Влад Менбек

Чистилище для грешников

Часть первая. Монстр

Глава первая

– Я тебя обормота предупреждал, что твое скупердяйство не доведет до добра, – брюзжал Павел Васильевич, тесть Петра. – Ну что ты сейчас имеешь: наручники и разбитую морду?..

– И еще – выбитый зуб, – после секундных раздумий, неприязненно согласился Петр дрыгнув ногой, затекшей от неудобной позы. Пошевелив языком, он потрогал распухшую десну и ямку в ней, уже переставшую кровоточить. Осторожно исследовал остальные зубы, но особых разрушений не обнаружил. Боль можно было терпеть. Щека изнутри немного порвана, но кровь уже перестала солонить слюну.

Хорошо еще что зуб был боковой и выбили его с корнем. Петр уже выплюнул осколки, чтобы случайно не подавиться. Вот когда ему телохранитель областного чиновника вышиб в первый раз пару зубов – было очень больно и обидно. Разозлившись, он ликвидировал вместе с чиновником и того тяжеловеса, что его охранял. А злость до добра не доводит, так все время бурчит тесть.

Второй раз, в прошлом, его саданул в челюсть прикладом двустволки приговоренный начальством оперативник. Это произошло мгновенно, сразу, как только он «просочился» к нему на дачу. Будто того кто предупредил.

Из-за сильнейшего удара Петр забыл про все, и про его имя, которое должен был спросить, что делал впоследствии всегда, перед окончанием акции. У ликвидаторов укоренилась примета, что если объект скажет свое имя, то все пройдет хорошо и не придется выкручиваться, принимать дополнительные меры безопасности, и душа ликвидированного не будет по ночам преследовать. В тот раз акция прошла нормально, хотя объект так и не сказал как его зовут.

Вообще-то Петр был убежден, что жизнь любого человека течет по руслу привычек и суеверий, которые бывают явными и скрытыми, даже от самого себя. Он верил, что каждого ведет его судьба. И его тоже. Поэтому старался не делать резких движений в неожиданную сторону, если его к этому не принуждали.

Но в тот раз он вновь очень разозлился и позже корил себя за вспышку необузданных эмоций. Проломил оперативнику грудь и сломал ему обе руки. Ликвидируемый захрипел и забился в агонии, грохнувшись на дощатый пол уединенного загородного домика. Петр пришел в себя после того, как тело дернулось в последний раз и размякло. А в соседней комнате кто-то перевернулся с боку на бок на кровати: наверное жена или дочь оперативника. Но про них шеф даже не упомянул. Значит они оставались вне поля деятельности Петра.

Быстро успокоился, и уже без злости проверил пульс на шее убитого, затем выскользнул на улицу, в лесок. Шагая по тропинке стал ощупывать, как сейчас, зубы. Порезал язык об острые обломки, и снова разозлился. Однако взвесив все плюсы и минусы, взял себя в руки.

Именно тогда впервые взглянул на свою работу с философской стороны: для мертвого оперативника ниточка судьбы оборвалась, а для ликвидатора жизнь продолжалась, до тех пор, пока он сам не станет объектом.

Вот эту тонкую грань, между реальным миром и тем светом, Петру необходимо было уловить в постоянно прищуренных глазах шефа и успеть правильно отреагировать. А то что он попадет в черный список, как отработавший свое сотрудник, Петр не сомневался.

Ему вставили протезы. Но это было тогда, при историческом материализме. В специальной клинике. И бесплатно. Сейчас даром ничего не делают. Тем паче – пенсионеру МВД.

– Я говорил тебе, что ты дятел? – поинтересовался Павел Васильевич.

– Говорил, говорил, – недовольно буркнул Петр. – Про это я и без тебя знаю.

Павел Васильевич презрительно отвернулся.

Неожиданно Петр осознал, что он вроде бы подружился со своим тестем. Вернее с тем, что у него разговаривало внутри. Он понимал, что это шиза, и, почему-то, радовался этому.

Там, за горизонтом событий, не сложилась жизнь с Ириной. Петр винил во всем слишком активного тестя. Сейчас въедливого старика наверное уже нет в живых, перекочевал в мир иной. Однако вину с него, он снимать не хотел. Поэтому не жалел тестя. Раньше злился, когда Павел Васильевич называл его идиотом и дураком. Хотя, как знать, может быть старик прав. Может быть.

Дальнейшая жизнь Петра проходила в одиночестве. Возможно потому, что он сам не горел желанием обзавестись семьей, слишком много она требовала внимания, которое было необходимо для работы. Совмещать семью и работу в их ведомстве еще ни у кого не получалось. Даже у шефа. Работа требовала от Петра находиться в напряжении круглые сутки.

А когда семья распалась, за Петром неожиданно последовал вредный тесть. Но не наяву. Он занозой засел в голове, или в печенке, и все время злобно клевал по поводу любого поступка и даже без повода. Со временем тесть перегорел, стал терпимее и мягче. Больше осуждал и журил, меньше ругал. Иногда даже советовал кое-что. Бывало, что дельное.

Конечно же он дятел! Нужно было оказать сопротивление. Ударить кого-нибудь из грабителей. И сейчас бы ни о чем не пришлось жалеть. Лежал бы холодный на полу, или в своей кровати. Они со зла могли его замочить. Хотя нет: тело остывает несколько часов. Он закоченел бы лишь под утро.

– Устал жить, – буркнул Петр.

Но Павел Васильевич не отозвался.

– Ну и черт с тобой! – Петр почувствовал, что где-то глубоко внутри у него зашевелилась давно забытая злость, и внутренне сжался. Его оставили лежать на кровати, приковав двумя наручниками за кисти к железной раме. Петр внимательно прислушался к себе. Такое с ним случалось и раньше: вроде бы злость появилась, но начинаешь ею напитываться, а она, зараза, пропадает – закон подлости.

Но эта злость исчезать не собиралась. Почему?

Петр быстро отследил то, что произошло в уме. Получалась не совсем понятная история. И дело не в монетах, которые грабители увели.

Вчера вечером он почему-то сильно затосковал. Его страшно потянуло в прошлое, когда был моложе и едва успевал отдохнуть душой между заданиями. Захотелось волком выть.

Чтобы отвлечься, выложил на стол из старого комода недавно купленные монеты и исследовал их. Но ничего примечательного в них не обнаружил. Российские медяки среднего достоинства пятнадцатого и шестнадцатого веков.

Кеша, продавец на толкучке, был его старым знакомым, и доставал для своих по два-три экземпляра. Петр взял у него все, истратив последние пенсионные деньги. Потом он обменяет у нумизматов лишние монеты на что-нибудь новенькое. Кое что продаст.

Нет. Дело не в монетах. Не в том, что их заграбастали. Тогда в чем?!

Осмотрев прибавку к коллекции, Петр разложил приобретение по ячейкам в заранее приготовленных досках. Все шло как обычно. Но настроение не улучшалось. Просто швах! Почему – непонятно?

Тогда он решил устроить себе внеочередной праздник, потому что повода совершенно не было, а до дня милиции было еще как до Китая пешком. Вытащил из комода запылившуюся бутылку французского коньяка и заглотил все. Упал на кровать, с мыслью, что можно было и сивухи надраться, она дешевле, и провалился в преисподнюю. Во сне попал туда, где по его мнению для него уже было подготовлено местечко. Возможно и там понадобятся приобретенные навыки и умение?

А ночью сквозь сон почуял, что в его дверь скребутся посторонние. Понял – домушники. Но шума решил не поднимать. Плюнул на все. Ожидал, что его убьют. Ему захотелось именно так завершить жизненный путь.

Грабители просочились практически бесшумно. Это Петр оценил и поставил им три с плюсом. Приподнял голову над подушкой и в полумраке комнаты разглядел троих в черных масках. Его тут же попытались вырубить, профессионально ударив слева и справа в челюсть. Петр понял: бьющий был боксером: заметил характерные боковые удары с приподнятыми во время хука локтями.

В голове немного загудело и пришлось прикинуться, что вырубился. Его тут же приковали двумя наручниками к кроватной раме.

Налетчики обыскивали квартиру быстро и умело. Их движения были деловиты. Чувствовался неплохой навык. В темпе они вытряхнули из комода шесть досок с монетами. Немного помешкав, нашли тайник в ванной. Забрали там три доски. И очевидно решили, что больше ничего нет. Но вот один из громил стал рыться в документах и нашел трудовую книжку. Ведь говорил ему Павел Васильевич: не храни улики, выброси! Сожги! Нет. Не послушался. Вот и лопухнулся.

Если книжка попадет в руки знающего, то он сразу определит: Петр – спец. Живой спец. Вернее: почему-то оставшийся в живых, после массовой зачистки. А это плохо. И не для него. Для него – чем хуже, тем лучше. Жить-то надоело. А вот для организации – плохо.

Уже пять лет как он на пенсии. Однако верил, что его работа незакончена. Лишь после своей смерти станет свободным. С детства ему внушали, что для советского человека превыше всего обязанность и долг перед РОДИНОЙ. И это у него в крови. И никуда не деться от самого себя.

После увольнения его хотели завербовать осведомителем. Сулили блага. Отбрыкивался. Грозили, настаивали. В управлении думали, что он был простым оперативником. Никто даже не подозревал, кем он работал на самом деле.

В трудовой книжке слишком исполнительный кадровик проставил перед словом оперативник литеру «М». Петр поздно заметил эту оплошку. Такой буквой помечался ликвидатор. А в специальном личном деле, которое сдавалось, после «зачистки» в вечный архив, ставили крест, подтверждающий уничтожение носителя литеры. И кроме высшего руководства никто не имел возможности листать эти дела. Петр не обратил внимания на ухмылку пожилого майора в отделе кадров. А зря. И это он понял только сейчас.

Каким-то образом, может быть из-за свистопляски в верхах МВД и КГБ во время перестройки, его специальное досье бросили в одну кучу с обычными делами работников МВД. Наверное поэтому и не зачистили, прохлопали или решили, что уже все сделано. Ну а рядовые оперработники и не подозревали, что в недрах МВД и КГБ существовала такая служба. Докладывать же о себе пенсионеры с литерой не собирались – это и коню понятно. И, кто успел, вывернулся: ускользнул на пенсию или за границу.

Когда его вызвали первый раз, он удивился и немного испугался. Но поразмышляв, пошел. Решил, что – чему быть, того не миновать. При вызовах в отдел для склонения его к негласной работе, Петр откручивался как мог. Но про его основную работу те, кто вызывал, даже не подозревали. А Петр все ждал и ждал, когда ему «неожиданно» скажут: «Что ж это ты, мил голубок – живой и на свободе?» Ждал, когда начнут грозить расправой, если откажется сотрудничать. Но никто ничего такого не говорил. Когда вербовали, предлагали деньги за осведомительство. Кретины безмозглые! Совершенно не соображают, что он работал за идею.

Напоследок Петр хмуро объяснил настырному оперативнику, что увольнялся на пенсию не для того, чтобы продолжать, а для того, чтобы завязать. Совсем недавно отстали. А в общем, он бы пошел на службу, но не к этим зубоскалам и чебурашкам, которые только и могут, что дразнить обезьяну.

По настоящему ликвидировать объект не умеют! Петр видел как-то их акцию. Отвратительное зрелище – сами устали как черти и объект замучили до того, что тот умер от переутомления, а не от воздействия. Лопухи! С ними работать он не хотел. Своих не искал. А ведь где-то остались… Не вымерли же как мамонты! Прошло-то всего ничего, несколько лет. Попрятались от самих себя.

После знакомства с новым поколением в МВД, жизнь показалась серой и беспросветной. Не было никакого интереса продолжать существование. Но убивать сам себя он не хотел. На этот счет у Петра была своя философия: не он дал себе жизнь, и даже не папа с мамой. И хотя в Бога Петр не верил, но подозревал, что там, наверху, кто-то есть. Там, в недосягаемой глубине то ли сознания, то ли космоса, есть что-то непонятное, всезнающее. Именно оно дало ему жизнь, как и остальным людям. Именно то что дало, может взять свое. Поэтому терпел. Ну а если кого ликвидировал, то значит так решили там, наверху… На каком верху, Петр не уточнял.

Трудовую книжку загребли неспроста. Может кто из старых кадров вспомнил. Петр всем нутром чуял, что у заказчика этого ограбления к нему был нехороший, корыстный интерес.

Про корыстный интерес он понял в процессе поисков домушниками определенной вещи в квартире. И услышав удовлетворенное хмыканье нашедшего книжку, забеспокоился. И вот тогда зародилось подозрение, а потом возникла злость. А злость – это уже желание действовать, желание жить, хотя тесть долдонит совсем не так. Но кто такой тесть: выживший из ума старик? Если его слушать во всем, то и три дня не проживешь.

Петру захотелось исправить положение. Тем более он понимал, что гнусь, которая раньше втискивалась в МВД между работягами при историческом материализме, сейчас расползлась по частным конторкам и фирмам, используя полученные от государства знания и навыки в криминальных целях. И от этого у него душа начинала кровоточить.

Вся эта мразь растоптала его веру в светлое будущее, его устои, довела до отупелого ожидания смерти. Ведь Петр и служить-то пошел в МВД не для собственной выгоды, а для того, чтобы очистить общество от мерзавцев и преступников. Он верил, что дослужит до того момента, когда в камерах окажутся последние правонарушители и уголовники. Он верил в торжество коммунизма. Да и сейчас верит. Продолжает верить. Но его обманули, потому что среди коммунистов тоже затесалось немало сволочей.

Однако Петр не сомневался, что где-то в недрах власти притаилась настоящая идея и ее носители. Они ждут момента, когда можно будет продолжить начатое в семнадцатом году. Он верил в существование тайной организации, которая ушла в подполье. И это ничего, что его уволили. Конечно же он выбыл по возрасту. Все-таки пятьдесят пять, это не двадцать пять. Хотя по внешнему виду никто не давал ему более сорока пяти, если он прятал глаза. А они его выдавали.

Однажды Петра озадачил шапошный знакомый в пивнушке, сказав, что глаза ему достались от древнего саблезубого тигра: страшные глаза, в них ледяная серость, за которой маячит смерть. Так прямо и сказал. Наверное этот случайный собутыльник был поэтом.

После этого пьяного откровения Петр долго смотрел на себя в зеркале, но ничего примечательного не обнаружил. Глаза как глаза: никто в них не прятался. И морда лица тоже, так себе: народно-хороводная.

Ухмылка на губах громилы, откопавшего трудовую, может повториться у кого-нибудь другого. У того, который поймет по записи, что существовала тайна, к которой Петр был причастен. И это может повредить притаившейся до времени в подполье организации.

Просочится в газеты, на телевидение и тогда Петр сам себя обвинит в крушении. Такой оборот для него был страшнее смерти. Он жертвовал жизнью, работая спецом в МВД, потому что цель деятельности была выше его жизни. Он не мог допустить такого провала по его вине. Вот откуда злость. Зло на самого себя.

– Ну раз так, значит нужно включаться, – бодро сказал Петр сам себе, прислушиваясь не отзовется ли Павел Васильевич. – Нужно исправлять положение, – но тесть молчал.

Петр болезненно усмехнулся, скривив разбитые губы: тесть был несгибаемым коммунистом, каким впоследствии стал он сам, чего от себя не ожидал. Он пошевелился на кровати, проверил, что ноги привязаны полотенцем к спинке крепко, а руки прикованы к раме надежно. Домушники очевидно неплохо разработали его образ жизни, знали об одиночестве и уединенности, поэтому не стали убивать, оставили умирать от голода. Петр сжал пальцы в кулаки и разжал. Наручники обхватывали кисти плотно. Приподнял голову и, в сером свете зарождающегося утра, рассмотрел, что браслеты были сталинские, черные, а не белые, из нержавейки. Ему это понравилось. Петру нравились вещи сработанные в прошлом. Они были надежнее и крепче тех, что делают сегодня.

Напружинив застоявшиеся мышцы, он пододвинулся бедром к правой руке и кое-как улегся ягодицей на большой палец, плотно прижав его к железной раме. Прикрыл глаза и расслабившись внутренне, отпустил все мышцы, ставшие вялыми, как тряпки. Медленно и осторожно Петр стал подтягивать правую кисть вверх, вытаскивая большой палец из сустава. Промучившись минут десять, услышал характерный щелчок – палец выскочил из сустава, сразу же уменьшив ширину кисти.

– Давно не тренировался, – с сожалением пробормотал Петр и начал осторожно с вращением вытаскивать сузившуюся кисть из обхвата наручников.

Обдирая кожу, освободил руку из капкана и довольный собой, усмехнулся. Поднес ее к лицу, осмотрел задиры кожи, капающую на рубашку кровь и точным движением хрустнув пальцем, вставил его в сустав.

– Чебурашки, – ласково буркнул Петр, и уселся на кровати, качнувшись на пружинах. Развязал одной рукой полотенце, освободил ноги и потащил кровать прикованной к ней левой рукой к столу, из ящика которого достал универсальную отмычку, похожую на плоское шило с деревянной ручкой.

– Чебурашки! – сейчас он обругал грабителей: – Ничего-то не соображают в спецприспособлениях. Они должны быть очень простыми, похожими на бытовые предметы, – повторил Петр наставления инструктора-хохла.

Нащупывая отмычкой язычок замка наручников, Петр заученно бормотал любимую присказку учителя:

– Вы нажимаете на спуск, освобождаете курок, который бьет по бойку, а боек по капсюлю. Гремучая ртуть воспламеняется в капсюле и поджигает порох в патроне, который превращается в горячий газ, давящий всей своей силой на днище патрона. И пуля по-пэ-рла по каналу ствола…

Разговаривая сам с собой, он освободил вторую руку, отстегнул наручники от кровати и внимательно их осмотрел. Да, это были старые браслеты, сталинские, вороненые. У замка, с внутренней стороны, нашел цифры: 1936 г. «И откуда достали?..» Они ему понравились. Решил, что скоро придется их использовать.

Прошелся по комнате, помахал руками, разгоняя застоявшуюся кровь. Взялся за покрашенный зеленой краской табурет стоявший в углу между столом и окном. Он был сварганен из железа и весил сорок пять килограммов. Петр поднимал этот снаряд каждый день: утром и вечером. Позанимавшись, бережно поставил на место.

Умылся. Сменил рубашку и брюки: надел спортивные адидасовские штаны и ветровку. Присел около тайника у порога, отодрал приклеенный линолеум, вырвал несколько затертых паркетин из пазов. Сунул руку в ящик под полом, извлек ствол-авторучку, похожий затворным рычагом на дверной шпингалет. Вытащил из коробки газовый патрон, зарядил.

Эту систему «Черемухи» когда-то списали с вооружения в МВД. Он прихватил одну. А к ней несколько пачек длинненьких патронов, похожих на ревнагановские. Но не все они были со слезоточивым газом. Случайно обнаружил в канцелярии инструкцию о маркировке патронов, где говорилось, что индекс «Z» на латуни означает нервно-паралитическую начинку. Так что у него оказались заряды не только с противным запахом горелой целлулоидной пленки, слезоточивые, но и с запахом фисташек, который был у зарина. А это уже не парализатор – смерть. Или психический сдвиг у атакуемого: от зарина в малых дозах едет крыша.

Петр похвалил себя за то, что сохранил рабочий инструмент. У него было пристрастие к оружию, но огнестрельное он не оставил. Считал, что не может поступить аморально, если существует запрет на хранение огнестрельного оружия. А вот насчет спецвооружения никаких запретов не было. Потому что его не могли иметь люди, не причастные к спецслужбам.

Вытащил на свет полиэтиленовый пакет, где лежал обычный перочинный нож. Не совсем обычный, конечно. Он был и ножом и метательным устройством для стрел с ядовитым наконечником. Из другого пакета извлек самодельный электрошокер. Их было два: один у него, другой у Сереги, пока того не ликвидировали. Узнав о гибели друга, Петр выкрал его электрошокер из отдела криминалистики, и уничтожил.

Он вспомнил, как Сергей предложил ему сделать убойные перчатки, для обоих. Сначала Петр не поверил, что такое возможно. Но позже осознал их преимущество, перед другими инструментами, после того, как Сергей ликвидировал ими третьего секретаря обкома, помешавшего кому-то наверху.

Устройство их было простейшим. Шесть круглых батареек, миниатюрные японские электролитические конденсаторы, транзисторный триггер, создающий переменный ток, катушка зажигания, от мопеда. У Сергея вместо катушки был приделан выходной строчный трансформатор от телевизора.

Высоковольтные провода от бобины прикреплялись к сплетенным из золотой проволоки перчаткам. Металлические перчатки были одеты на кожаные, а те в свою очередь они с Серегой наклеили на хирургические из резины, чтобы изолировать себя от тока.

Петр с удовольствием любовался страшными игрушками и рассовывал их по карманам. Внутри у него потеплело от предвкушения работы. И он понял: ему не хватало именно действия. И главное, появился объект, против которого можно направить свое умение. Он предчувствовал, что за ограблением стоит кто-то опасный, знавший его раньше. Только зря этот умник списал его со счетов. Поторопился…

– Дурашка, – почти нежно пропел Петр: – Позарился на никчемные железяки, на монеты, – он вновь прислушался к себе изнутри. Но тесть не отзывался.

– Притаился, старый пень, – усмехнулся Петр. – Не нравиться?.. Гуманизму хочешь… – Ему стало смешно, и он хохотнул: – Вот мы и дадим им немного гуманизму от исторического материализму.

А с самого дна тайника Петр бережно вытащил доску обвернутую черным бархатом. На ней в углублениях лежали монеты, которые представляли огромную ценность и не только для нумизматов. Старые, потертые и не из драгметаллов. Но Петр знал, что таких монет в мире всего несколько штук. А может быть некоторые из них единственные и принадлежат ему.

Каким образом это сокровище попало в его коллекцию, Петр старался не вспоминать. Бывшие их владельцы все равно мертвы и им не нужны никакие материальные вещи, даже если жизнь после смерти возможна.

Он вспомнил, как забрел в библиотеку, посмотреть книги по нумизматике, и попал на лекцию, где какие-то растрепы вещали, что жизнь после смерти не кончается, а переходит из одного состояния в другое. Петр этому заявлению очень удивился и даже задумался. Но ненадолго. Старался не загружаться насчет того, что может быть потом. Если эти чокнутые правы, то ему уже давно приготовили место в аду.

– Чушь, – буркнул Петр, встряхнув головой: – Ни черта потом не будет. Сплошная тьма.

– Испугался… – услышал он въедливый голос тестя: – Вот отбросишь копыта, тогда узнаешь.

– Да пошел ты!.. – ругнулся Петр, закрывая тайник: – Тоже мне, пророк… – продолжил он дискуссию с тестем, выходя из квартиры и спускаясь по ступенькам вниз.

– Заяц ты, а не «Самурай»! – ругнулся тесть: – Слишком почетную «кликуху» дали… Обормот! – и исчез.

Улица пробуждалась. Петру пришлось лавировать между бегущими на работу людьми. На его счастье будка телефона-автомата была свободна. Он выгреб из кармана четыре жетона и прищурился, прикидывая кому бы позвонить. Надумав, снял трубку. У него был телефон в квартире, номер которого Петр сменил уже пять раз. Квартира тоже была третьей: продавал старую, покупал новую – заметал следы. И все равно вышли на него, зверюги!..

Ответил хозяин, а не его противная дочь. С ней Петр несколько раз сталкивался, хотя звонил по этому номеру редко.

– Сергей Иванович? – поинтересовался Петр.

– Да, я… – ответила трубка и через мгновение мужской голос спросил: – Петр, ты, что ли?..

– Угу! – Петр помолчал, прикидывая, как объясниться. Вздохнул и рубанул с плеча: – Купи у меня коллекцию…

– Какую?.. – насторожился Сергей Иванович.

– Нет, не ту, о которой знаешь. У меня есть редкости…

Сергей Иванович замер, дыша в трубку. Но спрашивать, что там за монеты и почему Петр решил от них избавиться, не стал. Поинтересовался он об ином:

– На сколько потянет?

– Думаю… Тысяч на десять, – тяжело сказал Петр.

– Рублей?!

– Нет… Баксов…

В трубке послышалась возня. Через некоторое время Сергей Иванович тихо поинтересовался:

– Ты уверен?..

– В цене? – спросил Петр.

– Угу.

– Они стоят дороже.

– Хм!.. Сколько монет?

– Восемнадцать.

Сергей Иванович опять помолчал. Решившись он грустно признался:

– Я не выдюжу…

– Позвони своим, – предложил Петр.

– А когда мы можем встретиться?

– Прямо сейчас, – не задумываясь сказал Петр.

– Такая срочность? – удивился Сергей Иванович. – Наверное… Наверное очень нужно.

– Да.

– Хорошо. Приезжай, – согласился Сергей Иванович, – я за это время обзвоню двоих. Думаю, что втроем мы наберем необходимую сумму. Ты не забыл еще где я живу?

– Нет. Не забыл.

– Жду.

– А Светлана дома? – напряженно поинтересовался Петр.

– Нет, – хмыкнул Сергей Иванович, – на работе, – и добавил: – Не пойму, за что это она тебя так невзлюбила?

– У нас психологическая несовместимость.

Сергей Иванович кашлянул и сказал:

– Хорошо. Жду.

Ехал долго. На другой конец города. Его уже ждали. Увидев монеты, застыли, как гончие перед рывком, потом восхищенно закачали головами. Им даже не нужно было брать монеты в руки, чтобы определить – это ценность.

– Мы не смогли собрать десять тысяч, – неторопливо сказал Сергей Иванович: – Только пять и восемь тысяч рублями, – помолчав, добавил: – Действительно, они, – кивнул головой в сторону монет, – стоят дороже.

– Мне нужна машина. Легковая, – сообщил нумизматам Петр: – Лучше с номером и регистрацией. Оформим по доверенности.

Сергей Иванович осмотрел лицо Петра: ссадины на губах, синяк на скуле, царапины на руках и коротко спросил:

– Наехали?

Петр утвердительно кивнул головой. Он быстро прокрутил в памяти первую встречу с Сергеем Ивановичем на рынке, у ларька нумизматов.

День был пасмурный, осенний. Тогда старик покосился на Петра, усмехнулся и сказал:

– Я уже давно за тобой наблюдаю. Сначала думал, что ты бывший зек. Но присмотрелся и понял: мы из одной стаи, – и протянул руку для знакомства: – Я раньше работал в розыске.

Петр ответил на рукопожатие, поинтересовавшись:

– На мне написано, что я из ментовки?

– Нет, – отрицательно качнул головой Сергей Иванович: – Но для специалиста ты: или зек, или из наружки… Из службы «топ-топ»?

Петр утвердительно кивнул головой, но уточнять не стал. Так они познакомились два года назад.

– Хвоста нет, – буркнул Петр, рассовывая деньги по карманам ветровки. – Я проверялся.

Двое нумизматов, очевидно не связанные с милицией, удивленно на него посмотрели. Но Сергей Иванович их успокоил, понимающе кивнув головой. Петр старался не засвечиваться перед незнакомцами, однако его дело не терпело отлагательств, и еще: он верил старику. Догадывался, что для Сергея Ивановича эти двое были близкими, возможно друзьями. И немного позавидовал, потому что у него за всю его жизнь был всего один друг, Серега. Да и с тем нужно было держать ухо востро, могли его заказать на ликвидацию именно Сереге, и тот бы исполнил. Также поступил бы и сам Петр – даже с Серегой.

– Если вы действительно хотите продать монеты, – начал один из незнакомцев, – а не брать деньги в залог, то я могу предложить вам машину. У моего сына есть «Жигуль», ноль первый, он называет его «копейка». И в хорошем состоянии…

– На ходу? – поинтересовался Петр.

– Да. Совершили рейд на дачу. Хотели там продать, но…

– Давай, оформляй машину на Петра, – распорядился Сергей Иванович.

Петр сразу заметил, что старый розыскник мертвой хваткой вцепился в монеты и теперь их не отпустит.

– Потом мы разберемся кому что отойдет – согласны?

Помедлив, оба нумизмата утвердительно кивнули.

Переоформить «копейку» они сумели до обеда. В час дня Петр был уже дома. Ему сразу же бросилась в глаза убогость его квартиры, после любовно обставленного жилья Сергея Ивановича.

– Бомж, – недовольно буркнул тесть.

– Глохни, старый хрыч, беззлобно бросил Петр.

– Сам контуженный! – недовольно взвыл Павел Васильевич. Очевидно его задело неуважение бывшего зятя. – Да еще и с пулей в голове.

– Ах ты, сволочной старик!.. – с угрозой прорычал Петр, на скорую руку поджаривая яичницу, из двух, вторую неделю лежавших в холодильнике, яиц. И тесть заткнулся.

Петр быстро прикидывал варианты дальнейших событий. Разумеется те монеты, которые принесут исполнители, заказчику не понравятся. Петру мерещилось, что стоящий за всем этим знает о его тайной коллекции. И хорошо бы, чтобы это был не Сергей Иванович. Петр специально обратился к нему. Но ничего не заметил. Такую подляну он бы почувствовал за версту. И те двое не заказчики. Значит кто-то из старых знакомых.

Где-то на краю сознания мелькало какое-то лицо, причастное к этим монетам и к нему, но никак не желало всплывать.

«Придется идти напролом», – решил Петр, осторожно пережевывая мерзлый хлеб, который для дольшей сохранности держал в морозилке. Он старался не надавливать на больную десну: – «Сегодня они ко мне должны прийти. Или не придут никогда. Но я думаю, что придут».

– Придут и хлопнут, – недовольно буркнул тесть.

– Тебе-то какое дело?

– Может быть я во второй раз живу. Хочется пожить и потом.

– Наслушался лекций в библиотеке? – нахмурился Петр.

– Не я слушал, а ты!

– Брысь! – бесцеремонно скомандовал Петр, сообразив, что делать дальше.

Возникший в голове план ему понравился. Наверное потому, что был похож на прежнюю его работу. Финал не пугал – он давно уже поставил на себе крест. Ему действительно надоело жить. И это желание было сильнее кратковременного всплеска эмоций, которые подарили ему грабители и их заказчик. Он знал, что разберется с ними. Но если они окажутся сильнее его, то до финала он не дотянет.

– Тем лучше, – тихо проговорил Петр, неожиданно вспомнив, что всего десять-пятнадцать лет назад он был совсем другим.

В компаниях его любили и ласково называли Баламутом. Из него как из бездонного мешка вылетали шутки разной толщины, от плоских, до объемных. Он активно играл оптимиста, и ему это нравилось. Лишь позже понял, что страшная работа ликвидатора давила на его душу непосильным гнетом. И он заполнял все свободное время имиджем легкомысленного повесы. Но в конце концов реальность победила, Петр стал не отличаться от подобных ему, предпочитая черный юмор оптимизму. А потом совсем замкнулся, закуклился, как гусеница на зиму.

Он понимал: в социуме нынешней цивилизации ликвидатор вроде подпольного гинеколога делавшего тайные аборты. Или ассенизатора общества. Во времена Наполеона, Тамерлана, Чингизхана его работа была бы совершенно естественной. В прошлом высоко ценились такие как он, специалисты по убийствам. Это была даже не работа или служба, а искусство.

– Дурак и дятел! – зло бросил тесть.

– Пошел ты! – беззлобно отозвался Петр.

Глава вторая

Ждать пришлось долго. Как он и рассчитывал в полночь заскрежетал дверной замок. Петр уже приготовился к визиту, лежал на кровати, накинув на ноги скрученное полотенце, а на руки черные «браслеты». В дверь вошли двое без масок, а не трое, как он расчитывал. Это были те же оболтусы, Петр чувствовал их всем нутром, и даже обрадовался. Неожиданно он осознал, что давно забытое чутье меры опасности не исчезло, не испарилось.

Сергей, его напарник, как-то сказал, что у него звериная интуиция. Что такое интуиция, да еще звериная, Петр не знал, но то что ему было нужно он определял сразу, даже на расстоянии. Знал что творится за углом, и кто притаился за дверью: мастер единоборств или лох.

Исподтишка наблюдая за домушниками, которые почти бесшумно двигались по комнате в призрачном свете из окна, от городского зарева, Петр решил дать им возможность сделать первый ход.

– Еще не сдох? – негромко, без злости поинтересовался один из них.

– От страха, – добавил другой.

– Да нет, – разочаровал их Петр, резко сбросив с себя полотенце и наручники, уселся на кровати: – Я вас ждал, – сказал спокойно и даже с некоторым разочарованием в голосе: слабоваты для него были ребята.

Ближний громила сделал быстрое движение ногой, проводя прямой удар в челюсть. Но Петр без труда перехватил летящий к его голове тяжелый ботинок, и немного вывернул, до слабого хруста, чтобы только потянуть сухожилия, а не сломать кость. Грабитель ойкнул и завалился на бок. Второго, пока первый падал на пол, он ударил ребром ладони под ухо, нырнув под его боковой хук слева. Сергей говорил, что удар по тройничному нерву под ухом китайцы называют «полетом лебедя».

Петру было безразлично название. Поэзию он чувствовал, мог определить насколько красиво выражение, определял художественный уровень стихов, особенно похабных, но словесные выкрутасы с названиями ударов, не трогали его эмоций. Ему нравились действия, от которых как лучины трещали ребра или с хрумким чмоком лопался словно арбуз череп противника.

Он не стал жалеть второго домушника, вложил всю силу в удар. Под его ладонью хрустнуло, и парень шумно упал, задергав ногами. Петр сразу определил, что первый был главным, а второй на подхвате, значит первый был ему нужнее для дальнейших действий.

– Тише!.. – шикнул Петр на застонавшего первого: – Соседей разбудишь.

Парень испуганно притих.

Петр на минутку замер, прикидывая, все ли сделал. Покивав себе головой, взял наручники с кровати, дипломат у стола и подхватив парня одной рукой посередине тела, который попытался вырваться, негромко буркнул:

– Еще раз дернешься – покалечу. Заимеешь травму последней степени тяжести.

Домушник дернулся еще раз и застыл, повиснув на руке Петра как шланг, сразу же поняв с кем имеет дело. Он весил более восьмидесяти килограммов и мало кто мог его вот так просто взять с пола и понести, да еще одной рукой. Поэтому, минуту спустя пленник попытался завыть от страха.

Петр приостановился на межэтажной площадке и, закрывая дверь на ключ, осуждающе поцокал языком. Парень замолчал, сдавленно всхлипнув.

– Ты пока не шуми, потому что сейчас мне нужен. Вот когда отпадет в тебе надобность, тогда и вой, – негромко советовал ему Петр выходя на темную улицу.

Фонари как обычно не горели, но от далекого зарева с центральных улиц света было достаточно. Народа не было и это было на руку. Все заперлись в своих благоустроенных «пещерах», и прилипли глазами к телевизорам.

Петр быстро прошел за гаражи, где в самом дальнем углу спрятал выменянный на монеты «Жигуль». Открыв заднюю дверь, он сунул травмированного грабителя на сидение, словно куль с солью, и заученными движениями, в два приема, приковал его кисти наручниками к ручкам обоих задних дверей, после чего удовлетворенно хмыкнул. Распятый домушник смотрелся оригинально. Немного подумав, Петр тихо предупредил:

– Если начнешь буянить, надену удавку на шею. Лучше сиди смирно и сопи в тряпочку, понял?

Парень промолчал.

– Нет, ты отвечай, когда я тебя о чем-нибудь спрашиваю, – укорил его Петр.

– Понял, – едва слышно промямлил парень.

– Вот и ладушки, – успокоился Петр, втискиваясь за руль и запуская двигатель: – Сейчас прогреемся и прокатимся.

– Куда ехать? – спросил он через минуту у прикованного, немного повернув голову назад.

– За монетами?

– Можно и за ними, – немного помедлив согласился Петр: – Но лучше к заказчику.

– Там из тебя… – парень запнулся: – Из вас котлету сделают.

– Вот и хорошо, – хмыкнул Петр: – А я из них мочала сварганю, пока они из меня будут делать котлету.

Поразмышляв, грабитель решился и сказал:

– Сейчас направо. Нужно ехать к восточной окраине города.

– Так далеко?

– Не очень… Нам дали три часа, чтобы зачиститься.

Петр понимающе покивал головой, посматривая на ночную дорогу с лихими водилами на мерседесах. «Жигуленка» они не замечали, затирая «копейку» лакированными боками, прижимали к тротуару.

– Значит ехать к твоему хозяину час? Так?

– Да, – подтвердил пленный.

– Час на дорогу ко мне, – стал вслух рассуждать Петр, – час на меня и час назад. Мы укладываемся в необходимое время, – с удовлетворением сказал он, и прибавил газу.

В этот самый момент перед капотом «Жигуля» вырос блестящий багажник иномарки, нагло срезавшей угол перед светофором. Богатая машина резко затормозила и остановилась. Петр давно не практиковался в вождении, не было в этом нужды, поэтому поздно среагировал и чуть-чуть тюкнул бампером «Жигуленка» в задок «мерса».

– Убьют, – прошипел пленник и стал сползать с сидений на дно, насколько позволяли наручники.

Петр неприязненно выпятил нижнюю губу и стал ждать. Он слышал, что таким образом на дороге крутые творят что хотят, лишь иногда просто бьют.

Действительно, из иномарки выскочило сразу трое ребят, похожих на комоды, и направились к «Жигуленку».

– Фраер! Козел!!

Услышал Петр через закрытое окно. Он опустил стекло и мирно спросил:

– А в чем дело?

– Ты, харя! – обратился к нему один из амбалов: – Будешь платить за повреждение или как?..

– Прямо сейчас? – поинтересовался Петр.

– Чем скорее, тем лучше, – пояснил один из «пострадавших», открывая дверцу «копейки».

Петр медленно выбрался наружу, разогнулся и решив не мешкать, положил руки на широкие плечи опешившему от подобной наглости, ближнему громиле. Он не стал жадничать, в полную силу сжал пальцы, под которыми хрустнули ключицы и сухожилия «комода». Амбал моментально обмяк. Петр отпустил его, дав упасть, и быстро оглянулся. Светофор переключился с красного на желтый и нечаянные свидетели разборки, сидевшие в своих машинах неподалеку, резво рванули с места, поскорее убираясь подальше.

Двое оставшихся не поняли, что произошло. Они с удивлением смотрели то на своего товарища, с хрипом корчившегося в судорогах на мокром асфальте, то на мозгляка, свалившего их друга. И не могли прийти в себя от изумления, от того, что видели. С ними никогда такого не было, или уже давно не было.

Петр не дал им времени на размышления: стремительно крутнувшись на правой ноге, врезал левой с разворота одному из амбалов по голове. Услышав характерный треск лопнувшего черепа, Петр кулаком въехал третьему в солнечное сплетение. И вновь не пожалел человека, провел сквозной, проникающий удар. Резко выдернув руку из образовавшейся в животе объекта вмятины, недовольно сморщился из-за того, что ошибся, а это в его профессии было плохим признаком. Он почувствовал, что попал кулаком в край ребер, которые глухо хрустнули. Но это не спасло громилу: его желудок и кишечник с чавкающим звуком порвались под солнечным сплетением.

Петр резко подался в сторону, так как знал по опыту, что сейчас потерпевший начнет бурно блевать свои потроха.

Нырнув в машину, он сказал сам себе:

– Уехали…

Пленник, опасливо высовываясь из-за спинок передних сидений, все видел и испугался до чертиков. Он стал плакать и подвывать.

– Ты и меня убьешь!..

– Не сейчас, – успокоил его Петр. – Помолчи. Мешаешь ехать. Дорога не любит рассеянных, – но через несколько секунд Петр с неприязнью спросил:

– Чем воняет? Ты обмочился что ли?

Пленник не ответил, жалобно всхлипывая. Петр расслышал, как парень в пол-голоса стал проклинать свою судьбу, и то, что согласился на это дело. Он действительно перепугался насмерть увидев мгновенную расправу своей недавней жертвы с тремя крутыми отморозками, до которых ему было очень далеко.

– А не сбегут твои кореша? – поинтересовался Петр, заметив, что поток автомобилей уменьшился.

– Они же не знают с кем связались, – всхлипнув, ответил пленник.

– Это мы поставим себе как плюс, – удовлетворенно произнес Петр и спросил: – Не возражаешь?

Парень жалобно шмыгнул в ответ носом.

Петр спрятал машину в темном углу за хозяйственной будкой, внутри которой гудел трансформатор, отстегнул пленника и подталкивая вперед, велел показывать. Домушник сильно припадая на подвернутую ногу, привел его к девятиэтажному панельному дому. Они поднялись на лифте почти на самый верх. Парень нажал кнопку звонка условным образом. Его окликнули, и открыли железную дверь.

В квартире находилось трое: два верзилы и одна размалеванная девчонка. Петр сразу же определил главного среди них, и поэтому лишь оглушил его, а остальных, в том числе и своего проводника, безжалостно ликвидировал тремя ударами по мертвым зонам на их телах. Он был настолько разозлен, что не пожалел дико вскрикнувшую в последний раз девчонку.

Оглушенного верзилу Петр в темпе вытащил из квартиры, спустился вниз и впихнул в машину. Ему вновь повезло, их никто не видел. Найдя в автоаптечке нашатырь, Петр привел в чувство нового пленного, дав ему понюхать едкую жидкость. Парень замычал и замотал головой, стараясь уклониться от ампулы.

Когда верзила совсем оклемался, Петр с остервенением принялся сильно ущемлять болевые точки на его теле. Пленный сначала застонал, а потом завыл в полный голос, почувствовав нестерпимую боль.

– Ты понял, что мне надо? – поинтересовался Петр.

– Нет… – прохрипел парень. – Я ничего не понял.

– Где заказчик, который направил вас ко мне за монетами?

– Я не знаю…

– Тогда тебе придется присоединиться к твоим друзьям, – вздохнув, сообщил Петр: – Они уже на том свете, – и быстро поинтересовался: – Кстати, ты веришь в загробную жизнь?

– Ничего я не знаю, – прохрипел парень.

– Плохо, – еще раз вздохнул Петр, протягивая руки к пленному.

– Господи! Я не понимаю, что вам нужно! – взвился парень. – Вы же не спрашиваете меня по человечески!

– Как это? – не понял Петр.

– Скажите, кто конкретно вам нужен. У меня много знакомых. Я исполняю немало поручений и меня за это ценят.

Петр задумался. Через минуту спросил:

– Из ментовки, бывший мент, недавно навел тебя или твоих дружков на квартиру… Вчера взяли монеты…

– Монеты взяли в двух квартирах, – сообщил парень Петру.

– А трудовую книжку?.. – с неприязнью поинтересовался Петр.

– Так бы сразу и сказали, – обрадовался пленный. – Старик один, как коршун… Очень сердитый. Это он попросил взять у вас трудовую книжку. Ну а монеты мои парни прихватили по пути. Но мы же не знали!..

– Ладно, – согласился Петр. – Поехали. Ты знаешь, где этот коршун живет?

– Да. Я у него был. Это за городом. Он там на даче. У него антиквариату!.. Если вам нужно, то я могу организовать?.. Хотя говорят, что он в законе. Но мне все равно, если оплачивают…

– Показывай! – приказал Петр, прервав словоохотливого малого, запуская двигатель.

Уже под утро, пристегнув пленного к дверным ручкам и накинув ему на шею удавку, привязанную к рулю, Петр перелез через высокий забор прямо под морды двух бульдогов. Пришлось немного пошуметь, пока вентелем от водопроводного крана, который он применял как кастет, проламывал им чугунные головы. Собаки громко завизжали, не желая расставаться с жизнью. Затем рванул к двухэтажному массивному особняку, который пленный назвал дачей, и прыгнул ногами в ближайшее темное окно первого этажа, проламывая сразу две рамы.

На первом этаже моментально включили свет, чуть раньше, чем затих звон осколков разбитого стекла. Не отряхиваясь, Петр выхватил нож с ядовитыми стрелами и уложил двоих мордоворотов, очевидно телохранителей, выскочивших на него из-за пальмы в кадке, попав иглами в яремные вены. Это был его стиль – стрелять только в шею. За это Сергей неоднократно его корил, говорил, что это уже почерк и след, а необходимо быть разнообразным. Петр внимательно выслушивал друга, но от своей привычки не отказался.

Не снижая темпа, он выстрелил несколько патронов со слезоточивым газом вверх по лестнице, ведущей на второй этаж, заставив там кого-то кашлять и чихать. Немного выждал и закрыв рот и нос носовым платком, через три ступеньки, влетел наверх по винтовой лестнице, где обнаружил бывшего кадровика, который оформлял его трудовую книжку. Он и раньше был не молод, а сейчас совсем сдал, хилый старикан. Петр молча посмотрел в его набухшие кровью слезящиеся глаза и без сожаления ударил ногой по шейному позвонку. Старик захрипел и завалился на бок. Разговаривать им было не о чем.

Выбежав на улицу, Петр выволок из машины пленного, и чтобы тот перестал выть, стукнул его ладонью по затылку, отключив его на время. Быстро затащил парня в дом и, пожалев, избавил от мучений, ударом кулака проломил ему череп. После чего нашел в бетонном гараже бензин, обильно все полил и поджег.

Именно в тот момент, когда красное пламя, выдавив стекла рванулось в начавшее светлеть небо, Петр услышал вой милицейских сирен. Он понял, что кадровик в этом деле не главный, однако было уже поздно что-то предпринимать.

Петр ринулся в смешанный лес, плотно обступавший дачу, стараясь оторваться как можно дальше от пожара и от милиции. Ему почему-то захотелось жить, да и тесть внутри словно взбесился: то прыгал как паяц, то жалобно скулил, будто собака, которой прищемили дверью хвост. И хотя Петр устал, не спал уже вторые сутки, выкладывался на все сто.

Он спиной чуял, что за ним бегут люди. И его догоняют: постарел наверное. Раньше уходил быстрее и без шума. Очевидно действия Петра были кем-то просчитаны, его просто использовали. Все, что он сделал, уничтожив несколько людей, спланировано неглупым оперативником. Петр ясно почувствовал, что является игрушкой в чьих-то руках. Ему позарез нужно будет встретиться с самым главным, а для этого необходимо уцелеть.

Каким сейчас отвратительным казался ему этот проклятый мир, где люди живут словно приговоренные, ожидая конца света, между делом уничтожая друг друга. Он уходил и уходил, поднимаясь в гору между колючими соснами, елями, березками, цепляющимися за его одежду ветками. Небо, затянутое облаками, посветлело и вот-вот над вершинами деревьев должно было подняться солнце. А днем уходить от погони плохо, это и коню понятно.

Когда он вылетел на вершину холма, то со всех сторон донесся топот людей, окруживших высотку. Петру показалось, что подобное с ним уже было в далеком прошлом. Кажется французы называют это – «дежа вю». Но очень давно: не десятки, не сотни, а тысячи лет назад. И это казалось странным, потому что он чувствовал себя несколько моложе этого ощущения. Подумал было: а не уйти ли от них, ткнув себя в артерию ядовитой иглой, или проглотить начинку от нервно-паралитического патрона? Петр считал, что прожил достаточно. Жизнь у него была насыщенной, хотя судьба не всегда была к нему справедлива. Но к самоубийцам ликвидатор относился с отвращением, поэтому отверг трусливый вариант.

Тело охватила мерзкая слабость, притупляя страх, убивая желание сопротивляться. Петр сел под елочкой, на тонкий слой желтых осенних листьев, уже начавших опадать, обнял колени руками и опустил голову, полностью отдавшись Его Величеству Случаю. А внутри разбушевался тесть, вопил диким голосом, чтобы обормот и долдон бежал и прятался.

– Сгинь… – вяло буркнул Петр.

Но Павел Васильевич не успокаивался, продолжал орать от страха. Петр угрюмо хмыкнул, подумав, ему-то чего боятся: он наверное давно сыграл в ящик? А сейчас живет в его воображении. Старик затих на мгновение, и сменив тон, принялся его уговаривать и даже льстить, божился, что больше никогда слова грубого не скажет. Петр отмахивался от надоевшего паразита, как от назойливой мухи. Бежать он никуда не собирался. Да и некуда было, кругом кранты. Но старый пенек и зануда вновь принялся неистово бушевать.

Топот ног послышался совсем близко. Петр с трудом поднял голову и увидел троих спецназовцев в касках, бронежилетах, с короткоствольными автоматами, выскочивших из кустов в пятнадцати шагах от него.

– Встать! Мать твою! – заорал один из них, мотнув стволом вверх. – Встать! Кому я сказал!!.

Запыхавшиеся бойцы остановились, настороженно наблюдая за Петром.

Разозлившись в последний раз, Петр напряг мышцы и резко вскочил на ноги, сунув руку в карман куртки за ножом со стрелами. Солдаты качнулись назад от неожиданности и один из них, не выдержав, полоснул короткой очередью. Двое его друзей замешкались на мгновение и через секунду поддержали товарища.

Петр отчетливо видел сизые злые огоньки на кончиках автоматных стволов, чувствуя, что в грудь стремительно ворвалось что-то инородное, чужое, яростно разрывая его плоть. Он понял – это пули. И сжал зубы, ожидая, когда нахлынет последняя боль. Но боли все не было и не было. Она навалилась намного позже, нестерпимая, смертельная, когда перед глазами поплыл серый туман с яркими, сверкающими, бешено крутящимися спиралями.

И он стал падать в бездну. Но почему-то не умирал, чувствовал под собой землю. И тесть куда-то пропал. Вернее бился от страха где-то далеко-далеко, откуда даже не было слышно его криков. А то, что тесть кричал, Петр не сомневался.

Ждал и ждал, когда навалится темнота, но время шло и шло, и ничего не изменялось. Хотя какие-то незначительные изменения в нем происходили. Вроде бы он был и не он вовсе, а какой-то другой Петр Сотников. Будто это не он прожил жизнь, в которой работал ликвидатором. Да и не жизнь это была, а сон какой-то. Нехороший сон.

Петр пошевелился и почувствовал, что руки и ноги его слушаются. Но не настолько как хотелось бы. «Туман откуда-то появился, черт бы его побрал, стакан с водкой в вытянутой руке не увидишь. И спецназовцы куда-то исчезли. Хренотень какая-то». Он напрягся и сел. Получилось. Схватился руками за покачнувшуюся елку и встал на ноги. Но тело не обрело былую силу. Неожиданно быстро туман стал рассеиваться. Через пять минут развиднелось совсем. Петр в одиночестве стоял на холме в смешанном лесу. Справа поднималось солнце, едва просвечивающее сквозь плотные облака.

«Что за чертовщина такая? Солнце вроде вот, а не понятно где. Куда топать, не знаю. Придется идти как Ивану Сусанину по всему лесу, пока на тропку не выйду. Вот проклятье! Наверное упал и башкой о камень… А все остальное привиделось. Но грудь побаливает. Если стреляют во сне, то ощущение боли быстро проходит, стоит лишь проснуться. Точно. Наверное сначала потерял сознание, а потом вздремнул. Не иначе как леший, подлюка, забавляется! Больше не на кого и думать-то. Ну попадись мне!.. Я тебе шишек-то на голове наставлю! Будешь у меня рогатым!»

– Павел Васильевич – живой еще? – Петр сам удивился, что впервые назвал тестя по имени.

– Давай, топай своей дорогой, – услышал он внутри испуганный голос тестя: – И не трожь меня, охломон несчастный.

– А почему же я несчастный? – ухмыльнулся Петр.

– Потом увидишь, – продолжая трястись от страха, непонятно сказал тесть.

– Нет, – обиделся Петр: – Ты мне все-таки объясни!..

Но тесть замолчал и куда-то исчез. По крайней мере Петр его не чувствовал явственно, так как раньше.

– Спрятался, старый пенек, – злорадно хмыкнул Петр и медленно побрел вниз, стараясь идти по прямой, чтобы мутное пятно солнца оставалось справа.

– Расскажи хоть, что со мной стряслось? – попросил он своего сожителя. Но тот упорно молчал и, как показалось Петру, свернулся где-то в его глубине калачиком, решив уйти в медвежью спячку.

– Трус ты, – презрительно буркнул Петр, почуяв, что Павел Васильевич чуть-чуть дернулся, но не взвился, как это делал раньше, если его оскорбляли.

– Ну и черт с тобой, – махнул рукой Петр, расслышав за деревьями далекое рычание дизельных автомобилей. Он понял, что там была дорога.

И только сейчас почувствовал, что его затылок сверлит взглядом какая-то зараза. Он оглянулся, но сзади никого не было.

«Вот ведь пакость! Если поймаю, укушу за самое сокровенное, – пообещал Петр. – Тогда узнаешь, как пялиться на меня со спины», – и неожиданно почуял, что силы стали восстанавливаться. Однако это его почему-то не обрадовало, хотя идти стало легче. А до этого казалось, что попал во что-то плотное и прорывается словно сквозь воду.

Через полчаса Петр вышел к широкой автомагистрали и сразу понял – это окружная дорога вокруг города. Он свернул налево и пятнадцать минут спустя вышел на проселочную дорогу, за кюветом которой оставил своего «Жигуля».

Машину нашел быстро, но что-то в ней было не так. Петр обошел ее вокруг и удивился: каким образом вокруг «копейки» так быстро выросла трава, доходившая ему до колена? На дворе уже давно осень, а трава будто об этом не знает. Заглянул под днище. Там тоже все заросло. А вьюны зацепились отростками за карданный вал, за выхлопную трубу, за задний мост. Что-то было не так. Казалось, что машина здесь стоит не несколько часов, а несколько месяцев. Но краска на «копейке» не потускнела, а наоборот, вроде стала более свежей.

Петр открыл ключом дверь и уселся на водительское сиденье. Немного выждал и вставив ключ в замок зажигания, крутнул его. Двигатель запустился сразу, как новенький. И шумел тише, чем раньше.

«А может мне это только кажется», – недоуменно подумал Петр и заглушив двигатель, быстро пошел к особняку, который сжег ночью. Подкрадывался прячась за кусты, стараясь не шуметь. Нашел бугорок и заглянул через забор. Вот тут Петру стало немного не по себе. Вилла была совершенно целая, без черных опалин. Во дворе, под особняком, два бульдога играли с подростком лет двенадцати. Больше он никого не заметил.

«Неправильно все это», – раздраженно подумал Петр, выходя на асфальт проселочной дороги и не таясь пошел к «копейке». – «Что-то не так», – билась у него мысль в голове.

Неожиданно откликнулся из своего далека тесть:

– То-то еще будет, голубок.

– Пошел к черту! – с расстановкой прорычал Петр. Но тесть не возмутился, хитро усмехнулся и вновь завалился в спячку.

Едва вырвал машину из зарослей травы. Пришлось подрезать стебли под днищем. Домой ехал с неохотой. Вспомнил, что ночью придется избавляться от трупа второго домушника. Решил, отвезти убитого на городскую свалку, как делал раньше, и прикопать. Думал, что со старым покончил навсегда, так нет, заразы, нащупали, влезли, заставили шевелиться. Кто же это все сварганил?

Петр старался переключится на что-нибудь иное, чувствуя, что заводиться и свирепеет, но не от того, что его кто-то использовал, а от того, что не понимает происходящего с ним и от этого в глубине сознания зашевелился давно забытый страх, никогда раньше, если не считать детства, им не испытанный. Нет. Он боялся, конечно, но не за себя, не за свою шкуру, боялся сорвать, не выполнить задание.

А в детстве бывало накатывал ужас, когда оставался один в маленькой темной кладовке, куда его впихивал озверевший пьяный отец, после хорошей порки, не знай за что. И вот сейчас внутри зашевелилось что-то похожее на детские страхи.

Петр зло тряхнул головой и сосредоточился на дороге: днем машин было невпроворот, и все куда-то спешили, как очумелые.

Внутренне сжавшись, он открыл дверь квартиры, ожидая удара, выстрела в упор. Но ничего не произошло. Все было тихо. Петр руками ощупал весь пол и в комнате и на кухне, не веря глазам, в поисках трупа домушника. Но того будто и не было. И как-то легко стал забывать о нем. Вытащил из кармана вороненые наручники, тупо повертел их в руках и бросил на застеленную кровать. А ведь постель оставил разворошенной.

Медленно прошел на кухню, включил плиту, налил в чайник воды и поставил греться, для крепкого, купеческого чая. Выволок из кармана полиэтиленовый пакет со спецприспособлениями. Осмотрел их. Все было на месте. И даже отравленные иглы, все двенадцать были на месте, будто он и не стрелял сегодня, и патроны «Черемухи» в наличии.

А где он мог сегодня стрелять? Петру смутно помнился какой-то особняк за городом и старикан, кажется бывший кадровик, который увольнял его из МВД. Этот кадровик был злом… Но каким?.. В памяти вертелось что-то о его ликвидаторстве, но очень смутно.

Вошел в комнату, неприязненно морщась от шума закипающего чайника, мешающего вспомнить что-то очень существенное. Не торопясь поднял телефонную трубку и набрал номер Сергея Ивановича. В наушнике щелкнуло и хрипловатый голос с непонятным акцентом требовательно сказал:

– Долго же ты собирался.

– Сергей Иванович? – удивленно спросил Петр.

– Нет, – резко ответил хрипатый голос. – Не дергайся! Сегодня вечером приходи в квартиру номер шестьдесят шесть, в доме тринадцать, на Синичкиной улице. Она в двух автобусных остановках от тебя. Если ехать, то на любом номере, направо по шоссе Энтузиастов.

– Кто ты такой?! – грубо поинтересовался Петр, давно отвыкнув от того, чтобы им кто-то командовал.

– Не твоего это ума дело! – так же грубо оборвал Петра голос в трубке, добавив: – Все! Исполняй! Я жду. Будет заказ, – и в трубке запищали короткие гудки.

Петр скрипнул зубами и скривился, почуяв боль в левой скуле, на месте выбитого зуба. Без колебаний нажал клавишу на телефоне и услышав гудок, вновь набрал номер Сергея Ивановича. Но трубку на том конце никто не поднимал, хотя гудели длинные позывные. Петр несколько раз набирал номер, и слышал лишь бесконечные длинные гудки, а к телефону никто не подходил. Бросив бесполезное занятие, он наконец обратил внимание на клокочущий в чайнике кипяток. Сам закипая от тихого бешенства, вернулся на кухню, снял чайник и заварил Брук-Бонд, покрепче.

Неожиданно его будто кто толкнул. Он вскочил на ноги со стула, на который присел, и бросился в комнату. Распахнул шкаф и недоуменно остановился: ящик с монетами, который взяли домушники, был на месте. Он медленно открыл его и прищурившись разглядел в полумраке шкафа, что все монеты были на месте. Кинулся в прихожую отодрал линолеум и паркет, вытащил из тайника основной ящик с монетами. Они тоже оказались на месте. Не было лишь спецприспособлений, которые лежали на столе в комнате, в полиэтиленовом пакете.

В мозгах будто от перепоя все затормозилось. Он подошел к окну и прижавшись виском к стеклу, скосив глаза, увидел у гаражей «Жигуленка», на котором ездил двое суток. Непонимающе помотал головой и прошел на кухню, пить чай. Только наполнил полстакана, как привык пить еще со времен своей жизни в Средней Азии, зазвонил телефон. Петр бросился к аппарату. Поднял трубку и вздохнув, негромко спросил:

– Кто?..

– Приходи пешком, – грубо потребовал все тот же хриплый голос. – Машина пусть отдохнет, – Раздался щелчок разрыва и короткие гудки. Петр даже не успел вставить слова. Злость стала таять, как снежок в страшном огне домны, в которой ему однажды с Серегой пришлось уничтожать двоих ликвидированных. Внутри родился страх. Он уже не просто шевелился, а во всю гулял и пугал с каждой минутой все больше и больше. Начинался какой-то кошмар, Петр был в этом твердо уверен.

Он не любил непонятные и необычные происшествия. Старался быть от них подальше. В его жизни подобное случалось лишь дважды: когда он всей своей душой пожелал смерти своему отцу, после очередной порки, да так сильно, что у него все внутри заболело. Петр еще не знал, что в груди есть сердце, в голове мозг, и наверное душа. Он болел три дня да так сильно, что его откачивали врачи. Это состояние ему запомнилось на всю жизнь.

Тогда показалось, что страшный огонь внутри, сжигает внутренности. И от этого было страшно. В тот раз он понял, что такое смерть. А ведь был еще пацаном. Боль стала исчезать в тот момент, когда мать привела десятилетнего Петра в детский приемник и написала заявление в детдом, куда его отвезли тем же вечером. Он не скучал по матери, и не жалел, что вырос в детдоме, а не в обычной семье. Больше он свою мать не видел. Сестер и братьев у него не было, и ему это нравилось: никому не обязан.

Второй раз боль была потише, но тоже неприятная, в тот день, когда убили Сергея. Он ожидал, что Сергея закажут ему, или его закажут Сергею. Но начальство решило иначе: приказало списать друга кому-то на стороне. Переживания глушил водкой. При этом Петр чувствовал, что если бы он ликвидировал Сергея, то ему было бы легче.

Напившись чаю, Петр прошел в ванную, решив побриться, раздумывая над приказом явиться к какому-то новому шефу. Плевать ему на него. Еще неизвестно, кто окажется сильнее при встрече. Так неожиданно для себя он все же решил, что пойдет сегодня вечером по указанному адресу.

Выставив на полочке помазок и безопасную бритву, электрических жужжалок Петр терпеть не мог, решил снять рубашку, чтобы немного остыть и не запачкать при бритье: лень было слишком часто заниматься стиркой. Мельком взглянул в зеркало и замер от удивления: на его груди белели пять, расположенных звездой, пятен. Он отлично знал, как выглядят давно заросшие пулевые раны. Их у него было три, две в левом бедре и одна в правом. А этих не было, еще позавчера.

В его голове словно все заклинило без смазки – ни одной мысли. Бездумно, автоматически он побрился, чувствуя, что из самых глубин, из бездны подсознания, выползает нечто непонятное и захлестывает его душу. Кто-то накинул ему на шею невидимый аркан, и раздумывает: затянуть петлю или немножко погодить.

Глава третья

Неопределенное время встречи с заказчиком или предпоследним звеном к заказчику, настораживало Петра, но одновременно и внушало надежду. Если заказчик дока в киллерских делах, значит Петру сразу же сядут на «хвост» и поведут от его квартиры до места встречи. Вполне возможно, что его попытаются ликвидировать на улице. Но если заказчик, или тот, с кем он говорил по телефону, лох, который придерживается принципа: авось проскочит! – значит его попытаются или завербовать штатным ликвидатором, или, опять же, уничтожить, если откажется, но уже на явке. А вот раньше время встречи на конспиративной квартире назначали с точностью до минуты, потому что в этой системе работали только профессионалы.

В любом случае Петр чувствовал нездоровый интерес к своей персоне, а это сбило его с привычного ритма и мешало жить. Необходимо было кончать со всеми тайнами и с подпольщиками. Поэтому он собирался на встречу не торопясь, обдумывая все известные ему нюансы контактов, веря своей интуиции и прошлому опыту.

Он пожалел, что не сохранил бронежилет, а ведь была такая возможность. Хотя знал, что современные мощные пистолеты пробивают с десяти метров любой кевлар. Но на большем расстоянии от исполнителя со стволом и от ножа при прямом контакте бронерубаха его бы уберегла. Думал, что ушел от неспокойной жизни навсегда. Ан, нет! Выковырнули его из пригретого гнезда, дурилки картонные, на свою погибель.

Что ж, придется рассчитывать на свои звериные, как говаривал Сергей, чувства и на реакцию. Петр удобно расположил в карманах куртки и брюк все свои спецприспособления. Кое-что он спрятал в потайные кармашки в обшлагах рукавов куртки, на которые по старой привычке пришивал кармашки у каждой обновки.

В шкафу у него лежали давно припрятанные в отверстии от сучка сверхпрочные пилки, скрученные кольцом. Они были сделаны на заказ тайных дел мастерами на одном из засекреченных заводов ВПК, под вывеской «Росцветмет» из высокопрочной легированной стали с напыленной на них алмазной крошкой. Арматурный прут в палец толщиной Петр перепиливал этой струной за минуту.

Закончил сборы часов в девять вечера. За окнами притаилась ночь, как и положено было осенью, двенадцатого октября. Еще раз заглянул в нижний ящик шкафа и ему снова стало нехорошо: в углу стояла пыльная бутылка французского коньяка, которую он опорожнил несколько дней назад. Поколебавшись, вытащил бутылку на свет и убедился, что она нераспечатанная, полная. Немного подумал и решил плюнуть на все, нарушить правила, раньше употреблять спиртное перед акцией считалось преступлением. Но раньше были правила по которым играли почти все, а сейчас правила исчезли. И если нельзя, но очень хочется, то значит можно. Прошел на кухню, откупорил бутылку и плеснул себе полстакана, для куража.

Он не любил алкоголь, но иногда почему-то очень хотелось выпить. Когда-то с Сергеем они определили сколько каждому из них нужно было принять водки, чтобы отрубиться. Сергею было достаточно полторы бутылки. Петр тогда лишь сидел и наблюдал. На следующий день за Петром наблюдал Сергей, жалуясь на головную боль. Петру оказалось нужно было выпить две с половиной бутылки, для того, чтобы мир перевернулся вверх ногами. И что интересно, Петр на следующий день чувствовал себя довольно хорошо, голова не болела, а лишь слегка шумело в ушах. Так что сто граммов коньяка ему были, что слону дробинка.

Заглянул в обшарпанный холодильник, купленный у какого-то соседа по прежней квартире за литр водки, посмотрел на две банки рыбных консервов: шпроты и сайру, на начатый батон хлеба в морозилке, помещенный туда для дольшей сохранности, но ничего не взял, для закуски. Нервное напряжение перебило весь аппетит.

Ровно в десять вечера Петр осмотрел свое, казалось, такое спокойное убежище, возможно в последний раз, и осторожно открыв дверь квартиры, выглянул в неотгороженный от межэтажной площадки тамбур. Он никого не почувствовал: весь подъезд сверху до самого первого этажа был пуст. И это настораживало еще больше, чем чье-то спертое дыхание за углом. Помедлив, качнулся и бесшумно пошел вниз.

Квартира Петра находилась на третьем этаже. Обостренным слухом он ловил каждый шорох, слышал голоса дикторов и музыку за дверями соседних квартир, но ничего подозрительного не замечал. Ему все больше и больше начинала нравиться эта игра в кошки-мышки, очевидно сказалось действие спиртного. Любопытно: кто будет кошкой, а кто мышкой?

Петр не очень-то верил в то, что он столкнулся с олухами, такими же, как эти странные домушники, трупы которых исчезают бесследно, потому что вся история слишком сложно и непонятно кем-то закручена. А насчет лохов думал для самоуспокоения. Жутко станет обидно, если с ним сладят.

То, что он убил второго грабителя в квартире, Петр не сомневался. Весь его прежний опыт прямо кричал, что трупы исчезают лишь тогда, когда их надежно прячут. Но следы в любом случае должны были остаться в квартире. Однако он ничего не нашел, и не почувствовал даже запаха ликвидации в своем доме, хотя раньше ощущал смерть через дверь, через стену. А о пяти непонятно как заживших смертельных ранах на груди от автоматов спецназовцев, он старался не думать вовсе.

Но в голове, в каком-то дальнем закутке, шевелилось необъяснимое событие: сожженный и несгоревший особняк. Так быть не должно. Он верил в себя, в свое сознание, которое никогда, ни разу не терял. Даже когда у него вытекло почти полтора литра крови из простреленной артерии, Петр не потерял сознание. Помнил практически все: как его на руках бегом нес Сергей к остановленной легковой машине, как защемляли блестящими прищепками порванную артерию и закачивали в вену кровь. Серегину кровь, у них совпадали и резус и группа. Очевидно физиологически близкие пары создавали специально. Все было продумано до мелочей, не так, как сейчас: еще не запрягли, а уже погоняют и орут: «Но! Поехали!» Посмотрим, на любителей быстрой езды.

Он знал, что и умирать будет в сознании, которое не желало отключаться в самых трудных моментах, будто не хотело пропустить ни одного действия его жизненной драмы. Петр встряхнул головой и привычным усилием воли взял себя в руки, выбросив посторонние мысли из головы. Несколько секунд постоял за дверью подъезда и осторожно шагнул в темноту улицы, каждую секунду ожидая удара или выстрела. Кругом стояла подозрительная тишина.

Он не поехал на автобусе, где был бы стеснен в движениях, в случае акции. Прошел две остановки пешком. И никто на него не напал. Как Петр не проверялся, никто за ним не следил. Такое разгильдяйство со стороны заказчика его раздражало и сильно нервировало. Но он упорно шел к дому номер тринадцать на Синичкиной улице, решив покончить с этими охломонами или погибнуть самому. Третьего было не дано.

– Ну что ты горячку порешь? – неожиданно и некстати вдруг проснулся тесть. – Беги к Сергею Ивановичу и проси помощи в обмене квартиры. Он не откажет…

– Сгинь, паразит! – злобно прорычал Петр.

– Дятел!.. – крикнул плачущим голосом Павел Васильевич, и сгинул.

Квартира заказчика находилась на втором этаже в длинном полутемном коммунальном коридоре-пещере, с десятком дверей слева и справа. Все это пространство освещали три подмигивающие на потолке лампы дневного света. Петр постучал костяшками пальцев в дверь, на которой висела черная жестяная табличка с выдавленной на ней цифрой шестьдесят шесть и отошел в сторону. Секунд через десять замок щелкнул и дверь открылась наполовину.

В проеме Петр увидел какого-то довольно высокого мужчину неопределенного возраста, с азиатским непроницаемым лицом. Петр сталкивался с представителями этой расы и раньше, потому на глаз дал ему лет пятьдесят-шестьдесят. Лицо мужчины было коричневатого цвета, с какими-то жутко-бездонными слегка раскосыми глазами. С минуту он внимательно рассматривал Петра, будто пригвоздив давящим взглядом к полу. Затем качнул головой, встряхнув довольно длинными волосами с проседью, развернулся, и молча пошел в глубь комнаты, без слов приглашая гостя следовать за собой.

Петр шагнул через порог, закрыл за собой дверь, не спуская глаз со спины совершенного спокойного монголоида. Впервые за последние десять лет ему встретился человек, который мог быть сильнее его. Петр это чувствовал всем своим бусидовским, а скорее, звериным нутром. Не даром ему присвоили кодовый псевдоним «Самурай».

В последние годы службы у Петра в спецотделе не было равных. Ему об этом говорил Сергей, да и он сам знал об этом. Видел, как люди отворачиваются в сторону, встретившись с ним взглядом, и всегда уступают дорогу первыми, даже амбалы, стоит им лишь мельком глянуть в его глаза. Он не обращал внимания на такое отношение окружающих людей к нему: это не мешало работе, скорее помогало.

Однако, когда Сергей сказал, что самураи воспитанные в соответствии с кодексом бусидо, тренируют себя и со временем приобретают черты характера, подобные внутреннему состоянию души, которое было у Петра, он задумался и прочитал несколько книг о воинах-смертниках. Оказывается, именно внутреннее состояние сознания и личного «Я» проявляется на внешности самураев таким образом, что в позе сидящего даже спиной к наблюдателю воина чувствуется его сила. И каждое движение говорит о том, кто он.

Именно таким к концу службы в МВД в должности ликвидатора стал Петр, не завидуя тому, что японцы сотни лет назад уже воспитывали подобных людей. Петра эта информация не особенно удивила. Он смотрел фильмы про самураев, присматривался к японцам и китайцам, которых встречал на улицах, но ни у одного из них не смог обнаружить внутренне состояние подобное собственному. Актеры в фильмах играли роли самураев, но сами ими не были.

И вот сейчас впереди из темной прихожей в слабоосвещенную комнату шагал человек, все движения которого говорили о непостижимой его силе. Петр немного растерялся, не ожидая увидеть подобное. Но тренированное сознание взяло в руки эмоции и чувства, придало ему уверенность.

Он не торопясь прошел в комнату за странным хозяином и остановился в проеме двери. Внутренним чутьем Петр ощущал, что больше в этой однокомнатной квартире никого, кроме их нет. Прямо перед собой он рассмотрел у противоположной стены комнаты три широких, темно-сизых, мощных сейфа под потолок с блестящими ручками. В скважинах замков каждого сейфа торчали по три связки ключей.

Справа всю середину небольшой комнаты занимал необъятный коричневый полированный стол с одиноким обычным стулом сталинской эпохи по эту сторону. На том конце столешницы, в проходе между столом и стенкой, стояло вращающееся черное кресло, на которое и уселся хозяин, протянувший руку к клавиатуре компьютера, тихо жужжавшего вентилятором. Справа за плечом Петра было две двери: очевидно на кухню и в совмещенный коммунблок. Кровати в помещении не было. Спартанская обстановка.

Азиат взглянул на голубой монитор и, стукнув несколько раз по клавишам, бросил, между делом:

– Садись.

В его хрипловатом голосе не ощущалось ни приглашения, ни просьбы, ни приказа. Однако ослушаться было невозможно. И Петр осторожно уселся на скрипнувший стул, мельком глянув через плечо на дверной проем, ведущий на не освещенную кухню, где смутно белела газовая или электрическая плита, и на закрытую дверь рядом с кухней. Единственное окно в комнате справа, было непроницаемо черным, будто выходило в какую-то пустоту, а не на улицу. Стекла не пропускали ни одного огонька, ни одного звука.

Оторвавшись от монитора, хозяин еще раз посмотрел на Петра подавляющим взглядом. Петр положил левую руку на полированную поверхность стола, а правую незаметно опустил в карман куртки, обхватив пальцами заряженный слезоточивым газом ствол «Черемухи».

– Завтра в Покровском тупике, дом семь, левый подъезд рядом с молочным магазином, в пятнадцать тридцать ликвидируешь объект в сером плаще, – монотонным голосом, практически без эмоций начал азиат:

– Мужчина твоих лет. В это время он будет там один, – ровным голосом продолжил монголоид и, неторопливо выдвинув ящик стола рядом с собой, вытащил из него пистолет неизвестного Петру образца, с глушителем, и одну обойму с блеснувшими в боковой щели желтыми боевыми патронами. Петр сразу определил, что патроны боевые, не газовые и не холостые.

– Оружие бросишь на месте акции, – непонятным голосом продолжил хозяин. – После контрольного выстрела, – и толкнул оружие с обоймой к Петру точным движением. Пистолет остановился в десяти сантиметрах от руки Петра.

Все это было очень похоже на приказы шефа спецотдела, которого давно уже нет – сгинул в прошлом – и поэтому напоминало какой-то спектакль. Петр почти оскорбился подобным отношением к нему: ни здравствуй, ни прощай. И угасшее было зло, от того, что его использовали, и от всех непонятностей, толкнули Петра к действиям. Он решил узнать кто этот азиат и на кого работает.

Медленно качнувшись немного в сторону, Петр стремительно выхватил из кармана куртки ствол «Черемухи» намереваясь выстрелить слезоточивый заряд прямо в лицо хозяина с двух метров. Но с таким же успехом он мог вытаскивать из кармана гранатомет или пулемет. Вся его стремительность оказалась замедленной киносъемкой, относительно противодействий азиата. Петр видел лишь размытые от быстрой скорости движения руки хозяина квартиры, мгновенным махом что-то бросившим в его сторону. Послышалось глухой сдвоенный удар по столу около левой руки Петра, лежащей на столешнице. На долю секунды Петр скосил глаза в ту сторону и обнаружил два толстых дротика, глубоко врезавшихся в полированную поверхность между его пальцами.

Рука с «Черемухой» на секунду замерла на уровне груди, но этого оказалось достаточно, для произнесения слова с предлогом без интонации:

– Не дури, – равномерным хрипловатым голосом сказал азиат. Помедлив, он равнодушно добавил: – Ты все равно не успеешь, – и тут же переключился на акцию: – Сколько тебе надо и в какой валюте для ликвидации объекта?

Петр поколебался и медленно спрятал ствол «Черемухи» в карман, подтянув к себе левую руку, за секунду определив, что глубоко застрявшие в дереве дротики с толстыми железными наконечниками и с натуральными перьями птиц на хвосте, брошенные с такой силой, застряли бы у него в легких или глубже.

Быстро перевел взгляд на азиата и ожегшись о ледяные бездонные глаза, непонятного цвета, отвернулся в сторону. Еще ни разу, после того, как он стал ликвидатором, его никто не мог остановить. У него не было достойных противников, способных оказать сопротивление или просто сбежать, ускользнуть от уничтожения. Петр не испугался, но ему стало нехорошо, будто он выпил стакан отравы.

– Сколько? – пустым голосом повторил вопрос непонятный противник, в упор рассматривая напрягшегося Петра.

– Миллион! – хмуро бросил Петр, и помедлив добавил: – Баксов…

Хозяин поднялся с кресла и каким-то скользящим шагом, словно перетекая из одного состояния в другое, это Петр заметил лишь сейчас, подошел к среднему сейфу, повернувшись к нему спиной. И по спине азиата Петр понял, что нападать на хозяина бессмысленно. Он сам иногда специально вставал спиной к объектам, давая им возможность первыми проявить себя. Для воина безразлично, в каком положении он находится, относительно противника.

Легко отворил тяжелую дверь, взял внутри стального хранилища с толстенными стенками, какой-то пластмассовый серый поддон, поставил его на стол и вновь точным движением толкнул к Петру, который быстро отодвинул лежащий перед ним пистолет с обоймой в сторону.

Даже в тот момент, когда азиат стоял с большим подносом, доверху набитому пачками денег, Петр чувствовал, что ни одно его движение не остается без внимания. Он видел перед собой настоящего самурая, который возбуждал своим видом и движениями неуверенность у любого противника. Хозяин мягко уселся в свое кресло и посмотрел на голубой экран дисплея, намереваясь постучать по клавишам. Но прежде он негромко сказал, с неуловимым и непонятным акцентом, который Петр почувствовал в его речи еще по телефону:

– Бери столько, сколько считаешь нужным. Но раньше подумай хорошенько, не переборщи.

Поддон до самого верха был набит серо-зелеными пачками долларов США. Петр взял несколько упаковок, разодрал бумажную обертку, вытащил три банкноты из середины и проверил на ощупь их подлинность. Деньги были не фальшивые. Подумав, Петр положил распечатанные пачки назад, оставив себе стодолларовую купюру.

Азиат на мгновение оторвался от компьютера, мельком взглянул на Петра, словно окатил ледяной водой, и поинтересовался:

– Решил, что расчет будет после акции?

– Решил, – подтвердил Петр.

– Тогда поставь поддон на место, в сейф.

Преодолев внутреннее сопротивление и желание что-нибудь выкинуть, заорать на монголоида наконец, Петр резко встал, подхватил тяжелую емкость и сунул ее в сейф, до отказа забитый несколькими десятками подобных же поддонов заполненных банкнотами.

Помедлив, Петр с трудом захлопнул дверь сейфа, она оказалась довольно тяжелой, и медленно прошел к своему стулу. Его не поразило громадное количество денег. Очевидно и в двух других сейфах было то же самое. У Петра сказалось советское воспитание, привившее иммунитет к богатству. Потребность к деньгам у него была немного больше, чем у собаки, которая могла насуслить, пожевать и выплюнуть банкноту, когда-то прошедшую через магазин с колбасами или побывавшую в мясном ларьке, пропитавшуюся запахами этих заведений. Но и хозяин очевидно был равнодушен к деньгам. Так кто же он такой?

– Богато живешь, – неопределенно сказал он азиату, все еще стучавшему по клавишам. Но тот не обратил внимания на реплику Петра.

Закончив работу, хозяин неторопливо встал и обогнув стол, подошел к Петру. Спокойно взял дротики за хвосты и одним движением вырвал оба из дерева. Петр успел сгруппироваться, поэтому его рывок получился неожиданным и очень быстрым. Он стремительно схватил азиата за кисти рук и потянув его в сторону, нырнул под них, скручивая крестом, выворачивая суставы с последующим броском через себя.

Но тут почувствовал что его мертвый захват легко разжат стальными пальцами, а кисти рук будто попали в медвежьи капканы. Ноги Петра неожиданно оторвались от пола, при необычном смещении центра тяжести его тела, совсем не похожего на приемы из дзю-до или из айкидо. В следующее мгновение он уже летел по воздуху, переворачиваясь через голову, к противоположной от стола стене. Бросок был странный, с невероятным вращением, поэтому падение получилось неправильным и неуклюжим, с грохотом, хотя Петр успел подстраховать себя от удара ладонями и коленями.

– Не балуй, – бесцветным голосом посоветовал хозяин, усаживаясь в свое кресло.

Петр был потрясен. Он почувствовал себя подопытной мышью, примитивным объектом для ликвидации. И понял, что с таким противником ему никогда не совладать. В полной растерянности Петр встал на ноги и подойдя к столу, плюхнулся на свой стул. Азиат равнодушно посматривал на него. И Петр заметил во взгляде этого человека древнюю безжалостность и одновременно слабую искорку веселья, необузданную свирепость против многочисленных противников, каждый из которых был сильнее, чем Петр, и какую-то удовлетворенность. Следовательно, раз азиат уцелел, имея таких врагов, значит Петр для него просто забава или живая игрушка.

– А почему вы сами не ликвидируете объект? – с тяжелым выдохом спросил Петр. – Зачем лишние растраты?

– Это твой объект, а не мой, – неторопливо ответил хозяин, и выметающе махнул ладонью: – Все. Свободен.

Петр помялся, взял со стола пистолет, отвинтил глушитель, чтобы сделать его короче и сунул во внутренний карман куртки. Туда же положил обойму. Азиат вновь потянулся к клавишам.

Нервно дернув головой, Петр поднялся со стула и потерянно пошел из комнаты в темную прихожую, поняв, что ответы на свои многочисленные вопросы он здесь не получит. Однако приостановился в проеме двери, оглянулся и спросил:

– Как вас зовут?

Хозяин оторвался от компьютера и чуть-чуть дернул бровью. Очевидно его ни разу, или давно об этом не спрашивали.

– Для чего тебе мое имя?

Петр помедлил и не найдя что ответить, сказал:

– Для меня.

Азиат медлил не более секунды. Он ответил:

– Джебе.

– Это имя?

– Да.

Петр на мгновение задумался и хотел спросить, кого он представляет, но азиат опередил его, хрипато рыкнув:

– Проваливай!

Петр немного потоптался и решительно шагнул к двери. Быстро нашел в темноте бобышку замка, открыл дверь и без страха вышел в коридор, под мигающие лампы. Он уже не боялся, что его будет кто-то подстерегать с целью ликвидации. Этот азиат мог в долю мгновения его уничтожить в странной квартире, и даже не запыхался бы при этом.

Петр подумал, что раз он остался в живых, то значит нужно продолжать жить и исполнить заказ. Куртка перекосилась от тяжести оружия. Петр выгреб из левого внутреннего кармана глушитель с обоймой и сунул их в правый, для равновесия.

Глава четвертая

Утром, тринадцатого октября, Петр проснулся как обычно, в шесть пятнадцать. Немного полежал в кровати, прокручивая в уме вчерашнюю встречу и неприязненно скривился, почувствовав давно забытый горький вкус поражения. Такое с ним было лишь два раза в самом начале службы. Но, одновременно, после контакта с загадочным Джебе, где-то в глубине души маячила призрачная надежда: с ним можно было поработать. Он надеялся, что это не последняя их встреча. С таким шефом, решил Петр, не грех «пощупать» слишком распустившуюся «братву». Он надеялся, что объект, заказанный ему, как раз из той самой криминальной среды, стремительно разросшейся в последнее время.

Прежний его начальник с двадцати метров не попадал из «Макара» в грудную мишень. А о единоборствах и говорить нечего: длинный, худой, в очках с огромной отрицательной диоптрией. Однако голова у него была как дом Советов. Физически он ничего не мог, но операции продумывал до мельчайших подробностей он был мозга!

С тайной надеждой Петр хотел помечтать о том, как он появится в подпольной организации, после акции. Быть может встретит старых знакомых. Но усилием воли выбросил из головы грезы – сначала операция, а потом прикинем хрен к носу, подумаем: что почем? Петр боялся себе признаться, что вчерашняя встреча ему понравилась.

Отбросив одеяло, он быстро встал, мельком взглянул на посветлевшее окно, побелевшее от лучей выползавшего из-за дальних крыш солнца, и прошел в трусах на кухню, ставить чайник. Присел на железную холодную табуретку терпеливо ожидая, когда забурлит кипяток. Зачем-то включил репродуктор на подоконнике, услугами которого почти не пользовался. Телевизора у него не было, потому что происходящее в стране, после увольнения на пенсию, его перестало интересовать. А сейчас вдруг… Будто вернулся в молодость, только без Сереги.

Дикторша в динамике проворковала, что сегодня, тринадцатого октября в первой половине дня ожидается тепло и солнце, а во второй – похолодает и с севера приползут тучи. Возможны осадки в виде дождя и мокрого снега.

Петр подумал, что для снега еще рановато. Лапшу на уши вешает, этот прогноз погоды. Но в мыслях вновь вернулся к акции, прикинув, что ему может помешать, кроме сопротивления объекта. Он даже не спросил кто объект. Да ему это было и не интересно, и даже безразлично. С таким хозяином можно и на плаху пойти. Покажем всем лохам и пиджакам, что значит старая гвардия. Шеф железный и глубоко законспирированный. С ним вряд ли засветишься, так что поездка за государственный счет на край географии, на южный берег Северного ледовитого океана, Петру не грозит.

Неожиданно его внимание привлекли слова бойкого журналиста, сообщавшего, что сегодня на Старом кладбище, где закапывают почившую элиту, хоронят двоих мафиози с шикарными почестями. В похоронах примут участие несколько сот человек, вся верхушка организованной преступности. Петр презрительно скривил губы, он понял, что эти двое усопших и есть та самая помеха на ночной улице, в подрезавшем «Мерседесе». Значит один из них жив. Наверное первый, которому он сломал ключицы и порвал сухожилия на шее. И глубоко с надеждой вздохнул, выключая плиту, чайник уже закипел: вот бы где пошуровать – в рядах организованной преступности. Он до того ненавидел слова связанные с определениями мафии, что вся спина зачесалась, как у аллергика от весенней цветочной пыльцы.

Напившись сладкого купеческого чая с мерзлым батоном, Петр не торопясь вытащил из ящика шкафа справочник улиц и стал искать Покровский тупик. Он его нашел, а в приложенной к справочнику карте даже был обозначен седьмой дом. Прикинул, что за час успеет добраться до места акции, но, как профессионал он должен был обследовать точку заранее, поэтому решил двинуться в одиннадцать.

Из карманов куртки вытащил пистолет и осмотрел со всех сторон. Вчера все бросил и уснул как убитый. На оружии не было никаких меток, ни цифр, ни литеров. Он покрутил его в руках, и потянул спусковую скобу вниз. Она подалась. Уперев ее в отлив на затворе, опустил флажок предохранителя вниз, в точности похожий на «макаровский», и отработанным движением снял массивный затвор. Пистолет очень походил на ПМ, но был покрупнее и калибр ствола миллиметра на два больше.

Под затвором тоже не нашел никаких меток. Спусковой механизм отличался от «Макара» – был проще. Петр сразу разобрался что к чему. Он не стал делать полную разборку, лишь заглянул в хромированный канал ствола и не обнаружил ни одной царапины. Оружие даже не было пристреляно. Это ему очень понравилось: ствол еще не наследил и откаток поверхности пуль нет ни у одного криминалиста. Его редко баловали новым, с нуля, пистолетом. Однако был еще один способ его личной ликвидации, при помощи этого самого ствола. Но почему-то он не боялся, что пистолет разорвется у него в руках при выстреле. Петра можно было уничтожить и более простым способом.

Патронов в обойме было девять, а не восемь, как в «Макаре». Петр чувствовал, что убойная сила неизвестного оружия громадна, из-за удлиненного ствола и увеличенного калибра. А то что он не пристрелянный, Петру было наплевать: последние десять лет он вообще выбивал мушку из гнезда в затворе, чтобы не царапалась и не цеплялась за одежду, когда выхватывал оружие. Стрелял с виса и левой, и правой рукой. Из любого положения попадал в консервную банку первой пулей с пятидесяти шагов. С тридцати шагов бил в лет подкинутые вверх бутылки, а с десяти простреливал подброшенный старый пятак.

Собрав пистолет, Петр вставил обойму, загнал патрон в патронник и поставил на предохранитель. Но подумав, передернул затвор, опробовал выбрасыватель – все было хокей. Не удержался и отыскав в кухонном столе плоскогубцы, выломал из выброшенного патрона пулю. Высыпал на подстеленную газету порох. Перед ним были желтоватые крупинки, а не белые, с ниточками нитроглицерина – порох, который разрывает ствол. Нет, азиат его не подставлял и не хотел уничтожать. На мафиози Джебе не похож, скорее на старого номенклатурного работника, хотя ни один из партаппаратчиков не использовал приемы, которые вчера ему продемонстрировал хозяин. Значит организация существует и собирает проверенные кадры.

Немного позже двенадцати часов, Петр уже медленно прохаживался по короткому Покровскому тупику. Краем глаза глянул на левый подъезд рядом с молочным магазином и прошел мимо. Вернулся назад, заглянул в магазин с одной растрепанной продавщицей средних лет о чем-то азартно шептавшейся с одинокой, похожей на нее покупательницей. Женщины были так увлечены разговором, что не обратили на него никакого внимания. Петр протянул деньги, показав глазами на пакет кефира, стоявший рядом с весами. Продавщица механически отпустила товар и вполголоса с волнением изрекла:

– Я думаю, что Альварес ее все-таки бросит, потому что негодяй дон-Педро насплетничал Сильвии…

Петр немного удивился, не поняв какие такие испанские или мексиканские события обсуждают женщины. Но постарался поскорее выйти, не привлекая к себе внимания.

Не торопясь заглянул в соседний подъезд, открыл слабо скрипнувшую дверь. В доме будто все вымерло – ни звука. Петр медленно поднялся по короткой лестнице на первый этаж, прислушался и пошел дальше, на межэтажную площадку. Встал у окна, посмотрел на пустынный тупик, с удовольствием выпил литр кефира.

Через полчаса он вышел из подъезда и решил провести время в кинотеатре, неизвестно на какие средства существующем, в двух кварталах от Покровского тупика.

Он не воспринимал фантастику, но время нужно было где-то провести, поэтому, купив довольно дорогой билет, вошел в зал и увидел там десятка полтора подростков, напряженно ожидавших начала. Очевидно они были кинофанатами. Свет погас и Петр со скукой стал смотреть американскую слащавую мелодраму «День сурка». Он никак не мог понять, чего киношники хотели добиться, снимая такую однообразную белиберду. Подростки вели себя очень прилично, лишь иногда обменивались короткими впечатлениями.

Дождавшись окончания фильма, Петр вышел на улицу и немного удивился: дикторша не обманула, небо затянули тяжелые тучи и сверху сыпал неприятный мелкий холодный дождь. Подняв воротник, он не торопясь спустился к тротуару по широченной лестнице, полукольцом охватившей две стены кинотеатра, осторожно ступая на мокрые скользкие ступеньки.

Петр подумал, что солнце и тепло днем воспринимал как должное, не обращая внимания на погоду. А вот стоило чему-то измениться, как тут же вспомнил предупреждения о похолодании по радио. Теперь придется мокнуть в легкой куртке, хотя ему было безразлично: падал сверху снег или светило солнце. Он легко переносил любую смену погоды.

Его настроение совершенно не изменилось, не испортилось и не стало хуже. За последние десять лет, перед пенсией и на пенсии, Петр волновался всего два раза: первый раз, когда обнаружил литеру «М» в трудовой книжке, а второй раз что-то непонятное зашевелилось внутри после ограбления квартиры – наверное неисполненное желание умереть от рук домушников.

Часов Петр никогда не носил. Они ему были просто не нужны. Он чувствовал время чем-то внутри себя, будто невидимый маятник отсчитывал не только минуты, но и секунды. Сергей не раз проверял его, спрашивая который час. Петр иногда ошибался на полторы-две минуты, но не больше. Даже среди ночи, если его будили после короткого отдыха в засаде, он мог тут же сказать сколько времени.

Течение времени для него было чем-то живым, никогда не повторяющимся и не возвращающимся назад процессом, который ощущался так же, как длина пройденного пути, например от ступенек кинотеатра, под противным дождем, к перекрестку. Петр жил в жестком, логичном, последовательном и правильном мире. А если что не укладывалось в эти рамки, он считал ошибочным и нереальным, выдавливая из памяти странные события, считая их своими глюками. Он четко знал, где проходит граница между нормальным человеком и ненормальным, потому что насмотрелся на психопатов, неврастеников и шизиков за время своей службы.

До акции оставалось час двадцать пять минут. Поэтому можно было идти на точку и занимать позицию где-нибудь напротив молочного магазина, где мог укрыться от мелкой водяной муки, сыпавшейся из тяжелых туч, и от посторонних глаз.

Такое место было. Еще при осмотре района Петр решил, что затаиться как можно ближе к объекту, но не в его подъезде, и не в магазине, а в доме номер десять на четной стороне улицы, который стоял в двадцати метрах от седьмого дома. И что удачно, подъезды десятого дома выходили не на противоположную сторону, а на эту же улицу.

По дороге Петр купил пакет соленых арахисов, неторопливым шагом прошелся до десятого дома, незаметно осмотрелся и нырнул в подъезд, напротив молочного магазина. Он поднялся на площадку между первым и вторым этажом и встал у окна, откуда, через грязное стекло, открывался неплохой вид на приличную часть тупика. В подъезде было тихо. Лишь откуда-то сверху доносилось буханье барабанов тяжелого рока. По мнению Петра металл-рок был излишеством в этом мире, впрочем как и вся остальная музыка.

Нередко ему приходилось быть на похоронах, в основном знатных чиновников, изучая в толпе провожающих усопшего свой новый объект. Вот там музыка была нужна. Без нее на кладбище просто бы нечего было делать: бросили гроб в яму и закопали, а во время процедуры можно было бы и помолчать. Зачем изгалялись над мертвым те самые люди, которые его заказали, Петр не понимал. Если покойник такой хороший, не нужно было его ликвидировать.

Петр не страдал отсутствием музыкального слуха и чувством ритма, но для чего возникала потребность у людей слушать хитро сплетенный вой дудок и треньканье струн – не понимал. А всех меломанов считал ненормальными. Самыми настоящими параноиками, по его мнению, были именно любители тяжелого рока и заунывной классической музыки.

В прошлом ему дважды приходилось работать в театре, во время спектакля. Кривляния актеров на сцене, которые он видел через щелку в занавесях ложи, выражавших свои чувства не только криками, но руками и ногами, были ему непонятны и бессмысленны. Единственный плюс состоял в том, что актеры не говорили, а кричали. Поймав момент, когда сразу трое заорали на сцене, Петр без помех ликвидировал какого-то чинушу в ложе, вместе с его любовницей. На два тихих хлопка пистолета, задавленных глушителем, никто не обратил внимания.

Разорвав пальцами скользкую упаковку, он стал неторопливо жевать подсоленные скользкие на ощупь арахисы, беря их из пакета левой рукой, чтобы не пачкать рабочую правую. До акции оставалось сорок минут. На улице почти никого не было. Лишь пробежали две девчонки с ранцами за спиной, и в молочный вошла и вышла пожилая парочка, старик и старуха. Он вел ее под ручку левой рукой, а в правой держал деревянный бадик и полиэтиленовый пакет с покупками. Оба были седые и сгорбленные. Зонта они не имели, шаркая изношенными потрепанными туфлями по асфальту, покорно сгибались под мелкой сыпью дождя. К старикам Петр относился без всяких эмоций, точно так же, как и ко всем остальным возрастным группам людей.

Почувствовав, что внутри у него натикало пятнадцать двадцать, Петр осторожно спустился вниз и приоткрыв половинку двухстворчатой толстой двери, стал наблюдать за нужным ему подъездом напротив. А в его подъезде, где он прятался, так никто и не появился: ни сверху, ни снизу. Дверь подъезда открывалась направо, поэтому ему был виден вход в тупик. Петр чувствовал, что объект придет именно оттуда, а не выйдет из какого-нибудь дома в глубине тупика. И не ошибся.

Вне поля его зрения оставалась лишь стена дома, в котором он устроил засаду. Вот вдоль нее-то кто-то шел, ступая настороженно, почти бесшумно. Чутким слухом Петр сразу выделил эти шаги, из общего непрекращающегося шума улицы и определил, что это был мужчина. Он медленно вытащил из подмышки пистолет, с уже привинченным глушителем и патроном в канале ствола, плавно опустил пальцем флажок предохранителя вниз и прижался спиной к неоткрывающейся половине двери, до предела обострив слух.

Он не видел, кто к нему приближался, но чувствовал, что это его объект. Возможно попытки ликвидации уже были, поэтому объект так осторожничает. Около полуоткрытой половинки двери, незнакомец остановился и притих. Петр решил не выскакивать и не стрелять в лоб, дождаться, когда объект осмотрится и пойдет к своему дому, на той стороне улицы. Но мужчина не торопился. Петр был весь внимание, потому что уж очень толково себя вела его жертва, он не слышал ни шороха, ни вздоха, но всем нутром чуял, что довольно крепкий мужик стоит за дверью на улице и чего-то ждет.

Игра в прятки продолжалась минут семь. И за это время никто: ни Петр, ни объект, не шелохнулись. Петр подивился выдержке мужчины и решил ждать до конца, пока противник не предпримет каких-нибудь мер. Петру уже было понятно, что заказанный знал о нем, о том, кто стоит за дверью, и ждал действий Петра. Азиат не мог его так примитивно подставить. Да и сумма, которую Джебе согласился отдать сразу и без спора, была приличной.

Хотя, если ликвидируют Петра, то деньги спокойно могли возвратиться в огромный сейф на Синичкиной улице в дом с номером тринадцать, квартира шестьдесят шесть. Однако нет, не стал бы он брать с собой деньги на операцию. Припрятал бы их. Вряд ли азиат об этом не подумал. Наверное на этого мужика уже покушались и очевидно произошел провал. И вот Джебе нанимает Петра, возможно последнюю свою надежду, способного ликвидировать «упрямый» объект.

Скорее всего этот заказанный был из той же команды, в которой работал Петр. Поэтому и возникали сложности. Петр подумал, что если объект знает о его местонахождения, то ему лучше всего было бы стрелять прямо через дверь. Хотя… Слишком толстые доски, и наверное дубовые, еще со сталинских или более ранних времен. Пуля из личного оружия такую преграду может не пробить. Нужен прямой контакт.

Дуэль во времени, в ожидании решения противника, совершенно не нервировала и не волновала Петра. Он не чувствовал никакого страха перед мужчиной, который точно знал, что Петр ждет его за дверью. В этом Петр был сейчас уверен на все сто. Он продолжал стоять спиной к закрытой половинке двери, держа пистолет перед грудью, двумя руками, стволом в верх. Они оба не хотели делать первый ход. И это Петр оценил, как профессионализм, твердо уверовав: перед ним кто-то из его бывших коллег. Но это никак не влияло на исполнение заказа. Даже наоборот, чем-то доставляло удовольствие: собрат по оружию не погибнет как раздавленный каблуком червяк, а получит пулю как воин в бою.

Наконец объект немного переместился и, не дотронувшись до половинки полуоткрытой двери, стремительно просочился в щель. Серое пятно плаща мелькнуло мимо Петра и пронеслось вперед, к короткой лестнице на первый этаж. Не снижая стремительного темпа, мужчина мгновенно крутнулся на каблуке, оказавшись к Петру лицом. Скорость происходящего и полумрак подъезда не дали Петру возможности рассмотреть как следует своего противника.

В руках у объекта был длинный пистолет. За доли секунд, которые потребовались мужчине для маневра, Петр резко присел на корточки и из нижнего положения дважды выстрелил объекту в горло, злясь, что затвор его пистолета двигается через-чур медленно. И прежде чем Петр почувствовал сильнейший удар ответного выстрела в переносицу, ему показалось, что он знает этого мужика, где-то встречал его раньше. Но обрушившаяся на сознание тьма, прервала все мысли.

Закрутился серый туман, или может быть яркий свет… Нет, яркий свет был дальше, за серым туманом, но где, непонятно. А рядом ворочалось что-то черное и бездонное, жадно поглощающее и серый туман, и белый свет. Вдали мелькали смутные, расплывчатые лица людей… Все это бурно и бесшумно клубилось. Хотя нет, где-то на грани слышимости, звучал то ли чей-то вой, то ли посвист ветра. И не было ни тепла, ни холода. Никаких ощущений, лишь чернота продолжала пожирать все серое и черное, которое не убывало и не прибавлялось.

Резко дернувшись, Петр проснулся и тут же с опаской определился во времени: было шесть часов пятнадцать минут утра. Он осмотрелся. Но больничной палаты не обнаружил, а ожидал увидеть вокруг себя все белое. Запаха хлороформа и медикаментов тоже не ощущалось. И вдруг он вспомнил, что в него вроде бы стреляли. Наверное во сне. Давно ему не снилось, как его кто-то догоняет или убивает, наверное с детства.

Петр откинул одеяло и уселся на кровати. Немного успокоил учащенное после кошмара дыхание, потрогал мокрое от пота плечо и вздохнув, не торопясь пошел в трусах на кухню, включил плиту, налил в чайник воды и поставил его на конфорку. За окном уже было светло. Петр вернулся в комнату первым делом решил посмотреть план города, но неожиданно остановился. Он точно помнил, что уже нашел Покровский тупик и дом номер семь. Но все-таки взял справочник и по карте убедился, что уже изучил этот район, и даже был там, очевидно во сне. Неуверенно потрогал пальцами переносицу, но шрама не обнаружил. Все приснилось.

На кухне чайник зафыркал и жестяная крышка загремела, подпрыгивая от тугого горячего пара. Петр пошел на кухню, задумчиво заварил купеческий чай и механически вытащил из морозилки замороженные полбатона хлеба. Хотя, нельзя было сказать, что он о чем-то думал, просто сидел на холодном железном табурете с совершенно пустой головой и с фырканьем пил обжигающий губы сладкий чай из граненого стакана, иногда откусывая мерзлый кусок хлеба от ломтя. Он мог пребывать в таком состоянии несколько часов подряд, без единой мысли в голове или ином органе, который отвечал за мышление. И это ему нравилось: зависание между реальностью и иллюзией.

Из отключки Петр вынырнул около двенадцати часов дня, так говорили его внутренние часы. Даже чайник остыл, был чуть теплый. А выпил всего один стакан. Он снова поставил греться воду, а сам принялся не торопясь одеваться. Решил сегодня перехитрить свои видения и одеть серый плащ. Отыскал старые ремни с оперативной кобурой, у которой в далеком прошлом отрезал жесткий кожаный носик, чтобы модернизированный, удлиненный глушителем «Макар» полностью помещался в ней. Правда при этом глушитель проходил сквозь дыру и упирался иногда в пояс. Незнакомый пистолет неплохо поместился в кобуре, хотя глушитель был чуть длиннее «макаровского».

Чайник закипел, и он снова заварил купеческий в фаянсовом заварнике. Неожиданно захотелось есть, и Петр полез в холодильник, за рыбными консервами. Выбрал сайру в собственном поту. Она ему почему-то нравилась больше, чем «братская могила» закопченных килек называемых шпротами.

Пока жевал останки дальневосточной фауны с мерзлым хлебом, за окном потемнело, стекла снаружи покрылись мелкими капельками дождя. Запив все чаем, надел плащ и немного попрыгал, слушая не гремят ли какие железяки. Все было нормально, если не считать ощущения поджидающей его неприятности в Покровском тупике. Он не знал, чем объяснить это чувство. Да и не стремился его объяснять, вспомнив лишь о своей звериной интуиции, которой так завидовал Сергей.

На место акции добрался чуть раньше двух часов дня. Тупик ему был знаком и он не стал его исследовать, свернул в боковой проулок и вышел через арку в дворовый колодец, посреди которого жители устроили детскую площадку с качелями из толстенных труб, которые местные хулиганы не могли вот так запросто оторвать руками, здесь был нужен бульдозер, или по крайней мере грузовик. С темного неба, закрытого тучами, сыпал мелкий противный дождь.

Железные лестницы, деревянные теремки из толстенных бревен, все исписанные посланиями в любви неизвестным Катям, Светам и Иринам, со стрелками сносок, указывающих на слова, снизу и сверху, обозначающие различные человеческие органы, предназначенные, по мнению авторов, для проявления возвышенных чувств.

Петр вдумчиво прочел надписи и немного не понял, каким образом для любви используют селезенку, печенку и гланды, а так же дохлую мышь в половой щели. Текст явно был написан подростком, и не одним: смысл был детским, не садистский или некрофильский.

По роду своей деятельности Петру неоднократно приходилось сталкиваться и с теми, и другими. Он никак не мог понять: каким образом садисты и некрофилы получают удовольствие от сношения с избиваемым партнером или с мертвым? Ему вообще было непонятно, как можно испытывать удовольствие от сношений.

Все это испарилось и забылось, будто и не было ничего, с исчезновением из его жизни Ирины. Их недолгая совместная жизнь оставила привкус сладкого запаха в далеком прошлом. Деталей Петр не помнил. И за несколько лет после ухода, выбросил все из головы, будто никогда не был молодым, а сразу после рождения поступил на службу в МВД. Иногда ему казалось что он не имеет пола, хотя некоторые органы говорили об обратном.

Перешагнув через кучки следов выгула собак, Петр уселся на невысокую мокрую скамеечку, спрятавшись от арки, выходящей на Покровский тупик, за покосившимся резным теремом, и приподняв плечи, съежился, стараясь сохранить тепло под холодным плащом. Плащ был куплен специально для такой погоды. Его ткань пропитали какой-то химией, и он стал непромокаемый. Капельки воды скатывались по поверхности плаща, увеличиваясь в размерах, но внутрь не проникали. Однако плащ не держал тепло. Это был его единственный и существенный недостаток. Петр относился ко всему этому философски.

В дворовом колодце не было ни души. Да откуда было людям взяться: день рабочий, не выходной. К тому же осень: школьники в классах, малолетние в детсадах. Да и детей в последние годы стало меньше: никому не хочется плодить нищету.

Непонятные и странные мысли сами собой бродили в совершенно пустой голове, без всякого с его стороны участия в этом процессе. Казалось, что в окружающем его мире что-то изменилось. Но присмотревшись повнимательнее, Петр не замечал отклонений, четко ощущал реальность окружающего. Значит изменился он сам. Изучая психологию, как обязательный предмет в школе милиции, Петр твердо усвоил, что ненормальным всегда кажется – не они, а мир изменяется вокруг них. Поэтому поведение сумасшедших сильно отличается от нормы. И он жестко верил в это правило. Возможно, после нападения домушников, или от встречи с Джебе у него стала ехать крыша. Это не исключено. Но вот интересно, в какую сторону?

Придя к такому заключению, Петр не испугался своего состояния. Возможно именно так люди и сходят с ума. Где-то на краю сознания он понимал, что вся его жизнь прошла не совсем так, как бы он хотел этого. Но что поделаешь: прошлого не вернешь. Нужно жить настоящим и плевать на будущее. А сзади все мосты давно сожжены.

Почувствовав, что до акции осталось полчаса, Петр встал со скамеечки и не торопясь пошел к Покровскому тупику. Никто ему не встретился. Но при выходе из арки он приостановился, расслышав приближающиеся шаркающие шаги двух людей. Немного замедлив ход, пропустил прошедших мимо старика поддерживающего старуху одной рукой, в другой он нес инвалидную палочку и хозяйственный пакет с продуктами. Петру стало нехорошо: ведь он их видел в своем ненормальном сне. Волосы у него на затылке зашевелились, как у собаки на загривке, при ощущении опасности. Усилием воли, выбросив из головы, ненужные размышления, внутренне собрался и, пройдя арку, свернул направо.

Он не пошел к молочному магазину. Стараясь не топать, двигался по четной стороне тупика, вдоль стены противоположного дома, стоявшего напротив тринадцатого. И неожиданно остановился, как вкопанный, почуяв за толстой двухстворчатой дверью подъезда четного дома, человека. Это был мужчина и он ждал именно его. Петр мельком оглянулся – тупик был как пустыня. И даже из окон никто не выглядывал на опостылевшую улицу.

Плавным отработанным движением он оголил ствол, и держа его дулом в верх, слегка прикрыл плащом. Крадучись подошел к дубовой двери поближе и замер. Тот кто сидел в засаде не подавал признаков жизни. Однако Петр остро ощущал его присутствие и напряженное ожидание. Что ж, придется разочаровать этого мужика и показать ему класс.

Выдержав несколько минут, для того, чтобы сидящий в засаде занервничал, Петр мгновенно проскользнул в полуоткрытую дверь и, сделав стремительный рывок вперед, круто развернулся. Он не ожидал такой же быстрой реакции от мужика в темной куртке, который к тому же успел присесть на корточки. Два чужеродных тела, разрывая на своем пути мышцы и сухожилия, ударили Петру снизу в шею и, прежде чем они проломили череп, он навскидку выстрелил мужику в переносицу.

Зашевелилась круговерть серого тумана, рассекая яркий белый свет… Нет, яркий свет был дальше, за серым туманом, но как далеко, непонятно. Все было и рядом, и почти на горизонте. А ближе всего ворочалось что-то черное и бездонное, жадно поглощающее и серый туман, и белый свет. Вдали мелькали расплывчатые лица людей… Некоторые из них были смутно на кого-то похожи. Все это бурно и бесшумно клубилось. Хотя нет, где-то на краю слышимости, плавал то ли вой, то ли посвист ветра. И не было ни тепла, ни холода. Никаких ощущений, лишь чернота продолжала пожирать все серое и черное, которое не убывало, но и не прибавлялось.

Петр моментально включался после любого сна и почти сразу же определял где он и что с ним. Отбросив одеяло он уселся на кровати и, опустив голову, обхватил ее руками. Она у него не болела и чувствовал он себя очень неплохо. Но что-то было не так. Не так!!!

От бешенного нежелание мириться со слишком реальными снами, Петр чуть не закричал по звериному во все горло. Лучше умереть, чем постепенно сходить с ума. Все тело, как и в прошлый раз, если он был, прошлый раз, покрывал влажный пот.

Пересилив себя, Петр встал и пошел к зеркалу в ванной. Лицо нисколько не изменилось, если не считать растерянного и испуганного, словно у загнанного в угол существа, взгляда. Никаких следов от пуль, которые он получил наяву, а не во сне. Петр очень четко отделял сон от яви, и не хотел мириться с тем, что происходило. Чудовищная неправда творилась с ним в последние дни. Может быть его тайком обработали психотропными препаратами, для эксперимента? Задули газ из баллончика в скважину замка, пока он спал, или, просверлив водопроводную трубу идущую к нему в квартиру, закачали в нее какую-то гадость, а он принял ее вместе с чаем. Что с ним сделали? И кто?

Петр лихорадочно прошелся по комнате и по кухне, осматривая все стены, потолки и углы, надеясь найти микрожучки, при помощи которых за ним наблюдали какие-то сволочи, как за подопытной крысой. Но ничего не обнаружил.

Решил сегодня чай не пить, обойтись консервами. Съест шпроты и остатками мороженного батона.

Открыв дверцу холодильника, остановился и похолодел: сайра была на месте, а в морозилке лежал не кусочек, а больше половины батона. Значит, пока он спал, кто-то шуровал у него в квартире, подбрасывая сайру, батон, а может еще что-нибудь. Что за цели у этих неуловимых мстителей?

«Ладно… – неожиданно со злорадством подумал Петр. – Сейчас я вам устрою спектакль», – и ринулся в комнату, к куртке, пока не рассосалось бешенство. Вырвал из внутреннего кармана пистолет и, не навинчивая глушитель, быстро вставил обойму, передернул, ткнул ствол под подбородок и зло нажал на спуск. Выстрела он не слышал, а лишь почувствовал страшный проникающий удар снизу, сквозь всю голову. Но и боли не успел ощутить.

И снова закрутились вихри серого тумана, отсекая яркий белый свет, который сверкал, но не ослеплял. Все было и рядом, и почти на горизонте. А ближе всего ворочалось что-то черное и бездонное, жадно поглощающее и серый туман, и белый свет. Вдали мелькали знакомые и незнакомые лица, похожие на привидения. Они были сотканы из серого тумана. Все это напоминало игру света. Но лица были настоящие, для этого странного, нереального мира.

Некоторые из них подплыли совсем близко, однако приблизится вплотную не могли, мешала какая-то неодолимая преграда. Люди хотели что-то сказать и говорили. Их голоса сливались в единый гул, едва различаемый краем уха или сознания. Казалось, что вокруг плавал неразборчивый гомон, похожий на далекий свист ветра. И не было ни тепла, ни холода. Никаких ощущений, лишь чернота продолжала пожирать все серое и черное, которое не убывало, но и не прибавлялось.

Петр резко подскочил на кровати, отбросив одеяло на пол. Он опять был весь в поту. Но то что ему привиделось, было не кошмаром, а тем светом. Только сейчас Петр понял это, что побывал по ту сторону черты.

Он встал на ноги и прошел на кухню. Уселся на свою железную холодную табуретку. Помедлил и включил репродуктор. Мягкоголосая дикторша сообщила, что сегодня, тринадцатого октября, первая половина дня будет теплой, а во второй с севера приползут тучи и возможен не только дождь, но и мокрый снег.

– Не угадала, – хмыкнул Петр. – Снега не будет. Дождь мелкий и противный.

«Ну хорошо. Будем жить по новым правилам, – хмуро подумал Петр. – Но сегодня я все выясню и даже попью чая и съем банку с сайрой», – он привстал и открыл дверцу холодильника, где лежали все те же две банки с рыбными консервами и мерзлый начатый батон.

Покончив с едой, Петр стал одеваться в свою куртку, выложив пистолет, обойму и глушитель на кровать, прикрыв их одеялом. Взял ключи от «Жигуля» отстегнул часть денег от двух пачек с долларами и рублями, которые остались у него от продажи Сергею Ивановичу тайной коллекции монет, лежащей, Петр в этом не сомневался, под паркетом у порога. На несколько секунд остановился у выхода, прокрутил в своей многострадальной, уже несколько раз простреленной, голове приблизительный план дальнейших действий, и вышел из квартиры.

Глава пятая

Прогрев двигатель, он не торопясь поехал по улочкам еще не забитым пробками из автомобилей на перекрестках, ведущих в сторону Синичкиной улицы, к дому тринадцать. Действительно навыки в вождении Петр подзабыл, а сталкиваться с другими машинами ему совсем не хотелось, потому что задержка в исполнении намеченных им действий не входила в его планы.

Оставив машину во дворе, Петр проскользнул в подъезд и направился к комнате номер шестьдесят шесть, за бронированной дверью. На его настойчивый стук, гулко покатившемуся между стенами коммунального коридора, оббитых ядовито-зеленым пластиком, никто не ответил и никто не вышел: ни с кулаками наперевес, ни с распростертыми объятиями. Собственно другого он и не ожидал.

Однако открылись две соседние двери и сонные недовольные голоса мужиков попросили его не шуметь в такую рань, если не хочет неприятностей. Вернее: один попросил, а другой обещал пересчитать ребра и выкинуть в мусоропровод, на корм крысам. Петр никак не отреагировал на угрозу, не до этого было.

Он не стал пререкаться. Лишь только за нервными соседями закрылись двери, Петр пригнулся и внимательно изучил два замка на железной двери: один простой, внутренний, второй английский. Недобро хмыкнув, Петр вышел из дома и помчался уже смелее по начавшим заполняться машинами улицам, к окраине города на север, в сторону рынка, где покупали, продавали и обменивали самые фантастические вещи. Там, он это знал точно, можно было купить все, кроме ответа на свои вопросы, и своего спокойствия.

Протолкавшись через раннюю ватагу покупателей к вертлявому Кеше, сбывавшему ему монеты, Петр подождал, пока привередливый покупатель заглядывая то одним, то другим глазом в окуляр настольного микроскопа, нудно допытывался:

– Вы говорите, что это профессиональный прибор? – вопрос очевидно задавался не первый раз.

– Стоял в одной из химлабораторий института с ящиком вместо адреса, – непонятно ухмыляясь, тоже очевидно не в первый раз, гундосил Кеша, приветливо кивнув Петру, хищно поглаживающему огромный и холодный латунный водолазный шлем с тремя иллюминаторами и золотником на затылке, который стоял у Кеши на прилавке. Наконец покупатель тяжело вздохнул и протянул продавцу деньги. Тот не считая сунул выручку в карман и взглянул на Петра:

– Что-то стряслось?

Петр неопределенно качнул головой, так как знал, Кеша в прошлом был психиатром и отлично разбирался в выражениях человеческих лиц. Очевидно Петр не сумел придать своей физиономии равнодушный или по крайней мере, спокойный вид.

– Есть неплохие монеты, – доложил Кеша, и подсластил: – Парные.

Петр отрицательно помотал головой и разлепив плотно сжатые губы, буркнул:

– Мне нужен набор отмычек. Желательно полный.

Кеша удивленно выпятил нижнюю губу, задумался секунд на десять, но очевидно, решив, что клиент не дурак, постоянный и надежный, показал глазами на свой товар, попросил:

– Присмотри, – а сам быстро пошел вдоль свежеоструганных, новеньких деревянных прилавков налево, лавируя между скирдами товара и продавцами. Петр остался стоять, продолжая злобно поглаживать шлем, мечтательно представляя себе, что это черепушка того недоумка, ввергнувшего его в пучину непонятного хаоса, после снятия скальпа. Именно так Петр решил поступить со своим врагом, словно таран вмешавшимся в его равномерную, может быть никудышную, но его собственную жизнь.

Кеша отсутствовал недолго. Он протянул Петру мешочек из брезента и тихо сообщил:

– Полный набор. Сто пятьдесят, – и тихо поинтересовался: – Фомку не нужно? Или ранцевый автоген?

– Нет, – отказался Петр и вытащив из кармана пачку денег, отсчитал семь банкнот по двадцать долларов и одну в десять. Немного подумав, он прибавил к отстегнутой сумме еще десятку и протянул Кеше, который удивленно поднял брови.

– За оперативность, – пояснил Петр, забирая у продавца мешок.

Пощупал сквозь материю его содержимое, зло дернул верхней губой. В мешке было три кольца с ключами, у которых, как знал Петр, двигались бородки, разнокалиберные отмычки, похожие на меленькие кочерги, и несколько коробочек с торчащими их них железными хвостиками.

– Что за коробочки? – поинтересовался Петр.

– В них ма-ле-нький компьютер, – Кеша показал пальцами какой: – Он меняет конфигурацию ключа в зависимости от внутренней структуры замка. Нужно только воткнуть оператор в определенное отверстие и нажать кнопку. Батарейки я уже поставил, – Кеша немного помолчал и неожиданно для себя поинтересовался, хотя прежде никогда этого не делал: – Меняете квалификацию?..

Петр отрицательно помотал головой:

– Нужно кое-что выяснить. Криминала не будет.

Кеша выпятил губы, надув их бантиком и молча согласился. Но он еще долго смотрел вслед своему постоянному покупателю, так им и не понятому. Единственное, что определил психиатр, после случайно услышанного разговора, при встрече Сергея Ивановича с Петром около своего лотка, что Петр бывший мент, как и Сергей Иванович. Но ничего странного в этом не видел, потому что половина продавцов на рынке были бывшие военные, моряки, летчики, вышедшие в отставку специалисты из Конторы Глубокого Бурения, эмвэдэшники, и другой, ранее таинственный люд.

И хотя никто из них не говорил о своем прошлом, по лицу каждого можно было догадаться, сколько человек он вогнал в тюрьму или даже в гроб. А вот Петр был для него загадкой, не разрешенной по сей день. Ни под одну ментовскую профессию он не подходил. Это был человек весь в себе: черный ящик. А Кеша был страсть, какой любопытный. Но его исследования, или как говорили оперы, разработки Петра ни к чему не привели. Петра не знал ни один мент, даже с генеральскими погонами. Он был для него тайной, которая не давала ему спокойно жить.

Петр терпеливо проехал через переполненный машинами город, и вновь оказался у бронированной двери тринадцатого дома на Синичкиной улице. Время приближалось к десяти часам. За дверями соседних квартир уже началась возня, слышались разговоры, играла музыка, горланили телевизоры. Петр аккуратно постучал костяшками пальцев в броневой лист и подождал. Соседи не стали выскакивать, оглушенные различными шумами в своих квартирах. Но и за нужной ему дверью никто не запрыгал от радости, не торопился отпирать замки.

Постучав еще раз, с тем же результатом, Петр вытащил из кармана мешочек с отмычками и, вспоминая прошлые навыки, кое-как отпер внутренний замок. Затем взял одну из трех коробочек с торчащим из нее английским ключом и попробовал вставить оператор в щель. Ключ не пошел в скважину. Он проверил вторую коробочку, и как обычно, лишь последняя, третья электронная отмычка совпала с боковыми прорезями ключа.

Процесс отпирания сложного замка длился секунд пять. Все это время коробочка жужжала и что-то двигала вдоль металлического хвоста оператора. Наконец замок поддался и щелкнув три раза, открылся. Петр сложил инструмент в мешочек, глубоко вздохнул и решительно потянул на себя дверь.

На несколько секунд на него напал столбняк: за бронированной дверью была плохо оштукатуренная старая стена. И никакого входа.

Тут он неожиданно вспомнил о своем тесте, который давно не подавал признаков жизни. Он попробовал его растормошить, звал по имени отчеству, но нигде не ощущал его присутствия. Точнее: тесть все-таки сидел в нем, но каким-то образом преобразился, или начал превращаться во что-то иное, умеющее раздражаться, сочувствовать, хихикать и грустить, но в очень мизерных дозах.

Петр даже растерялся от неожиданности, и автоматически помассировал нос ладонью, как это делают боксеры на ринге. Почуяв в себе какие-то новые, давно забытые ощущения, он стал медленно пропитываться противным липким страхом. Но даже на фоне этих слабо выраженных эмоций, Петр ощущал всего себя динозавром, или монстром, случайно попавшим в человеческое тело, готового смести со своего пути все, что стоит поперек и даже с боку.

А еще глубже, спрятавшись за жалостливыми чувствами, вдруг обнаружил маленький комочек, едва проросшее зернышко, дикого ужаса, как противовеса всей памяти прошлой жизни, связанной лишь с разработками объектов и их ликвидацией. Неожиданно момент его рождения переместился в далекое прошлое, задолго до того, как началась служба в МВД. А ведь до ликвидатора он был простым, обычным человеком.

И тут на него накатила давно не испытанная холодная злость. Петр пнул стенку за дверью носком ботинка. Но этого ему показалось мало и он, наклонившись в бок, провел сильнейший удар коленом по штукатурке, на отработанном уровне, словно по ребрам человека. И хотя сильно отбил себе колено, не обратил на это никакого внимания. Стена даже не загудела, не пошатнулась. Врезав стене в последний раз прямым ударом раскрытой ладонью, Петр с остервенением захлопнул железную дверь, породив грохот в длиннющем коридоре.

Он не стал ждать выхода нервных соседей: быстро пошел к выходу, проклиная себя, азиата, домушников и всех подряд, живущих как люди, а не как он, словно волк в лесу, где полно охотников, волков, пасущихся баранов и зайцев, но трогать никого нельзя.

Ни в чем не повинный «Жигуль» откликнулся на нервные движения Петра рывками и пробуксовкой колес, отчего машину иногда заносило в сторону. Выехав на магистральную дорогу, Петр прижался к тротуару, и остановился. Медленно, по крупицам, он стал восстанавливать свое душевное равновесие, так как учил его старый китайский мастер цигун, преподававший кун-фу, то-квандо, айкидо, карате, боевое самбо и вообще, учивший их выживать в любых условиях.

Успокоившись, спокойно тронулся с места и поехал домой, не зная что предпринять. Но решил ни о чем пока не думать. Вот напьется чаю, съест в жестянке «братское захоронение» далеких морских предков и подумает, как жить дальше.

Машины обгоняли его слева и справа: все куда-то торопились, у всех неотложные дела. А у него нет никаких дел: сиди себе и дави на акселератор, даже не задумываясь о том, что будет завтра, потому что у него завтра нет. Он уже четвертый день как застрял в сегодняшнем дне, во второй половине которого небо заволакивает тучами и сверху начинает сыпать мелкий противный дождь. Полная мряка, а не жизнь. От этого хотелось сделать что-то чудовищное, страшное.

Тесть молчал, будто сдох. И Петр чем-то внутри, может быть селезенкой, понял, что Павел Васильевич исчез навсегда, оставив вместо себя маленькую, но опасно разрастающуюся душевную опухоль, которая неизвестно как называется. Может быть так начинается рак, а может быть – совесть? А на кой черт она ему нужна? Нужно успеть еще много чего сделать, прежде чем команды от этой опухоли станут хватать его за руку, за ногу или за душу. Петр не сомневался, что его дальнейшая жизнь будет зависеть от этой горькой пакости внутри, которую он выдрал с корнем почти сразу же, после того, как расстался с Ириной.

Где же она сейчас, такая высокомерная, ироничная и самоуверенная.

– Где же ты, где же ты любовь моя?.. – неожиданно стал он напевать вполголоса: – Для кого твои глазки горят?.. – и резко оборвав себя, рявкнул: – Какая к черту любовь?!! Не было ничего!

Он чувствовал себя рядом с ней как дошколенок с выпускницей последнего класса. Повороты ее мыслей и желаний ему были совершенно непонятны, но приятны. Он был ею очарован, простодырый дурачок. Был носильщиком ее портфеля между домом школой. И при этом она училась в восьмом классе, а он в десятом. Петр терпеливо ждал, пока Ирине не исполниться восемнадцать и попросил ее стать его женой. Все происходило почти так, как было написано в старых романах. Она подумала около месяца и согласилась. Петр был счастлив до безумия.

Но через полгода Петра забрили в армию. А еще через полгода Ирина родила мальчика, которого назвала Олегом. Петру совсем не нравилось это имя, о чем он и написал в письме. Но Ирина проигнорировала его возмущение. А еще месяца через три ему написал какой-то малознакомый парень, живший в их же поселке, и откровенно сообщил, что Ирина гуляет направо и налево, не пропускает ни одних танцев.

Петр озверел от этого письма и сбежал с поста у ГСМ, закопав автомат в ближайшем лесочке. Спрятав солдатскую форму в кустах, он переплыл бурную речушку и постучал в крайнюю хату небольшой деревеньки. Там объяснил, что он студент, работает на археологических раскопках, пошел купаться с друзьями, где они выпили и он хотел переплыть речку, но чуть не утонул.

– Так ваша экспедиция э-вон где! – неторопливо проговорил хозяин, сидя с ним за столом и ткнув вилкой с соленым огурцом в темное ночное окно: – А ты здесь. Далеко тебя братан занесло.

– Я долго шел пешком, – соврал Петр.

– И не в ту сторону, – гыгыкнул хозяин и поднял стопку с мутной самогонкой: – Давай, поехали…

Они выпили еще по одной. А на другой день, Иван Соломин снабдил его братниной одеждой, подошедшей по размеру, сам Иван был очень крупный, дал немного денег и под крестное знамение старухи, матери Ивана, Петр вышел из дома, намереваясь во что бы то ни стало отмахать на поездах пять тысяч верст и приехать домой, чтобы самому убедиться в плохом поведении его законной жены.

До дома он доехал, но не в пассажирском вагоне, а в товарняках: то на куче угля, то песка, а то вообще в пустом пульмане. Его еще не ждали около дома. Поэтому Ирина удивленно вскинула брови и почти равнодушно спросила:

– Тебя отпустили по ранению или в отпуск? – но присмотревшись к его грязной затрепанной одежде, а дело было вечером, добавила: – Иди к родителям и приведи себя в порядок. В таком виде я тебя в дом не пущу. Ты весь антисанитарный.

Он пошел к родителям, к ее родителям, потому что его отец и мать умерли, а перед самой армией почила и тетка, навещавшая его в детдоме. Вот там-то его и ждала засада. А на пол свалил его Павел Васильевич, дико заорав:

– Скорее! Скорее! А то он у меня вырвется!

В дом влетели крепкие парни в солдатской форме, защелкнули наручники на запястьях и сунули в кузов ГАЗона.

– Дурак, – презрительно сказала Ирина, появившаяся из темноты в квадратном отсвете окна.

– И-ди-от! – почти по слогам произнес тесть и зло сплюнув, ушел в дом.

Народу при этом почти не было. Петр жадно окинул взглядом округлившуюся фигуру Ирины и отвернулся. Он уже стал понимать, что дисбата ему не избежать.

И действительно, его привезли не в родную воинскую часть, а в какую-то иную, относящуюся к МВД, где пахло чем то очень давно прокисшим и перебродившим. Именно там он впервые узнал, как пахнет тюрьма. В бетонной камере без кровати, без стола и стула, щуплый угрюмый капитан в армейской форме, сказал:

– У тебя есть выбор: ехать в свою часть и после суда в дисциплинарный батальон, а потом дослуживать, или попотеть у нас, до того, пока тебя не покалечат или не ликвидируют. Но прежде мы тебя кое-чему научим. И если твоя голова набита не опилками, то ты выживешь. Но о семье можешь забыть, тем более, что твоя половина подала на развод. Так что… думай.

Через три дня, получая одну лишь воду и кусок хлеба раз в день, Петр забарабанил кулаками в обитую железом дверь. Его вывели в коридор и довольно спокойно отвели в небольшой кабинет, посреди которого стояла привинченная к полу табуретка, а напротив нее небольшой письменный стол с яркой лампой под жестяным колпаком. За столом сидел тот самый капитан, оперевшийся локтями о стол, и расслабленно положив подбородок на скрещенные пальцы.

Петр не успел ничего произнести, собираясь с мыслями, он тяжело дышал. За него сказал капитан:

– Значит, в нашем полку прибыло? – и не дожидаясь ответа Петра, продолжил: – Но учти – тебе будет очень тяжело. Тренировки и первоначальная учеба прерывается лишь после обморока ученика.

– Согласен, – кивнул головой Петр.

Пять лет он каждый день находился между жизнью и смертью, таким опасным было учение выходить победителем из самых невероятных ситуаций при ликвидации манекенов, охраняемых настоящими телохранителями. Лишь сначала на тренажерах применяли холостые и газовые патроны, а уже через полгода, когда отсеялось две трети «подопытных», телохранители стали применять боевые патроны, при чем, сами иногда страдали и погибали. Они тоже учились.

Так отсеялась еще половина, от оставшейся первоначальной трети. Но если две трети отсева перевели в дисбат надсмотрщиками, то последняя половина была попросту ликвидирована. И почти ни у кого из «подопытных» не было родителей или близких родственников. А если кто и был, то им пришли извещения о геройской гибели солдата во время тактических учений.

Сумасшедшая нагрузка на тело и начавшую коченеть душу, товарищ по несчастью Сергей, так же как и он попавший в эту нигде не прописанную часть, и появившийся в голове обнаглевший до невозможности тесть, совершенно отвлекли Петра от мыслей об Ирине. Сначала он о ней стал забывать, а потом ему показалось, что они были лишь немного знакомы. На этом он и остановился.

Но вот сейчас, медленно тащась по радиальной улице в сторону своей квартиры, неожиданно вспомнилось то, на что он наложил табу. И Петру стало плохо. Однако он благополучно добрался до своего дома, механически закрыл дверцу «Жигуля» на ключ, так же на автопилоте попал в квартиру, закипятил чайник и опомнился лишь тогда, когда обжег губы купеческим кипятком.

Съев после чая свою вечную сайру, Петр заторопился, потому что уже наступила вторая половина дня и небо затянуло тучами.

Он ехал за город, к не сгоревшему особняку, решив во что бы то ни стало добыть хоть крохотную информацию о том, почему для него каждое утро начиналось с тринадцатого октября. Петр очень четко ощущал окружающую действительность и верил, что все это происходит с ним в реальности, а не во сне.

Не доезжая ста метров до двухэтажной громадной дачи с высоченным забором, Петр спрятал машину под аркой разросшихся кустов, над грунтовой дорогой, вильнувшей с асфальта в лес. На столбе у калитки из прутьев окрашенных в черное и толщиной с палец, висел домофон с глазком видеокамеры и микрофоном-динамиком.

Петр неприязненно сморщился и решил не представляться. Подпрыгнув рядом с калиткой, ухватился пальцами за шершавый бетон забора, легко перенес свое не потерявшее силу и гибкости тело через преграду. Продравшись сквозь колючие кусты у забора, потопал к высоким стеклянным дверям виллы, отсвечивающих синим. Как он не оглядывался, собак не обнаружил. Очевидно хозяин особняка не выгонял своих защитников в непогоду на улицу. А с серого неба сыпала мерзкая водяная пыль.

Как только он поднялся на широкую площадку у входа, одолев восемь ступенек, стеклянные двери с шипением расползлись в стороны. Но за ними были вторые такие же двери, непрозрачные, зеркальные. Первые уже закрылись, а вторые медлили. Петр понял, что его изучают через стекло те самые двое горилл, решая: открывать или нет.

Двери зашипели и поползли в стороны. Очевидно телохранители бывшего кадровика не восприняли посетителя всерьез. А зря. Петр вошел в просторный, знакомый вестибюль и увидел перед собой двух амбалов, молча ожидавших объяснений. Ни слова не говоря, он сделал к ним незаметный шаг, и два раза стремительно крутнувшись на левой ноге, кувыркнул обоих на пол, попав ребром подошвы под ухо каждому.

– Похвально, похвально, – услышал он надтреснутый старческий голос из динамиков сверху.

Не медля, Петр быстро поднялся по широким ступенькам на второй этаж, держа в левой руке нож с ядовитыми стрелами, а в правой кастет, из вентиля от водопроводного крана. Но собак не было. Они находились рядом с хозяином за третьей по счету дверью, которые Петр открывал, продвигаясь по длинному балкону опоясывавшего треть дома изнутри.

Седой старикашка сидел за широким столом в огромном кресле, рядом с ним на полу тяжело дышали два бульдога, роняя слюни на пол.

– Я ожидал вашего визита, – сообщил хозяин и жестом пригласил Петра занять место в кресле по другую сторону стола. Все стены кабинета были превращены в книжные шкафы, заполненные до отказа толстыми томами с золотыми буквами. В углах кабинета стояли четверо рыцарских лат, которые при первом визите Петр не заметил. На паркетном блестящем полу, у затемненного окна стояла кадка с двухметровой пальмой.

– Зачем же было их выключать? – поинтересовался хозяин у Петра. И не дождавшись ответа, сказал: – Я бы спокойно пропустил вас без всяких фокусов.

– Мне надоели детские игрушки в боевиков, – хмуро бросил Петр и помедлив, спросил: – Кто мною управляет?

Старикан удивленно приподнял брови и совершенно откровенно признался:

– Насколько я знаю, пока никто.

– Значит: заказ домушникам было ваших рук делом? И приковать меня к кровати – тоже?

– Но я же послал их вторично, чтобы они устранили свою самодеятельность. Я только и хотел всего-то привлечь ваше внимание к себе…

– С какой целью?

Хозяин немного помедлил, открыл деревянный ящичек на столе и выудив из него табачного цвета сигарету, протянул Петру:

– Кубинские. Натуральные.

Петр неприязненно мотнул головой и неожиданно осознал, что вот уже почти пять суток не выкурил ни одной сигареты и даже не вспоминал о них. Старик хотел убрать сигарету обратно, но Петр передумал и протянул руку. По губам бывшего кадровика пробежала едва заметная усмешка. Он тут же вернул свою руку с сигаретой в исходное положение, а затем протянул Петру массивную зажигалку. Петр с наслаждением закурил. Собаки внимательно наблюдали за каждым его движением, продолжая пачкать паркет своими слюнями.

Не успел Петр выпустить душистую струю дыма, как в кабинет с шумом ворвался пришедший в себя вахтер с большим револьвером наголо, из-за его спины выглядывал второй. Хозяин успокоил их поднятой ладонью и молча махнул, приказывая удалиться.

– Пусть захватят с собой и этих псов, – попросил Петр: – У меня аллергия от собачьей шерсти.

Хозяин помедлил и молча подтвердил кивком головы просьбу гостя. Шумно сопящий горилла подошел к собакам и подозрительно косясь на развалившегося в кресле Петра, позвал:

– Голда! Сатана! За мной!

Собаки вопросительно посмотрели на старика.

– Идите. Идите, мои хорошие, – разрешил хозяин и помахал им ручкой.

С неохотой, шкрябая когтями по паркету, псы пошли вон.

– Итак, – продолжил бывший кадровик, подождав, пока за его охраной закрылась дверь: – Вы согласны на меня работать? – он помедлил ожидая ответа Петра, и не дождавшись, добавил: – Я очень высоко ценю ваше умение филигранно проводить щекотливые операции.

Петр понял, что его бывший коллега совершенно не причастен к тем обстоятельствам, в которые он попал за последние четыре дня. Домушники – это его дело. Правда они немного побезобразничали и даже выбили у него зуб, Петр провел языком по поджившей ямке в десне. Но о том, что Петр застрял в тринадцатом октября, старик очевидно не ведал. И Петру почему-то не захотелось больше воевать и с боем прорываться на улицу. Он уже раз убил этого старикана, вместе с его собаками и телохранителями, что для него было достаточно.

– Зачем взяли трудовую книжку? – поинтересовался Петр.

– Чтобы вы пришли за ней! – удивленно ответил хозяин.

– Давайте ее сюда, – потребовал Петр.

– А может быть лучше она полежит в моем сейфе? – прищурив морщинистые веки, спросил старик.

– Если я не захочу работать на вас, то мне будет все равно, где лежит моя трудовая. Возможно придется сжечь ваш особняк вместе с вами и моим документом. Ну а если решусь идти под вашу руку… – и тут Петр замолчал. Если тринадцатое октября будет и завтра, то не было ни какой разницы в том, где будет находиться его трудовая, вернее, она все равно окажется в сейфе у этого мухомора в законе.

– В чем дело? – насторожился хозяин, слушавший его с повышенным вниманием.

– Ни в чем, – устало махнул рукой Петр. – Ладно. Мне терять нечего. Вам так же невыгодно меня сдавать, как и мне вас.

– Вот это правильный разговор, – одобрил старик. – Значит, договорились?

– Будем считать, что да, – скривившись согласился Петр, докуривая приятную сигарету.

– Берите еще! – добродушно предложил хозяин, показав глазами на ящичек: – Таких ни в супермаркетах, ни в киосках нет.

Петр поколебался и выгреб из ящика штук пять сигарет, на вечер. Все равно завтра их уже не будет, если не наступит настоящее завтра.

– Вас что-то тревожит? – вновь поинтересовался хозяин, чутко реагируя на изменение в лице Петра.

– Только ваши гориллы и собаки, – тяжело вздохнул Петр: – Не хочется их ликвидировать на выходе.

Старик нажал кнопку на телефоне и строго сказал в микрофон:

– Моего гостя выпустить вежливо и культурно, без всяких кривляний. Да попридержите собак! – и посмотрев на Петра, полюбопытствовал: – Два дня вам хватит для того, чтобы внутренне собраться и?..

– Хватит, – заверил Петр кадровика и, поднявшись с кресла, слегка кивнул головой, прощаясь с хозяином. Тот ему ответил тем же.

Широкоплечие мужики уже залепили ссадины на скулах от его удара ленточками лейкопластыря, наклеенного крест накрест. Они не проронили ни слова, провожая Петра взглядом и придерживая заворчавших собак. Стеклянные двери открылись и захлопнулись за Петром. Электрический замок на железной калитке щелкнул и выпустил его на улицу. Пройдя сто метров, Петр нашел свою машину, уселся в нее, запустил двигатель и, выехав из под кустов, неторопливо покатил к окружной дороге. Он ехал домой. Больше было некуда податься. Тучи потемнели еще больше от наступавшего вечера, но мелкий дождь не переставал сыпать на ветровое стекло, которое приходилось периодически очищать щетками.

Впервые за последние четыре дня Петр оказался дома вечером тринадцатого. А то все как-то не получалось: то его убивали, то он убивал, а то взял и прострелил себе башку насквозь. Ну что за подлая жизнь! Даже умереть не дают! И ведь не сон это – самая голимая явь, во всей своей красе. За что же его так?..

По дороге он прикупил колбасы и свежего хлеба. А сейчас жевал изделия мясо и хлебокомбинатов не ощущая ни запаха, ни вкуса. За окном давно потемнело. А Петр все ждал и ждал, когда наступит этот переход из сегодня в сегодня же. А может быть, если он не уснет всю ночь, наступит завтра, четырнадцатое?

Не первый раз бодрствовать: он не уснет. Но где-то около трех часов ночи кухню стал заволакивать серый туман, рассекающий яркий белый свет… Нет, яркий свет был дальше, за серым туманом, но как далеко, непонятно. Все было и рядом, и почти на горизонте. А ближе всего ворочалось что-то черное и бездонное, жадно поглощающее и серый туман, и белый свет. За какой-то непреодолимой преградой застыли немигающие глаза на полупрозрачных знакомых лицах…

Некоторые из них были очень знакомыми. Но все это видение было сметено бурно и бесшумно клубившимся туманом. Хотя нет, где-то на краю слышимости, плавали чьи-то голоса, то ли осуждающие, то ли просящие. И не было ни тепла, ни холода. Никаких ощущений, лишь чернота продолжала пожирать все серое и черное, которые не убывали, но и не прибавлялись.

Глава шестая

Проснулся как всегда, в шесть пятнадцать. Дал себе понежиться минут пять и прошел на кухню, ставить чайник. Заглянул в холодильник: сайра и шпроты были на месте, как и начатый батон. Петр что-то пытался сообразить, поймать мелькнувшую и растаявшую мысль. Она была очень важной. Он стоял у раскрытого холодильника минут пять, перебирая в памяти все свои действия с момента подъема и до похода на кухню. Память не выдержала нагрузки и выбросила ему нужную информацию. Петр хищно усмехнулся, вытащил из холодильника обе банки, взял нож и нацарапал на жестяных крышках какие-то иероглифы. Ему было все равно что, лишь бы остались царапины. Сунул банки назад и немного подождал.

Ну конечно! Он прошел в комнату и одним взмахом располовинил простыню поперек всех швов, при этом недовольно сморщился, заметив, что она уже серая: значит скоро стирать. И по углам размахрилась. А покупать бессмысленно: каждый день пришлось бы… А ну ее к черту! Не долго думая полосонул ватный матрац, вспорол подушку, и стукнул по ней кулаком – из прорехи с фуканьем метнулась на кровать и на пол лавина перьев. Петр критически осмотрел свое произведение и удовлетворенно хмыкнув, отряхнул с себя насколько прилипших перышек. Вернулся на кухню, где бушевал чайник. Засыпал в заварник чай, приметив, что заварка не убывает в пачке, залил кипятком. Включил репродуктор.

Дикторша опять завела свою волынку, предупреждая, что тринадцатого до обеда будет солнце, а потом дождь со снегом.

– Врешь! – с удовольствием возразил ей Петр: – Снега не будет! – и подумал: не пойти ли ему к синоптикам, и не сказать ли им точную картину погоды на сегодняшний день?

Решил не идти, тем паче, что денег ему не требовалось, да там наверное и не дадут, а однодневная слава предсказателя ему не нужна. Его вообще отучили выпячиваться и иногда слушая на митингах ораторов, где он высматривал заказанный объект, удивлялся: как вожди или лидеры громогласно хвалят себя и не краснея рекламируют? Его от этого немного коробило. Безопаснее быть в тени. Для чего им нужно так засвечиваться? Ведь это самый ближний путь на тот свет. И никакая охрана не поможет, от контакта с хорошим ликвидатором.

Он решил, что сегодня проведет день дома, вот только сходит в магазин за продуктами, и тут же кинулся к куртке, которую оттягивал тяжелый пистолет. Выбросив оружие на кровать, он быстро пересчитал деньги, с которыми вчера ходил на рынок. Вся сумма была на месте. Петр порылся в остальных карманах одежды, в которой ездил на рынок, и даже в плаще, на всякий случай, но мешочек с отмычками не нашел.

Ему показалось, что в его положении есть плюсы и минусы. Но может быть больше плюсов, даже если вдруг завтра наступит четырнадцатое число и он скоропостижно состарится или скончается. Причина не кончающегося для него тринадцатого перестала его болезненно интересовать. Кадровик к этому был явно не причастен, а Джебе… Джебе наверное провалился в свою преисподнюю и забыл про него.

Ну и черт с ним. Главное, что не нужно ни о чем беспокоиться, а просто отдыхать. Весь день. Ему нравилось, что будущее стало предсказуемым до секунды. До доли секунды! Так будет точнее. И его это устраивало. Сам на себя он охотиться больше не собирается. А каким образом получалось раздвоение, Петра интересовало меньше всего. Высовываться он не будет, хотя иногда и можно побаловать себя каким-нибудь разнообразием.

Он смаковал чай и раздумывал о своем положении, которое ему все больше и больше стало казаться не таким уж и плохим. И делать можно все, что пожелаешь. Сергей, царство ему небесное, как-то говорил, что могут существовать петли времени, он увлекался фантастикой, попав в которую, будешь крутиться на одном месте как белка в колесе. И очень даже неплохое это место. Тут его внимание привлек голос журналиста, сообщавшего, что на Старом кладбище сегодня хоронят двоих мафиози и почти вся верхушка из крестных отцов и мам и остальная братва соберется там.

Петр так и застыл с открытым ртом, не донеся стакан до губ. Вот что ему нужно делать! Достать пулемет и покрошить их всех там к чертовой матери! Он очень обрадовался неожиданной мысли и будущему удовлетворению, исполнению желания: уничтожить одним махом всех, или почти всех мафиози. Нервно заходил по комнате, торопливо одеваясь: ведь надо еще успеть на рынок, к Кеше. Да еще уговорить Кешу найти пулемет. Хорошо бы что-нибудь тяжелое, и побольше патронов.

Застегивая куртку на ходу, внутренние карманы которой в этот раз отвисали под тяжестью пистолета, Петр торопливо выскочил из квартиры, плюхнулся в машину и, запустив двигатель, не прогревая его, рванул к окраине города.

Кеша сбывал толстому мужику раритетные медали советских времен. Заметив Петра, он вежливо поздоровался и быстро расправившись с покупателем, поинтересовался:

– Слушаю и очень внимательно?

– Привет, Кеша! – поздоровался Петр.

Продавец запоздало и извиняюще кивнул ему головой:

– Здорово, Петр! Извини, совсем закрутился. Сейчас все, кто старше шестидесяти, хотят иметь военные или тыловые медали времен второй мировой, а денег – кот наплакал. Приходится торговаться.

– Ладно, – махнул рукой Петр, и зыркнув глазом в сторону, тихо спросил: – Пулемет достанешь?

Кеша удивленно вскинул брови чуть ли не выше козырька джинсовой кепки:

– Да ты что!? Заметут, за милую душу.

– За меня не бойся. Я о тебе забуду, как только получу механизм, – заверил его Петр.

– А ты знаешь сколько он стоит!?

– Не дрейфь! Заплачу.

Но Кеша с сомнением покачал головой: он-то знал, что Петр живет на одну пенсию и денег у него… не того.

– И патронов побольше, – продолжал давить Петр. – Я продал одну из своих коллекций.

– А почему не мне? – сразу же обиделся Кеша.

– Ты бы ее не потянул, – объяснил Петр, и прикусил язык. Он не знал, на сколько баксов потянул бы Кеша.

– Обижаешь, братан, – оскорбленно покачал головой Кеша.

– Двадцать пять штук баксами, – бросил Петр, приврав на всякий случай.

– Кеша удивленно приподнял брови и что-то подсчитал в уме, но спросил о другом:

– И купили?

– С руками, – заверил его Петр.

– Лохи? Приезжие?..

– Нет. Свои. Знающие.

– Не понимаю, откуда у тебя такая коллекция? – продолжал удивляться продавец.

– Из прежней жизни, – хмыкнул Петр.

– Это до реинкарнации что ли? – усмехнулся Кеша.

Но Петр не понял о чем он говорит, и на всякий случай кивнул головой.

– Ну и чудила ты, Петя, – снова усмехнулся продавец и тут же став серьезным, поинтересовался: – А кто тебе так насолил, если не секрет?

– Хочу в лесу побаловаться, – стал врать Петр, честно глядя в глаза продавцу. – Я заимел машину. Уеду куда-нибудь на чертовы кулички и побалуюсь. Может быть лося завалю.

Кеша понимающе наклонил голову к плечу и слегка кивнул:

– Если не поймают, привези немного лосятины. Давно дикого мяса не пробовал.

– Привезу, – пообещал Петр, и выжидательно спросил: – Ну?!

Кеша на минуту задумался и негромко сказал:

– Давай полторы штуки баксами и жди здесь, карауль товар.

Петр сунул продавцу в руку больше, чем полторы и согласно кивнул головой, обещая сдать ему товар в целости и сохранности.

Ждать пришлось долго, больше часа. Петр даже немного устал, но за прилавок без продавца идти не хотел, хотя там стоял ящик, служивший Кеше стулом. Но на время забыл обо всем лишь тогда, когда к нему подошли два амбала и как бы между делом спросили:

– Кешка где?

– За пулеметом укатил, – механически сорвалось у Петра, но он тут же поправился: – А может быть за бомбой.

Рэкетиры постояли в задумчивости минуты три и молча ушли к другому прилавку.

Пулемет был станковый, крупнокалиберный, чему Петр очень обрадовался. И патронов более тысячи штук: одна лента в жестяной коробке, а четыре скручены барабаном. Тяжелая была вещь. Для осмотра оружия Кеша пригласил Петра за прилавок и велев пригнуться, размотал грязное байковое одеяло.

– Кеша, ты ангел-спаситель, – похвалил его Петр и спросил с сомнением в голосе: – Хватило бабок-то?

Кеша слегка помялся и коротко кивнул головой. Петр понял, что денег было даже чересчур. Но он не стал допрашивать продавца о цене, завернул пулемет в то же одеяло и к великой Кешиной радости, поскакал с рынка, забыв даже поблагодарить благодетеля.

На узком тротуарчике из досок, висевшего на кирпичах над огромной не просыхающей даже летом лужей, Петр наткнулся на тех самых двух обирал-амбалов. Они каким-то шестым или двенадцатым чувством сразу определили, что у Петра в руках и шарахнулись в сторону, в самую лужу, в своих замшевых ботиночках. Они хорошо понимали, что тот, кто покупает пулемет, перед такой мелочью как обиралы не остановиться. А Петр их даже не заметил, промчался мимо словно торпеда. Душа его ликовала: ну мерзавцы! Сегодня вы у меня попляшете под мою музыку!.. Устрою я вам массовые похороны…

К Старому кладбищу подъехал около одиннадцати часов. На обширной стоянке сверкали лаком всего три иномарки. Очевидно это были наблюдатели, следившие за правильностью копания могил наемными бомжами. Петр не торопясь вошел в охраняемые ворота. Один из парней в черной кожаной куртке подозрительно спросил:

– Вам куда?

– Место иду искать, – легкомысленно ответил Петр и уверенно протопал мимо.

– Платить надо! – строго сказал ему вслед охранник.

– За просмотр? – не оборачиваясь поинтересовался Петр.

– За все.

– Заплатим, – уверил Петр парня не останавливаясь.

Его не тронули не приказали возвратиться, очевидно по внешнему виду приняли за делового.

Отмерив по центральной линии метров триста, за деревьями слева, он увидел несколько человек в кожаных плащах и куртках, стоявших кучкой около свежевыброшенной из могил глины. Петр искоса посмотрел в их сторону, заметив, что ямы были еще не глубокие, по пояс, тем кто копал, и не торопясь прошел дальше.

Метров через двести он обнаружил неплохой объект, который должен был подойти для его предприятия. Тоже слева, почти по прямой от будущего места захоронения, стоял старый, с осыпавшейся штукатуркой склеп. Высота его была метра два с половиной. Петр свернул на боковую аллейку и остановился недалеко от склепа у могилки с покосившимся крестом, с полусгнившей деревянной оградой. Здесь была старая часть кладбища, на которой уже давно никого не хоронили.

Петр едва разобрал выцветшую надпись на кресте, которая гласила: «Я уже дома, а вы еще в гостях!» Он долго стоял у старой могилы с такой странной, но правдивой эпитафией, одной фразой доказывающей бренность всего земного. Но присмотревшись, определил, что чуть выше этой надписи была другая, еще более выгоревшая от солнца. Поколебавшись, Петр перешагнул через невысокую оградку и присев у креста, осторожно потер дощечку с буквами. Кое как, но разобрал несколько слов наверху: «Завидуйте мне!»

Его неприятно зацепили эти фразы, что-то вывернув внутри. Но не тесть, который сгинул в самом начале его приключений и больше не объявлялся. Однако, появившаяся вместо него непонятная опухоль в душе, росла все больше и больше. Именно в ней заворочались неприятные ощущения от предложения на кресте завидовать умершему.

– С какой это стати? – буркнул Петр, обращаясь к могиле, и выбравшись на аллейку, неторопливо пошел к склепу. Но смысл надписи на кресте намертво засел в голове и как на сломанной пластинке повторялся и повторялся: «Завидуйте! Я уже дома, а вы еще в гостях!»…

Петр встряхнул головой, пытаясь избавиться от прилипшей фразы, применил усилие воли, стараясь не мытьем, так катаньем избавиться от наваждения, сосредотачивая внимание на склепе, но слова будто горели перед глазами. Остановившись, он оглянулся на могилу и погрозил ей кулаком и фраза от него отстала.

«Боишься, значит уважаешь! – самодовольно подумал Петр и пошел дальше. Он обошел склеп вокруг и понял, что без подставки не влезет наверх с пулеметом, и еще неизвестно: есть ли у этого склепа крыша? А проржавевшая невысокая железная дверь, ведущая в неизвестный мрак и сырость, была намертво приварена к толстенным железным балкам в бетонных стенах. Петр находился на тыльной стороне склепа, относительно ямокопателей и наблюдателей в кожаной одежде. Еще дальше, к окраине кладбища, тянулись неровные ряды старых могил, кое-где провалившихся. Между ними давно выросли огромные деревья.

Решив не подпрыгивать и не цепляться за карниз, для того, чтобы заглянуть: есть ли крыша, Петр прошел по старой части кладбища, обходя уже не могилы, а сплошные ямы, и минут через двадцать наткнулся на завалившийся сгнивший штакетник. Он решил исследовать местность дальше, прикидывая: можно ли на «Жигуле» проехать сюда?

С хрустом ломая еще не рассыпавшиеся планки, внезапно почувствовал, как сквозь голеностоп, пропоров подошву туфля и ноги, прошло что-то неприятное. Он резко поднял левую ногу вместе с куском доски и гвоздем, проткнувшим и туфель и ногу насквозь. Разозлившись, Петр рывком выдернул ржавый гвоздь и почувствовал, как в туфель хлынула теплая кровь. Нога свирепо заболела в том месте, где была дырка, а дырочки для шнурков наполнились красными каплями.

– Черт бы меня побрал!.. – зло выругался Петр и усевшись на сухую жесткую траву, сорвал с ноги ботинок.

Кровь бежала ручьем. Он на секунду задумался, выхватил из кармана пистолет и, нервно передергивая затвор, выщелкнул два патрона. Зубами с противным скрипом вывернул из одного пулю, и ссыпал порох на ладонь. С трудом стащил с ноги намокший носок и вывернув голеностоп, как на тренировке, протер носком дырку в подошве, из которой пульсируя выталкивалась ярко-красная кровь. Быстро сыпанул порох из патрона в рану и поджег подготовленной зажигалкой. Ярко вспыхнуло пламя, почти без дыма, а подошву обожгло еще сильнее чем, после прокола.

Стиснув зубы Петр зарычал как зверь, раскачивая ногу из стороны в сторону. Немного придя в себя, он в темпе протер рану на подъеме голеностопа и вывернув вторую пулю из другого патрона, повторил операцию.

На этот раз Петр не вытерпел адской боли и зарычал в полный голос, продолжая сидеть и баюкать больную ногу в руках.

– Кто здесь?! – неожиданно услышал он низкий мужской голос сзади. – Что случилось?

Петр оглянулся, к нему подходили двое в черных кожаных плащах, отделившихся видимо от своей группы по нужде. Петр незаметным движением сбросил с брюк патроны в сухую траву, Туда же, но поглубже, затолкал пистолет.

– Ногу проткнул гвоздем!.. – сквозь зубы проговорил Петр.

Один громила осторожно приблизился к нему, держа правую руку на всякий случай за пазухой, второй остановился метрах в трех, в напряженной позе. Посмотрев на сквозную рану, громила в коже сказал с сочувствием:

– Насквозь… Если не будет заражения крови, то выживешь, – и оглянувшись на своего другана, приказал: – Гоша! Подсоби.

Гоша подошел, но напряжение его не убавилось. Он крутил головой во все стороны, боясь засады.

Кровь уже не шла, но нога стала быстро раздуваться. Петр полностью расшнуровал туфель и кое-как вбул в него стопу. Опираясь на плечи кожаных парней, он, сильно хромая, побрел к выходу, мимо склепа, мимо могилки со странной и мудрой надписью.

Когда они выбрались на центральную аллею, от группы наблюдателей за копанием отделились двое и хотели подойти к ним, но один из помогавших Петру парней издали махнул рукой, сообщая, что все в порядке.

– Зачем ты поперся в дебри? – поинтересовался один из парней.

– Бабка говорила, что там где-то закопали моего прадеда, – хрипло сообщил Петр, – сочиняя на ходу историю. – Решил проверить.

– Как теперь до дома доберешься? – поинтересовался Гоша.

– Скорую вызову… – предположил Петр.

– Щас! – хмыкнул Гоша: – Они так сразу и разогнались.

– Ладно, не конторь! – остановил неприязнь Гоши его напарник.

Петр сразу понял, что друган Гоши, очевидно старший по званию в их мафии, и может приказать этому Гоше везти Петра домой. А тот, предчувствуя это, уже наежился, поднял иглы на загривке, выказывая неприязнь. Петр немного засомневался в своем отрицательном отношении к этим бандитам. Конечно же они бандиты! Но тогда почему хотят оказать ему помощь? Хотя, еще посмотрим, что будет дальше.

Они были метрах в пятнадцати от центральных ворот и двое охранников с удивлением рассматривали непонятную троицу.

– А ты вроде из наших? – негромко спросил старший из громил. – Но я тебя что-то не припоминаю…

Боль утихла и стала терпимой, и Петру неожиданно стало весело. Он решил раскрутиться на всю катушку.

– Из ваших, – усмехнулся Петр: – Но по другую сторону барьера.

– Как это? – не понял старший. А Гоша даже остановился, поэтому пришлось останавливаться всем.

Старший молчал, размышляя над словами Петра.

– Ты не похож на мента, – первым догадался Гоша. – И вроде бы похож… – с сомнением в голосе продолжил он.

– Ладно, – решил старший: – Пошли вон на ту скамеечку, – он показал головой направо, где у стены административного здания блестела отполированная многочисленными брюками и юбками широкая и длинная доска, прибитая к трем вкопанным в землю чурбакам.

Усевшись по обе стороны от пострадавшего, громилы закурили, протянув и ему пачку «Кэмел».

– Так, на чем мы остановились? – выкурив почти полсигареты, поинтересовался старший.

– Тебя как зовут? – вместо ответа, спросил Петр у старшего.

Тот помедлил, но ответил, решив, что Петр ни сейчас, ни потом не будет представлять для него опасности.

– Сема! Семен, значит.

– А я Петр…

– Первый что ли? – хмыкнул Гоша.

– Не имею понятия, – пожал плечами Петр: – Отца не знаю. Отчество в детдоме придумали.

– А после детдома?.. – настойчиво продолжал допрос Сема.

– Армия, побег и МВД – ликвидатором.

– Каким ликвидатором? – не понял Сема. Гоша тоже удивленно взглянул на Петра.

– По вашему – киллером.

– И кого же ты обслуживал? Кого в путь дальний отправлял? – ядовито спросил Сема.

– Обслуживал чиновников, партработников. Их же и спроваживал, – Петр кивнул в сторону кладбища: – Но не сюда, а на какую-нибудь свалку, чтобы был без вести пропавший.

Сема недоуменно покачал головой и искоса посматривая на Петра хотел еще что-то спросить, но отворачивался и вновь качал головой.

– А много ликвидировал? – подал голос Гоша.

– Не считал, – вздохнул Петр. – Но за двадцать пять лет почти каждую неделю кого-нибудь приходилось убирать.

Семы с Гошей удивленно переглянулись.

Петр щелчком отбросил окурок, тяжело вздохнул и тихо сказал:

– Наверное много. Даже очень много.

– Да лапшу он нам на уши вешает! – со злой неприязнью бросил Гоша. – Тоже мне – киллер одиночка!

Петр хищно усмехнулся и посмотрел в глаза Гоше. Тот сразу же осекся и съежился. Петр знал какой эффект на неиспорченных или почти неиспорченных еще людей производят его глаза.

В этот момент на стоянке зашуршали шины многочисленных машин и приглушенно зафыркали моторы. Гоша с Семеном вскочили на ноги и хотели броситься к выходу. Но Семен придержал рвение Гоши рукой, коротко бросив:

– Покарауль, – а сам ушел за угол здания, встречать начальство.

Гоша не сел на скамейку, отошел метра на три и, заложив правую руку за пазуху черного плаща, исподтишка косился на Петра. А Петр прикидывал, правильно ли он поступает: раскрываясь весь, без остатка. Хотя не совсем весь – это лишь поверхность. В глубину он копать не собирается. Но даже того, что лежит на поверхности за глаза хватит слушателям, если его будут слушать.

Внутри у него что-то ныло и почти нестерпимо болело, во много раз сильнее, чем нога. Ему отчего-то страшно захотелось покаяться или выговориться, пожаловаться. Только сейчас он ощутил, что его жизнь прошла мимо, вернее: он жил вне жизни, пролетевшей как скорый поезд, или фанера над Парижем. Лишь слегка ветерком обдало.

И прожито уже две трети, осталось всего ничего. И доживать будет не молодым, а немощным стариком. Ему стало жалко себя до слез. Но плакать Петр не умел и смеяться тоже. Ухмыляться, хищно, как зверь, это он мог, и в разных вариантах. Как это противно и нехорошо. И эта неприязнь к самому себе шла от разбухающей и увеличивающейся опухоли в душе. Ну хоть бы Павел Васильевич вынырнул! Хоть бы поизгалялся над ним! Нет, исчез старик и наверное навсегда.

За стеной здания послышались многочисленные торопливые шаги и из-за угла вышло человек пять, во главе с Семеном. Прибывшие были постарше Семы, но одеты, как ни странно, попроще. В обычные пиджаки и брюки. На улице Петр принял бы их за нормальных прохожих. Они остановились рядом с Гошей и внимательно стали изучать находку. Петру стало скучно и посмотрев каждому из присутствующих в глаза, дождавшись, пока рассматриваемый им объект не отвернется, Петр попросил закурить. Самый пожилой, выглядевший лет на шестьдесят, едва заметно кивнул головой. Семен быстро подошел к скамейке и протянул Петру пачку «Кэмел».

Глубоко затянувшись, Петр выпустил тугую струю дыма и с неприязнью спросил:

– Долго еще будем в гляделки играть?

– Вы изволите дуэль на пистолетах или предпочтете иной вид оружия? – с иронией спросил самый старший, и очевидно самый главный.

– Замочить его и дело с концом, – пробубнил один из прибывшей пятерки, кого-то Петру смутно напоминавший.

– Всегда успеется, – неторопливо протянул старший, картинно, как артист, склонив голову к говорившему. И неожиданно представился Петру:

– Дмитрий Сергеевич…

– Петр! – кратко бросил Петр в ответ.

– Давайте пройдем в здание, – предложил Дмитрий Сергеевич: – Там и поворкуем, – и пристально посмотрев на Петра, поинтересовался: – Вы не против, Петр?

Вместо ответа Петр ладонью подозвал к себе Гошу и Семена, чтобы помогли подняться. Громилы вопросительно взглянули на Дмитрия Сергеевича, который согласно кивнул головой и стал подниматься по ступенькам на крыльцо. Скрипнув дверью, он шагнул в полумрак помещения. За ним нырнули его провожатые, а следом вошел Петр с сопровождением. Они оказались в довольно обширной полутемной комнате. У стены возвышался массивный стол, очевидно для гробов, в окружении отполированных лавок. Правда где-то в углу нашелся один стул, и Дмитрий Сергеевич, поставив его посреди комнаты, велел усадить на него Петра.

Старший не побрезговал и уселся на скамью напротив, спиной к столу. Его примеру последовали двое, а четверо, вместе с непонятно знакомым Петру мужиком и еще одним из сопровождения, а так же Гоша и Семен, остались стоять. Возможно им по рангу не положено было сидеть в присутствии начальства. Этого Петр не знал. Собственно ему было наплевать на весь этот спектакль, хотя какой-то интерес он у него вызывал.

– Так-с, значит, – начал Дмитрий Сергеевич. – Вы говорите, что работаете на контору?..

Петр отрицательно мотнул головой и неприязненно ухмыльнулся:

– Я работал в МВД. А сейчас на пенсии.

Старший удивленно пожевал губами и пронзительно взглянув на Петра, поинтересовался:

– А что вас сегодня привело в столь грустное место?

Петр тяжело вздохнул и жестом попросил еще сигарету. Семен сунул ему пачку в руку: мол, кури, братан, авось здоровья прибавится.

– Давно не курил такие, – признался Петр. – Солома… Но довольно приятные. Наверное на них перейду.

Его терпеливо слушали. Никто не перебивал, не подгонял.

– Я пришел сюда, чтобы вас всех здесь покрошить, – с ухмылкой сообщил Петр, добавив, хищно приподняв уголок губы: – Вот были бы похороны, так похороны.

– Взрывчатку заложили? – бесцветным голосом поинтересовался Дмитрий Сергеевич.

Петр неприязненно скривился и отрицательно мотнул головой:

– Не люблю. Только прямой контакт.

– Во! – Дмитрий Сергеевич назидательно поднял указательный палец и посмотрел на своих сподвижников. – Вслушайтесь в слова профессионала, – и тут же посмотрел на Петра: – А каким образом, разрешите полюбопытствовать?..

– Пулемет, – кратко ответил Петр, вновь усмехнувшись, но уже грустно. – Там в глубине хороший склеп… А с его крыши хороший обзор…

– Проверь склеп! – резко бросил в сторону Семена Дмитрий Сергеевич и опять посмотрел на Петра жестким взглядом: – Пулемет там?

Семен сорвался с места и ринулся к выходу.

– Нет… – лениво ответил Петр и попробовал налечь на больную ногу. Но дернулся от боли, подхватил ее руками, держа на весу. Пару раз глубоко вздохнул, он неторопливо сообщил: – Пулемет в багажнике машины. В «Жигуле» на стоянке.

Дмитрий Сергеевич строго зыркнул на одного из своей свиты, который стоял, заставив его стремительно рвануться к выходу.

– Подожди, – остановил исполнительного подчиненного Петр. – «Жигуль» желтый, вот ключи, – он вытащил из куртки связку и бросил ее парню. Тот ловко поймал связку на лету.

– В багажнике… – добавил Петр.

Парень убежал.

– Круто. – огорченно помотал головой Дмитрий Сергеевич. – А я-то грешным делом подумал, что от злости вы решили хлопнуть несколько человек, пока вас не уложат. Думал – камикадзе.

– Самоубийц ненавижу! – зло бросил Петр, вспомнив, что совсем недавно сам себе пустил пулю снизу, сквозь подбородок. – Не папа с мамой дали нам жизнь, и даже не человек, – задумчиво начал Петр, и коротко закончил: – И не нам ею распоряжаться.

– Уважаю, – согласно кивнул головой Дмитрий Сергеевич. – Полностью солидарен, – и с интересом спросил: – Ну а все же: стрелять в несколько сот человек равносильно самоубийству?

– Я бы вас всех положил, – вздохнув ответил Петр, пояснив: – Мимо никогда не стреляю.

– Круто, – повторно похвалил Дмитрий Сергеевич Петра, и поколебавшись, все-таки спросил: – Только я не понимаю… Меня несколько тревожит ваше признание или сообщение об акции, или о разборке?.. Просветите?..

Петр приподнял плечи и недоуменно покачал головой:

– Сам не знаю, что на меня нашло. Наверное взгрустнул.

Двое из сопровождения старшего коротко хохотнули. Дмитрий Сергеевич даже не улыбнулся, строго осадил взглядом развеселившихся коллег.

В этот момент в комнату, шумно дыша, вошли двое с промасленным одеялом, в сопровождении посланного за пулеметом парня. Дмитрий Сергеевич молча показал глазами на стол, и когда носильщики бережно уложили сверток, резко мотнул головой, выгоняя их на улицу. Те неохотно ушли, ссутулив плечи. По их глазам Петр видел, что им до безумия было интересно остаться здесь – молодые, любопытные, – но ослушаться они не могли.

Двое из свиты, один из которых как будто был знаком раньше Петру, осторожно стали разворачивать одеяло.

– Ого! – восхищенно сказал кто-то, но не знакомый. Петр с ленцой копался в памяти, пытаясь вспомнить: где же они встречались? Но ничего не подворачивалось. Какой-то знакомый незнакомец. Именно он злобно прошипел:

– Вывести его подальше, и хлопнуть, а может быть на кусочки разодрать и собакам скормить.

– Больно кровожаден ты, Андрюша, – ехидно заметил Дмитрий Сергеевич, с интересом разглядывая тяжелый пулемет. – Серьезная машина, – сделал вывод старший и взглянув на Андрюшу, с прежней ехидцей в голосе продолжил: – Может быть ты, не помешай перестройка, стал бы клиентом у ликвидатора Петра.

– Объектом, – поправил Петр старшего, сразу поняв, где он видел этого Андрюшу: в коридорах обкома компартии, или на какой-нибудь партийной тусовке.

– Вот видишь, Андрюша, – уже весело сказал Дмитрий Сергеевич: – Тебе повезло, что райкомы вовремя расформировали.

– Так ты из райкома! – брезгливо сказал Петр, поняв, что номенклатурщики, как менты и зеки имеют свое определенное выражение лица, которое отпечатывается на всю оставшуюся жизнь.

– А чем тебе не нравиться райком? – с вызовом и злостью в голосе спросил Андрей.

– Они были у меня лишь в молодости. А в основном я работал с обкомовскими и членами ЦК компартии.

– Вот так-то, Анрюшенька, – ехидно и весело вбил свой гвоздь Дмитрий Сергеевич: – Он по крупняку работал.

– Тоже мне, – обиженно скривил губы Андрей: – Высокопоставленная личность.

– Да нет, – хищно улыбнулся Дмитрий Сергеевич: – Профи. Даже суперпрофи. Высшая квалификация. Ты о них-то совсем недавно услышал, и то, от меня, – хихикнул старший, – и резко повернулся к Петру, сразу став жестким и серьезным: – Не сходятся у вас концы, господин спец: вас всех подчистили и отправили на Луну.

Петр согласно кивнул головой:

– Да… Так и должно было быть. Я ожидал этого. Но один дальновидный кадровик подсуетился, перетасовал мое дело с обычными операми. В случайность, будучи последние пять лет на пенсии, я не верил. Все время ждал, что кто-то должен потревожить.

– Потревожили? – быстро спросил Дмитрий Сергеевич.

Петр утвердительно кивнул головой.

– А результат… – Дмитрий Сергеевич кивнул головой за спину, в сторону пулемета на столе: – Уничтожение… Пардон, ликвидация руководства организованной преступности?

– Да нет, – разочаровал и удивил старшего Петр: – Это моя самодеятельность. Толчки прошлого. Можно сказать – экспромт.

– Не понял, – насупившись и напряженно размышляя, спросил Дмитрий Сергеевич. Собравшиеся с нескрываемым интересом слушали их беседу, стараясь не пропустить ни слова.

– Домушники наехали, по заказу того самого кадровика, – начал объяснять Петр. – Пришлось их ликвидировать. А по дороге попались ваши, на «Мерседесе». Я слегка тюкнул их сзади, давно не был за рулем. Они возбухли: одному порвал жилы и ключицы, а двоих вгорячах ликвидировал. Мешали они мне дело до конца довести, – Петр тяжело вздохнул и закурил.

В комнате повисла напряженная тишина. Петр успел выкурить сигарету, прежде чем Дмитрий Сергеевич подал голос:

– Так ты пришел проводить своих клиентов…

Но его перебил Петр:

– Не клиенты и не объекты, а всего лишь помеха.

– Ты хотел и нас туда же?! – с шипением в голосе поинтересовался Дмитрий Сергеевич.

– Конечно, – весело хмыкнул Петр: – Вместе-то веселее, но…

– Что но?! – так же злобно спросил старший.

– Да замочить его скорей нужно! – почти выкрикнул сильно разнервничавшийся Андрей.

– Не сможете, – хмыкнул Петр. – Пока вы будете начинать, я вас всех положу в этой комнате, даже с пробитой ногой, – и он снова усмехнулся.

– Обыскивали?! – резко спросил Дмитрий Сергеевич у Семена.

– Пока помогали, прощупали, – испуганно сказал Семен: – Кроме перочинного ножа у него ничего нет.

– Мочить его! – трусливо взвизгнул Андрей.

Но никто не шевельнулся. Петр сидел равнодушный и немного усталый. Ему надоела вся эта бодяга. Но сиднем сидеть дома было бы еще хуже, одиноко. А здесь хоть кто-то подпрыгивает, боится, ужасается. Раньше подобные эмоции со стороны объектов Петра возбуждали, А сейчас все будто происходило в полусне: где-то на грани реальности и яви.

В этот момент в комнату вошел Гоша и с ходу сообщил:

– Точка отличная.

– Поставь туда двоих, – негромко распорядился Дмитрий Сергеевич.

– Уже поставил, – гордо сказал Гоша: – Троих.

– Ну и ладушки, – похвалил его старший и как кобра посмотрел на Петра: – Так вы думаете, что сможете нас, э-э-э… ликвидировать даже сейчас?

– На эти темы я не думаю, я знаю, – жестко ответил Петр.

– И каким же это образом? – недовольно скривил губы Дмитрий Сергеевич: – Может быть что-то секретное?

– Самым обычным, руками, – равнодушно поведал Петр и отвернулся. Посмотрев на Семена, попросил: – Принеси что-нибудь попить. Жажда. Наверное после потери крови.

Семен вопросительно взглянул на босса. Дмитрий Сергеевич поколебался и разрешающе кивнул.

– Если можно – Кока-Колу, – бросил вслед Семену Петр: – Желательно в стеклянной таре.

Семен выскочил за дверь. В комнате опять повисла тишина, прерываемая нервными вздохами руководителей бандгруппировок, с опаской наблюдающих за непонятным и страшным человеком сидевшем на стуле напротив них.

Петр неторопливо закурил. Прибежал Семен, неся в руке стеклянную в 0,33 литра бутылочку Кока-Колы. Осторожно протянул ее Петру. Тот поддел ногтем и легко сковырнул металлическую пробку с горлышка бутылки. Затем одним махом влил в себя острую и кусачую газировку. Скромно рыгнул, цинично поинтересовавшись:

– Никого не забрызгал? – и немного повеселел, заметив, что его наглость действует окружающим на нервы: они боялись его, как боятся неизвестного, непонятного.

– До сих пор не пойму: почему Коку обвинили при историческом материализме буржуазным напитком? Очень даже неплохая газировка, – удивленно пробормотал Петр.

– Как вы уничтожили наших людей, которых мы сегодня отправим в последний путь? – жестяным голосом поинтересовался Дмитрий Сергеевич.

– Руками, – коротко ответил Петр.

– Да как руками?! Как так можно?! – взвился Андрей, бывший райкомовец: – Он нас на пушку берет! Запугивает!..

Петр посмотрел на крикуна своим самым тяжелым взглядом, заставив его спрятаться за спиной соседа и отодвинув в сторону руку с пустой стеклянной бутылочкой, резко сжал ее. Глухо хрустнуло стекло и осколки от раздавленной бутылки стали падать на пол. Петр пошевелил пальцами, стряхивая мелкие кусочки, застрявшие в складках ладони.

– Они у вас небось были боевиками? – хмуро посматривая на собравшихся, спросил Петр.

– И неплохими, – охрипшим голосом подтвердил босс, уточнив: – Может быть самыми лучшими.

– А вы, при непосредственном контакте просто никто, – жестко бросил Петр: – Для меня – чуть выше нуля.

Присутствующие промолчали. Все смотрели куда-то в сторону. Лишь Дмитрий Сергеевич пожирал его неожиданно начавшим смягчаться взглядом. Наконец босс спросил:

– На нас будете работать?

– Не получится, – безразличным тоном ответил Петр.

– За всю жизнь вы не видели таких денег, сколько получите за один месяц, – заторопился босс: – Во сколько вам обошелся этот пулемет?

– Тысячи в три, – соврал Петр и неприязненно пожал плечами: – Но я переплатил – он стоит дешевле.

– Я вам даю за него десять тысяч долларов, – продолжил разгоряченный Дмитрий Сергеевич, и посмотрел на ближайшего к нему помощника: – Расплатись!

Мужчина сунулся во внутренний карман куртки и вытащив пухлый бумажник, вытряхнул из него пачку зеленоватых купюр. Босс жестом приказал ему отдать деньги Петру. Тот с опаской подошел к ликвидатору сбоку, чтобы не загораживать остальным обзор, вдруг этот мент что-то выкинет, братва его тогда уложит из стволов, и протянул деньги.

Петр неприязненно скривился и сказал:

– Я пулемет покупал не для вас, а для себя. Если он вам нужен – дарю!

Но босс упрямо велел отдать Петру деньги. Мужчина, едва не трясясь от страха, сунул пачку купюр в карман куртки Петра и тут же отскочил к своим.

– Врача из скорой! – рявкнул Дмитрий Сергеевич: – Срочно! Сюда! Пусть посмотрит рану…

– Не надо, – отмахнулся Петр, ему уже надоело быть пугалом на видном месте: – У меня специальная прививка от всего, – соврал он: – За неделю заживет.

Босс строго посмотрел в глаза ликвидатора и отвернувшись в сторону, приказал:

– Отвезти его домой! И его машину отгоните! Поставьте, где скажет, – повернувшись к Петру, уже более мягко произнес: – Утро вечера мудренее – завтра увидимся, поговорим.

Петр грустно хмыкнул и подозвал взмахом ладони Гошу и Семена, чтобы помогли подняться и выйти. Боевики моментально исполнили его просьбу, даже не взглянув на босса.

Петра очень аккуратно доставили домой на шикарном «Линкольне». Он подивился тишине в салоне, Ему раньше не доводилось ездить на таких лимузинах. Помогли подняться на его этаж, провели к кровати. Выглянули в окно, но обыск устраивать не стали, очевидно такой команды не было.

Когда провожатые ушли, Петр доковылял до кухни и поставил чайник на плиту. Махнув рукой на отметины, вытащил из холодильника обе банки с рыбными консервами, потом прохромал к комоду и достал бутылку с коньяком. И устроил себе пьяный вечер, с удовольствием съев рыбу и мерзлый батон. Опьянев, он со стаканом чая в руке, выглянул на вечернюю улицу через кухонное окно. Его пасли аж на трех машинах и не меньше, чем десять человек. Но настроение от этого не стало хорошим. На душе было просто паршиво. Даже коньяк не помог.

Петр тяжело вздохнул и сел на железную табуретку: в отделе их так не ценили. Они были простыми исполнителями, работягами, которых впоследствии ликвидируют. А что: страна большая, выбирать можно было из миллионов. Все-таки обнищала страна. И мафия нищая: скребут по сусекам, пользуются тем, что осталось от прошлых богатств. Не тот размах, не тот удар… Очень и очень жидко разбавлено. За державу обидно…

Глава седьмая

Утром Петр внимательно осмотрел в первую очередь раненую ногу. Ни следов, ни замаскированных шрамов. Затем исследовал ботинок и носок. Носок даже постирал, ожидая, что вода хоть чуть-чуть покраснеет. Ничего. Вечером ложился на располосованную простыню, на вспоротый, весь усыпанный перьями матрац, а проснулся на всем целом. Консервные банки тоже были без царапин и нераспечатанные.

Поставил чайник. И только тут обратил внимание на сахар-рафинад, который тоже не убывал: утром всегда было полпачки. Петр пил не просто сладкий чай, а почти сироп.

В принципе ему можно было совсем не выходить из дома: с двумя банками консервов, чаем и мерзлым батоном он мог спокойно прокуковать до тех пор, пока эта петля времени не соскочит с него и уползет в свою бездонную берлогу, и он наконец сойдет с замучившего его колеса обозрения единственного дня в нормальную жизнь. А то вне дома взбредет что-нибудь в голову и опять побежит на рынок – вдруг за атомной бомбой. Хотя среди людей бродит вранье, насчет того, что на рынке можно купить все что угодно. Уж он то точно знал: чего-чего, а атомной бомбы на рынке нет. Пока эти «игрушки» у вояк на строгом учете.

Он даже не стал смотреть в окно, прошедшее осталось лишь в его памяти, а для остальных людей день был новый, неизвестный, и машин охраны, блокировавших его улицу вчера, нет. К похоронам двоих своих бойцов братва только готовится. Может быть и ямы еще не начали копать. А многим ли он рисковал, рассказывая все начистоту, или почти все, вчерашним людям? Совершенно ничем. А если бы вдруг наступил следующий день?..

Работать боевиком, даже супером, на преступников – несовместимо с его моралью. Скорее всего, начнись сегодня завтрашний день, Петр перестрелял бы сколько смог этих отморозков, пока не завалили самого, с продырявленный башкой или пока не размазали бы по асфальту.

Однако ему показалось, что босс, Гоша, Семен – люди не совсем испорченные, кроме гниды Андрюши. Или это только показалось? Как же он не любил партноменклатуру, еще с совдеповских времен – основных его заказчиков и одновременно клиентов на отстрел. А ведь сам был таким же как они. Даже хуже. Возможно Андрей – божий одуванчик, по сравнению с ним, мерзавцем и убийцей.

Ну ладно: что было, то было. Пусть они хоронят своих братанов спокойно и без шухера. Стрельба из пулемета по живым мишеням отменяется. Может быть эта процедура немного пощекотала бы ему нервы, потешила дьявола, а в остальном – только грязь. Сплошная и непролазная чернуха. Добрый ангел уберег его от массовой акции, подтолкнув на гвоздь. Тоже мне, добрый!..

Загнал как белку в колесо в один единственный день и радуется. А радуется ли ангел, если таковой существует? И вообще: есть ли Бог, или это массовый и очень долговременный психоз вконец озверевших людей, не желающих понимать явлений природы?

Петля во времени: это что – случайность или кто-то ее устроил? Джебе никак не похож ни на Бога, ни на дьявола, ни на ангела. Может быть он посредник? Тогда что – Петр самый что ни на есть грешный человек на земле?! Вряд ли.

Если судить по количеству ликвидированных им, то на земле есть и были люди, на совести которых во много раз больше загубленных жизней, чем грехов на его душе. А может быть и они крутятся каждый в своей петле? Любопытно было бы встретиться. Неужели Джебе обслуживает их всех?

Нет. На миллионы людей его не хватит. А грешников на земле миллионы, а не единицы, в этом Петр был твердо уверен. Значит он только посредник и работает с одним Петром. Хотя… Возможно и не с одним, если только бесконечное круговращение в одном и том же дне не случай, а спланированная акция. Тогда все люди на земле живут под бдительным оком кого-то или чего-то, а в нужный момент, их подправляют.

Слишком все просто и безысходно получается, будто в школе: учитель учит, направляет и наказывает. Дети с баллистическими ракетами и атомными боеголовками вместо тетрадок и ручек. Увертюра перед концом света, на отдельно взятой планете.

Ну ладно, просидит человек месяц, два, может быть год в одном и том же дне, и что: исправится? Станет лучше? А ведь кто-то подобное зависание примет за благо: сколько времени можно проваляться на боку ничего не делая! Были бы только деньги на еду, на один день, или продукты, как у него в холодильнике. Его положение напоминает анекдот про слона и муху, забравшуюся к слону в хобот: слон взял и сунул хобот себе в задницу, а муха летает по кругу – и!.. У слона вечный кайф!.. Ну почему в голову лезет сплошная гнусность? Ведь можно же думать о чем-нибудь хорошем!

Чепуха! Происходящее с ним самая настоящая чепуха! Джебе действительно заказал ему объект, но как раз в тот день, случилось дурацкое совпадение, и он попадает во временную петлю, где и раздваивается. Помнится Сергей говорил что-то об этом: если вернуться во времени на несколько лет назад, то можно встретить самого себя. И действительно: если я попадаю в прошлый год и при этом оказываюсь в том же месте, в тот же час где находился тогда, то – бац! – копытом по башке – сталкиваешься сам с собой лоб в лоб. Тоже самое происходит, если возвращаешься всего на один день назад.

Философ!.. Лучше на монеты посмотрю. Их можно исследовать сто лет и каждый раз будешь находить что-нибудь новенькое. Все дело случая: попался – значит терпи. Не век же это будет длиться. На какой-то лекции в обкоме слышал, что вся наша вселенная куда-то съезжает, и чем больше съезжает, тем быстрее. Значит это не на век. Мы привычные – подождем. В засаде месяцами сидели, кружку с водой на зажигалке или пучке соломы кипятили и ничего, выжили.

Замучив себя непривычными размышлениями, Петр вытащил все свои монеты на стол, достал лупу и взялся за них основательно. Этот процесс приносил ему громадное удовольствие, потому что за старыми монетами он видел чьи-то руки: чистые, грязные, кровавые. Ларьки и магазины в поселках и городах, места, где их меняли на товар, на рабов. У Петра мелькнула странная мысль, что деньги нейтральны в этом мире, потому что они бывают у умных, у дураков, у богатых и у бедных, но в разных количествах.

Много разных картинок рисовала фантазия, при виде глубокой царапины на потертой овальной медной монете времен Александра Македонского из древнего Афросиаба, под Самаркандом, в нынешнем Узбекистане. Он был там на ликвидации одного обкомовца, после которой побродил по городу, и по раскопкам на окраине Самарканда, где и подобрал первую в своей коллекции монету.

После двадцатого дня добровольного заточения, Петр сбился со счета. Зарубка, сделанная на подоконнике вечером, утром исчезала бесследно. Приходилось прошедшие дни держать в памяти. Рассматривая через не очень чистое кухонное окно спешащих по своим делам, каждый раз одних и тех же людей, Петр напряженно пытался восстановить однообразный калейдоскоп одного дня, многократно для него повторяющегося с идиотской пунктуальностью. У него получалось то ли двадцать один, то ли двадцать четыре. И он понял, что счет утерян навсегда. Его огорчило это открытие. Должен же он хотя бы знать, сколько прожил.

Внимательно изучил свое лицо в зеркале: полный провал – не прибавилось ни одной лишней морщины, ни седого волоска. Он лишен возможности не только умереть, но и стариться. А ведь втайне Петр рассчитывал превратиться в старика и, обессилив, однажды, не подняться с кровати. А там спокойненько перекочевать в мир иной. Так нет – это скотское состояние может растянуться на вечность!

Его охватил ужас предсказуемого будущего и в этот день не отпускал до самого вечера. Он так и лег в кровать с невыносимым страхом внутри. Сон не шел. Около трех ночи накатил серый туман, а в шесть пятнадцать проснулся, будто внутри прозвенел будильник. Но чудовищный ужас, сковывающий все органы несколько последних дней, стал медленно таять, уползая в какую-то берлогу, которая тоже была внутри него. Он понял, что в такие моменты нужно прыгать из окна или стреляться из пистолета. Вчера он об этом даже не подумал, так его скрутило, а сегодня уже расхотелось.

Лишен простейшего теперь уже удовольствия, а не наказания, утреннего бритья, потому что вчера вечером соскреб всю щетину с лица, после разговора с Джебе, или до разговора?.. В общем, месяц назад, по новому стилю.

Но он все же попробовал. Электробритва не взяла слишком короткую щетину. И как он проклинал раньше почти каждодневную необходимость бритья, так сегодня изрыгал всю известную ему матерщину, перемывая косточки всем: начиная от Бога и кончая самым мерзкими червяками, которых рыбак насаживает на крючок. А один из червяков еще и поучает рыбака: ты, мол, мужик, резко удочку не подсекай, а то у меня уши закладывает. Такая скользкая мерзость, а мнит из себя не знай кого – условия ставит! Была однажды такая картинка в газете.

Но весь этот юмор остался в нормальном времени, а сейчас началась сплошная шизия. А может быть он и есть такой же червяк? Тогда кто в этом натюрморте работает рыбаком?!

Когда по мнению Петра прошло почти два месяца, все монеты были изучены до мельчайших деталей, он рассказал сам себе все смешные истории и анекдоты, после чего почувствовал себя пустым, как скорлупа выеденного ореха – снаружи твердый, а внутри пустой.

Следующим этапом домашнего ареста было сумасшествие. Но что-то внутри, возможно слишком нагло разросшаяся опухоль в душе, которая его не корила, но иногда вызывала смущение от некоторых несуразностей в прошлой жизни, а может быть каждодневные размышления, подсказывали: даже если он просидит здесь год, два, пять лет – ничего с его умом не случится – обидно, досадно, но ладно…

Не грозят ему ни психоз, ни горячка.

– Нам не страшен серый волк в степи… связанный, – гундосил он граммофонным голосом откуда-то появившуюся в голове странную строчку из неизвестной песенки, осторожно переворачивая очередную монету орлом в верх.

До временной петли, когда в его жизнь все время вмешивался противный Павел Васильевич, тесть-паразит, Петр начал сползать в шизофрению. Он только сейчас это понял. То были ее первые ласточки – слуховые галлюцинации. Но тесть исчез, унеся с собой спасительный вираж из реальной жизни, в тьму ничегоневеданья.

Петр отчетливо вспомнил и восстановил в памяти, за эти два месяца, почти все лекции прослушанные им в школе милиции, особенно по психологии. Поэтому точно поставил себе диагноз, своего душевного состояния до начала «дохлой» петли длиною в один день. Шизофрения именно так и проявляется на первых этапах, превращая человека в нелюдь.

Как ни странно, за последнее время он заметил обострение и улучшение своей памяти. Каким-то образом, помимо него, а может быть что-то внутри него, снимало с прошлых событий шелуху выдуманных обстоятельств и сглаженность в мелких деталях, даже если они были отвратительными. Он четко помнил почти каждый прожитый нормально день в прошлой жизни.

Но плохое Петр выдавливал из сознания усилием воли, стараясь вспоминать лишь приятное. Особенно ему нравились дни учебы в школе милиции, хитрые глаза соседа по аудитории, Сашки Каравана, когда тот выигрывал партию в карты, в двадцать одно, во время лекции по «Колхозно-навозному» праву.

Вспоминалось не только веселое, но и грустное. Однажды, гуляя ночью по безлюдным улицам с Караваном, после выпитого на двоих литра шестидесятиградусного самопального коньяка, в поисках приключений на свою задницу, как выражался Александр, им встретились трое, с явными намерениями пощипать карманы у захмелевших забулдыг – гуляли они в цивильной одежде. Караван знал физические способности Петра, и потому сразу отступил назад, прикрывать тылы.

Петр без разговора ладонью врезал самому смелому грабителю в лоб. Тот поперхнулся и выплюнул на асфальт передние зубы. Все трое рванули от них как спринтеры на стометровке. А ведь можно было решить конфликт полюбовно, в крайнем случае помахать у них перед носом милицейскими удостоверениями. Этот эпизод Петру не нравился, хотя раньше он даже не задумывался о правомерности своего поступка.

Ну а про ликвидации Петр старался не вспоминать вовсе. У него уже выработалась тактика ухода от всплывавшей чернухи – нырял в аудитории школы милиции. Уголовное право вела для ста восьмидесяти прожженных, отслуживших по два-три года патрульными постовыми, милиционеров строгая майорша, Антонина Сергеевна. На ее лекциях царила гробовая тишина. Не дай Бог кто-нибудь чихнет или кашлянет. Она тут же предлагала нарушителю тишины идти в медсанчасть и симулировать свой «туберколес» перед костоправами, а не разбрызгивать миазмы на соседей.

Но на их факультете был один, совершенно неисправимый Гришка Распопов, который имел привычку всегда опаздывать на любые лекции, не зависимо от того, кто их ведет. И вот, после десятиминутного вещания Антонины Сергеевны, открывается дверь и вваливается Гриша, собственной персоной, и согласно устава просит: «Разрешите присутствовать на занятиях, товарищ майор!»

Антонина Сергеевна долго и внимательно смотрела на Распопова, придумывая ему кару. Но решив, что мы, все сидящие в аудитории, не в пример этому разгильдяю, дисциплинированные и серьезные люди, спрашивает у всех нас:

– Какое наказание мы придумаем для этого нарушителя?

И почти все, единодушным хором гаркнули:

– За бутылкой пошлем!..

Этого не могла выдержать даже сверхстрогая Антонина. Она отвернулась от нас к доске, висевшей за ее спиной, и мы с интересом наблюдали, как трясутся ее плечи. Невозможно было понять, плачет она или смеется. Но когда вновь увидели ее покрасневший лик, поняли, что не такая уж она зануда – человек как человек.

– Неисправимые негодяи, – прерывающимся от смеха голосом сказала она и махнула рукой Распопову, грозно предупредив: – Но больше не потерплю… Своими руками удавлю…

Проснулся как обычно, в шесть пятнадцать и решил вообще не двигаться. Пролежать как пенек столько дней, сколько выдержит. Ни пить, ни есть, ни в туалет: ни по малой, ни по большой – пусть все лопнет, а с места не сдвинется. И без единой мысли в голове.

Первый день прошел терпимо. Только к обеду страшно захотелось пить и есть. Однако в пять часов это желание угасло. В три ночи заволок серый туман и опять утро. Через три дня стал ждать двенадцати дня, когда бибикнет машина на улице, в половине третьего какая-то девчонка громко и весело хохочет под окнами. В шесть вечера – скрежет железных мусорных баков и гул автомобильного мотора: уборка мусора. На седьмой день стал различать и совсем слабые звуки, которые просачивались сквозь окна комнаты и кухни. Журчание воды в трубах, едва слышный топот ног соседей сверху, щелканье выключателей. Оказывается с самого пробуждения и весь последующий день до отказа был заполнен звуками. Сплошной кошмар: ни секунды тишины!

Где-то на десятый день лежки не выдержал, отбросил одеяло, пошел ставить чайник. Съев сайру, оделся, выбросив пистолет, глушитель и обойму из курточки на кровать, закрыл за собой дверь и поплелся к «Жигулю», добросовестно ожидающего хозяина. Завел двигатель, прогрел и покатил куда глаза глядят, подальше от города. Заехал в дремучий лес, выключил мотор и решил здесь дожидаться трех ночи, под успокоительный шелест не успевшей опасть листвы.

Утром вновь оказался на своей кровати. Повторил поездку в лес. Через неделю Петру надоело и это. Тогда он принялся гонять по улицам, нарушая правила дорожного движения. Его останавливали сотрудники ГИБДД, штрафовали, отбирали удостоверение, перечеркивая корочки и фотографию крест накрест, ленивым голосами втолковывая, что удостоверение устарело и нужно пересдавать экзамены на новое, если он хочет остаться автомобилистом. Однажды, около одиннадцати ночи даже задержали машину и загнали на штрафную площадку. Петр оказал сопротивление, но лишь чуть-чуть, для вида, из вредности.

Гибэдэдэшники сдали его в медвытрезвитель, подозревая не алкогольное, а наркотическое опьянение. В отделе вытрезвителя у него взяли кровь на анализ для завтрашнего дня и сунули в камеру с бомжами. Петра это немного развлекло: довольно любопытный народ бродяги, до трех часов они наперебой рассказывали самые невероятные приключения из своих жизней. Но уж больно они сильно воняли аммиаком и еще черт знает чем. Однако через час Петр попривык к запахам и перестал их замечать.

Один рассказ его почему-то заинтриговал, своей необычностью. Повествовал грязнющий бомж, с синюшной разбитой мордой, о сегодняшнем происшествии.

– …Я ее еще на вокзале приметил. На Казанском. По утряне. А мы уже навострились ехать впятером на электричке в Подсосенки: там есть подъемчик и поворот, где поезда ход сбавляют километров до сорока, в час.

Стоит она околь игральных автоматов, на периллы облокоченная и скучает. Белобрысенькая такая, блонд энд без перекиси водорода, то есть – натуральная. Не подкрашенная, Личико ангельское. Куртка богатая и джинсы с бахромой над лаковыми сапожками. Картинка!..

И вдруг смотрю, упорно давит на нас косяка. Я не врубаюсь. Толкнул Стаса и на нее показал. А он у нас фраер: любую бабу окрутит. Стас к ней, и без всяких выебонов прямо в лоб: «Интересуетесь?» – а она в ответ: «Если бормотуху глушить, то нет». Стас тогда объяснил, что мы на задании от специальных органов, и нужно нам кое-что провернуть на сто двадцатом километре. А она: «Вербуете?» – а он: «Мы подбираем кадры на будущее – организация новая. Так что любой может в один день стать товарищем по работе».

Я, правда, подергал Стаса за рукав, что мол ты – прекращай. На что нам эта фря? Мы уже месяц путем не ели. А тут навернулась возможность, и даже тросик японский, всего в палец толщиной, но крепкий!.. И кошку железную на каком-то заводе сперли у раззяв. А он ни в какую. И дамочка заинтересовалась. Подхватывает Стаса под локоть и прет вместе с нами к электричке. Самый настоящий провал: представляете – мы то одеты ничего, нормально, а она как пугало в огороде. На нашу компанию весь вокзал пялился. Наверное потому и попались, – с тяжелым вздохом сожаления закончил свой рассказ бомж.

– А делали то вы что? – поинтересовался кто-то. – Или не успели?

– Да успели. Около семи вечера, когда стало темнеть, подошли к подъемчику и поворотику, и эта чувырла с нами по лужам топает. Привязали один конец тросика за опору бетонного столба, дождались поезда с контейнерами на открытых платформах и закинули кошку. Один контейнер сверзили на землю. Поезд ушел, будто ничего и не было. А в контейнере всякая дребедень, лучше были бы шубы или дубленки. Но еще лучше – консервы. А там компьютеры, черт бы их побрал. Сплошное крошево.

Покопались немного. Кое-какие платы уцелели. Мы набили ими мешок и только лыжи навострили рвать когти, как – раз!.. Менты! Всех замели.

– А дамочка где? Может она и навела?

– Может быть и она, – равнодушно согласился рассказчик. – Нас сунули в одну машину, а ее со Стасом в другую. Больше я их не видел.

– Значит порожняк?

– Следователь пообещал года три, может и все пять общего режима, – убито пробурчал бомж, и патетично воскликнул: – Прощай свобода!

– Эй вы! – донеслось через решетку обезьянника из дежурки, в которой беспрерывно верещали телефонные звонки: – Кончай орать и бузить, а не то засуну в холодный душ.

– Сам ты не умывался, – негромко буркнул рассказчик: – И сестра твоя трахается с кем попало на Тверской. Недоразумение ходячее…

Но дежурный не услышал оскорблений бомжа.

В три ночи на Петра наехал серый туман.

Утром, в темпе проглотив сайру и чай, Петр помчался на «Жигуле» к Казанскому вокзалу. Излазил его вдоль и поперек, искал эту дамочку. Но ничего похожего не обнаружил. Среди дня съел две сардельки в кафе и запил литром Коки. А к двум ночи, пристроился в углу одного из залов и задремал.

На следующий день он снова ринулся на Казанский. И опять ничего. Петр сам не понимал: для чего ему нужна была эта девица или женщина. Про ее возраст он как-то не догадался спросить у бомжа. И на третий день порожняк, как выразился один из завсегдатаев медвытрезвителя.

На четвертый день после пребывания в камере, Петр решил не трогать машину, стал ходить пешком по городу, заговаривал с самыми разными людьми, заходил во все встречные магазины и лавочки. В общем, стал отвлекаться. По городу ходил каждый день, как на работу. Лавировал в толпе, сидел на скамеечках, ел сардельки, кормил хлебом лебедей в пруду: делал вид, что как все живет полноценной жизнью. Но примерно через три месяца наступил предел: ему стали попадаться знакомые. Люди были знакомы для него, а не он для них. И это было противно. Осточертело!

Петр вновь поехал на Казанский, купил билет до самого конца самого длинного маршрута и уехал. Утром проснулся у себя в квартире. Он стал ездить со всех вокзалов, пока вновь не стал встречать знакомых людей в повторяющихся ситуациях.

Однажды купил в аптеке сильный яд от крыс, для всего подъезда, сказал, что живет в двадцатидвухэтажке. Ему отвесили приличный пакет. Вечером с чаем ложкой ел желтоватый порошок до тех пор, пока не почувствовал чудовищные боли в желудке, тошноту в горле и гул в голове, будто она стала пустой, как церковный колокол. Терпел, потихоньку подвывая, пока не потерял сознание. Но утром поднялся как ни в чем не бывало – словно новая копейка. Осталась лишь страшная, бросающая в пот память о содеянном.

Ему надоело общаться с обычными людьми и он решил уйти в подполье, туда, где обитают бомжи. На всякий случай прихватил с собой кусок веревки, если вдруг захочется подвесится в каком-нибудь приглянувшимся закутке.

Исследование подвалов он начал с соседнего девятиэтажного дома, но ничего примечательного там не обнаружил. К ночи побывал в пятнадцати домах, и даже лазил на чердаки, если двери, ведущие наверх, не были закрыты на замки. Уснул в самом дальнем углу подвала, спрятавшись за обернутые рубероидом трубы отопления, в одном квартале от своей квартиры.

На следующий день пошел в противоположную сторону от своего дома. Прохожие, после первого подвала, не обращали на него никакого внимания, такой он был вымазюканный, похожий на делового сантехника, торопливо перебегающего от дома к дому, устраняющего опасную утечку газа или прорыв канализации.

На третий день, где-то в двенадцать ночи, в двух кварталах от своей квартиры, в одном из подвалов, Петр неожиданно услышал в самом дальнем углу приглушенный разговор. Выглянув из-за бетонной сваи вбитой в землю, он увидел в пятнадцати метрах слабый отсвет электрических ламп. Петр крадучись подошел к дверному проему без двери, за которым кто-то очень уверенным, хорошо поставленным голосом вещал:

– Если это явление рассматривать с точки зрения сохранения энергии, то этот закон явно нарушается. Мистику и эзотерику я отметаю, как не имеющие под собой никаких доказательств. Остается искать чисто научные объяснения…

– А божественное?.. – поинтересовался глубокий женский голос.

– Под знаком вопроса, – ответил лектор. – Мне кажется, что человечество не может заблуждаться в вере в Бога в течение тысячелетий. И веру исповедуют почти восемьдесят процентов населения земли, а оставшиеся двадцать подозревают, что Бог, возможно, есть. Хотя человеку свойственно заблуждаться, так же как и всему человечеству.

Вот, например, взять возникновение Земли, Солнца и неба со звездами, а так же человека с остальной живностью. Все было создано, по преданиям и по религиозным трактатам, шесть-семь тысяч лет назад. Но наука уже доказала, что нашей Земле не менее четырех с половиной миллиардов лет, Солнцу около семи-восьми, а вся вселенная существует около пятнадцати – восемнадцати миллиардов лет… И это не…

– Ошибается твоя наука, – прервал тот же женский голос оратора, но без недовольства или злости.

– Возможно, – легко согласился лектор. – Но меня заинтересовало иное: именно шесть-семь тысяч лет назад люди стали строить на Земле мегалиты, гигантские сооружения – то ли первобытные астрономические комплексы, то ли храмы для поклонения. И именно этот период определен практически всеми религиями как создание мира. Отсюда вытекает следствие, что осознавать самого себя и окружающий мир человек стал именно шесть-семь тысяч лет назад! Но воспринял свое осознание не как пробуждение из бессознательной спячки, а как создания мира и его самого кем-то на небесах.

– Враки все это, – вновь возразила та же женщина, голосом без всяких эмоций.

Петр понял, что попал в какое-то тайное общество, решающего мировые проблемы. Возможно у собравшихся здесь людей просто не было другого помещения, поэтому они выбрали подвал. Шныряя по городу, он неоднократно слышал о всяких семинарах и сборищах, но не придавал этому большого значения. Он сам не знал, что искал.

Решившись, Петр шагнул в дверной проем и оказался в довольно обширном помещении, с низким бетонным потолком, правая часть которого освещалась тремя стоваттными лампочками, над головами не менее двенадцати человек. Они все сидели кто на чем: на ящиках из-под бутылок, на стопках кирпичей, увенчанных лежащей поперек доской. Собрание состояло в основном из мужчин, чье суровое общество скрашивали лишь две женщины, восседавших на старых стульях с обивкой.

Лектор на секунду замолчал, равнодушно взглянул на Петра и продолжил свою речь. Пока он доказывал, что реально трудно доказать есть Бог или его нет, Петр рассмотрел слева у стены два столика, а в углу какой-то мешок. Но нет! То был человек, сидевший тихо на корточках, поминутно посматривающий на наручные часы.

Один дальний столик пустовал, хотя его окружали три стула. А за ближним сидел бородатый громадный дядька. Перед ним стояли две бутылки водки и банка маринованных огурцов. Дядька мельком взглянул на Петра и не торопясь налил из початой бутылки полстакана водки. С удовольствием выпил и захрумкал огурчиком. Тот что съежился в углу, шевельнулся и опять посмотрел на свои часы.

Петр, стоя у входа, по очереди, рассматривая слушателей под лампочками и немного удивился. Он не заметил среди них ни одного бомжа. А две женщины средних лет, были повязаны черными платочками. Среди слушателей сидел милиционер, в форме полковника! И эта пестрая компания крайне удивила Петра. Остальные были похожи на обычных людей. Но больше всего Петру не понравилось, а точнее, ошарашивало его то, что на него взглянули лишь мельком и дружно отвернулись, будто от пустого места.

Раздумывая: уйти ему или остаться, Петр неожиданно услышал, как лектор сказал:

– В общем, зависание, или повторение одного и того же дня для каждого из нас, чисто физическая и реальная проблема, а не мистическая или шизофреническая…

Только сейчас Петр осознал, что сказал оратор, который единственный стоял на ногах. Не сидел, как остальные, внимательно слушающие его люди. У лектора в руках был мел, а за спиной поцарапанная старая школьная доска. Только сейчас Петр понял, что он не один попал в такую беду и случайно нашел своих.

Неожиданно горло у него перехватила спазма. Петр привалился к стене у входа и медленно сполз по ней на пол. Спазмы были конвульсивными, идущими из глубины его вздрагивающего тела. Словно сквозь сон Петр услышал то ли кашель, то ли рык, который вылетал из его горла. По лицу от глаз к подбородку побежало что-то горячее и приятное. И Петр зарыдал, сдерживая всхлипы, стараясь не шуметь.

К нему никто не подбежал. Сквозь застилавшие глаза слезы он увидел, что в его сторону даже не обернулись. А лектор продолжал делиться своими мыслями и догадками с дисциплинированными слушателями.

Рыдания Петра перешли в обычный плач, и от всего этого он почувствовал, что совершенно обессилил. Его сейчас можно было взять голыми руками, а щелчком пальца отправить в нокаут. Он не знал, как это приятно плакать, потому что слезы на глазах у него появились впервые в жизни.

Отдышавшись, Петр с трудом поднялся на ноги и пройдя между столиками, уселся на корточки у стены. Дядька, похожий на попа, покосился на него, помедлил и не торопясь вылил остатки водки из первой бутылки. Получилось полстакана. Без слов, он подтолкнул посуду к краю стола и наколол вилкой огурчик в банке. Петр не шевелился, хотя уже хорошо видел окружающее. Слезы стали подсыхать.

– Причастись, – коротко бросил поп, и показал глазами на стакан.

Петр машинально опрокинул водку в рот, не почувствовав ни запаха, ни вкуса и принял вилку с огурчиком. Откусил половину и протянул остаток дядьке. Тот молча сунул огурец в банку, после чего отвернулся от Петра, краем уха прислушиваясь к лектору, продолжавшему вещать.

Примерно через полчаса, в течении этого времени Петр не сменил позу, привалившись между столов к стене, сидевший в углу человек встал на ноги и посматривая на наручные часы, прошел в темноту, в которой Петр рассмотрел вход в клетушку. На ушедшего никто не обратил внимания. И Петр, обострив слух, услышал, как любитель точного времени возился впотьмах с ящиком, что-то делал под потолком, потом замер на минуту и уронив ящик, зашуршал одеждой и захрипел, будто его удавили. Но и на эти шумы никто не обратил никакого внимания.

Петр не вытерпел и прошел к дверному проему, в котором скрылся человек. Напрягая глаза, он рассмотрел, что любитель точного времени висит растопырив руки и ноги, на едва видимой веревке, тянущейся от его шеи к потолку. Петр чуть не вздрогнул, заметив последнюю конвульсию повесившегося. Ему не было страшно, просто неприятно.

Постояв немного у проема, Петр вернулся на свое место, между двумя столами, но сел не на корточки, а на один трех из стульев, за соседним столом, стоявшим в трех метрах от поповского. Он всегда старался следовать пословице, что каждый по своему с ума сходит.

Лектор продолжал излагать свое видение мира. Публика внимательно его слушала. Обстановка была нормальная, как в самом обычном дурдоме.

– Он ловит секунды, – неожиданно тихим голосом сказал поп. – Каждый день подвешивается на секунду позже. Думает, что поймает момент, когда по настоящему откинет копыта, – и поп хихикнул: – Дурилка картонная… – и отвернулся от Петра.

А Петр сидел и сидел за столом, иногда прислушиваясь к тому, о чем говорил невероятно выносливый оратор. Ему здесь нравилось. Он только сейчас понял, что именно искал, мотаясь по всему городу.

Пройдет время и он освоится. Возможно даже выступит. Хотя что ему сказать? Здесь все грешники и его прошлые дела навряд ли кого заинтересуют. Так что и говорить Петру было не о чем. От одного присутствия среди своих на душе стало легче. И не потому, что не один он на свете такой мерзавец, просто человек общественное животное и не выживает без себе подобных.

Часть вторая. Грешники

Глава восьмая

– Стол-то дьявольский, – негромко бросил поп Петру, когда тот подперев ладонью голову, приготовился слушать оратора.

– Почему? – не понял Петр.

– По кочану, – хмуро ответил мужик, похожий на попа, и равнодушно отвернулся в сторону.

Петр смутно вспомнил про монастырь и про свои уставы в монастыре, но угрюмого соседа, тем более посочувствовавшего ему стаканом водки, больше спрашивать не стал. Однако и место не сменил, решив, что ему ничего не грозит. Ну что может напугать человека, прошедшего самые различные виды смерти и не сумевшего умереть? Только мучения или боль, перед тем, как проснуться на своей кровати.

Незаметно для себя Петр задремал: отрицательный потенциал переполнивший чашу его терпения усталости соединился в неожиданно обретенным положительным покоем, превратив все эмоции в нуль.

Проснулся как обычно дома в кровати. Бодро отбросил одеяло и, вспоминая вчерашнюю находку, трусцой побежал на кухню кипятить воду и есть сайру. Быстро покончив с завтраком, оделся и помчался к заветному подвалу. К его сожалению на толстых проушинах оббитой оцинкованной жестью двери, ведущей под двенадцатиэтажный дом, висел полупудовый амбарный замок. Петр покрутился, в поисках какой-нибудь железки, которая могла послужить отмычкой, но ничего не обнаружил. Тогда он почти бегом вернулся домой, прихватил плоскогубцы, несколько больших гвоздей, отвертку и даже полотно от ножовки по металлу.

Замок не поддался отмычкам, поэтому Петр стал медленно пилить полотном дужку замка. Хорошо еще, что вход в подвал скрывала лестница ведущая в подъезд. А наверху беспрестанно хлопала дверь, в которую каждые десять секунд кто-то входил или выходил. Его никто не видел, если бы специально не заглянул вниз. А то не миновать бы Петру встречи с бдительными старушками и в конечном итоге с работниками домоуправления или милицией.

Полотно оказалось слабым, а усилия Петра слишком мощные: через минуту тонкая полоска металла хрупнула и развалилась на несколько кусков. Петр чертыхнулся и плюнул себе под ноги. На дужке громадного замка блестела едва заметная царапина.

И только сейчас он вспомнил про свои пилки с алмазным покрытием. Словно спринтер ринулся снова в свою квартиру. Торопясь, трясущимися руками, вытащил пилки из дырки от сучка в шкафу и прибежал назад. Вот сейчас дело пошло быстрее: пилка заметно стала углубляться в толстое железо, хотя нагрелась так, что пальцам было больно. Петр дул на нее, стараясь охладить, и нетерпеливо продолжал работу.

Минут через десять он проник в подвал, плотно прикрыв за собой дверь. В помещении было темно как в глубокой пещере – ни лучика света, лишь сверху доносились стуки и ворчание двигателей подъемника лифта. Посветив зажигалкой, Петр с отчаянием обнаружил захламленный подвал, с толстым слоем пыли на полу и обширные полотнища паутины, свисавшей сверху. Нигде не было видно ни малейшего признака вчерашней чистоты и порядка, о которых он только сейчас вспомнил. Какая-то мебельная рухлядь кучей валялась в дальнем углу, а на потолке торчали три пустых электропатрона, со стеклянными хвостиками разбитых ламп.

Петру стало нехорошо. Он медленно развернулся и вышел на улицу, к противному свету и людскому гомону. Постояв минут пять в глубоком раздумье, решил прийти сюда часам к двум дня, может быть к этому времени что-нибудь измениться. А пока решил прогуляться до Казанского вокзала, отыскать там хотя бы тех самых бомжей, с которыми провел вечер в вытрезвителе, а сейчас, очевидно, собиравшихся грабить поезд. На встречу с блондинкой он не рассчитывал. Ему самому было не понятно: зачем он ее искал?

По этому маршруту к вокзалу Петр ходил не один и даже не десять раз, примерно в это же самое время. Поэтому навстречу попадались знакомые люди, спешащие по одним и тем же делам. Ему стало противно. У перекрестка гибэдэдэшник сейчас махнет жезлом и остановит еще не попавшую в поле зрения Петра «Ауди», из которой торопливо выскочит раскрасневшийся, громадный парень, очевидно из новых русских. Водитель, размахивая руками станет настойчиво втолковывать милиционеру, что у него нет времени.

Стоя у светофора с десятью пешеходами, в ожидании зеленого, Петр тяжело вздохнул, заметив скрытное движение руки постового в карман и рывок «Ауди» направо, под бампер тяжелого «Камаза». Громкий удар столкновения Петр услышал уже переходя улицу, среди напряженно вытягивающих шеи пешеходов, старающихся разглядеть аварию. Он не смотрел в ту сторону, в прошлые разы насмотрелся.

И не остановился даже тогда, когда нового русского стали выкорчевывать из превратившейся в гармошку машины, как, не обращая на ручьем текущую из головы пострадавшего кровь, пытаются его откачивать, как с воем примчится скорая, и фельдшер с профессиональным разочарованием раскинет руки в стороны, после своих манипуляций над пострадавшим, говоря этим, что для его клиента земной путь окончен. Ну почему ему все время попадаются на глаза такие отвратительные картинки? Этого Петр понять не мог. Поэтому быстро пошел дальше, к вокзалу.

Он быстро проник под высокий свод вокзала, мельком показав красные корки своего старого удостоверения двум секьюрити в фирменной одежде у входа. Людской гомон отражаясь от потолка просачивался во все щели и висел словно небольшой рюкзак на плечах, а точнее – на ушах. Петр обошел все закутки и закоулки, но ни бомжей, ни странно заинтересовавшую его блондинку не обнаружил. Решил ждать. Часы на одной из перемычек между стенами зала под потолком показывали десять тридцать пять. Петр подошел к игровым автоматам, где фанатичные пацаны верящие в удачу, или изображающие фанатов, а на самом деле были нанятыми зазывалами, скармливали электронному аппарату жетоны. Оперся о перилла из железных труб и стал скучающе посматривать во все стороны.

Стоял долго. Отлучился на время в буфетик, за бутербродом состоящим из сосиски в разрезанной булочке, да за бутылкой Коки, и вернулся на свой пост. Без десяти два, когда тучи накрыли небо, а здание вокзала осветили вспыхнувшие лампы и люстры, на горизонте, вернее, из бокового входа вышел знакомый бомж, но не тот, который рассказывал историю ограбления поезда, а один из пятерых задержанных, и неторопливо направился к многочисленным ларькам, вплотную стоявших по периметру всех стен и закутков зала ожидания.

Поправляя ремень замызганной спортивной сумки, свисавшей с его плеча, бомж облизываясь рассматривал дешевую бижутерию за стеклом ларька и пестрящие своим разнообразием самые различные наручные часы. Очевидно в сумке лежало что-то тяжелое, перекашивающее немощное тело. И Петр понял, что он принес тросик или железную кошку.

Вскоре к объекту присоединились остальные партнеры по камере вместе с рассказчиком, но очевидно не было главного, Стаса, так как они продолжали стоять, вернее переходить от одного ларька к другому, под бдительным оком линейного милиционера с дубинкой. Наконец из толпы вынырнул довольно крепкий парень и ни на кого не обращая внимания, подошел сзади к падшим товарищам и сказал:

– Лапы в гору! – чем сильно напугал своих друзей. Один из них даже подпрыгнул от неожиданности.

Петр расслышал этот приказ, сквозь неумолчный гул человеческих голосов. Это восклицание услышал и милиционер с дубинкой, замерший, словно гончая на старте. Но присмотревшись к бомжам и сказавшему кодовую фразу их товарищу, брезгливо скривил губы, и потерял к ним интерес.

Петр сразу узнал Стаса, хотя рассказчик в камере не описывал его внешности. Что-то в поведении Стаса не понравилось Петру. Он вел себя не совсем так, как остальные люди.

Отвалив от игральных автоматов, Петр неторопливо пошел за кучкой отщепенцев, не желающих или не умеющих жить так, как нормальные люди. Стас мельком взглянул в сторону игротеки, хотя блондинки там не было и ему о ней никто не мог рассказать. И это показалось Петру странным: по всем законам нынешнего существования Петра, день должен был повторится один к одному, но этого не происходило. По непонятным причинам разворачивался иной сценарий.

У выхода на улицу бомжи ускорили шаг и бегом помчались в привокзальные тылы, прячась за обратные стороны киосков. Петр, хотя и прибавил шагу, на улице никого не обнаружил. А с неба уже прилетела водяная холодная пудра. Петр поднял воротник, а люди подальновиднее, раскрыли зонтики.

Он быстро вошел в узкий распадок между двумя рядами, почти вплотную примыкавших друг к другу ларьков, заглядывая во все щели и карманы. Где-то посередине рукотворного ущелья он неожиданно остановился, наткнувшись на бомжей. Стас поджидал его между двумя будками, держа в одной руке складной нож-бабочку, и умело поигрывая им, а другой рукой для верности уперся в стену ларька. За своей спиной Петр услышал спертое сопение и вонь: его окружили, зажав со всех сторон.

– Значит ментик сам за нами топ-топ? – неприятно скривив мокрые губы, утробным голосом констатировал Стас.

Петру он не понравился. Стас был из той породы воришек, которые пакостят по мелочам, боясь крупных дел. Такие обычно никогда не исправляются, не приходят к мысли, что лучше переспать с королевой и украсть миллион, чем тискать в темном углу провонявшую мочой и несущую в себе полный букет венерических болезней опустившуюся «метелку», и подбирать в мусорных бачках окурки и бутылки. Жили такие стасы одним днем, довольствуясь мелочевкой.

Все это в один миг мелькнуло у Петра в голове, но… поведение Стаса, начавшего приближаться к нему, выходило за рамки мелкого воришки и бомжа. Петр явственно видел, что тот не остановиться перед убийством, и сейчас прирежет его. Еще не поняв до конца такого разительного превращения задрипанного бродяги в решительно бандюгу, Петр инстинктивно провел два сильнейших удара ногами назад, прикончив двух слишком близко подошедших бомжей. Он даже не оглянулся на содеянное, услышав лишь предсмертный хрип и удаляющийся топот троих оставшихся в живых.

Тесно было между киосками, поэтому Стасу казалось, что он находится в выгодном положении с пятью дружками, против одного. Но увиденное им постепенно стало отражаться на его опухшем от перепоя лице, и нож в его руках дрогнул.

– Ты кто? – испуганно спросил Стас, и быстро зачастил: – Ты не знаешь с кем связался! Я бессмертный…

И только сейчас Петр понял, с кем он столкнулся. Этот подонок попал в такую же петлю времени, как и он сам.

– Давно? – поинтересовался Петр.

– Что давно? – не понял Стас.

– Стал бессмертным?

– Я с детства такой, – начал врать бомж.

– Не лепи горбатого, Стас, – неприязненно скривился Петр, поняв, что этот алкаш раз или два умирал, и переходное состояние ему очень не понравилось. А может быть вселяло дикий ужас. Поэтому он трусил, боялся вновь испытать агонию и последние конвульсии.

– Убивать тебя я буду медленно, – с расстановкой пообещал Петр и сделал шаг к Стасу.

Тот моментально собрался, очевидно вспомнив как это нехорошо, умирать, и замахал перед собой ножом. Петр без труда перехватил его руку и отобрал оружие. Стас отпрянул назад, заклинившись между сошедшихся углом киосков, ставших вместо укрытия ловушкой, сполз вниз на корточки и, закрыв голову руками, тоненько захныкал, шмыгая никогда не просыхающим носом.

– Я задал вопрос? – с угрозой сказал Петр.

– Какой? – жалобным голосом спросил между хныканьями Стас, зыркнув блестящим глазом между пальцев.

– Как давно ты крутишься в одном дне?

– Не помню, – продолжая хныкать протянул Стас: – Месяца два-три…

– Сосунок! – зло бросил Петр и тут же задал вопрос на интересующую его тему: – Где блондинка и как ее зовут?

– Ее убили, – прохныкал Стас. – Она выскочила из ментовской машины и ее хлопнули из пушки. А меня сунули в камеру… Утром снова проснулся в колодце…

– Как ее зовут?

– Она сказала, что Ольга. Но я не знаю правда это или нет, – Стас немного осмелел, перестал хныкать и убрал с головы руки.

Петр рассеянно посматривал в сторону, внимательно наблюдая за бродягой. Он видел, как тот старается освободиться из тесноты, и выбирает момент, чтобы прыгнуть.

– Где она сейчас? – лениво поинтересовался Петр.

– Не знаю! – это Стас произнес не в виде скулежа, а с рычанием, во время которого метнулся к Петру.

Петр ждал нападения, поэтому со всей силы ударил ладонью по голове бродяги сверху, проламывая череп и делая быстрый шаг назад, чтобы не попасть под падающее, с неприятно дрыгающимися ногами, уже мертвое тело. Отступая ему пришлось встать на убитого задним ударом ноги бомжа (этот удар Сергей называл хвост дракона). Мертвое тело прогибалось и выскальзывало из-под ног, что было довольно противно. Он удивился своим ощущениям: с каких это пор у него появилась брезгливость к мертвым? Раньше было только равнодушие.

Бросив нож на труп Стаса, Петр быстро выбрался из ущелья меж ларьками и незаметно осмотревшись, убедился: никто ничего не заметил. А про Стаса подумал, что вполне возможно их встреча еще состоится в будущем и может лучше будет, если у этого бродяги в душе поселится страх перед ним. Петру не хотелось испытывать судьбу и отбивать новые попытки нападения. А мелкая водяная сыпь с неба уже промочила все, что не спряталось под крышей.

Неторопливо пробираясь по залу между ожидающими своих поездов будущих пассажиров, Петр прошелся рядом с игральными автоматами, но блондинки ни где не было. Вернее, там было немало женщин со светлыми волосами, но все они не представляли для Петра интереса, всех их он видел раньше, изучая несколько дней подряд вокзал. Он почему-то был уверен, что эта Ольга из его племени однодневок. И ему очень хотелось с ней встретиться. По рассказу бомжа в камере, он понял, что она не бродяжка. И ему нужно было ее найти. Не понимал только зачем. И даже не мог себе представить, где ее искать.

В половине третьего дня он уже стоял у заветной двери в подвал. Издали было совсем не заметно, что замок подпилен, так он его подвесил. Подождав с полчаса, ежась под водяной мукой, которую дождем-то назвать было нельзя, Петр стал замечать на себе любопытные взгляды входящих и выходящих из подъезда жильцов дома. Пришлось ретироваться. Дождавшись относительного безлюдья он быстро нырнул в подвал. Прошел в глубину, подсвечивая путь зажигалкой, нашел пыльный ящик из-под бутылок, отряхнул его и уселся, решив ждать до конца.

Старался ни о чем не думать, особенно гнал из головы память о вчерашнем собрании, которое застал здесь. Боялся, что увиденное лишь почудилось. Стал прикидывать варианты местонахождения Ольги, но ни одной зацепки не было. Ругал себя за то, что не расспросил бомжа как следует, может быть он знал что-то еще, кроме того, что она была в нормальной одежде и не походила на бродяжку. Хотя и со Стасом он поторопился, следовало бы его раскрутить или устроить жесткий допрос.

Если наведаться в вытрезвитель, помахать корочками перед дежурным… Но в той камере могут оказаться другие. Именно в тот день обстоятельства сложились так, что бродяги грабанули поезд, сорвав с платформы контейнер, а до этого повстречали Ольгу и Стаса. Сейчас Ольги нет, а Стас поостережется и вряд ли будет засвечиваться на вокзале. Значит и ограбление поезда с последующей поимкой бомжей может не произойти. Хотя постой: он сказал, что проснулся в каком-то колодце. Нужно пошарить вокруг вокзала в люках теплоцентрали, авось крысенок и отыщется.

Услышав легкие шаги на лестнице в подвал, Петр замер. Шли двое, по походке женщины. Сверкнул яркий луч фонаря, ударил по глазам. Петр инстинктивно прикрылся ладонью и метнулся в сторону.

– Да не слепи его, – услышал он грудной женский голос. – Видишь, испугала.

– По моему это вчерашний, новенький, – донесся второй, писклявый голосок. Казалось, он принадлежал маленькой девчонке.

– Он! Кто же еще, – уверенно сказала первая женщина и спокойным голосом добавила: – Сбор в восемь, в двадцать часов. Так что топай милок на улицу и отдыхай пока.

– А почему так поздно? – поинтересовался Петр, внутренне обрадовавшись: вчерашнее ему не привиделось.

– Убраться нужно, – как неразумному ребенку объяснила женщина с грудным голосом, ввинчивая лампочку в низко висящий патрон. Вспыхнул свет и Петр рассмотрел двух, одетых в черное, как монахини, женщин.

– Давай, гуляй, – настойчиво сказала та, что ввинтила лампочку, глаза ее при этом стали зеленые, будто подсвеченные изнутри.

– Я вам помогу, – неуклюже предложил свои услуги Петр.

– Ну уж нет, – почти зло усмехнулась обладательница грудного голоса: – Даже не мечтай, – и посмотрела на него в упор уже тяжелым темно-зеленым немигающим взглядом, под низко надвинутым платком. Такой взгляд Петр знал – это был взгляд убийцы.

Он внутренне закипел и вперился глазами в зеленые омуты, физически желая пронзить препятствие и человека, выгоняющего его из вдруг появившейся надежды побега из одиночества. Дуэль длилась не меньше минуты. Женщина первая отвела глаза.

– А ты оказывается из тех, из бесшабашных, – с усмешкой произнесла она, но уже без злости. – Упрям, как бульдозер, но честный. Не успел еще душу-то сильно запачкать? – спросила она.

– В каком смысле? – не понял Петр, не спуская с нее глаз.

– В самом прямом, – коротко сказала женщина, добавив: – Телом ты грешен, а душа пока еще ясная, – и перебив себя, грубо бросила: – Проваливай! Чего маячишь, как светофор в тумане! Сказано в восемь, значит в восемь!

Петр поколебался и вздохнув пошел на улицу. Возможно женщина завоевала это право убирать помещение и никому не хочет его отдавать. Может быть это один из видов ее расплаты за прошлое. А судя по глазам, по взгляду даже в темноте – прошлое ее очень нехорошее. И Петр почувствовал, как внутри у него что-то шевельнулось, а глаза защипало. Он не понял, что это такое, вроде бы как в воздухе зависли остатки слезоточивого газа «Черемухи», а может быть кто-то лук чистит?

С ним что-то происходило внутри, он изменялся но медленно, едва заметно. И это не вызывало у него раздражения, не пугало, но и не радовало. Он списал все на возраст, и немного обрадовался: значит не смотря ни на что – все-таки стареет! Не вечное же это однодневное существование, больше похожее на пыточный станок, чем на жизнь. А вот бродяге-Стасу зависание в одном дне понравилось. Он сразу приписал себя к бессмертным. Водку, еду и женщину он себе найдет, а большего ему и не требуется.

Петр уже вышел на улицу, прошел под продолжающей сыпать с небес водяной пылью на детскую площадку и уселся рядом с песочницей под грибком, на деревянный барьерчик, прячась от дождя. Неожиданная мысль его ошарашила: а что ему самому-то надо?! Еда есть, выпить в любое время, даже даму с Тверской мог за любые деньги привести. Что ему не хватало? Зачем он мотался по городу, искал кого-то. Неужели все из-за себе подобных?

Сидел бы на суше, в квартире и перебирал монеты. Закончил со своей коллекцией, на рынке прикупил бы другие, и все время разные. Рассматривай, изучай и лови видения, которые эти монеты сфотографировали за свою жизнь. Ведь он спокойный и ничего ему особенно не надо. Почему сбежал с насиженного места, кинулся к людям?

Но как ни пытался Петр понять самого себя и свои душевные всплески и толчки, ничего не получалось. Раньше у него не было такой неусидчивости, а сейчас, как на голову свалилась. И в который раз подумал, что неправильно все это. Он сам стал неправильным, а мир все тот же, какой был. Это только шизики думают, что не у них крыша поехала, что это мир вокруг них изменяется, поэтому и бузят. А он изучал психологию и согласен с выводами умных людей, ковыряющихся в человеческой душе. Как это она сказанула, вроде бы: «Телом грешен, а душа еще чистая». Знала бы сколько душ он освободил от их тела, не то бы запела. Тоже мне, пророчица.

Чтобы не мозолить жильцам дома глаза, с заветным подвалом, Петр пошел домой, прикупил по дороге колбасы, свежего хлеба и конфет, которые с детства его очень привлекали, но мало их ему доставалось. Поел, не почувствовав ни вкуса не запаха, потому что отключился и завис в прострации без единой мысли в голове. Встрепенулся часа через два-три, когда чай совсем остыл. Но он глотнул холодного и пошел к подвалу: натикало уже почти семь часов вечера.

Под грибком на детской площадке в надвигающихся сумерках заметил громадного угрюмого мужчину, рост которого на скрывало даже то, что он сложился втрое и сжался под дождем. Больше у подъезда никого не было, а лезть в подвал и нарываться на грубость ему не хотелось. Поэтому Петр уселся под соседним грибком, в пяти метрах от мужчины. Он не помнил этого здоровяка: может быть человек выгуливал сбежавшую по своим делам собаку, или просто приходил в себя, прежде чем направиться домой.

– Давно вертишься? – неожиданно низким голосом, но негромко спросил мужчина. Петр оглянулся и не обнаружив вокруг никого, к кому мог относиться вопрос, помедлил и так же негромко ответил:

– Около года.

Мужчина склонил голову на грудь и долго молчал. Наконец негромко буркнул:

– Молод еще.

Петра удивила подобная оценка его возраста, так как он на глаз дал бы мужику не более тридцати пяти лет. И хотел было возразить, но во время спохватился: черт его знает, сколько этот человек зависает в одном и том же дне. А вдруг лет двадцать, или пятьдесят. Петра окатила холодая волна страха, перед такими цифрами. Неужели и ему предстоит десятилетиями крутиться в безумном колесе. От этих мыслей стало плохо и он, как и здоровяк, свесил голову, потеряв интерес к дальнейшему продолжению беседы.

Мужчина встал, и отряхивая темный плащ, мерно шагая направился к подвалу. Отпустив его метров на тридцать, Петр тоже поднялся и поплелся следом.

В подвале уже собирался, незаметно просочившийся в наступившей темноте под лестницу подъезда, пойманный в капкан времени народ. Вновь под потолком горели три лампочки, но уже нигде не было ни соринки, ни паутинки: все вылизали и почистили две монашки. Петр уселся за столик с тремя стульями, заметив на себе неодобрительные взгляды монашек и еще двоих мужчин, кроме ушедшего в себя здоровяка.

Минут через десять в подвал вошло еще несколько человек. Из них Петр узнал лектора, протирающего намокшие линзы очков, щуплого висельника, сразу же занявшего позицию у дальней, самой затененной стены, и полковника милиции, в этот раз пришедшего в гражданском костюме. Последним появился поп. Он действительно был попом, потому что на голове его была черная шапочка, кажется называемая клобук, а вместо плаща надета длинная ряса. В правой руке поп нес полиэтиленовый пакет, с четкой конфигурацией стенок в виде двух бутылок и литровой банки.

Все стали рассаживаться по своим местам, а поп втиснулся за свой столик, рядом с Петром, недовольно буркнув:

– Опять за дьявольский стол сел.

Петр не обратил внимания на ворчание чиновника от религии, посматривая на оратора, которой тщательно готовился к очередной лекции, раскладывал какие-то листочки на ящике, вытащил из кармана мел и положил его на полочку школьной доски. Лектор один не присел, задумчиво стоя перед внимательными слушателями. Он вновь снял очки и достав из внутреннего кармана бархотку, вторично протер стекла.

– Я хотел бы сегодня поговорить о грехе, – неожиданно сказал оратор, и надолго замолчал.

Сидевший в темноте щуплый парень мельком взглянул на часы и неприязненно скривившись, приготовился слушать: очевидно его время для умерщвления своей плоти посредством удавления веревкой еще не подошло.

– Можно ли считать грешником человека, на которого набросился преступник и человек, не желая этого, убил преступника? Можно ли считать палача, исполняющего свои обязанности после приговора, конченным грешником? Грешен ли врач, не сумевший спасти жизнь больного?..

– Давай не будем… – неожиданно остановил поп лектора, наливая первые полстакана водки и накалывая вилкой огурчик в банке. – Оставим мусолить кодекс строителя коммунизма или десять библейских заповедей профессионалам. Не тарахти всуе: лучше расскажи о вселенной и о времени, – и слегка откинувшись назад, священнослужитель одним махом влил в себя полстакана, захрумкав маринованным огурцом.

Больше никто не подал голоса и никак не отреагировал на выпад попа. Лектор задумчиво выпятил вперед губы, указательным пальцем подтолкнул очки к переносице и осмотрел молчаливых слушателей.

Петр только сейчас обратил внимание на то, что никто из присутствующих не обращается друг к другу по имени. И его не спросили, как зовут. Попав в одну и тут же беду, которая собрала их всех в этом подвале, эти люди были разделены непробиваемой перегородкой отчуждения. Каждый был сам по себе. Сплошное одиночество. Петру стало тоскливо и неприятно, но он и не думал бежать отсюда, потому что на улице было во сто крат хуже.

Помолчав минуты три, оратор сказал:

– Я слегка повторюсь, чтобы нашему новому гостю, – он глазами показал в сторону Петра, – было понятно о чем речь.

В общем так: до последнего времени человечество имело два варианта возможного появления, рождения, нашей вселенной. Первый вариант – божественный: в пространстве родилось СЛОВО и СЛОВО было у БОГА, и СЛОВО было БОГОМ. Здесь просматриваются некоторые противоречия, так как заранее и безоговорочно человек должен принимать существование пространства: а ведь неизвестно, откуда оно появилось. Необходимо было принимать существование СЛОВА и информации, которая в нем заложена, а так же существование БОГА. То есть: рождение нашего мира по божественным канонам происходило уже в чем-то, что существовало раньше, раньше, чем СЛОВО и БОГ. В этом варианте нет изначальности.

Второй вариант не лучше, но он чисто физический и геометрический, чем мне более близок.

В каком-то непонятном месте, или в чем-то непонятном, существовала точка, в которой находилась вся материя нашего мира, в сверхсжатом состоянии. Здесь опять нет начала, но… Но больше реальности. Эта точка, по неизвестным пока причинам, взорвалась и материя, находившаяся в ней, помчалась во все стороны со скоростью света.

Разлетевшаяся во все стороны материя, от неизвестного толчка, мчится с той же скоростью до сих пор, расширяя пространство. И это движение материи на окраинах нашего мира зафиксировано вполне реально – это неопровержимый факт! Это подтвердил астроном Хаббл. Значит, второй вариант: наш мир возник из той самой материи, которая разлетается из первозданной точки, непонятно по каким причинам взорвавшейся.

И вот здесь возникает множество парадоксов, но я упомяну о главном. Вы все знаете, что наша природа довольно ленива и не лезет в гору, она лучше гору обойдет, что говорит о ее мудрости. А взрыв первозданной точки, или сингулярности, на языке физиков, не что иное, как лезть не просто в гору, а на отвесную скалу, да еще возможно с отрицательной кривизной. И этот факт совершенно не соответствует законам природы.

Из выше сказанного можно сделать вывод: наш мир создан не божественным образом, и не при посредстве взорвавшейся сингулярности, а совершенно иным и более естественным образом. Наша нынешняя вселенная была создана разумным суперсуществом, которое и является этой самой вселенной. А все остальное, и мы в том числе, лишь частички этого суперсущества. Но в отличии от мертвых камней или бессознательных животных, человек осознает окружающий мир и догадывается о существовании своего суперродителя.

Если предположить, что весь окружающий мир – это строительный материал и различные части тела этого суперсущества, то человек и человечество, одновременно с другими цивилизациями разумных существ, является частичками мозга этого вселенского РАЗУМА.

В третьей версии возникновения нашей вселенной объединяются и первая, и вторая, с одновременным объяснением многих непонятных явлений. Например до сих пор нет четкого понятия пространства. Нет понятия времени, а точнее сказать: течения Времени. Только определившись что есть что, мы сможем объяснить сами себе во что вляпались, сколько это будет длиться и за что нас так?.. – последние слова лектора были адресованы попу. Но тот игнорировал оратора, сосредоточившись на заполнении очередного стакана.

Петр слушал лекцию и почти ничего не понимал. Он предполагал, что люди, собравшиеся здесь, совершают какие-то действия и прилагают совместные усилия для того, чтобы вырваться из заколдованного круга. А они, оказывается, как истуканы слушают какого-то идиота, рассуждающего о Боге, о вселенной, об инопланетянах…

Петр все больше и больше приходил к мнению, что все они сбрендили. И это его ни сколько не удивило. А может быть это и к лучшему: пусть и у него крыша съедет и весь мир станет замечательный и нормальный. А круговерть одного и того же дня он перестанет замечать. Или будет воспринимать эту свистопляску как нормальное явление природы, как должное.

Рассуждая о том, куда он попал, Петр краем глаза заметил какое-то движение в кучке слушателей. Лектор тут же замолчал и недовольно крякнул. Со своего ящика поднялся тот самый громадный мужик, сидевший под грибочком. Он прошел на середину помещения и неожиданно громко хрястнув коленками упал на бетон, сильно тюкнувшись лбом об пол, между безвольно брошенными руками.

Петр мельком осмотрел присутствующих, заметив, что из группы слушателей никто не обратил на действия мужика никакого внимания. Очевидно принявший партерную стойку мужчина был готов, или потерял сознание. Поп неприязненно скривился, рассматривая стакан, но водки не налил, щуплый парень у полутемной стены, деловито взглянул на часы и тяжело вздохнул, очевидно его время еще не подошло.

Выставив всем на обозрение свой округлый громадный зад минуты на три, мужчина с громким всхлипом разогнулся и стоя на коленях подняв руки к потолку, утробно запричитал:

– Господи!.. Ну за что ты меня так караешь?!. Ради Христа!.. – и снова довольно сильно тюкнулся башкой об бетонный пол. Спустя несколько секунд, он вновь воздел руки вверх и продолжил:

– За что?!. Прости!.. Ради Христа!.. Не карай так немилосердно!.. Смилуйся!!! Верным рабом… До конца своих дней… Дай умереть… – и зарыдал, уткнувшись в брошенные на пол руки.

Минут через пять всхлипы затихли, мужчина медленно поднялся и не обращая внимания на кровь, текшую с его разбитого лба и мокро заблестевших брюк на коленях, занял свое место на ящике. Петр понял, что мужик и вправду кается, и себя не жалеет. Это вызывало уважение.

Лектор прокашлялся и как ни в чем не бывало, продолжил:

– Что такое течение времени? Это изменение состояние вещества, постепенно теряющего энергию и массу. Течение времени необратимо, по всем законам физики. И даже Бог не может обратить его вспять, потому что сразу же нарушится вся устойчивость нашего мира. Для того, чтобы попасть в прошлое, необходимо, чтобы оно было, хотя бы в виртуальном, призрачном состоянии. В ином случае вся масса вещества, находящегося в прошлом, относительно нашего сиюминутного настоящего, своей гравитацией и другими полями, изменила бы все существующие законы.

Так что, мы, возвращаясь в прошлое, попадаем не в реальный мир, а в виртуальный, в призрачный, который не имеет ни массы, ни энергии. Но все вокруг нас совершенно реально! И как это понимать? – удивленно спросил лектор сам себя. – А все очень просто! Наши ощущения не что иное, как движение биотоков по нервам нашего тела. Имея техническое вооружение высочайшего уровня можно добиться нужных биотоков в наших нервах, порождая ими вполне реальные для нас ощущения. Нам кажется, что мы живем, общаемся, мыслим, а на самом деле мы только бредим или спим. А кто-то создает эти сны, доводя их до полнейшей реальности?..

Петру показалось, что он слышит самый настоящий бред. Никогда раньше он не чувствовал себя более реально, чем в этом бесконечно повторяющемся дне. Какой к черту сон?!

В этот момент наступил перерыв и все едва заметно задвигались: кто-то извлекал из карманов припасенную провизию и бездумно пережевывал свою еду, словно корова жвачку, кто-то свесив голову углубился в медитацию или дремал. Петр не догадался захватить бутерброд с колбасой. Впрочем он не хотел есть.

Поп налил себе очередной стакан, а паренек в темноте встрепенулся и деловито пошел в темную клетушку, приспосабливая веревку на какой-то крючек. И как только из клетушки донесся сдавленный хрип и шуршание одежды, к Петру подсел милиционер в гражданской одежде, подтащив свой ящик. Он немного помедлил и едва слышно сказал:

– Давайте завтра встретимся часов в десять дня у кинотеатра «Перекоп»? А?..

– С какой целью? – поинтересовался так же тихо Петр.

– Там обговорим… Побеседуем, – полковник поймал взгляд Петра просительно-униженными глазами и тут же отвернулся. Не дождавшись ответа, он поколебался и отъехал со своим ящиком к слушателям.

Петр немного подумал и решив, что ничем не рискует, кивнул головой, даже не глядя на милиционера. Краем глаза заметил, что тот все видел и затаенно улыбнулся.

– Не связывайся с оглоедом, – неожиданно с другой стороны услышал Петр тихий голос попа:

– Мерзавец! – заключил священнослужитель, даже не повернув головы.

Но Петр все же решил пойти на встречу. Это было какое-то действие, а не болотная жижа сплошного однообразия.

Глава девятая

К «Перекопу» Петр подъехал чуть раньше намеченного времени на своем «Жигуле», спрятал его в проулок и принялся мерить шагами длину кинотеатра и опоясывающую его широкую лестницу. Афиши на громадных витринах сообщали, что сегодня состоится премьера фильма «Затерянные во времени». Но вид полуголой грудастой девицы с навороченным пулеметом в руках и парня с громадными бицепсами, перевитыми канатами вен, держащего в левой руку секиру, а правой, будто между делом, душившего дракона, говорил об обратном. Затерянные должны быть подавленными, а эти герои очень даже были рады тому, что потерялись.

Желающих посмотреть «Затерянных» было не очень много, очевидно никто не верил, что такая впечатляющая голливудская парочка могла где-то затеряться. У касс стояли лишь единицы киноманов и небольшая толпа людей, которым негде было убить время. Основной контингент зрителей состоял из пассажиров трех вокзалов, решивших подремать в темноте.

На противоположной стороне улицы, напротив кинотеатра, за остановками общественного транспорта, под стену шашлычной вильнула бежевая «Волга» и замерла. Из нее выскочил полковник, сегодня он был в повседневной форме. Разглядев маячившего на площадке Петра, перебежал улицу и торопливо подошел к нему, помахивая генеральской фуражкой с высокой тульей, шитой на заказ.

– Извини! Немного задержали в отделе, – скороговоркой сказал милиционер, справляясь с легкой одышкой, бросив вскользь, очевидно про своих: – В каждой проблеме видят конец света.

Петр молча ждал продолжения. Он уже заметил, что все «застрявшие» во временном кольце, при встрече не здороваются.

– Может быть пройдем в машину, чтобы не светиться здесь, – передернул плечами полковник, проявляя профессионализм сыщика. Но секунду подумав, усмехнулся: – Хотя… Сейчас это безразлично: можно раздеться догола и разговаривать посреди толпы – все равно завтра никто о нас не вспомнит.

– Пошли в мою машину, – сказал Петр и не ожидая ответа, развернулся в сторону проулка, где стоял «Жигуль». Милиционер покорно пошел следом.

Усевшись в машину, Петр продолжал равнодушно молчать, представляя имеющему к нему дело человеку самому проявлять инициативу. Поняв это, полковник покряхтел, повозился на пассажирском кресле и попросил:

– Помоги мне… – сказал тихо, ожидая или отговорки, или отказ. Практически все «закольцованные», это тоже успел заметить Петр, затаились, каждый в своей скорлупе, агрессивно конопатя иногда появляющиеся щели, ни кого не подпуская близко.

– Чем? – коротко спросил Петр.

Полковник жалко улыбнулся и стал собираться с мыслями, радуясь, что не получил отказ.

– Понимаешь: я уже седьмой год кручусь в этом аду. Приблизительно – седьмой год, – поправился он и напряженно взглянул на Петра. Тот никак не отреагировал на подобное признание. Потому что заметил еще один штришок: никто не упоминал и не намекал на количество дней или лет проведенных в западне.

– Я – около года, – безучастно сообщил Петр: – Может быть чуть больше. Ну и что?..

– Да нет, ничего, – заторопился полковник. – Просто все таятся и живут каждый сам по себе.

– А в подвале собираются и лекции слушают…

– Рыбак к рыбаку тянется, – согласился милиционер и тут же зло бросил: – А что им остается делать, только лапшу ушами ловить.

– Лектор вместо клоуна?.. – поинтересовался Петр.

– Да нет! Он на самом деле физик. Зовут, кажется, Александром. Точно не знаю. Кликуха – профессор. Толковый мужик, знает свое дело. Но сам не может выпутаться из этого круга шесть-семь тысяч лет!.. – полковник внезапно прикусил язык.

Петр с сомнением посмотрел на собеседника. Уж слишком громадное число тысяча. Он подумал, что с ощущением времени у попавших в кольцо какие-то сдвиги. Петр просто не верил сказанному. Но не подал вида.

Милиционер махнул рукой и, словно бросаясь в холодную воду, сказал:

– Ты меня не продавай пожалуйста, а то устроят обструкцию – выгонят. Обычно, через три четыре года начинаешь видеть изнанку… Тебя как бы посвящают в некую тайну, если посещаешь регулярно: – и он зло обругал обитателей подвала: – Тамплиеры чертовы! – сплюнул в окно и просительно посмотрел на Петра: – Помоги?..

– Чем? – вновь задал свой вопрос Петр.

Милиционер помялся и выпалил:

– Я заметил, что ты не гражданский, но и не военный: похоже из наших или из «конторы». Тебе проще понять. Лет восемь-девять назад – настоящих лет, – пояснил полковник, – а не оборотных. Давно это было. Тогда я еще в старлеях ходил, работал опером в этом же, в двадцать втором отделе Юго-Запада, – сказав это, он резко захлопнул рот, но дернулся и решил махнуть на все рукой.

– В общем – попал я в вилку. В моем кусте стали «трещать» квартиры, регулярно, раз в неделю. И продолжалось это почти полгода. И муровцы копали, и Управление УГРО – бесполезняк! Вот и повесили все на меня.

Но что-то там было не так. Я понял по словам шефа. Он как-то мне сказал: «У тебя два выхода – один плохой, другой хороший: или голова в кустах, если не раскроешь, или задницу намыливай, на крайний случай смажь вазелином, если раскроешь». В общем – конец света.

Я сначала не врубился. Но мне кое-кто намекнул, что домушники из золотой молодежи, а родители их до сих пор наверху. Вот тогда я все понял: если не раскрою: живьем схарчат в отделе, а если раскрою: сначала напялят, а потом все равно сожрут. Тупик! А квартиры продолжают «ломать».

Подключил я своих шестерок, чтобы спецоплату даром не прожирали. Ну они мне вскоре выдали: хаты «долбят» парень с девкой. Оба давно на игле, а денег нема. Героин дорогой… Их и в МУРе, и в Управе знают, а трогать бояться. И папе с мамой сказать бояться. Вот так я и вляпался.

Шестерки дали наколку, что и когда «домушники» будут делать. Решил я их один взять, тем паче, что когда показали мне их, определил – хиляки. Правда у обоих по браунингу, но это для меня было словно допинг.

Подкараулил я их и по башкам кастетом. Затолкал в тещины «Жигули», вот такие же, как твоя «копейка» и повез за окружную дорогу в лесок. Когда приехал, смотрю, а парень копыта откинул. Девка еще шевелилась. Пришлось и ее… Прикопал я их там. И все! Кражи прекратились, их в розыск объявили, а я в стороне. Правда выговоряку схлопотал. Но это так, семечки.

Петр молча слушал, не перебивая. Полковник подышал немного и тяжело продолжил:

– Перед тем как в оборотку попасть, в это кольцо, за год примерно, проезжал мимо того места, где их прикопал… И знаешь как мне плохо стало!.. Будто кто за горло схватил и давит, и давит… Едва откачали, когда проехали. Мой водила, я тогда уже начальником отдела стал, мой водила, Семен, скорую вызывал! Конец света!..

Ну а как в кольцо попал, тоже ездил на то место. Один раз. Там и остался, коньки откинул. Утром дома проснулся. Это они меня подлюки в оборотку загнали! И сейчас покоя не дают, – полковник просительно посмотрел на Петра: – Помоги, если можешь.

– Чем? – вновь повторился Петр.

Милиционер поскреб в затылке и выдохнул:

– Думаю, что наш профессор прав – тот свет существует. А они почему-то там не устроились. Болтаются где-то между… Я когда в ящик сыграл, на мгновение заметил глаза, вроде бы их глаза. Страшно, – рассказчик поежился. – Смотрят, будто на куски рвут, и чего-то просят. Но я их не слышу, словно они за стеной. И понял я тогда, что не мне, а только чужому скажут, что надо делать.

– Хочешь, чтобы я застрелился из-за тебя на том самом месте и поговорил с ними? – хмуро поинтересовался Петр.

Полковник неопределенно пожал плечами и отвернулся к окну, молча наблюдая как пять воробьев дерутся из-за корки хлеба.

Петр хмуро думал, что у него своих жмуриков невпроворот, а тут помогай какому-то… Мочи самого себя в подбородок навылет.

Молчали долго. Голос не подавал ни один, ни другой. Наконец Петр сказал:

– Ладно. Попробую.

– Спасибо, братан! – засуетился полковник и схватив руку Петра, с чувством потряс ее. – Век не забуду! – на секунду задумался и спросил: – Извини. У нас не принято… Да плевал я на все выдуманные профессором правила! Как тебя зовут?

– Петр.

– А меня Виктор, – полковник снова потряс руку Петра. – Ну я тебе сейчас все обрисую. Мне можно лишь до какой-то границы с тем местом подъезжать, если дальше – я кончаюсь. Сейчас жми за мной на окружную. Там и покажу, – и он приоткрыл дверцу, с намерением вылезти из машины, но втиснулся назад. Расстегнул кобуру и протянул Петру свой табельный «Макар». – Возьми…

Петр молча вытащил из внутреннего кармана куртки свой пистолет и показал милиционеру.

– Что за система? – с удивлением заинтересовался Виктор. – Ни разу не видел, – и протянул руку, пытаясь взять неизвестный пистолет.

Петр молча сунул оружие в свой карман и негромко сказал:

– Поехали.

Полковник с любопытством взглянул на Петра и тихо сказал:

– Я угадал – ты из наших. Но не пойму кто? На отморозка на похож..

– Топай, – легонько подтолкнул Петр полковника в плечо: – Да не гони слишком быстро.

Милиционер выскочил из «Жигуля» и побежал к своей «Волге», а Петр завел двигатель.

Когда проезжали мимо трех вокзалов, Петр неожиданно увидел у турникетов, отгораживающих автостоянку о вокзальной площади, Стаса и блондинку Ольгу рядом с ним. Он резко принял вправо и, втиснув машину на единственное свободное место, рванул к ним. Парочка стояла в тридцати метрах от него, и о чем-то нервно спорила. Блондинка картинно развела руками и показала Стасу кукиш. Петр почти бежал. Полковник, заметив маневр Петра, остановился метрах в пятидесяти впереди и стал сдавать назад, вдоль припаркованных к ограде частных извозчиков.

Стас первым заметил Петра и что-то крикнув Ольге, метнулся в шумную многоголосую спешащую толпу: плотную лавину людей с громадными сумками и тележками. Ольга секунду рассматривала Петра и тоже бросилась в сторону, но не в толпу, а вдоль нее. Петр прибавил ходу и столкнулся с вылезшим из «Волги» Виктором.

– В чем дело?! – тревожно спросил полковник, положив руку на кобуру с пистолетом.

– Я сейчас! – бросил Петр, перескакивая через ограждения: – Жди!..

Но он не догнал Ольгу. Она проскользнула в узкую щель между трубчатой оградой и прыгнув в кофейный «Форд» лихо рванула с места. Петр не рассмотрел номера машины, но успел заметить ярко красные брызги, нарисованные вокруг пробки бензобака на крыле машины.

Плюнув от досады, он вернулся к «Жигулю», где томился в ожидании полковник.

– Из наших? – осторожно поинтересовался Виктор.

– Возможно, – неопределенно ответил Петр, усаживаясь в машину.

– «Форд», кофейный, с красными брызгами, – начал Виктор, но Петр резко перебил его:

– Знаешь эту машину?

– Знаю, – кивнул головой милиционер. Пожевал губами и сказал: – Принадлежит одному помощнику депутата. Он из новых русских, или нерусских, черт его поймет. Случайно видел на одной презентации.

– Найди мне его адрес и место стоянки, – попросил Петр: – Если можно.

– Нема делов, – усмехнулся Виктор: – Долг платежом красен, – и быстро пошел к своей «Волге».

Съехав с окружной на грунтовку, «Волга» медленно проползла километр и остановилась. Петр загнал «Жигуль» в кусты, провалившись в какую-то яму, чтобы дать возможность выехать Виктору. Полковник стоял как столб у своей машины, приподнял от страха плечи так, что они сравнялись с макушкой головы. Петр подошел к нему, и затолкал очумевшего милиционера в «Волгу» через водительское место на пассажирское, видя, что тот находится в полной прострации, Резко газанув, выехал задним ходом подальше от опасного для грешника места.

Виктор постепенно приходил в себя: посиневшая кожа лица стала приобретать белый оттенок и наконец на щеках пробился румянец.

– Граница была дальше, – прохрипел полковник и сунув пальцы за ворот рубашки, рванул, обрывая пуговицы, сыпанувшиеся на колени словно горох.

– Расширяется значит? – деловито поинтересовался Петр.

Виктор мелко покивал головой:

– Скоро меня выдавит на другой конец города.

– А может и вообще с Земли, – хмуро усмехнулся Петр.

– Не шути так, Петр, – попросил Виктор. – Ты не знаешь что это такое, – он страдальчески закрыл глаза: – Не-вы-но-си-мо!.. – по складам сказал он и обмяк.

– Ты не раскисай, – строго бросил Петр. – Садись за руль и гони отсюда поскорее.

– Да-да! – заторопился Виктор и быстро пересел на водительское место, которое освободил ему Петр, выбравшись из машины под желтую шелестящую листву деревьев, словно аркой закрывающих небо, начавшее темнеть от наползающих с севера туч, Петр ежился – не нравилось ему все это.

– Про «Форд» не забудь, – напомнил он, взглянув на трясущегося милиционера.

– Не забуду, – скороговоркой ответил Виктор и быстро сказал: – На всякий случай запомни мой номер телефона, – и он продиктовал цифры: – Запомнишь?

Петр молча кивнул и пошел в глубь леса, а за его спиной «Волга» нервно взвыв двигателем, стремглав помчалась задним ходом к окружной дороге.

Он нашел то место, где Виктор, и слово-то подобрал, подлец, «прикопал» свои жертвы. В пятнадцати метрах, от исчезнувшей в густом высохшем бурьяне, дороги. На его плечи будто взвалили мешок с грязью, да такой тяжелый!..

Петр вспомнил, что и раньше он ощущал подобные места, но объяснял свое состояние усталостью. И только сейчас понял – эти места на земле помечены убийством. В городе, в шуме и суматохе лишь иногда возникало такое чувство подавленности, смазанное нескончаемым гулом людского моря. А здесь в лесу, в тишине, чувства оголялись и воспринимали окружающее почти таким, каким оно было на самом деле.

Он не очень-то верил в успех своего предприятия и убежденности Виктора, что сможет ему помочь. Но, раз назвался груздем… Конечно, стреляться не хотелось, но иного способа заглянуть за край у него не было. Если этот край существовал. Туман был, а края не видел.

Вытащив пистолет, Петр передернул затвор и чтобы долго не раскачиваться, резко ткнул ствол в подбородок и нажал спуск.

Выстрела он не слышал, а почувствовал сильный удар внутри головы, такой же, когда застрелил себя в первый раз. Боль еще не успела вцепиться в сознание, а Петр уже плавал в сером тумане, рядом с чем-то непроницаемо черным. За серым туманом светился яркий белый свет и между туманом и светом была какая-то граница. И вот неожиданно на этой границе Петр увидел огромные грустные глаза, еще более грустные, чем на самой жалостливой иконе. Он чувствовал, что глаза живые и они принадлежат не двум людям, а большему количеству. Но он не мог определить сколько было глаз, потому что вдруг разучился считать, и даже не знал как это можно посчитать глаза или тех, кому они принадлежат.

Очень пристально на него смотрели несколько голубых глаз и одни из них принадлежали ребенку, не родившемуся ребенку. Это Петр, почему-то чувствовал очень остро. Эти глаза ему что-то шептали, но он не мог их понять. Сильно напряг слух, так, что зашумело то ли в голове, то ли где-то рядом. И он услышал далекие, словно угасающее эхо в горах, тройное слово: «Покаяние!..»

И Петр сразу понял, какое нужно покаяние. Он напряг все имеющиеся у него силы и громко заорал: «Да…» – и услышал свой голос, тоже похожий на далекое эхо.

Глаза поняли его ответ и немного удалились. А вокруг них и рядом он продолжал видеть множество других глаз, которые тоже хотели что-то сказать и молили его понять их. Но он не понимал и не слышал голосов. А глаза кричали и кричали, очевидно тоже: «Покаяние!..» Но кто должен каяться за эти глаза, Петр не знал.

Видение длилось мгновения и вечность, глаз было несколько и бесконечное количество. Но никто не сказал ему самому, чтобы он покаялся, Петр определил это точно. Наверно тех глаз, за которые он был в ответе, здесь не было.

Через миллиарды лет и серый туман, и чернота, и белый свет испарились и Петр проснулся на своей кровати. Он чувствовал себя очень плохо, такого раньше не было. Повернувшись на бок, почуял, что лежит в луже собственного пота: мокрый насквозь и даже глубже: хуже, чем мышь. Вставать было тяжело, как после месячного марафона по горам. Прежде чем поставить чайник, Петр прилип к крану и выпил, как ему показалось, ведра два воды. Устанавливая чайник на плиту, старался не шевелиться резко, вода внутри тяжело переливалась и булькала.

К одиннадцати часам более или менее пришел в себя, а в двенадцать уже был готов к действиям. «Жигуль» стоял как обычно, за гаражами. Петр поехал в Юго-Западный округ, но по дороге передумал и покатил к центру города. Около супермаркета увидел череду телефонов-автоматов и остановился. Но все они работали от карточек, а не от жетонов. Сунулся в киоск, стоявший рядом, и пенсионер, продающий периодику с голыми грудастыми знаменитостями женского пола на первых страницах, продал ему талон на десять минут разговора.

Петр набрал номер, который сказал ему Виктор. В трубке затараторила какая-то девица, что вы попали в отдел внутренних дел… Петр перебил ее и потребовал к телефону начальника. Девица на секунду замерла и сказав, переключаю, запустила какую-то игрушечную музыку.

– Слушаю вас внимательно, – услышал Петр в трубке немного искаженный голос Виктора.

– Будешь записывать или запомнишь? – спросил Петр.

Полковник сразу узнал его и тревожно помолчав, поинтересовался:

– Ну… Как?

– Нормально, – ответил Петр и снова спросил: – Запомнишь?

– Ты где?! Я сейчас приеду! Там поговорим!

Петр сказал где он находится и полковник обещал подъехать через сорок, сорок пять минут. И действительно, немногим больше чем через полчаса из-за дальнего поворота вылетела бежевая «Волга» с голубой мигалкой на крыше.

Приткнув машину к тротуару и выключив мигалку, Виктор подбежал к Петру, стоявшему с газетой в руках неподалеку от киоска у парковой скамейки, невесть как попавшей сюда.

– Ты погляди, что пишут? – удивленно сказал Петр, показывая милиционеру развернутые листы: – Сплошной бардак!

– Я все газеты и журналы от сегодняшнего дня и за целый год назад прочел, – ответил Виктор, тыкая большим пальцем за спину, поясняя, что за прошлый год. И без предисловий снова спросил: – Как?!

– Видел, говорил, – тяжело вздохнул Петр и ушел в себя, как он это делал: без мыслей и без картинок перед глазами.

– Не томи!.. – попросил Виктор, выводя его из каталепсии.

– Страшно, – сказал Петр: – Не дай Бог туда попасть. Они ждут, что ты покаешься.

– Как каяться-то?! – почти крикнул полковник. Пробегавшие мимо люди удивленно взглянули на них.

– Понятия не имею, – хмуро обронил Петр и потряс перед собой газетой:

– А ты знаешь, я раньше ничего не читал. Вот возьмусь сам за себя и прочту все что можно.

Виктор чуть не подпрыгивал от нетерпения, с желанием вставить слово в речь Петра. Но Петр продолжал, не обращая ни какого внимания на стремление Виктора спросить что-то еще.

– Глядя на эти глаза… – продолжал Петр, – я понял, что нам здесь куковать до скончания веков. Так что у меня есть плюс: буду читать, запишусь в библиотеку, может быть что и узнаю о нашем мире и о нашем положении.

– Да про это самое положение профессор каждый вечер лекции читает, – вставил Виктор.

– Я почти ничего не понял в его выступлении, – признался Петр. – Отстал. придется догонять. После школы в руки не брал ни одной книги. А газеты?.. Иногда, во время наружного наблюдения: закрывался ими от объекта и все!

– Какого объекта? – не понял Виктор и неожиданно мелко закивал головой: – А!.. Понял! Ты из наружки?

– Почти, – согласился Петр и спросил: – Как насчет кофейного «Форда»?

– Принадлежит помощнику депутата, который проживает за городом на даче, – Виктор назвал адрес. – Там его посещает некая Мария Стрельцова – актриса театра «Современник». Она и пользуется машиной, а помощника возят на членовозе. Стрельцова живет в городе, – полковник назвал адрес актрисы. – Но иногда. Чаще проводит время за городом, на даче и не всегда в обществе помощника.

– Понятно, – протяжно сказал Петр, немного подумал и тяжело вздохнув, изрек: – Я тебе не завидую.

– Я тоже, – согласился Виктор.

– Ты не понял, – вновь вздохнул Петр. – По моему разумению тебе нужно каждый день ездить на границу с тем местом, где ты их «прикопал», не доводя себя до смерти, и каяться.

– Молиться что ли? – растерянно поинтересовался Виктор.

– Нет. Я понял их так, что ты должен изменить сам себя внутри. Ты должен признать себя убийцей.

– Да я и так…

– Очевидно не так, – перебил его Петр. – Не внушить себе, а признать – это две большие разницы. После этого у тебя будет не страх в душе, а рана, возможно огромная и рваная.

Виктор глубоко задумался. Через некоторое время поднял глаза на Петра и сказал:

– А если я не выдержу подобное и скопытнусь?

– А ты знаешь, как это сделать? – удивился Петр.

– Примерно, – кивнул головой Виктор. – Только сейчас понял. Ты не думай, что я тебя посылал для проверки. Маячило в голове, но понять не мог, что предпринять. Сейчас понял, – он опустил взгляд к земле и тихо спросил: – Ты их видел?

– Видел, – подтвердил Петр. – Всех троих.

– Как троих?! – чуть не подпрыгнул Виктор: – Двое их было! Двое!

– А третий не успел родиться! – неприязненно буркнул Петр.

Виктор с силой стукнул себя кулаком в лоб:

– Балбес я балбес! Ну конечно же – я за двоих молился!.. Просил за двоих!.. У меня даже и в мыслях не было!..

– Ну вот сейчас есть, – сказал Петр, добавив: – Я там слышал лишь одно слово: «Покаяние».

Виктор понимающе закивал головой, как китайский болванчик и ничего не сказав, медленно побрел к своей машине, продолжая кивать.

Петр дождался, пока он уедет и взглянув на начавшее темнеть небо, поразмыслил и направился к Чистым прудам, к театру «Современник». Припарковав машину в переулке, пошел к скамейкам вдоль водоема, по дороге в одном из киосков купив черный зонт. Уселся неподалеку от театра с газетой в руках, закрывшись от мелкого дождика широкими полями зонта.

Кофейный «Форд» стоял неподалеку от центрального входа в театр. Наблюдать Петру было удобно. Он сегодня хотел лишь получше рассмотреть эту Машу или Ольгу, а потом придумать, что делать дальше. Петр сам не понимал: зачем она ему нужна? Даже если она тоже попала во временное кольцо. Что-то ему было нужно от нее, но что, скрывалось за завесой тайны.

Мимо торопливо пробегали люди, стараясь скорее попасть под крышу от мелкой водяной сыпи с небес. Примерно через час, укрываясь цветным зонтом, продефилировала женщина средних лет показавшаяся Петру странно знакомой. Он посмотрел ей вслед и ничего не вспомнил. Возможно уже встречал где-то в другом районе города за этот год длиною в один день.

А еще через час к «Форду» подошел невысокий парень, поковырялся в замке, открыл дверь, уселся на водительское место и, через три секунды, резко рванул с места. Но далеко уехать не успел. Он пересек трамвайные пути, по которым резво бежал вагон весом в восемнадцать тонн. «Форд» смяло как надувную игрушку, превратив в металлолом.

Петр встал и быстро пошел к месту аварии. Он догадался, что парень был угонщиком, вором. Не повезло. Люди, высыпавшие из вагона трамвая охали и ахали, пересиливая страх с любопытством заглядывая в спрессованный салон машины. Там лежало что-то красно-черное и мокрое. Петр не стал проталкиваться к месту аварии, внимательно рассматривая толпу, разыскивая Ольгу-Машу. Но, к его сожалению, ее не было около машины. Или была сильно занята, или ее не интересовало что произошло, так как завтра, если она однодневка, все окажется на своем месте в полной исправности.

Дождавшись, когда спасательная служба растащила сцепившиеся насмерть автомашину и трамвай и движение восстановилось, Петр пошел к своему «Жигулю» с намерением найти недалеко от подвала приличную библиотеку и что-нибудь почитать.

Он так и сделал, записавшись в читальный зал. Внимательной девушке, спросившей его, что он хочет почитать, Петр сказал:

– Давайте с самого начала, – и пояснил ничего не понявшей, хлопавшей накрашенными ресницами брюнетке: – Я вообще ничего не читал раньше. Предложите, с чего начать.

– Даже «Муму»? – поинтересовалась девушка.

– Даже про эту корову, – кивнул головой Петр, не понимая, что вызвало улыбку библиотекарши. Но он ее честно предупредил: – Я про животных не очень-то… Лучше что-нибудь про людей. Про необычные происшествия, которые происходили с кем-нибудь.

– Понятно, – протяжно заключила девушка: – Тогда вам нужно почитать фэнтези или просто – фантастику.

– Давайте, – согласился Петр, добавив: – А еще лучше про людей, которые в одиночестве не потеряли сами себя.

Библиотекарша на минутку задумалась и ушла. Она принесла ему две книги: «Граф Монте-Кристо» и «Робинзон Крузо». Петр расписался за них и пошел в дальний пустующий угол. Он решил, что должен узнать об этом мире, в котором живет, как можно больше, а не только как выслеживать объект и ликвидировать его, или как отличить поддельные монеты от настоящих. Он и без книг видел монеты насквозь, четко ощущал: где они побывали, в чьих руках?

В подвал он попал около одиннадцати часов ночи. Все было как обычно: поп начал вторую бутылку, паренек уже подвесился в своей клетушке, профессор заливался соловьем, но вот под стеной, рядом с тем местом, где сидел ушедший висельник, скукожившись вжимался в стенку полковник. Коленки его форменных брюк были желтыми от глины. Петр понял, что он ползал под дождем неподалеку от границы с «прикопанными». Виктор даже не поднял головы, чтобы посмотреть на вошедшего. Очевидно он был в шоке, или знал, что кроме Петра никто прийти не мог.

Петр уселся за соседний с попом столик и опять услышал:

– Не садись тюда! – зашипел церковный служитель. – Я же тебе говорю, что дьяволово это место, – в сердцах, покосившись на ослушника, поп плеснул себе в стакан и выпил. Утеревшись, он прошипел, кивнув головой в сторону неподвижно скрючившегося в темноте полковника: – И с ним не водись – негодяй!.. Продаст не за грош.

– А ты сам? – неожиданно поинтересовался Петр, взглянув в темные глаза священника.

– И я мерзавец? – спокойно пояснил поп. – И со мной не водись, – он аккуратно наколол огурчик в банке и аппетитно захрумкал.

Глава десятая

Больше месяца Петр регулярно посещал библиотеку, а поздно вечером, около двенадцати, появлялся в подвале. На Чистые пруды к «Современнику» он больше не ходил, решил повременить, пока угон машины не уляжется, или эта Ольга-Маша не сменит стоянку.

Он прочел сотни книг и не ожидал, что так много людей, а именно: писателей, задумывались над смыслом жизни и над тем, для чего человек вообще нужен в этом мире. Особенно ему показался странным роман М.Булгакова «Мастер и Маргарита». Там было что-то неуловимо связанное с его нынешним положением. И опять, как не раз бывало, это неуловимое оставалось за гранью понимания.

В подвале почти ничего не изменилось: висельник пунктуально вешался, поп пил, профессор трепал языком, иногда даже очень интересные вещи, а полковник приходил, а вернее – приползал, весь перепачканный грязью, садился под стену и молчал. Лишь однажды Петр почувствовал его недоброжелательный взгляд на себе. Не тот взгляд, которым желают скорой смерти или вечный ад, а тот, когда корят, когда обвиняют, будто говоря: «Во что же это ты меня втянул, сукин кот?» Но Петр отнесся к подобному изъявлению благодарности с безразличием.

Поп тоже заметил этот взгляд и как попугай произнес:

– Негодяй, он и есть негодяй.

А за собой Петр заметил, что стал думать какими-то другими словами и от этого ему стало немного грустно, так как он понял, что распрощался с прошлой жизнью раз и навсегда. Он даже знал, как называется иное мышление, отличающееся от его прошлого: более изысканное. И что интересно – ни грамма не было противно, хотя раньше Петр терпеть не мог витиевато выражающихся умников. И вот бац! – получай деревня трактор! Сам стал почти как эти умники. Библиотечные посиделки даром не прошли.

Но как-то наступил день, когда полковник вдруг не появился. Не пришел он и на следующий день, и через неделю, через месяц… Поп сказал, что кто-то ему помог и он выскочил из кольца, хотя этому менту нужно было бы вертеться здесь до скончания веков. Но сказал это с ухмылкой, дополнив непонятной фразой:

– Второгодничком будет. Вот те крест! – и перекрестился.

Петр не стал уточнять, что такое второгодник, однако в глубине сознания догадывался о значении этого определения. И если с Виктором случится то, что предрекал поп, Петр ему не завидовал. Виктору, конечно.

Иногда Петр устраивал себе каникулы и мотался по городу без всякой цели то на машине, но не нарушая правил дорожного движения, то на общественном транспорте, переваривая в уме прочитанное. Однажды его автоматически занесло на Чистые пруды, почти в то же самое время, как и в прошлый раз. Он заблаговременно купил зонтик и уселся на ту же скамейку. Кофейный «Форд» стоял там же, где и в прошлый раз. И Петр засомневался, что Стрельцова тоже из однодневок.

Ведь они, застрявшие в кольце времени, могли вносить в жизнь города такие изменения, что один и тот же день мог чем-то отличаться друг от друга. Его удивил подобный вывод, но не своим содержанием, а тем, что практически невозможно было сказать нормальным языком об одном и том же бесконечно повторяющемся дне во множественном числе. Или подобное было не предусмотрено в программе развития их мира, или язык изменится в будущем, когда многие пройдут эти круги земного ада.

Петр моментально взял себя в руки, побоявшись раскиснуть. Каким бы домоседом он не был, ему все это надоело и уже давным-давно. Но ничего не попишешь – приходилось делать вид, что все о’кей!

Вот мимо идет чем-то знакомая женщина. Петр внимательно посмотрел ей вслед и она неожиданно повернулась к нему и он встретился с ней взглядом.

– Петр?.. – негромко сказала женщина приостанавливаясь.

И только сейчас он узнал ее: ну конечно же это Ирина! Его первая и единственная жена. Петр закрыл глаза и старался не смотреть на нее. Только не это: ему почему-то очень не хотелось с ней встречаться. Но почувствовав, что Ирина подошла к скамейке и встала напротив, поднял отяжелевшие веки.

– Неужели это ты? – то ли изумленно, то ли радостно произнесла Ирина.

– Похож, – неожиданно охрипшим голосом спросил Петр. Поколебавшись, он предложил: – Садись. Что стоишь.

Ирина механически села, не сводя с него глаз. Он тоже присмотрелся и обнаружил множество замакияженных морщин вокруг глаз, на щеках.

– Как много утекло времени, – выдохнула Ирина и отвернулась. Достав платочек, промокнула глаза. Петр тоже почувствовал, что веки у него набухли, но не до того, чтобы пролить слезу.

– В последнее время я часто вспоминала о тебе, – неожиданно призналась Ирина. – Но даже не мечтала вот так встретиться.

– Я вспоминал первые года три, после развода, – честно сказал Петр. – Потом забыл.

– У нас сын, – сообщила Ирина. – Уже взрослый.

– Чей сын? – спокойно поинтересовался Петр.

– Наш! – удивилась Ирина и что-то вспомнив, усмехнулась: – Да не было у меня ничего с Андреем. Просто мне нравилось, как он вился около меня.

– А мне нет, – все так же спокойно ответил Петр.

– Ну это же глупо?! – воскликнула Ирина, почти так же, как в далеком прошлом. – Ревность все убивает!..

Петр согласно кивнул головой:

– Ты это точно подметила, – и хитро усмехнулся: – Но для чего-то она существует.

– Кто существует? – не поняла Ирина.

– Ревность, – пояснил Петр.

– Ну это для… Для… – Ирина не решилась продолжить. Петр помог ей:

– Для меня, – и снова усмехнулся. – Я понял, что ревность все убивает, ровно через два года, после того, как ушел. Она действительно убила во мне все. А у тебя ревности не было, наверное потому, что ничего не было. И убивать было нечего.

Ирина глубоко задумалась, напряженно нахмурив брови. Спустя несколько минут сказала:

– Я не поняла о чем ты. Наверное стала стареть, – и виновато улыбнулась, внимательно посмотрев на Петра: – А ты мало изменился – возмужал.

– Каждому свое, – неопределенно сказал Петр и посмотрел на кофейный «Форд». Тот стоял на месте и никто пока к нему не приближался.

Петр внутренне немного удивился, что ранее думал: если встретится с Ириной, то наверное потеряет сознание. Но оказалось, что она очень средненькая во всем. И эта встреча даже ничего не всколыхнула. Лишь чуть-чуть что-то качнуло внутри и отпустило. Что же он в ней находил раньше?..

По его взгляду Ирина видимо поняла, о чем он думает и нахмурилась:

– Сильно постарела?

– Скорее износилась, – прямолинейно ответил Петр.

Ирина вновь нахмурилась, сосредоточенно размышляя.

– Это оскорбление или комплимент?

– И то и другое вместе, – Петр вновь усмехнулся.

– Я тебя не понимаю, – призналась Ирина: – Хотя вижу, что ты не подсмеиваешься, просто играешься.

– Сам с собой, – подтвердил ее догадку Петр.

– Как это: сам с собой?

Петр посмотрел на «Форд» и увидел угонщика, открывающего замок.

– Ты читала «Мастера и Маргариту» Булгакова? – поинтересовался он.

– Давно… Ах, да! Читала.

– Помнишь, как там на скамеечке на Чистых прудах сидел Воланд с каким-то человеком.

– Помню, – неуверенно ответила Ирина.

– Воланд в тот раз сказал, что вот Маруся пролила подсолнечное масло, а писатель Берлиоз поскользнется на нем и попадет под трамвай…

– Помню. Ну и что?

– Вон!.. – Петр повернулся и показал Ирине на кофейный «Форд»: – Видишь ту машину?

– Вижу, – испуганно произнесла Ирина.

– Сейчас она рванет и попадет под трамвай. Если хочешь увидеть это в подробностях, подойди поближе, но поторопись: до столкновения осталось секунд десять.

Ирина устало усмехнулась и терпеливо стала наблюдать за рванувшим от тротуара «Фордом». Петр смотрел на воду в пруду замусоренную листьями и какими-то обертками. Ему было не интересно. И даже удивление Ирины, которое наступит через несколько секунд, было не интересно.

Раздался скрежет и трамвай несколько раз тренькнул звонком.

– Сейчас соберется толпа, приедут спасатели, но… – Петр медленно встал и посмотрев на ошарашенную Ирину, добавил: – Извини. Тороплюсь. Много осталось незавершенного, – и ушел в сторону Главпочтамта.

Ирина долго и молча смотрела ему вслед.

А Петр думал: неужели и этот балбес, Стас возомнил себя всезнающим ясновидцем в отдельно взятом дне и балдеет от этого. Нужно его привести в чувство, а потом в подвал и растолковать кто он такой. Грешник, как и все, а не ясновидящий. А то поверит в то, что святой. И эту дуреху, Стрельцову за собой потянет. Знать бы только, зачем она мне нужна. Вот Ирина это точно – совсем не нужна. Сжег он все мосты назад, даже пепла не осталось. А жаль… Все-таки противно жить одним днем. Но не будем о грустном…

В течении периода чтения книг, Петр опять закупил у Кеши на рынке отмычки и заглянул в дом тринадцать на Синичкиной улице, и снова наткнулся на стену, вместо входа в квартиру, в которой таинственный Джебе сделал ему заказ на него же самого.

Он стал наблюдать за дачей помощника депутата, в первой половине дня, а во второй бежал в библиотеку. Но, за три дня проведенных в засаде, ничего не обнаружил: никто не выходил и не заходил на дачу. Тогда он решил изменить тактику, и вместо традиционного чаепития, рванул на «Жигуле» к даче, из которой немного позже семи часов утра выехала на «Форде» сама Стрельцова и быстро помчалась к трем вокзалам. Петр уже освоился с управлением машины, поэтому вполне профессионально вел объект наблюдения. Повернув на одну из улиц, не доезжая до вокзалов с полкилометра, Стрельцова заехала в тупик и выбралась из «Форда». Петр проделал то же самое и перешел к пешему наблюдению.

Ольга или Маша, вытащила из машины и понесла в руках что-то длинное, обернутое темной материей. Перелезла в своих джинсах, с махрами внизу, через забор какой-то незавершенной стройки и подошла к полуоткрытому люку колодца. Она ждала примерно двадцать минут. Люк зашевелился и из колодца высунулась голова Стаса.

Петр почему-то обрадовался, узнав, где тот обитает в перерыве между одним и тем же днем. Стрельцова быстро и решительно поговорила о чем-то со Стасом, передала ему сверток и, проделав обратный путь, села в «Форд» и укатила. Петр остался наблюдать за Стасом. Бродяга, посидев немного на бетонной плите, глубоко вздохнул и поплелся в противоположную от Петра сторону, обходя полуобвалившиеся кирпичные стены времен исторического материализма.

Стас привел его на узенькую улочку, где дома вплотную примыкали к незавершенке. И очевидно всех, или почти всех жильцов из этих домов переселили в другие места, а ветхие дома предназначались на снос. Но занавески на некоторых окнах говорили, что выехали из любимых пенатов не все.

Стас встал за нахилившимся на бок забором забытой стройки, и стал ждать. Вскоре на улице появился мужчина среднего роста, средних лет, с полиэтиленовым пакетом, сквозь который проступали очертания прямоугольников с молоком или кефиром. Мужчина был в очках и сильно сутулился.

Когда прохожий поравнялся со Стасом, тот неожиданно выскочил из своего укрытия и… только тут Петр заметил, что у Стаса в руках блеснула сталь клинка. Крича что-то диким голосом, Стас бросился к оторопевшему мужчине. Тот стоял столбом, ничего не соображая. Стас с хода, махнул саблей, и словно у одуванчика, снес голову у прохожего с плеч, которая с деревянным стуком хрястнула об выщербленный асфальт. Тело казненного с шумом упало навзничь, широко раскинув руки. При этом сумка ударилась о рядом стоящую стену дома и из нее потекло что-то белое: наверное кефир.

Стас воровато оглянулся и хотел вернуться назад, но Петр в этот момент вышел из-за стопы бетонных плит и решительно направился к киллеру. Стас всего на мгновение замер на месте, но, очевидно, рассмотрев и узнав Петра, рванул с места как медалированный спринтер. Петр внутренне собрался и сделал бешеный рывок, как прежде, который не раз спасал его от неминуемой смерти. В считанные секунды он догнал бродягу. Тот оглянулся и с воплем, совершив неописуемый вираж, влетел в первый попавшийся подъезд дома предназначенный для сноса.

Не сбавляя темпа, Петр подобрал с земли сломанный черенок от лопаты и усмехнулся, притормозив у филенчатой двери: он ясно видел, как Стас, стоя за дверью с поднятой вверх саблей, ждет его. Детский трюк. Петр резко распахнул захлопнувшуюся дверь и сунул вперед черенок от лопаты. Бродяга одним махом отсек кусок палки: лезвие клинка было острым. Но Петру именно это и было нужно. Пока сабля находилась внизу, Петр, почти не торопясь, вошел в подъезд и одним движением кисти вывернул рукоятку меча из руки Стаса. Тот отпрянул от неожиданности в угол тамбура. И с перепуга хотел рвануть наверх, но Петр выставил перед его грудью острие оружия и остановил трясущееся как желе тело бомжа.

Быстро сменив положение, Петр мгновенно вогнал острие сабли сантиметров на десять справа между ребер Стаса, проткнув его грязную куртку. Клинок был отличный, Петр оценил его сразу. Стас дико взвыл. Но Петр ударил его тыльной стороной ладони по губам и негромко сказал:

– Будешь выть тогда, когда я проверну клинок вокруг оси. И не думай даже всхлипывать, сейчас тебе почти не больно, – и Петр улыбнулся одними губами, с мертвыми глазами на лице, как когда-то в туманном прошлом заметил напарник Сергей.

Стаса выражение его лица вдохновило на лихорадочную тряску всем телом. Эта дрожь передавалась через сталь прямо в руку Петру.

– Перестань трястись, – ласковым голосом стал увещевать его Петр. – Несколько секунд назад ты одним рыцарским взмахом отделил человеку голову от тела, а сейчас дрожишь от какой-то пустяковой дырки в боку, или от страха за свою поганую жизнь?

– Для вас дырка, а для меня рана, – со слезами на глазах прогундосил Стас: – Из нее кровь течет.

– Ничего, завтра будешь как новенький, – успокоил его Петр, и без перехода спросил: – Ну как – будем сверлить дыру или ты все расскажешь сам?

– Я не виноват! Эта все стервоза Ольга выдумала, что мы бессмертные и потомки Дункана Маклаута из клана Маклаутов и должны глушить всех иноверцев, чтобы в конце остался только один, – трясясь все сильнее и сильнее, с дрожью в голосе торопливо говорил Стас. – Она сказала, что для тренировки нужно поотрубать головы у нескольких десятков человек, а потом начнем искать иноверцев.

– И как же они должны выглядеть, иноверцы? – поинтересовался Петр.

Стас съежился и отвернулся. Петр понял, кто первый иноверец:

– Значит это я?

Стас торопливо кивнул.

– А она кого-нибудь уже того?..

– Нет! – продолжая трястись, ответил неудавшийся горец. – Она сказала, что будет координатором. И сказала, что я помеченный роком.

– Каким рогом? – не понял Петр.

– Не рогом, а роком, – почти плача пояснил Стас.

– А!.. – догадался Петр: – Рок в смысле судьбы?..

– Ну да…

– Ясно, – кивнул головой Петр, хотя ему ничего было не ясно. – А кто такой Маклаут?

– По телеку показывали, – осторожно выдохнул воздух Стас. – Целый сериал был. Я несколько фильмов видел…

– И что, обнаружил у себя родственные связи с этим?.. – Петр щелкнул пальцами в воздухе.

– С Маклаутом?..

– Ну да, с ним?

– Ничего я не увидел. Это все она, мегера!

– А ее и правда Ольгой зовут?

– Мне кажется, что нет, – уже спокойнее ответил Стас, несколько освоившись со своим незавидным положением: телом наживленным на клинок. – Она не всегда оборачивается, когда ее окликают Ольгой.

Петр понимающе покивал головой и взглянув на Стаса в упор, чем вызвал у него панику, медленно сказал:

– Запоминай: как только она появится у твоего колодца… Кстати, когда ты просыпаешься?

– В семь, – овечьим голосом ответил Стас.

– А почему так поздно выбираешься на свет?

– Охота понежиться…

– Так вот, ты не нежься, а рви когти от своего колодца подальше, подальше от этой мегеры. Она тебя в конце концов закопает живьем. Я знаю тут несколько ведьм, которые используют таких дураков как ты. Понял?

– Понял, – проблеял Стас.

– Вот и хорошо, – согласился Петр. – А чтобы ты это получше запомнил, сегодня твой день заканчивается, – и он резко проткнул бродягу насквозь. Кончик лезвия вышел с другой стороны. Стас хотел заорать, но видимо клинок перерезал ему диафрагму и получился лишь едва слышный сип.

– Я тебя найду, когда в этом возникнет необходимость, сказал ему на прощание Петр и хотел выйти на улицу, но в этот момент дверь подъезда открылась и в тамбур вошла пожилая и очень суровая на вид женщина.

Пропустив ее, Петр остановился в дверях и спокойно сказал:

– Разборка у нас здесь, мафиозная.

Женщина зло плюнула в Стаса, сползшего на пол, при этом металл клинка звякнул о стену, и неторопливо стала подниматься по ступеням. Петр тяжело вздохнул, ругая себя за содеянное, и вышел на улицу. Но иного выхода из сложившейся ситуации он не видел. Ему почему-то захотелось спасти Стаса от дурных миражей Стрельцовой, и одновременно ее саму спасти от нее же самой. Запутались люди, насмотрелись лишнего по телевизору. Перемешались у них в головах глюки с действительностью. Обидно.

Через несколько дней Петр неожиданно обнаружил в подвале за своим столиком какого-то черного огромного мужика, одетого в свисающие с него лохмотья. Поп усиленно крестился правой рукой, а в левой держал большой нательный крест, закрываясь им от новенького. Висельник сидел не в общем помещении, а в своей каморке и нервно мигал фонариком, посвечивая на часы, в ожидании своей секунды. Слушатели нервничали, хотя внешне это почти ни в чем не проявлялось, но Петр чувствовал: атмосфера в подвале накалена почти до-красна. Профессор держал очередную речь, но говорил не гладко и веско, а дерганно, будто сплевывал слова на пол.

Петр немного постоял в центре подвала и решительно подошел к своему столику. Ему не хотелось менять место из-за какого-то ободранного вахлака. Громадный оборванец сидел на его стуле и Петру пришлось усаживаться рядом, под негромкие панические вопли священника, повторявшего одно и то же:

– Чур меня! Чур меня! Изыди – нечистый!

От чужака воняло не как от бомжей и не так, как в тюрьме. Запах был необычайно противным. Казалось, что он обмазался протухшими яйцами, подмолодив «благоухание» ведром болотной жижи, вылитой на голову, а сверху обмазал себя черным обувным кремом.

– Что это они? – с безразличным видом поинтересовался Петр у новичка.

– А я откуда знаю, – шипя и сипя на выдохе, ответил незнакомец. Петр уже встречал таких, с вырезанными голосовыми связками и с дыркой в горле.

– Ты прямо из помойки? – снова спросил Петр.

– С кладбища, – просипел чужак и качнулся на опасно заскрипевшем стуле, при этом все его ленточки и лохмотья стали болтаться словно на ветру.

– А что не обмылся? Лужи не нашел?

– Разве от меня воняет? – вместо ответа поинтересовался новенький.

– Разит немного, – с» иронизировал Петр.

– А!.. – протяжно зашипел незнакомец: – А то я не пойму, что это все на дыбки встают.

Они немного помолчали. Профессор продолжал свою рваную речь. Но ни он, ни его слушатели упорно не смотрели в их сторону. Будто поставили границу между собой и пришельцем. Поп продолжал яростно гнусавить:

– Чур меня! Чур!..

– Ты завтра тоже придешь? – поинтересовался Петр.

– Раз вылез из могилы, то приду.

– Помойся и приходи: договорились?

– Вода не поможет, – пренебрежительно засипел новенький: – Да и противная она – ржавею. Мне бы серной кислоты…

Петр помолчал, что-то прикидывая и спросил:

– Много кислоты?

– Бочоночек во-от такой, – новенький поднял руку в полуметре от поверхности стола: – Пластиковый. В них масло для машин налито.

– Литра три?! – удивился Петр, припоминая, что видел на рынке пластмассовые канистры с маслом: – Или пять?

– А что больше? – в свою очередь спросил новенький.

– Пять больше, – усмехнулся Петр.

– Вот ее и тащи, – просипел странный мужик.

– Пьющий что ли? – немного удивился Петр.

– Да нет, – с трудом махнул рукой чужак, трепыхая лохмотьями: – Мне кислота нужна для баланса концентрации демиума. Что-то вроде катализатора.

– Что за демиум?

– Последний устойчивый элемент вашей химической таблицы.

Петр стал вспоминать недавно просмотренную им таблицу Менделеева и ничего не вспомнил напоминающее демиум.

– Это близко к урану или к сере? – спросил он.

– Это далеко за ураном, – просипел чужак. – Уран как перышко, против демиума. Последний стабильный элемент. Он завершает магические ядра атомов, так профессор когда-то говорил, – новенький показал головой в сторону нервничавшего лектора.

– Ты вообще-то нормальный? – кротко спросил Петр.

– Вообще-то да, но не по человеческим меркам.

– Инопланетянин что ли?..

– Да ну!.. – сипло хмыкнул чужак: – То же мне, сказанул! Инопланетяне почти такие же как и вы – люди. Может малость не так устроены и тело у них другой формы, например, как у дракона. А на самом деле: человек, он всегда человек. Вы все себя так называете.

– Хочешь сказать, что ты дьявол? – усмехнулся Петр. – Но не лепи горбатого – я в дьяволов и чертей не верю.

– Молодец Петруха! – удовлетворенно захрюкал чужак. – Это вот они меня дьяволом величают. А я всего лишь демон, если смотреть на мое существование с точки зрения мифологии.

– Ты откуда знаешь как меня зовут: гипноз что ли?

– Да нет. Некоторые твои мысли как открытая книга…

– В демонов я тоже не верю, – заявил Петр.

– Вот и хорошо, – обрадовался пришелец и заперхал, будто закашлял: – Терпеть не могу это определение. Это все люди придумывают, а нам ничего не остается, как поддакивать.

– А почему бы не сказать как тебя, или ваше племя, зовут на самом деле, – предложил Петр.

– Не получится. Наше название не произносится и передается на этих, как их… А!.. На СВЧ частотах электромагнитного излучения. Вы ничего не услышите.

– Уменьши частоту, чтобы мы услышали и скажи.

– Полгода нужно будет выговаривать только мое имя. Нерентабельно и бессмысленно, – и пришелец вновь заперхал.

– Что простудился?

– Мы не простужаемся, – вновь махнул он рукой и лохмотьями: – Просто долго под землей был. Закопался, когда этот философ, – он снова показал головой в сторону профессора, – только-только начинал пороть свою чушь.

Петр вспомнил, что говорил ему Виктор о продолжительности пребывания профессора в одном и том же дне.

– Значит, говоришь, что под землей пролежал шесть-семь тысяч лет?

– Наверное, – согласился чужак. – Тебе уже кто-то говорил о философе?

– Сидел бы там и дальше, не пугал бы народ, – начал наседать Петр.

– Надоело, – шумно засипел пришелец: – Домой захотелось, – и пристально взглянув в сторону Петра чем-то блеснувшим в дырках вместо глаз, с надеждой поинтересовался: – Кислоту принесешь?

Петр нахмурился и пожал плечами:

– Обещал ведь, значит принесу.

– Странный ты мужик, Петруха, иногда даже меня пугаешь, – признался пришелец.

– Хуже черта?

– А ты уже поверил?

– Нет, – усмехнулся Петр: – Не верю. Ты не дьявол и не демон, а что-то другое.

– Вот правильно сказал – мы что-то другое, не похожее на людей.

– Но вы наши враги, – продолжил свою мысль Петр.

– Ошибаешься, дядька, – отрицательно мотнул громадной головой пришелец: – Мы не враги, а симбиоз. Так было угодно сделать Ему, – и чужак ткнул пальцем в потолок.

– Кому? – переспросил Петр.

– Да тому, кого вы называете Богом.

– А что, у него другое имя?

– Еще заковыристее, чем у меня. В общем: ни пером описать, ни топором не врубить.

– Однако, ты поднахватался нашей терминологии! – удивился Петр: – Наверное давно на Земле?

– Да я здесь бывал еще до появления не только Земли, но и Солнца, – просипел чужак. – Ждал, когда вы зародитесь из амеб проклятых, ни дна им не покрышки. Совершенно безмозглые твари! А потом вдруг вы объявились! Я в растерянности: каким таким образом у вас разум появился? У вас и мышление, и подсознание, и сознание, и личное «Я»! Оборзели совсем! Богатеи! А у нас мышление да личное «Я» – и все! Ничего он нам больше не дал! Разве это справедливо? А у вас от всего и ДУША появилась…

– Ты что, хочешь душу получить?! – разозлился Петр.

– Да на хрена она мне! Мне нужно несколько, для баланса между мышлением и личным «Я».

– По мою душу пришел? – наливаясь злом поинтересовался Петр.

Чужак подался от него в сторону и загородился ладонями:

– Да на что мне твоя душа?! Ты мне все внутри развалишь! У меня есть с штук несколько и то, по их же собственному желанию. Пока что баланс соблюдается. И душа этого обормота мне не нужна, – чужак ткнул длинным пальцем в сторону попа: – У него не душа, а гниль сплошная. На что мне такое говно. Это редкость, чтобы попалась удачная душа, да ее еще нужно уговорить, ублажить.

– Обмануть? – бросил Петр.

– Бывает, что и соврешь, – легко согласился чужак: – А вы что – все праведники?

– Если соврал – убью! – мертвым голосом пообещал Петр.

– Да не вру я! И убить меня невозможно. Вечный я. Буду существовать до тех пор, пока вселенная не развалиться и не развеется в пыль, в нейтрино, в кванты.

– А облез почему? Шкуру что ли меняешь? – спросил Петр.

– Да нет, – шумно засипел чужак: – Тоже, как и вы, попал в воронку и скатился в точку, вот и кручусь на одном месте. А она, воронка, энергии много съедает у меня. Вот я расползаюсь на лямки, на лоскуты. Ну ты принесешь?..

– Обещал же!.. Вот пристал, как клещ!

– Я верю тебе, Петр, – тяжело вздохнул чужак и ссутулился, будто задремал.

А поп продолжал отмахиваться крестом и частить:

– Чур меня! Чур!..

Петр осмотрел присутствующих и понял, что не поворачиваясь каждый из них старался не пропустить ни слова из его разговора с чужаком. Плюнув на все, приближалось три часа ночи, Петр положил руки на стол, а голову на руки и провалился в тяжелый сон.

Глава одиннадцатая

Место для засады подвернулось неплохое: в густых кустах сирени, с которых не опала листва, в десяти метрах от ворот и в двадцати пяти от двухэтажного особняка. Петру пришлось быстро гнать, и вновь отказаться от традиционного утреннего чая. Летел на «Жигуле» под сотню километров. Уже в кустах навинтил глушитель и загнал патрон в ствол.

Ждать пришлось недолго: минут через десять остекленная половинка двухстворчатой двери коттеджа распахнулась и на крыльцо выскочила Стрельцова, держа в руках длинный предмет, завернутый в материю. Петр понял – это сабля. Торопясь, звеня связкой ключей, заперла дом на замок, что являлось хорошим признаком: в доме, кроме нее, никого не было. Грациозно, через две ступеньки, сбежала на землю, держа клинок подмышкой, и свернула к вкопанному на уровень фундамента гаражу. Что-то там нажала и тяжелая дверь поползла вверх. Через три минуты кофейный «Форд», приглушенно урча, выполз на середину площадки, перед особняком. Стрельцова выбралась из салона и побежала закрывать дверь гаража.

Петру понравилась ее фигура и походка. И он подумал, что может быть найти иной способ вразумления дурехи. Но его прошлый опыт не подсказывал ничего, кроме силового воздействия.

Дождавшись, когда Ольга-Маша усядется за руль, Петр четырьмя едва слышными выстрелами пробил два ската, после чего машина сразу же осела на бок, и прошил два боковых стекла, осыпавшихся вниз каскадом блестящих на утреннем солнце осколков.

Когда машина наклонилась, Стрельцова еще ничего не поняла, но когда посыпались стекла, она с тоненьким криком вырвалась на улицу из салона и помчалась к гаражу. Петр хладнокровно всадил ей пулю под левую лопатку, а не в шею, как делал обычно. Женщина на миг замолчала, громко ойкнула и упала со всего маха на землю.

Петр вскочил на ноги и быстро побежал вокруг усадьбы, краем глаза наблюдая, как Ольга-Маша пытается ползти к крыльцу, оставляя за собой красную полосу. Перескочив через чугунную витую ограду, Петр свернул за угол и двигаясь вдоль стены, стал дергать все окна подряд, надеясь, что какое-то из них не заперто. Ему не хотелось попадать на глаза Стрельцовой. Не хотелось, чтобы она знала, кто ее застрелил. А ждать, когда она умрет от огнестрельного ранения в область сердца, или от потери крови, не было времени.

Наконец, на тыльной стороне особняка он нашел не закрытое на шпингалет окно. С трудом приоткрыл его и зацепившись за подоконник, одним силовым движением руками, вырвал свое тело на метр вверх. Улегшись животом на оконную коробку, обнаружил, что перед ним туалет, с двумя унитазами.

Спрыгнув на пол, он бесшумно, держа наготове пистолет, приоткрыл дверь. В доме висела тишина. Перебегая семенящими шагами от одной двери к другой, быстро исследовал первый и второй этаж. На втором этаже, в одной из спален в глаза бросился богатый ковер на стене, с одним клинком и кинжалом внизу.

Меч был двуручный, в черных ножнах с черной рукоятью – японский, определил Петр. Второго клинка не было, хотя две скобы торчали из ковра, напротив японского меча. Второй саблей должна была быть казацкая шашка, которой Петр «вчера» проткнул Стаса в подъезде полупустого дома. А сейчас этот меч находился в «Форде» с простреленными скатами.

На пуфике, у кровати с отдернутыми занавесями балдахина у смятой постели, лежала записка: «Кисынька! Срочно уезжаю в командировку до 15 окт. Твой Котик. 10 окт».

«Домашний зверинец», – беззлобно подумал Петр, и спустившись вниз, притаился, почуяв, что с улицы кто-то скребется в дверные створки. Он осторожно подошел к двери и сквозь сизое очевидно пуленепробиваемое стекло, увидел на крыльце Машу, которая все же доползла до дома и пыталась вставить ключ в замок, но силы покинули ее именно в этот момент. Она лежала лицом вниз, рассыпав белые, явно подкрашенные, волосы на розоватом бетоне крыльца. На спине светлой куртки с левой стороны виднелась почти незаметная дырочка. Из под ее тела выбегала струйка алой крови. Чуть дальше, на ступенях и на асфальте, ярко выделялась красная полоса – ее «последний» след на земле.

В особняке было несколько телефонов, Петр подумал, что наверное они все на одной линии. Еще раз взглянув на неподвижное тело Марии, быстро поднялся на второй этаж и найдя в справочнике у кровати, валявшемся рядом с телефоном, номер АТС, позвонил.

Дежурным голосом, девушка спросила что случилось.

– Понимаете, – начал мямлить Петр, стараясь придать голосу убедительность: – Все время приходится звонить по чужим номерам, а свой никак не запомню. Мне недавно сменили номер. И визитки куда-то затерялись – будьте любезны!..

Девушка поняла, попросила подождать и через минуту сообщила Петру номер телефона, с которого он звонил. Петр повторил несколько раз в уме цифры и проделав обратный путь через окно туалета, оказался на улице. Он не стал смотреть на тело Маши, перескочил через забор и прячась за кусты, быстро пошел к своей машине, оставленной им в полукилометре от дачи помощника депутата.

К колодцу Стаса Петр подъехал в половине восьмого. Подземного квартиранта уже не было. Возможно Стас достаточно сильно испугался и теперь будет избегать встреч со Стрельцовой и с ним тоже. Но попозже Петру все равно нужно будет отыскать бродягу. И опять Петр не понимал: для чего это ему?.. Но старался не загружать себя непонятными вопросами, а действовал так, как что-то, опять же непонятное, подталкивало его к определенным действиям.

Не откладывая дела в долгий ящик поехал на рынок, где прошел мимо множества не нужных лотков прямо к автомобильному закутку, где и купил пять литров концентрированной серной кислоты, даже не гадая, что с ней будет делать чужак. Поставил канистру в багажник и поехал в библиотеку, где недавно наткнулся на книги по космологии, психологии и истории религии. Но ни в одной из них, он специально пересмотрел все оглавления, ничего толкового о времени не было. Петру казалось, что чаще всего авторы тужились описать то, что сами плохо понимали. Будто страдая отсутствием слушателей, они очень пространно рассуждали на страницах книг о том, во что не верили. Те же, кто что-то знал, книг не писали. В этом Петр был твердо убежден. Они действовали.

Его немного удивляло то, что всю свою жизнь плотно контактируя со временем, ни один писатель не сказал внятно и понятно – что это такое? Петру показалось, что тайну о времени, о том, что это такое, намеренно скрывают, и она известна лишь посвященным. Вот он и хотел найти хотя бы несколько фамилий, причастных к тайне, и может быть потрясти их, прямо на дому, и спросить: почему он и его знакомые застряли в одном дне.

Петр не верил в чертовщину, да и науке особенно не доверял. Он вообще не умел верить, поэтому любые самоуверенные высказывания других людей вызывали у него сомнения в том, что они истинны.

Он боялся доверять даже собственным чувствам, хотя они его ни разу не подводили. Четко отделяя реальную возможность от призрачной фантазии, просчитывая очень многие хода противника. То что не мог вычислить, дополнял интуитивным чутьем.

Даже появление странного чужака в подвале не поколебало внутренних правил Петра: мало ли бродит по земле снежных людей – йети! Он про них читал, и предполагал, что они реально могут существовать. И вот один из этой расы попал за что-то в компанию то ли наказанных, то ли случайно попавших не в то время, не в то место людей.

В сознании Петра копилась сильная неприязнь и к священникам, и к ученым, писавшим в книгах черт те о чем, но только не о том: что такое человек? Для чего он нужен в этом мире: просто жить – когда первый день после рождения считается первым шагом к смерти? Помогать власть имущим держать в покорности население государства? И все это повторяется и повторяется тысячи раз, но в различных вариантах. Для чего она нужна – разумная жизнь? Не лучше ли быть безмозглой амебой, как сказал чужак? И что будет с ними дальше?

И какая же хилая эта жизнь – незначительный сбой в ее последовательности сразу переворачивал все вверх ногами. И никто ни словом не заикнулся об этом! Только и долдонят: не греши, исполняй заповеди – это священники, или живи честно, не причиняй другим зла – это идеологи от науки.

Ну откуда Петру в молодости было знать, как на практике исполняются все эти заветы?! Ведь своя рубашка ближе к телу! Чужая беда никогда не вызовет сострадания, если ни разу не испытал боли на собственной шкуре.

И еще одно понял Петр, что для очень праведного и человеколюбивого отношения к людям, нужно быть деревянным пеньком в дремучем лесу, находиться подальше от людей. И то, какой-нибудь грибник споткнется о тебя и в лучшем случае ушибется, а в худшем – свернет себе шею. Для того, чтобы человек был хорошим для других, необходимо сразу же, после его рождения, закапывать его в землю, не давая контактировать с окружающими.

Петр пришел к выводу, что лучшим выходом из этой ситуации был бы запрет на рождение детей. А самым действенным: избавится от нарушителей, то есть – уничтожить всех людей и тогда некому будет нарушать заповеди, и некому будет причинять зло. Однако, люди существовали, и он в том числе, и для чего-то были нужны. И каждый человек хоть однажды, но что-то нарушил. Значит и заповеди и все придуманные самими людьми законы – неверны.

Именно потому, что Петр не умел верить, не знал как это делается и для чего это нужно, он не мог найти ответа в книгах. Петр отлично видел, что любое, даже самое безобидное действие человека в конце концов приводит к противоречиям между людьми, к нарушениям хороших взаимоотношений. К беде приведет и простейшее действие, если все станут поддакивать друг другу.

Невозможность понимания жизни людей в нормальных условиях, не пугала Петра, а лишь вызывала сарказм. Поняв, что он не сможет разобраться даже в обычной жизни, Петр плюнул на желание понять свое закольцованное однодневное существование. Но возникшая уже привычка вычитывать в книгах что-то новое, вела его в библиотеку, однако без прежнего энтузиазма, по – инерции.

К подвалу Петр подъехал поздно, около двенадцати часов: библиотекарша что-то там составляла, наверное отчет посещаемости, поэтому задержалась и выгнала его из-за стола в одиннадцать. Почти все были на месте, кроме милиционера. Возможно он занялся каким-то делом, или выскочил из петли, что было бы несправедливым по отношению ко многим из подвала. Себя Петр не включал в список обиженных.

Чужак неподвижно, словно статуя, сидел за своим столом. А за соседним поп, ссутулив плечи и уткнув нос в бороду на груди, сонно сопел, иногда по лошадиному всхрапывая. Петр заметил, что священник почти прикончил вторую бутылку, и, очевидно, витал где-то между небом и подвалом. Профессор сегодня читал лекцию более равномерно, слушатели сильно не дергались, внимали спокойнее, чем вчера. Висельник наверное уже подвесился – у стены его не было.

Петр подошел к пришельцу и водрузил на стол канистру с кислотой. Чужак шевельнулся и протянул руку в лохмотьях к бачку, подтянул к себе и стал крутить в разные стороны. Петр понял, что он не знает, как добраться до кислоты.

– Ну-ка, дай! – сказал Петр и взялся за ручку канистры. Но чужак намертво вцепился в принесенное богатство. – Я открою тебе крышку, – объяснил Петр: – Раз принес, то наверное забирать не собираюсь.

Пришелец отпустил сосуд, внимательно наблюдая за тем, как Петр отвинтил пробку.

– Ну и что ты с ней будешь делать? – хмыкнул Петр: – Пить, что ли?

– Угу, – буркнул чужак и сунул длинный палец внутрь бачка, вытащил и вроде бы понюхал или облизал. Хотя, как заметил Петр, нюхать у него было нечем: вместо носа и рта, на том месте где должно быть лицо, болтались лохмотья. И еще черная голова вся была в шишках, а тело в каких-то буграх. Правда были плечи и довольно толстые руки. Но между кусочками отставшей кожи на лице, или чего-то другого, иногда матово поблескивали точки, напоминающие глаза.

Пока пришелец нес палец намоченный в кислоте над столом, несколько капель упали и пластик столешницы, который запузырился и зашипел, выделяя вонючий газ.

– Осторожнее, – предостерег его Петр: – Она же концентрированная.

– Слабовата, но пойдет, – наконец сказал чужак, растворив над подбородком какую-то щель и вроде бы лизнув палец. – Ничего чистого у вас нет! – укоризненно сказал он Петру. – Все перемешано. Вот и здесь: как его?.. – он с надеждой взглянул на замолчавшего профессора, с интересом наблюдавшего за пришельцем. Но остальные слушатели, кроме той женщины с грудным голосом, которая отбрила Петра, не разрешив ему помочь в уборке подвала, горящими зелеными глазами смотрела то на Петра, то на пришельца.

– Ну как же его?.. – повторил чужак и вспомнив, мотнул головой: – Вот! Кальций, в виде кусочков гипса и алебастра. Да эта проклятая смесь, забыл совсем… – сказал он с сожалением: – Плохо я знаю вашу химию, – добавив: – Серы мало, а кислорода и водорода много…

– Так положено, – негромко сказал профессор, поправляя сползающие на нос очки: – Формула у кислоты такая: два атома водорода, один атом серы и четыре кислорода.

– Вот-вот, – подтвердил чужак: – Ничего чистого. Все стараетесь перемешать, как пастыри, не к ночи будет сказано.

– Что за пастыри? – поинтересовался Петр.

– Тебе о них лучше не знать, – буркнул пришелец, приподнял канистру и в течении минуты влил ее содержимое в щель над подбородком, после чего удовлетворенно крякнул.

Он не задымил и не взорвался, как ожидал Петр. Канистра стояла на столе и была пуста.

– Ну ты даешь! – удивился Петр. – Тебе бы в цирке выступать.

– Цирк – это где людишки по веревкам бегают и по арене скачут? – самодовольно спросил пришелец, удовлетворенно откинувшись к стене на жалобно заскрипевшем стуле.

– Люди, а не людишки, – медленно и внятно поправил чужака Петр. – Ошибешься еще раз в произношении, сделаю тебе плохо, – зло пообещал он. От такого унижения у Петра внезапно всколыхнулось зло, но быстро растаяло.

– Да я так, нечаянно, – чужак наклонился вперед, опять заскрипев стулом, и съежился, под тяжелым взглядом Петра. – Ну вырвалось! Я же вас еще с амеб знаю, и даже раньше!..

Петр тяжело вздохнул и уселся на боковой стул у стола с чужаком:

– Дела мы с тобой будем иметь лишь в том случае, – медленно начал он внушать пришельцу: – Когда ты проникнешься к нам уважением. И мне наплевать, кто ты там такой! За людей я тебя зубами загрызу.

– А сам-то! – жалобно просипел чужак и хотел было продолжить, но Петр резко осадил его:

– А что я сам – тебя ни в какую ни касается! Я человек, такой же как они, – он кивнул головой в сторону слушателей и совсем раскисшего попа: – А вот ты – не знаю кто? Но мне на это наплевать: за добро будешь получать добро, за вредность – зло!

– Понял, понял, Петруша, – зачастил неожиданно посвежевшим голосом чужак, будто серная кислота что-то прочистила у него внутри. – Ты прямо как Джебе, – брякнул пришелец и съежился, почувствовав, что сказанул лишнее.

Петр сразу напрягся всем телом и негромко, но с угрозой в голосе поинтересовался:

– А что ты знаешь про Джебе?

– Прости, Петя! Ничего не знаю!

– Врешь! Говори!

– Ну знаю немного, но сейчас сболтнул… Я тебе немного попозже расскажу. Не настаивай. Это действительно очень серьезно, а для меня в особенности. Давай потом, а?!

– А если ты исчезнешь? – угрюмо усмехнулся Петр.

Пришелец глубоко и тяжко вздохнул, а может сделал вид, что вздохнул. Петр заметил, что его грудная клетка, если то что было под головой можно назвать телом, совершенно не движется при разговоре.

– Мне теперь с тобой до конца… До моего конца, – быстро пояснил чужак. – Я должен успеть, пока ты еще любопытный…

– А если перестану быть любопытным? – поинтересовался Петр.

– Тогда мне труба, – обреченно произнес чужак: – Еще один суицид под землей я не выдержу.

– Но ты же говорил, что тебя нельзя убить, значит ты вечный? – хмыкнул Петр.

– Ликвидировать нельзя, – сказал пришелец и Петр опять насторожился, сразу почувствовав, что он не даром применил его профессиональное определение убийства: – Но поделить можно, – едва слышно, почти шепотом произнес чужак, съеживаясь от страха.

– Любопытно… – протяжно сделал вывод Петр, решив пока не давить на странного, слишком много знающего, пришельца.

– Вот-вот Петенька, – обрадовался чужак. – Очень любопытно, но всему свое время. Я тебе много кое-что вспомню и расскажу.

– Поживем, увидим, – согласился Петр, повернувшись к профессору, решившему продолжить лекцию.

В половине второго ночи лектор сделал перерыв. Слушатели достали свои бутерброды и принялись жевать. Священник совсем отрубился, свисая со своего стула как тряпка, пришелец неподвижно сидел нахохлившись, а здоровенный мужик, из слушателей, опять начал страдать: вышел на середину помещения, грохнулся всей массой на колени и начал причитать и просить Господа отпустить ему его грехи. Все было как обычно. Но Петр краем глаза заметил движение профессора, вернее дернулись лишь брови у лектора, но Петру этого было достаточно, чтобы понять: есть разговор. Он не торопясь встал из-за стола и решил пройти к выходу из подвала, но в этот момент чужак сказал:

– Не говори с ним.

– Почему? – заинтересовался Петр.

– Он этот… Фанатик, – уже не сипел, а говорил вполне приличным баритоном пришелец. – Навешает тебе лапши на уши…

– А тебе какое дело?

– Может повредить, – буркнул чужак не пошевелившись.

– Я свое слово всегда сдерживаю, – хмуро произнес Петр: – В отличии от некоторых.

– А ты мне что-то обещал? – удивился чужак.

– Я пообещал тебе помочь, даже если ты заклятый мой враг, – твердо сказал Петр.

– Мне бы только успеть, – жалобно простонал пришелец: – Ты же меняешься и очень быстро.

– Тогда торопись, – усмехнулся Петр. – Сколько ты еще собираешься здесь отсиживаться?

– Совсем немного.

– Ну сколько: месяц, год или больше?

– Я не понимаю, что такое месяц или год, – вновь с жалобой в голосе сказал чужак: – Я же тебе говорил, что мы совсем другие, не такие как вы – люди.

– Что, во времени не ориентируешься? – поинтересовался Петр, проводив глазами профессора, идущего к выходу из подвала.

– Я не понимаю что такое время, – торопливо стал говорить пришелец, продолжая оставаться совершенно неподвижным. – Нас создали пастыри, страшные создания, но почему-то к вам, к людям, они относятся лучше чем к нам. Нас создали еще тогда, когда не было ни звезд, ни галактик, ни планет. И мы думали, что все так и надо. Были беспечные и бестолковые. Но когда возникли галактики, звезды и планеты, а на планетах вы, или подобные вам, то тут мы почувствовали, что оказались лишние. Начались гонения: то не трогай, того не уничтожай, туда не суйся, в общем – полный капут.

– А за что это на вас так окрысились? И кто? – поинтересовался Петр.

– Вот эти самые пастыри, которые и создали нас. А за что, я и сам не понимаю.

– Нас они что, тоже создали?

– Нет, – чужак изобразил разочарованный вздох: – Вас создал Сам.

– Кто Сам?

– Ну Бог, кто же еще, – неприязненно произнес Пришелец.

– Ты его недолюбливаешь?

– Да ты что?! – почти взвился голосом чужак, однако не двинулся с места ни на миллиметр. – Как можно!! Он же всех создал. И пастырей тоже, а те уж нас.

– Так это пастыри загоняют нас в один день, и заставляют жить в нем до скончания веков? – зло спросил Петр.

– Никак нет, – опять изобразил вздох чужак. – И пастыри попадают в такую же ситуацию, как мы с тобой и вот эти охломоны, – пришелец соизволил показать черной рукой, на которой, как заметил Петр, уже было гораздо меньше лохмотьев в сторону слушателей жующих ночной ужин. – Но и это не все, – заговорщицки прошептал чужак: – Я слышал, а как ты понимаешь, нет дыма без огня, слышал, что и наш Создатель, а по вашему Бог, уже два раза попадал в один и тот же день и пробыл там очень долго. Но это по секрету.

– Врешь, паршивец, – почти весело сказал Петр, намереваясь уйти и встретиться с профессором без свидетелей.

– Я когда услышал про это, то сначала сам испугался и подумал, что это поклеп, – правдивым голосом пробормотал чужак. – Но потом слышал это от многих наших, и даже один раз от пастыря, когда он меня… – чужак тяжело вздохнул, даже не шелохнувшись: – Когда он меня наказывал.

– И правильно сделал, – похвалил Петр неизвестного пастыря: – Тебя нужно каждодневно лупить как сидорову козу.

– А за что это так?! – возмутился пришелец.

– За ваше вранье, сэр!

Чужак обиженно помолчал, а Петр пошел к выходу, но за спиной услышал тихий шепот: – Я не соврал… Может быть единственный раз в жизни. Эх ты, Петруха.

На улице, под темным небом без единой звездочки, под лестницей в подъезд стоял профессор. Он замерз, потирая ладонями руки и ежась от сырости и холода.

Петр подошел и молча встал рядом.

– Нам нужно встретиться, – быстро сказал профессор и замолчал.

– Когда? – поинтересовался Петр: – И где?

– Можно у меня на работе, – профессор назвал адрес одного из НИИ экспериментальной физики. – Можно завтра. Позвонишь из проходной в отдел информатики и спросишь Александра Терехова. Собственно, я там один.

– Не получится, – отверг предложение Петр: – Завтра не получится. Не ранее, чем через неделю.

– А вдруг будет поздно? – поинтересовался профессор.

– Будет как раз, – заверил его Петр, сам не понимая, откуда у него такая уверенность. – Но завтра не получится.

– И все же я настаиваю, – твердым голосом сказал Александр: – Это очень и очень важно для тебя, для демиуса и для всей Земли.

– Неужели чужак так опасен? – удивился Петр.

– Ты даже не представляешь, как!

Петр помолчал с минуту и спросил:

– В десять утра – пойдет?

– Да! – кивнул головой Александр и они спустились вниз.

Терехов продолжил свое повествование. Петр давно уже не слушал о чем он там говорит, а сегодня тем более: устал. Он молча уселся за стол с пришельцем, и положил голову на лежащие на столе руки. Так и задремал.

В этот раз ему приснился не серый туман, а чужак-демиус, на которого он очень разозлился за что-то и бросился в драку. Но драки не получилось. Пришелец моментально вышиб дух из Петра и этот ДУХ, который оставался Петром, проник внутрь чужака, где метались такие же ДУХИ или ДУШИ, и не все они были людские. Их было много. Петр своим прибытием или своим злом разволновал всех и они ударили изнутри по чужаку. Тот не выдержал и развалился на множество кусочков. В одном из них притаилась ДУША Петра, и еще в некоторых. Но много кусочков остались пустыми и Петр стал их собирать и поглощать, чтобы увеличить свою массу.

А вырвавшиеся на свободу ДУШИ, не пожелавшие больше оставаться даже в кусочке чужака, ринулись в какую-то трубу, вон из того мира, в котором живут чужаки. А попав к себе домой, разлетелись по необъятной вселенной между звезд.

Только закончился сон, странно похожий на реальность, и Петр увидел свой серый туман, а через мгновение проснулся в своей кровати. Он быстро оделся и выскочил на улицу, даже не попив воды, не то что чай. Вновь летел словно угорелый по просыпающимся улицам города на окраину. «Жигуль» оставил в том же месте, где вчера и бегом подбежал к особняку.

На этот раз пришлось залечь в другом месте, метров на десять подальше от коттеджа, ближе не было кустов, но зато ему с новой позиции были видны и выход из особняка и его тыльная сторона. Как он и предполагал, Стрельцова помаячила за сизыми дверными стеклами, но выходить на улицу побоялась. Она полезла через окно, как раз напротив Петра, на крышу гаража. Все-таки стройная женщина и гибкая, – «комсомолка, спортсменка», механически подумал Петр.

Он дождался, когда она прикроет окно и приготовиться спрыгнуть на землю с гаражной крыши. Сделал всего два выстрела: один под левую грудь, чуть ниже сердца, второй для верности в печень.

Маша жалобно вскрикнула, согнулась в поясе и глухо хлопнулась об землю, упав с крыши. Петр быстро уходил и долго еще слышал ее призывы о помощи, но старался не обращать на них внимания.

Сегодня к колодцу Стаса он успел вовремя. Бродяга, озираясь с опаской выбрался на поверхность.

– Привет, шахтер! – негромко поздоровался Петр, сидя за кучкой щебня.

Стас как волчок крутнулся на одном месте и застыл, уставившись на Петра, словно кролик на удава.

– Какие планы на сегодня? – поинтересовался Петр.

– Уеду к черту! – нервно, дрожащим голосом сказал Стас: – От всех вас подальше.

– Едешь-едешь, и опять в колодце просыпаешься, – усмехнулся Петр.

Стас затравленно молчал.

– Да не бойся, – успокоил его Петр. – Сегодня я тебя убивать не собираюсь. Ты мне сегодня нужен для другого дела, – и Петр поманил Стаса к себе пальцем, показав глазами на длинную доску, лежащую рядом с ним на куче щебня: – Садись.

Стас осторожно подошел и присел подальше от своего убийцы, готовый в любое время вскочить и убежать.

– Синичкину улицу знаешь? – спросил Петр.

– Знаю, – после некоторого молчания ответил Стас.

– Вот возьми сто долларов, купи себе еды, да какую-нибудь одежду поприличнее, – Петр протянул несколько банкнот бродяге, тот взял. – На Синичкиной улице есть дом тринадцать: поднимешься на шестой этаж, там железная дверь квартиры шестьдесят шесть. Вот ты сегодня весь день и покрутишься около того дома и той квартиры. Сумку купи, чтобы выглядеть по деловому.

– Слежка что ли? – с интересом спросил Стас.

– Слежка, – подтвердил Петр. – Вполне возможно, что никто не появиться и не откроет дверь этой квартиры. Но ты там будешь до самого конца, пока не отрубишься, понял?

Стас задумчиво покачал головой, взвешивая предложение и согласился.

– Там может появиться хоть кто, – продолжил Петр: – Ты даже вида не показывай, что заинтересовался им. Но скорее всего придет мужчина немного похожий на китайца. Тебе это нужно только увидеть. Но если он выйдет из квартиры и куда-то пойдет, проследи издали, хотя бы примерно, куда. Понял?

У Стаса азартно загорелись глаза и он мелко покивал головой.

– Не вздумай проявлять инициативу! – строго предупредил Петр: – Он тебя за полсекунды разорвет пополам или удавит.

Бродяга испуганно захлопал глазами.

– На еще денег, – Петр протянул Стасу еще несколько банкнот: – Купи бинокль. Наблюдай издали.

Стас улыбнулся и приготовился бежать, исполнять задание. Петр для солидности помолчал секунд десять и отпустил его кивком головы. Он совсем не надеялся, что Джебе или кто другой появятся в этой квартире, но ему почему-то нужно было занять Стаса делом, чтобы тот вдруг опять не сорвался в какую-нибудь авантюру.

Азотную кислоту он не нашел. На рынке ему сказали, что ни в одном магазине ее нет. Но можно поговорить с рабочими химического завода и кислоту, за соответствующую мзду, ему вынесут. Даже указали адрес завода.

К проходной Петр подъехал когда поток заводчан почти иссяк. Но он надеялся, что ему повезет и дождался, увидев мужика, похожего чем на Стаса. Петр подошел к нему и с хода, без экивоков, попросил вынести пять литров азотной кислоты. Мужик покочевряжился для приличия, и загнул, по его мнению, огромную сумму. Петр согласился и показал деньги. Глаза у мужика разгорелись и он жарко задышал перегаром то ли от уксусной эссенции, то ли от жидкости по очистке унитазов, почти в лицо Петра.

– Получишь, как вынесешь, – жестко сказал Петр.

Мужик облизнулся и кивнув головой, объяснил:

– Пройди слева вдоль забора метров триста, там сарайчики. Между ними есть узенький проход к забору под которым сделан подкоп. Он закрыт доской. Посиди и подожди меня там. Я постучу.

Спустя час, Петр уже ехал к НИИ экспериментальной физики. В багажнике «Жигуля» лежала пластиковая канистра с густой желтой жидкостью.

После звонка из проходной, Терехов появился через пять минут и еще через десять выписал пропуск на Петра. Они поднялись на лифте почти на чердак двенадцатиэтажной бетонной коробки института. В обширном кабинете, заставленном компьютерами и еще какими-то непонятными устройствами, Александр действительно обитал в одиночестве.

– Чай хочешь? – поинтересовался он у Петра.

– Давай, – согласился гость.

Александр быстро вскипятил воду и заварил крутейший чай, крепче, чем заваривал Петр. Выгреб из холодильника и положил на не занятый приборами угол стола рулет, сахар и чашки. Они молча выпили по полчашки и Александр без предисловий начал:

– Демиусы, а в простонародье, демоны, ровесники нашей вселенной.

– Он мне так и сказал, – подтвердил Петр.

Александр понимающе покивал головой, поправил очки и продолжил:

– Я не хочу говорить откуда у меня такие сведения, предупреждаю заранее, но они очень близки к вероятности.

Петр подумал и согласно кивнул головой.

– В природе существует около ста основных атомов различных элементов, и несколько тысяч их изотопов. Это так, к слову. Совсем недавно на земле в лабораторных условиях создали несколько атомов сто третьего элемента. Уран, например, девяносто второй. А демиус – сто двадцать шестой. Демиус последний стабильный элемент в периодической таблице. И я долгое время думал, что его вообще нет в природе и невозможно создать искусственно. Но как видишь, ошибся. Очевидно весь демиус нашей вселенной пошел на создание этих демонов.

– Думаешь, что их кто-то создал? – поинтересовался Петр.

– Не хочу в это верить, но приходится соглашаться с фактами, – грустно сказал Александр. – Я сейчас вообще сомневаюсь, что наша вселенная возникла сама по себе из материи путем взрыва сжатой в точку материи. Эту точку физики называют сингулярностью. Миллиарды лет назад она по неизвестным причинам взорвалась и породила весь наш мир. Многое здесь не сходится, но дело не в этом, – Александр на минуту замолчал и поправив очки, продолжил:

– Невозможно понять, кто они такие, эти демиусы: живые организмы или машины? Они сплошь состоят из сто двадцать шестого элемента. Представь себе организм или машину, блок весом в двести килограмм, который как алмаз, состоит из одной молекулы!

– Я в этом не разбираюсь, – отрицательно качнул головой Петр.

– Да-да, – задумчиво продолжил Александр. – Я понимаю. Но не могу понять для чего они нужны – демиусы? И как они существуют без метаболизма, без обмена с окружающей средой веществом, как это происходит у нас или у других живых существ. У них нет ни костей, ни мышц, но они двигаются. У них нет ни мозга, ни нервной системы, но они мыслят и каждый имеет свое личное «Я». Они живые и одновременно не живые.

– Этот чужак что-то говорил об этом, – вспомнил Петр. – Они нам завидуют, потому что у нас есть Душа, а у них – нет.

– Да! Это странный феномен, – согласился Александр: – Поэтому они уговаривают Души умерших поселяться внутри себя. Что это им дает, я не знаю. Все равно они не становятся людьми.

– А хотят ли они становиться людьми? – спросил Петр.

– Хороший вопрос, – улыбнулся Александр, поправляя очки. – Они предполагают, что имея хотя бы чужую Душу смогут уйти от разрушения. Но на одной Душе они не останавливаются, потому что никакого понятия не имеют о математике, примитивном счете. Им все равно: что единица, что сотня, что миллион, какая-то аномалия.

Но опять же, дело не в этом. Если в них попадает дерзкая и крепкая Душа, то они распадаются. При этом крепкая Душа завладевает одним из кусков демиуса и начинает искать сто двадцать шестой элемент по все вселенной, используя для увеличения массы своего тела обычных, или первичных демиусов, которые погибают. Старые очень боятся этих новых, потому что просто перед ними бессильны. А новые демиусы, с Душой, сотрудничают и помогают разумным или начинающим становиться разумными, цивилизациям. А старые, первичные, наоборот, как бы вредят, не считаясь ни с людьми, ни с другими представителями иных цивилизаций.

В настоящее время количество новых демиусов стало таким же, как старых. То есть, у них равновесие в количестве. Но оно не равное, потому что новые качественно мощнее старых и мудрее их. Старые просто не представляют опасности для новых, как противники, но старые опасны для нас. Вот этот твой знакомый, он как раз из старых. И это очень хорошо, что он пришел к нам. Но я думал, что он распадется, однако ты ему помогаешь. И вскоре он начнет безобразничать…

– Я этого не допущу, – перебил Петр Александра.

– Каким образом? – удивился Александр: – Ты против него как амеба, против камня?

– Он меня боится, – усмехнулся Петр.

Александр удивленно приподнял брови и надолго задумался. Минут через пять он грустно посмотрел в глаза Петра и тихо спросил:

– А ты готов стать новым демиусом?

Петр не ожидал такого поворота в разговоре и растерялся:

– А почему я должен становиться этим?..

– У вас все слишком далеко зашло, – медленно ответил Александр: – Он просто тебя не отпустит.

Петр надолго задумался. Не придя ни к какому решению, он спросил:

– Значит чужак меня убьет и прихватит мою Душу?

– Ты сам будешь волен выбирать: поселиться в нем или остаться свободным, – пояснил Александр. – Это раньше, во времена магии и чародейства, когда этих демонов на земле было как тараканов, люди, вернее их Души, плохо ориентировались в окружающем мире и легко попадали под влияние демонов, заманивающих их внутрь себя. Сейчас времена не те, и люди не те. Да и демоны стали очень осторожными…

– Значит, если я захочу в него попасть после смерти, он может меня не принять? – поинтересовался Петр.

– Да нет, – вздохнул Александр: – Примет. Однозначно. Они не могут отказаться от дармовой Души. Хотя и боятся распада, но не отказываются.

– Такие тупые? – усмехнулся Петр.

– Да опять же нет, – вздохнул Александр: – Они совершенно иные и по иному думают, не так, как люди.

Они замолчали. Александр вновь поставил чайник. Не говоря ни слова выпили еще крепчайшего напитка. Наконец Петр спросил:

– Объяснить можешь: почему мы застряли в одном дне?

Александр отрицательно помотал головой:

– Могу объяснить что такое время по общепринятым представлениям и, что такое течение времени по новым представлениям. В любом случае течение времени необратимо. Возврат в начало одного и того же дня не возможен с любых физических углов зрения. Это совершенно необъяснимо и я давно перестал биться над этой загадкой.

– А почему ты застрял так надолго?.. – поинтересовался Петр, быстро пояснив: – Я не спрашиваю почему попал, а почему так долго?

Александр понимающе покивал головой, исподлобья посмотрел на Петра и ответил:

– Ну где я найду еще столько времени для решения бесконечного числа вопросов и загадок? Живя в одном дне я практически бессмертный! И стараюсь каждый день, то есть, вечер, читать лекции, те размышления, которые накопились за день. Иначе просто невозможно зафиксировать новые наработки. Сколько и на чем не пиши, все пропадает утром. Приходится озвучивать мысли и путем повтора, запоминать, загонять в глубинную память.

– А не хочешь вырваться из этого?..

Александр опустил голову и отрицательно ею мотнул:

– Пока нет.

– Я тебе завидую, – честно признался Петр: – Мне до чертиков надоело сидеть в одном и том же дне. Но я знаю, что грешен и за что должен страдать. Я знаю, почему меня впихнули в это чистилище…

– Не надо рассказывать, – попросил Александр.

– А я и не рассказываю. Просто плачусь в жилетку.

– Я плохой утешитель, – немного стесняясь, произнес Александр: – Но я тебя понимаю Душой, а разумом нет. Лично за себя я рад, что попал в такие обстоятельства – подарок судьбы.

– Чужак что-то говорил о пастырях и о Боге, которые сами попадали в такие же петли времени, – задумчиво сказал Петр.

– Ну, это он врет! – уверенно отверг сведения демона Александр. – Или ему хочется, чтобы так все было. Для собственной значимости, – усмехнулся исследователь и быстро спросил: – А что он говорил насчет пастырей?

– Есть такие… – Петр неопределенно повертел рукой в воздухе: – Которые наблюдают за ними, за демонами, и за людьми, и вообще за всем остальным, в нашем мире. А над пастырями стоит Бог, который все это и создал.

– Кажется я понимаю о чем речь, – кивнул головой Александр: – Пастыри – это новые демоны, которые на ступень выше старых. А в скором времени старых вообще не останется. Ну а в отношении Бога у меня несколько иные представления. Мы все вместе, включая инопланетян и демонов, являемся частичками Бога, или Высшего Разума, который, с этим я согласен, создал нашу вселенную! – и повторил с убежденностью: – Каждый из нас несет в себе часть Бога!

Но как ты заметил, не все люди и демоны попадают в петлю времени. И эта петля существует не в одном месте, то есть, не локализована. Она выхватывает из массы разумных существ не кого попало, а только некоторых, и выборочно. Все остальные живут обычной жизнью, для них этот один день проходит всего раз и они не помнят его. Для нас же он повторяется и повторяется. И мы помним прошедшие дни. Наша память не стирается. Что у большинства вызывает массу неудобств, которые они трактуют как нахождение в аду.

– А может быть вся вселенная попала в петлю времени? – вдруг предположил Петр: – И только мы видим это?

– Вряд ли! – отверг предположение Александр. – Повторы одного дня, это не просто возвращение назад во времени, это возвращение громадной массы вещества, которая обладает гигантской инерцией. Ну, в общем, всю вселенную невозможно повернуть вспять, да еще неоднократно. Все это происходит очень локально, точечно и только с нами, а мир как существовал, так и существует, без всяких вращений на одном месте.

Петр помолчал, тяжело обдумывая сказанное исследователем.

– Значит ты не знаешь, почему все так происходит? – сумрачно спросил Петр.

– Не знаю, – честно признался Александр. – На лекциях делаю вид, что знаю и очень много… Собственно так оно и есть. Но мое более обширное, чем у других знание палка о двух концах. Это знание порождает вопросов больше, чем у того, кто меньше знает.

– Это два круга, которые в древности нарисовал своему ученику какой-то ученый? – поинтересовался Петр.

– Правильно! – чему-то обрадовался Александр: – Чем больше круг знаний, тем с большим количеством незнакомого он соприкасается.

– Ты слышал что-нибудь о Джебе? – неожиданно спросил Петр.

Александр отрицательно мотнул головой:

– Это имя? – спросил он.

– Угу! – подтвердил Петр.

– Первый раз слышу.

– Ну что ж, – Петр встал со стула: – Спасибо за чай и за разговор, – он протянул руку Александру. – Мне пора.

Александр вскочил на ноги и помявшись, пожал руку Петра:

– Отвык совсем от человеческих отношений, – смущенно сказал он и серьезно добавил: – Ты не забывай о моем предупреждении насчет демона: он хочет тебя заполучить.

– Лишь бы не перехотел, – усмехнулся Петр и неожиданно вспомнив, что не представился, сказал: – Меня Петром зовут.

Александр с улыбкой кивнул головой:

– Я слышал, как тебя называл демон. Ты ему сам сказал свое имя?

– Нет, – усмехнулся Петр: – Он утверждает, что кое-какие мысли читает у нас, но не все.

– Вот в этом он не врет, – подтвердил Александр, и провожая Петра к выходу, поблагодарил:

– Спасибо, что ты занялся этим выродком. Если бы он пролежал в земле несколько сот лет, нормальных, а не наших лет, то распался бы на атомы и сто двадцать шестой элемент с почвенными водами и в виде пыли накрыл бы всю землю. Этот демиус уничтожает углеводную жизнь. Считай, что ты спасаешь человеческую цивилизацию. Даже больше – всю жизнь на Земле.

– Буду этим гордиться, – усмехнулся Петр, и вышел из кабинета информатики.

– Заходи еще! – крикнул ему вслед Александр: – Поработаем на компьютерах.

– Приду! – пообещал Петр, и махнул Александру рукой, свернув на лестницу: он не любил лифтов, еще с времен ликвидаторства: удобная ловушка, в лифте – ты отличная мишень для врагов.

Глава двенадцатая

Вновь, в половине двенадцатого ночи Петр появился в подвале. Его с нетерпением ждал чужак. Это было заметно, как он привстал, увидев Петра с канистрой. Все остальное было как обычно: Александр читал очередную лекцию, чтобы лучше запомнить свои мысли. Его слушали. висельника не было. А поп не допил еще и первой бутылки, поэтому не опьянел, но вел себя лояльно, вернее – не обращал никакого внимания на соседа.

Водрузив бачок на стол, Петр пристально посмотрел на пришельца и заметил в его внешности довольно сильные перемены. Почти полностью исчезли лоскуты. Тело или кожа чужака отливала темно-коричневым металлическим блеском. А на плоских местах торса можно было заметить даже три яркие точки отраженных электрических ламп.

Петр моча отвинтил крышку и пододвинул канистру к демону. Тот, как и в прошлый раз, макнул палец в горловину и облизал его в щели возникшей над подбородком.

Голова чужака была громадной и вся в каких-то шишаках. Проявились и контуры лица или морды, с крупными морщинами. Нос словно у бульдога и широкий плотно закрытый рот, уголки губ которого опускались на нижнюю челюсть. В общем – образина, а не лицо.

На вершине покатого лба, над глазами, торчали два невысоких, но толстых отростка, напоминающих рожки. А под сильно выступающими надбровными дугами поблескивали темные глаза, из того же материала, что и все тело, но более прозрачные, и поблескивающие в раскосых прорезях толстых век, похожих на те же морщины.

– И правда похож… – хмыкнул Петр.

– На кого? – красивым баритоном спросил чужак, смакуя кислоту.

– На дьявола.

– Это все люди придумали, а не мы, – задумчиво ответил пришелец. – В основном – священники, – и внимательно посмотрев на Петра, пожаловался: – Опять разбавили. Здесь и аммиак, и селитра и еще что-то…

– Не хочешь, я отнесу назад, – пригрозил Петр и протянул руку к канистре.

– Все в порядке, – заторопился чужак. – Не надо. сойдет и такой раствор, – и поскорее поднял канистру, сунул ее горлышко себе в широко распахнувшийся рот и вылил в себя густую и мутную жидкость. Опустив пустой бачек под стол, пришелец, пошевелил кожей на лбу, собирая и разглаживая морщины, если только это у него была кожа, и удовлетворенно кивнул.

Через полчаса он посмотрел на Петра, сидевшего на соседнем стуле и поинтересовался:

– Ты когда отключаешься?

– Какое тебе до этого дело? – в свою очередь неприязненно спросил Петр.

– Дело есть, – серьезно сказал демон: – Хочу сегодня рвать когти с вашей Земли.

– Ну и рви! – бросил Петр.

– Без твоей помощи не обойдусь.

– Опять?!.

– В последний раз, Петруха.

– Топай сам, – безразлично произнес Петр и сосредоточился на том, что говорил Александр.

А профессор развивал интересную мысль: он говорил, что совершенно не понятно, каким образом взорвалась сингулярность, с чудовищно упрессованной материей внутри. Это кто-то должен был спровоцировать и не один раз. Дело в том, что возникшая впервые вселенная не могла иметь таких четких программ исполнения физических законов буквально для всего, от мельчайших частиц, до глобальных образований.

– С первого раза не могло получится все как надо, – убедительно говорил Александр: – Потому что все известные нам законы о существовании вселенной говорят об обратном. Должны быть где-то сбои, нарушения. Но их нет. Наше зависание в одном и том же дне, это не сбой в программе, это закономерность, которую мы еще должны будем понять. И она связана только с живыми существами, и только с ними, независимо от того, кто это: человек или демон, – при этом Александр кивнул головой в сторону чужака. Но никто не посмотрел в сторону демона, очевидно присутствующие его знали и раньше.

– Нет сбоев! – продолжил Александр. – Значит можно предположить, что наша вселенная возникает не в первый раз. Но это противоречит опять же известным законам: при многократном умирании и возрождении во вселенной накапливаются «вредные», не участвующие в общих процессах «шлаки». И чем больше будет циклов гибели и возрождения вселенной, тем больше в ней накапливается «шлаков». Однако, как ни странно, в нашей вселенной нет инородных, вредных веществ.

Получается парадокс: наша вселенная появляется не в первый раз, об этом свидетельствует взаимодействие буквально всех ее частей между собой, без ограничений, без сбоев. Однако многократное превращение вселенной из одной в другую, тоже невозможно, из-за накопления «шлаков». Где же истина? – Александр сделал паузу и внимательно посмотрел на Петра.

– А истина в том, что наша вселенная, как это мне не хочется признавать, построена Разумом, а не возникла просто так, сама. И наша вселенная не первая, а может быть миллиардная, по счету, во много раз улучшенная, чем прежние, но еще далекая от совершенства. И усовершенствовать ее должны будем мы, люди. Именно для этого мы и появились в нашей вселенной, для того, чтобы оказать помощь Высшему Разуму, клетками которого мы все являемся. Чем мы станем разумнее и информированнее, тем выше поднимется интеллект Высшего Разума. Но Высший Разум – это не Бог, которого преподносят нам священники. Это во много раз обширнее, чем библейский Бог.

Александр откашлялся и поправив очки, продолжил:

– Отмирающая вселенная проходит полную переплавку: уничтожается все, что было в прошлой вселенной, и даже «шлаки», а затем создается новая вселенная, возможно совершенно не похожая на прежнюю. Из прошлой вселенной в нашу переходит лишь информация, голая информация о строении новой вселенной, вплоть до мельчайших частиц.

А информация, как я говорил на прошлых лекциях, нематериальна, поэтому она неуничтожима и при полной переплавке старой вселенной, сохраняется в первозданном виде. Эту информацию, или колоссальную совокупность программ реализации материи в нашем мире, создал в прошлой вселенной тот же Высший Разум, который в виде нематериальной информации переселился в нашу вселенную. Сам человек накрепко привязан к нематериальному Высшему Разуму своим нематериальным подсознанием, сознанием – или Душой, – и личным «Я», – или Духом. А мышление материально, потому что это процесс работы материального мозга. Мозг обрабатывает по заданию или волевому усилию нашего Духа, взятую из подсознания или принятую из внешнего мира информацию.

– Во чешет! – восхищенно, но тихо произнес чужак: – Врет и не смеется. Бог за это ему язык отсобачит. А может быть пастыри его заметят и угробят.

– Ты смотри, как бы они тебя не заметили, и не угробили, – хмуро сказал Петр.

– Чур меня! Чур! – замахал руками чужак, совсем как священник в первый день.

– Жить, значит, хочешь? – усмехнулся Петр.

– А кто не хочет? – агрессивно спросил демон.

– Я тебе потом скажу, кто, – зло усмехнувшись, пообещал Петр.

Демон посмотрел на него исподлобья, но больше эту тему не поднимал, а вновь поинтересовался:

– Ну все-таки, Петр: когда ты отрубаешься?

– Зачем тебе это? – почти по складам спросил Петр.

– Я хочу тебя попросить об одном одолжении, но… В общем лучше будет это сделать перед самым твоим отключением.

– А когда ты отключаешься? – в упор спросил Петр, не надеясь получить ответ.

– Я вообще не отключаюсь, – чужак даже хотел для убедительности слегка пожать плечами, но получилось какое-то непонятное движение корпусом. – Я живу и живу.

– Но ты же в одном дне застрял, как и мы!

– Мне это безразлично, если бы не распад тела. А что плохого? – сам себя спросил демон: – Живи в свое удовольствие сколько хочешь, даже в одном дне, лишь бы не распадалось тело, – с некоторым страхом в голосе закончил он.

– Ты просто ненужный хлам вселенной! – резко бросил Петр: – Самый настоящий «шлак»!

– Я согласен быть шлаком, лишь бы он не распадался, – спокойно сказал чужак: – А мне нужно в большой космос, – и он тяжело вздохнул: – Нужно найти трубу и бежать, пока не поздно, из вашего мира, пока пастыри не заметили. Мне не нравиться борьба за существование, – угрюмо произнес демон: – Вот раньше было хорошо – никто и ничто не могло на меня повлиять. А сейчас еще и вы появились… На мою голову…

– Вот значит ты какой? – ехидно усмехнулся Петр.

– А что сделаешь – вам людям умереть, что плюнуть. А мне погибать страшнее.

– Ну и гад же ты! – с омерзением произнес Петр: – И печешься лишь только о себе! У тебя будто и товарищей нет?..

– А на хрена они мне все?! – удивился чужак: – Сплошная помеха! Души прямо из рук вырывают, чтоб они сдохли.

– Все таки ты гад! – тяжело вздохнув сделал вывод Петр.

– Потому и выжил с самого начала вселенной, – спокойно подтвердил демон. Петр разозлился не на шутку, но глубоко подышав, подумал, что может быть демону действительно страшнее, чем им, людям. Людей много, даже здесь в подвале, влетевших во временную петлю, а демон всего один. Может быть он вообще один на всю вселенную, а остальных, товарищей и собратьев, у него нет и он их придумывает, чтобы не свихнуться от одиночества. Ладно, черт с ним: окажу ему последнюю услугу и пусть уматывает с Земли – нам же лучше будет, если Александр не темнит.

– В три часа ночи или около этого, – сказал Петр.

– Что… в три часа? – не понял чужак.

– Я отключаюсь.

– А когда они наступят, три часа?

– Часа через два, – усмехнулся успокоившийся Петр.

– Два часа много или мало?

Петр опять начал злиться, но уже по причине тупости чужака:

– Куда тебе надо?! Ты скажи, где думаешь отчаливать?! – почти прорычал Петр.

– Ну, там… – демон неопределенно махнул рукой: – За городом.

– Вот так и нужно было говорить с самого начала, – бросил Петр поднимаясь со стула: – Пошли! Да поторапливайся, а то не успеем.

Демон медленно поднялся на ноги и оказался ростом выше потолка. Поэтому ему пришлось подгибать голову. Обходя стол, он зацокал чем-то по бетону. Петр дождался, когда чужак выйдет на свет и увидел вместо ступней копыта, а сзади чужака болтался хвост с кисточкой на конце.

– Ты подрос что ли от кислот? – поинтересовался Петр и пошел к выходу.

– Немного, – подтвердил демон: – Не подрос, а стал таким, как был прежде. В дверях подвала Петр оглянулся и заметил облегченные вздохи слушателей и частое крестное знамя, которое поп быстро-быстро накладывал на себя. Демон понял, что творится у него за спиной, но не оглянулся, негромко спросив у Петра:

– Ну почему меня все так не любят?

Петр оставил его вопрос без ответа. Они выбрались в темень, на улицу, под мелкий холодный дождь.

– Брр! – дернулся пришелец: – Не люблю воду и холод.

Петр молча подвел его к «Жигулю», стоявшему у соседнего подъезда и открыл заднюю дверь. Цокая по асфальту копытами, как двуногая лошадь, чужак осторожно подошел к машине.

– Влезешь?

– Не знаю… – пробурчал демон, приноравливаясь просунутся в узкую дверь. И у него это почти получилось, но мешала спинка переднего сиденья.

– Вот вымахал, дубина! – неприязненно бросил Петр.

– А может быть мы пешком пойдем? – жалобно спросил демон: – Боюсь я ездить в машинах – разбиться можно.

– А может быть вообще никуда не поедем? – ехидно поинтересовался Петр.

– Нет, нет, Петруша: едем! – и каким-то образом чужак вбился в щель между передним и задним сиденьем. Машина сразу сильно наклонилась в его сторону.

– Ну и нагулял ты жирку, – удивился Петр, усаживаясь на водительское место и запуская двигатель. Оглянувшись, он недовольно бросил: – Дверь закрой!

Чужак с трудом хлопнул дверью и они поехали.

– В какую сторону?.. – спросил Петр, после недолгого молчания.

– Туда, – чужак показал рукой на север: – За город.

Петр свернул направо и, старясь не нарушать правила дорожного движения, хотя улицы были почти пустынны, неторопливо покатил к окружной дороге, периодически включая стеклоочистители. От перекоса жестяные подкрылки машины, с рычанием скребли на неровностях асфальта по шипам протекторов колес. Петр иногда оглядывался и зло сверкал глазами, будто придавливая к полу своим бешенством скукожившегося чужака, но не говорил ни слова.

– Ты точно знаешь, куда тебе надо? – свирепо поинтересовался Петр.

– Знаю, – коротко проблеял пришелец.

Петр молчал почти до развязки на окружной дороге. Заехав на мост, оглянулся и вопросительно посмотрел на демона.

– Немного в ту сторону, – поняв его взгляд, чужак показал направо.

Петр знал эту дорогу, они ехали в сторону Дмитрова. Километра через два, он свернул направо, осветив белыми пятнами света от фар неширокий асфальт, уводящий в лес.

– Где научился говорить по-русски? – неожиданно для себя самого поинтересовался Петр.

– А я не учился, – ответил чужак: – Говорю и все.

– Другие языки знаешь?

– Какие языки? – удивился чужак.

– Английский, испанский, например?

– Я был когда-то в Англии – холодно и сыро. Был в Испании и в Бразилии – там хорошо, тепло. Вы все на земле говорите на одном языке, – немного удивленно произнес чужак: – А вот на Дзете, на Гидархе или на Лоспле, которые около ядра Галактики, говорят совсем не так, как вы.

– Ладно трепаться, – усмехнулся Петр, – объезжая ветви упавшего в кювет дерева: – Наши языки тоже все разные.

– Для меня вы все говорите на одном языке, – упрямо сказал чужак.

– Ну и черт с тобой! – буркнул Петр: – Не хочешь говорить и не надо.

– Я правду говорю, Петруша.

– Ладно. Замнем для ясности, – сказал Петр и спросил: – Долго еще?

– Нет. Уже рядом, – сообщил чужак и неожиданно прибавил: – А вообще, можно и здесь остановиться.

– Конечно здесь, – хмыкнул Петр: – Дальше все равно дороги нет.

Асфальт кончился и свет от фар уперся в редкие кусты между вековых деревьев. Петр заглушил двигатель, но фары не выключил. Обернулся к чужаку и просто сказал:

– Топай!

Демон завозился и раскачивая машину своей тушей, выбрался на улицу, под мелкий дождь. Он никуда не уходил, шумно топтался около машины.

– Ну что еще? – поинтересовался Петр: ему совсем не хотелось выбираться из сухого и теплого салона.

– Мне нельзя идти вон по той земле, – чужак показал рукой вперед, между деревьями.

– Последняя остановка, машина дальше не пойдет, – ехидно заметил Петр, и зло пояснил: – Ты что, не видишь, куриная твоя голова, что эта машина даже не проползет между деревьями по кустам?! Она ездит только по асфальту!

– Но я не могу… – жалобно заблеял чужак. – Я не могу идти по этой земле. Мне нельзя.

– Почему?

– Нельзя и все! – уперся демон.

– И что предлагаешь? – поинтересовался Петр.

– Донеси меня до ведьминого кольца, – жалобным голосом попросил чужак: – Петруша, пожалуйста.

– С какой это стати! – возмутился Петр. – С какой стати я тебя должен такать на себе?! Да ты же полтонны весишь! Что я – Шварценеггер?!

Но чужак будто не слышал Петра, продолжал ныть свое:

– Донеси, Петруша…

Петр немного подумал и разозлившись еще сильнее, выбрался из машины, громко хлопнув дверкой:

– Ты совсем оборзел, приятель! – он медленно подошел к громадному, даже когда тот сгорбился, чужаку. – Ты посмотри какой ты и какой я!

– Ты сильный, Петр, – серьезно произнес демон: – Я это знаю.

Петр зло попыхтел, походил взад-вперед перед застывшей в ожидании чудовищной фигурой и неприязненно махнул рукой:

– Ладно! Но если не выдержу, сброшу.

– Только не это, Петр, – серьезно сказал чужак: – Иначе мне крышка.

– Давай! – и Петр встал около демона, повернувшись к нему спиной. Тот уцепился за плечи Петра и одним скачком запрыгнул ему на спину. Петра повело в сторону от громадного веса:

– Ты что!.. – прохрипел он, не ожидая такой тяжести, но устоял. Отдышался и с надрывом спросил: – Куда?!.

– Прямо, – негромко пробурчал над ухом чужак и Петр, чувствуя, что ноги подгибаются, собрал все силы в комок и сделал первый шаг.

Земля была рыхлой и проваливалась под ним. Но Петр остервенело выдирал вязнущие по щиколотку ноги и шагал вперед, смаргивая появляющийся от неимоверного усилия серый туман иногда проплывающий перед глазами. Он шел и шел, почувствовав метров через пятнадцать, что туфли остались где-то в земле, а босые подошвы, которые носки совсем не защищали, полосуют острые ветки и камни.

Метров через десять вдруг почувствовал, что ему стало легче, хотя ноги продолжали проваливаться в землю. Затем внутрь, через спину, что-то проникло и щекотно зашевелилось, будто кто-то заполз в его легкие, в желудок, в мышцы, и мнет их пальцами.

– Это ты хулиганишь?! – хрипло спросил Петр у чужака. Но тот молчал, лежал на его спине словно камень. – Ты знаешь?.. – с трудом прохрипел Петр: – Если начнешь хамить, то я тебя сброшу. Мне без разницы… Это ты боишься умереть, а я нет.

– Стой! – неожиданно громко скомандовал чужак.

Петр остановился, почуяв, что чужие пальцы из его тела выскочили. Но туша демона на спине не стала тяжелее, наверное он привык к громадному весу. А может быть тот чем-то ему помогал?

– Ну что, идем дальше? – тяжело спросил Петр.

– Нет, – отверг предложение чужак: – Развернись и сделай упор в землю, я спрыгну.

– Можешь просто слезть, – пропыхтел Петр, но развернулся и выставил одну ногу немного вперед.

Все-таки он не ожидал такого сильного толчка. Демон его просто отбросил как боксерскую грушу метров на пять от того места, где он стоял. Быстро вскочив на ноги, Петр обернулся и увидел объятую сизым сиянием фигуру чужака в каком-то кроваво-красном огненном кольце, окружавшем площадку пяти метров в поперечнике.

– Зачем толкаться-то? – зло поинтересовался Петр, подходя к огненному кольцу.

– Не заходи внутрь! – с опаской произнес демон, проделывая внутри круга какие-то пассы руками.

– А что будет?

– Сгоришь!

– Ну и наплевать, – буркнул Петр, шагнув к кольцу: – Все равно завтра буду как новенький.

– Стой!!! – дико заорал демон: – Не заходи!!!

– А что ты так перепугался? – усмехнулся Петр, останавливаясь у самого пламени, бросавшего красные отблески на окружавшую поляну кусты.

– Ты сгоришь! Тело сгорит, – пояснил чужак уже более спокойным голосом, продолжая колдовать руками: – А твоя душа вопьется в меня.

– А может быть я не захочу.

– Тебе в круге больше некуда будет деваться, как спрятаться во мне.

– Ну и что? – снова усмехнулся Петр. – Немного поживу в тебе, до утра, а потом проснусь.

– Не проснешься. Это навечно, – демон перестал вертеть перед собой руками: – И меня ты развалишь на куски, уничтожишь.

Петр вспомнил, что ему говорил Александр в НИИ про пастырей, но промолчал, ожидая что скажет демон. И тот добавил:

– Я немного подправил тебя изнутри, Петр. Но когда это делал, узнал, что ты действительно не боишься смерти и уничтожишь меня. И что тебе не очень хочется покидать человеческое тело? Так?

– Допустим, – согласился Петр.

– Значит не лезь. Оставь все как есть. Поживи еще, – демон хмыкнул: – А мне пора. Сейчас ты узнаешь, что такое адское пламя.

И в тот же миг высоченная фигура чужака в центре круга засветилась нестерпимым голубым огнем, который обернулся вокруг него как простыня и превратился в быстро вращающийся смерч.

Петр это замети лишь за мгновение, пока не лопнули от жара его глаза, и долю секунды слышал грозный гул из круга. Огонь чудовищной силы содрал с него одежду, испарил кожу и с запылавших костей скелета, словно сильнейшим ураганом, стали сдуваться мышцы.

Он не видел продолжения, как это видит нормальный человек, но видел все это другим, странным зрением. Почти таким же, каким он видел глаза Душ «прикопанных» полковником убитых им людей, которые плавали между серым туманом и белым светом. Боли он почувствовать не успел: в доли секунды все его тело превратилось в пепел.

А огненный смерч посреди круга, обрамленного высоко поднявшимся красным пламенем, загудев в отдалении, словно эхо, взметнулся вверх и пропал. И в этот момент на Петра наплыл серый туман. Он дернулся и вскочил со своей кровати, отбросив одеяло. Рукой пощупал себя – все было на месте. Но вновь, как после кошмара, вся кожа была мокрой от пота.

– Вот скотина! – выругался Петр и едва поднялся на ноги, так он обессилил. Немного постоял у кровати и неуверенно сделал шаг, второй… Слабость постепенно отпускала и он медленно прошел на кухню. Автоматически поставил чайник. И тут вспомнил, что ему нужно еще раз убить Стрельцову, для большего страха перед смертью.

Вяло согнул правую руку в локте и понял, что для акции у него сейчас нет сил. И неожиданно застыл от изумления: ему отчетливо показалось, что он видит вещество из которого состоит его правая рука. И что интересно: половина руки, ладонь и запястье, состояла из атомов прилетевших к Солнцу в незапамятные времена с одной части Галактики, а выше запястья до локтя, с противоположной стороны Галактики. Петр не понимал как оценить свое видение: то ли ему это кажется, то ли из-за демона с ним что-то произошло.

Он провел левой ладонью по правой руке и открыл от удивления рот: левая рука собирала с правой какую-то черноту, плохую энергию и впитывая в себя, становилась все тяжелее и тяжелее. Петр резко мотнул левой ладонью и с кончиков пальцев брызнули черные капли, шлепнувшиеся на линолеум застилавший пол. Там где упали капли, пластик задымил с противным запахом. Петр схватил чайник и плеснул воду на темные пятна, источающие зловонье. Немного пошипев, все потухло, оставив на не очень чистом покрытии пола с десяток выжженных пятен размером с копеечную монету.

И тут Петр вспомнил, как чужак сказал: «Я тебе кое-что подправил внутри».

Что же он подправил внутри у него?

– Вот скотина! – еще раз, но без злости произнес Петр и снял закипевший чайник с плиты.

Он раскачался где-то к семи часам. Оделся и, преодолевая иногда накатывающую слабость, поехал к вокзалам, на всякий случай, рассчитывая найти там Стаса. Остановился у незавершенной стройки и решил посмотреть в колодец, хотя было около восьми часов. Каково же было его удивление, когда на бетонных плитах он увидел, обрадовавшегося его появлению, бродягу.

– Я думал вы не придете, – подбежал к нему Стас.

– Помоги, – попросил Петр, почуяв, что на него накатила очередная волна слабости.

Стас осторожно поднырнул под левую руку Петра и, сразу посерьезнев, повел его к плитам, на которых сидел. Усевшись на какую-то рваную фуфайку, Петр ощутил, что слабость проходит, а вот левая рука потяжелела. Он тряхнул ладонью и на землю с шипением шлепнулись черные капли, над которыми заклубился темный, вонючий, дымок. Вздохнув, он поискал глазами Стаса и обнаружил странную картину: бродяга стоял немного позади него, с каким-то отрешенным видом, а из его глаз катились крупные слезы.

– Ты что, мужик?! – удивился Петр.

Стас промычал что-то непонятное и согнувшись, уткнулся в руки, а затем повалился на бок, на кучу щебня и Петр расслышал, что парень рыдает. Он поднялся с бетонных плит и подойдя к чудному бродяге, присел около него.

– Что случилось? – негромко спросил Петр.

Стас никак не мог успокоиться, но рыдал уже беззвучно, лишь крупно вздрагивал всем телом. Петр вздохнул и неожиданно для себя сел рядом с ним на щебень и стал поглаживать левой рукой. Через некоторое время он почувствовал, что левая ладонь вновь отяжелела, но не так сильно, как первый раз. Парень не переставал всхлипывать и дергаться.

Петр стряхнул черные капли с пальцев и с удивлением взглянул на руку. В голове у него стало немного проясняться. Он снова погладил Стаса по спине левой ладонью и собрал совсем немного, черноты, которую тут же стряхнул на землю. Внутри у Петра зашевелилось какое-то неизведанное им раньше сочувствие к плачущему человеку. И он даже знал, что последует после того, как прекратятся слезы.

Прошло с полчаса. Стас, шмыгая носом уселся, и вытирая рукавом глаза и щеки, буркнул:

– Извините, ради Бога… Я не знаю что со мной. Вдруг стало так стыдно и неприятно за то, что делал в прошлом гадости людям, родным, знакомым… Голову человеку отрубил, негодяй! – и он с силой ударил себя кулаком в висок: – И сейчас мне плохо от этого. Разревелся как слюнтяй.

– Ты молодец, Стас, – неожиданно охрипшим голосом произнес Петр и порывисто вздохнул, скривил губы в некрасивой улыбке: – Ты не такой, как я. Вот я подлец, наверное.

Стас с удивлением посмотрел на Петра, но промолчал.

– Ладно! – хлопнул ладонью по своему колену Петр: – Оставим это между нами. Расскажи, что ты видел на Синичкиной улице? Китайца не приметил?

– Нет, – отрицательно мотнул головой Стас. – Входило и выходило много людей, но похожего на китайца среди них не было. Я там просидел до самого отключения. Проснулся в колодце, – сообщил Стас и прерывисто вздохнул.

Петр понимающе кивнул головой, вытащив из кармана деньги, протянул Стасу:

– Сегодня опять понаблюдай, – он немного помедлил и медленно добавил: – Вечером, часов в десять, я подъеду к тебе на машине. Во-он на том «Жигуле», – Петр показал пальцем на забор слева, где сквозь широкие щели был виден канареечный окрас его машины. – Поедем мы с тобой в одно место.

Стас смущаясь взял деньги и застенчиво спросил:

– А я вас не сильно разоряю?

– Нет, – усмехнулся Петр. – Утром все восстанавливается. Ведь я как и ты застрял в одном дне. Я-то понятно за что – а вот ты за что, не понимаю?

– За грехи, – тихо произнес Стас.

Петр покивал головой, но ничего не добавив, поднялся со щебенки:

– А сейчас пойдем со мной, нужно кое-кому позвонить.

Стас с готовностью вскочил на ноги и пошел за Петром к машине.

Петр подрулил на площадку у трех вокзалов и купил в киоске карточку для телефона-автомата. Поманил Стаса из машины. Но тот отрицательно мотнул головой, не желая выходить из машины.

– В чем дело? – нахмурившись поинтересовался Петр, наклонившись к полуоткрытому окну.

– Мне неудобно в этом вонючем рванье… – отворачиваясь в сторону, пробормотал Стас: – Люди кругом, а я как…

Петра это немного удивило, но он не стал настаивать. Они уехали подальше от вокзалов, в переулок и нашли у какого-то учреждения три висящих на стене телефона. Здесь было безлюдно. У одного была оторвана трубка, но два работали. Петр набросал текст на найденном им в бардачке листочке бумаги вместе с карандашом, и поманил за собой Стаса пальцем, выбираясь из машины.

Протянув листок Стасу для ознакомления, Петр заметил, что телефоны работают от жетонов. Их у него осталось три штуки, еще с того звонка к Сергею Ивановичу. Он набрал по памяти номер коттеджа.

– Будешь говорить ты, – сказал он Стасу, и увидев, что тот еще изучает текст, поинтересовался: – Непонятно?

– Понятно, – тихо произнес парень, отрешенно посмотрел в сторону и негромко добавил: – Я знаю кому вы звоните – она стерва!

– Вот и отлично, – кивнул головой Петр и протянул трубку Стасу, услышав, как после длинной очереди позывных, трубку все-таки сняли.

– Если будешь дурить и дальше. то придется тебе подыхать каждый день! – неожиданным пропойным хриплым басом произнес фразу Стас и отдал трубку Петру.

– Не ожидал! – удивился Петр: – Совсем не ожидал! Ну и голос?..

– Я после ломки голоса обнаружил, что могу подражать почти любому человеку, – смущаясь признался Стас, и спросил: – Это ведь вы ей звонили?

– Ей! – подтвердил Петр.

– Вот мымра! – неприязненно сказал Стас и сплюнул.

– Такая же, как мы, – вздохнул Петр: – Но заблудилась немного, – и поманив за собой резко изменившегося парня, после снятия с него черноты, уселся в машину.

Отъезжая от телефонов, Петр сказал:

– Ты сейчас и в магазин постесняешься зайти.

Стас промолчал. Он уткнулся в окно на заднем сиденье, где вчера вечером продавливал сиденье демон, наградивший Петра необычным даром вытягивать из людей душевную грязь.

Остановившись около рано открывшегося магазинчика одежды, Петр почувствовал на плече руку Стаса, тот протягивал ему деньги.

– Оставь их себе, – сказал Петр и поинтересовался, какой размер у одежды и обуви у парня. Тот сказал и неловко ежась, спросил:

– А можно я эти деньги нищим отдам?

– Да они все богаче нас! – удивился Петр: – Я слышал, что работают эти нищие кооперативно или на дядю, – он уже выбрался из машины и нагнувшись к окошку, посмотрел на Стаса.

– Не все! – уверенно сказал парень. – Я знаю, кто действительно нуждается.

Петр немного подумал и, согласно кивнув головой, пошел в магазин.

Пока они ехали к Синичкиной улице, Стас вертясь в тесном пространстве, переоделся.

– Задание то же, – пояснил Петр, высаживая парня: – Главное, увидеть китайца. Но к нему не подходить. А вечером жди меня.

– Понял! – кивнул головой парень в приличной одежде, совсем не похожий на бродягу.

Оставив его, Петр медленно поехал по проспекту, прикидывая, куда сначала поехать: в НИИ, к Александру, или на то место, где вчера сгорел сам, и исчез в дъявольском огне демон? Неожиданно он обнаружил, что внутри него вроде бы рассуждают два голоса: уж не вернулся ли Павел Васильевич? Петру никак не хотелось, особенно сейчас, с ним спорить, да и вообще – общаться. Что-то было в этом нехорошее, действительно от шизофрении. Однако новые голоса были иными: один предлагал ехать в НИИ, другой в лес.

Петр остановил машину у обочины и бездумно глядя на спешащих по своим делам людей, стал ждать. Но ничего не происходило. Голоса появлялись лишь тогда, когда он начинал думать и колебаться. Петр опять стал решать: куда ехать. И тут, над буридановыми противоречиями возник третий голос, который из страшной дали, будто с края вселенной сказал: «Решай сам». Петр усмехнулся и решил сначала съездить за город, к ведьминому кольцу, а потом в НИИ, к Терехову, и плавно отвалил от обочины, влившись в плотный поток спешащих куда-то машин. И куда они торопятся? Все равно завтра с того же места будут начинать.

Он думал, что не найдет отвилку с Дмитровского шоссе, однако поворот был. Свернув направо, Петр аккуратно объехал знакомые ему ветки свалившегося дерева, уже не удивляясь, что от долгоиграющего вчерашнего дождя ничего не осталось. Его просто еще не было. И следов от «Жигуля» не было. Уперевшись в конец дороги бампером, Петр выбрался на волю и пошел по рыхлой земле, огибая начавшие редеть деревья. Перед ним открылась поляна с футбольное поле, посреди которой темнело круглое, поблескивающее пятно.

Как ни странно, а следы остались, хотя этого не должно было быть. Выжженная до пепла трава окольцовывала спекшейся круг, где земля расплавилась и остыла, превратившись то ли в шлак, то ли в стекло. Петр хотел шагнуть внутрь круга, но едва прикоснулся правой рукой, собранной из атомов прилетевших с разных концов Галактики, к невидимой границе, проходящей над кругом, как почувствовал нестерпимую боль и жар. Он отскочил назад и, стиснув зубы, отбежал подальше от ведьминого кольца, размахивая продолжавшей гореть и болеть рукой. Наткнулся на ствол подпаленной березки, толщиной с человеческое бедро и с силой ударил по ней больным кулаком.

Такого даже он от себя не ожидал: больная рука прошла сквозь ствол, хрустко переломав его. Береза была высокая поэтому падала медленно, прямо на Петра. Он не стал уходить из-под обрушивающегося дерева, опять резко махнул правой, переломив еще раз ствол. Обломки дерева упали слева и справа от него, немного чиркнув по куртке острыми ощепами. И только сейчас Петр заметил, что рука перестала болеть и гореть огнем. Он поднял ее к глазам и повертел обыкновенную ладонь перед носом: вроде все было как обычно.

– Николай! – неожиданно донесся женский голос слева: – Это ты дурачишься?

– Нет! – откликнулся мужской голос справа.

Петр быстро посмотрел налево и направо и увидел молодую женщину с корзинкой, присевшей у семейки осенних опят метрах в тридцати от него, а справа, на таком же расстоянии от Петра, в сторону женщины неторопливо направлялся мужчина, очевидно муж, тоже с корзинкой на сгибе руки. Он шевырял тонкой жердиной опавшие листья, внимательно высматривая грибы.

Петр приготовился заговорить с ними, решив притвориться уставшим от городской суеты человеком, просто гуляющим в лесу. Но ни мужчина, ни женщина будто не видели его, хотя поднимали головы и оглядывались. Петр ясно видел, что они находились на плоской поляне и их разделяло пятьдесят-шестьдесят метров, а между ними стоял он, но, как ему показалось, они не видели не только его, но и друг друга.

– Николай! – снова крикнула женщина, поднимаясь с корточек: – Ты где?!

– Да здесь я! – откликнулся мужчина.

И они пошли навстречу друг другу, но не через поляну, на которой столбом застыл Петр, а огибая ее по дуге. И только когда между ними осталось не более десяти метров, грибники встретились взглядами. А его они продолжали игнорировать. Все это Петр видел отчетливо и почти не удивлялся происходящему.

– Может быть медведь? – с опаской спросила женщина, обогнув поляну она подошла к мужу.

– Вряд ли, – меланхолично ответил Николай: – Они где-то в глуши: дорога рядом.

– А ведь были случаи… – настороженно продолжала гнуть свое женщина: – Слышал же: как хрястнуло что-то? – и заглянув в корзинку мужа, усмехнулась: – Плохой из тебя грибник…

Николай медленно наклонился, поставил корзинку на землю и внезапно быстро обнял женщину, впившись губами в ее губы. Она не вырывалась, прижимаясь к нему, лишь держа на отлете свою плетенку, чтобы не помять. Николай, придерживая ее, повалил на землю в небольшую лощинку, но Петр их видел. Распахнув ее куртку, Николай стал азартно снимать с нее джинсы и ярко-красные трусы, оголяя белые бедра.

– Увидит кто! – приглушенно сказала женщина, но не сопротивлялась, помогала Николаю раздевать себя.

Петр был ошарашен увиденным. Ему стало до неприличия неудобно и он резко отвернулся и, мягко ступая, пошел к ведьминому кольцу, слыша за спиной стоны женщины и мычание мужчины. Почти за тридцать лет ликвидаторства, он забыл, что на земле существуют такие взаимоотношения между мужчиной и женщиной. Ему почему-то стало чудовищно стыдно, но не за вскрикивающую женщину и сверкающего ягодицами мужчину, Петр разок оглянулся, а за себя. Лицо Петра пылало, а внутри что-то дергалось и дергалось, и никак не обрывалось.

Он быстро обежал выжженный круг и бросился в противоположную сторону от грибников. Кое-как проломился сквозь редкие деревья и цепкие кусты, делая большой круг, заворачивая к машине. Через час он вышел к «Жигулю», уже посмеиваясь над собой: струсил? Боишься нормальных человеческих отношений? Даже видеть их боишься?.. Тут Петр обругал сам себя, подумав, что это не этично: подсматривать, хотя раньше считал слежку одним из лучших видов работы.

Подсмеиваясь над собой, Петр заметил, что губы растягивает смущенная улыбка. Усевшись на водительское место, он завел двигатель и стал задним ходом выезжать к асфальту. И только нашел место, где можно было развернуться, как с поваленного дерева поднялись те самые мужчина и женщина с корзинками, и проголосовали, просительно глядя на него.

Петра окатило будто кипятком, но он взял себя в руки, и повернувшись назад, выщелкнул стопоры замков задних дверей.

– Вот спасибо! Вот спасибо! – бойко затараторила женщина: – А то мы с Колей на автобусе приехали… А до остановки топать и топать.

Мужчина уселся молча. Вид у него был немного усталый, это Петр заметил в зеркало заднего вида. Мужчина привалился к двери и закрыв глаза приготовился дремать. Женщина погладила его по руке и боком прильнула к нему. Лицо у нее было счастливое. И Петр впервые в жизни страшно позавидовал этим молодым людям, не знающим, что такое убийство, безжалостное убийство представителей своего вида. Только сейчас на него нахлынула волна ужаса, который испытали очень многие люди, встретившиеся с ним последний раз в их жизни.

Петр притормозил и тяжело вздохнул: перед глазами поплыл серый туман.

– Вам плохо? – испугалась женщина, глядя сбоку на посеревшее лицо водителя.

– Да нет, – выдохнул Петр и упрямо мотнул головой: – Просто недоспал, – и включив скорость, выехал из леса на Дмитровское шоссе, свернув в сторону города.

– Вы нас у остановки высадите! – попросила женщина.

– Могу довести до города, – уже спокойно ответил Петр.

– Мы вам очень были бы благодарны, – улыбнулась женщина в зеркале заднего вида.

Глава тринадцатая

Подъехав к НИИ, Петр посидел в машине, чувствуя, что он еще немного не в себе, после увиденного им в лесу. Автоматически позвонил Терехову и пошел за ним в лифт. Это заметил Александр, спросивший без любопытства:

– Что-то случилось?

– Все нормально, – ответил Петр, заставив себя вернуться в действительность, обострив внимание на проблемах, которые нужно было решить в компьютерном кабинете. Но далекий третий голос нашептывал, что нельзя быть машиной: ведь ты человек.

Терехов заварил свой фирменный чай и усадив Петра на стул, напротив себя, приготовился слушать. Петр кратко рассказал, как доставил демона на странную поляну и тот сжег его своим пламенем, исчезнув, может быть, в преисподней.

– А чем же поляна странна? – подозрительно спросил Александр, почувствовав, что Петр что-то недоговаривает.

Помявшись, Петр сказал, что сегодня был там, вокруг ходили грибники, и его не видела.

– Они и друг друга через поляну не видят: обходят ее по дуге, – окончил Петр свой рассказ, отводя глаза в сторону.

Александр внимательно его выслушал, но терзать вопросами не стал. Немного подумав, профессор подошел к одному из компьютеров, с голубым экраном монитора и стал бегло нажимать на клавиши. На экране, быстро менялось изображение, замелькали разноцветные картинки, в основном коричневых тонов.

– Подойди сюда, – попросил Александр Петра, кивая головой на монитор.

Петр подошел и понял, что перед ним крупномасштабная карта.

– Наша область, – пояснил Александр: – Ты можешь хоть примерно показать где эта поляна.

Петр ткнулся в северную, верхнюю часть и упер палец в стекло на Дмитровском шоссе.

– Понятно, – пробормотал Александр и поколдовав над клавишами, сдвинул и приблизил съезд с окружной дороги в сторону Дмитрова.

– Вот здесь, – снова показал Петр: – Немного правее… Можно?

Карта поплыла влево и еще приблизилась.

– Вот она поляна! – обрадовался Петр. – Вот дорога к ней… Вернее, обрывается около нее.

– Угу! – кивнул головой Александр и принялся снова стучать по клавишам. Через некоторое время он сказал:

– К аномальным этот район не относится: уфологи там не нашли ничего интересного.

– Кто такие? – поинтересовался Петр.

– Гоняются за НЛО. Вернее, за местами их предполагаемых посадок.

– За летающими тарелками, что ли?! – удивился Петр.

Александр молча кивнул головой.

– Люди с ума посходили, – пробурчал Петр, рассматривая изменяющуюся каждую секунду карту на мониторе.

Александр подтвердил вывод Петра очередным кивком головы.

– Стоп! – вдруг стукнул профессор себя по лбу: – А не дурак ли я?! – и остервенело накинулся на клавиатуру. На мониторе замелькали картинки, рисунки. – Нет, так не пойдет! – решительно сказал Александр и вскочив с вертящегося стула, подбежал к застекленному шкафу. Он принес блестящий переливающийся цветами радуги диск и вставил его в выползшую из процессора подставку:

– Посмотрим исторические хроники, – пояснил Терехов Петру: – А вдруг!.. Минут через пять профессор еще раз сильно хлопнул себя, но уже по коленке и ткнул пальцем в экран с какими-то каракулями:

– Смотри! Точно! Тысячу лет назад в этом самом месте у россов было капище, стоял идол, где они молились духам. Как все складывается-то! – удивился он и снова завертел картинки на мониторе, остановившись на реконструкции, как прочитал наверху экрана Петр.

– А за пятьсот лет до этого, до капища, – пояснил Александр, – За полторы тысячи лет до нас, в том месте хоронили волхвов, ведьм, магов и колдунов. Тебе не кажется это странным? – он внимательно взглянул на Петра.

– Нет, – отрицательно мотнул головой Петр: – Все нормально, как в самом обычном дурдоме.

Александр хмыкнул, дернув уголками губ, и осторожно спросил:

– Ты меня как-нибудь свозишь туда, покажешь?..

– Хорошо, – согласился Петр, – но не сегодня. А ты меня за это научи нажимать на клавиши и поясни, что это такое? – Петр показал глазами на компьютер.

– Да ради Бога!.. – обрадовался Александр и усадил Петра на вертящееся кресло: – Смотри: вот это «Enter», считай основная клавиша, которая может все угробить или все запустить…

Петр просидел в лаборатории до самого вечера и спохватился в половине девятого, вспомнив про Стаса. Он распрощался с Александром, удивляясь: до чего же много знает этот человек, и плюнув на свои прежние традиции, спустился вниз на лифте. Он договорился с Александром встречаться каждый день в десять часов утра, для обучения Петра работе на компьютере.

Примерно в десять вечера Петр припарковал «Жигули» напротив тринадцатого дома на Синичкиной улице и хотел выбраться из машины, как сбоку подошел Стас.

– Сегодня опять никого, – сообщил наблюдатель.

– Садись, – сказал Петр, хлопнув ладонью по сиденью радом с собой. Стас послушно залез в машину.

Они спустились в подвал вдвоем. На Стаса почти не обратили внимания: лишь висельник, вновь сидевший у стены в общем зале, стрельнул глазами на вошедших и на свои часы, карауля очередную секунду. Поп уже отпил из первой бутылки половину. Чело его было хмурым и недовольным. Петр понимал, что это недовольство обращено к нему, но игнорировал насупленного священнослужителя, молча уселся за соседний столик, который вчера делил с демоном. Стас во все глаза рассматривал людей, слушающих очередную лекцию Александра. Петр показал Стасу глазами на соседний стул. Тот покорно подчинился.

– Плохо очищена, – усмехнулся Петр, посмотрев на бутылки попа и протянув левую руку, щелкнул пальцем по стеклу одной и второй бутылки. В водке что-то произошло и на дно бутылок медленно стал осаживаться белый порошок. Священник с интересом и некоторым страхом наблюдал за тем, что происходит с его напитком. Когда весь порошок осел, Петр негромко сказал:

– Вот теперь можно пить – высший сорт. Не взбаламуть, батюшка, не поднимай со дна осадок.

Поп долго смотрел на водку, пытаясь сообразить, что сделать: попробовать или обругать Петра. Но решил, что семи смертям не бывать, а одной не миновать, налил себе свою меру и осторожно влил в рот, обрамленный давно не стриженными сивыми усами и седой бородой. Посмаковав, священник утвердительно качнул головой:

– Хоть в этом какая-то польза от дьявола, – буркнул он.

– От того, или от меня? – усмехнулся Петр.

– А – а-а!.. – раздраженно махнул рукой поп: – Все вы одного семени!

Петр молча усмехнулся и посмотрев на Стаса, пояснил:

– Можешь сюда приходить каждый день, но не раньше восьми вечера. Здесь все наши, такие же как и мы с тобой: грешники. Наблюдение можно отменить. Очевидно китаец не появится. И чем теперь тебя занять, я не знаю, – он приподнял и опустил плечи, показывая этим, что работы больше нет.

– Я найду себе занятие, – горячо зашептал Стас и, не утерпев, пояснил: – Буду ездить к одной старушке в пригороде. Она для меня много кое-что сделала хорошего. Буду ей копать огород.

Петр немного подумал и удивленно сказал:

– Занятие-то бессмысленное: сегодня перекопаешь, а завтра работы как не бывало!

– Может быть и бессмысленное, – согласился Стас: – Но для меня эта работа многое значит.

– Смотри сам, – неопределенно кивнул головой Петр и поинтересовался: – Деньги тебе нужны?

– Нет. Я на электричке три остановки запросто проезжаю без ничего. Петр вздохнул и согласно опустил голову. В этот момент к ним за столик, на третий стул, подсел щуплый мужчина из слушателей и горящими глазами посмотрел на Петра:

– Давно хотел с вами поговорить, – полушепотом сказал он.

– На тему?.. – спросил Петр, поднимая глаза.

– О своих сюжетах, – быстро произнес мужчина и торопливо стал объяснять: – Я просто заметил, что вы очень решительный и умный человек. Хотел бы знать ваше мнение.

– Что за сюжеты? – удивился Петр.

– Литературные, – кратко сказал мужчина. – Я не могу писать большие формы, лишь рассказы. А эти сценарии требуют размеров повести или романа.

– При чем же здесь я? – вновь удивился Петр: – Я не писатель, и даже не читатель.

Мужчина затаенно улыбнулся, поняв, что Петр намекает на анекдот с чукчей.

– И писать сейчас… – Петр покрутил в воздухе растопыренными пальцами: – Бессмысленно.

– А потом? – упрямо задал вопрос мужчина.

– Вы думаете, что у нас будет потом? – задумчиво проговорил Петр.

– У всех будет, – блестя глазами прошептал мужчина: – Только никто не знает, когда. Вот милиционер исчез. Демон… Очевидно тоже, – стал он перечислять: – А раньше, на моей памяти, исчезло человек тридцать.

– Впечатляет, – удивлено заметил Петр.

– Ну как: послушаете сюжеты?

– Рассказывайте, если вам от этого легче, – согласился Петр, почувствовав, что мужчина не отцепится.

Мужчина вдохновился, глаза его фанатично заблестели и он начал:

– Жили были парень с девушкой. Они встретились и влюбились, почти с первого взгляда. Женились. Отыграли свадьбу. Прожили с год. И тут между ними стали возникать разногласия: жена вдруг обнаружила, что ее суженый человек недалекий и мало чем интересуется. Она интеллектуально развита, а вот он!..

Ну, в общем начались скандалы и окончились они разводом. Жена нашла себе более достойную пару. Муж понял, что он менее развит интеллектуально, чем жена, и очень был оскорблен этим. Но что поделаешь – жизнь, есть жизнь.

Прошло лет двадцать, – писатель нервно дернул левой щекой, – которые можно заполнить разной атрибутикой и для бывшей жены, и для бывшего мужа. Вот этот парень, бывший муж, много путешествовал, много читал, изучал жизнь. Но как обычно, изменения в самом себе почти никто никогда не видит.

И вот однажды, случайно, они встречаются на улице города. Узнают друг друга и присаживаются на скамеечку, можно в каком-нибудь парке…

– На Чистых прудах, например, – усмехнулся Петр, уже подозревая, что будет дальше.

– Можно и на Чистых прудах, – легко согласился писатель. – И вот они повспоминали прошлое и начали говорить о том, о сем, и в процессе разговора вдруг выясняется, что бывшая жена очень даже посредственная, так определил ее бывший муж. Да и она, слушая его, проняла, что бывший муж, а сейчас солидный мужчина, очень привлекателен и умен. Она потянулась к нему, душевно, разумеется, а он наоборот, стал отстраняться. Ему, на жизненном пути встречались и более умные и красивые женщины, чем его бывшая жена.

Так они и разошлись, во второй раз, но уже с другими впечатлениями друг о друге.

– Как сюжет? – поинтересовался автор.

– Банальный, – вздохнув ответил Петр.

– А мне понравился, – почти восторженно сказал Стас и Петр только сейчас заметил, что недавний бродяга очень молод, и попав к своим, сияет круглым, немного щекастым, простодушным лицом.

Автор благодарно кивнул Стасу и повернувшись к Петру, сказал:

– Тогда извольте другой сюжет, если я вас не затрудняю.

– Говорите, говорите, – успокоил писателя Петр: – Что-то все же в вашем сюжете есть, – он щелкнул пальцами в воздухе: – Но я не писатель и не могу точно сказать, что.

Мужчина кивнул головой и продолжил:

– Жили были два друга, два соперника. Они одновременно дружили и соревновались друг с другом. Окончили школу, поступили в институт и первая их размолвка произошла при написании экзаменационной работы. Если один из них все время что-то придумывал, то другой это тут же опровергал.

Так получилось и с экзаменационной работой написанной одним из них – другой тут же ее опроверг. Хотя написавший эту работу сделал в науке что-то новое, совершенно неизвестное и нужное. Но второй опроверг все новое. Однако обе работы засчитали как отличные и они оба получили дипломы.

В общем, ситуация старая, и напоминает взаимоотношения Моцарта и Сальери, но в современном варианте, – признался автор: – Однако в этом сюжете есть и неожиданности.

Всю совою жизнь, которую тоже можно заполнить различными атрибутами, первый, рождающий новое, получал удар от своего бывшего друга, тут же писавшего опровержение. И с годами они оба стали знаменитые и заслуженные. Может быть даже академиками. Но один открывал новое, а второй опровергал его нововведения.

И вот наступила старость, один из них умирает. Я никак не могу остановиться ни на одном из них: не знаю кого отправить в мир иной, – признался автор: – Они мне оба симпатичны. Советовался со своим внутренним голосом, но тот каждый раз дает разноречивые ответы.

Допустим умирает первооткрыватель, тогда его бывший друг оказывается в незавидной ситуации: он неожиданно понимает, что лишь работы его соперника давали ему желание жить и действовать. А со смертью бывшего друга, все исчезло, потеряло смысл. Не с кем было больше соревноваться. И он тоже в конце концов умирает от своих душевных мучений.

Однако если умирает опровергатель, то тот, что открывал новое, тоже вдруг понимает, что он и копал-то только потому, что хотел досадить, а вернее, утереть нос или показать своему сопернику: смотри, мол, на что я способен! И ему перестало приходить новое. И он от душевных страстей умирает, вслед за своим бывшим другом.

– Ну, как этот сюжет? – блестя глазами спросил автор, пристально глядя на Петра.

– Занимательно, – признался Петр: – И довольно ново.

– Мне очень понравилось, – возбужденно признался Стас.

Но писатель на Стаса почти не обращал внимания. Ему почему-то хотелось знать мнение Петра.

– А скажите на милость? – поинтересовался автор у Петра: – У вас есть внутренний голос, который что-то вам советует?

Петр немного помолчал, тяжело вздохнул и тихо ответил:

– Даже три.

– Как так?! – от неожиданности глаза писателя раскрылись раза в два больше, чем надо.

– А вот так, – устало произнес Петр: – Три внутренних голоса, и каждый что-нибудь советует.

– И как?.. Как вы поступаете? – с большим удивлением спросил автор.

– Выслушиваю их советы и действую так, как сам этого желаю, – неторопливо пояснил Петр: – Они для того и нужны голоса, чтобы ориентироваться в выборе варианта.

Мужчина растерянно покивал головой и с надеждой посмотрел на Стаса:

– А у вас?.. У вас есть внутренний голос?

Стас выпятил нижнюю губу, сморщил лоб и отрицательно помотал головой:

– С какой стати! Что я, совсем что ли того?.. – Но опомнившись, виновато взглянул на Петра, и добавил: – А может быть и есть, но он мне не нужен.

Петр усмехнулся, но ничего не сказал, продолжая сидеть неподвижно с улыбкой на губах.

– А как же вы принимаете решения? – поинтересовался писатель.

– Принимаю, и все! – непонимающе пожал плечами Стас. – А что их принимать: живу, куда кривая выведет.

– Понятно, – задумчиво промычал писатель, уткнувшись глазами в свои руки, лежащие на столе. Посидев с минуту в молчании, он жалобно спросил у Петра: – А третий?.. Не хотите послушать третий сюжет?

– Отчего же! – согласился Петр, и мельком взглянул на расстроенного автора: – Говорите…

– Третий несколько сложнее предыдущих и занимательнее, – начал он. – Представьте себе, живут два парня: один в Соединенных Штатах, другой в бывшем СССР. И вот они оказываются в поле внимания разведок: парень в США, например, Джон, попал в разработку КГБ, а русский – Иван, в разработку ЦРУ. Они становятся агентами: Джон от СССР, Иван от США. Но живут каждый в своей стране.

Проходит много лет и при помощи разведок и своих способностей оба выдвигаются на верховные посты в правительстве своей страны. А через некоторое время Джона выбирают президентом США, а Ивана – президентом России, после распада СССР.

И тут возникает щекотливая и непонятная ситуация, – торжественно сообщил автор: – Я в ней до сих пор не могу разобраться. Ведь президенту разведка докладывает все, в том числе и то, что руководитель противостоящей страны является их агентом. Они оба знают, что являются агентами другой страны, и оба являются президентами. Об этом же знает очень узкий круг лиц в разведках обоих стран. Я не могу понять: какими будут их взаимоотношения при встречах? – писатель вопросительно посмотрел на Петра.

– Да, – согласился Петр: – Заковыристо.

– Без бутылки не разберешься, – вставил свою фразу Стас.

Но автор не обратил на него никакого внимания. Он смотрел на Петра.

– Я не писатель, – неторопливо произнес Петр: – Поэтому не могу сказать, что делать с этими сюжетами. Подарите их кому-нибудь. Я где-то читал об этом…

– Пушкин подарил сюжет «Мертвых душ» Гоголю, – быстро произнес автор.

– Да-да, – кивнул головой Петр. – Припоминаю…

– Ну а как вообще? – напряженно поинтересовался писатель.

– Очень неплохо, – подвел черту Петр и встал, потягиваясь.

В этот момент висельник пошел в свою клетушку и зашуршал одеждой, захрипел, задрыгал ногами. Стас испуганно посмотрел на разминающего мышцы Петра, на писателя, на слушателей, внимавших лектору, на попа. Но никто не отреагировал на страшные звуки из клетушки.

Писатель неприязненно дернул верхней губой и бросил:

– Он каждый день вешается: ищет ту секунду, которая отправит его на тот свет.

Стас непонятно покрутил головой, потрогал свою шею и прерывисто вздохнул.

А Петр, подойдя к бетонной стене, сам не понимая, что делает, слегка стукнул кулаком по бетону. Раздался слабенький гул. Он стукнул сильнее, породив более громкий звук. Но боли не почувствовал, будто его правая рука была из железа или из того же бетона. Тогда Петр со всей силы врубил по стене и провалил ее сантиметров на десять. Грохнуло довольно прилично. А бетонная перегородка пошла трещинами, с нее посыпались осколки и пыль. Немного поколебавшись, бетонная плита с шумом осела, открыв темный зев в соседний подвал, перечеркнутый арматурными прутьями.

И только сейчас Петр заметил, что в подвале воцарилась полная тишина. Александр прекратил читать лекцию. Все взгляды были устремлены на него. Он неопределенно дернул плечами и будто оправдываясь, сказал:

– Подарочек от чужака, – медленно прошел к своему стулу, под молчаливым сопровождением десятков глаз и уселся: – И зачем мне сейчас этот подарок? – Будто сам у себя спросил Петр и уткнулся лицом в лежащие на столе руки: его время приближалось. Он скоро должен был отключится.

Обитатели подвала молча вернулись к своим делам. А поп запоздало перекрестился и промямлил:

– Чур меня!.. Чур!..

Петр стал каждый день с утра как на работу ходить в НИИ и осваивал компьютер. В полдень они бежали с Александром в дальний конец длинного коридора в столовую, быстро обедали и вновь возвращались в лабораторию. Петр понимал, что Александр спешит, хочет успеть сделать как можно больше, прежде чем без предупреждения окажется в нормальном времени. Но не понимал другого, для чего эти наработки нужны, поэтому напрямую поговорил с Тереховым.

– Ну что ты гонишь, как на стометровке? Все равно твое новое мировоззрение и новый подход к возникновению и развитию вселенной никому не нужен.

– Они понадобятся позже! – азартно говорил Александр: – Может быть когда меня уже не будет.

– Да ладно тебе! – не верил Петр: – Я долгое время провел в библиотеках, прочитал множество книг и журналов и знаешь сколько там видел новых подходов к другому пониманию структуры вселенной? И ни одно предложение не было использовано: специально прослеживал это, по более поздним изданиям. Все академики и профессора заняты сиюминутными проблемами, желают лишь выпятиться и подскочить выше соседа, а на новое им наплевать!

– Я знаю! – зло огрызался Александр: – Но это не для них, а для тех, кто придет вместо них.

– Точно такие же паразиты лезущие по костям товарищей наверх.

– Ты не прав! Ты пессимист.

– Возможно, – соглашался Петр: – Но знаешь, как точно подмечено людьми, что нынче оптимисты изучают английский язык, а пессимисты конструкцию автомата Калашникова. Я отношусь ко вторым. Думаю, что мир катят в бездну. Он не катится, а его катят те, кто залез на гору костей собратьев и кричит оттуда о гуманизме, о всеобщем мире и благоденствии. И все эти блага они получат, когда пойдут за ним.

– Перестань меня расстраивать, – попросил Александр: – Я и так выпадаю из графика и не составил сегодня положенные двадцать килобайт программы.

Петр замолчал, балуясь с детской игрой «Тетрис», где нужно было складывать по горизонтали различной формы фигурки, а не убивать из лазеров встречных и поперечных. Он знал какую программу составляет Александр, каждый день по двадцать килобайт, или почти по десять листов текста.

Эта программа на несколько мегабайт должна была просчитать основные параметры возникновения и развития нашей вселенной с новым началом, минуя сингулярность, или Большой взрыв сверхсжатой материи из мизерной точки. Запись программы не сохранялась и поэтому Александр начинал день с восстановления набранного раньше и прибавкой сегодняшнего. При этом он все запоминал, повторяя и повторяя все с начала, думая, что запомнит всю программу к тому моменту, когда выскочит из временной петли.

Терехов хотел опровергнуть общепринятую парадигму возникновения нашего мира. И не просто высосанными из пальца идеями, а при помощи уже имеющихся проверенных и доказанных фактов, которые он рассматривал совершенно с иной точки зрения, нежели это делают ученые.

«Бог ему в помощь, – думал Петр, укладывая на экране дисплея неудобный крест в заранее подготовленную лунку. – Ничего у него не получится. Зря только силы тратит».

Вечером они ехали в подвал, где Александр закреплял наработанное днем, читая лекции, а Петр сидел за столом со Стасом и вполуха слушал оратора. Иногда к ним подсаживался писатель и рассказывал новый сюжет. Петр радовался за него: с каждым разом сценарии становились все круче и заумнее, что нравилось читателям. Но даже если бы автор начал писать сейчас и мог продолжать свое творчество тысячи лет, с условием, что все вчерашние рукописи были бы целыми, не исчезали бы, то все равно ему не успеть переложить на бумагу и десятой доли того, что он наговорил за столом в подвале.

Стас был доволен своим положением: он каждый день мотался к бабке и копал ей огород. Вот уже третий месяц один и тот же огород. И был рад этому. Петр его понимал: человек отрабатывал свои грехи тем способом, которым умел. Стас с гордостью показывал в первые дни кровавые мозоли на руках, от лопаты. Потом как-то повзрослел, даже возмужал, стал степенным и спокойным. Петр ему где-то завидовал, но не до такой меры, чтобы отказаться от своей жизни, от своих грехов.

Но однажды утром ему вдруг захотелось узнать: как живет полковник милиции Виктор? Неужели у него все наладилось и он живет как нормальный человек.

В дежурной части двадцать второго отделения милиции Юго-Запада Петру сказали, что полковник Востряков на выезде, будет к обеду. Петр решил ждать, хоть до вечера. Дежурный, старший лейтенант милиции, и помощник, сержант, косо посматривали на него из-за остекленного ограждения, но ничего не говорили. Днем дел у них было немного, это Петр знал из прошлой практики.

Около часа дня в вестибюль ворвался Виктор и стремительно направился к лестнице на второй этаж, не обращая внимания на вскочивших и отдающих честь дежурных.

– Ну что же вы его не перехватили? – с сожалением спросил старший лейтенант, не решаясь звонить в кабинет начальнику.

– Крут? – догадался Петр.

Старлей неприязненно дернул бровями и поднял трубку. После некоторых колебаний, начальник отдела согласился принять посетителя.

Пройдя в сопровождении стройненькой секретарши за толстые двойные двери, покрашенные под красное дерево, а возможно и на самом деле они были из красного дерева, Петр ступил на ворсистый серый ковер в просторном кабинете, с огромными окнами. У дальней стены за коричневым массивным столом восседал Виктор и пристально рассматривал посетителя.

Когда секретарша вышла, Петр с надеждой спросил:

– Неужели не помнишь?

– Не имею чести! – резко бросил Виктор.

Глядя в его прищуренные со злым огоньком глаза, Петр понял, что он стал хуже, чем был. Петр знал взгляд убийц, которые только-только смыли кровь со своих рук. У Виктора был именно такой взгляд. И Петр разозлился: за что собственно он страдал из-за этого человека, которому нужно было отмаливать грехи как толоконному лбу – вечность!

– Хорошо, – негромко бросил Петр. – Давай прокатимся к окружной дороге, – и он сказал, к какому именно месту.

Лицо Виктора на миг перекосилось, то ли от страха, то ли от злости. Немного подумав, он согласно кивнул головой. Они молча вышли из отдела милиции, сели в служебную «Волгу» и включив мигалку, полковник помчался сквозь плотные потоки автомобилей к окраине города.

Они остановились там же, где в прошлый раз. Петр не торопясь шел впереди, к тому месту, где Виктор «прикопал» парня и беременную девчонку. Не доходя десяти метров до могил, Петр услышал едва заметный в сквозь шум листвы щелчок предохранителя, но не обернулся, обозлившись еще больше.

Выстрела он не слышал. Страшный удар по затылку бросил его на землю, в серый туман. А за серым туманом растекался яркий белый свет. Но он не слепил, а притягивал. В этом белом свете Петр увидел глаза, он не знал сколько их, и услышал голоса: «Ты все сделал правильно», – донеслось до его слуха из невообразимо чудовищной дали, и глаза уплыли.

Проснулся в кровати. Провел ладонью по груди и немного удивился: потому что лишь слегка вспотел. Раньше после смерти ему было хуже.

«Начинаю привыкать, – усмехнулся Петр. – Не радуйся: то ли еще будет, – сказал ему один голос. – Плюй на все и береги здоровье! – посоветовал другой. – А я бы на твоем месте поостерегся», – пробормотал третий. Чего нужно было остерегаться, голос не пояснил.

– А! Идите вы все знаете куда?! – с усмешкой сказал Петр, откидывая одеяло и направляясь на кухню, кипятить чайник.

– Куда?! – спросили сразу все три голоса.

– А все туда же! – снова усмехнулся Петр, устанавливая чайник на плиту.

– Ты не забывай, что мы твои ангелы-спасители…

– Вот и спасайтесь сами, – посоветовал Петр. – А я как-нибудь сам разберусь, – и с неприязнью добавил: – Ни черта вы в современной жизни не понимаете! Суетесь с древними мерками, с самыми дремучими, от первобытных лет.

– Мы вывели людей в люди! – возразили сразу три голоса.

– А кто вас просил? – поинтересовался Петр: – Сидели бы мы сейчас на пальмах и ели бананы, без всяких государств и денег. Идите к черту!..

Голоса обиделись и уплыли куда-то вглубь.

– Тоже мне, учителя нашлись! – раскипятился Петр: – Хороши же вы, после драки кулаками махать! А вы остановите человека до того, как он согрешит, совершит античеловеческий поступок! Вот тогда честь вам и хвала!

– Силы не равны, – донесся из глубины голос.

– Вот и я о том же! – начиная остывать, бурчал Петр, снимая закипевший чайник: – Советы ваши ни к черту не годятся. Остановить вы никого не можете. Тогда отдыхайте: встретимся по ту сторону черты…

– Резвые вы больно получились, – жалобно произнес голос из еще большей дали. Петр понял, что они теперь будут только наблюдать, не вмешиваясь. Ему это понравилось и он усмехнулся. Настроение улучшилось и он дурашливо заорал вдруг всплывшую из прошлого песню:

Ты не радуйся змея,

Скоро выпустять меня:

Остру бритву наточу

И пойду тебя по городу шукать,

А потом обрею наголо всею!..

И тут он вспомнил о Стрельцовой: выскочила она из кольца, или продолжает сидеть в одном дне и в коттедже.

– А что? – буркнул Петр, заправляя заварник: – Чем я плох? – не торопясь подошел к волнистому зеркалу на стене, оставшемуся от прежних хозяев и осмотрел себя: всклокоченные волосы с признаками седины, сизые глаза, нос несколько большеват, но есть и больше и ничего, живут. Нормальный подбородок, сильная шея и довольно крепкое, даже накачанное, тело. Мужчина в расцвете сил.

Петр подтянул трусы и пробормотал:

– Мужчина хоть куда!.. Вот сегодня и наведаемся.

Усаживаясь в машину он прикидывал, что сделать: проследить где она бывает и нанять бомжей за литр бормотухи, чтобы изобразили на нее нападение, и раскидать напавших, или просто подойти и познакомиться? Она же наверняка его не помнит, не разглядела. Тронувшись с места, Петр поинтересовался у своих голосов, что они об этом думают? Но в ответ услышал лишь гробовое молчание.

«Ну и ладненько, – подумал он: – Без вас разберемся! Здесь бы вы как раз оказались лишними. Личная жизнь должна проходить без посторонних, в интимном уединении».

Когда почти подъехал к особняку, все-таки решил не прибегать к помощи бомжей: противно и банально.

– Будем надеяться на авось, или, как говорят не испорченные мужчины, на экспромт, – сказал он сам себе, выбираясь из машины, прислушиваясь к тишине, к отдаленным звукам с трассы. Помедлил и неторопливо полез пригибаясь сквозь мокрые от утренней росы кусты.

Маша вышла из стеклянных дверей, к радости Петра, около половины восьмого. Напряженным взглядом осмотрела местность, закрыла дверь на замок и пошла пешком по асфальту в сторону города. Петр, прячась за кустами, пошел следом. Машину он спрятал среди деревьев, поэтому она прошла мимо и не заметила ее. Петр поколебался, но махнул рукой и пошел дальше пешком: ему не хотелось поднимать шум звуком мотора и пугать женщину.

Стрельцова вышла на трассу и остановила первую легковую автомашину. Петру повезло несколько меньше, но частника он поймал и показав ему сто долларов, потребовал:

– Вон тот «Жигуль» видишь?

– Догнать что ли? – усмехнулся усатый и веселый водитель.

– Нет. Только не дай ему оторваться больше, чем на полсотни метров.

– Бу сделано, шеф! – ответил частник и очень корректно «повел» «Жигуля», в котором ехала Стрельцова.

У станции метро Маша вышла из машины и быстро спустилась вниз по лестнице. Петр бросил на колени довольному водителю сотню и двинулся за ней. Он сумел попасть в тот же вагон, но в другую дверь. Пробравшись между плотной массой едущих на работу пассажиров, Петр встал рядом с объектом. Она явно ехала в центр, очевидно в театр.

Петр крутил в голове различные комбинации: от нечаянного толчка и извинения за это, до опять же простого приема – подойти к ней и сказать:

– Здравствуйте! Я ваша тетя! Не помните? А сами говорили, что мы можем встретиться в любой момент, – но все отвергал. Примитив.

И тут ему повезло: в вагон вошел мужчина лет сорока-пяти и громогласно объявил:

– Граждане пассажиры! Наш президент ничего не видит вокруг себя, а рядом с ним сидят воры и ворами погоняют. Все наши денежки текут за рубеж, по вине президента и олигархов…

– О господи! – простонала сидящая неподалеку женщина: – Нигде покоя нет.

– Сбрендил! – коротко сказал низенький мужчина.

– А якутские алмазы?! – продолжал надрываться мужик, возомнивший себя громкоговорителем: – Они же их просто расхищают!.. – он орал так, что перекрывал грохот колес и объявления в динамиках вагона. Многие пассажиры стали убегать из этого вагона в соседние. Но Стрельцова мужественно терпела.

Перед одной из остановок, Петр сделал шаг к оратору и достаточно громко сказал:

– Послушай, парень! Вот ты тут нам рассказываешь очень интересные вещи! И мы же многое кое-что от тебя узнали! А вот в соседнем вагоне про это еще не знают. Ты иди и им расскажи то же самое. Они же не просвещены!

Мужик дико посмотрел на Петра, согласно кивнул головой и выскочив из их вагона, успел таки влететь в соседний. Пассажиры, это было видно через окна, шарахнулись от него в другой конец, поближе к дверям.

– Спасибо, – негромко сказал женский голос. Петр оглянулся и увидел Машу Стрельцову. Это она благодарила его. Она его не узнала. Петр заметил морщинки у глаз и определил, что ей уже под сорок, хотя она еще очень и очень…

– Пожалуйста, – ответил Петр и немного помолчав для приличия, поинтересовался:

– А где мне сойти, чтобы попасть в «Современник»?

– В театр?! – удивилась Стрельцова.

– Угу! – подтвердил Петр.

Она окинула его оценивающим взглядом и видимо удовлетворившись, сказала:

– Я еду туда же. Не отставайте и попадете как раз в нужное вам место.

Петр поблагодарил ее кивком головы, но не удержался и съязвил:

– И в нужное время?

Она задумчиво качнула светлыми кудрями, кажется все-таки некрашеными, и с расстановкой произнесла:

– Ну это кому как…

– Не понял? – стал прикидываться лохом Петр.

Маша едва заметно улыбнулась:

– Некоторые вообще не могут попасть в нужное время.

– Застряли, что ли? – продолжал дурачиться Петр, на самом краешке понимания ею, что они попали в одну и ту же беду.

– Возможно, – медленно сказала Стрельцова и добавила: – Пойдемте! Наша станция!

Они вышли на поверхность через Тургеневскую. Пересекли трамвайные пути и медленно пошли рядом, считая бетонные плиты, которыми были устелены дорожки на бульваре.

Часть третья. Чистилище

Глава четырнадцатая

– Я вас сразу узнала, как только вы спровадили ходячий телевизор в соседний вагон, – неожиданно сказала Стрельцова и искоса посмотрела на Петра.

– В каком смысле? – Петр понял это сразу, но прикинулся непонимающим.

– В самом прямом, – усмехнулась женщина: – Это ведь вы гнались с милиционером за мной у трех вокзалов?

Петр решил, что запираться и отнекиваться – дурной тон. Да и не для этого он вел ее от самого коттеджа.

– Я не заметил, что вы меня узнали, – польстил он ее наблюдательности.

– Актриса… – коротко объяснила женщина свое умение скрывать чувства.

– Неужели вы играете не только на сцене, но и в жизни: то бессмертную, то жертву, то актрису?

Она резко остановилась и в упор посмотрела на Петра:

– Так это вы меня убивали? – Стрельцова сделала страшные глаза.

– Угу! – усмехнулся Петр, и для верности кивнул головой.

– Зачем?!

– Если вы этого не поняли сами, то объясниться мне будет очень трудно, – но подумав, добавил: – Во благо… Останавливал большее зло меньшим.

Стрельцова постояла в задумчивости еще с минуту и медленно направилась дальше, к театру. Петр молча пошел рядом.

– Для вас ведь тоже один и тот же день повторяется бесконечно?.. – она снизу вверх, повернув по-птичьи голову, заглянула ему в глаза.

Петр молча кивнул.

– Это что… Знамение свыше или нормальное явление? – спросила она.

– Ни то, ни другое, – вздохнул Петр. – Это наказание.

Стрельцова задумалась, опустив голову. Нашла камешек на плитах и стала его легкими пинками гнать перед собой.

– А ведь правда – это наказание, – едва слышно согласилась она: – Вроде бы находишься среди людей и одновременно в совершенном одиночестве. Камера пыток, как у средневековой инквизиции, – она вновь взглянула на Петра: – А кто это делает?..

– Не знаю, – задумчиво ответил Петр. – Сначала я думал, что найду того, кто это делает, и попробую свернуть ему шею, или погибну сам. Но позже неожиданно выяснил, что наказываются не только люди, но и более высшие существа.

– Значит – это Бог! – уверенно сказала Стрельцова.

– Один авторитет, из верхов, – Петр показал глазами в небо: – Он не с Земли… Так вот он сказанул, что Бог тоже попадал в такие ситуации.

– Да вы что?! – воскликнула женщина, явно испугавшись: – Это кощунство! Выше Него никого нет в нашем мире.

– В нашем – да! – согласился Петр.

– А… А… Как же это? – растерялась Мария: – Неужели есть что-то еще?!

– Не исключено, – подтвердил Петр и остановился. Они не дошли до той скамейки, где он сидел с Ириной, бывшей женой. Ему почему-то не захотелось дальше идти.

– Давайте присядем здесь, – предложил он Стрельцовой: – Вы ведь не торопитесь в театр?

Мария подумала мгновение и уселась на скамейку. Петр расположился рядом.

– Почему без зонтика? – поинтересовался он, желая сменить неприятную для него тему.

– Я обычно во второй половине дня нахожусь под крышей, – рассеянно объяснила Стрельцова.

– И чем занимались все это время?

– Ждала.

– Что все пройдет само собой? – усмехнулся Петр.

– Как наступило, так и должно пройти! – удивилась актриса.

– А грехи побоку? – вновь усмехнулся Петр: – Сами рассосутся?

– Какие грехи? – испугалась Мария и пристально посмотрела на Петра.

– Вы думаете, что случайно попали во временную петлю? Думаете, что просто там, – Петр еще раз показал на небо, – все образуется и нормальная жизнь продолжится?

– Какие грехи?.. – ужасаясь чему-то прошептала актриса: – Какие у меня грехи?.. – и неожиданно уткнулась в ладони и бесшумно расплакалась, судорожно дергая плечами.

Петр не стал ее успокаивать, ждал, когда она отрыдает. Ей же от этого будет легче.

А вокруг бурлила жизнь: по обе стороны бульвара мчались потоки машин, иногда звонко сигналя. Мимо скамейки шли прохожие, пробежали подскакивая от избытка чувств две школьницы, видимо у них отменили занятия. И никто не обращал внимания на мужчину и на украдкой плачущую женщину, будто их не было. Весь мир был по ту сторону жизни, а они по эту, непонятно какую. И не живые, и не мертвые.

Через полчаса, Стрельцова оторвала зареванное, с размазавшейся тушью, лицо от ладоней и всхлипывая спросила:

– Что же делать?..

– Исправлять себя, – жестко ответил Петр.

– Как исправлять? – продолжала всхлипывать актриса: – Это невозможно исправить, потому что давно прошло… А я здесь, застряла в одном дне… Как я исправлю?.. – и она по детски шмыгнула носом.

– Я же не предлагаю исправлять ситуацию, которая давно прошла, – твердо сказал Петр: – Нужно исправлять самого себя.

Стрельцова стала успокаиваться: вытащила из кармана куртки зеркальце, платочек и стала вытирать черные потеки на щеках.

– Вам хорошо говорить, – убитым голосом произнесла она: – У вас наверное и грехов-то почти нет. Вон вы какой уверенный в себе. А у меня…

– Сделанного не исправишь! – зло, с шипением в голосе, бросил Петр, заметив, что Мария испугалась его вида. Он уже без нервов, но холодно продолжил:

– Я еще раз повторю: исправлять нужно не грехи, а самого себя! Плох тот человек, что совершает мерзости, но еще хуже тот, кто получает от мерзостей удовольствие и радуется совершенному.

Актриса долго думала над его словами и с надеждой посмотрела ему в глаза:

– Так еще можно все поправить?

– Если честно осудить самого себя… покаяться… Не для отвода глаз, не для публики, а до глубины души, если она у тебя есть.

– Вам говорить легко, – с упреком произнесла Мария: – Что вы делали последнее время?

– Почти пять лет сидел дома, – хмыкнул Петр: – Я пенсионер.

– Но вы не так уж очень… – она запнулась: – Выглядите?.. Я бы никогда не подумала…

– За выслугу лет, а не за возраст, – терпеливо объяснил Петр.

– Угу! – покивала головой Мария, поняв о чем речь: – Ну а раньше… Что вы делали раньше?

– Работал ликвидатором, – спокойно сказал Петр. Ему почему-то сильно захотелось рассказать ей все, или почти все о своей жизни. И от появившегося желания стало страшно.

– Аварии какие-нибудь? – продолжала интересоваться она.

– Людей ликвидировал.

– Как это?!

– По всякому: кого из пистолета, кого удавкой, кого холодным оружием или ядом, газом. Все было.

– И много?..

Петр на секунду задумался и честно сказал:

– Много.

– Вы были палачом?! – догадалась актриса, и немного отшатнулась от него.

– Да нет, – хмыкнул Петр: – Скорее киллером. Палачи работают в тепличных условиях, а я – в боевых. Последние годы ликвидировал профессионалов, которые тоже были ликвидаторами. И как видите – выжил. Хотя многие из них, как я считаю, сильнее и более умелые, чем я. Против них на моей стороне был лишь один плюс – неожиданность.

Стрельцова недоверчиво покачала головой:

– Вы работали на мафию?

– Нет, – вздохнул Петр: – Еще до мафии. Я работал на государство.

– А как же вы… Вас?…

– Вы правильно все поняли, – усмехнулся Петр: – Меня должны были тоже ликвидировать. Но, очевидно, произошла какая-то накладка, – он не захотел говорить про гаденыша-кадровика, готовившего себе группировку.

– Дико как-то! – удивленно произнесла Мария: – Но совсем не исключено.

– Даже очень дико, – согласился Петр.

– Так вам никогда отсюда не выбраться, – задумчиво произнесла она: – Мои грехи против ваших совсем ничего не весят.

– Я надеюсь, что выберусь, – криво усмехнулся Петр: – Ликвидировал я не особенно чистоплотных людей. У каждого из них была уйма грехов. А потом: я ведь все делал чисто механически – без желания, без злости, равнодушно. Мне было все равно, если неожиданно отменяли приказ о ликвидации, даже тогда, когда нужно было сделать последнее движение, я не расстраивался.

– Вы такой жестокий?

– Не было у меня жестокости. Была работа. Но и жалости не было. Вот когда вы подползали к двери, в первый раз, во мне что-то шевельнулось, вроде жалости к вам.

– Так вы наблюдали за мной?!

– Да. Вы же возомнили, что можете распоряжаться жизнями людей по своему усмотрению. А вдруг бы после того, как Стас отрубил голову невинному человеку, наступило нормальное время?!

– Вы убили Стаса? – почти равнодушно спросила Стрельцова.

– Пару раз, – признался Петр, и неожиданно поинтересовался: – А вам его не жалко?

– Он же бомж!.. – возмущенно начала было актриса и внезапно прикусила язык.

– Вот-вот, – хмыкнул Петр: – Он такой же человек, как и мы, как остальные.

– Я должна его увидеть! – Стрельцова резко встала со скамейки.

– Не спешите, – остановил ее Петр: – На вокзале вы его не найдете.

Она вопросительно смотрела на Петра, ожидая продолжения.

– Он искупает грехи своим способом, и по-моему – удачным, – Петр улыбнулся: – Молодой парень, влетел по глупости… Ничего, скоро выкарабкается.

Актриса медленно села на скамью. Мимо бежали люди, торопясь успеть что-то сделать, не обращая на парочку никакого внимания.

– И что дальше? – устало поинтересовалась Мария.

– Можно пойти ко мне, если не боитесь.

Женщина грустно улыбнулась:

– Я устала бояться. А после того, как вы в меня стреляли, вообще…

– Думаете отомстить? – с иронией поинтересовался Петр.

Она вновь усмехнулась:

– А какой смысл? – махнула рукой: – И зла почему-то нет. Даже неприязни… Стала словно из дерева. Хожу через день, наверное три месяца подряд, на репетицию «Птичьей стаи». Пьеса отвратительная! Все сидят, морщат лбы, запоминают свои реплики. А я уже весь спектакль наизусть выучила. Так надоело!.. Если бы вы знали!..

– Знаю, – вздохнул Петр, поднимаясь со скамьи и протягивая ей руку: – Пойдем?

Оказавшись в его квартире, она усмехнулась:

– Все почти как у меня. Только в моей комнате висят разные финтифлюшки и слоники с собачками из фарфора от бабки.

Петр водрузил полиэтиленовый пакет с продуктами, которые они купили по дороге, на кухонный стол.

– Осматривайтесь, – сказал он: – Все стандартно, как в вашей квартире. А я пока что-нибудь сварганю, – он вытащил из пакета две бутылки: одну с водкой для себя, другую с вином, для нее. Стрельцова настояла на выпивке. Потом вспомнив, полез в комод и извлек на свет коньяк. Мария прочитала этикетку и чуть-чуть приподняла брови, от удивления, но ничего не сказала.

На кухне они выпили сначала по рюмочке коньяку, а потом каждый свое: он водку, а она вино. Закусили жареной колбасой и сыром. И немного попили чаю. Потом Мария прошла в комнату, задернула жиденькие занавески на окнах и попросила:

– Разденьте меня… А то я забыла как это происходит.

Петр подошел к ней, присел на край кровати и стал неумело расстегивать пуговицы на блузке:

– А я вообще забыл, что это такое, – серьезно сказал он. – Так что придется учиться всему заново, если получится.

– Ничего, – успокоила его Мария, и погладила по голове: – У нас все получится.

У них действительно все получилось. Потом они заснули. А вечером, когда уже стемнело, Петр подскочил на кровати, разбудив разомлевшую Марию. Он резко стряхнул с отяжелевшей левой руки черные капли на пол: линолеум вновь задымился в местах падения брызг.

– Что случилось? – сонно поинтересовалась Мария, и приподняла голову, принюхиваясь: – Чем так воняет?

– Твоими грехами, – буркнул Петр, перестав трясти рукой и взяв на кухне чайник, залил дымящиеся пятна.

– Я не понимаю… – растерянно произнесла Мария.

– Подарок одного знакомого, – стал объяснять Петр: – Сделал мою левую руку каким-то накопителем человеческой грязи. А мне это совсем не нужно.

– Что за знакомый, что за грязь? – быстро спросила Мария.

– Долго объяснять, – Петр в последний раз махнул левой рукой. С нее ничего не упало: – А ты не сильно запачкалась, – сообщил он: – Правда немного больше, чем Стас, – и стал одеваться.

– Ты куда?! – удивилась Мария.

Петр усмехнулся и тут же замер, вспомнив увиденный им сегодня сон. Он ни разу еще не спал днем в петле времени, и вспомнил об этом только сейчас.

– Ты не слышала такого имени – Джебе? – спросил он у Марии, продолжая одеваться.

– Где-то на краю сознания, – она покрутила свободной рукой в воздухе, положив голову на другую ладонь и наблюдая за Петром.

– Приснился он мне, – задумчиво произнес Петр: – Давно его не видел.

– И что сказал? Я умею разгадывать сны.

– Ничего. Смотрел грустно и молчал.

Мария отрицательно качнула головой на подушке:

– Ничего не могу сказать.

– А ты что не одеваешься? – спросил Петр, внимательно посмотрев на женщину: – Вставай! Перекусим и пойдем.

– Куда?! – удивилась Мария, – поднимаясь с кровати: – Я думала, что ты пойдешь один…

– У нас сейчас совместное существование, – усмехнулся Петр. – Одевайся! – и прошел на кухню, жарить колбасу.

В темный подвал Мария спускалась с опаской, крепко держась за руку Петра. Увидев странную компанию, она тихо поздоровалась. Но ей никто не ответил. Несколько человек мельком взглянули на пришедших и отвернулись, слушая негромко читающего лекцию Александра.

Заметив в полумраке двух женщин, Мария успокоилась и пошла за Петром к столу. Осторожно уселась на стул, оглянулась на сидевшего на корточках у темной стены висельника, взглянула на священника, который тяжело вздохнул и налил себе полстакана. Петр протянул руку, чтобы щелчком очистить водку от примесей, но поп быстро убрал стакан и отодвинул бутылки в сторону, пробурчав:

– Не надо дьявольского, – однако подумав, добавил: – Меня отрава не берет.

Петр дернул бровями и не стал настаивать. Ему не терпелось скорее увидеть Стаса. Было интересно, как они встретятся: Мария и бродяга. И о чем будут разговаривать.

Прошел час, но Стас не появлялся. Мария сидела тихо и не задавала никаких вопросов. Петр покосился на нее и заметил, что она поняла, в какую компанию попала. Но лекция ее не заинтересовала. Она исподтишка рассматривала людей, пытаясь понять за что они попали в такую передрягу. И еще она была очень удивлена, что не одна такая. Петр читал на ее лице мысли, которые ее ужасали: «Неужели на всей Земле существует такое?..» Петр удивился. Он-то об этом даже не подумал и решил поговорить на эту тему с Тереховым, но не здесь, а в НИИ.

Александр сделал перерыв и подойдя к Петру, негромко сказал:

– Есть разговор, – и пошел из подвала на улицу.

Петр посмотрел на Марию, сделавшую движение тоже идти, и остановил ее жестом.

Александр зябко растирал ладонями плечи и поглядывал на высокое зарево от городских ночных фонарей. Петр подошел и молча встал напротив.

– Женщины видели милицейского полковника, – быстро сообщил Александр. – Ты поберегись. Он наверное по второму разу пошел. Не помогла ему твоя услуга…

– А ты откуда знаешь о наших отношениях? – удивился Петр.

– Сорока на хвосте принесла, – хихикнул Александр, продолжив: – Они злые, те, которые во второй раз, – и немного помолчав, спросил:

– Я тебя ждал в НИИ, вчера… Ты не пришел.

– Был убит на месте преступления, – усмехнулся Петр.

Александр посопел и поинтересовался:

– Им?

Петр молча кивнул в полумраке головой.

– Поберегись, – предупредил Терехов и спустился в теплый подвал.

Петр осмотрел пустынную улицу и пошел за ним. Мария обрадовалась, увидев его. Только он присел, как она не вытерпела и спросила:

– Как ты их нашел?

– Случайно, – тихо ответил Петр.

– А я дура!.. – Мария презрительно махнула рукой: – Думала что одна такая. А ведь вместе легче.

– Я бы не сказал, – буркнул Петр. – Бывает, что в одиночку во много раз проще и спокойнее.

Мария тревожно посмотрела на него, но допрашивать не стала.

Стас так и не появился. Петр подумал, что он решил не терять времени, все равно эти лекции Стаса не интересовали, и оставался до отключения у бабки, а утром прямиком – копать огород.

Уже за полночь висельник пошел в свою каморку и вздернулся. Мария все поняла по доносившимся оттуда звукам и заметно побледнела.

Опережая ее вопрос, Петр пояснил:

– Он каждый вечер… Проводит испытания. Думает поймать ту секунду, которая отправит его в мир иной.

Мария опустила голову и уставилась в стол, напряженно о чем-то думая.

– Завидуешь? – усмехнулся Петр.

Мария отрицательно покачала головой.

– Дурак! – внятно, пьяным голосом произнес священник, очевидно слышавший их разговор.

Петр даже не повернулся, а Мария подняла голову и пристально посмотрела на попа, который уставился перед собой в пустоту бессмысленным взглядом, будто деревянный истукан на древнем кургане.

– А тебя убивали?.. – негромко поинтересовалась Мария.

Петр выпятил нижнюю губу, прикидывая, что сказать, и нехотя ответил:

– В несколько раз больше, чем тебя.

– Кто?!

Петр неопределенно качнул головой, но не стал уточнять.

– А давно? – продолжала допытываться Мария.

Петр вновь помедлил и прислушался: в подвал кто-то спускался, шлепая мокрой обувью по бетону. Александр перестал говорить, и все как по команде уставились на лестницу едва видную в темноте.

Вниз неверной походкой спускался Виктор. Петр сразу узнал его шаги. И еще он определил, что милиционер в стельку пьян. Петр подобрался, готовый встретиться с любой неожиданностью. Даже священник протрезвел на несколько секунд, рассматривая старого знакомого.

Полковник был в форме, перемазанный с ног до головы грязью и глиной. Он дико потаращился на яркие после уличной темноты лампы, перевел непослушные глаза на Петра и заплетающейся походкой двинулся к его столу. Приостановившись посреди помещения, Виктор упал на колени и пополз к Петру, громко и надсадно всхлипывая, что-то пытаясь сказать. Но язык его не слушался.

Добравшись до стола, Виктор стукнулся лбом в бетонный пол и по-пластунски продолжил движение уже под стол. Мария нервно ойкнула и вскочив со стула, быстро сделала шаг назад, заглядывая под столешницу. Петр не шевелился. Он уже понял, что сейчас будет и решил стерпеть все.

– Прости, ради Бога!.. – дурным голосом завыл Виктор и стукнулся лицом по ноге Петра. Нащупав губами туфель, он попытался его поцеловать, но у него ничего не получалось, губы не слушались. Петр подтянул ногу под себя, но с места не двинулся. Виктор что-то сообразил и разогнулся, оставшись стоять на коленях перед столом:

– Ради Бога!..

– Второгодник! – зло буркнул священник.

– Я не хотел!.. Но руки сами… Ну почему ты не сказал?!. – и он пьяно зарыдал.

– Сгинь! – коротко и зло бросил Петр.

– За что?!. – завопил Виктор во весь голос, брызгая слюной: – За что?!. Прости! – еще раз попросил он у Петра отпущения грехов.

– Ты все соображаешь или окривел совсем?! – более спокойно поинтересовался Петр.

Виктор как лошадь замотал головой, подтверждая, что все понимает.

– Дело не во мне! – стал чеканить фразы Петр: – Дело в тебе! Ты забыл, что я тебе передал оттуда?!

Виктор изменил направление лошадиных махов с вертикального, на горизонтальный.

Петр хищно усмехнулся, оскалив зубы:

– Все помнишь! Все понимаешь!

– Помню… – всхлипывая выдавил из себя Виктор. – Я вчера не хотел!..

– Не во мне дело! – вновь резко остановил его Петр. – Если соображаешь, то должен понимать…

– Во мне… – едва слышно ответил Виктор и пополз в сторону, к темной стене, где недавно сидел висельник. – Дело во мне… – он шумно развернулся и уперся спиной в бетонную плиту, продолжая рыдать и причитать. Но доносилось лишь что-то кавказское, похожее на:

– Вай, вай, вай!..

Мария немного успокоилась и села на свой стул. Александр, как ни в чем не бывало, продолжил лекцию. Виктор стал затихать и сонно засопел, завалившись на бок. Но спокойствие длилось недолго. Из группы слушателей поднялся крупный мужик и выйдя на середину помещения со всего маха хрястнулся коленями об пол, а затем с деревянным стуком врезался лбом в бетон. Мария нервно дернулась, но не сорвалась с места. Александр неприязненно скривился, тяжело вздохнул и снова замолчал. Слушатели вытащили свои бутерброды.

– За что, Господи?!. – громко завопил мужчина разгибаясь, но не вставая с колен. В его голосе тоже были слезы, но не пьяные, а раскаяния. – За что ты нас так наказываешь?!. – и тут Петр неожиданно заметил, что этот мужик сейчас просил не о себе, а обо всех. Это уже был прогресс.

– Нельзя же так, Господи!.. Мы все дети твои, рабы твои!..

Священник при этих словах вдохновенно перекрестился и неожиданно, тряся длинной сутаной, встал из-за стола, подошел неверной походкой к кающемуся мужику и грохнулся на колени рядом с ним.

– Иже еси на небеси… – затянул он густым баритоном.

Слушатели стали мелко креститься, побросав бутерброды.

– Да святится Имя твое, да сбудется воля Твоя, – самозабвенно тянул священник: – Даждь нам днесь…

Мария не выдержала и тоже мелко перекрестилась. Петр молча и спокойно смотрел на представление.

Через полчаса все закончилось: мужик уселся к слушателям, даже не почесав коленки, с которых капала кровь, промочив порванные брюки, священник бухнулся на свой стул и нацедил себе полстакана. Александр продолжил лекцию. Петр немного подумал и спросил у Марии:

– Нравится тусовка?

Мария растерялась от вопроса, но через некоторое время поджала губы, сдерживая усмешку.

– В вашем театре такое в жизни не поставят! – уверенно произнес Петр.

– Не поставят, – подтвердила Мария: – А как было бы нужно!..

Проснувшись в шесть пятнадцать, Петр решил сегодня никуда не ходить, просто посидеть дома. Он уже забыл, как маялся взаперти. Все время в бегах, весь в делах. И ему нравились его дела. Много дала библиотека, где добросовестно было прочитано сотни, а может быть, тысячи книг. Он воспринимал сочинения писателей как откровения. И каким же он был ограниченным до этого, просто жуть! А мир такой разнообразный и обширный… Но подкрадывалось чувство насыщения: еще немного – и все! Его перестанут интересовать и волновать любые проблемы. Петр старался не думать об этом, не предвосхищать события.

Понежившись в кровати, обогретой вчера женщиной, он откинул одеяло и пошлепал на кухню, ставить свой чайник. Решил сегодня расправиться с сайрой. Мерзлый начатый батон так и лежал в морозилке. Петр прикидывал: можно все-таки сойти с ума, от кошмарного однообразия, или нет? Что например днем делает поп? Каждый вечер он регулярно приползает в подвал. На его месте любой кыхнется. А он нет. Значит, и от безумия они застрахованы. Чудовищное испытание! Боль воспринимается как подарок. Самое настоящее чистилище для грешников. И не надо никакого ада. На Земле есть все, для жуткого, невыносимого однообразия.

Позавтракав, хотя, как понял, мог этого и не делать, хватало старых жировых запасов, Петр встал у окна и бездумно наблюдая за все теми же пешеходами и машинами, которые вот уже почти два года, по его календарю, движутся мимо окон, не подозревая о несчастных людях, смотрящих на них в тысячный раз. Для пешеходов все было в первый раз. И этого Петр никак понять не мог. И даже Александр, со всей его эрудицией и головой, вроде Дома Советов, ничего не понимал.

Инопланетяне здесь совсем не при чем. Слабы в коленках. Если уж демон, если то был демон, попал в такую беду, то что говорить о простых смертных. А инопланетяне – такие же смертные, как люди. Может быть живут подольше чем люди, но все равно – не вечно.

И неожиданно Петр испугался мелькнувшей мысли: а что если во временной петле застрянешь навечно? Ну не на вечно, а хотя бы до угасания вселенной, о котором говорил Терехов. Значит можно пробыть в этом состоянии многие миллиарды лет! Петр нутром чувствовал размер тысячи, мог представить себе миллион… Но миллиард! Это же тысяча миллионов! А если миллиард миллиардов! Разве это по силам человеческой психике, выдержать необъятную глыбу лет?!

Он вспомнил, что читал о вечности. Ему понравилось одна притча, где говорилось о том, что если бы к алмазу размером в кубический километр один раз в миллион лет подлетал орел, и одним движением точил бы свой клюв об этот алмаз, то прошедшее время, за которое орел спилил бы этот кубический километр алмаза в порошок, всего лишь мгновение, относительно вечности.

А кто-то из физиков подсчитал, что для распыления таким образом алмаза, орлу потребовалось бы всего 10^36лет. Петр перевел для себя степень в более приемлемую и понятную цифру, получалось: миллиард миллиард миллиард миллиардов лет! Чудовищное количество времени! Очевидно столько и будет существовать наша вселенная. И не дай Бог застрять в одном и том же дне на все это время.

Но самое обидное – невозможно умереть! Сплошной облом! Петр не верил, что висельник найдет свою секунду. Скорее всего, он выбрал для своих тайных грехов именно такую, очень неприятную кару.

В его голове сложилась вообще черная фраза: «Оставь надежду всяк сюда входящий, каждый со своим грехом».

Из полного пессимизма его вырвал настойчивый стук в дверь. Петр на секунду задумался и улыбнулся, он уже знал, кто пришел. Отворив дверь, наклонил голову к плечу, немного кокетничая. Молча посторонился, пропуская в квартиру Марию с полиэтиленовым пакетом полным продуктов, и спортивной сукой через плечо.

– Я сидела и думала, – призналась Мария, сбрасывая куртку и проходя на кухню: – Если гора не идет к Магомеду…

– Не хочу я в вашем кошачьем логове появляться, – откровенно признался Петр.

Мария внимательно посмотрела на него и вздохнула:

– Как давно все это было – быльем поросло: Котик, Киска, – и весело сказала: – А у тебя мне действительно больше нравиться, чем в тех хоромах.

– Значит будем пировать здесь, – улыбнулся Петр.

– И возбуждать давно забытые навыки? – хитро усмехнулась Мария.

– Я не против, – согласился Петр, попросив: – Давай о подвале – ни слова?..

Мария молча покивала головой и поставила сковороду на плиту.

Есть почему-то совсем не хотелось: они выпили по рюмочке горячительного и Мария нырнула в ванную со спортивной сумкой. Зашумел душ. Петр поколебался и улегся в постель. Он ждал ее, вспоминая о своих мыслях, о кольце времени, о всех непокаянных, выброшенных за обочину жизни, помнящих то, что не должны были помнить. И не заметил, как Мария в махровом красном халате, вышла из ванной, оканчивая заматывать на голове пышный тюрбан из полотенца.

Она не присела на кровать, остановилась посреди комнаты и слегка откинув полу халата, обнажила бедро. Затем начала медленно и бесшумно передвигаться по небольшой комнате, мягко взмахивая летучими руками, иногда делая оборот, чем распушала подол халата. Неожиданно Петр понял, что она танцует. И у нее это получается замечательно, не профессионально, а спонтанно, повторяя всплески душевных эмоций. Полшага вперед, полуоборот, полшага в сторону, легкая задержка, после которой резкий разворот, гибкий взмах руками. Танец казался нереальным, словно во сне.

Лицо ее было серьезно, а глаза прикованы к глазам Петра. Он понял, что она танцует для него. И делает это удивительно красиво.

Неожиданно Петр вспомнил, что где-то читал: самыми приятными в движении для мужчины были три вещи: танцующая женщина, скачущая лошадь и парусник в океане. Относительно танцующей женщины сейчас он был согласен больше чем на сто процентов.

Наконец, крутнувшись в последний раз, она с улыбкой упала ему на грудь и замерла.

– Аплодисменты молча, – хрипло сказал Петр, – поглаживая ее по спине и чувствуя, что сегодня его рука тяжелеет меньше, чем вчера.

– Лучшая награда – твои чувства, – прошептала она.

– А ты их ощущаешь?

– Угу! – подтвердила она и сбросила халат.

Они снова проспали до самого вечера. А Петр опять стряхивал черные брызги на пол. И еще раз видел сон с Джебе, который сегодня не был грустным, а был серьезным, с некоторой ироничной улыбкой на губах.

Поели и побежали в подвал. Там все было как обычно. Далеко за полночь пришел Виктор, чавкая раскисшими туфлями. Он снова весь перепачкался, но был трезв. Усевшись рядом с висельником, взглянул на Петра и безнадежным тоном негромко сказал:

– Их там нет. Я простоял в лесу часов шесть. Ничего меня оттуда не гонит. Я пропал, – и уткнулся носом между колен. Висельник взглянул на часы и прошел в свою экзекуционную камеру.

Петр отвернулся от Виктора и стал слушать Александра. Мария тоже прислушалась к словам лектора.

– Поспешишь, людей насмешишь, – в своей манере нетвердым голосом буркнул священник в сторону Виктора.

Тот дернул плечами, но голову не поднял.

Этот вечер прошел тихо, никто не лез не стену, не бился о пол, не взывал к Богу. Но Марии все равно не понравилось, о чем она тихо сказала Петру:

– Атмосфера угнетающая. Мне кажется, что изо всех здесь присутствующих ты один действуешь, а остальные только ждут.

– Они тоже не сидят без дела днем, – предположил Петр.

– Ты уверен?

– По крайней мере, Александр, – он показал головой в сторону оратора: – Загружен по горло. Ему времени не хватает.

– А давно он здесь?

Петр неопределенно пожал плечами:

– Мне сказали по секрету, что уже несколько тысяч лет…

Мария прикрыла рот рукой и тихо вскрикнула от ужаса.

– Но я думаю, врут! Может быть несколько десятков лет, – стал он успокаивать Марию: – Но не тысяч.

– Не врут! – неожиданно буркнул со своего места поп, приоткрыв сонные глаза, и тут же смежил веки.

Мария подперла руками подбородок и Петр заметил, как по ее щеке катится прозрачная слеза.

– Не расстраивайся, – погладил он плечо Марии. – Видишь, Стаса нет! Я завтра сгоняю к его колодцу, посмотрю, может у него все кончилось.

Мария медленно покачала головой в знак отрицания и прошептала:

– Не верю я, что для него все кончилось. Вот вернулся милиционер…

– Ладно, – вновь погладил ее по плечу Петр: – Утро вечера мудренее, и почувствовал, что левая рука, которой гладил, отяжелела. Не вставая, он резко встряхнул ею, окропив задымившимися брызгами бетон около стола.

Александр сразу же затих, принюхиваясь. Вслед за ним в их сторону посмотрели все слушатели.

– Дьявольское, – буркнул священник: – Преисподней воняет.

А Петр неожиданно заметил вспыхнувшие на секунду зеленым огнем глаза той женщины, укутанной в черный платок, которая не позволила ему помогать убираться в подвале.

«Ведьма! – промелькнула у него мысль. – И кого только здесь нет?» – с удивлением подумал он, примащивая голову на руках, лежащих на столе. Мария уже спала.

Глава пятнадцатая

Утром, отказавшись от чая, Петр рванул к трем вокзалам, хотелось ему заглянуть в колодец с трубами отопления и увидеть там Стаса. Вернее, он надеялся, что парня там нет.

Колодец был пуст. Из него тянуло теплом и сыростью. Петр посидел немного на кучке гравия, где недавно, или сто веков назад, беседовал со Стасом, и ему стало грустно и одновременно хорошо: все-таки выход из этого кошмара есть! Нужно только не сбавлять темп, продолжать жить так, как он живет сейчас. Петр уже давно понял, что если он нагружается каждый день до упора, то постепенно меняется, хотя сам этого замечает, лишь изменяющееся отношение к нему людей говорит об этом.

Жаль только что фиксирует это он только по тем, кто рядом. А они подобны ему. Значит их мнение о нем может быть субъективным. Однако и остальные, живущие этот день один раз, встречаясь с ним в магазине, на дороге, не сторонятся, как это было раньше, и даже разговаривают. В прошлые времена, а вернее – вчера, его старались молча обойти, уступали дорогу, а сейчас даже улыбаются в ответ. Как ни странно, и он научился шутить и не просто улыбаться, а воспроизводить спектр улыбок, в зависимости от ситуации: от тонко-ироничной, до грубо-нахальной.

Он механически ехал к своему дому на «Жигуле», встречая знакомых прохожих, узнавал машины, на дороге изученной за многочисленные поездки. Он размышлял и надеялся, что выбрал правильный путь изменения самого себя. А вот Виктор все равно ничего не понял. Вернее: он не знает, что нужно делать с собой дальше – его «прикопанные» Души исчезли. Очевидно в первый раз он просил у них прощения, а не казнил себя за содеянное. Возможно то же самое делает и сейчас, ползая на коленках в лесу.

Все-таки неприятно, но очевидно снова придется ему помогать. Петр это предчувствовал. И внутри что-то говорило, что нужно с ним делать дальше. Неведомое знание гвоздем сидело внутри, но открываться не хотело. Очевидно и здесь чужак постарался. Петр знал, что предстоящее испытание для Виктора будет ужасным. Выдержит ли он его?

Петр забежал в магазин и купил продукты, добавив к ним бутылку водки и вина. Дома не торопясь решил сварить колбасу, а не жарить, как в прошлый раз. Услышав нервный стук в дверь, открыл. Мария не вошла, а ввалилась в квартиру: вид ее был потерянный, волосы растрепаны. В одной руке она держала пустой полиэтиленовый пакет, а другой тащила по полу спортивную сумку. Увидев подругу в таком виде, Петр даже немного испугался за ее рассудок.

Она молча прошла на кухню не снимая куртки, бросила на пол и пакет, и сумку, упала на железный табурет и разревелась, не пряча лица. Петр постоял напротив нее несколько секунд и решил не мешать, принявшись жарить яичницу, он подкупил десяток яиц.

Мария рыдала минут десять. Наконец, отдышавшись, запинаясь объяснила:

– Не могу я больше терпеть!.. Вчера шла к тебе в такое же время… И сегодня… Одни и те же лица!.. С одними и теми же выражениями. Как в кошмарном сне!.. – и сложившись пополам, упала лицом в колени, разметав длинные светлые волосы. Рыдания стали тише, но ее плечи и спина судорожно дергались, словно от сильного озноба.

– Стас молодец, – произнес Петр, будто ничего не происходило. И заметив сквозь слезы любопытный взгляд Марии, пояснил: – Вырвался! Он теперь нормальный.

– Ты его не нашел?..

Петр отрицательно мотнул головой.

– А может быть это временно?.. – не сдавалась Мария, продолжая всхлипывать.

– Я думаю, что постоянно, – серьезно сказал Петр. – Это надежда для всех…

Мария постепенно справилась с собой. Поднялась с табурета и шатаясь прошла ванную. Петр понимал ее состояние, похожее на каждодневное сводящее с ума выкапывание и закапывание одной и той же ямы. Он вспомнил, что подобным образом фашисты доводили до безумия самых стойких заключенных. Но у тех был выход: побег или смерть. У них же никакого выхода не было. Прислушавшись, как Мария плещется под душем, расставил тарелки, положил на них яичницу и колбасу.

Из ванной Мария вышла в халате с чалмой на голове, но вид у нее был измотанный и побитый, будто она прошла пешком расстояние от Луны до Земли. Ни слова не говоря, они уселись за стол. Петру уже пришлось переживать подобное, происходившее с ним раньше. Но он притерпелся: может быть сказалась старая закалка ликвидатора? Поэтому он спокойно поднял рюмку коньяка, стукнув ее по краешку рюмки налитой для Марии и выпил. А потом стал добросовестно есть свою яичницу с колбасой. Мария проглотила капельку спиртного и отрешенно уставившись в тарелку, начала ковырять в ней вилкой.

– Разве у тебя подобного не было? – наконец поинтересовалась Мария, не отрывая глаз от яичницы.

– Там!.. – Петр ткнул большим пальцем за спину.

– И ты не боишься? Не переживаешь?..

– Некогда бояться и переживать.

Мария посмотрела на него больными глазами и тяжело вздохнув, сказала:

– Что-то нужно делать… Мне что-то нужно сделать. Иначе, я не знаю, чем все кончится.

– А как ты ходила в театр? – удивился Петр. – Это длилось, как сказала, почти три месяца?

– Я выходила из дачи каждый день в разное время. Мне встречались разные люди. Иногда видела знакомых, но со спины.

– И на «Форде» ездила, – добавил Петр: – Его кажется пытались угнать?

– Да! Раз сорок угоняли, – Мария усмехнулась: – Вот дурачок-то… – И внимательно посмотрела на Петра: – А ты видел?..

– Видел, – кивнул Петр головой. – Твой угонщик все время попадал под трамвай.

– Угу! – подтвердила Мария: – Он осветителем в театре работает.

– А как с ним сейчас?

– А никак, – Мария снова всхлипнула, но удержалась от слез: – Он ничего не помнит: работает как раньше.

– Зато ты знаешь – на что он способен.

Мария грустно усмехнулась, поднялась из-за стола и прошла в комнату. Сбросив халат, она легла на кровать, укуталась одеялом и сказала:

– Давай сегодня просто поспим?

– Давай, – согласился Петр. Он быстро разделся и улегся рядом. Немного подумав, спросил: – А что если ты?.. Если забеременеешь?

Мария хмыкнула:

– Не получится – у меня спираль, – и после минутного молчания задумчиво произнесла: – А впрочем, интересная была бы картина, – она повернувшись на бок, закинула ногу на Петра: – Не получится у нас просто так поспать, – прошептала Мария. Но Петр не почувствовал разочарования в ее словах.

– Я тоже об этом подумал, – улыбнулся он, и погладил ее ладонью.

У них все получилось уже без спешки, как у нормальной семейной пары. Потом они уснули.

Вечером в подвале, Петр с нетерпением ждал появления Виктора, прислушиваясь к Александру, который объяснял слушателям свое понимание течения времени. Получалось так, что время – это не четвертая координата, введенная Альбертом Эйнштейном в его Общей теории относительности, а постоянно и квантованно изменяющаяся масса вещества, о чем когда-то говорили Фред Хойл и Джейент Норликар.

Микрочастицы каждую секунду «дружно» сбрасывали в пространство часть своей массы. И это делают буквально все частицы вещества, кроме тех, которые двигаются со скоростью света. Поэтому вещество постоянно изменяется, становится менее массивным, что влияет на его качественное состояние. Именно это человек ощущает как течение времени.

Как ни странно, но Петр сегодня понял в объяснении Александра почти все. И это его очень удивило. Ведь совсем недавно, он был словно пенек, который поддавался лишь топору. А тут воспринял тонкости строения микромира. Но Петра не порадовало расширение собственного кругозора, потому что: чем больше он узнавал, тем больше появлялось вопросов без ответов. Очень заковыристых вопросов.

От группы слушателей отделился писатель и подсел к их столу, с очередным сюжетом. Он галантно раскланялся с Марией, и заметив, что Петр увлечен лекцией, стал излагать ей сценарий случайной встречи двух семей в третьей семье, на каком-то торжестве. И мужчина одной из пришедших в гости семьи, вдруг страстно влюбился в женщину другой пришедшей семьи. Она ответила ему взаимностью.

Все это происходило на глазах собравшихся: малолетних и взрослых детей. Неожиданно вспыхнувшие чувства, попрали все законы этикета у двух несчастных людей, не встретившихся раньше. Обстановка при этом вместо праздничной стала нервозной и взвинченной.

Петр краем уха прислушивался к автору, больше уделяя внимание Александру, но еще больше ожидая Виктора. Наконец-то милиционер появился на лестнице. Как определил Петр, он был трезв и почти не грязный: наверное перестал елозить по мокрой глине около «прикопанных».

– Побудешь здесь? – обратился Петр к Марии.

– А ты далеко?

– Есть дело, – не объясняясь сказал Петр и выскользнув из-за стола, направился к полковнику, занявшему свое место рядом с висельником у дальней стены. Он постоял напротив Виктора несколько секунд, пытаясь поймать его ускользающий взгляд и вздохнув, предложил:

– Пойдем?

Виктор с удивлением посмотрел Петру в глаза, но ничего не спросив, поднялся на ноги, выражая свою готовность к любому действию. Александр прервал лекцию и вместе со всеми слушателями проводил настороженным взглядом уходящую из подвала пару. Мария дернулась, порываясь пойти следом, но сдержала себя и осталась сидеть на месте.

– Дьяволу дьяволово! – изрек поп им вслед и плеснул в стакан из первой бутылки.

Петр шел впереди к своему дому. Но не пошел в квартиру, а направился к «Жигулю», покорно стоявшему рядом с гаражами. Виктор безмолвно шагал за ним, стараясь ступать как можно тише. Он боялся даже спросить куда и зачем, решив, что хуже ему сейчас ни от чего не будет. Для него во много раз страшнее его нынешнее положение.

Забравшись в машину, Петр открыл заднюю пассажирскую дверь и завел двигатель для прогрева. Виктор безропотно уселся на сиденье и осторожно захлопнул дверку.

Свернув с Дмитровского шоссе направо и объехав ветки поваленного дерева, Петр остановил машину и заглушив двигатель, выбрался в кромешную темноту. Еще днем, готовясь к походу, он купил фонарь. Яркий луч света прорезал пространство с искрящейся водяной пылью, которую белорусы почему-то называли мрякой, отпечатался мечущимся кругом на пожелтевшей мокрой листве, устилавшей землю. Ни слова не говоря, Петр зашагал к поляне с ведьминым кругом. Он не знал, что произошло с этим местом за прошедшее время.

Когда у границы поляны, деревья расступились, Петр рассмотрел посреди ее красноватые отблески низкого пламени, которое не в силах был потушить мелкий дождь. Петр запросто шагнул через границу, а Виктора повело в сторону. Это Петр услышал по чавкающим в раскисшей земле шагам, донесшимся слева. Он оглянулся. Виктор остановился, протянув перед собой руки, ощупывая воздух перед каждым шагом, чтобы не наткнуться на дерево. Петр понял, что он не видит ни его, ни света фонаря.

Сделал несколько шагов в сторону милиционера, Петр напугал его, вынырнув из воздуха с ярким фонарем в руке. Но Виктор не вскрикнул, а лишь вздрогнул. И вновь ничего не спросил.

Петр взял его за руку, ладонь у Виктора была ледяная и влажная, и повел внутрь круга, чувствуя, что Виктор напрягает все силы при каждом шаге, стараясь на быть обузой. Петру показалось, что полковник бредет словно сквозь плотную среду, или в толще воды, хотя сам не чувствовал никакого сопротивления.

Наконец они подошли к ведьминому кольцу, окантованному красными всполохами пламени с острыми как кинжалы язычками. И только здесь Виктор почувствовал, что больше ничто его не сдерживает. По шумному дыханию товарища, Петр понял, как ему было трудно идти.

– Боишься? – негромко поинтересовался Петр.

– Там!.. – Виктор показал освещенной призрачными огнями головой, в сторону пройденной поляны: – Там было жутко… – он стоял согнувшись, уперевшись руками в колени: – И не знаю почему. Накатывало что-то невыносимо страшное, – Виктор поднял глаза и посмотрел на Петра: – Ты сильный!.. Я не понимаю я тебя…

– Отдохнул? – вместо продолжения разговора спросил Петр.

– Кажется… – ответил Виктор, медленно распрямляясь.

– Топай прямо поперек этого кольца, – Петр ткнул рукой в сторону ведьминого круга. – Не останавливайся, что бы с тобой не происходило. Старайся его перебежать.

– Понял, – хрипло сказал Виктор, и вновь согнулся, приняв стойку бегунов, напоминающую высокий старт.

– Готов? – спросил Петр.

Виктор молча кивнул головой.

Петр с силой толкнул его за огни, внутрь, сам слегка углубившись рукой за границу круга и почувствовал сильное жжение кисти. Он сунул руку подмышку и стало немного легче, боль ослабла.

Виктор дико кричал и злобно рычал внутри круга, превратившись в факел синего огня, но упорно, шаг за шагом двигался к противоположной границе, очерченной красными огнями. Петр пошел вокруг, ожидая что милиционер вот-вот исчезнет и превратится в пепел. Но тот не успел сгореть весь. Очевидно слишком много пережил и очень сильно ему хотелось избавиться от кошмара. И не проронил ни звука, хотя Петр знал, как это больно – гореть заживо.

Еще два шага, еще шаг и вот он вывалился из круга и упал перед Петром. Но это был не человек, а кусок шевелящегося сильно обгоревшего мяса с торчащими из груди ребрами, под которыми еще дергалась диафрагма. Белые, опаленные огнем, кости вместо локтей и колен, тускло блестевший от красноватых огней голый череп, с пустыми глазницами и страшным оскалом зубов.

Над останками поднимался плотный дым с отвратительным запахом горелого мяса. Петр подавил свою неприязнь, перетерпел отвращение, переживая с Виктором последние мгновения его мученической смерти. Наконец, то что осталось от сожженного дьявольским огнем тела, дернулось в последний раз и затихло. Виктор умер. Петр обошел отвратительную кучку мяса и костей и вытолкнул носком туфля ногу Виктора, ступня которой тлела в кровавом огне. При этом он почувствовал будто его слегка ударило слабым током, как в сырую погоду от электросварки.

Петр постоял с минуту над останками, зажав нос пальцами, и развернувшись пошел назад, подсвечивая себе фонарем, в сторону дороги, огибая красные огни, в ту сторону, где оставил машину.

В подвал он вернулся за несколько минут до того, как отключится. Быстро уселся за стол рядом с Марией, писателя уже около нее не было, и уронил голову на лежащие на столе руки. Но чуть раньше заметил встревоженные глаза слушателей и Александра, и сверкнувший зелеными колючими искрами из-под надвинутого черного платка, взгляд ведьмы, прогнавшей его в первый день.

– Чур меня! Чур! – промычал священник и вяло перекрестился.

– От тебя паленым пахнет, – прошептала Мария.

Это последние слова, которые Петр услышал, прежде чем отключиться.

Следующие пять дней были похожи один на другой как две капли воды. Мария прибегала утром, но каждый раз в разное время, что-то готовила на плите, они выпивали, ели и валились на кровать. В эти дни Петр спал без сновидений, а Мария не говорила, видела ли что она во время сна. Петр не спрашивал.

В подвале тоже все было как обычно, кроме поведения Виктора, заявившегося в первый день после гибели в кругу, словно новая монета: он был в гражданском костюме. Кивком головы поздоровался с Петром, но не подошел к нему, а направился в дальний угол, где отыскал ящик из-под бутылок. Потряс им в воздухе, сбрасывая пыль, а потом аккуратно выдул пыль из углов. Затем подошел к слушателям и уселся на отшибе, с интересом внимая лекции Александра. Петр сразу почувствовал: пришел совершенно другой человек.

Поп косо глянул на Виктора и фыркнул, но креститься не стал.

На шестой день Мария прилетела рано, Петр еще не встал с кровати. Она привезла продукты, но без спиртного. Присела на край кровати, не снимая куртки и задумалась. Петр понял, что она на что-то решилась, но подгонять ее не стал. Минут через пять Мария сказала:

– Еще в детстве мама и папа возили меня по области, у них был отпуск. И однажды мы приехали в монастырь, женский. Я помню, что тетенька в черном, наверное настоятельница, сказала: «Наш монастырь самый древний на Руси. Он появился почти сразу после крещения». – Поеду туда.

– Ты уверена, что тебе это нужно? – с нескрываемым любопытством спросил Петр.

Мария молча кивнула головой, пояснив:

– Где-то на грани сознания…

– А далеко ехать?

– Почти на край области.

– На чем поедешь?

– На «Форде», – усмехнулась Мария. – Он пока что в моем распоряжении.

Петр поднялся и не торопясь одевшись, прошел на кухню, ставить чайник.

– Я не буду есть, – сказала Мария: – Еду прямо сейчас.

Петр остановился посреди кухни с чайником в руке и внимательно посмотрел на нее. Мария сорвалась с места, подбежала к нему и чмокнув в щеку, бросилась к выходу, крикнув на ходу:

– Спасибо тебе за все! – и скрылась за дверью.

Петр медленно поставил чайник на плиту и выглянул в окно. Кроме знакомых прохожих и машин на площадке стоял кофейный «Форд». Выскочив из подъезда, Мария нашла его окно и махнув рукой, нырнула в машину. Петр проводил глазами вспыхнувшие при выезде на трассу стоп-сигналы «Форда» и вытащил из пакета колбасу. Но есть ему не хотелось.

Механически отрезал круглый ломоть и стал его жевать, не чувствуя ни запаха, ни вкуса, словно во рту была оберточная бумага. Показалось, что писатель из подвала испытывал именно такое чувство, когда рассказывал свои сюжеты.

Петру стало невыносимо грустно: каким-то образом он помогал людям контактировавших с ним, а сам как… пенек обоссанный, или индюк надутый… Внутри что-то сжалось и на глаза навернулись слезы. Петр чувствовал горячие дорожки на щеках, но не вытирал их, продолжая жевать «картонную» колбасу.

Он старался ни о чем не думать, это умение осталось у него еще с прошлых времен. Боялся начать жалеть себя и впасть в отчаяние. Он страшно соскучился по обычной человеческой жизни, но терпел, не прикладывая пока к своему существованию чрезмерных усилий, терпел издевательства судьбы. Знал что когда-то все изменится, но совершенно не подозревал в какую сторону. Однако, любые изменения были для него благом, даже самые страшные. Он уже ничего и никого не боялся, даже самого себя.

Сегодня поехал В НИИ. Подождал пока Терехов выпишет пропуск и вошел за ним в лифт. В лаборатории Александр ничего не спрашивая, усадил Петра за один из компьютеров и коротко объяснил, что сегодня он может погулять по Интернету и поискать какую-нибудь информацию. А сам подсел к другому аппарату и лихорадочно принялся набирать свою программу.

Петр лениво полистал сайты, но мало что понял: они почти все были на недоступном ему английском языке. Спустя час, Петр заметил, что Александр отвалил от своего компьютера и принялся заваривать свой чифирь.

– Мне кажется, что в кольце времени ты завис добровольно, – негромко произнес Петр, хмуро поинтересовавшись: – Не слишком ли дорогое удовольствие?..

– Я же тебя не спрашиваю… – начал было Терехов, но Петр перебил его.

– Хочешь – расскажу про себя?

– Нет! – резко мотнул головой Александр и подул на горячий чай.

– И выходить из этого состояния не хочешь? – спросил Петр.

Александр промолчал.

Но Петр решил сорвать на нем зло за всех, кто не может, но хочет избавиться от наказания в чистилище.

– Каким образом тебе удается оставаться в одном и том же дне?! Ведь ты, насколько я наслышан, торчишь здесь несколько тысяч лет, во что я совсем не верю. Несколько десятков… Ну, две-три сотни! Куда ни шло. А несколько тысяч!.. Это перебор! – сказав это, Петр почувствовал приближающуюся сзади опасность. Он точно знал, что это такое и ощущал расстояние. Решил на всякий случай проверить себя, наработанные и въевшиеся в самое нутро рефлексы.

Когда до занесенного в район шеи ножа оставалось полметра, Петр резко развернулся на крутящемся стуле, моментально перехватил правой железной рукой кисть Александра в скручивающий захват, и из сидячего положения сбил в сторону центр тяжести тела худющего Терехова, проделавшего двухметровую дугу по воздуху, и с костяным грохотом ударившегося о стену. Нож отлетел к другой стене.

С грустным видом Петр наблюдал, как Александр медленно поднялся на колени и размазывая слезы по щекам стал вдруг выкрикивать:

– Ты появился неизвестно откуда!.. Тебя все боятся!.. Все прошли через смерти, и более страшные вещи, а все равно тебя боятся! Кто ты такой?!

– Ты боишься? – спокойно спросил Петр, на мгновение прервав рыдания Терехова.

– Да! Да!! – крикнул Александр. – И я тоже!.. После твоего появления у нас все изменилось, – он сбавил тон и всхлипнул. Слезы ручьем бежали из обоих его глаз.

– И это все, на что вы способны – испытывать страх?

– Ты меня неправильно понял! – возмутился Александр: – У нас не животный страх. У нас страх, похожий на тот, когда стоишь на краю бездны и качаешься, не зная: сигануть вниз или отступить на назад.

– Странные ощущения, – посочувствовал Терехову Петр: – Но они меня не интересуют. Знаешь, что мне надоело за последнее время? – и не дожидаясь ответа Александра, продолжил: – Постоянные слезы, – губы Петра неприязненно скривились.

– Именно ты их и вызываешь! – зло бросил Александр, вставая на подгибающиеся ноги и кое-как наливая чай в чашки, дрожащими руками, расплескивая напиток на лежащие бумаги.

Петр медленно встал и взяв свою чашку, вернулся назад:

– Продолжай. Я весь внимание… – сказал он, отхлебывая приятную горечь.

– Ты хуже демона, – упавшим голосом произнес Александр, и плюхнулся в кресло. – Он страшен своей силой, а ты еще страшнее, своей непонятностью. Я заметил, – нервно вздохнув, признался Александр: – Что когда ты появлялся, то этот демон весь напрягался и съеживался, будто ты мог одним махом с ним расправиться. Даже он тебя боялся!.. Кто ты такой?!

– Рассказать? – спокойно спросил Петр.

Александр энергично замотал головой в знак отрицания:

– Ничего я не хочу слышать!!

– А ты же паразитируешь, используя судьбы других людей, – безжалостно бросил Петр: – Я не верю, что все это из-за науки.

– Возможно, – согласился Александр. – Но я хочу сделать как можно больше, прежде чем умру. Я не гонюсь за славой, просто очень хочу прорваться вперед, для других, которые придут после меня. Я занят делом. А вот чем ты занимаешься: я не знаю!

– Почему ты должен умереть? – удивился Петр.

Александр косо посмотрел на Петра и сдавленно ответил:

– У меня порок сердца и… Ну, в общем, когда был клинический криз и я на некоторое время вышел из него… В общем – попал в один день. Сначала не поверил, а потом обрадовался…

– Сделал какую-то гадость? – спросил Петр.

Александр нервно пошевелил бровями и пожал плечами.

– А как тебе удается оставаться так долго в кольце?

Терехов повздыхал, как слон, поерзал и едва слышно ответил:

– Приходится каждый день копить зло против кого-нибудь из персонала НИИ и бить его…

– Или убивать? – равнодушно спросил Петр.

– Но это не всегда! – вскинулся Александр, тут же начав оправдываться: – Я же не для себя! Я же для науки!

– Кому она нужна, такая наука, – неприязненно произнес Петр. – Наука на костях и крови своих сотрудников…

– Не надо!!! – вдруг заорал Александр и поперхнувшись, стал надсадно кашлять.

Подождав, когда приступ пройдет, Петр негромко, но жестко произнес:

– Надо, Саша! Надо! Ты не заметил, как превратился в чудовище и всех своих слушателей тянешь за собой! Они без тебя давно бы уже вырвались из кольца: так нет! Ты их там держишь! Это мерзко, Саша!..

Терехов уткнулся в ладони на своих коленях, отчего его позвоночник натянул рубашку на спине как рыбий хребет, и завыл:

– Неправда все!.. Неправда!..

Петр ждал минут десять, пока Александр полностью не успокоится, допил свой чай и грустно сказал:

– Я тебя не обвиняю. Да и не имею на это права. Сам из последних гадов, но механических. Недавно обнаружил в себе какие-то зачатки чувств и эмоций. А то бы так и умер, не познав ничего человеческого: сострадания, жалости, горя, грусти, радости, совести – в конце концов!.. Но ты не обращай на меня внимания. Считай, что меня нет и ничего не было.

Александр сидел за столом по соседству и усиленно растирал грудь в районе сердца: лицо его было серое.

– Скорую вызвать? – предложил Петр.

– Не надо, – прохрипел Александр. – Скоро пройдет… Не первый раз.

– А мое убийство тебе бы помогло?

– Не знаю… Может быть и нет.

– Вернее всего, что нет, – согласился Петр: – Нужно убить кого-нибудь реального, а не призрак, наподобие меня.

– Призраки… – усмехнулся Александр, постепенно приобретая нормальный цвет лица: – Это ты хорошо сказал – призрак. Мы все призраки.

– Но очень и очень реальные, – добавил Петр, поворачиваясь к компьютеру: – И можем влиять на нормальную жизнь.

Александр подошел к нему сзади и всмотрелся в экран:

– Верни сайт назад, – попросил он Петра. Петр исполнил просьбу, листанув страницу Интернета, написанную на английском в обратную сторону.

– Испанцы… – медленно сказал Александр. – Я уже видел сайты канадцев, штатовцев, и однажды проскочили японцы.

– А что там такое? – поинтересовался Петр.

– Такие же как и мы – однодневки, – вздохнул Александр: – Ищут себе подобных по всему миру.

– Ты им отвечал?

– Да… – невесело отозвался Александр, возвращаясь к своему компьютеру. – А что толку? Они обрадовались, что не у них одних такое творится! Это и козе понятно. Может быть такие как мы есть в каждом городе, или в каждом населенном пункте, – продолжил он свою мысль, тупо рассматривая экран своего компьютера: – А когда выскакивают из петли, все забывают, как после клинической смерти.

– Может быть это к лучшему?.. – задумчиво протянул Петр.

– Для меня – нет! – отрубил Терехов: – Для какого хрена я тогда здесь надрываюсь?!

– Вот об этом я и хотел у тебя узнать? – безжалостно сказал Петр.

– Не надо… Пожалуйста, – попросил Александр и навалившись грудью на стол, спрятал лицо в ладонях.

– Все-таки ты дурак! – резко бросил Петр, продолжая листать сайты.

– Ну и пусть… – едва слышно буркнул Александр.

Больше они не сказали ни слова, до самого вечера. Каждый занимался своим: Терехов продолжил составление программы, а Петр переключился на детские игры для дошкольников без насилия, и с удовольствием скакал по кочкам, управляя разноцветным гномиком, или блуждал в неопасных лабиринтах, без оружия в руках.

Больше в НИИ он не приходил. А в подвале они с Александром делали вид, что не существуют друг для друга, как и с Виктором.

За всем этим оказывается внимательно наблюдал полупьяный священник. Однажды он налил полстакана и пододвинул водку в сторону Петра. Тот не отказался: с удовольствием выпил и захрумкал огурчиком.

– На тебе хоть и печать дьявольская, – неуверенным голосом произнес поп: – Но ты… Ты получше, чем эти негодяи, – и он ткнул вилкой в сторону слушателей.

На его слова никто не отреагировал. Хотя Петр видел – попа слышали все.

Глава шестнадцатая

И вновь потянулись однообразные дни. Петр с утра садился в «Жигули» и мотался по городу и за городом, иногда попадая в передряги: то ударится в чью-то машину и молча выслушивает крики потерпевшего, то его кто-то ударит, и так же молча он выслушивал извинения, то сотрудник ГИБДД перекрывал ему путь своей полосатой палкой.

Но каждое утро он просыпался в своей отвратительной постели тринадцатого октября, уже остывшей от тела Марии. И однажды Петра осенило, что он совершает почти те же поступки, которые делал в самом начале, или почти в самом начале этого закольцованного ада. Ему показалось это примечательным, вроде отметки на дороге, что сейчас будет тупик или крутой спуск. Петр остановился, прекратил издеваться над собой и машиной. Стал прилежным, вновь стал посещать библиотеки, а вечером – в подвал.

Примерно через месяц, после того как исчезла Мария, внезапно утром раздался стук в дверь. Петр, как ужаленный, подскочил на кровати, и ринулся открывать. Он точно знал, кто стучит. Конечно же это была она.

Сграбастав ее обоими руками, он на весу перенес Марию в комнату и не отпускал до тех пор, пока она не сказала:

– Задохнусь ведь! Прямо медведь, а не человек.

Он опустил ее на пол и отодвинувшись, стал рассматривать. Мария изменилась. Она стала как-то суровее и сдержаннее в чувствах. Петр понял, что в постель она не ляжет. Да ему это и не было нужно, главное, что его не забыли.

Мария, как и раньше, держала в руках пакет с едой.

– Ты хоть чем-нибудь питался? – поинтересовалась она, выкладывая продукты на кухонный стол.

– Иногда, – признался Петр: – В зависимости от настроения, – и тут же засыпал ее вопросами: – Что? Как? Где? Когда? Почему?..

– Все по порядку, – остановила его ладонью Мария, включая плиту. – Каждому овощу свой срок.

– От тебя за версту монашкой несет, – заметил Петр.

Мария едва заметно улыбнулась и согласно полуприкрыла глаза:

– Я себя нашла. Они живут почти так же, как и мы – одним днем.

– Небось конца света ждут? – усмехнулся Петр, натягивая спортивные штаны.

– Нет, – серьезно возразила Мария: – Говорят, что на все воля божия. И я с ними согласна.

– Спелись? – хмыкнул Петр.

– Сжились, – не приняла его сарказма Мария. – Я для них каждый день появляюсь заново. Но чем дальше, тем больше они во мне видят свою сестру.

– Мимикрия, – ввернул Петр.

– Возможно, – вздохнула Мария: – Но скорее всего, я переняла их образ жизни и он мне близок. Это мое.

– Вот поеду туда и расскажу, что ты лицедейка, – пригрозил Петр.

Мария усмехнулась, но не язвительно, а терпеливо и с грустью:

– Кого там только нет, если бы ты знал! Их этим не удивишь, – она сняла с плиты кастрюлю с вареной колбасой и поставила чайник: – А монастырь действительно очень древний и ни разу не был разрушен. Я нашла там такие ветхие летописи – закачаешься! Читать трудно, язык совсем другой.

При этих словах Петр разглядел в гостье прежнюю Марию.

– Например о монголо-татарах. Тебя это интересует?

Петр активно закивал головой в знак согласия, пережевывая колбасу, оказавшуюся за много дней одиночества очень приятной. А может быть потому, что ее готовила Мария.

– Например – Джебе! – Мария с усмешкой взглянула на Петра и откусила маленький кусочек хлеба.

– Не тяни! – попросил Петр. – Перестань мурыжить!

– Имя Джебе оказывается принадлежало одному из полководцев Чингизхана, и жил он почти восемьсот лет назад.

– Ну, мой чуточку помоложе, – усмехнулся Петр: – Лет на пять-десять старше меня.

– Не все так просто, – продолжила Мария. – Джебе был на Руси в 1226 году и участвовал в битве на Калке. Затем, после смерти Чингизхана, вместе с этим, – Мария щелкнула пальцами в воздухе, пытаясь возбудить память.

– С Субудеем? – спросил Петр.

– Вот именно! С Субудей-богатуром стал учителем Батыя, а затем он назначил этих военачальников своими советниками. В 1239 году они пришли вместе с Батыем на Русь, а в 1241–1242 годах растрясли всю Европу. Но еще до этого, Батый, в сопровождении Субудея и Джебе, инкогнито, совершили поездку по Европе и даже встречался с одним из кардиналов, с министром Папы Римского в Италии.

– Инкогнито – это тайно?

Мария подтвердила кивком головы, подцепив вилкой овощной салат.

– Это совсем другой человек, – вздохнул Петр. – Слишком давно. Прошло много лет, – и тут он вспомнил два необычных старинных дротика, впившихся между его пальцев в полированный стол. – Хотя… Хотя…

– Что, хотя? – поинтересовалась Мария.

– Да так, – махнул Петр рукой: – Просто бред, – и потребовал: – Продолжай!

– А больше и не о чем говорить. Меня стали признавать за свою, уже через полмесяца. Я вру конечно, но ничего не поделаешь. Говорю, что совершаю паломничество по святым местам.

– Верят?

– Самое обидное, что верят, – тяжело вздохнула Мария: – Кроме одной, помощницы настоятельницы.

– А что она?..

– Мне кажется, что она так же как и мы крутится в одном и том же дне. Но тщательно это скрывает. Я заметила в ее поведении разницу: ведь для нее все должно быть совершенно одинаково, если она нормальный человек. Но каждый раз помощница ведет себя несколько по иному.

– А ты?

– А я не скрываюсь, – бесшабашно заявила Мария: – Каждый день разная. Набираюсь у них опыта общения, лексикон и другие мелочи.

– Лесбиянство, например? – хмыкнул Петр.

– Грубиян! – обиделась Мария: – Уж где-где, но не в этом монастыре, – она наклонила голову к плечу, словно на иконе: – Я просто млею от их чистоты: духовной и телесной.

– Я рад за тебя, – серьезно сказал Петр.

– А как дела у тебя? – поинтересовалась Мария.

– По-старому, – пожал плечами Петр. Он не стал ей говорить о том, что предчувствует какие-то изменения: – И в подвале все так же.

– Ну и хорошо, – бесцветным голосом сказала Мария и тут же поправилась: – То есть – ничего хорошего! Хорошо – это когда все выскочат из этого круга.

– Выскочим, – пообещал Петр и осторожно спросил: – Ты надолго?

– Сейчас уезжаю, – грустно поведала Мария. – Мне нужно в монастырь.

Петр нахмурился и почувствовал на голове ее руку.

– Не печалься, – попросила Мария: – Я буду наведываться, – и поднявшись с табурета, не прощаясь пошла к выходу.

Петр снова остался один. Но настроение не ухудшилось. На душе было ясно и тепло, будто прикоснулся к чему-то светлому и пушистому.

Вечером он у входа в подвал впервые встретился с Александром. Терехов его ждал специально, это Петр определил по нервозности лектора, по тому, как тот оглядывал улицу.

– Случилось что? – негромко поинтересовался Петр, выныривая из полумрака рядом с Александром.

Тот вздрогнул от неожиданности, помолчал с минуту, разглядывая лицо Петра в отсвете зарева далеких огней и вяло сказал:

– Наверное скоро я выскочу из кольца… Многого не успел.

– В этом виноват я? – в лоб спросил Петр.

– Да нет! – замахал обоими руками Терехов: – Какая тут вина! Просто для меня уже невозможно оставаться в одном дне. Я это чувствую. И ничего не поможет…

– Для других наказание, а для тебя удовольствие, – усмехнулся Петр.

– Разные подходы, разные точки зрения, – быстро пояснил Терехов, грустно добавив: – Для меня зависание во временном кольце тоже не радость, а наказание, вернее: очищение. Но я не успел пройти весь процесс… Тешу себя мыслью, что есть люди, которые вообще не сдвинулись с места. Просто сидят и ждут.

– Как поп? Как слушатели? – сказал Петр.

– Нет, – отрицательно мотнул головой Александр: – Те, которые осуждены или под следствием. Которые сидят в тюрьмах или лагерях. У нас осталась свобода передвижения, а они лишены такого преимущества. Сидят один на один и никому ничего не могут объяснить. Для них и так дни ожидания почти не отличаются один от другого, но все-таки время идет. А представь, если ждущий суда в одиночке застрял в одном и том же дне?..

– Я только сейчас это увидел, – признался Петр. – Раньше не задумывался. Они могут так просидеть миллионы лет! Это более чем ужасно…

– Вот и я о том же, – тяжело вздохнул Александр и сменил тему: – Но я не об этом. Как только я выскочу из кольца, наш коллектив может развалиться… И я хотел бы… А что если ты попробуешь вести лекции?..

Петр резко помотал головой:

– Смеешься! У меня руки не под это заточены…

– Я же не про руки! – удивился Александр.

– Поговорка такая есть, – усмехнулся Петр и тут же став серьезным, категорически отверг: – Подобная миссия не по моим силам.

– Жаль, – тяжело вздохнул Терехов. – Собственно я ожидал подобный ответ. Распадется команда, вот что обидно!

– А может быть это к лучшему? – предположил Петр: – А может быть и не распадется?.. – он сбоку посмотрел на расстроенное лицо Александра и осторожно взяв его за плечо, слегка подтолкнул к подвалу: – Пошли. Там наверное заждались и волнуются.

– В том-то все и дело, – согласился Терехов, шагнув на ступеньки ведущие в подвал: – В основном все кучкуются вокруг меня.

– А ты не возлагай на себя ответственность за всех, – посоветовал Петр, двигаясь за ним: – У тебя нет права снимать чужие грехи, как и у священников. Каждый остается со своей грязью один на один, – и они вошли в подвал, освещенный тремя лампочками.

Все были в сборе и их ждали: Александра как лектора, а Петра… А Петра ждала та самая ведьма, с зелеными горящими глазами под низко надвинутым платком. Она обогнула Терехова, вошедшего в круг слушателей и остановила Петра, загородив ему дорогу к столу.

Из-за ее плеча Петр увидел, как поп активно крестится и что-то шепчет себе под нос: он был еще трезвый.

– Чем могу служить? – вежливо поинтересовался Петр, вглядываясь в притягивающие к себе изумрудные ведьмины глаза.

Женщина слегка коснулась руки Петра, чем всколыхнула в нем какое-то щемящее чувство, и прошла в темный угол подвала, как бы приглашая за собой. Петр покорно направился следом, мельком окинув взглядом приготовившуюся слушать лектора дисциплинированную толпу, и не заметил ни одного взгляда с их стороны, Священник, как обычно, наливал в стакан, а висельник сидел далеко справа у стены. Он приблизился к женщине, притягивающей его своим взглядом. Немного помолчав, она едва слышно произнесла:

– Отведите меня туда…

– Куда? – так же тихо спросил Петр.

Женщина на секунду дернула красивыми губами, выражая недовольство и мягко сказала:

– Вы же знаете, куда.

Петр молчал, проваливаясь в ее ярко светящиеся зеленым огнем в темноте глаза. Она его притягивала, как магнит притягивает железные опилки.

– Я согласна на любую оплату, – прошептала женщина и прикрыла глаза, освободив Петра от своих пут.

Сконцентрировавшись, он только сейчас понял, какую оплату она предлагает. И ему стало противно: он ненавидел продажных женщин. И хотел сказать что-то грубое и злое. Но женщина, не поднимая глаз, опередила его и прошептала:

– Простите меня, ради Бога. У меня с языка сорвалось… Мне это так нужно, что я… Я сама не знаю, что наболтала.

– Зачем это вам? – полностью овладев собой поинтересовался Петр. Ему действительно хотелось знать, зачем этой женщине нужно было попасть в ведьмин круг. – И откуда такие сведения? – уже с неприязнью продолжил допрос Петр: – Кто разболтал?

– Никто ничего не говорил, – убито прошептала женщина. – Я сама догадалась. Да и слухи о подобном превращении давно бродят среди нас…

– Я вам не верю, – резко бросил Петр.

Женщина стрельнула в него изумрудом своих глаз и снова опустив их, стала уговаривать:

– Вам же это ничего не стоит. Почему мне нельзя, а другим можно? – она еще раз зыркнула на него, и каждый раз от этого взгляда у Петра все внутри сжималось, а сердце начинало заколачиваться.

– Какое вам дело до других? – грустно вздохнув, сказал Петр. – Здесь каждый сам за себя. И я не командую этим местом, – он еще раз вздохнул и спросил: – Когда?..

– Сейчас! – горячо прошептала женщина, обдав его сумасшедшим зеленым огнем. Но Петр уже мог бороться сам с собой.

– Хорошо, – согласился он, чувствуя, что его голос может сорваться и задрожать от волнения: – Пойдемте, – и он направился к выходу из подвала.

– Спаси и сохрани… – услышал он вслед приглушенный голос священника, выделив его в монотонной и довольно громкой речи Александра.

Женщина послушно шла следом, он это чувствовал спиной, ее пронзительный, завораживающий, змеиный взгляд. Выйдя на улицу, Петр решился и попросил:

– В глаза только не смотрите…

– Хорошо, – быстро согласилась женщина, семеня за ним следом, к «Жигулю», стоявшему в двух кварталах от подвала, у его дома, между гаражей.

Он привез ее до того места, откуда уже следовало топать пешком. Петру не пришлось вести женщину за руку, она легко вошла на поляну и направилась к освещенному кровавым кольцом пламени кругу. Петр лишь следовал за ней, как привязанный. Он не понял: то ли она сбросила одежду, прежде чем войти в круг, то ли ее одежда вспыхнув синим мертвящим пламенем, мигом сгорела. Но женщина осталась невредимой. Она медленно шла по суживающейся спирали, как когда-то демон, вдоль красных огней, все ближе и ближе подбираясь к центру.

И только сейчас Петр заметил потрясающую красоту ее движений, каждое из которых было отточенным и законченным, словно урок совершенства. И еще он вдруг заметил, что подобных фигур как у нее, ни разу не видел – такое могло приснится лишь во сне.

Объятая голубым пламенем от прекрасных пышных волос, от струящегося по слегка продолговатому лицу, которое было плохо различимо, кроме горящих зеленых глаз, на лебединый изгиб шеи и умопомрачительные формы груди, талии, бедер, пламя стекало со стройных икр в землю, не сжигая ее, а усиливая ощущение прекрасного видения.

Ее глаза звали Петра за собой и он сделал несколько шагов к огненному кольцу, но что-то остановило его и Петр резко сел, глубоко вонзив пальцы в землю, схватившись за корни высохшей мертвой травы. Все его существо рвалось к ней, но остатки холодного рассудка предостерегали от непоправимого поступка. Он дергался, но не двигался с места, натянутый как струна. Пот градом лил с головы на его шею и ручьем бежал по спине. Но он держался и держался, из последних сил.

Наконец ее движения, превосходившие по красоте любой виденный им танец женщины, стали замедляться и она ступила в центр. Голубое пламя вокруг нее уплотнилось и ярко вспыхнув, скрыло удивительное тело. Посреди круга завертелся огненный смерч, который обдал Петра не жаром, а ледяным холодом. С тонким звенящим гулом пламя взметнулось в небо и все исчезло, оставив лишь красные язычки вокруг кольца и выжженный в памяти образ настоящей женщины, с ее непередаваемыми движениями.

Петр сидел и сидел, не в силах оторваться от земли, боясь, что может шагнуть за ней следом. А она, словно отпечаток на сетчатке глаза от сильного света после темноты, стояла у него перед глазами.

Петр был ошарашен, подавлен, уничтожен! Такого он не ожидал.

Он не помнил сколько провел времени у кольца, наверное очень долго, потому что почувствовал приближение серого тумана, вводящего его в бессознательное состояние. И в этом было его спасение.

Проснувшись утром в своей кровати, Петр долго лежал с закрытыми глазами, отчетливо наблюдая за всеми движениями ведьмы, едва не околдовавшей его. Он любовался изгибами ее тела, каждым мимолетным движением руки или бедер.

Видения прервал требовательный стук в дверь. Петр нехотя поднялся и пошатываясь пошел открывать. Пришла Мария, вновь с пакетом продуктов. Она внимательно вгляделась в него и испуганно спросила:

– С тобой все в порядке?

– Почти, – вяло ответил Петр.

Мария прошла на кухню и взялась за приготовление завтрака. А Петр вновь упал на кровать и закрыл глаза. Видение стало слабее, призрачнее, но все равно можно было заметить даже мелкие детали вчерашнего спектакля.

Почувствовав, что на его лоб легла рука Марии, он с трудом открыл глаза.

– Что случилось? – встревоженно еще раз поинтересовалась Мария.

Петр отрицательно покачал головой и медленно встал, нащупал на спинке кровати спортивные брюки, стал их медленно натягивать.

– Ты весь мокрый! – сочувственно заметила Мария: – Заболел?

– Нет, – едва слышно ответил Петр и с трудом поднявшись на ноги, прошел на кухню.

Мария недоуменно покачала головой и уселась на железный табурет напротив него. Петр попробовал уже надоевшую колбасу, яичницу и отодвинул тарелку в сторону. Ему захотелось пить. Он налил себе сразу полную чашку крепкого чая и стал восполнять потерянную ночью воду.

– Расскажешь? – неуверенно поинтересовалась Мария.

Петр задумался на несколько минут, взглянул на Марию, которая… Которая была самая обыкновенная женщина: щуплая, угловатая, немного походившая на подростка, с коротковатыми для нее ногами, что она компенсировала высокими каблуками. Льняные волосы, грубоватые черты лица… И отвернулся. Поколебавшись еще немного он медленно произнес:

– Я видел ЕЕ…

– Кого?! – удивилась Мария.

– Диву, – коротко ответил Петр: – Ту, что может лишь раз присниться во сне.

– Ты видел ЕЕ во сне?

Петр отрицательно помотал головой:

– Она ведьма, – произнес он, все же откусив кусочек от вареной колбасы, которая вновь стала напоминать картон: – Очевидно явилась как воплощение самых прекрасных черт земной женщины, – и тяжело вздохнул: – Теперь я понимаю, почему из-за некоторых женщин мужчины кончали со своей жизнью, или бросались за ними в костер инквизиции.

Мария задумалась, что-то вспоминая или прикидывая. Наконец она гордо вскинула голову и с сарказмом сказала:

– Я знаю о ком ты говоришь. Читала о такой в летописях. Но не очень верила, – она на секунду замолчала и продолжила задумчиво: – Не ожидала, что ты такое увидишь в жизни. Хотя в нашем положении, а особенно в твоем, – она усмехнулась: – Что-то вроде спасителя – увидеть необычное вполне реально, – и посмотрев как Петр неохотно ест, твердо сказала:

– Ладно! Тебе кусок в горло не идет. Давай-ка мы с тобой кое-куда съездим, – и хитро улыбнулась: – Может быть найдем лекарство от твоей болезни.

Петр покорно оделся и спустившись с Марией вниз, уселся на место пассажира в кофейный «Форд». Мария резко сорвала машину с места и помчалась по магистралям на другую сторону города, как определил Петр. Он хмыкнул. Мария это услышала в почти абсолютной тишине салона, хотя скорость была приличной.

– Что тебя развеселило?

– Я во второй раз еду на иномарке, – сказал Петр: – В придачу ко всему, за рулем женщина, а они, насколько я знаю, управляют машинами не так как мужчины.

– А как же, позвольте спросить, милостивый государь? – съехидничала Мария.

– Мужчина едет на машине так как надо, а женщина – туда, куда ей надо.

Мария изогнула губы в улыбке и после некоторого раздумья согласилась:

– Не спорю. Очень близко к истине. Но я стараюсь выполнять почти все требования правил дорожного движения. Хотя там очень много офонаризмов, но… Закон есть закон!

Она привезла его к желтому трехэтажному старинному зданию и приветливо кивнув пожилому вахтеру, под огромным красным носом которого топорщились пышные черные усы, потащила на второй этаж, по слегка обгрызенным бетонным ступенькам с бронзовыми кольцами в углах, при помощи колец и стержней ими когда-то к лестнице прижимали ковер. Ворвавшись в обширный светлый зал с гигантскими окнами под потолком, Мария повела Петра налево, вдоль длинного бруса, вдоль зеркальной стены. Собственно, в этом зале все стены были в зеркалах, это Петр отметил сразу. А у дальней стены, у станка, около стайки молоденьких и угловатых девчушек, стояла женщина затянутая в черное трико. Ее фигура издали напоминала фигуру ведьмы. Она громко отсчитывала:

– И… раз! И… два! И… три!

А щупленькие девушки усердно махали в воздухе ногами. С их вероломным вторжением темп у некоторых будущих балерин немного сбился, и женщина оглянулась.

Нет. Она была черноглазой. Петра это разочаровало. И он тут же заметил в женщине другие недостатки.

– Здравствуй Оленька! – Мария поцеловала подругу в щеку.

– Я рада тебя видеть, Машенька! – в тон ей ответила балерина, и критически осмотрела Петра. А Петр продолжал рассматривать ее. Девушки сбились в кучку и тихо шушукаясь, посматривали на них.

Ольга ощутила на себе оценивающий взгляд Петра и иронично улыбнулась:

– Что-то не так? – спросила она, в упор посмотрев в зрачки Петра.

– Лицо несколько более овальное, – неожиданно для себя начал говорить Петр: – Плечи чуть шире, грудь… Грудь почти… Талия побольше и ноги слегка короче, – и еще более неожиданно, чего он от себя не ожидал, Петр осторожно взял балерину за плечо и развернул ее: – А в остальном… Остальное очень близко к оригиналу, но немного крупные ладони.

Ольга не обиделась и не разозлилась. Запрокинув голову на спину она заразительно рассмеялась. Отдышавшись, наклонила голову к плечу и сказала:

– Вы перечислили почти все мои недостатки, которые нашел компьютер, – и без перехода спросила: – Кто вы?

За Петра ответила Мария:

– Он видел Диву.

– Легенду?! Во сне?! – удивилась Ольга.

Петр отрицательно покачал головой:

– Нет. Наяву.

Ольга высоко вскинула тонко выщипанные брови и серьезно посмотрела на Петра:

– Новенькая? С периферии?

– Нет! – теперь уже Мария возразила, вложив в свой голос азарт: – Настоящую.

– Нонсенс! – коротко отреагировала Ольга. – Это легенда! – и косо взглянув на Петра, поинтересовалась: – Где это было? Что она делала: просто шла или танцевала?

– Она просто шла, – вздохнул Петр. – Но это был самый настоящий танец.

Ольга на мгновение задумалась и резко сказала:

– Если вы видели легендарную Диву, значит не могли остаться в живых!

– А я застрял посередине: одной ногой здесь, другой – там, – грустно улыбнулся Петр. Мария молчала нахмурилась, уйдя в свои мысли.

– Можете показать хоть одно движение, которое вы запомнили? – ехидно поинтересовалась балерина.

Петр прищурился, припоминая видение и неожиданно сделал шаг и какой-то пасс руками.

– Ну-ка, ну-ка! – вдруг заволновалась Ольга: – Повторите пожалуйста.

Петр еще раз повторил шаг и движение руками, но уже без запинки, слитно. Балерина пристально взглянула на него, словно пытаясь прожечь своими черными глазами его зрачки и почти без труда, повторила то, что пытался изобразить Петр.

– Похоже? – настороженно спросила она у Петра.

– Немного не так, – отрицательно мотнул головой Петр: – При входе в шаг коленка должна идти немного позади стопы, а у вас стопа сильно отстает, и более округлое, ускоряющееся движение правым локтем при выходе.

Балерина насколько раз проделала движения отдельно, и неожиданно повторила в точности то, что видел Петр. Конечно не все, а лишь мизерную часть длинного пути по спирали.

– Почти, – улыбнулся он, – но…

– Фигура? – догадалась балерина.

Петр молча подтвердил ее догадку кивком головы.

Ольга еще несколько раз проделала этот шаг с движением руками, чтобы запомнить, и повернувшись к Петру, сказала с интонациями извинения:

– Это действительно потрясающе… Но я уже не в силах такое воспроизвести, – и просительно посмотрела в глаза Петра: – Помогите мне с ней встретиться?..

– Невозможно, – грустно сказал Петр. – Ее уже нет.

– Умерла?!

– Не знаю.

– А когда вы это видели?

– Вчера, – Петр усмехнулся: – А может быть тысячу лет назад.

Ольга немного отошла от Петра с Марией и резко развернувшись, подошла к ним:

– Я верю! И очень вам завидую.

– Я смотрел на нее не как профессионал, а как влюбленный болельщик.

Ольга понимающе слегка кивнула головой:

– Самые лучшие специалисты по определению качества женского танца как раз являются не партнеры балерин и не завсегдатаи балетных спектаклей, а вот такие как вы, непрофессионалы, – это было сказано с грустью, усталым голосом: – Она хоть молодая? – напоследок поинтересовалась Ольга.

– По моему нет, – ответил Петр: – Скорее всего, она ровесница человеческой цивилизации.

– Ладно, – махнула рукой балерина, слегка улыбнувшись: – Пришли с тайной и уходите вместе с ней. Не травите душу, – и вновь обратилась к своим воспитанницам:

– Итак! Левую ногу согнуть в колене и поставить на пуант…

Мария привезла его домой и сославшись на дела, быстро распрощалась. Когда за ней захлопнулась дверь, Петр понял по ее взгляду, что больше ее не увидит. Он не понимал женской логики, если она только существовала в природе. Но остро почувствовал: Мария поняла или каким-то образом ощутила, что у него в душе для нее места нет. Как ни странно он заметил, что она не корила его за это, а просто ушла с дороги. Мужики бы здесь обязательно подрались, до крови.

Петр решил сегодня никуда больше не ходить, тем более: что после уезда Марии небо заволокло тучами и посыпал мелкий, вызывающий бешенство, дождь. Он упал на кровать и уплыл в мечтах к видению ведьмы, неимоверно притягивающей все его существо и с такой же силой отторгавшей. Но в этом случае проблему буриданова осла решала бритва Оккама: из двух равных по силе притяжений он отсекал гадостную неприязнь. Усталость от постоянного напряжения и каждодневных действий навалилась словно сошедший с рельсов локомотив, а сверху все прикрылось могильной плитой его положения: ни живой и ни мертвый. Петр пожалел, что он не робот, потому что человеческая психика не приспособлена к бесконечно повторяющемуся однообразию.

Провалявшись до вечера, он нехотя встал и пошел на кухню, давно он не сидел за столом у себя дома вечером. Перепробовал все, что принесла Мария, даже конфеты с салатом из овощей и майонезом. Но вкуса пищи почти не почувствовал. Его не раздражало подобное состояние, потому что его нервы всегда были на взводе – готовность номер один. Раньше он никогда не испытывал отчаяния или такой глубокой грусти. Это породило у него новую, неизведанную порцию чувств.

И почти начал жалеть, что не ринулся вслед за Дивой в огненное кольцо. Решив перебить самокопание чем-то посторонним, выглянул на улицу. Там ничего не изменилось, над городом разгоралось зарево от фонарей, а у гаражей, которые слегка освещались дальним светом, стоял «Жигуль».

И тут же подскочил на табурете: около его машины кто-то возился. Если прижаться виском к стеклу, то можно было разглядеть две тени. Вот одна из них открыла водительскую дверцу, в салоне загорелся бледный свет на потолке, а потом несколько раз сверкнули искры. В этот момент вторая тень нырнула на пассажирское сидение. А потом «Жигуль» стремительно сорвался с места, с потушенными фарами, и повернув направо, помчался к выходу на трассу, где загорелись задние габаритные огни.

Петр не возмутился и не разозлился от подобного дерзкого угона: все равно завтра машина будет на месте. И стал вспоминать: оставлял ли он раньше «Жигули» в это же время у гаражей. Получалось так, что оставлял. Но он не возвращался домой и поэтому не знал, угоняли машину или нет. А когда уезжал на «Жигуле» то всегда бросал его где попало. Ему даже стало немного весело от того, что в подобном существовании невозможны преступления, практически никакие. Все украденное возвращается к хозяевам, а убитые воскресают.

Идеальная жизнь, похожая на райскую или на коммунизм. Однако для человека эта жизнь выглядела как ад. Но и середина не устраивала: когда терялось бы столько же, сколько и находилось. Человек тяготеет к адскому существованию. Значит, как сказал какой-то умный человек: конец света уже был, только мы его не заметили. В таком случае можно предположить, что человек скорее создание дьявола, нежели Бога. Ну, а что женщины от дьявола – это очень близко к истине. В этом Петр был почти уверен. Потому то они все время воюют с мужчинами, феминистки проклятые.

Мысли Петра стали слегка путаться и приобретать приятный и мягкий оттенок. Он не заметил как перешагнул порог сна, в котором не было ни ведьм, ни петель времени, ни его самого. Вокруг двигались хорошие люди, с которыми было приятно общался, не понятно только о чем. После таких снов не вскакиваешь в холодном поту, наоборот, отрываешься от чудного мира с трудом и оказавшись в действительности жалеешь, что не было второй серии…

Глава семнадцатая

Проснувшись утром Петр долго не решался встать с кровати. Он не знал куда в этот раз ему пойти и что делать. Впрочем, никуда и не хотелось. Как ни странно, но ему показалось, что видение ведьмы насколько поблекло и стало подтаивать. Быть может она и не прекраснее балерины Ольги, просто там, в ведьмином кругу у него было особое состояние, необычное настроение, взвинченность.

Петр лежал под одеялом и прокручивал в уме свои реальные и нереальные похождения. Но краем сознания он стал замечать, что в квартире было что-то не так. Когда эта информация от края сознания переместилась ближе к центру, Петр резко откинул одеяло и подбежал к окну. Ему было чему удивиться: на улице вместо солнца сыпал вчерашний мелкий дождь. Трясущимися пальцами Петр крутнул ручку динамика и дикторша бойким голосом сообщила, что сегодня четырнадцатого октября предполагается дождливая погода на весь день.

Петр шлепнулся на свою железную табуретку и ожидал, что сейчас заревет. Но слез не было. Он ни огорчился и не обрадовался. Просто сидел и сидел в неподвижности, прижимаясь боком к ребру ржавой давно не крашеной батареи, в недрах которой забулькала вода и она стала нагреваться.

Механически поставил чайник и уставился на полиэтиленовый пакет с продуктами, который Мария принесла вчера. И тут только до него дошло, что он вырвался!.. Для него наступил следующий день! Он прошел круги ада и попал в реальность, где его могут нечаянно толкнуть и этого не повторится, где его может переехать машина и он не воскреснет, где кадровик ищет старые кадры для своего поганого дела. И ему необходимо снова менять квартиру.

Автоматически напившись чаю, Петр решил сегодня никуда не ходить. Неожиданно он почувствовал счастье от того, что его нигде не ждут и он никому не обязан. С удовольствием завалился на кровать и уснул, будто провалился в бездну.

Проснулся вечером. И сразу вспомнил о сообщении дикторши. Но не поверил. Побежал на кухню, включил динамик и долго ждал, когда какой-то хрипатый мужик стал ерничать по поводу политиков, совершивших сегодня, четырнадцатого октября, скандальные проступки. Его не заинтересовали бои под ковром и на ковре в политике и за ее кулисами, его интересовала обычная жизнь. Петр вернулся в комнату и раскрыв комод стал искать свои доски с монетами. Но их не было.

«Значит все правильно! – лихорадочно подумал он: – Все сдвинулось!»

Подбежав к куртке, висевшей у двери, сунулся в карманы: пистолета не было. Вскрыл тайник – он был пуст: ни монет, ни спецприспособлений. Но его это не огорчило: по крайней мере в карманах остались деньги. Он насчитал три с половиной тысячи долларов и почти четыре тысячи рублей. Куда делись остальные, его не интересовало. Посмотрел на телефон, с мыслью позвонить Сергею Ивановичу, но отверг этот порыв: а вдруг!..

Вдруг опять Джебе! Лучше не надо. Поживем немного в нормальном мире, освоимся, а там посмотрим. Внезапно он ощутил, что провел в непонятном зависании более двух лет и сильно изменился. Но не мог понять в какую сторону. Все переплелось, он ощущал, что изменил отношение ко многим ценностям этого мира.

Посмотрел на свои руки и ничего не увидел – руки как руки. Ему совсем не показалось, что его правая собрана из атомов, прилетевших с противоположных границ Галактики. И левая была нормальной.

– Все хорошо… Все хорошо, – успокаивал он сам себя: – Если выжил и не свихнулся в таком кошмаре, то сейчас с ним не случится ничего плохого, – И неожиданно замер. Раньше он совсем не боялся за свою жизнь, даже хотел умереть. А сейчас ему очень хотелось жить, видеть людей, общаться с ними.

Он быстро оделся и бросился на улицу. Мельком глянул в сторону гаражей и в сером вечернем полумраке не увидел своего «Жигуля».

– Угнали, сволочи, – беззлобно буркнул Петр и быстро пошел к подвалу. Ему необходимо было встретиться со своими и чем-то помочь им.

На темных улицах прохожих было мало: рабочий день кончился да и водяная пыль не благоприятствовала прогулкам. Петр осторожно спустился под лестницу в подъезд и толкнул обитую железом дверь. В подвале было подозрительно тихо. Он по памяти прошел в лекционный зал и ширкнул зажигалкой.

В неверном и слабом свете крохотного огонька Петр увидел заблестевшие полотнища паутины, груду ящиков из-под бутылок, несколько сломанных стульев и два покалеченные стола в дальнем углу. Никого живого в подвале не было. А по его внутренним часам было более девяти вечера. Он обошел помещение вокруг, оставляя следы на толстом девственном слое пыли и погасил огонь. Ни одна мысль не шевельнулась в его пустой как колокол голове. Он не был обескуражен, но увиденное его не разочаровало и не обрадовало. Плотная тишина и темень обступили со всех сторон.

– Значит поезд ушел, – негромко сказал он сам себе. Но его слова, казалось прогрохотали, словно пропущенные через мегафон, в замкнутом пространстве.

Петр покивал себе головой, непонятно что подтверждая или отрицая и пошел на ощупь к выходу.

Домой вернулся опустошенный, будто потерял с канувшими в неведомое обитателями подвала все. Он так привык к коловращениям в одном и том же дне, что его сейчас пугала нормальная жизнь, которую раньше не замечал.

И тут навалилась усталость, наверное перенервничал. Не раздеваясь, лишь сбросив куртку, Петр упал на скрипнувшую пружинами кровать и снова уснул, будто провалился в пропасть.

Утром вскочил как на пружинах. Однако встав на ноги почувствовал слабость и присел на край кровати. Сразу все вспомнил. Осмотрел одежду на себе которую не снял, и, набравшись сил, поднялся с кровати, прошел на кухню, включать репродуктор. Пока молоденький диктор сообщал, что сегодня дождя не ожидается, но будет переменная облачность, поставил чайник.

Из дома вышел через час и решительно направился к метро. Час добирался до НИИ, позвонил из проходной в лабораторию. Ему ответила женщина, поинтересовалась кто он, откуда. Пришлось объяснять, что он хороший знакомый Терехова. Женщина попросила подождать и положила трубку. А Петр прошелся по тесному застекленному вестибюлю: от окошка выдачи пропусков к охраннику, равнодушно посматривавшему на него.

Неожиданно внимание Петра привлек большой плакат или фотография за тремя дверями в вестибюле института. Портрет бал виден смутно, но Петр узнал в нем Александра. И еще заметил сверху, перечеркнувшую угол черную полосу.

Из лифта в фойе вошли две женщины и двое молодых парней. Они торопливо прошли сквозь тройной кордон дверей и остановились напротив Петра.

– Мы раньше не встречались? – поинтересовалась одна из них.

Петр пожал плечами и кивнув на фотографию, тихо спросил:

– Это Александр?

– А вы не знаете?! – удивилась вторая женщина и махнув рукой на охранника, взяла Петра под ручку и провела в фойе: – Он вчера… – Она всхлипнула: – Вчера скончался…

Первая женщина и двое молодых парней молча топали сзади. Женщина подвела Петра к траурному портрету Терехова, очевидно увеличенному с какого-то документа. Присмотревшись, Петр заметил в нижнем углу огромной, метр на полтора, фотографии плохо заретушированный сегмент печати. Петр долго всматривался в молодые и задорные глаза Александра, совершенно не такие фанатичные, какие у него были в подвале, тяжело вздохнул и повернулся к женщине, продолжавшей держать его под ручку.

Она не стала дожидаться вопроса, коротко сказав:

– Умер за компьютером. Сердце, – и сделала попытку расплакаться, но у нее ничего не получилось.

– Вы давно с ним знакомы? – осторожно поинтересовался один из юношей.

– Прилично, – кивнул головой Петр, но поняв, что сейчас его засыплют вопросами, пояснил: – Здравствуй – прощай! Немного разговоров и все.

– А о программах вы с ним не говорили? – допытывался все тот же парень.

– Поверхностно, – вздохнул Петр. Он уже понял, что Александр надорвался.

– Мы все чуть с ума не сошли, когда увидели, что он за семь часов набрал две программы на двести пятьдесят килобайт и на триста тридцать. А вот третью… – парень разочарованно развел длинные руки в стороны: – Третья была колоссальная!.. Он успел набрать шестьсот килобайт. И я думаю, что это половина, – и внимательно взглянул на Петра: – Вы не знаете, что должны эти программы обеспечивать?

– К сожалению нет, – качнул головой Петр: – Я пользователь, в программах не смыслю.

– Жаль… – протяжно произнес парень и отошел в сторону. За ним отвалил его товарищ.

– Где сейчас Александр? – спросил Петр у женщины, отцепившейся от него и стоявшей рядом с подругой, обе скорбно сложили руки на животе.

– В морге, – почти шепотом произнесла та, которая держала Петра под локоть и замялась: – Мы вот тут собираем… Он же гол, как сокол… И родственников у него…

Петр сунул руку в карман и поймав три бумажки, вытащил их, протянул женщине. Она всплеснула руками и осторожно взяла триста долларов, не зная что сказать.

Петр опередил ее благодарность, резко бросил:

– Не говорите ничего, – еще раз взглянул на молодого, улыбающегося через стекла очков Александра и круто развернувшись, вышел на улицу, открывая бесчисленные двери.

Он не жалел Терехова, не горевал. Но и равнодушия не было. Обидно было лишь за то, что Александр не успел воплотить в жизнь свои наработки.

«Это не в человеческой власти и не по человеческим силам», – вертелась в голове мысль у Петра, пока он лавируя в плотным потоке пешеходов, пробирался к станции метро:-»Не по силам…»

– Молодой человек! Петр! Да остановитесь вы!.. – услышал он знакомый голос с проезжей части и остановился. Рядом, качнувшись на амортизаторах бесшумно замер большой иностранный лимузин. А из полуопущенного затененного заднего окна на него смотрела… Ну конечно Ольга! Балерина.

– Вы так бежали, что не догнать, – весело прощебетала она, открывая заднюю дверь: – Садитесь! Я подвезу.

Петр поколебался и нырнул в салон пропахший приятными духами, утонув в мягких сидениях. Петр отметил, что балерина очевидно была знаменитая, потому что ее возил личный шофер, даже не повернувший стриженый затылок, чтобы посмотреть на пассажира.

– Вы не против? – спросила Ольга, широко улыбаясь.

– Нет, – равнодушно ответил Петр.

– У вас что-то случилось? – балерина высоко страдальчески подняла брови, словно в театре на сцене.

– Умер хороший человек, – ответил Петр.

– Кто?! Родственник?

– Нет. Просто хороший человек. Вы его не знаете.

Балерина скорбно смотрела на Петра, слишком сильно выражая эмоции на своем лице.

– А вы знаете? – неожиданно улыбнулся Петр: – Я только сейчас понял, почему мне больше нравиться кино, а не театр.

Балерина молча изобразила лицом величайшую заинтересованность.

– В кино, для того, чтобы показать удивление, нужно всего-то приподнять брови, а в театре, для того чтобы дальним зрителям было видно, что герой на сцене удивился, необходимо сделать вид, будто на тебя нападает чудовище и вот-вот слопает.

Балерина осмыслила его фразу и звонко захохотала. Но неожиданно резко прервала смех:

– Это ничего, что я смеюсь, а хороший человек?..

– Это естественно, – успокоил ее Петр: – В нашем городе умирают каждую минуту, а может быть и чаще, и много хороших людей.

Балерина погрустнела:

– Вы правы – от этого никому не уйти, – немного помолчав, она объяснила: – Я только что с репетиции, поэтому кажется, что еще стою на сцене. Вы уж извините.

– Все нормально, – улыбнулся Петр и спросил: – В какую сторону вы едете?

– На Юго-Запад.

Петр немного подумал и согласно кивнул головой:

– Нам по пути, – помедлив, спросил: – Не знаете, где там находится двадцать второе отделение милиции?

– Рядом! – удивленно вскинула брови Ольга: – Будем проезжать мимо, – и задумалась, сомкнув длинные черные ресницы: – А вы не скажете?.. Это не секрет: где вы видели танец той женщины?

– Не секрет, – быстро ответил Петр, заранее догадавшись, что балерина обязательно об этом спросит.

– Не во сне?

– Я почти не вижу снов, – признался Петр: – И никогда мираж не путаю с реальностью.

Ольга недоуменно покачала головой:

– А вы можете показать мне эту женщину?

– Вряд ли, – усмехнулся Петр: – Она сейчас вне нашей досягаемости.

– Ну а где это было? – не отставала Ольга.

– Рядом с Дмитровским шоссе.

– А вы не против?..

– Да нет, – подумав ответил Петр.

– Ольга Дмитриевна! – подал голос водитель, не оборачиваясь: – Это на другом конце города, а сейчас сплошные пробки…

– Выезжай на кольцевую! – приказала балерина непререкаемым тоном. Водитель тяжело вздохнул и отвалив от тротуара стал разворачиваться в обратную сторону.

– Зачем вам это? – спросил Петр. Но в его голосе не было интереса. Поинтересовался только из приличия, чтобы не молчать.

– Не знаю… – почти шепотом ответила балерина, плавая в каких-то заоблачных высотах: – Меня поразило то, что вы сумели показать. А это, как я понимаю, всего лишь часть…

До окружной дороги ехали молча и довольно быстро: нормальные машины отъезжали от лимузина подальше, во избежании неприятностей.

– Вы давно знакомы с Машей? – вскользь поинтересовалась Ольга.

– Относительно.

– В театре?

– В метро.

– А она?.. – и балерина прикусила язык. Но Петр продолжил ее мысль:

– Отказалась ездить на «Форде», по моей «просьбе», – и он усмехнулся. Балерина понимающе кивнула головой, но тут же сообразила, что ничего не получается: если Мария раньше отказалась ездить на «Форде», то как они могли позже познакомиться в метро.

– Я что-то не поняла?..

– Я тоже, – подтвердил Петр.

Через несколько минут Ольга вновь задала вопрос:

– Дружили?

– Нет, – серьезно ответил Петр: – По чеховской формуле: сначала знакомые, потом любовники, но до дружбы как-то дело не дошло.

Ольга повернулась всем телом к Петру, долго и внимательно всматриваясь в его бесстрастное лицо.

– А вы странный человек… – задумчиво произнесла она, приняв прежнюю позу.

– Вы это тоже заметили? – без энтузиазма поинтересовался Петр.

– А кто еще – Мария? – вместо ответа спросила балерина.

– Да нет, – Петр хмыкнул: – Мы одного поля ягоды. Это заметил я сам.

– И гордитесь… Возвышаетесь над всеми? – с некоторой неприязнью поинтересовалась Ольга.

Петр отрицательно качнул головой:

– Совсем не так: наблюдаю и иногда удивляюсь.

– Чему?

– Что иногда выкидываю, – задумчиво проговорил Петр: – У меня даже страх стал проявляться, но любопытно.

Ольга надолго отвернулась к своему окну, не проронив ни слова, пока лимузин не съехал на Дмитровское шоссе, а водитель не спросил:

– Куда дальше?

– Скоро будет небольшой поворот направо, – предупредил его Петр: – Там и остановитесь, за упавшим деревом.

Когда машина замерла в тупике, Петр выбрался на улицу и почувствовал свежий воздух, сильно отличающийся от пропитанного духами салона. Он молча пошел вперед, не приглашая за собой Ольгу. Ему самому хотелось взглянуть на ведьмин круг.

– Вас сопровождать? – донесся до него голос водителя и ответ Ольги:

– Думаю, что не надо, – она шагала следом, по влажной от вчерашнего дождичка земле.

Вдали послышались перекликания грибников в лесу, но не на поляне, к которой Петр вышел, миновав крайние деревья. Все вроде оставалось таким же, как раньше, но того напряжения в воздухе и тяжести в душе Петр не испытывал. Он смело вошел на поляну и направился к едва различимому темному пятну в ее центре. Остановившись на границе, услышал сбоку легкое дыхание тренированной балерины. Решившись, Петр шагнул в круг и ничего не почувствовал, если не считать едва заметного покалывания в ладонях и в затылке.

– У меня голова закружилась, – пожаловалась Ольга и оперлась о его подставленную руку. – Здесь аномальное место, – уверенно заявила Ольга: – Я это чувствую всем телом.

– Капище язычников, – коротко объяснил Петр. – А под ним кладбище колдунов и ведьм.

– Откуда такие сведения? – удивилась Ольга, установив контроль над собой и оторвавшись от руки Петра.

– Из истории, – бесстрастно сообщил Петр, и прошелся вокруг центра, где была ямка: – Наверное здесь стоял Перун, Ярило или Даждьбог, – он ткнул пальцем в ямку: – Точнее – истуканы.

– И вот здесь вы ее видели? – удивилась Ольга: – Какая-нибудь охотница за грибами…

– Нет, – тяжело вздохнул Петр: – Это было ночью. А я сел на землю, – он пошарил глазами вокруг кольца: – Ну да! Вот здесь! Вцепился!.. Боялся что не выдержу, – и он показал ямки у темного круга, которые пробуравил своими руками, цепляясь пальцами за корни высохшей травы.

Ольга молча ходила по кругу, сметая лакированным сапожком желтые листья и сухую траву принесенную ветром.

– Вы верите в мистику? – неожиданно спросила она, в упор посмотрев в глаза Петра.

– Нет, – отрезал Петр: – Мистика – это выдумка. Я верю в реальность, в жизнь.

– Посмотрите, – подозвала она его к себе, откидывая мелкие листочки со спекшегося от высокой температуры камня: – Отпечаток ноги. Женской. И очень красивый, утонченной формы.

– Она и наследила, – усмехнулся Петр, принявшись разгребать листву дальше по кругу: – Вот еще один, – сказал он: – Вот еще, и еще…

Ольга задумчиво рассматривала следы босых ног, оставившие оттиски словно не на камне, а в глине.

– Это было очень давно, – медленно сказала она.

– Не очень, – опроверг ее Петр: – Ведьма ходила по расплавленной земле, потому и остались отпечатки.

– А как вы здесь оказались? – иронично поинтересовалась балерина.

– Я привез ее сюда, – не стал запираться Петр, подумав, что настоящая правда лучше любого отнекивания или вымысла: – По ее просьбе.

– Вы были с ней знакомы?

Петр немного подумал и скривив губы неохотно ответил:

– Шапошно.

– А почему она именно вас попросила привезти ее сюда?

– Потому что я один знал, где это место находится, – как само собой разумеющееся ответил Петр.

Ольга потерла лоб ладонью и растерянно сказала:

– Я никак не могу отделить правду от вымысла…

– Ну и не забивайте себе голову пустяками, – усмехнулся Петр, и грустно оглядел осветившуюся солнцем, выглянувшим из-за облаков, поляну: – Мало ли на свете шизофреников, которые любой скрип сучка на дереве воспринимают как веление свыше.

– Вы не из их числа, – отрицательно покачала головой Ольга, и неожиданно спросила: – А где сейчас Мария? Не знаете?

– В каком-то монастыре, – совершенно спокойно ответил Петр.

– В каком?

– В женском! – удивился Петр.

Ольга поняла сарказм и ирония тронула ее слегка подкрашенные губы.

– Я это поняла.

– Не знаю, – честно сказал Петр: – Говорила, что монастырь очень древний. Возможно один из первых, построенных после принятия православия.

– И вас это не удивляет? – подозрительно спросила Ольга.

Петр отрицательно мотнул головой и для убедительности выпятил нижнюю губу:

– Ни сколько!

Ольга поковырялась в принесенных ветром сухих листьях, нашла еще несколько отпечатков, и даже примерила их к своим сапожкам, искоса взглянула на Петра и тихо сказала:

– Я очень чувствительная натура… Мельчайшие изменения в человеке или в природе каким-то образом отзываются во мне. И как ни странно – я вам верю. И это место чувствую, словно камень на душе. Плохое место. И тайну, которую вы скрываете от меня, тоже чувствую, – она на секунду замолчала и двинувшись в сторону маячившего на опушке водителя, подхватила под руку Петра:

– Не знаю как с Марией, но с вами произошло что-то из ряда вон выходящее. А я любопытная!.. – она сделала неопределенный жест рукой в воздухе: – Ну в общем, вы поняли. Я от вас не отстану, пока вы хоть на миллиметр не приоткроетесь. И из-за этого пойду на все…

– Ведьма мне тоже предлагала все, – усмехнулся Петр.

Ольга резко остановилась и близко посмотрела в его глаза, будто пытаясь проникнуть сквозь них во все его мысли.

– И как вы поступили?

– Она у меня в долгу, – вновь усмехнулся Петр.

– То есть, вы можете просить у нее все, что пожелаете?

– Да нет, – Петр поддержал Ольгу, переступавшую через канавку, в которой недавно тешилась молодая пара: – Она уже далеко.

Ольга остановилась и пристально посмотрев на Петра, почти по слогам сказала:

– Ведьма, или Дива обязана расплатиться! Если она этого не сделает, то ей будет плохо.

– А мне ничего не нужно, – бросил Петр, подводя Ольгу к машине, спросив водителя: – Как зовут твою повозку?

Водитель неприязненно скривился, но ответил:

– «Линкольн», – и уселся за руль.

– Ей уже плохо, – сказала Ольга, усаживаясь в салон.

– Кому? – удивился Петр.

– Диве! От того, что вам ничего не нужно.

– Да ну?! – Петр хмыкнул и махнув рукой, упал на мягкое сидение: – Что-нибудь придумаем.

– Интимное? – ревниво скривив губы спросила балерина.

– Только не это! – возмутился Петр. – Что я – контуженный или с пулей в голове?..

Ольга довольно хихикнула:

– Если будет возможность, пригласите меня.

– А почему бы и нет, – ответил Петр и отключил мысли, как это делал раньше. Со стороны казалось, что он ушел в себя или медитирует. Ольга не приставала к нему до самого Юго-Западного округа.

Дежурный, капитан милиции, посмотрел на Петра и очевидно признав за своего, махнул рукой, показывая лестницу на второй этаж:

– Пройдите к секретарше. Может она что-то разъяснит, а может и вы, – и он хитро усмехнулся.

Молодая секретарша не то вспомнила Петра, не то как дежурный, признала за своего, таинственным полушепотом сообщила:

– Я вчера обнаружила на своем столе рапорт на имя начальника управления от Виктора Андреевича с просьбой уволить его и не искать, – женщина испытующе взглянула Петру в глаза: – Вам не кажется, что рапорт несколько странноват?

– Кажется, – согласился Петр. Немного постоял в задумчивости, он распрощался с секретаршей, а внизу раскланялся с дежурным.

– Никого! – сказал он на улице: – Все исчезают в неизвестных направлениях. Призраки.

– Что вы сказали? – поинтересовался мужчина, столкнувшись с ним на тротуаре.

– Я сам с собой, – объяснил ему Петр.

– Угу! – быстро согласился мужчина ловко обходя его: – Бывает, – и убежал по своим делам.

Петр шел медленно. Его обтекали спешащие граждане большого города, иногда задевая сумками, плечами, локтями. Но он не обращал на это внимания, отвернувшись сознанием от окружающего мира внутрь себя и ни о чем не думая.

Опомнился в каком-то автобусе. Узнав его номер у сердитой старушки, понял, что едет совсем в другую сторону, от своего дома. Сошел на следующей остановке, рядом со станцией метро и спустился под землю.

Во-второй половине дня Петр уже лежал на своей кровати и бессмысленно рассматривал серый с трещинами потолок комнаты. Внешний мир сдвинулся с места, а он никак не мог выйти из состояния коллапса. Перед тем как уснуть издалека пришло осознание того, что он в этом мире лишний. И слегка пожалел, что не рванул за демоном или ведьмой. Хотя… Четр его знает, чем все могло закончиться, а вдруг контакт с ними имел конец во времени.

Утром окна ярко освещались всходившим солнцем. Петр почувствовал по своим внутренним часам, что проспал. Сейчас было не меньше семи. Но он не двинулся с места, продолжая бревном лежать на кровати. Только сейчас к нему пришло четкое осознание того, что он в нормальном мире чужой. Судьба подарила некоторое время деятельности и на том спасибо. Ну чем заняться: опять монетами? Можно было на имеющиеся деньги купить хорошую коллекцию. Однако что-то изменилось в сознании и Петру сейчас монеты были ни к чему. Он удивился, что так долго занимался этим пустым делом и кажется ему оно нравилось.

Можно было пристроится торговать на рынке всякой всячиной, хотя бы прислуживая Кеше. Однако торговля и он были несовместимы, особенно в нынешнем ее варианте, когда на прилавках рынка на семьдесят процентов лежал краденый товар.

Найти какого-нибудь криминального авторитета и подвизаться к нему киллером? Боже упаси! Петр всеми силами старался даже пыль не поднимать со своего прошлого. Жизнь – улетевшая коту под хвост. Он не осуждал исполнителей, ликвидаторов, киллеров, но заниматься сейчас этим!.. Лучше с голоду умрет. А ведь есть еще кадровик, который наверняка позвонит куда-нибудь. И если Петр не появится у него – то все!

Нужно менять квартиру. За пенсией лучше не приходить! Сразу заметут или хлопнут. Скорее, привлекут. А он на дыбки, вот и хлопнут. Хорошо, что не прописался в квартире, остался жителем области. По прописке не найдут. С военного учета снят: не по возрасту, а в связи со спецработой и спецучетом, которого в природе не существует.

А на что тогда жить?

Хотя есть возможность прийти в театр к Ольге и попросить ее об устройстве – макеты таскать. Или как их там? Декорации с места на место переносить. Работа как работа, не хуже других.

В общем, не паниковать. Один выход уже найден.

Он снова уснул. Очевидно за долгих два года в одном дне слишком устал. Проснулся вечером. Поел и как лунатик побрел к подвалу. «Жигуля» на месте не было. Угнали капитально. Возможно уже разобрали на запчасти.

Но подвал его не порадовал: все было в паутине и в пыли. Полный порожняк. Значит «деньги за непрожитую жизнь не вернут». Поднялся наверх и пошел куда глаза глядят. Ходил долго, пока не устал и не продрог, потом определился, что сделал оборот вокруг своего квартала, возможно не один.

Вскипятил чайник, открыл пошире окно и резко выкинул остатки начавшей пованивать колбасы на газон, где выгуливали собак. Съел дежурную «сайру» и как сноп вновь завалился спать. Однако, как же я сильно переутомился, мелькнула у него мысль перед тем, как поплыл серый туман.

Снова утро и опять пасмурно: что поделаешь – осень. Петр встал на этот раз бодро, поставил чайник и включил динамик. Дикторша немного грустным голосом вдруг сообщила, что сегодня, четырнадцатого октября продолжатся осадки…

– Как так четырнадцатое?!. – заорал Петр, растерянно уставившись на динамик: – Должно быть шестнадцатое!

Но дикторша его не слышала, продолжала говорить о каких-то неполадках в Думе, в правительстве…

Петр зашагал по кухне, нервно почесывая руки:

– Ты что мелешь? – начал он дискуссию с динамиком: – Крыша поехала?! А может быть поскользнулась и головкой о троллейбус шарахнулась?

Но динамик молол свою чушь, не обращая на возмущенного Петра никакого внимания.

Чайник уже давно пузырился и шумел. Петр автоматически снял его с плиты и заварил покруче:

– Офонарели совсем! – сказал он немного успокоившись. Присел к столу и только сейчас заметил пакет с продуктами. Он вытряхнул из него все, однако колбаса была на месте.

Петр долго смотрел на то, что принесла ему Мария, в последний день и не хотел ни о чем думать. Это у него получалось отлично. Спохватившись через полчаса, выпил стакан чаю и засобирался, бормоча себе под нос:

– Сегодня-то я с тобой наверняка разберусь.

Одевшись, выскочил из дома и ринулся в сторону Синичкиной улицы, к тринадцатому дому, квартира шестьдесят шесть. Шел совсем безоружный, с голыми руками, но переполненный злом и каким-то отчаянным весельем. В глубине души ему хотелось, чтобы подобное случилось и он боялся, что повтор четырнадцатого октября – это его глюки от долгого зависания в одном и том же дне. Два чувства боролись в нем: злость и надежда. Но злость почему-то в основном была на самого себя: как же он мог забыть о Джебе?

Длинный коридор был темный и гулкий. Дневнушки не светили. Петр ширкнул зажигалкой и медленно пошел вдоль дверей, пока не заметил табличку с цифрой шестьдесят шесть. Потянул тяжелую дверь на себя и она подалась. За ней не было оштукатуренной стены, зиял темный проход, со слабо освещенным из комнаты дверным проемом. Петр по кошачьи вошел в прихожую и мягко прокрался к входу в комнату.

– Проходи, не прячься, – услышал он хрипловатый голос хозяина. – Отдохнул, я думаю?

Петр вошел в комнату, где как и в первый раз за широким полированным столом сидел монголоидный тип и что-то набирал на компьютере. Справа от стола окна были темнее ночи, а слева так и возвышались вмурованные в стену три сейфа.

– Я решил, что тебе три дня достаточно для отдыха, – с непонятным акцентом произнес Джебе и встав со стула, вышел из-за стола. – Садись, – пригласил он Петра на свое место: – А то у меня времени мало.

– Так это все вы делали? – без всякой неприязни поинтересовался Петр, не двигаясь с места.

Джебе нервно дернул верхней губой и коротко ответил:

– Нет. Я тоже исполнитель.

– А кто?..

– Не знаю, – Джебе направился мимо сейфов к стене, противоположной окнам. И только сейчас Петр заметил, что это вроде бы и не стена, а черная жидкость, по которой пробегала мелкая рябь, но поверхность этой жидкости располагалась неправильно – вертикально.

– Садись, садись, – хозяин показал рукой в сторону компьютера. – Ты же его освоил? Научился пользоваться?

Петр неопределенно пожал плечами.

– Ну, в этих программах разберешься. Раньше было хуже, без техники. Сложнее. А сейчас провода, электричество, компьютер вместо мантр и заклинаний, – Джебе усмехнулся. – Теперь ты здесь хозяин.

– А куда вы?

– Не знаю, – Джебе тяжело вздохнул: – Надеюсь, что не туда, где расшнуровывают память. В колодце я был, – задумчиво сказал он: – Но тебе там может не понравиться, и взглянув на Петра, почти приказал: – Набери на клавиатуре «Колодец»!

Петр неуверенно двинулся к компьютеру и набрал слово. В центре комнаты неожиданно разверзлась круглая дыра с клубящимся серым туманом в глубине.

– Нажми «Esc», – сказал Джебе.

Петр выполнил просьбу. Колодец исчез.

– Остальное в инструкциях, нажмешь F1, – усмехнулся Джебе и шагнул к черной стене из жидкости, но приостановившись, повернулся:

– Ключи от сейфов наверху, если вдруг понадобятся деньги. Но мне кажется, они тебе ни к чему, – и хотел было войти в жидкость, но Петр быстро спросил:

– Джебе… Это что – имя, или кличка?

Монголоид, не поворачиваясь, на мгновение замер и после секундного раздумья сказал:

– Мне это имя дал Темуджин. Потом его назвали Чингизханом, и шагнул в жидкую стену, исчезнув в ней. По смоляной поверхности побежали небольшие волны.

Петр уселся на вертящееся кресло у компьютера и долго сидел без мыслей. Потом запросил у компьютера помощь и узнал, как устранить жидкую стену. Стена стала нормальной, обклеенной какими-то старыми обоями. Жуткая смола, поглотившая Джебе, исчезла. Петр нашел программу под названием» Труба» и запустил ее. В той же стене образовалось отверстие диаметром около метра, в которое стало засасывать воздух из комнаты. Но ток был небольшим, лишь шевелил несколько бумажек, оставленных Джебе на столе. Вытягивая шею, но не поднимаясь со стула, Петр с удивлением заглядывал в бесконечную, извивающуюся и переливающуюся в глубине всеми цветами радуги, трубу. Поколебавшись, отменил программу. Дырка исчезла.

– Ладно, сказал он вслух, вставая с кресла, – завтра разберемся, – и усмехнулся: – У меня очевидно впереди целая вечность, – и хотел выключить компьютер, но не нашел ни одного выключателя или провода.

– Да и черт с тобой! – выругался Петр: – Жужжи и жди, – и потопал в прихожую. Ни о чем не думая, он отворил железную дверь и шагнул в коридор, страшно ударившись коленом и лбом об оштукатуренную стену. Выхода в коридор не было.

Content

Влад Менбек
Чистилище для грешников

Часть первая. Монстр

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Часть вторая. Грешники

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Часть третья. Чистилище

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая