнимались они с Урсулой. В одном месте мох оказался содран, и под ним проблескивала полировкой какая-то зелень. Он смахнул тогда мох еще в нескольких местах и увидел истукана высотой в полтора человеческих роста. Вырезанный из цельного куска малахита, он каким-то образом оказался вмурован в известняковую скалу, выступая из нее всего на пару сантиметров. Именно под ним, под этим истуканом, впервые сомкнулись их губы, и ведун, забыв про рассудок, целовал глаза своей невольницы, ее плечи, шею, подбородок. Именно там, готовый взорваться от желания, от бешеного нетерпения и страсти, он чуть не вдавил ее в камень — но в последний миг вспомнил, что имеет дело с нетронутым цветком, заставил себя быть неторопливым и ласковым, а Урсула, жалобно скуля, раскрывалась перед ним горячим бутоном розы, отдавалась ему в руки всей своей красотой, невинностью, желанием.

Вот, значит, оно что. Вот почему, столько месяцев удерживая себя в руках и не позволяя себе прикоснуться к не до конца оформившейся девушке, он вдруг сорвался и утопил ее в своей жажде близости… Да, боги бывают невероятно коварны и сильны. Даже спящие.

«Хотя, — тут же напомнил себе Олег, — за прошедшие полгода моя рабыня здорово изменилась, из угловатой девчонки созрев во вполне оформившуюся девушку. Так что в разврате малолетних меня теперь не обвинишь. Урсула сама кого хочешь развратит с ее гаремным-то воспитанием…»

— Я не понял самого главного, — вслух произнес он. — Книги, боги, девушки… Почему ты решил, великий Раджаф, что пророчество стало исполняться, что нерожденный человек и сын русалки здесь и начали исполнять свое предначертание?

— Неужели непонятно, смертный? — взвился правитель. — Разве сидел бы мой брат за рекой, лишенный власти и доступа к книге, если бы мог оживлять мертвецов, составлять из них армии и бросать на покорение стран? Он покорил бы половину мира еще сто лет назад! Эта сила появилась у него только сейчас, с вашим появлением! И именно вас, чужеземцев, он поставил во главе своего войска!

— А сила у него могла появиться только от бога Итшахра, которому он поклоняется, — наконец сообразил ведун. — Бог начал пробуждаться и наделяет своих последователей возможностями, которых те ранее не имели.

— Да, да, чужеземец! — раздраженно рявкнул правитель. — Первая жертва пробуждает Итшахра и дает силу его адептам. Вторая жертва дает знание, нужное для открытия книги и чтения сокрытых в ней знаний. Простым смертным это таинство недоступно, поскольку мудрость предков записана в книгу не словами, а иным путем. Третья жертва откроет врата мира. Бог мертвых Итшахр ступит на наши земли, соединив во единое целое миры мертвых и живых под своей властью. Он станет верховным и единственным богом этого мира, каимцы сделаются хозяевами этого мира, а последователи Итшахра — его правителями. Верховным правителем, разумеется, будет мой брат. А все вы, откуда бы вы ни явились, будете рабами.

— Великий Раджаф, — подал голос купец. — Разве не ты сказывал, что род твой должен править миром вместо богов?

— Они не хотели быть богами, — покачал головой хозяин, — они искали власти над миром, равной той, что есть у богов. Но вовсе не собирались взваливать на себя их хлопоты. Предки желали получить бессмертие и вернуть умерших близких. Чтобы достичь этого, требовалось свести воедино миры мертвых и миры живых. Бог Итшахр желал получить власть и над мертвыми землями, и над живыми, став тем самым единственным богом. Поэтому он выступил союзником каимцев и помогал им, как мог. Я не могу знать подробности, ведь это запретное знание, и оно хранится в книге. Наверное, были меж ними условия и ограничения. Но в общих чертах все выглядело примерно так…

Правитель совсем успокоился после недавней вспышки гнева и говорил уже нормальным, ровным голосом.

— Все понятно, — кивнул Любовод. — Бог мертвых будет главным и единственным, мудрый Аркаим станет полубогом, каимцы — кем-то вроде князей, а остальные — кем были.

— И все это станет царством мертвых, — добавил великий Раджаф. — Все ваши земли, дома, стада станут достоянием каимцев, сами вы сделаетесь рабами, женщины — наложницами, а пристанищем вашим станет мир мертвых.

— А разве ты сам не каимец, великий Раджаф? Разве ты не станешь одним из князей? — удивился купец. — Отчего тебе так беспокоиться?

— Нарушение уговора снова вызовет гнев богов, чужеземец. На нас обрушатся новые несчастья, катастрофы, невиданные монстры и убийцы. Я не для того столько веков лелеял Каим, чтобы он разом превратился в руины из-за предательства одного из отщепенцев. К тому же, мы привыкли уважать права иных народов на свободу, на отсталость или развитие, на собственные обычаи, и не хотим, чтобы вселенная превратилась в царствие рабов, пусть даже и наших. Поэтому, чужеземцы, я должен немедленно найти и уничтожить эту проклятую нежить — человека нерожденного и сына русалки. Уничтожить во имя покоя моей страны и спасения всего мира!

— Я думаю, ты напрасно беспокоишься, великий Раджаф, — покачал головой ведун. — Как бы ни старались пробудители Итшахра, сколько бы ни вспоминали формат записи данных, но книга разрушена. В ней не хватает семи осколков. Значит, она бесполезна.

— Все те века, пока я облагораживал и возвеличивал Каим, этот отщепенец, мой брат, продолжал искать осколки. Он опускался в глубины морей, он забирался на величайшие горы, он платил горы самоцветов, и раз за разом привозил с разных концов мира кусочки камня с древними рунами. Есть у меня подозрение, чужеземец, что все семь осколков ныне находятся у него. А еще я подозреваю, что предсказанная нежить тоже смогла проникнуть на наши земли, хотя я уже указал снова истребить все, что завелось в наших водах, кроме рыбы, и все, что есть в лесах и полях, кроме птиц и зверей. Ведомо мне, девица с одним синим глазом, а другим зеленым ныне точно здесь. Одна знахарка видела ее на торгу и даже заглянула в ее будущее. Она возляжет на алтарь Итшахра, дабы отдать себя во славу бога мертвых и его наместника на земле, мудрого Аркаима.

— Один глаз зеленый, а другой синий? — воскликнул вдруг Будута, о существовании которого все успели подзабыть. — Боярин, а не твоя ли это была невольница, Урсула? У нее как раз глаза такие, разные!

Хозяин каимских земель так и замер с открытым ртом.

— Ну вот, великий Раджаф, — тихо заметил Олег. — Благодаря одному идиоту ты уже узнал то, о чем под пыткою никто не догадался бы рассказать.

— Где она? — сипло спросил правитель.

— Я не мог тащить с собой в поход юную девушку, великий Раджаф. Я оставил ее во дворце твоего брата…

— Ты оставил ее Аркаиму?!! — во всю глотку заорал правитель.

В палатку тут же влетели все шестеро служителей, причем молодые — с обнаженными мечами.

— Ты же в храме, великий Раджаф! — укоризненно покачал головой один из стариков.

— Возьмите их, — указал на гостей правитель. — И всех ко мне во дворец, в поруб.

— Во дворце богов нет поруба, — напомнил один из оружных жрецов.

— Тогда… в комнату для прислуги на нижнем этаже. И караульте у входа, пока вас не сменит дворцовая стража.

Руки пленникам жрецы связывать не стали. Вывели на верх города, отконвоировали по внешнему земляному валу и через узкий и длинный кольцевой проход препроводили до самого низа. Наверное, это был черный ход — для прислуги и воинов. Главного зала путники на этот раз не увидели: их провели по темному, вкусно пахнущему жареным мясом проходу, открыли один из люков, подтолкнули вниз и захлопнули крышку.

Помещение мало чем отличалось от того, в котором Олега исцелял ученый Ларак: две приставленные к стене лавки, кошмы на стенах, деревянный потолок. Вот только в одном из углов имелось закиданное овечьими шкурами возвышение, да на полу вместо ковра лежал толстый войлок.

— Пахнет-то как, — поцокал языком Будута. — Враз брюхо подвело.

— Ага, — согласился ведун и с короткого замаха вогнал ему кулак в солнечное сплетение.

Паренек, выпучив глаза, согнулся, захлопал ртом:

— За что… боярин?

— Чтобы язык не распускал, кретин! — Олег добавил ему снизу ногой в челюсть.

Холоп разогнулся, подбросив ноги, влетел в стену и распластался между лавками. Купец подошел ближе, потыкал ногой тому в макушку:

— В беспамятстве… — И Любовод хитро покосился на ведуна: — Коли я сын русалки, друже, то ты, стало быть, тот, кто не рождался?

— Да вот не повезло… — развел руками Олег. — Здесь у меня отца с матерью нет.

— Ты мне сразу странным показался. С первой же встречи нашей. Там, на берегу… Зато теперича ведомо нам, зачем русалка камень мне передала странный. Это месть речного народа за те зверства, что правитель здешний учинил. Слыхал, он тут всех обитателей водяных истребляет? Мы должны отдать его мудрому Аркаиму, дабы тот смог открыть книгу знаний и одолеть своего брата!

— Разве ты забыл, о чем рассказывал Раджаф, друже? Если Аркаим победит, он покорит весь мир, поработит его, подчинит себе!

— Нам-то что, колдун? Нечто нам от этого парус в другую сторону вешать придется али бороду брить? Может, у тебя, скитальца вечного, дороги иными станут, али лошадь овес жрать перестанет? Не наше то дело, о чем князья грызутся. Ну, станут каимцы князьями мира — что с того? Ну, холопы дурные за горсть серебра не князьям в рабство продаваться станут, а каимцам радостным. Ну, бояре нищие пятки не князьям, а колдунам лизать станут — что с того? Ты думаешь, смерду на хуторе землю как-то иначе пахать придется, коли он не черниговским, а рязанским окажется?

— А жизнь в царстве мертвых тебя не пугает?

— Да ты слушай их больше, князей этих, — отмахнулся Любовод. — Скажи еще, коли не Аркаиму, а Раджафу бы удача с богом проснувшимся досталась, так отказался бы правитель от нее? Щ-щас-с, дождешься! Просто враждуют два брата из-за трона, да и хают друг друга, как могут. Они тебе и про свободу расскажут, и про богов, и про закон, и про слезы люда угнетенного. Ты токмо уши развесь, да меч в их пользу обнажи. Споют, что соловей московский.

— Москва — это что? — навострил уши Олег. Вроде, не те годы, чтобы столице будущей существовать.

— Волок там удобный, коли на Днепр с Онеги уйти хочешь.

— А-а, — кивнул ведун. — Не знал.

— Куда тебе про это знать, верховому-то… Я вот что мыслю, друже. Коли Раджафу хорошо помочь, он, может, нас и на волю отпустит, и наградит маленько. Мы же для него — невольники, полон. Отпустить — и то милость. Коли повезет, судно выпросить удастся — но того не более. Однако же пользы от лодки нам мало. Добыча и товары-то все наши у Аркаима на сохранении. Сам помысли: рази отдаст он их, коли предадим его столь явно? Теперича с иной стороны поглядим. У Аркаима ладей нет. Но все наши товары и добыча у него. Опять же, мы ему не за страх, а за награду служим. Оттого и награда должна быть немалою. А теперича представь, какую плату с него за осколок, столь для него важный, истребовать возможно? Раджаф сам проговорился, как самоцветами братец его трюмы засыпал. Вот оно, богатство-то, колдун! Столько самоцветов получим, зараз и не снести буде! На Руси себе избы из золота отстроим, на золоте есть станем, на золоте спать.

— Жестко на золоте, и холодно…

— Да шучу я, друже! — Рассмеявшись, купец хлопнул его по плечу. — Но казну скопим такую, что и князю киевскому в мечтах не виделась! Нешто с таким-то богатством нам ладьи купить не удастся? Верно сказываю, друже? Уходить нам надобно, к Аркаиму мудрому уходить.

— Ты кое-что забыл, Любовод. Если мы отдадим последний из осколков книги Аркаиму, он принесет Урсулу в жертву своему богу.

— Ну и что?

— Он убьет Урсулу, Любовод!

— Ну и что, друже? Я тебе другую невольницу куплю, еще краше. Десять куплю. Да что десять — сотню! Любых годов, любых волос, любых глаз, любого тела: выбирай!

— А ты, друже, ты бы Зориславу свою так на самоцветы поменял?

— Ну, ты скажешь, колдун! — искренне поразился купец. — То же невеста моя любая, жена будущая, мать детей моих, продолжателей рода нашего! А это рабыня простая, невольница, полон торкский. За них на торгу хорошем по две гривны дают и на дороговизну жалуются!

— Ой, мама… — заворочался на полу холоп. — За что же так, боярин?

— Ты вставай, вставай, — предложил Любовод. — Еще и я добавлю. Ты почто правителю про невольницу боярскую рассказал, чучело лесное?

— А разве не правда сие?

— Тебя про правду спрашивают, олух? Ты почто язык распустил? Мы с князем здешним уж и без стражи беседовали, и гостями считались. А из-за слова твоего ныне опять в порубе сидим. Как на дыбу нас для спроса нового поволокут, мы теперича с колдуном на тебя все валить станем. Попробуешь, каково у ката под кнутом оправдания искать.

— Да ведь не солгал я никому, — испугался холоп. — Токмо правду поведал. Как заговорили, так и припомнил, какие глаза у невольницы боярской…

— За то и отвечать станешь. Какие глаза, когда углядел, отчего не признался, куда дел…

Люк распахнулся, вниз посыпались воины — человек шесть. Навалились на пленников, скрутили руки им за спины. Затем вниз неторопливо спустился великий Раджаф, скромно присел на ступеньке лестницы:

— Давай, Вений.

Один из стражников, поставив на попа скамейку, ловко влез к осветительному окошку, просунул под ближнее к стене бревно веревку, спрыгнул, поставил скамейку нормально, ловко связал петлю, повернулся к правителю:

— Кого первого, господин?

— Этого, — указал на Олега великий Раджаф. — Слушай меня, смертный. Ты продал Аркаиму девицу, из-за которой вскорости рухнет вечный и прекрасный Каим, оставленный мне отцом моим, доверенный советом старейшин и жрецов. За это ты будешь предан смерти. Вений, вешай его.

— Давай, — кивнул стражник, — залазь на скамейку.

— Да пошел ты… — предложил ему Олег.

— Ну, как знаешь, — пожал плечами воин, накинул петлю ему на шею, а потом ухватился за другой конец веревки и повис на ней всем своим весом.

Ведун бодро пробежал к скамейке, запрыгнул на нее, привстал на цыпочки:

— Я не продавал ему невольницу! Не продавал!

— Какая разница — продал, подарил, оставил. Важно то, что Аркаим принес первую жертву, а вскорости принесет и вторую, и третью. Мыслю я, он ждал, когда ты захватишь город, чтобы продолжить обряд. Теперь, вестимо, он станет искать другие пути к всесильной книге. Но вина за то, что искомая жертва находится в его руках, лежит на тебе. Из-за тебя Аркаим принес первую жертву, из-за тебя принесет и другие. Вешай его, Вений.

— Не…

Страж выбил скамейку, и веревочная петля перехватила возглас в самом зародыше. Олег, оттолкнувшись от стены ногой, повернулся к правителю и одними губами произнес:

— Он не приносил… Он не приносил… Он… — От нехватки воздуха голова, казалось, сейчас взорвется, перед глазами скакали желтые искры, и Олег, понимая, что делает это в последний раз, усиленно проартикулировал: — Не приносил!

— Да что он там… — Великий Раджаф недовольно щелкнул пальцами. — Обрежь веревку, Вений! Все это слишком важно, чтобы рисковать.

Стражник выдернул меч и, не останавливая движения, рубанул им у ведуна над головой. Олег плашмя грохнулся на пол, тяжело задышал, медленно приходя в себя.

— Пни его, — распорядился правитель. — И спроси, что он пытался мне сказать?

Ведун тут же получил удар ногой под ребра, захрипел:

— Твой брат не приносил первого жертвоприношения… Не приносил…

— Ты лжешь! Коли это не так, откуда у него сила пробуждать мертвых? Итшахр пробуждается!

— Это сделал… В общем, девушка лишилась девственности на алтаре не его стараниями.

— Да? — откинулся на ступеньки Раджаф. — Да? Ну да, конечно… Конечно… Значит, это ты… Значит, это ты навлек на нас это проклятие, чужеземец?! Это ты, подлый червь, прах дорожный, пыль горная?! Повесить его, Вений! Повесить немедленно! Я хочу видеть, как он дергается на веревке, я хочу слышать его хрип и почувствовать, как его жалкая душонка отделяется от тела! Повесить!

— Забирайся на скамейку, — предложил стражник, умело завязывая новую петлю.

— Да пошел ты!

— Ну и дурак… — Стражник накинул Олегу петлю, перехватил свободный конец веревки, повис.

Середин, захрипев, опять прыгнул на скамью, спасаясь от удушья.

— Подожди, Вений! — вскинул палец великий Раджаф. — Я хочу сказать ему прощальное слово. Так вот, смертный. Коли ты думаешь, что боги отомстят мне и Каиму за твою гибель, ты ошибаешься. Ничего не будет. Мой глупый брат опять проиграл. Про-иг-рал. Весь обряд нужно проводить в одном и том же месте, на одном алтаре. Алтарей бога Итшахра в нашей стране очень много. Не все из них разрушены, но почти все забыты. Коли Аркаим не знает, где все началось, он не сможет продолжить обряд. А эту тайну ты сейчас унесешь к самонадеянному Итшахру в его мертвый мир. Вений, толкай!

— Он знае… — успел выкрикнуть Олег, чувствуя, как опора уходит из-под ног, но веревка опять оборвала его слово.

— У-у-у-у — недовольно взвыл правитель, закрутил головой и все же рубанул ладонью: — Режь ее, Вений! Пусть скажет.

Олег опять грохнулся на пол и зашелся кашлем, перемешанным с хохотом.

— Да пни же его, и пусть говорит!

Несколько ударов по ребрам несколько подпортили ведуну настроение, но зато он чуть успокоился и избавился от истерического смеха.

— Ну, говори! — склонился над ним великий Раджаф. — Говори, что он знает?

— Ты совсем забыл… — Олега опять начал разбирать смех. — Ты совсем забыл, о великий, что для этого дела… для лишения девичества… нужны двое! А Урсула — во дворце премудрого Аркаима…

— Да, — выпрямился правитель. — Да, действительно… Женщина… Обряд не закончен, она жива, она умеет говорить. Ладно, чужеземец, скажи, где этот алтарь. Скажи, я отправлю туда охрану. Да говори же, негодяй! От твоих слов зависит судьба всей страны, всего мира! Говори!

— Э-э, нет… — прикрыл глаза ведун. — Э-э, нет, великий Раджаф. Три повешенья для одной жизни — это уже перебор. Больше не хочу. Нешто я не знаю, что ты со мной сделаешь, едва я проболтаюсь. Не скажу. Другое что придумывай, коли Каим спасти желаешь. Может, договоримся.

— Может, ты думаешь, что на дыбе над жаровней висеть будет приятнее?

— А меня там не только жаровня греть будет, великий Раджаф. Меня станет греть мысль о том, что, чем дольше я продержусь, тем вернее, что алтарь найдет твой брат. Первым!

Шипя сквозь зубы, правитель отошел к лестнице, несколько раз ударил ее ребром плотно сжатого кулака, развернулся:

— Ладно, оставим пока этого чужеземца… А прочих — повесить.

— Да, господин, — скрутил петлю стражник и поманил пальцем Любовода: — Залезай на скамейку.

— Пошел ты…

— Тащите сюда отступника! — зарычал Вений, тоже, похоже, начавший выходить из себя.

Стражники схватили купца, подтащили к скамье, поставили. Вений надел ему петлю и тут же выбил скамью из-под ног.

— Отпустите его, — попросил ведун, не ожидавший, что все случится так быстро. — Отпустите. Он… Он… Он знает, где найти сына русалки!

— Что? — вскинул голову правитель, глядя на бьющегося в петле человека.

— Он знает, где найти сына русалки!

— У-у-у… — Злобно взвыв, великий Раджаф выхватил меч из ножен одного из стражников, крутанулся вокруг своей оси и перерубил веревку над головой купца.

Олег еле откатиться успел, как его сотоварищ рухнул на пол рядом. Правитель ткнул мечом ему в горло, затем в кадык Олега, снова в горло купца, потом зашипел, с замаха рубанул скамью, дернул меч к себе — но тот весьма прочно засел в дереве. Правитель дернул его сильнее, потом бросил, схватился за оружие другого стражника:

— Дай сюда!

Олег снова ощутил прикосновение к коже под подбородком острой холодной стали:

— Кажется, здесь кто-то решил позабавиться со мной? Вам нравится меня злить? — Клинок перепрыгнул на горло Любовода: — Ты действительно знаешь, где найти сына русалки?

— Я знаю, зачем он сюда приплыл… — медленно проговаривая слова, ответил новгородец.

— И? Зачем? — тихо поинтересовался великий Раджаф.

— Отомстить. Водяной народ хочет тебе отомстить… Ты уничтожил в реке всю нежить, всех русалок, ты убил все, до чего только мог дотянуться. Сын русалки приплыл, чтобы отомстить.

— Интересно, как он сделает это один, коли мне не смог противиться весь их народ?

Олег увидел, как под нажимом клинка кожа на горле Любовода прогибается. Еще миг, и на ней проступила кровь.

— Седьмой осколок… — просипел купец.

— Что? — отступил от него правитель.

— Он привез седьмой, последний осколок, которого не хватает, чтобы собрать книгу.

— Ты знаешь, где его найти?

— Конечно… — теперь засмеялся купец.

— Подожди, друже… — присел на полу Середин. — За последнее время нас полностью переодевали дважды, не считая мелких неприятностей. Значит, его опять нет при тебе?

— Я же сказывал, колдун, — пожал плечами Любовод. — Большой, угловатый. Натирает, царапается. Поносил я его пару дней, да опять в вещи спрятал.

— Где он? — направил меч на новгородца правитель.

— Да там же, где и все наше добро. — Олега тоже начал разбирать смех. — Во дворце мудрого Аркаима!

— Ты отдал его моему брату?!

— Нет, конечно, — вальяжно взмахнул рукой купец. — Мне сын русалки две полные ерихонки жемчуга речного обещал, дабы я осколок Аркаиму отнес. Сам-то он не может. Жемчуга пока нет — значит, и осколок пока не у Аркаима.

— Брат найдет его. Почует. Приворожит.

— Сразу не учуял. Стало быть, не так быстро это у него. Есть еще маленько времени, чтобы все переменить. Но друг мой прав, не стану я на дыбе об этом говорить. Коли страдать, так не зазря. Пусть хоть боги за муки мои отомстят.

— Ладно, Вений, этот тоже пусть пока живет. Повесь хоть одного.

— Не-е-ет!!! — Будута истошно завизжал, забрыкался, но стражники сцапали его, извивающегося всем телом, поставили на скамью.

Вений принялся натягивать петлю ему на голову…

— Господин… Прости, господин…

— Что еще?! — Великого Раджафа аж передернуло.

— Веревка слишком короткая, господин…

— Ты что, несчастный, не мог взять нормальной веревки?!

— Прости, господин, — упал на колени стражник. — Но я же не знал, что ее будут резать столько раз!

— Оставь его, великий Раджаф, — попросил Олег. — Этот несчастный ничего не знает, но это мой холоп. Должен же кто-то стирать мои порты, седлать лошадь и готовить еду?

— Пусть живет, — устало махнул рукой правитель, уселся на ступеньку и поставил меч рядом с собой. — Чужеземцы, сейчас я стану считать до десяти. Если после этого вы не объясните мне, почему я должен радоваться вашим лицам, то дальше мы будем беседовать при помощи лучших палачей Каима. Мы все будем надеяться на то, что их искусство расспросов окажется выше, нежели находчивость моего брата.

— Не нужно считать, — остановил его ведун. — Ведь так сложилось, что я твой самый преданный союзник, великий Раджаф. И готов со всей искренностью служить твоим интересам.

— Вот как? — удивился правитель. — Это почему?

— У нас сейчас случилась некоторая неприятность, — издалека начал Середин, — но в моей жизни бывали события и похуже, поэтому не стану держать зла. Но все дело в том, что я не для того растил, оберегал и возил с собой Урсулу, чтобы кто-то так просто зарезал ее на алтаре какого бы то ни было бога. Я не позволю этого, великий Раджаф. Я должен помешать Аркаиму убить Урсулу. И получается, что твой брат — это мой враг, а ты, великий, — мой единственный союзник в этих краях.

— Ладно, с тобой можно беседовать и без палача, чужеземец, — решил правитель. — Я тоже хочу забрать твою рабыню из лап Аркаима и помогу это сделать. А ты что скажешь, смертный?

— Все очень просто, — пожал плечами Любовод. — Ты даешь мне пять шапок самоцветов, доброе мореходное судно, право на беспошлинную торговлю в твоих землях на пятьдесят лет и право на единоличную торговлю на десять лет — и тогда я отдаю камень не твоему брату, а тебе. Две шапки вперед, и ты отпустишь меня тайно их схоронить в лесу или у реки.

— Почему пять? Ведь сын русалки обещал тебе две!

— Верно, великий Раджаф. Две железные шапки жемчуга я и так получу. Коли все менять, надобно прибыток поиметь за хлопоты.

— Три шапки.

— А как страдал я, великий Раджаф, муки какие терпел. И в петле два раза побывал, и бит был изрядно, и голодал, и ладей своих лишился со всем товаром, и…

— Четыре.

— Быть по сему! Четыре, — согласился купец.

— Развяжите их, — поднялся правитель. — Но стражу при двери, Вений, оставь. Кормить и поить вдосталь, никуда не выпускать. Зрите с пристрастием! Хитры больно чужеземцы, настороже с ними будьте.

Великий Раджаф поднялся по лестнице, скрылся в люке.

— Постой, Вений, — поднялся, наконец, на ноги Олег. — Как же не выпускать? А по нужде как же, коли отлучиться захочется?

— Кошму в углу за лестницей подыми. И кожу под ней, — посоветовал стражник.

— Ну, надо же, — совершенно искренне изумился Олег. — Тут, оказывается, и канализация есть![6] Ну, тогда хоть воды принесите, руки помыть.

— Обошлось, — уселся на надрубленную лавку Будута. — Милостивы к нам боги.

— А ты, мелкий паразит, — сжал кулак Олег, — если еще хоть слово без разрешения моего молвишь, я тебя самолично на ближайшей березе повешу. Вниз головой. За одну ногу.

— А я пороть стану, пока не сдохнешь, — добавил от себя купец. — И закопаю без тризны. Это же надо — всего пару слов ляпнул, и все планы ладные начисто переломал.

* * *

Правитель Каима появился в уютной темнице путников на второй день. Не спускаясь до конца, он присел на ступенях лестницы, насмешливо поглядел с высоты:

— У меня для вас прекрасное известие, чужеземцы. Товарищ ваш, что ранен был в битве последней, ныне на поправку идет. Лекарь мой, умудренный годами, за то уже сегодня поручился, хотя на ногах немощный еще не стоит. Вот и мыслю я… Может, хоть его повесить? А то неладно как-то. Бед много случилось, а наказанных вовсе нет. О чем люди подумают? Что слаб я стал и нерешителен, али что глуп и виноватых найти не могу?

— Ксандр? Постой, великий Раджаф, но он-то тут и вовсе не при чем! Его дело — судно вести. В хлопотах наших он никак не замешан, — возмутился Олег.

— Верно, — тут же согласился Любовод. — Я ему никуда вмешиваться не дозволял. Кормчий на судне, при ладье завсегда быть обязан. Он, мыслю, до сего часа не понимает, в чем замешан с нами оказался.

— Ко-ормчий, — засмеялся правитель. — То есть тот, кто обратно к землям родным доставить вас должен? Да, такого товарища вы, понятно, беречь будете. Он для вас, что дом родной. Нет кормчего — нет и дома. Особливо, коли заплыли далеко. Так?

— Ну, не один он такой бывает на судне, — обтекаемо ответил купец, лишившийся обеих ладей со всей командой. — Посему и не боимся обычно. Но с кормчим завсегда проще.

— Рано мы разговор этот завели, — отмахнулся правитель, словно и не он затеял спор. — Вы мне о планах своих поведайте. Как с Аркаимом бороться намерены, да страну мою из беды, что сами же принесли, выручать?

— Планы простые, — ответил Олег. — Идти нужно во дворец Аркаима. Мы его знаем, осмотрели со всех сторон. И дворец, и подходы, и охрану знаем. Проберемся туда, Урсулу вызволим, седьмой осколок из вещей достанем, да и уйдем потихоньку. На этом все и закончится, потому как брат твой без всего этого совершенно бессильным останется.

— Угу, — поддакнул Любовод. — Как две шапки самоцветов отсыплешь, что в задаток обещал, так и пойдем.

— Да, похожее что-то я услышать и ожидал, — признал хозяин дворца. — Но вот незадача: нет у меня к вам полной веры. А потому придется мне послать с вами сотника преданного с твердым наказом заколоть вас немедля, едва подозрение супротив вас хоть малое возникнет. Однако сотнику одному идти не с руки. Вы же его сами легко заколете, коли мысли нехорошие лелеете. Значит, выступать ему придется со всей своей сотней.

— Да какая же это тихая вылазка, — возмутился Олег, — коли целая сотня попрется!

— Вот и я так помыслил, — согласился великий Раджаф. — А потому решил, что тихо всего этого не сделать. А раз прорываться силой придется, то и мелочиться нечего. Так что надлежит вам во дворце горном не добро свое спасти, а самого Аркаима пленить и сюда для суда честного доставить! За предательство, нарушение уговора, за запретное богу мертвых поклонение. Вот тогда уж точно Каиму беспокоиться станет не о чем. Тогда все награды свои сполна получите и прощение, тогда и дорогу домой вам открою. Ну, а коли нет…

Правитель поднялся и выбрался в люк.

— Везде нравы одинаковые, друже, — глядя ему вслед, посетовал купец. — Он нашел заложника, который нам дорог. Хочешь не хочешь, а придется теперь плясать под его дудку. Ты как думаешь, колдун?

— О чем тут думать, Любовод? Во дворец придется пробираться в любом случае. А как с сотней этой обойтись, потом посмотрим.

Две версты

Договор, которого достигли путники с правителем Каима, дал им кое-какие приятные преимущества. Во-первых, хотя стража и продолжала караулить их каморку, пленники получили возможность из своего узилища выходить. Во-вторых, им вернули оружие, поясные наборы и даже доспехи — те самые, вороненые, выданные мудрым Аркаимом. Впервые за многие дни путники смогли поесть плов с курагой не руками, а по-человечески, ложками. В-третьих, приставленная стража и сотник выполняли их требования, связанные с предстоящим походом. Олега по первой просьбе отвезли в кузню поселка, что находился неподалеку, и там по откованному им образцу местные мастера изготовили полторы сотни прочных железных клиньев с кольцами наверху. Приготовили огромное количество веревок. В-четвертых, по вечерам к пленникам являлись пышнотелые, большегрудые девы с миндалевидными глазами, готовые с радостью выполнить любую мужскую прихоть.

Были, конечно, моменты и неприятные. Встретиться с Ксандром, перемолвиться с ним хоть парой слов, узнать о его состоянии пленникам не позволяли. Мужские радости предлагались в общей комнате, а потому Олег, привыкший к более интимной обстановке, участия в игрищах принимать не стал. И, наконец, все эти плюсы длились всего три дня — на четвертый пленники в сопровождении верховой сотни под рукой гладко выбритого, одетого в толстую кожаную куртку Вения, волосы которого перехватывала кожаная полоска с синей свастикой над самой переносицей, тронулись в путь.

Олег так и не понял, по какому принципу здесь обращаются с волосами. На Руси все было ясно. Там безбородый мужик — считай баба, позорище. Голова же, наоборот, всегда обривалась. Волосы человек только в дни траура брить переставал. Потому и видно было сразу: коли боярин с прической — значит, горе у него случилось недавно. С бородой окладистой и лысый — в жизни все путем. Весь бритый — ну, значит или наказан за проступок какой позором, или проиграл свое достоинство в кости или еще в каком споре. Здесь же в одной и той же сотне скакали люди и бородатые, и бритые, и усачи, и с короткими волосами, и с длинными. Ничего не разобрать! Сам ведун перед походом слегка побрился, приводя себя в приличный вид. Подстриг усы, чтобы в рот не лезли, подровнял бородку, частично подрезав, частично подбрив на подбородке и щеках. Так, чтобы не мешалась, но и позора не было. Волосы оставил длинными. Не из траура, а просто по сохранившейся из далекого двадцать первого века привычке. Почему бы и нет?

— Куда едем, сотник? — нагнав Вения, поинтересовался у него Олег. — Вроде, мы тут по мудрому Аркаиму советники, а нам и не сказали ничего.

— К торгу путем коротким, — медленно, словно экономя каждое слово, ответил стражник. — Там лодки нас на берег отщепенский перевезут.

— А почему не у отмели? Там же идти ближе.

— Заметить могут… — выдавил из себя ответ сотник.

— Ладно, пройдемся. Нам не привыкать. Вы идите, а я в лес сверну, через него проеду. Опосля догоню.

— Великий Раджаф велел не спускать с тебя глаз ни на миг! — словно проснувшись, распрямился в седле воин.

— Ну, так поехали со мной, я же не запрещаю, — пожал плечами Олег и потянул левый повод, сворачивая с дороги в березняк.

— Куин, Отвор, — махнул рукой сотник. — За чужеземцем скачите. Следите, чтоб не сбежал. И вообще…

Последние приключения совершенно лишили ведуна его обычных, повседневных припасов, что могли пригодиться при насущной, повседневной ворожбе: морок, порчу отвести, приворот сотворить, коли кто попросит, красоту наворожить, отговорить от ран возможных. Мало ли чего в жизни и походе пригодиться может? А то последнее время только и удается — либо саблей махать, либо в петле пеньковой болтаться. Этак недолго и позабыть, чему столько лет учился.

Для большинства зелий составляющие самые простые подходят. Пыль дорожная, цветки незабудки или василька, колосок полевой, что на границе поля и ямы вырос, али гриб любой с опушки, шкуры змеиные сброшенные, рога старые. Лучше не целиком, конечно, а опилок настрогать. Жаба или лягушка, коли не просто дохлые, а уже сухие попадутся, помет мышиный… Много чего пригодиться может. С тем и ехал Олег по лесу, поглядывая по сторонам, иногда внезапно нагибаясь, чтобы колосок какой оборвать, а иногда и спешиваясь — собрать перья, оставшиеся после чьего-то ужина, клок шерсти звериной подхватить.

За несколько часов набив полную поясную сумку (потом еще сортировать ведь все придется, раз в пять меньше в конечном итоге припаса получится!), ведун выехал на дорогу, пустил коня рысью и за два часа нагнал остальной отряд, уже успевший встать на привал. Олег еще подумал, что рановато Вений сотню на отдых остановил, до заката еще верст десять пройти успели бы — но на следующий день узнал, что спешить некуда. До реки оставалось немногим больше версты.

Поле для торга, судя по всему, не использовалось уже почти месяц: трава, что вовсе не росла на утоптанной земле, ныне поднялась выше колена, линии для возков и телег отличались от проходов для покупателей только густотой бурьяна, статуя, что вершила правосудие, и вовсе исчезла. Или торг потому и заглох, что скульптуру куда-то увезли? Много ныне перемен в царствии Каимском случилось. И не без его, Олега, участия. Может, в других местах судья очень срочно понадобился?

Воинов ждала точно такая же лодка, как и та, что путники намедни отбили у грабителей затонувших кораблей. Не самая вместительная, но за три раза воинов вполне могла перевезти. Без коней, конечно. На Аркаимском берегу, среди скал и лесов, лошадям только ноги ломать.

— Веревки все с собой возьмите, — предупредил Середин всадников, расседлывающих коней. — И крюки, что я заготовил. Слышишь, Вений?! Все крюки с собой взять надобно!

— Почто железа столько с собой таскать? — тут же начали возмущаться воины. — И веревки еще! Мы, что, на пастбище собрались?

— Желающие могут вернуться в столицу, — тихо предложил ведун, — и сказать великому Раджафу, что не желают исполнять его приказ.

Споры тут же стихли. Недовольно косясь на Середина, стражники принялись перекидывать через плечо кольца веревок из конопли и конского волоса, пихать в заплечные мешки по паре клиньев. Впрочем, саадаки Олег велел им оставить, а потому груз стал даже легче, чем был бы при обычном походе. Только щиты, заплечные мешки с малым припасом еды и у многих войлочные скрутки для сна. Ну, и мечи, само собой — без них и вовсе проще дома остаться.

К полудню сотня переправилась на другой берег, и Вений незамедлительно приказал выступать.

— Только не туда, — предупредил ведун повернувшегося вдоль берега сотника. — Коли переться туда, куда ждут, так надо было сразу к отмели ехать. Пошли-ка мы по прямой…

— Там дороги нет, чужеземец. И камни непроходимые.

— Вений, друг мой, — улыбнулся Олег. — Ты кое-что забыл. Тебе приказано убить нас, если мы нарушим данное великому Раджафу обещание, либо не сможем его исполнить. Но тебе никто не поручал мешать нам в выполнении желания вашего правителя. Откуда у тебя столь странные фантазии? Тебе не нравятся желания великого Раджафа?

Хорошо жить при тоталитарном строе! Малейший намек на недовольство «авторитетных людей» — и безнадежно самоуверенный и упрямый начальник моментально забывает про самомнение и принимает указанный курс. В данном конкретном случае сотник молча махнул своим воинам и вслед за Олегом полез вверх, на поросший редкими соснами каменистый склон.

Путникам здешние места немного были знакомы — довелось пару раз прогуляться. Поэтому ведун, поднявшись наверх, прикрыл ладонью глаза от высоко стоящего солнца, глянул на возвышающуюся в сотне верст, заснеженную горную вершину, к северу от которой темнели еще две голые макушки, довольно хмыкнул и уверенно двинулся вперед.

Для обычного пешего перехода двадцать верст по хорошей дороге — вполне обычный норматив. Но стражники Раджафа не вели с собой обоз, они не собирались обустраивать лагерь, даже еду готовить не требовалось, а потому Олег шагал и шагал, бодрой трусцой сбегая в сырые ложбинки, перебираясь через каменистые россыпи, перепрыгивая ручейки. До темноты он успел миновать две долины и оставил позади не меньше двадцати верст. И это учитывая то, что выступил отряд фактически в полдень.

Когда стало смеркаться, ведун выбрал сухой склон, поросший редким осинником и густо засыпанный опавшей листвой, свернул на него и скомандовал привал.

Стражники попадали как убитые, даже веревки с себя снимать не стали и подстилки раскатывать. Да и не удивительно — всадникам пешие марш-броски были в диковинку. Будута и купец пристроились на листве рядом с Олегом, разложили свои кошмы возле его овчинки.

— Все, друже, опоздали, — сообщил купец, разматывая узел своего заплечного мешка. — Никуда нам более не успеть.

— Это ты о чем? — не понял Середин. — Я так думаю, через три дня у горы будем.

— Что гора? — закинул в рот горсть кураги Любовод. — Гора стояла, стоит и стоять будет. К ней хоть сегодня, хоть через сто веков приходи. Куда денется? А вот на реках скоро ледостав. Глянь — листва осыпается. Хоть и тепло здесь ныне, ан все едино осень. На Русь нам этим летом не успеть. Опоздали.

Хорошо быть оптимистом. Ведун не был пока уверен, что они вообще доживут до зимы, не то чтобы куда-то уплыть.

Прожевав курагу, купец сунул руку в другой мешочек.

— Зря они одних орехов нам с собой надавали, — проворчал он. — Холодно после них в животе. Вяленое мясо лучше. И сытнее, и жевать его хоть до утра можно…

Утром, едва солнце развеяло сумерки, Олег поднял людей и опять устремился вперед, никого не понукая, но и не оглядываясь. Холоп с новгородцем, он знал, не отстанут, а стражники… Не все им во дворце могучих вояк изображать, пусть побегают, коли своего правителя гневить не желают.

После полудня леса начали редеть, все чаще и чаще вместо быстрого шага отряду приходилось карабкаться через камни или протискиваться в щели между валунами. Однако время от времени путникам попадались и просто усыпанные булыжником пологие склоны, на которых редко где торчали куцые кустики полудохлой травы. В таких случаях ведун и вовсе переходил на бег, беспокойно поглядывая в небеса. Больше всего он опасался заметить там раскинувшую пепельные крылья огромную птицу. Это означало бы, что все старания пошли насмарку.

Между тем, крылатые разведчики мудрого Аркаима все не появлялись. Видимо, отщепенец не верил, что ему может грозить хоть какая-то опасность.

Несмотря на все старания ведуна, не сделавшего ни единого привала, за полный световой день все равно удалось приблизиться к горе только на двадцать, самое большее, пять верст.

— Ничего, все равно за пару дней доберемся.

К вечеру третьего дня, во время которого из-за постоянно перегораживающих дорогу скал — к горе удалось приблизиться всего на пятнадцать верст, не выдержал сотник. Скинув на привале поклажу, он уселся рядом с Олегом, немного отдышался, спросил:

— Почто мы через бездорожье непроходимое бежим, чужеземец? У меня у половины людей ноги в кровь сбиты, а многие и охромели ужо. Нешто нормального пути ко дворцу Аркаимскому нет?

— Есть, конечно, — кивнул Середин, доставая припасы. — Ты его видел?

— Нет, чужеземец. Не бывали мы на отверженной земле.

— Зря, Вений, зря. Красивое зрелище. Отвесная стена втрое выше, нежели у вас, в Кайме. И не земляная, а каменная. Ворота — на высоте вашей стены. Мост съемный. Если ты с сотней бойцов сможешь ее взять, пусть даже и оборонять ее никто не станет, то за ней карниз скальный шириной на взмах меча. Как раз такой, чтобы один воин целую армию осаживать мог. А длиною тот карниз, почитай, с версту. Наверху дворец, проход дальнейший закрывающий. Стены каменные, окна для стрельбы из лука удобные, а вот таран, чтобы ворота выбить, ставить там некуда. Узковато. А если ты и там со своею сотнею пройти сможешь, то встретит тебя перед домом своим сам мудрый Аркаим со своими людьми. И за то время, пока ты прорываешься, он, смею тебя уверить, к схватке приготовится отлично. Чего молчишь, Вений? Как тебе такая дорога, удобна? Так что не верь глазам своим сотник. Вот этот путь, — ведун указал на гору, уже достаточно выросшую в размерах, — этот путь куда как проще и удобнее будет.

— Но ведь здесь невозможно подняться, чужеземец!

— Вот именно, — согласно кивнул Олег. — Поэтому с нашей стороны у дворца нет дозоров. А теперь, если не хочешь сбежать, ложись спать, Вений. Завтра будет тяжелый день. Ничуть не легче этого. И так до самого конца.

Скальные завалы отряду пришлось преодолевать еще половину дня, после чего люди неожиданно вышли в относительно ровную долину, сплошь заросшую дикой смородиной. Продираться через спутавшиеся в единый ковер ветви кустарника было непросто — но уж полегче, нежели сквозь скалы. Последний рывок — и вечером стражники во главе с Олегом уперлись в отвесный склон, уходящий куда-то в высоту.

— Вот и все, мужики, — скинул уже почти пустой мешок ведун. — Считай, что дошли. Осталось всего две версты, не более. А теперь привал до завтрашнего вечера. Посты можете не выставлять: какой еще идиот сюда попрется? Отдыхайте.

Себе Середин отвел на безделье только ночь. Но уж ночь без ограничений — проснулся он, только когда солнце забралось уже довольно высоко на небо и стало весьма изрядно припекать. Ведун экономно позавтракал столь любимыми в Каиме курагой и орехами — еды оставалось всего ничего, один раз плотно брюхо набить, — подошел к скале, погладил ладонями шершавый камень.

— Да-а… Жалко, альпинистских заговоров ни одного не знаю. То ли искал плохо, то ли не было любителей в скалы лазить, когда колдовство зарождалось.

— Чего сказываешь, друже? — подошел ближе купец.

— Две версты всего, говорю, всего остались, и все в высоту… — Олег скинул пояс с оружием, протянул товарищу. — Подержи, сделай милость. Эй, сотник! Топорик боевой мне найдите. Веревки два мотка, и десяток клиньев, что стражники твои так тащить ленились.

— Ужели вверх пойдешь, колдун?

— Раз уж мы сюда притащились, друже, деваться некуда. К тому же, тут всего две версты…

Познания Середина в альпинизме ограничивались тем, что он пару раз видел в детстве кино, да еще раз десять по телевизору. Однако Уральские горы — не Эверест. Высоты не запредельные, склоны большей частью не отвесные. Так что был неплохой шанс прорваться.

— Держи, чужеземец. — Вений подал ведуну клевец с тупым обушком, веревку и мешочек, в котором позвякивали клинья.

— Спасибо.

Один моток Олег повесил на плечо, прижал накинутым сверху мешочком с клиньями. Второй бросил на камни, обмотал конец вокруг пояса. Топорик сунул за спину, под завязку штанов.

— Любовод, поди сюда. Видишь веревку? Я сейчас наверх полезу, а вы с Будутой ее удерживайте так, чтобы постоянно легкая слабина была. Понятно? А если сорвусь, держите крепко, как только сможете. Ну, не поминайте лихом. Я пошел.

Вблизи стена оказалась не такой гладкой и неодолимой, как издалека. На ней хватало выступов и провалов, трещинок, а то и глубоких впадин, в которых местами даже устроилась сухая живучая трава. Возле одной из таких трещинок и решил ведун начать свое восхождение. Вставил ногу в щель, толкнулся, зацепился пальцами за выбоины немного выше, начал осторожно сдвигаться по косо идущей вверх трещине, больше надеясь на силу ног, а пальцами только чуть придерживаясь, чтобы не потерять равновесие. Так удалось подняться метров на пять, после чего трещина стала безнадежно узкой.

Покрутив головой, он углядел небольшой каменный выступ, перехватился за него обеими руками, подтянулся, левой рукой ухватился за выемку, пальцы правой всунул в трещину, опять подтянулся, ногами встал на выступ. Перевел дух. Очень захотелось посмотреть вниз — но Олег сдержался. Он и так понимал, что влез достаточно высоко, чтобы переломать кости при первом же неверном движении.

Вверху темнела еще трещина. Ведун по очереди всунул в нее пальцы обеих рук, поднялся еще немного и, пользуясь наклоном глубокой щели, начал сдвигаться в сторону и вверх, теперь больше зависая на пальцах, а ногами то и дело шкрябая по камню. Метр, еще метр… Скала чуть отклонилась назад, из отвесной став наклонной где-то на семьдесят градусов. Олег улегся на этом месте на живот, прижался всем телом. Зацепился за что-то кончиками пальцев на ногах, чуть расслабил руки. Вроде, обратно не пополз.

Он стрельнул глазами по сторонам, углядел на расстоянии вытянутой руки темную щелку в мизинец толщиной. Продолжая удерживаться ногами и животом, левую руку он плавно завел за правое плечо, поддернул вверх мешочек с клиньями, всунул пальцы в отверстие, вытянул один, приставил к щели, всунув острие на глубину в полтора сантиметра. Зацепившись так, правой рукой он медленно вытянул из-за пояса клевец и его обушком начал стучать по клину.

Клин погружался медленно, растрескивая вокруг себя гранит и одновременно сплющиваясь сам, — но погружался. Вогнав его на ладонь с лишним, ведун вернул топорик обратно за спину, левой рукой крепко ухватился за клин, правой распустил узел веревки, кончик ее поднял вверх, продел через кольцо клина, вытянул с другой стороны, опустил. Просунул под грудь. После этого уже левой рукой он вытянул конец дальше, зацепился за веревку зубами, оторвал живот от скалы, обвязался…

На душе наконец-то отпустило. Теперь, сорвись он со скалы, он уже не шмякнется о камни кровавым месивом, а всего лишь закачается на веревке…

— Любовод, вы держите?!

— Держим, друже! — крикнул купец снизу.

— Ну, тогда я дальше лезу…

Клинышек — удобная опора. Сперва Олег подтянулся к нему на руках, потом уперся ногами, карабкаясь по снова ставшей отвесной скале. Тут выступик, тут трещина, тут свежий скол. Вот выемка, всю ладонь всунуть можно… Потом ногу поставить… А вот уступ с ладонь шириной. Хоть привал устраивай…

Ведун опять нашел глазами подходящую горизонтальную щель, не спеша вколотил еще клин. Перевязался. Теперь шажок в сторону — там, наверху, удобный уступчик. Подтянуться, левую руку в трещину. Еще чуть-чуть наверх. Ногой на уступ, пальцы правой в выемку, чуть вверх… Ну вот, и еще один метр позади. Вон, справа выпирает удобный камень. Как раз до него дотянуться можно. Хорошая опора, сразу на метр подняться можно.

Середин перенес вес на найденную опору — и вдруг с ужасом ощутил, как она выворачивается из скалы. Дальше, дальше… Наконец, осколок размером с человеческую голову отделился от камня и вместе с Олегом начал долгий полет вниз…

— Ё…! — Он даже не успел испугаться, как веревка врезалась в тело, рывком останавливая падение, и в первый миг показалось, что его сейчас разрежет пополам. — Ой, электрическая сила… К ремню нужно было вязать, к ремню…

Он поймал идущую вдоль скалы веревку, подтянулся к ней, зацепился за камни, прижался, переводя дыхание. Сделал несколько глубоких выдохов.

— Эй, друже, ты цел?!

— Вау-у-у! — крикнул Олег, поскольку из-за боли фразы длиннее, да еще достаточно громко, произнести не мог.

Солнце било в голову, плечи, по рукам, обжигая кожу даже через ткань. Ведун понял, что на самом деле уже миновал полдень.

— Надо же… А я думал, и часа еще не прошло. Да, если я не хочу ночевать на веревке, нужно двигаться.

Это место один раз он уже преодолевал. Уступ, трещина, уступ… Теперь выбоина, и снова удобная широкая трещина, за которую можно крепко уцепиться обеими руками и чуть отдохнуть. Теперь опять уступ, выемка… То предательское место, из которого вывернулся валун. Как там, трещин больше нет? Тогда он зацепится снова… Кажется, держит. Еще чуть-чуть вверх…

— Есть! — Теперь Олег понял, почему так легко вывернулся камень. Потому, что это был край большущей расселины, и выскакивал он не из тела скалы, а с самого ее уголка. — Есть!

Он перевалил через край площадки, откатился от края и довольно захохотал:

— Есть! Забрался!

Олег выбрал большущий камень в десятке саженей от обрыва, отвязал от себя веревку, обмотал вокруг него. Снял моток с плеча, размотал, кинул конец вниз:

— Эй, Любовод, слышишь?

— Да, друже!

— Оружие к веревке привяжи и мешок мой. И свое тоже. И холоп пусть привяжет…

— Готово! — несколько минут спустя ответил новгородец.

Ведун откинулся назад, принялся подтягивать груз. Вес получился небольшой — много вещей с собой путники не брали. На себе тащить — не на лошади. Следующим заходом он поднял щиты, свою овчину и войлочные подстилки Будуты и купца, снова кинул веревку вниз:

— Теперь Будуту вяжи! И скажи, чтобы за веревку, что у скалы, цеплялся и сам тоже лез. А то тяжелый.

— За шею, говоришь, вязать?

— Сам смотри, как удобнее.

— Ну, тогда тяни!

Олег снова откинулся — в этот раз груз оказался тяжеловатым. В такт рывкам, он выбирал веревку, пока над краем не показалось белое лицо холопа:

— Ой, мамочка, зачем я согласился?

— Ты глупость сделал, когда в закуп пошел, Будута, — засмеялся Олег. — Остальное уже пустяки. Эй, Любовод! Теперь твоя очередь, вяжись!

Вдвоем они без особого труда затянули на площадку купца, и ведун, подойдя к краю обрыва, крикнул:

— Веревки пару мотков прихвати, сотник! Твоя теперь очередь, цепляйся!

Втроем они вознесли Вения наверх с такой скоростью, что тот, наверное, и прикоснуться к камням не успел. Во всяком случае, вид у стражника был весьма растерянный. Он молча кинул на камень затребованную веревку, которую тут же разобрали ведун и Любовод.

— В общем, технология тебе понятна? — кивнул сотнику Олег. — Давай, поднимай своих. А мы дальше пойдем.

Склоны расселины были довольно пологими, градусов пятьдесят, а потому трое мужчин, повернув ремни так, чтобы клинки болтались за спиной, и надев заплечные мешки, легко поднимались в гору, местами карабкаясь, а местами и вовсе шагая, сильно согнувшись вперед. За час они поднялись, наверное, на полверсты — и тут склон уткнулся в гранитную стену где-то в четыре человеческих роста.

— Ну, что? Назвался груздем, полезай… — Ведун опять скинул с себя весь лишний груз, обвязался веревкой и, тщательно выискивая точки опоры, стал карабкаться наверх. В этот раз он особо не беспокоился: высота небольшая, склон внизу достаточно пологий, так что удара плашмя не будет. А скатиться товарищи не дадут — удержат. И, тем не менее, на преодоление препятствия ушло больше часа.

Наверху обнаружилась небольшая треугольная площадка — шагов десять в длину и столько же в ширину. В этом месте склон горы как бы поворачивал под прямым углом, круто устремляясь к заснеженной вершине. Олег выпрямился, любуясь открывшимся видом. Где-то внизу находились каменистые россыпи, которые они преодолевали в последние дни. Но Середин не подходил к пыльному, усыпанному каменной крошкой краю пропасти так близко. И поэтому казалось, что сразу от горы начинается лес — густой, непроходимый. Никаких скал и валунов сквозь кроны не просвечивало. Зато поблескивала вода реки, извилистой, будто ползущая куда-то бесконечная серебристая змея. Олегу показалось даже, что он различил две плывущие одна за другой лодки — но на таком расстоянии нетрудно было и ошибиться. Почти наверняка он видел сейчас некоторые из каимских городов — но, покрытые сверху цветочными клумбами, с зелеными склонами, они терялись на фоне бескрайних рощ и лугов. А вот поля различались отлично: ровные черные прямоугольники среди зелени. Видать, мужики уже начали распашку для посадки озимых. А может, наоборот, только что собрали урожай, оголив землю. Отсюда и не различишь.

— Эй, колдун! Ты цел, друже?

— Цел, цел… — Олег покрутился, закрепил веревку на угловатом выступе чуть выше по склону. — Сейчас, вытяну.

Он опять поднял сперва вещи, потом более легкого холопа и, наконец, купца.

— Красота-то какая… — Точно так же, как недавно ведун, замер на уступе Любовод. — Силища! Видать, такой землю нашу птицы и видят. Как мыслишь, колдун?

— Как раз такой и видят, — согласился Середин. — Что, друже? Стоило сюда вскарабкаться, дабы хоть раз на мир птичьим глазом глянуть?

— Эй, чужеземцы! — позвали из-под обрыва. — Вы здесь?

— Сотник? — изумился Олег. — Никак, уже поднял всех своих, коли за нами погнался?

— Великий Раджаф повелел не спускать с вас глаз ни на минуту… Киньте веревку, я поднимусь к вам!

— А запасные мотки ты взять догадался? — строго спросил Олег.

— Два взял. И клинья, что ты в камни вбиваешь.

— Не такой дурак, как я думал, — тихонько признал ведун. — Коли так, поднимать надобно. Давай, Будута, бросай ему конец.

Через минуту Вений поднялся на площадку, на которой стало уже тесновато, глянул в сторону пропасти — и тут же повернулся к ней спиной, качнулся вперед, опершись руками в камень. Шумно перевел дух:

— Как ты сюда поднялся-то, чужеземец… Ну что, дальше полезешь?

— Нет, спасибо. — Олег кинул на камни свой щит и сел сверху. — Через пару часов темнеть начнет, а застрять до утра на откосе мне не хочется. Тут переночуем, а на рассвете дальше пойдем. Ты глянь, какой вид, сотник! Когда еще такое увидишь?

— Отсюда падать, чужеземец — так, вестимо, час пройдет, покуда разобьешься. Токмо брызги внизу останутся.

— Я с краю не лягу! — вдруг заявил холоп. — Не лягу, боярин, хоть режь ты меня. Хоть запори насмерть! Не лягу с краю!

— С какого? — Олег развязал мешок, достал остатки еды, разделил примерно пополам и начал подкрепляться.

— Ни с какого ни лягу! Тут куда ни падай, все едино убьешься вконец! И косточек не соберут! Ночью с боку набок перевернешься, покатишься, покатишься… И пропасть!

— Хватит орать, дай красотой полюбоваться спокойно, — попросил ведун. — Вещи с краю уложим, чтобы спросонок не скатиться.

— Не лягу! Не лягу! Не лягу-у-у!!!

— Да я сам лягу, какая тут разница? Только заткнись…

Как ни странно, но до самых сумерек на площадке воцарилась тишина. Кто смотрел на простор, жуя курагу и скупо запивая ужин из фляги, кто предпочел опустить голову и наблюдать близкую, прочную и надежную скалу под ногами. В сгущающейся темноте Олег справа и слева от выбранного для сна места положил щиты, с внешней стороны подпер их камушками. Деревянные диски наклонились в сторону людей, и теперь тот, кто на них накатится, должен был неминуемо вернуться обратно на спальное ложе. Свою овчину ведун кинул как раз со стороны внешнего обрыва, завернулся в мех и закрыл глаза:

— Спокойной ночи…

* * *

— А-а-а-а!!!

От истеричного вопля Олег подпрыгнул, чуть не перелетев через щиты, вскочил, схватился за саблю. Рядом с обнаженным мечом замер Вений. Купец же просто сел, глядя на визжащего рядом холопа. Будута верещал громко, вдохновенно, колотя по подстилке руками и ногами, крутя головой и на глазах наливаясь кровью.

— Кажись, свалился, — понял сотник.

— И ведь не просыпается, зараза. Любовод, да растолкай же его!

— Зачем? — злорадно ухмыльнулся новгородец. — Пущ-щай полетает.

Наконец у паренька кончился воздух. Он смолк, судорожно сглотнул и поднял веки.

— Ну как, высоко? — поинтересовался ведун.

Холоп не ответил — он подпрыгнул на подстилке, закрутился, глянул в сторону пропасти и тут же попятился назад, к склону.

— С добрым утром! — хлопнул его по спине купец.

Будута громко взвизгнул и задышал:

— Дык, не приснилось, стало быть? Я не в Муроме, да?

— Вещи собери, — посоветовал Олег и поднял голову, оценивая склон.

Он был довольно крут, градусов семьдесят. Но все же не отвесен, в любом месте можно лечь, прижаться. Правда, коли уж сорвешься — зацепиться будет трудно. Так и слетишь через площадочку в долгий полет. Как тот, что холопу приснился…

— Ладно, глаза боятся, руки делают. Ты как, сотник? Со мной полезешь, али одного все же пустишь?

— Мне и отсюда видно будет. Удачи тебе, чужеземец.

— Да. — Олег расстегнул пояс и отдал саблю Любоводу. — Она мне пригодится. Ну, тогда я пошел.

Лезть по такому крутому, но не отвесному склону оказалось, конечно же, проще, нежели по вертикальной стене. Часть веса всегда приходилась на живот и грудь, здесь имелось немало камней, которые не скатывались со склона и за которые можно было зацепиться. С другой стороны — те же камни цеплялись за брюхо, и излишне сильный рывок легко мог выдернуть их с «насиженного» места. Но самое неприятное — склон все не кончался и не кончался.

Олег вгонял клинья с интервалом примерно в двадцать метров. На десятом клине он понял, что веревки до конца не хватит и, привязавшись к последнему кольцу, скинул вниз веревку, потребовав привязать к ней еще моток. Он очень рассчитывал, что, пока он ползет по склону, снизу успели подойти новые стражники.

Середин оказался прав — новый моток ему привязали. Он полез дальше, теперь уже экономя клинья и вбивая их через тридцать метров. Когда кончился второй моток, он просто привязал к нему веревку, на которой собирался подтаскивать вещи, и стал пробираться выше. Склон сделался чуть более пологим, но у ведуна опять все кончилось — и клинья, и веревка. Выход был один: привязать верхний конец веревки к верхнему кольцу и спускаться без страховки.

В этот раз Середин тоже старался не смотреть вниз. Мало удовольствия от осознания того, что, выскользни веревка из рук — и лететь до ближайшей земли больше версты. А на площадке, где он ночевал, скопилось уже с десяток стражников. Вслух ведун ничего не сказал, но было ясно, что на ночлег всем воинам места не найдется.

Взяв три мотка веревки и все имеющиеся крюки, Олег опять двинулся вверх. Он полз на брюхе, вбивал клинья, снова полз и снова вбивал. Закончился первый моток, второй. Затем он обнаружил, что мешочек с клиньями опустел. Но впереди уже выглядывали зубцы скал, и Середин пополз дальше. Еще немного, еще — и перед ним открылось нагромождение скал. Не долина, конечно, но и не обрыв — можно ходить в полный рост и не бояться рухнуть в пропасть.

Закрепив веревку, Олег опять полез вниз, уже к трем десяткам стражников, опасливо жмущихся к склону.

— Слушайте меня, — закидывая за плечи щит и опоясываясь, скомандовал ведун. — На этот раз никто вас наверх тащить не будет. Но гора более-менее ровная, не отвесная. Держитесь за веревку крепче и заберетесь сами. Я ведь влез. И вы не надорветесь.

Середин ухватился за продетый через добрых четыре десятка клиньев конец, бодренько поднялся в очередной раз, добрался до скал, отошел в сторону — и понял, что больше не сделает ни шагу, и вообще не может поднять руки, чтобы хотя бы донести до рта. Он сел, привалился к скале и закрыл глаза.

* * *

— С тобой все в порядке, друже?

Губам стало холодно от капающей на них воды. Олег дернулся, открыл глаза:

— Это ты, Любовод? Как там стражники, поднимаются?

— Все уже здесь, друже. Все поднялись. Ты половину дня вчера проспал. И еще ночь. Пора дальше двигаться.

Ведун кивнул, поднялся на ноги. Плечи, руки, ноги — от усталости болело все. Но тело слушалось, а времени на отдых не оставалось: у людей наверняка ни еды, ни воды в заплечных мешках не было.

— Спасибо, друже, что разбудил. Пойдем.

Стражники расступились, и Олег решительно начал протискиваться между скалами. Пока он не знал, где находится и куда идти, а потому искал возвышение, чтобы оглядеть окрестности, найти снежную вершину, невидимую со склонов. Однако скалы, подобно бескрайнему лесу, все тянулись и тянулись, загораживая все вокруг. Это издевательство продолжалось, наверное, с две версты. Потом гранитные уступы стали реже, ниже ростом, и наконец, запрыгнув на один из камней и встав на цыпочки, Середин смог глянуть поверх остальных. Впереди, за небольшой расселиной, виднелась пологая горка. Справа, довольно далеко, стояла особняком высокая снежная вершина.

— Так… — Олег перевел взгляд обратно на низкую горушку. — Значит… Значит, если снежная гора там, то вон та — одна из низких горок. Тогда я стою на другой. Расселина, стало быть, это дорога… А справа начинается кладбище. Коли так, то с ущельем, в котором стоит дворец, мы промахнулись. Верно, Любовод? Если все правильно, то мы проскочили мимо дворца саженей на двести. Он чуть сзади и слева от нас.

Седьмой осколок

Веревки остались только у половины стражников Вения, но этого должно было хватить с избытком.

— Все вместе, одновременно, скидываем вниз концы, — шепотом сотнику объяснил Олег, — и спускаемся, пропуская веревку через ладони. Слева дворец Аркаима, справа живет прислуга. Проход узкий. Выдели сразу десяток воинов, пусть после спуска повернут вправо и перекроют проход, чтобы никто на помощь не пришел, тревогу не поднял. В общем, пусть стоят до конца, ни на что не ведутся и никого не пропускают. Остальные — влево, во дворец правителя. Там охраны нет, прислуги нет. Аркаим один обитает, не считая птичек. Берем его в плен, и война окончена. У вас ведь, кроме споров из-за трона, других целей нет?

— Мы должны сохранить в целости древний уговор, чужеземец.

— Ну, без мудрого Аркаима он будет в полной безопасности.

— А вдруг правителя нет во дворце?

— Тогда забираем… Забираем то, без чего Аркаим бессилен, и уходим. Нам некогда следить, выяснять, здесь он или нет. Если нас заметят — прихлопнут всех, как котят. Стрелами орлиными закидают, и все. Жалко, доспехов нет ни у кого.

— Тяжело столько веса в гору тащить…

— Ничего, зато по веревке удобнее лазить. Твои люди готовы, Вений?

— Да, чужеземец. Чем дольше ждем, тем сильнее жрать хочется. А внизу — кухни с едой горячей.

— Отлично, — криво усмехнулся Олег, отобрал у одного из стражников веревку, обмотал ладонь пустым мешком из-под клинышков, схватился покрепче. — Во имя спасения человечества, великого Раджафа и похлебки с мясом… Впере-ед!!!

Он оттолкнулся от скалы и, как положено воеводе, первым сиганул в ущелье.

— А-а-а!!!

Атака не задалась с самого начала. Прежде всего, ни один из каимцев не догадался скользить по сброшенному концу так же, как ведун, и когда Олег уже стоял на земле, перебрасывая щит из-за спины в руку и обнажая клинок, все прочие воины еще болтались на веревках далеко вверху. Во-вторых, в ущелье перед прудиком с гладкой зеркальной водой зачем-то находилось полдесятка всадников в вороненых доспехах. Спасибо хоть, без пик.

— Сдавайтесь, — предложил смолевникам Середин. Ничего другого ему в голову как-то не пришло.

Черные воины переглянулись, трое из них рванули мечи и перешли на рысь с явным намерением стоптать незваного гостя.

— Что, не согласны?.. Х-ха! — Он резко вскинул щит и саблю к морде левого скакуна. Тот от неожиданности шарахнулся в сторону, встал на дыбы, и Олег смог обратным движением рубануть по шее коня правого врага.

— А-а-а!!! — Промелькнуло тело сорвавшегося стражника и врезалось в голову третьего врага, убив того, судя по всему, вместе с лошадью.

Всадники, что еще не вступили в схватку, подняли головы наверх и тут же метнулись в стороны. Один во весь опор поскакал в сторону дворца мудрого Аркаима, другой — к дворцу на входе в ущелье. Действие стремительно развивалось — а воины Раджафа все еще болтались высоко над землей, словно белье на оборвавшейся бечеве.

— Каим!!! — Первый из всадников совладал с конем, ринулся на Олега.

Ведун присел, вскидывая щит под опускающийся меч, встал на колено, чтобы ослабить удар, и снизу вверх уколол смолевника вдоль самого бедра — туда, где нет брони, под латную юбку. Развернулся. Воин, лишившийся скакуна, как раз поднялся на ноги, решительно рубанул воздух мечом. Он был без щита — наверное, прижало тушей упавшей лошади. А без щита на поле брани самый искусный воин — труп.

— Умри!!! — Олег встретил стремительное лезвие меча на плоскость сабли, дал соскользнуть до гарды и просто качнул рукоятью, отчего кончик сабли метнулся к лицу врага. Тот, естественно, отпрянул, и ведун резко уронил клинок вниз, легко разрезая ткань шаровар на незащищенном броней колене и кожу под ним. Смолевник вскрикнул, пригнулся. Тут бы ему голову и снести — но краем глаза Середин увидел мчащегося всадника, вскинул щит, сгибаясь и прячась за него всем телом.

Хрясь! — от сильного удара ведун отлетел, распластался спиной на земле, увидел над собой раскачивающихся на легком ветерке стражников. Еще саженей пять, и они будут в ущелье… Олухи неуклюжие.

Громко застучали двери — во большом дворце спешно захлопывались входные двери и въездные ворота. И это было хорошо: пока защитники большого дворца готовятся к обороне, можно не особо опасаться их наступления. Олег поднялся, убрал саблю, отряхнул штаны и рубаху, брезгливо посторонился от ковыляющего к нему с решительным видом раненого смолевника. Ведун никогда не любил добивать раненых, а этот бедолага, у которого из глубокого пореза на ноге кровь струилась ручьем, вскоре и так упадет от слабости, потеряет сознание и… Дальше, как повезет. Рана после сильной кровопотери может и присохнуть, организм — пересилить слабость и при хорошем уходе за недельку восстановить силы…

— Иди сюда и сражайся! — потребовал смолевник.

— Я в рубахе, ты в доспехе? — Олег усмехнулся и отошел еще немного. — Сам сражайся.

Стражники, наконец-то добравшиеся до дна ущелья, торопливо отцеплялись от веревок, перехватывали щиты, обнажали оружие. Судя по всему, разбился только один.

— Туда! — указал в сторону яшмового дворца Середин. — Туда! Мудрый Аркаим там.

Ведун оглянулся на двери и ворота большого дворца. Они оставались заперты. Что же, значит, пока все не так плохо. Он передернул плечами, возле пруда наклонился, зачерпнул ладонью несколько горстей воды, напился и спокойным шагом направился вслед за торопящимися стражниками.

Здесь все оставалось таким, как и раньше: покой, зеленая травка, распахнутые двери из драгоценного сандала. Именно это и заставило ведуна насторожиться: почему такая безалаберность? Ведь Аркаима предупредили о нападении! Он вскинул руку, останавливая набегающую сзади вторую волну спустившихся стражников, осторожно заглянул внутрь.

Там творилось что-то непонятное. Воины стояли по залу в растерянности, тыча щитами и мечами в стороны, на полу расползались темные пятна, что-то гудело и хохотало. Вдруг от одного бойца полетели в стороны кровавые клочья, и через мгновение он рухнул на ковры безобразной бесформенной грудой. Секунда — и точно так же разлетелся на куски стражник, стоящий рядом.

— Электрическая сила… — Олег отпрянул под прикрытие стены. — Это еще что за мясорубка?

Больше всего он надеялся, что это всего лишь морок. Чего проще морок на врага нагнать, чтобы запугать и остановить наступление? Просто и эффективно. Избавиться от чародейства несложно — но для зелья нужна змеиная кожа, чистотел, птичья кость… Как раз последней, самой простой составляющей, у ведуна сейчас и не имелось.

Он дернул застежки поясной сумки, принялся рыться в собранном в лесу добре. Из всего обнаружился только чистотел. И тот — не высушенный.

— Ладно, может, хоть на меня хватит… — Олег сунул в рот растение целиком и принялся жевать, торопливо наговаривая: — Как Ярило красное на небо поднимало, свет пускало, закоулки открывало. Закоулки черные, закоулки белые, норы глубокие, гнезда высокие. Как птице с гнезда под Ярилом далеко видать, так бы и мне все видеть. Как чистотел тело чистит, так бы и землю сию от черноты избавил, свету открыл…

Ведун сплюнул цветок — долго держать во рту нельзя, ядовит сильно, — рванул саблю и шагнул в зал…

Смерть мороком не была: Олег продолжал видеть на полу мертвые тела, обрывки плоти и кровавые лужи. Зато теперь он видел еще и Аркаима, окруженного каким-то странным фосфорно-зеленоватым сиянием. Правитель отщепенцев вертелся среди воинов стремительной мельницей, но люди совершенно не обращали на него внимания. Пока он не перебил всех — с этим нужно было кончать.

Ведун быстрым шагом устремился через зал, намеренно глядя мимо хозяина, делая вид, что тоже его не замечает. Аркаим не удержался от соблазна, помчался навстречу, взмахнул руками…

— Н-на! — Олег выбросил навстречу щит, повернулся всем корпусом, рубанул правителя поперек тела…

Щит от сильного рывка едва не вылетел из руки — на пол посыпалась крупная щепа, а сабля со свистом разрезала воздух.

— Не так быстро, — громким свистящим шепотом засмеялся правитель. — Не так быстро…

Не переставая крутиться, он отпрянул к ближнему стражнику — и того не стало.

— Назад! — рявкнул ведун. — Все назад, к стенам!

— Это ты, предатель… Ты, клятвопреступник… — закружился вокруг Олега мудрый Аркаим. Высоко взлетали широкие рукава его халата, подобно крыльям резали воздух парчовые края подола, открывая взгляду атласные шаровары и войлочные тапочки с загнутыми носками. — Только ты мог придумать такое нападение, чужеземец. Только ты…

Он ринулся вперед — Олег, уходя с линии атаки, шарахнулся в сторону, бок на уровне рук правителя прикрыл щитом, сам попытался уколоть врага поверху — но опять промахнулся, а от щита отлетело несколько белых щепок. Забавно, наверное, выглядело это со стороны — он приплясывал посреди пустого зала, зачем-то уворачиваясь и зло коля пустоту саблей.

— Я же предлагал тебе все, чего пожелаешь, чужеземец, — просвистел правитель. — Я дал тебе силу, знание, власть… Почему ты предал меня, несчастный?!

— Ты обманул меня, мудрый Аркаим. А я не люблю, когда меня обманывают.

— Разве, чужеземец? Я сказал тебе все, что нужно. Что нужно сделать, что ты получишь взамен… Так почему же ты обманул?

— Ты собирался убить мою невольницу!

— Кто тебе сказал, глупец? Разве я смотрел на нее с вожделением? Разве я пытался ее купить? Зачем мне красть то, что я могу купить стократно?

— Замолчи, ты меня отвлекаешь. — Олег выбросил саблю, метясь в кисть руки. Промахнулся, но заставил врага поджать руку, выбросил вперед щит, метясь окантовкой в грудь — но даже поджатыми пальцами мудрый Аркаим с такой силой врезался в деревяшку, что оторвал край с ладонь шириной и оставил на внутренней стороне диска глубокие белые борозды.

— Классный маникюр! — отпрянув на безопасное расстояние, похвалил Середин. — Сам придумал?

— Чего не сделаешь со скуки… — расплывчато ответил правитель, не прекращая вращения. Как у него только голова не кружилась?

Олег чуть подбросил щит, отвлекая внимание, на самом деле пригнулся и нанес быстрый укол на уровне пояса. И тут вдруг пола халата скользнула по клинку, увлекла за собой, потянула — от сильного рывка сабля вылетела из пальцев и, прозвенев через половину зала, стукнулась о стену.

— Ты зря предал меня, чужеземец.

Мудрый Аркаим перешел в стремительное наступление. Олег, торопливо ощупывая пояс, попятился, резко вскинул щит, в полном соответствии с советами старика Ворона закрывая противнику обзор, рванул из-за спины клевец. Ногти правителя врезались в дерево, выламывая доски, но было поздно — хозяин дворца не успел заметить, что легкое оружие уже поднялось на уровень его головы. Легкий толчок — и тиара с ограненным горным хрусталем слетела у Аркаима с волос. Зеленоватое свечение исчезло, по рядам стражников пронесся изумленный вздох.

— Он ваш, мужики, — скользнув под рукой врага, ведун отскочил в сторону, подобрал шапку и выпрямился у стены. — Берите его!

— Ты ловок, чужеземец, — остановился мудрый Аркаим. И даже не качнулся после столь долгой «мельницы»! — Ловок, но не бессмертен.

— Никто не вечен, правитель. — Обойдя противника по большой дуге, Олег поднял щит кого-то из погибших, потом взял саблю. — Сдался бы ты, право слово. Я не люблю крови.

— Увы, чужеземец, я тоже. — Мудрый Аркаим опять закружился, громко каркнул. Невесть откуда взявшиеся пепельные орлы спикировали на стражников. Те закрылись щитами — и правитель тут же метнулся вперед.

— Берегись!

Но предупреждение ведуна опоздало. Правитель вогнал ногти в дерево щитов, рывком сдернул их вниз, кинул руки вперед — и его пальцы на всю длину вошли людям в горло. Еще шаг — хозяин откинул в сторону подсвечник и выскочил в окно.

— Держите его! Держите, что встали!

Стражники, толкаясь, ринулись наружу, а Олег убрал саблю в ножны. И без него правителя поймают — куда Аркаим без своего кристалла денется? Ущелье, все-таки. С одной стороны пропасть, с другой — запертые двери большого дворца. И везде — вооруженные стражники.

Оглядевшись и убедившись, что никого из людей в зале не осталось, Олег быстрым шагом зашел за трон, потрогал подушечками пальцев стену из слоновой кости. Опять обернулся — а потом сделал решительный шаг вперед.

Стена пропустила — и он опять оказался в святилище Итшахра, зеленого бога с разноцветными глазами, приблизился к ногам истукана:

— Здравствуй, бог мертвых. Теперь я знаю, кто ты такой и чего хочешь. Того же, чего и все — власти. Что же, такая уж это штука, что стремятся к ней все, а не получает почти никто. Большинство вместо власти получают петлю, плаху, или немножко яду в бокал с красным вином. Профессиональный риск, если можно так выразиться. Обычные издержки деятельности… Надеюсь, ты не обиделся за то, что я сейчас сделал, Итшахр? Наверное, для тебя это все равно не поражение, а всего лишь небольшая задержка на долгом пути. Великий Раджаф называл тебя забытым богом — но ведь ты не забыт, правда? Ты даже пробудился. И не без моей помощи… Так что ничего не закончилось. Ты великий бог, Итшахр. Но, прости, Урсула слишком молода, чтобы лишиться жизни даже ради тебя. Пусть растет, радуется миру. Может, она еще познает любовь, родит детей, продлит свой род. Человеческая жизнь коротка. Что для тебя жалкие тридцать-сорок лет? Она еще успеет умереть. Посему прости меня, великий бог мертвых. Сейчас я ее не отдам. Вот, может, хоть такое подношение искупит мой проступок…

Олег положил к ногам истукана тиару с колдовским камнем.

Пребывание в этом мире приучило его к тому, что с богами нужно общаться осторожнее: они имеют дурную привычку иногда все же обращать внимание на дела людей. Зачем ссориться с тем, в чьей власти обязательно окажешься, рано или поздно? Можно поступить по-своему, но нужно хоть пояснить, почему, принести извинения, а не ставить недавнего покровителя перед фактом тихой молчаливой измены. Глядишь, и вместо гнева можешь встретить понимание. Ведь боги, как люди. Разве может человек долго таить обиду на ручного хомячка, если тот разгрыз любимую книжку? Простит, конечно… Если сразу не прибьет.

— Мое сердце полно бескрайним уважением к тебе, Итшахр, — склонил голову перед богом Середин. — И это уважение сохранится, какой бы ни была твоя воля.

Он отступил, развернулся и вышел из храма.

В распахнутые двери зала светило солнце, озаряя трон ослепительным сиянием. Это было совершенно невозможно, поскольку солнце находилось в зените, над крышей — однако было.

— Зеркала, что ли, напротив стоят? — прикрыл Олег глаза ладонью.

Свет пропал, появился, пропал почти на минуту и опять ударил в двери ослепляющим бликом. А еще — во дворе царила удивительная, глубокая тишина. Ни азарта охотящихся за убегающей жертвой воинов, ни радостных криков победителей, ни шума схватки с вертящимся правителем отверженных.

Ведун почесал отчего-то зазудевший нос, перехватил поудобнее чужой полуовальный щит, вытянул из ножен саблю, неторопливо вышел из дверей и тоже замер.

— Да, день действительно не задался…

Пока он дрался со всадниками во дворе, пока спускались по веревкам медлительные стражники, пока они возились во дворце, пока он дрался с правителем, в поселке уже успели поднять тревогу, поднять в стремя черную сотню, и теперь многие десятки смолевников заполняли двор — в вороненой броне, верхом на вороных скакунах, удерживающие копья остриями вверх, но готовые мгновенно их опустить. Стражники — примерно тем же числом, но пешие, без доспехов, с мечами — жались к яшмовому дворцу, не составив даже простейшего строя. Конников Раджафа искусству пешего боя Олег не учил.

Мудрый Аркаим стоял возле пруда, сложив руки на груди.

— Прикажи им сдаться, чужеземец, — посоветовал Черный Сарыч, насмешливо глядя на Олега с высоты седла, — и вы избавитесь от лишних мук.

— Дай подумать… Вы сделаете из пленных чучела? А непокорных просто зарежете и скормите птицам? Интересно, гладиаторские бои в вашей глуши никто придумать не догадался?

— Перестань юродствовать, варвар, здесь пристойные люди обитают. Раджаф заплатит выкуп и получит своих лазутчиков обратно.

— Заплатит за тех, кто не выполнил его волю? Ты смеешься, Сарыч? Расходитесь к стенам ущелья. Там камни, лошади ноги переломают.

Стражники без лишних намеков поняли, к кому относятся последние слова, и стали расходиться в стороны.

— Оно и лучше, чужеземец. — Черный сотник спешился, снял с луки седла щит, обнажил меч. — Давно хотел узнать, что за польза может быть от кривой железки. Чего стоите?! Руби!

Все мгновенно пришло в движение. Всадники, опустив пики, пришпорили коней, воины со всех ног кинулись в стороны. Олег очень рассчитывал, что они успеют преодолеть сотню метров до скал, у подножия которых громоздились груды камней. То ли долину от них регулярно чистят, разбрасывая в стороны, как плохие хозяева заметают мусор под ковер, то ли это остатки стройматериалов, что лежат со времен возведения дворца, то ли запас для новых построек. Главное, кони туда не полезут, всадникам придется спешиваться.

— Все едино мои в броне, а твои голые, — словно прокомментировал его мысли Сарыч. — Перебьют всех, и часа не пройдет.

— Не говори «гоп», ребята крепкие, — покачал головой Олег. — Еще посмотрим, кто кого.

— Твоих всех за час положат, моих три десятка раненых будет, да десяток сраженных. Так что можешь и не смотреть. Хотя, глянь напоследок. Недолго тебе осталось.

Середин, воспользовавшись приглашением, оглянулся. Трое из стражников лежали, но прочие успели забежать в каменные россыпи и теперь, тяжело дыша, отдыхали, пока всадники пытались дотянуться до них копьями. Отлично. Чем дольше будут пытаться — тем лучше воины отдохнут.

Он перевел взгляд на Черного Сарыча, но увидел уже летящий в голову меч. Олег припал на колено, выбросил клинок навстречу, но чуть ниже. Смолевник чуть повернул корпус, и кончик клинка шкрябнул по вороненой чешуе. Ведун вскинул щит, поднялся, отступил на шаг. Некруглый щит непривычно тяжелил руку, казался неуравновешенным. Впервые в жизни Середину захотелось избавиться от этой деревяшки, доверившись лишь скорости и прочности клинка.

Черный воин рубанул его мечом сверху вниз, справа, слева. Олег подставлял под удары щит, но сам пока не атаковал. Рубить шлем — только клинок тупить, а даже до доспеха через щит дотянуться не так-то просто. Он снова отступил на пару шагов, пошел по кругу.

— Замыслил измотать, чужеземец? — хмыкнул Сарыч — Не боись, не так тяжела броня, до твоей смерти не устану.

Но Олег просто рассматривал его щит. Три широкие доски, соединенные между собой поперечиной на медных заклепках. Окантовки нет, только рисунок. Выпендрежники…

— А-а-а-а!!! — кинулся вперед Середин, несколько раз остервенело, но без особого усилия, рубанул по верхнему краю чужого щита, прикидывая, какими движениями закрывается смолевник, как держит щит, а потом с хорошего замаха рубанул левую доску вдоль волокон. Легкий всхруст — и половина левой доски отлетела аккурат до уровня заклепки.

Настала Сарычу очередь пятиться, перехватывая щит поудобнее. Теперь и у него оказалось неуравновешенное оружие.

— Окантовку железную в следующей жизни сделай, — посоветовал Олег. — Или полосы снаружи поверх доски наклепывай.

— А ты… — кинулся вперед смолевник. — Ты… пошто… без… окантовки…

От частых ударов от верхнего края полетели щепки. Где-то на ширину ладони воин его обкромсал. В момент одного из ударов ведун направил щит навстречу, сделал шаг вперед и кольнул саблей сбоку, из-за края. Послышалось легкое звяканье, смолевник отскочил:

— Так вот зачем тебе меч кривой! Из-за угла колоть!

— Угу, — не стал спорить Середин. — Жалко, щит чужой, а то бы я тебе кровушку уже пустил.

— Хвались меньше, чужеземец… — Сарыч снова ринулся вперед, охаживая тяжелым мечом неуклюжий Олегов щит.

Ведун медленно отступал, никак ему не мешая. Щит, само собой, долго не выдержит — но ведь на махание своей деревяшкой силы у черного всадника тратятся изрядно. Чем больше устанет — тем больше шансов у Олега. Так чего же мешать? Лишь когда напор врага ослаб, он подтянул щит к себе и одним выверенным ударом саданул посередине средней доски — аккурат напротив заклепки. Доска, само собой, лопнула, крайняя — провернулась вокруг последней заклепки и вместо щита у смолевника осталось лишь несколько неровно свисающих с ручки палок.

— Будь ты проклят! — Черный воин отбросил бесполезное оружие и опять насел на ведуна, кромсая его защиту.

Щит, стянутый ремнями, оказался куда как надежнее: кожа, натянутая поверх дерева, скрывала точки крепления. Но везение не могло длиться вечно — одним из ударов пару ремней смолевник все-таки рассек, после чего каждое сотрясение приводило к тому, что стянутые одна к другой доски начали расшатываться. Теперь на щит полагаться было нельзя. Но, поскольку каждый пришедшийся в дерево удар ослаблял Сарыча, ведун держался до последнего и бросил щит лишь тогда, когда крайняя доска отвалилась вовсе.

Довольный успехом противник отступил — но теперь Олег ринулся вперед, норовя уколоть его то слева, то справа, то рубануть сверху. Сарыч, парируя выпады, пятился и пятился, пока не ощутил ногой дерево. Тут ему пришлось остановиться — не оглядываться же, чтобы узнать, что мешает позади! А ведун продолжал напор: слева, справа, опять слева. Смолевник успел подставить под удар меч, Олег сделал еще шаг и сошелся вплотную, прижав скрещенные клинки к груди противника. Сарыч вцепился свободной рукой ему в волосы, рванул от себя:

— От тебя воняет тиной, чужеземец!

— Сколько тебе осталось жить, умник? — Олег повернул саблю острием вверх, рукой нажал на обух и рванул вправо. Клинок скользнул по чешуйкам вверх и легко вспорол кожаную основу. — Сюрприз!

Смолевник вскрикнул от неожиданной боли, отпустил волосы, и Олег отпрянул. Сарыч приложил ладонь к груди, с огромным удивлением увидел на ней кровавое пятно.

— Еще одно отличие, — весело сообщил ведун, отскочив на три шага. — У меня заточка с одной стороны. Поэтому, сойдясь в упор, я могу нажать на клинок. У тебя заточка обоюдная, и этой уловкой тебе не воспользоваться. А потом, у меня клинок изогнут, его удобно тянуть, даже по себе. Твой — прямой, им на близкой дистанции ворочать несподручно. Так что в следующих жизнях имей в виду: у кузнеца надобно заказывать саблю. Лучше с хромовыми легирующими присадками…

Теперь ведун мог позволить себе пустопорожнюю болтовню: вместе с кровью из раны Черный Сарыч терял силы. Чем дольше оттянешь время, тем вероятнее он упадет сам, без посторонней помощи. Но это же отлично понимал и сам черный всадник, а потому, никак не отвечая, он начал решительную атаку, нанося укол за уколом. Олег еле успевал парировать, отступая с такой же скоростью, с какой недавно напирал. Сам он такого же торопливого тыканья позволить себе не мог — доспех на противнике допускал только выверенные, точные удары.

Укол — отбитие вправо, укол — отбитие влево. Укол — отбитие влево вверх. Остановившись, ведун сделал встречный выпад. Черный Сарыч попытался отмахнуться — Олег ослабил кисть, позволив клинку отклониться вниз. Парирующий меч смолевника пролетел сверху — ведун снова напряг руку, вскидывая острие до уровня горла. У Сарыча округлились глаза: он видел, что происходит, понимал, но предпринять что-либо уже не успевал — и длинный выпад завершился точным попаданием отточенной стали под кадык.

— И четвертое отличие, — облегченно выдохнул Середин. — Мой клинок втрое легче. Поэтому я успеваю сделать два движения, пока ты — одно, в новом перерождении не забудь.

Он выдернул клинок, выпрямился, оглядываясь по сторонам. Стражники не подвели: их уцелело возле склонов человек по пятнадцать, и на каждую группу наседало вдвое больше смолевников. Не победа, конечно, но могло быть хуже. Личная стража великого Раджафа имела боевую подготовку заметно выше среднего. Самое странное — ни среди павших, ни среди живых Олег не видел купца и Будуту. Ладно, холоп — но Любовод струсить не мог! Куда же их унесло?

От пруда, перейдя на бег, к Олегу кинулся мудрый Аркаим. Ведун попятился, кинулся бежать, но уже за крайним абрикосовым деревом увидел чей-то щит — опять полуовальный! — подобрал и развернулся. Правитель отщепенцев уже кружился мельницей. Ведун попытался встать попрочнее, в низкую стойку, крепко вцепился в деревянную рукоять.

Аркаим налетел, словно смерч. От первого удара из щита полетели щепы, второй вырвал его из руки и швырнул в сторону. Олег попытался рубануть хозяина дворца по ребрам — но широкий рукав халата зацепил лезвие клинка, заскользил по нему и каким-то непостижимым образом увлек с собой, вырывая из руки.

— Ну, вот и все, изменник, — остановился правитель. — Все закончено. Прежде чем умереть, ответь мне, чужеземец. Почему ты предал меня? Ведь я был к тебе милостив, заботлив, мои люди спасли твою жизнь. Почему же ты предал меня, несчастный?

— Хорошо, я отвечу, — кивнул Олег и простер руки в стороны: — Аттара храш коми, тхара, тзара, Тхор! Ананубис, кхор, тра Кнор, Кнор, Кнор-Кронос! Атахи!

— Что ты… — растерянно пробормотал мудрый Аркаим, глядя по сторонам, где тут и там поднимались из небытия воины — с распоротыми животами, пробитыми сердцами, истекшие кровью, получившие роковой удар в горло. Из дворца начали выбираться и вовсе ужасающие существа, у которых на костях скелета остались только жалкие ошметки мяса. — Что ты делаешь?

— Убить его! — коротко приказал, отступая, ведун, и твари ринулись в атаку.

Правитель взвыл, закружился, раскидывая мертвецов, отрывая им руки и головы — но павших за сегодняшний день было слишком много.

На помощь господину кинулись было смолевники — но стража Раджафа, едва ослаб напор на них, тут же перешла в наступление, не давая воинам обернуться и вступиться за Аркаима. Олег пробежался по залитому кровью и истоптанному саду подобрал чей-то меч, щит, громко приказал:

— Слушать меня! Приказываю убивать всех, кто в доспехах!

Мертвецы развернулись, устремились на смолевников. Хозяин дворца двинулся было за ними, но ведун заступил ему дорогу:

— Давай, приятель, станцуй для меня еще раз.

Мудрый Аркаим закружился, двинулся на Олега.

Но теперь Середин не сражался насмерть, а всего лишь тянул время — отступал, уклонялся, позволял вскользь зацепить щит.

Соотношение сил в ущелье изменилось самым радикальным образом: почти полторы сотни погибших вдруг вступили в бой, и сделали это на стороне нападающих, прижав полсотни порядком уставших смолевников к камням и теперь методично их истребляя. Ведун играл с правителем всего с десяток минут, отступая, когда тот нападал, и напирая, едва хозяин ущелья пытался двинуться на помощь гибнущим воинам. Больше тот ни на что был не годен — без шапки с кристаллом он, похоже, начисто утерял колдовские способности. Впрочем, Середин отлично знал по себе: во время сечи времени на ворожбу обычно не остается. Когда число уцелевших смолевников стало исчисляться считанными бойцами, ведун отскочил от противника и громко приказал:

— Сюда, мои воины! Убейте его, убейте.

Изрядно поредевшая толпа мертвецов ринулась на мудрого Аркаима. Тот еще продолжал отбиваться, но Олег вскинул руки, произнес заповедные слова:

— Аттарахраш коми, тхара, тзара, Тхор! Ананубис, кхор, тра Кнор, Кнор, Кнор-Кронос! Атахи! — И бросил на хозяина дворца новые полсотни бойцов.

Еще минут пять из плотной схватки на берегу пруда вылетали куски тел и конечности, а потом случилось неизбежное. Тупые, но неутомимые, не знающие страха и боли, зомби просто задавили своего единственного противника числом — и остановились, ожидая приказа.

Олег протолкался между мертвецами, стараясь не сильно пачкаться кровью, присел на корточки возле истыканного мечами тела. В голове мелькнула глупая мысль о том, что дорогой халат теперь не пригоден даже на половые тряпки, как вдруг труп правителя повернул голову и посмотрел Середину в глаза:

— Почему ты предал меня, чужеземец? За что?

Ведун вздрогнул от вопроса, но не удивился. Когда имеешь дело с братьями, говорящими о веках с такой легкостью, с какой обычный человек поминает о месяцах, нужно быть готовым к тому, что так просто эти люди не умирают. Подумаешь, три десятка смертельных ран! Какие пустяки…

— В любом деле есть победившие и проигравшие, мудрый Аркаим, — скорее устало, нежели с торжеством произнес Олег. — Извини, но в этой игре ты проиграл. Все. Партия.

Примечания

1

Мед на Руси разделялся на вареный и стояночный. Первый, соответственно, варился подобно пиву, а второй долго, несколько месяцев, выдерживался в прохладном месте в состоянии естественного брожения и ценился заметно выше.

2

Итиль — столица Хазарии. Находилась в низовьях Волги, которую тогда тоже чаще называли Итилем.

3

Чалдар — конская броня, закрывавшая грудь лошади, бока, ноги спереди и, частично, круп.

4

Совня — разновидность копья с наконечником, похожим на широкий меч с односторонней заточкой.

5

«Добрая» свастика повернута изгибами по часовой стрелке. Свастика обратного направления — символ богини Кали и черной магии.

6

В древних приуральских городах действительно имелась канализация. Даже в тех, что построены были за тысячи лет до нашей эры.

Content

Александр Прозоров
Жребий брошен

Подарок русалки

Медный страж

Смолевники

Аркаим

Итшахр

Легионы

Пленник

Дворец богов

Жертва крови

Две версты

Седьмой осколок

Примечания