Давыдов И

Девушка из Пантикапея

1.

В институте я проклинал латынь. Мне казалось, что изучать римское право можно, и не зная языка, на котором говорили юристы древности. «К чему этот мёртвый язык?» — не раз кричал я на занятиях. Дважды я уводил с семинаров по латыни почти всю группу. Мы уходили в кино, и потом я получал выговоры за отличную организацию этих культпоходов. Но репрессии декана меня не останавливали.

Наш толстый и неповоротный латинист ненавидел меня, кажется, не меньше, чем я ненавидел латынь. Он принципиально не поставил бы мне больше тройки даже за самый блистательный ответ. А я счёл бы себя оскорблённым, если бы получил по латыни больше, чем тройку. У меня неплохая память. Я кое-как усвоил латинские склонения и спряжения — они запоминались почему-то довольно легко. Но я жалел время на латынь. То, что задавалось, я прочитывал только один раз — достаточно!.. И поэтому на семинарах и экзаменах я отвечал коряво, дубово, мучительно вытаскивая из памяти нужные слова. Я получал свою заслуженную тройку и счастливо улыбался, как будто мне назначили повышенную стипендию. А толстый латинист, выводя мне отметку, усмехался и качал тяжёлой лысой головой. У него была такая усмешка, как будто он знал о том, что произойдёт через несколько лет.

А сейчас я рад, что изучал латынь хоть так, рад, что запомнил из неё хоть что-то. Какие-то фразы, какие-то слова. Наверно, не знай я их, всё, что произошло, — произошло бы не со мной, а с кем-то другим. А я уже не представляю себе, как можно было бы жить, если бы это произошло не со мной. Мёртвый язык оказался не таким уж мёртвым... Мы сидели с Витькой у костра. У обыкновенного костра, какие разжигают в дороге все путники. В пяти шагах от нас стоял взятый Витькой напрокат «Москвич». Мы ехали к морю. Ехали отдыхать. Вдвоём. Нам было весело с Витькой. Мы ведь старые друзья — ещё с детства. Когда-то мы вместе бегали в первые классы московской сто двадцать шестой школы. Она стояла в глубине двора, за гостиницей «Пекин», возле площади Маяковского. Это была мужская школа. На переменах мы гоняли по коридорам пустые консервные банки, а после уроков дрались с местной шпаной и менялись марками. А потом наши классы переформировали, потому что снова стали вводить совместное обучение мальчиков и девочек. Мы с Витькой попали в разные школы и после этого уже только ходили друг к другу в гости.

Через несколько лет разные институты с железной неумолимостью растащили нас в разные стороны, и мы не виделись бездну времени, и встретились вот только три месяца назад на улицах города, где оба живём и работаем уже около двух лет. Витька сейчас кибернетик. Он работает на оборону, засекречен с головы до пят, и поэтому неудивительно, что я ничего не знал о нём. А я — юрист. Витька не ходит в суд, и поэтому неудивительно, что он ничего не знал обо мне.

Мы решили провести отпуск вместе. Мне показалось, что нам может быть скучно вдвоём, и я предложил взять с собой двух знакомых девчат. Витька отрицательно покачал головой.

— Не стоит, — сказал он. — Когда станет скучно, — познакомимся по дороге.

Витька — гений! Если бы он тогда согласился — всё было бы не так.

В общем, мы сидели у костра. У последнего костра перёд Симферополем. Завтра мы должны были ночевать уже в ялтинском кэмпинге. Мы варили на костре суп из говяжьей тушёнки и смотрели на звёзды. Их было очень много на густочерном крымском небе. Мне показалось, что одна из звёзд движется. Я даже не обратил на это особого внимания. Наверно, какой-нибудь очередной спутник. Их ведь сейчас полно над землёй — и наших, и американских. Отсюда не разберёшь, чей он и зачем он летит над нами. И, значит, не стоит ломать себе над этим голову. Надо просто наслаждаться южной ночью, и костром, и тёплой землёй, на которой можно растянуться. Не так уж часто приходится в нынешние времена нашему брату, горожанину, сидеть у костра... Мы доедали суп из тушёнки, когда что-то тёмное и круглое бесшумно пролетело над нами.

— Смотри! — крикнул Витька и задрал вверх голову.

Я тоже задрал вверх голову и увидел, как очень большое чёрное пятно одну за другой глотает звёзды и выплёвывает их сзади.

— Похоже на летающую тарелку, — сказал Витька.

— Ты читал Мензела? — отозвался я. — Он доказывает, что летающие тарелки — это оптический обман.

— Я, конечно, читал Мензела... — Витька усмехнулся и снова взялся за котелок с супом. — Но о летающих тарелках писал не только Мензел. А мы никого больше не знаем... По крайней мере, то, что мы сейчас видели, не похоже на оптический обман.

Чай мы пили молча. Мы думали. Сейчас было над чем думать. Что-то большое и чёрное ведь действительно пролетело. И бесшумно. Не птица же!.. Когда мы уже укладывали в рюкзак пластмассовые кружки, Витька снова толкнул меня.

— Смотри!

Я быстро поднял голову. Чёрное пятно летело обратно. Такое же большое и бесшумное. Оно не было оптическим обманом я никогда не страдал галлюцинациями. Витька был прав, и ошибался, наверно, Мензел. Это была летающая тарелка. У нас ведь нет ещё таких аппаратов, которые бы летали бесшумно.

Она исчезла так же быстро, как и появилась, эта тарелка. Ни следа, ни звука, ни запаха. Пойди докажи, что видел её! Тебя сейчас же стукнут по кумполу талмудом Мензела, и тем дело кончится. Не любим мы загадок. Нам надо, чтоб всё было ясно и просто. Над загадками ведь приходится думать. А нам лень... Витька хотел загасить костёр, но я остановил его;

— Подожди. Пусть догорит сам. Когда-то ещё нам придётся сидеть у костра...

Мы закурили, блаженно и неторопливо затягиваясь. Как немного, в сущности, нужно человеку для счастья! Костёр в степи, котелок супа, сигарета...

Лёгкий ветерок потянул над землёй. Поле громадной, выше человеческого роста, кукурузы слева от нас задвигалось, зашуршало. Может, именно поэтому мы и не услышали, как прошёл по кукурузе человек. Мы увидели его уже тогда, когда он вышел из зарослей. Тонкая, невысокая фигурка в спортивном костюме медленно приближалась к нам. То ли мальчишка, то ли девушка — в темноте не разберёшь.

Мы сидели молча, и ждали, и курили.

Я почему-то подумал, что эта фигурка может быть связана с таинственным чёрным пятном, которое только что дважды пролетело над нами. Хорошо, если бы это было так — всё какой-то путь к разгадке. Наверно, Витька думал о том же. Но мы ничего не сказали друг другу. Мы ждали и смотрели на приближающуюся фигурку.

Человек шёл медленно. Он останавливался, смотрел на нас, делал несколько робких шагов и снова останавливался. Теперь уже было понятно, что это женщина — мальчишки смелее. И я чувствовал, что нам нужно сидеть и ждать. Если мы поднимемся навстречу — женщина может испугаться.

И мы ждали — молча и терпеливо.

Наконец, она подошла — стройная, тоненькая, обтянутая поблёскивающим в свете костра спортивным костюмом. Она была молода — совсем девчонка. Она была черноброва и черноволоса. Но главное, — она, была красива. Чёрт возьми, я никогда в жизни ещё не видел такой красивой девушки! Было в её лице что-то величаво-спокойное, античное.

Но, в общем, это была обыкновенная земная девчонка. Вряд ли она могла прилететь на этой бесшумной чёрной тарелке.

— Ave, amici...[1] — негромко, робко сказала она.

Я усмехнулся и подумал: «Какая-нибудь заблудшая медичка. Щеголяет латынью... Ну, что ж, как вам угодно, синьорита...»

Я поднял руку так, как поднимали её для приветствия древние римляне, и вполне серьёзно произнёс:

— Ave, Caesar, morituri te salutent![2]

Я, конечно, хотел бы заменить «Цезаря» «девушкой». Но я забыл, как по-латински «девушка». Намертво забыл.

Она улыбнулась, облегчённо вздохнула и сказала ещё какую-то длинную латинскую фразу, из которой я понял лишь слово-то же самое слово «amici» — друзья.

«Здорово шпарит!» — подумал я и ответил ещё одним латинским изречением, которое услужливо вынырнуло из глубин моей памяти;

— Amicus Plato, sed magis amico veritas.[3]

Витька удивлённо посмотрел на меня. Он ведь не изучал латынь и, видимо, даже не понимал, на каком языке мы говорим. Девушка перестала улыбаться и произнесла:

— Narro, narro...[4]

Я ничего не понял, и мне, в общем, надоела эта комедия. Я показал ей на место возле костра и «выдал» на чистейшем русском:

— Садитесь, синьорита. Грейтесь. Вы из какого института? Медичка?

Девушка удивлённо поглядела на меня, Опустилась на траву и негромко сказала:

— Non intellego.[5]

Эти слова я ещё помнил. Потому что сам часто говорил их на семинарах и нагло усмехался при этом, глядя в слегка выпученные серые глаза латиниста. Поэтому я сейчас улыбнулся девушке и покачал головой.

— Хватит ломать комедию, синьорита. Мы ведь не знаем латыни.

Она смотрела на меня по-прежнему удивлённо и уже немного испуганно и снова тихо сказала:

— Non intellego.

— Наверно, туристка, — сказал я Витьке и сыпанул всеми известными мне вопросами: — Парле ву Франсе? Шпрехен зи дойч? Ду ю спик инглиш?

Сам-то я не знал ни одного языка. В школе я учил немецкий, в институте — английский и помнил сейчас лишь какие-то отдельные фразы и слова из того и другого.. Наверно, я знал их не намного больше, чем латынь. Витька, кажется, знал английский обстоятельно. На него-то я и рассчитывал.

— Non intellego, — снова сказала девушка и добавила несколько других слов, из которых я уловил лишь «lingua latina» — «латинский язык».

«Да что она, сумасшедшая? — подумал я. — Разговаривать сейчас на латинском языке... Да кто это может?»

Я был уверен, что даже наш толстый и лысый латинист не смог бы разговаривать на латыни. Одно дело преподавать, другое — разговаривать. Как говорят одесситы, — две большие разницы. Наша «англичанка» в институте как-то попыталась «пообщаться» с членами одной американской делегации. Они-то её ещё понимали... А вот она их!.. Только и повторяла; «Speak, please, slowly!.. Speak, please, slowly...»[6]. И не рада была, что затеяла при нас этот разговор...

«Кто же всё-таки эта девчонка? — снова подумал я. — Неужели на самом деле иностранка? Жалко, такая красивая... Не успеешь как следует познакомиться — помашет ручкой, и — будь здоров, Вася...»

Очень не хотелось верить в то, что она иностранка. Поэтому я ещё раз настойчиво спросил её:

— А может, всё-таки поговорим по-русски?

И она снова ответила:

— Non intellego.

— Не понимает она русского, — огорчённо сказал я Витьке. — Латынь понимает, а русский — нет.

— А может, она кубинка? — сказал Витька и повернулся к ней. — Куба, синьорита, Фидель, си?

Но девушка снова ответила — на этот раз грустно и подавленно:

— Non intellego.

«Как это не понимать таких слов? — подумал я. — «Куба» и «Фидель» на всех языках звучат одинаково... Кто же она?»

Вдруг девушка заговорила сама. Она сказала какую-то короткую фразу, из которой я уже абсолютно ничего не понял. Даже латинских корней не уловил. Зато мне послышались в этой фразе древнегреческие окончания «гос», «лос». Я не учил древнегреческого, но словарями-то иностранных слов пользовался... Однако это была уже какая-то явная чепуха — латынь, древнегреческий у современной девчонки...

— Что она сказала? — спросил Витька.

— Не понял, — ответил я. — Это, кажется, даже не латынь. Это похоже на древнегреческий.

И, повернувшись к девушке, я ответил ей её же словами:

— Non intellego.

И увидел, что после моих слов глаза её стали ещё более грустными.

— Рома? Италия? — вдруг спросил её Витька.

— Ita, ita, Roma![7] — Девушка обрадованно улыбнулась Витьке, и я заметил, что у неё красивые, ослепительно белые зубы.

Конечно, Витька — гений. Наверняка она итальянка. Как я сразу не сообразил? Какая-нибудь ревностная католичка, которая знает латынь, как свои пять пальцев. Они ж там молятся на латыни... Девушка смотрела на Витьку. Она ждала, что он скажет что-нибудь ещё. Но Витька не знал ни итальянского, ни латыни. Он ничего не мог сказать ей. Говорить должен был я. А у меня вертелась на языке лишь одна фраза — на этот раз уже чисто профессиональная, юридическая. И я сказал эту фразу:

— Audiatur et altera pars![8]

И девушка немедленно повернулась ко мне и с ожидающей улыбкой приоткрыла губы.

Она готова была меня выслушать. но что я мог сказать ей? Я ведь, по существу, тоже не знал латыни.

Я забыл даже то, что с грехом пополам сдавал на тройку. Я мог только, как попугай, произносить вызубренные изречения и не мог составить ни одной вразумительной фразы.

Я протянул ей пачку сигарет. Может, она курит? Она взяла эту пачку осторожно, как что-то незнакомое и непонятное, оглядела её со всех сторон и тихонько положила на траву.

— Audio, — сказала она.

Я понял. Мы когда-то спрягали этот глагол. Она сказала: «Я слушаю». А что я мог сказать ей?

И вдруг — о счастье! — я вспомнил, что мне приходилось когда-то зубрить «Памятник» Горация. Наш толстый латинист не принимал зачёта у тех, кто не знал «Памятник». Хочешь не хочешь, а зубри...

— Экзеги монументум, эрэ перэнниус, — затянул я, — регаликве ситу, пирамид альтиус, квод нон имбер эдакс, нон аквиль импотенс поссит дируер аут иннумерабилис аннорум сериес эт фуга темпорум...

Я читал «Памятник» уверенно, бойко, без запинки, хотя не смог бы так же бойко и без запинки перевести его. Значение многих слов забылось. Помнилось лишь их звучание.

Девушка слушала меня и улыбалась. Потом тихо сказала:

— Horatius Flaccus...

Я решил, что момент подходящий. Я показал рукой на Витьку и назвал его имя:

— Виктор.

Затем я прикоснулся рукой к своей груди и назвал себя:

— Михаил.

Затем я протянул руку к девушке и произнёс латинское слово, которое ещё помнил:

— Nomen![9]

Она поняла. Она улыбнулась и негромко повторила:

— Виктор... Михаил.

Потом она показала рукой на себя и сказала:

— Корнелиа...

— Корнелия, — повторил я и улыбнулся ей. И Витька тоже улыбнулся и повторил:

— Корнелия...

Главное было сделано — знакомство состоялось. Теперь дело было за небольшим — узнать, как она здесь оказалась и что собирается делать дальше. Я взял лежащую возле Корнелии на траве пачку сигарет, вытащил одну, закурил и стал мучительно перебирать в уме немногие из запомнившихся мне латинских слов, пытаясь найти среди них подходящие. Но подходящих почему-то не находилось. Корнелия с любопытством следила за моими движениями. У неё был такой взгляд, будто она впервые видела, как закуривают сигарету.

«Странная девчонка!» — подумал я и решил, что проще всего было бы спросить у неё, где её друзья, то есть, те, с кем она приехала. Слово «друзья» я знаю. «Где» — кажется, ubi... Есть такое изречение:

«Ubi bene — eadem patria» — где хорошо, там и родина. Значит, осталось слово «твои» или «ваши». Ага: «мой» — meus, «твой» — tuus. Зубрили когда-то и это. Итак...

— Ubi tuus amici sunt? — спрашиваю я.

Кажется, я говорю что-то не так — «tuus» ведь склоняется. Но, видно, Корнелия понимает меня, хотя и улыбается моей ошибке. Она поднимает руку и говорит только два слова:

— Longe sunt.

Я знаю эти слова, Я ведь учил ещё и английский. Long длинно, далеко. Значит, её друзья далеко. Но где далеко — на небе? Может, и впрямь эта девчонка прилетела на летающей тарелке? Но только откуда она знает латынь? Ведь не на латыни же говорят жители Венеры... И почему она знает Рим? Чепуха какая-то! Может, она просто сумасшедшая? Не похоже. Нет! Надо вносить полную ясность! Эх, дьявол! И за что я тогда так не любил латынь?..

Я снова выискиваю в своей памяти слова. Наверно, по-английски я сказал бы это сразу: «When did you come in the USSR?» — «Когда вы приехали в СССР?» Но как сказать это по латыни? Там ведь и слова-то такого нет — «СССР». И даже слова «Россия» там нет. Слишком уж допотопный язык!..

«Veni, vidi, vici...» — услужливо подсказывает мне память. — «Пришёл, увидел, победил...» Ага! Veni! Это то, что надо! Вопросительные слова по-латыни часто начинаются с «qu». «Quen», что ли? Нет! Не то... Ага — «quando!» До чего ж глубоко в памяти сидят нужные вещи! Сразу и не докопаешься. Вот у Витьки в электронных машинах это просто; всё, что машина запомнила, — сейчас же и к услугам. А тут ройся, ройся в своих извилинах!.. Итак, значит...

— Quando venisti in Soviet Union?

Она отвечает быстро и, как мне кажется, обрадованно:

— Quod «Soviet Union» est?

Она произносит это очень естественно и просто, как будто в её вопросе нет ничего особенного. А ведь я понимаю её вопрос. Quod — это «что». Она спрашивает, что такое Советский Союз. Об этом может спросить только либо сумасшедший, либо существо с другой планеты. Но она не похожа на сумасшедшую. Совершенно не похожа. И она не похожа на существо с другой планеты. Она слишком земная и говорит на земном, хотя и древнем языке. И всё же она не знает, что такое Советский Союз, хотя находится в нём. И не знает слов «Куба» и «Фидель». Но знает слово «Рим». Странно! Очень странно всё это! Однако сейчас ей нужно ответить, И снова память выталкивает зазубренные слова, которые дают мне ключ. «Terra incognita» — неизвестная земля. Это-то я знаю! Как часто латинист говорил это про меня! Что, мол, для меня латынь — terra incognita... Ладно!.. Сейчас «неизвестную» можно отбросить. Мне нужна «земля». Ещё бы вспомнить слово «эта»!

«Hie, haec, hoc, iste, ista, istud», — выскакивают вдруг заученные некогда местоимения. Ура! Эврика!

Я обвожу рукой вокруг себя — широко, вольно — и говорю:

— Terra ista Soviet Union est![10] Советский Союз, — добавляю я для большей ясности по-русски. — Россия.

Она чему-то очень грустно улыбается и произносит:

— Terra ista regnum Bosporus fuerat.[11]

Да, я согласен с ней: когда-то здесь, в Крыму, было Боспорское царство. Когда-то страшно давно, ещё до древней Руси, до Рюрика и Олега. Кажется, ещё в период древней Греции и древнего Рима. Я запомнил это царство, потому что в нём было грандиозное восстание рабов под руководством Савмака. Рабов, которые победили и создали своё, справедливое государство. Хотя и ненадолго... Когда-то я делал семинарский доклад о правовых актах вождей рабских восстаний. Было там несколько фраз и о Савмаке. Но ничего больше о Боспорском царстве я не знал. Почему она вдруг вспомнила про него? Как это можно — знать Боспорское царство и не знать Советского Союза? Что она за человек? Откуда она взялась? Из какого-нибудь кургана вылезла?.. Откуда... Откуда... Как это по латыни?.. «Unde», кажется... А может, не «unde»... Ну и что? В крайнем случае, она скажет своё «non intellego».

— Unde venisti?[12] — спрашиваю я.

Видимо, я не ошибся. Видимо, Корнелия поняла. Она снова показывает рукой на небо и коротко отвечает:

— Inde veni.

— Что она говорит? — спрашивает меня Витька. — Чего ты от неё добился?

— Она говорит, что пришла оттуда. — Я показываю головой вверх. — Что там у неё друзья. Она не знает, что такое Советский Союз, но помнит, что здесь когда-то было Боспорское царство. Всё это кажется мне бредом, Витька... Самым настоящим бредом. Может, она сбежала из сумасшедшего дома?

Витька искоса глядит на Корнелию, усмехается.

— Не похоже. У больных не такие глаза. И потом в сумасшедших домах наверняка нет таких стильных спортивных костюмов. Их, кажется, нет даже в наших магазинах.

Я внимательно смотрю на её костюм. Он тонкий, почти чёрный и шелковистый. Какие-то неуловимые серебристые нити поблёскивают в нём. Я гляжу на её ноги. Они обуты в очень странную обувь. Я ещё ни разу не видел такой обуви. Это какие-то литые, плотно обтягивающие ступню боты с небольшими широкими каблучками. Эти боты сделаны не из резины и не из полиэтилена, а из какого-то совершенно неизвестного мне материала. И на них нет никаких застёжек. Непонятно, как снимают и надевают эту обувь.

— Посмотри на её боты, — отвернувшись, говорю я Витьке. Таких бот я тоже не видел в наших магазинах.

Витька смотрит, И кивает.

— Тут всё не так просто, — произносит он. — Если сопоставить её слова с тарелкой, которую мы видели, и с теорией относительности, то может получиться не такой уж и бред...

— Ты думаешь, она прилетела?

— А почему бы и нет?

— Но ведь во времена Боспорского царства не было космических кораблей!

— На Земле не было, — уточняет Витька. — А где-то, может, и были.

— Думаешь, она прилетала на Землю раньше?

— Аллах её знает... Может, прилетала... А может, и не она, а её предки... И язык, может, они изучили... Тут сразу не сообразишь...

— Почему же тогда эти космонавты прислали к нам именно девушку?

— А может, у них матриархат?

Витька улыбается.

Корнелия беспокойно переводит взгляд с Витьки на меня и с меня на Витьку, Она понимает, что мы говорим о ней. Она, видимо, хочет понять, что мы говорим. Но ей, конечно, трудно это понять. Даже просто невозможно, если только на самом деле она из всех земных языков знает одну латынь.

— Слушай, Витька! — Меня вдруг осеняет. — В Симферополе наверняка отыщется хоть один знающий латинист. В педагогическом или в медицинском... Кто-нибудь должен быть! Мы его завтра найдём и выспросим у Корнелии всё, что можно. Лады?

— Это единственный выход. — Витька пожимает плечами. Если только она до завтра не сбежит от нас.

— Её нужно покормить, — говорю я. — И уложить спать в машине. От заботливых не сбегают.

Витька послушно лезет в рюкзак, достаёт кружку, ложку, пачку печенья и сахар.

— Может, что-нибудь посолиднее? — спрашиваю я.

— Вряд ли она сейчас очень хочет есть, — возражает Витька. — Поставь себя на её место... Сейчас важен, так сказать, символ.

— Доставай и для нас кружки, — говорю я. — Она не будет одна.

— Это ты прав. Хорошо, хоть не вылили чайник...

Через пять минут во всех трёх кружках уже налит чай — тёплый и сладкий.

Я протягиваю одну кружку Корнелии. Я не могу вспомнить, как по-латински «пейте». Я протягиваю её молча.

Витька так же молча протягивает ей печенье. Она берёт и то и другое и благодарит нас взглядом. Мы пьём чай молча и не спеша. Корнелия смотрит на нас и тоже пьёт его молча и неторопливо. И мне кажется, что она не просто пьёт его, а пробует как незнакомый, совершенно незнакомый напиток. Кончив пить, она опускает кружку и говорит:

— Grato.[13]

Я не помню этого слова, но понимаю его. Ведь до сих пор в Италии говорят; «Грацио, синьор».

Витька подносит к её кружке чайник, чтобы налить ещё, но Корнелия улыбается и закрывает кружку ладонью.

«Нужно спросить её, что она собирается делать дальше, думаю я. — В конце концов она вовсе не обязана ехать с нами в Симферополь. У неё могут быть какие-то свои планы. Как это будущее время?.. Quod fueris... — что будешь ты... Делать... Как же это по латыни «делать»? Ага: facio, feci, factum... A вот инфинитив?.. Впрочем, леший с ним, с инфинитивом! Не на экзамене... Спрошу так!»

— Quod fueris feci? — говорю я Корнелии.

Она еле заметно улыбается. Видно, я всё-таки ошибся. Но она поняла вопрос. Это главное.

— Vivere, — отвечает она.

«Vivere», — медленно соображаю я. — «Vivo» — живу. «Жить!» Что ж, это очень даже неплохая программа!

— Какие истины она тебе ещё открыла? — интересуется Витька.

— Я спросил, что она собирается делать, — объясняю я. Она ответила, что собирается жить.

— Спроси ещё её — где?

— Попытаюсь...

Слово «где» я уже употреблял — ubi. Значит: Ubi fueris... где будешь ты...

— Ubi fueris vivere? — спрашиваю я.

И немедленно получаю ответ:

— Inter hominum vivere.

— Среди людей, — вслух перевожу я Витьке этот ответ Корнелии.

— Она неглупая девчонка. — Витька усмехается. — И не болтлива... Лаконизм у неё истинно древнеримский.

Витька медленно поднимается, идёт к машине и, открыв заднюю дверку, залезает внутрь. Я догадываюсь, что он вытаскивает одеяла. На сей раз нам придётся спать на земле...

А Корнелия следит за Витькой. Она смотрит на него любопытно и насторожённо. И на голубую машину, которую Корнелия, видимо, только сейчас заметила, она тоже смотрит насторожённо.

Наконец Витька выкидывает на траву два одеяла, подушку и старый ватник, который должен сегодня служить подушкой кому-то из нас. Выбравшись из машины, Витька говорит мне:

— Тащи её сюда.

Я встаю и жестом приглашаю Корнелию к машине. Девушка поднимается и идёт рядом со мной. Она идёт вроде спокойно. Но я чувствую, что вся она напряжена и чего-то боится. Она почему-то не верит нам, хотя, видимо, и хочет и старается верить. Несмотря на то, что она с самого начала назвала нас друзьями, мне кажется, она всё время ждёт от нас какого-то подвоха, какого-то коварства. Но она явно не хочет показывать нам это своё недоверие. Видимо, понимает, что оно не заслужено и потому — обидно.

Мы подходим к машине. Витька уже откинул переднее сиденье, и в машине сейчас широкая, удобная кровать. Сзади, в углу, лежит подушка. Витька показывает Корнелии на эту кровать, объясняет жестами, как открываются и закрываются дверцы.

Корнелия забирается в машину, открывает и закрывает дверцы сама. Она всё поняла и благодарит нас улыбкой и коротким, звучным словом «grato».

Мы с Витькой отходим от машины, и Корнелия сама захлопывает дверцу. Мы расстилаем одеяла возле покрывающихся пеплом головешек костра, и я сворачиваю себе под голову стёганку. Затем мы долго лежим молча и курим. И стараемся не смотреть в сторону машины. Мы смотрим на звёзды, и я снова вижу, как одна из них неторопливо и прямо движется среди других. Конечно, это может быть наш или американский спутник. Но это может быть и корабль, на котором остались друзья Корнелии, Кто они? Откуда? Почему они не спустились вместе с ней на Землю? Неужели завтра мы узнаем всё это?

В конце концов, если мы не найдём в Симферополе латиниста, я куплю словари и учебник по латыни и сам выспрошу обо всём Корнелию. Ради того, чтобы нормально поговорить с ней, стоит выучить латынь. Эх, учил бы я её, когда мне положено было это делать! Может, уже сейчас я знал бы то, чего не знает ещё ни один человек на земле!..

2.

И вот мы уже мчимся по шоссе к Симферополю. Корнелия сидит рядом с Витькой и жадно глядит вперёд и по сторонам. Я сижу сзади. На коленях у Корнелии небольшой белый ящичек с мягкой ручкой и закруглёнными углами. Он похож на пластмассовый. В нём нет ни трещинки, ни щели. Непонятно, как он открывается и открывается ли вообще. Этого ящичка не было у Корнелии, когда она подошла к нашему костру. У неё ничего тогда не было в руках. Видимо, она оставляла его где-то на поле с кукурузой. Видимо, она выходила за ним ночью из машины, когда мы с Витькой спали. Что может быть в этом ящичке? Должно быть, об этом думаю не только я. Витька тоже несколько раз искоса поглядывает на этот белый ящичек. В небольшом зеркальце, которое прикреплено над ветровым стеклом машины, мне хорошо видны чуть усмехающиеся карие Витькины глаза. Мы иногда обмениваемся с ним взглядами, пользуясь этим зеркальцем.

Корнелия не замечает нашего немого разговора. Она удивлённо и жадно смотрит на серую ленту шоссе, на встречные и попутные машины, на поля и дома, которые проносятся мимо. Неожиданно она поворачивается ко мне и спрашивает:

— Quo vehimus?

«Qui pro quo», — вспоминаю я. — Кто куда. Значит — куда... Наверно, едем... Как ответить ей? В город? «Urbs, urbis...» Отсюда и «урбанизм».,.

— Pro urbe, — отвечаю я.

Видимо, я опять что-то напутал, потому что Корнелия чуть заметно усмехается. Но всё-таки она понимает. И благодарит своим коротким «grato». Машина несётся дальше, обгоняя грузовики и автобусы, и солнце яростными лучами бьёт в нас слева, и Корнелия жадно глядит вперёд, а я почти неотрывно гляжу на Корнелию. Она очень нравится мне, эта девчонка, прилетевшая к нам не то из космоса, не то из древнего Боспорского царства. Кто бы она ни была, откуда бы она ни явилась — она очень нравится мне!

Теперь, при свете дня, я вижу, что у неё голубые глаза. Вчера, у костра, они казались тёмными.

Это очень редко бывает — чёрные волосы и голубые глаза. Может, именно поэтому Корнелия так необычно красива?

Мы завтракаем в небольшом ещё почти пустом пригородном кафе и снова садимся в машину и едем теперь уже не спеша, останавливаясь почти у каждого большого перекрёстка и расспрашивая, как добраться до пединститута.

Пединститут гудит. Идут приёмные экзамены. У подъезда и в коридорах полно молодёжи. Я вижу, как любопытно и удивлённо глядит Корнелия на всех этих озабоченных мальчиков и девочек с книгами. Она хочет понять, где мы находимся, и коротко спрашивает меня:

— Schola est?[14]

— Supera schola est[15], — отвечаю я. Эти слова мне, слава аллаху, знакомы. В них не запутаешься.

Я замечаю, что мальчики и девочки в коридорах глядят нам вслед. Вернее, не нам, а Корнелии. Мы с Витькой им неинтересны. А в Корнелии они инстинктивно чувствуют какую-то необычность.

Мы, наконец, находим канцелярию и у задёрганной секретарши пытаемся выяснить, есть ли в институте латинист и как его найти. Секретарша даже не сразу понимает, что нам надо. Она отвечает, что вступительных экзаменов по латыни в институте нет.

Витька хохочет. Мне почему-то не до смеха, и я невольно тянусь в карман за сигаретами.

— Вы успокойтесь, — миролюбиво говорит Витька. — Поглядите на нас. Мы ведь не похожи на абитуриентов. Нам нужно только узнать, где живёт ваш преподаватель латинского языка, его адрес. Только адрес!

Секретарша ошалело смотрит на нас. Вернее, не столько на нас, сколько на Корнелию. И даже точнее — на её необычный спортивный костюм.

— Где вы брали этот костюм? — спрашивает она. Корнелия молчит. Она, видимо, даже не понимает, что вопрос относится к ней.

— Где, спрашиваю, этот костюм покупали? — снова произносит секретарша, подходит к Корнелии и щупает рукав её костюма.

— Non intellego, — отвечает Корнелия и вежливо улыбается.

— Где-где? — переспрашивает секретарша.

— Она говорит, что не понимает вас, — вступаю в разговор я. — Она не знает русского. Она иностранка.

— Я так и подумала, — говорит секретарша. — Разве у нас достанешь настоящие вещи?.. Так чего же вы хотите?

— Адрес вашего преподавателя латинского языка.

Меня уже начинает бесить эта секретарша.

— А его нет в городе, — говорит она. — Он в отпуске. Уехал куда-то в Сибирь. А вы что — его друзья?

— Нет, мы не его друзья, — мрачно отвечает Витька. — Мы чужие друзья... Нам просто нужен человек, хорошо знающий латынь. Понимаете — очень нужен!

— Тогда, может, вы съездите к Алексею Семёновичу? Он, правда, на пенсии, но раньше он у нас преподавал латинский язык.

— Съездим! С удовольствием! — торопливо говорит Витька. Давайте его адрес!

Мы записываем адрес Алексея Семёновича, прощаемся и снова идём по широкому коридору к выходу. И снова мальчики и девочки глядят на нас со всех сторон. В основном на Корнелию. И в их глазах мне чудится то же самое жадное любопытство, которое я вижу всё сегодняшнее утро в глазах Корнелии. Любопытство к другому, незнакомому миру,

Мы колесим по городу, останавливаемся возле постовых милиционеров и выезжаем, наконец, на окраинную улочку с одноэтажными домиками, каменными тротуарами и белёными глинобитными заборами.

Корнелия смотрит на эти тротуары и заборы ещё более удивлённо, чем на высокие здания в центре города. Конечно, если она имеет какое-то представление о Боспорском царстве, её должны удивлять эти окраинные улочки. Ведь и в те далёкие времена они были почти такими же...

Возле одного домика мы выходим из машины. Алексей Семёнович должен жить здесь. К нашему счастью, он дома — лысенький, толстый старичок с сетью добрых морщин у глаз. Он выходит на крыльцо в полосатой пижаме и широченных шлёпанцах, выслушивает мои не очень стройные объяснения и приглашает нас на застеклённую террасу.

— Проходите, молодые люди, проходите. Мы сейчас во всём разберёмся. Во всём можно разобраться... Во всём, что угодно, можно разобраться... Садитесь, чувствуйте себя как дома и извините меня на минуточку. Я приведу себя в порядок. Вы всё-таки с дамой...

Он убегает в дом и минут через десять выходит в тонком чесучовом костюме. Из-под его застёгнутого пиджака выглядывает ослепительно-белая рубашка.

— Вот теперь я, так сказать, в форме, молодые люди. Теперь можно разговаривать... Может, вы расскажете мне всё по порядку?

Я рассказываю ему всё по порядку, и он внимательно слушает, согласно кивает и из-под мохнатых седых бровей как-то пронзительно поглядывает по очереди то на меня, то на Витьку, то на Корнелию. Мне почему-то кажется, что моему рассказу он не верит.

— Значит, вы хотите, чтобы я её, так сказать, проинтервьюировал? — уточняет он.

— Вот именно! — соглашается Витька.

— Ну, что ж, это можно. Это вполне можно...

Он переводит взгляд на Корнелию и очень быстро произносит какую-то латинскую фразу. Настолько быстро, что я не успеваю разобрать в ней даже ни одного корня. Однако Корнелия его понимает и отвечает ему. Он задаёт ей ещё несколько таких же быстрых, почти молниеносных вопросов. Получив на них ответы, он облегчённо вздыхает и начинает говорить медленнее, размереннее. И я понимаю, что он просто проверял Корнелию — действительно ли латинский язык для неё родной. Ведь только на родном языке можно понять такие торопливые вопросы.

Они говорят теперь спокойно и дружелюбно. Вернее, говорит в основном Корнелия, а Алексей Семёнович согласно кивает и изредка вставляет какие-то фразы. Но он ничему не удивляется. Глядя на его лицо, можно подумать, будто Корнелия рассказывает ему самые обычные, ничем не примечательные вещи.

Они говорят долго. Наверно, минут сорок. Мы с Витькой терпеливо ждём и смотрим то на них, то на утопающий в зелени дворик за окнами террасы, В этом дворике сад. На нас глядят зелёные гроздья винограда, жёлтые яблоки, коричневые груши. От террасы до калитки, по обеим сторонам жёлтой дорожки цветы. Золотые шары, георгины... Здорово здесь! Очень здорово! В таком бы домике, да ещё возле моря, пожить с месяц... Эх!..

Как всё-таки хорошо, что мы разыскали этого старичка! Что бы мы делали без него?.. А что бы он сделал, если бы вдруг узнал, как относился я к латыни в институте, как безжалостно изводил нашего толстого латиниста?..

Я вдруг чувствую, что краснею, и поэтому отворачиваюсь и снова долго гляжу в шелестящий зеленью сад.

Наконец Алексей Семёнович обращается к нам с Витькой:

— Ну, вам, молодые люди, наверно, интересно узнать, что она мне рассказала?

— Конечно! — в один голос отвечаем мы.

— Так вот, слушайте, молодые люди. — Алексей Семёнович прокашливается, проводит рукой по клеёнке на столе. — Она говорит, что родилась в Риме при императоре Константине. Отец её был императорским чиновником. Звали его Гай Корнелий Флор. Поэтому и её зовут Корнелией. У римлян второе имя отца становилось именем дочери. Она жила в Риме до тех пор, пока столица не была перенесена в Константинополь. Отец уехал туда вслед за императором. Но там он с кем-то поссорился, и в наказание его сослали в Пантикапей, в столицу Боспорского царства, где он представлял интересы империи. Корнелия почти не помнит Константинополя. Она помнит только Рим и Пантикапей, куда её привезли восьмилетней девочкой. Вы знаете, где находился Пантикапей, молодые люди?

Мы с Витькой стыдливо пожимаем плечами. Мы уже настолько забыли историю, что не знаем точно, где находился этот самый Пантикапей.

— Где-то здесь, в Крыму... — глубокомысленно произносит Витька.

— Он находился, молодые люди, там, где сейчас Керчь, говорит Алексей Семёнович. — На вашем месте, я отвёз бы её туда...

— Мы сделаем это, — обещает Витька. — Обязательно сделаем!

— А что было дальше? — не выдерживаю я. — Расскажите, пожалуйста, что было дальше!

— А дальше было вот что... — Алексей Семёнович говорит совершенно невозмутимо, и я всё никак не могу уловить его собственного отношения к тому, что он рассказывает. — Дальше было вот что... Девочку в Пантикапее воспитывали рабыни. Да-с, молодые люди, рабыни... Сейчас она уже понимает, что иметь рабов — это плохо. Она говорит, что ей это объяснили. Но тогда она этого ещё не понимала.

В Пантикапее она обучалась греческому языку. Потому что на нём говорили граждане города. Но она его почти забыла. Неродной язык быстро забывается... Я тоже когда-то учил древнегреческий. В гимназии... Мы с Корнелией сказали друг другу по две фразы на этом языке. Но он для неё труден. Да и для меня... Латынь я преподавал. А греческий — не пришлось. Так что снова перешли на латынь...

Алексей Семёнович вытирает платком пот со лба.

— Нда-а... Так вот, дальше с ней произошло следующее... Через пять лет после того, как она попала в Боспор, Пантикапей разграбили готы. Отец вместе с рабами и стражей защищал вход в свой дом. Но его убили. Мать Корнелии, увидев это, вскрыла себе вену. Она была из очень знатного рода и не хотела быть готской рабыней. А Корнелию готы взяли в рабство. Её везли по степи привязанной к седлу. Почему-то её взяли отдельно от остальных пленников. Вместе с ней ехали верхом всего пять готских воинов, и они очень спешили. Наверно, её везли к самому готскому царю. Ей было уже тринадцать лет, а варвары любили брать юных римлянок в наложницы.

В степи готам встретились два высоких человека а необычных костюмах. Видимо, готы решили и их захватить в плен, потому что они окружили этих людей и наставили на них копья. Только конь, на котором сидела привязанная Корнелия, остался в стороне. Однако люди в необычных костюмах в плен не сдались. Они провели по воздуху маленькими белыми коробочками, и все готы попадали в траву. И кони их тоже упали и повалились набок. Корнелия решила, что видит богов и что они, в наказание за гибель её отца, убили готов. Но потом она, узнала, что это люди, а не боги и что готов они не убили, а только усыпили.

Корнелию эти люди отвязали, сняли с лошади и привели к чёрному шару, который стоял за холмом. Потом они втроём вошли в этот шар, и больше Корнелия не видела Землю до вчерашнего вечера. После готов вы, молодые, люди, были первыми жителями Земли, которых она увидала,

Как я понял с её слов, эти высокие люди, что спасли её, были космонавтами. Правда, ваша знакомая не знает этого слова. Она называет их открывателями звёзд. А в начале путешествия с этими людьми считала и называла их богами.

Из тёмного шара Корнелия попала на большой космический корабль, где было много высоких и смуглых людей — мужчин и женщин. Они говорили на незнакомом языке и показывали ей в окно громадный голубой шар. Лишь много времени спустя Корнелия узнала, что этот голубой шар был её родиной, Землёй. А в то время она ещё не знала, что Земля — шар.

Она провела на корабле открывателей звёзд примерно десять лет.

Сейчас ей должно быть года двадцать два — двадцать три. Она точно не знает сколько, потому что у открывателей звёзд свой счёт времени, непохожий на наш.

Открыватели звёзд обучили её своему языку, а она обучила их латыни и рассказала всё, что знала о жизни на Земле. Впрочем, многое они знали сами, и даже знали намного больше неё, потому что их шары опускались в самых разных местах Земли. Позже открыватели звёзд сами рассказали ей об этом.

Они не удивлялись тому, что Корнелия называла их вначале богами. Всюду, где опускались их шары, люди Земли считали их богами. И поэтому они ничего не могли объяснить земным жителям. Их не понимали. Их только боялись. И вообще они увидели, что прилетели на Землю слишком рано. Все годы, которые провела Корнелия на громадном корабле открывателей звёзд, они учили её и обучили очень многому. Она знает теперь, как устроен мир, какая сила водит почти со скоростью света корабли открывателей звёзд, знает, что на Земле прошло много эпох, пока она летала на другую землю. Но она не знает ещё, как объяснить всё это нам, потому что в латинском языке нет нужных слов.

На той земле, куда Корнелию привезли, тоже прошло много эпох, пока открыватели звёзд летали к нам и возвращались обратно. Поэтому они не узнали свою землю, когда прилетели на неё. Они надеялись, что их встретят с почётом и что Корнелия найдёт на их планете свою вторую родину. Однако их прибытие не вызвало на их земле особой радости, а Корнелия — особого любопытства. Без открывателей звёзд там прошла ужасная война, было пущено в ход самое страшное оружие, которое когда-либо существовало, и три четверти населения той земли погибло. А те, что остались, — переродились, стали вялыми, больными, равнодушными, нелюбознательными. Корнелия видела их и говорит, что они совсем непохожи на людей, которые летали с ней на космическом корабле. Как будто они с разных планет. После страшной войны там редко родятся дети, и медленно растут, и часто умирают маленькими. Там стало рождаться так много уродов, что специально для них пришлось отвести огромный остров в океане. Вначале этих уродов просто уничтожали. Но потом выяснилось, что и они могут изредка рождать относительно здоровых детей. И из-за этих детей им дали возможность жить на острове. Однако здоровых детей у них забирают.

Правила жизни и законы там сейчас вообще очень суровы. И цель у них одна — сохранить потомство, обеспечить продолжение рода. Потому что угроза вымирания, рождённая страшным оружием, до сих пор висит над людьми той земли.

Прошло уже несколько веков с тех пор, как окончилась на той земле война. Но громадные когда-то города до сих пор стоят там в развалинах. И люди очень медленно восстанавливают их, потому что население городов растёт так же медленно.

Самое страшное оружие на той земле давно запрещено, и вообще запрещено всякое оружие, кроме ножей и коробочек с усыпляющими лучами. Корнелия говорит, что не видела там даже ни одного меча, ни одного лука, ни одной катапульты.

Запрещены там и космические корабли, потому что во время войны их сумели использовать для применения страшного оружия. Тот корабль, на котором прилетели Корнелия и открыватели звёзд, люди хотели разрушить. Но командир корабля Гае упросил их не делать этого, обещав, что открыватели звёзд скоро снова улетят. Ни Гао, ни его товарищи не хотели больше жить на своей планете. Они стали там чужими, и новые люди их земли не уважали их труд и не интересовались другими звёздами. Они говорили, что длительность дальних звёздных полётов делает их вообще бессмысленными для общества. Ближние же полёты там сейчас не нужны, потому что их целью может быть лишь освоение новых земель, а там и своя земля пустует и будет пустовать ещё много веков.

Командир звёздного корабля Гао и его товарищи объяснялись с жителями своей планеты через переводчиков, как сейчас Корнелия говорит с вами. И открыватели звёзд очень жалели, что не остались на земле Корнелии, где было много свободных территорий и такой же воздух и такая же вода, как и на их родине, и можно поэтому ходить без шлемоз. Они говорили, что это бывает очень редко и что другую такую планету можно проискать всю жизнь. Корнелия звала их обратно, на свою родину, но они смеялись и говорили, что, пока они прилетят, на земле Корнелии будет уже столько людей, что для открывателей звёзд не останется свободной территории. А воевать за место с жителями земли Корнелии им не хочется. Это противоречит их принципам.

Перёд отправлением они долго летали над своей родиной на прозрачных шарах и прощались с ней навсегда. И Корнелия летала вместе с ними и видела, что земля их велика и очень красива, но на ней много развалин. И над этой землёй сияет большое зелёное солнце, которое Гао и его товарищи называют словом, равнозначным латинскому слову «vita» — жизнь.

А потом они все снова ушли в корабль, и Гао сказал, что должен отвезти Корнелию на её родину, а он и его друзья поищут себе пристанище на соседних планетах, где должны быть близкие условия и ещё не должно быть людей. И там жёны открывателей звёзд будут рожать детей и люди будут заселять новую планету спокойно и тихо, безо всяких войн.

Когда открыватели звёзд подлетели к Земле, они снова показали Корнелии громадный голубой шар — её родину. Теперь она уже знала, что это такое. Затем они простились с девушкой, посадили её в маленький чёрный шар и сказали, что шар этот опустится точно в том месте, где когда-то Гао и его товарищи освободили Корнелию. А потом шар, уже пустой, вернётся обратно на корабль.

Так оно всё и произошло, и Корнелия, выйдя из шара, увидела сквозь высокие растения ваш костёр и направилась к нему. Вот, собственно, и всё, молодые люди, что она мне рассказала.

Алексей Семёнович замолкает, снова гладит пухлой рукой клеёнку на столе и глядит в сторону, на густую зелень деревьев, окружающих террасу.

Мы с Витькой тоже молчим и глядим в пол. Наконец я поднимаю глаза на Корнелию. Она сидит прямо, очень прямо и ждёт. Ждёт, что скажем мы. А что тут можно сказать? Я почему-то верю каждому её слову. Да и Витька ещё вчера вечером догадался, что она прилетела. Правда, он не думал, что всё окажется так закручено. И я не думал. Кому же в голову придёт такое? Но ведь всё это — очень даже возможная штука. Мы ещё могли бы чему-то не поверить, если бы не видели тёмного пятка на небе. Но ведь мы видели его! Никуда от этого не денешься!

— Так что же вы думаете по поводу всего этого, молодые люди?

Алексей Семёнович глядит на нас из-под своих мохнатых седых бровей так же пронзительно, как и в начале разговора.

— Я всему этому верю! — говорю я и по-латински повторяю, чтобы Корнелия слышала и поняла:

— Credo!

И она слышит и глядит на меня долгим и тёплым взглядом.

— Вы кем работаете? — невозмутимо спрашивает меня Алексей Семёнович.

— Я юрист.

— Адвокат?

— Да.

— Я так и подумал.

— Почему?

— Вы легко верите людям. При вашей профессии это естественно... А вы кем работаете, молодой человек?

Алексей Семёнович переводит свой пронзительный взгляд на Витьку.

— Инженером.

— Каким инженером?

— Электриком.

Витька врёт. Он так обычно врёт, когда незнакомые люди спрашивают его о профессии. Наверно, ему так положено.

— И вы из одного города, молодые люди?

— Да. — Витька называет наш город. — Мы друзья детства...

— Так-так... — Алексей Семёнович снова гладит клеёнку... — Это хорошо, когда друзья детства до таких лет держатся вместе. В наш век это не так часто бывает... Так что же вы думаете по поводу рассказа этой девушки?

— Я хотел бы задать ей несколько вопросов, — говорит Витька.

Я не понимаю, зачем Витька ломается. Неужели боится, что старик просто вытурит нас и не будет больше переводить, если мы разахаемся?

— Пожалуйста.

— Она сказала, — задумчиво произносит Витька, — что знает силу, которая двигала их кораблём. Эта сила нам понятна. Видимо, корабль — фотонный. А вот знает ли она силу, которая двигала их маленькими чёрными шарами? Теми, что спускались на Землю...

Алексей Семёнович переводит. Корнелия отвечает коротко. И вот уже старичок с пронзительным взглядом и добрыми морщинками у глаз переводит её ответ:

— На всех землях существует сила тяжести. Открыватели звёзд преодолели её. На этом преодолении основан полёт их шаров. Они поднимаются и опускаются плавно, не причиняя пассажирам никаких страданий.

— Антигравитация! — в восторге говорю я Витьке. — Ты понимаешь?

— Как-нибудь!.. — Витька усмехается.

— Что ещё спросить? — интересуется Алексей Семёнович.

— Ещё такой вопрос... — произносит Витька. — Как передвигалась Корнелия и её спутники по космическому кораблю?

Снова короткий диалог между Алексеем Семёновичем и Корнелией — и вот мы уже слышим ответ:

— На корабле все ходят так же, как на земле. Специальные аппараты следят за тем, чтобы поддерживалась искусственная сила тяжести. Правда, однажды эти аппараты потребовали ремонта, и тогда все открыватели звёзд надели обувь с магнитными пластинками в подошвах. Корнелия попробовала ходить без этой обуви, но не смогла — она просто летала от двери к двери. Спать в эти дни приходилось в специальных поясах с мягкими магнитными нитями. А потом аппараты починили, и снова появилась искусственная сила тяжести.

— Теперь ещё вопрос, Алексей Семеныч... — Витька не унимается. — Наверно, самый щекотливый. Может ли она передать что-нибудь на корабль этих космонавтов? Могут ли они передать что-нибудь ей? Короче, есть ли у неё связь с ними?

Алексей Семёнович переводит. Я вижу, как лицо Корнелии напрягается, как она искоса взглядывает на Витьку. Я вижу, что отвечать ей не хочется. Но она всё-таки отвечает, и Алексей Семёнович переводит снова:

— Она говорит, что может передать своим друзьям любое сообщение. Может позвать их на помощь. Но не позже, чем через год по земному времени. Так сказал Гао, командир корабля. А они могут передать ей что-либо только тогда, когда она их вызовет. Не иначе.

— А собирается ли она их вызывать? — снова спрашивает Витька.

— Она прилетела, чтобы жить на земле. Жить, как все люди. Если она не сможет здесь жить — она попросит, чтобы её забрали. И её заберут. Но её будут ждать только один год.

— А потом?

— Потом они могут улететь далеко от нашего солнца. И сигналы не дойдут до их корабля. А в течение этого года они будут на малой скорости обследовать соседние планеты. Может, они даже поселятся на одной из них. И тогда связь будет возможна позже, чем через год.

— Почему они не прилетели на Землю сами? — спрашивает Витька.

— Я хотел спросить то же самое. — Алексей Семёнович улыбается.

— И я тоже, — добавляю я.

— Значит, это вопрос общий.

Корнелия едва заметно, одними глазами, улыбается мне и отвечает. И Алексей Семёнович переводит снова:

— Открыватели звёзд хотят создать своё общество со своими законами. Они хотят оградить своё потомство от войн и от произвола, которого было немало на их родной планете. И поэтому они решили, что в их обществе править будет не человек, а закон. Они создадут такие законы, которые ни один человек никогда не сможет попирать, подчинять своим корыстным интересам. Эти законы будут сильнее людей и никогда не послужат несправедливости. Но для этого открывателям звёзд нужна свободная земля, где они могли бы устанавливать свои законы, а не подчиняться чужим. Они считают, что на нашей земле и без них должно быть уже тесно от людей, и поэтому остановка здесь была бы для них потерей времени. А временем они дорожат. У них осталось его не так много. Их жёны стареют и скоро уже не смогут рожать.

— А если они не найдут другой такой планеты? — спрашиваю я. — Что тогда?

Я даже не замечаю, как Алексей Семёнович переводит. Мне уже кажется, будто я говорю прямо с Корнелией, безо всяких посредников. Наверно, мне кажется это потому, что Корнелия, отвечая, глядит больше на меня, чем на латиниста. И глядит ласково, спокойно, дружески.

— Если у открывателей звёзд не останется другого выхода, они полетят туда, куда будет ближе — на свою планету или на нашу. И подчинятся тем законам, которые будут существовать на этих планетах. Но если даже они и прилетят на нашу Землю — мы всё равно не увидим их. Потому что на нашей Земле за это время пройдёт много веков.

— Может ли Корнелия связать нас с кораблём открывателей звёзд? — спрашивает Витька.

Алексей Семёнович переводит:

— Может, но не имеет права. Командир корабля Гао просил её не раскрывать тайну связи с кораблём. Если открывателям звёзд понадобится, они сами свяжутся с жителями Земли. Они знают один из земных языков, и этого вполне достаточно.

— У меня есть ещё вопрос, — говорит Витька. — Спросите, пожалуйста, её — из-за чего была война на той планете?

Я вижу извиняющуюся и растерянную улыбку на лице Корнелии. Она отвечает и пожимает плечами. И, наконец, я слышу перевод её ответа:

— Она говорит, что так и не поняла этого, хотя открыватели звёзд и объясняли ей. По их словам выходило, что обе стороны говорили, будто защищают свободу. Но ведь Корнелия не маленькая. То же самое говорили и римляне, когда завоёвывали земли варваров. Свободу нельзя защищать нападением на другую страну. А кто первый напал на той земле — она так и не поняла.

— Кажется, я могу сказать то же, что и мой друг. — Витька улыбается и говорит по латыни:

— Credo!

Корнелия благодарит его и взглядом и улыбкой.

— Спросите её, пожалуйста, — обращаюсь я к Алексею Семёновичу, — как она думает жить дальше. Что мы могли бы для неё сделать?

Когда Алексей Семёнович кончает переводить, Корнелия глядит на меня. Она отвечает, почти всё время глядя на меня. Она говорит мне. И, когда Алексей Семёнович переводит её ответ, я как бы слышу её голос:

— Это во многом зависит от вас. Если вы обладаете достаточными возможностями и испытываете к ней достаточную симпатию, чтобы учить её новому языку и новым правилам жизни, она не будет искать никаких других путей. Она была бы рада этому, потому что доверяет вам. Вы встретили её приветливо и открыто, как друзья. Но если вы почему-либо не можете, она ничуть не обидится на вас и просто обратится за помощью к царю этой страны. Она считает, что царю будет нетрудно помочь ей.

— К царю? — переспрашивает Витька.

— Да, она сказала, к царю, — подтверждает Алексей Семёнович.

— И вы не объяснили ей, что у нас уже давно нет царя?

— Не успел! — Алексей Семёнович разводит руками. — Вы ведь так ждали её ответа!.. Сейчас объясню. Но что сказать ей от вашего имени?

— Скажите, что мы сделаем для неё всё возможное! — Я говорю это в уверенности, что Витька думает так же. А если даже он думает и не так, я могу обойтись и без него. Я никуда не хочу отпускать от себя Корнелию. Никуда! — Скажите ей, что мы будем учить её всему, чему положено учить современного человека. Она может ни о чём не волноваться. — Я усмехаюсь. — Обойдёмся как-нибудь без царя... Кстати, скажите ей про царя тоже...

— Разумеется, молодые люди!

— Я присоединяюсь ко всему этому, — вставляет Витька.

Алексей Семёнович говорит долго. Корнелия слушает его и поглядывает на меня. Потом она уже не глядит на меня. Она глядит только на Алексея Семёновича. Я слышу, как мелькает в его фразах слово «rex» — царь, и понимаю, что он в сжатом виде рассказывает ей историю нашей революции. Идёт, так сказать, первый урок начальной политграмоты.

Потом Алексей Семёнович умолкает и переводит взгляд на нас. Он глядит по очереди своими пронзительными серыми глазами то на меня, то на Витьку и говорит:

— А теперь, молодые люди, я хотел бы высказать вам два своих соображения. Они интересны вам?

— Разумеется! — говорит Витька.

— Конечно! — подтверждаю я. — Что за вопрос?

— Для меня эта история, естественно, более необычна, чем для вас. Я не ретроград и читал об эйнштейновской теории относительности. Но с таким феноменальным её подтверждением я, конечно, не ожидал встретиться. Я тоже готов поверить в то, что она говорит. Тем более, что вы сами видели какой-то неизвестный летательный аппарат. Но можете ли вы мне объяснить, почему этот аппарат опустился на нашу землю незамеченным? Ведь у нас есть радиолокаторы, которые за сотни километров обнаруживают в небе чуть ли не птицу! Почему же пролетел этот шар?

— Это может объясняться очень просто, — отвечает Витька. — Радиолокация основана на том, что все земные тела отталкивают радиоволны, по крайней мере, значительную их часть. Эти отразившиеся радиоволны возвращаются к локатору и очерчивают на его экране примерные контуры оттолкнувшего их предмета. Если людям той планеты удалось создать тело, поглощающее или пропускающее через себя все радиоволны, то оно не может быть обнаружено радиолокаторами. Волны радара пройдут сквозь него или поглотятся им и обратно не вернутся. И поэтому на экранах локаторов ничего не появится. Видимо, шары этих космонавтов обладают такими свойствами. Я уже думал об этом, признаётся Витька. — Видимо, таким же свойством поглощать или пропускать радиоволны обладали и военные ракеты на родине этих людей. Иначе там не решились бы развязать ядерную войну. А когда ракеты неуловимы для радара — соблазн велик. Каждому будет казаться, что он сможет нажать кнопку безнаказанно. Этакая самоубийственная иллюзия для неврастеников... Со временем могут появиться такие ракеты и на Земле. Теоретически это вполне возможно. Так что радар — не вечная защита. Но лучше бы, конечно, на Земле таким ракетам не появляться!..

— Вы убедили меня. — Алексей Семёнович разводит руками. Это было последнее моё сомнение. Теперь у меня есть соображение уже другого рода. Не думаете ли вы, молодые люди, что об этом событии надо сообщить печати и поставить в известность руководящие органы?

— Не думаем! — резко отвечает Витька.

— Ни в коем случае! — добавляю я.

Я очень рад, что Витька думает так же, как я. Мы не сговаривались с ним, потому что не думали об этом раньше, но вот ответили одинаково. Может, мы и по разным причинам хотим одного и того же. Но главное здесь не причины. Главное — результат.

— Почему вы так считаете?

— Нам просто не поверят, — говорит Витька. — Ведь никто, кроме нас, не видел этого шара. Нас примут за авантюристов. Всех троих.

— А какой вам смысл выдумывать это?

— Ну... — Витька покусывает губы, — Каждый понимает всё в меру своей испорченности... Один решит, что нам нужна слава, другой — что деньги, третий — что квартира... И потом, — добавляет он, — представителям печати понадобятся доказательства. А единственное доказательство — связь с кораблём. Значит, с самого начала от Корнелии потребуют того, что она не хочет и не имеет права делать. Этакое моральное насилие... Что подумает она тогда о нынешних обитателях Земли? Захочет ли она оставаться на такой планете?

— Ну, хорошо, насчёт печати я согласен. — Алексей Семёнович по-прежнему пронзает нас испытующим взглядом своих серых глаз. — Но руководящие органы должны всё-таки знать. Я бы настоятельно советовал вам обратиться туда.

— Мы сделаем это у себя дома, — говорит Витька. — Где знают нас и верят нам.

— Что ж, это логично, — соглашается Алексей Семёнович. Желаю вам успеха, молодые люди. Если понадоблюсь — пишите. Мой адрес у вас есть.

Мы благодарим его и поднимаемся. Корнелия тоже благодарит его своим коротким «grato».

...И вот мы уже снова сидим в машине, и машина глотает километры, и Корнелия жадно глядит по сторонам. У заднего стекла за моей спиной громоздится стопка книг — учебники латинского языка и словари. Мы купили всё, что было в книжных магазинах Симферополя. Теперь мы оба будем изучать латынь. И ещё там лежат два разных букваря и детская азбука с картинками. Это для Корнелии. Мы начнём учить её прямо в дороге. Начнём с самого главного — с языка. По существу, мы уже учим её. Мы учили её в столовой, когда обедали, учили в книжных магазинах. Она способная ученица. Она легко запоминает слова, особенно если в них латинские корни. Но сейчас она всё-таки спрашивает меня по латыни, ибо по-русски ещё этого спросить не может:

— Quo vehimus?

И я отвечаю ей:

— Pro urbe Гурзуф.

Да, мы едем в Гурзуф. Там живёт Витькина тётка. Мы не собирались раньше заезжать к ней. Витька не видел её уже лет шесть и не умер бы, если бы не увидел ещё столько же. Но сейчас эта тётка нужна. Не нам — Корнелии. Потому что Корнелии нужно одеться. Так же, как одеваются женщины в нашей стране. И для этого, конечно, нужна помощь женщины.

Витька ведёт машину и внимательно глядит на дорогу. Неожиданно, не поворачивая головы, он говорит:

— Хорошую штуку предложил нам этот старичок...

— О чём ты?

— Да о шуме в печати. Представляешь себе, в какой я попал бы переплёт, если бы моё имя стали склонять в печати? А тем более — в заграничной. Наш брат ведь пока что не имеет на это права. И объяснить этому старику ничего нельзя... Пришлось выкручиваться... Спасибо, хоть ты понял!

Милый Витька! Я ведь совсем забыл в тот момент о том, что он засекречен, Я думал тогда о другом. Даже ему я не сказал бы о своей главной причине. Я могу только думать о ней, но никому в ней не признаюсь. Я ведь в тот момент просто испугался, что шум в печати и ажиотаж вокруг Корнелии могут оторвать её от меня, и навсегда. А мне очень не хочется её терять...

Плавно покачивается машина. Уносится из-под колёс асфальтовая лента шоссе. Приближаются горы. Корнелия жадно глядит по сторонам.

Гурзуфской тётке Виктора пытаемся рассказать всё. Иначе ей будет просто непонятен смысл просьбы, с которой мы обращаемся. Тётка, конечно, не верит и считает всё это пустой и, главное, бессмысленной выдумкой.

Тётка Виктора уже немолода — ей явно за пятьдесят. Полная, но очень подвижная и, чувствуется, энергичная, она даже не выслушивает Витькиного рассказа до конца и со скептической улыбкой перебивает:

— И зачем, Витюшка, ты все эти страсти-то говоришь? Переночевать вам нужно — так мой дом весь ваш. А то и полный отпуск живите. Квартиранты вон завтра вечером уезжают — вышел их срок. Могу больше никого не пускать. Что с девушкой приехал, — так я ведь только рада за тебя. Пора уж и жениться. У других в твои-то годы детишки бегают. А ты всё холостуешь... Только страсти-то эти зачем выдумываешь? Так я говорю, девушка?

Она обращается с этим вопросом к Корнелии, к Корнелия вежливо улыбается и извиняющимся тоном произносит:

— Non intellego.

— Чего-чего? — Тётка даже прикладывает руку к уху, чтобы лучше слышать.

— Она не понимает по-русски, — вставляю я. — Она говорит вам, что не понимает.

— Иностранка, что ли, какая?

Витька, махнув рукой, снова начинает объяснять, и тётка снова ему не верит. В конце концов Витька, кажется, уже готов взмолиться:

— Ну, хорошо, тётя Нина! Думай, что хочешь, только помоги нам!

— Чего надо сделать-то, милый ты мой? Тут-то уж хоть не ври!

Витька объясняет. Надо съездить с нами в Ялту. Надо подобрать в магазинах Корнелии платье, туфли, чулки, бельё, плащ какой-нибудь... В общем, всё, что необходимо девушке на время задуманного нами путешествия.

Тётка слушает Виктора и осуждающе смотрит на Корнелию.

— Где ж вы её такую непутёвую подобрали? — спрашивает она. — Это ж надо, чтоб у девчонки чулок не было? Это ж ни в какие ворота!

Витька снова начинает объяснять. Тётка, махнув рукой, почти кричит:

— Да хватит мне ересь-то эту пороть! Готовь лучше деньги! Завтра с утра и поедем... Ночевать-то, надеюсь, у меня будете?

— У тебя, тётя Нина, у тебя!.. Ты уж вот Корнелию пристрой. А мы и в машине переспим...

— Для всех место найдётся!

Через полчаса мы ужинаем на тесной, маленькой терраске и уходим к морю. Оно лежит у наших ног тихое, ласковое и нежно облизывает прибрежные камни. Оно что-то бормочет в темноте, как будто рассказывает вечную и в то же время всегда новую легенду. Каждому слышится в шуме моря что-то своё. И мне кажется сейчас, что море рассказывает удивительную легенду про темноволосую и голубоглазую девочку, которая родилась шестнадцать с лишним веков назад, которую воспитывали сначала рабыни, а затем космонавты, которая побывала в другом мире на далёкой и несчастной планете. Про девочку, которая шагнула из рабства в социализм, которая видела быт античности и технику будущего и должна быть поэтому одновременно наивной и мудрой. Я показываю рукой в морскую даль и говорю:

— Море.

— Mare, — отвечает мне Корнелия.

— Море! — настаиваю я,

— Море! — повторяет она и улыбается. — Море!..

Мы медленно идём по берегу, показываем на скалы и камни, заборы и скамейки, тополя и каштаны и ведём урок русского языка, который мы начали сегодня утром и который нам предстоит вести ещё долго, очень долго.

И когда поздно вечером, в глубокой темноте августовской крымской ночи, мы возвращаемся к дому Витькиной тётки, я вдруг решаю, что нужно сейчас же, немедленно, научить Корнелию ещё одному очень важному слову. Я показываю на всех нас троих и говорю латинское «amici» и перевожу по-русски «друзья».

И Корнелия понимает и с улыбкой повторяет — очень точно, звук в звук:

— Дру-зья! Amici! Дру-зья!

Я показываю на Витьку и говорю латинское «amicus» и русское «друг». Потом показываю на себя и говорю то же самое.

Корнелия понимает и легко повторяет:

— Друк. Amicus! Друк. Дру-зья!

Потом вдруг лукаво улыбается и поднимает вверх палец:

— Sed magic amico veritas![16]

...Первую половину следующего дня мы проводим в ялтинских магазинах. И по мере того как Витькина тётка заходит с Корнелией в одну примерочную, в другую, в третью, она всё сочувственнее и доверчивее глядит на свою юную попутчицу. Мы с Витькой не знаем, что происходит в этих примерочных. Мы только догадываемся об этом по смущённому и возбуждённому лицу Корнелии, по глубоким вздохам тёти Нины и по её тихим, как бы к самой себе обращённым словам:

— Ровно дитя малое... Ничегошеньки не понимает... Это ж надо — комбинации шёлковой сроду не видела...

И всё-таки к обеду Корнелия одета. На ней остроносые чёрные туфельки и лёгкое, хотя и не самое модное платье. Тут уж ничего не поделаешь — платье тётя Нина выбирала по своему вкусу. Из магазина в магазин мы носим новенький коричневый чемодан и укладываем в него тапочки, свёртки с бельём, серый плащ, халат, купальник... Это очень здорово, что тётя Нина сообразила купить Корнелии купальник. Мы бы наверняка забыли. В чемодане же лежит и чёрно-серебристый костюм Корнелии, в котором она ещё сегодня утром выехала из Гурзуфа, Она сама вынесла из магазина этот костюм, завёрнутый в бумагу, и сама уложила его в чемодан. В этот же чемодан она положила и маленький белый ящичек, на котором, кроме ручек, ничего больше я так и не мог разглядеть. Что могло быть в белом ящичке? Корнелия говорила, что может установить связь с космическим кораблём Гао... Может, это и есть её передатчик? Мы обедаем в открытом кафе, на набережной. Мы берём бутылку «Массандры», и тётя Нина ворчит, что мы зря тратим деньги, что можно было бы пообедать и у неё, что нам ещё хватит забот и расходов с этой странной девчонкой, которая точно с Луны свалилась — ничего не знает. Даже как чулки пристёгиваются... Витька слушает тётю Нину и чешет затылок.

— Ничего, тётя!.. Одну бутылочку можно... А от остальных нам всё равно теперь придётся отказаться... Бюджет не выдержит...

Пообедав, мы возвращаемся в Гурзуф. Нужно отвезти домой тётю Нину. Она торопится, потому что вечером уезжают квартиранты и надо принять у них комнату.

Тётя Нина оставляет нас ночевать у себя, хотя мы и собирались успеть к ночлегу в ялтинский кемпинг.

— И не думайте, — решительно говорит она. — Никакого вам кемпинга не надо. Зря деньги-то тратить... Да и не пустят вас всех в кемпинг. У Корнелии паспорта-то, небось, нету?..

— А ведь верно, тётя Нина, — говорит Витька. — Без паспорта не пустят... Как мы сразу не сообразили?

— Вы уж по дороге старайтесь квартиры для ночёвки подыскивать, — советует тётя Нина. — С квартирантов паспорта не спрашивают... — Она вздыхает. — Ох, и хлебнёте вы ещё с ней горя!..

Мы сидим с тётей Ниной рядом, Я вижу, как жалостливо глядит она на Корнелию. Она, видимо, никак не поймёт, откуда взялась Корнелия и почему эта девушка не знает многих элементарных вещей. Теория относительности для тёти Нины — тёмный лес. Она и не слыхала про такую. Где ж ей понять, — откуда взялась Корнелия?

Наконец Витька останавливает в тёткином дворе машину и поворачивается к нам.

— Тётя Нина, — говорит он, — проведи с Корнелией инструктаж по поводу купальника, а? Мы бы сейчас на море пошли... А то уже второй день у моря и даже не искупнулись.

— Ладно уж, проведу! — Тётя Нина улыбается. — И где вы только её такую нашли?..

Через час мы уже в море, в воде, по-вечернему тёплой и нежной.

Корнелия входит в воду осторожно, боязливо, и я уже хочу подойти к ней и подать ей руку. Но Витька, уловив моё движение, удерживает меня:

— Подожди. Пусть сама.

— Мне кажется, она ни разу не купалась в море.

— Чудак, она просто отвыкла. Как она могла жить в Пантикапее и не купаться в море?

Мы оба восхищённо смотрим на неё. В сиреневом купальнике, тоненькая, тепло-белая, как статуэтка из мамонтовой кости, Корнелия удивительно хороша. Она понимает, что мы любуемся ею. Но я чувствую: есть что-то нехорошее в том, что мы любуемся ею оба, вместе. И, видно, она это тоже чувствует, потому что вдруг бросается в воду и плывёт в море. Она плывёт легко, уверенно, как будто плавала вчера, позавчера и вообще каждый день. И мы ошалело смотрим на неё, а потом бросаемся вдогонку. Но догнать её не так-то просто. Она хорошо плавает. Однако мы всё-таки её догоняем и заворачиваем к берегу, и она хохочет и кричит что-то звучное и весёлое на своей латыни.

Мы плывём рядом и смеёмся, и тоже что-то кричим, и впервые чувствуем себя с Корнелией легко, свободно и просто. Впервые за эти двое суток на нас не давят века, разделяющие наши годы рождения. Мы точно так же смеялись и дурачились бы с любой знакомой девчонкой. Видимо, Корнелия чувствует то же самое, потому что, когда мы выходим из воды, она неожиданно кладёт руки нам обоим на плечи и звонко, радостно произносит:

— Дру-зья! Дру-зья!

И добавляет слово, которое выучила сегодня за обедом:

— Ха-ро-ший! Bellus! Ха-ро-ший!

4.

Проходит два месяца. Теперь я уже могу немного говорить по латыни, а Корнелия так же может сказать самое необходимое по-русски. Понятно, я всё ещё часто ошибаюсь, составляя латинские фразы, и Корнелия мило смеётся над моими ошибками. Она иногда тоже загнёт по-русски что-нибудь такое, что хоть стой, хоть падай. Но она не обижается, когда я смеюсь. Она вообще необидчивая.

Витька тоже понемногу зубрит латынь и уже может изъясняться на ней примерно в тех пределах, в каких изъяснялся я, когда Корнелия появилась у нашего костра.

Мы давно вернулись домой из отпуска и живём в городе, в который нас с Витькой, заядлых москвичей, забросила шальная судьба молодых специалистов.

Корнелия живёт с нами. Вернее, не с нами, а со мной, потому что у моей квартирной хозяйки нашлась ещё одна свободная комнатка. Витька же живёт в маленькой комнатушке в коммунальной квартире, и устраивать Корнелию у него, понятно, было невозможно.

Если говорить откровенно, я очень рад, что так получилось. Рад, потому что люблю Корнелию и давно уже не скрываю этого ни от себя, ни от неё, ни от Витьки.

Наверно, это плохо, что я не скрываю. Наверно, именно поэтому Корнелия так сдержанна и порой строга со мной. Пока она не была уверена в моей любви, она была совсем другой. Она была мягче и нежнее. Она глядела на меня порой такими глазами, какими можно глядеть только на близкого, дорогого человека. А с тех пор, как я сказал ей злосчастное это «amo» — люблю, — она совершенно изменилась.

Она становится теперь прежней только при Витьке. Вначале я не обращал на это внимания. Потом заметил и стал думать. Высокий, стройный, спортивный Витька, конечно, гораздо привлекательнее меня. Я на полголовы ниже его, и толще, и уже начинаю лысеть, а у Витьки такая пышная каштановая шевелюра, что и в небольшие морозы он может спокойно ходить без шапки. Я уж не говорю о том, что Витька — по-настоящему хороший парень, что он талантливый инженер. Наверно, будь я на месте Корнелии, я, не задумываясь, предпочёл бы Витьку.

Однако вскоре эти мысли я отбрасываю, потому что понимаю их нелепость. Не в том дело, любит или не любит Корнелия Витьку, а в том, что он не сковал её своим «amo» (даже если тоже любит её), а я — сковал. Всегда легче и проще только с другом, чем с другом, претендующим на большее.

И поэтому я твёрдо решаю не напоминать ей о своей любви. Ни разу. Не напоминать — чтобы и со мной она снова почувствовала себя свободно и просто. Не напоминать до тех пор, пока она сама не вспомнит об этом.

А если не вспомнит?.. Ну что ж... Значит, ей и ни к чему об этом вспоминать...

Мы с Витькой до сих пор ещё не успели купить Корнелии всего, что положено иметь девушке, хотя уже спустили все свои невеликие сбережения. Когда мы покупали ей зимнее пальто, мохнатую шапку и меховые ботинки, она удивлялась:

— На земле всё ещё пользуются такими тяжёлыми вещами?.. Я уже давно отвыкла от них.

Когда мы покупали ей осеннее пальто, она спрашивала; зачем два? Когда мы покупали ей боты и тяжёлые осенние туфли она тоже удивлялась: зачем столько? Она вообще не понимала, зачем современному человеку столько вещей. Она считала, что обилие вещей делает жизнь человека неудобной, скованной. Она помнила, что когда-то страшно давно, когда она была маленькой девочкой, её отец возил за собой несколько повозок разного добра. И это было очень неудобно. На корабле открывателей звёзд она поняла, что вещей у человека должно быть совсем немного — только самое необходимое. Но зато вещи должны быть универсальными.

Она очень удивилась, когда, ещё в Керчи, во время дождя, мы натянули свои плащи и заставляли надеть плащ и её. Она попросила нас выйти из машины, переоделась там и вылезла под дождь в своём серебристом костюме и ботинках без застёжек. Оказалось, что и костюм и ботинки не промокают. Она очень удивилась тому, что у нас с Витькой нет лёгких непромокаемых костюмов. Это ведь так удобно!

Её серебристый костюм оказался не только непромокаемым, Он оказался и согревающим. В конце сентября, когда мы с Витькой мёрзли в плащах и свитерах и собирались со дня на день надеть осенние пальто, Корнелия спокойно ходила по улицам в своём костюме и надевать пальто отказывалась. Она объяснила нам, что её костюм не только согревает в холодную погоду, но и охлаждает тело в жару. К тому же он не рвётся. И очень легко чистится. В таком костюме можно ходить до тех пор, пока он окончательно не надоест человеку.

Однако у нас на Земле не умеют пока что делать такую одежду, и поэтому нам приходилось покупать Корнелии всё новые и новые вещи. Удивляло Корнелию ещё и то, что на Земле сохранилось до сих пор деление одежды на будничную и парадную.

— Именно поэтому в ваших домах так много шкафов, — сказала как-то Корнелия. — Из-за шкафов в комнатах тесно, а в них висит одежда, которую носят редко.

Она рассказала, что на космическом корабле Гао, так же как и на его родине, никто не делит одежду на парадную и повседневную. Обычная одежда там настолько проста, удобна и красива, что людям не нужно искать для отдыха какую-то другую, ещё более красивую одежду. И поэтому одежды у людей там намного меньше, чем у нас, и никто не испытывает каких-то неудобств.

Моей квартирной хозяйке мы сказали, что Корнелия — итальянка, моя дальняя родственница по матери, что она приехала к нам на несколько месяцев погостить. Объяснять хозяйке настоящую историю Корнелии было бессмысленно — она бы ничего не поняла, не поверила и ещё, чего доброго, отказалась бы сдать комнату. Она тёмная старуха, моя квартирная хозяйка. Она с трудом читает и расписывается. Она только деньги умеет быстро считать.

Мы не могли сказать хозяйке ничего другого, потому что у Корнелии всё ещё нет паспорта и, естественно, нет прописки. И это последнее очень беспокоило мою хозяйку. Она боялась штрафа. Она успокоилась только тогда, когда мы с Витькой клятвенно заверили её, что любой штраф уплатим сами.

Конечно, паспорт Корнелии нужно было добывать. И мы с Витькой ходили к начальнику городской милиции и рассказывали ему всю эту необычную историю. Он слушал нас внимательно, не перебивая, а затем спросил:

— Зачем вы всё это выдумали, ребята? Чего вы этим хотите добиться? Я никак не пойму...

Он не верил нам. Мы ушли, ничего не добившись. Он даже не хотел разговаривать с Корнелией, потому что не верил в её существование.

— Но мы можем привести её сюда! — в почти полном отчаянии сказал я.

— Зачем? — Начальник милиции пожал плечами. — Вы же говорите, она не знает русского. А я не знаю латыни. Значит, разговаривать с ней мы всё равно не сможем. А с вами я уже поговорил... Обучите её русскому, потом приводите.

Подгонять Корнелию с изучением русского было не нужно. Она занималась почти целыми днями. Она понимала, что от этого зависит всё остальное. Как-то Корнелия сказала мне:

— Наверно, я уже достаточно знаю ваш язык, чтобы получить какую-нибудь работу. Как ты думаешь?

Я замялся. Я знал, что поступить на работу без паспорта невозможно,

— Любая работа у нас требует образования, — ответил я. Нашего образования. Поэтому тебе надо будет учиться в нашей школе.

— Я могу поступить в школу сейчас?

Я отрицательно покачал головой.

— Сейчас рано. Ты ещё плохо говоришь по-русски. Ты ещё только учишься писать. Тебе нужно долго готовиться к школе. Кстати, ты учила когда-нибудь математику?

— Да. И в детстве, и на корабле Гао. Только по-разному. Я все годы училась на корабле Гао... И вот теперь надо снова...

К сожалению, я сам почти забыл математику. Я мог предложить Корнелии только простейшие арифметические и алгебраические уравнения, простейшие теоремы.

Вначале я по привычке записал их арабскими цифрами. Потом мне показалось, что арабские Корнелия всё ещё знает нетвёрдо, и я выстроил рядом столбик — перевод арабских цифр в римские. Этот столбик Корнелия перечеркнула — перевод ей уже был не нужен. Но на уравнения и теоремы она сперва глядела непонимающими глазами. У неё даже слёзы выступили от огорчения.

— Наверно, ваша математика слишком сложна, — сказала она. — Я не могу её постичь... А Гао говорил, что у меня есть математические способности...

Мне стало невыносимо жалко её.

— Давай разберёмся, — сказал я. — Здесь же всё очень просто...

Я стал объяснять ей значение «иксов», «игреков», «зетов», «альф», «бет» и «пи».

По мере того как я говорил, её лицо прояснялось.

— Оказывается, всё дело в буквах! — наконец обрадованно сказала она.. — Это же на самом деле очень просто! Это для детей...

Она поставила над греческими буквами и над арабскими цифрами какие-то непонятные мне знаки и стала решать уравнения одно за другим — как семечки щёлкала. Она писала ответы этими знаками и тут же переводила их на понятные мне буквы и цифры. Всё было решено точно. И теоремы она знала, только привыкла к другим обозначениям. Я не мог продолжить этот необычный экзамен. Я совсем забыл тригонометрию и никогда не изучал высшей математики. Но вечером этот экзамен продолжил Витька. И пришёл в восторг от знаний Корнелии.

— Ей нужно только привыкнуть к нашим знакам, — сказал он. — И тогда она сдаст институтский курс играючи.

Корнелия решила привыкать. И среди других учебников в её комнате стали появляться учебники математики — от арифметики для пятого класса и алгебры для шестого до аналитики и интегрального исчисления. Она умудрялась читать это всё как-то вместе.

Через несколько дней она снова заговорила о работе.

— Когда я была девочкой, я любила выращивать цветы. Я их выращивала и на корабле Гао... Наверно, я могла бы выращивать их и в вашем городе... Вряд ли для этого требуется знать больше, чем я знаю...

Я обещал выяснить это.

И вот мы с Витькой сидим у директора городской оранжереи и рассказываем снова всю необычную историю Корнелии, и просим дать ей какую-нибудь работу, хотя у неё нет паспорта. Директор — женщина. Немолодая, когда-то, видимо, очень красивая. У неё усталые глаза. У неё седеющие каштановые волосы и немало морщин на лице. Она, в общем, приятная женщина, хотя и явно не верит нам.

Но она не хочет нас обижать. Она не говорит, что не верит. Она говорит другое:

— Я с удовольствием помогла бы вам... Но у нас сейчас нет ни одного свободного места... При всём желании... Может, позже? Может, кто-нибудь уйдёт?..

— А как мы узнаем это? — спрашивает Витька.

— Если вы оставите свои адреса и телефоны...

Она улыбается.

Витька мнётся. Я понимаю его.

— Мой товарищ скоро уедет в командировку, — говорю я. Надолго. Поэтому запишите, пожалуйста, мой адрес и мой рабочий телефон.

Она записывает, и мы прощаемся. И выходим с Витькой на улицу.

— Можно было бы, конечно, походить по паркам и скверам, говорит Витька. — Но, по-моему, там до весны дело мёртвое... Я согласен — не стоит терять время. Вечером мы сказали Корнелии, что с цветами придётся ждать до весны. Впереди зима, и холодная, и никто поэтому не собирается сажать цветы.

— Жаль, — ответила она. — Я никак не могу придумать другую работу, которую я могла бы делать уже сейчас.

Мы тоже не могли придумать такую работу.

— Ты учись, — сказал я. — Сейчас тебе нужнее всего учиться. А работы потом будет хоть отбавляй!

— Открыватели звёзд приучили меня каждый день работать, призналась Корнелия. — У них нет выходных, как у вас... Они не представляют себе дня без работы. Это был бы пропавший день... Вот мне и непривычно...

Мы с Витькой беспомощно развели руками.

— Ничего, — утешил её Витька. — Весной что-нибудь придумаем. А пока что твоя работа — учиться.

На другой день Витька позвонил мне в адвокатскую коллегию.

— Надо встретиться без Корнелии, — сказал он. — Есть разговор.

Я пришёл к нему вечером с юридических курсов, на которых вёл занятия.

Витька вытащил из стенного шкафа начатую бутылку коньяка, разлил.

— Пей, — сказал он. — Мне сейчас нужно будет тебя уламывать. А пьяных уламывать легче.

— В чём дело? Зачем меня надо уламывать?

— Понимаешь, Мишка... Мне всё больше кажется, что мы с тобой совершаем преступление... Что мы прячем от людей то, что не имеем права прятать.

— Ты имеешь в виду Корнелию?

— Дело не в Корнелии. Дело в её знаниях. Она наверняка знает то, чего не знаем мы. Что-нибудь такое, над чем мы бьёмся. По крайней мере, её знания по математике поразили меня. А есть ведь ещё физика и химия... Я плохой физик и никакой химик. Я не могу разобраться в том, что она знает.

— Что же ты предлагаешь?

Я уже понимал, что придётся сдаться. Я уже готовился к худшему. Витька говорил правду. Пока мы считали Корнелию всего лишь дикаркой, побывавшей в космосе, — это одно дело. Но она оказалась совсем не дикаркой...

— Что я предлагаю? — повторил Витька. — Я пока ничего не предлагаю. Я просто думаю. Важно решить это в принципе.

— В принципе ты прав. И, чтобы понять это, совсем необязательно пить коньяк.

— Давай всё-таки выпьем, старик! Хотя бы за то, что мы это, наконец, поняли!

Витька подмигнул и поднял свою рюмку.

— Если сделать такую штуку, — вновь заговорил он спустя две-три минуты. — Написать в Президиум Академии наук. Объяснить всё. В том числе и всё человеческое... Ну, что Корнелия к нам привыкла... Что мы, в общем, тоже к ней... Попросить, чтобы не увозили её от нас, чтоб не поднимали шума в печати. Это ведь не так сложно... Люди же там — поймут! В конце концов она и сама вряд ли захочет уехать от нас... Так, кажется, если я хоть что-то понимаю?

— Не знаю, — мрачно сказал я. — Не уверен.

— Ну, ты ещё с детства всегда рассчитывал на худшее. Тебе, наверно, поэтому было легко жить. Не всегда ведь получалось худшее...

Я усмехнулся.

— Не будем сравнивать, старик, кому было легче жить. Это тёмное дело. У каждого характера есть свои минусы.

— Может, ты и прав... Так вот, я подумаю над таким письмом. А потом мы его вместе почистим.

— Думай!

...Витька написал хорошее письмо. Там почти нечего было чистить. Такое письмо можно было посылать совершенно спокойно. И всё-таки, когда мы его посылали, у меня на душе кошки скребли. И было такое ощущение, будто я своими руками отрываю от себя Корнелию. Но не послать это письмо я уже не мог. Не имел права не послать.

...Человек привыкает ко всему. В том числе и к той постоянной боли, которую сам себе причинил.

Мы продолжали жить так же, как жили раньше. Несколько раз мы ходили с Корнелией в театр и на концерты, каждую неделю бывали в кино. Она ничему не удивлялась и вела себя так, как будто уже не раз до этого бывала и в кино, и в театрах, и на концертах. Все её вопросы касались только быта и истории, то есть содержания того, что она видела, но никак не техники исполнения. Она не удивлялась ни электричеству, ни радио, ни телевидению, ни многому другому, чего не было ни в древнем Риме, ни в древнем Пантикапее. Должно быть, всё это стало для неё привычным ещё на корабле Гао. И, может быть, именно потому, что она не удивлялась никакой технике, нас поразила её реакция на проигрыватель, обыкновенный электрический проигрыватель, который принёс в Витькину комнату его сосед, чтобы послушать новенькие пластинки Робертино Лоретти.

Корнелия не отводила взгляда от крутящегося чёрного диска. Она жадно ловила каждый звук, каждое слово певца. Я вначале подумал, что её, как ребёнка, занимает сам процесс движения пластинки.

Но вскоре я понял, что её занимала не только пластинка. Она услышала знакомые, понятные слова. Пусть эти слова были, с её точки зрения, искажены, пусть она плохо понимала смысл песни, но что-то она понимала — это было бесспорно.

— Qui cantat?[17] — спросила она.

— Puellus, — ответил я. — Мальчик.

— Ubi cantat? — снова спросила она. — Где?

— In Roma, — ответил я. — In Italia.

— Vehere fas illuo? Ехать можно?

— Нет, — сказал я и покачал головой. — Пока нет.

Она не стала спрашивать, почему нельзя. Она знала уже, что не понимает многих сложностей нынешней жизни. И знала, что не поймёт их, пока не изучит язык настолько, чтобы свободно читать и разговаривать.

Она ничего не сказала мне. Она только слушала песни, которые пел Робертино Лоретти, ловила знакомые и в то же время уже незнакомые слова, не отрываясь смотрела на чёрный крутящийся диск.

И вдруг я увидел на её глазах слёзы. Их становилось всё больше, этих слёз, больше, и вот уже две мокрые дорожки побежали по её щекам. Она не всхлипывала, не шевелилась. Она только слушала итальянскую песню «Вернись в Сорренто» и плакала — молча, беззвучно,

О чём думала она в эти минуты? Что вспоминала? Из-за чего плакала? Может, она вспоминала какого-нибудь римского мальчишку, с которым играла шестнадцать веков назад? Были же у неё в детстве друзья! Страшно так оторваться от своего времени! Наверно, это самое страшное, самое трагическое, что может случиться с человеком.

Я подумал о космонавтах будущего. О наших, земных космонавтах, с которыми это тоже когда-нибудь случится, О тех, что почти со скоростью света помчатся на фотонных ракетах к далёким звёздным системам. Они увидят то, чего не видел никто на Земле. Но они заплатят за это такой ценой, какой ещё не знает наша планета.

Я, конечно, очень хотел бы повидать другие миры и хоть одним глазком заглянуть в наше будущее. Так же, как и любой человек. Но, даже заглянув в будущее, я всё-таки хотел бы остаться в настоящем, каким бы прекрасным ни было будущее и каким. бы сложным и трудным ни было наше время. И не только потому, что я вообще не люблю приходить на готовенькое. Просто я сын своего века и люблю этот век со всеми его бедами и радостями.

А космонавты, улетевшие на фотонных ракетах, уже не смогут вернуться в свой век. Возврата в прошлое нет. Время необратимо. Этих космонавтов ждут после возвращения не только почести и всеобщее уважение. Их ждёт ещё и неизбежное душевное одиночество, и неизбывная тоска по родным и близким, затерявшимся в туманной дали веков. И если прекрасную девушку далёкого прошлого ещё могли полюбить парни будущего, то парней прошлого девушки будущего вряд ли полюбят, какими бы совершенными эти парни ни были. Я не представляю себе, чтобы наши современные девчонки могли влюбиться даже в самого просвещённого гражданина древнего Рима.

И, кто знает, может быть, сдержанность Корнелии по отношению ко мне объясняется именно тем, что она пришла к нам не только из прошлого, но, в какой-то степени, и из будущего. И я и Витька не знаем очень многого из того, что знает и видела она. И, если в мелочах быта она ребёнок по сравнению с нами, то в чём-то неизмеримо большом мы оба дети по сравнению с ней. И это мешает ей полюбить кого-нибудь из нас, так же, как это будет мешать девушкам будущего полюбить вернувшихся из далёкого путешествия космонавтов. Трудно придётся этим парням после возвращения... Что смогут делать они в том обществе, куда попадут? Писать мемуары на уже мёртвом языке? А потом?.. Выращивать цветы? А ведь что-то же им надо будет делать! Не из-за куска хлеба. А просто для того, чтобы считать себя людьми.

Наверняка многие из них захотят снова улететь. Но им могут не позволить даже этого. Потому что нелепо посылать в космос людей, безнадёжно отставших от жизни.

Отправляясь к далёким звёздам, космонавты будут очень хорошо знать всё, что ожидает их после возвращения. Но они всё-таки полетят! И это самое удивительное и самое прекрасное! Потому что нет таких преград, которые могли бы остановить движение человеческого познания. Потому что нет, наверно, такой цены, которую поскупилось бы уплатить человечество даже за самые малые крупицы новых знаний.

И я не верю сейчас тому, что люди далёкой и несчастной планеты — родины Гао — навсегда отказались от космических полётов. Может, там многие и думали, что навсегда. Может, для многих поколений это и на самом деле было «навсегда». Но не для человечества! Какой бы тяжёлой болезнью оно ни было поражено там — оно преодолеет её. И двинется дальше. И неизбежно потянется через бездны космоса к другим людям. На то ведь оно и человечество!..

Мне очень хочется верить, что всё там будет именно так, а не иначе. Люди той планеты слишком дорого уплатили за безрассудство кого-то из своих древних вождей, чтобы допускать новое безрассудство. Если они не погибли все, — значит, они нашли в себе силы и мужество прекратить безумные взрывы в самом начале. И поэтому я верю в них. Верю в то, что они победят и одну из самых страшных человеческих болезней — равнодушие к познанию нового.

...Мы медленно идём с Корнелией домой в этот вечер. Блестит под ногами мокрый асфальт. Падают на землю последние коричневые листья. Корнелия старается переступать через них, обходить. Ей почему-то жалко топтать упавшие листья.

Я ни о чём не спрашиваю её. Я понимаю, что она вспоминает, и не хочу мешать ей. Что вспоминает — детство на древней Земле или юность в космосе, — откуда мне знать это? Корнелия ничего не рассказывала нам о своей душевной жизни. Она рассказала нам однажды только события, но ничего не сказала о чувствах и мыслях. Может, потому, что нас почти всё время много — не меньше, чем трое. Втроём трудно говорить о том, о чём принято говорить вдвоём, А может, и потому, что беден пока наш общий язык. Корнелии ещё трудно говорить о своих чувствах на русском, и она боится, что я не пойму такой разговор на латинском. Не через переводчика же говорить об этом!..

Вообще-то, я давно жду этого разговора, Я знаю, что без него не может быть настоящей духовной близости между людьми. Взаимная любовь начинается не с поцелуя. Она начинается с доверия, с откровенности.

Я давно жду этой откровенности... И почему-то мне кажется, что сегодня такой разговор может начаться. Если уж сегодня он не начнётся — значит, плохи мои дела!

Но я ни о чём не спрашиваю Корнелию. Не надо торопить такие события...

Мы молча идём по вечерней осенней улице. Я думаю о Корнелии, и о себе, и о том, чем может кончиться вся эта история, и ещё о том, что будут в конце концов писать в паспорте Корнелии. Я давно уже высчитал по учебникам древней истории год её рождения. Корнелия родилась в 323 году нашей эры. Ей сейчас 1640 лет. Она неплохо сохранилась для такого почтенного возраста. Вряд ли кто-нибудь даст ей больше двадцати. Но в паспорте-то год рождения нужно указывать точно!

Я так поглощён своими мыслями, что даже не замечаю, как Корнелия начинает говорить. Она говорит тихо, на странной смеси латинского и русского языков — той смеси, которая существует, наверно, впервые в истории, которую изобрели мы с ней и в которой всё больше и больше становится слов русских.

Она говорит о том, что ещё с детства мечтала о сильном и мужественном человеке, которого полюбит, который станет её мужем. Она была уверена, что её муж может быть только воином. Она не уважала профессию отца, требовавшую не столько мужества, сколько изворотливости и умения подлаживаться. Она довольна, что хоть погиб её отец как мужчина, как воин, защищая свой дом и свою семью.

Ей не повезло — она так и не встретила своего воина. И уже, наверно, никогда не встретит его. Потому что сейчас в том мире, в который она попала, люди воюют не мечом, и поэтому воин ничем не отличается от невоина. По крайней мере, она не видела до сих пор ни одного человека, который был бы похож на воина.

Что ж, в каждом мире — свои законы. Она это понимает и принимает. Она не претендует на то, чтобы создавать свои законы на Земле. На это претендует Гао, открыватель звёзд. Но Гао — мудрый человек, и он может создавать законы.

Она знает, что я её люблю, и дорожит этим. Она понимает, что многим обязана мне и Виктору. И она знает, что рано или поздно ей придётся принимать решение, от которого будет зависеть и её и моя судьба. Но она просит не торопить с этим решением. Ещё отец предостерегал её от поспешных решений. И Гао — самый мудрый человек, который встретился ей в жизни, тоже нетороплив в решениях. И ей он советовал быть такой же. И поэтому для того, чтобы решить, где и с кем жить, он дал ей очень большой срок — целый год. Он сказал, что меньше чем за год она не разберётся по-настоящему в жизни нынешних обитателей Земли. И через десять месяцев она должна ответить Гао, остаётся она на Земле или возвращается на корабль открывателей звёзд, чтобы разделить их трудную и необычную судьбу и стать женой Гао и родоначальницей новых людей на новой планете.

Я удивлённо и испуганно гляжу на Корнелию. Только теперь я начинаю догадываться об истинной причине её сдержанности.

Она замечает мой взгляд. Она говорит, что я правильно понял её. Гао её любит. Так же, как я. И, вероятно, даже сильнее, потому что Гао старше и дольше знает её и потому что ему некого больше любить, а я могу полюбить любую женщину на своей земле.

Как и у всех открывателей звёзд, у Гао была жена. Но она была очень смелая и очень неосторожная женщина и поэтому погибла в самом начале полёта. Товарищи предлагали Гао вернуться и взять на своей родине другую жену. Многие женщины их планеты согласились бы стать женой Гао, потому что он был героем и уводил в небо самый большой корабль. Но Гао не хотел иметь женой лишь бы какую-нибудь женщину. Он хотел сначала полюбить. А полюбить быстро другую женщину он не мог.

Когда открыватели звёзд в своих чёрных шарах спускались на нашу Землю, они видели много красивых женщин и хотели, чтобы Гао нашёл себе жену среди них. Но Гао не мог разговаривать с этими женщинами. Он не понимал их языка, а они считали его богом, падали перед ним ниц и приносили ему в жертву животных. Он мог увезти с собой любую из них. Но он не хотел жену-невольницу, жену-пленницу. Он и Корнелию взял в свой корабль только потому, что понял, какая жалкая участь ожидает её на Земле. Девочку, которую везут связанной, не может ожидать ничего хорошего. Это ясно всем и сразу. И только поэтому он решился посадить Корнелию в свой шар, спасая её от рабства. Он знал уже, что на Земле существует рабство.

Меньше всего Гао думал тогда о том, что Корнелия может со временем стать его женой. Он мечтал тогда о возвращении и о счастливой жизни на своей планете. Но когда он и его спутники оказались совсем чужими на своей родине, когда ни с одной женщиной своей земли Гао не смог разговаривать свободно и естественно, когда он узнал, что любая из них, даже самая красивая и здоровая, может родить урода или идиота или вообще не родить никого, он невольно стал думать о Корнелии не только как о своей воспитаннице. По существу, и он и она были тогда одинаково одиноки в безднах космоса. И Корнелия понимала это не хуже него, и до сих пор она не знает, почему заколебалась, когда он предложил ей стать его женой. Но она заколебалась, и он не настаивал и сам предложил отвезти её обратно на её землю, чтобы Корнелия могла свободно и со знанием дела определить свою судьбу. И за всю долгую дорогу от той земли до этой Гао ни разу не напомнил ей о своих чувствах и относился к ней так же, как и раньше — как к своей воспитаннице, которую надо учить и беречь. И только тогда, когда он прощался с ней перёд тем, как она вошла в шар, доставивший её на Землю, Гао сказал, чтобы она помнила: высоко в небе есть человек, который любит и ждёт её, который в любое место Земли пришлёт за ней шар, если Корнелия захочет вернуться.

— Почему же он отправил тебя беззащитной? — спросил я, Ведь на Земле много злых людей. Он не мог не понимать этого. Да, кроме злых людей, есть ведь ещё и звери...

— Я не беззащитна, — ответила Корнелия и снисходительно, как младшему, улыбнулась мне. — Я сильнее любого из вас. У меня есть хорошее оружие.

— Какое?

— Усыпляющие лучи. Они мгновенно усыпляют кого угодно на столько времени, сколько продолжаются день и ночь на планете Гао. Это раза в полтора больше, чем у нас на Земле.

— Я никогда не видел их у тебя...

— В этом не было необходимости. Первые два дня я носила их в кармане. Но потом увидела, что в вашей стране люди ходят без оружия. Даже без ножей. И это очень понравилось мне. Я поняла: значит, люди чувствуют себя в безопасности. И я стала ходить такой же безоружной, как и все вы.

8 каждой стране нужно жить по её законам. А тем более, когда законы нравятся... Гао научил меня ценить мир и спокойствие. Девочкой я любила войну... Мы идём по засыпающему вечернему городу. У нас под ногами блестит асфальт, и на него падают мокрые коричневые листья. Я думаю о далёком Гао, который кружит где-то около Солнца и терпеливо ждёт решения Корнелии. Может быть, тогда, в тот вечер, когда она приземлилась, над нами с Витькой пролетел не земной спутник, а корабль Гао? Корабль, ждущий возвращения пустого шара... Кто знает, что мы тогда видели?.. Раскроется ли когда-нибудь эта загадка? Наверно, нет. Вдруг ещё один вопрос приходит мне в голову.

— А почему он отпустил тебя без пищи? — спрашиваю я. Хотя бы на первое время... На что Гао рассчитывал?

— У меня была с собой пища, — отвечает Корнелия. — У меня были в кармане крошечные кубики, которые заменяют тяжёлые земные обеды. Но я выкинула их на другой же день. Я поняла, что в вашей стране люди не позволят мне голодать. И потом я очень соскучилась по земной пище. Она вкуснее, чем пища открывателей звёзд. Земная пища доставляет удовольствие. А Гао и его спутники не получают удовольствия от пищи. Они относятся к ней просто как к необходимости и стараются не тратить на еду времени. Поэтому они и придумали кубики, которые глотают на ходу. Когда открыватели звёзд опускались в своих шарах на Землю, они поражались тому, как много времени люди тратят на еду, на всякие пиры. Они говорили, что это будет замедлять развитие человечества Земли... Однако я всё-таки не любила их кубики... — Корнелия грустно улыбается. — Пусть я буду развиваться медленно, но я хочу есть с удовольствием...

— Зря ты выкинула эти кубики, — вслух подумал я.

— Почему?

— Нам было бы полезно исследовать их.

— Прости... Я не подумала об этом... Мне казалось, нынешние люди Земли знают столько, что какие-то невкусные кубики им неинтересны.

Мы медленно идём по мокрому асфальту. Я знаю, что Корнелия думает сейчас о Гао. И я тоже думаю о нём. Мне очень жаль, что он не доверился нашей Земле. По крайней мере, в нашей стране для него и его товарищей нашлось бы и место и дело.

— Слушай, Корнелия, — говорю я. — А если ты позовёшь Гао сюда? Мы встретим его, как брата! Ему будет хорошо в нашей стране. И он и его товарищи будут жить свободно и счастливо. Позови их сюда, Корнелия!

Она усмехается. Она коротко и жёстко говорит:

— Нет. Это невозможно.

— Но почему? — горячо возражаю я. — Ведь Гао можно убедить!

— Гао не верит словам.

— Даже твоим?

Она смотрит на меня обиженно. Она негромко говорит:

— Не надо так... У вас часто говорят такие вещи, и мне это не нравится. Открыватели звёзд не пользуются такими приёмами... Гао знает, что я неопытна. Я могу решать только свою судьбу, но не судьбу товарищей Гао... Он говорил мне, что каждый правитель называет своё государство самым свободным и счастливым. И многие вслед за правителем повторяют это... Так было на планете Гао. И так было в Риме. Я помню... И поэтому Гао не верит ничьим словам. Он прилетит сюда только тогда, когда у него не будет иного выхода. А это определится не скоро. На Земле пройдут века, пока это определится. Гао не изменит своего решения, Он долго думал, прежде чем принял его.

...На мокрый асфальт падают последние тяжёлые коричневые листья. Корнелия старательно обходит их. Она не хочет давить их подошвами. Мы медленно идём по улице к своему дому и думаем. Мы думаем о Гао...

5.

Проходит ещё полгода. Эти полгода многое меняют в моей жизни. И не только в моей, но и в жизни Корнелии. Есть, наверно, какие-то биологические законы, определяющие, кому и кого нужно было бы любить. Я юрист. Я знаю много законов. Но этих законов я не знаю. Однако я подчиняюсь им так же, как все. Я любил девушек и до Корнелии. Мне бывало очень тяжело, когда я ссорился и расставался с ними. Но я всегда чувствовал, что будет кто-то ещё, что впереди много счастья.

С Корнелией я не ссорился и не расставался. Но с самого начала я почему-то чувствовал, что после неё не будет никого, что после неё счастья не будет. Поэтому я даже думать не хотел о том, что будет «после», о том, что случится, если Корнелия меня не полюбит.

Может, именно это всё и решило?.. Я ведь уже не представлял себе жизнь без Корнелии, и Корнелия не могла этого не понимать.

Я знал, что она всё время сравнивает. Я знал, что мне трудно выдержать сравнение с Гао — мудрым и смелым человеком. Но я знал также, что ей приходится сравнивать не только нас. Ей приходилось сравнивать жизнь — ту жизнь, которая ожидала её с Гао, и ту, которая ожидала её со мной. Я очень надеялся на то, что сама наша жизнь поможет ей сделать этот выбор, проголосует за меня.

Я всё больше рассказывал ей о нашей стране, о том, чем она отличается от других стран, о тех великих, справедливых принципах, которые заложены в основе всей нашей жизни. Чем лучше Корнелия знала русский, чем глубже вгрызался я в латынь, тем всё более обстоятельными становились мои рассказы. Я объяснил ей, что я юрист, что я знаю законы. Гао ещё только предстоит создавать справедливые законы. А у нас они созданы — бери, пользуйся, не позволяй их нарушать. Корнелия усмехнулась.

— Создавать справедливые законы интереснее, чем пользоваться готовыми. — Она сказала это спокойно, раздумчиво, Именно поэтому ваши единомышленники в других странах не сбегаются к вам, а живут и борются там, где родились.

Я понял её. Я понял, что мне не нужно больше говорить о Гао. Я понял, что мне не нужно больше помогать ей в сравнениях. Мне нужно только ждать. Она сравнит сама.

Вскоре после того вечера, когда мы слушали у Виктора пластинки Робертино Лоретти, я принёс домой новенький проигрыватель и кучу пластинок. Особенно много я купил итальянских песен. Все пластинки с итальянскими песнями, какие только были в магазине, я притащил домой.

Наверно, это был лучший подарок, какой Корнелия получила за всю жизнь. Несколько дней она буквально не отходила от проигрывателя. С утра до вечера крутила пластинки, сожгла три предохранителя и страшно испугалась, когда сгорел первый.

— Разве на корабле у открывателей звёзд не было записей музыки? — спросил я.

— Какая-то музыка у них была, — ответила Корнелия. — Но я никогда не видела, откуда она исходит. Я не могла ею управлять. И она мне не очень нравилась. Она была тягучая и некрасивая. Но Гао и спутники слушали её с удовольствием. Может, у нас просто по-разному устроен музыкальный слух? Наверно, если бы я даже и могла управлять их музыкой, мне бы не захотелось это делать. А такой музыки у них не было. Она кивнула на проигрыватель. — Эта музыка — как праздник,

...Скоро меня уже хорошо знали в магазине пластинок. Я покупал их, наверно, больше, чем кто-либо, Я знал, что каждая новая пластинка — радость для Корнелии. А мне так хотелось, чтобы у неё было больше радости!

Как-то к концу дня Витька снова позвонил мне в адвокатскую коллегию:

— Ты сегодня вечером будешь дома?

— Да.

— И Корнелия, разумеется, тоже?

— Видимо. Она пока не уходит по вечерам одна.

— Я хочу прийти к вам вечером с одной молодой дамой...

— Я буду чертовски рад, старик! Давно пора!..

— Увы, Мишка, это не совсем то, что ты думаешь. Эта дама оттуда...

— Откуда?

— Ну, помнишь наше письмо?

— А-а... — У меня на душе снова заскребли кошки. — А я уж думал, ему не поверили...

— Да, в общем-то, не очень и поверили... Но выход нашли деликатный, ничего не скажешь... Этой даме поручено приглядеться к Корнелии и решить, можно ли использовать её... ну, для начала хотя бы в качестве лаборантки. А там видно будет... В общем, они хотят посмотреть её не в разговорах, а в деле. По-моему — разумно.

— По-моему — тоже.

— Теперь ещё вопрос: что мы скажем Корнелии?

— Странный вопрос! Нужно сказать всё как есть!

— А ты уверен, что тут не будет, так сказать, обратного эффекта? Мы ведь не можем рисковать.

— Ну, давай скажем, что это просто твоя сотрудница, твой друг. Она может готовить Корнелию к школе.

— Честно говоря, я думал о таком же варианте.

— Смотри только, не сорвись, Витька. Корнелия моментально почувствует любую фальшь.

— Фальши не будет, старина. Вера мне очень нравится. Мы провели сегодня вместе весь день. И это был один из лучших дней в моей жизни.

— Ну, что ж... Я рад за тебя! Жду!

Когда они пришли вечером, я понял Витьку. Вера была не просто красивой, золотоволосой женщиной. Вера была обаятельной женщиной. Она как-то вся светилась теплотой и добротой. Она принесла с собой в наш дом какую-то весеннюю свежесть, какой-то удивительный уют. Она была настолько по-хорошему простой, держалась настолько естественно, что уже через полчаса бесследно исчезла обычная неловкость первого знакомства. А к концу вечера я почувствовал её другом — старым, надёжным, испытанным.

У меня ещё никогда и ни с кем так не было. Корнелия ничуть не удивилась тому, что Витька пришёл не один. Мне даже показалось, она давно ждала этого. Она была очень рада Вере, просила её приходить почаще. Она жаловалась на то, что у неё нет подруги, а без подруги плохо.

И Вера обещала приходить почаще. И на самом деле, пришла и на следующий день, и в другие вечера, и в ближайшее воскресенье, которое мы почти с самого утра провели все вместе.

По вечерам Витька приходил позже Веры и ждал её у меня, пока Вера занималась с Корнелией. Они говорили сразу и о физике, и о химии, и о математике. И Витька рассказывал, что Вера в восторге от Корнелии, хотя в её знаниях и есть какие-то, с нашей точки зрения, провалы, какие-то странности. Корнелия, например, не поняла, зачем нужна менделеевская таблица. Классификация элементов у открывателей звёзд была совершенно иной. И элементов они знали больше и группировали их не по атомному весу, а по длительности распада. Впрочем, провалов было немного. Главное Корнелия знала. И в физике, и в химии, и в математике. И знала не на уровне институтских программ, а на уровне новейших наших диссертаций. Может, она знала и больше. Но о большем Вера просто не могла её спросить. Формулы нуль-пространства, которыми занимаются у нас целые группы сильнейших математиков, Корнелия выводила быстро и экономно и говорила, что открывателям звёзд эти формулы давно известны, хотя практическое осуществление их они и считают маловероятным. Не потому что человек не сможет, а потому что не захочет. Слишком велики будут разрушения, которые принесёт осуществление формул нуль-пространства. Столь велики, что результаты, добытые подобным опытом, потеряют смысл для человечества.

Через неделю с небольшим Вера повела Корнелию в Витькин институт. И после этого Корнелия стала уходить туда каждый день. Это уже была работа, и я увидел, как Корнелия меняется прямо на глазах. Она стала держать себя увереннее, смелее. Она почувствовала, что входит в жизнь уже хозяйкой, а не гостьей.

— Ну, как — открыла она вам что-нибудь новое? — спросил я Витьку через полмесяца. Витька подвигал губами, пожал плечами.

— Кое-что есть... Какие-то частные проблемы физики и химии, над которыми у нас бьются, для неё решены. Она знает результаты, хотя и смутно понимает пути к ним. Но, в общем-то, она вряд ли совершит переворот в нашем уровне знаний. Видишь ли, старик, у нас теория на сотню лет обогнала практику. И обгоняет её всё больше и больше. А у них, возможно, такого разрыва не было. У них это могло идти где-то рядом. По крайней мере, их практика для нас теоретически почти решена... Всё-таки это их практика того времени, когда у нас жил Софокл... — Витька вздохнул. — А насчёт разрыва, может, я и неправ. Может, и у них был такой же разрыв. Ведь на корабль-то попали не сильнейшие учёные. На корабль-то попали практики... И большему, чем они сами знали, они не могли научить Корнелию... Для нас она, конечно, работник ценный. Она у нас останется... Может, она и ещё что-то знает важное и нужное нам. Да мы не догадываемся об этом спросить. А она не знает, что нам это нужно... Со временем выяснится...

Вскоре нас с Виктором пригласил к себе начальник городской милиции. И сказал, что ему звонили, что теперь он знает всё необходимое, я что пора выписывать нашей римлянке паспорт.

— А вообще-то хотелось бы с ней познакомиться, — улыбнувшись, добавил он. — И лучше — не в служебном кабинете...

— Приходите ко мне на день рождения, — пригласил я. Познакомитесь...

— Что ж, спасибо. Приду...

В январе мне стукнуло двадцать шесть. И впервые за все мои двадцать шесть лет на моих именинах был милиционер. И даже не просто милиционер, а начальник городской милиции, которого я представил Корнелии как своего сослуживца.

Он пил за моё здоровье и за здоровье Корнелии, и Корнелия ему очень понравилась, и, когда я вышел проводить его до угла, начальник милиции сказал мне, что за такую девушку стоит бороться, что мы с Витькой всё делали правильно и что будет, конечно, очень жаль, если она улетит к своему Гао.

— Принесите её фотографии, — сказал он. — И пусть она напишет заявление. Всё-таки речь идёт о гражданстве...

Фотографии мы с Витькой вскоре принесли. А заявление Корнелия писать не стала. Она очень легко поняла, какое заявление от неё требуется. И сказала, что такое заявление писать рано — она ведь ещё не решила... Она не хочет обманывать гостеприимную страну, которая её приютила. Она скажет и напишет о своём решении тогда, когда это решение созреет.

— ... Ну, что ж, пусть зреет, — усмехнувшись, сказал нам начальник милиции. — Не надо её торопить. Рассуждать так, как она, могут только очень чистые люди. Когда решит — скажете. У нас теперь задержки не будет.

Я ждал. Терпеливо ждал недели, месяцы... Должна же она когда-то что-то решить!.. И, может, мне пришлось бы ждать ещё очень долго — до самого конца того срока, который установил Корнелии Гао, если бы не один случай. Этот случай мне показался совершенно пустяковым. Но для Корнелии он почему-то определил всё.

Это было уже в марте. Первые весенние оттепели чередовались с последними морозами. Снег то падал, то таял. Корнелия жадно смотрела на этот снег, ловила снежинки на варежку, на язык. Она знала уже, что этот снег — последний. Она всю зиму не переставала удивляться снегу и восхищаться им. Она каталась в парке на санках с таким же удовольствием, как пятилетняя девочка. Она научилась к середине зимы потихоньку ходить на лыжах и по воскресеньям не давала ни мне, ни Витьке с Верой покоя — требовала, чтобы мы шли с ней в лес. Одна она уходить в лес на лыжах ещё боялась. Девочкой она видела снег в Пантикапее, но никогда не видала его так много и никогда не предполагала, что он может лежать на земле так долго. Она до сих пор считала снег чуть ли не чудом природы, жалела о том, что зима кончается, и, мне казалось, думала, что может никогда в жизни не увидеть больше такой зимы,

Как-то в субботу, в сильный мартовский гололёд, мы спешили с Корнелией в магазин. Через полчаса мне предстояло читать лекцию на юридических курсах, а хозяйке, которая готовила нам обеды, вдруг понадобилось кое-что из продуктов, и она побоялась выйти на скользкую улицу сама. Решили, что Корнелия проводит меня в магазин, а потом отнесёт продукты домой. Ходить в магазины сама Корнелия ещё не решалась. Продавцы плохо понимали её, порой отпускали ей не то, что нужно, а она стеснялась поправить их.

В общем, в тот день мы шли в магазин. И спешили. Почти бежали. Потому что опаздывать на курсы я не мог.

Когда мы перебегали поперечную улицу, вдруг занесло юзом грузовую машину, которая сворачивала за угол впереди мае. Описывая широкий полукруг по обледеневшей мостовой, кузов машины двигался прямо на нас, а мы, разбежавшись, уже не могли ни остановиться, ни отбежать, ни отскочить в сторону.

Я бывал в подобных переплётах и знал, что какая-то жертва неизбежна. Лучше — меньшая. Поэтому я быстро выставил вперёд левую руку, зная, что машина может сломать её, но зато это спасёт нас обоих.

Толчок был сильным. Но я успел передать его Корнелии, которая была оправа. Она отлетела в сугроб возле тротуара. Я упал под машину, и её колёса пронесло в нескольких сантиметрах от моих ног.

В общем, ничего страшного не произошло. Я поднялся, поднял Корнелию, ощупал левую руку. Она сильно болела, но была цела. По крайней мере, все движения были свободны.

Мы с Корнелией отряхнули друг друга и побежали дальше. Нам было некогда. И потом, как мы и собирались, мы купили продуктов, и Корнелия понесла их домой.

В эти немногие минуты мы ничего не сказали друг другу.

Когда вечером я пришёл домой, я сразу заметил, что Корнелия какая-то необычная. Она была возбуждена, и это возбуждение чувствовалось в каждом её движении, в каждом жесте, в каждом слове. Она весь вечер не отходила от меня, заставила меня бросить все дела и слушать итальянские пластинки. Она старалась прикоснуться к моей руке своею и даже два раза как бы невзначай погладила мои волосы.

Такого с ней раньше не бывало. Но я ещё боялся верить этой перемене, боялся радоваться. Вдруг завтра утром всё это исчезнет так же неожиданно, как и появилось?

Но я боялся зря.

Ночью Корнелия сама пришла в мою комнату. И разбудила меня. И сказала, что она всё решила, что она остаётся, потому что не может без меня.

...Лишь потом, через много дней, когда мы стали потихоньку приходить в себя от первой, оглушающей волны счастья, Корнелия объяснила мне, что уличный эпизод ей на многое открыл глаза. Она поняла, что не может жить без меня и вообще без современных людей нашей земли, которые стали ей близки и понятны за эти месяцы.

Она сама вспомнила о том, что ей надо написать заявление. Она сама пошла потом за паспортом. Ей выдали обыкновенный советский паспорт. Там был указан вполне обычный год рождения — 1941-й.

Там была указана вполне современная национальность — итальянка. И там была написана совершенно русская фамилия Сергеева.

Это моя фамилия. Это я Сергеев. Мы решили, чтобы Корнелия сразу выписывала паспорт на эту фамилию. Всё равно из паспортного стола мы сразу пошли в загс. А зачем менять только что полученный паспорт?

В этот день Корнелия сказала мне:

— Я должна сообщить обо всём Гао. Он ждёт ответа.

— Нам можно будет услышать его? — спросил я. — Мне и Виктору. Витька ведь давно ждёт твоего разговора с Гао...

Корнелия задумалась. Потом тихо сказала:

— Хорошо. Вы увидите его. И вы и Вера. Она ведь тоже ждёт этого разговора... Только он не должен видеть вас. Мне кажется, ему это будет больно...

И вот мы с Витькой и Верой уже сидим в комнате Корнелии, и она вынимает из тумбочки блестящий ящичек и слегка поворачивает его ручку. Блестящая белая плёнка бесшумно сползает с ящичка.

Под плёнкой он такой же белый и блестящий. Только теперь ясно видна полоска, разделяющая его на две половины.

Корнелия легко снимает одну половину и ставит её на тумбочку блестящей поверхностью к себе. Тонкий, едва заметный провод тянется от этой половины к другой половине ящичка. Эту другую половину Корнелия ставит на стул и сама садится на другой стул, рядом, так что блестящий экран на тумбочке находится прямо против неё.

Я не инженер, но даже я хорошо понимаю, что на тумбочке стоит экран.

Корнелия усаживает меня, Витьку и Веру на тахту.

— Сидите сбоку, — говорит она. — И молчите. Иначе Гао заметит вас.

— Может, ты всё-таки позовёшь его на Землю? — снова предлагаю я. — Наш народ встретил бы его, как героя.

— Я попытаюсь, — отвечает она. — Но я знаю, что это бесполезно. Гао не нужны почести. Он не ценит их. Если он прилетит — он прилетит сам. Уговорить его невозможно. Но я скажу ему, что попала в гостеприимную и справедливую страну.

Корнелия вынимает из ящичка четыре плоских белых уголка, чем-то похожих на игрушечные детские пистолеты, и откладывает их в сторону.

— Что это? — спрашивает Вера и показывает глазами на уголки.

— Усыпляющие лучи, — говорит Корнелия, — Это очень сильное и доброе оружие.

Потом она нажимает крошечные кнопки, слышится лёгкий треск, и экран на тумбочке начинает светиться.

— Теперь молчите. — Корнелия грозит нам пальцем. — И не двигайтесь.

Мы молчим и не двигаемся. Мы сидим так пять минут, десять, пятнадцать. Мы ждём. И Корнелия ждёт и глядит на экран, который по-прежнему продолжает бесшумно светиться.

Где-то в космосе мчатся в эти минуты волны, ищут корабль, возвращаются обратно.

Наконец в центре экрана появляется расплывчатое тёмное пятно. Оно густеет, растёт, заполняет собой весь экран, и мы видим вначале большие, продолговатые тёмные глаза, потом совершенно ровный, без горбинки, нос, большие губы, морщины на лбу. Мужественное лицо человека как бы висит в воздухе над тумбочкой. Оно не плоское, как в кино. Оно не привязано к экрану. Оно незаметно выходит из него, как горельеф. Мы видим это лицо почти в профиль. Оно не глядит на нас. Оно глядит на Корнелию. Оно медленно улыбается, это лицо. И Корнелия улыбается ему в ответ.

— Ave, Cornelia! — медленно, тяжело произносят толстые губы.

— О-оу, Гао! — протяжно говорит Корнелия.

Я понимаю, как они приветствуют друг друга. Гао приветствует Корнелию на латыни, а она его — на его родном языке. Мы ведь делаем то же самое, когда хотим проявить своё уважение к иностранцу. Как всё-таки одинаковы люди, даже выросшие на разных планетах, если; конечно, они вообще люди!..

Гао задаёт вопрос, и Корнелия отвечает — долго, и горячо, и смущённо. Она даже краснеет под конец своей тирады, и я догадываюсь, что она сказала Гао самое тяжёлое для него то, что она стала моей женой. Потом говорит Гао — тоже долго, но спокойно, медленно, как бы советуя что-то. Иногда он слегка улыбается. У него понимающая и всепрощающая улыбка мудрого человека.

Он нравится мне, этот Гао! Он мне очень нравится. Он говорит с Корнелией долго. Минут сорок мы сидим на тахте, боясь шелохнуться. Мы ничего не понимаем в этом разговоре. Мы слышим только длинные, протяжные фразы, в которых почти нет звуков шипящих и больше гласных звуков, чем согласных. Наконец они прощаются. Я вижу это по их взглядам, по их улыбкам.

И вот уже лицо Гао уходит в экран и расплывается, и тёмное пятно убегает к середине экрана, а затем исчезает. Лёгкий треск под пальцами Корнелии — и экран снова белый и гладкий.

— Что он сказал тебе? — спрашивает Витька.

— Он желал мне счастья, — отвечает Корнелия. — Он советовал мне быть терпеливой в общении с людьми.

— А где он сейчас? — спрашиваю я.

— Его корабль сейчас движется вокруг соседней планеты. Вы называете её по имени римской богини — Венерой. Товарищи Гао спускаются на шарах и обследуют эту землю. Он говорит, что там ещё нет людей и очень жарко. Но один материк возле южного полюса вполне пригоден для жизни. Там много воды и чистый воздух, богатый кислородом. Видимо, открыватели звёзд спустятся туда и там останутся. Они могли бы спуститься давно, но ждали моего решения. Потому что теперь они долго не смогут поднять корабль в небо. Им нужно будет много лет работать, чтобы снова сделать это. А лететь оттуда на маленьком шаре — очень долго...

— Значит, всё-таки можно и на маленьком? — уточняет Витька.

— Да, можно. Между планетами одной звезды можно летать и на этих шарах. И Гао сказал, что, если понадобится, он прилетит за мной на маленьком шаре. А на большом корабле один из приёмников всегда будет настроен на мою волну. Столько, сколько будет жить Гао.

— Ты звала его к нам? — спрашиваю я.

— Да.

— И что он ответил?

— Он считает, что никакие народы не любят бездомных бродяг, потерявших родину, пусть даже и не по своей вине. Так уж устроены люди, и он не может с этим не считаться. Открыватели звёзд создадут себе новую родину на Венере, создадут своё общество и свои законы, а потом прилетят к нам как равные к равным.

— Когда же это будет?

— Я спросила об этом. И Гао сказал, что, видимо, это сделают их дети или даже внуки. Сейчас трудно сказать, когда это будет. Сами открыватели звёзд уже явно не успеют. У них будет очень много другой работы. Но их дети и внуки будут знать обо мне и о гостеприимных людях нынешней Земли.

— Что он ещё тебе сказал? — спрашиваю я. Корнелия краснеет.

— Я знаю, ты не мог понять нашего разговора, — отвечает она. — Но я не хочу скрывать. Он сказал, что по-прежнему любит меня. И всегда будет ждать. До конца жизни.

Я машинально лезу в карман за сигаретой. Витька подносит мне зажжённую спичку. Я закуриваю, подхожу к окну. Корнелия подходит сзади, кладёт мне руку на плечо.

— Ты зря волнуешься, — говорит она.

Я оглядываюсь. Витьки и Веры уже нет в комнате. Они вышли в другую. Я молча целую Корнелию в лоб. Она отвечает мне долгим поцелуем в губы. Мы стоим несколько минут обнявшись, потом Корнелия выходит на середину комнаты и начинает собирать свой передатчик. В него вкладываются четыре уголка с усыпляющими лучами, он накрывается крышкой-экраном, и вот уже эластичный белый футляр сам ползёт по ящику к ручке. А потом Корнелия ставит передатчик в тумбочку и говорит:

— Будем пить чай.

Чай она любит. Он очень понравился ей с того первого вечера у нашего ночного костра в Крыму.

И мы вчетвером пьём чай и слушаем пластинки, которые меняет на проигрывателе Корнелия. Она очень любит крутить пластинки, моя голубоглазая, чернобровая римлянка. И не меньше итальянских песен она любит слушать румынские, французские и испанские. Наверно, потому, что и в них она слышит латинские слова, напоминающие ей о её страшно далёком детстве.

А в магазине пластинок уже давно знают мои вкусы. И оставляют мне все новые итальянские, французские, румынские и испанские песни. Там молоденькая продавщица, в этом магазине. Весёлая и веснушчатая. Мы с ней давно на «ты» и называем друг друга просто по имени. Мне всё кажется, она ждёт, что я приглашу её в кино или в ресторан. Я не хожу в этот магазин с Корнелией. Боюсь, что после этого мне трудно будет доставать новые итальянские и румынские песни. А Корнелия ведь так любит их... Но мне очень жаль ту симпатичную девчонку. Она зря ждёт...

6.

Нас с Витькой ещё в первые дни, когда мы путешествовали по Крыму и Кавказу, удивила в Корнелии одна особенность. Корнелия очень легко, очень быстро поняла назначение книг, как будто и раньше ими пользовалась, и в то же время долго не могла понять назначение газет.

Как-то раз, на одной из квартир, где мы остановились по дороге, мы застали Корнелию за странным, на наш взгляд, занятием. Она вложила одну в другую несколько старых газет, создав какое-то подобие тетради, и перелистывала её с явным недоумением на лице.

Я догадался, что она пытается из газет создать книгу, что она до сих пор понимает газеты только лишь как разрозненные листы какой-то книги. Мне ещё трудно было всё это ей объяснить. Да и в латинском языке наверняка нет слов «книга» и «газета».

И всё-таки я заглянул в словарь. И сказал ей латинское «novites» и перевёл по-русски «новости», и показал на газету.

— Solum novites sunt[18], — повторил я. — Не больше.

— Нае sunt novites?[19] — удивлённо переспросила она. — Ессе novites sunt![20]

И она показала на Витькин транзистор.

— Нае novites sunt item[21], — с трудом составил я новую фразу. Но она тогда так и не поняла. Мы ещё не могли разговаривать по-настоящему, и поэтому я отложил свои объяснения. Я только догадался, что ни Гао, ни его спутники, видимо, не имели понятия о газетах.

Со временем Корнелия сама поняла, для чего нужны газеты, и научилась их читать, и мне, в общем, так ничего и не пришлось ей в этом смысле объяснять. Всё получилось само собой. И вот однажды, когда сидели у нас вечером Витька и Вера, мы вспомнили, как относилась Корнелия к газетам в первые дни, и попросили её рассказать то, что она знает о печати и литературе на планете Гао.

В это время она уже могла неплохо рассказывать...

Знала она не очень много. Лишь то, что рассказали ей во время полёта Гао и его спутники. Потому что сама она, когда была на их родине, не интересовалась ещё ни печатью, ни литературой. Никаких газет, как я когда-то и догадался, на планете Гао не было. Там господствовало радио. Или «голос», как называли его жители той планеты. У каждого там был свой любимый «голос». Чтобы слушать его, человек клал за ухо приёмник, настроенный на одну, заранее избранную программу.

Этот приёмник, очень лёгкий, был похож на полукольцо и держался на ухе так прочно, что с ним можно было работать. Слышал его только один человек. Никому, таким образом, приёмник не мешал.

Такие вот наушники-приёмники и позволяли жителям планеты всегда быть в курсе последних событий. В часы, свободные от передачи новостей, приёмники принимали музыку. Именно характером музыки и различались между собой программы. А новости во всех программах были примерно одинаковыми.

Книги на планете Гао давно ушли в прошлое. Просто сам Гао был любителем старины и взял с собой на корабль несколько штук. Они-то и позволили Корнелии быстро понять роль книг на Земле. Большие библиотеки на планете Гао стали архивами, в которые заглядывают лишь историки. На протяжении целого века, ещё задолго до рождения Гао, книги вытеснялись коробочками эмоциональной памяти. В этих коробочках аккумулировались биотоки мозга тех людей, которые пожелали передать человечеству какие-то свои жизненные впечатления: виденное, пережитое, передуманное. Техническая сторона дела была довольно проста, и именно это позволило коробочкам эмоциональной памяти успешно конкурировать с книгами и затем вытеснить их.

Существовали коробочки записи и коробочки воспроизведения. И те и другие зажимались в ладони. Но первые впитывали в себя, «записывали» те мысли и зрительные впечатления или воспоминания, которыми был насыщен в это время мозг «записывающего» человека. А вторые воспроизводили все эти записи и сообщали их тому, кто хотел с ними ознакомиться.

Коробочки с законченными записями просматривались советами специалистов. Если это была художественная литература их просматривали писатели. Если наука — учёные соответствующего профиля.

Если мемуары — люди, хорошо знающие эпоху. Особая усиливающая аппаратура вызывала одновременно в мозгу всех членов совета те впечатления и эмоции, которые были записаны в коробочке. Если запись признавалась интересной, поучительной, полезной, то её, уже усиленную, специальные мастерские переводили в коробочки воспроизведения. Этих коробочек изготовлялось очень много, и они распространялись среди населения. Образцы этих коробочек поступали во все крупные культурные центры планеты, и каждый из них мог, при необходимости, изготовить любое количество копий.

Отклонённые записи сдавались в архив и периодически, раз в год-два, снова просматривались дублирующим составом совета. Дублёры подбирались из самых молодых специалистов.

Если советы молодых находили интересной какую-нибудь отклонённую запись, она немедленно размножалась по общим правилам.

Авторы забракованных произведений могли размножать свои произведения самостоятельно. Для этого автору нужно было принять участие в производстве коробочек воспроизведения и затем своими силами или с помощью добровольцев производить усиление и перезапись.

Правда, этим пользовались немногие, потому что советы были очень авторитетны. Но всё-таки изредка случалось и так, что люди, восставшие против мнения советов, размножали свои отвергнутые произведения и становились благодаря этому знаменитыми и уважаемыми людьми.

Коробочка воспроизведения, как и коробочка записи, зажималась в кулаке и вызывала в мозгу человека все те впечатления, которые вложил в записывающую коробочку автор.

Повторять воспроизведение можно было сколько угодно раз. Источником энергии для этого были движения рук. Достаточно было десяти-двенадцати сжатий ладони, чтобы запас энергии воспроизводящей коробочки полностью восстановился.

Вначале коробочками эмоциональной памяти пользовались на планете Гао только молодые, почти неизвестные писатели. Коробочки сделали их известными и интересными всем.

Тогда за коробочки взялись и остальные пишущие. Но не все смогли с ними работать.

Во-первых, здесь почти невозможно было лгать. А многие писатели планеты привыкли лгать на бумаге и уже не могли творить искренне.

Во-вторых, здесь требовался громадный запас нерастраченной энергии, свежих чувств. Не все им обладали.

Получилось так, что коробочки эмоциональной памяти постепенно произвели своеобразный отсев в литературе планеты. И результаты этого отсева были неожиданными. Многие признанные авторитеты потеряли свою славу. Коробочки не позволяли им лгать — ложь становилась слишком очевидной. Слишком явным делался разрыв между тем, что эти люди думали на самом деле, и тем, что они хотели сказать.

Многие из прежних знаменитостей обнаружили своё эмоциональное бессилие, опустошённость своей души, неспособность к сильным, ярким, искренним чувствам. Раньше им удавалось скрывать это за умелой вязью слов. Коробочки эмоциональной памяти вывели их на чистую воду.

Зато стало известным, знаменитым целое поколение молодых писателей, которые имели что сказать людям, у которых были цельные натуры, сильные, нерастраченные чувства. И в одном ряду с этими молодыми писателями оказались лучшие, честнейшие писатели старших поколений — те, кто никогда не лгал в своих книгах.

Однако вскоре литература как самостоятельная область человеческой деятельности стала постепенно умирать на планете Гао. Коробочки эмоциональной памяти сделали литературное творчество доступным миллионам людей.

Чтобы создать литературную запись, уже не требовалось мастерство, накопленное годами, не требовалась длительная, упорная работа. Достаточно было иметь запас ярких впечатлений, интересные мысли, свежие, искренние чувства.

Всё больше и больше непрофессионалов давали планете интереснейшие записи. Волнами прошли увлечения записями путешественников, космонавтов, политических деятелей, учёных.

Для политических деятелей создание записей эмоциональной памяти со временем стало, по существу, обязательным. Оно было как бы постоянной проверкой правдивости их мыслей, чистоты и искренности их чувств; человек, не сумевший в течение пяти-шести лет создать ни одной интересной обществу записи, терял моральный авторитет руководителя и вынужден был искать себе другое занятие.

Дольше всего удерживались книги в научной и технической литературе. Но постепенно коробочки и здесь вытеснили их, потому что с годами совершенствовались и разнообразились и сами коробочки и методы записи и воспроизведения.

Долго шли на планете споры о том, как быть с литературным наследием прошлого, — переводить его в коробочки или оставлять только в книгах.

Но, пока специалисты спорили, жизнь сама решила эту проблему. Появились первые, сначала пробные эмоциональные переводы лучших старых произведений. Они прошли испытание временем, и всякие споры прекратились. Началась длительная работа по переводу всего лучшего из старых книг в коробочки эмоциональной памяти. Этим занимались все настоящие писатели, и много лет этот перевод считался самостоятельным и очень важным видом трудовой деятельности.

Потом он был закончен, и именно после этого книги окончательно ушли в прошлое.

...Мы слушали Корнелию молча. Мы не перебивали её ни своими соображениями, ни своими вопросами. Это был один из самых интересных её рассказов, и нам всё было понятно в нём.

Многие могут сказать, что это чепуха (и это легче всего сказать!), но мне всё-таки кажется, что существуют биопсихологические законы, определяющие, кому и кого любить. Люди ещё не знают этих законов и, наверно, поэтому так часто несчастны в любви. Даже самые хорошие люди... Когда-нибудь люди постигнут эти биологические законы, так же как они постигают постепенно все другие законы природы. И, может быть, тогда не будет на земле несчастных браков, разбитых жизней, брошенных отцами детей.

Мне повезло. Слепая игра судьбы забросила ко мне из невероятно далёкого прошлого девушку, которая одна только, изо всех женщин на свете, могла стать такой женой, какая мне нужна. И в этой невероятной, редчайшей случайности мне видится проявление великих и мудрых биологических законов.

Если говорить откровенно, мне долго мешало то, что у Корнелии в тумбочке стоит белый передатчик. Я никогда не говорил ей об этом. Но Корнелия ведь умница. Она и сама это понимала.

Как-то мы с ней поссорились. Из-за совершенного пустяка. Из-за того, как назвать своего будущего сына или свою будущую дочь. Нам ещё рано было спорить об этом. Но мы всё-таки заспорили и даже поссорились. Это было очень странно. Мы раньше не ссорились с ней...

И тогда она встала с дивана и сказала:

— Я знаю, почему ты злой.

— Я вовсе не злой, — возразил я. — Просто мне кажется, что ребёнку, родившемуся в России, лучше иметь русское имя, а не древнеримское,

— Счастье людей зависит не от имени, — сказала Корнелия. — Ты станешь добрым и поймёшь это.

Она подошла к тумбочке, достала свой ящичек, спустила футляр, вынула четыре белых уголка с усыпляющими лучами и снова закрыла его. У нас в кухне топилась печь — большая шведская печка, которая обогревала весь дом. Корнелия раскрыла печку и швырнула ящичек туда. Она сделала это очень быстро, и я на какое-то мгновение замер на месте — настолько это было неожиданно. Потом сообразил, что белому ящичку можно найти более правильное применение, что он может быть интересен нашим техникам и учёным.

Я кинулся к печке, распахнул дверцу и кочергой вытолкнул ящичек из огня на пол. Прошла всего какая-то секунда, но передатчик уже горел, и мне пришлось залить его водой.

К счастью, всё произошло очень быстро, и прогорел только футляр.

— Зачем ты сделала это? — спросил я.

— Чтобы ты не злился. Чтобы ты не думал, будто я берегу путь для отступления.

Я подошёл к Корнелии, обнял её.

— Чудачка. Я ведь верю тебе.

Она расплакалась.

— Я хочу... — говорила она сквозь слёзы, — чтобы ты... перестал считать меня... человеком с другой планеты. Я хочу быть... для тебя... совсем своей... совсем земной... Между нами... всё время... стоит что-то... космическое...

Я успокаивал её, как мог. Обгоревший передатчик я унёс обратно в её комнату.

Через несколько дней, когда мы уже совсем спокойно вспоминали эту ссору, Корнелия сказала, что всё равно уничтожит передатчик.

— Отнеси его лучше в свой институт, — посоветовал я, — Он же интересен людям!

— Он бесполезен им! — возразила Корнелия. — Гао не простил бы мне, если бы его вызвал кто-то другой. Он назвал бы это предательством.

— Почему он так недоверчив? — подумал я вслух. — Что плохого сделали ему люди?

Корнелия подошла ко мне, ласково положила мне руку на плечо.

— Ты должен понять, — сказала она. — На нашей земле ведь не все идеальны. Почему же мы ждём идеальных людей с других планет?.. У всех есть свои особенности, и их надо уважать, если они безвредны. Гао никому не навязывает свою волю, хотя в его руках громадная сила. Почему же ты всё время хочешь, чтобы он подчинился твоим желаниям?

— Я хотел, чтобы ему было лучше, — попытался я оправдаться. — И ему и его друзьям. Поэтому я и просил тебя позвать их.

— Гао намного старше тебя, — тихо, спокойно произнесла Корнелия. — Он больше тебя знает и больше тебя видел. Он сам разберётся, где ему будет лучше. Он вынужден быть осторожным, потому что в молодости его много раз обманывали самыми красивыми словами. Он и меня учил не верить красивым словам. И ещё он осторожен потому, что думает не только о себе. На корабле ведь ещё четырнадцать человек, кроме Гао.

— Почему так много людей? — спросил я. — Что им всем делать на корабле?

— У них большой корабль, и на нём много работы. Её хватает всем.

— А почему у них такой большой корабль? Они не говорили тебе?

— Говорили. Они знали, что вернутся на свою планету в другую эпоху, и поэтому им придётся жить замкнуто. Чем их будет больше, тем жить замкнуто легче. Они ведь все не просто попутчики. Они старые друзья. Некоторые из них ещё в школе вместе учились...

Корнелия замолчала. Я вспомнил, как в минуты ссоры она торопливо вынимала из ящичка белые уголки, и спросил:

— А зачем ты оставила усыпляющие лучи?

— У нас будет сын, — сказала Корнелия. — Я покажу ему, какое оружие достойно людей. И пусть он позаботится о том, чтобы никакого другого оружия на нашей земле не осталось.

Я удивлённо поднял на неё глаза. Она никогда раньше не говорила об этом. И она поняла мой молчаливый вопрос.

— Это разрешил мне сделать Гао, — добавила она. — Тогда, в последнем разговоре...

Только теперь я понял, наконец, всё. И то, почему они так долго говорили с Гао в тот день. И то, почему Корнелия вначале так упорно не хотела звать Гао и его друзей на Землю. Она ещё неважно знала русский, моя древняя римлянка. Но она всё-таки знала его достаточно, чтобы понять, о чём изо дня в день говорят по радио и пишут в газетах, о чём думают все люди на Земле. Она поняла, что её родная планета уже давно стоит на грани войны, что она перенасыщена тем самым страшным оружием, которое принесло столько несчастий планете Гао. И наверняка Корнелия поняла ещё и то, что на Земле пока немало сумасшедших, которым не терпится пустить это оружие в ход. И если сама Корнелия решилась связать свою судьбу с трудной, опасной судьбой родной планеты, то она не хотела подвергать риску быть уничтоженными мудрых и сильных людей, которые когда-то спасли её. Она не могла звать своих друзей на такую планету, как наша. Она не чувствовала себя вправе сделать это. Что ж, я не мог осуждать её за это... По-своему она была права. И прав был по-своему Гао, который мудро дал Корнелии достаточно большой срок, чтобы она могла разобраться в происходящем на Земле.

— А зачем ждать, пока вырастет сын? — спросил я. — Может, передать усыпляющие лучи нынешним жителям Земли?

Корнелия невесело улыбнулась.

Я спросила об этом Гао. Он считает, что нынешнее поколение Земли вряд ли оценит это оружие. К нему надо приучать с детства. Приучать к победе без крови... Вас к этому не приучали... Да и не сможете вы изготовить усыпляющие лучи... Они для вас всего лишь символ... Их невозможно изготовить на Земле.

— Почему?

— Это камень с безжизненной планеты, которая находится рядом с планетой Гао. И Гао говорит, что там, где находится этот камень, не может быть жизни. На родину Гао его привозили на звёздных кораблях. Это делали герои. И они долго болели после этого...

— А разве лучи не безвредны? — удивился я,

— Они безвредны, когда исходят от крупинки камня. Когда это очень узкий луч. А излучения большого куска опасны.

— Но ведь на родине Гао сейчас запрещены звёздные корабли, — вспомнил я. — А коробочки с лучами есть...

— Они были там ещё до отлёта Гао, — сказала Корнелия. Они столетиями лежали в громадных подземных хранилищах. И поколения, заготовившие их, почти не пользовались ими. Это оружие казалось тогда слишком слабым. Лучи достались потомкам...

— Поэтому, наверно, Гао и думает, что мы не сможем оценить их, — понял я.

— Наверно, — согласилась Корнелия. — У каждого ведь свой опыт. Правда, Гао оценил эти лучи давно — ещё в молодости.

— А если всё-таки попробовать? — предложил я. — Может, и наши современники их оценят?.. Мы ведь не любим свои бомбы... Мы с удовольствием утопили бы их в океане...

Она пожала плечами.

— Я дам тебе коробочку. Пусть попробуют разобраться.

— Лучше отдать её Виктору, — сказал я. — Или Вере. Они к этому ближе.

Витька буквально ошалел от радости, когда Корнелия протянула ему белый уголок.

— Ты, конечно, будешь исследовать его вместе с нами? спросил он Корнелию.

— Нет! — Она покачала головой. — Вы уж сами... Я только покажу, как этим пользоваться...

После этого мы не видели Витьку неделю. Он не появлялся дома, и его не звали к телефону, когда я звонил ему на работу. Мне отвечали, что он в командировке. А Корнелия, приходя из института, рассказывала, что Витька, Вера и ещё несколько человек ушли в дальний корпус и не выходят оттуда и даже еду им возят туда из столовой в специальных столиках. Наконец Витька пришёл сам. Пришёл грустный.

— Ты была права, — сказал он Корнелии. — У нас этого элемента нет. И даже синтезировать его мы пока не можем.

— А что это за элемент? — спросил я.

— Я бы назвал его устойчивым душистым радием. Но назовут его, наверно, Корнелием... Лучи пахнут... И довольно приятно. И вообще много сходства с радием... Но много и различий. Период распада, интенсивность и состав лучей, действие на организм... Всё другое... Мы проверяли лучи на мышах, кроликах, собаках... Это по результатам близко к электронаркозу. Мгновенный электронаркоз. — Впрочем, ладно! Хватит об этом! С этими лучами ещё будут возиться не одну неделю. Из них выжмут всё, что можно выжать средствами нынешнего анализа.

— А зачем? — спросила Корнелия. — Зачем выжимать из них всё?

— Чтобы когда-нибудь научиться делать такие же, — ответил Витька. — Пусть не с этим элементом. Пусть другим способом... Но чтобы можно было защищаться, не убивая! Стоит ради этого выжимать всё?

Корнелия не ответила. Она как-то задумчиво и пристально поглядела на Витьку, ушла в свою комнату и вынесла оттуда обгоревший передатчик.

— Возьми, — сказала она. — И делай с ним, что хочешь. Я буду рада, если тебе это чем-то поможет... Только не нажимай зелёную кнопку. Это вызов Гао. Но теперь я верю, что ты не вызовешь его... А мне передатчик больше не нужен...

Витька растерялся. Я никогда ещё не видел его таким растерянным. Он поднялся, взял у Корнелии передатчик, поцеловал ей руку.

— Спасибо! — только и сказал он.

— И возьми ещё это! — Корнелия вынула из кармана белый уголок. — У вас будет больше шансов научиться...

— Ты молодчина, Корнелия! — сказал Витька. — Ты свой парень!

— Я — парень?!

Корнелия удивлённо и откровенно обиженно ткнула себя пальцем в грудь.

Мне пришлось. вмешаться. Мне пришлось объяснить ей, что это высшая похвала, какой может удостоиться женщина.

— Странная похвала! — Корнелия покачала головой. — А если сказать мужчине, что он женщина, — это тоже высшая похвала?

Мы с Витькой расхохотались. Корнелия была довольна. Она очень любила сажать нас в лужу. В последнее время она просто даже испытывала какую-то неистребимую потребность в этом.

А за чаем, который мы пили через полчаса, Корнелия вдруг погрустнела и опустила голову.

— В чём дело? — спросил я.

— Я вспомнила, — ответила она. — Мне сегодня сказали, что Вера скоро уедет в Москву. Прислали письмо. Её вызывают. У неё кончилась ко-ман-дировка... Мне будет плохо без неё... Я так привыкла...

— Она уедет ненадолго, — спокойно произнёс Витька. — Она скоро вернётся и будет жить здесь...

Я вопросительно поглядел на него. Неужели у них всё решилось?

— Откуда ты знаешь? — спросила Корнелия.

— Мы поженимся, — ответил Витька.

— Поздравляю, — сказала Корнелия.

— Я тоже, — добавил я. — И ты упустишь такую возможность вернуться в Москву?

— Не валяй дурака, старик! — Витька улыбнулся. — Ты же отлично знаешь, что моё место здесь!.. А в Москву... Знаете что? Давайте махнём в Москву все вместе! Возьмём отпуск, пошатаемся по Москве и потом завернём ещё в Ленинград, а? Надо же показывать Корнелии наши столицы...

Сейчас у нас с Корнелией растёт сын. Его зовут Помпей. Пока что он ползает по нашей просторной новой квартире, таскает за собой машины и с размаху лупит деревянным молотком по всему, что попадается ему на глаза. Молоток — его любимая игрушка... И имя Помпей не вызывает у него пока никаких ассоциаций... Но когда-нибудь сын спросит, Почему его так назвали. И тогда я расскажу ему всю эту невероятную историю.

Впрочем, может, ему она покажется не такой уж невероятной?

Эту историю сейчас даже трудно чем-либо доказать. У моей жены обычный советский паспорт с обычной национальностью и обычным, годом рождения. Моя жена сдаёт экстерном курс обычной вечерней школы и мечтает о преподавательской работе. Когда-нибудь она будет преподавать в вузах математику или физику... А может, ещё и латынь... У моей жены обычная трудовая книжка, в которой записано, что она работает младшим научным сотрудником в научно-исследовательском институте. И в тумбочке у моей жены давно уже нет белого ящичка с космическим передатчиком.

Об этой истории не писали в газетах и не говорили по радио. Правда, промелькнуло в то время сообщение двух молодых астрономов, которые обнаружили странное небесное тело, пролетевшее недалеко от Земли и даже описавшее вокруг неё несколько витков. До сих пор подобных небесных тел не наблюдалось. Но проверить что-либо астрономы не могли — тело бесследно исчезло. А потом двое маститых учёных заявили, что их молодые коллеги ошиблись, что небесных тел с подобными странными орбитами не бывает вообще. Видимо, молодых астрономов просто подвели неисправные приборы.

Мы с Виктором только переглядывались, когда читали всё это. Мы были уверены, что речь идёт о космическом корабле Гао. И, может, не только мы были уверены в этом. Но мы ведь сами просили когда-то не поднимать шум в печати. Пожалуй, единственное, что может в нашем доме напомнить о космическом прошлом моей жены, — это два белых уголка с усыпляющими лучами, которые хранятся где-то в столе у Корнелии. Она бережёт их для сына. Она хочет когда-нибудь показать ему, какое оружие только и может быть достойно человека.

Мне очень хочется верить в то, во что свято верит она...

Расти, сынок! Может, и вправду твоё поколение сумеет добиться того, что не удаётся пока нашему, — сумеет сделать такое оружие единственным оружием на земле!..

Примечания

[1]

Здравствуйте, друзья! (лат.)

[2]

Здравствуй, Цезарь! Идущие на смерть тебя приветствуют! (лат.) — клич гладиаторов.

[3]

Платон мне друг, но истина дороже (лат.).

[4]

Я расскажу, я расскажу...

[5]

Не понимаю.

[6]

Говорите, пожалуйста, медленнее (англ.).

[7]

Да, да, Рим! (лат.)

[8]

Выслушай и другую сторону.

[9]

Имя.

[10]

Эта земля — Советский Союз.

[11]

Эта земля была Боспорским царством.

[12]

Откуда ты пришла?

[13]

Благодарю.

[14]

Это школа?

[15]

Высшая школа.

[16]

Но истина дороже друга!

[17]

Кто поёт?

[18]

Только новости.

[19]

Вот новости!

[20]

Вот новости!

[21]

Это тоже новости.

Content

Давыдов И
Девушка из Пантикапея

1.

2.

4.

5.

6.

Примечания