Гаврилов Анатолий

Берлинская флейта [Рассказы; повести]

Анатолий Гаврилов

Берлинская флейта

Рассказы

В Крым хочешь?

Оттепель, сосульки, скользко.

Поскользнулся, забалансировал, успел зацепиться за дерево.

Шел по Балакирева, взглянул на окна квартиры Владимира Ивановича.

Его уже там нет.

Учился во ВГИКе, подавал надежды, потом бросил, ушел в проводники, а в прошлом году умер.

Опять снегири прилетели, расположились на яблоне, похожи на краснобокие яблоки.

Вороны и галки что-то выклевывают из снега, снуют воробьи и голуби, и вдруг все они, включая снегирей, будто по команде, улетели в сторону воинской части.

Может, армейской кухней пахнуло, может, что-то другое.

Утечка воды в туалете, в районе стыковки сливного бачка с унитазом, там, где гибкий фитинг.

Нужно купить новый и заменить.

Я это уже делал.

А пока подставлю туда пластиковую коробку из-под торта.

Сборник рассказов К. Паустовского «Мещерская сторона», рассказ «Телеграмма».

Этот рассказ так впечатлил когда-то Марлен Дитрих, что она, будучи в Москве, вдруг опустилась перед автором на колени.

Рассказ действительно хорош.

«А ты пишешь всякую хрень!» — сказал мне по телефону в час ночи литератор Подберезин.

Может быть.

С крыши с грохотом свалилась снежная глыба.

Попади под такую — шею свернет.

Бульдозер рушит обгоревшие шлаконабивные стены дома, где жили Зайцевы.

Алкоголь, огонь, зола, пепел.

Свежий номер рекламной газеты «Из рук в руки». Иногда покупаю и погружаюсь в предложения и спрос, подчеркиваю, сопоставляю, анализирую, а зачем — не знаю.

Когда-то мой дед занимался маклерством, и это, может быть, передалось мне, но уже только в плане теоретическом.

По местному телевидению местный художник говорит о красоте родного края, о том, что нужно ее любить и ценить. А всякие там фокусы нам не нужны. «Решительно не нужны!» — вдруг почти истерически закончил художник и сделал рукой замысловатое движение, изображая ненавистные ему фокусы.

— Пишешь? — спрашивает из Москвы по телефону мой друг Николай Евгеньевич.

— Пишу.

— Что?

— Ну… рассказы…

— В каком духе?

— Ну… не знаю…

— А хочешь в Крым? Я дом там недавно купил, рядом с морем. Хочешь? Ты ведь никогда не бывал в Крыму?

— Не бывал.

— Побываешь, обязательно побываешь! И почувствуешь совершенно другую жизнь! Но для этого ты уже сейчас должен духовно подготовиться, изменить, так сказать, свой взгляд на мир, отказаться от своего вечного пессимизма. Напиши что-нибудь светлое, и ты поедешь в Крым!

— Не поздновато ли что-то пересматривать?

— Нет, нет и еще раз нет! Да, непросто избавиться от привычного, но это нужно сделать! Нужно и можно! Хватит скулить и жаловаться!

Хотел бросить трубку и закончить разговор, но вместо этого пробормотал «спасибо».

Сходил в магазин, купил гибкий фитинг, устранил в туалете утечку воды, потом перелистывал путеводитель по Крыму: «Южный берег Крыма тянется на 250 км от мыса Айя до горы Кара-Даг… сколько трудящихся, больных или просто уставших от напряженной работы людей отдохнуло на живописном берегу, у синего моря!»

— Иногда мне говорят, что в моих рассказах мало светлого, — сказал я знакомому психологу. — Можно ли что-нибудь с этим сделать?

— Ничего, — после некоторой паузы ответил психолог.

И вот я лежу и думаю, что имел в виду психолог? Ничего не надо делать, потому что дело безнадежное, или потому что все нормально?

Норма — статистическое понятие. А Крым — полуостров.

Армия

— Служил?

— Служил.

— Когда?

— Давно.

— Где?

— В подпровинции Восточноевропейской провинции.

— Что это?

— Полесье.

— Лес?

— Леса и болота, окруженные электрозаградительной сеткой, танталовыми нитями сигнализации и паутиной стальных ловушек.

— Что еще?

Казарма, столовая, клуб, библиотека, строевой плац, учебный корпус, футбольное поле, топливо, ракеты, пусковые устройства, ягоды, грибы, желуди, дубы, сосны, лещина, крушина, прочее.

— Ракетные войска?

— Да.

— Куда нацелены ракеты?

— Не знаю.

Не знаешь или не хочешь говорить?

— Меня это тогда совершенно не интересовало.

— Кем был?

— Сначала третьим номером расчета, потом — вторым.

— Первым не стал? Не было возможности?

— Была, но я не стал.

— Почему?

— Не знаю.

— А если подумать?

— В силу ряда причин интровертного порядка.

— Что с женщинами?

— Их там не было.

— Совсем не было?

— Для меня не было. Штабистка, телефонистка и медсестра были окружены плотным кольцом более сильных самцов.

— Алкоголь?

— Очень редко.

— Наркотики?

— Однажды дали покурить, но я ничего не понял.

— Спортом занимался?

— Футбол, волейбол, баскетбол, настольный теннис.

— Читал?

— Читал. Преимущественно всякую западную дрянь.

— Джойс, Кафка?

— Если бы! Но их там не было. Там были их жалкие эпигоны.

— Как к этому относился твой армейский друг и наставник Сергей Беринский?

— Он не одобрял моего «западничества».

— Что говорил?

— Он призывал меня к более уважительному отношению к русской классике.

— А ты?

— Внешне соглашался, а внутренне бежал в другую сторону.

— Что сейчас?

— Сейчас? Сейчас не знаю. Сейчас почти ничего не читаю.

— Почему?

— Не знаю.

— Подумай.

— Тебе придется долго ждать.

— Тогда вернемся к армии?

— Зачем?

— Но ты говорил, что был там счастлив?

— Я говорил? Впрочем, вполне возможно. Не стану отрицать.

— В каком сейчас состоянии армия?

— В полной боевой готовности.

— Ты уверен?

— Я основываюсь на ежедневных докладах Генштаба и личных инспекторских проверках войск. Шучу, конечно. На самом деле я ничего не знаю о состоянии нашей армии.

— И тем не менее — с праздником вооруженных сил!

— Будьте здоровы.

Повседневность

Утро туманное. Довольно прохладно. Кофе, сигарета. Фильм Джармуша «Кофе и сигареты». Смотрел у Павла Владимировича. После «Рябиновой на коньяке», кофе и сигарет он предложил мне «Кофе и сигареты» Джармуша.

Никто нам не мешал, и мы друг другу не мешали. И на диване было хорошо и уютно, и фильм мне понравился с первых же кадров: какое-то замызганное кафе, столик, кофе, сигареты, чьи-то дрожащие руки. И я понимал эти дрожащие руки, после армии у меня тоже какое-то время дрожали руки, а потом я уснул, и Павел Владимирович меня не будил…

Недавно он закончил перевод восьмисотстраничного английского текста для издательства «Академия». Что-то из области психологии. Там, наверное, есть и про дрожащие руки. «Не дай мне Бог сойти с ума», — боялся Пушкин.

В Москве открылась международная книжная ярмарка. Года четыре тому назад меня пригласило на подобную ярмарку издательство «Запасной выход», и там я быстро сник и стал искать какой-нибудь запасной выход, чтобы убежать, исчезнуть.

С комфортом, аристократом мчишься в экспрессе в столицу, где уже через каких-нибудь полчаса превращаешься в тварь дрожащую, в мычащее ничто…

Туман.

Словно в холодном и бесконечном тумане все происходит в фильме Ю. Германа «Хрусталев, машину!», словно в какой-то холодной операционной люди безжалостно орудуют ржавыми скальпелями, препарируют друг друга, и никакого намека на выход из этого морга, и это мужественный поступок художника.

Кино…

Лет восемь назад мы вдруг вспыхнули, нам вдруг показалось, что мы можем сделать нечто такое, что всколыхнет весь мир, и мы сделали жалкий фильм про мстёрский кирпичный завод, потом что-то еще, заказное и жалкое, а потом разбежались в разные стороны.

Туман.

Нужно все же сосредоточиться и составить синопсис своей будущей книги для издательства «Олимп».

Нужно все же сосредоточиться и пустить в дело на даче три мешка цемента, который уже на грани безвозвратного затвердения в бесполезную глыбу.

Нужно…

Звонок из Москвы. Это Николай, друг юности, он только что из Рима, он был в папской библиотеке в связи с продолжением работы над фильмом про Кирилла и Мефодия.

Мы оба из Мариуполя, и он спрашивает, не ездил ли я туда, нет, отвечаю, не ездил.

— Но хочешь?

— Хочу.

— Я готов помочь тебе.

— Спасибо.

— Чем хочешь — поездом, самолетом?

— Поездом.

— Плацкарт, купе, СВ?

— Плацкарт.

— Ты поедешь в СВ, ты будешь один.

— Спасибо.

— Там есть у кого тебе остановиться?

— Ну… найду…

— Ты остановишься в «Спартаке», в номере «люкс».

— Спасибо.

— Одно условие — не пить.

— Я постараюсь.

— Так на когда тебе заказывать, бронировать?

— Ну… это…

— Короче, определись и тут же звони мне. Там еще можно купаться. Там еще долго будет тепло и сухо.

— Я помню.

— Обнимаю, звони.

Материально он весьма состоятелен, но звонить я ему не стану. В конце концов, туда можно добраться и товарняком, а там остановиться в каком-нибудь из отстойных вагонов в каком-нибудь тупике, буквально рядом с морем.

Ведь я там когда-то работал сцепщиком и все там знаю. И будет море шуметь, и будут чайки кричать, и будет долго тепло и сухо.

Письмо

Светает.

Снега, мороза нет.

Из пустынного одноэтажного дома медленно выползают бездомные и расползаются по объектам добычи средств жизни.

Появился первый из бригады кровельщиков.

Они ремонтируют плоскую кровлю нашей пятиэтажки.

Он смотрит на окно, где живет молодая симпатичная особа.

Возможно, она стягивает с себя ночную сорочку.

Звонила Вера из Берлина: будет в Москве в январе, хорошо бы встретиться.

Звонил Арсений из Доброго: он написал новое стихотворение и дважды зачитал его. И я ответил, что хорошо.

По телевизору показали жизнь человека-отшельника, и я подумал о своем отце.

Живет он в другом городе, не виделись и не общались мы с ним уже лет десять.

Как он там живет? Жив ли вообще?

Давно собираюсь написать ему, но каждый раз останавливаюсь перед чем-то непреодолимым.

Летом видел на даче очень крупную, похожую на орла птицу.

Она вылетела из лесной полосы вдоль железной дороги, опустилась на конек моего дачного дома. Смотрела на меня отстраненно, холодно, сухо. И мне вспомнился взгляд отца.

Подошли еще кровельщики. Один из них взгромоздился с ногами на лавочку, верхняя планка подломилась, и он полетел вверх тормашками. Его товарищи заржали, а вороны заволновались, загалдели, снялись с деревьев и ушли в сторону воинской части.

Скоро День Ракетных войск стратегического назначения. Моя срочная служба прошла именно в этих войсках и…

И что?

Ничего. Прошла и прошла, хотя…

Ладно, как-нибудь в другой раз.

Асфальт, лужи, ветер, редкие островки грязного снега.

На рынке в продаже уже появились искусственные елки.

Когда-то давно замешкались с установкой елки. В сумерках наспех нагреб во дворе мерзлых комьев, живую елку установили в ведро с этими комьями, они стали оттаивать, и оттуда пошла вонь.

То есть нагреб какого-то мерзлого дерьма.

Люди, машины, дома.

Видел Б., который спивался, а сейчас выглядит вполне респектабельно.

Видел В., который выглядел респектабельно, а нынче у аптеки просит добавить ему на «Трояр»[1].

Прогулка по частному сектору за СИЗО.

Дома, домишки, халупы, кошки, собаки, кусты, деревья.

Задумчиво курит у калитки халупы старик в ватнике, в шапке, в валенках. И я вдруг поздоровался с ним, и он радостно ответил. И улыбка озарила его сухое морщинистое лицо. И я снова подумал о своем отце.

Сейчас приду и напишу ему.

Нужно забыть отстраненность и холодность его взгляда по отношению ко мне.

Нужно в самом себе преодолеть сухость и холодность.

Сейчас приду и напишу ему.

Уже пришел.

Уже пишу.

Остановимся ниже

Темно.

Еще темно.

Не уже темно, а еще темно.

Так как рано еще.

Так как рано еще, а уже не спится.

Темно.

И за окном темно, и в голове темно.

Дело в том, что…

Но об этом чуть позже.

Ниже остановимся более подробно.

Окно, подоконник, стиральная машина, телевизор, сервант, ваза, конфеты, компьютер…

Компьютер… ноутбук… «Эйсер»…

Осваивать нужно.

На Новый год дочь с зятем приезжали из Москвы и подарили мне компьютер.

«Эйсер» называется.

Теперь осваивать нужно.

Окно, подоконник, горшочки с цветами.

Снег.

Снег не идет, он лежит.

Лег и лежит.

Лежит, не идет, но иногда идет, падает, падает снег, ты не придешь сегодня вечером, падает снег, я умираю…

Перевод с французского, с языка Адамо.

Ударение в конце.

Итак…

Дело было давно.

Дело было давно, не здесь.

Ниже остановимся более подробно.

Ниже еще остановимся.

Хотя… хотя куда уж ниже… да… хотя…

А что случилось?

Да нет, ничего… ничего такого экстра… экстро… ничего такого особенного….

Темрюк… вы не знаете, где это? Не знаете? Ну, ладно… где-то там, внизу, внизу по карте… где-то там, где это… как его…

Дело в том, что…

Уже не так темно.

Только что было совсем темно, а сейчас уже не совсем.

А компьютер мы освоим, мы уже потихоньку его осваиваем, уже и включать его можем и выключать, а потом подключимся к Интернету и узнаем, где находится Темрюк и все остальное, хотя можно и без Интернета узнать, например позвонить кому-нибудь, например тому же Александру Владимировичу, то есть Павлу Владимировичу, но еще рано. Еще он, должно быть, спит, нет, нет! Мы не станем никого беспокоить, мы в словарь сейчас посмотрим, у нас же словарь есть энциклопедический, популярный, однотомный, толстый, синий, тяжелый, около двадцати тысяч статей и свыше тысячи иллюстраций…

Смотрим и не находим.

Нет Темрюка!

Чего только нет, а Темрюка нет!

А Адамо есть? Сейчас посмотрим.

Нет и Адамо… да… но мы и без словаря знаем, что Адамо — это французский певец, автор шлягера «Падает снег», то есть это… как его… томбе ле неже… падает снег… ты не придешь сегодня вечером… я умираю…

Снегирь! Снегирь! Снегирь прилетел! Сидит на веточке, головкой вертит, а вороны и галки смотрят на него…

Проголодался в лесу, подкормиться прилетел?

Но корм тут под контролем ворон и галок, так что поосторожнее, снегирь.

Сало! У меня есть сало! Снегири любят сало! Я сейчас вынесу тебе, сейчас, вот… вот именно… да… подожди, не улетай…

Вынес, а сосед говорит, что сало любят не снегири, а синицы.

И точно, не слетел снегирь к моему салу… не снизошел… улетел…

Может, в Темрюк улетел… так же это… как его… там, может быть это… как его… менее снежно… более это… как его… лучше с прокормом зимой… хотя…

А! Сейчас выясним! У меня же книжка про птиц есть! Сейчас! Вот!

«Птицы открытых и околоводных пространств СССР. Полевой определитель. Книга для учителя».

Да, но я не учитель… и никогда им не был… и никогда теперь уже им не стану, так как…

Имеет ли право неучитель открывать книгу для учителя?

Но кто узнает?

Открою, посмотрю и закрою. И никому не скажу, что открывал.

Да, но… это… как его… ведь тут про птиц СССР!

И что?

Но ведь СССР уже нет!

И что?

А то, что… нет… ничего… ладно… в другой раз…

А сейчас… а сейчас!

А сейчас расскажу вам одну очень интересную историю, давно уже хочу рассказать…

Так вот.

Дело было зимой.

Дело было зимой, не здесь, далеко отсюда, зимой, в феврале, в степи, ночью…

Итак, значит…

Нет, не нужно.

Не сейчас.

Сейчас я хотел бы… хотел бы…

Темрюк…

Когда же мы перестанем врать?! Вчера…

Или не нужно?

Или все же сказать?

Скажу. Вчера Арсеньев угостил меня темрюкским коньяком с миндальным… это… привкусом… то есть вполне приятный напиток… и он, Арсеньев, твердо заверил меня, что это не подделка, не шмурдяк, настоящий коньяк…

Да, но почему он был в литровой банке?

И почему…

Ладно, не будем, не будем об этом.

А все остальное — чуть ниже.

Чуть позже.

Чуть ниже остановимся более подробно и спокойно.

Ниже еще остановимся, хотя… хотя уже ниже…

Ниже уже некуда.

И все же…

А вдруг это еще не конец?

И тогда мы еще остановимся и…

И это… как его…

Короче говоря — остановимся.

И восходит солнце…

…На минуту раньше, чем вчера; его лучами и вешними водами сняты последние остатки почерневшего зимнего грима.

Червей еще нет. Глина внутри еще мерзлая. Еще много на кустах и деревьях прошлогодних листьев. Ночью подморозило, лужи затянулись льдом, напомнив о ранней осени, но это весна.

Куда-то летит самолет. Куда-то идут солдаты. Куда-то бредет человек в грязном кожзаменителе; его опухшее, разбитое лицо похоже на блюдо с винегретом.

Черный крест на красной крышке гроба похож на антенну.

Мальчик с палкой в руках преследует облезлую кошку.

Старуха в валенках зорко следит за впервые после долгой зимы выпущенными на свободу курами, оживленно роющимися в золе у забора.

Выпущен на свободу старший брат одноклассника. Он задумчиво курит у калитки. Он участвовал в ограблении собственной тетки.

В городе много красивых женщин.

Продаются цветы.

В железнодорожном магазине что-то дают. Очередь, шум. Инвалид замахивается на продавщицу костылем. Вызвана милиция. Инвалид убегает.

На берегу сыро и грязно. Светится вдалеке красный глаз карликового светофора. Чей-то мокрый шарфик свисает с прибрежной ивы. Тишина, никого, лишь накат волны да крики чаек. Вдруг из-за горы гравия выбегает вагон, а за ним — щуплый железнодорожник в огромных кирзовых сапогах.

Он бросает под колеса беглеца палки, камни, кости, тряпки, бумагу, спотыкается, падает; вагон с грохотом исчезает в прибрежном тумане.

Зеленеет трава у колодца теплотрассы, зеленеет футбольный газон стадиона «Спартак», зеленеет рассада на подоконнике дома, где живет одноклассница.

Падает и тут же тает снег, и его падение в наступающих сумерках похоже на прочерки мелка по грифельной доске.

В окнах зажигается свет. И тени бегут, ломаясь и падая.

С вершины холма открывается золотая подкова огней. Они мигают, удаляются, приближаются, гаснут, сливаются с весенними огнями неба, за спиной зябко вздрагивает голая, черная степь, в робком дыхании южного ветра слышится что-то цветущее, а подмерзшая к ночи дорога кажется усыпанной осколками звезд.

Мимозы в вазе на круглом столе мерцают во тьме, за окном покачивается голая ветка, слышен шум окрепшего ветра, и ты долго слушаешь эту ночную музыку, и почему-то хочется плакать, и плачешь…

Сегодня солнце восходит на минуту раньше, чем вчера; его лучами и вешними водами сняты последние остатки почерневшего зимнего грима, и куда-то летит самолет, и куда-то идут солдаты, и подростки упражняются в метании топора во входную дверь троллейбусного общежития, и мальчик с палкой преследует облезлую кошку, а бывшая одноклассница продает на улице киви и ананасы, и ее глаза слезятся от туши, ветра и конъюнктивита, и пепел ее сигареты падает на киви и ананасы, и ветер сдувает пепел, а ты входишь в кафе, и садишься в пластиковое кресло за пластиковый стол, и выпиваешь виски, и красивая девушка сидит у окна, и уже к полудню готово первое предложение — «и восходит солнце», — а второе предложение ты получаешь от человека, который только что срезал уши с головы мертвого приятеля, а третье поступит от молодого муниципального милиционера в темных аллеях за «Рябинкой».

Никуда не ходить

Вид он имел сонный, болезненный. Он был в черном свитере. Я подал ему письмо. Он сел на диван и стал читать. Он был в очках.

Я сидел спиной к окну, за которым гудел морозный мартовский ветер и ярко горело солнце.

В комнате было пыльно и душно. Форточка была закрыта. Меж ребер отопительной батареи торчали дырявые носки и стельки.

Читал он долго, перечитывал.

У меня с собой была бутылка пива. Я предложил ему. Он принес два стакана. Он сказал, что они хрустальные. На дне моего стакана засох какой-то осадок.

На столе, у которого я сидел, среди груды пыльных книг и старых журналов стояло что-то пластмассовое, желто-грязное.

Он сказал, что это ингалятор, что он вдыхает пары эвкалипта.

На стене был пришпилен акварельный рисунок с изображением летнего моря.

Он сказал, что это подлинник. Он стал рассказывать об авторе этого рисунка таким тоном, словно передо мной была выдающаяся работа великого автора, а не жалкая подделка.

Я напомнил ему, что жду ответа на письмо.

Он снова стал изучать его.

Это начинало раздражать меня.

Мне еще нужно было зайти к Пучкову.

Я сказал ему об этом.

— Да, сейчас, сейчас скажу, — ответил он, не отрывая головы от моего письма, состоящего из нескольких простых, конкретных пунктов.

— Значит, ты не согласен с позицией редколлегии? — спросил он наконец.

— Да, — ответил я.

— Ты считаешь, что их позиция ведет в тупик?

— Да, считаю.

— Давай попробуем посмотреть с другой стороны.

— Давай попробуем.

— Давай представим себе, допустим, лес. Это зимний лес. Никого нет. Тишина. Зимнее солнце освещает лес, снег, следы на снегу, замерзшую реку, поля, холмы, овраги. По дороге, подпрыгивая, бежит трактор «Беларусь» с прицепом, а в прицепе — солома. Она темная, прошлогодняя. На дереве сидит дятел. Это сухое дерево. Дятел долбит его. Он похож на карамель «Раковая шейка», на матроса на мачте, на яркий галстук на длинной шее стиляги конца пятидесятых годов. И вот ты стоишь под этим деревом и смотришь на дятла…

Я ничего не понял из его монолога.

Я решил, что он просто-напросто фиглярничает.

Больше здесь не осталось никого, к кому можно было бы пойти.

И я никуда не хожу.

Музыка

Восьмое декабря. Семь дней прошло. Быстро проходит время, быстро проходит жизнь.

Семь часов одиннадцать минут — такова продолжительность дня сегодня. А жизни?

Что есть жизнь?

Семнадцать двадцать. На улице уже темно. Зимой темнеет рано.

Жена продолжает лежать на диване. Похоже, болеет она. Нужно спросить, в чем дело.

Семнадцать двадцать пять. Сейчас спрошу.

Семнадцать тридцать. Шел к жене. Но задержался у сапога. Он резиновый, правый, новый. Пропускает воду в районе стыковки каблука с голенищем. Серповидная трещина. Вряд ли что-нибудь даст ремонт в домашних условиях. А выбрасывать жаль. Пусть пока полежит. Может, придет решение.

Вот рука на голенище, а на руке — обручальное кольцо. Куплено оно было двадцать с лишним лет назад, в конце февраля, когда бесснежный, черный город сотрясался под ударами штормового ветра, а настроение было приподнятое, праздничное, и мы зашли в ювелирный магазин, и она, моя невеста, купила мне, нищему жениху, обручальное кольцо, и жених, то есть я, вдруг насупился, потому что себе она купила кольцо чуть подороже. «Ты что, обиделся?» — удивилась она. «Нет», — мрачно ответил я…

Семнадцать сорок.

— В чем дело? — спрашиваю я, подходя к дивану.

— Ничего, — тихо отвечает она.

— Болеешь?

— Да так…

Стал приближаться к дивану с намерением утешить, приободрить, погладить, но взял правее и оказался у подоконника, где среди цветочных горшочков стоит аквариум — там в мутной воде доживает свой век последняя рыбка.

— Надо бы воду поменять, — говорит жена.

Она всегда регулярно меняла воду, кормила рыбок, а теперь вот — лежит.

Слева — пыльное бра, справа — фото Гиппервейзлера «Закат», передо мной — старая пожелтевшая афиша с надписью: «Дорогому Толику — с любовью».

Эту афишу мне подарил друг. Он композитор. Живет в Москве. Женат. Еврей. Многие уехали, а он еще здесь. Завтра у него авторский вечер в Рахманиновском зале Консерватории имени Чайковского. Я туда приглашен. Он сказал, что оплатит мне дорогу туда и обратно. После концертов он обычно устраивает застолье, где я всегда на самом почетном месте.

— Ты не будешь возражать, если я завтра поеду на концерт? — спрашиваю я.

— Пожалуйста, — отвечает она.

Для прослушивания музыки я всегда стараюсь выбрать укромный угол, чтобы остаться в одиночестве, чтобы никто не мешал.

Сниму ботинки, закрою глаза, усну.

После концерта скажу, что был потрясен, и обниму его.

И он поверит, и радостно вспыхнут глаза его…

Музыка, музыка…

Я ее ненавижу.

Дорога

Куда-то исчез Кикоть. Нужно искать. Дело серьезное.

Холодно. Пух ивы на обочине дороги похож на первый снег. Голове без шапки и волос холодно. Дорога разбита. Пассажиры выходят из автобуса и выталкивают его из ямы с водой. Бледная рука скользит по железнодорожному сукну, оставляя белый след зимней пыли. Кикотя нигде нет. Жернова работают, а муки нет. К ночи кусты расширяются. Человек в кирзовой шапке смотрит в окно. Цветет сирень. Пух ивы на обочине дороги похож на первый снег. Это уже было, но что делать, если больше ничего нет.

Усилить атаку на мозг. Дорога приводит сюда. Предлагают выпить и закусить. Предлагают отдохнуть на диване. За окном и высоким забором американского посольства покачивается вечнозеленое дерево. Звучит музыка. Она спрашивает, как музыка. Хорошая музыка. Что там у вас нового, спрашивает она. Были праздники, было много гостей. Губернатор на молебне вел себя демократично. Он чутко прислушивался к замечаниям богомольных старушек. Цены растут, но не очень. Жить можно. Представитель Президента живет в шлаконаливном доме, который давно требует ремонта. Армейские подразделения завершают отделку генеральского особняка. Прокурор устал уговаривать журналистов не совать нос в это дело. Она сказала, что ее отказались фотографировать в фотоателье, обозвали уродиной. Так и сказали? Да, именно так.

Никаких следов Кикотя. Никто его нигде не видел.

Женщина ответила, что недавно видела какого-то человека. Он вышел из лесу с бревном на плече, пересек дорогу и скрылся в лесу.

Цыган, поросенок и петух смотрят из окна на дорогу.

Может, у них спросить? Вдруг они знают?

Вода темная и холодная. Купаться еще рано. Школьники уныло бредут куда-то с рюкзаками. Скоро первое июня, но это ровным счетом ничего не значит. Вот что-то тонкое и бледное прорастает из пасти выброшенного кирзового сапога. Похоже на флейтиста, который часто выступал на школьных вечерах художественной самодеятельности, а потом ушел в военные связисты, но это к делу никак не относится.

— Доложить обстановку.

— Пока, к сожалению, ничего нет.

— Почему?

— Не знаю. Стараюсь. Днем и ночью об этом думаю. Жернова работают, а муки нет. Что-то психологическое. Срыв, наверное. Буду стараться. Погода холодная. Без шапки холодно. И без волос. Сирень цветет. Пух похож на снег…

— Хорошо, продолжайте.

А что продолжать? Продолжать нечего. Пора ставить точку, а страшно. Нужно как-нибудь продержаться до осени, а там, может, что-то изменится внутри.

— Доложить обстановку.

— Дорога плохая, разбитая, автобусы уже туда не ходят, нечто бледное прорастает сквозь кирзовый сапог, похоже на флейтиста…

— Вас спрашивают о пропавшем Кикоте.

— А, Кикоть… так его нигде нет. А может, его и не было никогда?

— Вы проданы с аукциона за десять рублей землевладельцу Автономову из Суздаля. Там ваше место. Сдайте дела и отправляйтесь туда.

М-да.

Лед

Черный ледокол взламывает черные льды, и голубые сколы его сверкают на ярком мартовском солнце.

Льды. Торосы до самого горизонта.

Впрочем, навигация скоро закончится.

Мои родители тоже занимались льдом: отец на ледоколе, мать — в морге.

Отец редко бывал дома. Однажды он ушел и не вернулся.

Погиб во льдах.

И мать погибла во льдах морга.

Наше теплое, мелкое море тоже иногда замерзает.

Солнечным мартовским днем стоял я на берегу моря в районе забора СРЗ, на котором крупными красными буквами написано было: «Пляж для кожных больных».

Стоял и наблюдал битву отца со льдами.

Черный ледокол набрасывался на голубые горы льда, и был слышен хруст, и осколки льда веером драгоценных камней вспыхивали в голубом небе.

В темных очках, в белоснежном кителе отец стоял на капитанском мостике.

Больше я его не видел.

У меня есть аккордеон. Иногда после вахты я играю на нем. Играть я не умею, так, импровизирую наобум.

Недавно, например, сочинил «Ледяную симфонию», в которой главный мотив — хруст льда.

Повторить ее невозможно.

Посвятил ее отцу и матери.

Перламутровый блеск и звук — это драгоценные камни в небе от столкновения стали и льда, это забор СРЗ, это одноэтажное здание морга среди старых акаций, это ледяные лица родителей среди ледяных цветов…

Я тоже пошел по линии льда, и мой черный ледокол в виде топора, приваренного к лому, взламывает в данный момент бесконечные льды моего запущенного участка, и голубые сколы черного льда ярко вспыхивают на мартовском солнце.

Философия

Сегодня третье февраля. Весна не за горами. Все чаще слышны разговоры о рассаде, навозе, горшочках. У меня тоже есть земля, земельный участок. Там я работаю и отдыхаю с весны до зимы. Иногда в процессе труда и отдыха приходят в голову интересные мысли, наблюдения, чем человек и отличается от остального животного и растительного мира.

Сегодня совсем не скользко. Вот вчера было очень скользко. Нет, позавчера. В арке меня ухватило сквозняком и понесло по льду — едва успел зацепиться за цементный набрызг стены промбанка. Перчатка лопнула. Жаль. Почти новая. Почти не носил. В прошлом году на Двадцать третье февраля подарили на работе. А потом в фотолаборатории выпили. Ликер был красивый, вкусный, но после него было плохо, особенно в районе мебельного комбината. Пришлось выскакивать из троллейбуса. Потом снова сел в троллейбус, уснул и проехал свою остановку. Оказался почти в районе мелькомбината. Человек и спиртное. Тоже ведь категории философские. Как посмотреть, с какой стороны.

Зимой солнечных дней меньше, чем пасмурных. Человек — существо сложное, противоречивое. То много ему кажется солнца, то мало. То море ему подавай, то лес или горы. То сладкое, то кислое, то соленое, то горькое. То белое, то черное. То пушистое, то гладкое.

К философии я приобщился в армии. Условия позволяли. Так получилось. Думал даже пойти по этой линии дальше, в МГУ стал готовиться, да передумал. По другой линии пошел, но думать не перестал.

Вот выйду на пенсию и основательно займусь этим делом.

В троллейбус входит девушка и садится рядом со мной.

Есть нечто в ней такое, что и в той, которую в отпуске встретил. Из армии приехал. В ноябре. В армии заснеженный лес сверкал на солнце, а дома слякоть, грязь, туман, заводские газы. Из бывших друзей — никого. Кто тоже в армии, кто в тюрьме, кто в институте. Пошел к девушке, что провожала в армию, а она в Ейск уехала, замуж за милиционера вышла. Перелез через забор в свой бывший цех, а там сдельная оплата, некогда людям. Вышел на главный проспект города — «Бродвей», а там почти пусто. Где же праздник? Где то, о чем так сладко мечталось в сушилке среди сапог и портянок? Продрог совсем — вышел из дому без пальто, без шапки. Добавил в винподвале к выпитому дома самогону красного вина да и отправился домой. А в автобусе, почти пустом, девушка сидит, в окно смотрит. И захотелось мне сказать ей нечто глубокое, философское, о том, что есть, есть, есть прекрасное в этом прекрасном и яростном мире, только люди почему-то не хотят к нему приобщаться, пугаются почему-то, стороной обходят прекрасное, в мелочи погружаются, погибают в повседневности и умирают, так и не познав ни себя, ни мира, и вот я стал говорить, но тут подкисление пошло волнами, и стало из меня вылетать все выпитое и съеденное, а девушка испугалась. Нет, не испугалась — брезгливо отвернулась и на ближайшей остановке вышла. Сейчас я уже не возбуждаюсь от них. Сейчас они для меня — лишь объект философии. Раньше дрожал, возбуждался, перевозбуждался, сгорал и обугливался, а теперь — спокоен. Ах, сколько драгоценных мыслей, сколько драгоценного времени сожжено в топках того, что называется женщиной.

Вот и рынок. Пора выходить.

Сейчас сала куплю — и домой.

На свете счастья нет, а есть покой и сало.

А слово? Да, и слово, но после сала.

Мы не пошли смотреть

Сегодня состоялась очередная пресс-конференция. Проводил ее Н. В кратком вступительном слове он призвал нас к объективности и взвешенности. Обстановка, сказал он, сложная, но контролируемая. Продовольствие есть. К паводку подготовились. Вопрос с горюче-смазочными материалами решается. Проведен субботник по очистке города от грязи. Наши артисты, художники, певцы и танцоры продолжают радовать своими успехами. Полку писателей прибывает. Футболисты несколько отстают, но и это дело можно поправить. К нам приезжают делегации из других стран. Они считают, что с нами можно иметь дело. Одна из наших средних школ удостоена гранта международного фонда Д. Сороса. К нам приезжал Кшиштоф Занусси. Это знаменитый польский режиссер. Его знает вся Европа. Все это о чем-то говорит. Все не так уж и плохо, если подходить объективно и взвешенно, а не заниматься выискиванием лишь негативного.

На вопрос, куда исчезли деньги, он ответил, что всю прошедшую ночь он провел без сна. «Все уже спали, а я не спал, я думал. Где выход? Как вытащить этот огромный и противоречивый груз? Как преодолеть сопротивление противников и сомнение сомневающихся? Я ходил из угла в угол и думал, думал, думал. Иногда мне казалось, что это конец. Мне казалось, что я похож на тренера без футболистов, на продавца без товара, на проститутку без клиентуры, на Горбачева в Форосе, на Хасбулатова в Лефортове, на Кшиштофа Занусси, которого мировое сообщество вдруг объявило самым бездарным режиссером года.

Стеклянный шар вращался, сверкал и резал глаза. По взмаху клетчатого флага моторы взревели, и зачехленные, пронумерованные, шлемоголовые гладиаторы, вставая на дыбы, скользя, заваливаясь и падая, бросились с места в карьер, и все вокруг окуталось выхлопными газами, и дым понесло в сторону реки, скал и дома, затерянного среди садов пригородного совхоза, где в одиночестве и запустении доживал свой век мой отец, — и уже не было слышно звуков гобоя из известкового барака, где среди воров и пьяниц упорно продолжал готовиться к поступлению в консерваторию мой одноклассник, а грязью из-под колес был забрызган новый плащ некрасивой дочери директора интерната, и она бросилась бежать в сторону скал…

Я бредил. И вот наступило утро. И вот я перед вами. Я все сказал, а что касается денег, то я считаю этот вопрос некорректным и не собираюсь на него отвечать. Да и кто его задавал? На себя посмотри, падаль вонючая! А вы что молчите?»

Мы молчали.

Он вскочил с ящика и убежал за магазин.

Мы не пошли смотреть на труп, когда за магазином прозвучал выстрел, потому что его там не было.

Да тут и Ашот появился и набросился на нас, и мы стали подтягивать к прилавкам ящики, устанавливать весы, разворачивать торговлю.

Стекло

Утро. Оно солнечное. Слышны голоса людей и птиц. Болит голова.

Вчера я был в гостях.

Он ушел в туалет, а я остался один.

Комната прямоугольная, светлая, чистая, пол паркетный.

Его квартира оборудована сигнализацией и внутренней связью. Можно из этой комнаты сказать что-нибудь тому, кто в другой комнате. Есть связь и с туалетом. Он мне что-то сказал по связи из туалета, и я ему что-то ответил.

У него очень много книг. Он давно этим делом занимается.

У него есть фотография, где он еще ребенок, а уже с книгой в руках.

Мир без книги, говорит он, — это лишь скопище варваров.

Ему еще в раннем детстве было видение: ночное небо, а на нем — книга вся в золоте сверкает, а под книгой золотыми буквами — «читать».

Он и меня к этому делу приобщал и продолжает приобщать.

Сначала, когда он ушел в туалет, я стоял у книжных полок, что на всю стену от пола до потолка, и смотрел на книги, а потом, ощутив подавленность от такого их множества и разнообразия, подошел к окну и стал смотреть на другие дома и окружную дорогу, за которой лежали серые заснеженные поля, но и там, у окна, книги как бы продолжали давить в спину, и я снова оказался у книжных полок, и моя рука потянулась снять книгу, а там стекло.

Не могу точно сказать, какую именно книгу я хотел снять с полки, да это, наверное, и не столь существенно.

Учитель обществоведения в школе учил нас отличать существенное от несущественного.

Если у вас нет ноги, говорил он, то это несущественно, когда вы читаете книгу, но если вы без ноги пожелаете участвовать в забеге на восемьсот метров, а ваши соперники будут с двумя ногами, тогда это уже существенно.

Итак, моя рука наткнулась на стекло, что двигается туда-сюда в пластиковых пазах; и стекло вдруг вылетело из пазов, упало на пол и разбилось.

И тут он вбегает в комнату, и на лице его такой гнев, что мне показалось — он меня сейчас ударит.

Но нет, он не ударил, а лишь толкнул меня в грудь, и я упал и ударился головой о батарею.

Очнулся на диване. Он стоял передо мной на коленях. Я был весь мокрый. Наверное, он лил на меня воду.

— Слава богу, слава богу! — воскликнул он, вскакивая. — Ну и напугал же ты меня, черт бы тебя побрал! Ну слабак: пальцем тронь — падаешь тут же! Что, болит? Нет? Ну ладно. Забудем. Ничего не было. Это даже похвально, что ты потянулся за книгой! Что мир без книги? Скопище варваров, дикарей! А стекло — ерунда, новое вставлю. Ужинать сейчас будем. Вино сегодня у нас с тобой будет лучших сортов, крымское, марочное, массандровское. Только для тебя! А стекло — ерунда. Завтра другое вставлю. Дух выше вещи. И все же — какого… тебя туда понесло?!

Утро сегодня яркое, и яркость его ужасна.

К приезду Н.

Вчера он позвонил и сказал, что приедет завтра.

Нужно убраться в квартире. Он не любит беспорядка, неряшливости. В его доме стерильная чистота.

Сейчас начну.

Новый год позади. Гостей не было, в гости не ходил. В полночь выпил стакан пива и лег спать. Спал в одежде, под курточкой, без сновидений. Никого не поздравил. Простуда тянется с прошлого года, и конца ей не видно. Говорить ему об этом не нужно — все больное и немощное вызывает у него отвращение. Сам он крепок, здоров, никогда не лежал в больнице.

Пластмассовая елка стоит криво. Нужно поправить. Кривая елка может вызвать на его лице кривую усмешку.

«Вечно у тебя что-то кривое», — скажет он.

И прозу мою он считает кривой.

Однажды он прямо заявил, что, дескать, я специально выискиваю все кривое, чтобы угодить западному читателю и получить за это доллары и марки.

Но довольно об этом.

Он — мой друг, и нашей дружбе уже более тридцати лет: вместе учились в школе, а потом в Литературном институте.

Я опоздал с документами, и он упросил ректора Пименова принять мои документы.

В поезде Москва — Мариуполь он прижал в тамбуре вора, который вытащил у меня деньги.

И он напомнит мне завтра об этом, и я буду вынужден бормотать слова благодарности.

Продолжай, продолжай уборку. Это — туда, это — сюда.

Вспомни что-нибудь хорошее, светлое, вспомни сирень и море, лес и звезды, девушек и вино, музыку вспомни, общие планы, мечты, надежды; погода нынче хорошая, после слякоти подморозило, тонкий месяц завис в чистом небе над уютно освещенной мансардой, и улица эта по замыслу архитектора выстроена в форме скрипичного ключа, и это настоящая рождественская ночь, когда кажется, вернее, казалось, что вот-вот случится что-то необыкновенное, чудесное, волшебное, и завтра тоже будет волшебная ночь, и мы с другом выйдем прогуляться, и все будет красиво, и только заткнутое одеялом окно дома, где живут горькие пьяницы, несколько подпортит картину…

Выпьем вина, послушаем музыку, вспомним былое — и все будет хорошо.

Завтра он приедет, и мы обнимемся. И после его могучих объятий долго будут болеть ребра.

Однажды, обнимая, он сломал мне ребро. Но не будем об этом.

Мы — друзья, и нашей дружбе уже более тридцати лет.

И все же…

Молчи!

В Италии

В Италии ему предложили выступить перед студентами университета.

Он выступил. Он сказал:

— У нас май, и у вас. В прошлом году я посадил пять ведер картошки, а собрал три. Она сгнила. Пролетая над Альпами, я подумал о ней. Нужно дренировать почву. Там грунтовые воды. Царапнешь землю — и вода. Нужно дренировать и повышать слой грунта. Там возят землю. С ними можно договориться. Еще нужно опустить в траншеи фундаментные блоки. Их семь и две половинки. Они заросли травой. Нужен кран. Я нашел крановщика. Он пообещал, что приедет, но не приехал. Я договорился с другим, но и тот не приехал. Я нашел третьего, он приехал, но без троса. Он уехал за тросом и не вернулся…

Весна. Что о ней скажешь? Она может погубить. Она меня погубила. В детстве и юности я ее и любил, и ненавидел. Она выворачивала душу. Она обманывала. Она намекала на возможность рая на земле. Я… я не знаю. Я не могу продолжать в эту сторону. Все обрезано лопатой. Я натыкаюсь на лопату. Она сверкает, она заточена отцом до опасности бритвы. Весной мои родители становились сумасшедшими. Все вокруг оглашалось их криками. Они ссорились и дрались. Я помню их искаженные ненавистью лица, их грязные кулаки посреди весеннего, разрытого огорода. Они вползали в землю и тащили меня за собой. У меня были цветные карандаши и бумага. Я хотел рисовать цветущую сирень, но меня вбивали в землю, в навоз. Мне внушали, что земля спасет меня. Она меня погубила. Я совершил побег. Я убежал от них в Якутию. Там не было огорода. Там была тайга и сопки. Я вдруг ощутил свободу. Мне хотелось плакать от счастья. Я был счастлив. Я знаю, что это такое. Но мое счастье длилось недолго. Оно длилось несколько дней. На День шахтера меня ударили ножом, и я снова оказался дома, где меня снова вдавили в землю. Меня задушили землей и навозом. Я был раздавлен, разрезан…

Да, а сейчас, когда одна моя нога уже над бездной, я уже не так остро воспринимаю эту проблему. Я смирился. Мне приятно ковыряться в земле. Я уже снял с повестки дня былую нервозность, давно снял. Что теперь говорить? Странно продолжать настаивать на том, что уже давно остыло…

Пролетая над Альпами, с бокалом красного вина, я подумал о картошке.

Я не хотел ехать к вам. Я хотел остаться дома, чтобы в срок посадить картошку. Я лишь формально здесь. Про цветущую сирень сказать мне решительно нечего. Зачем притворяться, лукавить? Я не художник. Я здесь ошибочно. Это недоразумение…

Он сморщился, махнул рукой и покинул трибуну.

Наступила весна

Голова после вчерашнего похожа на пустой стакан. Что-то коричневое, косматое, многоногое ползет по пустыне стены и скрывается в черной дыре электророзетки.

Булавка валяется на полу. Кошка безжизненно вытянулась на шифоньере. Трое суток ее не было дома. Явилась грязная, исхудавшая, жалкая.

Наступила весна. В ту пору я был учеником слесаря по ремонту и изготовлению штампов на заводе ширпотреба, почти в центре города, напротив кинотеатра «Родина» и гастронома «Кальмиус».

Рабочие часто бегали в «Кальмиус» за вином и закуской. Бегал и я. Моим наставником был Петр Семенович Сахно.

Вернешься из заводской столовой после перерыва, а Петр Семенович уже стоит на верстаке и пытается что-то петь, а мастер Тамара уговаривает его слезть с верстака и идти домой отдыхать, назначая меня сопровождающим.

Жил он рядом со старым кладбищем, и его огород переходил в могилы и памятники. И была у него дочь.

То коричневое, косматое и многоногое, что недавно скрылось в черной дыре электророзетки, уже выползло из нее и смотрит на меня.

Я отвернулся.

Вчерашнее «северное сияние» сегодня превратилось в стон, и этим стоном может завершиться жизнь. Но вернемся к дочери Петра Семеновича Сахно, к теме весны и любви. Как ее звали? Какое это имеет значение! Да ты не нервничай. Ну, допустим, Люба.

Итак, наступила весна. Там она начинается раньше, чем здесь, но раньше и умирает, переходя в пекло металлургического лета. И вот я привожу пьяного Петра Семеновича домой и передаю его Любе, и ухожу, и иду вдоль кладбищенской ограды, и хочу вернуться, и… и не возвращаюсь… И это все? «И это все», — глухо отзывается эхо пустого стакана. Зачем же тогда начинал? Погода сегодня… Какое это имеет значение?

Вчера я пришел с сумкой. Нажал на кнопку звонка, дверной глазок потемнел, и кто-то сказал за дверью: «Мама, там беженец». Ну и что? Разве ты не похож на беженца? Похож, даже маскироваться не нужно. А про любовь пусть расскажет кто-нибудь другой.

Капитан

Судно идет домой. Оно большое, современное. Таких судов в мире мало. Оно уже давно в пути. Документация в порядке, груз закреплен, все механизмы работают нормально, взаимоотношения в коллективе в пределах нормы.

Вчера был шторм. Вышли из него с честью, лишь одного смыло за борт.

Сейчас штиль. Солнце садится. Золотые блики на синей воде.

Женщин на судне нет. Многие думают об этом. Думает и капитан.

Он молод, образован. Он с отличием окончил высшее морское учебное заведение. Он прошел путь от простого матроса каботажного флота до капитана дальнего плавания. Он не останавливается на достигнутом. Он продолжает углублять свои знания. Он много читает. Он знает несколько языков. В иностранных портах он не нуждается в услугах переводчика. В свободное от службы время он пишет «Морской роман», в котором разрабатывает тему любви и моря.

Капитаны бывают морские, наземные, подземные, космические и фальшивые…

Далеко не каждый может стать настоящим капитаном.

Многие пытаются, да не у каждого получается.

Солнце опустилось за линию горизонта.

Все ближе и ближе берег, все ближе и ближе женщины, но думать об этом не нужно.

Нельзя расслабляться.

Что-то грохнуло за переборкой. Что-то темное проплыло за иллюминатором. Слышен голос мамы. Галлюцинации.

Прежний капитан довел судно до критического состояния. Здесь процветали пьянство, наркомания, токсикомания, казнокрадство, рукоприкладство, брань, лесть, доносы, сексуальные извращения и т. д.

Иногда из-за всего этого судно не знало, куда оно идет.

Придет в какой-нибудь порт, а там его совсем не ждали.

Или привезет совсем не то, что нужно.

Они и нового капитана хотели сразу же запутать в сетях порока, да не на того напали.

Он еще в детстве проявил принципиальность. Его мама работала на хлебозаводе и часто приносила домой всевозможную сдобу, изюм, орешки, масло, какао. Конечно, он не сразу понял, откуда и как берутся все эти лакомства, а когда понял — ужаснулся и сказал маме решительное «нет». Она удивилась. Ей показалось, что ее сын болен. С нею случилась истерика…

— Сынок, ты долго там? — слышен голос мамы.

Это галлюцинация. Темно за иллюминатором. Ночь. Золотая звезда сверкает на черном небе. Судно идет домой.

Уже скоро дом. Все ближе и ближе Марина. Много девушек красивых, но эта краше всех. Много у капитана поклонниц, но лишь эта запала в сердце. Вот уже видны очертания родного берега. Все ближе и ближе дом. Все ближе и ближе Марина. Вот уже совсем рядом. Она смеется. Почему ты смеешься, Марина? Почему уклоняешься от объятий? Почему не веришь капитану, что он капитан? Вот китель, вот фуражка, вот кортик, вот документы! Не верит, смеется, уклоняется! Ведь ты же сама мне сказала, что выйдешь замуж за капитана дальнего плавания! И вот я им стал! Вот же я — капитан! Вот документ, где сказано, что я капитан?! Зачем же ты так?!

Галлюцинации.

Не расслабляться. Судно идет своим курсом. Документация в порядке. Груз закреплен. Механизмы работают нормально. Взаимоотношения в пределах нормы. Скоро будем дома. Утром будем дома… все ближе и ближе дом, мама, Марина.

Взрыв. Что-то внутри судна взорвалось.

Паника, вопли, волосы дыбом.

Мама вбегает в комнату, где в корыте купается Витя.

Голос

Вчера был день Советской Армии. Нет, как-то иначе он сейчас называется. Я тоже когда-то служил. Сначала третьим номером расчета на дышле и блоках, потом вторым на пульте управления, где были две кнопки и колесо.

Вчера на работе мне подарили бутылку бренди и коробку конфет.

Костя на больничном, и я оказался один среди женщин.

Мы выпили бренди и разошлись по домам.

По дороге домой я купил в киоске два тюбика зубной пасты производства АО «Свобода», Москва.

Много сил и времени было когда-то потрачено на то, чтобы жить поближе к Москве, и вот она совсем рядом, а чувств никаких.

В чем же тут дело? Москва ли изменилась в худшую сторону? Или ты? Или все вместе?

Я уже сказал, что пасту я купил в киоске.

А теперь — о киосках, особенно о железных, когда в амбразуре мелькнет лишь рука, локон…

Молча появляется пачка сигарет, молча уходишь и думаешь…

О чем же ты думаешь?

Продавец, думаешь, — не только посредник между товаром и покупателем, но еще и нечто такое…

Мысль мне дается с трудом.

Может быть, именно по этой причине я избегаю общаться с умными людьми.

Например, с Костей, который сейчас на больничном и которого я собираюсь навестить, да все как-то откладываю.

Умный он человек, много знает, тяжело мне с ним, да и ему, кажется, в тягость мое мычание.

Хотел бы я не мычать? Хотел бы, да поздно уже.

Поздно, Вадим, поздно, Павел.

Но вернемся к киоскам. Что-то о них собирался сказать я, что-то про амбразуру, в которой мелькнет лишь локон, рука…

Не знаю, не могу сформулировать.

Когда-то, на заре трудовой деятельности, будучи газоспасателем, был направлен я на хобот подстраховать от удушения газами слесаря, которому необходимо было зачеканить избыточный клапан, и вот…

И что?

Ничего. Зачем вспоминать о том, что удушает жизнь, уродует, пожирает…

Над зданием военной комендатуры общая шинельность неба вдруг открылась в виде окошка тонкой бирюзы, и я вспомнил, как тряпочкой, смоченной в асидоле, протирал в одиночестве в бытовой комнате закисление латунной пуговицы. И как будто голос какой-то раздался из этого окошка неба. Да нет, это голос конвоира, выводящего проштрафившихся солдат на уборку территории.

Перед собранием

Девятнадцатое января.

Зима в зените. Крещенские морозы. Все в инее. Соседка говорит, что это красиво. Может быть.

Стол, стул, стена.

Сегодня собрание.

В нижнем ящике стола — пистолет. Он куплен в Одессе, на Привозе.

Жил в Одессе, во флигеле, рядом с калиткой и уборной, под грушей, в десяти минутах ходьбы от моря. Купался, загорал, обедал в столовой автобазы.

Собрание сегодня, в восемнадцать часов. Это там, за ОДК, по пути к железной дороге, а за нею горы гравия АБЗ, коллективные сады, домики, дренажные канавы, луг, деревья, река. Сейчас там снег, тишина. Нужно бы сходить, посмотреть, что там сейчас, но не пойдешь, не посмотришь.

А если долго идти по железной дороге, то придешь в другой город, где нет ничего такого, ради чего стоило бы так долго идти. Но если продолжать идти, то придешь в конце концов туда, откуда приехал, и по шаткой лестнице взойдешь на колошниковую площадку доменной печи и увидишь среди пыли, газов и грохота, как скучающие ремонтники надувают сжатым воздухом газоспасателя Воробьева.

Стол, стул, стена. Смеркается. До собрания остается полчаса.

Этот стол подарен дядей пятнадцать лет назад. Дядя не умеет читать и писать. Он быстро пьянеет. Он закрывает глаза, фантазирует вслух, бормочет. Он уже всем надоел: и жене, и дочери, и зятю, и внучкам, и соседям, и родственникам. Его выталкивают в шею, и он долго бродит по поселку, а потом возвращается домой, но дверь заперта, и ночует он с курами…

Звонок в дверь.

Двое. Один в черных очках.

— Здравствуйте, нам сказали, что здесь живет старушка.

— Какая старушка?

— Безногая. Без одной ноги. Нам сказали, что она нуждается в присмотре. Вот мы и решили за ней присматривать…

Уже совсем темно.

До собрания остается десять минут. Идти на него не хочется. Не хочется быть ни с теми, ни с этими.

Да и вообще ничего не хочется. Выхода нет. Тупик, конец. В нижнем ящике стола — пистолет. Он куплен в Одессе, на Привозе. Он черный.

Он пластмассовый.

Навоз

Утро холодное. В электричке пусто и холодно. В поле совсем холодно. В луже с холодной водой отражается холодное небо.

Земля холодная. Черви холодные. Лопата, присыпанная осенью землей, холодная, мокрая, ржавая.

В небе появляются вертолеты. Они хладнокровно тренируются в опасной близости друг от друга и от земли.

Мокрый бурьян не горит. Ветер холодный. Спрятаться некуда.

Но ты не должен прятаться! Ты должен работать. Ты должен копать землю. Но какой смысл перекапывать эту бедную землю? Она бедная. Нечто бедное, бледное. Но кому ты адресуешь свои бесконечные жалобы? Разве ты не знаешь, что нужно делать?

Знаешь. Нужен навоз.

Ищи его, спрашивай.

В лесу не так холодно. Деревья защищают человека от холодного ветра. Люди с ведрами бродят по лесу. Они что-то собирают. А, это весенние грибы. Они их ищут и находят. Кто ищет, тот всегда найдет.

Найдешь и ты. Нужно только более решительно действовать.

Вот и деревня. Запах навоза. Здесь есть навоз.

— Здесь есть навоз?

— Есть.

— А как, что?

— Спрашивать нужно.

— Так я и спрашиваю.

— У другого спроси.

Уходит. На улице пусто. Во дворах никого не видно. Пусто и в магазине. Даже продавца нет. На витрине — пряники и водка. Из подсобки появляется продавщица.

— Здравствуйте. Мне нужен навоз. Я ищу навоз. Почва бедная, нуждается в навозе. У вас есть навоз?

— Да он-то есть, только транспорт нужен.

— А транспорта нет?

— А транспорта нет. Спроси на ферме.

Навоз на ферме есть, только спросить не у кого. Совсем никого нет. Где они все? У кого спросить? Уходишь. Останавливаешься. Нужно вернуться. Нужно пробить стену молчания. Или купить бутылку водки и сгинуть с нею в серых, холодных полях.

Вечером ты приглашен в гости. Даришь имениннику книгу. Он угощает каким-то суррогатом и куском черствого хлеба. Гостей больше нет и не будет. Он читает что-то из своего нового произведения. Речь там о какой-то конюшне.

— Литература не может питаться только литературой, она погибнет от чрезмерной игры, ей нужен глоток свежего воздуха, ей нужен запах навоза, — поясняет автор.

— Кстати, мне нужен навоз. Ты не знаешь, где его можно достать?

Автор оскорблен.

Ночью снятся горы навоза твердого и море навоза жидкого.

Ты прыгаешь с горы в море и плывешь. Плывешь и тонешь.

Теперь я знаю, что сказать

Все побежали, и я побежал. Бежали быстро, скользили, падали, хохотали и снова бежали. Потом некоторые стали отставать и останавливаться. Остановился и я. Никого вокруг не было, лишь далеко в мареве мелькнула клетчатая сорочка артиста народного театра металлургического завода «Азовсталь» Николая Переверзева. Он уже приближался к горизонту, и догнать его не было никакой возможности.

Вернувшись домой, я смочил разгоряченное лицо уксусом и лег на пол. Мышь, как и прежде, грохотала под кроватью, катая по полу старый ребристый леденец. В выеденном и высушенном гранате хранилась соль. Бляха ремня бывшего механика — установщика 89-208 окислилась, и я протер ее асидолом. В пол-литровой банке из-под варенья остались сушки, и я съел их. Детская пластмассовая железная дорога находилась в том маневровом положении, которое создалось до бега. Я привел ее в движение и завершил маневровые работы. Даже на полу было жарко, и уксус давал лишь временный эффект. Буйство цветов в палисаднике наводило на мысли о смерти, и вспомнились недавние похороны соседа, который после многолетнего строительства дома и новоселья повесился на чердаке. Из Америки вернулся на родину художник Арнаутов. Он многие годы жил и учился там у Сикейроса, а теперь хочет отдать все свои силы, весь свой талант родному городу. Он украсил торец нового почтамта мозаичным изображением о чем-то задумавшихся связистов и умер от алкоголя в мастерской художника Наминаса, что родом из Мангуша, где много камней, песка, красного вина и горячих чебуреков. Момот продолжал тренироваться отбивать ритм ложками по кастрюле. Он хочет стать джазистом. Он сказал, что бывают такие минуты, когда ему кажется, что его слышат в столице за тысячу двести километров по железной дороге.

Трамвай бежал среди полей. Слева огней было больше, чем справа, а потом и они исчезли, остались лишь отдельные, блуждающие, далекие. Чем дальше на север бежал трамвай, тем выше и гуще становилась зелень, и было холодно, и я завернулся в стеклоткань. Вагоновожатая с опаской посматривала на одинокого пассажира. У нее под рукой был ломик.

Я закрыл глаза и увидел яхту из красного дерева и ночной шторм. Яхту сорвало с якорей и швырнуло на ржавый буксир. Утром я был разжалован из Летучих Голландцев в засранцы с потерей права даже близко подходить к элитарному яхт-клубу завода стиральных машин.

Трамвай остановился среди темных лесов. Вагоновожатая подошла ко мне и сказала, что замерзла. Я предложил ей завернуться в стеклоткань и лечь рядом. Она согласилась с условием, что я не буду приставать к ней. Я сказал, что не буду. Она завернулась в стеклоткань и легла рядом. Она легла рядом. Она сказала, что родом она из-под Соликамска и уехала оттуда в поисках лучшего продовольствия и возможности за кого-нибудь выйти замуж. Вдруг она вскочила и закричала, что я хочу лишить ее невинности, что в ближайшем городе она подаст на меня в суд. Потом она успокоилась, закурила и, напевая что-то из репертуара Маши Распутиной, повела трамвай дальше. Утром мы были во Владимире. Здесь было совсем холодно. Трамвай развернулся и побежал в Мариуполь, а я остался здесь.

Живу здесь, работаю, слежу за событиями. Народ устал, скажу я.

Был приглашен для интервью на радио, но ни на один поставленный вопрос ответить не смог, чем вызвал недоумение и хохот. Подобное повторилось и на телевидении. Больше не приглашают.

Но сегодня я подкован лучше, чем вчера.

Я стал учиться думать, анализировать, сопоставлять.

И теперь я знаю, что ответить.

Народ устал, скажу я.

Повседневное

Лук ничего, картошка так себе, капуста еще стоит.

Пусто на футбольном поле, только ворона бродит. Воронин когда-то был признан самым элегантным игроком на чемпионате мира по футболу в Англии.

Тогда, давно, в лесах, в казармах.

Небо, облака, тишина, камыши; утка скоро, наверное, улетит, хотя и здесь не так уж холодно с некоторых пор, ученые обнаружили полынью на Северном полюсе, глобальное потепление, пора строить ковчег; два полена догорают на берегу; муха пролетела, скрылась.

Небо, облака, самолет.

Абсент — настойка из полыни.

Кабельная катушка в центре водоема, недавно с этой катушки неумело прыгала в воду Лолита лет четырнадцати, вода уже холодная, по тропинке идет негр. Небо, облака, тишина, камыш, бесхозный камыш почти в центре города, найти деньги, инвестировать деньги в камыш, камыш — деньги — камыш, маркетинг, менеджмент, расширение производства, экспансивность политики, только бы шею себе не свернуть в погоне за сверхприбылями.

Негр оглядывается и ускоряет шаг.

Да, открыть наконец свое дело, и тут, может быть, пригодятся те правила, что висели тогда там, лет десять назад, на стене, в раме под стеклом, а именно:

1. Сначала продумай всю работу досконально.

2. При работе ищи удобного положения тела.

3. По возможности садись.

4. Если стоишь, то ноги расставляй, чтобы была экономная опора.

5. Не берись за работу круто, входи в работу исподволь.

6. Не работай до полной усталости.

7. Работай ровно: работа приступами, сгоряча портит и работу, и твой характер.

8. Полезно в случае неудачи работу прервать, навести порядок, прибрать рабочее место, облюбовать его — и снова за работу.

9. При удачном выполнении работы не старайся ее показать, хвалиться, лучше потерпи.

10. В случае полной неудачи легче смотри на дело, пробуй сдержать себя и снова начать работу.

Негр оглянулся, дернулся, побежал, скрылся.

Спорт? Наркотики? Скинхеды?

Он работал приступами, сгоряча, что портило и работу, и его характер.

Трава, шмель в траве, тропинка, забор воинской части, дыра — сюда вечерами к голодным солдатам приходят голодные девки.

Опавшая рябина хрустит под ногами, ее в этом году много, что по приметам — к суровой зиме, но бабьего лета не было, что по приметам — к теплой зиме.

Сторонники губернатора отмечают заметное улучшение экономического положения области и повышение уровня жизни людей.

Противники губернатора отмечают заметное ухудшение экономического положения области и понижение уровня жизни людей.

Театральный сезон открыт, скульптор вернулся из Германии, от поэта ушла жена.

Требуются сторожа, сторожа-дворники, сторожа-дворники-истопники, а также визажист-стилист.

В этом дворе мужики всегда играют в домино и в шахматы, а этот дом отличается чистотой и наличием цветов на подоконниках подъездов.

Солнце уже садится.

Скоро сядет.

Уже село.

Ну а в случае полной неудачи будем легче смотреть на дело, попробуем сдержать себя, а там и снова за дело, не так ли, Жора?

Отвернулся, молчит.

Зимний пейзаж

Мчатся куда-то машины по черной дороге среди белых снегов.

Деревня у автострады. Рядом с церковью и кладбищем — ресторан. К ресторану подкатывает лимузин. Веселая компания вываливается из него и скрывается в ресторане. Стая ворон снимается с дерева и кружит в зимнем небе.

Река замерзла. За нею — белые поля и темные леса. Двор. Тощий пес на цепи уныло смотрит на входную дверь.

В комнате сумрачно и холодно. Окно заклеено куском парниковой пленки.

Виктор бродит по комнате. Он в телогрейке, в валенках, в шапке.

Бродит, бормочет:

— Зима. Наступила зима. Вот и зима пришла. Дело было зимой. Некто В. жил в столице, а потом уехал в деревню. Вот и живет он здесь. И было у него когда-то много друзей, а теперь никого не осталось. Никто к нему не приезжает. Никто не пишет. Он завел кур, но они сдохли. Он завел кошек, но все они тоже сдохли. Он завел собаку, но и она, кажется, тоже скоро сдохнет. Жил он впроголодь, но все вокруг почему-то считали его богатым человеком. Они ему предлагали купить у них чайные сервизы, меховые изделия, навоз, трактора, цемент, песок, известь. Они считали, что он специально рядится в лохмотья, маскируется. И вот однажды ночью они решили ограбить его. Они пришли, придушили его и стали обшаривать дом, но ничего не нашли…

Виктор закуривает и останавливается у портрета Хемингуэя.

— Привет, старик, — говорит он. — Приятно пить медленно, смаковать вино в одиночестве. Официант посоветовал мне бискайский ликер под названием иссара. Он принес бутылку с ликером и наполнил рюмку. Он сказал, что иссару делают из пиренейских цветов. А дальше, старик, я забыл. Я тоже когда-то умел красиво писать, а теперь не пишу. Жил когда-то в столице, а теперь здесь вот живу. Называется это Ворша. Чужой я здесь, посторонний. Они меня почему-то богатым считают, предлагают купить у них чайные сервизы, меховые изделия, навоз, комбикорм, трактора. Жесть, толь, известь. Они считают, что я специально ряжусь в лохмотья, маскируюсь. Чужой я здесь, посторонний. Но и в столице я уже чужой, посторонний. Все куда-то разбрелись, разбежались. Никому я не нужен, никто не напишет, не приедет. Но пройдет зима. И наступит весна, а что с нею делать — не знаю. А потом наступит лето, а потом — осень, а я буду продолжать жить. А зачем — не знаю.

Воет за дверью голодный пес.

Виктор с мешком бредет по улице, подбирая все, что может гореть.

Из ресторана появляется веселая компания, усаживается в лимузин, исчезает.

Стая ворон снимается с дерева и кружит в зимнем небе.

Мчатся куда-то машины по черной дороге среди белых снегов.

Сумерки.

Иногда, встречаясь

1

Он был в легкой курточке, в джинсах, в клетчатом кепи. На левом опущенном плече висела пустая черная сумка, правое, сухое, было приподнято и похоже на бровь, когда неожиданно получишь в глаз.

— Будете ли вы еще бывать здесь? — спросил он, предлагая папиросу с самодельным угольно-ватным фильтром.

— Наверное, нет, — ответил я.

— Да… мне тоже здесь… не совсем все нравится, даже далеко не все здесь устраивает, но и не бывать здесь пока не считаю возможным.

Шли по центральной улице.

Сумерки пасмурного весеннего дня, сырость, грязь, кривые фасады осевших домов, мрачные проемы внутренних дворов, хмурые лица прохожих, унылая обстановка прошедшего собрания, с которого мы возвращались, — все это создавало ощущение какого-то сырого, затхлого погреба, крышка которого вдруг захлопнулась и придавлена сверху чем-то тяжелым.

— А вы знаете, что такое лошадь? — вдруг спросил он.

Я что-то ответил, но он продолжал:

— Я помню, хорошо и отчетливо помню гнедую и добродушную лошадь. А вы, судя по вашему ответу, помните нечто другое. Конечно, у каждого своя лошадь. Вы вот говорите, что ваша лошадь преследовала вас… что вы вынуждены были спасаться от нее бегством… Разве бывают такие лошади?

— Не знаю. Может, мне показалось. В детстве дело было, когда многое казалось.

— Детство мое сложилось самым счастливейшим образом. Вырос я в атмосфере любви и уважения к непреложным законам нравственности. В наше время говорить об этом не принято, как будто ничего такого не было и не могло быть, только грязь, сплошная грязь и мерзость, и тон сейчас задают те, кто… даже не знаю, как их назвать… бесы, наверное, крупные и мелкие. Вой и скрежет зубовный. Прямо эпидемия какая-то, соревновательность в меткости плевков… да бог с ними…

Он замолчал, еще более сгорбился, сник, уже стемнело, и окна зажглись, и под фонарями что-то летело: то ли дождь, то ли снег.

— Вот там, — он махнул рукой в сторону католического храма, — мы когда-то жили, там я родился и вырос, там прошли лучшие годы моей жизни. Отец мой лесничим был, мать — медсестрой. Он часто брал меня с собой в лес.

Иногда всей семьей отправлялись в лес, на телеге, помню и лошадь, и телегу, и возницу, и как он поправлял сено в телеге с любовью, именно с любовью, чтобы всем нам было удобно сидеть, и мы с сестрой забирались в это сено с ногами, и трогались в путь, и постукивало подвешенное к телеге ведро, и мы ехали по городу, а потом по правую сторону яркой зеленой волной накатывалась рощица совсем юных дубков, а слева полынно серебрились овраги, и васильки вдоль дороги кланялись нам, и зелеными холмами вставали в отдалении леса, и вокруг разливалась рожь, и темный ветер гнал мягкие волны ржаного моря, и грохотали бревна мостка под колесами над прозрачной водой, и лошадка взбиралась в пологую горку, и проступали очертания таинственного оранжево-синего камня, на котором, казалось мне, была написана и моя судьба… Впрочем, зачем я все это рассказываю вам? Ведь вам, я так понимаю, наплевать на такого рода лирику. Впрочем, извините…

Он грустно посмотрел на меня.

Мне захотелось с ним выпить, и я предложил ему зайти в ближайший ресторан, но он отказался.

— Я угощаю, — сказал я.

Он усмехнулся и покачал головой.

Отклонил он и приглашение зайти ко мне.

— Потом как-нибудь, в другой раз, — ответил он. — Лучше, если не возражаете, еще немного прогуляемся.

И мы еще долго гуляли по грязному городу.

2

Он был в бежевой штормовке и в кепочке защитного цвета.

Он стоял близко к краю тротуара, и пронесшийся автомобиль едва не зацепил его крылом; он пошатнулся и пробормотал что-то о нуворишах.

Автобусы из-за разрытой дороги не ходили, и мы отправились пешком.

За плотиной поднялись к ржаному полю и по тропинке среди зеленой ржи вышли в деревню.

В магазине продавались спички, мыло, маргарин и войлочные ботинки.

Церковь и памятник Ленину заросли лопухами. Мужик на мотоблоке с тележкой вез свежескошенную траву. На зеленой воде пруда в обрамлении высоких деревьев и густой травы картинно застыли белые утки. Кто-то с утра пытался играть на баяне.

Дальше пошли коттеджи, и он сказал, что все это — гнезда наших славных новых слуг народа.

Холмистый пейзаж был живописен, и я сказал, что неплохо бы здесь пожить в уединении, в тишине.

— Ты опоздал, — усмехнулся он. — Этот пейзаж уже куплен. Мы обмануты, ограблены и выброшены на свалку самым циничным образом. Впрочем, тебя это, кажется, не касается.

— Почему? — удивился я.

— Ну как же! Ты ведь недавно в Италию ездил! Они и тебе, так сказать, кость швырнули со своего барского стола, и теперь ты обязан честно и благородно отрабатывать эту подачку.

— И поэтому я бреду с тобой по этой дороге.

— Я не знаю, зачем ты бредешь со мной по этой дороге! — воскликнул он, и голос его задрожал, и мне показалось, что он вот-вот заплачет.

Вышли к полю, которое резким наклоном было похоже на палубу терпящего бедствие судна.

Мы не сразу нашли свои участки.

Земля была сухая, в глыбах, картошка выглядела плохо, а немощная ботва была густо усеяна расписными шкатулками колорадских жуков, и мы стали давить их пальцами, а потом били тяпками по сухим глыбам пересохшей земли; потом долго сидели под забором обширного деревенского двора среди сухой травы, в которой краснела мелкая земляника, а за забором стоял старый, сухой сад, и там были козы, и одна из них просунула в щель к нам свою морду, и он подал ей кусок хлеба и сказал, что глаза у нее очень красивые, и вдруг подул резкий ветер, это почему-то встревожило его, и он сказал, что сейчас мимо нас кто-то прошел, и что то, что я ничего не увидел, еще ничего не значит, потому что это может увидеть лишь тот, кто терпит бедствие, а сытому и самодовольному этого никогда не увидеть и не понять — такова уж, извини, логика, и голос его снова задрожал, и мне снова показалось, что он вот-вот заплачет, и я стал его пытаться чем-то развлечь, утешить, но он быстро взял себя в руки и резко ответил, что не нуждается в утешении и что мои попытки кажутся ему нелепыми и смешными; он собрал в траве землянику и протянул ее мне.

А глубокой ночью он позвонил и просил не сердиться на него; голос его часто обрывался и переходил на шепот и бормотанье, а за окном уже светало, и пух чего-то отцветающего летел мимо окна и был похож на снег.

3

Появился он неожиданно рано утром, в штормовке, в кепочке, с грибным коробом.

Войти он решительно отказался, и мы разговаривали на лестничной площадке.

— Прошу прощения, что без предупреждения и приглашения мой визит в столь ранний час, да ведь мы пока еще не в США, то есть не стал еще ее окончательным и бесповоротным жалким придатком, — сказал он, — протягивая мне и сам закуривая папиросу с самодельным угольно-ватным фильтром.

— Что случилось? — спросил я.

— Да так, ничего особенного, ты уж прости, что потревожил. Ты вот вчера у меня был… и уснуть я долго не мог, да, собственно, и не спал почти… думал все… Впрочем, ерунда все это, наверное, во всяком случае для тебя. Пойду я, пожалуй. В лес вот собрался за грибами, тебя не приглашаю, потому что… один люблю, хочешь — пойдем, только порознь будем там…

— Спасибо, я не пойду, дела, — ответил я.

— Дела, — усмехнулся он. — Понятно. Тебе ведь сейчас торопиться нужно, свой, так сказать, шанс использовать, звездный час, фортуна… Что ж, торопись, действуй, а то ведь и опоздать можешь — другие, новые, молодые, опередят… А я вот в лес хожу. Ноги болят, а хожу. Очень быстро ноги стали уставать, а раньше устали не знал, в футбол играл весьма азартно, заядлым болельщиком был, все про любимую команду знал, в великом нетерпении игры ее ждал, будто свидания с девушкой любимой, а сейчас ничего не знаю, да и знать, если честно сказать, не желаю. Чужое все стало, даже сборная страны кажется сборной чужой страны. Вот лес и остался только, лес, грибы, тишина, уединение. Вот иду, значит, и, заметь, без завтрака, без кофе, потому как нищему не положено завтракать… Даже добровольно уйти из этой постыдной жизни невозможно по причине дороговизны ритуала, не имею права семью ввергать в немыслимые затраты… Может, решусь-таки забрести куда-нибудь в такую чащу и болота, откуда уже не выбраться и где никто не найдет… А страна совсем обезумела и похожа на мать, не признающую своих детей… Лес только пока и спасает… Забываешься все же в его тишине… да тебе этого никогда не понять.

— Почему же?

— Извини, но ты ведь пришелец, ты ведь не отсюда, ты из каких-то там металлургических степей, из шлаковых отвалов, тебе только и остается, что иронизировать, что ж, иронизируй, раз нет ничего святого, как вчера например, когда ты кота моего оскорбил, назвав его облезлым, плешивым, и с колен столкнул грубо это милое, ласковое животное, а кот смертельно обиделся, и отказался от еды, и куда-то ушел, и я его всю ночь искал, и больше я тебя знать не желаю!

И он с грохотом сбежал вниз, исчез.

А ночью позвонил и сказал, что кот так и не нашелся, и подтвердил, что отныне знать меня не желает.

4

В результате каких-то междоусобиц и недоразумений его дачный участок был неестественно узок и с довольно крутым наклоном, а верхняя его часть совсем уж нелепо резалась общесадовой дорогой.

Маленький деревянный домик был поставлен еще отцом и давно нуждался в ремонте, но для этого не было ни сил, ни денег.

Покосившаяся изгородь, заросли вишняка, крыжовника, смородины.

Парник, компостная яма, железная бочка.

Сарайчик, уборная.

В домике стол, диван и картина.

Рядом, слева, на пятачке садового общества, вечерами часто собирается окрестная молодежь: шум, гам, выпивки, разборки, то стакан им подай, то закусить что-нибудь.

Нет здесь ни тишины, ни уединения.

— Продай и купи что-нибудь другое, — сказал я.

Он усмехнулся, печально покачал головой и сказал, что это невозможно по многим причинам, главная из которых — память об отце, да и мать ведь еще жива, и хотя она здесь уже не бывает по причине болезни и слабости, ей будет горько, если она узнает, что их старая дача продана…

Вдруг он метнулся в сторону, влез на шаткую бочку и стал с нее карабкаться на старую яблоню, и стал тянуться к ветке, на которой еще оставались крупные, яркие яблоки, и было видно, что силы его покидают и что он вот-вот сорвется с дерева прямо на ржавый штырь, торчавший из земли под деревом, и я засуетился, пытаясь как-то помочь ему, но он крикнул, чтобы я ему не мешал, и стал карабкаться еще выше и опасно маневрировать на дереве над острым штырем, и в какой-то момент мне показалось, что он специально это делает, а зачем — не знаю…

За яблоками он тянулся, чтобы угостить меня, потом он накопал мне саженцев, связал их и потащил вверх к троллейбусной остановке, не позволяя помочь ему.

В тот же день я переправил саженцы на свой участок, где прикопал их в зиму до весны, а потом в ожидании электрички долго лежал под наветренной стороной шалаша на сене, смотрел, как ветер срывает с лесополосы вдоль железной дороги осенние листья и как они, кувыркаясь, летят в сторону города, в сторону Успенского собора на возвышенности, в дымке осеннего вечера, лежал, смотрел, слушал шум леса и шорохи мышей в соломе и ни о чем не думал.

Ты его больше никогда не увидишь

Ветеран перманентных локальных конфликтов покупает летние туфли: низ черный, литой, рельефный, верх синий, джинсовый, носки слегка задраны.

Он стоит среди цветущих садов Больших, Малых, Средних, Верхних и Нижних проездов, слышит долетающие из оврага трели соловья и силится вспомнить что-нибудь про любовь, но мысли его привычно съезжают на железную дорогу, где прошла почти вся его жизнь.

Его окружают подростки, и он прикидывается глухонемым, что, может быть, и спасает его.

Он приходит домой и задумчиво пьет из трехсотграммовой баночки жидкий мед.

Он надеется восстановиться, возродиться с помощью меда.

Это его личный мед.

Он прячет его от остальных.

Кто-то идет сюда, и он лихорадочно прячет липкую баночку и делает вид, что читает Миллера и слушает Малера.

Это теща. Она презрительно смотрит на ветерана и заявляет, что ей давно хочется плюнуть ему в харю за погубленную жизнь семьи ради почетного диплома ветерана перманентных локальных конфликтов.

Она плюет и уходит, и он остается один, и его постное лицо уныло отражается в пластиковой бутылке с постным маслом.

Он читает пособие для начинающих строителей.

Он давно уже хочет что-нибудь построить из осоки и грязи, и чтобы там был камин, и чтобы сидеть у камина, и смотреть на огонь, и пить вино, и о чем-то думать, и наслаждаться тишиной и одиночеством, и смотреть в окно на мокрые, опустевшие леса и поля…

С тяжелым рюкзаком и биноклем ночного видения входит сосед.

Он предлагает ветерану отправиться на Тибет по следам Николая Рериха.

Входит соседка и уводит соседа домой.

Ветеран рассматривает свои новые летние туфли и хочет почувствовать их запах, но ничего не чувствует.

Он выдвигает ящик письменного стола, достает кусочек гипюровой ткани и хочет вспомнить Тамару — вспоминает, но радости от этого нет.

Ветеран из Москвы звонит ему, предлагая организовать в провинции региональную партию ветеранов перманентных локальных конфликтов с целью возрождения России.

— Нужно подумать, — отвечает ветеран.

Думает, но ничего конкретного в голову не приходит.

Только шум в голове.

Шум усиливается, потом наступает тишина.

Да, Анжела, ты его больше никогда не увидишь.

Памятные даты

Август. Впервые выпил, слив в рюмку после гостей. Блевал под подушку.

Ноябрь. Самогон. Блевал под забором и дома.

Новый год. Вино и водка. Блевал под елкой.

Май. Парк культуры и отдыха. Портвейн. Блевал с колеса обозрения.

Июль. Пляж. Тридцатипятиградусная жара. Водка. Блевал в песок.

Сентябрь. Выпили и пошли в кино. Блевал в кинотеатре, в шапку.

Ноябрь. Выпили и пошли в театр. Блевал во втором действии, в партере.

Новый год у одноклассницы. Вино, ликер, водка. Блевал там же, по дороге домой и дома.

Февраль. Выпили и куда-то поехали. Блевал в трамвае.

Май. Павильон «Ласточка» над обрывом с видом на море. Вино и водка. Блевал с обрыва.

Июль. Поездка к тетушке в соседний город. Блевал под терриконом.

Октябрь. Школьный театр. «Горе от ума». Перед спектаклем выпили. Блевал в роли Чацкого на сцене и за кулисами.

Ноябрь. Пил с отцом. Блевал в помойное ведро.

Новый год. Вечеринка у одноклассника. Вино и водка. Блевал.

Март. Вечеринка у одноклассницы. Шампанское и самогон. Блевал.

Май. Ходили всем классом в поход. Блевал в заповеднике Каменные Могилы.

Июнь. Прощай, школа! Здравствуй, новая жизнь! Блевал на рассвете.

Завод. Блевал на заводе.

Подшефный колхоз. Блевал в полях.

Армия. Блевал в житомирских лесах.

Потом снова — дома, потом в Якутии, потом в Москве, а совсем недавно — в Хельсинки, в Милане и в Берлине.

Но где же розы?

Родился и вырос я в поселке Шлаковом, у Шлаковой горы…

Однажды я нашел очень красивый шлаковый камень, уединился в сарае и стал думать: что из него можно сделать? После долгих размышлений решил вырезать из камня розу…

Резал розу, а получилась мартеновская печь…

В другой раз я нашел еще более красивый камень.

Нашел и стал думать: что из него можно сделать? После долгих размышлений решил вырезать из камня розу…

Резал розу, а получилась мартеновская печь…

Позже я находил не менее красивые камни, но каждый раз, несмотря на все мои усилия вырезать розу, у меня получались то прокатные станы, то градирни, то вагонетки и шлаковозы… Прокатные станы…

«Но где же розы?!» — спрашиваю я, вырезая из очередного камня что-нибудь металлургическое, спрашиваю и плачу…

«Б» и «У»

«Б» по-прежнему капризничает. Нужно срочно установить причину. Может, дрекель? Ладно, на сегодня хватит.

Шел пешком. Весенний вечер, звезды, женщины… Ничего, скоро и моя звезда вспыхнет!

Столкнулся с другом детства Владленом. Он по-прежнему в своем стиле: подпрыгивает, подмигивает.

Подпрыгнул, подмигнул, затащил в ресторан.

Интересовался жизнью, работой, о себе умалчивал, отделывался шутками, общими фразами, исчез внезапно, не попрощавшись… Клоун!

В кармане плаща — записка: «Приходи завтра вечером сюда же. Влад».

Клоун! Не тебе указывать, где мне быть завтра вечером!

Фу, слава богу! «Б» капризничает из-за дрекеля! Теперь можно и дух перевести!

Весенний вечер, звезды, женщины… Теперь можно и к Зине зайти…

Шел к Зине, а оказался в «Спартаке». Владлен был уже там. Подпрыгнул, подмигнул, обнял, усадил. Коньяк, деликатесы. Откуда такие деньги, Владлен? Не ответил, подмигнул, предложил тост за нашу юность, вспомнил болоньевые плащи, твист, кафе «Лунный камень»… А чем же ты все-таки сейчас занимаешься, Владлен? Подмигнул и ответил, что занимается подмигиваньем в каком-то органе «У» — дело новое, перспективное, хорошо оплачиваемое…

Предложил и мне заняться этим делом, бросить конструкторство…

Клоун! Не тебе указывать, чем мне заниматься!

Дрекель налажен, но «Б» по-прежнему капризничает. В чем дело?

Шел пешком. Тепло сменилось холодрыгой. Мокрый снег, слякоть, предпраздничная иллюминация, милиционер прохаживается у трибуны, охраняет… Так в чем же дело? Почему капризничает «Б»? Не в курбеле ли дело? Не тут ли собака зарыта? Быстро проверить расчеты, сейчас же бегом!

Ура! Все дело — в курбеле! Нет подпитки! Ничего, все хорошо, все наладится! Это тебе не подмигивать, Владлен! Ничего, скоро и наш час пробьет! Скоро и наша звезда вспыхнет! Скоро все шлагбаумы откроются!

Алло, Зина! Готовь свой свадебный наряд! Готовься к свадебному путешествию! Готовься к Франции!

Дрекель и курбель в норме, но «Б» по-прежнему капризничает. В чем же дело? В чем причина?

Ночь, предпраздничная иллюминация, постовой у трибуны… Так в чем же все-таки дело? Почему капризничает «Б»? Не в штрикеле ли дело? Не тут ли собака зарыта? Быстро проверить расчеты, сейчас же, бегом!

Ура! Все дело — в штрикеле! Фу, отлегло! Нет, все будет хорошо! Все наладится! Нужно прогуливаться у трибуны — здесь скрыты какие-то силовые поля, возбуждающие творческую энергию! Спасибо тебе, трибуна! Спасибо тебе, постовой! Стойте так всегда! Стойте вечно! Пока вы стоите, я буду искать и находить! Пока вы стоите, я существую!

Пам-рам-пари-рам пам-парира-пари-рам.

«Б» величественно возвышается среди повседневного хлама. Некоторые отклонения режима прочности. Нужно форсировать. Время поджимает. Мобилизоваться самому и мобилизовать остальных. Никаких отгулов, больничных, выходных и праздников. Или — или…

Зина звонит, спрашивает, что будем делать на праздники. Не до праздников сейчас, Зина. Наш праздник еще не наступил, но скоро наступит. Скоро откроются шлагбаумы. Готовь свой свадебный наряд. Готовься к Франции, Зина.

Звонил Владлен, предлагал выезд на природу. Отказался. Пейте, пейте, маршируйте, выползайте на зеленые лужайки — делайте что хотите, только меня не трогайте.

Последние испытания. Дрекель, курбель и штрикель ведут себя хорошо. Небольшие отклонения общего режима прочности, но это уже мелочи. Кто цепляется за мелочи, тот никогда не достигнет главного. Завтра все решится. Звон звезд и дыхание вечности. Скорей бы утро!

Кожух, кожа, кровь, глаза. Взрыв. Не выдержал защитный кожух. Один убит, другому выжгло глаза. Вместо Франции — тюрьма. Ухмылки тех, кто был против форсажа. Ухмыляйтесь, подмигивайте.

Кожух, кожа, кровь, глаза.

Подписка о невыезде, следствие. Свадьба отменяется. Не нужно стенать, Зина. Не выдержал защитный кожух.

Кожух, кожа, кровь, глаза.

Нужно все брать на себя. Нужно говорить, что я сознательно шел к этому. Раз уж покатилось, так пусть катится до конца. Нужно тянуть на «вышку», чтобы побыстрее все кончилось, чтобы побыстрее выйти из этого борделя.

Пустырь, пыльная трава, мусорные горы. Падшие роются в мусоре, промышляют, ссорятся, дерутся.

Дрекель, курбель, штрикель.

Кожух, кожа, кровь, глаза.

Кладбище. По этой аллее шли когда-то за учительницей в театр. Тогда казалось, что весна будет вечно, что мы никогда не умрем, что учительница живет на волшебном облаке. Вдруг из кустов вышел какой-то человек, вырвал из рук учительницы сумочку и ушел в кусты…

Вот и могила матери. Все заросло, обвалилось, поржавело.

Не выдержал защитный кожух.

Жаркий, пыльный ветер. Женщины судорожно зажимают платья, похожи на кур в ветреный день. Толпа на перекрестке. Кто-то сбит, убит, ушел туда, где нет ничего — ни кожуха, ни кожи…

Мост. Притягивающий блеск и стук вагонных колес под мостом. Надпись на мосту: «Самая серьезная из всех философских проблем — это проблема самоубийства». Ниже: «X… тебе в горло, чтоб голова не качалась».

Какое-то яйцеобразное здание с вывеской: «Орган «У». Значит, такое учреждение действительно существует? Значит, Владлен не паясничал, не врал? Помнится, в детстве он очень любил сырые яйца, мог сразу выпить десяток…

Не зайти ли? Зашел. Но дальше — нельзя, милиционер. Спросил, к кому, позвонил, пропустил…

— Молодец, что зашел, — сказал Владлен. — Я уже в курсе. Как же ты так, а? Просчитался в куске железа, людей погубил, себя? Ладно, не дрейфь, сейчас все устроим, друзья детства как-никак, вместе в подсолнухах играли…

Очнулся на диване, но не дома, а в кабинете Владлена. Значит, не сон все это, не бред…

— Поздравляю! — сказал Владлен. — К этому злосчастному «Б» ты уже никакого отношения не имеешь. Учись подмигивать!

Клоун! Сволочь!

Однако и не сволочь, и не клоун: от следствия я действительно освобожден, свободен.

Вышел в «У» на работу. Учился подмигивать.

Учеба продолжается. Теория и практика, зачеты.

Первый выход на свой участок. Подпрыгивал, подмигивал, слышал смех. Разве это плохо? Разве это не позитивно — вызывать улыбку, смех, хорошее настроение?

Владлен мной доволен. Обещает отпуск и две путевки в Югославию. Не Франция, так Югославия. Кто бы мог подумать. Готовься к свадьбе, Зина…

Свадебный банкет в «Спартаке» во главе с Владленом.

Самая серьезная из всех философских проблем — это своевременно подмигнуть.

Шампанское все смоет: кожух, кожу, кровь, глаза…

В свадебное путешествие, как и обещал Владлен, они отправились в Югославию. По дороге из Белграда в Загреб он убежал в горы, и больше его никто не видел. Зина вернулась одна, были неприятности, из лаборатории пришлось уйти.

Работает швеей-надомницей от быткомбината: шьет наволочки, носовые платки, мужские трусы.

Работает без брака, продукцию сдает своевременно.

Раз в месяц ходит на вечера для тех, кому за тридцать.

Роза

Глухие, болотистые леса, осенняя ночь, левое крыло казармы, отдельная комната вольнонаемной поварихи Розы из деревни Глыбоч.

Голые стены, высокий потолок, мутный кривой плафон.

Окно плотно зашторено, дверь заперта на ключ и защелку.

Последние осенние цветы в баночке из-под майонеза. В комнате холодно — еще не топят. Роза в кримпленовом платье и капроновых чулках, укрывшись пальто, лежит на койке.

За день на кухне она устала, но почему-то не спится. Почему-то страшно, и она не выключает свет. Здесь она недавно, а до этого работала в своем Глыбоче на ферме.

Единственная подруга в конце августа навсегда уехала в город.

Порывалась и Роза уехать, но как-то не решилась. Может, из-за внешности.

Вот недавно сюда устроилась, в воинскую часть.

Вдруг повезет…

Хотя надежды, конечно, очень и очень мало, почти никакой…

Роза лежит и думает о своем Глыбоче. Это недалеко, в десяти километрах отсюда. Там сейчас сырая, осенняя тьма, только окошки светятся. Почти всегда к вечеру пьяный, отец лежит на кушетке в грязных сапогах и фуфайке, мать возится по хозяйству.

А здесь дивизион вышел на вечернюю прогулку, слышны команды, песни, топот:

Тверже шаг!

Слушай, враг!

Страшись ответа грозного!

После отбоя в дверь будут стучаться, но Роза не откроет, так как завтра весь дивизион может узнать, что ночью к ней ходят.

Нельзя.

К замполиту вызовут.

Уволят за аморальное поведение, о чем ее предупреждали при устройстве на работу.

А стучаться в дверь и заглядывать в окно обязательно будут, как вчера и позавчера…

И понятно: дивизион стоит в глухих болотистых лесах, окружен какой-то электрической сеткой, в увольнения их почти вывозят, а женщин здесь, кроме нее и замужней штабистки, нет…

Ну вот — уже стучат… Роза вздрагивает и натягивает пальто на голову…

Может, все-таки спросить, кто стучит, открыть?

Нет-нет, не сейчас, не сегодня…

Вот и за окном уже какой-то шум: кто-то там стоит во тьме, прожигая взглядом штору…

Нужно выключить свет, укрыться с головой и постараться заснуть…

Роза вскакивает, бежит к выключателю, быстро раздевается и ныряет в холодную постель, под пальто и одеяла.

Вздрагивает от холода… Завтра, говорят, уже топить начнут… сегодня днем снег падал… нужно на выходной домой съездить, матери помочь…

В дверь постучали властно. Роза открыла. На пороге стоял красивый незнакомый офицер в парадной форме.

— Роза Кульбакина? Пять минут на сборы!

Роза быстро оделась, вышла. У казармы стояла «Волга».

— Садитесь, — сказал офицер.

Машина выехала из КПП и помчалась сквозь темные леса.

Ехали молча.

Вдруг открылось громадное зарево, в ярко освещенном небе летели голуби и воздушные шары, с неба свешивались гирлянды разноцветных лампочек и пышные букеты цветов, пахло дорогими духами, слышалась красивая музыка…

— Москва! — сказал офицер.

Остановились у мраморного здания, поднялись по ступенькам, вошли.

На стенах висели портреты государственных деятелей, среди которых Роза вдруг увидела портрет своего отца.

«А мы с матерью считали его алкоголиком, пропащим человеком!» — успела подумать Роза, и они вошли в большую комнату с хрустальной люстрой и тяжелыми портьерами.

— Роза Кульбакина по вашему приказанию доставлена! — доложил сопровождавший ее офицер, и прямо из стены к ним вышел Главнокомандующий.

Роза испуганно попятилась к двери.

— Не бойтесь, Роза! — сказал он. — Я пригласил вас сюда, чтобы лично выразить вам благодарность за проявленные вами мужество, стойкость и героизм! Я знаю — к вам по ночам стучались в дверь, но вы ее не открыли! Вы никого не совратили и сами не совратились! Мне приятно вас видеть! Если у вас есть какие-то просьбы, пожелания — скажите, не бойтесь, не стесняйтесь! Может, вы нуждаетесь в чем-нибудь? Не хотели бы вы, например, остаться в Москве? Здесь, если вы пожелаете, вам могут сделать пластическую операцию, вы станете красивой девушкой, выйдете замуж и будете жить счастливо… Может, вам лондатон нужен? Губная помада? Тушь, сережки? Я могу распорядиться, и специально для вас изготовят медаль «За стойкость при стуке в дверь в условиях ракетного дивизиона, расположенного в глухих, болотистых лесах»… Ну что же вы молчите, Роза Кульбакина?

«Что же я молчу?!» — в ужасе думает Роза.

Ее душат слезы, она всхлипывает, плачет — и в это время звенит будильник, пора на кухню.

Гантенбайн и кабан

Другу юности

Жил-был Гантенбайн Арнольд Мефодьевич, и держал он кабана; кормил его отходами из столовой Дома творчества композиторов, где работал сторожем. Кабана кормил, сам питался. А чем плохо?

И вот когда пруд сковало льдом, а в лесу затрещали деревья, заправил Арнольд Мефодьевич паяльную лампу бензином, наточил немецкий штык и пошел к кабану.

— Не режь меня, Гантенбайн! — взмолился кабан. — Додержи до Нового года — не пожалеешь.

Задумался Арнольд Мефодьевич, вспомнил русские народные сказки и воздержался колоть кабана. Стали дальше жить-поживать, да только кабан наглеть стал: то газету ему почитай, то книгу на ночь. Не исполнишь — орет, визжит, копытами топает. Старается Арнольд Мефодьевич, удовлетворяет кабана, а тот пуще наглеет:

— Хочу на живых композиторов посмотреть!

Упал Арнольд Мефодьевич на колени перед композиторами, сжалились те, пришли к кабану, стали ему свои произведения исполнять — очень ему это понравилось: расчувствовался, слезу пустил, собственную песню «По Золотому кольцу приезжайте в Иваново» изъявил желание спеть и спел, чем весьма растрогал композиторов.

Наступил Новый год. Заправил Арнольд Мефодьевич паяльную лампу бензином, наточил немецкий штык и пошел к кабану.

— Не режь меня, Гантенбайн! — взмолился кабан. — Додержи до Рождества — не пожалеешь!

Задумался Арнольд Мефодьевич, вспомнил русские народные сказки и отложил штык в сторону. Стали они дальше жить-поживать, да только кабан все пуще наглеет:

— Хочу цветной телевизор смотреть! Хочу Фрицше читать! Хочу Рофию Сотару иметь!

Закручинился Арнольд Мефодьевич, да делать нечего — нужно исполнять. Все свои сбережения на кабаньи прихоти пустил, а тот еще издевается:

— А ответь-ка ты мне, Гантенбайн, как ты жизнь свою прожил?

— Хорошо, — отвечает Арнольд Мефодьевич.

Захохотал кабан, мухаком и порванцом обозвал.

Или:

— А ответь-ка ты мне, Гантенбайн, что нужно сделать для полного торжества первого закона диалектики — закона перехода количества в качество?

— Арендный подряд внедрять, гласность и демократию, — ответил Арнольд Мефодьевич.

— Дурак! — захохотал кабан. — Рюриков призвать нужно.

Наступило Рождество. Заправил Арнольд Мефодьевич паяльную лампу бензином, наточил немецкий штык и пошел к кабану. Зашел в сарай и видит — лежит бездыханная грязная глыба, а рядом записка: «Ты уж извини меня, Гантенбайн, но надоела мне вся эта канитель, и решил я принять мышьяк, потому что самая серьезная из всех философских проблем — это проблема самоубийства, и мне удалось ее решить. Мясо мое отравлено, и хотя вы привыкли травить друг друга, я тебя все же очень прошу — не соблазнись сам и не соблазни других. Гуд бай, мой друг».

Поплакал, погоревал Арнольд Мефодьевич, да делать нечего: нужно ведь как-то убытки возмещать. Обработал он кабана паяльной лампой, разделал тушу, сбрызнул чесночным рассолом да и повез на рынок.

Тут и сказочке кондец.

Старуха и дурачок

Майское утро, двор. На лавочке сидит бывшая учительница. Из подъезда выходит Митя из неблагополучной десятой квартиры. На его пиджаке позванивают ордена и медали, он щурится от яркого солнца, мечтательно смотрит на крону пушистого клена, загадочно улыбается.

— Время сколько? — спрашивает он.

— Во-первых, Митя, нужно прежде поздороваться, — говорит старуха. — Во-вторых, спрашивать о времени нужно так: «Который час?» Понял?

— Понял, — отвечает Митя и подергивает плечами, чтобы медали звенели.

— А теперь садись рядом со мной, и мы продолжим наши занятия. На чем мы вчера остановились, на каком вопросе?

Митя напряженно смотрит на старуху, шевелит губами, отвечает:

— На коровах!

— Верно, Митя, молодец! — радуется старуха. — Парень ты вовсе не глупый, только педагогически запущенный, но это уже не твоя вина, это вина твоих родителей… Кстати, что за шум был у вас вчера вечером, кто так сильно кричал и страшно стонал?

— Вчера?

— Да, вчера, после программы «Время».

— Это… нет, нельзя мне об этом, — потупившись, отвечает Митя, — нельзя, а не то мне… башку свернут… в канализации утопят… в мусоропровод затолкают…

— Н-да, ну ладно, продолжим наши занятия. Сегодня, Митя, мы поговорим с тобой об индустриализации нашей страны. Тема очень серьезная, будь внимателен! Итак, к концу первой пятилетки…

— А универмаг уже открылся? — встревоженно спрашивает Митя.

— Ну вот, опять ты со своим универмагом! — огорчается старуха. — Ну что ты там потерял, что тебе там нужно?!

Митя снова потупился, молчит.

— Что молчишь? Неужели и об этом тебе нельзя говорить? Скажи, не бойся! Я никому не открою твоей тайны!

— Невеста там у меня…

— Ах, Митя, Митя! Да какие там невесты! Да эти накрашенные дуры смеются над тобой, издеваются, а ты им веришь!

— Нет… невеста, — бормочет Митя, — невеста… скоро мы поженимся… скоро мы всегда будем вместе… мы всегда будем вместе стоять у окна и смотреть на деревья…

И он быстро идет к универмагу.

Курица

День был хмурый, ползли тяжелые облака, срывался и тут же таял слабый, синюшный снег.

Кусками жести, толя и проволоки Николай Иванович заделывал в заборе дыру.

Куры бродили по двору, рылись в золе за уборной, и только курица с синей меткой, поджав ногу и прищурив глаз, неподвижно стояла в черном, вскопанном огороде.

Работал Николай Иванович медленно, часто перекуривал.

Соседский больной мальчик, высунув язык, смотрел в окно.

Прогрохотал рейсовый автобус.

На пустыре через дорогу сцепились бездомные псы.

С хрипящим магнитофоном прошли поселковые хулиганы, и один из них спросил:

— А Верка дома?

— Нету, в город уехала, — ответил Николай Иванович.

Жена в спущенных чулках выплеснула с крыльца помои, все куры дружно бросились к жиже, и только курица с синей меткой осталась на месте.

Порывом ветра ей взъерошило грязные перья и пух.

Николай Иванович сходил в уборную, вернулся и увидел у забора незнакомого человека в грязном плаще и облезлой кубанке.

— Что нужно? — спросил Николай Иванович.

Незнакомец молчал, мутно смотрел в огород.

— Что нужно? — спросил Николай Иванович и поднял с земли молоток.

— Гыл! Гыл-дыл! — испуганно ответил незнакомец, на его губах лопнул пузырь слюны, он отшатнулся от забора и побрел по улице.

Порывом ветра его подтолкнуло в спину и задрало полу плаща с клетчатой подкладкой.

Мальчик в окне забеспокоился, стал гримасничать и стучать по стеклу.

— Мордует тебя! — крикнул Николай Иванович на мальчика. — А тебе какого тут надо! — крикнул он на курицу и замахнулся молотком. — Какого тут торчишь? Иди вон к своим… долбись там… гыл-дыл!

Курица отскочила в сторону и снова замерла.

Закончив работу, Николай Иванович отнес в сарай остатки жести, толя и проволоки и пошел в дом.

Там жарко топилась печь, жена за столом лузгала семечки; дочь, напевая «Миллион алых роз», в зале у трюмо подкрашивала глаза.

— Куда наряжаешься? — спросил Николай Иванович.

— Не шелести, — ответила дочь.

— Пошелестишь, да поздно будет! — крикнул Николай Иванович.

— Не трогай ее, — сказала жена. — Дырку заделал?

— Заделал.

— Садись обедать.

Она поставила перед ним тарелку горячего борща с острой, торчащей костью, он молча поел, выпил кружку холодной воды и лег на кушетку.

Дочь, продолжая напевать, натянула новые лаковые сапожки, надела пальто и шапку и пошла к двери.

— А теплое надела? — крикнула жена.

— Надела, надела, — огрызнулась дочь.

— Где ж надела?! — крикнула жена, подбегая к дочери и задирая ей подол.

Николай Иванович отвернулся к стене и закрыл глаза.

Ему представилось, как дочь идет сейчас в лаковых сапожках по грязному асфальту к поселковому магазину, как она пьет с хулиганами вино, хрипло смеется, курит…

Чтобы не видеть этого, он открыл глаза и стал думать о том, что нужно где-то раздобыть мешок опилок и утеплить водопровод — прогноз обещал заморозки…

Уснул. Приснилась станция. Шли маневровые работы. Вдруг один из вагонов отцепился и пошел под уклон. Нужно было побежать и подложить под колесо башмак, но Николай Иванович почему-то стоял и не мог сдвинуться с места. А вагон набирал скорость и резво бежал к горловине, куда уже заходил пассажирский поезд… «Все. Конец, тюрьма!» — обреченно подумал Николай Иванович, и тут его разбудила жена: куда-то исчезла курица с синей меткой.

Он оделся, вышел.

Серый день клонился к сумеркам, ветер развернулся с севера, гремел железом, трепал на вишне остатки красных листьев, сбивал дым с дальних заводских труб и гнал его в сторону поселка.

Николай Иванович пересчитал кур в курятнике, осмотрел все закоулки двора и огорода, заглянул в дыру уборной — курицы с синей меткой действительно не было.

Не было ее и на улице.

Пошел к соседям.

Там ответили, что никаких чужих кур у них не было, нет и не может быть, и нечего тут ходить, собак дразнить.

Пошел по улице, заглядывая в чужие дворы и огороды.

Свернул на пустырь.

Что-то белое мелькнуло, но это была не курица — обрывок бумаги взвился в мутное небо.

Ветер гудел, завывая, под ногами трещал подмороженный бурьян.

Быстро стемнело. На горизонте уже вздрагивала горбатая цепь заводских огней. Рейсовый автобус прошел с включенными фарами. Тускло, будто сквозь марлю, светились поселковые огни.

Что-то чернело впереди — там, где после ноябрьских праздников нашли мертвого человека.

Николай Иванович остановился.

Черное пугало его.

Он уже хотел было повернуть назад, но тут в заводской стороне стали сливать доменный шлак, зарево быстро двинулось к поселку и озарило пустырь.

Николай Иванович сделал несколько нерешительных шагов вперед и облегченно вздохнул: то, что чернело и пугало, оказалось обгоревшим автобусным сиденьем. Он наклонился посмотреть, не пригодится ли это сиденье в домашнем хозяйстве, и увидел курицу. Она лежала за сиденьем, в ложбинке, в свежих сгустках крови. Он долго стоял и смотрел на мертвую курицу.

Картина

«А здесь я никогда не бывал», — думает Василий Исаевич, нерешительно входит, покупает билет, удивляется, что так дешево, и оказывается в очень красивом и совершенно безлюдном зале городской картинной галереи.

Он степенно осматривает произведения местных художников и останавливается у холста, на котором так правдиво изображено летнее море, что хочется тут же раздеться, войти в эту лазурную благодать, а потом полежать на желтом песочке…

«Очень хорошая картина», — думает Василий Исаевич, узнает из таблички имя автора, и лицо его тут же меняется: создатель данного полотна Демерджи Василий Константинович должен Василию Исаевичу триста рублей и не собирается их отдавать…

«Скотина!» — думает Василий Исаевич и решительно покидает зал.

В преддверии новой жизни

В нашем городе очень развита тяжелая промышленность. У нас крупнейшие домны, мартены и прокатные станы. Много героев труда. Имеются клубы и стадионы. С продовольствием хорошо. К нам за колбасой приезжают из соседних городов.

С матерью и старшим братом я живу на окраине города, в поселке Шлаковом. Это большой и крепкий поселок. Многие имеют машины и мотоциклы. Питаются и одеваются хорошо.

Живем мы в просторном, но еще не совсем законченном шлаконабивном доме. Имеются куры, сарай, огород. Отец три года назад убит в поселковой драке, мать работает на водокачке, брат — в какой-то конторе, а я сдаю последние школьные экзамены и готовлюсь к Новой жизни — на весенней допризывной комиссии я подал заявление в военное юридическое училище.

Влечение к юриспруденции я ощутил где-то в пятом классе. Я уединялся на чердаке и устраивал там всевозможные судебные процессы над всевозможными преступниками. Одних я оправдывал, других приговаривал к различным мерам наказания, а наиболее тяжких выводил за уборную, где и расстреливал.

За день иногда набегало так много расстрелов, что ночью было страшно выйти по нужде.

Позже я стал разрабатывать юридические законы для космического пространства и разработал таковых уже довольно много.

Я хочу стать юристом государственного значения. Как наша мелкая и мазутная Пиявка где-то впадает в море, так и жизнь моя скоро вольется в океан государственной жизни.

Мать рада моей мечте, всем объявляет, что скоро ее сын станет прокурором всей страны, однако от домашней работы не освобождает: приходится и огород поливать, и огурцы на рынок возить, и курятник чистить.

Брат же по дому делать ничего не хочет. Вечерами он либо в город уезжает, либо лежит на диване. Он ухмыльнулся, когда узнал о моей мечте. Посмотрим, брат!

Сдан последний школьный экзамен. Сдан отлично! Мне удалось увязать законы диалектики с Юриспруденцией и Космосом! Меня поздравили! Мне сказали, что меня ожидает блестящее будущее!

И грустно, что школа уже позади, и радостно, что впереди — Новая жизнь…

Жара, пыль, мухи. Завтра — выпускной бал. Подготовка. Тренировался на чердаке танцевать и произносить речи. Волнение.

Мясо, колбаса, овощи, фрукты, конфеты, печенье, торты, ситро, вино, музыка, танцы — все это было на бале. За столом мне удалось сесть рядом с Т., которая мне всегда нравилась и которой я намеревался в этот прощальный вечер объявить об этом. Сначала я чувствовал себя несколько скованно, но постепенно разошелся и стал говорить о Юриспруденции и Космосе. И я видел, что мои речи не остаются без внимания со стороны Т. Это возбуждало, и я заявил ей, что в моем юридическом будущем найдется место и для нее.

— Это замечательно, это прекрасно! — сказала она.

Голова кружилась. Я поднялся и предложил тост за любовь. Меня поддержали.

— За любовь! — крикнул я, обращаясь к Т.

— За любовь! — ответила она.

Я был счастлив.

Но когда начались танцы, она ушла к Д. и весь вечер протанцевала с ним. Танцевали они слишком вольно, я бы сказал — похабно, и я решил покинуть это развратное, пьяное общество и пошел домой, но вернулся: а вдруг Т. уже не танцует с Д.? Но они продолжали танцевать, бесноваться, и я вторично покинул бал, и снова вернулся. Теперь я увидел их в коридоре. Они стояли в темном углу, тесно прижавшись друг к другу. Тогда я вошел в зал, попросил микрофон и объявил, что у меня имеется для всех сюрприз, а именно: мой родственник работает завгаром, и я договорился с ним относительно автобуса, который сейчас подойдет к школе и на котором мы имеем возможность отправиться в заповедник Чистые Ключи, где и встретим свой первый рассвет Новой жизни.

Все закричали «ура!» и бросились качать меня, и чем выше я взлетал, тем страшнее становилось мне, так как никакой договоренности относительно автобуса не было.

Мне стало плохо, я стал блевать и очнулся уже днем, в школьном туалете, среди мух, нечистот и жары…

Ладно, не нужно об этом. Все это ерунда по сравнению с тем величественным и грандиозным, которое ожидает меня в будущем!

Но и они хороши! Бросили одного в туалете!

Разработка закона об уголовной ответственности за оставление блюющего в туалете в условиях Космоса.

Ничего, все они когда-нибудь выйдут встречать меня с цветами, флажками и моими портретами.

Жара, пыль, мухи. Работа по дому и подготовка к экзаменам в военное юридическое училище.

Нужно интенсивно готовиться к Новой жизни. Нужно срочно овладеть благородными манерами и речью. Нужно научиться правильно сидеть за столом и красиво принимать пищу. В экстренном порядке нужно избавиться от произношения глухого украинского «г». Избегать просторечия и грубых слов. В Новую жизнь нужно войти максимально благородным человеком.

Позвольте, пожалуйста, будьте добры, не желаете ли, не угодно ли вам, не стоит благодарности, собственно говоря, в соответствии с вышесказанным, красной нитью, кворум, во избежание эксцессов, прекрасно, замечательно, до встречи, Галоши, Галька, Галоп, лГун, лаГуна, боГ, Гранит…

Жара, пыль, мухи. Чистка курятника. Вонь, перья, пух, помет, вши. Мать проверяет, чтобы не осталось ни соринки. Она стремится содержать курятник в более чистом виде, нежели дом.

Ничего! Когда-нибудь скажут: он был не только выдающимся государственным деятелем, но и не гнушался чистить курятник.

Земля лопается, огород горит. Поливка огорода утром, вечером, ночью. На улицу почти не выхожу. С одноклассниками стараюсь не встречаться.

Стоял у калитки, наблюдал закат солнца за бройлерной фабрикой. Вдруг увидел: по улице идет Т. Присел за калитку.

Ничего! Когда-нибудь я буду окружен самыми красивыми и умными женщинами!

Раннее утро, мешок с огурцами, автобус, рынок. Битва матери в автобусе и на рынке за лучшее место.

Брат ночью пришел с какой-то женщиной. Они сидели под навесом, пили вино, курили.

Спал плохо.

Вечером пошел к Р. и В., с которыми когда-то поддерживал дружественные отношения. Они уже закончили свои ПТУ и работают сейчас слесарями на металлургическом заводе. Ребята они, возможно, не очень глубокие, но спокойные и с поселковыми хулиганами связей не имеют.

Они сидели на лавочке у дома Р. Приняли они меня вполне хорошо, спросили, правда ли то, что я хочу стать прокурором, на что я ответил, что определение «прокурор» слишком узко, а я готовлюсь к более широкой и глубокой юридической деятельности, связанной с Космосом.

Они говорили о рукавицах, которых им не выдают на работе и без которых нельзя работать. Я посоветовал им по поводу рукавиц обратиться в обком или в ЦК. Вечер прошел в обстановке дружбы и взаимопонимания.

Ничего, Р. и В., не грустите! Когда-нибудь я назначу вас директорами крупнейших заводов!

Мать и соседка у забора обсуждают поселковые новости. Я поливаю огород, слышу их разговор и думаю: неужели окружающая жизнь состоит только из негативного? Неужели им не скучно говорить лишь о негативном? А где позитивное? Где высшие устремления? Где, в конце концов, поэзия жизни? Что вам нужно, товарищи? Вам хочется колбасы — пожалуйста, она у нас есть! Вам хочется культуры? Идите в библиотеки, в кинотеатры, в клубы! Вам хочется самим делать культуру? Пожалуйста — записывайтесь в кружки, рисуйте, вышивайте, выжигайте, лепите, сочиняйте, пойте, танцуйте! Вам не нравятся недостатки? Боритесь! Вам хочется в другие города и страны?..

— Мне ничего не хочется! — отвечает мать. — Мне хочется, чтобы завтра пошел дождь и чтобы куры неслись хорошо!

Вот вам и вся философия! И многие люди нашего поселка подвержены этой философии: только мое, только мой огород и мои куры! А страна? А мир? А Космос?

Жара, пыль, мухи. Тайком от матери ел в сарае прошлогоднее варенье, доставая его из трехлитровой банки куском картона. Вдруг вошел брат.

— Жрешь, юрист? — усмехнулся он.

А в чем, собственно, дело? Почему он так? Разве будущий юрист не имеет права любить варенье?

М. дали срок за хищение оцинкованных труб.

Разработка закона об уголовной ответственности за хищение оцинкованных труб в условиях Космоса.

Р. и В. продолжают говорить о рукавицах.

Нужно иметь идеалы, мечту, и тогда вопрос рукавиц не будет главным вопросом жизни.

Чистка курятника.

Проклятые куры! Недавно чистил — и снова нагадили.

Избегать грубых слов и эмоций. Видеть прекрасное.

Битва матери на рынке в очереди за весами.

Драка у пивного ларька. Кого-то били ногами.

Я приеду сюда инкогнито, в загримированном виде, пойду к пивному ларьку, возьму кружку пива и сяду прямо на землю. Кто-нибудь обязательно ко мне привяжется, станет называть меня ослом, вонючкой, гнидой, пидером, станет плевать и мочиться в мое пиво, и тогда я выну именной пистолет, инкрустированный золотом и драгоценными камнями.

Проклятый огород! Чем больше его поливаешь, тем больше он сохнет!

Избегать грубых слов и эмоций. Видеть прекрасное.

Брат и какая-то красивая женщина. Где он их берет? Почему он не женится?

Прогулка по берегу Пиявки. Когда-то в ней купался весь наш Шлаковый, когда-то здесь Р., В. и я устраивали свои ВЛОИ — Всемирные Летние Олимпийские Игры: кто быстрее разденется и прыгнет в воду, кто дольше просидит под водой, кто дальше плюнет и т. д. — теперь же здесь совсем безлюдно, шелестят ржавые камыши, по воде плывут мазутные пятна… Зной, тишина, пустота…

Когда я стану человеком государственной важности, я сделаю Пиявку чистой, глубокой, полноводной. Я одену ее в гранит и мрамор. Я соединю ее с крупнейшими портами страны и мира.

Жара, пыль, мухи. Мать никогда не жарит и не варит яйца — все на рынок, все на продажу.

Приходится тайком пить яйца в курятнике.

Не фиксировать свои мысли на таких мелочах. Стараться думать о высоком, значительном, благородном. Стремиться к прекрасному.

Посетил городскую художественную выставку: портреты героев труда, домны, мартены, прокатные станы. Оставил в журнале благодарственную запись.

Ходил в магазин за хлебом и сахаром. Был подвергнут нападению со стороны хулиганов. Домой прибыл без хлеба, сахара и денег, в грязном виде.

Судебный процесс над поселковыми хулиганами. Расстрел наиболее злостных за уборной.

Утром вышел по нужде и обнаружил нашу уборную лежащей на боку. В чем дело? Может быть, ночью был ветер?

Брат отказывается помогать мне восстанавливать уборную.

— Ты за нею производишь свои казни — вот и ставь ее, — ответил он.

Вонь и черви уборной.

Подготовка к экзаменам, разработка новых законов, борьба с глухим «г», работа в огороде, рынок.

Р. и В. говорят не о рукавицах, а о том, что нужно изготовить кастеты из алюминия, эбонита или текстолита. Опасные устремления!

Их образ жизни является следствием отсутствия высокой цели и благородной мечты.

Нужно ставить перед собой максимально высокие цели и добиваться их.

Куда-то пропала одна из наших кур.

Попытка установить местонахождение курицы методом дедукции.

— Херукции! — закричала мать. — Иди искать!

Ходил на пустырь, в известковый карьер, в овраг, на свалку — безрезультатно.

Попытка допроса соседа Б. по вопросу пропавшей курицы кончилась неприятным эксцессом: сосед Б. ударил меня ногой в заднее место.

Разработка закона об уголовной ответственности за отказ дачи показаний в условиях Космоса.

Разработка закона об уголовной ответственности за удар ногой в заднее место в условиях Космоса.

Судебный процесс над Б. Приговор: два года исправительных работ на рудниках Урана.

Мать сидит на лавочке под навесом и причитает по поводу пропавшей курицы:

— Ты ж моя хорошая! Да зачем же ты ушла? Да что ж тебе не жилось у меня? Да разве ж я тебя когда-нибудь обижала? Да разве ж я когда-нибудь выщипывала твои перья? Да ты ж у меня самая умная! Да ты ж у меня самая спокойная! Да ты ж у меня самая несучая! Да на кого ж ты меня покинула? Да где ж ты теперь лежишь? Да где ж ты закрыла свои глазки? Да что же теперь я без тебя буду делать?

Жара, пыль, мухи. Р. и В. говорят о кастетах. Огурцы кончаются, но зреют помидоры. Земля лопается. Вода бесследно исчезает в трещине. Растет гора куриного помета. За столом сидеть ровно, не расставляя рук. Говорить четко и властно. Уборка угольного сарая. Пыль, паутина. Сарай граничит с соседским двором. В щель видны ноги соседки. Она стирает. Платье высоко задралось. Дрожь. Отойти от щели. Не смотреть в щель. Щель отвлекает от высоких мыслей и чувств. Бороться с влечением к щели. Бороться с низкими чувствами и побуждениями. Бороться и побеждать. Бороться, побеждать и снова оказываться у щели.

Был застигнут матерью у щели. Шум, скандал. Брат хохотал. Посмотрим, брат.

Вторую неделю дует восточный ветер. Все горит, дрожит, плавится. В раскаленном воздухе сверкает пыль. Брат за обедом сказал, что в нашем городе началось строительство еще одной доменной печи — крупнейшей в Европе. Он сказал, что скоро нас здесь совсем удушат. Я ответил, что нельзя быть пессимистом, что в ближайшем будущем все заводские трубы будут оснащены самыми эффективными фильтрами. Он ответил нецензурным словом. Я сказал, что его ответ есть следствие грубости характера и отсутствия позитивного начала. Он плеснул мне в лицо борщом.

Полагаю, что он неправ. И дело тут вовсе не в борще, хотя и данный факт можно инкриминировать, а дело в другом, более существенном, — дело тут в отсутствии какого-либо позитивного начала, а это уже гораздо более существенно, нежели борщ.

Разработка закона, предупреждающего выход в Космос без наличия позитивного начала.

Разработка закона об ответственности за выплескивание борща в лицо в условиях Космоса.

Р. и В. приступили к изготовлению кастетов из эбонита.

Не думать об этом.

Посетил городской театр. Посмотрел пьесу о сталеварах. Хотел высказать артистам и режиссеру благодарность и некоторые замечания, но запутался за кулисами, оказался в каком-то захламленном подвале, откуда был изгнан каким-то грубым мужиком.

Разработка закона об административной ответственности за грубость за кулисами в условиях Космоса.

Проклятые куры! Недавно чистил — и снова нагадили! Сволочи! Паскуды!

Следить за собой. Не допускать грубости и вульгарности.

Группа поселковых изнасиловала дежурную насосной станции.

Разработка закона об уголовной ответственности за изнасилование в условиях Космоса с десятью годами каторжных работ на рудниках Венеры.

Р. и В. просверлили отверстия в эбоните.

Жара, пыль, мухи. Закат солнца за бройлерной фабрикой. Ночные фиалки, луна. Разработка проекта тюрьмы на Луне.

Драка на пустыре.

Материя есть объективная реальность, данная нам в ощущениях. Спиральное развитие общества. К вопросу о костюме, в частности о пиджаке. Оказывается, что без пиджака никуда не следует ходить — за исключением спортивного вояжа. В гостях у близких друзей можно попросить разрешения снять пиджак, на иных приемах ждем случая, чтобы это предложил сам хозяин. К костюму необходим галстук. В официальной обстановке пиджак застегнут. В застегнутом пиджаке входишь в квартиру к знакомым, в ресторан (особенно в обществе женщины), в кабинет на совещание, в зрительный зал театра. Также пиджак должен быть застегнут, если мы сидим в президиуме за столом или же выступаем с докладом…

Разговор с матерью по поводу моего костюма, из которого я давно вырос — и морально, и физически.

— Денег нет на костюмы. Тебе скоро государство даст хороший костюм, — ответила она.

Р. и В. приступили к шлифовке кастетов.

Посетил бесплатный концерт симфонической музыки, который состоялся в парке. Зрителей было меньше, чем музыкантов, а к концу я остался один, так как будущий юрист государственного значения должен быть гармонически развитой личностью.

После концерта я подошел к музыкантам и выразил им свою благодарность.

— Ну что вы?! — воскликнул дирижер. — Это мы вас должны благодарить, это мы вам благодарны!

Он поклонился мне, а музыканты зааплодировали, и я ощутил головокружение, и в приподнятом духе отправился домой, и забыл об опасности нахождения на задней площадке нашего автобуса, и был подвергнут хулиганским выходкам в виде пинков и плевков. Прибыв домой, я сразу же был подключен матерью к ночной поливке огорода.

Жара, пыль, мухи.

Р. и В. шлифуют кастеты.

Н. дали срок за хищение сметаны.

Ссора матери с соседкой через забор. Мать обвиняет соседку в том, что та специально задирает платье, чтобы развращать ее сына, то есть меня. Не слышать ссоры. Не слышать этих слов. Продолжать интенсивно готовиться к Новой жизни. Продолжать выдавливать украинизмы, просторечие и вульгарность. Нужно учиться красиво ходить. Нужно учиться красиво стоять. Нужно учиться красиво сидеть.

Взял под клеенкой деньги, поехал в город, посетил фильм о буднях уголовного розыска, посетил кафетерий «Буревестник», где выпил стакан яблочного сока и съел два пирожка с горохом.

Мать обнаружила пропажу денег, подняла шум. Хотел признаться, но она была в таком страшном состоянии, что я отказался. Она спросила у брата.

— Отстань от меня со своими вонючими деньгами! В нашем доме есть юрист — вот и поручи ему расследование! — ответил он.

Следствие, допросы и судебный процесс над собой на чердаке.

Вывел себя за уборную, но в последний момент подал на кассацию и был помилован с заменой расстрела пятнадцатью годами особого режима. Из заключения бежал, скрывался в тайге — в помидорах, затем в горах — за куриным пометом. Был амнистирован за давностью лет.

Жара, пыль, мухи. Мать и соседка обсуждают поселковые новости. Говорят они о Г., который вчера сбил на дороге старуху Яцучку.

— За Яцучку ему много не дадут, — говорит мать.

— Ему вообще ничего не дадут. Не первый раз. Откупится, — отвечает соседка.

Я поливаю огород, слышу их разговор и думаю: что значит «много не дадут», что значит «откупится»?

Какая же все-таки у них юридическая безграмотность и наивность! Какое обывательское представление о Законе!

Жара не спадает, суховей все выжигает, пыль блестит и сверкает.

Брат за обедом сказал, что на одной из доменных печей лопнула броня, жидкий чугун вырвался из печи, есть жертвы.

Я спросил, откуда у него такие сведения, — ведь ни в газете, ни по радио сообщений по этому поводу не было.

Он плеснул мне супом в лицо.

Вечером пошел к Р. и В. Они сидели на лавочке и шлифовали кастеты.

Решил поговорить с ними о чем-нибудь серьезном, значительном. Стал говорить о материи в ее философском значении.

— Пошел на… — сказал В.

Пошел от них с мыслью никогда больше к ним не ходить. Вышел к обрыву. Багровая луна выползала из заводского дыма. Как ты, луна, всегда выползаешь к нам из заводского дыма, так и я скоро выползу из Шлакового, подумал я. Внизу, освещенная луной и заревом сливаемого доменного шлака, среди густых камышей и больных верб петляла наша Пиявка. Как ты, петляющая среди больных верб и густых камышей, отравленная и мазутная, где-то впадаешь в море, так и жизнь моя скоро вольется в океан государственной жизни, подумал я. Как ты, луна, выползаешь, чтобы осветить тьму карьера, так и мой свет скоро озарит мрак и тьму жизни…

Собственно говоря, птицу нужно есть с помощью ножа и вилки, а апельсины и мандарины никогда не чистим спиралеобразно, что же до персиков, так сначала разрезаем их на тарелке, затем удаляем косточку, затем снимаем кожицу — и все это с помощью ножа и вилки, но никак не руками!

Статья в газете о разоблачении ученого, оказавшегося шпионом.

Судебный процесс над шпионом на чердаке.

Расстрел за уборной.

Ночью вышел по нужде и вдруг услышал за уборной чей-то стон. Стало страшно, разбудил брата.

— А ты побольше суди и расстреливай — еще не то услышишь, — ответил он.

Жара, пыль, мухи. Мать после стирки старается вывесить свое нижнее белье, имеющее не очень благородный вид, на самом видном месте.

Н. у пивного ларька выбили глаз.

Позор американским агрессорам!

Позор израильской военщине!

Брат и какая-то красивая женщина. Где он их берет? И почему они соглашаются пить с ним дешевое вино под нашим ржавым навесом?

Что есть женщина? Как у них выглядит это? Как оно у них устроено?

Ночью приснилась женщина, у которой ниже живота была какая-то жаркая духовка с заслонками.

Не опускаться до низких, вульгарных снов. Бороться с подобными снами. Думать о благородном. Готовиться к благородной жизни.

Читал книгу и нашел в ней одну замечательную мысль: один видит в луже только лужу, а другой в луже видит отражение звезд.

Прекрасно! Замечательно!

Сказал об этом брату.

— Теперь ты вооружен и очень опасен, — ответил он.

Хорошо бы поменять свое несколько простое, примитивное имя на более значительное, благородное — например, Эдуард, Роберт, Артур…

Внимание! Усвоить: коктейль пьется маленькими глотками, с перерывами. Виски — со льдом или газированной водой. Вино отпивается из рюмки понемногу. Ликер — маленькими глотками. Коньяк тоже маленькими глотками, с перерывами. В это время рюмку можно держать в руке — коньяк любит тепло. Шампанское и другие муссирующие вина лучше пить сразу, но можно и понемножку.

Нашел в погребе самогон, выпил, блевал в уборной, за уборной и в курятнике.

Проклятые куры, проклятый огород!

Следить за собой. Не допускать грубости и вульгарности. Следить за осанкой, речью, взглядом. Продолжать выдавливать украинизмы.

Вечером не выдержал, пошел к Р. и В.

Они сидели на лавочке и шлифовали кастеты.

Посетил военкомат на предмет выяснения сроков получения вызова из военного юридического училища, имел некоторую грубоватость тона со стороны военкома.

— Жди! Придет! Некогда тут с тобой!

Некоторые моменты тоски и грусти.

Бороться с этим. Смотреть только вперед!

Посетил краеведческий музей. Оставил благодарственную запись.

Посетил окрестности поселка. Поднимался на холм за водокачкой и спускался в овраг за свалкой.

Думал о жизни.

Куда-то исчез брат. На работе тоже не знают, где он.

Где его искать, в каком конце города?

Ходил, искал — безрезультатно.

Мать ходила к участковому, и тот якобы ответил, что никуда он не денется, придет, а не придет, так одной сволочью меньше.

Не мог он так ответить, не верю!

Брат появился утром, лег на диван, попросил воды. Я принес. Он медленно выпил, затем выблевал в кружку, протянул мне и спросил:

— Ты помнишь, как я тебя шпынял в детстве?

— Помню, — ответил я.

— Ты помнишь, как я подвешивал тебя над кипятком головой вниз?

— Помню.

— Ты помнишь, как я выпускал тебе газы в лицо?

— Помню.

— Ты помнишь, как я бил тебя ногой в жопу?

— Помню.

— Все помнишь, — сказал он. — Плохи мои дела.

— Почему?

— Ну как же! Ведь скоро ты станешь государственным человеком! А вдруг тебе захочется все то, что я делал с тобой, сделать со мной!

— Полагаю, что этого не будет, — ответил я. — Во-первых, моя жизнь будет до предела насыщена более важными делами и чувствами, во-вторых…

— Ладно, иди отсюда со своей вонючей кружкой, — сказал он и закрыл глаза.

Вечером не выдержал, пошел к Р. и В. Они уже закончили шлифовку кастетов и теперь бьют ими по дереву, отрабатывая удары.

Во время чистки курятника хотел выпить свежее яйцо из гнезда и был застигнут матерью — шум, скандал.

Мать привезла две тонны угля. Ведрами в сарай. Брат от работы увильнул, исчез.

Кого-то били на пустыре, на закате солнца.

Пыль и кровь.

Жара, пыль, мухи. Огород, рынок, курятник, подготовка к экзаменам. Р. и В. бьют кастетами по дереву, отрабатывают удары.

Чем-то отравился, что в нашем доме немудрено: мать принуждает есть даже то, что уже явно прокисло. Вот станешь большим человеком, тогда и будешь кушать все свеженькое, отвечает она.

Расстройство, понос.

Избегать грубых определений. Не понос, а расстройство живота.

Расстройство продолжается. Это плохо. Это отвлекает от высоких мыслей и чувств.

Посетил парк, где выступали наши городские поэты. Из-за поноса не дослушал.

Не понос, а расстройство.

Мать сварила какой-то отвар. Пил. Легче.

Сообщение в центральной газете о новом рекорде сталевара Г.

А ведь Г. живет в нашем поселке!

Сказал об этом брату.

Стихотворение поэта Ж. в нашей местной газете, посвященное новому рекорду сталевара Г.

А ведь поэт Ж. живет в нашем поселке!

Сказал об этом брату.

— Пошел на… — ответил брат.

Проклятые куры! Проклятый огород! Проклятый рынок! Когда же придет вызов?!

Р. и В. продолжают отрабатывать удары кастетами по дереву.

Брат за ужином злословил по адресу нашей юриспруденции, называл ее юридистикой.

Я не выдержал его злопыхательства и покинул кухню.

Он хохотал мне в спину.

Посмотрим, брат.

Сидел за разработкой закона об уголовной ответственности за дачу ложных показаний в условиях Космоса. Вошел брат.

— Дай сюда! — сказал он.

Я протянул ему листок с законом. Он прочитал, усмехнулся, спросил:

— Хочешь, познакомлю с хорошей девушкой?

Мне хотелось сказать «да», но я ответил, что знакомство с девушкой в данный момент не представляется возможным в связи с моей подготовкой к экзаменам в военное юридическое училище.

— Вонючка, — усмехнулся он.

Жара продолжается, куры гадят, огород горит. Р. и В. бьют кастетами по дереву.

Решил сделать новый ящик для кухонного стола. Это будет уникальный ящик, без единого гвоздя, исключительно на шипах, с орнаментом, с автоматическим выдвижением и музыкой при выдвижении. Это будет память обо мне. Когда-нибудь этот ящик будет выставлен в музее. Когда-нибудь скажут: он был не только выдающимся государственным деятелем, но и мог делать вот такие ящики.

Старый ящик разобрал, а новый не получился. Не совпали шипы и гнезда типа «ласточкин хвост» боковых стенок. Возможно, ошибся в разметке.

После разработки закона об уголовной ответственности за наркоманию в условиях Космоса подошел к зеркалу и произнес речь по случаю вручения Государственной премии за заслуги в области Права. После пышного банкета отправился в США, где разоблачал мафию, ел ананасы, пил шампанское, курил гашиш и заходил в публичные дома.

Вдруг увидел в зеркале брата.

— Все упражняешься? — усмехнулся он.

Ссора матери с соседкой кончилась тем, что соседка ударила мать ведром по голове. Мать пошла к участковому, но тот, по ее словам, выслушать отказался, вел себя грубо и оскорбительно.

Думаю, что мать сгущает краски, преувеличивает.

Впрочем, можно зайти, проверить и заодно поговорить о Юриспруденции в ее широком, философском смысле.

Набросал тезисы, подготовился, пошел.

Удот сидел за столом, что-то читал и ел колбасу с хлебом, запивая чем-то из бутылки.

— Здравствуйте! Приятного аппетита! — сказал я.

— Нежевано летит, что нужно?

— Дело в некотором роде…

— Короче! — рявкнул он.

— Нет… ничего… приятного аппетита, — сказал я и выскочил из кабинета.

Не нужно обобщать. Удот — это еще не все Право и не вся Юриспруденция. Не думать об этом. Смотреть вперед.

Жара продолжается, куры гадят, огород горит. Р. и В. бьют кастетами по дереву.

Мать рано утром уехала в деревню на похороны и оставила на столе записку, в которой мне строго по графику предписано кормить кур и поливать огород. Слова «куры» и «огород» написаны с большой буквы, а мое имя — с маленькой.

Вечером поливал огород. Брат пришел с какой-то красивой женщиной. Они расположились под навесом, стали пить вино. Брат подозвал, я подошел.

— Вот это мой младший брат, Нина, будущий юрист, законник, великий человек! И когда он станет великим, он сошлет нас с тобой за наши грехи на какую-нибудь безжизненную планету! — сказал брат.

— Он этого не позволит! — засмеялась женщина.

— Еще как позволит! Он готовится к этому!

— А я его сейчас поцелую, и он этого не позволит! — сказала женщина и вдруг поцеловала меня, отчего голова моя закружилась, а ноги задрожали.

— Плесни ему! — сказала она.

— На, выпей! — сказал брат, протягивая мне стакан с вином. — Выпей, может, это согреет твою юридическую душу, может, ты когда-нибудь пожалеешь нас.

Спал плохо, мысли путались, сердце стучало.

Нет, нет и еще раз — нет! Вам не удастся сбить меня с толку! Вам не удастся сбить меня с правильного пути! Вам не удастся затащить меня в трясину разврата и духовной пустоты! Сами погибаете и меня погубить хотите?

Подготовка к экзаменам. Подготовка к Новой жизни. Речь, взгляд, осанка, борьба с глухим «г».

Посетил музей-квартиру выдающегося государственного деятеля Ж., именем которого назван наш город. Оставил благодарственную запись.

Р. и В. хотят с кастетами напасть на кого-нибудь. Попытки отговорить их от этого пока безрезультатны.

Они хотят сегодня ночью выйти на улицу с кастетами и напасть на кого-нибудь.

Я сказал, что их действия могут иметь эксцессы. — Мент вонючий! — крикнул В. и ударил меня кастетом.

Головные боли.

Снова открылся понос.

Весьма тревожно.

Жара, пыль, мухи. Заводской дым. Огород поник. В бочке с протухшей водой медленно надуваются и лопаются зеленые пузыри. Сосед слева, недавно вышедший из заключения, роет в огороде какую-то яму. Сосед справа, дважды побывавший в заключении, бьет молотом по железу. В курятнике вскрикивают куры. Живот бурлит, голова болит.

Вечером пошел к обрыву. Луна освещала обрыв, Пиявку, сады пригородного совхоза. Как ты, луна, всегда выползаешь к нам из заводского дыма, так и я скоро выползу из Шлакового. Как ты, Пиявка, где-то впадаешь в море, так и моя жизнь скоро впадет в океан государственной жизни.

Вдруг кто-то сжал мою шею. Я вздрогнул, вскрикнул. Это был участковый Удот.

— Что здесь делаешь? — спросил он.

— Стою, — ответил я.

— Вижу, что не лежишь, а что ты здесь делаешь?

— Разве я не имею права?

— Имеешь, — сказал он, сжимая мою шею.

— Отпустите мою шею, ибо ваши действия могут иметь эксцессы, — сказал я.

От него разило спиртным.

— Шмакодявка, — сказал он и ударил в ухо. Я упал. Он стал бить ногами, я вырвался, побежал в поселок.

Бежал, петлял, спотыкался, падал и снова бежал — и выбежал прямо на поселковых хулиганов. С криками: «Лови будущего прокурора! Бей будущего мента!» — они бросились за мной, и я побежал от них…

Люди! Помогите! Брат! Где ты? Спаси меня!

Учения

Стояли на плацу. Над опустевшим лесом ползли тяжелые облака. Вышел Козик, обвел строй тяжелым взглядом, поздоровался. Ответили. Ворон перелетел с ветки на ветку. Развернулись, двинулись к тренажеру. По команде ошкурили и смазали затворы. Расчехлили тренажер, сняли бандаж. Подсоединили шланги, надули тренажер воздухом и заправили смазкой. Наводчики навели цель. Козик нажал рычаг, тренажер сложился по линии бандажа и принял рабочее положение. Еще раз проверили воздух, смазку и цель. Отклонений не было. По команде приступили к синхронному нагреву затворов.

— Не частить! Держать до ста! — кричал Козик в мегафон.

Все протекало нормально, только Угрехелидзе и Шпанко выбивались из режима: первый частил и не держал, второй тянул и передерживал.

Развернулись в колонну по одному и стали отрабатывать основной норматив. По очереди разбегались и прыгали на тренажер, стараясь взведенными затворами попасть в лоснящуюся от смазки цель с последующим разворотом на сто восемьдесят градусов.

Тренажер вздрагивал, выпуская отработанный пар и смазку. Закончили тренаж. Продули, почистили и зачехлили тренажер.

Со знаменем и оркестром боевым порядком двинулись в ЗПР для взятия основной цели.

Лес кончился, шли мертвым полем.

У гигантского и совсем пустого свинооткормочного комплекса Козик остановил подразделение и задумался. Детство и юность его прошли на свиноферме, и он не мог равнодушно пройти мимо этого места. Воспоминания сжали его сердце, на глазах появились слезы.

— На колени! — крикнул он.

Опустились, постояли, двинулись дальше.

Вышли к отстойнику. Ветер шевелил траву вокруг струпчатой болячки. Стали обходить, но Козик вдруг остановил. Он посмотрел на своих подчиненных. И подумал, что далеко не все из них знают, что такое отстойник свинофермы. Он с неприязнью подумал о тех, кто этого не знает.

— Пройти отстойник! — приказал он. Нерешительно вошли в жижу, Козик взобрался на монорельс, скользил над отстойником, подбадривал:

— Вперед! За мной! Не робеть, замудонцы!

Сержанты подталкивали, увлекали, тащили за собой отстающих.

В центре отстойника Козик приказал всем присесть и погрузиться с головой.

Погрузились. Тех, кто медлил это сделать, Козик с монорельса поправлял пешней.

Прошли отстойник, почистили затворы, двинулись дальше. У водокачки развернули знамя. Это было двухрукавное знамя флюгерного типа с байковой подкладкой.

Ветер тут же надул его.

Вошли в поселок, остановились на пустыре.

Блестело битое стекло, на горизонте дымились трубы.

Разведка доложила, что Тонька дома.

— Взвести затворы! Фронтом вперед! Оркестр! — крикнул Козик.

Тонька услышала знакомые звуки марша и вышла на крыльцо.

Войско, блестя затворами, приближалось к ее надувному домику, сделанному из водонепроницаемой серебристой армейской ткани. Тонька пошла в дом и заняла исходное положение.

Песнь о машинах

Меня звать Нина, я ничего не помню, помню только Симферопольское шоссе, грохот машин и раздавленных собак и кошек.

Мечтать о ребенке и муже я стала в десятом классе. Вычисляя всевозможные формулы, освещая экономическое и политическое положение далеких стран, пиша о молодогвардейцах и проч., я думала о них — о ребенке и муже. Они казались мне двумя облаками: побольше — муж, поменьше — ребенок. Они весело резвились в голубом небе, то совсем близко опускаясь ко мне, то улетая, исчезая…

Как-то осенью познакомилась я с одним человеком. Он боялся машин, столбенел на перекрестках, не доверял светофорам, вздрагивал — гулять с ним по городу было невозможно.

Тем не менее мы поженились и стали жить в нашем домике на Симферопольском шоссе. В первую же ночь он вдруг вскочил с постели, подбежал к окну и стал светить на шоссе фонариком.

— Зачем ты это делаешь? — спросила я.

— Машины должны знать, что здесь живут люди, — ответил он.

Я стала помогать ему дежурить у окна: полночи — он, полночи — я.

Грохот шоссе усиливался, машины множились, размножались.

Наш ребенок тоже боялся машин.

Объявили продажу дома, но покупателей не нашлось.

Машины размножались, грохот усиливался, шоссе расширялось, вплотную подошло к окнам.

Муж отменил ночные дежурства.

— Это бесполезно, — сказал он. — Нужно их полюбить, и тогда все устроится.

Вечерами, когда солнце бросало прощальные лучи в наши грязные окна, он вынуждал нас опускаться на колени лицом к шоссе и повторять:

— Мы вас любим… мы любим вас…

Февральской ночью в наш домик врезался самосвал, они погибли, а я выжила.

Собственно говоря, они не погибли, а только видоизменились, снова став облаками.

Весело резвятся они в голубом небе, то совсем близко опускаясь ко мне, то улетая, исчезая…

А сегодня я наконец-то завершила свой многолетний труд, свою «Песнь о машинах»…

Петь в любом темпе.

Кармен-сюита

С. Беринскому

Посмотрев фильм-балет «Кармен-сюита» (постановка кубинского балетмейстера Алонсо, музыка Бизе — Щедрина), сцепщик вагонов станции Дебальцево Виктор Дудкин решил познакомиться с Майей Плисецкой.

Какими должны быть манеры, одежда, речь — проблем и вопросов перед поездкой в столицу было немало.

Дудкин волновался.

В поезде так часто ходил курить, что проводница сказала:

— Ходит и ходит, бенера.

В Москве было сыро, холодно, срывался снег, Плисецкой нигде не было, к вечеру Дудкин совсем позеленел, ночь провел на вокзале, а утром уехал домой.

Жизнь пошла прежняя, обычная: вагоны, рельсы, стрелки, автосцепки, рукава, колеса, башмаки, но Плисецкая не забывалась.

Как-то ночью, вися на подножке осаживаемого вагона, Дудкин задумался о ней, зазевался и сбил вагоном деповские ворота. Сварили и повесили новые ворота — он и новые сбил.

Нужно было уходить с железной дороги.

Дудкин рассчитался и уехал в Москву — теперь уже навсегда.

В поезде он случайно разговорился с пожилым человеком по имени Арнольд Вятич.

— Плисецкая? — усмехнулся Арнольд Вятич. — Зачем она тебе? Ты лучше сходи на ВДНХ, посмотри наши достижения и возвращайся домой — так будет лучше.

Но Виктор смотрел в окно и думал о своем.

С помощью Арнольда Вятича он устроился дворником, получил лимитную прописку и служебную комнату.

Плисецкая была в Японии.

Стояла осень, желтые листья медленно кружились в прохладном северном небе, сливаясь с золотом маковок и крестов.

После работы Дудкин шел гулять.

«Падает снег, — напевал он, — ты не придешь сегодня вечером. Падает снег… я умираю…»

Снег действительно все чаще и чаще выпадал — надвигалась зима. Здесь она начиналась значительно раньше, чем там, дома, в Дебальцеве.

После ноябрьских праздников ЖЭК возглавил новый начальник — майор в отставке Петр Степанович Стучик.

Новый начальник круто развернул жэковскую жизнь в сторону дегазации, ракетно-ядерных инсценировок, родственных чувств к далекой партии МПЛА и любви к известному поэту-горцу, которого Стучик почему-то именовал Ганзапом.

Умер Арнольд Вятич.

Из Японии Плисецкая уехала в Италию.

Зима выдалась капризная: то страшные морозы, то неожиданные оттепели, то бесконечные снегопады.

Дудкин был переброшен на участок, где жили иностранные специалисты, — убирать снег и скалывать лед там приходилось особо тщательно.

К вечеру от лопаты и лома дрожали руки и ноги.

В январе Дудкин простудился, но температуры не было.

Больничный не дали.

Простуда тянулась весь январь, а в феврале он заметил, что стал хуже видеть, слышать и произносить слова, к тому же на животе стал расти какой-то коричневый гребень.

— Ничего страшного, — ответили в поликлинике.

По дороге из поликлиники его забрали в вытрезвитель, где ночью он был избит каким-то пьяным.

Он стал еще хуже видеть и слышать и уже совершенно не мог на жэковских политзанятиях произнести слово «МПЛА» или слово «Зимбабве».

— Что-то ты, брат, совсем запаршивел, — говорил ему начальник ЖЭКа Петр Степанович Стучик.

Гребень на животе рос, выпирался под бушлатом.

— Скоро наш Дудкин рожать будет! — смеялись дворничихи.

В конце февраля его из ЖЭКа уволили, но еще весь март использовали для вывозки льда и снега.

А в конце марта вместе с последними глыбами льда и снега его вывезли за город, больше его никто не видел.

Чемоданчик

Серым ноябрьским вечером слесарь службы сжиженного газа Николай Могильный вышел из автобуса «Драмтеатр — Известковый» и пошел домой.

При нем было шестьдесят рублей получки, бутылка вина и кусок колбасы.

Он шел и думал: сейчас приду домой, растоплю печь, нагрею воды, искупаюсь, простирну белье, поужинаю и лягу спать, а завтра утром позавтракаю и поеду на демонстрацию, а после демонстрации, если ничего непредвиденного не случится, приеду домой, пообедаю, посмотрю телевизор и лягу спать.

Он оглянулся и увидел, что за ним идут поселковые хулиганы.

Он пошел быстрее — они тоже.

Он побежал — они побежали.

Тогда он сдернул с головы свою зеленую шляпу и еще более припустил. Он уже подбегал к своей калитке, как вдруг его слесарный чемоданчик распахнулся и на землю с грохотом посыпался инструмент.

Наверное, нужно было продолжать бежать, но Николай остановился, замешкался и был настигнут, избит и ограблен.

Когда все кончилось, он собрал инструмент, приполз в землянку, заполз на диван и натянул на голову одеяло.

Лежал, стонал, уснул…

Проснулся, посмотрел в мутное зеркало, выключил свет и снова лег.

В землянке было сыро и холодно, за кривым окошком дрожала голая вишня и были видны далекие, дрожащие, предпраздничные городские огни…

— С наступающим праздником, чемоданчик, — сказал Николай, обращаясь во тьму. — Молодец, удружил, спасибо… то тебя не откроешь, то ты сам открываешься… Зачем открылся? Нашел где открываться! Ты здесь пять лет живешь, а я, слава богу, сорок пять, и я, наверное, получше тебя знаю наш Известковый! Тут всегда известь висела, тут никогда не знаешь, когда, за что и от кого получишь! Не так сказал — по мусалам, не так посмотрел — по мусалам, молчишь — по мусалам…

Открылся он! А я бы убежал! А где вино, колбаса, деньги? А как я завтра с такой рожей на демонстрацию пойду? А мне нельзя не пойти, я флаг записан нести, и у меня есть прогул в октябре и свежая жалоба от абонента, которому я плохо устранил утечку газа!

Надо же думать немного! Нашел где открываться! Тут разговор короткий: открылся — получи!

Молчишь, фибровый? Что тебе нужно? То тебя не откроешь, то ты сам открываешься! На отдых захотел? Рано — мне тебя на десять лет выдали! А может, тебе надоело быть чемоданчиком слесаря жидкого газа? А что тебе хочется? Может, тебе хочется быть чемоданчиком техника жидкого газа? Инженера? Управляющего? А на свалку тебе не хочется — к дохлым собакам и кошкам?

Молчишь? Может, я к тебе плохо отношусь? А ты видел, как по утрам избивает свой чемоданчик Вашура? А в лучшем ли положении чемоданчик Жижомы? А где они были, что они видели? Нигде и ничего! А ты со мной в Горловке побывал, и в Дебальцеве! Не каждый чемоданчик бывал в других городах. Ты со мной и в пансионате жидкого газа отдыхал! Не каждый чемоданчик отдыхал в пансионате!

Молчишь? Стыдно? А может, тебе надоело быть чемоданчиком Могильного? Может, тебе скучно с Могильным? Может, тебе хочется разгульной жизни? Может, тебе хочется быть чемоданчиком Вашуры или Жижомы? Так иди к ним! Иди — я не держу! Иди к Вашуре, иди к Жижоме! Иди, вымогай с ними деньги у абонентов, пей, гуляй, веселись, но учти — наступит похмельное утро, и ребра твои затрещат!

Может, и мне тебя бить по утрам? Зачем открылся? Дать тебе сейчас?

Молчишь? А может, ты презираешь меня? Может, и ты считаешь меня гнидой и недоноском, которого можно гонять по улицам, бить и грабить?

Молчишь? А может, ты тоже боишься? Может, ты тоже дрожишь? Так ты скажи — вместе будем дрожать и как-нибудь додрожим остаток своей недоносной жизни…

А может, нам уехать отсюда? Может, нам продать нашу землянку и уехать куда-нибудь, где нас еще не знают? Может, нам переехать с тобой в поселок Шлаковый или Кирпичный? Может, там у нас будет другая жизнь?

А может, ты нуждаешься в дамской сумочке? Так ты скажи, и я тебе ее куплю! Займу у Жижомы или Вашуры — и куплю! Какую скажешь — такую и куплю! Я видел в уцененном приличные дамские сумочки — вот и сходим туда!

Молчишь? Или ты хочешь, чтобы я завтра вечером вышел на улицу Резервуарную с ножом? Но что это изменит, чемоданчик? Разве от этого наш Известковый станет лучше?

Молчишь? Презираешь?

…В землянке было сыро и холодно, за кривым окошком дрожала голая вишня и были видны дрожащие предпраздничные городские огни…

Николай натянул одеяло на голову и закрыл глаза…

Что делать?

Да, скоро все кончится: и диван, и газеты, и телевизор, и часы, и телефон, и потолок, и стены, и окно… Ничего не попишешь — пора. Закон отрицания отрицания, закон перехода количества в качество…

Свезут на кладбище, где завод и свинарник, — и все, конец.

А все друзья, жена, родственники — на старом кладбище, где благородство вековой зелени, мрамора, тишины…

Не успел на старое, опоздал…

Конечно, там еще хоронят, но кто походатайствует за одинокого старика?

Ни особых заслуг, ни блата…

Придется тащиться на новое…

Телефона там, конечно, нет… в гости никто не придет…

Дым завода и рев голодных свиней…

И этот Иисус, если он существует, вряд ли туда придет… не захочет тащиться…

Все встанут, а мы будем заседать в каком-нибудь могилкоме… Пусть себе заседают, скажет он, не буду отрывать их от важных дел.

А вдруг он придет и спросит с усмешкой: ну, как вы тут заседаете? По какому принципу определяете праведных и грешных? Как тут у вас относительно законов отрицания отрицания, перехода количества в качество, борьбы и единства противоположностей?

Может, отказаться от всех этих законов?

Может, еще не поздно?

Но что в них плохого, несправедливого?

А вдруг ему эти законы не нравятся? А вдруг он спросит: зачем не отрекся от того, в чем сам ничего не смыслил да еще и другим навязывал?

Да я и не навязывал их никому… Только однажды в споре с Пашпадуровым на философские темы и прибегнул к помощи этих законов и выиграл спор…

А вдруг он спросит: зачем же было отрекаться уже в конце?

А вдруг его нет?

А вдруг он есть?

Нет доказательств, что он есть, но и доказательств, что его нет, тоже нет…

Потолок…

Мухи…

Что делать?

Из телеграфной переписки Казановы

Выездом задерживаюсь обстоятельствам, целую, твой Казанова.

Уточните срок реализации. Казанова.

Только закрытых помещениях. Казанова.

Квартальный план нереален. Прошу корректировки. Казанова.

Поездка Дебальцево откладывается связи поездкой Нарьян-Мар. Казанова.

Решайте сами на месте. Казанова.

Ни за что! Казанова.

Тогда все трое. Казанова.

Прошу рассмотреть вопрос оплаты северных надбавок и коэффициента. Казанова.

Не морочьте голову! Казанова.

По скользящему графику. Казанова.

Ни в какие контакты Угрехелидзе не вступаю. Казанова.

Высылайте товарняком. Оборудуйте вагоны нагревом продуванием. Казанова.

Претензии отклоняю. Обращайтесь райсобес. Казанова.

Замените армейской смазкой. Казанова.

Поездка Дебальцево откладывается неопределенный срок. Казанова.

Это не моя функция. Казанова.

Уточните норматив. Казанова.

Только наличными. Казанова.

Понял. Казанова.

За откорм молодняка отвечаете головой. Казанова.

Симинькове слышу впервые. Казанова.

Отходы спрессовывайте. Казанова.

Не понимаю смысла командировки Азербайджан. Используйте Угрехелидзе. Казанова.

Понял. Будем действовать через райком. Казанова.

Угрехелидзе больнице тяжелом состоянии. Казанова.

Я предупреждал! Казанова.

Гарантируйте оплату суточных. Казанова.

Группу из республик Прибалтики встретил. Казанова.

Арматура не выдерживает. Жду экспертов документацией. Казанова.

Не понял. Казанова.

Иск объединения «Большевичка» отклоняю. Казанова.

Отчетность выслал. Казанова.

Продувайте вагоны. Казанова.

О каких приписках говорите? Прошу разъяснить. Казанова.

Условия проживания питания Козельска не соответствуют моему статусу. Казанова.

Степень износа выше нормы. Продувайте вагоны. Казанова.

При чем здесь племсовхоз? Это аморально. Казанова.

Симиньков мне не конкурент. Казанова.

Показухе не участвую. Казанова.

Санитарная служба проявляет преступную халатность. Усильте контроль. Казанова.

Это исключено. Казанова.

Субботник не вышел состоянию здоровья. Казанова.

Категорически возражаю против назначения Угрехелидзе курортную зону. Вспомните Азербайджан. Казанова.

Повторный выезд Иваново отклоняю. Я не поденщик. Казанова.

Кровотечение остановить не удалось. Угрехелидзе под следствием. Казанова.

Контингент из Нарьян-Мара не соответствует ГОСТу. Работа теряет всякий смысл. Угрехелидзе еще под следствием. Взятие его поруки не поддерживаю. Казанова.

Квартальную премию прошу перечислить фонд здравоохранения. Казанова.

Партия товаров прибыла слипшейся. Продувайте вагоны! Казанова.

Господину Генеральному секретарю ООН Пересу де Куэльяру. Прошу срочно созвать Совет Безопасности для рассмотрения вопроса моей миссии под флагом ООН на Ближнем Востоке и Никарагуа. Казанова.

Хорошо. Казанова.

Да. Казанова.

Нет, не могу. Казанова.

Не морочьте голову! Казанова.

Готов встретиться представителями Камеруна и Шри-Ланки. Казанова.

По вопросу переброски поворота рек обращайтесь Симинькову. Казанова.

Общество «Память»? Не знаю. Казанова.

Я уже сказал. Казанова.

Нет. Казанова.

Но при чем здесь я? Казанова.

Готов принять участие подготовке женской сборной. Казанова.

Категорически возражаю против назначения Угрехелидзе Трускавец. Вспомните Азербайджан и курорты Крыма. Казанова.

Партию контингента из Нечерноземья отклонил. Это по линии ВЛКСМ. Впредь не присылайте. Казанова.

Бесконечные комиссии сбивают ритма. План угрозой срыва. Казанова.

Стимуляторах не нуждаюсь. Казанова.

По вопросам опыления обращайтесь Агропром. Казанова.

Загазованность и пестициды резко снижают качество работы. Казанова.

Если вы так настаиваете. Казанова.

Противогаз получил. Казанова.

При чем здесь овощехранилища? Используйте Симинькова. Казанова.

Продувайте вагоны! Казанова.

Господин президент. Полностью разделяю Вашу озабоченность. Готов принять участие любом мероприятии, способствующем действительному решению проблемы. Казанова.

Партия солидола оказалась песком. Прошу разобраться. Казанова.

Баллотироваться отказываюсь. Обращайтесь Симинькову. Казанова.

Да, пестициды. Казанова.

Прошу дать мне плановый отпуск. Казанова.

Хорошо. Казанова.

Но не далее октября! Казанова.

Повышении квалификации не нуждаюсь. Предпочитаю традиционную методику. Приглашайте Симинькова и Угрехелидзе. Казанова.

Не понял. Казанова.

Продувайте вагоны! Казанова.

КТУ? Прошу разъяснить. Казанова.

Группу стажеров из Азербайджана принять не могу связи несовместимостью методов и цели. Казанова.

Готов принять представительницу дзен-буддистов города Воронежа. Казанова.

Отчетность выслал. Казанова.

Сто пятьдесят процентов. Казанова.

Нет. Казанова.

Перегрев. Казанова.

Квартальную премию прошу перечислить фонд пострадавшим от Симинькова и Угрехелидзе. Казанова.

УВД. Прошу разобраться фактом задержания двумя пьяными сотрудниками при исполнении мной служебных обязанностей. Казанова.

Но при чем здесь пятый пункт? Казанова.

Хорошо. Казанова.

Да. Казанова.

Но я выслал! Казанова.

Прошу оформить путевку скидкой пансионат «Петушки». Казанова.

Но я отдыхе! Казанова.

Если вы так настаиваете. Казанова.

Предложение выхода пенсию не принимаю. Симиньков — авантюрист. Проверьте диплом высшем образовании. Продувайте вагоны. Спрессовывайте отходы. Это вопрос себестоимости. Казанова.

Травму все же считаю производственной, поскольку работал счет плана. ВТЭК разберется. Медицинское свидетельство прилагаю. Казанова.

Назначение должность Симинькова и Угрехелидзе сводит на нет все мои усилия. Последствия непредсказуемы. Особенно пострадает молодняк из Нечерноземья. Казанова.

Не прикрывайтесь перестройкой. Казанова.

Газету «Правда». Копия — Федерико Феллини. Как ветеран труда и борец за чистоту идеи, считаю своим долгом заявить, что Угрехелидзе несет ответственность за человеческие жертвы в Азербайджане, Крыму, Трускавце, а Симиньков довел Нечерноземье до критического состояния. Их выдвижение нанесет непоправимый ущерб экологии континента. Перестройку нужно делать чистыми руками. Казанова.

Прокурору. Прошу разобраться фактом обыска и допроса. Казанова.

Федерико Феллини. Копия — газету «Правда». Мэтр, с глубокой благодарностью принимаю Ваше приглашение участвовать работе фильмом. Расцениваю предстоящую работу как обращение к мировому сообществу. Казанова.

УВД. При чем тут мое отчество? Покопайтесь в родословной Симинькова. Казанова.

С борта самолета. Симинькову. Продувайте вагоны, спрессовывайте отходы, усиливайте контроль, уточняйте, согласовывайте, поднимайте, углубляйте, выше несите, сосите леденцы московской фабрики «Рот Фронт», omnia теа mecum porto, in notui. Kasanova.

В перерыве

Ровно в одиннадцать звучит сирена, механизмы отключаются и на грязный стол с грохотом высыпается грязное домино.

Одни жуют и играют, другие жуют и смотрят, только баптист Маковей никогда не играет и не следит за игрой.

Он всегда сидит в углу и смотрит в окно.

В мастерскую — размяться и покурить — выходят из своих кабинетов начальник, парторг и профорг.

Они всегда вместе, всегда втроем: на работе, на собраниях, на демонстрациях, на свадьбах, на похоронах, на рыбалке и т. д.

— Что-то задождило, — говорит начальник.

— Задождило, — говорит парторг.

— Задождило, — говорит профорг.

— Как бы урожай не погиб, — говорит начальник.

— Как бы урожай не погиб, — говорит парторг.

— Не погиб бы, — говорит профорг.

— А вот когда я был в Индии, — говорит начальник.

— Тише, вы! — прикрикивает на игроков парторг.

— А ну тише! — прикрикивает профорг.

— То там было жарко, — говорит начальник.

— В Индии жарко! — говорит парторг.

— Жарко в Индии! — говорит профорг.

— Жизнь там контрастна, — говорит начальник.

— Жизнь в Индии контрастна! — говорит парторг.

— В Индии жизнь контрастная! — говорит профорг.

— Но я должен заметить, что…

И тут раздается храп — это уснул в своем углу баптист Маковей.

Начальник презрительно морщится, парторг и профорг — тоже, и они уходят из мастерской, а к храпящему Маковею подкрадывается алкоголик Бобров и подсовывает ему под нос пузырек с нашатырным спиртом. Маковей вздрагивает, дергается, стукается головой о подоконник, все смеются, и в это время звучит сирена — перерыв кончился, пора за работу.

Будут еще парки и рестораны

Армейская служба Виктора Петухова прошла в болотистых лесах, по уходу за свиньями.

«Будут еще парки и качели, рестораны и карусели!» — часто вечерами в курилке под гитару пел Зыбин из ОПД, и эта песня вызывала у Петухова волнение и грезы.

Демобилизовался он летом. Родина встретила степным зноем и металлургическим дымом. Особых новостей, перемен дома не было. Мать за обедом изложила план ближайших домашних дел: ремонт крыши и забора, привозка угля и дров, работа в огороде. Она говорила, а он уныло смотрел в окно, в жаркий, с детства надоевший огород.

После обеда лег в затемненной газетами и одеялом комнате. Закрыл глаза и увидел леса и свиней.

Проснулся вечером. Мать на керогазе под навесом что-то жарила. Солнце опускалось за Шлаковую гору.

— Никуда не уходи, сейчас гости придут, — сказала мать. Пришли дядя с тетей и соседи Полищуки. Виктор за столом чувствовал себя скованно, напряженно. Он с детства боялся гостей. При жизни отца в их доме часто бывали гости, и нередко шумные застолья, песни и танцы переходили в рукопашные. Вот и сейчас быстро захмелевший дядя порывался петь и танцевать, а затем, набычившись, объявил, что набьет сейчас кому-нибудь морду. Кое-как его успокоили и отправили спать. Полищуки еще остались. Они хвастались своим огородом и дочерью Верой: она у них и по хозяйству все умеет, и в школе училась хорошо, лучше всех, а сейчас вот готовится поступать в институт по газу, днями и ночами штудирует, никуда не ходит.

— Ну а ты как, учиться не собираешься? — спросили у Виктора.

— Не знаю… забыл уже все…

— А ты к нам приходи — Вера поможет! Приходи, не бойся, не укусим!

— Придет, — сказала мать.

Полищуки поблагодарили за стол, пожелали спокойной ночи и ушли.

Ночь была теплая, лунная, пахло фиалками и уборными.

«Ничего, будут еще парки и качели, рестораны и карусели», — подумал демобилизованный, засыпая.

Утром он съездил в военкомат, после обеда спал, вечером собрался в город, вышел за калитку и вернулся в дом.

Лег, о чем-то думал…

Утром мать послала в Гортоп: ждать холодов нечего, нужно вывезти уголь сейчас, бери кокс или антрацит и больше червонца за привоз не давай.

Находился Гортоп за Шлаковой горой, между погибшей речкой и железной дорогой. Там уже было столпотворение. Виктор постоял в стороне под пыльным деревом и вернулся домой.

— Ну что? — спросила мать.

— Не привезли, — ответил он.

После обеда он спал, вечером с матерью поливал огород. Утром мать снова послала в Гортоп, там уже было столпотворение, демобилизованный постоял под пыльным деревом и вернулся домой.

— Ну что? — спросила мать.

— Не привезли, — ответил он.

После обеда занялись крышей. Мать с чердака проволокой указывала щели. Виктор сверху накладывал латки. Работал он невнимательно и все поглядывал в сторону города.

— Ну как, пойдешь к Полищукам? — спросила мать вечером.

— Не знаю, — ответил он.

— А что тут знать? Иди! Живут они хорошо, дом у них хороший, деньги у них есть, Верка у них одна, по улицам не шляется — что тебе еще нужно?

Виктор надел новый костюм, купленный матерью в магазине уцененных товаров, и отправился к соседям, но до их калитки не дошел, а свернул к автобусной остановке и уехал в город.

Весь вечер он простоял в парке, у колеса обозрения, и ему казалось, что весь мир кружится: и цветы, и деревья, и луна, и девушки.

— Был? — спросила мать.

— Был, — ответил он.

— Как приняли?

— Хорошо…

Колесо обозрения кружилось всю ночь…

Мать разбудила его раньше, чем вчера, и он поехал в Гортоп.

Картина там не изменилась: толпа у конторы, шум, угрозы, истерика, вереницы машин, скрежет скрепера, ранняя жара, угольная пыль, запахи мазута и креозота… Впрочем, демобилизованный, заняв очередь и уже потеряв ее, сидел на камне под пыльным деревом и видел совсем другую картину: вечерний парк, колесо обозрения, девушки, звезды, цветы…

— Ну что? — спросила мать.

— Не привезли, — ответил он.

— А ты почему вчера к Полищукам не ходил? Где был?

Он не ответил, лег в темной комнате и закрыл глаза, чтобы снова увидеть колесо обозрения, но мать довольно грубо оборвала его замыслы и погнала на крышу.

Солнце жгло, мать с чердака проволокой указывала щели, Виктор сверху накладывал латки. Работал он невнимательно, мать злилась, а он все поглядывал туда, где в мареве жаркого дня покачивался город…

Вечером он поехал в парк, где и простоял до закрытия у колеса обозрения, и снова все кружилось в душистых волнах летнего вечера: и колесо, и девушки, и цветы, и луна — весь мир…

Уже дома, в поселке, выйдя из автобуса, он увидел поселковых хулиганов, стоявших у забора подстанции. Они подозвали его. Он подошел.

— Дембельнулся?

— Да.

— Когда угощать будешь?

Он молчал.

— Плохо слышишь? Уши прочистить?

— Завтра.

— Смотри.

Пришел домой — мать набросилась:

— Где был? Почему к Полищукам не пошел? Где шляешься? В банду записался?

Лежа в своем углу, он подумал о хулиганах: что делать? Где взять деньги на угощение? Ведь так они не отстанут… Может, взять из угольных? А с углем как?

Три вечера он никуда не ходил, стоял у калитки и тоскливо смотрел в сторону городских огней.

На четвертый прошмыгнул по Резервуарной к Полищукам.

Ольга Тимофеевна и Петр Иванович ужинали во дворе. Виктора они приняли радушно, усадили за стол, позвали Веру. Тем не менее Виктор за столом чувствовал себя скованно, напряженно, на вопросы отвечал односложно. После ужина пошли на веранду, где Вера готовилась в институт по газу, и там договорились, что отныне Виктор, без всякого стеснения, может вечерами приходить сюда с той же целью — Вера поможет.

И теперь он стал вечерами ходить к соседям на веранду. Вера вслух читала школьные учебники и по ходу чтения объясняла материал, Виктор напряженно вслушивался, кивал головой и ничего не понимал. Собственно говоря, он томился. Конечно, близость девушки не могла не волновать его, однако, приходя домой и ложась спать, он думал не о ней, а о колесе обозрения, на котором в волнах летней ночи кружились десятки, сотни, тысячи незнакомых, загадочных девушек, и вместе с ними кружился весь мир: и луна, и звезды, и деревья… Возможно, он догадывался, что Вера не похожа на своих родителей с их хвастливостью, лицемерием, тупой цепкостью, что это, наверное, хорошая девушка, но что все это значит? Оказывается, ничего… Нет, не могла эта простая поселковая девушка соперничать с теми грезами о парках и ресторанах, которыми продолжал жить демобилизованный свинарь. Особенно его угнетало то, что когда Вера шла в уборную, стоявшую рядом с верандой, то он слышал все, что она там делала…

И все же он продолжал ходить к соседям… Почему? А бог его знает… Может, все по той же хрестоматийной схеме, что ведь нужно же человеку куда-то пойти, а может, действительно задался целью все же подготовиться и поступить в институт по газу; а может, он инстинктивно догадывался, что именно Вера поможет ему хоть как-то прицепиться к этой жизни и продолжить свой род, а может, им владела обычная для демобилизованных задача непременно овладеть целью с последующим разворотом на сто восемьдесят градусов…

Итак, вечерами, убедившись в том, что улица Резервуарная пуста и безопасна, Виктор прошмыгивал к Полищукам на веранду, где Вера, забравшись с ногами на диван, вслух читала параграфы и по ходу объясняла, а Виктор сидел за столом, напряженно вслушивался, кивал головой и мало что понимал…

Каждые полчаса, с точностью хронометра, на веранде появлялась Ольга Тимофеевна: то вишни принесет, то компот в графине, то пыль какую-то сотрет с подоконника, то просто так, якобы по ошибке: «Склероз уже — шла в огород, а зашла на веранду…»

Все свершилось через пару недель, на полу, на веранде, и Ольга Тимофеевна застукала их на горячем…

Началась подготовка к свадьбе.

Виктор устроился слесарем в цех ширпотреба, работал он вяло и для бригады сдельщиков был обузой.

В институт по газу он уже не готовился…

Накануне свадьбы он поехал в город купить себе свадебное белье, подстричься и помыться в бане. Сделав все это и побродив по городу, он решил пойти в парк проститься с колесом обозрения.

Колесо уже кружилось, а с ним кружился и весь мир: девушки, деревья, цветы…

Виктор стоял, смотрел, прощался…

Вдруг одна из девушек, садившихся в колесо, уронила кошелек, Виктор бросился, поднял кошелек, но девушка уже возносилась в небо. Дождавшись ее возвращения, он протянул ей пропажу. Она поблагодарила. Это была очень яркая девушка, девушка-цветок, одна из тех, за кого можно все отдать, даже жизнь… Никогда в жизни Виктор не стоял так близко к такому цветку… Он был на грани обморока, дрожь била его…

— Что с вами? Вам плохо? — спросила девушка.

— Нет, наоборот! Вы… я… не могли бы вы… не могли бы вы сейчас пойти со мной в ресторан? Я вас очень прошу! На один час, на полчаса! Я ничего плохого не замышляю! Я вам все объясню! От вашего решения сейчас зависит все, вся жизнь моя!

Впервые в жизни он стоял рядом с такой девушкой, и впервые в жизни он произнес такую длинную фразу…

С мольбой и страхом смотрел он на девушку. Она вдруг согласилась. Они пошли в ближайший ресторан. Виктор продолжал находиться в полуобморочном состоянии, его била дрожь, он боялся упасть. Волны вздымались стеной, налетали и справа, и слева, и сверху, и снизу…

«Неужели все сбывается?» — подумал Виктор, и тут к ним за стол подсел какой-то верзила и стал самыми последними словами поносить девушку. Виктор парализованно сидел, молчал. Девушка вскочила, убежала. Загрохотала музыка. Виктор вышел из ресторана. Высоко в небе светилось: «При утечке газа звоните 04»…

Он поехал домой. У забора стояли поселковые хулиганы. Он подошел к ним, опустился на колени и сказал:

— Убейте меня!

История майора Симинькова

…Есть некая общая идея, которая придает порою всем этим собранным воедино суровым людям красоту подлинного величия, — идея Самоотречения.

Альфред де Виньи. «Неволя и величие солдата»

История гвардейского офицера Николая Ивановича Симинькова, которую я сейчас намерен рассказать, в свое время вряд ли имела какой-либо резонанс в высших кругах кадровой элиты ракетных войск, однако сейчас, по прошествии лет, представляется мне весьма поучительной и печальной.

В середине шестидесятых годов в наш ракетный дивизион, в котором я в звании капитана командовал ротой минирования и заграждения, прибыл молодой, щеголеватый офицер Николай Иванович Симиньков. Прекрасно сшитый костюм, чемодан из натуральной кожи, серебряный портсигар с монограммой и эмблемой ракетных войск, папиросы «Герцеговина флор», тонкий аромат дорогого одеколона, походка, речь — все выдавало в нем человека светского, в себе уверенного и незаурядного.

Теперь я позволю себе в нескольких словах обрисовать расположение нашего дивизиона и уклад его жизни.

Стояли мы в болотистых лесах, окруженных по периметру танталовыми нитями сигнальной системы, стальной паутиной ловушек и электрозаградительной сеткой, а квартировали с семьями в деревне Глыбоч, отстоявшей от дивизиона в сорока километрах.

Командиром дивизиона в ту пору был Федор Степанович Супрун, кадровый военный, прошедший нелегкий путь от старшины роты до полковника, человек весьма крутой и, как говорится, не без перегибов. Ему ничего не стоило без особой нужды в течение нескольких часов продержать дивизион под дождем и снегом, отдать приказ провести политзанятия в противогазах или унизить офицера при солдатах… Свои пробелы в техническом образовании — а техника у нас была не из простых — он компенсировал фанатическим рвением в вопросах порядка и дисциплины. Он, имея семью, мог неделями, месяцами не выезжать из расположения дивизиона, докапываясь до каждой мелочи. Впрочем, солдаты его, кажется, любили, да и он, помня, вероятно, с чего начинал сам, тоже по-своему любил их. А вот офицеров, особенно молодых, образованных и пытавшихся каким-то образом проявить независимость суждений и взглядов, он терпеть не мог и презрительно именовал «балеринами».

Итак, принимая во внимание некоторую однообразность нашей жизни и характер Супруна, мы не без оживления и любопытства явились в штаб на церемонию представления новенького, чей внешний облик и манеры, без всякого сомнения, подпадали под статью «балерины».

Деталей, к сожалению, я уже не помню, могу только сказать: первое испытание молодой Симиньков выдержал достойно. Ни один мускул его красивого лица не дрогнул в ответ на грубости и насмешки командира. «Щеголь, а крепок, — подумали мы, — но что-то дальше будет?»

А дальше, как и должно было ожидать, последовали новые испытания. Молодой и неопытный офицер был назначен командиром самого неблагополучного во всех отношениях заправочного отделения пятой стартовой роты. Ход мысли полковника Супруна был прост и понятен: посмотрим-ка теперь, балерина, твои антраша!

И теперь не было, наверное, такого дня, чтобы Супрун не заглянул в пятую роту и не покуражился над Симиньковым по поводу тех или иных недостатков, а было их там предостаточно. Командовал пятой ротой тогда капитан Евгений Петрович Наумчик, предававшийся чрезмерным возлияниям гидролизным спиртом и по сей причине не могший хоть как-то постоять за Симинькова.

Симиньков же своей невозмутимостью только подливал масла в огонь, и как-то за обедом, когда мы остались вдвоем, я посоветовал ему не злить старика и каким-нибудь образом смягчить его.

«Ву компрене, мон шер, — отвечал Николай Петрович, постукивая папироской по крышке своего замечательного портсигара. — Моя твердыня — устав, а посему я не намерен потакать грубостям Супруна, препираться же с ним мне, поверьте, безмерно скучно… Супруны покидают сцену, а мы остаемся. Свой долг я вижу в служении Отечеству, а все остальное, право, не стоит и выеденного яйца, но се па, мон шер?»

Тут я должен пояснить, что Симиньков являлся выпускником одного из самых престижных закрытых военных заведений, питомцы которого получали блестящее образование и самые прекрасные виды на будущее, и мы, узнав об этом, были немало удивлены тому, что такой офицер получил назначение в наше захолустье. Слухи и догадки по этому поводу в нашем дивизионе ходили самые разные, но наиболее упорно муссировалась версия, что он сюда сослан — за масонство… Сам же Николай Иванович тайн своих никому не раскрывал, образ жизни вел обособленный и, казалось, ничего, кроме службы, знать не хотел.

Через какое-то время ему удалось вывести свое отделение из отстающих, на учениях его заметил сам Черный Кот — командир дивизии генерал Бондаренко, и дальнейшее его восхождение шло уже по знаку свыше и вопреки воле и желанию Супруна.

Спустя полгода он был назначен заместителем командира пятой роты по технической части, а еще через год — он уже капитан и командир этой же роты вместо совсем спившегося и переведенного в хозяйственный взвод незадачливого Наумчика, и все это происходило, как я уже упоминал, через голову Супруна.

Супрун пребывал в ярости, но то была уже ярость бессилия — не мог же он перечить воле Черного Кота… И тогда от выпадов прямых он перешел к выпадам косвенным, в которых тоже был мастак. Симиньков же по-прежнему держался хладнокровно, подчеркнуто строго, придерживался буквы устава, вызывая наше восхищение и тем, что ни разу, никогда и ничем он не подчеркнул своего особого положения под светом генеральской звезды.

Наследство ему от Наумчика досталось не из легких, пятая рота отличалась и бесшабашным гусарством, и сибаритством, и тем не менее Николай Иванович за весьма короткий срок сумел ее не только приструнить, но и вывести в образцовые. Переходящий красный вымпел надолго прописался в его ленинской комнате, а сама эта комната при нем совершенно преобразилась и могла служить образцом высшего армейского дизайна, политической зрелости и почти домашнего уюта. Да и казарма со всеми ее каптерками, подсобками и прилегающей территорией — все сияло чистотой и порядком. А какие политзанятия проводил Николай Иванович! Всегда своими словами, без обычных наших шпаргалок, натуги и косноязычия — любо-дорого и посмотреть, и послушать, что мы и делали, напрашиваясь к нему в гости…

С солдатами он был неизменно приветлив, хотя за этой приветливостью, думаю, они не могли не ощущать некоторой холодности, свойственной его натуре, а посему они вряд ли его любили, а скорее всего, побаивались. Вполне допускаю, что что-то их могло раздражать в этом типе командира и даже вызывать порой ненависть, как то же слово «голубчик», с которым он неизменно обращался и за которым обыкновенно могли последовать разнос и наказание. Слово это, кстати сказать, самого Супруна очень злило и приводило в натуральное бешенство и часто служило причиной всевозможных разбирательств и даже апелляций к высшему командованию, остававшихся, впрочем, для Симинькова без каких-либо серьезных последствий…

Что же до прочего всего, то должен заметить, что герой наш был холост, наши дамы проявляли к нему любопытство, он же отвечал им вежливыми любезностями, отнюдь не вступая с ними в те отношения, которые мы, офицеры, между собой называли «сучить дратву».

Помню, на юбилее полка, в концерте с участием наших дам, жена замполита Ткачевского, майора, солируя с песней «Колокольчики-бубенчики звенят», бросала ему со сцены столь пламенные взгляды, что это, пожалуй, было уже почти неприличным. Однако Симиньков оставался холоден и погружен в себя. И после концерта, на нашем импровизированном балу, он ни разу не подошел к ней, не пригласил на танец и даже не взглянул на ее великолепное декольте, к которому мы, прочие сирые, никогда не могли привыкнуть: оно, это декольте, часто являлось предметом наших разговоров, тайных надежд и зависти к счастливчику Ткачевскому, майору и замполиту…

Я уже, кажется, упоминал о том, что образ жизни Николай Иванович вел несколько обособленный, в обычных наших попойках не участвовал, анекдотов и сальностей избегал.

По утрам мы часто бывали помяты, хмуры и раздражительны, тем более что предстояла сорокаверстная тряска по разбитой, бог весть когда проложенной в наших лесах какими-то пленными дороге, он же всегда в одно и то же время бодро подходил к автобусу, легко в него вскакивал и, с улыбкой оглядывая наше пасмурное общество, неизменно спрашивал: «Кес кесе, други?»

Как-то раз, будучи на дежурстве и изрядно употребив с капитаном Постоем, я перепутал двери в нашей офицерской гостинице и оказался в комнате Симинькова, который в ту неделю тоже нес дежурство. В комнате никого не было, и я, приняв ее за свою, уже приготовился было лечь и задать храповицкого, как вдруг случайно бросил свой взгляд на освещенный стол и тут же понял, что нахожусь в чужой комнате. На столе были портсигар с монограммой «SNIR», что означало «Симиньков Николай Иванович, ракетчик», гипсовая пепельница в форме черепа, изготовленная нашим дивизионным умельцем, солдатом срочной службы Прокатовым, и какая-то толстая книга, на обложке которой я, приблизившись к столу, прочитал — «Буонапарте». «Так вот оно в чем дело!» — быстро трезвея и ретируясь из чужой комнаты, подумал я…

И в комбатах Николай Иванович не засиделся, на учениях рота его показала необыкновенные слаженность и выучку, и, когда условный противник был условно накрыт ядерной головкой, Черный Кот ласково похлопал Симинькова по плечу, на котором вскоре и засияла майорская звезда, а вслед за тем он был назначен начальником штаба нашего дивизиона вместо вышедшего в отставку Виктора Митрофановича Мозжука.

Мы уже не удивлялись столь стремительному продвижению молодого офицера, рисуя в своих фантазиях и более высокие сферы его возвышения. Наиболее дальновидные из нас уже давно искали с ним дружбы. Ему льстили и заискивали перед ним, и только Супрун был мрачен, не без оснований предполагая, что следующим повышением Симинькова будет уже его, Супруна, командирское место.

Понятно, что теперь он был вынужден отказаться даже от косвенных выпадов против Николая Ивановича, и только затаенные презрительно-враждебные взгляды выдавали его чувства к молодому выдвиженцу и как бы говорили: еще посмотрим…

Симиньков же был с ним прост, естествен, называл его по имени-отчеству и, казалось, вовсе не помнил зла, хотя за всей его простотой все же угадывалась некоторая снисходительность к старику — Супрун это чувствовал и с каждым днем мрачнел все более…

И в новой должности Николай Иванович показал себя с лучшей стороны, и мы уже с каким-то нетерпением ожидали очередного его повышения, как вдруг случилось падение…

Произнося это слово и вкладывая в него некий общий смысл, я все же в первую очередь имею в виду действительное падение Симинькова на плацу во время торжественного марша и в присутствии высокого армейского начальства во главе с самим Черным Котом генералом Бондаренко…

А дело было так. После трехдневных учений и предварительного подведения итогов, на котором мы были оценены весьма положительно, дивизион построился на плацу для смены боевого дежурства. Погода была скверная, из тяжелых облаков, ползших над осенним лесом, сыпались то дождь, то снег, то крупа, за три дня мы основательно измотались и были в ожидании тепла и вкусного офицерского обеда, за которым, учитывая наши старания, генерал Бондаренко мог неофициально позволить нам расслабиться рюмочкой-другой чего-нибудь согревающего. Да уже и сверхсрочник Бруй из хозяйственного взвода промелькнул на крыльце столовой со своею заветной канистрой, что еще более укрепило и обнадежило нас. Тем временем церемония смены боевого дежурства шла своим обычным ходом: звучали команды, принимались доклады, под звуки гимна на мачту был медленно поднят флаг, после чего дивизион повернулся направо и под бравурный марш, побатарейно, одного линейного дистанции, равнение налево, пошел к трибуне, где среди своей свиты выделялся тяжелой папахой и прожигающим взглядом Черный Кот, а по левую руку от него, на некотором расстоянии, мрачно горбился наш Супрун…

А вел дивизион Николай Иванович Симиньков, и тут я должен сказать, что равных ему в фигуре, выправке и шаге не было не только в нашем дивизионе и полку, но, полагаю, и во всей дивизии: в его строевом шаге высшая армейская четкость удивительным образом сочеталась с аристократической легкостью и изяществом, это был шаг высшего класса, этот шаг мог бы украсить парад любого, самого высокого ранга, и было грустно сознавать и видеть, как этот шаг пропадает в нашем захолустье, — так тяжело и грустно бывает увидеть на раскисшей от непогоды колхозной ниве, среди изможденных баб в грязных сапогах и фуфайках, какую-нибудь молодую деревенскую красавицу…

Однако вернемся к делу… Итак, печатая свой отменный шаг, Николай Иванович повел за собой дивизион, как вдруг у самой трибуны, уже приняв стойку равнения налево, он вдруг зашатался, взмахнул руками и рухнул на заднее свое место… Поскользнулся ли он, неожиданная ли судорога свела его члены, сказалась ли усталость трехдневных учений, вдохнул ли где случайно паров ракетного топлива — бог его знает… тяжелый вздох прокатился по нашим рядам, генерал Бондаренко отвернулся, на мрачном лице полковника Супруна промелькнула злорадная усмешка…

Падение это, впрочем, произошло в считанные секунды, Николай Иванович тут же вскочил, поправился и пошел печатать свой шаг дальше, но именно с этого момента мы заметили в нем какой-то надлом…

А в тот злополучный день он так был расстроен, что даже не явился на обед с украинским борщом, отменными котлетами с картофельным пюре и неофициальной порцией спирта, закрепленной впоследствии вишневой наливкой из личных запасов сверхсрочника Бруя…

А вечером того же дня, уже дома, в Глыбоче, открыв на звонок дверь, я с изумлением увидел его на пороге. Вид Николая Ивановича выражал крайнее смущение, в руках же он держал штоф «Столичной». Я засуетился, пригласил его в дом, просил быть непринужденным и извинялся за свой внешний вид, поскольку мы с женой как раз расположились у телевизора перед программой «Время» и находились неглиже. Стол наш был тут же раздвинут и накрыт праздничной скатертью, появились закуски, милая моя Нина, понимая необычность визита, была особенно приветлива и внимательна. Через некоторое время, придя в себя и освоясь с ролью душеприказчика, назначенной мне Симиньковым, я как мог стал его успокаивать и утешать и даже напомнил ему его же слова, сказанные мне как-то в столовой, что главное — это служение Отечеству, а все остальное не стоит и выеденного яйца, — так нужно ли хандрить из-за какой-то нелепой случайности, о которой все уже и забыли! А для примера я рассказал ему, как еще до прибытия его в наш дивизион на одной из инспекторских проверок, утром, после ночного служения Бахусу, капитан Придыбайло не смог доложить проверяющему своей фамилии. «А ничего, служит ведь! — говорил я. — Поди, и майора скоро получит!»

Я взял в руки гитару, моя Нина, раскидав по плечам свои пышные, вьющиеся волосы, спела для нас романс, не забывал я и рюмки наполнять, и анекдоты какие-то вспомнил — старался то есть как мог, — и постепенно наш Николай Иванович оживился, повеселел, хохотал, называл мою жену Людмилой Зыкиной и даже танцевать хотел… Провожал я его уже глубокой ночью, шли в обнимку и громко пели что-то, кажется, из Высоцкого…

Событие, о котором я намерен теперь рассказать, произвело решительный поворот в судьбе Симинькова, и даже мы, дивизионное офицерство, не имевшие прямого касательства к этому делу, и то были потрясены и сделались как-то совершенно потерянными.

Случилось же вот что. Перед самой Октябрьской годовщиной Николай Иванович был вызван в штаб полка для получения бумаг особой важности. Утром с необходимой охраной выехал он в полк, к вечеру благополучно вернулся в дивизион, пакет с бумагами спрятал в сейф и опечатал его. Теперь уже трудно гадать, каким образом случилось, что на следующее утро, разбирая бумаги по описи, он обнаружил недостачу одной. По инструкции ему было положено о случившемся немедленно доложить в полк, но он этого не сделал, прекрасно понимая, что звонок этот уже сам по себе был бы приговором его судьбе. В те времена у нас в ракетных войсках на многое смотрели сквозь пальцы, многие грехи отпускались, и только одно каралось неукоснительно и беспощадно — нарушение режима секретности. Тут уже не миндальничали и давали на всю катушку. И вообще, пятно такого рода считалось несмываемым и приравнивалось к потере офицерской чести. Кажется, легче было быть уличенным в пьянстве или даже воровстве — не скажу, что все это воспринималось как должное, но все же со временем забывалось, стиралось как-то, — нарушение же режима секретности делало офицера в глазах начальства и даже друзей-сослуживцев парией. Такому человеку и руку-то подать бывало уже непросто.

Легко поэтому понять растерянность и отчаяние Симинькова. Наверное, он бы застрелился, если бы не опасение тем самым еще более запятнать свое имя, саму память о нем, ибо наверняка в таком случае он был бы заподозрен не только в трусости, но, возможно, и в связях с иностранной разведкой.

Защитить свою честь, найти утерянную бумагу было теперь единственным смыслом жизни Симинькова. Он настолько потерял власть над собой, что в первый момент в кровь избил штабного писаря Ромашко, который, как ему показалось, имел касательство к пакету. Далее он поднял дивизион по тревоге, и весь день, разбившись по квадратам и не разгибая спины, обшаривали мы все углы и закоулки, рылись в прелых листьях, золе, мусоре и пищевых отходах, обращая внимание на каждую бумажку. И хотя было совершенно очевидно, что утерянной бумаги нам не найти, Симиньков упорствовал в безумии своем, вызывая ропот солдат и смущая даже нас, его доброжелателей.

К вечеру он обратил свои усилия на отхожее место и приказал подогнать к нему передвижную электростанцию, прожектора и насосную установку. Мы вскрыли бункер, опустили в него насосные рукава и стали откачивать и процеживать его содержимое. Симиньков лично проверял откачиваемую жижу на фильтровой сетке, перебирал и рассматривал под светом прожекторов каждую бумажку.

К полуночи, когда все мы буквально валились от усталости, он приказал подать к бункеру стрелу установщика 89-208, облачился в серебристый защитный костюм для ракетных учений, натянул противогаз и в люльке стрелы опустился на дно бункера, чтобы лично удостовериться в том, что все уже откачано и что злополучной бумаги там нет.

Вверху, освещая осенние леса, стояла луна, внизу, под ослепительным светом мощных прожекторов, бродил среди зеленой жижи и бетонных стен несчастный Симиньков. Он пытался еще подавать нам из бункера какие-то команды, но к нам долетали лишь жалобные звуки, стон и мычание. Вдруг он остановился, сорвал с себя противогаз и затравленно посмотрел по сторонам и вверх. В тот момент, помню, мне вдруг подумалось, что бункер этот в случае атомной беды может послужить хорошим убежищем, но тут же, взглянув на Симинькова, я с отвращением отверг эту мысль. Мы поспешили поднять Николая Ивановича из бункера, омыли его в лучах прожекторов под брандспойтами и, уже совсем невменяемого, на руках отнесли в офицерскую гостиницу.

С ним приключилась горячка. Дней десять лежал он потом в нашей дивизионной санчасти под присмотром доброго нашего эскулапа Степы Лынзаря, большого охотника до женского полу и анекдотчика. Он и сюда, в санчасть, бог весть какими правдами и неправдами сумел пристроить свою пассию на должность санинструктора. Так и ходила она среди нас в туго натянутой юбке защитного цвета, поочередно назначая нас своими чичероне. Оба они, Степа, то бишь старший лейтенант Лынзарь, и красавица Любаша, выхаживали нашего Симинькова.

Между тем был он совсем плох, тосковал и все говорил, что следовало бы ему получше искать в бункере…

В те же дни получил я назначение в Н-скую часть и уехал, не дождавшись конца печального этого события. А оттуда, в звании уже майора, вышел я в отставку и навсегда уехал в приморский городишко М. О Симинькове я долгие годы ничего не слышал и даже стал забывать его за повседневными заботами и семейными неурядицами своей новой, теперь уже штатской жизни.

А прошлым летом, будучи в столице и толкаясь в ГУМе в надежде купить жене простые чулки, вдруг наткнулся я на Любина, бывшего нашего дивизионного бильярдиста, поэта и вольнодумца. Он первым меня узнал, мы обнялись и прослезились.

— Да, а помнишь ли Симинькова? — вдруг спросил он и рассказал конец этой истории.

После утери документа Симинькова не только не лишили свободы, но даже и не разжаловали, а лишь понизили в должности. В результате многодневного следствия особистами штаба армии было установлено, что утеряна всего-то была инструкция к картофелечистке для солдатской столовой, и все же оставаться после этого в штабе полка ему было уже никак нельзя, и он вернулся в свою пятую роту комбатом, но это, по словам Любина, был уже совсем не тот Симиньков: и командирствовал он уже как-то вяло, и даже попивать и сквернословить стал, и от всего блестящего его прошлого горьким напоминанием оставался лишь знаменитый портсигар с эмблемой и монограммой…

При первой же возможности он подал в отставку, районное начальство предлагало ему возглавить в Глыбоче новый свинооткормочный комплекс, но он от предложения этого отказался наотрез и выехал навсегда…

— А не хочешь ли его посмотреть? — спросил Любин.

Я изумленно взглянул на него.

— Да здесь он, в Москве, в Сокольниках! Тиром заведует! Потолстел, подобрел и рюмки не чурается. Зайдем, поговорим, пивка по-стариковски выпьем, былое вспомним?

Но я, сославшись на недомогание и нехватку времени, отклонил его, впрочем, не настойчивое приглашение и быстро сменил тему разговора.

Записки доставщика телеграмм

Телеграмм то густо, то пусто.

Враги доставщика: непогода, праздничные дни, тьма, овраги, собаки, склероз, отложение солей и т. д.

Телеграмма с соболезнованием опоздала на полгода.

Откроет дверь женщина в халате, а из халата вдруг выскочит грудь.

Выскочившая грудь может стать причиной брака в работе доставщика.

Доставщик и собаки.

Чистая, ухоженная улица может кончиться свалкой мусора.

Вручая телеграмму молодой женщине, пожилой доставщик может игриво сказать:

— И я также присоединяюсь к поздравлению с вашим днем рождения!

Увы, промазал: поздравительная телеграмма была в другом подъезде, а тут переговоры.

Ночью доставщик старается обойти то место, где когда-то убили доставщика.

Доставщик подавляет искушение носить с собой какое-нибудь холодное оружие: лучше быть убитым, чем убить.

Покойников подолгу держат дома: то родственников ждут, то очередь на гробы и могилы.

Убит в Афганистане.

Из курортных городов весьма часты телеграммы с просьбой выслать деньги.

Журнал с адресами, фамилиями и пометками: «злой», «очень злой», «кляузный», «опасный», «начальник»…

Таким был вежливым и культурным до свадьбы и такой свиньей оказался после!

Семидесятилетний доставщик в гневе: поздняя телеграмма в овраг — дождь, гололед, тьма; в телеграмме: «Носки купила».

Кошка преследовала по улице собаку.

Молодые телеграфистки и солдаты.

Солдат, отслужив, уезжает домой, а телеграфистка уходит в декретный отпуск.

В этой большой семье все дочери прошли через воинскую часть.

Срочная телеграмма: «Яйца не покупай!»

Две телеграфистки свирепо соревнуются между собой в количестве полученных благодарностей.

Некоторые, получив телеграмму, хотят рассказать о своей жизни.

В пасмурный день человек в темных очках на мопеде сбивает старуху с мешком.

Человек с топором мечтательно смотрит на красивое дерево.

— Рубить собираетесь?

— Не знаю… наверное…

— Зачем?

— Да так… надоело…

Телеграфистка испекла для знакомой медсестры торт «Лебеди», и с помощью этого торта медсестра заняла первое место на каком-то внутрибольничном конкурсе.

Человек лежит под забором в пыльной траве, смотрит в небо, курит, бормочет.

Белые облака с темной подкладкой.

Телеграмма: «Ваш муж скончался. Заберите. Врач Иванов». Дверь открыла женщина в черной косынке, приняла телеграмму, расписалась и сказала, указав на стол с гробом:

— А он уже дома!

Срочная телеграмма в семь утра: «Поливай цветы!»

Некоторые люди не открывают, просят зачитать телеграмму через дверь.

Некоторые не могут открыть собственные запоры.

Некоторые не любят, когда телеграмму протягиваешь через порог.

Третий день гвоздь в ботинке мучает доставщика, а забить лень.

Здесь быстро изнашиваются носки, чулки, обувь.

Изможденный почтальон с одним легким.

Новая доставщица-пенсионерка. Бывший страхагент. Уже через полчаса все знает и понимает. Еще через полчаса всех поучает, как нужно работать. Еще через полчаса всем внушено, что без нее телеграфная служба развалится. Пулеметная очередь указаний, советов. В плохую погоду уходит на больничный, из больничного выходит еще более энергичной — до следующей плохой погоды.

Профсоюзное собрание, предложения «низов» и презрительные ухмылки «верхов».

Телеграфные искажения улицы имени Диктора Левитана: Виктора Левитана, Доктора Левитана, а сегодня — Диктатора Левитана.

И телеграфистка, и доставщик просмотрели искажение: нужно «наилучшего здоровья», а было «наихудшего».

В праздничные дни телетайпы превращаются в пулеметы с бесконечным боезапасом.

Некоторые люди весьма свято чтут свои юбилеи, беспокоятся, приходят, звонят, спрашивают:

— А мне поздравительных телеграмм не было?

— Пока не было.

— Гм, странно…

Доставщик задумывается о положении американского доставщика и не туда заносит телеграмму.

Доставщик задумывается о какой-то африканской стране и падает в яму.

Молодой телеграфистке хочется гулять, и она каждый раз сочиняет: то бабушка умерла, то дедушка.

Уже всех перехоронила, ее уличают, прорабатывают на собрании.

Телеграфная тяжба горплодоовощторга с поставщиками.

Доставщик покупает велосипед, предвкушая, что с велосипедом будет быстро и хорошо. Однако и не быстро, и не хорошо, а страшно: страшно, что собьют на дороге, и страшно, что украдут велосипед, пока будешь вручать телеграмму. Да и милиционер в первый же день напугал у подъезда:

— Велосипед ваш?

— Да.

— А вы знаете, что нарушили закон?

— Какой?

— Закон о неоставлении транспортного средства без присмотра и противоугонного средства.

«Воруют ли велосипеды в Чехословакии или Китае?» — мучительно размышляет доставщик и обнаруживает, что потерял телеграмму.

Весна, разрытые огороды, парниковая пленка блестит на солнце.

Осень. Холодный ветер треплет остатки листьев и клочья парниковой пленки.

Зима. Все засыпано снегом.

Снег, сугробы, луна. Доставщика угостили водкой. Теперь он не обходит овраг, а скатывается вниз.

Октябрьский ветер растаскивает по улицам и дворам мусор.

Убит в Афганистане.

Доставщик-пенсионер, прадед которого — немец, является образцом аккуратности, обязательности, корректности. Это он совершенно добровольно составил и начертил карту района доставки телеграмм с четким обозначением всех улиц, переулков, тупиков, оврагов, переходов через овраги, всех домов и домишек, а красные точки сигнализируют о том, что данное место опасно бродячими собаками.

Одна телеграфистка готова отдать последнее, другая за копейку горло перегрызет.

Мороз и солнце.

Школьники в военной форме с автоматами идут на смену к Вечному огню, старательно копируют кремлевских часовых, похожи на марионеток.

Новый доставщик-пенсионер. Седой, сухой, чрезвычайно подвижный. С телеграммами не ходит, а бегает. Жизнь прошла в Магадане. Был прорабом в Берлаге, потом работал в УКСе. Невиновных в Берлаге не было. Невиновных вообще нет. Советская власть подмята партией. Нас могут спасти только новые Гулаги и Берлаги. Святое место — Гори.

Телеграмма с сообщением о приезде гостей повергает клиента в панику: чем поить и кормить?

Некоторые клиенты порываются заплатить за доставку телеграммы.

Некоторые молча принимают телеграмму и захлопывают дверь.

Доставщики и почтальоны обязаны брать повышенные соцобязательства по распространению знаков почтовой оплаты: конвертов, открыток, марок. Пристраиваются в магазинах, на улицах. Продашь на сто пятьдесят рублей — червонец премии.

На лице молодой нормировщицы: «У меня высшее образование!»

Клиент куражится: не было дома, оставили извещение, позвонил, попросил зачитать телеграмму, зачитали, сказал, что все ясно, можно не доставлять, через некоторое время — доставьте мне лично, я буду дома, хорошо, доставим, доставили, долго рассматривал и читал телеграмму, потом сказал:

— А вы знаете, что передавать телеграммы по телефону запрещено?

— Да, но вы же сами об этом просили!

— А вы знаете, кто я? Я — заместитель парторга тракторного завода!

Мелкий снег наметает серые сугробы.

Четырнадцатилетняя дочь почтальонши долго и мучительно угасает от саркомы.

Гололед. Треск льда и костей.

Доставщица съезжает в овраг на заднице.

Телеграмма: «Умер отец, приезжай».

— Но мой отец дома! Вон сидит, чай пьет!

Доставщик не привез из Москвы старшей телеграфистке колбасы и теперь находится в опале.

Новая доставщица отказывается нести телеграммы в овраг в темное время.

Все воспоминания доставщика — бывшего геолога — укладываются в три слова: тайга, гнус, спирт.

Восемнадцатилетняя телеграфистка участвует в битвах за женихов. Сегодня она собирает своих подружек и едет в другой район бить соперницу.

В дни высоких государственных речей и поездок газеты запаздывают, и рабочий день почтальонов растягивается до ночи.

Макулатурщики воруют из ящиков газеты и журналы.

Мороз и ветер. Доставщик подморозил орган.

Вся жизнь в борьбе. Буквально вчера закончила борьбу за телефон, сегодня приступила к борьбе за памятник мужу. Памятник у него есть, но он ей не нравится — у других лучше.

Дверь открывает молодая заспанная женщина в ночной сорочке, соски торчат сквозь тонкую ткань. Доставщик вручает телеграмму, уходит. Идет по улице, думает о женщине. Останавливается, стоит, думает, возвращается, звонит в дверь, спрашивает, не забыл ли он здесь свой карандаш. Не забыл. Уходит.

Рябина в сахаре инея.

Многодетная телеграфистка мечтает переспать со священником.

Почтальонша спасается бегством от разъяренного мужа и прячется в красном уголке под столом.

— Почему вы постоянно перевираете мою фамилию? Я не Блантер, а Бельтер!

— Не один ли черт!

Восемнадцатилетняя телеграфистка «дружит» с пятнадцатилетним. Он ее периодически поколачивает и убегает к сверстникам: кататься на мопедах, на рыбалку, на дискотеку и т. д.

Срочная телеграмма: «Колбасу купила!»

Телеграмма с разрешением обмена на Москву. Женщина поцеловала телеграмму и заплакала от счастья.

Убит в Афганистане.

У четырнадцатилетнего сына телеграфистки дискинезия, дистрофия, сколиоз, близорукость…

— Все равно в армию возьмут — не надейся! — говорят ему в подростковом кабинете.

Телеграмма из Евпатории: «Спасибо за любовь. Иди лечись. Ты болен».

Трясущийся человек просит купить ему пузырек средства против тараканов.

Уже подсыхало и пахло весной, но тут повалил густой мокрый снег.

Поздравительная телеграмма: «Вгрызайся в жизнь. Борис, смелее, не делай часто перебор, теперь во многом будь мудрее — ты в тридцать лет уже майор!»

В общежитии глухонемых всегда все понятно, улыбки, никаких вопросов и претензий.

Телеграмма в горплодоовощторг: «Имеем возможность продать капусту соленую, арбузы соленые, кабачки соленые, помидоры соленые, огурцы соленые. Начальник Петровского ОРСа Н. Соленый».

Эта женщина очень часто заказывает переговоры, чтобы по телефону поругаться с зятем.

Поздравительная телеграмма тому, кому уже ничего не нужно.

Рай цветущего оврага.

Перестройка почтамта начинается с уборщиц, почтальонов, доставщиков, операторов и ими же, кажется, и завершается: сокращения, отмена надбавок и т. п.

Почтовая элита пришла к заключению, что горбатой уборщице можно платить двадцать рублей в месяц да и то это много.

Участки укрупняются, число доставщиков сокращается.

Ускорение на основе мелькающих ног и высунутого языка.

Здравствуй, новая жизнь!

Здравствуй, Чарли Чаплин!

Практикант

Душная летняя ночь. Багровая луна уныло смотрит на охваченный огнем и дымом металлургический завод.

В аппаратной двое: мастер и практикант. Мастер мечется между приборами и телефоном, нервничает, матерится, на ходу жует колбасу и пьет кефир, а практикант робко сидит в углу за железным столом и старательно наблюдает за действиями мастера: ведь и он когда-нибудь станет мастером, будет иметь хорошую зарплату и рано, по льготному списку, уйдет на пенсию…

Душно, жарко… запах доменного газа… гул подземных двигателей… время почти не движется…

Вдруг мастер подпрыгивает, повисает под потолком вниз головой и в таком положении производит запись в журнале…

«Неужели и этому я должен научиться?» — испуганно думает практикант.

— А ну не спать! — кричит мастер. — А ну глянь давление доменного газа!

Практикант вздрагивает, бежит к приборам, долго смотрит.

— Ну что там?! — кричит мастер. — Куда смотришь? Где у нас доменный газ, на каком щите?

Воет сигнализация, мастер выбегает из аппаратной, а практикант снова садится за дрожащий железный стол…

Душно, жарко… запах доменного газа и серы… гул подземных двигателей… треск и мигание приборных щитов… время не движется, стоит на месте…

Но вот открывается какая-то деревушка, практикант бежит по раскаленной тропинке среди серых от зноя цветов, вот и обрыв, вот и река… сейчас он прыгнет с обрыва в прохладную воду и вздрогнет от блаженства! А потом он уснет на другом берегу под гул летнего леса.

— А ну не спать! — кричит мастер. — А ну глянь давление природного газа!

Практикант вздрагивает, бежит к приборам, долго смотрит…

— Ну что там?! — кричит мастер. — Куда смотришь, баран? Где у нас природный газ, на каком щите? Выйди проветрись!

Практикант выходит из аппаратной.

Грохот, пыль, угарный газ.

Вверху, зажатая трубами, висит багровая луна, в тусклой яме мелькают фигурки рабочих.

Рядом с воем срабатывает избыточный клапан, практикант подпрыгивает от страха, и все вокруг окутывается едким дымом.

У-у-у

Вишни уже отходят.

Долго сидели под забором.

Кабан требует дополнительной пищи.

Дядя собирается бетонировать дорожку к уборной.

Тетя перед сном рассматривает свое большое тело.

Часто с дядей бываем на свалке за водокачкой. Свалочная добыча тачкой доставляется домой, очищается, сортируется, складируется.

Ходили в кино.

Чистка кабана.

В. не верит в то, что скоро наступит коммунизм. С канистрой за керосином для керогаза. Блатные помочились в канистру.

Дядя ищет цемент для бетонирования дорожки к уборной. Хоть бы не нашел.

Кабан требует дополнительной пищи.

Много мух.

Ночи душные.

В речке из-за мазута никто, кроме нас, не купается.

Вечером ходили в парк.

Трудно уснуть.

В поселке опасно не только вечером и ночью, но и днем. Да и утром небезопасно.

Одноглазая А. вызывает интимные чувства.

Кабан кричит.

Ночью ходили в сады. От страха дрожал и смеялся, отчего ничего не нарвал.

Хорошо бы иметь страшное лицо.

На некоторых деревьях уже имеются желтые листья.

Относительно пищевых отходов для кабана дядя договорился в столовой РМЗ.

Столовая РМЗ находится на правом берегу, за тремя поселками.

Дядя зарежет кабана и купит мне костюм.

Черная бочка прикручена к тачке белой проволокой, и я отправляюсь на правый берег в столовую РМЗ.

В пути, избегая опасных встреч, приходится лавировать. Особенно опасен поселок Известковый.

Убежать не смог, окружили, тачку сбросили в известковый карьер, кабан лег спать без ужина.

Иногда в порывах ветра уже чувствуется осень.

В. считает, что человеку с небольшим половым органом рассчитывать на большую любовь нет никаких оснований.

Это печально.

Ездили на пляж.

Подложил в плавки платочек.

Цемент для бетонирования дорожки дядя нашел в поселке Силикатном.

С тачкой за цементом.

Хотя бы пошел дождь.

Бетонируем дорожку к уборной, которая вот-вот упадет.

В нашем доме всякая работа начинается с детального обсуждения на повышенных тонах, сопровождается скандалами и рукопашными.

Вечером намекали одноглазой А. относительно интимных отношений.

В. редко привлекают к домашним работам. Его никогда не увидишь с тачкой или мешком. Да у них, кажется, и тачки нет.

Подвыпивший дядя подозревает тетю в изменах, машет перед ее лицом кулаками.

Были на свалке. Притащили мятую бочку из-под карбида, ржавую трубу, проволоку, комнатные тапочки и пластмассовый сувенир «Маяк».

Женщину нужно взять двумя пальцами за колено, и она — твоя.

Одноглазая А. не позволяет брать себя за колено.

В. записался в секцию водно-моторного спорта при водной станции завода стиральных машин.

Он хочет стать скутеристом.

Он значительно более свободен, нежели я.

Бетонирование дорожки к уборной сопровождается скандалами между дядей и тетей.

Кажется, что их слышно не только в поселке, но и в городе.

Мои физические данные не дают оснований надеяться на большую любовь.

Ездили с В. на водную станцию завода стиральных машин, обжигали паяльной лампой со старого скутера старую краску, бегали для взрослых за сигаретами, пивом и пирожками. Домой вернулся поздно вечером, за что имел взбучку.

Третий день дядя никуда не пускает гулять.

Бетонирование дорожки к уборной приостановлено из-за нехватки цемента. Дядя ищет цемент. Хоть бы не нашел.

Одноглазая А. продолжает волновать душу.

С тачкой за комбикормом.

Мои физические данные говорят о том, что жить я долго не буду.

Подвыпивший дядя говорит, что видел вчера за водокачкой десятиметрового полоза. Он катился колесом. От него шел страшный холод. Он прокатился рядом и скатился в овраг. От холода полоза дядя покрылся инеем.

Этой осенью будем чистить нашу переполненную уборную.

Дядя называет уборную ульем, нас — пчелами, содержимое уборной — медом.

Дождь.

Ходили в кино, поссорились с В. относительно основной идеи фильма.

Кабан грызет дерево.

Луна, звезды, фиалки, сирень и сверчки навевают негу. Я — глист.

Уж ветер дышит темным хладом, и пахнет черным виноградом.

Тетя вышла замуж за дядю, имея лишь чемоданчик и книжку «Неточка Незванова», и подвыпивший дядя напоминает ей сейчас об этом.

— Неточка Незванова, Неточка Незванова! — кривляется дядя.

Д. умер весной, а запах его умершего тела витает до сих пор.

На пшене сэкономил пятьдесят копеек.

А ху-ху не хо-хо!

Эй, ты, а ну иди сюда!

Дай ему в рыло!

Дай ему шилом в ж…!

Скорей бы первое сентября!

Ездили с В. на водную станцию завода стиральных машин. Обжигали и обдирали старую краску, бегали для взрослых за пивом, квасом, сигаретами, пирожками.

После пляжной жары и созерцания женских тел невозможно уснуть.

Дядя нашел цемент в Жабовке. С тачкой за цементом. Продолжение бетонирования дорожки к уборной.

С тачкой и бочкой на Правый берег за пищевыми отходами. По улице навстречу шла учительница литературы. Быстро направил тачку в ближайший переулок, скрылся.

Дождь. Рассматривал альбом. С самого раннего детства на всех фотографиях я насуплен, сморщен.

Одноглазая А. и не отталкивает нас от себя, но и особых надежд на возможность интимных отношений не подает.

Уж в речке никто не купается, и на берегах ее никто не влюбляется.

Весьма заметна интенсивность желтения листьев.

Осень — это просто плюс норд-ост.

Да, дядя занимается выращиванием проса на пустыре. Он хочет научиться делать веники, продавать их на рынке и стать таким же богатым, как и его кум Убейконь.

Нет никаких сомнений в том, что я скоро умру.

Здесь нужно иметь не личико и даже не лицо, а харю.

Весьма заметны признаки осени.

Дорожка к уборной закончена. Дядя доволен, прогуливается по дорожке, курит.

Море уже цветет.

Уж зреет черный виноград.

Мы продолжаем флиртовать с одноглазой А.

В. полагает, что красивые женщины доступны лишь богатым.

Это печально.

Я лжив, труслив и слезлив.

Я моральный и физический урод.

Лишь ранняя смерть избавит меня от позора и страданий.

С тачкой на свалку. Притащили битый кирпич в растворе, ржавую сетку и галифе.

Дядя выправил и выкрасил карбидную бочку. В пять утра потащили на рынок. Долго стояли. Притащили домой.

Я не лишен музыкального слуха, с детства хочу научиться играть на каком-нибудь музыкальном инструменте, но инструмента нет и не будет.

Кажется, я не успею скрыться от проса в интернате.

Да, не успею.

Просо срезано, доставлено тачкой домой, просушено, в данный момент специальными скребками очищается от зерна.

Осы острых зерен проса

Тело потное грызут.

Но скоро крылья (Наркомпроса?)

Меня отсюда унесут.

У парадного уже клубились. Гул нарастал — будто приближаешься к рынку или пляжу. Наши стояли разрозненными группами. На вопрос, как прошло лето, ответил, что лето прошло отлично: море, пляж, водная станция, скутера, яхты, вино, женщины. Крикнули строиться. Строились долго, перестраивались, кому-то из младших разбили нос. На крыльце стояли директор, завуч, ботаничка и школьный сантехник. Школьный шофер курил под гаражной дверью. Школьный повар на кухонном крыльце точил длинный нож. Появился наш духовой оркестр. За лето разладились, играли плохо. Неожиданным порывом ветра красивой ботаничке подняло платье. Кларнет дико взвизгнул. За лето школьный сад одичал, зарос пыльной травой. На каменистом стадионе блестело стекло. За пожелтевшей посадкой знакомо прогрохотал грузовой состав и свистнул там, где весной поселковому человеку отрезало ногу. Вдали, выгнувшись к небу, желтело поле с желтым стогом. Директор закончил речь. Вошли в интернат.

Все знакомо, привычно. За окном устало серебрится пыльный тополь, грузный человек носит ведрами с улицы во двор уголь, грузная женщина гоняется по огороду за курицей, последнее жаркое солнце бьет в голову через стекло.

Койка прошлогодняя, у окна. Поздней осенью и зимой, когда отключается отопительная система, и весной, когда дуют пыльные бури, здесь бывает холодно, зато отсюда все видно.

Из ребер батареи торчит чей-то прошлогодний окаменевший носок.

В мусоре тумбочки обнаруживается прошлогоднее фото: снег, стена, чернильное пятно, похожее на осьминога.

Осталось нас мало.

Одни сами ушли, других отчислили.

Скоро и нас здесь не будет.

Луна смотрит в окно.

Грохочет состав.

Ночное эхо долго откликается на стук колес.

Губы ее слегка подкрашены.

Нет ее губ краше.

Но пока ты смотрел и раздумывал,

К ней подошел В. Христодулов.

Шли за учительницей. Ветер закручивал пыльные смерчи. Железный мост грохотал под ногами. В балке жались домишки. В ржавых камышах бурлил и пенился мыльный ручей. На серых щеках заводских бараков рдел чахоточный румянец последних осенних цветов. На витрине магазина были нарисованы окорока, колбасы, осетровые, апельсины, шоколад, коньяк, шампанское. За магазином, лицом в землю, лежал лысый человек с мокрыми штанами. Другой рядом неторопливо мочился.

Вышли к бетонному забору с обрывками колючей проволоки, с дырами и провалами. Из пыльной травы торчали ржавые трубы, арматура, обгоревшие доски, глыбы застывшего бетона. На проходной висело объявление о смерти кадрового рабочего с указанием места и времени выноса тела. Прошли мимо человека в черной шинели и опухшим лицом. Долго шли сквозь дым, пыль, газ и грохот.

Дважды в неделю ходим на металлургический завод обучаться модельному делу.

Модельное дело тонкое, сложное.

Мастер дает нам задание вручную распилить толстое бревно на десять равных частей.

Мы не будем модельщиками.

Мы вообще никогда не пойдем на завод.

Мы будем офицерами, артистами, художниками, юристами и т. д.

А одному из нас вообще ничего не нужно, так как он чувствует, что скоро умрет.

Рост 175, вес 45.

Да, это я.

Сочинение на тему «Труд в нашей стране — дело чести, славы, доблести и геройства».

План

1. Труд на заре человечества.

2. Труд в СССР.

3. Мы построим коммунизм.

Лишь благодаря труду человек из обезьяны стал человеком.

Ф. Энгельс указывал, что труд начинается с изготовления простейших орудий. Сначала люди жили общинами и плоды труда делили между собой поровну, а потом появился класс бедных и класс богатых. Богатые присваивали плоды труда бедных и становились все богаче, а бедные — беднее. И это продолжалось до 1917 года. А в 1917 году бедные восстали против богатых и стали хозяевами плодов своего труда.

В нашей стране люди с радостью идут на работу. Труд в нашей стране является самым высокоорганизованным и продуктивным.

В нашей стране труд приносит настоящее удовлетворение и счастье. В нашей стране о человеке судят не по общественному положению и богатству, а по отношению к труду.

Труд в нашей стране не является самоцелью и средством наживы. В нашей стране бригадир передовой бригады совершенно добровольно переходит в бригаду отстающую, чтобы и ее вывести в передовые. При переходе из передовой бригады в отстающую бригадир теряет в зарплате, но он об этом не думает.

В нашей стране за станком часто можно увидеть седого мастера и юного ученика. Это седой мастер делится с юным учеником секретами своего мастерства. А в Америке мастер на производстве отгорожен от остальных специальными перегородками, чтобы никто не мог подсмотреть секреты его мастерства.

Люди в нашей стране могут после работы всей бригадой отправиться на стадион, в театр, на концерт. В нашей стране к людям труда могут приехать музыканты, артисты, поэты и прямо в цехе дать представление, прочитать стихи, сыграть Моцарта и Баха.

С теми же, кто не понимает значения труда или же видит в труде средство наживы, в нашей стране ведется беспощадная борьба.

В нашей стране все больше и больше стираются грани между трудом умственным и трудом физическим. И скоро они совсем сотрутся.

Наша страна сейчас строит материально-техническую базу коммунизма, и она ее построит.

Мы будем жить при коммунизме.

В коридоре меня вдруг остановил завуч и сказал, что я похож на человека, который держит фигу в кармане.

Я покраснел и насупился.

Позже вспомнил учительницу прежней, доинтернатовской школы, которая однажды, когда мне казалось, что меня все любят, вдруг сказала, что я люблю делать пакости исподтишка.

Гм.

Н-да.

Кольцо сжимается.

Выходной. Интернат пустеет. Пора домой. Долго ползет перекошенный автобус по разбитой дороге вверх. Вот и дом. Дядя вбивает в землю ржавую трубу, тетя консервирует овощи, кабан кричит.

С тачкой и бочкой в столовую РМЗ.

Чистка проса.

В. выбили зуб и подбили глаз.

Осенняя луна печально смотрит в его черный глаз.

Осенний ветер печально посвистывает в пазу выбитого зуба.

В садах за рекой тихо и пусто.

Умерла мать одноклассницы Д.

Шли за учительницей. Остановились у кривой калитки и забора из кольев, жести, проволоки и толя. Заднюю стену землянки подпирало бревно. Почти под крышу стояла крышка гроба. Кривые окошки были закрыты одеялами. Учительница вошла в землянку, мы остались во дворе. В воздухе блестела паутина. Клин перелетных птиц тянулся к морю. Вынесли гроб, понесли. Кладбище было близко. Музыки не было. Перед могилой гроб опустили на табуретки. Одноклассница припала к гробу. Гроб забили, опустили, закопали.

Мертвая мать одноклассницы по ночам заглядывает в окно.

Ангина.

Чистка уборной. Дядя черпает и наливает, я ношу и разливаю по огороду, тетя перекапывает. Дядя подсовывает мне под нос вонючий черпак. Такую же операцию он проделывает и с тетей. Это он шутит.

Т. вызывает волнение души.

Хор. Подготовка к смотру художественной самодеятельности гороно. «Марш коммунистических бригад». Запевает одноногий Н., мы дружно подхватываем, дирижирует запойный М. В.

А то вдруг как побежишь по длинному узкому переходу между учебным и спальным корпусами, так аж волосы дыбом.

Я изо всех сил добиваюсь похвалы.

Ради этого я готов на все.

Я страшусь услышать в свой адрес что-нибудь критическое.

Я лавирую, изворачиваюсь.

Всегда настороже.

Пресмыкаюсь.

Еще будут стоять теплые дни, а потом дожди и ветры обнажат кусты и деревья.

Когда по радио начинается трансляция симфонической музыки, дядя либо выдергивает вилку из розетки, либо дает газовый залп.

Он называет их смычкодерами.

Осенний ветер печально шелестит обезглавленными подсолнухами за оврагом.

Тяжелая птица взмывает из мокрой посадки и тут же садится на мокрое поле.

Ей захотелось на чердак. Мы поднялись. Под ногами трещал мелкий шлак, темнели пятна прошлогодних экскрементов. Она подошла к слуховому окошку. Прощальные лучи солнца золотили ее прическу. Моя рука потянулась к ней, но так и повисла в воздухе.

Она живет в центре города. Из окна ее коммунальной квартиры видна городская тюрьма.

Тая, Тая,

Таю я,

Таю я и умираю.

Ветреный день. По улице движется бричка. В бричке сидит цыган. Он продает известь. Известь прикрыта брезентом. Ветер выдувает известь из-под брезента и несет по улице.

Жар, озноб, кашель.

Дядя роет новый погреб.

Лопата не идет в твердую глину.

Пила вязнет в твердом бревне, вибрирует, швыряет в сторону.

Окружен и сейчас буду убит палками и арматурой, но вдруг является Спаситель в лице водителя самосвала. Он открывает кабину, машет рукой и увозит от смерти.

Уж вянут розы,

Предвидя скорые морозы.

Перед выходом на улицу придаешь своему лицу свирепое выражение, выходишь за калитку и тут же получаешь ногой в ж…

Стоит ли жить дальше?

У-у-у…

Да, у меня нет никаких шансов на ответные чувства со стороны Т.

У-у-у…

Температура, тошнота, кашель, озноб, жар.

Холодный ветер давит к земле.

У-у-у…

Поселок подметен, подбелен, покрашен. Над домом Убейконя висит флаг. Опавшие листья на черных глыбах вскопанного огорода. Опавшие листья в бочке с темной водой. Двор подметен. Дядя, тетя и кабан еще спят. Сегодня будут гости. Закуски, самогонка и радиола «Урал» ждут гостей. Сегодня в городе будет много нарядных людей. Сегодня в городе будет много красивых женщин. Сегодня будет много музыки. Сегодня будет много выпито и съедено. Сегодня кто-нибудь будет убит. Сегодня одноклассники соберутся у Т. Они будут пить вино и танцевать, но меня среди них не будет.

Температура, тошнота, кашель, озноб, жар.

У-у-у…

Падает снег

Боец скота Павел Пошпадуров продал за проходной кусок мяса, выпил стакан водки и пошел в ресторан «Спартак».

— Места есть? — спросил он у швейцара.

— Когда местов нет, мы никого не пускаем, — ответил швейцар.

— А ты слышал «Падает снег»? — спросил Павел и поднялся на второй этаж.

В холле, под пыльным фикусом, сидел милиционер и спичкой чистил ногти.

— Места есть? — спросил Павел.

— Сие мне не известно, — ответил милиционер.

— А ты слышал «Падает снег»? — спросил Павел и вошел в зал.

Там под резкие вспышки света и грохот музыки в конвульсиях тяжелого рока дергались люди.

— А вы слышали «Падает снег»?! — крикнул Павел, но никто ничего не слышал.

Он проник на кухню, но и там никто ничего не слышал. Вышел, брел куда-то по черной, промерзшей, продутой коксохимическим дымом улице и выкрикивал:

— Падает снег! Ты не придешь сегодня вечером! Падает снег! Я умираю!

И в вытрезвителе он приставал ко всем со своим падающим снегом, пока ему не дали по ребрам, и тогда он успокоился, затих.

Он тихо лежал на койке и вспоминал картины жизни двадцатилетней давности: заснеженные армейские леса. Новый год, бутылка вина на десятерых в отхожем месте. «Голубой огонек» по телевизору, югославская певица Радмила Караклаич, ее песня «Падает снег», ее черное, в блестках, платье, ее пышные белые волосы, голос, глаза.

Он вспомнил все это и тихо заплакал в казенную подушку.

Объяснительная

Начальнику штамповочного цеха

тов. Мурову Григорию Касьяновичу

от слесаря-инструментальщика

5-го разряда, табельный номер 325,

Декалюка Трофима Павловича

В связи с Вашим, Григорий Касьянович, указанием дать объяснительную со стороны меня, Декалюка Трофима Павловича, даю настоящую по сути дела.

Я, Декалюк Трофим Павлович, 1937 г. 21 сентября, пос. Шлаковый, член ДНД и ДПД, нештатный Горрыбнадзора и такой же член общественного контроля общественного транспорта, а также член уличкома пос. Шлаковый, вчера, 9 июля сего года, днем, до выхода в ночную смену основной работы, жертвуя личным отдыхом, личным приусадебным участком и личной семьей в составе пяти человек, а также парализованной в апреле тещи, вышел по общественной линии, а именно: в 8.00 явился в Горрыбнадзор для исполнения своего общественного и гражданского долга.

Так как начальник Горрыбнадзора Пересыпин Василий Игнатович еще не вернулись из свадьбы в Киеве у племянника своего Гария, а заместитель его Шматок Виктор Трофимович уже отбыл на областную конференцию, то я совершенно добровольно поступил в распоряжение механика оперкатера Пилипенко Николая Ивановича и выполнял ряд его поручений, как то:

1. Помог натянуть шкив.

2. Сбегал за пирожками и квасом.

3. Проч.

В 11.00, не имея больше поручений, я отбыл из Горрыбнадзора в ГАИ, но по дороге заглянул в Горсанэпидстанцию, где меня хорошо знают, и там совершенно добровольно поступил в распоряжение ее начальника Манойло Артура Кузьмича, большого друга нашему Василию Игнатовичу, и дал свое согласие войти в состав группы эпидемиков для патрулирования пляжа моря в связи с нависанием над нашим районом опасности холеры, о чем вы, Георгий Касьянович, должно быть, уже слышали.

При разбивке берега моря городского пляжа на участки среди эпидемиков я добровольно взял на себя самый интенсивный участок от кафетерия «Прибой» до туалета и принялся патрулировать по горячему, Григорий Касьянович, песку и солнцу в верхней одежде, с повязкой и мегафоном.

В результате моих активных действий и невзирая на шум, недовольство и даже угрозы со стороны отдыхающей массы вхождение в холерную воду на моем участке было полностью приостановлено, за исключением одной нервной дамы, похоже столичной, к которой пришлось применить силу и сдать ее милиционеру Зубу Михаилу Никитовичу, моему хорошему знакомому и брату жены зубного техника Христодулова Ивана Христофоровича, дочь которого и взял к себе в жены племянник начальника Горрыбнадзора Василия Игнатовича Гарий из Киева.

В 14.00 по приказу Артура Кузьмича наше патрулирование было экстренно свернуто, я сдал повязку и мегафон и отбыл в ГАИ, где совершенно добровольно поступил в распоряжение старшего лейтенанта Мацюка Аркадия Даниловича, брата майора Мацюка Федора Даниловича, который выдал мне повязку и регулировочный жезл и назначил мне район Красного моста, где я и пронес дежурство до 15.30, выявив при этом одного кразиста без правого поворота, одного мазиста без стоп-сигнала, одного мотоциклиста без шлема и номера и одного мопедиста, не вписавшегося в поворот и оказавшегося с запахом.

В 16.30 я был экстренно снят с поста в связи с проездом через Красный мост министра черной металлургии и отбыл домой, куда и прибыл в 17.30, попутно прогнав от магазина старуху Яцучку, продававшую жареные семечки.

Прибыв домой, я принял прохладный душ, пообедал, проработал корреспонденцию и как член уличкома открыл прием граждан, среди которых были:

1. Козенюк по вопросу угля.

2. Волощучка по вопросу зятя.

Ровно в 19.00, закончив прием, я дал ряд домашних указаний и отбыл на отдых, из которого, несмотря на стоны тещи, крики жены и невестки, а также мух, вышел вполне отдохнувшим, что и позволило мне, Григорий Касьянович, при своем следовании на работу подвергнуть пассажиров десятого автобусного маршрута проверке билетов, выявив при этом двух безбилетниц, одна из которых добровольно уплатила штраф, а другую, злобно сопротивлявшуюся, пришлось доставить в четвертое отделение и сдать ее капитану Шапке Петру Герасимовичу, брату начальника вытрезвителя Шапки Семена Герасимовича, сын которого Павлик Шапка учился в одной школе с моим Митькой.

Прибыв на работу за пятнадцать минут до смены, я обнаружил, что вся предыдущая смена уже ушла домой, за исключением мастера Майбороды и фрезеровщика Сморыго, находившихся в раздевалке и бывших в оживлении с запахом, а также слесаря Куркчи, находившегося в заточном отделении в состоянии рвот.

Более мелкие замечания, Григорий Касьянович, будут высказаны мною в устной форме.

Быстро переодевшись в спецовку, я приступил к осмотру штампов и выявил, что многие из них находятся в безобразном состоянии, и тут же был вызван в цех для наладки штампа «петля дверная», что и выполнил в самые сжатые сроки, обнаружив при этом, что на прессе № 5 штампом «ложка дисертная» били ложки десертные, о чем, как о продукции незаконной, и ставлю Вас в известность, Григорий Касьянович.

Отбыв на свой участок для дальнейшей работы над штампами, мною в районе склада готовой продукции был услышан подозрительный шум, а затем увидена тень, метнувшаяся в сторону забора. Молниеносно оценив обстановку, я бросился к пожарному щиту, вырвал лом и бросился за тенью, но та успела исчезнуть. Здраво рассуждая, что если тень появилась один раз, то она может появиться и вторично, я углубился в заросли амброзии, присел и затаился. Тень не появлялась. Здраво рассуждая, что она тоже может затаиться и выжидать, я принял решение ложного ухода, с какой целью поднялся из амброзии и стал уходить, но за уборной резко свернул и снова вошел в амброзию.

Находясь в засаде, Григорий Касьянович, мною выявлено:

1. Лом, вырванный мною из пожарного щита, оказался не лом, а палка, сделанная и закрашенная под лом.

2. Забор за уборной имеет дыру, что вместе с густой и высокой амброзией, а также разбитым фонарем, а также что каждый может сказать, что он идет в уборную, создают хорошие условия для преступного перемещения лиц и продукции.

Более мелкие замечания, Григорий Касьянович, будут высказаны мною в устной форме.

Пробыв в засаде около получаса и не имея возможности больше в ней находиться, я вышел из амброзии и тут же снова, Григорий Касьянович, увидел тень, которая теперь мелькнула под окнами фурнитурного цеха. Чувствуя неладное, я отбросил деревянный лом, поднял с земли железный уголок и бросился к фурнитурному цеху. Выскочив из-за бойлерной, я остановился, так как тень, Григорий Касьянович, была не одна! Их было много! Их было целый рой! Вроде бы и люди, а — плоские! Будто катком их раскатало! И они крутились, Григорий Касьянович! Они крутились под фонарем между золой и бочками! Они крутились и приплясывали, как то, бывает, пляшут на своих праздниках пиндосы из Мангуша!

Я хотел в них бросить уголок, но уголок прилип к моим рукам!

Я хотел позвать на помощь, но голос мой пропал!

А когда они вдруг двинулись на меня и я хотел уйти, то ноги мои, Григорий Касьянович, отнялись!

Они окружили меня, устроили хоровод, хохотали и корчили рожи!..

Тяжело и обидно мне, Григорий Касьянович, заниматься этой объяснительной! Почему не поверили? Зачем заставили писать? Что нового могу сказать я письменно, кроме того, что сказал уже устно? Одно Вам могу сказать как человеку у нас новому: Декалюк никогда не врал, не сочинял, не фантазировал! И он никогда не был подвержен дурману религиозных забобонов или каких-либо других фокусов! Любого спросите, и любой Вам скажет: Декалюк не пьет! Он всегда трезво и бесстрашно смотрит в лицо жизни и дает ей трезвую оценку! И сочинять какие-то тени — зачем ему? Какой смысл? Какой резон?

Но я их видел, видел! Я не знаю да и знать не хочу, что это было, но я их видел!

Да я их и сейчас вижу! Вон они — за окном раздевалки, где я занимаюсь этой объяснительной! И это — днем! Вот до чего мы дожили, Григорий Касьянович! Ишь крутятся, рожи мне корчат! Знают, что некому их приструнить, распоясались…

Встань же, Отец!

Альбом

В прощальный день Николаю Ивановичу подарили бархатный альбом и будильник.

— Негусто, — сказала жена.

— Побрякушки, — сказала дочь.

Николай Иванович ничего не ответил и закрылся в наспех прилепленной к дому пристройке, которая с некоторых пор была его комнатой: кушетка, табуретка, старый «Рекорд».

Ознакомившись с инструкцией, он завел будильник, совместил стрелки и услышал дребезжащую мелодию песни о ямщике, замерзающем в глухой степи.

Он присел на кушетку и стал рассматривать подарки.

На титульном листе альбома было золотом написано: «Дорогому Николаю Ивановичу от коллектива цеха мясорубок».

Он стал рассматривать личные фотографии, которые теперь можно переселить из альбома общего в альбом личный.

Таковых набралось десятка полтора: школа, ФЗУ, армия, женитьба, первомайская демонстрация, поездка в Горловку…

И впервые в жизни ему бросилось в глаза, что на всех фотографиях он почему-то хмур, напряжен, насуплен, и только на одной, совсем уже пожелтевшей, он улыбается: голенький, пухленький, задрав ножки и выставив два первых зубика, он лежит на каком-то цветастом коврике и улыбается…

На обратной стороне — выцветшая, корявая надпись: «Коли годик»…

— Коли годик, — вслух произнес Николай Иванович.

За окном сгущались сумерки.

Завыл Шарик.

Стемнело.

Дочь за стеной включила магнитофон: «Жизнь невозможно повернуть на-зад…»

На прополке

Подшефный колхоз находился за аэропортом и воинской частью.

Остановились у конторы. Старший пошел узнать, что делать. Перекуривали, пили из колодца воду, читали на двери: «Сегодня состоится тов. суд над Диканевым и Диканевой».

Однобокий тополь лениво шелестел пыльными листьями.

Однорукий колхозник выдал тяпки.

Из конторы выглянул одноглазый человек и приказал однорукому ехать с городскими.

Остановились у поля, густо заросшего желтой сурепкой.

Однорукий отсчитал ряды и сказал, что каждому нужно сделать ряд туда и обратно, оставляя за один погонный метр не более четырех единиц культуры.

Полоть старались быстро, чтобы до жары выполнить норму и уехать домой.

Шли плотной группой, переговаривались, затем растянулись, замолчали.

Жаворонки посвистывали в безоблачном небе.

Припекало.

На другом конце поля стояла бричка с водой. Одноухая лошадь уныло смотрела в жаркую землю. На бочке сидел одноногий водовоз.

Пили воду, перекуривали и двигались в обратный путь.

Последним поднялся Дмитрук, термообрубщик, год назад переехавший из деревни Выползово в город.

— На работе жара, тут жара, — пробормотал он, выпивая еще кружку воды.

— Жара! — весело отозвался водовоз.

— А ты молчи! — крикнул Дмитрук. — Инвалидами тут заделались, а за них паши! Утесовы!

Водовоз молчал.

Жаворонки молчали.

Струилась жара.

Все молчало.

Дача

Иван Сергеевич купил дачу: не очень дорого, не очень далеко, приличный домик, яблони, малина, крыжовник…

Место слегка возвышенное. Справа — террикон отработанной шахты, слева — кладбище, внизу какой-то отстойник, на горизонте — трубы, конусы и пирамиды металлургического комбината.

Центральный въезд украшен ажурной аркой с золотыми буквами: «Тимирязевец Донбасса».

Слева от арки — щит объявлений, справа — щит запретов.

Почва тяжелая, с арматурой.

Вода по графику.

Собрания, взносы, рейды-проверки.

Сосед слева — вор, сосед справа — наглец.

В часы захоронений со стороны кладбища доносятся тяжелое завывание труб и буханье барабана.

При встречном ветре дачная местность накрывается дымом, пеплом и пылью коксохимзавода.

По ночам отстойник пугающе светится, фосфоресцирует.

Налеты хулиганов из ближайшего поселка и города.

— Ну, как тебе наша дача? — спрашивает Иван Сергеевич.

— Да так… ничего, — отвечает жена.

— Ничего — пустое место! Нравится или нет?

— Ну нравится…

— А ты мне, пожалуйста, одолжение не делай! — сузив глаза, сказал Иван Сергеевич. — Тебе, я вижу, здесь все не нравится: воздух, вода, климат… Так в чем дело? Не нравится — на все четыре стороны! Никто не держит! Скатертью дорожка! А это… моя родина, здесь я родился, вырос, человеком стал… почетным железнодорожником! И под забором, как твоя родня, не валяюсь, и в ЛТП не лечусь! И я… и я не позволю, да, не позволю, чтобы каждая шмакодявка мою родину оскорбляла!

— Да кто оскорбляет, Ваня? Что ты плетешь?

— Не нужно! Я все вижу и понимаю! Всякая голытьба будет здесь критику разводить! Вода не такая, воздух не такой! Люди здесь, видишь ли, не говорят, а хрюкают!

— Да что ты сочиняешь, Ваня? Что с тобой?

— Молчи! Я все вижу и понимаю — не дурак! Не нравится — на все четыре стороны! Примадонна! Забыла, откуда и с чем приехала? Да и что твоя родина, что?! Да там же… да там же никогда не было, нет и никогда не будет колбасы!

И, успокоившись, Иван Сергеевич с уважением подумал о колбасе.

Рассказ незнакомого человека

Вчера вечером ко мне на лавочку подсел незнакомый человек, попросил закурить и рассказал следующую историю: «В 1964 году я окончил школу и по протекции поступил на металлургический завод учеником модельщика. Позже я понял, что никакой нужды в протекции абсолютно не было. Модельное дело у меня не пошло. Я никак не мог усвоить самого простого чертежа. Я возненавидел модельное дело. Вместо работы я отправлялся на пляж. К вечеру от жары, шума и созерцания женских тел вспухала голова. Ночи были душные, липкие. Осенью призвали в армию. Там я познакомился с дивизионным библиотекарем Вегертом. Его познания смяли меня, опрокинули. У меня стали дрожать руки. Скорлупа лопнула, ветер вздыбил жалкие перья. Космические протуберанцы ударили в дыру. Мир дымился в развалинах. Пыль открывшейся бездны выедала глаза. Из березы сочилась кровь. Я испугался и стал избегать Вегерта. В 1968 году пришло освобождение, и я снова уполз в свою скорлупу. Мне казалось, что за эти годы я поумнел, но это было не так, ибо я снова пришел в модельный цех. И снова все повторилось: полнейшая неспособность, прогулы, пляж, вспухание головы, душные, липкие ночи. Ушел в гараж по ремонту автомобилей. Работа была грязная, платили копейки. Мир стал куском голубого солидола с песком. Лица вокруг — от шофера до начальника — являли собой последнюю степень упадка и вырождения. Ушел в горгаз. После гаража это был рай. Работал один, поборами не занимался, скорлупа постепенно стала наполняться запахами прелых листьев и моря, но через два месяца сблизился с Демерджи и Шапкой, втроем ходили по адресам, вымогали у абонентов деньги, пьянствовали.

Как-то ночью, когда я, пьяный, лежал на диване, кто-то меня растолкал. Я думал, что это мать, и уже хотел выругаться, но это был Вегерт.

Он посмотрел на меня, печально покачал головой и сказал, что ничего рассказывать не нужно — и так все понятно.

Его визит подействовал на меня отрезвляюще, я понял, что качусь по наклонной, порвал с Демерджи и Шапкой и стал вечерами писать стихи, а весной послал их на конкурс в Литературный институт.

Пошли дни томительно-сладких ожиданий.

Получил извещение о том, что по итогам творческого конкурса допущен к экзаменам.

На собеседовании дрожал, потел и мычал.

На экзамене по сочинению попал в жесточайший цейтнот. Ни по одной из предложенных тем решительно нечего было сказать. Был на грани обморока. Наконец, когда оставались считанные минуты, последним усилием воли собрался и лихорадочно составил оду на тему «Мы — советский народ». Нет нужды пересказывать эту жалкую, подлую оду. В самом подавленном состоянии вышел с экзамена. Я уже видел лица экзаменаторов, с отвращением и хохотом смотревших на мой опус. Я уже слышал, как они говорят: смотрите, какой идиот и подлец к нам пришел. Дома Тверского бульвара подмигивали окнами и спрашивали: ну-с, каково? Презрительная усмешка скользнула по лицу Пушкина. Но еще более мерзким я себе показался, когда мне вдруг захотелось найти и убить Вегерта.

Но через два дня я узнал, что оценен по сочинению удовлетворительно, благополучно сдал остальные экзамены и стал, таким образом, студентом-заочником единственного в стране литературного вуза.

На крыльях летел домой!

Я дал себе клятву вытравить из себя невежество и подлость, я погрузился в науки, но через два месяца познакомился с местным поэтом Усовым, стал посещать заседания литературного объединения «Звоны», стал пьянствовать, петь в обнимку с другими украинские песни, завывать и скрежетать.

Как-то ночью, когда я, пьяный, лежал на диване, кто-то растолкал меня, я думал, что это мать, и уже хотел выругаться, но это был Вегерт. Он был проездом через наш город.

Он посмотрел на меня, печально покачал головой и сказал, что ничего рассказывать не нужно — и так все понятно.

Визит Вегерта подействовал на меня отрезвляюще, я порвал с Усовым, напрягся и благополучно завершил свою учебу в Литературном институте, получив диплом литературного работника.

Вакансий не было, продолжал работать в горгазе, снова сблизился с Демерджи и Шапкой, снова покатился по наклонной.

Как-то ночью, когда я, пьяный, лежал на диване, кто-то меня разбудил, я подумал, что это жена (а к тому времени я был женат), и хотел уже выругаться, но это был Вегерт. Он печально покачал головой, а утром взял за руку и повел меня к какому-то человеку, который и устроил мне протекцию в газету в качестве сотрудника отдела писем.

В порыве благодарности я обнял Вегерта и забормотал о вечной любви и дружбе. Я засуетился в желании каким-нибудь ценным подарком отблагодарить его и человека, устроившего мне протекцию, он упредил, сказав, что ничего не нужно, и я снова горячо обнял его.

С головой я ушел в газетное дело, вскоре был поощрен, замечен и уже мог реально надеяться на продвижение, как вдруг однажды среди вороха писем мне попалось письмо от неких Козенюков с жалобой на то, что через их однокомнатную квартиру проходит узкоколейка. Черт бы их побрал, этих Козенюков с их письмом! Да мало ли я всяких писем выбросил в корзину, даже не читая! И с этим нужно было поступить таким же образом! Но нет, не выбросил, поехал с проверкой и убедился, что жалоба соответствует действительности: Козенюки откинули ковровую дорожку, и я увидел узкоколейку, по диагонали пересекавшую их единственную комнату. «Вы уж помогите нам, — жаловались Козенюки, — уж куда только не обращались, но никто не хочет помочь, а справиться самим не под силу — очень крепко забетонировано». Я пообещал им разобраться с этим вопросом, а сам подумал: «Да как-нибудь дотянете и с этой узкоколейкой».

Но ночью, во сне, ко мне пришел Вегерт и с укоризной сказал: «Что же ты так, а? Ведь людям нужно помочь!»

И я стал действовать, звонить, просить, требовать, угрожать, а в результате и Козенюкам не помог, и работы лишился — нажил влиятельных врагов, из газеты выгнали…»

— Да вы, я вижу, не очень-то верите мне, — сказал незнакомец, — а не верите, так давайте сходим, и вы сами увидите эту узкоколейку, это совсем рядом: Сурикова, пять, квартира три!

— Почему же? Верю. Да и стоит ли удивляться какой-то узкоколейке в наши дни, — ответил я.

— Да, вы правы, — сник незнакомец. — Вы правы… а вот Вегерта я все равно убью!

Он скрипнул зубами и удалился прочь.

Над обрывом

Ее первый жених через полгода после призыва в армию ответил на ее сотое письмо, что пусть она ему больше не пишет, так как он облучен.

Весной познакомилась с другим, все лето провели вместе, осенью его призвали в армию, он долго молчал, затем сообщил, что во время крупнейших в Европе учений он подвергся воздействию паров АКЗП-10, что он теперь обречен на медленную, мучительную смерть и что дальнейшие их отношения не имеют никакого смысла.

Зимой познакомилась с третьим — этот уже отслужил, работал мастером цеха мясорубок, имел твердые взгляды на жизнь, в свободное время занимался живописью.

Подали заявление, дело шло к свадьбе, как вдруг однажды вечером он с озабоченным видом сообщил, что вчера нарочным он был срочно вызван в военкомат, где ему предложили сверхсрочную службу в Польше.

— Но ведь это дело добровольное? — спросила она.

— Гм, — усмехнулся он. — Конечно, я могу отказаться, но… не знаю, поймешь ли ты… Дело в том, что положение в Польше сейчас очень обострилось… там сейчас решается судьба всего польского народа, и нам вовсе не безразлично, как она решится… Могу ли я отсиживаться в теплом углу в то время, когда на баррикадах идет жаркая схватка? Нет, не могу! Да, я жизнью своей рискую, но иначе поступить не могу! И сейчас я должен быть там, где наиболее нужен… Родине! Такие вот, значит, пироги… Но ты не грусти, не беспокойся! Наша свадьба не отменяется, она только переносится на более поздние сроки! Я тебе буду писать, я тебе… я тебе вызов сделаю! Польшу увидишь, другие страны! Что нам киснуть в нашем Дебальцеве!

И этот исчез куда-то бесследно.

И другие исчезали бесследно по весьма важным причинам…

Много позже их всех она видела в полном здравии, с женами и детьми.

Болела, долго лежала в больнице.

Выписалась, навсегда уехала в свое Ляпино на высоком оползневом берегу моря.

От случайной связи с запойным скотником у нее родилась немая девочка…

Иногда они выходят к глубокому глинистому обрыву.

Стоят, смотрят на бесконечные пенистые волны.

Оптимизм

Когда-то поэтом я был. Выйдешь, бывало, в сад, смотришь и шепчешь:

Сад ты мой весенний,

Сад ты мой цветущий…

Или:

Сад ты мой зимний, белый,

В снег и лед одетый…

Соседке посвящал:

Тамара, Томочка,

Ласточка моя…

Станку:

Станок мой токарный,

Как брат ты мне!

Вахтеру:

Опять стоят ветераны!

Опять они на посту!

Да, когда-то во всем, куда ни глянешь, содержалась поэзия, все вызывало восторг, удивление, слезы… А потом все вдруг одним махом куда-то исчезло… Ночь просидишь, промаешься — и ни одной строчки, ни одной поэтической мысли…

Уехал, завербовался на край света, в Якутию, в Оймякон…

Оймякон ты, Оймякон,

Край далекий…

И замерзал, и бит был, и сам на кого-то нападал…

А сейчас вот домой еду…

Облысение… пародонтоз… радикулит… геморрой…

Но нет, я не унываю, нет! Не унываю и верю, что поэзия еще придет, вернется!

Очень надеюсь и верю, сучий твой потрох.

Зачем?

Закончив маневровые работы, составитель поездов Иван Ильич Христодулов побрел к тепловозу.

Ему нездоровилось.

Слева мрачно шумело ночное море, справа мрачно горбились и зияли разбитыми окнами списанные вагоны.

Христодулов поднялся на тепловоз и вошел в кабину. Машинист тепловоза Виктор Петрович Колесник отложил в сторону газету и надвинулся на Христодулова.

— Ты мне не нравишься, — надвигаясь и сжимая, сказал он. — Ты слишком долго делал маневры.

— Нездоровится мне, пусти, — сказал Христодулов.

— В таком случае сеанс ударотерапии будет вам весьма кстати, — сказал Колесник, снял с головы Христодулова шапку и выдернул из его некогда пышной шевелюры клок волос.

Христодулов взвизгнул от боли.

— Прошу ужинать, — сказал, отпуская, Колесник. — Картошечка, сальце, чаек.

— Не хочу. Аппетита нет. Нездоровится, — ответил Христодулов.

— Тогда хоть чайку попей. Чай свежий, индийский, — сказал Колесник, протягивая кружку.

Христодулов сделал глоток, поморщился и выплеснул чай в окно.

— Ты зачем это сделал? — надвигаясь и сжимая, спросил Колесник. — Ты зачем это сделал с индийским чаем?

— Ты бросил в него соли. Пусти, я на пост пойду, — отвечал Христодулов.

— А что тебе соль? — продолжая сжимать, спросил Колесник. — Или пиндосы уже не любят соленого? Или ты уже не пиндос?

Христодулов мычал, хрипел, конвульсировал.

— Ладно, — отпуская, сказал Колесник. — Иди на свой вонючий пост. Там тебе крысы когда-нибудь нос отгрызут.

Христодулов открыл дверь, но Колесник схватил его за штаны, подтащил и сказал:

— Да не ходи ты, Иван Ильич, на этот пост. Спи со мной. Я тебе царскую постель сделаю.

Он постелил на полу мешковину и ветошь, и Христодулов лег.

Колесник спрятал остатки еды в портфель, помочился с тепловоза, выключил свет и лег рядом. Ему приснилось, что рядом с ним жена, и он обнял Христодулова, а Христодулову приснилось, что его судят за разбитый вагон и приговаривают к смерти через удушение.

— О, да ты уже не пиндос, а китаец! — сказал утром Колесник. — Где твои глаза? Что-то, брат, ты совсем запаршивел. Маневры делаешь долго, хороший индийский чай кажется тебе соленым, а во сне ты кричишь и пердишь. Придется мне за тебя взяться. Вот сейчас сменимся, и я поведу тебя в сауну.

— Да не хочу я никакой сауны, домой я пойду, — отвечал Христодулов.

— Пойдешь, пойдешь! Сауна — это вещь. Ты ведь не знаешь, что это такое!

И он повел его в сауну локомотивного депо, куда не каждого пускали, но Колесника, близкого к локомотивной элите по партийной и профсоюзной активности, пускали, а вместе с ним пропустили и Христодулова.

Там ему стало плохо, и он умер.

Ночь. Идут маневровые работы. Справа мрачно шумит море, слева мрачно горбятся и зияют разбитыми окнами списанные вагоны.

Составитель подает команды, Колесник автоматически выполняет.

Всем хорош новый составитель: и подвижен, и ловок, и сообразителен, а все же чего-то в нем не хватает.

И Колесник скучает, томится, мается.

«Зачем я его повел в сауну?» — думает он, глядя из окошка на беспокойное море.

Тан и Чвень

Они познакомились в условиях непроходимых джунглей, колючей проволоки и ядовитых испарений АКЗП-10. Тан был банщиком, Чвень — скотником. Они сдружились, и более образованный Тан стал обучать менее образованного Чвеня правильному произношению фразы «Ich liebe dich».

— Я считаю эту фразу универсальной, — говорил Тан Чвеню в душной банной пристройке, — и мне очень хочется, чтобы ты овладел ею. Ну-ка еще разок повторим! Только ты не сжимайся, дыши легко и свободно!

— Ich liebe dich, — произносил потный Чвень.

— Молодец, хорошо, только помягче, помягче! Более трепетно и нежно! Представь себе лотосы в лунную ночь, едва колеблемые слабым и в то же время страстным дыханием ветерка! И не смотри при этом волком, а то ведь это «Ich liebe dich» звучит у тебя, как «Стой, стрелять буду!». Понял?

— Понял, — отвечал совершенно взмокший Чвень.

— Вот и хорошо! А теперь еще разок! — не унимался Тан.

«Что ему от меня нужно? Зачем мне это? Какой от этого практический смысл?» — тоскливо размышлял Чвень, лежа на циновке рядом со спящими свиньями.

Когда агрессор был повержен, друзья обнялись, распрощались и разъехались по своим провинциям.

В первый же вечер, выпив стакан рисовой водки, демобилизованный Чвень отправился в парк, подошел к незнакомой девушке с лицом утренней орхидеи и сказал:

— Ich liebe dich!

Девушка вскрикнула и убежала.

«Как живешь? Почему молчишь?» — спрашивал Тан в своих письмах.

«Живу хорошо», — отвечал одинокий Чвень.

Шли годы. Тан, проползая пустыри, помойки и свалки, получил звание Магистра фразы «Ich liebe dich», а Чвень работал прачкой в комбинате «Восход».

— Ich liebe dich, — с надломом и болью произносил Тан в пустых концертных залах.

— Десять, двадцать, тридцать, — отсчитывал Чвень пачки выстиранного и отглаженного белья.

Иногда друзья встречались, пили рисовую водку и вспоминали непроходимые джунгли, колючую проволоку и ядовитые испарения АКЗП-10.

Шесть лет спустя марионеточный режим соседней страны предал интересы своего народа, и друзья были снова мобилизованы. Перейдя границу в районе провинции Минь, они тут же были схвачены вражеским арьергардом, допрошены и по решению военного трибунала посажены на тростник в высокогорной Долине Грез.

Первым в мир Тишины и Покоя ушел Тан, а за ним, тут же, — Чвень. Нет, наоборот: сначала Чвень, а за ним — Тан.

Впрочем, это уже не имеет значения.

Случай на телеграфе

До закрытия оставались минуты. Последний клиент томился в ожидании переговоров. Телеграфистка подсчитывала кассу. Доставщик телеграмм читал газету. Ветер давил на замерзшее окно и раскачивал в углу паутину. Телеграфистка ссыпала мелочь в черный мешочек, зашторила окно, сменила рваные тапочки на разбитые сапоги и пожаловалась на головную боль.

— Это магнитные бури, — сказал доставщик, не отрываясь от газеты.

— Не говорите глупостей! — сказал клиент.

— Что? — спросила телеграфистка.

— Не в магнитных бурях тут дело. Передайте привет вашему мужу, если он у вас есть, — сказал клиент.

— При чем здесь мой муж? — спросила телеграфистка.

— Товарищ перегрелся, — усмехнулся доставщик.

— А вы бы помолчали! — сказал клиент. — В вашем присутствии погибает дама, а вы в газету уткнулись! Да еще и магнитными бурями пытаетесь прикрыться! Вам не стыдно?

Телеграфистка и доставщик понимающе переглянулись.

Дали связь, и клиент прошел в кабину.

— Говорите же, слушаю! — кричал он в кабине. — Слушаю вас! Да! Ну понятно — можете не продолжать! Это черт знает что! — сказал он, выходя из кабины. — И в Петушках полно страдающих от головных болей! Одни погибают, а другие в это время преспокойно предаются чтению газет! Газетный разврат при полнейшей невостребованности женского существа. Жалкие газетчики! Конформисты! Пустырь! Пустыня!

— Вы не договорили! Возьмите деньги! — сказала телеграфистка.

— Оставьте их себе на цитрамон! — ответил клиент. — Дикость, запустение! Слушайте, вы, клерк! Неужели вам не стыдно? — обратился он к доставщику телеграмм. — Рядом с вами погибает дама, а вы читаете про каких-то Рыковых и Томских.

— Что вам нужно? — сузив глаза, спросил доставщик. — Из какого дурдома вы сбежали?

— Вот именно! — сказала телеграфистка, снимая с вешалки пальто.

— Ах, здравый смысл, здравый смысл! — усмехнулся клиент. — Ваш знаменитый здравый смысл! Помогите же даме надеть пальто! Хоть это вы можете? Нарцисс! Манекен! Пожиратель газет! Вам плакать нужно, а вы желваками играете! Кто вас этому научил?

Тут лицо клиента свела судорога, он рухнул на пол и забился в припадке.

Повести

Элегия

С. Б.

Более же всего имейте усердную любовь друг к другу, потому что любовь покрывает множество грехов.

Новый Завет

Суровцев вынул из обгоревшего почтового ящика письмо.

«Милый друг, — писал Войцеховский, — путевки выкуплены, я жду тебя».

Они познакомились в армии. С тех пор прошло много лет. Они изредка встречались, переписывались.

Один находил в прошлом рай, другой — ад. Один, конвульсируя, бежал назад, другой, конвульсируя, бежал вперед. Иногда их орбиты пересекались, и тогда они находили друг друга. Их бег был печален.

Суровцев собрался, поехал.

Войцеховский жил в столице. Из окон его коммунальной квартиры была видна рубиновая звезда знаменитой башни.

Дверь открыл Войцеховский. Они обнялись. Под глазами Войцеховского были темные круги, его лицо было печально: болела младшая дочь.

— Проходи, раздевайся, обедать будешь.

Суровцев снял шубу и шапку и вошел в комнату с ширмой.

Там было сумрачно. В высокое окно с облупленной краской смотрел бледный морозный день. Уличный гул едва долетал. Тут была и столовая, и детская.

Войцеховский прошел за ширму, опустился на колени, прислушался к дыханию уснувшей дочери и погладил ее бледную руку.

— Наверное, ты поедешь один, — сказал он, выходя из-за ширмы.

Суровцев пожал плечами.

Войцеховский был на хозяйстве. Жена его была на работе, старшая дочь — на занятиях.

Он разогрел и подал обед. Его движения были быстры и судорожны, но он ничего не пролил, не уронил.

— У меня есть водка, — сказал Суровцев.

— Хорошо, но не сейчас, — ответил Войцеховский.

Суровцев нахмурился и приступил к обеду.

Ел он скованно, соблюдая этикет.

— Да бери руками, — сказал Войцеховский по поводу его затруднений с курицей.

Суровцев ел, Войцеховский печально смотрел. Темные круги под его глазами казались кольцами давно спиленного дерева.

— Как живешь? Как жена, дети? — спросил он.

— Все ничего… все ничего, только не бывать уже мне в кукурузе! — в порыве неожиданной откровенности, с надрывом воскликнул вдруг Суровцев.

— В кукурузе? — удивился Войцеховский.

— Да, в кукурузе! — с вызовом ответил Суровцев.

— Хорошо, мы еще поговорим об этом, а сейчас ты можешь прилечь.

Войцеховский знал слабость Суровцева к послеобеденному отдыху.

Уязвленный тем, что его не стали расспрашивать о кукурузе, Суровцев сухо поблагодарил за угощение, сходил в туалет и по узкому коридору прошел в другую комнату.

Там было сумрачно. Пахло книгами и мебелью, подобранной Войцеховским на свалке в годы нищеты и скитаний. В высоком окне с облупленной краской бледно сияла рубиновая звезда. Город сверху казался гигантским замороженным тортом.

«Конечно, он в столице живет, в центре, с профессорами знается, а что я ему? Даже водки не захотел со мной выпить», — подумал Суровцев и лег на диван.

Войцеховский вымыл посуду, согласно графику подмел общую кухню и заглянул к Суровцеву. Тот спал. Прикрыл его пледом, вышел. Соседка в коридоре спросила, не его ли это гость так неаккуратно посетил туалет. Ответил:

— Это исключено. Человек он интеллигентный.

Заварил лист эвкалипта. Прошел за ширму, опустился на колени, прислушался к дыханию дочери. Быстро оделся, сбегал за продпайком. Прибежал: дочь в слезах.

— Что с тобой?

— Мне приснилось, что тебя сбила машина.

Успокаивал, отвлекал, вслух читал «Мертвые души».

Полоскали горло, пили лекарства.

Позвонила жена — задержится на работе. Позвонила старшая дочь — после занятий зайдет к подруге.

Мрачно вещал за стеной по радио известный писатель, намекая на какой-то всемирный заговор.

Пришел сантехник, осмотрел слив и сказал, что нужно менять, но менять нечем, но если…

Дал пятерку — ушел за новым сливом.

Пришел за ширму — дочь в слезах.

— Что случилось?

— Почему так долго нет мамы?

— Она задержится на работе.

— А вдруг на нее упадет сосулька с крыши?

— Мама знает, что под сосульками ходить нельзя.

— А Вика где? Почему ее так долго нет?

— Вика зашла к подруге.

— А вдруг на нее напали люберы?

Успокаивал, отвлекал, читал из фольклора: «…и стал медведь мужика ломать и коверкать, и жопу ему выел».

Дочь тут же зашлась от смеха:

— Так и написано?

— Вот смотри, только маме не говори, что я тебе это читал!

Суровцев проснулся, сходил в туалет, услышал хохот, заглянул: Войцеховский и дочь в обнимку хохочут за ширмой. «Странные люди: то умирают, то смеются», — подумал он, отправляясь снова на диван.

Странного ничего не было: дочь болела — умирал Войцеховский, выздоравливала — с нею воскресал.

Сантехник принес новый слив и попросил помочь совместить фланцы. Помог. Пришел за ширму — дочь дрожит.

— В чем дело?

— А он тебе ничего плохого не сделает?

— Кто?

— Ну этот, что сейчас заглядывал.

— Сантехник? Ну что ты? Добродушный человек! Он мне занятную историю рассказал, только маме не рассказывай!

Стал на ходу сочинять скабрезную историю, и чем скабрезней она становилась, тем звонче заливалась дочь. Все снова кончилось обоюдным хохотом.

Сантехник ушел, но тут же вернулся: оставил в ванной часы. Все обыскали — часов нет.

— Часы я оставил здесь! Без часов не уйду!

— Хорошо, какие?

— Ну это… «Ракета»…

— Сколько стоят?

— Ну не новые… червонец…

Дал червонец — ушел.

Дочь дрожала за ширмой. Суровцев спал, за окном мерзло пустое небо.

Пришел старший брат, пообедал, закурил и сказал:

— Мне противно у тебя бывать. Твои конвульсии вызывают у меня отвращение. Жизнь зря потратила на тебя свои клетки. Лучше бы я прожил дважды.

Поезд у них был ночной. Войцеховский колебался до последней минуты. Наконец, уговариваемый женой и старшей дочерью, стал собираться. Сборы его походили на бегство. Вещи в беспорядке швырялись в чемодан. Жена и старшая дочь, не смея вмешиваться, стояли в стороне. Говорили шепотом. Его отъезд держался от младшей дочери в глубокой тайне. Собрался он в считанные минуты. Прижав коленом крышку вздувшегося чемодана и закрыв замки, он дал жене последние наставления и облачился в совершенно неприглядный, в заплатах и в пятнах, тулуп. Длинный ярко-зеленый шарф он повязал сверху, что неожиданно придало его облику странную экстравагантность.

«К чему этот маскарад?» — подумал Суровцев.

Он никогда не рискнул бы в таком наряде выйти на улицу.

На нем были опрятная искусственная шуба и новая нутриевая шапка, его брюки были тщательно выглажены, а подбитые подковками ботинки сияли.

— А ты одет прилично… как покойник, — сказал Войцеховский.

Суровцев, не найдя контрвыпада, пожал плечами и нахмурился.

С чемоданами потащились к подземному переходу. К ночи мороз усилился, на улице было пусто, лишь у «Националя» мерз букет не разобранных еще проституток.

Проходя мимо них, Суровцев подумал о своей новой нутриевой шапке.

— Шапка у тебя, конечно, замечательная, но здесь абсолютно бесперспективная, — сказал Войцеховский.

Он часто угадывал желания и мысли Суровцева.

В поезде Суровцев, положив шапку рядом с собой, сразу же уснул, а Войцеховский почти до утра жуировал с попутчицей.

Суровцев просыпался, слышал их шепот и думал: «О чем можно так долго шептаться?»

В Ленинград прибыли утром.

Перед выходом Суровцев вспушил мохеровый шарф, причесал шапку и газетой протер ботинки.

— Ты меня умиляешь, — сказал Войцеховский.

Суровцев не ответил.

Войцеховский тепло простился с попутчицей, поклонился встречавшему ее офицеру и вдруг метнулся в сторону и скрылся в толпе. Через минуту он появился с мешком на плечах, за ним, шамкая благодарности, семенила старуха-оборванка.

— Возьми-ка мой чемодан! — крикнул он Суровцеву и потащил мешок к вокзалу.

Мешок был грязный, из него что-то сочилось. Тащил его Войцеховский с зычными криками «поберегись-посторонись».

«К чему этот балаган?» — подумал Суровцев.

Тяжесть двух чемоданов сводила на нет все его торжественные приготовления к встрече с Ленинградом.

Поведение Войцеховского шокировало и пугало его. Ему казалось, что тот слишком опасно бравирует в хмурой утренней толпе и что это может привести к эксцессам.

Старуха была посажена в трамвай.

Мешок оставил на тулупе Войцеховского жирное пятно.

— Хрен с ним, пойдем! — ответил он на предложение Суровцева оттереть пятно снегом.

— Давай перекусим? — предложил Суровцев.

— Где?

— На вокзале.

— На вокзале воняет. Форвертс!

Войцеховский быстро лавировал в толпе. Суровцев едва за ним поспевал. Не нравилась ему эта спешка.

— Форвертс, форвертс! — подгонял его Войцеховский.

Вышли на Невский. Суровцев остановился.

— В чем дело? — спросил Войцеховский.

— Но это же Невский! — с надрывом воскликнул Суровцев.

— Ладно, постой, осмотрись, — сказал Войцеховский и тут же с каким-то вопросом обратился к прохожей девушке-азиатке, за вопросом последовали комплименты, остроты — глаза азиатки заблестели, утренний бутон лица раскрылся.

Невский проспект не произвел на Суровцева впечатления, он ожидал большего и был разочарован.

— Ах эти девушки, будь они неладны! — воскликнул Войцеховский, подходя к Суровцеву и забрасывая конец размотавшегося шарфа. — Что мне с ними делать, куда мне от них бежать! А как твои дела, мой друг? Готов ли ты двигаться дальше?

— А она так и не взглянула в мою сторону, — сказал Суровцев.

— Кто? Азиатка? А зачем ей смотреть на покойника! — захохотал Войцеховский. — Пойдем!

— Что же во мне покойницкого? — хмуро спросил Суровцев.

— Да все: лицо, одежда, мысли! Но и я, мой друг, тоже покойник! Мы оба с тобой покойники, только я еще дергаюсь, конвульсирую, а ты уже вытянулся и остыл. Пойдем!

По просьбе Суровцева спустились в подвальное кафе.

Уборщица домывала выщербленный цементный пол, буфетчица резала хлеб. Суровцев взял пельмени, сметану, чай и коржик, Войцеховский ограничился стаканом минеральной воды.

— Этот подвал поразительно похож на подвал, в котором мне когда-то доводилось пить портвейн, — сказал Суровцев, запивая пельмени сметаной. — Хорошее все-таки было время!

— Может быть, если не учитывать маразма и вырождения, — ответил Войцеховский. — Жуй, шевелись!

— И время было другое, и я был другой, — будто во сне продолжал Суровцев. — Зайдешь, бывало, в подвал, возьмешь стаканчик портвейна и ведешь с кем-нибудь трансцендентальные беседы…

— И тут подъезжала спецмашина, вас брали за штаны и штабелями везли в вытрезвитель, — сказал Войцеховский.

Суровцев нахмурился, его вилка взвизгнула по тарелке.

— Я был бы тебе признателен, если бы ты оборвал мой жалкий жизненный путь этой кривой вилкой в этом кривом подвале, — сказал Войцеховский. — Жуй, пей, шевелись.

С Невского свернули налево и вышли на безлюдную площадь в надолбах грязного льда и снега. Дул сырой ветер, дома, будто скалы, мрачно нависали над площадью и терялись в холодном тумане. Автобуса не было. Войцеховский, подняв воротник тулупа и привалившись к газетному киоску, насвистывал румбы и блюзы, Суровцев молча стоял рядом.

— У тебя, кажется, водка есть? — вдруг спросил Войцеховский.

— Да, — ответил Суровцев.

— Дай-ка.

Суровцев достал из чемодана бутылку водки и протянул Войцеховскому.

Войцеховский, порезав палец, содрал пробку и сделал несколько глотков.

— Так-то оно лучше будет, — сказал он, возвращая бутылку и еще глубже уходя в свой могильный тулуп.

«Сам выпил, а мне ничего не говорит», — оскорбился Суровцев и стал скручивать из газеты пробку и затыкать бутылку.

Пробка то проваливалась, то не лезла.

— Лучше выпей, — отозвался из тулупа Войцеховский. Суровцев сделал пару глотков, заткнул бутылку, спрятал ее в чемодан и сказал:

— И все-таки я с тобой не согласен в том плане, что раньше ничего хорошего не было. Было, было! Вспомни хорошо! Вспомни хотя бы…

— Не физдипли, — отозвался из тулупа Войцеховский, и Суровцев замолчал.

Пришел автобус, стали садиться, но Войцеховский вдруг дернулся, выбежал на площадь и замахал руками, останавливая такси.

Город развернулся коротким веером и скрылся в туманной изморози. За пригородом дорога шла среди заснеженных полей, лесов и сонных селений, потом — справа надвинулся крутой склон с дачными коттеджами среди прямых высоких сосен, а слева открылся скованный льдом и присыпанный снегом залив.

Вышли.

— Тишина, белое безмолвие! — торжественно сказал Суровцев.

— Саван и могила, если долго стоять и смотреть, — ответил Войцеховский.

Вошли в дачу.

Там было сумрачно.

Войцеховский швырнул чемодан и прошел в гостиную.

Суровцев остался в прихожей, продолжая держать чемодан.

Войцеховский раздернул и тут же задернул шторы, развернул телевизор экраном к стене и сказал, обращаясь к себе: «Ну что ж, друг мой, попробуем еще здесь проползти очередную пустыню».

Освоившись с сумраком, Суровцев увидел в зеркале свое хмурое лицо и еще более нахмурился.

Войцеховский сел в кресло, закурил и сказал:

— Телевизор и радио не включать, газетами не шуршать! Во всем остальном — полная свобода. Женщин можешь приводить сколько угодно и каких угодно. Перепадет и мне что-нибудь — буду тебе признателен… Где ты там? Проходи, садись, кури.

Суровцев не сдвинулся с места. Оцепенение сковало его. Войцеховский вскочил, вышел в прихожую, вырвал из рук Суровцева чемодан, швырнул его и крикнул:

— Иди и сядь!

Суровцев вошел в гостиную и сел на стул.

— В кресло, в кресло! — крикнул Войцеховский.

Суровцев сел в кресло.

— Плохо, плохо! — крикнул Войцеховский. — Так лакеи сидят! Расслабься! Нога на ногу! Твой час грядет, а ты дебилом прикидываешься!

— А я… и есть дебил! — с вызовом ответил Суровцев. — Провинциальный дебил и лакей! Да! А ты… а ты в Москве живешь, в центре! С профессорами знаешься!

— Да ты действительно дебил! — сказал Войцеховский, и темные круги под его глазами обозначились еще резче.

Суровцев сник, замолчал.

Войцеховский вдруг расхохотался и спросил:

— Слушай, а может, ты антисемит? Может, все твои проблемы в этом?

— Меня это вообще не интересует, — мрачно ответил Суровцев. — Я знаю одно — моя весна прошла и больше не вернется!

Голос Суровцева задрожал, лицо сморщилось.

— Нарцисс! — захохотал Войцеховский. — Сморщенный нарцисс в собачьей шапке! Заткнись со своей вонючей весной! — Войцеховский вдруг опустился на колени перед Суровцевым, взял его руку и сказал:

— Кому ты лапшу вешаешь, скотина? Разве я не выполз из той же норы, что и ты? Разве ты не знаешь, откуда я выполз и как полз? И разве ты не видишь, как ползу дальше? Так что теперь — бежать крысами с тонущего корабля? Нам ли с тобой заниматься медитацией и впадать в ностальгический столбняк? Нам ли играть в бисер?

Суровцев, закрыв лицо руками, молчал.

Войцеховский вскочил и вдруг заорал дурным голосом их армейского командира:

— Прекратить разброд и шатания! Молчать! Руки на вытянутую грудь ставь! Левое ухо выше правого! Молчать! Смотреть помещение! — С этими словами Войцеховский распахнул дверь в спальню и воскликнул: — О, да тут альков! Друг мой, ты только взгляни! Шелк, шпалеры, бронза! Нет, это явная провокация! Возможно ли при таком алькове хранить супружескую верность? А ложе, ложе! — Войцеховский прыгнул на пышную двуспальную кровать и стал кататься по ней в своем гнилом тулупе и хохотать.

Суровцев стоял на пороге и с вымученной улыбкой смотрел на друга.

— А посмотри вторую спальню! — крикнул Войцеховский.

Суровцев посмотрел — эта была поуже, попроще.

— Ну что? Тоже альков? — спросил Войцеховский.

— Нет, — ответил Суровцев.

— Там и будешь жить! А приведешь женщину — альков твой! — Войцеховский вдруг вытянулся, сложил на груди руки, закрыл глаза и сказал:

— Все, кондец. Гнида Войцеховский улетает в аэродинамическую трубу.

Суровцев смотрел с порога, ощущая усталость, разбитость и желание поскорее уединиться, лечь и забыться во сне.

— Что же ты молчишь? — крикнул Войцеховский. — Крикни же мне что-нибудь в трубу! Неужели тебе нечего крикнуть мне на прощанье? Начни торжественно и печально, а кончи отборной бранью и плевком! Молчишь? Ну и хрен с тобой! Прощай, мой друг! Люби меня, как я тебя! — И Войцеховский загудел и завыл, изображая свой прощальный отлет в трубу…

…один конвульсировал, блефуя перед очередной пустыней, другой все более мертвел, тоскуя по дням прошедшим и желая одного — бесконечного сна и покоя…

Выпили по рюмке и разошлись по комнатам.

За окном, словно на нитях, медленно спускались крупные снежинки, спускались, зависали, будто раздумывая, нужно ли спускаться дальше, скользили вдоль сосновых колонн, украшали пушистую ель, планировали на обгоревшую кабельную катушку, бесследно исчезали в темном обводе колодца теплотрассы…

Суровцев лег и подумал, что здесь, конечно, очень красиво, только уже ничто не согревает душу, все осталось там, в прошлом, возврата к нему не будет, Войцеховский отказывается его выслушать и понять, а новая нутриевая шапка — фикция и обман…

Он быстро уснул, а Войцеховский еще долго ворочался, вскакивал, бродил и бормотал, продолжая конвульсировать в одиночестве…

…и было Суровцеву видение: лежит под палящими лучами солнца безжизненная пустыня, и ползет по этой пустыне, весь изодранный, в струпьях и свежих ранах, Войцеховский, гноятся и слезятся его глаза, ползет он, останавливается, плачет и дальше ползет, ползет и что-то бормочет, что-то непонятное, что-то Ib… l… Elo… SchmaS… abo… mo… а по сторонам, под этим палящим солнцем — сочные луга, и жируют в этих лугах люди в борцовских трико, в большом количестве поедая сочную траву и оставляя после себя дымящиеся кучи, устраивая турниры и отдыхая, гоняясь за бабочками и вырывая им крылья, и из крыльев этих делая свои портреты.

Войцеховский разбудил Суровцева и предложил взглянуть в окно. Суровцев посмотрел и увидел людей в спортивном снаряжении, расположившихся лагерем между дачей и глухой стеной хозблока: одни сидели у костра, другие раскачивались на привязанной к сосне веревке и с визгом плюхались в снег, третьи, чуть в стороне, сосредоточенно упражнялись в стрельбе из винтовок по мишеням, трое упитанных мужиков гонялись за хохочущей грудастой девкой, валили ее в снег, распинали и с хохотом лапали. Среди взрослых сновали подростки и дети.

— Они визжат уже третий час! — сказал Войцеховский. — Кто они? И почему они с оружием? И почему среди них — дети?

Темные круги под его глазами копировали обводы глаз и тоже казались глазами.

— Не нам же их воспитывать, — ответил Суровцев, с нарастающим возбуждением наблюдая сцену с девкой и мужиками: после короткой передышки гон возобновился, они настигли ее за обгоревшей кабельной катушкой и снова распяли на снегу.

— Но так начинается самое худшее! — воскликнул Войцеховский, и темные круги под его глазами набрякли и запульсировали. — Так начинается фашизм! Одни визжат, другие созерцают! Спохватываются, да поздно — печи уже гудят!

— Преувеличиваешь ты, — ответил Суровцев, не отрываясь от инсценировки группового изнасилования и испытывая крайнее возбуждение. — Пошумят и уйдут.

— А твое место — там! С ними! — крикнул Войцеховский, и судорога исказила его лицо.

Он набросил тулуп и пошел к сборищу.

«Еще убьют», — с тревогой и раздражением подумал Суровцев и стал одеваться.

Одевался он медленно, надеясь, что события разрешатся сами собой, без его участия.

Надевая ботинки, он обнаружил, что один из шурупов подковки правого ботинка расшатался и нуждается в подтяжке.

Дверь распахнулась, вошел Войцеховский, сбросил на пол тулуп, захохотал и сказал:

— Меня не убили! Мне подали самогону, и я его выпил!

С ним случился припадок.

После припадка он был тих и печален, просил Суровцева присесть к нему на кровать и взять его руку, тот присаживался, брал его горячую руку, слушал его сбивчивый, жалобный монолог, смотрел в окно и думал о шурупе подковки правого ботинка, о недавнем гоне и распятии на снегу, о слишком теплой погоде, мешавшей максимально оценить достоинство новой шапки, а потом просто наблюдал сонное падение снега, марлевыми слоями прикрывавшего глубокие раны пейзажа после дневного буйства странного сборища… Толстая веревка так и осталась свисать с сосны, и в этом ее свисании среди порхающих снежинок таилось нечто мрачное, угрожающее и мерзкое…

Вышли к заливу…

Мутный горизонт был подведен тушью, в изломанных соснах жалобно подвывал ветер.

— Воет, как хор невостребованных женщин, — сказал Войцеховский.

— Любил я раньше ветер, — задумчиво отозвался Суровцев.

— Когда? — спросил Войцеховский.

— Когда? Давно… в юности…

— Лучше бы ты в юности девушек любил. Пойдем отсюда, в ширинку дует, — сказал Войцеховский и поднял воротник тулупа.

— А вон что-то круглое, темное, — сказал Суровцев, указывая рукой на темное пятно среди серых торосов.

— Полынья, наверное…

— Полынья? Что-то не похоже на полынью… а вдруг это не полынья?

— Ну не полынья, а кусок какого-нибудь промышленного дерьма, солярка, солидол, автомобильная шина! Пойдем!

— Ну я не совсем согласен с такой… версией, — продолжая пристально всматриваться в наступающих сумерках в пятно, сказал Суровцев, — и вообще, я против односторонне-волевых оценок явлений природы и низведения их тайн до нигилистически-бытового уровня… Конечно, много всяких ординарных пятен, не заслуживающих особого внимания, но в данном случае…

— Ты серьезно или дурака валяешь? Пойдем, Сенека, чай лучше пить, — перебил его Войцеховский и повернулся уходить.

— А давай сходим посмотрим! — возбужденно предложил Суровцев. — Тут ведь недалеко, метров двести, не больше, а? Сходим посмотрим, проверим наши версии!

— Да иди ты в ж… со своими пятнами и версиями! Самые замечательные пятна — это два пятна груди официантки Нины! Лучше к ней сходи!

Войцеховский ушел.

«Пойду один!» — решительно подумал Суровцев, но, потоптавшись на берегу, решил отложить до следующего раза.

Шли дни. Войцеховский, бормоча и конвульсируя, вползал в пустыню нового опуса, Суровцев спал днем и ночью, скучал, томился, прислушивался к своему организму и жаловался на некоторые перебои, присматривался к своему лицу и жаловался на слишком ранние морщины и седину, до блеска надраивал ботинки, рассматривал подковки, вспушивал шарф, расчесывал шапку, скучал по телевизору, радио, газетам и т. д.

— Здесь, конечно, очень красиво, и я тебе очень признателен за то, что ты взял меня с собой, а все-таки мне грустно, что я уже не могу в полной степени ощущать красоту пейзажа, что наблюдается интенсивное притупление чувств и ощущений снега, сумерек, ветра, елей и всяких других деревьев, утреннего солнца и ночного неба, птиц и животных, — пожаловался Суровцев за вечерним чаем.

— А людей? — спросил Войцеховский.

Суровцев задумался, не ответил.

— Делом займись, — посоветовал Войцеховский. — Ведь у тебя были какие-то планы, идеи — вот и займись ими. А то часами рассматриваешь свою шапку, а потом на что-то жалуешься.

— Пусто в душе…

— Так и у меня через край не хлещет. Начни, а там с божьей помощью и проткнется что-нибудь… Нет такого пустыря, на котором при желании невозможно помочь проткнуться какому-нибудь, пусть самому невзрачному, цветку и этим самым цветком хоть в какой-то степени скрасить общую картину мрака, холода и запустения…

— Может, ты и прав, только моя песенка уже спета! — с надрывом воскликнул Суровцев, и лицо его сморщилось. — Все мертво! Все там осталось!

— В кукурузе? — усмехнулся Войцеховский.

— Да, именно в кукурузе! — с вызовом воскликнул Суровцев и сузил глаза.

— И что же осталось там, в этой твоей кукурузе? — не обращая внимания на свирепый вид Суровцева, с усмешкой спросил Войцеховский.

Суровцев сник, задумался…

…зной летнего полдня. Горит серебристый ковыль. Шуршат, испуская дурман, пересохшие цветы и травы. Страшной стеной стоит кукуруза. Страшно торчат початки из разноцветных волос. Зной и звон. Прилип к жаровне неба самолет-кукурузник. Попал в кукурузные испарения, не может сдвинуться с места, задыхается летчик, горит. Тронет кукурузу суховей, страшно зашумит, и снова тишина, зной и звон. Оглянешься по сторонам, войдешь в кукурузу, присядешь у берега. Тихо и страшно на дне кукурузного моря. Мертво лежат зеленые тени. Обступают со всех сторон зеленые кукурузные кости. Могильным холодом и мраком веет из трещины земли. Дрожит на краю трещины от подземного ветра мертвая бабочка-кукурузница. Высовывается из трещины паучья лапа, слепо шарит, нащупывает бабочку, подцепляет крючком, утаскивает в трещину. Когда же начнется? Бежать, бежать отсюда! Тихо осыпается сверху страшная кукурузная парша. В сетке и в точках пыли палец ноги. Желтая вершина нарыва у ногтя. Ползет куда-то мимо пальца изумрудное насекомое. Возьмешь палочку, направишь насекомое к нарыву — пусть пощекочет. Повернет насекомое голову, пронзит страшным взглядом — выронишь палочку, закроешь глаза… но вот первая дрожь пробегает по телу, испарина, пот, толчок потрясает с головы до ног, еще толчок, гудит под ногами земля, разверзается трещина, на страшной глубине что-то ворочается, бьется под кипящей грязью и пузырями, самолет отлипает от неба, с воем падает, взрывается — очередной толчок потрясает организм, все вокруг теряет свои очертания, и начинается падение в сладкую тьму… Но вот все кончилось, зной и звон, изумрудное насекомое уже ползет по зеленой кости к жаровне неба, оглянешься, посмотришь — рядом со вчерашней, уже потемневшей и засохшей горкой возвышается свежая, пар клубится над нею, вершина ее украшена арбузным семечком, помидорные прожилки вьются серпантином, уходят к вершине, теряются в дымке пара, из зноя и звона на свежую горку пикирует первая зеленая муха, за нею — другие…

…но Суровцев не стал об этом рассказывать. Стыдное и сокровенное, в отличие от Войцеховского, он предпочитал держать в тайне.

А Войцеховский рассказывал о себе Суровцеву много, с самыми интимными подробностями, его откровения зачастую носили исповедальный характер и взывали к сердцу понимающему и милосердному.

«Я становлюсь твоим заложником», — пошутил однажды Войцеховский.

В другой раз, в туалете Ленинградского вокзала, он предложил Суровцеву стать его биографом.

Один, сдирая с себя одежду, грим и кожу, бежит навстречу смертельным протуберанцам, другой день за днем, без отдыха, тщательно, стык в стык, огораживается толстыми плитами и никак не поймет, почему с каждым днем холод усиливается, мрак уплотняется, а дышать все труднее…

Шли дни. Войцеховский полз по пустыне, Суровцев продолжал спать днем и ночью, ностальгировать, скучать, томиться и жаловаться на пустоту внутри и вокруг.

— Можешь считать меня маньяком, кем угодно, но мне кажется, что тебе нужно обратиться за помощью к женщине, — сказал Войцеховский.

— Женщина? А что — женщина? — усмехнулся Суровцев, глядя в окно.

— Ну, тогда даже не знаю, что тебе сказать… Великие люди, не чета нам с тобой, в трудную минуту обращались за помощью к женщине… Мне уже страшно давать тебе какие-либо советы, еще придушишь ночью, и все же мне кажется, что сейчас лишь женщина сможет сдвинуть тебя с мертвой точки. Попробуй, рискни, вдруг получится. Что скажешь? Нужна моя помощь, консультация — пожалуйста.

— Не знаю… может быть… не знаю, — отвечал Суровцев, продолжая смотреть в окно.

— Боишься?

— Не знаю… может быть…

— Последствий боишься? Не дай бог, конечно, но уж лучше любые последствия, чем это твое нынешнее состояние. Греха боишься? А не грех ли ходить мертвым? А бог… бог поможет, простит, будем надеяться, что он не похож на мыслителя с волчьим прищуром. Боишься нарушить супружескую верность? Но я очень сомневаюсь, что в таком виде ты мил своей жене. Рискни, попробуй! Я вовсе не призываю тебя к тому, что в обиходе называется развратом! Надеюсь, ты понимаешь, что в этом я никакой не орел. Видит бог — не орел я, а лишь жалкая мошка, льнущая к женскому теплу. Для меня лишь женщины и дети придают этому миру хоть какой-то смысл. Все остальное — сплошное надругательство и уродство. Мужчины — деформаторы мира, служители идеям, и, даже не будучи фактически импотентами, они все же — импотенты, потерявшие естественную ответственность перед жизнью… Мне скучно и тоскливо в их обществе, самом, как говорится, блестящем… Есть, конечно, исключения, и ты — одно из них… Может быть, я глубоко заблуждаюсь, пытаясь тебе что-то советовать… не знаю… Я вовсе не претендую на абсолютную истину, и все же мне кажется, что в этой ситуации лишь женщина может тебя вывести, спасти… Я вовсе не посягаю на твою святыню, на то, что ты с таким надрывом и многозначительностью называешь «кукурузой», но, кажется, ты там засиделся, в этой своей…

Войцеховский продолжал возбужденно говорить, и чем более возбужденно он говорил, тем большее оцепенение охватывало Суровцева. Он уже не понимал, о чем идет речь, голос Войцеховского стал куском стекла, звенящим среди стекол, и все вокруг стало стеклянным: комната, подоконник, деревья за окном, снег и залив, мертво блестевший под стеклянной луной…

День был туманный.

Суровцев сидел в кресле и смотрел в окно.

Вошел Войцеховский.

— Полежу у тебя немного, — сказал он, ложась на диван. Назначив Суровцеву комнату похуже, он все свободное время проводил в этой узкой, прокуренной спальне, иногда и ночуя.

— Туман… любил я когда-то такие дни, — сказал Суровцев и напрягся в ожидании обычного антиностальгического выпада, но Войцеховский почему-то молчал.

«Странно… может, не расслышал?» — подумал Суровцев, зная особенности своего голоса.

Голос его иногда был так слаб и тускл, что его не слышали рядом.

Когда-то, прочитав о Демосфене, он пытался тренировать свой голос, но успеха не добился.

«Шире рот», — советовал ему Войцеховский.

— Туманный сегодня день! — усиливая голос и шире открывая рот, сказал Суровцев.

— Ты прав, — отозвался Войцеховский. — Туман такой, что выть хочется. Уже который день ползу в тумане — и никакого просвета.

Суровцев встал из кресла, прошелся по комнате и сказал:

— А я пятном решил заняться, но туман мне сегодня мешает… Что-то в этом пятне есть, чем-то оно меня интригует. Попробую через него определиться.

— О каком пятне идет речь? — спросил Войцеховский.

— Да о том, которое ты полыньей назвал.

— Что ж, попробуй, — зевнув, сказал Войцеховский.

— Да, попробую! — заметив зевок, с вызовом ответил Суровцев. — Попробую! Только туман мне мешает!

— Ничего, разойдется… прикрой меня, пожалуйста, тулупом, — попросил Войцеховский. — Что-то болен я, друг мой, очень и очень болен…

Суровцев прикрыл его тулупом и снова сел к окну.

Все было в тумане.

Один сидел у окна и тоскливо смотрел на туман, другой тяжело вздыхал и что-то бормотал под тулупом…

«Бормочет, — подумал Суровцев, — о пятне расспрашивать не стал. Неужели и он теряет ко мне интерес? Неужели это конец?»

Ему стало страшно.

Безжизненная пустыня наконец-то откликнулась на гул сердца, и Войцеховский лихорадочно дописывал финал, а Суровцев все чаще выходил к заливу смотреть на темное пятно среди торосов.

— Ну что там у тебя с этим… пятном? — спросил однажды Войцеховский, отдыхая на диване в комнате Суровцева.

— Версии есть, но определиться пока не могу, — ответил Суровцев. — Надо бы поближе к нему подойти, посмотреть, может, сходим?

— Нет уж, уволь, сам иди! Лед крепкий, рыбаки ходят, женщина вчера по заливу шла — чего боишься?

— С чего ты взял, что я боюсь? Мне, может, ботинок жалко, лед их порежет, а они мне с большой переплатой достались!

— Иди в моих!

— Я и в своих пойду! — крикнул Суровцев и побледнел.

— Пойдешь и увидишь, что твое драгоценное пятно — не более чем самая банальная полынья, к тому же образованная фекальными стоками.

— Я… я протестую! — крикнул Суровцев, вскакивая из кресла. — Прошу не говорить так о пятне!

— Мне до фени твое пятно, мне тебя жаль. Можешь меня придушить, но мне кажется, что не к пятну тебе нужно идти, а к психотерапевту. Может, он поможет тебе выйти из столбняка.

Суровцев прошелся по комнате, подошел к окну и сказал:

— Я не нуждаюсь в медицинской помощи. Я трезво мыслю и могу ответить на любой вопрос.

— Хорошо, вопрос первый: что ты испытываешь, стоя на берегу и глядя на это пятно?

Суровцев задумался.

Войцеховский вдруг вскочил, выбежал, принес из своей комнаты флакон одеколона, вытряхнул его по фужерам, подал Суровцеву фужер и кусок хлеба и сказал:

— Давай! Давай освежимся!

— Но… у нас есть коньяк, — нерешительно беря фужер, ответил Суровцев.

— Да е… я этот коньяк! — воскликнул Войцеховский, махом выпил, занюхал хлебом и лег на диван.

Суровцев поставил свой фужер на подоконник, отрезал кусок колбасы, подумал, разрезал кусок более тонко и протянул Войцеховскому.

— Да е… я твою колбасу! — ответил Войцеховский.

Суровцев нахмурился, пожал плечами, взял фужер, понюхал, сморщился, закрыл глаза, выпил и стал лихорадочно закусывать.

Войцеховский курил, насмешливо наблюдая сквозь дым.

— Ну что, будем продолжать говорить о твоем пятне или пошлем его на х…? — спросил он.

— Нет, давай, давай поговорим! — оживляясь, воскликнул Суровцев. — Но с условием, что ты изменишь к нему свое отношение! Я давно хочу поговорить о нем с тобой!

— Хорошо, считай, что мое отношение к нему изменилось. Говори!

Суровцев закурил, прошелся по комнате, взглянул в окно и оказал:

— Итак, пятно на заливе. Что я могу сказать о нем? А сказать я могу, и заявляю об этом со всей ответственностью, что пятно непростое! Всякие могут быть пятна, простые и сложные, случайные и закономерные, но это — особенное! — Суровцев взглянул на Войцеховского и, не заметив на его лице какой-либо иронии и насмешки, с пафосом продолжал: — Для меня совершенно очевидно, что пятно это не относится к разряду ординарных, нет! Много дней я смотрел на него и пришел к выводу, что подобного рода пятен в мире не так уж и много! Более того, оно, может быть, единственное в своем роде! Я не зря обратил на него внимание! Ты помнишь — в первый же день нашего здесь пребывания!

— Да, помню, продолжай, — сказал Войцеховский.

— И сейчас у меня нет никаких сомнений в том, что это пятно относится к уникальным явлениям природы! Да, к уникальным! Более того, оно трансцендентно и имеет универсальный смысл! Это знак, символ, исполненный глубочайшего философского смысла, могущего пролить и обосновать, так сказать…

— Извини, перебью — можно вопрос? — сказал Войцеховский.

— Да, пожалуйста.

— Лед на заливе гладок или же не совсем гладок, торосист?

— Торосист.

— Скажи, пожалуйста, не могут ли эти торосы быть складками тела?

— Складками тела? Какого тела?

— Тела залива.

— Твоя версия интересна, но она уводит нас в сторону от пятна, а мы…

— Минуточку, — вскакивая с дивана, сказал Войцеховский. — Давай предположим, что залив — это живое существо, лед — его кожа, торосы — складки кожи, а пятно — орган залива.

— Орган? Какой орган? — спросил Суровцев, хмурясь и напрягаясь.

— Скажем, глаз или ухо.

— Не понимаю, к чему ты клонишь?

Войцеховский приблизился к Суровцеву и, глядя ему в глаза, сказал:

— А теперь быстро ответь: не кажется ли тебе это пятно женским пахом?

— Женским пахом? — переспросил Суровцев, отводя взгляд.

— Да, именно! — крикнул Войцеховский. — Быстро отвечай!

Суровцев отвернулся к окну и закрыл лицо руками.

— Да, — глухо произнес он.

— Сидеть и никуда не выходить! Впрочем, я тебя закрою, — крикнул Войцеховский, набросил тулуп и шапку, закрыл дачу, выбежал на шоссе и, замахав руками, остановил «Жигули».

Появился он вечером, весь залепленный мокрым снегом, с двумя женщинами.

«Худые», — подумал Суровцев, лежа на диване и глядя из темной спальни в прихожую.

У него был свой стандарт, и все, что хотя бы чуть-чуть выходило за его пределы, казалось ему некрасивым и не заслуживающим никакого внимания.

Войцеховский, что-то оживленно рассказывая, принял у женщин пальто, вошел к Суровцеву и сказал:

— Выйди и постарайся не быть мертвецом!

Суровцев сделал усилие, выдавил улыбку и вышел из спальни.

— Мой друг — Суровцев, — сказал Войцеховский, — очень талантливый человек. Сейчас он в некоторой депрессии, но это пройдет.

Суровцев нахмурился и изобразил попытку поклона.

Войцеховский подтолкнул его вперед, и Суровцев мертвыми губами коснулся женских рук.

Пригласив женщин в гостиную, Войцеховский подошел к Суровцеву и сказал:

— Ты занимаешь дам, я быстро готовлю стол!

— Может, наоборот?

— Иди к ним!

Гостьи сидели в креслах, курили. По их одежде, жестам и репликам Суровцев заключил, что обе они — интеллектуалки.

Он побаивался таких людей и чувствовал себя в их обществе скованно и напряженно.

Постояв на пороге, он вошел в гостиную, сел в кресло, закурил и сказал:

— С утра был туман, а сейчас — мокрый снег… таким вот образом…

Взглянул — иронии, насмешки нет, слушают внимательно — и продолжал уже более смело:

— А я вообще-то из провинции, но в столице бываю часто… И вот какую интересную закономерность я выявил! Сажусь я в поезд и еду. И вот чем ближе поезд подъезжает к столице, тем мой начальник Орефьев становится меньше, а ирландский писатель Джеймс Джойс — больше. — И Суровцев пальцами показал процесс уменьшения Орефьева и увеличения Джойса. — А теперь картина обратная: сажусь я в поезд и возвращаюсь домой. И вот чем дальше поезд отходит от столицы, тем мой начальник Орефьев становится больше, а ирландский писатель Джеймс Джойс — меньше. — И Суровцев снова прибег к помощи пальцев. — Конечно, столица есть столица, но и в провинции жить можно, не так ли?

— Конечно, конечно, — охотно согласились женщины.

— Кстати, — сказал Суровцев, выпуская дым и закидывая нога на ногу, — ведь всемирно известный режиссер Федерико Феллини — тоже из провинции!

— Да, конечно, — согласились женщины.

— Да и Бергман, кажется, тоже из провинции! — воскликнул Суровцев и с опаской посмотрел на дверь, но Войцеховский был занят на кухне: открывал, резал, укладывал — не слышал.

— А мы вот здесь, значит, с моим другом Войцеховским, — продолжал Суровцев. — Он часто берет меня с собой, платит за меня, как бы на иждивении я у него… Конечно, сознавать и сознаваться в этом не совсем приятно, конечно, в связи с этим я испытываю некоторые неудобства, но это вовсе не значит, что я лишь приживальщик и не смею сказать своего слова! Вовсе нет! И там, где вопрос касается кардинальных проблем, — там я проявляю принципиальность и отстаиваю свое до конца! Например, вопрос времени! Что есть время? Время есть одна из крупнейших философских категорий, и тут у нас с Войцеховским диаметрально противоположные взгляды, и дело у нас иногда доходит до настоящей конфронтации! И я вовсе не намерен поступаться своими принципами! Я стоял, стою и буду стоять на том, что прошлое в моей личной жизни есть самая ценная категория, а все остальное не имеет никакого значения, есть фикция и обман, и я…

Тут с закусками вошел Войцеховский, и Суровцев сник и замолчал.

Сервировав стол и наполнив рюмки, Войцеховский предложил Суровцеву сказать тост.

Суровцев надолго задумался.

— Тогда позвольте мне, — после гнетущей паузы сказал Войцеховский. — Мой друг, которого я очень люблю, находится сейчас, как я уже сказал, в некоторой депрессии, и только этим можно объяснить его временные затруднения. Мне очень хочется, чтобы эта его депрессия побыстрее прошла, в чем, я не сомневаюсь, могут поспособствовать наши очаровательные женщины, а посему и предлагаю выпить за вас, мои хорошие!

Все дальнейшие тосты говорил Войцеховский, и каждый раз — в честь Суровцева.

— Мой друг — очень талантливый и вообще замечательный человек, — говорил Войцеховский. — Он еще скажет свое слово, и это слово всколыхнет мир!

Суровцеву льстили эти грубоватые тосты и то внимание, с которым они воспринимались женщинами, но, на всякий случай, он либо хмурился, либо иронически усмехался.

А Войцеховский с каждой рюмкой все более возбуждался, рассказывал анекдоты, каламбурил, подсаживался то к одной женщине, то к другой, поглаживал их, садился между ними и поглаживал обеих сразу, опускался перед ними на колени, припадал к их ногам, поглаживал и целовал их ноги, пил на брудершафт, и чем более возбуждался Войцеховский, тем более мертвел Суровцев.

Бурные ухаживания Войцеховского принимались женщинами спокойно, без пошлого кокетства, и лишь по нервной дрожи их тонких рук можно было предположить, что такие вечера в их жизни нечасты.

В двенадцатом часу они сказали, что им пора домой, на что Войцеховский ответил, что об этом не может быть и речи: час поздний, погода скверная, автобусы уже не ходят.

Они согласились остаться с условием, что позвонят домой.

Вышли звонить, шел мокрый снег, было тепло, Войцеховский вдруг с хохотом прыгнул в сугроб, барахтался в сугробе, женщины подали ему руки — он и их увлек туда.

Втроем они барахтались в сугробе, хохотали, Суровцев мрачно наблюдал эту сцену, понимая, что все более выпадает из игры и что изменить ситуацию, к сожалению, уже вряд ли возможно…

Женщины вошли в телефонную кабину, и Войцеховский сказал:

— Берешь Лену.

Суровцеву это не понравилось: из двух худых ему подсовывали наиболее худую.

Все вместе вышли к заливу, постояли на берегу, вернулись, допили водку.

Женщины спросили, в какой комнате они могут переночевать.

— Друг мой, что мы сможем ответить на этот непростой вопрос? — обратился Войцеховский к Суровцеву.

Суровцев молчал, женщины молчали, табачный дым слоями висел над завершившимся пиром, за окном шуршал снегопад…

Войцеховский вдруг вскочил и закричал дурным голосом их армейского командира:

— Прекратить разброд и шатания! Руки на вытянутую грудь ставь! Левое ухо выше правого! Дамы переходят к водным процедурам, замудонец Суровцев производит уборку стола и проветривание помещения! После водных процедур Лена идет в комнату направо, Наташа — налево! Молчать! Форвертс!

И Войцеховский, продолжая отдавать команды и трубя армейский марш, отправил женщин в ванную, а Суровцев стал убирать со стола.

— Брось, оставь до завтра, — сказал Войцеховский. — Ты, кажется, хотел быть с Наташей — будь с нею…

Лицо и голос его были печальны, он посидел в кресле, потом слил остатки водки, выпил, вышел, опустился на колени перед дверью ванной и стал петь неаполитанские песни.

Он пел, вода шумела, женщины смеялись.

Вышли они из ванной мокрые, завернутые в простыни, влажная грудь проявилась темными пятнами, и Суровцев впервые за весь вечер ощутил эротическое напряжение.

Войцеховский раскинулся на полу крестом, женщины подали ему руки — он увлек их к себе: барахтались, хохотали.

«Да они красавицы», — подумал Суровцев, выглядывая из гостиной и едва сдерживаясь, чтобы не примкнуть к ним.

Войцеховский развел женщин по комнатам, подошел к Суровцеву и сказал:

— Ваша дама готова и ждет вас, не извольте уклоняться.

Он подтолкнул Суровцева к его комнате и ушел в свою, откуда тут же раздался взрыв хохота.

«Не надо мной ли смеются?» — подумал Суровцев, стоя перед дверью.

Он испытывал дрожь и желание, но страх был выше, и он ушел в гостиную и лег на диван.

Дважды он подходил к двери и уходил в гостиную.

Лежал во тьме на диване, сердце бешено билось, мысли путались.

Дверь вдруг открылась, к дивану стремительно подошла женщина в простыне и стала грубо и нервно срывать с Суровцева одежду, он попытался что-то сказать, но попытка его была придушена таким глубоким и долгим поцелуем, что он едва не задохнулся…

Безропотно отдался он во власть нервных, дрожащих и необычайно сильных рук, ног, губ…

«Я… сирота…» — попытался он снова что-то сказать в короткой паузе, и снова его монолог был придушен впившимися губами…

Женщина, не давая опомниться, властвовала до рассвета.

Утром она исчезла, и Суровцев разрыдался.

Он корчился на измятой постели, стонал, мычал, плакал; наконец, совершенно обессиленный, затих и спал почти до самого вечера.

Войцеховский его не будил.

Проснулся он с блаженной улыбкой на помолодевшем лице, глаза его блестели, ему хотелось петь, говорить, смеяться, и он смеялся, пел, хохотал, рассказывал анекдоты, каламбурил, обнимал Войцеховского, прыгал в сугроб…

Войцеховский ни о чем не расспрашивал, находил поведение друга естественным, сам же был тих и печален…

Эйфория длилась два дня, а на третий Суровцев снова скис и стал мертветь…

— Завтра домой, — мрачно сказал он накануне отъезда.

— Да, завтра домой, а в чем дело? — спросил Войцеховский, — у тебя замечательная жена, дети — что тебе нужно?

— Ничего мне не нужно! Для меня уже ничто не имеет значения! Все осталось там! — с надрывом сказал Суровцев.

— Я этого там не понимаю и понимать не хочу! — ответил Войцеховский. — Да, и я могу вспомнить какие-то свои детские и юношеские слезы и сопли, но есть еще и настоящее, и будущее, но есть еще и любовь, и сострадание, и ответственность! Я не понимаю и не хочу понимать ностальгического мычания! Есть либо жизнь, либо смерть!

Войцеховский ушел в свою комнату и вернулся с раскрытой книгой.

— Вот вчера ночью читал и подумал о тебе, — сказал он, протягивая книгу. — Вот здесь читай вслух!

Это было известное изречение из Послания Павла римлянам: «Ибо заповеди: «не прелюбодействуй», «не убий», «не кради», «не лжесвидетельствуй», «не пожелай чужого» и все другие заключаются в сем слове: «люби ближнего твоего, как самого себя».

Суровцев механически пробежал глазами, вслух читать не стал.

— Что скажешь? — спросил Войцеховский.

Суровцев молчал, смотрел в сторону.

— В таком случае мне предложить тебе больше нечего!

— А мне ничего и не нужно! — ответил Суровцев, выбежал в прихожую и стал лихорадочно одеваться.

— Я вполне допускаю, что могу тебя чем-то раздражать и даже вызвать желание убить, но не во мне же, в конце концов, дело! — сказал Войцеховский, стоя с раскрытой книгой на пороге гостиной. — Не мной же исчерпываются твои контакты с миром и не должны мной исчерпываться!

Суровцев оделся и хлопнул дверью.

Войцеховский выбежал на веранду и крикнул ему вслед:

— На «да» я отвечаю «да», на «нет» я тоже отвечаю «да», но есть этому «нет» предел, и тогда я тоже говорю «нет»!

Суровцев, не оглядываясь, быстрым шагом уходил по аллее в сторону залива.

День, как и вчера, был солнечным и теплым, залив сверкал, но пятно сегодня выглядело мрачно и казалось пятном крови сквозь свежий бинт. Вокруг было пусто, лишь далеко впереди, почти под самым горизонтом, виднелись неподвижные точки рыбаков. Было тихо, лишь ветер подвывал в сосне да из сонного царства обсыпанных снегом деревьев на склоне с тупой последовательностью интервалов и ритма доносился стук дятла…

Суровцев прошелся по берегу и вернулся к сосне.

Стоял, смотрел в сторону пятна.

Ветер и солнце играли ворсом его шапки, и она казалась живой над его неживым лицом.

Дважды он ступал на бугристый лед залива, делал несколько шагов и возвращался на берег.

Стоял, смотрел.

Оглянулся: женщина в капроновом пальто, вязаной шапочке, с хозяйственной сумкой — стоит, смотрит…

Подошел, спросил — не ответила, лишь улыбается…

Не расслышала, глухая? Усилил голос, шире открыл рот, снова спросил, уже с раздражением:

— Что, спрашиваю, смотрите? Заливом любуетесь?

— Да так просто, в овощной иду, да рано вышла — перерыв еще, — ответила женщина. — А вы — с дач, отдыхающий?

— Да, только завтра уже уезжаем, — ответил Суровцев, всматриваясь в дачные аллеи.

— Не хочется? — спросила женщина.

— Что? — спросил Суровцев, продолжая смотреть в аллеи.

— Не хочется, наверное, уезжать?

— Не знаю… здесь, конечно, красиво, только меня сейчас это мало трогает. — Суровцев отвернулся от аллей, скользнул взглядом по лицу женщины и уставился в свои надраенные, сверкавшие под солнцем ботинки.

— Наверное, неприятности у вас какие-то? — ласково спросила женщина.

— Неприятности? Нет у меня никаких неприятностей, — ответил Суровцев, и голос его задрожал, а лицо сморщилось.

— Ничего, все наладится, перемелется — мука будет, — с улыбкой сказала женщина.

— Дежурные слова, а на самом деле никто никому не нужен, — усмехнулся Суровцев.

— Да и то так, — согласилась женщина, продолжая улыбаться.

— Что вы улыбаетесь? — с раздражением спросил Суровцев. — Что-то не так во мне?

— Что вы, боже упаси, я и не думала над вами улыбаться! Так просто, по привычке… солнышко, весна скоро… то смеешься, то плачешь — жизнь, а в жизни всякое бывает…

— Моя весна прошла и больше не вернется! — с надрывом сказал Суровцев.

— Ну, вам еще рано об этом говорить, вам еще жить да жить, — сказала женщина. — Жить, женщин любить, — добавила она и засмеялась.

— В таком случае давайте прогуляемся! — вдруг решительно заявил Суровцев.

— Со мной? — удивилась женщина. — Со старухой?

— Вы еще не старуха, и в данный момент это не имеет значения. Только я не люблю под руку гулять. Согласны?

— Хорошо, а куда пойдем? — спросила женщина.

— Прогуляемся по заливу, вон туда и обратно, — ответил Суровцев, указывая на пятно.

Женщина согласилась, и они пошли по льду в сторону пятна…

Войцеховский вышел, запер дверь и быстро пошел по аллее. От резкого света глаза его слезились. Он вышел к заливу, поднял воротник, прислонился к сосне.

Суровцев оглянулся, увидел Войцеховского и помахал ему рукой, но тот не ответил.

— Вон мой друг стоит, Войцеховский, — сказал Суровцев женщине. — Дальше со мной идти не нужно, а лучше идите к нему и скажите… скажите… — Лицо Суровцева обезобразилось судорогой, он резко повернулся и стал удаляться по льду…

Поздним весенним вечером Войцеховский вышел из ресторана и побрел по улице.

Час назад отзвучала премьера его сочинения «Памяти друга», прошла она с успехом, и после изнурительных организационных забот и неувязок Войцеховский забылся, расслабился, но после первой же рюмки он ощутил омерзение и к успеху премьеры, и к самому себе. Ему снова вспомнились залив, Суровцев и пятно, он налил полный фужер водки, выпил и покинул приглашенных на ужин.

В светлом пальто и нелепо длинном шарфе брел он по улице, шатался, приставал к девушкам, называл их «мадам», останавливался, бормотал, матерился, плевался, вытирал лицо шарфом и брел дальше.

Он не свернул в свою улицу, чувствуя, что вечер этот еще не исчерпан, и желая исчерпать его до конца, пусть даже самого неожиданного.

Выйдя на площадь, он увидел толпу и приблизился к ней.

Шел импровизированный митинг общества «Трезвость», ораторы, сменяя друг друга, с ожесточенным пафосом кричали в мегафон о пагубном влиянии алкоголя на народ, толпа была возбуждена, лица ближе к центру были исполнены ярости и желания немедленных действий.

Войцеховский прошелся вдоль толпы и подошел к девушке в красном пальто, стоявшей у памятника поэту и напряженно ловившей мегафонную речь.

— Мадам, — поклонившись, сказал Войцеховский, — зачем вы здесь? Зачем вы здесь и почему вы спиной к Поэту? Вам не кажется странным стоять спиной к Александру Сергеевичу и внимать жалким речам этих жалких людей? Кстати, как вас зовут? Не Марина ли?

— Марина, — ответила девушка.

— Вот видите! — Войцеховский счастливо расхохотался. — Марина, Мэри! Пью за здравие Мэри, милой Мэри моей! — Войцеховский погладил ее по лицу, забросил конец размотавшегося шарфа и вклинился в толпу.

Пробравшись к центру, он вырвал из рук оратора мегафон и крикнул:

— Пью за здравие Мэри, милой Мэри моей!

Толпа негодующе загудела.

— Вам не нравится это?! — крикнул Войцеховский, уворачиваясь от чьих-то рук, пытавшихся вырвать у него мегафон. — Пожалуйста, вот другое: мы пьем среди цветов и скал, гляжу — пустеет мой бокал!

Ладно скроенный бородач, владелец мегафона, дернул Войцеховского за шарф, и тот, уже падая, прохрипел:

— И вновь сверкнув из чаши винной…

Толпа чуть сместилась от упавшего Войцеховского, и митинг был продолжен…

Его подобрала милицейская машина…

Дежурный врач констатировал мгновенную смерть от перелома шейных позвонков…

Берлинская флейта

Стены, потолок, пол, люстра, мебель, цветы, картины, окно, дерево, чемодан, тишина.

Левый замок деформирован, в чемодане все на месте, только мед вытек из банки — слиплось все.

И уролесан вытек.

Уролесан вытек — сульфадиметоксин подмок.

Может, открыть пытались.

Может, запах меда привлек.

Художник зовет завтракать.

Завтракали на кухне, втроем.

Сыр, ветчина, масло, зелень, вино, кофе, фрукты, сладости.

Его имя — Георгий, ее — Моника.

После завтрака лег.

Потолок с лепниной, люстра на цепях, пол паркетный, окно большое, дерево за окном зеленое, стол белый, кресло черное, кровать широкая, диван обычный, большой цветок за диваном, картины в три ряда, тишина.

Дома уже прохладно, доже холодно, а здесь тепло, даже жарко.

Изучение города по карте, заблудился, устал, лег.

Стол белый, кресло черное, некоторые проблемы со стулом.

Стол, настольная лампа, пепельница — копия той, что когда-то была у тестя.

Там, тогда, далеко.

Жили там, потом уехали.

Там тоже осень сухая, теплая, временами жаркая, только зелень там раньше сгорает, обугливается в пекле металлургического лета.

Заводы, дым, грохот, море, степь, холмы, овраги, лесопосадки, каменоломни, птицы, зайцы, лягушки, змеи, осы, пчелы, цветы.

Добирался сюда тяжело, на похмелье, уже думал, что не доберусь, но добрался, дополз.

Ничего, как-нибудь.

Как-нибудь, что-нибудь.

Стула нет уже пятые сутки.

Лицо — лицо мертвеца.

Входит Георгий, спрашивает, буду ли обедать, не болен ли я, не нуждаюсь ли в чем.

После обеда лег.

Он из Грузии, его пригласили сюда на выставку, домой он не вернулся, там сейчас не до художников.

Смех ребенка, это Катарина, дочь старшего брата Моники, Георгий ее нянчит.

Строители возводят леса у дома через дорогу.

Бег, то есть когда не спортсмены бегут, а граждане, то есть воскресный марафон.

Жаркое солнце, бег, пот, воля к победе.

Мост, железная дорога.

И там был мост, а под ним — жизнь железной дороги.

Дай чуть вперед, соединяемся, остановка, поехали вперед, поехали назад.

Блеск металла, графитовой смазки, воды, льда, соплей.

Рыжий дворник в оранжевом комбинезоне метет тротуар, дети идут в школу, строители возводят леса, Георгий приготовил что-то грузинское, вино белое и красное, он здесь нелегально, в любой момент могут зацепить и вышвырнуть, но если Моника даст согласие на бракосочетание, тогда законный статус этой страны — чужой, но богатой, богатой, но чужой.

Говорит тихо, темные глаза по обеим сторонам горного кавказского хребта большого носа печальны.

Да, но пора и за дело.

Ведь по условиям приглашения я должен здесь что-то сделать.

Зачатие случилось где-то здесь, в условиях подневольных работ и последних конвульсий гигантской международной бойни, мать умерла рано, отец где-то скитался, слева шумела чистейшая в мире река, справа шумело рыбнейшее в мире море, прямо восходило крупнейшее в мире солнце, за спиной звенела богатейшая в мире степь, в склонах оврага сверкали каратейшие в мире алмазы.

Условия плохие — проблема.

Условия хорошие — проблема.

Условия превосходные — проблема.

Ровно в половине шестого начинает петь за окном невидимая птица, ровно в половине седьмого начинает насвистывать в строительных лесах турок-строитель.

Звук — колебание воздуха, мир полон звуков.

Деньги нужно экономить.

Вчера экономил, сегодня пропил.

Она — статная, высокая, голубоглазая блондинка, он — щуплый брюнет с печальными глазами, но как мужчина — на высоте.

Так она говорит, поглаживая его по шевелюре.

Он убирает огромную квартиру, нянчит Катарину, готовит завтраки, обеды, ужины, рисует, а на ночь она уводит его в огромную спальню, на огромную кровать, под листья огромной пальмы.

Город хороший, условия хорошие, легкие сигареты, легкие вина, легкая жизнь, дольче вита.

Так и проходят дни беззаботно, так и проходят.

Люди, машины, дома.

Кусты, деревья, цветы.

Оса влетает в открытое окно и садится на занавеску с люрексом, едва колеблемую дыханием тихого осеннего вечера, слышен колокольный звон, что-то зимнее в этом сухом блеске краски подоконника, осы, люрекса, последний луч солнца скользит по верхушкам строительных лесов, и вот уже безмятежная луна повисла над островерхой черепичной крышей.

Катера и яхты, вода и солнце, голубые небеса и белые паруса, холмы и леса, вечерние толпы гуляющих, уличные клоуны и музыканты, сутенеры и проститутки, рестораны и концертные залы, блеск лака, золота, мрамора, шум фонтанов, листвы, свет луны, фонарей, окон.

Прислушался — ничего не услышал.

Присмотрелся — ничего не увидел.

А дома уже холодно, и поздняя капуста на даче за Шпалорезкой, наверное, уже срезана, да, говорит она, уже срезана, воры срезали, срезали и у нас, и у одинокой соседки слева, и у одинокой соседки справа, и они причитали и плакали, а она не плакала, а у тебя как? Да ничего, слава богу, ничего.

И вчера ничего, и сейчас ничего.

Но вдруг что-то блеснуло!

Да, блеснуло.

Как лопата при эксгумации.

А он уже, наверное, никогда не подскажет.

Раньше подсказывал, теперь молчит.

С грустной усмешкой смотрит из своего фотографического небытия.

Познакомился с ним в театре, на премьере спектакля «Синяя птица», в антракте, в буфете, было там шумно, особенно шумной была одна компания, похоже, из студентов, не из бедных, из золотой молодежи, и самым шумным и развязным из них показался мне тип с копной черных вьющихся волос и с блоковским профилем — он и руками размахивал, и хохотал громче всех.

Достоявшись в очереди, я взял стакан какого-то сока и коржик и уже было направился в дальний угол, как вдруг стакан выскальзывает, падает, разбивается, шум, хохот, разъяренная буфетчица — потерялся я окончательно, и вдруг тот, самый развязный, приказывает буфетчице немедленно замолчать, быстро сметает осколки в угол, хватает за руку, тащит к своему обществу, наливает что-то в стакан, протягивает мне, давай, говорит, не бзди…

Жил он в бараке, его отца приглашали в другие семьи пороть непослушных детей.

Лес, тишина, тропинка, обрыв, шиповник, озеро.

Там с обрыва открывается море.

Жили там, потом уехали.

Аллергия у нее была на пыль и пыльцу, особенно амброзии.

Впрочем, на переезде она не настаивала: у многих аллергия — живут же, но мне уже все там надоело, в том числе и море, а главное — он уехал, и я потянулся за ним, и мы уехали оттуда, теперь же мысленно все чаще туда возвращаемся…

И все же пора за дело.

Прислушался — ничего не услышал.

Присмотрелся — ничего не увидел.

И он молчит.

Завел меня в эти блядские дебри — и молчит.

Сдвиг на полтона вверх — звук пустой и холодный.

Сдвиг на полтона вниз — звук пустой и холодный.

И только подумал, что сейчас могу зацепить, и зацепил вилкой, и опрокинулся бокал с красным вином, и официант молча заменил и бокал, и скатерть, и я подумал, что было бы хорошо, если бы он заменил и меня.

И все же…

И все же в результате хороших условий организм стабилизируется, преображается, молодеет на глазах, обостряются зрение, слух, обоняние, осязание, кровь играет, кожа разглаживается, газы на выходе достигают максимальной плотности и скорости, все снова как бы впервые, радость и бодрость, экстатическое ликование, везде что-то есть, отклонение из минора в параллельный мажор, стремительный порыв, жажда счастья, преобладание секундовых интонаций, чередуемых с мягкими ходами на терцию, простота, выразительность, напевность, многоплановость содержания и разнообразие образов, модуляционная свобода, мечтательность, шаловливый задор, юмор и страсть, таинство и мистерия жизни, способность удивляться, волнующий монолог флейты — плотина рухнула, и фекалии хлынули в пересохшее русло, а если без дураков, то по-прежнему ничего нет.

Строители заканчивают установку лесов, к строительной площадке подтягивается техника и материалы, здесь тоже наличествуют элементы тяжелого физического труда, и тут есть и ломы, и носилки, и молоты, и тачки, и я, наблюдая за ними из окна, снова грустно констатирую, что почти всю свою жизнь, с первых шагов, был прикован к тяжелым, часто непомерно тяжелым физическим работам, и это при том, что субтилен. Объявляем себя интеллектуальной и духовной элитой нации.

Плохие условия — проблема.

Хорошие условия — проблема.

Превосходные условия — проблема.

Не нужно было никуда бежать.

Нужно было оставаться под забором.

Восходящее движение.

Нисходящее движение.

Ложная реприза, прерванный оборот и переход в первоначальную тональность.

Говорят, что одна из серьезных ошибок заключается в том, что исходная ситуация считается неизменной.

Наверное.

Может быть.

Тень слева, тень справа, он зашел к учителю своему и покормил его кашей, навел порядок в его квартире, поболтал с лифтершей, помог незнакомке тащить чемодан, потерял сознание.

Долбил лед, камень, толстые шкуры, тащил на горбу, в руках, в зубах ношу других, в том числе и мою…

Шаги, чьи-то шаги, немного шаркающие — неужели?! Да, это его шаги, это он, почувствовав, что погибаю, бросил все и примчался сюда!

Нет, это Георгий — ужинать зовет.

Что-то грузинское, вино, фрукты, кофе, рассказывает что-то о себе, о своем детстве, но я сейчас там, где осенняя роща на берегу пруда, деревянный мостик, поле, последние полевые цветы, лес, дальняя скороговорка железнодорожной сортировочной станции, тихие аллеи, опавшие листья, дачи, котельная, столовая, минарет водонапорной башни, луна над минаретом, отражение огней в темной воде, высокие сосны, кусты, дачная музыка, — наверное, там он сейчас, наверное…

Ничего нет.

Ничего нет и уже, кажется, не будет.

Тогда садишься в трамвай номер один и едешь мимо старого городского кладбища, школы, кинотеатра, парикмахерской, маслобойни, плавбассейна, больницы, реки, камышей, садов, парка, где тогда признался ей в любви, все ближе дыхание молоха, пролом в стене, огонь, дым, грохот, подъем по крутой железной лестнице, выход на эстакаду, одно движение — и ты летишь вниз, в жидкий шлак, и это твой последний полет на фоне тремолирующих газгольдеров и хорала кауперов.

Суп пакетный, крабовый, канадский, дешевый, картошка, селедка, чай.

Деньги нужно экономить.

Ей нужна хорошая флейта.

Она учится.

Это он вынудил меня отдать ее в музыкальную школу.

Ты вынудил — ты и покупай.

Перепроизводство музыкантов, художников, литераторов, скульпторов, режиссеров, композиторов, танцоров — армия сумасшедших.

Вот и здесь уже появились желтые листья.

Доминанта, субдоминанта.

Срез больной акации в процессе обработки дает хорошую фактуру.

Уролесан вытек — сульфадиметоксин подмок.

Дай чуть назад, и поехали вперед.

Покупая антрацит, мы покупаем уголь, но не блеск его.

Звук — колебание воздуха.

Мир полон звуков.

Целая нота — это четыре удара ботинком в харю.

Дождь, Шёнеберг, кафе. Дождь, дым, вопли. Пьяные инвалиды в инвалидных колясках, одинокая пьяная дремлет, склонившись на стол, с пивом и газетой клюет носом толстяк, вбегает и выбегает серб, кажется, сумасшедший, бармен с лицом уголовника, и она, талантливая, спивающаяся, с лицом чем-то удивленной обезьяны, и бездарь с лицом мертвеца.

Зря проживаешь деньги немецких налогоплательщиков.

Бессмысленность твоего пребывания здесь становится все более очевидной.

И он молчит.

Моника принесла розы и поставила в вазу. Ужин. Они собираются в Париж. Не составлю ли я им компанию?

Париж… какой уж тут Париж…

Стоишь и держишь в руках горячую свечу зажигания.

Лежишь и держишь в руках холодную, восковую.

Или заталкиваешь ихтиоловую в прямую кишку.

Хладнокровие как залог успеха.

Опережающая скорость тени тела.

Изогнутость кактуса есть результат воздействия компьютера.

Негр идет по тропинке.

Осенняя пчела ползает по бумажным цветам, а что она там ищет и где она будет зимовать — неизвестно.

Он потерпел поражение в борьбе с мещанством и вынужден был покинуть родину.

Не берись за работу круто, входи в работу исподволь. Телеграфное отделение: на «Люксе» — цветы, на «Делюксе» — тоже, только перечеркнутые лентой крепа, то есть «Последняя лента Крэппа», конец.

Впрочем, «Люксом» можно поздравить усопшего, а «Делюксом» — новорожденного.

На одном огороде все сгорает от недостатка влаги, на другом все гниет от ее переизбытка.

Вода прибывает, лед посыпан золой.

Сдвиг на полтона вверх — вода прибывает.

Сдвиг на полтона вниз — лед посыпан золой.

Никогда не поздно учиться.

Познания прибывают.

Везде что-то есть.

Пошел в Большой театр, но из-за поноса не дошел — и больше никогда не ходил.

Да, они там живут, и железная дорога за отрезанные ноги дала ему квартиру, и он сейчас рисует.

Арка, двор, дверь, присутствовали: связист, связистка, литейщик, милиционер, газоспасатель, лаборантка химводоочистки.

Экзальтированная дама воскликнула, что он сегодня герой дня, он ответил, что меняет героя дня на героя ночи.

Сестра-хозяйка в синем ватнике сказала, что с этой дачи только что съехал Шнитке.

Опоздали на завтрак, и хромая официантка хмуро заметила, что Шостакович никогда не опаздывал.

Увидели в аллеях сквозь ночную метель женщину, побежали, но то была снежная баба.

Дорога после дождя.

Степь зимой ночью за городом.

Из глины всегда можно что-то сделать.

Надежда на сбыт полудрагоценных камней не оправдалась.

Укроп плохой, помидоры почернели.

У нас были пчелы.

Летом в степи жарко и скучно.

Она учится в четвертом классе, у нее золотые сережки, маникюр, педикюр, перманент.

Паркетный пол не без изъяна в смысле скрипа, но легкого.

Она купается в корыте.

Блеск и ломкость ногтей.

Облака и вода — в одном направлении.

Он любит военную и приключенческую литературу.

У нее радикулит и опущение правой почки.

Первый спился, второй не пьет, но идиот.

И там была черепица, и здесь черепица.

Вдруг куда-то исчез чемодан.

Показалось.

Вдруг куда-то исчезли деньги.

Показалось.

И там под мостом протекала жизнь железной дороги, и здесь под мостом протекает жизнь железной дороги.

Сдвиг на полтона вниз и переход в первоначальную тональность.

В первом классе у меня была похвальная грамота.

Позвольте представиться.

Молчи.

Снег отражает свет, и ночью в степи не так темно, как в городе.

Мы тогда долго куда-то шли.

У него было много сестер.

Там были скалы и змеи.

Как побежишь по переходу между спальным и учебным корпусами, так аж ветер за спиной дикий.

На уроке географии она говорит, что мореплаватель не обогнул Африку, а обогнал, ее поправляют, она упорствует, плачет.

Уединяться на чердаке, в погребе, в сарае, овраге, где били Эстрагона.

Пастернак, эстрагон, хрен, самогон.

Вот и здесь уже появились желтые листья.

Поздней осенью раб может несколько перевести дыхание и предаться метафизическим размышлениям.

Никогда не поздно учиться.

Везде что-то есть.

* * *

Комната большая, а воздуха мало, окно открыто, а воздуха нет. Влетает оса, зависает над пепельницей — пепел вздымается. Они зовут меня с собой в Париж. Когда-то он учил меня светским манерам, аристократизму. Манеры — грим, за гримом — хари. Однажды в Вене Малер встретил демонстрацию рабочих и присоединился к ней и пришел домой возбужденный, счастливый. Проходящие квартсекстаккорды, терцквартаккорды, взаимное перемещение септимы с квинтой, квартовый скачок, накопление доминантовой неустойчивости, острая неустойчивость, ложная реприза, аллегро, барабаны, снег, кровь, тишина.

В детстве у него был тик. «Опять моргаешь?» — спрашивал отец и бил его по лицу тыльной стороной ладони с кольцом.

Все выше луна. Редкий прохожий встретится. Все реже вздохи теплой ночи.

Доломит способствует раскислению почвы.

Огней слева больше, чем справа.

Теперь слева больше, чем справа.

Чьи-то шаги.

Чье-то лицо.

На фоне легких, дрожащих звучаний.

Прикрылся бумагой, прижался к теплому окурку, согрелся, уснул.

На обратном пути купили мышеловку и репродукцию Домье.

Может быть, вероятно, возможно.

Дни сознательной жизни, дни бессознательной жизни.

Вепрев запил, Жердев умер.

Долбили лед, красили сплинкерную установку, играли в мандавошку, лежали в пердежной.

Электрик зачищает контакты, карбюраторщик продувает жиклеры, медь обладает высокой ковкостью, варенье из жимолости похоже на вишневое.

Квинтой выше, квинтой ниже.

Выше или ниже?

Он подскажет.

Он палкой укажет на неточности в партитуре.

Однажды, когда был полнейший мрак и тупик, он в одну минуту все разрешил.

Упростим выражение и найдем значение.

Графически это может выглядеть следующим образом.

Девочка сыграла гостям что-то из Моцарта.

Кто-то прослезился.

Белое каменистое поле, черный трактор, искры.

Вечереет. Черный тракторист выпадает из черного трактора и лежит на белом каменистом поле.

Кусты, овраги, мерзлый бурьян.

Остановятся, постоят и дальше идут.

Они ушли на барахолку, часы остановились, чай, бутерброд, сигарета, что дальше?

Богатые особняки, ажурные ограды, зеленые лужайки, цветы, кусты, подсветка, луна, цикады, тишина, безлюдье.

А вот и калитка знакомая, тут почти ничего не изменилось, только старый орех пришлось спилить, зять по-прежнему не работает, каждое утро он отправляется на поиски работы, но это вранье, и дома делать ничего не хочет, и уже выгоняли его, но он приходит, живет, я, говорит, не имею права оставить свою семью на произвол судьбы, а работу найду, но не просто работу, а работу достойную, куры несутся, собака сдохла, задняя стена дома осела и треснула, клубника ничего, виноград ничего, зубов уже не осталось, немеют руки, ноги, да и она болеет, похоже скоро умрет, в прошлом году надули на семечках, в этом — на яблоках, ничего не заплатили, сейчас будем ужинать, а после ужина он расскажет о том, как из оврага выполз огромный удав, посмотрел по сторонам, схватил крайний улей, утащил в овраг, где мед высосал, а улей вышвырнул.

Море делится на участки разной степени освещенности и волнения, дверь ресторана заколочена, стекла выбиты. Старый диван во дворе под старой акацией, запахи уборной, железной дороги и моря. Она на кухне чистит свежую рыбу, он спит на диване, будить его бесполезно — пьян, сын в школе, пишет стихи, хулиганит, дочь вышла замуж за чемпиона Европы в парусном спорте, работаю я там же, в железнодорожной столовой.

Прогулка уже надоела, но и домой не хочется.

В этом доме жила Айседора Дункан, в этом — банкир Мендельсон.

Луна, цикады, тишина, безлюдье.

Тщательность, сдержанность, чистота.

Все дрочишь, усмехнулся он.

Сердце давит, ноет, болит. Я, конечно, понимаю, что у меня не может болеть сердце, так как его нет, и все же что-то ноет там, где оно должно быть.

Да и вообще, жаловаться я не имею права, только ты имеешь право на жалобы до рассвета.

Там нет крупного зверя, так как размеры леса не позволяют спрятаться полностью.

Там черви сожрали листья, а на следующий день было ветрено — и кто-то утонул за мостом.

Известные затруднения.

Возьми чужое.

Никто не заметит.

В последние минуты жизни он попросил пива, но с пивом тогда была проблема, так и отошел без пива.

Когда-то мой отнюдь не бедный родственник собирал окурки.

Вот и я вышел на охоту за ними, но из-за дождя вынужден вернуться домой.

Стол, кресло, пепельница, глина, солома, рубероид, цемент, доски. Снег испаряется, оседает. Небо за рекой черное. Он повязывает на шею обрывок веревки и опускается перед нею на колени, и она подает ему ложечкой торт, и он закрывает глаза, съедает, облизывается и ждет еще, надеясь на большее. Он вступает в соперничество с другим, но, кажется, проигрывает. И на концерт, на который было ухлопано столько сил, почти никто не пришел, и музыканты фальшивили, и дирижер, и никому ничего, оказывается, не нужно, разве что несколько оживятся под водочку да произнесут несколько дежурных фраз, и она уже зевает и посматривает на часы, и все это сводит на нет все его артистические пассажи, и он уползает в кладовку, заворачивается в тряпье, замирает.

Уснем под шум пересохших цветов, вечером проснемся, удивимся.

Нет, она туда больше никогда не пойдет.

Это твое право. Это даже к лучшему. Это развязывает руки.

Неошкуренные бревна сгнивают быстрее ошкуренных.

Уж заползает в бревна, где превращается в анаконду.

Он пошел ее провожать, она хотела, чтобы он зашел к ней, но он, всегда тактичный, вдруг заявил, что он не фельдфебель, а фельдмаршал.

Подул ветер, листья посыпались, полетели.

Будь осторожен на рынке, на пляже, а на вокзале вообще лучше не появляться.

Выгорело, пожелтело, почернело.

Промчался на большой скорости.

Вряд ли это возможно.

И штора от ветра шевелится, и марля на ветке.

Припадок молодой вдовы повысил эротическое напряжение.

Мойва, картошка, чай.

Ночью темно и страшно.

Стужа и запах бензина.

Степень сжатия, ход, максимальное давление.

Уголь нужно экономить.

Да, но как же развивались дальнейшие события?

Да развивались как-то.

Они задраили дыру куском льда, опустились на дно, замерли.

Горы тлеющих углей в осенних сумерках.

Шипят в огне мокрые ветки, плавится пленка, гудит сухой бурьян.

Море шумит, чайки кричат на кассете с музыкой для релаксации.

Нитрат аммония, сульфат аммония.

Доминанта, субдоминанта.

Они сделали вид, что поверили.

Губы чем-то смазаны.

Скоро на живодерню.

Чай, закат, просо.

Иоганн-Фридрихштрассе, пятьдесят три.

Птица прячется в листьях.

Считал листья.

Стол белый, кресло черное, грохот бетономешалки и отбойных молотков.

Распад формы, художественный произвол.

Здесь, пожалуй, нужно удвоить терцию.

Как ты считаешь?

Нечленораздельность.

Незавершенность.

Вода прибывает, лед посыпан золой.

Услышав за спиной топот, я оглянулся и увидел бегущего за мной молодого человека во фраке.

Он подсказал мне, что делать дальше.

Когда-то у нас были пчелы, крупнейшие в мире пчелы.

Тогда там водились и волки, и кобры, а в наиболее знойные часы мимо нашего шалаша шел на водопой тигр.

Бабушка, пчелы и я добывали в знойной степи мед, а дедушка, отец и дядя пропивали его в городе.

Проснулся ночью и был печален, что проснулся.

Георгий рисует, Катарина спит, Моника ушла своими психотерапевтическими уловками уговаривать клиентов повременить с суицидом.

Лист бежал из Германии, Шостакович ходил на футбол.

Снял очки, но тут же снова надел их.

Прямо — блеск льда, внизу — блеск металла, я спустился вниз и спросил у рабочего с блеском под носом, и он подробно, с астматическими паузами и выравниванием согнутой папиросы и пересадкой бумаги с мундштука на дырочку непосредственно табачной части гильзы, выковыриванием серы спичкой из заросшего ущелья уха в графитовой смазке, итак, сказал он, берешь вот это блестящее правой рукой, левой рукой отводишь в сторону другое блестящее, правой бьешь по блестящему третьему, и оно должно выскочить. А вообще, спросил я, как с перспективой? Справишься с этим блеском, ответил он, откроется другой блеск, а там уж, как говорится, кто его знает, и тут он вскочил на подножку осаживаемого вагона, и засвистел в свисток, и скрылся.

Закрыть окно, глаза, открыть газ.

Завернуться в тряпье на полу, уснуть, не проснуться.

Она включает отопление, музыку, зажигание, скорость, фары, свет, мчится машина по ночному городу туда, где флейтист будет дуть мимо флейты, пианист будет стучать гвоздем по черному дереву, далее будут вина красные, белые, зеленые, голубые и черные в виде угольных брикетов в корзине у подтопочной дыры на рассвете, на полу, в незнакомой местности.

Этой шапке уже четверть века.

Они продолжают движение по серой гофре февральской степи.

К Георгию приехали земляки. Они тоже художники. Они рисуют грузинские мотивы поточным способом, краски еще не просохли, уже есть клиенты, а сейчас немножко поужинаем: горы зелени, мяса, рыбы, специй, веселые голоса, затейливые тосты, жизнерадостность и самовлюбленность — сбежал, долго бродил под моросящим дождем.

Ночная музыка моря, запасных путей, разбитых вагонов, разлагающихся трупов.

Прогулки по городу и за городом доставляют удовольствие, морщины разглаживаются, тонкие запахи ощущаются, различаются — даже прослезился.

Нет, он не пьет, а если пить, то поезд входит в правое ухо и выходит в левое.

Произведения скульптора котируются.

На смену бледному дню является мрачный вечер, и бледный день, дрожа от страха, не может сдать смену своему сменщику, так как нечего сдавать.

Солнце светит в окно, птица поет, листьев на дереве четыреста сорок восемь, двадцать три из них желтые, бетономешалка пока молчит, пчела преждевременно выползает из своего домика и теряет сознание при виде черных полей и лесов с остатками снега, сесть на пол и гудеть без повышения и понижения, глоток вина на несколько минут отправит к блеску ног ее на склоне холма бывшего порохового склада, картины на стенах, их много, и вся эта грузинская ностальгическая тема давит, душит, а звонкий смех двухлетней Катарины раздражает.

Белая проволока в зеленой траве. Стакан когда-то принадлежал подполковнику. Энергичный инвалид и пьяные девушки в весеннем лесу. Жгуты и ленты. Солома и битум. Ткань и дерево. Дубляж орнамента ковра на оконном стекле. Живет во впадине бывшего кирпичного карьера. Домик, виноградник, цветы. Кладбище над головой, то есть живут они ниже уровня старого, тесного городского кладбища. Хоронить там уже нельзя, но хоронят, гробы на гробы, кости на кости, многоэтажное кладбище, и черные стенки крайних гробов давлением выдавливаются к краю карьера, и теперь коричневая стена карьера похожа на комод с многочисленными ящиками.

Его унижают, бьют, но он старается не унывать, недавно совсем убили, и теперь он самый веселый на кладбище.

С наступлением темноты активизируется работа кладбищенского телеграфа, телетайпы стучат и стучат, короткие слова теснятся и сталкиваются, до рассвета нужно успеть сообщить нечто важное тем, кто еще там, наверху, а те тоже торопятся сообщить что-то свое, линии перегружены, информация идет по корням, камням, стволам и стеблям, тысячи голосов идут противоположно басу, нисходящая секвенция в коде, острая неустойчивость, отклонения, ложная реприза, недосказанность, недоговоренность, незавершенность — рассвет, конец связи.

При определенных условиях алмаз превращается в говно, но и говно при определенных условиях способно превратиться в алмаз.

Мешок лекарств. Выпить их сразу. Негр принес бутылку водки. Тень слева. Тень справа. Это стекло, подумал я, глядя на стекло. На набережной никого. На набережной никого, подумал я. Сейчас будем слушать музыку. Но это чревато детонацией. Лучше, пожалуй, уйти. Неизбежность. Неотвратимость. Несоответствие. Ушел. Он обиделся.

Луч карманного фонарика в туманный вечер. След на снегу от ржавых полозьев. Неудовлетворенность обновкой — слишком мелкая клетка. От локального к универсальному. Ему все нравилось в ней. Он был счастлив. Он спросил. Она взглянула. На полтона выше. На полтона ниже. Послали навестить усопшего, прошел мимо, вышел в поля за гаражами. Время простит. Уже простило. Женщина с красными волосами. Женщина с белыми волосами. Женщина без волос.

Она роется в старых тряпках, чихает от пыли, он лежит на диване и смотрит в створ ее раздвинутых ног, в пах. Пошел снег. Граппа ему понравилась. Приемосдатчица поддала и уснула на ящиках. Ветер стряхнул листья, и они полетели. Зажглись фонари на другом берегу, и свет отразился в воде и в ее глазах.

Там степь, забор, высоковольтное оборудование, стол, стул, клеенка, ветер, эксгибиционист за окном.

Белый цементный двор, пыльный виноград, собачья шерсть. Остатки старого меда в медном баке на чердаке. Паутина. Вечерняя плакальщица и шиповник Гриффсона. Звук флейты падает на вазу, стекло резонирует и сольно отзывается в голове. Эта женщина здесь котируется. К ней всегда очередь. Она у нее, по словам испытавших, как-то странно вибрирует, что снова и снова гонит к ней.

Здесь почему-то не страшно исчезнуть.

Пучеглазость, крикливость, манерность.

Смутная полоса жизни.

Пыль готова всегда взлететь и засыпать и цветы, и глаза.

Боксер поворачивается спиной к сопернику, и тот молотит его по спине в конце августа на ринге, где вместо канатов — бинты, в непосредственной близости от обрыва, откуда открывается вид на море, слободские крыши, железную дорогу.

Нынешним летом произвел ремонт части забора, яму для сбора дождевой воды подправил свежим цементом, в гости ходишь иногда, редко, как и они, чаще все дома, один, в делах, вечером можно сходить на Водопроводную поиграть в домино, ну вина иногда выпьешь домашнего, в театре давно уже не был, на пляже всего один раз за все лето.

Просят пас по левому флангу, и другим не дал, и сам запутался, упал.

Она сидит на диване и смотрит телевизор, он спит, положив голову ей на колени.

Самолет на низкой высоте распылял гербициды, а он подумал, что самолет загорелся.

Красное вино в сумерках на железном мосту, теплые утки над холодным морем в сторону Турции, на ней плащ стального цвета.

Электрическая липкость их ацетатных платьев.

Открыли пивную будку на пустыре, легли на картонные ящики, провалились.

Красная косынка, запах черной смородины, островок чистого песка у калитки, намытого недавним дождем, неопределенность, неустойчивость.

На серванте открытка с изображением поэта в шляпе и с трубкой в зубах под вой вечно голодного соседского пса.

Она мазалась какой-то антиревматической мазью, и запах этой мази стал неотъемлемой частью тех зим.

Мокрые кусты и запах спиртовой эссенции у спуска к их домику.

Блеск темного стекла пузырька из-под мараславина на подоконнике.

Она его поцеловала, когда он спал.

Солдаты долбят лед.

Ветер нагнул кусты желтой акации у школьной мастерской.

Бессмысленная свадьба.

Жених от переутомления на нервной почве потерял сознание.

Бедность лексикона и гардероба.

Вешние воды, капрон, резина.

У нее был тонкий свитер цвета кофе с молоком.

Неопределенность.

Ее сегодня не будет, значит, ничего не будет.

Короткий разряд пробил цинк и воду и вышел через волосы в стекло.

Они никак не могут завершить строительство дома.

Весенний гной измученной души.

Его схватили по ошибке и били кабелем в опорном пункте.

Через полгода после рождения ребенка он стал поколачивать ее.

Проводник недосчитался одного полотенца и предъявил претензии.

Ночь сырая, темная и какая-то пыльная.

Там тоже было много такого.

Грязь вечерняя, хрустящая.

Цветной сахар и ванилин.

Во время прогулки по бульвару он пожаловался на равнодушие, черствость, тупость, цинизм, меркантильность и лицемерие тех, с кем приходится иметь дело, рассмеялся, сказал, что оба мы — два титана эпохи вырождения, что с нас взятки гладки, что время нас давно уже простило и ничего от нас не требует, сказал, что ему сейчас вдруг захотелось назвать меня Мартином, а себя Морисом, далее разговор зашел об официантке ресторана, где мы только что были, что она — бывшая оперная певица и даже очень неплохая, потом вернулись домой и он пожаловался на боли в пояснице, и я как мог сделал ему массаж, после чего он до рассвета рассказывал мне о своей жизни, что определяется коротко — издевательства и глумления, и я как мог стал его утешать, и он, кажется, несколько успокоился и закрыл глаза, уснул и я, проснулся — он уже весь в движении, из его зеленых глаз летят сухие искры — огонь, дым, конвульсии.

Георгий и Моника уезжают на неделю в Париж, просят меня поливать цветы и съесть и выпить все, что на кухне.

Уехали.

Не по себе ночью в огромной квартире.

Сдвиг на полтона вверх — звук пустой и холодный.

Сдвиг на полтона вниз — звук пустой и холодный.

Лучше бы меня тогда дорезали в Якутии.

Там уже зима, снег падает на лошадь за больничным окном, пацаны на замерзшей реке играют в хоккей палками и пустой консервной банкой, из труб домиков внизу прямо идет дым, по дороге ползут с углем тяжелые самосвалы, веселый молодой хирург подсказывает мне, что нужно легче смотреть на проблемы, не хмуриться, не молчать, а то будущей жене будет тяжело от закрытости и мрачности спутника жизни.

Немного чего-нибудь первого, горячего, и снова на диван в ожидании восстановления прерванной перепоем жизни, и вот уже первые робкие ростки и робкая радость, и постепенно на смену жалобам, раскаяниям и мольбам является и крепнет наглая уверенность.

Прогулка по безлюдному треугольнику Халензее, ночной шелест листвы, свет окон, фонарей, луны, редкий прохожий встретится, и разойдемся мы, и никогда ничего не узнаем друг о друге, а вот дачные домики вдоль железной дороги, кусты, деревья, цветы, а вот из открытого окна оживленно беседует девушка с парнем, а о чем — никогда не узнаешь, а вот и главная цель моей ночной прогулки, и я, оглядевшись по сторонам и делая вид, что зашнуровываю ботинок, поднимаю окурок, и возвращаюсь домой, и ужинаю в одиночестве, и сажусь в кресло, и закуриваю окурок сигареты «Лорд».

Чтобы она имела возможность продолжать учебу, ей нужна новая флейта, чтобы у нее была новая флейта, нужны деньги, чтобы появились деньги, я должен здесь написать что-нибудь для флейты.

Однажды он, услышав голос моей маленькой в ту пору дочери, которая возилась с куклами в своей комнате и что-то напевала, сказал мне, что она хорошо интонирует, что ее нужно отдать в музыкальную школу, и подарил нам флейту, и она стала посещать музыкальную школу, а теперь готовится к поступлению в консерваторию, и ей нужна новая флейта.

Желтых и опавших листьев все больше, все чаще туманы, дожди, все меньше и меньше дней до отчета о проделанной работе, но я совершенно запутался, заблудился — темно и страшно.

Иждивенец и раб, лишенный привычной опеки, терпит бедствие.

А не садись не в свои сани, твое место под забором.

И он молчит.

Завел меня в эти блядские дебри и молчит.

А не перди учителю своему в лицо.

Выпили у телебашни, в кустах, зашли зачем-то в «Вавилон», где шло что-то по Фришу, постояли, вышли, выпили в скверике у скульптуры из ржавых конструкций, зашли к нему, посмотрели его работы: ткань, рубероид, жесть, кожа. Выпили. Пришел французский летчик, он только что из Парижа, Париж, сказал он, дерьмо, выпили и отправились на открытие выставки, где тоже выпили, потом еще где-то, потом уже на рассвете, потом он забыл, где он живет, потом я заблудился.

Господи, не дай мне здесь сдохнуть, позволь мне все-таки сделать что-нибудь для флейты и купить флейту.

Пфенниг выскальзывает из мертвых пальцев и катится под диван, последний луч солнца скользит по верхушкам строительных лесов, и наступает ночь, и луна висит над островерхой крышей, и звезды, и тишина, и ужас, что ничего нет.

Туман, прохладно, желтые листья, школьник с ранцем, клерки в конторах, две дамы пьют кофе и оживленно беседуют, рабочий в синем комбинезоне, попердывая, заталкивает в дверь мастерской тележку с электромоторами, зеленая трава, осенние цветы, жена сообщает, что дома пока все нормально, только вот учительница музыки сказала дочери, что с такой флейтой, как у нее, делать ей на конкурсе нечего, Георгий и Моника все еще в Париже, ночью кто-то вошел в мою комнату, постоял и вышел.

Когда-то окно выходило на обрыв, реку, сады и скалы, и зимой мороз стягивал и дублировал на стекле и фрагменты пейзажа, и фрагменты ковра, по утрам в доме бывало холодно, мебель моей комнаты состояла из кровати, стола, табуретки и тумбочки, а на столе была красная скатерть со старым чернильным пятном…

Полдня провел за подведением баланса и нашел наконец ошибку в статье расходов, а потом прогулялся.

Кто-то ночью бродит по квартире, то замрет, то снова скрип паркета, и этот сухой скрип может войти в монолог для флейты…

Грохот. Замер, похолодел от страха. Это незакрытое окно распахнуто сильным порывом ночного ветра.

Сегодня понедельник.

Сегодня понедельник.

Сегодня понедельник.

Сегодня вторник.

Сегодня вторник.

Сегодня вторник.

Она говорит на банкете, что, дескать, меня ничем не проймешь, что какой-то я железный, да, мадам, железный, пустая и ржавая труба, на которой уже не сыграешь.

Желтых листьев на дереве все больше и больше, птица поет все реже и реже, строители работают, бетономешалка грохочет, отбойные молотки добивают остатки тишины и надежды.

Значит, один, без него, ничего не значу.

Зря он потратил часть души своей на меня.

Зачем я тогда пошел в театр?

Почему не ушел в антракте?

Тенью его стал, только о нем уже мог говорить и думать, только на него ссылался постоянно, уже даже и удивление и недоумение вызывая, уже до крайности дошел, до помешательства, уже даже едва ли не незнакомых людей останавливал, чтобы под любым предлогом что-то сказать о нем, друга детства и юности предал — к нему ушел, жене своей будущей не о себе рассказывал, а о нем, фотографию сюда не жены и детей своих взял, а его; нет такого дня, часа, минуты, чтобы не подумал о нем…

Дни идут, а ничего нет.

Дни идут, а ничего нет.

Уже спрашивают, но у меня ничего нет.

Сдвиг на полтона вверх — ничего.

Сдвиг на полтона вниз — ничего.

Уже и листьев на дереве почти не осталось, уже строители завершают отделочные работы, уже Георгий и Моника вернулись из Парижа, уже и птица за окном не поет, уже и первый снег вчера выпал, а у меня — ничего.

Темный пруд и деревья, тишина и безлюдье, как и там, где аллеи, лес, поле, тропинка, колодец и дальняя скороговорка железнодорожной станции, где он с полуслова понимал меня, помогал, подсказывал, побуждал, будил…

Склон дня, жизни, просто склон с кустами и деревьями где-нибудь в районе газонаполнительной станции, внизу петляет река, деревья растут беспорядочно, все одичало, никто уже тут не следит ни за чем, в том числе и за передвижением вредных куколок и мумификацией плодов, ни людей, ни зверей, ни птиц, ни насекомых, только запах первого снега да тяжелых осадков пропанбутана…

Ночной дождь смыл снег, и в полдень было уже даже жарко, и строители занимались устройством цветника и посадкой кустов…

Болтался по городу, к кому-то заходил, с кем-то беседовал, выпивал, брел дальше — все не то, нет его здесь…

Очнулся на рассвете перед огромным блюдом с нетронутой закуской и полной рюмкой водки…

Что я здесь делаю?

Все же что-то сделал, заплатили, флейту купил, уже, слава богу, дома, завтра позвоню ему, еще не зная, что его уже нет.

Об Анатолии Гаврилове

Анатолий Гаврилов родился в 1946 году в Мариуполе. Сейчас живет во Владимире. Окончил Литературный институт им. М. Горького. Работал доставщиком телеграмм на почте и писал рассказы без всякой надежды на публикацию. До 1989 года не печатался. В ходе литературной «перестройки» стали появляться отдельные рассказы Гаврилова в основном в периферийных журналах — «Волге», «Енисее», а затем — и в столичной «Юности». Вышедшая в 1990 году книга «В преддверии Новой жизни» привлекла к автору внимание читателей и критики как в России, так и за рубежом. Произведения Анатолия Гаврилова переводились в дальнейшем на английский, немецкий, итальянский, голландский и другие языки.

В произведениях Гаврилова действуют в основном люди неустроенные, незащищенные, неудачливые. Писатель не балует нас разнообразием обстоятельств при описании жизни своих героев. Почти все его персонажи родились в каком-нибудь поселке Шлаковом, у Шлаковой горы и живут в «шлаконабивном» доме, и окружают их терриконы шахт, «трубы, конусы и пирамиды» заводов.

Изо дня в день герои рассказов Гаврилова тянут лямку своего унылого существования, но при этом их не покидает ожидание «чего-то необъяснимого», они надеются, что рано или поздно им повезет и они куда-нибудь уедут, начнется новая жизнь. Не случайно именно так называется один из самых известных рассказов Гаврилова — «В преддверии Новой жизни».

Новая, другая жизнь неизменно присутствует в произведениях писателя, в воображении его героев. Безрадостные персонажи, мрачный фон повествования, элементы натуралистического письма каким-то чудесным образом соединяются в его прозе с сентиментальностью и нежностью, по сути, с любовью к этой внешне унылой, но все-таки прекрасной жизни.

Слог Гаврилова предельно лаконичен. Писатель тщательно работает над фразой, доводя ее до уровня «телеграфной» (как тут не вспомнить, что он много лет работал доставщиком телеграмм). Не содержащие ничего лишнего, как графические рисунки, рассказы Гаврилова в то же время отличаются большой повествовательной емкостью. Это своего рода изящные романы-конспекты, куда порой вмещается вся жизнь героя (рассказы «Альбом», «Кармен-сюита», «Капуста», «Падает снег»). Стремление писателя к предельной смысловой наполненности и выразительности текста при наименьших затратах слов приводит его к жанру притчи («Тан и Чвень», «Но где же розы?», «Песнь о машинах»).

Наверное, арсенал художественных средств, которым пользуется Гаврилов, не так велик, но владеет им автор безукоризненно. Поэтому у Анатолия Гаврилова в новой русской литературе устойчивая и завидная репутация мастера высочайшего класса, «писателя для писателей».

Александр Михайлов

Примечания

1

Средство для ванн, содержащее спирт. — Прим. ред.

Content

Гаврилов Анатолий Берлинская флейта [Рассказы; повести]

Анатолий Гаврилов Берлинская флейта

Рассказы

В Крым хочешь?

Армия

Повседневность

Письмо

Остановимся ниже

И восходит солнце…

Никуда не ходить

Музыка

Дорога

Лед

Философия

Мы не пошли смотреть

Стекло

К приезду Н.

В Италии

Наступила весна

Капитан

Голос

Перед собранием

Навоз

Теперь я знаю, что сказать

Повседневное

Зимний пейзаж

Иногда, встречаясь

Ты его больше никогда не увидишь

Памятные даты

Но где же розы?

«Б» и «У»

Роза

Гантенбайн и кабан

Старуха и дурачок

Курица

Картина

В преддверии новой жизни

Учения

Песнь о машинах

Кармен-сюита

Чемоданчик

Что делать?

Из телеграфной переписки Казановы

В перерыве

Будут еще парки и рестораны

История майора Симинькова

Записки доставщика телеграмм

Практикант

У-у-у

Падает снег

Объяснительная

Альбом

На прополке

Дача

Рассказ незнакомого человека

Над обрывом

Оптимизм

Зачем?

Тан и Чвень

Случай на телеграфе

Повести

Элегия

Берлинская флейта

Об Анатолии Гаврилове

Примечания