Александр Арсаньев

Тайны архива графини А

Бабушкин сундук — 1

До недавних пор я считал, что подобные истории происходят только в кино и в старинных романах. Ну, подумайте сами — старинный сундук, найденный на чердаке, полный загадочных бумаг, писем и документов. Просто «Остров сокровищ» какой-то, не хватает только пиратов и «черной метки». И я бы никогда не поверил, что подобное может произойти в реальной жизни, да еще в самом конце двадцатого века, если бы все это не произошло с «вашим покорным слугой», как принято было выражаться лет сто назад. Но начну по порядку…

Моя жизнь сложилась таким образом, что, дожив почти до пятидесяти лет, я, что называется, оказался у разбитого корыта. Позади было несколько неудачных попыток обзавестись семьей, десяток мест работы в разных городах России и ближнего зарубежья, периоды успеха и неудач… А год назад я предпринял последнюю решительную попытку вписаться в современную действительность и, надо сказать, потерпел на этой ниве сокрушительное поражение.

И, проснувшись однажды утром в гостинице одного из краевых центров, за которую не платил уже неделю по причине полного отсутствия денег, понял, что пора подводить черту.

Надо было признаться себе, что потерпел полное фиаско, и после нескольких попыток найти иную трактовку своего тогдашнего положения я вынужден был это сделать.

Кто хоть раз в жизни побывал в подобной ситуации, может представить мое настроение в это «прекрасное» утро, и только врожденное отвращение к самоубийству не позволило мне свести тогда счеты с жизнью.

Но как сказал один мудрый человек, самая темный период ночи наступает именно перед рассветом, и у большей части самоубийц просто не хватает терпения дождаться этого момента.

У меня терпения хватило, а может быть, просто не хватило решимости… Зазвонил телефон и равнодушный женский голос стал для меня гласом судьбы, поскольку сообщил мне о том, что я унаследовал недвижимость в городе моего детства Саратове, в котором не был много лет и не собирался уже побывать никогда.

Проще говоря, дальняя родственница, а по нынешним временам — практически чужой мне человек, завещала мне свой старый деревянный дом, впрочем, довольно крепкий и уютный.

Я тогда плохо представлял, кем она мне приходится, двоюродной сестрой моего дедушки или внучатой племянницей моей прабабушки… одним словом, седьмая вода на киселе, но это не помешало мне на последние деньги взять билет до Саратова и через неделю «вступить в права владения» домом со всем имеющемся в нем скарбом и даже небольшой суммой, которой мне хватило, чтобы расплатиться с гостиницей и продержаться несколько месяцев, пока не нашлось иного источника для существования.

Первые дни я пребывал в состоянии шока, целыми днями валялся на продавленном кожаном диване и смотрел в потолок. И подобное времяпрепровождение не замедлило сказаться на моем настроении, причем самым лучшим образом: мрачные мысли понемногу оставили утомленный мозг, и нормальные чувства сначала робко, но с каждым днем все настойчивее стали реанимироваться в моей душе. Одним из первых оклемалось любопытство, хотя поначалу в довольно примитивной форме: мне стало интересно, кто лежал на этом диване до меня.

Дом еще не успел одичать, каждый предмет еще хранил следы человеческого присутствия, и с легким чувством неудобства я начал лазить по ящикам и полкам, по крупицам обнаруживая нужную мне информацию.

Имя и фамилия покойной благодетельницы к тому времени были мне, конечно, известны. Я даже побывал на могиле и поставил в церкви свечку за упокой ее души.

Но, кроме паспортных данных, не располагал пока никакими иными сведениями о покойной.

То, что мы были родственниками, не вызывало у меня сомнений, но ее имя ни разу не упоминалось при жизни моими родителями. Теперь их уже нет на этом свете, а кроме них — родственников у меня в Саратове практически не осталось.

Поэтому каждый предмет в доме становился для меня молчаливым свидетелем долгой и нелегкой жизни единокровного мне существа, о существовании которого я до сих пор и не подозревал.

В ее альбоме я с удивлением обнаружил собственные фотографии с трогательными дарственными надписями на обороте, написанными маминой рукой. Значит, в то время мои родители еще поддерживали с Тамарой Александровной (так звали мою родственницу) довольно близкие отношения. Но потом, вероятно, какая-то черная кошка пробежала между ними, и отношения были порваны.

Но, тем не менее, «тетя Тамара» до самой смерти хранила фото нашей семьи в отдельном пакетике из черной бумаги и завещала все свое имущество тому самому мальчику в матросском костюмчике, которым я был больше сорока лет тому назад, и которого она, судя по всему, любила.

Отношения в нашей некогда большой семье были всегда непростыми, мама перед смертью мне что-то об этом рассказывала, но в тот момент я настолько был занят собой, своей любимой работой и очередной невестой, что слушал не очень внимательно и почти ничего не запомнил.

И эта тайна, скорее всего, так и останется для меня тайной навсегда. Аппетит приходит во время еды. И чем больше я узнавал о своей дальней родственнице, тем больше меня интересовала эта загадочная женщина. Путем дедуктивных умозаключений я выяснил степень нашего с нею родства — она оказалась моей двоюродной бабушкой, то есть была сестрой папиной мамы.

Самым тщательным образом изучив содержание альбомов, писем и хранившихся в особой шкатулке драгоценных для тети Тамары вещиц, я пришел к выводу, что мы с ней были очень похожи. Стремление систематизировать и разложить по полочкам всю свою жизнь было моим врожденным свойством и явилось одной из причин моего одиночества. Мои жены никак не желали занимать в жизни то место, что я им предназначал, и покидали меня через два-три «медовых» года.

Любопытство мое не было удовлетворено и наполовину, а в доме не оставалось ни одного предмета, которого бы я не изучил, и ни одной бумажки, которой бы я не прочел от корки до корки.

Во дворе дома был сарай, но он не оправдал моих надежд. Кроме видавшего виды серебряного самовара я не обнаружил там ничего заслуживающего внимания. Последняя надежда оставалась на чердак.

Отыскав в сарае старую, с поломанными перекладинами лестницу, я привел ее в божеский вид и благодаря этому без особого риска для жизни смог проникнуть в желанное место.

Чердаки и подвалы с детства вызывали у меня пристальный интерес, и рыться в завалах старых вещей — для меня до сих пор истинное наслаждение.

В моем пионерском детстве это компенсировало мне недостаток таинственных приключений, к которым так стремится в этом возрасте душа каждого нормального мальчишки. И мне не раз доставалось от родителей за порванную и перепачканную одежду. Им моя страсть была непонятна, или они делали вид, что забыли свое собственное детство.

Когда мне удалось открыть рассохшуюся и перекошенную дверцу чердака, я вновь испытал то замечательное детское чувство, которое мои родителями называли «зудом приключений». Поскольку до меня сюда не ступала нога человека как минимум лет тридцать.

На всех сваленных в кучу предметах по углам довольно вместительного чердака лежал сантиметровый слой пыли. А веревки вдоль всего помещения, на которых когда-то, видимо, развешивали белье, рассыпались от малейшего прикосновения в труху.

Растягивая удовольствие, я спустился вниз и вернулся на чердак с веником, ведром воды и мокрой тряпкой, собираясь провести здесь весь день и радуясь, что теперь никто не сможет мне помешать — ни родители, ни жены.

В одиночестве есть определенная прелесть. Только наедине с собой человек может понять, что он собою представляет, каковы его истинные наклонности и желания. У меня был приятель, который крепко закладывал за воротник и по этой самой причине расстался со своей дражайшей супругой. Но тут же бросил это занятие, когда остался один.

— Ты понимаешь, оказалось, что мои пьянки были своеобразным «праздником непослушания», — объяснял он внезапную перемену образа жизни. — Я таким образом отстаивал свое право на собственный стиль поведения, это было способом защиты… А теперь мне не от кого защищаться.

Впрочем, я отвлекся.

Мой дом был очень старым. На одной из его стен я обнаружил еле заметную деревянную табличку, выпиленную в форме герба, на которой были вырезаны цифры 1867. Стало быть, дом был построен почти сто пятьдесят лет назад.

И все эти годы проживавшие в нем люди закидывали на чердак вещи, применения которым уже не могли найти, а выкидывать не решались.

Хозяев у дома за полтора века было несколько. Дом продавали и передавали по наследству. И чердак, как старый скряга, хранил все эти древние предметы, укутывая их от нескромного взгляда толстым слоем пыли.

Может быть, археология потеряла в моем лице достойного представителя, но та история, которую нам преподавали в школе, была настолько скучной и бездарной что у меня даже не возникало подобной мысли в том возрасте, когда принято выбирать свою будущую профессию.

Но теперь, смахивая пыль с предметов, я напоминал себе археолога, и мое сердце громко билось в предчувствии уникальной находки.

И предчувствие меня не обмануло.

На чердаке было много любопытных вещей: давно вышедшей из употребления домашней утвари, старой мебели и прочего, но я не стану утомлять вас подробным их описанием, а сразу же перейду к самой главной для меня находке, которая изменила мою жизнь и заставила взяться за перо.

В дальнем углу чердака под грудой поломанных стульев и вылинявших абажюров стоял тяжелый даже на вид старинный кованый сундук. Я сразу же обратил на него внимание, поскольку он явно был старше всех остальных чердачных вещей по крайней мере на полвека, и оставил его «на сладкое», то есть приступил к изучению его содержимого в последнюю очередь.

И эта последняя находка заставила меня позабыть про все остальные, благодаря чему они до сих пор лежат на чердаке, сваленные у выхода, и неизвестно, когда я удосужусь перетащить всю эту кучу в дом, как собирался вначале.

В сундуке были бумаги. Старые, пожелтевшие, но почти не пострадавшие от времени. Я поначалу принял их за документы тети Тамары, но прочитав дату на первом же из писем, моментально понял свою ошибку, потому что она относилась к середине девятнадцатого века, то есть на добрые семьдесят лет раньше, чем появилась на свет моя двоюродная бабушка.

К тому времени на чердаке было уже темновато, а когда мне удалось с помощью веревок, рискуя сломать шею, спустить свои сокровища на землю, солнце уже почти спряталось за горизонт.

Я взмок от непривычно тяжелой физической работы, кожа чесалась от вековой пыли, но мне было не до этого, и едва сполоснув лицо и руки теплой водой, с головой зарылся в найденные мною бумаги.

Наверное, нужно объяснить, что же до такой степени заинтересовало меня, что забыв про сон, я просидел подобно скупому рыцарю перед сундуком почти до утра.

Во-первых, меня действительно привлекает история, но, скорее всего, я вел бы себя значительно спокойнее, если бы не фамилия автора писем и дневников. Это была моя фамилия, фамилия моего отца, то есть фамилия моего рода. И значит все эти бумаги принадлежали какой-то моей родственнице, родившейся еще при Пушкине.

Признаюсь, что, как и большинство моих сверстников, до той поры практически ничего не знал о своих предках дальше бабушки с дедушкой, да и то лишь по материнской линии.

А теперь у меня появилась возможность проследить свои корни аж до XVIII века, а это по нынешним временам — невероятная удача.

А когда я понял, чем занималась сто пятьдесят лет назад моя родственница — я не поверил своим глазам.

Не буду вас дальше интриговать и сообщу сразу — ОНА БЫЛА СЫЩИКОМ.

Не торопитесь скептически улыбаться и упрекать автора этих строк в исторической некомпетентности — мне прекрасно известно, что в те благословенные времена сыщиков-женщин в России не было. Профессиональных — не было. Согласен. Но моя пра-пра-пратетушка занималась этим «из любви к искусству». И как вы сможете узнать, если дочитаете эту повесть до конца, — не без успеха.

Более того, она самым подробным образом описывала каждое свое расследование, а в конце жизни, то есть за несколько лет до революции, решила стать писательницей в только зарождавшемся тогда в России жанре криминального романа, или как теперь принято говорить — детектива.

Но она не смогла реализовать своих планов, потому что ушла из жизни, так и не решившись положить ни одну из своих рукописей на стол редактора.

Целый месяц ушел у меня на то, чтобы разобраться с ее бумагами, в результате чего мой дом превратился в дом-музей моей далекой по времени, но ставшей мне теперь бесконечно дорогой и близкой родственницы, причем музей литературный.

По всему дому у меня лежали романы и повести, дневники и письма, и в один прекрасный момент я понял, что не имею никакого права владеть этим богатством единолично и не поделиться им с людьми.

И я решился на невероятный для себя поступок — закончить то, что не удалось в свое время… пора назвать ее имя.

Ее звали Катенькой Арсаньевой. И она родилась в 1830 году…

Вот и все, что мне хотелось сообщить читателю перед тем, как он окунется в события середины прошлого века. Я постарался закончить неоконченные повести, отредактировав и дополнив их с помощью писем и дневников, и в таком виде решился вынести на суд читателя.

Автор и главное действующее лицо этих произведений владела несколькими иностранными языками, и страницы, к моему ужасу, пестрели французскими, английскими и немецкими афоризмами, а порой она просто переходила на один из этих языков. Щадя читателя, я постарался перевести все это на русский, хотя и понимал, что после подобной «операции» из повествования исчез бесподобный аромат прошлого века. Так что не обессудьте.

Все остальное о моей родственнице и о ее жизни вы найдете на этих страницах. Единственное, что мне хотелось бы добавить… Наверное, я должен это сделать, поскольку считаю себя честным человеком, и не хотел бы никого вводить в заблуждение.

Я не всегда уверен, что из событий, описанных моей родственницей, случилось с нею на самом деле, а что она добавила к ним в качестве литературного украшения. Время от времени я буду возникать по мере повествования на страницах этой и последующих книг. Я оставил за собой это право, и прошу меня за это не винить.

Поэтому не прощаюсь.

Александр Арсаньев

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Ранней весной 1857 года мне исполнилось 27 лет.

Я казалась тогда себе совершенно взрослой, умудренной опытом женщиной, может быть, еще и потому, что прошлой осенью похоронила своего мужа — старшего следователя губернской уголовной полиции, человека во всех отношениях замечательного и горячо мною любимого.

Мы прожили с ним немногим больше четырех лет, и эти годы я вспоминаю как самые счастливые в своей долгой жизни. Может быть, именно поэтому я так и не решилась вступить в брак вторично, хотя мне неоднократно предлагали руку и сердце весьма достойные и безусловно заслуживающие того господа.

Таким образом в свои неполные двадцать шесть лет я оказалась совершенно самостоятельной и достаточно обеспеченной молодой вдовой, тем более что и мои родители к тому времени уже восемь лет как лежали в могиле. Очередная эпидемия холеры 1848 года не пощадила их жизни, сделав меня сиротой в неполные восемнадцать лет.

Холера в те годы была частым гостем в Саратове, и стихи безвременно ушедшего незадолго до описываемых здесь событий из жизни Михаила Лермонтова, с которым моя семья находилась в довольно близком родстве, я помнила наизусть с детских лет:

«Чума явилась в наш предел;

Хоть страхом сердце стеснено

Из миллиона мертвых тел

Мне будет дорого одно».

Отец рассказывал мне, что эти строки, будучи еще совсем молоденьким, Лермонтов написал после очередного приезда в Саратов в 1830 году.

Мне в то время было несколько месяцев, но по семейному преданию шестнадцатилетний Мишель носил меня на руках и называл своей будущей невестой.

Не думаю, что это было на самом деле, но иногда и теперь рассказываю об этом своим знакомым, чтобы показать, какая я старая.

Мой отец был человеком просвещенным, закончил Дерптский университет и, как только в Саратове открылась первая женская школа, не замедлил отдать меня в это замечательное заведение при Крестовоздвиженском монастыре, для чего и переехал со всей семьей в губернский центр, хотя до этого мы жили в Саратове только зимой, а большую часть года с ранней весны до поздней осени проводили в своем поместье в Хвалынском уезде.

Таким образом я стала одной из первых в Саратове «школярок», хотя многочисленные наши родственники и не одобряли подобной эмансипации.

Учение давалось мне легко, у моего отца была богатая по тем временам библиотека, и я считалась развитой не по годам.

Кто знает, родись я на пару десятков лет позже, может быть, и пошла бы в науку и стала второй Софьей Ковалевской, но в те годы ничего подобного нельзя было себе и представить. Времена женского просвещения были еще впереди.

Но мое образование позволило мне после смерти родителей не попасть в зависимость от опекунов и родственников, разобраться в финансовых тонкостях ведения хозяйства и вполне успешно контролировать деятельность приказчиков в поместье. Александр Христофорович, мой покойный муж, очень гордился своей «просвещенной женкой» и даже советовался со мной по служебным вопросам. Благодаря этому к моменту его безвременной кончины я неплохо разбиралась в юриспруденции и сыскном деле.

Его многочисленные товарищи по службе — частые гости в нашем доме — еще долгие годы оставались моими хорошими знакомыми и при необходимости оказывали мне по старой памяти некоторые услуги. Но об этом чуть позже…

* * *

Итак, история, которую я собираюсь вам поведать, произошла ранней весной 1857 года. Я еще носила траур и не могла смириться со смертью любимого мужа, хотя время уже поработало над моими душевными ранами, и я понемногу стала выходить из дома и даже принимать у себя гостей, большей частью своих замужних подруг и родственниц.

Визиты эти носили преимущественно траурный характер и не столько развлекали меня, сколько бередили еще не зажившие душевные раны, и мне захотелось сменить обстановку и на некоторое время уехать из Саратова. Хотя бы к себе в поместье. Тем более что некоторые хозяйственные вопросы требовали моего там присутствия. Состояние мое, и без того достаточное, благодаря наследству мужа еще более увеличилось, и неожиданно для себя я оказалась одной из самых состоятельных женщин во всей губернии. И многие досужие господа уже задумывались, каким образом побыстрее прибрать к рукам столь лакомый кусочек. И это послужило еще одной причиной моего отъезда. Любая мысль о мужчинах казалась мне в это время кощунственной, да и большинство потенциальных претендентов на мою руку и кошелек не выдерживали никакого сравнения с покойным Александром.

Шурочка, моя старинная подруга со школьных лет, всячески рекомендовала мне съездить за границу, и я бы, наверное, так и поступила, если бы мы с Александром не собирались совершить этот вояж вместе. Зимними вечерами с атласом в руках мы засиживались с ним до ночи, разрабатывая в деталях предстоящий маршрут. Александр бывал в Европе в студенческие годы и собирался показать мне все то, что произвело на него в юности неизгладимое впечатление и сделало его «неисправимым западником», как считала вся моя родня.

Он действительно восхищался просвещенной Европой, и у нас в доме царил европейский дух. И не только в оформлении гостиной и в обращении с прислугой.

Мы выписывали из-за границы все литературные новинки, и благодаря прекрасному знанию языков познакомились со многими английскими и французскими романами задолго до того, как они были переведены на русский язык и получили широкую известность.

И теперь путешествие без него казалось мне своеобразной изменой его памяти.

— Как это глупо, — закатывала Шурочка глаза, призывая Силы Небесные себе в свидетели. — Ну что за предрассудки. Ты же прекрасно понимаешь, что Александр был бы на моей стороне. Ты молода, красива, умна… В конце концов, это необходимо для твоего здоровья.

Она почему-то вбила себе в голову, что у меня слабая грудь и непрестанно мне об этом напоминала.

— Ну что ты забыла в своей деревне, — возмущалась она. — Ты что, заживо собралась себя похоронить…

Когда она волновалась, она переходила на французский, в эти минуты ей явно не хватало слов в родном языке.

Но я твердо решила не покидать России еще пару лет, и не собиралась изменять своего решения, несмотря на все ее уговоры. Тем более что в прошлом году из-за неурожая и саранчи понесла большие убытки, а путешествие в Европу потребовало бы немалых затрат.

Я знала, чем успокоить свою лучшую подругу, и послала горничную в булочную за пирожными.

Кофе с пирожными примирил Сашеньку с моим решением, а новый роман г. Тургенева «Рудин», который я дала ей почитать, окончательно привел в чудесное расположение духа. Сашенька была в восторге от его «Записок охотника» и, по-моему, была влюблена в самого автора.

Кроме всего прочего у меня была еще одна причина отправиться в деревню, в которой я не признавалась самой себе и не могла поделиться даже с лучшей подругой. Но эта причина была, пожалуй, не менее важной, чем все вышеназванные.

Чтобы вам было понятно, о чем я говорю, необходимо упомянуть о некоторых обстоятельствах гибели моего мужа.

Официальная версия гласила, что он скончался в результате внезапной горячки на одном из захолустных постоялых дворов, но я никак не могла смириться с такой нелепой смертью и отказывалась верить очевидному.

Александр отличался несокрушимым здоровьем и за два дня до смерти, прощаясь со мной, выглядел просто прекрасно. Он был на двенадцать лет старше меня, но у него не было ни одного седого волоса, а в руках была такая сила, что ему ничего не стоило разогнуть подкову. За все время нашей совместной жизни я не могла припомнить у него ни малейшего недомогания и даже не могла представить его больным.

Однажды он на спор выкупался в ледяной купели без каких бы то ни было последствий для организма.

Постоялый двор, ставший его последним пристанищем, находился неподалеку от моей деревни, и мне хотелось побывать там еще в прошлом году. Меня не оставляла мысль, что там я смогу узнать что-то такое, на что не обратили внимания ни полицмейстер, ни Карл Иванович, наш добрый, но рассеянный доктор. И что прольет свет на истинную причину смерти Александра.

Но сразу после похорон этого сделать не удалось, а потом наступила зима, и добраться до дальней волости стало нелегко.

Я уже тогда решила, что осуществлю свой замысел при первой возможности, лишь только растает снег. Но паводок в этом году был такой высокий, что добраться по нашему бездорожью куда бы то ни было не было никакой возможности. И вот, наконец, дороги подсохли, и теперь ничто не мешало мне отправиться в путь. Отъезд я наметила на последнюю неделю Великого Поста, а начала готовиться к нему едва ли не за месяц до этого.

В тот день, когда мы беседовали с Шурочкой, у меня уже все было готово к отъезду…

До сих пор не могу привыкнуть, что теперь, на старости лет живу, в двадцатом веке. И это не удивительно. Семьдесят лет и девять месяцев я привыкла считать себя жителем века девятнадцатого и это навсегда останется для меня непреодолимым барьером. Наверное, я и умру с этим ощущением, поскольку все самые главные события в моей жизни остались в моем прекрасном и чудовищном, милом и отвратительном девятнадцатом столетии. А век двадцатый мне так же чужд, как и я ему.

Но те события, которые я сейчас вспоминаю, происходили в те далекие времена, когда девятнадцатое столетие едва перевалило за середину, и в те времена я как и большинство моих современников, и не предполагала, что доживу до нового века, да еще буду в состоянии что-то вспоминать и описывать.

Если мне не изменяет память, я в те годы с трудом представляла себя пятидесятилетней, что же говорить о семидесяти с хвостиком. Для меня тогда женщина за тридцать была уже едва ли не пожилой, а в моем теперешнем возрасте… Впрочем, я отвлеклась.

Утро, на которое был назначен мой отъезд в деревню, выдалось на удивление теплым и солнечным. Впервые за этот год я почувствовала некоторый дискомфорт от своего траурного одеяния. Почти девять месяцев я не позволяла себе никакого другого платья, а в это утро поймала себя на желании вместе с пробуждающейся после зимы природой скинуть с себя этот мрачный наряд и преобразиться душой и телом.

Устыдившись собственных мыслей, я стала проверять, правильно ли прислуга уложила сундуки и коробки, и сделала выговор горничной по той единственной причине, что она стояла с глупым видом посреди улицы с прилипшей к нижней губе шелухой подсолнечника.

— Звиняйте, барыня, — смутилась недавно взятая мной из деревни Алена и утерлась подолом с таким виноватым видом, что мне стало жаль ее. Тем более что все вещи оказались на своем месте, и придраться было совершенно не к чему.

Несмотря на некоторую внешнюю неотесанность, Алена была девкой неглупой, и в руках у нее все горело в хорошем смысле этого слова. И я спокойно оставляла на нее дом, зная, что без меня она будет поддерживать в нем порядок и не позволит себе ничего лишнего. Такова была и ее покойная матушка, с юности состоявшая при кухне в нашем деревенском доме, работящая и приветливая, но на вид — дура дурой, прости Господи.

Путь мне предстоял неблизкий, двести с лишним верст по тогдашним дорогам могли вымотать душу из любого, и век двадцатый, по моим наблюдениям, мало что изменил в этом отношении.

Думаю, что дороги и дураки еще долго будут оставаться проблемой для нашей благословенной державы.

Не могу не отметить удивительной проницательности своей старинной родственницы. В этом отношении, как и во многих других, она оказалась абсолютно права.

И это свидетельствует о том, что она была женщиной неординарной, в чем вы еще не раз сможете убедиться в дальнейшем.

Но, несмотря ни на что, настроение у меня было приподнятым, как обычно, когда мне предстояло отправиться в путешествие.

К тому же я могла себе позволить роскошь иметь добротный экипаж английской работы, а мой кучер Степан был удивительно аккуратным. Благодаря этому его качеству большая часть колдобин на дороге не доставляла мне никакого беспокойства.

И это при том, что вида он был совершенно разбойничьего — косая сажень в плечах и густая рыжая бородища. И это тоже было мне на руку, так как лихих людишек в окрестностях Саратова было тогда в избытке. Беглые крепостные, каторжники и прочий сброд с сомнением чесали бороды, едва приметив его на облучке, а когда он щелкал собственноручно сплетенным им длинным кнутом, всякие сомнения по его поводу пропадали у них окончательно, и они торопились укрыться в тени деревьев.

Кроме того, у меня в карете была пара заряженных кавказских пистолетов с вороненым стволом и рукояткой слоновой кости. Мы с покойным мужем частенько посещали тир, и я не уступала ему в точности стрельбы по мишеням. Поэтому, в отличие от большинства женщин того времени, я не брала с собой в дорогу специальных людей для охраны.

Кому-то это покажется смешным, но Александр обучил меня и некоторым приемам английского бокса и французской борьбы, на что моя родня тут же распустила слух, что он собирается сделать из меня вторую «кавалерист-девицу», тем более что мои тетушки неоднократно видели меня в мужском седле.

Я никогда не признавала женского седла и прекрасно чувствовала себя на псовой охоте в жокейском платье с убранными под шапочку волосами.

Вместо стека я использовала казацкую плетку, и одно это уже заставляло их морщить свои старушечьи носики.

Они никак не могли взять в толк, почему такие исконно женские развлечения, как вышивание и домоводство, не могут удовлетворить мою грешную душу, и надеялись, что рождение ребенка образумит меня.

Но Бог не дал нам детей, и Александру так и не удалось испытать счастья отцовства, хотя до самой его смерти мы не теряли надежды, что в конце концов у нас будет хотя бы один ребенок, непременно мальчик, которого мы воспитаем настоящим мужчиной и джентльменом.

Нет, я никогда не была синим чулком, и даже недоброжелатель не мог бы назвать меня мужиковатой. Боже сохрани. Не меньше стрельбы и верховой езды меня привлекали музицирование и рукоделие, я неплохо танцевала и умела обращаться с карандашом.

Кстати, о карандаше. Может быть, я не объективен, но слова «умела обращаться с карандашом» кажутся мне слишком скромным обозначением того дара, которым явно обладала автор и главное действующее лицо нашего повествования. Не знаю, входило ли в ее планы иллюстрировать свои романы, но я по мере возможности если вы успели заметить, попытался сохранить и эту часть творческого наследия своей родственницы в качестве иллюстративного материала к ее прозе. Тем более что иногда ее зарисовки имеют самое непосредственное отношение к тому или иному расследованию, и — если хотите — составляют часть ее «метода».

Поэтому если кого-то и шокировали мои неженские увлечения, то лишь потому, что в то время «эмансипация» еще не была переведена на русский язык и означала исключительно европейское явление. Во всяком случае в Саратове, провинциальном и маленьком в те далекие годы.

Я надеялась, что к вечеру следующего дня мое путешествие закончится, если не произойдет ничего непредвиденного. Хотя в мои планы входило посетить кое-кого из родственников и знакомых еще по пути в деревню, поэтому конечного пункта я могла достичь и через неделю. Все зависело от гостеприимства моих соседей и волеизъявления той загадочной особы, которую мы традиционно именуем судьбой. Перекрестившись, я уселась в карету и велела Степану трогать.

Через какие-нибудь полчаса убогие домишки саратовских окраин остались позади, и, оглянувшись, я в последний раз посмотрела на голубые купола церквей.

Сразу же за городом на невысоких холмах начинались ветряные мельницы, принадлежавшие богатым саратовским купцам и украшавшие и без того чудесный пейзаж. Синяя спокойная гладь великой русской реки, живописный издалека Саратов — все настраивало меня на возвышенный лад, а мельницы, как обычно, вызвали в памяти Дон Кихота Ламанчского и его верного оруженосца Санчо Пансу. Мне вспомнились наши с мужем верховые прогулки по этим местам, и слезы невольно навернулась мне на глаза.

Мы проезжали мимо живописного мужского монастыря и мерный звон утреннего колокола на его колокольне вторил моей печали.

Чтобы отвлечься от грустных мыслей, я достала свою записную книжку и открыла в ней тот листок, где набросала для памяти предполагаемый маршрут своего путешествия.

Первым пунктом в списке была усадьба близкого друга мужа и моего хорошего знакомого Павла Семеновича Синицына, человека незаурядного и даже оригинального, некогда служившего в Петербурге, а теперь вышедшего в отставку и проживающего у себя в поместье в совершенном одиночестве. За всю его богатую событиями жизнь у него так и не хватило решимости обзавестись семьей.

«Милый Павел Семенович, — думала я, представляя его радость по поводу моего приезда. — Более деликатного человека я не могу себе представить».

Мы не виделись с ним со дня похорон. Он ни разу не осмелился навестить меня, боясь нарушить вдовий покой, а может быть, тревожась за мою репутацию.

Он жил в нескольких верстах от Саратова в маленьком домике прошлого века со своим старым дядькой в окружении нескольких сотен книг и десятка трубок. Мне до сих пор не доводилось бывать там самой, но я хорошо представляла себе эту идиллическую картину по рассказам Александра. Он не мог говорить о своем друге без добродушной улыбки, свидетельствующей о настоящей привязанности к этому милому и мудрому человеку.

Имея государственный ум, он не сумел найти ему достойного применения в столице, и теперь предавался, по его словам, «вольному свободомыслию».

По моему мнению в его идеях не было ничего крамольного, но муж рассказывал, что отставка Павла Семеновича была едва ли не вынужденной, именно благодаря каким-то его «несвоевременным» идеям, не пришедшимся по душе высокому начальству. Не желая поступаться принципами, он предпочел гордо удалиться в добровольную ссылку, чем существовать «применительно к подлости».

Но меня теперь интересовали не государственные идеи старого товарища моего мужа, а его удивительная проницательность и способность непредвзято относиться к явлениям окружающей действительности. За время нашего знакомства он не раз поражал мня неожиданностью и глубиной своих выводов из самых, казалось бы незначительных событий. Он был одним из самых близких Александру людей, тем единственным человеком, с которым мне хотелось поделиться своими сомнениями. И еще одно обстоятельство укрепило меня в желании нанести этот визит: Павел Семенович частенько приезжал к нам в Саратов, и каждый раз к концу вечера они с Александром удалялись в мужнин кабинет, выкурить по трубке и посекретничать.

Эти разговоры носили обычно довольно бурный характер и заканчивались далеко за полночь.

Мне не то, чтобы не разрешалось присутствовать при них, но в их компании я иногда чувствовала себя третьей лишней.

Хотя мы и придерживались европейских взглядов на отношения в семье, но я всегда понимала, что у мужчин могут быть темы, не предназначенные для дамских ушей даже таких просвещенных, как мои.

Я видела, что вдвоем они чувствуют себя намного свободнее, и не возражала против этих аудиенций. Кроме того, я не выношу табачного дыма, а Павел Семенович имел дурную привычку не вынимать трубки изо рта, а во время споров и вовсе напоминал огнедышащий Везувий.

Последний их ночной разговор состоялся за неделю до роковой поездки Александра и, насколько я помню, был особенно горячим. Они весь вечер о чем-то спорили, и, не дождавшись окончания этого спора, я отправилась спать, перед уходом шутливо попросив их не переходить к рукопашной.

Теперь даже самые незначительные детали последних дней моей семейной жизни приобрели для меня особое значение, и я ругала себя за то, что предпочла в тот вечер отправиться в спальню, а не присутствовать при этом разговоре. Временами мне теперь казалось, что я пропустила что-то важное в жизни своего мужа, какие-то мысли или события, которые могли бы пролить свет на его неожиданную гибель.

В последнее время я задавала себе массу вопросов. Например, были ли у моего мужа враги. И не находила на них ответов. А ведь еще недавно мне казалось, что я знаю о нем абсолютно все.

Потребовалось почти полгода, чтобы я поняла, что о чем-то он мог не говорить мне, боясь испугать. То есть из самых лучших побуждений, заботясь о моем душевном покое. Но он наверняка делился своими тревогами с близким другом и мне не терпелось увидеть Павла Семеновича и вызвать его на откровенный разговор.

Мой возница знал о моем желании посетить его деревню и прямиком вез меня туда. Он исколесил с мужем всю губернию вдоль и поперек и ориентировался в ее дорогах не хуже, чем хорошая кухарка в своих кастрюлях. Поэтому я могла не волноваться и спокойно предаваться своим размышлениям.

ГЛАВА ВТОРАЯ

Деревенька, в которую мы въехали через несколько часов пути, поразила меня своей невзрачностью и нищетой.

Я поймала себя на мысли, что никогда не задумывалась о средствах, на которые живет друг моего мужа, и только теперь поняла, что он был по сравнению с нами бедняком.

Синицыно напомнило мне отдельные страницы «Путешествия из Петербурга в Москву», рукописный список которого был у нас дома, и которое до сих пор казалось мне художественным преувеличением бедственного положения крестьян в России.

Домишки, крытые черной гнилой соломой, сиротливо жались друг к другу, хозяйственных пристроек у них почти не было, и даже деревья росли здесь кое-как, вызывая в душе тревожные предчувствия.

Я не сразу отыскала «барскую усадьбу», потому что она почти не отличалась от крестьянских избушек, разве что стояла несколько в стороне у превращенного в грязный пруд оврага и была покрыт тесом. Но Степан уверенно остановил лошадей, и я не сразу поверила своим ушам, когда услышала его бас:

— Приехали, барыня…

Я не увидела вокруг ни одной живой души, не услышала традиционного лая собак, и это еще более усиливало ощущение заброшенности деревеньки и никак не вязалось у меня с образом ее добродушного и неунывающего хозяина.

— Ты ничего не перепутал, — на всякий случай переспросила я Степана, — здесь и проживает Павел Семенович…

— Точно так-с, — ответил мне немногословный Степан, высморкался и уверенно направился к сенному сараю, считая разговор законченным.

Мне ничего не оставалось делать, как отправиться в дом.

«Видимо, Павла Семеновича нет дома, — подумала я, пытаясь оправдать его отсутствие на пороге. — Он просто не мог не слышать звона бубенцов, не думаю, что гости бывают здесь каждый день. Как жаль…» Совершенно растерявшись, я взошла на покосившееся крыльцо и толкнула дверь. Она со скрипом отворилась, и за ней я увидела узкий коридор со старой домотканой дорожкой на полу. В доме царил полумрак, лишь в конце коридора был виден слабый свет, вероятно, проникающий в него из гостиной.

Я оглянулась на Степана, он как ни в чем ни бывало занимался своим делом и не смотрел в мою сторону.

Мне стало не по себе. Это было похоже на детский полузабытый сон, в котором я оказывалась чуть ли ни одна на белом свете, бродила по пустым улицам и переулкам в тщетных попытках отыскать хоть одну живую душу. Он снился мне несколько раз, заставляя просыпаться среди ночи в холодном поту и благодарить Господа, что этого не произошло на самом деле, а было всего лишь ночным видением.

Я заставила себя проделать эти несколько шагов по коридору и невольно вздрогнула, когда с душераздирающим воплем, хвост трубой, у меня под ногами прошмыгнул громадный рыжий котище. Мне понадобилось несколько мгновений, чтобы сообразить, что это, по всей вероятности, был тот самый известный мне по рассказам мужа кот Боцман, любимец хозяина, ленивое и прожорливое существо.

В звенящей тишине пустого дома я слышала удары собственного сердца, и у меня закружилась голова.

«Только в обморок осталось упасть», — разозлилась я на себя и, преодолев робость, решительно вошла в гостиную.

Это было поистине душераздирающее зрелище.

Мне многое пришлось повидать в своей жизни с тех пор, но эту картина так и стоит у меня перед глазами.

В луже крови, с неестественно вывернутой рукой и с выражением нелепого для покойника изумления на лице, на полу лежал покойный Павел Семенович, а чуть в стороне, поджав под себя ноги, скорчился старенький мужичок в линялой поддевке. Он тоже был мертв. Но более всего меня поразили кровавые следы кошачьих лап вокруг трупов, и страшное подозрение тут же пришло мне в голову.

Я отогнала его, чтобы на самом деле не потерять сознание, и хотела закричать Степана, но голос отказался мне повиноваться.

Может быть, я не прав, но, по-моему, вся сцена с котом — точная реминисценция «Черного кота» Эдгара По. Судя по всему, Катенька Арсаньева была хорошо знакома с его творчеством, и следы этого знакомства я часто нахожу в ее письмах и дневниках. Во всяком случае, «страшное подозрение» возникло у нее явно под влиянием этой действительно страшной новеллы американского классика. Хотя вполне допускаю, что несчастное животное не меньше моей родственницы было испугано произошедшими в доме событиями. И поэтому вполне могло шарахаться от любого незнакомого ему человека.

Нужно было срочно что-то предпринимать, и я попыталась представить, что бы сделал теперь на моем месте покойный Александр. Я часто прибегала к этому способу в трудные минуты, как бы советуясь с ним и с благодарностью принимая его помощь.

Только это позволило мне найти силы выйти из дома и окликнуть Степана.

— Поезжай в город, — стараясь сохранить хладнокровие, приказала я ему, — и сообщи в полицию, что убит Павел Семенович. Я останусь здесь и буду ждать твоего возвращения.

Выпучив глаза, Степан перекрестился и попятился к лошадям, чуть было не упал забираясь на козлы и, не оглянувшись, погнал лошадей, что есть мочи.

Только теперь я осознала, что, отдав такой приказ, обрекла себя на долгие часы пребывания в чужом доме с двумя трупами наедине. И мороз прошел у меня по коже.

Но изменить что-то было уже невозможно, и я с ужасом оглянулась на и без того мрачное строение.

«Только бы у Степана не поломалась карета», — с ужасом подумала я, понимая, что в этом случае мне придется заночевать в этом страшном месте.

А поломки карет на наших дорогах — дело самое обычное, поэтому мое опасение вполне могло оказаться вещим.

Поздним умом я сообразила, что не успела забрать из кареты ничего из съестного, обильно припасенного мною в дорогу. Но правду сказать — одна мысль о еде в ту минуту вызывала у меня тошноту.

Чтобы не возвращаться в дом, я отправилась на поиски старосты или кого-нибудь, кто мог бы рассказать мне, что произошло с его барином за несколько часов до моего приезда.

То, что убийство произошло относительно недавно, я уже поняла по виду едва свернувшейся крови и по отсутствию характерного запаха разложения. Значит, убийца вполне мог быть поблизости. Но почему-то возможность встречи с ним пугала меня значительно меньше, чем сама атмосфера пустого дома и близость изуродованных трупов.

Зайдя в первую попавшуюся избу, я обнаружила там только чумазого перепуганного мальчишку, который ничего толком не мог объяснить, кроме того, что «мамка с тятькой в поле», а он и слыхом ничего не слыхивал. После чего он почему-то разревелся, ковыряя в носу и корча жалостные гримасы. И я, отчаявшись добиться от него чего-то большего, покинула его дом.

В результате довольно продолжительных поисков мне удалось отыскать чуть ли не единственную оставшуюся в селе старуху, способную членораздельно ответить на мои вопросы.

— Что ты, милая, все, кто может, с рассвета в поле, — уныло поведала мне она, — я и сама бы туда отправилась, да уж мне это не по силам. Самая пора…

Она была глуховата и говорила, как все глухие, очень громко, поэтому я не стала спрашивать, не слышала ли она криков из барского дома, тем более что отсюда до него было далековато.

Судя по безмятежному выражению ее лица, никто в селе пока не знал о разыгравшейся здесь трагедии, и во время совершения преступления убийца мог не опасаться свидетелей. Все население Синицына от мала до велика находилось в поле с рассвета и до заката, в домах оставались лишь больные дети и немощные старики. А учитывая, что всего у Павла Семеновича насчитывалось едва ли сорок душ, надежды узнать что-то полезное у меня уже не было.

Передо мною стоял выбор: отправиться в поле на поиски бурмистра, либо вернуться в господский дом. Особого смысла идти пешком версту и возвращаться обратно я не видела, а оставаться в грязной вонючей избе у полуглухой старухи мне тем более не хотелось. И мне ничего не оставалось делать, как вернуться в господский дом и там дожидаться полиции.

Поначалу я присела на скамейку у окна, но через некоторое время продрогла, потому что весеннее солнышко ярко светило, но грело еще очень слабо. А оделась я не очень тепло, не собираясь надолго покидать теплой кареты.

Несмотря на всю убогость, дом Синицына имел несколько комнат, довольно чистых и обставленных со вкусом в меру его более чем скромных возможностей.

Я снова зашла в дом и отыскала светлую уютную комнатку, выполняющую, судя по всему, в доме роль хозяйского кабинета и библиотеки. У окна стоял не слишком уместный при таком достатке секретер красного дерева, свидетельствующий о том, что дом знавал и лучшие времена.

Расположившись в креслах, я почувствовала себя значительно лучше, и ко мне вернулось покинувшее было меня присутствие духа. Сняв шляпу и перчатки, я подошла к книжным полкам и увидела на них множество знакомых мне книг. Некоторые из них я читала, о других слышала, и присутствие этих старых знакомых понемногу примирило меня с убогим жилищем.

Я вспомнила Павла Семеновича, каким я его знала до сегодняшнего дня, и лишь теперь поняла, что погиб прекрасный, симпатичный мне человек. И это его безжизненное тело я видела час назад посреди гостиной. Второе тело почти наверняка принадлежало его «дядьке», верному слуге с детских лет, разделившему страшную судьбу своего хозяина и не пожелавшему расстаться с ним даже после смерти.

Эта мысль растрогала меня, и мне захотелось еще раз посмотреть на их тела, чтобы по возможности восстановить картину трагедии, а может быть, и помочь следствию. В отличие от полицейских, я имела некоторое представление о жизни этих людей и могла оказаться им полезной. Во всяком случае, в большей степени, чем кто-либо из синицынских мужиков.

Не могу сказать, что вошла в комнату без содрогания. Я набрала в грудь побольше воздуха, словно собиралась окунуться в холодную воду и переступила порог.

И меня ожидал невероятный, ни с чем не сравнимый сюрприз — мертвый Павел Семенович перевернулся с живота на спину. Не совладав с собой, я заорала «дурным голосом», как говорит моя кухарка, и выскочила вон из страшной комнаты. Воображение мое разыгралось. В голову полезли мысли о мертвецах и заживо погребенных.

«Неужели он был еще жив, когда я обнаружила его в первый раз?» — подумала я, и содрогнулась от ужаса, представив, что могла спасти ему жизнь, но вместо этого битый час ходила по селу в поисках старосты…

Неожиданная мысль потрясла меня до основания «А если он все-таки был мертв, то это означает, что его уже мертвого КТО-ТО ПЕРЕВЕРНУЛ. А это мог сделать только его убийца».

И вот тут-то мне стало страшно по-настоящему.

И если до этого я испытывала скорее не страх, а ужас, жуть, сравнимые с неким мистическим, ирреальным чувством, возникающим у детей в темной комнате, то теперь это был страх вполне рациональный — страх перед беспощадным убийцей, который вполне мог до сих пор находиться в доме и при необходимости поступить со мной так же, как и с Павлом Семеновичем и его верным слугой.

Тут-то я и вспомнила о своих пистолетах, легкомысленно оставленных мною в карете, и почувствовала такую беззащитность, что чуть было не поддалась естественному порыву и не выбежала из дома, чтобы оказаться поближе к людям, под их пусть и иллюзорной, но все-таки защитой. Но после некоторого размышления пришла к выводу, что если убийца и находился в доме в тот час, когда я бродила по селу, то он давно уже сделал все, что ему было нужно, и в данную минуту (если он, конечно, не сумасшедший) покинул дом и постарался убраться подальше от места преступления и неминуемой расплаты.

Если он был в доме во время моего первого в нем появления, то, скорее всего, прятался в том самом кабинете, из которого я появилась несколько мгновений назад, прекрасно слышал, как я отослала Степана за полицией, и теперь осведомлен о их скором приезде.

Я достала из ридикюля мужнин брегет, которым пользуюсь со дня его смерти, и с удивлением обнаружила, что после отъезда Степана прошло не больше полутора часов. Поэтому приезда полиции нельзя ожидать раньше, чем через пять-шесть часов. Да и то исключительно в том случае, если она выедет из города немедля, чему я, зная это ведомство не по слухам, честно сказать, не верила.

И преступник, безусловно, понимал это не хуже меня. Поэтому мне лишь оставалось надеяться, что за то время, пока меня не было в доме, он успел сделать то, ради чего совершил это злодеяние. И убежать прочь из дома от греха подальше. «А кстати — на что мог польститься в этом небогатом доме неведомый злоумышленник?» — впервые задала я себе вопрос и удивилась, как эта очевидная мысль до сих пор не пришла мне в голову. Хотя Александр всегда считал и говорил мне неоднократно, что прежде всего нужно определить мотивы преступления.

Но я настолько была потрясена увиденным, что на некоторое время потеряла способность рассуждать рационально и воспринимала происходящее только чувствами.

Читателю может показаться, что Катенька иной раз употребляет такие слова и выражения, что не были в ходу в ее время. И я с ним охотно соглашусь. И попрошу отнести эти накладки на неточность, вернее, некорректность моего перевода.

В оригинале несколько последних страниц написаны исключительно по-французски, а я не считаю себя профессиональным переводчиком и не настолько знаком с лексикой и стилем того времени, чтобы не наделать множества ошибок. Прошу учесть это и в дальнейшем и воспринимать некоторые слова и выражения в качестве вольности или, если хотите — некомпетентности переводчика. За что заранее прошу вашего снисхождения.

Если допустить, что убийство было совершено с целью ограбления, то становилось непонятно, почему грабитель оставил без внимания те немногие драгоценные вещицы, которые я успела заметить в кабинете Синицына. Например, тяжелый серебряный канделябр, которого преступник просто не мог не заметить, или ту очаровательную золотую табакерку, которой наверняка пользовалась задолго до рождения Павла Семеновича одна из его бабушек, а то и прабабушек, и за которую любой ювелир заплатил бы ему большие деньги.

«Похоже, ни золото, ни серебро не были его целью, — сделала я вывод. — В таком случае что же ему было нужно? Месть? За что? И для чего в таком случае было тревожить мертвое тело? Нет, скорее всего, преступник убил Павла Семеновича, чтобы получить какой-то принадлежавший покойному предмет, которого тот не хотел отдавать ему при жизни. Что же для милейшего Павла Семеновича могло быть дороже жизни? И что в конечном итоге стало причиной его безвременной кончины? Об этом можно только догадываться».

Набравшись мужества, я снова заглянула в гостиную и, несмотря на сковывающий члены ужас, постаралась разглядеть покойного как можно подробнее, не пропуская ни малейшей детали.

Павел Семенович на несколько лет старше моего Александра, но теперь выглядел глубоким стариком. Смерть застала его с открытым ртом и я со смесью отвращения и страха обнаружила, что у него не хватало половины зубов. При жизни я этого не замечала.

Его лицо было выбрито, но настолько небрежно, что отдельные участки кожи остались покрыты островками едва ли не недельной щетины. Так бреются или очень рассеянные или равнодушные к своему внешнему виду люди…

Рубашка на груди покойного была порвана…

Это могло свидетельствовать или о том, что перед смертью он боролся со своим убийцей, или о том, что на груди у него что-то искали уже после смерти. Я заставила себя подойти к самому телу и, стараясь не наступать на лужи крови заглянула под рубаху…

Там не было креста. И это показалось мне подозрительным.

Павел Семенович никогда не снимал его. Мне было известно это из его собственных слов. Однажды он упомянул в разговоре и даже продемонстрировал мне и мужу этот старинный кованный крест, который надел на него перед смертью его дедушка. Покойный очень гордился этим крестом и говорил, что с ним было связано какое-то семейное предание. И вот теперь я его не обнаружила…

Но допустить, что двух человек убили ради медного креста, я не могла ни на минуту. И отказывалась этому верить. Но тем не менее креста на месте не было. Какой-то шум отвлек меня от этих размышлений и заставил оглядеться в поисках оружия. Меня не оставляла мысль о находящемся поблизости преступнике, и в каждом шорохе мерещился этот злодей. Единственным предметом, попавшимся мне на глаза, была кочерга и за неимением лучшего я схватила ее.

Но это оказался тот самый бурмистр, которого помянула при мне глухая старуха.

Скорее всего, именно она сообщила ему о моем визите, и он посчитал своим долгом явиться ко мне тотчас.

Деликатно постучав, он приоткрыл дверь гостиной и первое, что заметили его плутоватые глаза — это окровавленное тело его хозяина и сразу за этим — меня с кочергой в руках.

— Да что это вы, барыня, ей-богу, — со страхом глядя на кочергу в моей руке, вымолвил он и попятился в коридор.

Я отбросила кочергу и попыталась успокоить его.

— Послушай, как тебя… Алексей, — вспомнила я названное старушкой имя, но того уже и след простыл.

Выйдя на крыльцо, я еще несколько секунд наблюдала его коренастую фигуру, улепетывающую прочь от страшного места во все лопатки.

— Только этого мне недоставало, — в сердцах произнесла я вслух, представив, что синицынские мужики с колами и вилами придут отомстить мне за жизнь своего барина. — Они ведь могут и заколоть меня за милую душу…

Самым глупым было то, что этот самый Алексей мне теперь уже ни за что не поверит. И в этом смысле он представлял собой уже реальную, а не воображаемую угрозу для моей жизни.

Оставалось надеяться, что я напустила на него такого страха, что он не решится заявиться ко мне даже в сопровождении нескольких дюжих товарищей. Или что прежде них сюда все-таки приедет полиция.

Я оглянулась на ветхое родовое гнездо покойного Павла Семеновича и подумала, что, возможно, мне придется использовать его в качестве неприступной крепости, забаррикадировавшись изнутри до приезда помощи из города. И вновь пожалела об отсутствии у меня пистолетов. Одного выстрела в воздух было бы достаточно, чтобы надолго отбить охоту у «народных мстителей» расплатиться со мной за жизнь своего господина.

По моим расчетам, мужики не могли появиться здесь раньше, чем через час, и у меня было время подумать, каким образом защитить себя и подготовиться к обороне.

— Идиот, — шепотом бранилась я, бродя по комнатам в поисках оружия, — нужно быть сумасшедшим, чтобы принять меня за убийцу.

На мое счастье, Павел Семенович был охотником, во всяком случае, в его кабинете я обнаружила два ружья в неплохом состоянии и запас пороха, пыжей и мелкой дроби.

«Не бог весть какое, но все-таки оружие, во всяком случае — это лучше, чем кочерга», — успокаивала себя я, хотя на душе у меня скребли кошки и для спокойствия оснований было меньше, чем когда бы то ни было за всю мою жизнь. Через час вотчина Синицына представляла из себя неприступный форт, насколько это позволяли мои физические силы и соответствовало моим представлениям о фортификации.

Я почувствовала себя эдаким куперовским Зверобоем в ожидании отряда гуронов, и это заставило меня позабыть о мистическом страхе перед мертвыми, один вид которых еще недавно приводил меня в трепет. Гостиная была единственной в доме комнатой, закрывавшейся изнутри, и мне ничего не оставалось, как избрать ее местом своей обороны.

К ее дверям я придвинула всю находившуюся в доме мебель и сундуки, что смогла сдвинуть с места. Но в основном рассчитывала на ружья и на то впечатление, что произведут на мужиков звуки их выстрелов.

Время от времени я поглядывала в окна, с минуты на минуту ожидая появления моих «гуронов» с вилами и топорами. И, несмотря на всю свою решимость, молила Бога чтобы они оказались трусами.

«Сохрани нас Бог от русского бунта», — не очень верно процитировала я вновь вошедшего в последнее время в моду Александра Пушкина и впервые в жизни всем своим нутром поняла смысл этих грозных строк-предупреждения.

Мне казалось, что воздух за окном наполнился каким-то тревожным желтовато-сиреневым светом, и солнце отвернулось от земли, не желая наблюдать предстоящей резни.

Время, казалось, остановилось. Каждые пять минут я смотрела на часы и даже подносила их к уху, чтобы удостовериться, что они не сломались и не отказались мне служить в самый ответственный момент.

Но брегет звонко и равнодушно отстукивал секунды и не желал ради меня передвигать свои стрелки хотя бы на гран быстрее положенного.

В тот момент, когда мои нервы были натянуты до последнего предела, страшный раскат грома, казалось, расколол небо пополам, и начался первый по-настоящему весенний проливной дождь, конца которому не предвиделось…

«Степан теперь точно не доедет», — сказала я себе мысленно.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Разверзлись хляби небесные — кажется, так говорят в народе.

Именно с этих русских слов начинается третья глава первой повести или романа, не знаю, как точнее назвать, написанного около ста лет тому назад по воспоминаниям юности Екатериной Алексеевной Арсаньевой. И эти совершенно русские слова после сплошного потока французской речи производят впечатление молнии, сверкнувшей среди темного предвечернего неба.

Дождь хлестал за окном с такой силой, что, казалось, вырвалась на волю некая неведомая стихия, закованная до времени во спасение человечества, а теперь за грехи наши отпущенная на свободу. И она не успокоится до тех пор, пока последний человек не покинет эту грешную землю, лишенный света, тепла и хотя бы маленького клочка суши.

Я не могла вспомнить ничего подобного за всю свою жизнь. Даже думать о том, что полиция хотя бы попытается добраться до меня в такую погоду, было бы верхом легкомыслия. С другой стороны, и мужики до конца этого вселенского потопа вряд ли решились бы на приступ.

Поэтому я покинула свой наблюдательный пункт у окна, тем более что за окном не было видно ни зги.

Мертвые тела по-прежнему лежали посреди комнаты, и я уже почти привыкла к их присутствию, насколько может человек привыкнуть к присутствию в доме смерти.

Время подходило к обеденному, если считать на европейский манер. А по российскому укладу к этому часу полагалось поесть уже не раз. Молодой организм несмотря на все сегодняшние потрясения не желал мириться с пустым желудком и с каждой минутой все решительнее заявлял свои претензии.

Проще говоря, я проголодалась, как волк. И даже дюжина покойников уже не в состоянии были испортить мне аппетита.

Но в гостиной при самом тщательном осмотре мне не удалось найти ничего съестного, кроме графинчика с водкой и нескольких покрытых плесенью сухарей.

Мое заточение могло затянуться надолго, а из истории мы знаем, что многие города противостояли самому грозному противнику долгие месяцы, но сдавались на милость врага только благодаря истощенным запасам пищи и воды.

И если голодная смерть мне пока не грозила, то жажда мучала уже всерьез. И я рискнула, временно разбаррикадировав дверь в гостиную, прошмыгнуть в коридор, а оттуда — в кладовую, где обнаружила помимо неограниченных запасов вкусной колодезной воды несколько копченых окороков, домашних колбас и прочей снеди. Несколько раз я возвращалась за новыми партиями. И через некоторое время была готова выдержать даже двухнедельную осаду, ни разу не покинув места своего неожиданного заточения.

Разумеется, я не думала, что оно продлится так долго, но, с другой стороны, разве я могла предположить еще несколько часов тому назад, что когда-нибудь могу оказаться в столь экзотическом положении.

«Человек предполагает, а Бог располагает», «Береженого Бог бережет»…

Эти и другие подобные им поговорки приходили мне в голову, когда я пополняла запасы провизии и пресной воды.

Перетащив из кладовой большую часть съестного, я, наконец, успокоилась забаррикадировала с удвоенной энергией дверь и приступила к обеду, мысленно попросив прощения у покойных.

Обильная трапеза благотворно сказалась на моей нервной системе, и я вновь ощутила себя сильным человеком, а не игрушкой в руках надменной особы по прозвищу «судьба».

Угроза нападения мужиков с каждой минутой становилась все иллюзорнее, и через некоторое время я уже перестала воспринимать ее всерьез.

И взамен былой тревоги вернулись мысли о покойном друге и желание докопаться до истинной причины его гибели.

Я еще раз осмотрела гостиную и тела жертв преступления. И теперь уже не сомневалась, каким образом они были умерщвлены. Павел Семенович получил пулю в шею, именно этим объяснялось такое количество крови на полу. Никакое другое ранение не способно настолько обескровить человека. Что касается слуги Павла Семеновича, то я не обнаружила на его теле никаких ранений, кроме огромной опухоли на голове. Видимо туда пришелся удар невероятной силы, которого вполне хватило, чтобы лишить жизни этого старого больного человека.

Как ни странно, я не обнаружила в комнате следов борьбы. И сделала вывод, что или нападение было совершенно внезапным, или ни Павел Семенович, ни его верный холоп не ожидали от «гостя» ничего подобного. То есть убил их хорошо знакомый им человек, которого приняли безо всякого опасения.

И следы угощения на столе только подтверждали мой вывод. На нем до сих пор стояли водочные стаканчики, а дверца буфета, в которой находился заветный графинчик, оставалась открытой до сих пор.

У меня создалось ощущение, что Павел Семенович направлялся именно к буфету, когда выстрел в шею сразил его наповал. Пуля вошла в шею сзади, и уже на выходе порвала сонную артерию. А по следам копоти вокруг рваной раны я поняла, что выстрел был произведен практически в упор.

Я не могла ничего сказать по поводу смерти слуги — то ли он попытался защитить своего хозяина, то ли бросился звать на помощь… А может быть наоборот — услышав выстрел, неожиданно для гостя вошел в гостиную и, потеряв дар речи и способности сопротивляться, не двинулся с места и с изумлением смотрел в глаза своему убийце, когда тот наносил ему роковой удар…

Если мои подозрения были верны, то преступник, скорее всего, действовал обдуманно и хладнокровно. Чем иначе объяснить наличие у него оружия — судя по всему, это был пистолет, а в наших краях не принято ходить в гости с оружием.

Примерно так я размышляла, когда дождь закончился так же неожиданно, как и начался. И яркое, совсем уже по-летнему ласковое солнышко, как бы извиняясь за временное свое отсутствие на небе, спешило компенсировать его преждевременным в это время года теплом.

Через зимние двойные оконные рамы я почти физически ощущала, как потянулись навстречу ему травы на полях, и даже чахлые синицынские деревья, щедро умытые дождем, прихорашиваясь, разглядывали свое отражение в лужах.

До меня донеслись восторженные крики гонявших по лужам босоногих крестьянских ребятишек, а немного погодя и сами они оказались в поле моего зрения. В силу своего нежного возраста они еще не потеряли той связи с природой, которая позволяет бескорыстно радоваться ее проявлениям, и своими лохматыми головками напомнили мне купающихся в луже воробьев.

Все это настолько не вязалось с моими недавними размышлениями и с тем злом, свидетельницей которого я стала по стечению обстоятельств, что, окажись на моем месте какой-нибудь философ, он непременно бы сделал вывод о бренности всего сущего или напротив — о гармонии, царящей во вселенной. Меня же перемены в природе лишь ненадолго отвлекли от мрачных мыслей, к которым я тут же вынуждена была вернуться, поскольку на смену детям в поле моего зрения попали их отцы.

Нужно ли говорить, что на их лицах не было и подобия того восторга, что я обнаружила у их отпрысков. Растянувшись цепочкой, они шли на меня, как на медведя. Сравнение показалось мне настолько точным, что я невольно улыбнулась. Только рогатины не хватало моим «охотникам», а мне не хватало медвежьей силы и ярости. Как я ни старалась разозлиться на этих людей, у меня это не получалось. Они казались мне такими же несмышленышами, как их малые дети. Может быть, поэтому в душе у меня не было и страха.

Разбив одно из оконных стекол, я выставила ружейный ствол в образовавшееся отверстие, и этот звук настолько перепугал наступавших, что они упали, как по команде, на землю, вернее, в глубокую лужу, посреди которой оказались на тот момент волею случая.

Не знаю, чего порассказал им обо мне их бурмистр, но рассказом своим добился лишь одного — мужики заранее боялись меня, как огня, если первый же звук, произведенный мной, заставил их по уши погрузиться в холодную воду. Дождавшись, когда им стало невмоготу, и один за другим, стуча зубами от холода, они стали подниматься из воды, я сделала первый и единственный выстрел. Этого оказалось достаточно, чтобы мужики, побросав оружие, бросились врассыпную.

Битва была выиграна мною вчистую. Я могла праздновать победу, но это не принесло мне никакой радости. В конце концов, мужики пытались отомстить убийцам своего барина, и в том, что их неверно проинформировали, не было их вины. Ну, а что касается их бойцовских качеств — не мы ли восхищаемся долготерпением наших мужиков. А трусость не является ли его оборотной стороной.

Спешу отметить прогрессивные, почти социал-демократические идеи в размышлениях моей родственницы, недаром в ее жилах (впрочем, как и в моих разве только в меньшей концентрации) текла та же, что и у мятежного Лермонтова кровь. А впрочем, она была дочерью своего века, а кто в те годы не бравировал левыми идеями. Хотя это нисколько не мешало ей владеть несколькими сотнями душ в Саратовской губернии и не испытывать по этому поводу никаких угрызений совести.

Теперь я могла не опасаться нового нападения по крайней мере до завтрашнего утра. Но при одной мысли, что ночь мне придется провести в компании двух мертвецов, из сокровенных глубин моей души вновь поднимали голову все иррациональные страхи, которые подспудно присутствовали там, дожидаясь своего часа, чтобы вернуться с удвоенной силой и полностью завладеть моим сознанием. Я старалась не думать об этом и боролась до последнего. Но мое воображение все чаще дарило меня тревожными видениями, понемногу отвоевывая пространство моей души. То мне казалось, что одно из тел пошевелилось, то неожиданный звук повергал все мое существо в трепет. А когда покойный Павел Семенович испустил тяжелый, полный страдания вздох — как я ни убеждала себя, что имею дело с началом естественного химического процесса перерождения живого организма в мертвый, — запас моего терпения и мужества в тот же миг был исчерпан, и лишь несколько шагов отделяло меня от пропасти отчаяния.

Теперь, много лет спустя, у меня не осталось и подобия того ужаса, которое внушало мне мертвое тело в те далекие годы. Старость примиряет нас со смертью и постепенно готовит к переходу в ее царство, но тогда мне было всего двадцать семь… И солнце неумолимо приближалось к линии горизонта. И я предпочла не испытывать пределов своих возможностей и ретировалась в хозяйский кабинет. Плотно закрыв за собой дверь, я постаралась снова сосредоточиться на книгах, но в этот момент… как это у Пушкина:

Кто долго жил в глуши печальной

Друзья, тот верно знает сам

Как сильно колокольчик дальний

Порой волнует сердце нам…

* * *

Меня этот звук не просто волновал, а возвращал к жизни, и, позабыв об осторожности, я за несколько мгновений разобрала свою баррикаду и с непокрытой головой выскочила ему навстречу.

Думаю, в этот момент мне было неважно, кто и зачем прибыл в Синицыно в карете. Одно я знала наверняка — это живой человек, и он поможет мне покинуть опостылевшее мне «царство мертвых». Я могла бы сравнить это чувство с надеждами заживо погребенного, услышавшего звук заступа над своей могилой. Разве он задается вопросом, кто раскапывает ее — гробокопатели или кладбищенские воры. Кем бы ни были эти люди — они для него освободители, и он боится лишь одного — спугнуть их невольным стоном.

Как хотите, но это снова Эдгар По. Откуда еще у молоденькой женщины возьмутся мысли о заживо погребенных? Извините, не удержался.

Я не поверила своему счастью, когда узнала свою карету, и чуть не расцеловала грязного с головы до ног, вконец замотанного Степана и двух офицеров полиции, выскочивших из кареты с пистолетами в руках.

— Милые мои, — едва не заплакала я, увидев эти симпатичные усатые физиономии, а когда из кареты вышел Михаил Федорович — не сдержалась и бросилась ему на грудь. Михаил Федорович — наш старый знакомый. Когда был жив Александр, он работал под его началом, а теперь был назначен на место покойного.

У него на груди я уже откровенно разрыдалась, не в силах сдержать своих чувств.

— Екатерина Алексеевна, с вами все в порядке? — испуганно спросил он меня.

— Михаил Федорович, дорогой вы мой, как же вы добрались в такую погоду? — перебила его я.

Вылезший невесть откуда мужичок в драном, перепачканном глиной тулупчике и с вилами в руках, разинув рот, глядел, как «убийца его барина» рыдает на груди у важного господина и радуется приезду полиции, и ничего не мог понять.

— Вы же ничего не знаете, — смеясь и плача одновременно, сказала я, — меня же тут приняли за убийцу, вон, посмотрите — с вилами на меня собрался идти…

— Пшел вон, — шикнул на мужичка Михаил Федорович, и того — как корова языком слизнула.

И Михаил Федорович поведал мне, как перепугались все в полицейском управлении, когда узнали, что вдова Александра Христофоровича осталась на месте преступления. Они, в отличие от меня, сразу же сообразили, что убийца вполне мог находиться поблизости, и в ту же минуту, не раздумывая и не дав передохнуть лошадям, отправились на мое спасение.

Я, наконец, успокоилась и — на этот раз вместе с Михаилом Федоровичем — вернулась в теперь уже не страшный для меня дом.

По измученным лошадям и по тому, что полицейская карета прибыла в Синицыно лишь два часа спустя, я поняла, как торопились ко мне эти люди. И еще раз от души поблагодарила их.

Михаил Федорович быстро и без лишней суеты осмотрел место трагедии, записал что-то в своем блокноте маленьким золотым карандашиком и распорядился убрать трупы из гостиной.

Их перенесли в кладовую и накрыли найденными в доме простынями. После чего из деревни вызвали молодую здоровую женщину, которая без особого испуга помыла в гостиной полы и поставила самовар.

По моей просьбе стол накрыли не в гостиной, а в кабинете. И ужин прошел в спокойной, приличествующей ситуации обстановке. Мужчины помянули убиенных, выпив по стаканчику водки, после чего все кроме нас с Михаилом Федоровичем пошли устраиваться на ночлег.

Я собиралась провести эту ночь в кабинете, и бывший помощник моего мужа попросил моего разрешения еще немного поработать в этой комнате.

Спать мне не хотелось, и я даже обрадовалась, что не останусь одна в этот вечер.

За окном стемнело, принесли свечей, и при их уютном свете кабинет приобрел тот самый вид, каким он представлялся мне до сегодняшнего дня по рассказам мужа.

Михаил Федорович стал перебирать бумаги убитого, а я, сидя в креслах, наблюдала за его работой и время от времени отвечала на его вопросы.

Я поделилась с Михаилом Федоровичем некоторыми своими дневными наблюдениями, и он удивился моим познаниям в этом «совершенно не дамском деле». Не скрою мне это польстило, и я почувствовала к этому господину еще большее расположение.

Временами он вспоминал моего Александра, отзываясь о нем с большим уважением, и выразил мне искреннее соболезнование в связи с его безвременной кончиной.

Разговор приобретал все более доверительный характер…

— Екатерина Алексеевна, извините, но вы-то как оказались в этом доме? — спросил он впервые за этот вечер. — Я не хотел спрашивать об этом при свидетелях…

Он сделал вежливую паузу, которая заставила меня покраснеть. Мне показалось, что этой паузой он намекает на возможность некой моей связи с покойным, о которой не совсем удобно говорить при людях, и я не сразу нашлась, что ему ответить.

Мне не хотелось делиться с ним своими сокровенными мыслями, а чем иначе я могла объяснить свой визит к одинокому мужчине? И еще более смешавшись, я встала и произнесла почти с вызовом:

— Милостивый государь, не хотите ли вы сказать…

— Да Бог с вами, Екатерина Алексеевна, я ни в чем вас не подозреваю, — приложив руку к груди, произнес он подчеркнуто деликатно, почти нежно. — С какой стати вам убивать приятеля своего покойного мужа…

От неожиданности у меня перехватило дыхание.

— Как? — только и смогла вымолвить я.

— Ведь вы не убивали его? А, Катерина Алексеевна?

К такому повороту нашей беседы я была совершенно не готова, и только открыла рот, но не нашлась, что ответить ему в первую минуту.

Михаил Федорович смотрел на меня, прищурив один глаз, и теперь я уже не понимала — ласково или презрительно.

— Да как вы смеете… — наконец нашла я нужные слова.

— Что же вы обижаетесь, ей-богу? Будто я вас в чем обвиняю. Я только спрашиваю, а вы почему-то не хотите отвечать…

Он выпятил губы и комически развел руками, отчего его холеное лицо приобрело глупейшее выражение. Он явно переставал мне нравиться.

— Я приехала навестить старинного друга покойного мужа, мне кажется…

— Друга вашего мужа, или вашего… друга? — вновь перебил он меня.

И вновь эта пауза… Паузы у него явно заменяли неприличные слова.

— А ну-ка будьте любезны выйти вон, — тихо, но настойчиво потребовала я.

— Не могу себе этого позволить, — сокрушенно покачал он головой, — служба, знаете ли…

— Но на каком основании?.. — задохнулась я от этой неслыханной наглости.

— Да на том простом, что вас видели тут с кочергой в руках, а один из двоих убитых закончил свою грешную жизнь в результате уда-а-ра этой самой кочерги-и, — зачем-то пропел он в нос и стал при этом совершенно вульгарным и отвратительным.

— Но ведь Павел Семенович застрелен… — я настолько растерялась, что чуть ли не оправдывалась перед этим безумцем. Только безумцу такая идея могла прийти в голову, или…

— А… может быть, вы так шутите? — вслух произнесла я внезапно пришедшую мне в голову догадку.

— Именно застрелен, Катерина… Алексеевна, — оставил он мой вопрос без ответа, — и уж не из этого ли пистолета?

Жестом балаганного фокусника он вытащил из-за спины сначала один, а потом и второй мой пистолет.

— Или из этого? Из этого, или из этого… — повторил он несколько раз с омерзительной шутовской интонацией, и мне захотелось его ударить.

— Я не позволю вам говорить со мной в подобном тоне, — еле сдерживаясь, чтобы не сорваться на крик, произнесла я как можно презрительнее. — Вы не имеете права…

Меня поразила не столько его клоунада, как эта очередная пауза после моего имени. Это уже было прямое оскорбление, и я не собиралась оставить его без последствий.

— Если говорить серьезно, — снова сменил он интонацию, — то я имею все основания арестовать вас и отправить под конвоем в тюрьму.

Произнеся эту тираду, он скрутил папироску и, не спросясь, прикурил ее от свечи.

Дело приобретало скверный оборот.

От былой моей радости не осталось и следа.

— Кстати, — достав из кармана белоснежный носовой платок, он обернул им свой тонкий мизинец с отшлифованным ногтем и поковырялся в стволе одного, а следом за тем — второго пистолета.

Производя эти действия, он не отрывал от моего лица насмешливого взгляда. Мне не нужно было объяснять, зачем он это делает, тем более что результат этого «следственного эксперимента» мне был известен заранее — не далее, как сегодня утром, во время очередной остановки я отошла в небольшую рощу и произвела из одного из пистолетов несколько выстрелов. После смерти Александра я не изменила своих привычек и время от времени тренировалась в стрельбе. Разглядывая безнадежно испорченный платок, он зацокал языком. После этого поднес ствол пистолета к своему хищному носу и с явным наслаждением втянул в себя воздух.

— Тухлым яичком попахивает, — расплылся он в довольной улыбке. — Вы догадываетесь, о чем это свидетельствует?

Я со вздохом отвернулась к стене, логика явно не была его любимым предметом в гимназические годы.

— Вы, конечно, будете меня уверять, что стреляли по воронам, — с той же улыбкой проворковал он, но внезапно взвизгнул. — Но позвольте вам не поверить!

Полюбовавшись пистолетом и зачем-то взвесив его на руке, он аккуратно завернул его в свой платок и присоединил к прочим «вещественным доказательствам».

— А зачем, по-вашему, я послала за вами Степана? — невыдержав, повысила я голос. Но у него был готов ответ на этот вопрос, и он с удовольствием мне его преподнес:

— Именно для того, чтобы убедить в собственной не-ви-нов-нос-ти.

Последнее слово он произнес по слогам, тщательно выговаривая каждую букву, как будто выполнял упражнения по риторике, после чего облизнул губы и захихикал.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

Наша «беседа» затянулась до глубокой ночи. И когда я наконец осталась одна то долго не могла заснуть, снова и снова вспоминая ту или иную фразу этого неприятного человека.

Я удивлялась, каким образом могла так ошибиться в нем, и проклинала себя за то что по неведению позволила себе рыдать на его груди.

Теперь он не вызывал у меня никаких других чувств, кроме презрения. И я поняла, почему Александр никогда не приглашал его к нам в дом и за все время лишь пару раз упомянул его имя. Да и то вскользь.

Мой покойный муж не только любил повторять библейскую мудрость «Не суди и не судим будешь», но и жил в соответствии с этой заповедью, то есть ни о ком не отзывался дурно и меня пытался приучить к тому же.

Но библейские заповеди очень трудны в ежедневном применении. Чего стоит одна только «Возлюби врага своего».

Глядя вчера на Михаила Федоровича, я пришла к выводу, что никогда не смогу назвать себя хорошей христианкой. Полюбить подобного человека я не смогу при всем желании.

Под утро я ненадолго забылась, свернувшись калачиком на продавленном кожаном диванчике. А разбудили меня громкие голоса полицейских, взволнованно обсуждавших что-то прямо у меня под окном.

Заснуть я уже не смогла, и заинтересовалась, что же их так взволновало. Можете представить мои чувства, когда я наконец поняла это. Был найден пистолет, из которого был застрелен Павел Семенович.

Я не смогла сдержать торжествующей улыбки, представив себе предстоящую встречу с моим вчерашним обидчиком. Я имею в виду Михаила Федоровича.

И он не заставил себя долго ждать.

Лишь только я привела себя в относительный порядок, убрала волосы и разгладила складки на одежде, как услышала деликатный стук в дверь.

Мне казалось, что он начнет с извинений, но я еще недостаточно хорошо знала этого человека. Он не испытывал никакого раскаянья, более того, разговаривал со мной с таким видом, словно мне удалось выскользнуть из его рук лишь благодаря счастливому для меня стечению обстоятельств. И всем своим видом демонстрировал, что и теперь не сомневается в моей причастности к преступлению, и что если пока ему не удалось упечь меня за решетку, то это произойдет немного позже, когда фортуна отвернет от меня свой прекрасный лик. Выслушав его формальное извинение, которое он все-таки вынужден был произнести, я не могла лишить себя удовольствия произнести ту фразу, что давно вертелась у меня на кончике языка. И я произнесла ее, лишь только дождалась первой паузы в потоке его тупого красноречия:

— Пшел вон!

Он удивленно вскинул на меня глаза, но ничего не сказал в ответ.

А я вышла из дома и, отыскав Степана, велела немедля запрягать лошадей. Перед самым отъездом я зашла в кладовку и мысленно попрощалась с Павлом Семеновичем Синицыным и его верным слугой. Больше мне здесь прощаться было не с кем.

Уже отъехав от Синицына на несколько верст, я узнала, что и Степана допрашивали почти всю ночь, сначала молоденький полицейский, выполняя приказ Михаила Федоровича, а потом и он сам. И тот и другой пытались вытащить из него показания против меня, и очень расстраивались, что как они не старались — так ничего и не смогли добиться от моего кучера-великана.

— Креста на вас нет, — отвечал он спокойно на каждое обвинение в мой адрес, — да разве можно такое говорить, эх, барин…

Перед самым рассветом, отчаявшись, Михаил Федорович опустился до того, что кулаком ткнул Степана в бороду и, грязно выругавшись, наконец отправился спать.

И этого я тоже никогда ему не прощу.

Но эти мысли недолго занимали меня. Несмотря на то, что я справедливо считала себя глубоко и незаслуженно оскорбленной, больше меня сейчас занимало другое. Не успела я разобраться в истинных причинах смерти своего мужа, как еще одна смерть постучалась в дверь моего бытия. Не менее загадочная и еще более зловещая.

И если в первом случае я только предполагала наличие злого умысла, то здесь преступление было налицо — кровавое и беспощадное. И жертвой его стал близкий друг Александра. Чем больше я размышляла об этом, тем с большей очевидностью понимала, что две эти смерти вполне могут быть звеньями одной цепи, то есть реализацией одного и того же преступного замысла.

Дорогу после вчерашнего ливня развезло, и требовалось все мастерство моего возницы, чтобы не застрять в очередной дорожной колдобине. Судя по его междометиям, время от времени доносившихся до меня, это удавалось ему не без труда. Что же говорить о лошадях, которым после троекратного пробега от Саратова до Синицына и небольшого и явно недостаточного отдыха вновь приходилось месить грязь на дорогах.

Через пару часов они были в мыле, и я сочла за лучшее переждать хотя бы несколько часов в первом удобном для этого месте.

Прекрасно ориентировавшийся в этих местах Степан предложил остановиться в Елшанке, небольшой деревеньке при дороге, до которой, по его словам оставалось несколько минут пути.

Аппетитные ароматы из дорожных баулов уже давно дразнили мое воображение. И я охотно согласилась на его предложение. Как ни старался Степан, но карету трясло так, что попытка перекусить на ходу могла закончиться трагически. А с утра я так торопилась покинуть Синицыно, что выехала оттуда, не позавтракав, и от голода у меня уже начинала кружиться голова.

Елшанка оказалась довольно живописной и опрятной деревенькой на краю леса. Она показалась мне зажиточной и сытой, особенно после Синицина. Господский дом с колоннами на склоне холма был виден издалека, и, недолго думая, я велела Степану направить лошадей к его высокому крыльцу.

Не успели мы подъехать, как из дома выскочили несколько дворовых и стали помогать мне выбираться из кареты. По их приветливым улыбкам у меня создалось ощущение, что они меня не за ту приняли, и я заранее готовилась к выражению разочарования на лицах хозяев и не совсем приятному объяснению.

Но я ошиблась. Навстречу мне уже спешила старая барыня, совершенно мне не знакомая, но с распростертыми для объятий руками и такой же, как и у слуг, радушной улыбкой на губах.

Она приказала позаботиться о моих лошадях, и пара ловких рук сразу же подхватила их под уздцы и повела в сторону конюшен.

— Вашего человека тоже покормят, — ласково произнесла она в ответ на мой удивленный взгляд. — Милости прошу в гостиную. Не угодно ли умыться с дороги?

Это было очень кстати, и я с удовольствием приняла ее предложение, мучительно пытаясь вспомнить, не приходится ли мне владелица Елшанки какой-нибудь дальней родственницей.

Умывшись и приведя себя в порядок, я прошла в гостиную, изысканно обставленную и светлую, и сразу же попала за стол.

Гостеприимная хозяйка, отложив вязанье, указала мне на место рядом с собой и с явным нетерпением произнесла:

— Давайте познакомимся, меня зовут Ксенией Георгиевной.

Мысленно перекрестившись, я успокоилась и представилась. Стало понятно, что с тем же радушием в этом доме приняли бы любого гостя, тем более что, как выяснилось немного позже, не было человека, с которым моя гостеприимная хозяйка не была бы знакома или хотя бы не знала о нем понаслышке.

Узнав мою фамилию, гостеприимная хозяйка очень обрадовалась и сообщила, что была знакома с многими моими родными, в том числе и с покойными родителями.

Через некоторое время я поняла, что ей и обо мне известно почти все, в том числе и о моем раннем вдовстве.

— Давно хотела на вас посмотреть, — подкладывая мне в тарелку куски поаппетитнее, говорила она, и слова ее звучали совершенно искренне. — Я сама рано осталась без мужа, и мы прекрасно поймем друг друга.

И мы стали разговаривать так, будто были знакомы всю жизнь, хотя в те годы я еще не так легко сходилась с людьми…

Тут я позволил себе небольшую купюру, потому что автор со свойственной ее веку обстоятельностью пересказывает практически всю эту милую, но не имеющую никакого отношения к сюжету романа беседу. В ее времена люди еще могли себе позволить роскошь неторопливого многостраничного повествования и столь же неторопливого чтения толстых романов. Хотя уже Пушкин иронизировал по этому поводу: «Роман классический, старинный, отменно длинный, длинный, длинный…» Мы — к счастью или несчастью — лишены такой возможности, поэтому я и в дальнейшем постараюсь избавить читателя от второстепенных, с моей точки зрения, подробностей, страниц, а то и целых глав. Да простит меня мадам Арсаньева.

Когда я узнала, что Ксения Георгиевна потеряла не только мужа, но и сына, погибшего совсем молодым, разговор сам собой перешел на тему смерти, и я поделилась пережитым вчера потрясением. Сообщение о смерти Синицына опечалило ее.

— Мне очень жаль его, — вздохнула она. — У меня было предчувствие, что с ним произойдет что-то подобное.

— Почему? — удивилась я.

— Да у них вся семья непутевая. Грех говорить такое о покойном, но…

К тому времени я расправилась с несколькими переменами блюд, и мы встали из-за стола, чтобы выпить кофе уже за маленьким столиком у дивана. Вот там-то Ксения Георгиевна и продолжила свой рассказ.

* * *

— …Но, увы, Поль действительно был порядочным сорви-головой…

Я не поверила своим ушам. В моем представлении более деликатного и воспитанного человека трудно было себе вообразить. И я не стала скрывать своего недоумения.

В ответ на лице хозяйки появилась лукавая, насмешливая улыбка.

— Значит, вы не очень хорошо знали Поля.

Она, как и все старые люди, предпочитала заменять русские имена французскими, на худой конец — английскими. Меня она, разумеется, называла Кэтти, хотя я терпеть не могу этой кошачьей клички.

— Точнее сказать, вы не знали его в юности. А мне эта беспокойная личность известна с пеленок и уверяю вас, Кэт, более беспокойного ребенка не было по всей округе. Елизавета, его матушка, упокой Господь ее душу, сколько слез она пролила по поводу своего «Пашечки». И отец его драл немилосердно, но с того — как с гуся вода. Утрет носишко, сверкнет своими глазищами, а к вечеру глядишь, опять выкинет что-нибудь несусветное.

— Все мальчики шалят в этом возрасте, — улыбнулась я.

— Но, к счастью, у большинства это заканчивается в детстве.

— Видит Бог, я достаточно хорошо знала Павла Семеновича, и никак не могу назвать его шалуном.

— В последнее время он угомонился, — великодушно согласилась Ксения Георгиевна, — но в студенческие годы…

И симпатичная старушка закатила глаза к небу.

— Может быть, и не стоило бы сейчас тревожить его душу, но я так редко имею возможность поболтать со свежим человеком… — улыбка Ксении Георгиевны снова стала лукавой.

К тому времени красивая чистенькая девочка-прислуга разлила по чашкам кофе и, поклонившись, вышла из комнаты.

И словоохотливая старушка за чашкой кофе поведала мне несколько любопытных подробностей из жизни юного Паши Синицына. Судя по этим рассказам, в те годы он действительно имел совершенно необузданный нрав и доставил своим родителям немало тревожных минут.

Вынужденная проводить свои дни в относительном уединении, Ксения Георгиевна нашла способ избежать изнуряющей скуки деревенской жизни. Она добровольно взяла на себя обязанности архивариуса и летописца губернии. Говорю об этом без всякой иронии, поскольку в ее старческой головке хранились сведения об огромном количестве самых разных людей, их имена, основные события жизни, рождение детей, свадьбы, похороны и бесконечное количество прелюбопытных подробностей. В молодости она отличалась редкой общительностью, но последние годы практически не покидала своего дома и каким образом попадали к ней эти сведения — одному Богу известно, скорее всего, она черпала их от своих случайных гостей, заменявших ей газеты и книги.

Уже значительно позже я узнала, что за всю свою жизнь эта милая женщина не написала ни строчки, поскольку была практически безграмотна. Но ей это было и ни к чему, память у нее была феноменальная. И после того, как судьба открыла для меня двери ее дома, я неоднократно использовала ее энциклопедические знания в своих целях.

Теперь же она буквально поразила меня совершенно неожиданными для меня сведениями. Так, например, выяснилось, что у Павла Семеновича была дочь.

— Он разве был женат? — с сомнением поинтересовалась я.

— Я разве сказала вам, что была знакома с его женой? — с тем же лукавым выражением ответила вопросом на вопрос моя новая знакомая. — Я допускаю, что нечто наподобие тайного брака и могло быть в его жизни, но мне, по крайней мере, это неизвестно.

— Но откуда в таком случае…

— Я надеюсь, Кэтти, мне не надо вам объяснять, откуда берутся дети? — рассмеялась старушка, но, вспомнив о тех обстоятельствах, что привели меня в ее дом, быстро убрала с лица улыбку. — Это наверняка какая-то романтическая история, может быть, ее мать была черкешенкой или цыганкой… Я же говорю, Поль был весьма и весьма легкомысленным юношей… Но это так и осталось для меня тайной, хотя, честно признаюсь, я неоднократно пыталась разузнать подробности этой истории. Поль так тщательно спрятал все концы своего романа, что и о самом существовании у него дочери я узнала совершенно случайно. Ребенок серьезно заболел и Павел примчался ко мне среди ночи, разыскивая доктора, который гостил у меня в это время. И я долгие годы свято хранила эту тайну. Теперь его нет в живых, и я впервые позволила себе приоткрыть завесу… Да и то лишь потому, что он был близким другом вашего мужа.

С довольным видом Ксения Георгиевна вновь принялась за вязанье. Как я узнала позже — это было ее вторым пристрастием. Причем, ей было совершенно неважно, что она вяжет. Скорее всего, ей нравился сам этот процесс, и она выпускала из рук спицы только во время еды и ложась спать.

— Что же его так изменило? — не столько спросила свою собеседницу, сколько просто подумала вслух.

— Как знать, может быть, еще одна любовь, — не отрывая взгляда от своего чулка, почти продекламировала Ксения Георгиевна.

И в эту минуту мне показалось, что она вполне могла бы рассказать не менее романтическую историю и о своей жизни. И как выяснилось впоследствии — была недалека от истины. И может быть, когда-нибудь я и опишу ее в духе раннего Карамзина… Любовную историю конца восемнадцатого столетия…

Не могу оставить эти строки без комментария. Моя тетушка (для краткости буду и впредь называть ее этим словом) так и не осуществила своего замысла. Могу сказать это наверняка. Я перерыл все имеющиеся в моем распоряжении бумаги и не нашел никаких следов обещанной романтически-сентиментальной повести. Скорее всего, детективный жанр оказался ей ближе и до конца жизни занимал уже все ее время и помыслы.

— Но его близкие, неужели никто кроме вас не знал о том, что у Синицына была дочь? Он что — не выпускал ее из дома? — спросила я, допуская, что у старушки просто разыгралось воображение. Тогда я еще не знала, что все ее сведения абсолютно достоверны. Именно поэтому Ксения Георгиевна ответила на мой вопрос с легкой обидой:

— Скорее наоборот.

— Что вы имеете в виду? — не поняла я.

— Она, скорее всего, никогда не переступала порога дома своего отца.

— Вы хотите сказать…

— Детство ее прошло в Лисицыно, в сорока верстах отсюда. Оно тогда принадлежало Синицыным, но не тем, которых вы знаете, а их родственникам по линии отца Поля. Они и приютили девочку. А когда она немного подросла, ее отправили в город, не помню — то ли в Москву… — Ксения Георгиевна покачала головой, — память стала дырявой… Нет, скорее в Петербург.

Она явно кокетничала. Память не подводила ее никогда. До самой смерти. Даже тогда, когда много лет спустя она уже не могла вставать с постели и почти ничего не видела, рассказы ее оставались столь же обстоятельными и полными мельчайших подробностей.

— Вы говорите, Личарду тоже убили? — неожиданно спросила старушка, и я не сразу поняла, кого она имеет в виду.

— Ну, разумеется, — смешалась она, — откуда вам знать… Так звали уже много лет его… даже не знаю, как лучше назвать… Компаньоном ли воспитателем?.. Все звали его Личардой, и это имя ему очень шло.

— Вы имеете в виду его слугу?

— А вот слугой-то он уже давно не был, да и никогда им по сути не являлся. Если вам это интересно, я могу рассказать его историю. Она довольно любопытна.

И меня ожидала еще одна неожиданность. Вторая, и далеко не последняя в этом доме. Но лучше я вкратце перескажу вам рассказ Ксении Георгиевны, совершенно не соответствовавший моим представлениям о старике, разделившем участь Павла Семеновича. Мой муж тоже, видимо, ошибался по поводу этой персоны, поскольку в шутку называл его Савельичем, намекая на персонаж любимой в нашей семье «Капитанской дочки».

И снова я не выдержал и ворвался в неторопливое течение тетушкиного рассказа. Как вы думаете, что такое в ее представлении «краткий пересказ»? — Не догадаетесь. Это двенадцать страниц убористым почерком. Не хватит ни бумаги, ни времени, ни терпения. Поэтому я сделаю так: самым жестоким образом отредактирую его, сократив до минимума и оставив самую суть, и снова вложу в уста автору, приятной во всех отношениях, но уж больно словоохотливой и обстоятельной по нынешним временам старушке.

— Я уже имела смелость высказать вам мысль, — начала Ксения Георгиевна свой рассказ, — что все семейство Синицыных было, мягко говоря, непутевым. Говоря это, я имела в виду прежде всего Семена Романовича — отца нашего с вами общего знакомого. Нрава он был крутого, чужого мнения не признавал и, можно сказать его и в грош не ставил.

А уж капризен был… Бедная Елизавета, хлебнула она с ним… Да не об этом теперь речь.

Семен и в старости чудил, а уж с младых ногтей — и вовсе управы на него не было. И покутить был мастер, и покуралесить…

И вот однажды поехал он погостить к своему однополчанину, куда-то в Курскую губернию. И приятель развлекал гостя тем, что показывал ему спектакли. У него в поместье был свой театр с крепостными артистами — вещь и ныне редкая, а по тем временам и подавно. И настолько это дело Семена поразило, что он и жизни не рад, если и у него не появится подобной забавы.

Уж не знаю, правда ли — нет, но будто бы выторговал он у своего товарища за огромные деньги, а может быть, и в карты выиграл, ведущего его трагического актера. И привез его к себе в Синицыно вместе с дочкой, совсем еще девочкой, но вроде бы тоже актрисой.

И месяца два во всех домах похвалялся, что выстроит у себя театр не хуже, чем в Петербурге, а привезенный им актер будет представлять в нем «Личарда шекспировского» не хуже, чем на императорской сцене.

Оттого и получил этот загадочный человек свое прозвище.

— И что, он действительно был таким замечательным актером? — спросила я.

— А вот этого не скажу, — вздохнула Ксения Георгиевна. — На сцене мне его видеть не приходилось. Хотя Семен вложил в строительство все свои деньги, продал все, что мог, в том числе и деревню своей жены.

— Но никакого театра в Синицыно нет, — возразила я.

— Нет, — согласилась со мной Ксения Георгиевна. — Он сгорел дотла. До основания. Молния ли в него ударила, или поджег кто — но вместе с этим зданием сгорело все состояние Синицыных. И выбраться из нищеты они уже не смогли никогда.

Это и подкосило здоровье Семена. Он запил, потом заболел…

А Личарда так и остался при господском доме. Куда его? Пахать не обучен. Грамоте разумеет, по-иностранному знает. Вроде бы уже и не мужик. Да и мальчонка, Павел Семенович то есть, к нему привязался. Словно околдовал его Личарда. Не разлучными стали и вроде как товарищи…

Так что слугой-то он ему никогда, почитай, и не был.

А после смерти родителей Поль ему и вовсе вольную подписал и даже отпустил на все четыре стороны. И Личарда уехал в столицу, думали — навсегда. Но скоро вернулся, меньше, чем через год. Правда уже без дочки. Вроде бы умерла она там, на свободе-то.

И с тех пор они с Полем снова стали неразлучными. Куда Поль — туда и Личарда.

Вот такая история…

ГЛАВА ПЯТАЯ

Нужно ли говорить о том, что заночевала я у Ксении Георгиевны? Ее гостеприимство и доброжелательность настолько очаровали меня, что о времени я вспомнила лишь тогда, когда за окном начало смеркаться, и по приказу хозяйки в гостиную внесли свечи. Наш обед плавно перешел в ужин, за которым я выпила несколько рюмок крепкой домашней настойки, в результате чего заснула в тот же миг, как только мое тело утонуло в огромной пуховой перине, а голова коснулась подушки.

А когда проснулась, почувствовала себя отдохнувшей и полной сил. Дороги за ночь подсохли, и ничто уже не мешало мне продолжить путешествие. Прощаясь Ксения Георгиевна меня расцеловала и долго махала вслед своим белым кружевным платочком. Словом, мы расстались добрыми приятельницами.

Лишь теперь у меня появилась возможность осмыслить все то, что я узнала за два последних дня. И мои размышления привели к тому, что Степан по моему приказу повернул лошадей в сторону Лисицына. Но обо всем по порядку.

Не успели мы отъехать и пары верст, как мое внимание привлекли чьи-то отчаянные вопли. Выглянув из кареты, я стала свидетельницей забавного и почти невероятного зрелища. Наверное, я не сразу бы поняла, свидетельницей чего я стала, если бы объект моего наблюдения не был мне известен по многочисленным рассказам очевидцев.

По степи скакал седой растрепанный человек, размахивая саблей и оглашая окрестности зловещими кличами. Экипировка всадника была под стать его поведению: гусарский ментик в сочетании с холщевыми штанами придавали его внешности совершенно гротескный, почти фантастический характер.

Это был известный в губернии человек, некогда воевавший вместе с самим Кутузовым, а ныне проводивший дни и ночи в кутежах — Семен Златогорский. В молодости — гусар и гуляка, а теперь просто пьяница, впрочем довольно безобидный, несмотря на многочисленные свои странности.

Его бурные застолья заканчивались обычно под утро, после которых он не мог заснуть, пока не «тряхнет стариной», то есть не проскачет десятка верст на своей смирной и тоже стареющей лошадке. Не знаю, что было главной причиной этих утренних эскапад — жженка или не желающая мириться с отставкой героическая натура, но благодаря этому он стал настоящей достопримечательностью этого края. Злые языки утверждали, что таким образом он воюет с чертями, которых видит с похмелья, но на то они и злые языки.

Впрочем, удивить кого-то подобными вещами у нас довольно трудно. Ведь еще за три года до описываемых событий в кресле губернатора в Саратове сидел человек, не уступавший в экстравагантности Златогорскому, а учитывая его высокое положение — пожалуй, и превосходившего в этом отношении бывшего гусара. Матвей Львович Кожевников происходил из атаманов Уральского казачьего войска и очень этим гордился. Посетителей он с совершенно невозмутимым видом принимал, сидя в украшенном золотом и каменьями казачьем седле. Впрочем, человек был весьма образованный и честный и оставил по себе в городе добрую память.

Каюсь, я усомнился в достоверности этой информации и принял их за поэтическую вольность и литературное украшение в духе Салтыкова-Щедрина. Каково же было мое удивление, когда в документах тех лет я нашел почти дословное подтверждение тетушкиным словам. Из чего сделал вывод, что моя талантливая родственница сочетала в своих произведениях детективный сюжет с самым настоящим реализмом.

Эта встреча позабавила меня, а моего возницу настолько развеселила, что он, обычно невозмутимый, долго еще бормотал себе под нос что-то насмешливое, покачивал головой и покашливал в кулак.

Но скоро мои мысли снова вернулись к событиям последних дней, поскольку с утра меня не покидало ощущение, что я узнала вчера что-то важное, более того, имеющее непосредственное отношение к смерти моего Александра.

Я мысленно вернулась сначала в место смерти Синицына, потом — тоже мысленно — снова побывала в гостях у Ксении Георгиевны. И эти путешествия оказались весьма плодотворными.

У них даже было определенное преимущество перед реальными. Оно заключалось в том, что я могла сколь угодно долго разглядывать любой интересующий меня предмет или событие, крутить и вертеть его так и эдак, пока у него не останется от меня никаких тайн. К тому же первая эмоциональная реакция на события поутихла и не мешала уже объективному анализу.

Для большей наглядности я открыла свой дорожный блокнот и стала делать в нем кое-какие пометки, поэтому сейчас легко могу восстановить ход своих размышлений. Так поступал обычно Александр, и это тоже, как и многое другое, переняла я у него.

Оглядываясь сейчас, много лет спустя, на свою жизнь, я могу сказать, что те несколько лет, что мне довелось провести рядом с этим удивительным человеком, воспитали и образовали, а в конечном итоге — сформировали мою личность в значительно большей степени, чем все мои детские впечатления, учителя и воспитатели. Может быть, потому, что бесконечное уважение в этом случае гармонично сочеталось с большим чувством, имя которому ЛЮБОВЬ.

Видимо, эта последняя мысль отвлекла тетушку от сюжета, поскольку упомянутых размышлений далее не последовало. Но я уже говорил, что наряду с чисто художественными произведениями мне в наследство достались и другие тетушкины бумаги: письма, дневники и прочее. В том числе и тот самый блокнот, о котором теперь идет речь. В отличие от чернил карандаш не выгорает, и эти дорожные заметки прекрасно сохранились. Но благодаря тому, что карету в момент записи сильно трясло, разобрать их порой довольно трудно. Поэтому вместо них я помещу здесь странички из дневника, написанные той же рукой, скорее всего, в тот же день, но уже на привале.

«Все, что мне удалось узнать за последние дни, наводит меня на мысль, что тот образ Синицына и его „компаньона“, что сложился у меня под впечатлением рассказов мужа, совершенно не соответствует той информации, что я получила от Ксении Георгиевны.

По словам мужа и по моим собственным впечатлениям Павел Семенович был деликатнейшим и даже немного робким человеком.

Судя по тому, что я узнала о нем вчера — мы с мужем сильно в нем ошибались. Его „дядька“, „добрый Савельич“ оказался не слугой, не дядькой, а „Личардой“ — совершенно непонятной в жизни Синицына фигурой, роль которой в жизни Павла Семеновича мне еще предстоит выяснить.

При том, что мой муж и Синицын считались друзьями юности, такая ошибка представляется по меньшей мере странной, если не сказать больше. Чем дольше я размышляю на эту тему, тем более загадочным мне все это кажется.

Если не ошибаюсь, то в данном случае имеет место „сокрытие фактов“. Значит, Павлу Семеновичу было, что скрывать, даже от близкого друга.

Очевидно, что в его жизни была какая-то тайна, и, может быть, именно она явилась причиной его страшной смерти.

Я не допускаю мысли, что Александр мистифицировал меня, зная истинное положение вещей. Те отношения, что сложились в нашей семье, не предполагали подобных обманов. А если бы это действительно было так, то никак по другому я не могла бы это назвать. Да и зачем ему было от меня что-то скрывать? — Он не скрывал от меня самых серьезных вещей по службе. Неужели жизнь его товарища представляла собой нечто более важное, чем служебные тайны? А если Синицын сознательно вводил в заблуждение и его — то искренность его отношений с Александром уже не кажется мне столь бесспорной, как два дня тому назад.

Может быть, у меня слишком разыгралось воображение, но за спину обычно прячут оружие. И при мысли об этом мороз пробегает у меня по коже. Неужели в наше время уже нельзя доверять даже близким друзьям?»

На этом риторическом вопросе мы оборвем дневниковые записи и вернемся к оригинальному тексту тетушкиного романа. Впрочем, этот роман является частью ее жизни не в меньшей степени, чем дневник. Именно поэтому я и в дальнейшем буду иногда цитировать тетушкины записки и письма, особенно в тех случаях, когда время нанесло рукописям ее романов наиболее ощутимый ущерб.

Чем больше я обо всем этом размышляла, тем тревожнее становилось у меня на душе. Картины обезображенных трупов, рядом с которыми я провела позапрошлый день, снова стояли у меня перед глазами. И теперь эта смерть приобрела в моих глазах еще более зловещий характер.

Что же за человек совершил это злодеяние? — Если еще пару дней назад мне трудно было представить себе врагов Павла Семеновича, то теперь я уже не удивилась бы ничему. В его жизни могли быть и другие совершенно неожиданные события и персонажи, в том числе и недоброжелательные или даже враждебные по отношению к нему и к его «наперснику».

Сложись обстоятельства по-другому, я не замедлила бы вернуться в Синицыно и на месте попытаться разобраться в этом клубке тайн и преступлений, но я не забыла и о главной цели своего путешествия. Посетить место смерти Александра я считала своим священным долгом, и ничто не могло помешать осуществить мне это намерение. И именно туда и лежал теперь наш путь.

События последних дней со всей очевидностью продемонстрировали мне, что не все в жизни так просто, как кажется на первый взгляд. А значит и смерть Александра может на поверку оказаться результатом заранее задуманного изощренного преступления. Не такого кровавого, но, может быть, еще более коварного, нежели в Синицыне.

Поэтому я поторапливала Степана, и не могла дождаться, когда мы пересечем границу N-ского уезда, на территории которого располагался роковой для Александра постоялый двор.

Но прежде чем это произошло, наступил вечер. Почти без остановок мы ехали весь день, и спина у меня уже разламывалась от усталости.

Но тем не менее когда за очередным поворотом дороги увидела его покосившиеся ворота, попросила Степана остановить лошадей и оставшуюся часть пути прошла пешком.

Все мне казалось здесь важным и заслуживающим внимания: и изогнутая странным образом ива у колодца, и придорожная часовенка с горящей лампадкой. Потому что это были то самое дерево и та самая часовенка, которые видел перед смертью мой муж, и воспоминание о которых, благодаря этому, его душа сохранит на том свете. Если конечно в той неведомой живым обители скорби и покаяния ее интересуют подобные мелочи.

Хозяин постоялого двора встретил меня с тем сочетанием угодливости и равнодушия, что так свойственны этим людям.

Он был как-то особенно некрасив, и не только благодаря изуродованному оспой лицу. Казалось, он принужден отбывать наказание на своем служебном месте и каждый час пребывания здесь приносит ему несказанные муки. И это страдание окончательно обезображивало и без того малопривлекательные черты.

Но в моем случае в его взгляде читалось еще и нескрываемое любопытство. Женщины редко в то время путешествовали в одиночку, и в его глазах я прочитала немой вопрос: «Какая нелегкая занесла эту состоятельную молодую барыньку в нашу глушь?» Я не торопилась удовлетворить его любопытство, предпочитая сначала оглядеться и узнать его поближе. Ничего не объясняя, потребовала комнату для ночлега пообещав щедрое вознаграждение за дополнительные удобства и съедобный ужин.

Он отправился выполнять мои распоряжения, а я воспользовалась несколькими мгновеньями одиночества, чтобы осмотреть священное для меня место. Я пока не знала, где именно смерть застала Александра, но уже одно то, что я нахожусь в тех самых стенах, наполняло меня чувством скорби и печали.

Двор мало чем отличался от всех тех, которые мне предстояло посетить в своей жизни. Встречаются средь них более и менее зажиточные, с хорошей кухней и не очень, но все они напоминают друг друга, как щенки одного помета.

Все те же крытые соломой дворовые строения, те же выгоревшие, ободранные снизу и традиционно лилового цвета обои на стенах, те же герани на подоконниках. И те же тараканы, лишь по недоумению названные когда-то прусаками. Во всяком случае, в наши дни по причине чрезвычайного распространения в России их давно пора переименовать в русаков.

Я уже не говорю о начищенном до зеркального блеска двухведерном самоваре, отразившись в котором начинаешь сомневаться в собственном душевном здоровье.

Узенькая головенка и толстые румяные щеки в лучшем случае делают вас похожей на купчиху, в худшем — превращают в убогого юродивого.

С тех пор, как самовары стали чем-то вроде национальной гордости в России, подавляющая часть населения с утра до вечера любуется на себя в их медные и серебряные бока и окончательно теряет уважение к себе и своим соотечественникам. Мое одиночество нарушила толстая румяная баба, напоминающее это самое отражение, по всей видимости, жена дворника, и поприветствовав меня, стала с показным усердием протирать доски стола и раскочегаривать самовар с помощью старого мужнина сапога, время от времени бросая на меня любопытные взгляды.

— Комнаты готовы-с, — произнес вернувшийся к нам владелец постоялого двора, тяжело дыша и вытирая рукавом воображаемый пот с рябого лица.

И я прошла в эти самые «комнаты-с». Предназначенное для меня помещение оказалось неожиданно чистым. Воздух в нем — видимо, специально в мою честь — благоухал какой-то дешевой, но не противной парфюмерией, а подлокотники деревянного крашеного дивана были покрыты белыми вышитыми салфетками.

Ко всему прочему один угол занимало высокое до потолка зеркало с потускневшей, но еще вполне сносной амальгамой, в которое я по привычке сразу же заглянула и отметила, что путешествие явно пошло мне на пользу. Во всяком случае, самым лучшим образом отразилось на цвете моего лица.

Я никогда не относила себя к тем барышням, что нос боятся высунуть из под зонтика, и даже считала за глупость прятаться от солнечных лучей, дабы сохранить аристократическую бледность, и здоровый румянец не считала чем-то постыдным. По крайней мере — в последние годы.

Хочу обратить внимание читателя на то, с какой гордостью об этом пишет моя тетушка. И не мудрено. Ведь в те годы самым восторженным эпитетом для кожи служило слово «алебастр». Мертвенная бледность все еще была в моде, и нужно было обладать недюжинной смелостью, чтобы бросить такой вызов общественному мнению. Но, как вы наверное уже успели заметить, решительности Катеньке Арсаньевой было не занимать.

Умывшись и немного приведя себя в порядок, я по достоинству оценила кулинарные способности Агафьи (так звали хозяйку постоялого двора). А насытившись позвала ее мужа Акима, или как его величала супруга — Акима Ивановича, и тот не заставил себя ждать.

Видимо, давешний дождь испугал большинство путешествующих, и кроме меня — гостей на постоялом дворе в тот вечер не было. И Аким слонялся из угла в угол не зная, чем себя занять. Он был достаточно состоятелен, чтобы не утруждать себя черной работой и держал для нее пару молодых, здоровых работников. Поэтому в отсутствие гостей чувствовал себя не у дел и был чрезвычайно обрадован моим приглашением.

— А что, Аким Иванович, — спросила я его, как только он присел на краешек стула и положил шапку на колени, — давно вы при этом деле?

— Третий год пошел, — охотно ответил Аким, польщенный моим вниманием. — А до того извозом промышляли. Так, почитай, всю Россию повидать пришлось. И в Оренбург то есть, и в Казань, не говоря уж о первопрестольной. Туда, почитай, каждый год всенепременно.

Так слово за слово мне удалось разговорить этого человека, и он поведал мне историю своей жизни. Крепостной, из самой что ни на есть голытьбы, этот невзрачный мужичок за несколько лет умудрился не только выбиться из нищеты, но и подняться почти до уровня купца средней руки. О своих доходах он не говорил, но всем своим видом показывал, что банкротство ему не грозит.

Со своей барыней он теперь был в довольно странных для крепостного отношениях — он давал ей взаймы, и часть долгов прощал в престольные праздники, хотя официально до сих пор считался на оброке. И это приносило ему ни с чем не сравнимое удовлетворение. О своих родственниках он говорил пренебрежительно, как бы стыдясь своего происхождения, одевался не по-мужицки и брил бороду.

Все это было любопытно, однако не затем я ехала в такую даль, чтобы изучать жизнь разбогатевших мужиков. Эту породу я знала достаточно хорошо, у меня самой было несколько таких, и я незаметно постаралась перевести разговор на другую тему:

— А что, наверное, скучновато после извозу на одном-то месте? — спросила я как бы невзначай.

— Поначалу тосковал по цыганской жизни, — осклабился Аким. — Но теперь привыкать стал. Опять же женился прошлым годом… Да и гости скучать не дают. Сколько их за два лета тут перебывало — не сосчитаешь… Чиновники, коммерческие люди… А иной раз и генералы не брезгуют, — произнес он внушительно и по старой привычке погладил то место, где когда-то росла борода. — А даст Господь — детишки пойдут, и вовсе не соскучишься.

— А я ведь не случайно сюда приехала, — сказала я, и услышав это, Аким насторожился. — У меня к тебе важный разговор…

— Какое же у вас может быть ко мне дело? — недоверчиво спросил он.

— В прошлом году, Аким Иванович, у тебя тут человек Богу душу отдал…

Я внимательно смотрела на своего собеседника и заметила, что взгляд его стал каким-то затравленным и настроение заметно ухудшилось.

— Так что с того? — осторожно спросил он.

— Да все бы ничего, дело, как говорят, житейское, но только этот человек был моим мужем.

При этих словах Аким крякнул и совсем загрустил.

— Вот оно что… Так что же я-то? Разве я виноват?

— Да разве я тебя виню? Мне бы только посмотреть, где он скончался и услышать о его последних минутах, — постаралась успокоить я Акима.

— Ну, разве за этим… — снова недоверчиво посмотрел он на меня. — Так на этом вот месте и скончались, — указал он на диван и перекрестился.

От неожиданности я вздрогнула. Мне предстояло ночевать на том самом месте…

— А что касается последних минут… — он помолчал, отыскивая нужные слова, — то не знаю, что и сказать…

— Мне важна любая подробность, ты понимаешь…

— Как не понять, — снова крякнул он. — Только я уж и не припомню, может…

— А ты постарайся, Аким Иваныч, а я тебя отблагодарю, — ласково произнесла я и демонстративно положила на стол бумажник.

— Да какая может быть благодарность… — смутился Аким, но уже не отрывал взгляда от бумажника.

Я достала оттуда крупную купюру и положила перед Акимом.

— Большая может быть благодарность.

— Вот, ей-богу… Да что же я могу вам рассказать такого важного?

— А ты рассказывай все, что помнишь, а я уж решу, насколько это для меня важно, — объяснила я и для убедительности раскрыла бумажник, продемонстрировав его содержимое.

И он, волнуясь и заикаясь, с трудом подыскивая слова, начал свой рассказ:

— Приехали они, ваш муж то есть, так же вот к вечеру. И наутро собирались дальше…

Если до этого Аким говорил складно и по его же собственному выражению в карман за словом не лез, то теперь словно поглупел. Каждое слово давалось ему с большим трудом, он делал большие паузы, вздыхал…

Он явно чего-то боялся, это было видно невооруженным взглядом. И только желание получить обещанное вознаграждение не позволяло ему отказаться от этого разговора.

У меня создалось впечатление, что он пытается отделаться общими фразами, и я объяснила:

— Аким, ты, насколько я поняла, человек неглупый, и должен понимать, что мне нужна вся правда… Именно за нее я готова заплатить. Вся правда, ты меня понимаешь? Какая бы страшная она ни была. Даже если тебе запретили об этом рассказывать.

Последнюю фразу я сказала наобум, но по тому, как перекосилось после нее лицо Акима, поняла, что попала в точку и поблагодарила Господа, что он надоумил меня сюда приехать. С каждой минутой моя уверенность в том, что приехала я не напрасно, росла.

На Акима жалко было смотреть, его лицо покрылось крупными каплями пота, хотя в доме было довольно прохладно. Внутри у него явно происходила борьба…

— Ох, барыня, — наконец проговорил он плачущим козлиным фальцетом, — я человек маленький, куда уж мне…

Казалось, он сейчас разрыдается. И в эту минуту я поняла, что не уеду отсюда до тех пор, пока не вытащу из него всей правды.

ГЛАВА ШЕСТАЯ

Рассказ его не отличался богатством эпитетов, но события той ночи в этом и не нуждались.

Александр появился на постоялом дворе поздним вечером, почти ночью, он был сильно чем-то взволнован, и долго не ложился спать. Но, как я и ожидала никаких признаков болезни Аким у него поначалу не заметил.

В тот вечер, кроме Александра, по роковому стечению обстоятельств на постоялом дворе больше никого не было. Все, не считая Акима, по такому случаю рано легли спать. Да и хозяин, судя по всему, уже клевал носом.

Неожиданный стук в дверь привел его в сильное замешательство. А когда вошли двое мужчин, то он не сумел разглядеть их лиц. Один из них поинтересовался, приехал ли уже Александр, и, получив утвердительный ответ, прошел к тому в комнату, попросив Акима никого к ним не пускать.

Нужно ли говорить, с каким вниманием я слушала своего собеседника, тем более что каждое слово приходилось вытаскивать из него клещами.

Второй мужчина, по мнению Акима, был, скорее всего, слугой, но, в отличие от большинства слуг, не отличался словоохотливостью, и как ни старался Аким, ему так и не удалось того разговорить.

Он отправился спать, но через пару часов его снова разбудили, потребовав еды и вина. Аким, поворчав, растолкал свою молодую жену, и та на скорую руку приготовила гостям поесть.

После этого он окончательно заснул и проснулся только утром следующего дня. Дверь в гостевую была плотно прикрыта, и из-за нее не доносилось ни звука. Аким довольно долго не решался войти туда, боясь рассердить господ, но к полудню решил, что тут что-то неладно, и деликатно постучал в дверь.

Никто не отозвался. И Аким вошел без приглашения.

Ночных гостей уже и след простыл, и он было решил, что все трое уехали, не расплатившись, но в этот момент заметил на диване Александра, который уже не подавал никаких признаков жизни.

Аким от греха подальше послал за доктором, но тот как назло уехал принимать роды в дальнюю деревню и появился на постоялом дворе уже к вечеру, замотанный и не совсем трезвый, диагностировал «смерть от горячки» и скоро уехал.

Два дня, до самого приезда полиции, тело Александра пролежало в леднике и лишь поэтому не разложилось.

Я выполнила свое обещание и щедро вознаградила рассказчика. Настолько щедро, что он не поверил своему счастью и подумал, что я ошиблась. А сообразив, что я не потребую назад этих денег, настолько растрогался, что обещал за меня молиться всю оставшуюся жизнь, называл своей благодетельницей и все норовил поцеловать руку.

Мне хотелось побыть одной, и я попросила его оставить меня в покое. Аким сразу же ушел, но скоро вернулся с какой-то бумажкой в руке.

— Простите великодушно, барыня, — умильно произнес он из-за двери. — Я это уже через неделю нашел, баба моя убиралась и подняла. Я и сохранил — не подумайте чего…

И развернул свою замусоленную бумажку.

Я не очень ласково встретила его поначалу, не понимая, что ему от меня нужно. Но когда поняла, что он принес, добавила еще пару ассигнаций вдобавок к прежней сумме.

— Вот, возьмите. Я же понимаю… Память…

И протянул мне старый медный крест, слишком знакомый мне, чтобы не узнать его с первого взгляда.

ЭТО БЫЛ НАТЕЛЬНЫЙ КРЕСТ ПАВЛА СИНИЦЫНА.

Голова у меня пошла кругом, лишь только я осознала это.

— Только вы уж не выдавайте меня, — говорил в это время Аким. — Я человек маленький, долго ли меня обидеть.

Потрясенная его приношением, я только кивнула ему в ответ, и, немного успокоенный, он наконец оставил меня одну.

— Так вот где, Павел Семенович, вы потеряли свой знаменитый крестик, — произнесла я вслух, и слезы снова навернулись мне на глаза.

Картины, одна страшнее другой, приходили мне в голову. Образ Павла Ивановича, еще недавно вызывавший у меня самые добрые чувства, рисовался теперь в самых зловещих тонах, и скоро приобрел совершенно демонические черты.

Одиночество, полумрак и завывающий за окном ветер настроили меня на мистический лад, и в голову пришла идея о тайной организации в духе черного франк-масонства, членом которой мне виделся господин Синицын. Ничем другим я не могла объяснить его более чем странный приезд на постоялый двор в ту страшную ночь, и последовавшую за этим смерть Александра.

Я уже не сомневалась в том, что именно Синицын убил моего мужа, нательный крестик этого мерзавца жег мне руки, и я снова подумала, что никогда не смогу «возлюбить» своих врагов.

«Что еще могло заставить этого человека поднять руку на близкого друга?» — вновь и вновь задавала я себе вопрос и терялась в догадках.

О сне уже не могло быть и речи, и я присела к столу, чтобы привести свои мысли в порядок.

Прежде всего я еще раз внимательно рассмотрела крестик, пытаясь отыскать на нем хоть какие-то следы тех событий, при которых он был потерян. Синицын носил его на толстом шнурке, который или перетерся от старости, или был порван — понять было невозможно. И мне ничего не оставалось делать, как выдвигать одну гипотезу за другой, вспоминая все новые и новые признаки тайного злодейства Синицына. «Может быть, тут замешана женщина? — подумала я, вспомнив французскую поговорку. — Судя по тому, что я узнала о Синицыне от Ксении Георгиевны, это вполне может оказаться правдой. Только при чем тут Александр?» Я не допускала мысли, чтобы муж мне изменял. А только в этом случае у них с Синицыным могло возникнуть нечто вроде соперничества.

«Но этого не могло быть. Я бы почувствовала, от любящей женщины невозможно скрыть даже маленькое увлечение, а поводом для убийства, насколько я понимаю, может явиться только страсть — не меньше. К тому же в таких случаях уместна дуэль. А тут…» Я поймала себя на том, что до сих пор не задалась вопросом, каким образом был убит Александр. Оказавшаяся в моих руках улика сообщила мне имя убийцы, но не раскрыла способа преступления.

Вряд ли это было результатом прямого физического воздействия. Я уже упоминала о громадной физической силе Александра. Синицын же был довольно тщедушен. Не говоря о его слуге, или кем он там был для него.

Кроме того, если даже допустить такую версию, то это не могло бы произойти без шума. Но ни Аким, ни его жена ничего не слышали, хотя их кровать находилась за стеной, во всяком случае, в данный момент его храп был слышен мне достаточно хорошо.

Да и на теле моего мужа не было обнаружено никаких следов борьбы или ранения. Скорее всего, это был яд — оружие трусов и подлецов.

«Постараюсь восстановить ход событий, — решила я и попробовала это сделать с самого начала. — Итак, Александр появился на постоялом дворе к вечеру. И, если верить Акиму, был сильно чем-то взволнован или расстроен. Он долго не ложился спать, может быть, потому, что ждал гостей. Да, скорее всего, они договорились здесь встретиться, но зачем?»

На этот вопрос ответа у меня не было, и я решила не застревать на нем.

«Они о чем-то говорили или спорили… Аким говорит, что иногда они даже переходили на крик… Но, зная их традиционную манеру общения, я этому не удивилась.

Потом они попросили вина и закусок. То есть к тому моменту они не поссорились или даже наоборот — хотели отметить какое-то событие. Ни Синицын, ни Александр не отличались пристрастием к вину и без повода почти не выпивали…

А наутро Аким нашел только бездыханное тело Александра. Синицын со своим наперсником сбежали среди ночи. Именно это и лишало меня последних сомнений в вине Павла Семеновича. Появившись ночью, он и покинул постоялый двор до рассвета. И если бы не маленький крестик, мне бы и в голову не пришло, что за гости были здесь в ту ночь.

Значит, это был холодный расчет, или Синицын убежал, испугавшись дела рук своих? Теперь это уже не имело значения, тем более что ни самого Павла Ивановича, ни единственного присутствовавшего при преступлении свидетеля тоже не было в живых».

Только теперь я вспомнила, что убийца моего мужа отправился на тот свет и тоже не без чьей-то помощи.

«Ну что же, возмездие не заставило себя долго ждать… — подумала я. — Но чьими руками оно осуществлено?»

Чем дольше я сопоставляла эти два преступления, тем больше запутывалась. Под утро у меня разламывалась голова от бессонной ночи и нервного возбуждения. И я попыталась задремать.

Я прилегла на диван, накрылась шалью и скоро забылась.

И даже видела что-то наподобие сна. Только сон этот больше напоминал бред. Все в нем смешалось — и гибель мужа, и крестьяне с вилами, и даже кот, что так напугал меня два дня назад.

Надо ли говорить, что утром я была еще более разбитой, чем накануне и с трудом заставила себя выпить чаю с пирожками, приготовленными пухлыми руками хозяйки постоялого двора.

После завтрака я кликнула Степана и приказала запрягать лошадей. Больше мне здесь оставаться не имело смысла, хотя я еще плохо представляла, куда собираюсь ехать.

Я убедилась, что мой муж умер не своей смертью, была почти уверена, кто стал виновником этой трагедии. А что делать дальше — честно говоря, не знала.

Если бы Синицын был жив, нужно было бы срочно возвращаться в Саратов, сообщить в полицию о ставших мне известными подробностях и добиваться справедливого возмездия.

Но теперь только Божий суд имел возможность покарать преступника, и я не знала, чем себя занять.

Смириться с тем, что произошло, я не могла. Тем более что так и не смогла придумать хоть сколько-нибудь удовлетворительного объяснения этих смертей. Ни первой, ни второй.

И не разгадай я этой тайны, она свела бы меня с ума.

Перед отъездом я захотела еще раз посмотреть на свою «главную улику» и с этой целью достала из ридикюля положенный туда вечером крестик. Он до сих пор был завернут в ту же замусоленную бумажку и, разворачивая ее, я только теперь заметила, что на ней что-то написано.

Когда я узнала почерк мужа — у меня задрожали руки. Может быть, это были последние строки, выведенные его рукой. Можете себе представить, с каким чувством я разгладила бумажку и поднесла к свету.

Строки были написаны карандашом и кое-где стерлись, но отдельные слова удалось разобрать сразу. По ним я надеялась домыслить остальные.

Было бы наивно полагать, что в них я найду разгадку всех тайн, но любая информация о том дне была сейчас для меня на вес золота.

Этот листик оказался памяткой. Подобные бумажки я часто видела на столе у мужа. Каждый вечер он составлял список дел, которые ему предстояло выполнить на следующий день. Это была одна из его привычек, и у меня в секретере до сих пор хранилось несколько таких записок.

В конце каждой такой запиской Александр всегда ставил число и даже время написания. Он был очень пунктуальным человеком и умел ценить свое и чужое время.

Вот и теперь я смогла разобрать несколько цифр, написанных его скорописью. Это был день его смерти.

Я отыскала Акима и спросила, откуда у него эта бумажка.

— Так она на столе лежала, я и взял… — пряча глаза, ответил он, и у меня появилось нехорошее подозрение, что он вытащил ее из кармана покойного, обыскивая того в надежде прикарманить что-то ценное. Но вспомнив, что и часы и бумажник были привезены мне в целости сохранности, я прогнала эту мысль.

— Я думал — ненужная, — добавил Аким, и я попросила его показать, где именно он ее нашел.

Он указал на край стола, а такая подробность, как стоящий на ней стакан из-под вина, убедила меня в его правдивости окончательно. На коричневый круг от того стакана я сразу же обратила внимание.

Значит, можно было предположить, что Александр написал эту записку после ужина, когда вино было выпито, а потом лег спать.

Успокоив Акима, я вернулась к записке и переписала в блокнот все то, что мне удалось разобрать, а саму ее аккуратно свернула и спрятала подальше. Дома у меня было увеличительное стекло, с помощью которого я надеялась разобрать остальное.

Вот что у меня получилось:

1. ….ери… …еде… С.

2. …ер…овори… с Д.О.

3. Съездить …сиц…

4. В………ся … с …ерт…

5. Посмотр… …отенк… для …атеньки.

Когда я разобрала последнюю строчку, у меня защемило сердце и слезы хлынули из глаз. Потому что сразу же поняла ее смысл. «Посмотреть котенка для Катеньки», — вот что он написал за несколько мгновений до смерти.

Я вспомнила, что сказала ему о своем желании иметь котенка, и он обещал привезти мне из поездки «самого красивого котика губернии». И, как оказалось, не забыл этого.

Я разрыдалась в голос, и вошедший было сообщить о готовности к отъезду Степан, увидев меня в таком состоянии, тихонько вышел и прикрыл за собою дверь.

Устыдившись собственной слабости, я привела себя в чувство, тем более что у меня был еще один вопрос, на который я до сих пор не получила ответа.

Аким смотрел на меня с утра собачьими глазами, поэтому я надеялась на его полную откровенность.

— Спасибо тебе, — сказала я, как только он переступил порог моей комнаты. — Для меня очень важно все, что ты мне рассказал. Но ты мне сказал не все.

Аким снова сморщился, как от зубной боли. И тревожно оглянулся.

— Да, кажется, все рассказал. Христом-Богом клянусь…

— Все, — согласилась я, — кроме одной вещи. Кто запретил тебе рассказывать обо всем этом?

По тому, как он вздрогнул, я поняла, что именно этого вопроса он и боялся.

— Кто приезжал к тебе еще?

Я задавала эти вопросы снова и снова, но как ни билась, так и не смогла получить более или менее внятного на них ответа.

Аким совершенно замкнулся и не поддавался ни на какие мои уговоры. Ни новые денежные посулы, ни мольбы не тронули его, из чего я сделала вывод, что его сильно напугали. Настолько сильно, что я почувствовала исходящий от него запах смерти…

— Бог тебе судья, Аким, — сказала я ему, садясь в карету. — Видимо, ты на самом деле не можешь сказать мне всей правды.

Я успокаивала себя тем, что сам этот страх уже содержит в себе ответ на мой вопрос. Во всяком случае, я узнала, что кому-то очень не хотелось, чтобы открылась правда о смерти моего мужа.

— Куда ехать-то? — отвлек меня от этих мыслей Степан и таким образом вернул в сегодняшний день.

Никакого конкретного плана у меня не было. События последних дней настолько потрясли меня, что мне нужно было какое-то время, чтобы прийти в себя. И я не нашла ничего лучшего, чем отправиться в собственное поместье, благо до него отсюда было не так далеко.

Степан задумчиво посмотрел на меня. Он никогда до сих пор не видел меня плачущей и, видимо, это произвело на него большое впечатление.

— Вот и слава Богу, — сказал он, узнав мое решение, и хлестнул лошадей. Отдохнувшие за ночь лошади весело потряхивали гривами и закидывали головы. Бессонная ночь дала себя знать, и незаметно для себя я задремала. А когда проснулась, увидела знакомые и дорогие с детства места.

Как я уже говорила, в этих местах прошло мое детство, самая беззаботная и радостная пора жизни. Поэтому окрестные леса и речки до сих пор были связаны для меня с теми напоминающими сказочный сон младенческими воспоминаниями, в которых молодые и красивые родители воспринимаются как добрые волшебники, а основным и всепоглощающим чувством является ожидание грядущего счастья.

И у меня в очередной раз возникло желание вернуться сюда навсегда и посвятить свою жизнь исключительно деревенским заботам, хотя прекрасно понимала, что еще не созрела для этого счастья. Видимо, каждый человек должен выстрадать это право, иначе говоря, должен пережить все уготовленные ему провидением треволнения и страсти, и лишь после этого получает право вернуться на круги своя.

Может быть, именно поэтому старость отчасти напоминает детство…

Вынужден признаться, что и здесь позволил себе сократить несколько страниц. Поскольку, хотя философские размышления подводящей итоги жизни Екатерины Арсаньевой и не лишены приятности, к сюжету они не имеют никакого отношения.

Последний раз мы приезжали сюда с Александром полтора года назад, и воспоминания об этих счастливых днях с новой силой нахлынули на меня.

Но накопившиеся за это время дела не позволили мне окончательно расклеиться. Встреча со старостой, решение накопившихся за это время хозяйственных вопросов заняли у меня большую часть времени до вечера, а разговоры со старенькой нянькой затянулись чуть ли не до полуночи.

И только когда она, перекрестив меня на сон грядущий, отправилась к себе в каморку, я наконец осталась одна. И воспользовалась этим, чтобы тут же достать мужнину записку и изучить ее с помощью увеличительного стекла.

И при неверном свете свечи мне удалось разобрать еще несколько букв. Я внесла их в свой блокнот, и теперь записка выглядела уже более осмысленно:

1. Пр…вери… …веде… С.

2. …ер…овори… с Д.О.

3. Съездить … …сиц…

4. Встр….ься там с …ерт…

5. Посмотр… …отенк… для …атеньки.

Если не считать последней, пятой записи, которая была мне понятна с самого начала, все остальные четыре строки не стали понятнее, и у меня почти не было надежды их расшифровать. И все-таки я попыталась это сделать.

Первая запись не оставляла сомнений по поводу каждого из слов. Я на девяносто девять процентов была уверена, что она не могла означать ничего, кроме «Проверить сведения С.» Но кто такой был этот или эта С. и что за сведения он предоставил Александру — надежды узнать почти не было.

Та же ситуация была со второй строчкой. Если первое слово означало «переговорить», то инициалы Д.О. мне ни о чем не говорили.

Третья строчка предполагала какую-то поездку — это было понятно. Но второе слово попало под то самое винное пятно и сочетание «…сиц…» оставляло большую свободу для толкования. Видимо, это была чья-то фамилия. Косицкий — Мясницкий — любая из подобных фамилий могла скрываться под этим пятном, но прочитать ее было невозможно.

Ну, и наконец четвертая — самая загадочная строчка. Она пострадала больше других и, может быть, именно поэтому мне казалось, что в ней-то и заключен самый большой смысл.

Тем более что первое слово не оставляло у меня сомнений — это явно было «встретиться». То есть Александр запланировал на следующий день встречу. «Если бы я только могла понять, с кем он хотел встретиться! — мысленно воскликнула я. — Может быть, именно этой встречи и не хотели допустить его враги, и именно из-за нее лишили его жизни?» Поэтому сочетание этих трех букв несколько часов не давало мне покоя. Я повторяла их на все лады, пытаясь подобрать то единственное слово, которое имел в виду мой муж.

Если бы кто-нибудь мог увидеть меня в этот час, он наверняка принял бы меня за сумасшедшую. Да и как еще можно назвать человека, бродящего по комнате из угла в угол и повторяющего, словно одержимый:

— Смерть, бессмертие, Роберт, конверт, мертвец, Вертер, эксперт, вертеп, Берта, Гертруда….

Каждое из этих слов содержало пресловутое сочетание букв. Но ни одно из них, пожалуй, за исключением «эксперта» даже отдаленно не подходило по смыслу.

И самым чудовищным было то, что по иронии судьбы чуть ли не половина этих слов так или иначе была связана со смертью.

Посудите сами: «Смерть. Мертвый. Черти». Не самое веселое сочетание, не правда ли? А выражение «Встретиться там с чертями», пришедшее мне в голову и уже не желавшее ее покидать, наполняло меня почти мистическим ужасом.

В конце концов, отчаявшись что-либо понять, я оставила эти бесплодные попытки и без сил свалилась на кровать.

«Милая девичья светелка, — было моей последней мыслью перед сном, — никогда еще ты не была свидетельницей таких страданий…»

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

Впервые в жизни я проснулась в своем поместье в отвратительном настроении. Ничто не радовало меня в это утро — ни приходившие с поклоном крестьяне, ни ломившийся под изысканными деревенскими яствами стол…

Нянюшка умудрилась выставить на него все мои любимые блюда и с отчаяньем наблюдала мое к ним равнодушие.

Я совершенно не хотела расстроить бедную старуху, но мне сегодня было не до еды.

Сразу же после завтрака я снова уединилась в своей комнате и попыталась на свежую голову разобраться с пресловутой запиской. Но опять без сколько-нибудь заметного результата.

Новости в деревне распространяются со скоростью ветра, и, узнав о моем приезде, к обеду ко мне в гости нагрянули соседи. Все это были весьма уважаемые мною милые люди, но я с трудом скрывала раздражение, и только долг гостеприимства не позволил указать им на дверь.

Разговор за столом, как и следовало ожидать, скоро перешел на тему смерти. И я отметила, что в последние месяцы ни о чем другом в моем присутствии не говорят.

В первую очередь потому, что я похоронила мужа. Но и события в Синицыно, как я скоро поняла, уже не являлись тайной для моих деревенских знакомых. Я ни словом не обмолвилась о своих приключениях в Синицыно и о той роли, в которой мне пришлось там выступать в течение суток, но призналась, что знаю некоторые подробности трагедии от знакомых полицейских. Такое объяснение, учитывая профессию моего мужа, ни у кого не вызвало недоверия.

— Какое несчастье, — перекрестившись, произнесла Азалия Ивановна, обрусевшая немка, вдова нашего ближайшего соседа, пережившая не только мужа, но и своих детей и, несмотря на, мягко говоря, преклонный возраст, еще полная сил и энергии.

Ей было без малого сто лет, но она сохранила все свои крупные с желтизной зубы, очень гордилась этим обстоятельством и при всяком удобном случае демонстрировала их в чересчур широкой улыбке.

Но сегодня она почти не улыбалась. С недавних пор смерть любого человека напоминала ей о собственном возрасте и заставляла побледнеть румянец на ее морщинистых щечках.

Она большую часть жизни прожила в России, но тем не менее сохранила небольшой акцент, а отдельные слова до сих пор употребляла в совершенно неожиданном смысле, вызывая улыбки на лицах собеседников. Впрочем, свой родной язык она забыла совершенно, и лишь делала вид, что понимает меня, когда я переходила на немецкий.

— Совершенно несмышленая история, — и на этот раз рассмешила она присутствующих, скорее всего, имея в виду слово «немыслимая». — Бедный мальчик. Кому он помешал?

Мальчиком она назвала Синицына. По той причине, что называла так всех мужчин моложе шестидесяти, и это уже давно никого не удивляло.

— Без женщины тут не обошлось, — глубокомысленно заметил другой мой сосед, старинный приятель моего батюшки, в молодости служивший в гусарах и до сих пор носивший пышные усы.

Он был тезкой знаменитого Дениса Давыдова и всю жизнь старался на того походить, знал многие его стихи, в том числе и не самые скромные. И, выпив рюмку-другую, цитировал их по памяти и забористо хохотал.

— Почему вы так думаете, Денис Владимирович? — спросила я только для того, чтобы поддержать разговор.

— Не стоило бы этого говорить о покойном, но по женской части этот молодой человек был не промах, — ответил он с явным одобрением и совершенно по-гусарски провел рукой по усам.

Это высказывание явилось для меня полной неожиданностью.

Уже второй человек за последние два дня подобным образом характеризовал Павла Семеновича. При том, что ничего подобного о нем до этого я никогда не слышала. «Что это — совпадение?» — подумала я.

— Вас послушать, Денис Владимирович, так все мужчины представляются павианами, — с иронической улыбкой произнесла четвертая участница нашего импровизированного застолья, Софья Игоревна — моя ровесница, довольно приятной внешности и неглупая, но с юности усвоившая дурную привычку обо всем говорить в ироническом смысле. Может быть, благодаря этому и оставшаяся старой девой.

Мужчины просто боялись попасться ей на язычок. А в последнее время она стала курить и не вынимала пахитоски изо рта. И, на мой взгляд, потеряла большую часть своего обаяния.

С Денисом Владимировичем у них были натянутые отношения, может быть, потому что по отношению к себе Софья никакой иронии не допускала. А Денис Владимирович не упускал случая отпустить пары шуток в ее адрес и считал «синим чулком». Поэтому их разговор порой больше напоминал боевые действия.

— А по-вашему мнению, милая Сонечка, мужчины боятся женщин, как черт ладана! — прищурившись, отпарировал старик и ухмыльнулся в усы, когда в ответ на его намек та ничего не смогла сказать, а лишь презрительно фыркнула.

Подобные сцены я наблюдала каждый свой приезд. Неторопливая деревенская жизнь имеет свои незыблемые традиции и не меняется десятилетиями.

Но если в начале я досадовала на этот визит, то теперь у меня появилась надежда, что из этих разговоров я смогу почерпнуть для себя что-то полезное.

Именно благодаря тому, что деревенская жизнь не богата на события, в памяти местных жителей хранится бездна сведений о жизни любого мало-мальски заметного члена общества. А Синицын был, как оказалось, здесь фигурой достаточно известной, если не сказать скандальной.

— А вы хорошо знали Синицына, Денис Владимирович? — спросила я немного погодя.

— Что хорошо — не сказал бы, — ответил старик, — но пару раз встречались. С отцом-то мы его не очень ладили. Вздорный был человечек…

— При каких же обстоятельствах?

Прежде, чем ответить, старик с довольным видом откашлялся, видимо предстоящий рассказ был не лишен для него занимательности.

— Дело давнее, тому уж лет шесть. Только не так уж часто мне приходилось быть участником в подобных… экзерсисах.

— У меня такое ощущение, что вы, по обыкновению, собираетесь рассказать что-то неприличное, — мстительно перебила его Софья, но Денис Владимирович только отмахнулся от нее, как от мошки, не заслуживающей внимания.

— Мне случалось в молодости попадать в подобные истории, но чтобы на старости лет угодить в секунданты…

— В секунданты? — не поверила я своим ушам, поскольку совершенно точно знала, что Синицын никогда не держал в руках пистолета, и представить его в качестве дуэлянта не могла при всем желании.

— Представьте себе, — подтвердил Денис Владимирович и не торопясь раскурил трубку, прежде чем продолжил. — Приезжает ко мне вечером из своего Лисицына, я уже собирался спать… Дело было осенью, а об эту пору я ложусь рано…

— Его кто-то вызвал на дуэль? — не утерпела я, поскольку знала любовь Дениса Владимировича к лирическим отступлениям, а надо ли говорить, насколько интересна мне была эта история.

— Если бы… — ухмыльнулся старик. Некоторое время он с таинственным видом пыхтел трубкой, испытывая наше терпение, но наконец удовлетворил наше любопытство: — Он сам рвался в драку. И непременно на самых жестких условиях. То есть требовал возобновления поединка в случае легкого ранения или промаха одного из противников.

— Господи, да с кем же он собирался драться? — воскликнула Софья, позабывшая про свою обиду и заинтригованная не меньше меня. Даже Азалия Ивановна, позабыв про угощенье, слушала рассказ своего соседа по столу, для удобства приставив ладошку к уху.

— Прошу прощения, — развел руками Денис Владимирович, — но этого я вам сказать не могу. Так сказать, дело чести, поскольку человек это известный, и вы можете расценить его поведение как недостойное… Поскольку повел он себя не самым, так сказать, героическим образом.

У меня вырвался вздох отчаяния.

Я так надеялась услышать фамилию этого человека. Она могла оказаться той единственной нитью, которая привела бы меня к разгадке двух преступлений… Но зная упрямство старого вояки, понимала, что не вытащу из него этого имени даже под пыткой.

И все же я взяла себя в руки и спросила с самым невозмутимым видом:

— Да Бог с ним, с именем. Расскажите в общих чертах. В чем там было дело?

Моя уловка сработала, и Денис Владимирович не сразу, но продолжил:

— Всех подробностей я не знаю, секундант по дуэльному кодексу не обязан знать подробностей нанесенного оскорбления. Существуют такие подробности, особенно если дело касается дам…

— Так что, он собирался драться из-за женщины? — почти взвизгнула наша ироничная Софья. Она была возбуждена и глаза ее блестели. Не припомню, чтобы я видела ее в таком состоянии.

— Нет, — смутился Денис Владимирович. — Я, может быть, неловко выразился… На этот раз женщина тут была ни при чем… Павел Семенович собирался потребовать удовлетворения от господина Ар…

Старик прикусил себе язык, но было поздно. Он чуть было не проговорился, но даже первые буквы фамилии в данной ситуации я сочла за подарок судьбы. Не так много в нашем краю «довольно известных», как выразился Денис Владимирович, господ, фамилия которых начинается на «Ар…» Теперь я была уверена, что смогу разыскать этого человека, и сделать это будет не так уж и трудно. Но по понятным соображениям скрыла свою радость и постаралась помочь смущенному старику:

— Так за что собирался Синицын потребовать удовлетворения от этого неизвестного господина?

Эта фраза, видимо, успокоила его и он продолжил:

— Повторяю, всех подробностей я не знаю, Павел сказал, что господин «Р» (назовем его так) подлец и использует свое высокое положение в преступных целях. И кипел при этом благородным негодованием.

От меня не укрылась наивная уловка старика, с помощью которой он попытался скрыть свою оговорку. И я мысленно улыбнулась.

— То есть со стороны господина Синицына это был благородный поступок, и если бы поединок состоялся…

— А он не состоялся? — спросила я. Вернее, уточнила, поскольку ответ на свой вопрос знала заранее.

— Господин «Р», — уже совершенно успокоенный, развел руками рассказчик, — от поединка отказался. То есть по законам чести заслуживает презрения. Именно поэтому я никогда не скажу вам его имени.

— Разумеется. О таких вещах даже спрашивать неприлично, — согласилась я.

Наша беседа на этом, разумеется, не закончилось. В деревне визиты не заканчиваются так быстро.

После обеда мы стали пить кофе и чай. Софья села за фортепьяно и сыграла несколько модных новинок. У нее была прекрасная техника, хотя для серьезных вещей недоставало глубины. Под них наш «Денис Давыдов» задремал и проснулся только тогда, когда женщины собрались по домам.

В другое время мы непременно бы сели играть в карты, и гости засиделись бы за полночь. Но по причине моего траура это было не совсем уместно. Хотя и Денис Владимирович, и Азалия Ивановна… да и Софья тоже последние года два с большим удовольствием проводят время за зеленым сукном, и в другое время мне не удалось бы выпроводить их так быстро.

Но с непривычки эти несколько часов довольно оживленного общения настолько утомили меня, что я облегченно вздохнула после отъезда гостей и отправилась отдохнуть в свою любимую «светелку».

И чтобы отвлечься и отдохнуть, я решила обратиться к своему почти забытому развлечению — к пасьянсам. В свое время я очень увлекалась этим делом и знала десятка полтора самых разных пасьянсов. Были среди них и совсем простенькие, не требующие ни ума ни фантазии, а были и очень сложные, требующие точного, почти математического расчета. Именно они и привлекали меня в первую очередь.

А вспомнила я о них потому, что нашла старую разбухшую от частого употреблению колоду карт, которую использовала когда-то исключительно в этих целях.

Другая моя колода, не менее старая, была предназначена для гадания. А играть в то время полагалось новыми, только что распечатанными колодами, такова была традиция.

Тасуя карты, я размышляла над тем, что — как и большинство окружающих меня в последнее время предметов — пасьянсы тоже были связаны со смертью. Это уже не испугало меня, как может подумать читатель. Ко всему в жизни привыкаешь. Карточные игры вообще и пасьянсы в частности, видимо, в силу своей полумистической природы в большинстве своем носят мрачные инфернальные имена: «Узник», «Мария Стюарт» и, наконец, самый мой любимый — «Гробница Наполеона», получивший широкое распространение вскоре после смерти Бонапарта.

Его-то я и решила разложить. Пасьянс — это не только игра, не только логическая задача, хотя и это тоже. Но кроме этого — по ним гадают. Но не так, как это делают цыганки, а по-другому — загадывая желание. И если пасьянс сходится, то и желание твое исполнится.

На этот раз я доверила «Гробнице Наполеона» судьбу своего расследования, загадав, что если пасьянс сойдется — то я распутаю этот клубок тайн и загадок, то есть узнаю, почему и как был убит мой муж, и чьими руками осуществлено возмездие.

Можете себе представить, с каким вниманием я открывала каждую карту, боясь упустить хоть одну возможность. Тем более что на этот раз пасьянс по началу совершенно не желал сходиться, и сошелся лишь тогда, когда я уже потеряла всякую надежду — неожиданно легко и быстро.

Кому-то это может показаться смешным, но это настолько улучшило мое настроение, что я даже стала напевать какую-то мелодию, чего не делала уже давно. А когда услышала за дверью шаркающие шаги своей старой нянюшки, то подбежала к ней и расцеловала в щеки.

— Бог с тобой, Катенька, — прослезилась она, — что это ты вздумала, шалунья? То слова за весь день со мной не сказала, а теперь целуешь…

Только теперь я поняла, как сильно обидела и напугала ее сегодня утром своей холодностью и, чтобы искупить свою вину, попросилась к ней в каморку, чего не делала с детских лет. Там она напоила меня чаем с изумительным земляничным вареньем, скоро оттаяла и даже развеселилась, хотя и поворчала для видимости, и еще раз всплакнула, но уже от радости.

И снова наступил вечер. И то ли по причине сошедшегося пасьянса, то ли еще почему, но на меня снизошло удивительное спокойствие. И эта внутренняя гармония потребовала выплеска, и я впервые за долгое время села за фортепьяно и не вставала из-за него до тех пор, пока не переиграла все любимые вещи.

И дарованное мне спокойствие души оказалось продуктивным. Пока я музицировала, мне в голову пришло несколько мыслей, благодаря которым я сдвинулась с мертвой точки. Во всяком случае, у меня появилась надежда. А это уже немало.

Я вернулась в свою комнату и сделала запись в дневнике, которую по причине ее важности привожу полностью…

Как видите, и сама Екатерина Алексеевна использовала в качестве подручного материала свои дневники и записки. Именно поэтому я и позволяю себе иногда кое-где «разбавлять» или дополнять ими основной текст повествования, не нарушая тетушкиного стиля и замысла.

Кто-то может упрекнуть меня в навязчивости. В том смысле, что без этого моего последнего комментария вполне можно было бы обойтись. Вполне вероятно. И даже наверняка. Просто мне захотелось напомнить читателю о своем существовании.

А кому не нравится — может не читать. Я не обижусь…

Но вернемся к дневнику…

«И снова я обращаюсь к страницам своего дневника. Последнее время эта тетрадь стала мне необходима, как никогда прежде. Потому что, кроме нее, мне не с кем поделиться своими сегодняшними мыслями.

После смерти мужа я впервые почувствовала себя настолько одинокой, несмотря на большое количество знакомых и родственников — посоветоваться мне теперь не с кем.

Еще несколько дней назад я надеялась на помощь Павла Семеновича. И то, что он оказался убийцей моего мужа, стало для меня страшным ударом.

Но что поделаешь? Нужно продолжать жить и постараться не впадать в грех уныния. Ибо это воистину смертный грех, лишающий человека воли, сил, а порой и самого желания жить.

Чем больше подробностей я узнаю о жизни Синицына, тем лучше понимаю, насколько мало я знала его при жизни.

Вот и сегодняшний рассказ Дениса Владимировича. При всей недоговоренности и умолчаниях рассказчика у меня нет никакого сомнения, что в этой истории Синицын выглядит честным и благородным человеком. Рискуя жизнью, он собирался наказать негодяя. И наверняка был бы убит на дуэли, не окажись его противник малодушным трусом.

Как сочетать это со всем тем, что я узнала на постоялом дворе? Воистину человек — самая большая загадка на земле.

Если бы я услышала эту историю еще неделю назад, у меня не возникло бы никаких сомнений. Тот милый человек, которым я знала Павла Семеновича, был безусловно способен на великодушные поступки.

Но тот человек не был способен на мерзкое преступление, на убийство собственного друга. А по всему выходит, что именно он и совершил его, как мне ни трудно было в это поверить.

Сейчас в мыслях моих по-прежнему сумбур. Слишком много загадок свалилось на эту женскую головку. И я уже не знаю, что и подумать.

А что, если Синицын стал жертвой чудовищного обмана? Он был так доверчив. В его глазах могли оклеветать Александра…

Но в этом случае он вызвал бы того на дуэль, а не воспользовался ядом.

Может быть, его заставили сделать это, а потом убрали, как опасного свидетеля? Хотя скорее не свидетеля, а исполнителя преступления…

Голова идет кругом. Милый мой дневник, помоги!!! Мне больше не к кому обратиться за советом и помощью».

Эти строки абсолютно точно передают мое состояние в тот вечер. Именно с этими мыслями я и легла спать, но через час с небольшим снова встала с постели и записала пришедшую в голову мысль:

«Снова и снова перебирая в голове все сказанное при мне о Синицыне, я пришла к выводу, что все не так просто… Не могу найти нужных слов, и пишу не о том…

Идея еще не сформировалась в слова, именно поэтому я и поднялась среди ночи чтобы не потерять ее до утра и зафиксировать на бумаге.

Денис Владимирович сказал (я это точно помню), что Синицын приехал к нему из ЛИСИЦЫНА. Точнее было бы написать ЛиСИЦына, потому что именно эти три буквы подняли меня с постели. Я бы не обратила на них внимания, но предсмертная записка Александра по-прежнему не выходит у меня из головы. Я только что посмотрела ее и теперь могу сказать почти наверняка: слово во второй строчке записки — ЛИСИЦЫНО. А вся строчка целиком должна означать „Съездить в Лисицыно“. Вот что означает это таинственное „СИЦ“. А я предполагала, что это часть чьей-то фамилии.

А если это так, то Александр собирался после ночного разговора с Синицыным поехать в поместье к его родственникам. Во всяком случае, Ксения Георгиевна утверждает, что именно там провела детство его незаконная дочь, а Денис Владимирович в своем рассказе поселил туда самого Синицына.

Как бы то ни было, но именно к Синицыну собирался Александр после ночного разговора с ним. Значит тот сообщил ему что-то важное о том, что происходит или присутствует в его поместье и именно для этого приехал к нему на постоялый двор.

Но в таком случае… Мысль, пришедшая ко мне сейчас, настолько неожиданная, что я не сразу решилась ее записать.

…В таком случае — ему незачем было убивать моего мужа. Не могу пока сформулировать точнее, но интуиция говорит мне, что я поторопилась обвинить Павла Семеновича в убийстве Александра. Хотя прекрасно знала, что профессиональный сыщик просто обязан до последнего сомневаться в той или иной версии, особенно когда дело касается такого серьезного обвинения, как убийство. Человек, собирающийся убить своего друга, НЕ МОЖЕТ пригласить его к себе в гости!! На этом я пока и поставлю точку, вернее, три жирных восклицательных знака.

И не буду делать очередного скоропалительного вывода. Но одно могу написать совершенно точно. На душе у меня полегчало. Мнимая метаморфоза Павла Семеновича убивала меня и могла окончательно лишить веры в людей. А без веры в людей жить невозможно. Это — настоящая нравственная смерть.

Что бы ни происходило, свидетельницей каких бы событий мне не пришлось стать в жизни, даю священный обет — хотя бы попытаться сохранить веру в человека».

Позволю себе снова на несколько мгновений прервать повествование, дабы подтвердить, что тетушка выполнила свой обет. Это говорит вам человек, прочитавший все, написанное ею за долгие годы, и узнавший ее благодаря этому так, словно прожил с нею бок о бок всю жизнь.

Извините…

«…И теперь у меня нет никаких сомнений, завтра же, вернее, уже сегодня мне необходимо отправиться в это самое Лисицыно, и попытаться отыскать там следы двух преступлений. Двух убийств. Убийства моего мужа и его друга.

Одному Богу известно, с какой радостью я написала эту последнюю фразу. И какой камень свалился с моей души.

А теперь спать, потому что завтра я должна быть сильной».

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

Конечно же, я заснула не сразу, снова и снова вспоминая постоялый двор и рассказы моих старых и новых знакомых.

Прошло всего несколько дней с тех пор, как я покинула свой городской дом, а жизнь моя изменилась самым коренным образом. Утро застало меня собирающейся в дорогу. Еще затемно я вышла из дома и послала за Степаном.

Его нашли на конюшне. Удивительный человек, у меня такое ощущение, что он никогда не спит. Может быть, поэтому и лошади у него всегда ухожены и выглядят соседям на зависть.

Однажды я случайно увидела, как он разговаривает с лошадьми, и мне показалось, что они не только понимают его, но и отвечают на своем лошадином языке.

Не успела я позавтракать и попрощаться с няней, как он подогнал карету к крыльцу и вошел в дом за багажом, распространяя вокруг себя запах конюшни и приключений.

У меня было чудесное настроение, насколько это возможно в подобных обстоятельствах.

Собираясь в дорогу, я напоминала себе гончую перед охотой, повизгивающую от нетерпения и рвущуюся с поводка. И все потому, что впереди меня ожидала серьезная работа, та самая, которой посвятил свою недолгую жизнь мой муж, и к которой я сама чувствовала расположение.

Моя подруга Шурочка иногда со смехом говорит, что мне нужно было родиться мужчиной, находя, что мне нравятся исключительно мужские занятия. Хоть я с ней и спорю по этому поводу, но в этой шутке есть доля истины.

При всем том я никогда не согласилась бы стать мужчиной, если бы такое и было возможно. Мне нравится моя жизнь со всеми ее женскими радостями. А если бы Господу было угодно создать меня мужчиной, то он бы так и сделал, и не о чем тут говорить.

Еще вчера я решила заехать по пути к Денису Владимировичу, благо его имение находилось на полдороге к Лисицыно. О чем я и сообщила Степану. Он не выразил по этому поводу никаких чувств, а просто хлестнул лошадей и направил их в одному ему известном направлении. На моей памяти он ни разу ни у кого не спрашивал дороги, словно в голове у него была подробная карта губернии. Может быть, лошади доверяют ему свои секреты?

А к Денису Владимировичу я собралась затем, чтобы задать ему еще пару вопросов. Потому что за обедом даже не успела узнать, в каком году должна была состояться та пресловутая дуэль. А в тайне надеялась, что наедине он будет более откровенным, или, по крайней мере, снова проболтается по неосторожности. Правду говорят, что утро вечера мудренее. Вспоминая свое вчерашнее воодушевление, я уже понимала, что невиновность Павла Семеновича еще надо доказать — слишком много улик по-прежнему было против него. И мой вчерашний вывод был скорее результатом желания видеть его невиновным, нежели логическим умозаключением.

Человеческая подлость, так же, как и благородство, не знают границ, и это приглашение в имение своих родственников могло быть частью какого-то хитроумного плана. Но, как ни странно, теперь это уже не омрачало мне настроения. Лишенная всяких предубеждений, я была готова сегодня к любому повороту событий. Лишь бы они вели к раскрытию преступления.

Объективности ради надо сказать, что, обвиняя Павла Семеновича, я старалась не думать о том, что он сам стал жертвой неведомого убийцы. И тогда его вина казалась очевидной. Его собственная гибель плохо вписывались в эту версию, и была не менее странной и загадочной.

Поэтому сегодня я решила начать все с самого начала. Никого прежде времени не обвиняя, но и не оправдывая без достаточных на то оснований.

* * *

Денис Владимирович встретил меня с распростертыми объятиями и с выражением неожиданной радости на усатом лице.

— Катенька, какой сюрприз! Вот не ожидал, честное слово. Я уж и не припомню, когда в последний раз имел честь видеть вас в своем доме.

— И не пытайтесь, Денис Владимирович, — улыбнулась я. — Этого никогда прежде не бывало.

И это было правдой. Может быть, в раннем детстве отец и брал меня с собой, да и то вряд ли. Подобное приключение наверняка оставило бы по себе долгую память в детской душе.

Поэтому я с любопытством рассматривала крепкий старинный дом с деревянными колоннами, симпатичную церковку невдалеке и прочие местные достопримечательности.

— Ну, показывайте мне свои хоромы, — снова улыбнулась я, слегка кокетничая, и старик ответил мне полным умиления взглядом. Вряд ли молодые симпатичные женщины были у него частыми гостьями.

И он, распушив хвост и помолодев лет на двадцать, стал водить меня по завешанным персидскими коврами комнатам. На каждом ковре были непременные сабли и пистолеты, и, поняв по моим словам, что я неплохо разбираюсь в оружии, Денис Владимирович чуть не прослезился от радости.

— Не ожидал, Катенька, в твоем лице найти, так сказать, знатока и любителя… Может быть, ты и стрелять умеешь?

— Показать? — предложила я.

— Ты это серьезно? — не поверил он своим ушам.

— Или вам пороху жалко?

И мы отправились на пустырь, где у старого гусара был специальный постамент, куда он ставил в качестве мишеней пустые бутылки и таким образом упражнялся в стрельбе.

Не без гордости признаюсь, что после первого же моего попадания в цель старый вояка раскрыл рот от удивления и простоял таким образом все время, пока я меняя пистолеты, поражала одну бутылку за другой.

Когда на постаменте не осталось ни одной целой бутылки, его сердце принадлежало мне.

Разумеется, я шучу, но надо было видеть его потрясенную физиономию и слышать те выражения, которые он подбирал для выражения своего восторга.

— Так вот, оказывается, чем теперь развлекаются молоденькие женщины, — смеялся он, усаживая меня за обеденный стол. — В наше время они больше вышивали.

— Уверяю вас, Денис Владимирович, что вышиваю я не хуже.

— В таком случае позвольте мне выразить двойное восхищение, — озорно подмигнул он мне и приложился к моей руке колючими усами с видом завзятого волокиты.

В его возрасте это выглядело очень трогательно.

Мы с аппетитом поели, а когда наступил черед кофе, я перевела разговор в нужное мне русло, ловко воспользовавшись его же шуткой.

— А не дерутся ли теперь девицы на дуэлях? — лукаво прищурившись, спросил он меня.

— До этого пока не дошло, но как знать… — в тон ему ответила я. — А кстати, та дуэль, о которой вы мне давеча рассказывали, когда должна была состояться?

Его ответ настолько поразил меня, что я не смогла скрыть потрясения. Дуэль Синицына должна была состояться за три дня до смерти Александра.

— Что с вами, дружочек? — встревожился Денис Владимирович, — Вы будто побледнели?

— Нетнет, просто голова закружилась.

Мой ответ настолько не соответствовал образу кавалерист-девицы, которой уже окрестил меня Денис Владимирович, что он от души расхохотался.

— Ну, бабы — они и есть бабы, хоть из пушки стреляй, — сквозь смех проговорил он и моментально позабыл о моей странной реакции на его слова, что меня совершенно устраивало.

За это время я взяла себя в руки и уже выглядела совершенно спокойной.

Мы еще немного поболтали, но ничего интересного я от гостеприимного хозяина уже не услышала.

Я собиралась добраться до Лисицына засветло, поэтому стала прощаться. Денис Владимирович отпустил меня, заручившись моим обещанием непременно бывать у него хотя бы изредка.

Окончательно распогодилось, и если бы не пронзительно-зеленые клейкие листочки на деревьях, можно было бы подумать, что наступило лето. Я приспустила шторки на окнах и теплый ласковый ветерок ворвался в мою карету, приятно холодя раскрасневшиеся от жары щеки.

Ошеломившее меня известие не выходило из моей головы.

«Это не может быть простым совпадением, — думала я, вновь и вновь сопоставляя несостоявшуюся дуэль с последовавшими за ней событиями. — Не о ней ли приезжал рассказать Синицын Александру? А если так, то какой помощи от него ожидал? А может быть и смерть Александра каким-то образом связана с этой дуэлью? Как бы мне хотелось узнать, кто скрывается за этим таинственным „Ар…“».

Я попыталась вспомнить кого-нибудь из знакомых с фамилией, начинавшейся с этих букв, но как ни старалась, не вспомнила никого. В голову лезли какие-то Арцыбашевы и Арбалетовы, но людей с такими фамилиями в наших краях отродясь не водилось.

Правда был в Саратове аптекарь с фамилией Аренский, но это был безобидный старый еврей, представить которого в роли дуэлянта может разве что умалишенный.

К тому же в последнее время он почти ослеп и не выходил из дома.

Может быть, в конце концов я кого-нибудь и вспомнила, но каждая верста приближала меня к Лисицыну, и я не могла уже думать ни о чем другом.

Сейчас, много лет спустя, вспоминая эту поездку, я не могу удержаться от улыбки. Кого ожидала я там найти, и был ли у меня какой-то конкретный план действий? Скорее всего, я не смогла бы ответить тогда на эти вопросы.

Действия мои были большей частью бессознательными, я доверяла голосу сердца, а прислушиваться к голосу разума я научилась гораздо позже. А опыт пришел лишь много лет спустя. И тем не менее я с удовольствием вспоминаю свое «первое дело», и не случайно именно ему посвятила свою первую книжку…

Как я ни торопила Степана, в Лисицыно мы прибыли только под вечер. И только тут я осознала, что забыла спросить у Дениса Владимировича самое главное — кто владеет этой деревушкой сейчас. Наверняка это было ему известно, и он охотно ответил бы на мой вопрос, но мне такое просто не пришло в голову.

Это было моей первой и далеко не последней ошибкой в этом деле, не считая десятка мелких промахов, которых бы я не допустила теперь. Но тогда мне казалось, что я действую совершенно профессионально, и я бы очень удивилась, если бы кто-нибудь упрекнул меня в некомпетентности. И эта уверенность в определенном смысле помогла мне довести дело до конца… Но не будем забегать вперед и вернемся в дни моей молодости и… наивности.

Лисицыно встретила меня не слишком приветливо. Ни одной души не видно было ни на единственной деревенской улице, ни около господского дома.

При ближайшем рассмотрении выяснилось, что дом этот пустовал. Более того, производил впечатление полной заброшенности, хотя никаких следов разрушения на нем не было.

Из дома не доносилось ни звука. Не было и десятка других не замечаемых нами обычно признаков обитаемого жилья. Но если они по какой-то причине отсутствуют — не заметить этого невозможно.

Я послала Степана на разведку, и через пару минут он скрылся в низкой дверце первой же крестьянской избы.

Вернулся он насупленным и неразговорчивым и на все мои вопросы отвечал как бы нехотя, что было ему совершенно несвойственно.

— Нехорошо здесь, барыня, — несколько раз повторил он. И это в его устах прозвучало довольно зловеще.

Надо сказать, что Лисицыно было совершенно захолустным селением. Когда-то на его месте был скит, в котором скрывались от преследований несколько десятков староверов.

Окруженное с трех сторон болотами, село добрую половину года было отрезано от всего мира. Собственно говоря, и в остальное время добраться туда было весьма сложно, потому что дороги в полном смысле этого слова до него не было и поныне. Неудивительно поэтому, что именно здесь решил спрятать от людей свою незаконнорожденную дочь Синицын. Более подходящего места для этого, пожалуй, не было во всей округе.

Но как бы то ни было, мне нужно было где-то ночевать. Несмотря на раннюю весну, ночи еще были холодные, и я сама отправилась на поиски ночлега.

Выбрав самую чистую избу, я собиралась войти в нее, но в этот момент мне навстречу вышла старая крестьянка с ведром помоев в руках и, пройдя через двор выплеснула его в канаву.

Она даже не взглянула на меня и не поздоровалась. И если бы я не окликнула ее, то наверняка вернулась бы в дом, так и не обратив на меня внимания.

— Можно войти? — спросила я ее, когда она наконец соизволила взглянуть на меня.

— Почему же нельзя, входите, — ответила она так мрачно, что будь у меня выбор, я бы тут же развернулась и пошла искать другое место. Но выбора, похоже, у меня не было.

В избе было чисто, но неуютно. Посреди комнаты стоял большой стол с лавками по двум сторонам, чуть ли не половину помещения занимала огромная беленая печь с которой доносился могучий храп.

— Мне нужно переночевать в Лисицыне, — сказала я и не знала, что добавить еще. Объяснять что-либо этой суровой крестьянке мне не хотелось.

Она чем-то гремела около печи и никак не отреагировала на мои слова.

— Ты меня слышишь? — спросила я, когда пауза затянулась.

— Слышу, — ответила она. — Нужно переночевать — ночуйте. Места хватит. Только лучше бы вам пойти в господский дом.

— Но там же никого нет… — с сомнением сказала я. Хотя оставаться в этой избе мне совершенно не хотелось.

— Что с того? Все лучше, чем у нас. Да и кровати там имеются. А тут, кроме лавки, спать негде.

Я еще раз оглядела избу и убедилась в справедливости ее слов. Спали здесь на печи, а для гостей здесь, понятное дело, спальных мест не держали.

— А как же я туда попаду? — спросила я.

— Открою, у меня ключи есть.

Это было приятной неожиданностью, хотя и напоминало мне роман с привидениями. Тем более, что дом, в который мы вошли через некоторое время как нельзя лучше подходил для этих посланцев иного света.

Насколько я поняла, Анфиса — так звали мою проводницу — следила в отсутствие хозяев за порядком в доме, хотя я на их месте никогда бы не поручила это такой суровой и неприветливой женщине. Показав мне пару комнат, она тут же ушла, не проронив ни одного лишнего слова, даже не спросив, кто я такая.

Странные представления о гостеприимстве были в этой деревне.

Дом, подтвердивший самые худшие мои опасения, поначалу скрипел и издавал таинственные звуки. Ветер выл в каминной трубе, и можно было ожидать, что с минуты на минуту мимо меня проплывет лишенное плоти привидение. Но после того, как я запалила свечи, дом неожиданно преобразился и приобрел обжитой и даже уютный вид.

Но на всякий случай я все-таки поместила Степана в маленькую комнатку у входа и теперь могла быть уверена, что ни одному человеку с дурными намерениями не удастся проникнуть дальше этого места, а на крайний случай у меня были с собой пистолеты.

Может быть, я преувеличивала опасность, но с первой минуты моего пребывания в Лисицыно меня не покидало ощущение, что она подстерегает меня за каждым углом, и я ловила себя на том, что вздрагиваю при каждом звуке, чего не замечала за собой никогда в жизни.

Чтобы успокоить нервы, я попыталась занять себя делом и достала свои бумажки, но никак не могла сосредоточиться и позвала Степана, тем более что давно пора было перекусить, а он при необходимости неплохо справлялся с обязанностями камердинера.

Через полчаса на столе свистел самовар, а после ужина на душе у меня стало поспокойнее.

— Не уходи, Степан, — попросила я, когда тот, пожелав мне спокойной ночи, собрался было выйти в дверь. — Я хочу поговорить с тобой.

После того, как он уселся в одно из кресел, я все-таки задала ему тот вопрос, который давно уже вертелся у меня на кончике языка:

— Что тебя так расстроило в той избе? Ты мне так ничего и не рассказал…

Степан тяжело вздохнул и ничего не ответил. Мне пришлось повторить вопрос. Не сразу, но я все-таки добилась от него ответа.

Не буду приводить его рассказ дословно, Степан не слишком красноречив, а перескажу его своими словами.

В избе, куда он вошел, лежала молодая женщина. Но он не сразу понял, сколько ей лет. Она была жестоко избита или даже изуродована и при попытке Степана заговорить с ней стала кричать и биться головой о стенку. На эти звуки откуда-то вылез совершенно пьяный мужик и попытался ударить Степана. Сделать это ему, разумеется, не удалось, Степан просто отшвырнул его в сторону и покинул избу. Даже в его пересказе это была страшная картина, и он ничего не рассказал мне сразу, не желая расстраивать.

Удовлетворив свое любопытство, я отпустила Степана и стала размышлять о его рассказе. Скорее всего, именно пьяный муж так жестоко «поучил» свою жену.

Такое, увы, случается в наших деревнях нередко. И с этим ничего не поделаешь. В своем поместье я бы ему этого не спустила, а здесь… Чем я могла помочь бедной женщине? Я даже не знала, кому принадлежит эта деревня, и в глаза не видела ее хозяев.

Поэтому, скорее всего, я выкинула бы из головы эту неприятную историю, если бы не события, которые последовали в самое короткое время за рассказом Степана… По понятным причинам я долго не могла заснуть в эту ночь, но когда наконец собралась это сделать, жуткий нечеловеческий вопль заставил позабыть меня о своем намерении.

И сразу после него с улицы донеслись тревожные мужские голоса, женский плач и душераздирающие причитания. Что-то страшное произошло в Лисицыно, и деревня гудела, как растревоженный улей.

Есть такие сочетания звуков, которые у любого человека вызывают совершенно определенные эмоции, независимо от его социального статуса, воспитания и половой принадлежности. К ним я отношу колокольный набат, звук сирены и женские вопли.

В каком бы настроении человек до этого ни находился, каждый из этих звуков вызывает у него сильное сердцебиение и лишает покоя.

Дальнейшее зависит уже от личных качеств — смелости, темперамента или безрассудства. Но в любом случае усидеть в такие минуты на месте невозможно. В душе возникает два взаимоисключающих желания: убежать подальше от этого места, или, напротив, оказаться в гуще событий.

Я лично предпочитаю второе. Поэтому через несколько мгновений уже выскочила из дома и, плохо ориентируясь в темноте, исключительно по звукам пыталась отыскать место происшествия. Степан, взволнованный не меньше моего, тоже выбежал вслед за мной, в чем был, и теперь не отставал от меня ни на шаг.

— Ох, барыня, не в добрый час мы сюда заехали, — несколько раз повторил он. — Нехорошее это место, ей-богу нехорошее. Добро бы еще днем…

Он не договорил фразы, споткнувшись о какую-то корягу, чудом не попавшуюся мне под ноги, и растянулся на земле. Это маленькое происшествие немного отрезвило меня и заставило умерить свой пыл.

Я перешла с бега на спокойный шаг и сразу же поняла, что выбрала неверное направление. Следуй я этой дорогой, и дальше, через несколько десятков шагов наверняка оказалась бы в глубоком овраге, примеченном мною еще вечером. Ночные звуки так обманчивы. Тем более в неизвестном месте.

К несчастью, даже луны в ту ночь не было на небе. Крики становились все тише, а вскоре и совсем прекратились. И через некоторое время я поняла, что заблудилась. Теперь мы со Степаном, держась за руки, шли почти наощупь. Несмотря на это мне не удалось избежать падения, и я сильно ушибла локоть. Кроме того, мы постоянно натыкались на какие-то колючие изгороди, и можно было себе представить, в каком состоянии был подол моего платья.

— Вернемся, барыня, — предложил Степан. И я бы ничего не имела против, но отыскать место нашего ночлега было уже не менее сложно, чем любое другое.

Не могу сказать, сколько времени мы блуждали таким образом. Я еще раз упала и, судя по страшной боли, умудрилась вывихнуть ногу. Теперь я могла передвигаться только повиснув на плече у Степана. Меня хватило на несколько сотен шагов, после чего я отказалась идти дальше и расплакалась. Боль стала невыносимой. Степан в темноте шептал мне какие-то слова, пытаясь успокоить и ободрить, и это было очень трогательно.

Во всем я винила себя, потому что, если бы не я, Степан с его удивительной ориентацией никогда бы не попал в такое положение.

— Степан, — сквозь слезы попросила я, — оставь меня здесь и попробуй дойти до дома.

— Да как же я вас здесь оставлю… — попытался было возразить мне мой верный кучер.

— Ну не сидеть же здесь до утра, — как можно спокойнее и убедительнее постаралась сказать я. — А потом ты вернешься за мной с фонарем.

Так мы и сделали.

Степан на удивление быстро вернулся, правда без фонаря. Потому что оказалось, что мы все время бродили по кругу и в результате ушли не так далеко, как мне казалось. До дома оставалось пройти каких-нибудь несколько сот метров.

Поняв это, Степан, не заходя в дом, вернулся ко мне и донес на руках до кровати. Я напоминала себе девочку из сказки, которую медведь несет к себе в берлогу, и всю дорогу говорила ему об этом. Со своими громадными руками и густой бородой, он действительно был похож на сильного добродушного зверя.

В одном из альбомов Екатерины Алексеевны я нашел рисунок, который, судя по всему, создан ею по воспоминаниям именно этой ночи. Он мне показался настолько забавным, что я не сумел отказать себе в удовольствии поместить его на страницах этой книги.

У дома нас дожидалась Анфиса — та самая женщина, что открыла нам дом несколько часов назад.

— Мария повесилась, — сурово сказала она. — Что прикажете делать?

Я приказала Степану опустить меня на землю и тут же потеряла сознание от боли.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

Пришла в себя я уже в постели. Нога моя в месте вывиха была крепко-накрепко перетянута жгутом, рядом со мной сидел расстроенный Степан, а Анфиса гремела посудой и раздувала самовар.

— Ну вот и пришла в себя наша барыня, — неожиданно ласковым голосом произнесла она, заметив, что я открыла глаза.

— Пить, — попросила я, с трудом шевеля пересохшими губами.

Нога, как это ни странно, почти не болела, и после двух стаканов горячего чая с какими-то травами я почувствовала себя почти здоровой.

Поняв это, Степан смущенно сказал:

— Ну что же, тогда я к лошадям…

— Спасибо тебе, — сказала я ему вслед, но, по-моему, он меня уже не слышал.

Я осталась наедине с Анфисой.

— Это ты меня перевязала? — спросила я, не зная, с чего начать разговор.

— Я, — ответила она сдержанно, но уже без былой неприязни.

— Спасибо. А теперь расскажи мне, пожалуйста, что произошло. Кто это — Мария?

Несмотря на обморок, я запомнила ее слова и теперь хотела узнать подробности.

— Молодая баба, — не сразу ответила Анфиса. — Ее муж вчера побил. Да так сильно в этот раз, что, думала, Богу душу отдаст. Я пришла проведать ее, а она висит…

Как я узнала позже, Анфиса в деревне была кем-то вроде знахарки или колдуньи. Во всяком случае, именно она обычно принимала здесь роды, лечила лишаи и поносы. В основном травами, целебную силу которых я уже почувствовала на себе. Именно поэтому она приходила к Марии днем и решила проведать ночью.

— Ты сказала «на этот раз»… Муж часто бил ее?

— Не сказать, чтобы часто, но бывало.

— За что же?

Анфиса так долго не отвечала на этот вопрос, что я уже и не чаяла дождаться ответа, но наконец произнесла тихим голосом:

— Мало ли, за что мужик бабу бьет… Это не мое дело. Значит было, за что.

— А где она теперь?

— Да где ж ей быть? Там и лежит.

— В избе?

— А где же еще…

— А муж? Он что, не видел, как она… наложила на себя руки?

— А он еще не проспался. Пытались ему объяснить, да куда там… Только мычит.

— А как ты думаешь, почему она сделала это? — без особой надежды на ответ спросила я, но он прозвучал быстро и совершенно неожиданно:

— Видно, совесть замучила.

— Совесть? Ты сказала совесть? Что же у нее были за грехи?

— Не мое это дело, барыня. Да и мало ли что люди говорят, не всему можно верить.

— А что же говорят люди?

— А вот вы у людей и спросите, — сверкнула она глазами и быстро отвела взгляд. — Ваш батюшка-покойник тоже этим интересовался.

Я не сразу поняла, что она имеет в виду, а когда сообразила, то хотела сразу же объяснить ей ошибку, но передумала.

Анфиса принимала меня за дочь Синицына. Именно поэтому она вечером открыла мне дом и разрешила там ночевать.

У меня подобная мысль промелькнула еще вчера, но я прогнала ее, сочтя совершенно невероятной.

«Ну конечно же, — подумала я, — иначе с какой стати ей оповещать меня о смерти Марии, и об имени она меня не спрашивает… А вот я-то имени дочери Синицина и не знаю».

Поймите меня правильно — я ни сном ни духом не собиралась никого вводить в заблуждение, просто обстоятельства сами сложились таким образом. Вышло одно из тех недоразумений, которые так любят авторы комедий для театра, а я всего лишь воспользовалась этим и только благодаря стечению обстоятельств некоторое время прожила под видом дочери и наследницы Синицына. Но опять я забегаю вперед, а в то утро я еще была полна сомнений и не знала, каким образом воспользоваться ошибкой Анфисы.

— Вы с мужиками-то будете встречаться? — спросила Анфиса, после того, как сходила за молоком и медом, добавила туда несколько капель коньяку и заставила меня выпить. — А то они интересуются.

— И что ты им ответила?

— Сказала, что пока вам не до этого, но обещала спросить.

— Вот и правильно, — как можно ласковее ответила я Анфисе, потому что за время ее отсутствия все обдумала и решила попытаться найти с ней общий язык. Я еще не знала тогда о ее колдовских способностях, но уже поняла, что она женщина неглупая и пользуется уважением среди крестьян. — Немного оклемаюсь, а там видно будет. А кто у вас староста?

— А вот муж Марии и есть наш староста.

— Он же горький пьяница, — удивилась я.

— Пьяницей он недавно стал, — вздохнула она. — И если бы… — продолжила было она, но, вероятно, передумала и только махнула рукой.

Она явно симпатизировала этому мужику и без всякого сочувствия относилась к его погибшей жене. Это было странно, скорее можно было бы ожидать обратного. Но Анфиса не хотела говорить со мной на эту тему, а заставить ее говорить я не могла.

— Как он очухается, пусть придет.

— Как скажете.

Я постепенно входила в роль владелицы Лисицына.

Но отношения старосты с женой интересовали меня не настолько, чтобы забыть о том, ради чего я приехала. И я сделала несколько попыток вытянуть из этой суровой женщины необходимые мне сведения.

Я понимала, что при этом нужно быть предельно осторожной и не допустить ни одной ошибки. Иначе я выдала бы себя с головой. И мне бы тогда ничего не оставалось, кроме как уехать отсюда побыстрее и никогда больше не возвращаться. А этого я допустить не могла, потому что Лисицыно было единственным связующим звеном между двумя преступлениями. Поэтому именно здесь надо было искать их разгадку.

Мало-помалу наши отношения налаживались, Анфиса перестала воспринимать в штыки каждое мое слово и рассказала мне, что прежние хозяева Лисицына, славные бездетные старики, умерли чуть ли не в один день. Судя по всему, это были типичные старосветские помещики, спокойно и без особых страстей прожившие свой век и оставившие все свое состояние, то есть Лисицыно и весьма скромную по тем временам сумму, своему единственному племяннику Павлу Синицыну.

Я прекрасно осознавала, что в соответствии со своей ролью должна была помнить этих людей, поскольку дочь Синицына прожила в этой деревне несколько детских лет. Поэтому не задавала лишних вопросов и должна была понимать или хотя бы делать вид, что понимаю все Анфисины намеки с полуслова.

Это было совсем не просто. Но я неплохо справилась с этой задачей, лишь в самых тяжелых случаях ссылаясь на плохую память и на вывихнутую ногу, которая якобы мешала мне сосредоточиться.

Явных промахов я не допустила, хотя благодаря своей осторожности наверняка не поняла и половины сказанного ею.

Но тем не менее я узнала много интересного. Например то, что старики умерли около года назад, то есть опять же незадолго до того, как погиб Александр.

Черпая сведения из случайных фраз и обрывков, я все-таки сумела составить довольно целостную картину событий прошлой весны.

Павел Семенович не очень любил свое собственное поместье, поэтому не замедлил переехать в Лисицыно при первой же возможности и, судя по всему собирался обосноваться здесь навсегда. Но, не прожив и месяца, по неизвестным причинам изменил свои планы и вернулся в Синицыно.

— И когда он приезжал последний раз? — поинтересовалась я.

— Да перед самой смертью, разве вы не знаете?

Видимо, я должна была это знать, поэтому в очередной раз изобразила на лице страшные страдания и произнесла капризным голосом:

— От этой боли я сама не своя — ничего не соображаю.

Видимо, такой ответ убедил Анфису, и она продолжила рассказ.

На мое счастье, как ни цинично это прозвучит, тех людей, у которых провела детство дочь Синицына, уже не было в живых. Этот известие успокоило меня. Вряд ли мне удалось бы обмануть людей, знавших дочь Павла Семеновича так близко. Хотя опять же из случайно брошенной Анфисой фразы я узнала, что могла не особенно волноваться. Она спросила меня:

— Вы, наверное, ничего и не помните здесь?

Я ответила ей нечто неопределенное о капризах детской памяти.

— Вас же увезли совсем малышкой.

Я внутренне перекрестилась и почувствовала себя значительно свободнее. Теперь я точно знала, что с детских лет, то есть почти двадцать лет, Наталья Павловна наконец-то я узнала, как меня зовут — ни разу сюда не приезжала.

— Но ты меня сразу узнала, — произнесла я рискованную фразу, чтобы окончательно расставить все точки над «i».

— Да кому еще здесь появиться, — пожала плечами Анфиса. — А потом таких глаз я больше не встречала — не перепутаешь.

Глаза у меня не такие уж и необыкновенные. Обычные глаза, черные, как у мамы. Поэтому первая причина, скорее всего, сыграла главную роль в ошибке Анфисы.

А с ее легкой руки и никто в деревне уже не сомневался в моем праве поселиться в господском доме. Я же говорю — медвежий угол, гостей здесь отроду не бывало.

Я отпустила Анфису домой с условием, что она придет проведать меня вечером, и могла больше не изображать из себя тяжелобольную.

Не знаю, благодаря ли ее травам или потому, что вывих был не очень сильный, но нога уже почти не беспокоила меня. Я даже могла на нее осторожно наступать и таким образом передвигаться по комнате без посторонней помощи.

Единственное, что беспокоило меня по-настоящему, так это неожиданное появление в Лисицыне настоящей Натальи Павловны. Оно могло произойти в любую минуту, поэтому нужно было постараться закончить расследование как можно быстрее, дабы не оскандалиться на всю губернию и не прослыть эксцентричной авантюристкой.

Не теряя времени даром, я решила осмотреть весь дом, хотя не очень хорошо представляла, что именно надеялась в нем отыскать. Документы или дневники? Вряд ли. На такую удачу я не рассчитывала.

Но прежде я должна была увидеть Степана и предупредить его, что с сегодняшнего дня меня зовут Натальей Павловной, чтобы он по незнанию не испортил мне всего дела.

Но дойти до конюшни при моем вывихе было не так-то просто. И все-таки я решилась на этот подвиг, но в этот самый момент прибежал крестьянский мальчик и радостно сообщил, что его прислала ко мне Анфиса и что зовут его Трофимом.

Его-то я и послала за Степаном, и через несколько минут уже пыталась объяснить тому, почему отныне он должен называть меня чужим именем. Но надо отдать ему должное — он лишь пожал плечами:

— Как прикажете, барыня, — и, не задавая лишних вопросов, отправился по своим делам.

Мальчика я отправила во двор, чтобы не мешался под ногами, и он сразу выполнил мое распоряжение. Выглянув в окно через пару минут, я обнаружила его сидящим на крыльце и с безмятежным видом выстругивающим какую-то палочку.

Теперь ничто не мешало мне заняться делом, и я методично, комнату за комнатой, обошла весь дом.

Большая часть комнат не использовалась вовсе. Заглянув туда и обнаружив зачехленную мебель и толстый слой пыли на полу, я даже не стала в них заходить.

Да и жилые комнаты в большинстве своем не сохранили никаких следов присутствия Павла Семеновича. За исключением единственной комнаты, той самой, в которой я поселилась. Именно в ней нашла я несколько принадлежавших Синицынцу вещей, не представлявших для меня никакого интереса.

Покончив с этим бесполезным делом, я прилегла отдохнуть. Как я ни храбрилась, нога все же болела, а после моих прогулок по комнатам еще и опухла.

Лежа в кровати, я размышляла о том, что пока мое пребывание в Лисицыне не принесло никаких плодов. Я была так же далека от разгадки двух преступлений, как и два дня назад. И если до приезда сюда мне казалось, что главное — это добраться до Лисицына, то теперь я уже так не считала. А через некоторое время начала сомневаться в целесообразности самого этого приезда. «Оказывается, Синицын здесь практически не жил, — уныло говорила я себе. — Зачем, в таком случае, я сюда приехала? С другой стороны, он почему-то хотел, чтобы Александр посетил именно эту деревню. Для чего? Что хотел показать ему тут Павел?» И я снова достала заветную записку в надежде докопаться до ее тайного смысла. Непонятными для меня в ней оставалось всего несколько слов, но именно в них-то и заключался ее смысл. Не расшифровав этих слов, я не могла понять намерений своего мужа.

Я достала свое увеличительное стекло и до боли в глазах разглядывала грязную шероховатую бумажку.

В результате убедилась, что все мои прежние догадки были верны. И теперь знала все содержание записки, за исключением одного слова.

Я взяла новый лист бумаги и вновь переписала записку с начала до конца красивым четким почерком, словно надеясь на то, что от этого она станет понятнее.

Вот как она теперь выглядела:

1. Проверить сведения С.

2. Переговорить с Д.О.

3. Съездить в Лисицино.

4. Встретиться там с …ерт…

5. Посмотреть котенка для Катеньки.

Наверное я прочитала эти строки раз сто, прежде чем это принесло желанный результат. И, скорее всего, именно потому, что я не поленилась переписать записку еще раз.

Я давно заметила, что написанная каллиграфическим почерком или напечатанная в типографии бумага становится более понятной. У меня есть книжка стихов Пушкина с дагерротипами нескольких черновиков наиболее известных его стихотворений.

Однажды я попыталась прочесть один из них. И хотя разобрала в нем каждое слово, но поймала себя на том, что смысла стихотворения в целом не поняла.

Я перечитала его еще несколько раз примерно с тем же результатом. И только когда прочитала его отпечатанным, это ощущение пропало.

Как волшебная картинка, смоченная водой, с каждым мгновеньем приобретает все более четкие очертания и краски, так же и смысл стихотворения возник из напечатанных строк и уже не вызывал никаких сомнений.

И с запиской произошло то же самое. Только теперь я поняла, что в ней существует определенная логика, и, обнаружив ее, смогла сделать несколько важных выводов. Во-первых, С. Теперь мне казалось странным, что я не поняла этого сразу. Чьи сведения хотел проверить Александр? Понять это совсем не трудно, вспомнив, что записку он написал, скорее всего, сразу же после встречи с Синицыным. С. — это и есть Синицын. Именно его сведения хотел проверить Александр на следующий день. То есть черным по белому Александр написал, что Синицын снабдил его какими-то сведениями. А я так долго не могла этого понять. «Переговорить с Д.О.» Эта строчка оставалась по-прежнему непонятной, но она стоит в записке перед третьей строчкой, в которой зафиксировано намерение съездить в Лисицыно. Значит, Д.О. не имеет отношения к Лисицыну. А я, честно говоря, собиралась его искать именно здесь. Кем бы он ни был, но живет он не в Лисицыно. Теперь я совершенно была в этом уверена.

Третья строчка не нуждается в комментариях. А вот четвертая… «Встретиться ТАМ с …ерт…» Только теперь я обратила должное внимание на короткое словечко «там». Что бы ни скрывалось за этим «…ерт…» — искать его следовало именно в Лисицыно. И ни в каком другом месте. Значит, приехала я сюда не напрасно.

— Если бы еще понять, что это за «…ерт…» такое, — с отчаяньем воскликнула я. И тут мне в голову пришла замечательная идея. В английских журналах — а с недавних пор в российских — стали появляться забавные задачи головоломки — «cross-word», в которых нужно угадать зашифрованные автором слова. Решая эти головоломки, зачастую приходится в поисках нужного слова перебирать в голове все буквы алфавита.

Этим способом я и решила воспользоваться и начала с первой буквы алфавита:

— А-ерт… — насколько мне известно, в русском языке не встречается такое сочетание. — Б-ерт… Такое сочетание звуков имеется. Берта, бертолетова соль… Но встретиться с Бертой в Лисицыно не менее просто, чем с Акулиной в Париже. В-ерт… Это вполне может быть началом фамилии. К примеру, Вертушкин, Вертинский… — Но мысль о фамилии сразу пришлась мне не по вкусу. Если это была фамилия, то первой буквой могла быть практически любая. И я решила проверить сначала обычные слова русского языка, избегая имен, особенно иностранных, и фамилий.

— Г-ерт… — Ничего, кроме Гертруды, в голову не приходит.

Д-ерт… Не могу ничего придумать…

Е-ерт… Двух «е» в начале слова не бывает…

Ж-ерт… Вот оно! Жерт! Разумеется, «жерт».

Я снова достала оригинал и сверила эту версию с тем, что сохранилось на бумажке. И удостоверилась, что именно эта буква была на первом месте в первом слове четвертой строчки. Букву Ж трудно перепутать с какойнибудь другой. Кроме того, Александр писал ее очень красиво, с украшениями и завитушками, следы которых мне удалось рассмотреть теперь на бумаге.

Итак, рухнул последний бастион. Я разгадала последнее в записке непонятное слово. И это слово более чем подходило по смыслу к записке следователя — «Встретиться там с ЖЕРТВОЙ». Именно это написал Александр, и именно с жертвой он собирался встретиться в Лисицыно. Жертвой чего или кого? Это мне предстояло выяснить. Но жертва, это в любом случае жертва преступления, если исключить священные жертвоприношения. Но это уже совершенно из другой оперы, как говорит моя подруга Шурочка.

Я торжествовала. Мне удалось расшифровать каждое слово в предсмертной записке Александра. Он собирался приехать в Лисицыно. И я приехала сюда вместо него. Он собирался встретиться здесь с жертвой преступления, и я сделаю все, чтобы отыскать ее и выяснить, жертвой чего или кого она стала.

А выяснив это, смогу понять и все остальное.

Еще недавно я чувствовала себя загнанной в угол. Казалось, что из этого тупика нет никакого выхода. И вот теперь одна-единственная буква полностью изменила мое настроение и, словно путеводная звезда, указала мне путь к истине. Согласитесь, немного высокопарно по сегодняшним меркам, но это было время высоких чувств и изящных выражений. Особенно среди барышень…

Я еле сдержалась, чтобы не вскочить с кровати и не сплясать что-нибудь эдакое… Но благоразумие победило, и я не покинула своего ложа.

Снова у меня возникло чувство, что я вплотную подошла к тому Рубикону, перейдя который, смогу узнать все обстоятельства и причины гибели Александра. Но наученная горьким опытом, постаралась скрыть это ощущение даже от самой себя. Чтобы не сглазить.

Но именно благодаря этому чувству я вновь обрела способность мыслить, и идеи одна за другой стали приходить мне в голову. И, по крайней мере, одна из них на самом деле была любопытной…

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

Идея заключалась в следующем: Синицын был известен мне как человек благородный, во всяком случае до тех пор, пока я не стала подозревать его в убийстве собственного мужа. Да и по тем немногим словам, что мне удалось вытащить из Дениса Владимировича, можно было судить о том, что на дуэли Синицын собирался драться, защищая кого-то от господина Ар…

И если попытаться выстроить нечто наподобие логической цепочки, то можно предположить, что только после того, как тот отказался драться с ним, Павел Семенович решил прибегнуть к помощи своего друга, то есть обратился к Александру, каким-то образом проведав его местоположение.

Если все это соответствует действительности, то почему бы в таком случае не назвать пострадавшего от господина Ар… его жертвой? Примерно так размышляла я, и с каждой минутой уверенность в правдоподобии этой версии росла. Еще немного — и я уже не сомневалась, что дело обстоит именно подобным образом.

— Итак, — размышляла я вслух, и, скорее всего, ходила бы из угла в угол, если бы могла, — Синицын получает в наследство деревню Лисицыно и собирается провести в нем остаток жизни. Он даже переезжает туда и сообщает о своем решении крестьянам. Но неожиданно передумывает. Что же заставило его отказаться от своих планов? Может быть, он узнал о чем-то, что происходило в то время в Лисицыно? А если это так, то что бы это могло быть? Первой реакцией на эти события — допустим, что это так — был вызов на дуэль некоего господина Ар… Таким образом он надеялся навести здесь порядок, но у него ничего не вышло. Господин Ар… оказался, видимо, трусоват и не принял вызова. Или напротив, настолько был уверен в собственной безнаказанности, что проигнорировал его, как недостойный его высокого внимания повод… «Подлец, использующий свое высокое положение в преступных целях», — так говорил о своем противнике Павел Семенович, если Денис Владимирович ничего не перепутал. Положение настолько высокое, что орешек оказался Синицыну не по зубам. И поэтому он решает подключить к этому делу своего облеченного властью друга, надеясь найти в его лице управу на своего противника.

В таком случае мне остается только найти эту самую жертву, то есть человека, пострадавшего от господина Ар…

Что и требовалось доказать.

Последняя фраза, позаимствованная из математики, нравилась мне с детства. Тогда она означала благополучное завершение доказательства теоремы и грядущие похвалы учителя. И произносилась обычно с плохо скрываемой гордостью.

Именно так я и произнесла ее теперь. Но разве у меня не было повода гордиться собой? Меж тем наступило обеденное время, и пора было подумать о хлебе насущном. Но эта мысль еще не успела сформироваться в моей голове, как в комнату вошли несколько человек с подносами в руках.

— Приятного аппетита, Наталья Павловна, — произнесла высокая полная женщина, расставляя кушанья на столе.

И это при том, что никаких приготовлений я не заметила, более того, во всем доме не обнаружила ничего, что напоминало бы кухню. И потому рассчитывала только на собственные припасы.

Через некоторое время все объяснилось. Прежние хозяева не выносили запаха кухни, и приготовление пищи происходило в другом, специально выстроенном для этого помещении.

Так было в течение многих лет, кухарка предполагала, что так оно и должно быть и, обретя в моем лице новую хозяйку, приступила после долгого перерыва к своим обязанностям.

Видно прежние хозяева, несмотря на отвращение к кухонным запахам, были изрядными гурманами, потому что каждое блюдо представляло собой едва ли не произведение кулинарного искусства. А предназначенного мне одной обеда вполне хватило бы на троих.

После обеда наступил черед кофе, наливок и сладостей, на которые в моем не привыкшем к подобному чревоугодию желудке уже не оставалось места.

— Все ли было вкусно? — забирая посуду, спросила повариха, и я поняла, что это тоже было частью обязательного ритуала.

— Да. Только в следующий раз не надо готовить так много. Вполне хватило бы и половины, — сказала я, с трудом переводя дух.

В этот момент в комнату заглянул давешний паренек.

— Там староста пришел, прикажете подождать? — спросил он басом, стараясь выглядеть взрослее своего возраста.

— Пусть заходит, — ответила я.

Я не ожидала, что эта встреча произойдет так скоро, и не успела к ней подготовиться. По словам Анфисы, этот человек еще утром был совершенно пьян.

Может быть, известие о смерти жены привело его в чувство так быстро? Он вошел в дверь бледный как смерть, опухший, но совершенно трезвый.

— Извиняюсь, Наталья Павловна, может быть, я в другой раз… — стыдясь своего вида, спросил он.

— Нет-нет, я хочу поговорить с тобой. Как тебя зовут?

— Василием, — ответил он и покачнулся.

Ему было совсем плохо, и я поторопилась его усадить на стул.

— Вот что, Василий, — усадив его, предложила я, — надеюсь, что в следующий раз увижу тебя в другом состоянии, — а теперь, — я налила ему стакан настойки, — выпейка вот это.

Облизнув губы, он взял стакан и выпил его до дна маленькими глотками. Через некоторое время кровь прилила к его лицу, а на лбу выступила испарина.

— Полегчало? — спросила я.

— Благодарствую, Наталья Павловна. Не извольте беспокоиться, больше вы меня таким не увидите.

Анфиса была права, он не был похож на пьяницу. И слова его прозвучали убедительно.

Вино лишь слегка ударило ему в голову, не опьянив, но сделав более разговорчивым. И мне сейчас это было на руку.

Он в нескольких словах обрисовал мне состояние дел в поместье, пожаловался на прошлогодний неурожай. И я поняла, что он малый неглупый. Длинная рыжая борода делала его старше, на самом деле ему вряд ли было больше тридцати.

— Все это хорошо, — перебила я его отчет, — мы еще поговорим об этом в следующий раз. Но сегодня я позвала тебя не за этим…

Он удивленно вскинул на меня глаза.

— Что произошло в твоей семье?

— Так известно — что… — насупился он. — Баба руки на себя наложила…

— Это я знаю. Но что было до этого?

— Это… что побил я ее, что ли? — насторожился он.

— И это мне тоже известно. Не бойся, Василий, я не пытаюсь обвинить тебя в смерти жены. Меня интересует, за что ты ее наказал? И почему пьешь? Я знаю, что раньше ты не пил.

— Не пил… — вздохнул он тяжело.

— Жены твоей уже не вернешь, а тебе надо жить… Мне бы не хотелось спрашивать об этом у людей. Это дело семейное…

— Да чего там, — неожиданно махнул он рукой. — Об этом в деревне каждая собака знала…

И на глаза его навернулись слезы.

— Выпей-ка, — налила я ему еще немного вина, чтобы успокоить.

— Не надо, — отодвинул он было стакан, потом вдруг передумал и выпил его одним махом.

Переведя дух, он посмотрел на меня с тоской и заговорил:

— Началось это прошлой весной, еще живы были старые господа…

Обстоятельства сложились таким образом, что мне суждено было услышать исповедь этого совершенно не склонного к подобным излияниям человека. Все было мне на руку: и то, что на него навалились все напасти разом, и то, что похмелье мучило его в это утро, и даже те два стакана настойки, что я налила ему. А главное то, что ему необходимо было выговориться, кому бы то ни было излить свою душу.

По всем этим причинам мне стало известно следующее.

Около года назад его жена Мария отправилась в соседнюю деревню к своей родне. Она собиралась там пробыть несколько дней, и Василий против этого ничего не имел. Мария частенько туда наведывалась, а тут был особенный повод — крестины первенца ее родной сестры.

Он даже подвез ее несколько верст на телеге, поскольку в той стороне у него были кое-какие дела. Всю дорогу они смеялись и не ожидали никакой беды.

Отношения с женой у них были людям на зависть, Мария была здорова, хороша собой, и те три года, что они прожили вместе, вспоминались ему теперь как самые счастливые в жизни.

Василий в ту пору хмельного и в рот не брал, хозяйство у них было крепкое. Одна беда — Бог не давал им детишек, но на этот раз по всем приметам Мария, наконец понесла, и к весне они ожидали прибавления в семействе. В связи с этим любовь их вспыхнула с новой силой, и они, что называется, наглядеться не могли друг на друга.

От того места, где они простились, до деревни, откуда родом была Мария и куда она теперь направлялась, было рукой подать, и, поцеловавшись на прощанье, они расстались на несколько дней.

Вернулась Мария через неделю. И Василий не узнал своей жены.

Войдя в дом, она улеглась на лавку и несколько часов прорыдала навзрыд. И как он ни пытался выяснить, в чем дело, она только билась в его руках, повторяя, что хочет умереть.

Через некоторое время он понял, что ребенка они потеряли, как мог успокоил жену и не стал допытываться, при каких обстоятельствах это произошло.

Ночью ей стало хуже, она бредила, и Василий боялся, что она не доживет до утра. Но Мария выжила. Через неделю она оклемалась, но радость навсегда исчезла из их дома.

Марию словно подменили. Она избегала встречаться с мужем глазами, вздрагивала при его появлении, а когда тот пытался ее приласкать, у нее начиналась настоящая истерика.

Прежде веселая и общительная, она теперь почти не выходила из дома и избегала подруг, сильно похудела и спала с лица. А однажды снова пропала на несколько дней, и Василий не знал, где ее искать.

Поехал в ее деревню, но Марии там не оказалось. Более того, выяснилось, что и на крестины к сестре она не приезжала.

Вот тогда-то Василий впервые и побил свою жену. Она появилась через несколько дней, еще более странная и чужая. Теперь она не плакала, а хохотала в ответ на все его вопросы. От нее странно пахло, под глазами были синяки, и у Василия создалось ощущение, что она пьяна.

Но сколько он ее ни бил, она ничего ему не рассказала и даже не кричала от боли.

А потом снова легла на лавку и отвернулась к стене.

Неделю они не разговаривали и жили в одной избе, словно чужие. А потом она опять исчезла на несколько дней.

Но на этот раз Василию рассказали, что видели ее в десяти верстах от Лисицына. Проезжавший в тех местах сосед видел, как она шла по дороге с узелком в руке, а когда окликнул ее по имени — испугалась и спряталась за деревьями.

Долго крепился Василий, лаской и побоями пытаясь дознаться от жены правды, но на добрые слова она не отвечала, а побои терпела и еще более ожесточалась.

— Одно название, что женатый человек, — сквозь слезы горько ухмыльнулся Василий. — Да и что это за жена, если я ведать не ведаю, где она пропадает по нескольку дней. Решил я за ней проследить… Чувствовал, значит, что по всем приметам она скоро опять уйдет. Но виду не показывал, даже поласковее с нею стал. Будто бы так все и должно быть. Уходила она обычно рано утром, поэтому спал я в полглаза, прислушиваясь к каждому шороху. И вот, наконец, дождался… Слышу, — поднимается и за дверь. Я за ней. И, прячась за каждым деревом, так за ней и пошел. Смотрю — опять в ту сторону, где ее сосед в прошлый раз видел. Там еще лесочек есть, приметный такой, все больше березки растут. Только на этот раз не дошла она до него. На полдороге ее коляска ждала. Она в ту коляску — шнырь, только я ее и видел. Ну, вот, значит… А по дороге домой я в пивную зашел, и так оно вышло, что два дня — или уж не помню сколько — оттуда не выходил. И вроде в том нашел успокоение. Глаза-то зальешь, вроде и сам черт тебе не брат. И не знаю, что на меня нашло, но с тех пор я словно бояться стал своей жены. Все мне кажется, что она зарежет меня. То ли спьяну, то ли на самом деле у нее такие мысли были. Только ночевал я теперь на сеновале, да и трезвый я редкий день в то время был.

— Так чья же это была коляска? — не выдержав, спросила я.

— Это я не скоро узнал. А только сразу понял, что не с крестьянином она спуталась. Наш брат мужик на таких каретах не катается… Был бы это крестьянин, я бы разве так это дело оставил? — Он снова горько усмехнулся и продолжил: — Свела она, значит, знакомство-то с барином. Не буду рассказывать, как мне это удалось выведать — добрые люди помогли. Да не просто барин, а такой злодей, что… — махнув рукой, Василий рукавом вытер глаза, — … им бабы в соседних деревнях детей стращают.

— Как его зовут?

— По-разному, кличек ему люди уже много навешали, а фамилия его — Орловский.

— Ор… как ты сказал, — от неожиданности у меня перехватило дыхание, потому что фамилия эта была хорошо мне известна, но услышать ее при подобных обстоятельствах я совершенно не ожидала.

Князь Орловский Дмитрий Борисович был известен мне как один из самых богатых и уважаемых людей в губернии. Принимать его за честь считали в лучших домах Саратова. Мне бы никогда и в голову не пришла мысль, что он может сотворить нечто подобное. Так вот кого имел в виду Денис Владимирович… Все правильно, только не господин «Ар…» он тогда сказал, как мне послышалось, а господин «Ор…» Именно Орловского решил вызвать на дуэль Синицын. И на него приехал искать управу к Александру на постоялый двор.

Тем временем Василий продолжил свой рассказ:

— Долго я не решался, а потом все же пришел к хозяйке и все ей как на духу выложил. Она у нас была женщина тихая, богобоязненная. Так только крестилась, слушая меня, и глаза таращила. Я к барину — и он не лучше ее. К тому времени он уже совсем оглох, так что я кричал-кричал, но так и не смог ему толком о своей беде рассказать. А через пару недель их и вовсе Господь к себе прибрал.

— А Павел Семенович… — начала догадываться я, — он тебе помог?

— Всю жизнь за него Богу буду молиться, — перекрестился Василий. — Как только он в Лисицыно переехал — я к нему. Ну, думаю, дождался я своего часа. И точно… Выслушал он меня, на коня — и только его и видели. Надо думать, к Орловскому поскакал. Только проку из этого ничуть не вышло. Но не оставил без внимания, и на том спасибо.

— Он не смог тебе помочь? — удивилась я.

— Не знаю, — покачал головой Василий. — Павел Семенович передо мной не отчитывался. Только вернулся оттуда чернее тучи. И говорить со мной не стал. А в скором времени и уехал от нас.

— И с тех пор…

— С тех пор я решил убить Орловского, — сурово сказал Василий, — и попытался это сделать. Три дня в засаде сидел, хотел его подкараулить. А потом меня его мужики выследили, так еле жив от них ушел, две недели кровью плевался. Все кишки они мне отбили. У него ведь в усадьбе целое войско…

Таким вот неожиданным образом я узнала имя человека, найти которого у меня почти не было надежды.

Василий отправился домой, готовиться к похоронам жены. А я осталась в «своей» комнате, наедине со своими мыслями.

Голова у меня шла кругом, новость была совершенно сногсшибательной. И мне предстояло решить, как жить дальше и что предпринять.

История получалась страшненькая. Уважаемый в городе человек, имеющий власть и положение, оказался негодяем. И не просто негодяем, а настоящим преступником. Я пыталась представить, каким образом Арина попала к нему в зависимость, и мне рисовались самые невероятные и омерзительные картины. Судя по ее первой реакции, а она чуть не погибла после первой с ним встречи, это наверняка было изнасилование. Во всяком случае — в первый раз.

«Если он действительно занимается такими вещами, — думала я, — а придумать такое простому мужику не под силу, да и жертва преступления еще не погребена… Если все это действительно так, то он заслуживает самого сурового наказания. Если все, что рассказал мне Василий, окажется правдой, то князь Орловский не достоин не только звания дворянина, но и просто порядочного человека».

Я попыталась представить себе их встречу с Синицыным. И мне стало не по себе.

«А не здесь ли надо искать причину гибели Синицына? — подумала я. — Орловский отказался от дуэли, но обиды не простил. А то, что Павел оскорбил его причем, совершенно заслуженно, уже не вызывает у меня сомнений. Неужели князь сам явился к нему в поместье и выстрелил в спину?»

Пару раз мне приходилось встречать Орловского на приемах и балах, и я не могла себе такого представить.

«Если он даже и является виновником смерти Павла и его слуги, то сделано это наверняка чужими руками. Человек, отказавшийся от дуэли, вряд ли способен на подобный поступок.

Василий утверждает, что у него в поместье целое войско… Но вряд ли это кто-то из них. Скорее он нанял убийцу на стороне… Значит, доказать его вину будет совсем не просто».

Сообщить обо всем полицмейстеру было бы, наверное, самым простым, но история была настолько невероятной, что, не располагая весомыми доказательствами вины князя, делать этого не стоило. В лучшем случае надо мной посмеются или примут за сумасшедшую. Если мне не изменяла память, то последний раз я видела Орловского в доме губернатора. Кажется, они даже были в приятельских отношениях. Что по сравнению с этим свидетельства какого-то крестьянина?

«Без большой комиссии по расследованию тут не обойтись, — размышляла я. — А для ее создания необходима чрезвычайно серьезная причина. Насколько я понимаю, подобными вещами у нас занимается третье отделение. Местными силами такого зверя не осилишь. Наверняка у него найдутся защитники в Петербурге, а то и при дворе…»

Нужно было срочно что-то предпринимать, а я валялась на кровати, изображая из себя дочь Синицына, и не могла выйти из дома. Мне хотелось плакать от отчаянья.

Бездействовать я просто не имела права. И для пробы решила посетить избу Василия, поглядеть на покойную, пока ее не успели похоронить.

Первые шаги дались мне с большим трудом. Настолько, что, пройдя несколько десятков метров, я готова была отказаться от своего намерения. Но по опыту я знала, что при вывихах самое глупое — лежать без движения. В этом случае проваляешься в постели не меньше двух недель. И, превозмогая боль, все дальше и дальше удалялась от дома. И оказалась права, потому что уже через несколько минут боль притупилась.

А к избе Василия я подошла, почти не хромая.

Я ожидала здесь увидеть много народу, во всяком случае, хотя бы несколько старух. В каждой деревне обычно имеется несколько женщин преклонного возраста которые, в ожидании скорой собственной смерти, получают какое-то особое удовольствие при виде гроба и заупокойных таинств. Может быть, таким образом они готовят себя к неизбежному…

Но вопреки моим ожиданиям, кроме самого Василия, никого в доме не застала. Может быть, потому, что к самоубийцам в народе особое отношение. Впрочем, не только в народе. Когда незадолго до описываемых событий из-за несчастной любви покончил жизнь самоубийством сын моих саратовских знакомых, четырнадцатилетний курносый гимназист, его похоронили за церковной оградой, по особому обряду, несмотря на уважаемое в городе семейство и его щедрые пожертвования церкви.

Весь город им сочувствовал, но таковы церковные правила…

Мария лежала на столе посреди комнаты, в головах у нее горели свечи, а лицо было закрыто белым платком. Приподняв его, я пожалела об этом. Повешенные всегда выглядят страшно, а тут еще были следы жестокого избиения.

Но у меня язык бы не повернулся осудить за это несчастного Василия. Его можно было понять. Труднее, вернее, совершенно невозможно было оправдать другого человека. Пользовавшегося всеми преимуществами богатства и высокого положения в обществе.

Чем дольше я смотрела на это страшное, с кровавыми подтеками, опухшее, совершенно невероятного цвета лицо с выкатившимися из орбит глазными яблоками, тем большую ненависть испытывала по отношению к истинному виновнику трагедии, произошедшей в этой семье.

Даже теперь было видно, что Мария была красавицей. По моим расчетам, ей еще не было и двадцати. Можно сказать, совсем еще девочка. Небольшого роста, но с точеной фигуркой, густой копной каштановых волос и красивой высокой грудью. Не часто среди крестьян встречаются такие совершенные формы.

Василий сидел в стороне, еле заметно покачиваясь из стороны в сторону, уставившись себе под ноги и не поднимая головы. Глядя на него, я поняла, что несмотря ни на что, он любил свою жену до сих пор.

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

То, что произошло со мной на следующий день, не было результатом патологического пристрастия к авантюрам, как заявила моя подруга Шурочка, когда услышала от меня эту историю почти месяц спустя. Просто у меня не было другого выхода. Но я на нее не обиделась, она просто испугалась за меня задним числом. А немного позже призналась мне, что восхищается моим мужеством и просила прощения за это сомнительное высказывание. Мало ли чего не бывает между подругами.

Когда-нибудь я вам расскажу, в каких переплетах побывала сама Шурочка, и вы поймете, что она просто замечательная девушка, смелая, решительная, чего никогда не подумаешь, увидев ее в светской гостиной или кондитерской. Внешне она производит впечатление совершенно легкомысленной особы, сфера интересов которой не распространяется дальше кавалеров и лакомств.

После возвращения от Василия я не находила себе места, перебирая в голове все варианты моих последующих действий. И ни один из них не устраивал меня, потому что все они не приводили к желанной цели — наказанию порока и торжеству добродетели. А на меньшее я тогда была не согласна.

Я понимала, с кем собираюсь вступить в неравную борьбу, но страха и сомнения в собственных силах, как ни странно, не испытывала. Может быть, потому, что на тот момент еще не испытала горького чувства поражения, с ним мне предстояло познакомиться лишь через несколько лет. А пока, как необстрелянный щенок, бросалась в одиночку на свирепого зверя, не зная страха и упиваясь собственной смелостью.

Мне хотелось самой убедиться в злодеяниях князя, а для этого я должна была познакомиться с ним поближе. Я надеялась, что несколько наших случайных встреч не отложились в его памяти, потому что до поры не собиралась раскрывать свое инкогнито.

Как я уже говорила, мы встречались с ним пару раз, но представлены друг другу не были. К тому же это было несколько лет назад. И появиться перед ним я собиралась в таком виде, в котором меня вряд ли узнали бы даже близкие и родные. У меня в голове зародился, как мне казалось тогда, совершенно безукоризненный план, к реализации которого я и приступила на рассвете.

Первым делом я уселась перед зеркалом и долгое время изучала свою внешность. В обычной жизни я никогда не злоупотребляла ни румянами, ни прочими дамскими хитростями. Но имела некоторый опыт работы с гримом, поскольку неоднократно принимала участие в домашних спектаклях, очень популярных в дни моей юности. Подобные представления устраивались тогда почти повсеместно, и молодежь ими очень увлекалась.

Чаще это были так называемые живые картины, но иногда и настоящие спектакли. Мне лучше других удавались роли простых крестьянских девушек, и мои подруги хохотали от души, отмечая мою удивительную способностью к перевоплощению.

После замужества я редко принимала участие в подобных мероприятиях, но вкуса к ним не потеряла. Может быть, поэтому и выбрала именно этот способ расследования. Но хватит ходить вокруг да около. Пора рассказать, в чем же состоял мой план. Я решила отправиться в тот самый лес, что находился неподалеку от усадьбы Орловского, где Василий попрощался в со своею женой в тот роковой для их семьи день.

Я надеялась на случай, но разве редко именно он определяет нашу судьбу? Интуиция говорила мне, что я на верном пути, рано или поздно я надеялась повстречать там или самого князя, или кого-то из его людей. А если бы этого пришлось дожидаться слишком долго, то заявилась бы под тем или иным предлогом прямо в княжеский дом. Но такой вариант я оставляла на самый крайний случай. Дальнейшие свои действия я не стала планировать, целиком полагаясь на импровизацию.

«Все будет зависеть от того, как воспримет меня князь», — сказала я себе и на этом успокоилась и перешла к конкретным действиям.

Прежде всего мне нужно было изменить свою внешность, чтобы меня можно было принять за крестьянку. Причем не «барышню-крестьянку», которая подходит разве что для театральных подмостков, а самую настоящую девку, разговаривающую обычным крестьянским языком, неграмотную и не слишком умную.

Проведя все свое детство в деревне, я имела богатый опыт наблюдений и общения с подобными существами, и материала для подражания у меня было сколько угодно.

Но в первую очередь нужно было позаботиться о костюме. Вооружившись иглой и ниткой, несколько часов я посвятила этому исконно женскому занятию. Видели бы меня в эту минуту мои тетушки. Они бы подумали, что наконец-то я взялась за ум.

В качестве подручного материала я использовала найденные мною вещи принадлежавшие, скорее всего, прислуге. Еще вчера я обнаружила в одной из комнат целый склад юбок и платьев, довольно симпатичных и, скорее всего, пошитых под непосредственным руководством старой барыни. Аккуратно сложенные в комодах, они дожидались своего часа, когда нормальная жизнь вновь установится в господском доме. Поэтому мне оставалось только немного ушить все это по своей фигуре и подобрать платочек и лукошко.

— Что может делать такая симпатичная крестьянская девушка в лесу? — спросила я у своего отражения в зеркале и сморщив носик и почесав в затылке, сама же и ответила: — Грыбы собирать, чего же еще?

Именно так я и произнесла — «грыбы», и это подслушанное у собственных крестьян словечко настолько соответствовало моей теперешней внешности, что я не выдержала и рассмеялась.

Но в таком виде я не могла показаться в Лисицыне. Я снова переоделась в свое платье, и только после этого вызвала к себе Степана.

— Лошади готовы, — сказал он, входя в дом. Вот за это я и люблю больше всего своего Степана. В какое бы время дня или ночи я ни вызвала его, он всегда произносит эти слова. Поэтому, перекусив на дорожку и напившись кофе, я уселась в карету, держа на коленях корзинку со своим маскарадным костюмом.

— Куда ехать? — спросил Степан и, услышав мой ответ, лихо щелкнул кнутом и выкрикнул какое-то нечленораздельное междометие, может быть, на лошадином языке, передать звучание которого на бумаге совершенно невозможно.

Сытые, отдохнувшие лошади, истосковавшиеся по своей лошадиной работе, бежали резвой рысью, время от времени норовя перейти на галоп. Поэтому я не успела опомниться, как добралась до нужного места.

Приказав Степану остановиться, я вылезла из кареты и отпустила его домой, взяв с него слово, что он будет приезжать сюда каждый день по три раза и ждать меня в течение часа. На рассвете, в обед и на закате.

Таким образом подготовив себе путь для отступления, я вошла в лес и дождавшись, когда стук копыт затихнет, переоделась и спрятала свое платье в огромном дупле, словно специально предназначенном для подобных целей.

Поначалу все складывалось как нельзя лучше. После недавних дождей в лесу действительно были грибы. И хотя я не очень в них разбираюсь, через некоторое время набрала целое лукошко, которое уже оттягивало мне руку.

Через некоторое время нога опять начала беспокоить меня, и все чаще я присаживалась отдохнуть, а при ходьбе снова хромала.

Я уже собиралась выбросить большую часть грибов, но в это самое время услышала чьи-то голоса.

Лес принадлежал Орловскому и, скорее всего, это был кто-нибудь из его людей. Во всяком случае я надеялась на это, хотя настоящая крестьянка на моем месте скорее испугалась бы. Грибы, ягоды и прочие дары леса по закону тоже принадлежали хозяину леса, и он вряд ли оставил бы эту потраву без наказания. Но именно в этом и состоял мой план. Во всяком случае, это был единственный пришедший мне в голову повод для «знакомства» с хозяином леса.

Я постаралась как можно натуральнее изобразить ужас на своем лице и даже попытку бегства при встрече с двумя бородатыми мужиками с топорами в руках.

— Эй, хромоножка, ты куда поскакала? — смеясь, крикнул один из них.

— Ату ее, кикимору, — в тон ему гикнул другой и пробежал несколько десятков шагов в моем направлении.

Судя по всему, они искали развлечений, и хромая девушка в лесу как нельзя лучше подходила для этих целей.

Я решила им подыграть и довольно натурально упала и закрыла лицо руками. Жест вполне естественный для робкой крестьянки в подобной ситуации.

Разумеется, изображая ужас, я только провоцировала их на озорство и демонстрацию своей силы и власти. Но меня совершенно не устроило бы, если бы они отпустили меня, пожелав счастливого пути. А поначалу они, кажется, именно это и собирались сделать. Во всяком случае, интерес ко мне у них появился лишь тогда, когда они подошли ко мне вплотную и заставили оторвать руки от лица.

— А она хорошенькая, — игриво заметил более молодой из них и сделал попытку погладить меня по голове.

— Не обижайте меня, — испуганно попросила я.

— Да ты и так Богом обиженная, — миролюбиво заверил меня второй, намекая на мою хромоту.

— Я ногу подвернула и идти не могу, — пожаловалась я и убила таким образом двух зайцев. Объяснила причину хромоты и сообщила, что не обладала врожденным уродством.

— Ну-ка, дай посмотрю, — с видом знатока предложил «добряк».

Я стыдливо прикрыла ноги юбкой и отползла в сторону, уронив при этом лукошко и рассыпав грибы.

— А ты откуда будешь-то? — явно заинтересовался его молодой товарищ.

— Из Лисицына я. Иду мимо, смотрю — грыбы…

— Грыбы-ы, — передразнил меня парень. — А ты знаешь, что тебе за эти грыбы положено?

— Так я же чуток… Самую малость…

— Да брось ты, Митя, пущай себе хромает, — заступился за меня старший. Он явно был настроен миролюбиво.

Но молодого его слова только раззадорили:

— Это как же — оставь. Если каждая девка начнет в нашем лесу грибы собирать — так это что будет? Ну-ка пойдем со мной.

Последние его слова были обращены ко мне, но по его лицу я видела, что он еще не решил, как со мной поступить, и пока только пугает. Но сделала вид, что переполошилась насмерть.

— Да возьмите вы эти грыбы, чтобы им пусто было. Вот ведь нечистый меня попутал…

— Нечистый, говоришь? — усмехнулся парень. — А может, ты ведьма?

— Брось, Митя, не балуй, — снова попытался защитить меня второй.

— Это что значит — не балуй… — не унимался молодой. — А вот барин-то узнает, что мы ее отпустили, так он тебе покажет «не балуй».

Я прислушивалась к каждому их слову, потому что в этот момент решалась моя судьба. И от того, кто победит в этом споре, зависело, попаду ли я сегодня к Орловскому, или мой план потерпит фиаско.

Молодой мужик оказался более настырным и все-таки настоял на своем. Он припугнул своего товарища, что доложит барину про его доброту, и тот порядком струхнул:

— Да я-то что? Разве против закону? — оправдывался он. — Просто связываться неохота.

— Неохота ему… — удовлетворенно проворчал парень, добившись своего. — А от барина нам за это благодарность будет. Или не понимаешь?

И по тому, как он игриво подмигнул, кивнув в мою сторону головой, мне стало не по себе. Я только теперь по-настоящему поняла, что моя игра может оказаться небезопасной. Одному Богу известно, что за нравы царили в поместье Орловского и каким образом он «благодарит» своих мужиков. Но отступать было уже поздно.

Мои конвоиры с самым серьезным видом взяли меня под белы ручки и чуть не волоком потащили за собой. Некоторое время я уговаривала их отпустить меня с миром, но решение ими было принято окончательно и бесповоротно, и, убедившись в этом, я замолчала.

Мой план сработал. Но особой радости по этому поводу я уже не испытывала. Тем более что, вопреки моим ожиданиям, тащили они меня не из леса, а в прямо противоположную сторону.

Шли мы очень долго, лес становился все темнее, и в какой-то момент я заподозрила их в невесть каких намерениях и уже прикидывала, смогу ли при необходимости противостоять без оружия двум здоровым выносливым мужикам.

Но не успела прийти к окончательному выводу, поскольку через некоторое время увидела какое-то строение в глубине леса. На первый взгляд оно напоминало крепость, острог или что-то в этом роде. Недаром Орловский называл его своим Лесным Замком. Но об этом я узнала значительно позже.

Хозяина в данный момент на месте не было, это я поняла сразу. Меня втолкнули в маленькую полутемную комнату с лавкой у стены.

— Вот ужо пусть с тобой барин разбирается, как приедет, — произнес один из моих конвоиров, запирая дверь на засов.

«Вот приедет барин. Барин нас рассудит…» — не совсем к месту вспомнились мне строчки известного стихотворения.

Такого поворота событий я совершенно не ожидала и не была к нему готова. Я оказалась настоящей пленницей — меня заперли в темнице. Для полноты ощущений не хватало только кандалов на руках, кувшина с водой и черствой корки хлеба в качестве угощения.

Несмотря на недостаточное освещение, я сумела разглядеть свою темницу, и по некоторым признакам поняла, что это самая настоящая тюрьма.

Крохотное оконце под самым потолком, земляной пол и весьма неприятный запах не оставляли сомнений в том, что я недооценивала грозящей мне опасности. Здесь в лесной глуши Орловский мог сделать со мной все, что придет в его грешную голову, и ни один человек никогда об этом не узнает, если сам Орловский того не пожелает.

«Во всяком случае, пока никто не мешает мне спокойно обдумать свое положение», — попыталась я отнестись к происходящему с иронией, но, честно говоря, получилось у меня это не очень убедительно. Поскольку именно в процессе обдумывания я пришла к окончательному выводу, что, приехав сюда, поступила, мягко говоря, не слишком благоразумно.

Степан, в соответствии с моим приказом, в течение нескольких дней будет послушно приезжать на условленное место, не поднимая тревоги. Я была настолько легкомысленна, что даже не ограничила этот срок конкретной датой.

«А если даже потеряет терпение и заподозрит неладное, — с унынием подумала я, — то и в этом случае положение мое не намного улучшится».

Весь ужас состоял в том, что ни Степан, ни кто бы то ни было даже не предполагали, что мне может грозить какая-то опасность. Степан даже не подозревал, куда я отправилась, да и с какой стати я стала бы посвящать его в свои планы? А при мысли, что, кроме него, никто на много верст вокруг не знает моего настоящего имени, мне стало совсем не по себе.

Для синицынских крестьян я была Натальей Павловной, других знакомых у меня в этих краях не было.

Представив себе, как Степан пытается объяснить синицынским крестьянам, что их пропавшая хозяйка на самом деле никакая им не хозяйка, я не сумела сдержать стона отчаяния.

Я действовала исключительно на свой страх и риск и теперь могла жестоко поплатиться за свое легкомыслие.

Никогда не понимала смысла слов «положение хуже губернаторского», но на этот раз именно они пришли мне в голову.

Я прислушивалась к каждому шороху, ожидая с минуты на минуту появления хозяина темницы, и предчувствие не обещало мне от этой встречи уже ничего хорошего.

Прошло, должно быть, около двух часов, прежде чем я услышала шаги за дверью. Надо ли говорить, с каким чувством я ожидала, когда дверь откроется? На всякий случай я отошла в самый дальний угол темницы и притаилась.

Засов отодвинули, дверь заскрипела и на пороге появился…

Нет, это был не Орловский, и поэтому я вздохнула облегченно. На пороге стояла немолодая, немного горбатая крестьянка, она близоруко щурила глаза, стараясь отыскать меня в полумраке. И когда ей это удалось, сказала:

— Барыня, как же вас угораздило сюда зайти?

Это было похоже на безумный сон. Я ожидала любых, самых страшных и неожиданных событий, но только не этого. И при других обстоятельствах наверняка ущипнула бы себя за руку.

— Откуда ты меня знаешь? — только и смогла я ответить ей.

— А вы меня не признали? Анюта я. У вашей матушки-покойницы в прислугах была.

С большим трудом я вспомнила эту изменившуюся до неузнаваемости женщину. Это действительно была Анюта. Но в то время, когда я последний раз видела ее, она была еще относительно молодой и здоровой.

— А ты-то здесь откуда взялась?

— Так я здесь уже давно живу. Я же сама из этих мест, и матушка ваша перед самой своей смертью отпустила меня в родную деревню. Муж-то мой еще раньше помер, я тоже болела и попросилась у ней помереть на родной стороне. Но вот на беду не померла, а теперь вот и сама не рада…

Она смахнула слезу и с тревогой оглянулась на дверь.

— Так ты служишь Орловскому?

— Им, барыня, — снова оглянулась она и перешла на шепот. — Такой грех на старости лет на душу принимаю, что не поверите…

— А сколько тут народу живет, кроме тебя? — перебила я старуху, начиная понимать, что мне сильно повезло.

— Да человек десять обычно, но сейчас только четверо…

— Мужики?

— Один мужик, а остальные бабы. А я ведь вас сразу признала, — вновь пустила она слезу, — свою молоденькую барыньку…

Но мне сейчас было не до сентиментальных воспоминаний.

— А отсюда можно как-нибудь выбраться незаметно?

Она посмотрела на меня испуганно и, видимо, не поняла вопроса.

— То-есть как это… незаметно? А как же барин? Ему же уже сообщили о вас.

— А ты, случайно, никому не сказала, кто я такая? — спросила я, еще не зная, к каким последствиям для меня ее болтливость могла бы привести. Но в любом случае я должна была располагать всей информацией.

— Как можно, Екатерина Алексевна, ни одной живой душе.

— Так что ты сказала, Орловскому уже сообщили обо мне?

— Должно быть…

— И когда он появится?

— Да разве я знаю? Может, сразу прикатит, а может и через несколько дней. Но я так думаю, что не вытерпит и к ночи приедет. Не утерпит…

— Анюта, мне нужна твоя помощь, — снова перебила я ее. — Сюда никто сейчас не может прийти?

— Кто же сюда придет? Если только Варвара, так это к вечеру.

— Тогда лучше прикрыть дверь, — решила я и, сделав это, усадила Анюту на лавку, сама присела к ней рядом и попыталась узнать у нее все, что ей было известно. А знала она немало, поскольку была если не участницей, то по крайней мере свидетельницей практически всех безобразий Орловского, в течение нескольких лет исполняя у него в «замке» обязанности поварихи и ключницы.

В последнее время по состоянию здоровья она уже она уже не могла справляться с этими обязанностями, но Орловский не торопился перевозить ее в деревню.

Именно потому, что она слишком много знала и видела.

Анюта за те годы, что я не видела ее, сильно переменилась. Она не только постарела, но как будто немного тронулась умом. И мне не всегда просто было понять некоторые ее слова и предложения.

О чем-то говорить она еще и боялась, ответы на некоторые вопросы из нее приходилось вытаскивать чуть ли не клещами, поэтому не стану пересказывать эту сумбурную и весьма продолжительную беседу подробно. Лучше сразу расскажу о том, что мне удалось из нее узнать.

А для удобства изложу все это в виде отдельного рассказа.

И если бы не ваш покорный слуга, то в этом месте, читатель, вас бы ожидал длинный, подробный монолог в народном духе, столь распространенный в литературе прошлого века. В таких монологах авторы пытались передать все немыслимые обороты своих косноязычных и неграмотных крестьян, принимая этот лепет за истинно народный язык. А демократически настроенная критика упивалась этим косноязычием и обнаруживала в них неведомые красоты. И это при том, что половина слов в этих монологах была непонятна им самим, даже несмотря на их не всегда дворянское происхождение.

Теперь же этот монолог напомнил мне поток сознания в стиле раннего Фолкнера. А проще говоря — монолог сумасшедшего. И я рискнул перевести его на современный русский и в несколько раз сократить, оставив лишь самую суть. Достаточно любопытную, с моей точки зрения, и без литературных украшений и стилизаций.

Именно с этой информации и начнется следующая глава. А в этой разрешите с вами попрощаться.

Насколько это возможно, я стараюсь не злоупотреблять вашим терпением, хотя не раз у меня возникало желание вмешаться в повествование. И внимательный читатель это наверняка заметил и оценил.

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

Анюта попала в замок еще тогда, когда он еще назывался просто лесным домиком и служил в первую очередь для ночевок охотникам. Орловский и его гости время от времени наезжали туда с собаками и ружьями, проводили несколько ночей и вновь уезжали. И Анюта считала, что ей очень повезло с местом. Потому что работа была легкая и, так сказать, сезонная.

Орловский не был завзятым охотником, и в лесном домике появлялся нечасто.

Поэтому в обязанности Анюты входило приготовление простой и обильной пищи для редких гостей, в остальное время она поддерживала порядок в доме и ухаживала за немногочисленной скотиной и птицей.

Тогда еще была жива жена Орловского, строгая чопорная мадам, но охоты она не признавала и в домике не появлялась, поэтому Анюта ее почти никогда не видела.

После ее смерти какое-то время все оставалось без изменений, но однажды Орловский появился там без гостей. Он был необыкновенно рассеян и задумчив. Иногда брал ружье и уходил в лес, но возвращался без добычи и рано ложился спать.

Так продолжалось два или три дня, а на четвертый он привел с охоты неожиданного гостя. Вернее гостью. Хотя вряд ли для этой девицы подходило столь приличное имя.

Анюта до сих пор плевалась, вспоминая ее, и называла самыми постыдными именами.

Неизвестно, где нашел ее князь, и какого она была роду-племени, но в течение двух недель она оставалась в лесном домике, потом исчезла так же неожиданно как и появилась, наградив своего гостеприимного хозяина дурной болезнью, последствия которой тот вынужден был лечить в течение полутора лет за границей.

Из-за границы он вернулся здоровым и помолодевшим и сразу же приступил к перестройке лесного домика в замок. Скорее всего, образцом для подражания ему послужило какое-то заграничное заведение, поразившее его воображение и оставившее в его душе неизгладимый след.

Сначала он лично руководил работами, но потом выписал из-за границы архитектора, с которым стал неразлучен. Архитектор этот отличался веселостью нрава, пристрастием к вину и женщинам, Орловский в него совершенно влюбился и во всем старался на него походить.

Работы в Замке еще не закончились, когда туда пригласили первых посетителей. Это были какие-то знакомые «барышни» архитектора, которых по его рекомендации пригласил к себе Орловский. С этого все и началось.

К тому времени Орловский полностью оставляет службу и окончательно переезжает в деревню, хотя раньше большую часть года он проводил в городе, где занимал весьма значительное и доходное место.

Архитектор этот, имени которого Анюта так и не смогла выучить, неожиданно уезжает. Неизвестно, по какой причине, но несколько последних дней они с князем не разговаривали и всячески демонстрировали взаимную неприязнь.

Оставшись без своего товарища, он первое место не находит себе места, много пьет и целыми днями валяется на диване. А потом находит себе новое развлечение…

Вот тут, пожалуй, и начинается та пора в жизни Орловского, которая интересовала меня больше всего. Поскольку именно она имела отношение к тем событиям, ради которых я покинула дом и пустилась в эти небезопасные странствия.

Пресытившись доступными женщинами, он начинает искать новых неизведанных ощущений и в погоне за ними не брезгует самыми сомнительными средствами. Мне бы не хотелось перечислять все те мерзости, которыми он заполнил свою жизнь. Скажу только, что он вкусил от всех запретных плодов, и нет на свете порока, которым бы он в той или иной степени не запятнал свою бессмертную душу. Поиск плотских наслаждений он превратил в смысл своей жизни и ради них не останавливался перед самыми мерзкими преступлениями.

На его счету были десятки, если не сотни жертв. Точное количество, думаю, не в состоянии назвать сам князь.

Перепробовав все возможные средства, он остановился на двух изысканнейших. В физическом плане он был страстным поклонником маркиза де Сада, а в моральном точнее, в аморальном отношении предпочитал растление невинных.

Ничто не могло доставить ему большего удовольствия, чем лицезрение падшего ангела. Ради достижения этой цели он не жалел ни времени, ни денег, ни собственного здоровья. В ход шли все мыслимые и немыслимые обольщения, дорогие заморские зелья и принуждение.

Надо полагать, что жена Василия стала одним из любимых детищ его порока, поскольку он потратил на нее почти полтора года своей жизни. И справедливости ради добавлю — так и не добился своего.

Последний поступок Арины свидетельствовал о том, что, заполучив полную власть над ее телом, он так и не сумел овладеть ее душой. Она предпочла смерть навязанному ей богомерзкому существованию.

Я знаю, что самоубийство — страшный грех, но думаю, что в иных случаях оно равносильно подвигу. И надеюсь, что Господь всеблагой и милостивый прощает этих несчастных.

Теперь мне было известно все, что я хотела узнать и что по своей тогдашней наивности, граничащей с глупостью, чуть было не попробовала испытать на собственной шкуре. Только сейчас я понимала, чем рисковала и в какую пучину несчастий могла бы угодить, вздумав вступить в единоборство с этим исчадием ада под видом простой крепостной крестьянки.

Орловский предпочитал иметь дело именно с этими бесправными и практически беззащитными существами. Прекрасно понимая, что за своих сестер и жен люди одного с ним сословия пойдут на все — на смерть, убийство и преступление, но не оставят их неотомщенными. И не рисковал понапрасну.

К тому же эти создания представляли безукоризненный материал для его дьявольских экспериментов. Наше сословие сегодня, увы, далеко не безгрешно, и ангела во плоти отыскать среди его представительниц уже довольно затруднительно. А среди крестьянских женщин они еще, к счастью, встречаются. Недаром русское слово «крестьянин» одного корня со словом «христианин».

И если бы не Анюта, я бы нашла способ улизнуть из мерзкого Замка. Но если бы я попыталась это сделать, то гнев Орловского обрушился бы на эту несчастную старуху, о чем она недвусмысленно мне сообщила.

Орловский требовал от прислуги беспрекословного повиновения и жестоко наказывал за малейшую провинность.

Поэтому нужно было придумать что-то такое, чтобы обелить в его глазах Анюту, но и самой выбраться из этого логова в целости и сохранности.

Выбор у меня был небольшой: либо избить и связать бывшую служанку своей матери, чего мне делать не хотелось, либо остаться в темнице и попытаться защитить себя самой.

Но я уже достаточно хорошо представляла своего противника, чтобы выбрать последнее. Времени для выбора у меня оставалось в обрез. Орловский мог нагрянуть в любой момент.

И все же я нашла способ, благодаря которому надеялась не пострадать сама и не подвести под монастырь старуху.

Я самым подробным образом описала ей то дупло, в котором спрятала свою настоящую одежду, и попросила доставить мне ее как можно быстрее.

Это тоже было небезопасно, но я надеялась, что мое положение и связи не позволят ему сделать со мной что-то ужасное.

Перепуганная старуха, не совсем понимая, чего я от нее хочу, неожиданно шустро, почти вприпрыжку побежала в указанное мною место. Она прекрасно знала эти места и сразу поняла, какое дерево я имела в виду. И меньше чем через час вернулась в Замок с моими вещами. На мое счастье, за время ее отсутствия никто не появился, но я почувствовала огромное облегчение лишь тогда, когда скинула с себя чужие тряпки и приказала Анюте спрятать их подальше, а лучше сжечь.

Что она и сделала без особой радости. Ей явно было жалко красивых и добротных вещей, но она не осмелилась мне возражать.

После этого она принесла мне воды, помогла умыться и причесаться. И даже раздобыла небольшое зеркальце, посмотревшись в которое, я убедилась, что во мне ничего не осталось от той забитой хромоножки, которую волокли через лес два орловских раба.

После этого я позволила ей покинуть свою темницу и запереть меня на засов.

Как я себя ни убеждала, что князя в темнице ждет весьма неприятный сюрприз способный охладить его темперамент, сердце мое не желало верить этим аргументам и стучало, как барабан африканского дикаря.

Прочитал я это место и подумал: откуда у русской женщины такие сравнения? Но менять ничего не стал. Начитанная была барыня и увлекалась географией. Она же вам не какая-нибудь темная крестьянка. Надеюсь, вы это уже поняли.

И с сословной гордостью у нее тоже все было в порядке. Как она орловских мужиков-то? Рабы, говорит… Вот так-то.

Дочь своего времени. Со всеми, как говорится, сословными предрассудками. Впрочем, я кажется снова злоупотребляю вашим терпением…

Орловский появился поздно вечером, когда нервы мои уже были на пределе. За целый день ожидания я мысленно пережила все возможные ужасы и кошмары, и действительность, как бы чудовищна она ни оказалась, уже не могла меня застать врасплох. Но чего мне это стоило — вы можете представить.

В конце концов на меня напало какое-то отупение и, кажется, я даже задремала. Поскольку не слышала, как Орловский подъехал к Замку, и поняла, что это он лишь тогда, когда заскрипела дверь в мою темницу, и его фигура возникла в дверном проеме.

Но всю дремоту тут же как рукой сняло, и я почувствовала такой прилив сил, что, доведись мне в этот момент схватиться с Орловским врукопашную, думаю, ему бы пришлось не сладко.

Неизвестно, кто из нас выглядел растеряннее в первую минуту встречу. Хотя нет, известно. Орловский. На него невозможно было бы смотреть без смеха, сохрани я к этому времени способность воспринимать жизнь комически.

Но, как я уже сказала, мне было совсем не до смеха.

— Простите, я не совсем понимаю… — промямлил он, и эта его заминка совершила чудо. Все мое волнение неожиданно исчезло, а на его место пришла уверенность в собственных силах и благополучном исходе этой встречи.

— Вы заставляете себя ждать, князь, — сказала я ему на прекрасном французском, чтобы окончательно лишить его всяких сомнений по поводу собственного происхождения и воспитания. — И если вы думаете, что этот вонючий чулан самое подходящее место для дамы, то вы жестоко ошибаетесь.

— Простите, произошла чудовищная ошибка, — продолжил он. — Мои люди сообщили мне, что поймали в лесу какую-то девку…

— Меня мало интересует, что наплели вам ваши люди, — тщательно выговаривая каждую букву, спокойно и уверенно произнесла я, и мне самой понравилось, как высокомерно это у меня прозвучало. — Вам не кажется, что начать стоило бы с угощения?

Анюта приносила мне еду, и я не была голодна, но сообщать об этом князю не собиралась. Кроме того, я понимала, что чем неожиданнее будет мое поведение, тем сильнее будет моя позиция. И этими своими претензиями я обезоруживала своего противника.

— Разумеется, — окончательно смешался он. — Я сейчас прикажу подать…

— Вы что, принимаете гостей в этой конюшне? — уже совершенно бесцеремонно перебила я князя.

— Еще раз простите, но я действительно не понимаю… — вновь попытался оправдаться он.

— В таком случае потрудитесь показать мне дорогу в более приемлемое место.

— Прошу вас, — склонился он в поклоне, и в эту минуту напомнил мне провинциального учителя на светском балу.

Я не предполагала, что он может быть так жалок. И у меня в душе не осталось ни капли былого страха.

Если бы у меня была возможность вызвать теперь Степана, я бы, не задумываясь, в ту же минуту покинула бы Орловского, и оставила бы его в вечном недоумении по поводу собственной персоны и моего появления в его лесном царстве.

Именно так бы я и поступила, но Степан был в эту минуту далеко, и мне пришлось продолжить эту опасную игру.

Мы поднялись наверх и я должна была отметить, что заграничный архитектор был не так бездарен, как я себе представляла по рассказу Анюты. Всего Замка я не видела, и теперь уже никогда не увижу, но даже те несколько комнат и коридоров которые я успела рассмотреть, свидетельствовали о богатой фантазии и весьма недурном вкусе.

Интерьер каждой комнаты был подобран таким образом, что, не повторяя буквально ту или иную страну или эпоху, вызывал в памяти что-то наподобие эмоционального ощущения, ассоциации Древнего Египта, Рима, или Японии. Каждая деталь, картина на стене, статуэтка и даже мебель в комнатах напоминали о грешных забавах наших предков и настраивали на чувственный лад.

Это был настоящий дворец сладострастия. И единственное, в чем можно было упрекнуть его создателя, так это в том, что чувство меры изменило ему. Приправа, если ее слишком много, может испортить самое изысканное блюдо. И это его «блюдо» было испорчено совершенно безнадежно.

Орловский оставил меня на несколько минут в одной из комнат, но скоро вернулся. Насколько я поняла, он действительно отдал распоряжения по поводу ужина, поскольку через некоторое время нам принесли вино и закуски. В основном мясо и рыбу.

За это время князь немного пришел в себя и уже не выглядел растерянным, во всяком случае — внешне.

— Мне кажется, мы с вами уже встречались, — совершенно светским тоном сказал он. — Если не трудно, напомните ваше имя.

— Екатерина Алексеевна.

— А фамилия?

— Давайте пока обойдемся без фамилий, — без всякого нажима сказала я, и это прозвучало довольно естественно.

— Как скажете, — улыбнулся князь почти натурально. Только в уголках его глаз можно было заметить неприятный злобный огонек. Он явно не привык, чтобы инициатива в разговоре принадлежала другому человеку. Тем более — женщине.

— Немного вина? — предложил он.

— Если можно — капельку, — ответила я. И наша беседа в течение следующих нескольких минут была обычным обменом светскими репликами. С непременными комплиментами и обменом любезностями.

Мы выпили и закусили. И лишь тогда князь задал вопрос:

— Что же привело вас в мой дом?

Это был конкретный вопрос, требующий такого же конкретного ответа.

— Любопытство, — ответила я.

— Это неплохо, — заметил князь, словно игрок в шахматы оценивающий удачный ход противника.

С этого момента наша беседа перешла в фазу словесной дуэли. Когда-то эта форма разговора очень занимала меня, при наличии достойного собеседника-дуэлянта разговор происходит даже не на втором, а на третьем плане. Когда произносится одно, подразумевается другое, при том, что истинный смысл разговора завуалирован настолько, что временами сама перестаешь его понимать.

Орловский в этом смысле был опытным дуэлянтом. Но и я тоже не была новичком на этом поприще.

О чем же собственно мы говорили битый час? О чем угодно: о погоде, вине и картинах на стенах. Но на самом деле разговор шел лишь об одном — кто из нас будет победителем, а кто признает себя побежденным.

И честно говоря, я не одержала убедительной победы, но и не проиграла. Мы были достойными соперниками и в конце разговора между нами возникло что-то вроде уважения.

Тот, кто играл в подобные игры, хорошо знает это чувство. Оно не имеет никакого отношения к реальным отношениям между людьми. Это всего лишь констатация факта: «Ты — сильный, и владеешь оружием не хуже меня. И это достойно уважения».

При этом собеседники могут быть заклятыми врагами. Как это, собственно, и было в данном случае. Во всяком случае, с моей стороны. Орловский пока этого не знал, хотя, может быть, уже начинал о чем-то догадываться. Я уже поняла, что он был далеко не глуп.

В данный момент он даже отдаленно не напоминал то чудовище, что скрывалась за внешней оболочкой. Он весьма убедительно разыгрывал роль гостеприимного хозяина, предпочитая не поднимать больше вопроса о причине моего появления в его лесной резиденции.

Я тоже обходила этот вопрос стороной. Поэтому беседа наша напоминала игру «Да и нет не говорите, черное с белым не берите», которой мы с подругами забавлялись в юности.

Орловского, казалось, вполне устраивала эта атмосфера загадочности, и он чувствовал себя в ней как рыба в воде.

— Вы напомнили мне одну женщину, которая так же неожиданно появилась в этом доме, — сладким голосом говорил он. — Я тогда был молод и неопытен. И эта встреча запомнилась мне навсегда.

Я, кажется, догадывалась, кого он имеет в виду, и это сравнение не делало мне чести. Но виду не показала и ответила ему в том же духе:

— Она была хороша собой?

— Весьма, но даже не это поразило меня в ней больше всего. Я так и не узнал ее имени, хотя предпринял для этого все возможное. Она возникла в моей жизни как… — подыскивая нужное слово, он сделал грациозно-неопределенный жест, — видение, и в этом была определенная прелесть. Она просто появилась рядом и пошла за мной. Она была свободна, настолько свободна, насколько может быть свободен человек в моем представлении. Она не желала говорить своего имени, и это создавало у меня ощущение нереальности происходящего, сна наяву. Вы понимаете меня?

Я понимала его. И понимала ту опасность, что таится в этом завораживающе-чарующем голосе, нараспев произносящем слова, почти декламируя их. Полумрак и зажженные князем ароматические палочки, которые я в тот вечер увидела в первый раз в жизни, лишь усугубляли эту опасность.

Я представила на своем месте молоденькую крестьянку. После простой деревенской избы ей все это должно было показаться иным светом, райским видением, бесстыдно-сладким сном.

Внешность Орловского была под стать окружению. Попросив извинения, он переоделся в длинный до полу восточный халат, и напоминал теперь турецкого султана. Подобно султану, он в любую минуту с той же ласковой улыбкой на губах мог вонзить вам в сердце кинжал. В переносном, а может быть, и в прямом смысле этих слов. Я это чувствовала и не позволяла себе расслабиться ни на минуту. Разглядывая его холеные белые руки, я представляла в них орудие пытки. Наша беседа затянулась далеко за полночь, намеки князя стали прозрачнее, а шутки смелее. Но делал он это настолько неторопливо и методично, что я даже не заметила, в какой именно момент наша беседа перешла в неподобающее русло. Во всяком случае, для уважающей себя женщины.

Но я никак не проявила своих истинных чувств и не попыталась пресечь эти его поползновений. Отнюдь нет.

Я подыграла ему.

Наверное, мне подсказал это мой ангел-хранитель. А может быть, я вспомнила уроки рукопашного боя, что давал мне Александр. Он научил меня одному очень эффективному приему, когда ты не принимаешь выпад противника, а как будто напротив — помогаешь ему нанести удар, продолжая движение его руки или оружия. И если противник вкладывает в него всю свою мощь, то сам становится жертвой своей ненависти.

— Испытать неведомые ощущения — что может быть заманчивее, — произнесла я шепотом, и князь попался в расставленные мною сети. Испорченный до последнего предела, он и в окружающих предполагал наличие тех же страстей, что обуревали его грешную душу. — Надеюсь, вы меня не разочаруете, князь…

— Мне кажется, я рожден для этого, — ответил он горячо, и его ноздри затрепетали. Через секунду он поднялся бы со своего места, и отступать было бы уже поздно, но я опередила его:

— Несколько мгновений ожидания только добавят приятных ощущений… — произнесла я голосом жрицы и так же спокойно вышла из комнаты.

И, видимо, сделала это настолько убедительно, что у князя не возникло никакого сомнения в моих намерениях. В его взгляде я прочитала восхищенное одобрение и предвкушение неземных наслаждений.

За кого он меня принял? За искательницу приключений? За тайную блудницу? Скорее всего. Именно это впечатление я старалась внушить ему, и добилась желаемого.

Князь был приятно возбужден, заинтригован и потерял бдительность.

В моем распоряжении было несколько минут. И я должна была уложиться в этот срок. Иначе могло произойти все, что угодно. Я слишком далеко зашла в своей игре и отступать было поздно.

Больше всего я боялась наткнуться на кого-нибудь из прислуги. Даже на Анюту.

Они наверняка постарались бы задержать меня, желая угодить хозяину или из страха перед ним.

Но на мое счастье я никого не встретила. Скорее всего, кроме нас с князем, все уже спали. Приближался рассвет и именно на это я и рассчитывала.

Со стены я сняла тяжелый кнут, явно служивший князю в его любовных утехах, а мне он в случае чего помог бы охладить его пыл. Дверь оказалась заперта изнутри. Но когда я стала открывать ее, предательски заскрипела.

Все внутри у меня оборвалось.

И я побежала. Позабыв про боль в ноге. С единственным желанием — оказаться как можно дальше от этого страшного места.

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

Бегать по темному предрассветному лесу с больной ногой — не самое большое удовольствие. Особенно когда за тобой гонятся несколько человек с оружием.

А именно это и произошло. Орловский, не дождавшись моего возвращения, снарядил за мной настоящую экспедицию. И даже сам ее возглавил. Время от времени до меня доносились из темноты его визгливые приказы, куда только подевались все его воспитание и изящество.

Зная лес как свои пять пальцев, эти люди имели передо мной все преимущества, кроме одного. Как это ни странно, мне помогал леденящий душу страх. Некоторым это чувство парализует все члены и превращает в легкую добычу. У меня же все наоборот. В этом состоянии я способна творить чудеса. Так уж я устроена. Кровь приливает ко всем жизненно необходимым органам, активизирует сообразительность и повышает выносливость.

Еще в детстве при встрече с сорвавшимся с цепи волкодавом я перескочила одним махом забор, значительно выше моего тогдашнего роста. И потом долгое время приходила к этому месту и не могла поверить, что совершила этот прыжок на самом деле, а не увидела в кошмарном сне.

Мне известны несколько достоверных случаев, когда женщины, перепугавшись за жизнь своих детей, поднимали невероятные тяжести. Любовь к детям делает из них настоящих чудо-богатырей. Из этого я могу сделать вывод, что моя любовь к собственной персоне не уступает в силе материнской.

Как бы то ни было, но я бежала и бежала, не чувствуя под собою ног. Когда мои преследователи оказывались от меня в опасной близости, я замирала за каким-нибудь кустом и молила Господа о том, чтобы они не услышали набат моего сердца. Видимо, Господь не оставил без внимания мои молитвы, потому что мне ни разу не пришлось пустить в ход свою плетку, хотя я неоднократно сжимала ее до боли в суставах, готовясь нанести сокрушительный удар первому же обнаружившему место моего пребывания преследователю.

На мое счастье у них не было собак, иначе мой побег был бы обречен с самого начала. Но, видимо, Орловский по какой-то причине недолюбливал собак, во всяком случае за все время пребывания в его Замке я ни разу не слышала их лая.

И тем не менее в какой-то момент они подошли ко мне вплотную. Я слышала их переговоры и даже дыхание. Меня спас случай. Орловский неловко наступил на какой-то корень и подвернул, а судя по его воплям, может быть, и сломал себе ногу.

Видимо, он любил собственную персону не меньше моего, потому что тут же прекратил погоню и, стеная и призывая на мою голову все силы ада, приказал нести себя домой.

Струйка холодного пота, пробежавшая в эту минуту по моему позвоночнику, заставила меня содрогнуться.

Все это было как нельзя более своевременно, потому что в лесу начинало светать, и спрятаться через какие-нибудь полчаса было бы уже почти невозможно.

И все-таки я не покидала своего последнего укрытия, пока голоса моих мучителей не затихли в глубине леса.

Вот тут-то все чудесные возможности моего организма и закончились, и до опушки леса я добиралсь со слезами на глазах и отчаянно волоча изуродованную ногу.

А когда увидела свою карету, лошадей и сидящего на козлах Степана, я не поверила своему счастью и едва не упала в обморок. Он загодя приехал в условленное место и терпеливо дожидался моего появления.

— Господи, Катерина Алексеевна, — перепугался он моего вида, и второй раз за последние дни взял меня на руки и перенес в карету.

До дома мы добрались нескоро, поскольку Степан, тревожась за мое здоровье, не позволял лошадям перейти даже на быстрый шаг. И они послушно и понуро прошагали эти несколько верст с выражением недоумения на мордах. Поэтому собственная карета напомнила мне катафалк. Только на похоронах лошади передвигаются таким несвойственным для них способом.

Степан собирался снова взять меня на руки, но на этот раз я ему этого не позволила. На крыльце сидел давешний парнишка и с любопытством поглядывал на меня. Я не хотела лишних разговоров по поводу своего возвращения и постаралась пройти мимо него, по возможности не хромая.

И действительно прошла, но тем не менее он смотрел на меня со странной испуганной улыбкой.

Я не сразу поняла в чем дело, а объяснялось все очень просто. Мальчик испугался, заметив у меня в руках огромный хлыст непонятного назначения. По инерции я продолжала сжимать его в руке и выглядела весьма устрашающе.

Я рассмеялась и передала кнут Степану, мне это оружие страсти было уже ни к чему. Парнишка в ответ тоже изобразил на лице некое подобие улыбки, но на всякий случай отскочил, когда я собралась потрепать его по макушке. Добравшись до постели, я первым делом разулась и, поглядев на опухшую, потерявшую форму ногу, пришла к выводу, что в ближайшие дни гулять по лесу мне не придется. Это было абсолютно безрадостное зрелище, если не сказать хуже. Опухоль поднялась почти до колена, а цветом напоминала вареного рака. Вспомнив об Анфисиных отварах, я послала за ней окончательно успокоившегося паренька, и на этот раз она явилась на мой зов неожиданно быстро.

Увидев мою клешню, она долго ворчала и шептала себе под нос какие-то бранные слова. Но потом снова приготовила свои снадобья и проделала все необходимые процедуры.

Почувствовав облегчение, я буквально провалилась в сон, и проспала почти до самого вечера. Надо ли рассказывать о тех двух днях, в течение которых, находясь между сном и реальностью, я приходила в себя после потрясения и зализывала свои душевные и физические раны? Думаю, в этом нет особой нужды.

Чего у меня было в избытке в эти дни — так это времени для размышлений. А вот они-то вполне заслуживают отдельного разговора. Потому что в конечном итоге именно они определили всю мою дальнейшую жизнь. И за это я им безусловно должна быть благодарна.

По воле случая я стала свидетельницей нескольких преступлений, и понемногу они раскрывали мне свои тайны. И чем больше я о каждом из них узнавала, тем меньше у меня было оснований сомневаться, что все они связаны между собой каким-то неведомым мне пока образом.

И во сне и в реальности меня преследовало чувство, что мне недостает одного единственного звена, чтобы понять эту связь. В сновидениях я даже находила его, но всякий раз забывала при пробуждении. Меня это мучило и в конце концов стало чем-то вроде идефикса.

Я не могла думать ни о чем другом. Сотни и тысячи раз перебирая в уме одни и те же факты и компонуя и классифицируя их в том или ином порядке и взаимосвязи, приходила к неожиданным, а иногда и совершенно парадоксальным выводам. Порой мне казалось, что я схожу с ума.

Тем временем похоронили Марию, но я была еще настолько слаба, что при всем желании не смогла бы проводить ее в последний путь. Поэтому должна была довольствоваться лишь скупыми свидетельствами Степана и многословными, эмоциональными и сумбурными рассказами Трофима.

Если помните, так звали того парнишку, что прислала ко мне Анфиса в первый же день. Однажды я позвала его, чтобы немного отвлечься от своих мыслей, и мы разговорились. С тех пор он приходил ко мне по нескольку раз в день, рассказывал все деревенские новости и выполнял мелкие поручения.

Он был словоохотлив, по-своему не глуп и порой поражал меня точными, а иногда и неожиданными наблюдениями. Ему все было интересно, до всего было дело, и лучшего осведомителя я не могла себе представить.

От него я узнала много интересного. В том числе и о себе самой. Так, например оказалось, что в детстве я много болела и если бы не Анфиса, то, скорее всего померла бы в самом нежном возрасте. Поэтому должна была быть благодарна старой ведьме всю жизнь, о чем и заявила ей при первой возможности.

Благодаря этому отношения наши еще более потеплели, и от былой враждебности не осталось и следа.

Я начинала привыкать к этим людям, к этому дому и уже не без грусти думала о том дне, когда уеду отсюда навсегда и, скорее всего, никогда больше не вернусь.

А откладывать отъезда не стоило ни в коем случае. И не только потому, что вероятность встречи с настоящей Натальей Павловной увеличивалась с каждым часом.

Но и потому, что Орловский наверняка уже разыскивал свою загадочную гостью по всей округе, и последствия нашей новой встречи трудно было бы предугадать.

В любом случае, я хотела этого избежать. А если он догадается допросить Анюту, то запуганная старуха скорее всего выложит все, что ей обо мне известно.

А пока я не доведу своего расследования до конца, это было бы крайне нежелательно и могло сильно затруднить мою жизнь.

Кроме того, мне казалось, что ничего нового я здесь уже не узнаю и задерживаться в Лисицино далее, не видела смысла. И вечером второго дня, как только поднялась с постели, я стала готовиться к отъезду, хотя, по правде сказать, еще не знала, куда поеду на этот раз.

Анфисе я сообщила, что уезжаю по делам в Саратов, на неопределенное время, скорее всего, надолго и попросила приготовить продуктов в дорогу.

С самого утра я ловила на себе ее внимательные взгляды. Вот и теперь она глядела на меня очень странно, словно увидела что-то такое, чего раньше во мне не замечала.

Я подумала, что она по какому-то одному ей известному признаку наконец поняла что я никакая не Наталья Павловна, и насторожилась. До сих пор я не могла понять, как она умудрилась перепутать меня с дочерью Синицына — при ее-то уме и памяти, в которых я уже неоднократно имела возможность убедиться.

— Что ты на меня так смотришь? — спросила я напрямик.

И ее ответ прозвучал для меня как гром среди ясного неба:

— Вы стали очень похожи на мать.

Я не сразу сообразила, как мне реагировать на это заявление и предпочла дождаться продолжения.

Прежде всего я не знала, о ком она говорит. И не только потому, что до сих пор не знала, кто же на самом деле была мать Натальи Павловны. Но и потому, что вполне могло оказаться, что Анфиса имеет в виду мою настоящую матушку.

В конце концов, она могла знать моих покойных родителей или даже принадлежать им какое-то время. Почему бы нет? Крестьянами торговали, и большинство моих знакомых не находило в этом ничего страшного. И наша встреча с Анютой — лучшее тому подтверждение.

А если она до сих пор принимала меня за дочь Синицына, то…

С минуты на минуту я могла узнать эту тайну за семью печатями, и задержала дыхание, чтобы как-нибудь ненароком не спугнуть готовое сорваться с языка Анфисы слово.

«Значит, мать Натальи Павловны бывала в Лисицыне?» — с нетерпением дожидаясь продолжения, соображала я.

Уже одно это было для меня открытием.

А то, что я была на нее похожа, настолько удивило, что я готова была услышать что-нибудь абсолютно невероятное. В голове даже мелькали мысли о тайне моего рождения и даже о том, что мои родители мне не родные… Да простят они мне на том свете эти мимолетные сомнения.

Но как бы то ни было, можете себе представить, с каким волнением я ждала продолжения.

Анфиса паче чаяния не стала развивать свою мысль, и мне пришлось проявить инициативу:

— А разве ты знала ее?

— Немного, — сухо ответила она, и я поняла, что мать Натальи Павловны не вызывала у нее добрых чувств.

— Расскажи мне о ней, — тем не менее попросила я. — Я же совсем ничего о ней не знаю.

При том, в каком секрете хранил эту историю Синицын, это вполне могло быть правдой. Может быть, он скрывал ее и от дочери:

— Отец привозил ее сюда?

— Да, — ответила Анфиса, она явно жалела, что начала этот разговор.

— Когда это было? Задолго до моего рождения?

— Меньше чем за год… Павел Семенович оставил ее погостить в Лисицыне. А сам уехал в Петербург…

— Так она жила здесь? Как долго?

— Все лето.

— Он оставил ее одну?

— С ней был ее… — Анфиса скривилась, и я не поняла, что означает эта гримаса, — не знаю, как назвать… Ваша мать иногда называла его отцом, но чаще… Личардой.

Я сделала вид, что поперхнулась, или на самом деле поперхнулась этой новостью.

Проглотить, а тем более переварить ее было не так-то просто.

«Значит, женой Павла Семеновича была дочь Личарды…» — едва не произнесла я вслух.

Такой вариант ни разу не приходил мне в голову, может быть, потому, что Ксения Георгиевна спутала мне карты своей фразой о цыганке или осетинке. Она же, несмотря на все свои усилия, так и не смогла докопаться до истины. А до встречи с этой замечательной женщиной я и вовсе понятия не имела, что у Синицына есть дочь.

— Личардой… — повторила я вслед за Анфисой.

Снова я услышала это прозвище. И в таком ошеломляющем контексте. А ведь я почти забыла о нем.

— Мамин отец? — уточнила я и только теперь сообразила, что в этом раскладе он приходится мне дедушкой.

— Может быть, и отец, — со странной неуверенностью ответила Анфиса. — Нам это неизвестно.

В голосе Анфисы не было и капли того почтения, с которым она должна была бы говорить о родном дедушке своей барыни, каким бы он ни был. Скорее в нем можно было заметить иронические, почти издевательские нотки.

А ведь она была уверена, что говорит о нем его внучке… Это было более чем странно, и я сразу же обратила на это внимание.

Мне даже показалось, что одно упоминание об этом человеке заставило ее брезгливо передернуться.

Что произошло между ними, если спустя столько лет она не могла простить ему… Чего? Обиды? Оскорбления? У меня появлялись все новые и новые вопросы, и я поняла, что явно поторопилась со своим отъездом из Лисицына. Скорее всего, меня ожидало здесь еще немало сюрпризов.

И еще одна мысль не давала мне покоя, подспудно присутствуя в моем сознании с первой минуты нашего разговора: «Мне уже говорили здесь о моем сходстве с одним человеком… — пыталась вспомнить я, — совсем недавно, не далее чем…»

— Орловский! — невольно воскликнула я, потрясенная собственным открытием. «Неужели именно ее повстречал он тогда в лесу?… Так вот почему…» Это была настолько важная мысль, что я отложила ее на потом. Подобные озарения грех обдумывать всуе.

При имени Орловского Анфиса вздрогнула и посмотрела на меня с испугом.

«Если бы знать, что ей известно на самом деле», — подумала я. Но услышать от старой ведьмы всю правду даже не надеялась. А она наверняка знала очень много, если не все.

Трофим рассказал мне, что секретов для нее просто не существует. По его словам, она видела людей насквозь, даже не раскидывая карты.

— Я лучше пойду, — тихо сказала Анфиса, и я не стала ее задерживать. Мне хотелось остаться одной, да и уезжать я уже передумала.

Открыв дневник, я начала писать, еле поспевая за собственными мыслями:

«Господи! Прости мне мои грешные мысли. Но разве не по Твоей воле я стала участницей всех этих событий? А они настолько грязны, что, думая о них, невольно перемажешься в нечистотах.

У меня путаются мысли… Без преувеличения, я ошеломлена тем, что узнала несколько мгновений назад.

Итак грязный негодяй Орловский первое свое „посвящение“ в тайны сладострастия получил от матери Натальи Павловны. То есть тайной жены Павла Семеновича. Павел привез ее в Лисицыно, вероятно, подальше от гнева своего сурового отца, и поручил заботам своих тетушки с дядюшкой.

И Личарда тоже был здесь, но в этом человеке я еще недостаточно разобралась… Хотя и по его поводу меня обуревают нехорошие предчувствия.

Зато образ жены Синицына, обрастая живыми деталями, становится все страшнее и бесстыднее. Так вот кем была та „жрица любви“, заразившая Орловского дурной болезнью и перевернувшая всю его жизнь.

Не оттого ли так сильно болела в детстве маленькая Наташа, что собственная мать наградила ее этим постыдным недугом с самого рождения? И вылечившей ее Анфисе наверняка известен источник заразы. Тут и ворожить не надо.

Ну, разумеется, какие глупости я пишу…

Значит, Орловский не в первый раз закидывает удочку в „лисицынские воды“. Трагическая ирония судьбы заключается в том, что, пострадав в определенном смысле от этой деревни, он жестоко за это отомстил. На этом цепочка замкнулась. Слово „цепочка“ по прямой ассоциации вызвало у меня в голове слово „звено“, а следом — и мысль о недостающем звене в моем расследовании. А не тут ли его искать?

Все больше людей попадает в круг моего внимания, и только разобравшись в их взаимоотношениях — можно будет ответить на все вопросы.

Во всяком случае, попробую составить список людей, которые с моим расследованием связаны непосредственно. Заранее вижу, что он будет довольно длинный:

1. Синицын;

2. Личарда;

3. Орловский;

4. жена Синицына (до сих пор не знаю, как ее звали, а спросить не у кого);

5. Мария (упокой Господь ее грешную душу);

6. ее муж Василий;

7. Анфиса;

8. в какой-то степени Анюта…

Я хотела было поместить в этот список мужа, но передумала, боясь этим оскорбить его память. Хотя он наверняка имел непосредственное отношение ко всем лисицынским событиям, вернее, лишь собирался ими заняться, о чем свидетельствует его предсмертная записка.

Ну, и наконец последней в этом списке чуть была не стала я сама, но Господь уберег…

Странно. Я сейчас перечитала этот список и подумала о том, что еще несколько дней назад и слыхом не слыхивала о большей части этих людей, а теперь их жизнь настолько переплелась с моей, что становится не по себе.

Как-то Александр поделился со мной мыслью, что если покопаться, то можно обнаружить весьма близкую степень собственного родства почти с каждым человеком на Земле. А если попытаться установить не только родственные, но и все прочие связи, то наверняка получится, что все мы на этой планете так или иначе связаны между собой — в такой тугой клубок, что потяни за любую ниточку и не остановишься, пока не размотаешь его до конца…»

Собирался сократить эти строки, но рука не поднялась. По сути, тетушка высказывает в них мысль, известную нам по ставшим крылатыми словам Джона Донна «Нет человека, который был бы как Остров, сам по себе, каждый человек есть часть Материка, часть Суши…» Не буду приводить их полностью, они слишком известны. Отмечу лишь, что благодаря этим строчкам Джон Донн заслужил славу родоначальника метафизической школы, а тетушка, несмотря на явную конгениальность, всю жизнь прозябала в безвестности. А это несправедливо.

Но вернемся к ее дневнику.

«Пока я не знаю, каким образом все это связано с гибелью Александра, но почти не сомневаюсь, что такая связь есть. Не случайно в ту роковую ночь Синицын оказался поблизости.

Своей смертью он расплатился за грехи юности. А за что пострадал Александр? Кто бы ни являлся его непосредственным убийцей, он наверняка родом из того же змеиного гнезда, покой которого я волею судьбы нарушила.

И как ни гадко копаться в этих нечистотах, я обязана довести это дело до конца. Я не могу остановиться на достигнутом. И первое, что я должна сделать это еще раз поговорить с Анфисой.

Но прежде мне надо как следует все обдумать. Разговор наверняка будет непростой…»

Сказано-сделано. Я закрыла дневник и продумала каждый предстоящий вопрос в отдельности и весь разговор в целом. Но действительность, как обычно оказалась гораздо изобретательнее и талантливее.

Не успела я поставить точку в своих размышлениях, и послать за старухой, как услышала стук в дверь.

Это была Анфиса. Предельно серьезная и сосредоточенная, с непокрытой седой головой, она напоминала сейчас строгую классную даму, но уж никак не простую крестьянку.

— Я решила рассказать вам все, — сказала она, и мне не пришлось использовать те каверзные вопросы и хитроумные ловушки, которые я придумывала битый час.

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

Я не знаю, откуда ей стали известны все те подробности, которыми она поделилась со мной. Вряд ли ей рассказали об этом сами участники событий. Но каждое ее слово впоследствии подтвердилось. Что лишний раз доказывало, что с Анфисой дело не совсем чисто. Ведьма не ведьма, но женщина она явно неординарная.

Вспоминая этот наш разговор впоследствии, я задавала себе вопрос, почему она пришла ко мне в тот вечер. Догадывалась, что я все равно ее позову? Или по другой причине? Трудно сказать, но думаю, что вырвавшаяся у меня фамилия Орловского сыграла тут не последнюю роль.

Ее рассказ продолжался недолго. Анфиса, не ходя вокруг да около, сообщила мне все, что считала нужным, а при моей попытке выяснить кое-какие детали ответила:

— Все, что я могла сказать, я уже сказала. Если позволите, я пойду.

И я вновь не стала ее задерживать. Этой женщиной командовать было трудно. С первой встречи я почувствовала в ней внутренний стержень, не знаю, как выразиться точнее… Но не об этом теперь речь.

Когда дверь за ней закрылась, я потушила свечу и некоторое время пролежала в темноте. На меня навалилась какая-то усталость, и больная нога тут была совсем ни при чем.

Из меня словно высосали всю энергию, но вместе с тем голова работала четко и ясно. И придя в себя я, как и обещала, вернулась к своему дневнику.

«Теперь я знаю все», — написала я крупными буквами, хотела было зачеркнуть и начать заново, но передумала и продолжила:

«О том, что случилось в Лисицыно двадцать с лишним лет назад. Все, что было известно женщине, на чьих глазах все это происходило. Но не только.

Благодаря счастливой или несчастливой, даже не знаю, как и сказать, случайности, мне стало известно то, чего не знает ни один человек на свете. И груз этой ноши давит на меня с невероятной силой. Теперь я располагаю сведениями, способными изменить жизнь сразу нескольких людей, во всяком случае они способны полностью изменить их представления о себе, своей жизни и совершенных ими поступках.

Мне еще многое непонятно, но в душе появилось чувство, что мое расследование подходит к концу. И не хватает всего лишь нескольких камешков, чтобы полностью восстановить ту беспощадно испорченную временем и людьми мозаику, которую я начала складывать несколько дней назад.

Мой труд подходит к концу. И когда последний камешек встанет на свое место мозаика оживет, заиграет всеми цветами радуги, освещая все темные уголки недавнего прошлого, и позволит прочитать события той поры так, словно я при них присутствовала. Как в волшебной сказке собранное из кусочков заветное слово дарует человеку исполнение желаний.

Итак, молодой студент Павел Синицын, поссорившись с отцом, уходит из родного дома и переезжает в Лисицыно. Он привозит с собой молодую эффектную девицу по имени Лариса, которую называет своей женой, знакомит ее с родственниками и собирается оставить на их попечение.

Ему самому необходимо на некоторое время отправиться в Петербург, чтобы закончить университет, получить должность и обрести финансовую независимость.

Отец после ссоры не только лишил его отцовского благословения, но проклял и отказал в помощи. Лишенному средств к существованию Павлу даже без семьи прожить в Петербурге было непросто.

Но он полон сил и надежд, молодая жена для него милее всех сокровищ на свете, и, покидая ее, он надеется через самое короткое время соединиться вновь, чтобы не расставаться уже никогда в жизни.

С Ларисой он оставляет ее отца, которого с детских лет привык считать своим товарищем, не догадываясь о том, что этот человек с давних пор является хозяином его супружеского ложа».

Вот в такой деликатной форме Екатерина Алексеевна сообщает нам, что отец с дочерью едва ли не с детских лет состояли в преступной связи. Нужно отдать ей должное — весьма смелый поступок для того времени. Говорить и тем более писать о таких вещах было тогда не принято.

Пишу это для того, чтобы ни у кого не осталось сомнений в смысле происходящего. Привычный к сегодняшней свободе выражений читатель может не понять чересчур непривычно деликатных выражений. Да, милостивые государи, инцест, в самом что ни на есть натуральном виде. Писать об этом не писали, а случалось всякое…

«Анфиса совершенно случайно застает их во время ночного купания в озере. Не стану пересказывать подробностей увиденного ею, но они настолько красноречивы, что не оставляют сомнений в справедливости ее подозрений. Анфиса ни с кем не делится своим открытием, но одна мысль о том, что за хозяйка будет у нее в скором времени, приводит ее в бешенство. Уже тогда было понятно, что Лисицыно достанется Павлу Семеновичу, и старые хозяева говорили об этом при каждом удобном случае.

Проходит некоторое время, и Личарда ненадолго уезжает к старому хозяину, с которым несмотря ни на что сохранил добрые отношения. У того был День Ангела, отмечал его Семен Романович обычно широко, и Личарда всегда был во время таких застолий у него чем-то вроде шута.

Но не успел он уехать, как пропадает и его дочь.

Анфиса не знает, где та была целую неделю, она как и все в Лисицыно думала, что та уехала следом за отцом. Хотя и не понимала, почему в таком случае они не уехали вместе.

— Видимо соскучилась, — ядовито предположила она, когда я выразила ей недоумение по этому поводу.

— А возвратились они вместе? — спросила я, зная ответ заранее.

— Не помню… — пожала плечами Анфиса. — Хотя нет, она вернулась раньше. Личарда остался на похороны Семена Романовича.

— Он что, умер в День Ангела? — спросила я.

— Почти… — Анфиса многозначительно посмотрела на меня, но развивать эту тему не стала…»

Это не все, что я записала в тот вечер в своем дневнике, но пока оставим его ненадолго.

Могу объяснить причину, почему тетушка не решилась поместить то, что она написала дальше, на страницы своего романа. Ей не позволила скромность. То, что она могла доверить интимному дневнику, она не могла написать в романе. И она заменила его настолько тонким иносказанием, что даже я не сразу понял, что она имеет в виду.

Но мы-то люди привычные. Чего нам? И я заменил туманные и завуалированные строчки романа оригиналом, то есть текстом из дневника. По нашим временам — весьма безобидным.

«Незадолго до этой поездки Лариса обратилась к Анфисе за помощью. У нее были проблемы по женской части.

Именно поэтому Анфиса уверена на все сто процентов, что ни о каком ребенке тогда еще не было и речи.

А когда через месяц с небольшим в Лисицыно приехал на побывку Павел, красавица жена сообщила ему „радостную новость“. И он вернулся в Петербург счастливым, уже считая себя потенциальным отцом семейства.

Вот, собственно говоря и все, что сообщила мне Анфиса, остальное я додумала сама».

И это показалось ей слишком смелым! Святая простота! Что еще можно сказать по этому поводу?

Располагая этими сведениями, мне несложно было домыслить и все остальное. Теперь я могу писать об этом спокойно, а тогда была еще настолько неиспорченна, что кровь приливала у меня к голове, и я беспрестанно перебивала свои размышления молитвой, прося у Господа прощения за непотребные мысли.

Анфисе не было известно, но я-то знала наверняка, что эту неделю Лариса провела в лесном домике с Орловским.

Наивная ведьма, как ни смешно звучит это словосочетание, все эти годы считала, что Лариса родила ребенка от собственного отца. И ненавидела все это семейство лютой ненавистью. Насколько я понимаю, занятия колдовством не мешали оставаться ей в лоне христианской церкви и сохранять священный ужас перед столь страшным грехом.

Она и меня посвятила в эту тайну с одной лишь целью, чтобы я попыталась замолить смертный грех родителей. Она мне так и заявила на прощанье.

Ларисы давно не было на этом свете, и эту свою тайну она унесла с собой в могилу, но, зная все обстоятельства дела, я ни на иоту не сомневалась в том что она носила под сердцем ребенка князя Орловского.

Воспользовавшись отсутствием Павла и Личарды, она решила поискать удовольствий на стороне. Не знаю, ограничилась ли она одним Орловским, или у нее за эти дни было еще несколько приключений. Но одно могу сказать наверняка. У нее явно была нездоровая психика, или я ничего в этом не понимаю.

Размышляя обо всем этом, я пришла к выводу, что проклятие Синицына-старшего достигло-таки своей цели.

Жизнь Павла представлялась мне теперь сплошным кошмаром. Семейство Личарды, с которым судьба связала его с молодых ногтей, превратила его жизнь в настоящую шекспировскую трагедию. И ее страшный финал был лишь достойным завершением ее начала. Причем, Павел, похоже, даже не был в ней главным действующим лицом. Знал ли он хотя бы часть того, что мне было теперь известно? У меня были все основания предполагать, что нет.

Я знала теперь многое, но все это не приблизило меня к разгадке той главной тайны, ради которой я спустилась в этот ад. И нужно было подумать, что предпринять для того, чтобы все-таки к ней приблизиться.

Теперь я действительно узнала все про жизнь Лисицына и его обитателей, пора было и честь знать. Погостила и хватит.

Несмотря ни на что, совесть постоянно мучила меня по поводу моего самозванства.

«Каким бы чудовищем ни была мать Натальи Павловны, сама она тут совершенно ни при чем, — размышляла я. — Скорее ее можно назвать жертвой несчастных страстей ее матери. Судя по всему, она до сей поры мыкает горе где-нибудь в Петербурге, если даже всезнающая Ксения Георгиевна до сих пор о ней ничего не слышала. Знает ли она о гибели своего отца? Если знает, то наверняка приехала к нему на похороны. И если я все правильно понимаю, то ей давно пора появиться, хотя бы для того, чтобы вступить в права наследства».

И почему она до сих пор этого не сделала, было совершенно непонятно.

Уже несколько дней, лишенная физической возможности покинуть эту деревню, я не только ожидала ее скорого приезда, но и готовилась к нему. Я собиралась честно ей рассказать о том, что мне было известно и, если ей будет угодно, предложить действовать заодно.

Но, похоже, она не торопилась стать полноправной помещицей, и для этого у нее должна была быть весьма веская причина.

Каких только предположений не появлялось у меня по этому поводу: и что ее самой давно нет на этом свете, и что она прикована к постели в каком-нибудь приюте для бедных… И я уже понимала, что не успокоюсь, пока не увижу ее собственными глазами.

В любом случае мне необходимо было снова съездить в Синицыно. Хотя бы для того, чтобы избежать скандала.

«Если я не объясню дочери Павла Семеновича своего временного проживания в Лисицыно под ее именем, — записала я в своем дневнике, — скандала не миновать.

Возможно, она даже передаст дело в суд. Я бы на ее месте именно так и поступила».

Поэтому я не стала отменять своих распоряжений и пораньше легла спать, чтобы с первыми лучами солнца отправиться в Синицыно.

* * *

Не буду описывать всех дорожных перипетий по пути в Синицыно. Тем, кто хоть раз путешествовал по российской провинции, они хорошо известны. И в них не так много разнообразия.

На этот раз мой хваленый экипаж все-таки не выдержал единоборства с российскими ухабами, и нам пришлось делать аварийную остановку в самом неожиданном, и далеко не самом удобном месте.

Поэтому к месту назначения мы добрались только во второй половине дня, да и то лишь благодаря умению Степана. Он собственными руками привел карету в божеский вид. Во всяком случае, в ней уже можно было передвигаться без большого риска для жизни.

Я рискнула направиться в избу к бурмистру, несмотря на то, что еще недавно видела его в первых рядах участников облавы на собственную персону.

Он встретил меня приветливо, и всем своим видом пытался показать, что если и участвовал в тех боевых действиях, то только по недоразумения. И чтобы доказать свои дружеские намерения — разрешил снова остановиться в господском доме. На мои вопросы о Наталье Павловне он не смог ответить мне ничего вразумительного. Судя по всему, это имя ему было неизвестно. Синицына хоронили только какие-то дальние родственники да приехавшие из Саратова представители какого-то благотворительного общества, членом которого, оказывается, был долгие годы Павел Семенович.

Поэтому похороны прошли скромно, по русскому обычаю Синицына помянули и в тот же день разъехались по домам.

Крестьяне, лишенные хозяина, пребывали в состоянии недоумения и неопределенности и на всякий случай бросили все полевые работы.

Поэтому они вторую неделю ходили друг другу в гости, поминали чуть ли не ежедневно погибшего хозяина, а все остальное время грелись на солнышке отгоняя появившихся в большом количестве зеленых мух.

Еще недавно желавшие моей смерти, теперь они лениво провожали взглядами мой экипаж, не проявляя никаких признаков беспокойства.

Едва перекусив с дороги, и разложив вещи, я отправилась на маленькое деревенское кладбище, где в демократической близости находились господские и крестьянские могилы, мало отличаясь друг от друга по внешнему виду.

Меня неприятно поразило, что могила Личарды оказалась по левую руку от захоронения Павла Семеновича. И после смерти они остались неразлучны.

По пути я нарвала небольшой букетик скромных полевых цветов и положила его на еще не успевший осыпаться холмик под простым деревянным крестом.

Дул неприятный северный ветер с болот, и очень скоро я почувствовала легкий озноб и собралась в обратный путь, бросив почти случайный взгляд на личардову могилу. И остановилась как вкопанная.

На его могиле лежал уже почерневший и сморщенный, но некогда шикарный букет роз. И это при том, что на могиле Павла Семеновича не было ни цветочка.

В это трудно было поверить.

«Что за почитатель его трагического таланта объявился в этих местах? — подумала я. — Даже если допустить, что какая-то безутешная крестьянка горько оплакивала его смерть, то вряд ли она принесла бы ему розы. В Синицыно они не растут, так откуда же им здесь взяться?»

Я подняла с могилы букет и убедилась, что стебли были обрезаны острым ножом, под правильным углом, а сам букет был обернут тоненькой траурной лентой.

Все говорило о том, что он был куплен в цветочной лавке, то есть привезен в Синицыно издалека. И сделано это было не раньше, чем два дня назад. Цветы повяли, но еще не засохли.

Вернув покойному его последнее достояние, я снова направилась к бурмистру.

— Что-нибудь не так? — угодливо спросил он, и его заплывшие глазки испуганно забегали из стороны в сторону.

— Нет-нет, — поспешила успокоить его я, — все хорошо. Я была на могиле у Павла Семеновича, отнесла цветов… Кто приезжал к вам на днях?

— К нам? — ответил он не сразу, соображая, не грозит ли мой вопрос ему какой-нибудь опасностью.

— Наверняка это кто-нибудь из моих знакомых, Павел Семенович был моим хорошим приятелем, и у нас было много общих друзей, и мне просто интересно… — как можно спокойнее, словно речь шла о простом любопытстве, добавила я.

И моя маленькая хитрость сработала.

— Понимаю, — ощерился он беззубым ртом, — разумеется…

Он больше походил на приказчика в городской лавке, чем на деревенского старосту. Возможно, он и занимался коммерцией до того, как им стал. В то время многие крестьяне заводили собственное дело, платя хозяевам оброк, а нажив капиталы, выкупали себя и свою родню. И становились уважаемыми коммерсантами. У таких доморощенных негоциантов гонору было хоть отбавляй, чаще других они были не чисты на руку и подвизались на самым сомнительных поприщах.

Но и прогорали они чаще других, у иных ума не хватало, других жадность губила. Может, и этот вернулся в свою избушку, разорившись дотла или погорев на какой-нибудь афере.

Уж больно был плутоват.

— Меня такое любопытство разобрало, — решила я поменять тактику, — что, кажется, ничего не пожалею, лишь бы узнать кто это был. Это была женщина? — прищурив глаза, спросила я тоном капризной барыньки, пытаясь выглядеть как можно легкомысленнее.

— Ну, Алексей, — вспомнив его имя, пропела я, — не мучь меня, я тебя награжу…

— Как можно мучить такую добрую барыню, — расплылся в улыбке староста. — Отчего же не сказать, от меня не убудет. Да и награды никакой не надо, разве что на нашу бедность.

Пара монет в моей руке моментально сдвинули процесс с мертвой точки.

— Это вы имеете в виду, кто на кладбище то-есть приезжал, так я скажу…

Я достала еще пару монет.

— Жалко, что имени не знаю, а только по внешности. Похоже, из мещан она будет, или… боюсь соврать…

Часть монет перекочевала в его руку.

— Да как же я забыл — точно, — хлопнул он себя по лысине. — Купеческого звания они будут… А может, и из жидов.

— А раньше ты ее никогда не видел?

— Не скажу… — смутился он, — они платочек на головку надели, так что лица не видно.

— Хотя бы лет-то ей сколько, ты можешь сказать? — обиженно протянула.

— Это могу, — охотно кивнул он. — Ваших лет будут и по фигуре, извиняюсь, вашей комплекции.

— А хоть на чем она приехала — ты заметил?

— Как можно не заметить. Думаю… в карете.

— Думаешь или знаешь.

— Знаю. То есть… — он смутился и замолчал.

Я уже не надеялась что-нибудь от него услышать, но он неожиданно воскликнул:

— Ну не пешком же она сюда пришла? Чай не крестьянская баба, чтобы ножки-то топтать.

У меня вырвался вздох разочарования, и Алексей, испугавшись, что не получит больше ни копейки, отчаянно пытался вспомнить хоть что-нибудь приметное.

— У нее руки были в болячках, — неожиданно выпалил он.

— В каких болячках? — не поняла я.

— А будто покорябал ее кто, или содрала, — объяснил он и, демонстрируя мне, каким образом это могло произойти, чуть не до крови царапнул себя длинным желтым ногтем.

— Как же ты рассмотрел, она ведь, наверное, была в перчатках?

— Точно, только они у нее, извиняюсь, не совсем целые…

— Дырявые, что ли?

— Точно так-с…

Мы еще некоторое время разговаривали подобным образом, из моего ридикюля в его руку перекочевала почти вся мелочь, в результате я могла нарисовать портрет странной молодой особы в рваных перчатках, с дорогим букетом роз и с платочком на голове.

И я попыталась это сделать, как только вернулась от старосты.

На то, что у меня получилось, невозможно было смотреть без смеха. Я отбросила листок с рисунком, сочтя этот комический эффект результатом бесстыдного вранья и неумелого фантазирования небогатого на выдумку крестьянина.

И наверное забыла бы о нем, если бы не одно обстоятельство…

В дороге я немного простыла и вечером того же дня послала Степана в деревню за молоком. Через некоторое время он вернулся без молока, объяснив, что старуха, к которой он обратился, корову еще не доила, но обещала прислать горшочек с внуком.

В скором времени тот действительно прибежал с красными от холода ногами и в одной рубашонке.

Я усадила его с собой за стол и напоила горячим молоком. Он перестал стучать зубами и осмелел. На всякий случай я и его спросила, не видел ли он приезжавшей на днях барыни.

И к моему удивлению он тут же заявил, что какая-то «драная барыня» действительно третьего дня побывала на кладбище и что вышла она из болота.

Смеху ради я показала ему свой рисунок, увидев который, он захохотал, а потом спросил:

— Так что же вы спрашиваете, если знаете ее?

Проводив мальчика, я разгладила рисунок и спрятала подальше. Если он не пошутил, то это был точный портрет посетившей личардову могилу женщины.

Как вы догадываетесь — мне было о чем подумать в этот вечер.

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ

Впервые за все время, что Степан служил у меня кучером, я увидела его спящим. Потому что разбудила его даже не утром, а глубокой ночью.

Сама я в эту ночь не сомкнула глаз и даже не раздевалась.

Степану, видимо, передалось мое волнение. Изменив своей обычной невозмутимости, он впервые на моей памяти, запрягая лошадей, бранил их на чем свет стоит, а не ласково уговаривал, как обычно. Мне даже показалось, что у него дрожат руки. Но скорее всего, это все-таки было результатом воображения, потому что такого просто не могло быть. Эти руки были созданы из другого материала. И дрожать не могли даже теоретически.

Меня, в отличие от него, на самом деле немного трясло, то ли от волнения, то ли от утренней прохлады. Туман еще стоял над деревней, что в этих болотистых местах совсем не редкость. А солнце еще не появилось из-за горизонта и лишь напомнило о своем существовании небольшой полоской желто-сиреневого цвета.

Путь наш на этот раз лежал в Хвалынск — небольшой уездный городок Саратовской губернии, до которого от Синицыно хоть было и недалеко, но благодаря полному отсутствию дорог и большому количеству в этих местах болот, рек, ручейков и непросыхающих луж добраться до него тогда было не так-то просто.

Но долго ли, коротко ли, как в сказке говорится, но мы таки добрались до этого центра цивилизации, который в те времена мало чем отличался от большой деревни, разве что большим количеством церквей и не меньшим количеством трактиров и кабаков.

Но сегодня жизнь кипела в Хвалынске ключом, мы оказались в нем на самую Пасху и пересекли городской вал под перезвон колоколов. Город встретил нас толпами гуляющей, празднично одетой публики, звуками духовых оркестров и запахом куличей.

Но мне, грешнице, было в этот день совсем не до нарядов и угощений, хотя Пасха — один из самых любимых мною праздников.

Наряду с Рождеством и Масленицей она являет собой один из трех столпов всей российской действительности, и, пожалуй, нет в нашей стране человека, который бы при одном лишь звуке этого пряничного-ванильного слова не испытал приятно-щемящего волнения в груди.

Но на этот раз мои мысли были далеко не лучезарного свойства. И в какой-то момент я почувствовала себя едва ли не моральным уродом. У всех вокруг были такие светлые лица, а в моей реальности не было места празднику — его место там заняли смерть, порочные страсти и преступления.

Мой расчет сводился к тому, что Хвалынск был маленьким городком, где каждый человек на виду. Чего вы хотите, если даже громадный по сравнению с ним губернский Саратов едва ли насчитывал в то время 50 тысяч.

И тем не менее задача моя была нелегкой. Главным образом благодаря тому, что дело происходило на Пасху. Из деревень понаехало сюда столько народу, что я не узнала знакомого с детства тихого провинциального Хвалынска.

А ко всему прочему на центральной площади города развернулась ярмарка, и, увидев ее шатры, я начала сомневаться в целесообразности своего сюда приезда.

И в тот самый момент, когда я совсем было упала духом…

— Христос воскресе, Екатерина Алексеевна, — неожиданно услышала я знакомый голос. — Какими судьбами в здешних палестинах?

Обернувшись на голос, я узнала своего старого знакомого — Петра Анатольевича Вольского, доводящегося мне даже каким-то родственником, весьма интересного молодого человека без определенных занятий, сына богатых родителей, в последнее время подвизавшегося на ниве изящной словесности.

Проще говоря, он стал литератором, то есть пописывал стишки и прозу, а в последнее время сотрудничал с газетой.

Газета эта называлась «Прибавление к Саратовским губернским ведомостям». Она пользовалась успехом во всех слоях общества благодаря тому, что в ней, в отличие от самих «Саратовских ведомостей», публиковались анекдоты, сообщения о разных любопытных происшествиях и хозяйственные советы.

Петр Анатольевич считал себя краеведом, разъезжал по губернии и писал бойкие статейки о городах и деревнях губернии и их достопримечательностях.

Благодаря этому своему занятию, легкости характера и приятной внешности он имел огромное количество друзей и знакомых во всех слоях общества от высшего света до преступного мира по всей губернии.

И не повстречай я его в тот день, неизвестно еще, как бы все обернулось. Но я опять забегаю вперед.

— Петр, дорогой вы мой, вся моя надежда на вас, — искренне обрадовалась я ему. — Вы — единственный человек на свете, способный мне помочь.

— Только после обеда, — категорически заявил Петр Анатольевич и потащил меня в трактир. И это было далеко не лишним, поскольку я с утра ничего не ела, а аппетитом меня Бог не обидел.

Тем более что удивительно сочные, с кровью котлеты в этом заведении вполне могли составить конкуренцию пожарским.

И я вслед за Пушкиным могла бы посвятить им несколько поэтических строк. Но у меня вечно не хватает времени на это занятие, хотя в юности… Впрочем, я кажется, отвлеклась…

Как следует разговевшись, мы приступили к серьезному разговору.

— Петр, у меня к вам очень важное дело, — наконец сумела я начать этот разговор, воспользовавшись тем, что он дожевывал свою котлету и на несколько минут замолчал. До этого он, не давая вставить слово, буквально засыпал меня новостями, сплетнями и анекдотами. — Только обещайте мне, что воспримете его на полном серьезе, хотя ничего вразумительного о причине своей просьбы я вам, пожалуй, не скажу. И не потому, что не доверяю вам… Просто все это может оказаться плодом моей фантазии, и мне потом будет неловко и перед вами и перед тем человеком, о котором я собираюсь вести речь.

После такого вступления любой другой человек поспешил бы со мною распрощаться, но не таков был Петр Анатольевич Вольский, напротив — он стал необыкновенно серьезен и выслушал мой последующий монолог, ни разу не перебив.

— Я не знаю, что это за женщина, — говорила я ему, — возможно, я ошибаюсь, и она никогда в жизни не бывала в Хвалынске, и тем не менее прошу вас предпринять все возможное для ее розыска. Поверьте, для меня это очень важно, и от результата наших с вами поисков зависит судьба многих людей, в том числе и моя собственная.

— Все, что будет в моих силах, — сказал Петр и совершенно по-рыцарски склонил голову, положив правую руку на сердце. Манеры его были безукоризненны.

После этого я достала свой давешний рисунок и передала ему из рук в руки.

— Люси? — выпучил он на меня глаза. — Катенька, зачем она вам понадобилась? Вы бы мне сразу показали ее портрет.

От волнения у меня пересохло в горле, и я залпом выпила стакан вина, чего никогда прежде в жизни себе не позволяла.

— Так вы с ней знакомы? Кто она? Где ее можно найти? И чем она занимается? Она еще в Хвалынске? Я могу с ней встретиться? Как, вы сказали, ее зовут?

Петр Анатольевич рассмеялся.

— С чего прикажете начать? И нельзя ли еще раз и чуть помедленнее?

— Умоляю вас, Петр, не испытывайте моего терпения.

— Простите, Катенька, но я совершенно не ожидал… Вы — и эта мамзель…

— Петенька, ради всего святого… — взмолилась я.

Убедившись, что мне не до шуток, Вольский вновь стал серьезным и тут же приступил к рассказу.

— Она утверждает, что родилась во Франции, и что Люси — ее настоящее имя. Но я в это не верю. Во всяком случае, по-французски она говорит скверно…

Через пятнадцать минут я уже знала все. В том числе и то, где отыскать эту самую Люси.

Но Петр Алексеевич предложил иное.

— Зачем вам идти к ней, я могу пригласить ее к себе, я снимаю чудную квартирку…

— Она уже бывала там? — догадалась я.

— Приятель приходил с ней однажды, — слегка смутился Петр, и я не стала углубляться в эту тему.

Люси, по ее собственным словам, была актрисой, и, услышав это от Петра Анатольевича, я укрепилась в своих подозрениях. Когда-то — опять же по ее словам — она выступала на петербургской и московской сценах и пользовалась большим успехом у зрителя, но в настоящее время гастролировала по Саратовской губернии с ярмарочным балаганом.

— Тут какая-то темная история, — уточнил Петр. — У меня создалось ощущение, что до своего приезда в Хвалынск она и в глаза не видела этого балагана хотя и утверждает обратное…

— И что она в нем делает? — поинтересовалась я. — Фокусы показывает?

— Не совсем, — улыбнулся Петр. — У нее весьма эффектный номер — нечто вроде восточного танца. Кроме того, она поет.

— Господи, Петр Анатольевич, где вы с ней познакомились? — не удержалась и спросила я.

— У одних знакомых. В последнюю неделю поста представления запрещены, и Люси выступала, так сказать, частным образом. Она побывала во многих домах Хвалынска.

— Семейных?

— В том числе. Хотя предпочитает холостые пирушки…

Короче говоря, я согласилась на предложение Петра Алесеевича встретиться с Люси у него дома. Он рассказал мне, как его отыскать, и мы расстались до вечера.

Он брался все устроить без моей помощи и, зная его, я вполне могла быть уверена, что все будет сделано самым лучшим образом.

* * *

Чтобы чем-то занять себя оставшиеся несколько часов, я решила навестить своих старых хвалынских знакомых, которые очень обрадовались моему неожиданному визиту и не хотели отпускать на ночь глядя.

Сославшись на срочные дела, я все-таки покинула это симпатичное семейство и, наняв извозчика, добралась до нужного места.

Квартирка, которую снимал в Хвалынске Петр Анатольевич, располагалась на самой престижной по хвалынским понятиям улице города и показалась мне действительно очень милой и симпатичной. В ней было несколько комнат, в том числе довольно просторная гостиная с камином и кабинетным роялем посредине. По словам Петра Анатольевича, я появилась здесь очень вовремя. Он уже все приготовил к предстоящему вечеру. У Люси в это время должно было закончиться представление и он уже оделся, чтобы ехать за ней.

Прежде чем уйти, Петр посмотрел на меня очень серьезно и спросил:

— Екатерина Алексеевна, то, что вы задумали… это не опасно?

— Не бойтесь, я сумею вас защитить, — отшутилась я, хотя в преддверии этой встречи мне самой было не по себе.

— Просто я предпочитаю знать, чем это мне грозит, — в тон мне бросил он и помахал мне на прощание рукой.

Оставшись одна, я решила проверить свои пистолеты, которые на всякий случай захватила с собой, не зная, чем обернется наша «дружеская пирушка».

Кроме меня, в квартире никого не было, поэтому неожиданно распахнувшаяся дверь в соседнюю комнату чуть было не заставила меня разрядить их во входящего. Можете себе представить лицо Петра Анатольевича — а это был именно он — когда он разглядел, что было в руках у его гостьи. Стволы двух пистолетов были направлены прямо ему в лицо, и он лишь чудом избежал мгновенной смерти. У меня холодный пот выступил на лбу. Надо ли говорить о состоянии хозяина квартиры? Оказывается, он решил подшутить надо мной и таким образом поднять мне настроение. В его квартире был черный ход. Через него-то он и вернулся назад и, тихонько подкравшись к двери, мгновенно распахнул ее, чтобы усилить момент неожиданности.

Ноги у меня стали ватными, и я сползла в кресло, уронив один из пистолетов.

— Вы с ума сошли, — еле слышно проговорила я.

Петр Анатольевич, бледный как бумага, несколько минут приходил в себя. После чего присел рядом со мной.

— Это была не самая лучшая шутка в моей жизни, — наконец сумел произнести он.

— Вы родились в рубашке…

— Пистолеты… — он нервно сглотнул, — были заряжены?

И по моему красноречивому молчанию понял, что не ошибся.

Больше он ничего не стал говорить, молча собрался и вышел, но по его виду было понятно, что он всерьез озадачен.

Таким образом ему стало известно о моих пистолетах, а в результате и о серьезности моих намерений. Это не входило в мои планы и немного смутило меня, но после того, что едва не произошло, это было такой мелочью, что не заслуживало внимания.

Я еще не догадывалась тогда, к каким последствиям это приведет…

Петр долго не возвращался, и я уже начала волноваться, что встреча по каким-то причинам не состоится. Но в этот момент услышала шаги на лестнице и веселый женский смех.

— Разрешить вас представить друг другу, — как ни в чем ни бывало произнес он бодрым, веселым голосом, входя в гостиную..

По его виду никто бы уже не сказал, что не далее часа назад он был на волосок от смерти. Петр вел себя так, словно ничего не произошло, был абсолютно спокоен, остроумен и прекрасно выглядел в роли гостеприимного хозяина.

— Служительница муз, лишь по недоразумению покинувшая солнечные берега Адриатики и осветившая лучами своего таланта наше провинциальное болото Люси, — мило улыбаясь, представил он мне свою спутницу.

— Екатерина Алексеевна, — представилась в свою очередь я, — старинная приятельница Петра Анатольевича.

С первого взгляда я поняла, что это именно та женщина, которую я так давно хотела увидеть. А, приглядевшись к ней внимательно, вынуждена была признать что мы действительно похожи.

Жизнь наложила на каждую из нас свой отпечаток, и теперь это сходство не бросалось в глаза, но при желании его все-таки можно было обнаружить. А в детстве мы действительно могли бы сойти за сестер.

Поэтому Анфиса и приняла меня за нее…

Это безусловно была дочь Синицына, та самая Наталья Павловна, роль которой я исполняла в деревне ее отца в течение нескольких дней.

Пока мы сидели за столом и ужинали, я наблюдала за ней и думала: «Неужели и я, сложись моя жизнь иначе, была бы настолько вульгарной, напыщенной самовлюбленной особой? Может быть, провидение подарило мне возможность посмотреть на себя со стороны в ином варианте судьбы?» Но как ни старалась, я не могла поверить, что какие бы то ни было обстоятельства могут превратить меня в подобное существо.

Проведя в ее компании некоторое время, я уже без всякого внутреннего напряжения называла ее Люси, этим полуименем-полукличкой. Прекрасное русское имя Наталья Павловна пристало ей, как корове седло. Может быть, я была к ней пристрастна. Но если это и было моим подобием, то лишь в той степени, в какой отражение в балаганном кривом зеркале является подобием человека, смотрящегося в него.

Прошло, наверное, около полутора часов, и Петр Анатольевич, следуя нашей с ним договоренности, заторопился на встречу с воображаемым приятелем. Свое отсутствие он аргументировал вполне понятным для Люси образом:

— В нашей компании не хватает одного молодого человека, — произнес он многозначительно, и подмигнул нам с Люси с таким лукаво-дурацким видом, что мне стало бы стыдно за него, не знай я того, что это всего лишь игра. Придуманная и исполняемая по моей просьбе.

Позволю себе снова вмешаться в повествование, на сей раз с единственной целью: помочь читателю сориентироваться в реалиях девятнадцатого столетия. То, что Катеньке Арсаньевой казалось верхом вульгарности, не имеет ничего общего с тем, что мы сегодня подразумеваем под этим словом. Не дай Бог, читатель подумает, что Катенька оказалась в компании с портовой шлюхой или кабацкой путаной, выражаясь сегодняшним литературным языком.

Неправильно произнесенная по-французски фраза была в то время вполне достаточным поводом для упрека в вульгарности.

А розовый поясок на зеленой платье — признаком дурного вкуса и пошлости.

Поэтому не забывайте делать поправки на время, читая упреки героини в адрес Люси.

Вот и все, что мне хотелось сообщить вам. Сказал и облегчил душу…

Оставшись с глазу на глаз, мы сразу же почувствовали некоторую неловкость. Петр Анатольевич, по обыкновению, не закрывал рта и обращался то ко мне, то к Люси, благодаря чему возникала иллюзия полноценного общения. И только когда он ушел, стало понятно, что за все это время мы с ней не сказали друг другу и пары слов.

Но я и не собиралась развлекать эту женщину, у меня в отношении нее были совершенно другие планы…

В моем распоряжении было около часа. Поэтому я не стала откладывать дела в долгий ящик.

Заметив, что она собирается мне что-то сказать, я опередила ее намерение и задала свой первый вопрос, который должен был расставить все точки над «i» и определить тональность всего последующего разговора:

— Наталья Павловна, зачем вы убили своего отца?

Сначала мне показалось, что она не расслышала моего вопроса, потому что никакой реакции, во всяком случае — внешней, за ним не последовало.

Но уже через минуту я убедилась, что это не так. Может быть, она действительно была талантливой актрисой. Во всяком случае, ее самообладанию можно было позавидовать.

Она закурила, подняла бокал с вином, выпустила струйку дыма под потолок, отпила глоток с демонстративным наслаждением, и лишь после этого произнесла первое слово:

— А вам-то, извиняюсь, какое дело?

Честно говоря, я была обескуражена. Во всяком случае, в первый момент. Я ожидала чего угодно, но только не этого.

И я не сразу нашлась, что ей ответить.

Прошла, наверное, целая вечность, атмосфера в комнате сгустилась, и напряжение дошло до предела, прежде чем я сказала, так же тихо и спокойно:

— Хочу вас понять.

— Понять? Вы? Меня? — она рассмеялась мне в лицо, слишком театрально и чересчур весело. И потому ненатурально. — Это забавно.

— Что вас так забавляет? — спросила я.

— Так вот для чего меня пригласили сюда… — на этот раз действительно не услышав моего вопроса, вслух подумала Наталья Павловна. Теперь я заметила, что за маской равнодушия и наглой самоуверенности она мучительно соображала о причинах и, главное, последствиях моего вопроса.

И часть ее внутреннего монолога просто выплеснулась на поверхность.

— Вы угадали, — подтвердила я.

— Это было нетрудно сделать.

Я пропустила свою реплику, вернее, Люси не дала мне возможности ее произнести.

— Я вам отвечу на ваш вопрос, — неожиданно заявила она. — Но прежде, — она посмотрела на меня пристально, — скажите честно, Петр действовал с вами заодно?

— Это для вас так важно?

— Да. Не хотелось бы убеждаться в очередном предательстве симпатичного тебе человека.

— В таком случае… могу вас успокоить. Ему о вас ничего не известно.

— А вам, — перебила она меня со странной улыбкой, — вам обо мне известно все:

— Нет. Поэтому я и хотела с вами встретиться.

— Как же вы объяснили свое желанию Пете?

— Сказала, что мне очень этого хочется.

— Попробую вам поверить. Тем более, что у меня, кажется, нет выбора. Вы мне его не оставили. Не правда ли?

Она была что-то чересчур оживлена. Глаза у нее блестели и жесты стали вычурными и слишком эффектными. Уместными разве что на сцене.

— Все будет зависеть от того, что вы мне расскажете, — ответила я, пытаясь сохранить хладнокровие и не заразиться ее возбуждением.

— А вы будете решать. Казнить нельзя помиловать. Где поставить запятую. Да? — И не дождавшись ответа, разродилась целым монологом: — А позвольте поинтересоваться — по какому праву? Вы кто? Господь Бог? Пресвятая Дева Мария или Апостол Петр? Чтобы решать, вручить ли мне ключи от рая или низвергнуть в ад. По какому праву, я вас спрашиваю? И не жду ответа. Потому что вы уверены в том, что родились с этим правом — распоряжаться жизнями и душами людскими. Сколько у вас душ? Не правда ли — странный вопрос? Сколько душ может быть у человека? Мне-то, наивной, кажется, что одна, та самая, которую можно погубить в один момент или спасать всю свою несчастную жизнь. А вам наверняка принадлежат сотни, если не тысячи душ. И на мой вопрос «сколько у вас душ?» вы с легкостью ответите: «шесть сотен». И будете считать себя морально чистым и имеющим право судить других человеком. Но может быть действительно человек, у которого несколько сотен душ, уже не совсем человек? Или совсем не человек, а БОГ? И вы, наши светлые боги, спустились к нам на Землю с небес, чтобы владеть нашими душами, и спрашивать ответа за грехи. Если этот так, то я отвечу…

Произнеся последнее слово этого нелепого и неуместного с моей точки зрения монолога, она поникла и съежилась, словно от холода, обхватив себя за плечи и уронив голову.

Я поняла, что передо мной разыграли маленький спектакль. И потребовала продолжения.

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ

Но продолжения не последовало. Пережив короткий момент экзальтации, какого-то почти болезненного возбуждения, эта женщина, даже не знаю, как ее называть — по имени или присвоенной ею себе кличкой, вновь вернулась к рациональному существованию и больше ни разу не позволила себе ничего в этом роде.

Но не сразу. Несколько минут она вообще не проявляла признаков жизни, и лишь изредка поднимала на меня тусклый, ничего не выражающий взгляд. И мне показалось, что на моих глазах она постарела на несколько лет.

И даже голос, которым она заговорила, в конце концов, был бесцветным и монотонным.

— Я не знаю, кто вы такая, — равнодушно сказала она, — но вы не спрашиваете меня, кто убил моего отца. То есть вы заранее уверены, что это сделала я. В таком случае, почему бы вам не сдать меня в участок? Я не понимаю, что у вас на уме. Но судя по тому, что меня еще не арестовали… Впрочем… мне это не так уж и интересно. Так же, как и вам не интересно, как я жила все эти годы… С кем, на какие деньги, и каким способом их зарабатывала… Ведь правда?

— А это имеет отношение к убийству?

— А вы думаете — нет?

Что-то наподобие улыбки снова появилось на ее лице на мгновенье, но тут же исчезло.

— Вы знаете мое имя, а я сама давно забыла его. Я помню другие имена. Их было много… Но ни одно из них так и не стало моим по праву. Лишь только эта бесшабашное прозвище, кажется, останется со мной до последнего вздоха. Люс-сси…

Она подлила себе вина и посмотрела на меня долгим испытующим взглядом и, сделав пару глотков, с отвращением выплеснула остатки на ковер.

— А если я сейчас встану и уйду? — спросила она с интересом. — Да, уйду и не стану отвечать ни на один из ваших вопросов. Что? Что тогда произойдет? А?

И я не знала, что ей сказать. Она с первой минуты повела себя настолько необычно, что совершенно выбила меня из колеи. Если бы она набросилась на меня с кулаками, я бы знала что делать, если бы испугалась и начала оправдываться — тем более. Но ничего этого не произошло. Она не оправдывалась и не признавала своей вины. И, честно говоря, я не знала, что делать дальше. А последний ее вопрос и вовсе поставил меня в тупик.

«А действительно, — подумала я тогда, — и как же я поступлю в этом случае? Попытаюсь ее удержать, закричу, позову полицию?»

И, видимо, моя собеседница почувствовала это, потому что продолжила насмешливо с чувством собственного превосходства и безнаказанности:

— А, пожалуй, я так и сделаю, — сказала она. — Только сначала действительно кое-что вам расскажу. На память.

Не знаю, почему она это сделала. Может быть, решила сыграть еще одну роль, или ей действительно захотелось излить кому-то душу? И доказать свою правоту.

Но она рассказала мне все. И нарисованная ею картина действительно напоминала уже известные мне события, но искаженные почти до неузнаваемости. И снова мне в голову пришла мысль о кривом зеркале.

По ее словам выходило, что во всех ее несчастьях был виновен один человек, который загубил жизнь ее матери, и которого она ненавидела всю свою жизнь. И человеком этим был ее собственный отец. Вернее, тот человек, которого она считала своим отцом.

И было в ее жизни два кумира, которых она считала чуть ли не святыми, это ее мать и дед, единственные два человека на свете, которых она действительно любила. Хотя матери она, понятное дело, не помнила и знала ее только со слов отца и Личарды.

Она снова и снова обвиняла Павла Ивановича во всех смертных грехах. И в глазах ее горела такая ненависть, что мне становилось не по себе.

— И за это вы убили его? — устав от ее ненависти, спросила я.

— Я бы не убила его, если бы он не поднял руку на деда, — взвизгнула она, и лицо ее, искаженное гримасой ненависти, превратилось в страшную маску.

Она поднялась со своего места, глядя на меня в упор.

— А теперь не советую вставать у меня на пути, — неожиданно хриплым голосом сказала она и пошла прямо на меня.

Заметив у нее в руках что-то блестящее, я поняла, что это нож. Я даже не заметила, когда она успела взять его со стола.

Это уже было опасно, и я бросилась к тому месту, где спрятала свои пистолеты — к ящику письменного стола.

Нечаянно я задела китайскую вазу, и она вместе с тумбочкой, на которой стояла, с грохотом полетела на пол и разбилась.

И в тот же миг из соседней комнаты выскочил Петр Анатольевич и два человека в мундирах с пистолетами в руках.

Я не сразу поняла в чем дело и замерла на месте, наблюдая происходящее.

Люси рванулась было к входной двери, но дорогу ей преградил рослый детина-полицейский с усами и саблей наперевес.

Через несколько мгновений ее обезоружили и увели.

Петр Анатольевич, взволнованный, подбежал ко мне.

— Она пыталась вас убить? — спросил он, — что это был за грохот?

— Убить вас захотят хозяева квартиры, когда обнаружат разбитую мной китайскую вазу, — ответила я, показывая на мелкие черепки на полу — все, что от нее осталось. — Так что придется мне компенсировать им утрату, у меня дома есть почти такая же.

Одним из людей в мундирах оказался Юрий Матвеевич, главный полицмейстер Хвалынска, не раз бывавший у нас с в гостях и с большим уважением относившийся к Александру.

Мы перекинулись с ним парой слов и договорились встретиться на следующее утро.

Петр Анатольевич уговорил меня остаться ночевать в его квартире, а сам отправился к тому самому приятелю, за которым он якобы уходил от нас с Люси.

* * *

По просьбе Юрия Матвеевича мне пришлось задержаться в Хвалынске еще на пару дней. За это время я сообщила ему все, что считала нужным. И он был очень мне за это благодарен.

А на третий день я собралась возвращаться домой. Петр Анатольевич, у которого тоже больше не было дел в Хвалынске, с удовольствием воспользовался моей каретой, пообещав развлекать в пути анекдотами.

Но едва мы отъехали от его дома, он нарушил свое обещание и вместо обещанных анекдотов стал задавать вопросы. Вернее, один вопрос, отвечать на который мне пришлось едва ли не до самого Саратова.

— И все-таки я не понимаю, каким образом вам удалось выйти на Люси, — сказал он, а так как я по неосторожности дала ему слово в случае успеха нашего предприятия рассказать ему все от начала до конца, то не могла ему отказать. И приступила к рассказу, большая часть которого вам уже известна.

Остается сообщить лишь некоторые подробности, которые по разным причинам еще не вошли в повествование. Прежде всего потому, что все основные выводы я сделала в последнюю ночь в Лисицыно. И, выезжая в Хвалынск, еще далеко не была уверена, что они окажутся верными.

Чаще всего именно так и получается. Во время расследования твоя голова с каждым днем все больше напоминает чулан или кладовку у плохого хозяина. Чего там только нет, но все вещи свалены в кучу. И толку от них практически никакого нет.

И так продолжается довольно долго, до тех пор, пока в один прекрасный момент не приходит полное осознание всей ситуации в целом. Все предметы, как по мановению волшебной палочки, сами занимают свои строго определенные места и начинают рассказывать тебе свои истории.

Это действительно похоже на чудо: не остается ни одного лишнего документа, ни одной случайной фразы свидетеля, как говорится, всякое лыко в строку. И преступление, считай, раскрыто.

Так получилось и в этот раз.

* * *

Но начну по порядку.

Как вы, наверное, помните, последней новостью в Лисицыно для меня стало то, что некая «драная барыня», побывавшая на могиле Личарды, вышла из болота. Именно так выразился тот мальчонка, что принес мне молока. И что набросанный мною со слов бурмистра портрет оказался довольно удачным в смысле сходства с оригиналом. Поэтому я положила этот портрет перед собой и стала его рассматривать. Вот тут-то и начались чудеса. Портрет, нарисованный моею собственной рукой, стал для меня источником знаний. Чем больше я на него смотрела, тем больше открытий делала. Он как бы вобрал в себя все известные мне сведения, и теперь я находила в нем то, о чем и не подозревала, когда моя рука наносила линии на чистый лист бумаги.

И постепенно вся картина преступления предстала передо мной как живая.

И помогла мне в этом маленькая деталь. Надвинутый на глаза платок, совершенно не соответствовавший всему остальному костюму «драной барышни».

При всей нелепости моего рисунка он явно не соответствовал всему остальному одеянию неизвестной мне женщины.

И я начала думать, случайность это, или же в этом кроется какой-то смысл? Но слово «случайность» не слишком нравилось мне. Еще в детстве мне казалось, что люди, не желая или не умея видеть истинных причин тех или иных событий, придумали его.

И с тех пор назвать что-то случайным означает для меня не что иное, как расписаться в собственной беспомощности.

Все в этом мире имеет свою причину, и надвинутый на глаза платок тоже должен был ее иметь.

И я лишь на секунду попробовала допустить, что женщина эта использовала его как чадру. На рисунке он и напоминал именно это средство восточных женщин спрятать свое лицо.

«То есть кем бы ни была эта женщина, — пришла к выводу я, — она не желала, чтобы ее кто-нибудь запомнил и опознал впоследствии».

И эта мысль явилась той самой ниточкой, которая привела меня в Хвалынск.

Короче говоря, никто не прячет лица без причины.

И еще. Забавная фраза мальчика, что барыня пришла с болота. Она лишь подтверждала мою первую мысль. Допустить, что кто-то пришел пешком в Лисицыно, я не могла теоретически. Я слишком хорошо знаю эти места. Добраться туда пешком — равносильно подвигу. Стало быть, экипаж — или на чем там она приехала — был оставлен ею за болотом. И скорее всего для того, чтобы не привлекать к себе внимания.

Таким образом я уже знала, что принесшая на могилу Личарды букет дорогих роз женщина пряталась от людей. Отсюда нетрудно было предположить, что этого у нее была веская причина.

И я опять же в качестве предположения попробовала использовать версию, что эта женщина была соучастницей преступления, и это предположение подошло по всем статьям, как ключ подходит к замку.

Сразу становились понятными многие вещи, вызывавшие до этого лишь недоумение. Например, этот странный выстрел. Сзади, в шею — его мог совершить лишь человек, который отродясь не держал в руках оружия. Учитывая, что выстрел был произведен практически в упор.

Я с самого начала исходила из предположения, что и Синицына и Личарду убил один и тот же человек. Но если убийца приносит на могилу одного из убитых цветы…

То, скорее всего…

Очень трудно фиксировать подобные состояния. Те тысячи мыслей, что проносятся в минуты озарения в голове, совершенно не поддаются учету. А окончательный вывод для самого человека зачастую является неожиданностью.

Мне потребовалось всего несколько минут, чтобы это предположение стало уверенностью.

Человек, убивший Синицына, не убивал Личарды.

Более того, испытывал к тому самые нежные чувства.

А отсюда уже рукой подать до предположения, что это была его внучка.

Еще раз повторю, что любое открытие на девяносто процентов процесс неосознанный, интуитивный. Пытаясь воссоздать сейчас этот процесс в строго логической форме, я наверняка грешу против истины.

Подобным самоанализом заполнены несколько десятков страниц. Оно и понятно, доктор Фрейд с его подсознанием в эти дни еще был грудным ребенком. И то, что основная работа мозга проходит чаще всего в неосознанной форме — мысль по тем временам революционная. И тетушка пришла к ней самостоятельно, за что ей честь и хвала.

Но теперь все это кажется немного наивным, поэтому позволю пропустить основную часть этих размышлений и перейду сразу к изложению событий, тем более что смышленый читатель, скорее всего, давно уже обо всем догадался.

…Когда мне стало известно, что сразу после посещения Личардой отца Синицына тот неожиданно умирает, у меня возникло подозрение, что и это тоже не случайность.

Везде, где появлялся этот человек, оставались трупы.

Оставалось только понять, зачем это ему было нужно. И я попыталась воссоздать всю историю жизни этого человека и представила ее себе, как длинную цепочку преступлений.

Неожиданно смысл самого его имени, напрямую связанный с королем Ричардом, дошел до моего сознания. Получив его имя, не решил ли и во всем остальном следовать его примеру этот неудавшийся актер? Основные факты его биографии свидетельствовали о том, что я снова права. Приехав в Синицыно в качестве простого крепостного актера, он правдами и неправдами добивается положения фаворита хозяина и лучшего друга его сына.

А то, что театр так неожиданно сгорает, лишь укрепляет его позиции. Не сгори он, его карьера была бы не столь стремительной.

Спустя много лет доказать что-то уже невозможно, но меня никто не переубедит, что театр сгорел именно благодаря Личарде.

Но и положение друга и фаворита не устраивало его.

Его цели были куда более серьезные.

И каждое событие в его дальнейшей жизни лишь подтверждает это.

Нетрудно догадаться, что его дочь, она же его любовница, не без помощи отца попадает в постель к молодому и доверчивому Синицыну. Ни о каких чувствах с ее стороны не могло быть и речи. Значит, ею руководил холодный расчет в лице ее отца и любовника.

Этим он убивает двух зайцев, ссорит отца и сына и привязывает к своему семейству наследника двух имений.

Ошибся он только в одном. Старый Синицын лишает своего сына наследства в случае заключения тем брака с Ларисой. И фиксирует это особым пунктом в своем завещании.

И это становится причиной целой вереницы преступлений.

Первое, чего добивается Личарда после смерти родителей Синицына — это подписания себе вольной.

Но этого ему недостаточно. Насколько я понимаю, он не отказался от мечты стать полновластным владельцем поместий и всю свою дальнейшую жизнь подчиняет этой великой цели.

И когда Павел Семенович наследует Лисицыно, уже ничто не мешает ему завещать его кому бы то ни было. Но Ларисы к тому времени давно нет в живых. А дочь…

Дочь ненавидит своего мнимого отца, она пытается завоевать подмостки столичных театров, и не желает возвращаться в деревню.

Синицын отсылает ей большую часть своих доходов, но она ненасытна и требует все больше и больше.

Личарда стареет и уже не надеется воспользоваться плодами своей деятельности.

Но хочет быть уверен, что хотя бы его внучка станет полновластной хозяйкой двух деревень.

С этой целью он и вызывает ее в Синицыно, пытаясь примирить с отцом. Но из этого ничего не получается.

Что-то нарушает его планы.

И вот тут-то самое время вернуться на постоялый двор…

Мысль о том, что именно Личарда подсыпал яду в бокал моему мужу, возникла у меня давно.

И для полной уверенности в этом мне не хватало только одного — понять, зачем ему это было нужно.

Я попыталась снова восстановить ход событий и теперь увидела его в несколько ином свете.

Узнав о преступлениях Орловского, Павел скачет к нему в имение и после этого вызывает его на дуэль.

С самого начала у меня вызывало сомнение, что причиной дуэли была история с женой Василия. Что-то тут было не так.

При всем благородстве Павла, драться на дуэли из-за крестьянки он бы не стал. Значит, у них с Орловским был иной, более значительный повод для дуэли.

И ответ на свой вопрос я нашла в предсмертной записке мужа.

Если помните, вторая строчка в этой записке заключала в себе загадочную фразу: «Встретиться с Д.О.» Долгое время я не могла понять, что она означает, потому что не надеялась расшифровать эти инициалы. На какое-то время эта записка выпала из поля моего внимания. Мне казалось, что ничего больше я из нее не узнаю, но в тот последний вечер в Лисицыно она снова попалась мне на глаза. И только теперь я сообразила, что Д.О. это, разумеется, Дмитрий Орловский.

К нему собирался отправиться в первую очередь Александр. И это почему-то не устроило его убийцу.

Чего боялся Личарда? Зная историю его семьи, я могла предположить только одно. Он боялся, что Орловский раскроет Александру тайну рождения его внучки. Но для этого сам Орловский должен был ее знать.

«А не сообщил ли ее князю сам Личарда?» — задала я себе вопрос. И мне показалось что ответа он не требует.

Это наверняка было именно так. А при более чем благосклонном отношении князя к его покойной дочери, это могло иметь для самого Личарды и его внучки самые многообещающие последствия.

Но если бы Павел узнал о том, кто является отцом его дочери, то Личарда навсегда потерял бы надежду на Лисицыно.

И чтобы не допустить этого, Личарда пошел на очередное убийство.

Он не учел только одного. Павлу к тому времени уже все было известно. Но до определенного момента он тщательно это скрывал. И скорее всего убедил своего бывшего раба, что завещал все свое состояние дочери.

Теперь уже не представляло никакого труда восстановить картину их смерти во всех подробностях. Именно в этот день Личарда узнал всю правду.

Потрясенный, он хватается за пистолет Синицына, чтобы тут же отправить его на тот свет, но Павел защищается с помощью кочерги и не только выбивает из рук Личарды оружие, но и пробивает ему голову.

И тогда Люси, теперь у меня уже язык не поворачивается назвать ее Натальей Павловной, заканчивает то, что задумал ее дед.

Круг замкнулся. Как в финале пьесы Шекспира, сцена усыпана трупами, и отраженное в зеркале шутовского балагана главное ее действующее лицо похоронено рядом со своими жертвами.

Таким образом смерть примиряет все живое. И в этом, наверное, есть какой-то вечный и недоступный человеческому осознанию смысл.

* * *

Этими словами заканчивается первая тетушкина рукопись — самое несовершенное из ее творений. Еще довольно наивное и не очень профессиональное. Но тем не менее именно с него я решил начать публикацию ее романов, чтобы читатель имел возможность от романа к роману наблюдать ее творческий рост и с каждым новым произведением получать все большее удовольствие.

Хотел высказать в этом послесловии несколько критических замечаний по поводу сюжета и особенно финала, который мне кажется значительно слабее всего романа в целом. Но передумал. Читатель наверняка заметил все это и без меня.

Поэтому прощаюсь с вами, но ненадолго, чтобы встретиться вновь на страницах нового романа, который будет называться…

Но пусть пока это останется тайной.

Content

Александр Арсаньев
Тайны архива графини А
Бабушкин сундук — 1

ГЛАВА ПЕРВАЯ

ГЛАВА ВТОРАЯ

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

ГЛАВА ПЯТАЯ

ГЛАВА ШЕСТАЯ

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ