Михаил Орлов

Хозяин

Часть I

Пробуждение

Глава 1

Брат Александр с Серафимовской улицы, известный как искусный лучник, подстрелил гарпию на рассвете. Было еще совсем темно, хотя звезды уже стали гаснуть, да и луна побледнела, уступая новому дню, когда караульная группа послушников из трех человек, в составе которой находился и брат Александр, проходила через холм возле третьей заставы. В этот момент кто-то поднял глаза к небу и увидел, как тень на миг заслонила утреннюю звезду. Это мог быть и гном, но на всякий случай брат Александр пустил вдогонку стрелу.

Так случилось, что это была гарпия, и стрела попала ей в крыло. А когда тварь, вопя от боли и ярости, опустилась неподалеку, караульные оглушили и связали чудовище. Днем об этой удаче стало известно всему городу, и на центральной площади у Лобного места, где возле Конвертера обычно проходила казнь, было не протолкнуться. Метельщик и личный слуга епископа брат Лука, глухонемой и безобразный коротышка, находился в задних рядах. Он пытался пробиться в первые ряды, но его по привычке шпыняли и пихали, пока не затолкали под самый Конвертер. И к лучшему; Лука взобрался на приступок, потом на защитный кожух, откуда ему все было хорошо видно. Даже он, городской придурок, был захвачен общим интересом к зрелищу.

Гарпия, распятая на кресте, вызывала отвращение и гадливую ненависть. Дабы эмоции не захлестнули горожан и казнь не была закончена прежде срока, отряд вооруженных послушников не подпускал братьев слишком близко к Лобному месту. Наконец прибыл епископ Самуэль в сопровождении главных судей Святой Инквизиции. Приговор зачитали, невзирая на угрозы и крики гарпии, временами заглушавшие голос епископа. После оглашения судейского решения выборный палач, согласно правилам, приступил к исполнению приговора.

Прежде всего гарпию ощипали. Вид ее голого тела, омерзительно похожего на человеческое, привел горожан в такое неистовство, что дальнейшие действия палача сопровождались громкими криками одобрения. Гарпия пыталась проклинать присутствующих, но после того, как ей выбили зубы и отрезали язык, она могла лишь шипеть и кашлять. Когда кровь попадала в горло и тварь начинала задыхаться, палач пальцем прочищал ей рот, чтобы казнимая прежде срока не задохнулась.

Гарпии перебили кости, исключая те, повреждение которых могло бы привести к преждевременной смерти, затем с нее живьем содрали кожу, останавливаясь в тех случаях, когда казнимая теряла сознание. По истечении всех процедур гарпию, согласно правилам, сожгли живьем, а пепел, кости и собранная во время казни кровь были отправлены в Конвертер.

Оставшаяся часть дня была, по просьбе горожан, объявлена праздником, для чего из городских запасов были выделены вино и продукты. Все веселились, не подозревая, что Земля вступила в новую эру, ведущую к хаосу и страданиям. Темные силы уже восстали из небытия и полетели в победоносном танце, неотвратимые и безликие, готовые покорить и пожрать всех живущих.

Глава 2

– По твоей вине, Лука, жизнь превратилась в череду унылых дней.

– По твоей вине, Лука, ничто до самой смерти не нарушит рутину этой жизни.

– По твоей вине, Лука, смирение стало твоей карой…

Брат Лука, племянник Марии-булочницы, застонал во сне и тут же проснулся. Тени кошмара все еще продолжали сжимать ему горло, но навеянная привидениями скорбь уже отступала, оставляя горькое ощущение пустоты и утрат. Сны совпадали с действительностью, действительность присутствовала в его снах. Последние дни он постоянно ощущал все усиливающееся беспокойство и тоску, о которых не желал думать; он гнал от себя мысли о бесполезно пролетающих годах, и пугающее его самого желание решительно разрушить так долго возводимые стены между собой и миром все чаще и чаще приходило к нему, искушая и пугая до холодной испарины.

Он не понимал причины тоски, овладевшей им, а она все усиливалась. Когда полгода назад он внезапно очнулся после своего полусонного существования, мир повернулся к нему совершенно другой стороной: он и видеть, и думать стал совсем по-другому. И это ему не нравилось. Совсем не нравилось.

Некоторое время он неподвижно лежал на своем жестком ложе, пытаясь вспомнить то, что так напугало его сегодня во сне. Что-то его поразило, и это что-то не позволяло ему сейчас встать и приняться выполнять привычные обязанности. Вдруг он вспомнил свой сон, и вспомнил так, что ощутил себя снова в том странном месте…

Он готов был присягнуть, что ослепительный день вокруг был на самом деле. Босыми ступнями он чувствовал ровную дорогу, выложенную цветными плитами, глаза видели правильные квадраты полей по обеим сторонам, а над головой в синем небе слаженным хором пели невидимые, но бодрые птицы.

Впрочем, хотя несуразностей вокруг достаточно, чтобы усомниться в реальности виденного, но, как это часто бывает во сне, Лука не желал и не думал замечать даже то, что бросалось в глаза: гладкие и разноцветные квадраты на полях, словно бы выложенные из камня, могли означать посеянные культуры, ими, конечно, не являвшиеся, разрисованная дорога, а также солнце, похожее на медный таз вроде того, в котором любила готовить варенье его тетка. Все вокруг казалось только что сделанным, только что разрисованным, только что построенным, как это высокое здание перед ним, сверкающее свежими красками и гладкостью новеньких стен.

Кроме этого здания, вокруг все равно ничего не было, поэтому Лука, привычно перекрестившись, схватил ручку тяжелой двери, потянул створку на себя, открыл и вошел внутрь.

Закрывшаяся дверь отсекла пение небесных птиц, но мелодии продолжали звучать. Музыка шла отовсюду – от стен и прямо из наполненного неведомыми ароматами воздуха.

Лука сразу отметил второстепенность присутствия здесь людей. Она, эта второстепенность, была подчеркнута призрачностью фигур, гулявших и сновавших повсюду. Словно бы присутствующие были, как и музыка, своеобразным фоном, на котором и разыгрывалось неведомое представление.

Перед ним расступались, но так, словно бы все сговорились делать вид, что его не замечают. Здесь были и лесные мутанты, и монахи, и даже римская знать, судя по пышности одеяний. Люди были как привидения, двигались призрачными силуэтами, сквозь которые проступали очертания стен или других придворных. Продолжая продвигаться в глубь огромного зала, где на возвышении, наблюдая за приглашенными, находился Хозяин, Лука испытывал волнение, страх, но и одновременно величайшее облегчение и радость от того, что все наконец-то может кончиться.

Когда он приблизился настолько близко, что мог разглядеть Повелителя, о чем-то оживленно беседовавшего с молодой женщиной, присевшей на маленькой скамеечке у его ног, из-за высоких ширм по обеим сторонам от трона выступили несколько вооруженных копьями и мечами стражников и угрожающе придвинулись к Луке. В этот момент Хозяин, заметив движение охраны, повернул голову, и Лука с ужасом увидел, что лица у Повелителя нет. Была только маска с грубо прорисованными глазами, ртом и носом.

Махнув рукой, Хозяин остановил движение стражников, и те нехотя вернулись за ширмы. Красавица, с которой беседовал Владыка, тут же уменьшилась и исчезла совсем. Все вокруг словно бы сгустилось, ушло в тень, в круге света остались только Лука и Хозяин, у которого возникла на лице приветливая нарисованная улыбка.

– А ты не забываешь своих друзей. Я рад видеть тебя снова.

Лука хотел ответить, что сам рад возможности явиться сюда снова, повидаться с другом, видеть которого всегда радость, но тут же вспомнил, что здесь он впервые, хотя почему-то чувствует себя как дома. Он помедлил, пытаясь разобраться в себе и найти причину своего появления здесь, но в голову так ничего и не приходило. Смятение тут же переросло в страх, страх – в ужас.

А Хозяин не замечал его волнения.

– Могу признаться, что мне стоило больших трудов усвоить законы вашей этики, – продолжил тот. – Первое время они казались мне чуждыми и даже отвратительными. Так же, как тебе наши. И это при том, что мы обладаем несравненно более мощным мировоззренческим иммунитетом, чем даже ты можешь себе представить.

В какой-то момент Луке показалось, что маска на лице Правителя исчезла. Вместо нее проступили вполне живые черты. Человек был уже не молод, но в глазах читалась живая мысль, неугасимый юношеский интерес к миру и, главное, неисчерпаемые запасы доброты. С таким человеком хорошо посидеть вечерком у камина и спокойно побеседовать о жизни, о планах, о будущем…

Внезапно это утвердившееся лицо окаменело, снова превратилось в маску, уже, кажется, каменную, и лишь слова были еще полны чувств, сейчас удивленных:

– А ведь это не ты. Да кто ты такой? И как тебе удалось поменять разум?

Лежа в темноте, Лука привычно пробормотал молитву святому Сергию, гонителю ночных бесов и дикарей-мутантов, чтобы тот не оставил его своими заботами, ибо кто теперь не знает, что кошмарные обитатели лесных чащ в ночное время могут завладевать умами обычных людей. Они не только насылают дьявольские страсти, но могут подчинять слабых, заставляя корчиться в судорогах, а то и нападать с оружием на своих братьев и сестер во Христе. Вера и постоянная готовность отразить внешнее вторжение были необходимостью, которую должен был осознать каждый, кто хотел живым или в полном сознании встретить новый день.

Он уже не думал о так напугавшем его сне. Сейчас, после пробуждения, кошмар не казался ему ужасным, в нем и не было ничего страшного. Остались отголоски пережитого в последний момент ужаса, когда казалось, что призрачный Хозяин его сна, узнавший в нем самозванца, немедленно превратит его в мутанта или отправит в мир теней, в котором обитают все иные его подданные. Сейчас его уже захватили привычные заботы, и мысли потекли по привычному руслу.

Привычка думать появилась у него совсем недавно. Он был уборщиком и слугой епископа, бессловесным механизмом, оставленным жить только потому, что так повелел его преосвященство, изъявивший желание понаблюдать за тем, кто был почти человеком и почти лесным – нечто среднее, полуживотное, – неопасное и даже в чем-то полезное.

В общем, Лука был туповат, неразвит, привык к своему состоянию и только полгода как понял это.

Лука потянулся и сел. Постелью ему служило старое одеяло, брошенное в угол на жесткий и холодный пол. Лука подумал, что это одеяло, возможно, служило ему с самого рождения, с годами только утончаясь и утончаясь.

Когда он встал, в соседней комнате проснулась тетка и что-то невнятно забормотала. До Луки слова не доходили, они предназначались не ему, а были привычным сетованием Марии на бесцельно загубленную беспросветную жизнь, виновником чего считался он, Лука. Тетка не договорила фразы, закашлялась, потом шумно перевернулась на другой бок и тяжело поднялась. Громко шлепая по жесткому полу босыми ступнями, она прошла в комнату племянника. Ищущей рукой наткнулась на Луку и брезгливо оттолкнула. После давней кончины сестры ее уверенность, что во всех бедах семьи виновен племянник, окончательно укрепилась и стала той опорой, что помогала ей жить. Нащупав кувшин на шатком столике, она сделала глоток и поперхнулась. Откашлявшись и зная, что Лука ее не слышит, она безнадежно заметила:

– Нормальные люди по ночам не шастают, дома сидят, Богу молятся, но и то гибнут от какой-нибудь напасти или лихорадки. А этого ничто не берет. Хоть бы ты, племянник, сегодня споткнулся в темноте, упал да голову себе разбил. Мне и легче бы стало.

Мария вздохнула и, включив на мгновение фонарик, направила луч света на Луку. Тот посмотрел в то место, где угадывалось лицо тетки. Свет погас.

– Ну и уродина, – прошептала Мария и отправилась досматривать тяжелые сны.

Лука, не обратив внимания на действия тетки, в свою очередь отпил из кувшина. В нем была подслащенная медом вода. Он иногда приносил домой мед, отливая его из бочонка, который оставляли для города лесные, но так как и здесь Лука был осмотрителен, его еще ни разу не поймали с поличным. Кроме того, отцы-наставники смотрели сквозь пальцы на мелкие бытовые прегрешения паствы. Особенно если злоупотребления были незначительны. А Лука, несмотря на свою убогость, считался полезным работником.

Бесшумно поставив кувшин на столик, Лука вышел в общий коридор и двинулся к выходу. У порога он нагнулся и поднял небольшой, но тяжелый заплечный мешок. В нем были сверток с аккумуляторами, лампы для ручных фонарей, охотничьи наконечники для стрел и пустой пластиковый бочонок для меда. Закинув мешок за плечо, Лука вышел в коридор.

Год назад в коридоре потухла последняя лампочка, и теперь ночью здесь можно было идти только ощупью. Запас потолочных ламп в городе давно кончился, сейчас догорали последние. Торговля с метрополией была развита слабо, караваны из метрополий приходили редко, потому как особой выгоды забираться в такую даль не было. Это также было одной из причин нехватки самого насущного.

Луке темнота не мешала, путь свой он знал хорошо. Два раза пришлось спускаться по ступенькам. Один раз кто-то, внезапно выйдя из-за угла, столкнулся с Лукой в темноте и направил луч фонаря в ему лицо. Узнав Луку, человек в сердцах выругался, а затем пнул бессловесного парня ногой. Ограничившись этим, человек отправился по своим делам. Лука, привычно не обратив внимания на обиду, продолжил путь. Его ненависть к этому городу, ко всем его обитателям была настолько сильна и настолько привычна, что уже не замечалась им самим. Ненависть стала частью его, опорой, которая помогала ему выжить среди постоянных насмешек и унижений. Еще некоторое время его шаги озвучивали пустоту коридора, потом он вышел во двор.

Здесь тоже было нехорошо. Все рано или поздно приходило в упадок и ветшало. Механизмы останавливались из-за отсутствия запасных частей. Уже месяц как перестал работать насос, и воду приходилось доставлять в бочках из ближайшего ручья – единственного, протекавшего на нейтральной полосе. Водоносы ворчали. Хорошо еще, что Конвертер работал бесперебойно, а то город утонул бы в мусоре и нечистотах. Лука никогда раньше не обращал внимания на изменения вокруг. Собственно, перемены в худшую сторону происходили уже несколько столетий, они стали привычны, никто другого не мог и представить. Так было со времен Великой Смуты, это стало нормой.

Но вот уже несколько месяцев Лука жил с ощущением неизбежности катастрофы. Ощущение это возникло внезапно, оно ему очень не нравилось. Раньше, без этих неожиданных знаний, буквально взорвавших его мозг примерно полгода назад, было гораздо спокойнее. Сейчас он обращал внимание на все то, что раньше проходило мимо него, никак не затрагивая. В общем, он стал думать, размышлять, и это было неприятно, хотя иногда неожиданно интересно.

Впрочем, этими новыми изменениями в себе он не стал бы ни с кем делиться даже в том случае, если бы кто-то захотел его выслушать. Вестнику неожиданного уготована дорога в люк Конвертера, в подземельях Преисподней ждут не дождутся дураков и выскочек. Только неуклонное и обязательное соблюдение привычных правил и обычаев могут спасти заблудшего агнца, отведя его от врат ада, – правило, усвоенное им с молоком покойной матери.

В одном из узких переулков он не успел увернуться от ведра помоев. Все стекло по капюшону, предусмотрительно накинутому на голову. Сверху раздался злорадный хохот, но Лука не стал искать в темноте обидчика. Сам виноват: раньше его было трудно застать врасплох, сейчас отвлекали ненужные мысли. А так он всегда был объектом шуток, издевательств и часто не совсем безобидных розыгрышей; иной раз Лука был готов уничтожать всех подряд, настолько его раздирала ненависть к этому гнусному городу и его убогим обитателям.

Он шел по пустому и гулкому тротуару. Привычная ноша за плечами не тяготила. Лука не смотрел по сторонам, наизусть зная свой обычный путь. Ночь скоро должна отступить. Желтая луна прошла зенит и уже клонилась к горизонту, залив город густыми чернильными тенями. Мириады звезд усеяли небо, бледнея лишь у главного ночного светила. Звезды считались душами праведников. Мутантов, чудищ, вообще лесных, а также грешников-людей ожидал Конвертер, подземное чистилище и вечные адские муки.

Машинально перекрестившись, Лука подумал, что в городе никто, даже сам епископ, не знает, что звезды такие же миры, как и Земля. Он представил себя самого, объясняющего членам Суда Святой Инквизиции или даже одному епископу основы мироустройства, и едва сдержал усмешку. Об этом не стоило думать. И так он живет лишь милостью Братства. Да еще благодаря тому, что, кроме уродства, его внешние отличия от нормальных людей были незначительны.

Темное пятно на миг закрыло луну, и тут же бесшумная тень стремительно метнулась к звездам. Подняв голову, Лука попытался разглядеть гнома, но тот уже улетел. Гномы бесшумны и быстры. Гарпии летают медленнее, но уж их-то стражники не пропустили бы. Тревога тут же была бы поднята, улицы кипели вооруженными лучниками и наконечники стрел обыскивали небо.

Еще раз, уже за пределами городских стен, маленькая тень затмила звезды. Странно, что гном осмелился залететь на территорию города. Обычно летуны предпочитали держаться от периметра подальше. Стрелки Братства славились меткостью, для них не составляло труда подстрелить обнаглевшего гнома. Вот, пожалуйста, – последние недели усилилась активность лесной нечисти. Они все чаще и чаще появлялись вблизи городских стен, и это не только стало беспокоить горожан, но и явилось предметом недавнего обсуждения Совета Инквизиции.

Впрочем, ни к чему существенному Отцы так и не пришли, подумал Лука и, пользуясь темнотой, снова позволил себе усмехнуться. Его привыкли видеть мрачным и отрешенным, не реагирующим на окружающее. И никто не мог похвастаться, что видел улыбающимся. Ухмылка сразу исчезла, и если бы кто захотел сейчас присмотреться к слуге епископа, снова ничего не разглядел бы у него на лице.

Лука шел по пустынной улице, рыбьим блеском сияли крыши домов, от частой смены света и тени рябило в глазах, издали слабо доносилась перекличка обходивших улицы воинов, да время от времени коротко взлаивали сторожевые псы – все привычное за долгие годы, не замечаемое, ставшее частью общей жизни Братства святого Матвея.

Глава 3

У зубцов парапета виднелись головы стражников. Лука по каменным ступеням поднялся на городскую стену и направился к внешней лестнице. Ему хотелось подойти незамеченным.

Воздух между тем сгустился, посерел, однако до восхода оставалось еще несколько часов. Но звезды уже побледнели, ореол луны затуманился, тени от бойниц таяли, сливаясь с туманной серостью вокруг.

Бесшумно подойдя к двум стражникам, пристально разглядывавшим сквозь бойницы расстилавшееся внизу пространство ничейной земли и невысокую зубчатую полосу темного леса вдали, Лука остановился за их спиной. Стражников можно было сейчас легко скинуть вниз. Лука с презрением подумал, что те даже собственную смерть не учуяли бы, будь он сам настроен решительнее. И снова Лука с горечью подумал о своей нерешительности и трусости.

Отвлекаясь, он пытался разглядеть небольшую поляну метрах в двухстах к западу, как раз перед густой опушкой травянистого кустарника. Предрассветная муть мешала увидеть вязанки хвороста, которые лесные по договору с Братством каждую ночь приносили туда, оставляя для горожан. А взамен получали аккумуляторные батареи да прочие товары, которыми город готов был поделиться с дикарями.

Ближний стражник, брат Марк, оглянувшись, скользнул взглядом по уродливому и сумрачному лицу Луки. Вздрогнув от неожиданности, он выругался и замахнулся на него. Повернувшись к приятелю, он заметил:

– Наш глухонемой дурак товар приволок. Послушай-ка, Федор, этак скоро наша смена кончится.

– Пора бы. А то я что-то устал. Теперь караул – не караул, а мучение. Я же помню, как еще месяц назад можно было вздремнуть на дежурстве. Ни тебе гарпий, ни волков, ни химер этих вонючих. Господи, прости меня, грешного, за то, что помянул этих тварей в час Быка, – перекрестился он и продолжал: – Нет, Марк, помяни мое слово, кара нас ждет за грехи наши. Двадцать лет живем без войны, вера ослабла, братья погрязли в мирском, уже не отличишь монаха от мирянина, думаем только о плотском, как последний корчмарь!..

– Это ты о Бешеном Юре? Я слышал, что он объединил нечисть со всех земель и поклялся выжечь города и отправить всех людей в Конвертер. Только не верится. Да и чего к нам лезть, мы же на краю земли живем, пока до нас дойдет – все и утихнет. А ну как с Божьей помощью выстоим.

Марк мелко перекрестился и зевнул. Заметив рядом с собой тень Луки, он вспомнил о глухонемом и напустился на парня:

– А ты что здесь торчишь, дурак! Я вот тебя сейчас мечом пощекочу.

Приятель одернул его.

– Не ори. Он же глухой. Охота зря слова бросать? А вот подумай, не был бы парень убогим, вот был бы воин. Такая сила пропадает. Я видел, как он как-то приподнял створку главных ворот, а в них четверть тонны, никак не меньше. А вот ведь только пыль собирать и горазд. Иди, иди! – добавил он и подтолкнул Луку.

Тот, не оглянувшись на толкнувшего, шагнул к проему во внешнем парапете. Нагнулся и стал шарить в темноте. Нащупав защелку, потянул металлический прут и отцепил складную лестницу. Железная конструкция, противно скрипя, стала опускаться вниз. Лука почувствовал рукой, когда нижние концы достигли земли, и, поправив мешок за спиной, стал спускаться во мрак. Стражники, свесив головы, наблюдали за ним. В тишине, нарушаемой лишь скрипом ступеней, сверху отчетливо донеслось:

– Нет, что ни говори, а дуракам везет. Слышь, Федор! А вот ты бы так согласился за хворостом к лесным пройтись? Или как?

– Или как…

Глава 4

На поляне все было как обычно. Но в связке крупного валежника прощупывались два довольно толстых и длинных полена. Это было кстати. Епископ любил проводить вечера у камина, и если не оказывалось дров, гнев его обрушивался на бессловесного слугу. Лука снял мешок, развязал тесемку и вынул пустой бочонок и сверток с товаром. В опустевший мешок он сунул оставленный лесными бочонок с медом и разряженные батареи.

С лесными так или иначе приходилось торговать. Мед был редкостью, ульи в эпоху смуты сохранились только у лесных, да и с дровами было плохо, они были роскошью, которую ценил епископ. Для приготовления же пищи использовались электроплиты. Когда требовался брусок дерева для каких-нибудь изделий, тогда делался специальный заказ, и если лесные были расположены, они оставляли на поляне нужный кусок бревна.

А аккумуляторы нужны всем для освещения и для переносных кухонь. Иногда лесным требовалось что-либо иное, об этом сообщалось Луке или другому посыльному. Но обычно лесные старались ограничивать общение с людьми – обоюдная ненависть не предполагала тесных сношений между двумя народами.

Людям вход в лес был закрыт. Если кто осмеливался пренебречь опытом других, он пропадал без вести, либо его голову, насаженную на кол, находили возле вязанки хвороста.

Лука уже приготовился было взвалить дрова на спину, как вдруг насторожился. Выпрямившись, он прислушался. В ближних кустах что-то легко затрещало, кто-то приближался. Бежать смысла не было; лесные демоны двигались быстрее самого легконогого бегуна.

Лука нащупал нож у пояса; перед глазами возникла его собственная успокоившаяся на колу голова… и медленно растаяла в предрассветной тьме. Налетевший ветерок остудил взмокший лоб. Ближайшие кусты раздвинулись, и на открытое место вышел эльф. Лука, продолжавший напряженно прислушиваться, подумал, что эльф специально шумел, предупреждая о своем прибытии. В противном случае ни один самый опытный воин не смог бы почувствовать его приближение. Лука знал его. Это был Сэм.

Появление эльфа, казалось, не предвещало опасности. Эти невысокие, но сильные человечки редко проявляли агрессивность, старались избегать стычек с людьми, были внешне доброжелательны или хотя бы проявляли бесстрастие. Однако же они были лесным народом, а это о чем-то говорило. К тому же Лука помнил, как вот так же несколько лет назад вышел к нему эльф, поговорил ни о чем, посмеялся своим мыслям и пропал во тьме, как и возник – бесследно. А потом две недели их город оборонялся от нашествия кентавров, сгинувших так же внезапно, как и появились.

Но несколько человек все же погибли от стрел, а некоторые – от яда химер и ударов железных перьев гарпий. И несколько месяцев потом Братство было лишено покоя, ожидая нового нападения.

Эльф непринужденно усаживался на кочку. Поправил ножны меча, мешавшие сидеть, чему-то засмеялся, оглянулся на кусты и искоса посмотрел на Луку. Голос у него был глуховатый, но ясный.

– Скоро наступит утро, – заметил он. – А я тут тебе привел гостей.

Глава 5

Шатаясь под тяжестью хвороста, Лука быстро шел к городу. Здесь в долине было еще сумрачно, но на востоке сияло бледно-розовым чистое и прозрачное небо и тонко сквозили пролетами зубцы бойниц на приближающихся стенах. Тревога, поселившаяся в его сердце, заставляла ускорять шаг.

О чем он думал? О пилигриме, который прибыл с лесными? О сумрачном оборотне, сопровождавшем пилигрима? Об эльфе? О сегодняшнем и о том прошлом разговоре с ним, после которого было нашествие кентавров? Перед глазами продолжало ухмыляться заросшее бурыми волосами обезьянье лицо Сэма, в ушах звучал насмешливый голос.

– Никогда не предполагал, что тебе так долго удастся дурачить своих соплеменников, – говорил эльф, поигрывая ножнами своего маленького меча. – Испуг делает проницательным каждого, а людей напугать проще всего. Почему же, боясь всего, даже твоего уродства, ваши не разглядели в тебе чужака?

– Напугать можно чем-то действительно страшным, – возражал Лука, с трепетом поглядывая в сторону человека в темном плаще – явно человека, а не лесовика, молчаливо сидевшего немного в стороне и не поднимавшего головы, прикрытой широкополой шляпой. Рядом скрывалась в сером мраке огромная фигура оборотня-луперка. Это был явно волк, судя по мощным челюстям, волк в начальной стадии перерождения. У людей-леопардов лица в этих стадиях становились другими, более плоскими. – Я не представляю ни для кого угрозы, – добавил он, чтобы быть до конца понятым.

Говорить после стольких лет молчания было непривычно, язык ворочался с трудом. Его отвлекала и пугала необычность происходящего. Как по камням через ручей, мысль Луки прыгала с эльфа на молчавших человека и оборотня, тут же – на темную стену леса, а потом натянутые луки кентавров, клыки оборотней и ядовитые клювы химер заставляли голову пустеть в ожидании самого худшего. Больше всего тревожила мысль: как он так внезапно решился сорвать с себя маску глухонемого? И почему перед лесными и незнакомцем, впервые им встреченным? Может быть, потому, что лесные никогда не смогут попасть в город, чтобы рассказать о нем, а человек был пилигримом и, значит, не интересовался тайнами простых людей?

– Если не угрозу, так объект вожделения, – внезапно нарушил молчание оборотень. С лязгом вытащив меч из ножен, он протянул в сторону Луки тускло блеснувшее лезвие. – Смотри, я когда-то возжелал этот меч, и теперь он мне исправно служит. А еще я могу возжелать кролика, и мне не трудно его поймать. Ты долго прятался; обмануть тех, кто хочет быть обманутым, проще простого, но есть слепцы, а есть зрячие. Твое время пришло, или пришел тот, кто возжелал тебя… как я когда-то меч или недавно кролика.

Высоко в небе скользнула тень возвращающегося домой летуна. Луна скрылась за холмом, звезды окончательно растворились в посеревшем небе.

– Вы смеетесь надо мной, – медленно проговорил Лука. Он старался не смотреть на то, как ловко прятал оборотень меч в ножны.

– Вот уж нет, – начал было эльф, но его перебил оборотень.

– Не стоит тянуть, но у нас мало времени.

Он протянул руку в сторону человека, до сих пор не обронившего ни слова.

– Мы не представили брата Эдварда, пилигрима и знаменитого охотника за чужими судьбами.

Незнакомец вежливо снял шляпу, и Лука увидел его лицо. Бросились в глаза длинный крючковатый нос и прядь волос, закрывавшая правый глаз. Другой холодно и остро сверкал в свете Луны.

– Рад нашему знакомству. Я уверен, наши пути еще не раз пересекутся. Мои друзья – луперк Лок и эльф Сэм – много рассказывали о вас. Может быть, они и ошибаются в частностях, но в общем-то они правы: от вас многого можно ожидать.

– На что я годен?.. – с удивлением сказал Лука. – Это шутка…

– …Это чья-то шутка, – с усмешкой прошептал Лука, поднимая глаза на городскую стену, где между изломов бойниц, свесившись, наблюдали за ним головы Федора и Марка. Первое, – самое досадное, – кто-то в городе разгадал его, разглядел в нем молчаливого наблюдателя, затем каким-то образом договорился с лесными и разыграл. Другое: лесные сами решили развлечься, прочитав его мысли. Лесные это могут, это не трудно. Теперь он, Лука, трясется от предчувствия возможных последствий, а эльф и волк трясутся от смеха. Третье: пилигрим, плетя свои тайные сети, решил использовать самого бессловесного – его, Луку. Четвертое: горожане не только разгадали его давний обман, но епископ даже готовит заседание Суда Святой Инквизиции… А лесные, узнав об этом, развлекаются, наблюдая распри среди людей… Ничего не понятно. И что делать?

Он тяжело поднялся по лестнице. Марк помог преодолеть последние ступеньки, а Федор подтянул вверх лестницу. Закрепив рычаг, Федор выпрямился. Поворачиваясь, он бросил взгляд вниз и закричал. Лука едва не повернулся, чтобы посмотреть на причину испуга стражника, но многолетняя привычка и напряженные нервы сейчас помогли превозмочь испуг. Если бы не Марк, ударивший его по плечу и дав тем самым повод повернуться, он так бы и ушел.

Оба воина смотрели на мрачную орду лесных бойцов, молча приближающихся к городским стенам. Остановившись вне досягаемости полета стрелы, темная масса стала растекаться в стороны, оба вражеских крыла охватывали город с двух сторон, а в небе, воскрешая ночь, надвигались клокочущие сизо-черные тучи гарпий и химер. Заглушая поднявшийся вой врагов, завыли сирены с других постов, пронзительные вопли отозвались внутри стен, вскоре послышался топот ног, отдельные крики, звон оружия и доспехов – город просыпался раньше времени.

Глава 6

Все кончилось, так толком и не начавшись. Едва члены Братства заполнили собой городские стены – пошумев, поволновавшись, но скоро установив порядок, когда каждый нашел свое место, – как тут же лесной сброд стал проявлять активность: летающая часть дикого воинства пала на город, встретила рой стрел, тут же потеряла несколько подстреленных тварей и немедленно отпрянула к лесу. Следом тут же ретировалась сухопутная часть, причем в том же порядке, в каком и начала демонстрацию своих сил, – крылья втянулись в плотный ком, тут же покатившийся к лесу. Словом, ясно: это была не война, а какой-то непонятный маневр.

Лука, нашедший место обзора на ступеньках башенки, видел упрямившихся косматых и коренастых мутантов, вооруженных топорами и рогатинами, которых подгоняли быстрые кентавры. Эти хотели драться и не желали отступать. Ближе к лесу от основной группы отделились и быстро покатились к деревьям козлоногие фавны, успевшие притомиться от неопределенности странной войны. Проклюнувшийся диск солнца бросил розовый луч на последние ряды коричневой армии, быстро растворившейся в зеленой стене леса.

Луку, пробиравшегося сквозь толпу, раздраженно толкали. Он нашел брошенный в стороне хворост, а также мешок с медом и разряженными батареями. Снова взвалив поклажу на плечи, он побрел к зданию Суда и резиденции епископа. На душе было тревожно. Встреча с лесными и пилигримом взволновала его сильнее, чем он хотел себе признаться. А главное, он не испытывал того страха, который должен был присутствовать в нем. Временами им неожиданно овладевала надежда. Словно бы сама жизнь – налаженная, успокоившаяся и вполне безопасная – сделала явную попытку доказать, что судьба может быть иной: возбуждающей, тревожной, с возможностями перемен, теплого ветра, иных радостей. Лука вдруг осознал, что с детских лет, с той поры, когда раз и навсегда принял решение отгородиться немотой от других, чтобы как-то сохраниться, хоть и в стороне, на обочине общей жизни, – с тех самых пор он изменился, сам этого не заметив. И то, что тогда, в детстве, возбудило бы ужас, сейчас порождало новые чувства, порождало надежду.

Глава 7

Было уже солнечно, но еще по-утреннему – что-то мутное и сырое, – разбавленное солнце и ветерок, крепнувший, но неуверенный после пребывания среди темной решимости так и не начавшейся войны. Приостановившись на миг, чтобы вдохнуть этот воздух, он вспомнил все тайные предчувствия, овладевавшие им последнее время, и решительно двинулся дальше. Утро уже в разгаре, а он еще не приступал к уборке, следовало поторапливаться.

Подметая обширный каменный двор епископата, Лука продолжал размышлять о событиях сегодняшнего утра. Едва не начавшаяся война тревожила возможными последствиями. В прошлый раз война с лесными происходила лет десять назад, а то и больше. Именно тогда он стал отдаляться от людей Братства, когда борьба с мутантами едва не заставила обратить внимание на его горбатую спину и светлые волосы. Все люди в прошлом и сейчас имели темные волосы и такие же темные глаза. У него глаза были ярко-голубые. А после Катастрофы любые отличия от стандарта вызывали подозрения и нетерпимость.

Однажды он присутствовал на церемонии Очищения. В Конвертер была отправлена жившая в соседнем переулке пятилетняя девочка. Звали ее Анна, и в отличие от других детей она хорошо относилась к Луке, никогда не пытаясь его дразнить. Подружка обнаружила у Анны интересную особенность: умение выпускать коготки из-под ногтей – обычное дело у лесных, но преступление у людей Братства. Софья, так звали подружку, тут же сообщила отцу, тот поспешил в епископат.

Лука не был на площади, когда совершалось Очищение, но наблюдал с ближайшей крыши. Он до сих пор помнил глаза той девочки – беспокойно, испуганно и с надеждой пытавшиеся поймать взгляды взрослых, внезапно ставших такими враждебными, чужими и сердитыми. И еще одно: от волнения и испуга Анна выпустила свои коготки, оцарапав державшего ее священника. И тот, отдернув руку, с торжеством потрясал ею, демонстрируя выступившие, но невидимые издали Луке капельки крови.

Лепестковая мембрана Поглотителя закрылась, народ стал петь священные гимны, а он, Лука, машинально подтягивая, вдруг понял, что теперь, после ухода матери, удушенной мокрецом, защитить его самого не пожелает никто, обрати какой-нибудь брат во Христе внимание на его уродства.

Его опасения оказались не напрасными. Кто первый начал, уже не имело значения. Но очень быстро многие, очень многие стали говорить о нем как о растущей угрозе. Ничего конкретного никто не мог сказать, но от этого его вина как-то быстро стала всем очевидна. Лука, несмотря на свой юный возраст, хорошо знал, чем кончаются такого рода разговоры, и уже готовился к неизбежному. Спас его епископ, неожиданно вставший на его защиту. С тех самых пор Лука служил только ему, каждый день перенося порку теми же самыми прутьями, которые сам и приносил от лесных. Епископ, наказывая грешника, трудился не только во славу Божию – кажется, он получал от этого удовольствие. Впрочем, далеко не заходил, держал себя в рамках, и Луку это устраивало: он хотел жить.

Людей нельзя было сильно винить. Во всем мире после нескольких столетий повсеместных войн и вакханалии мутационной пандемии, запущенной безумными генетиками, людей становилось все меньше, люди рассредоточились по изолированным островкам, окруженным клокочущей массой лесных, в любой момент ожидая нового нападения, резни, а то еще хуже – появления среди своих новых мутантов, а значит, естественных союзников ненавидящих людей уродов. Выжить помогала Вера. Вера и Святая Инквизиция. Христос, принесший себя в жертву ради чистоты не только духа, но и тела, давал людям Надежду и Путь.

Но и людям надо было отдать должное. И не только членам Братства святого Матвея. Святые рыцари из Братства святого Людовика, а также особенно ненавидимый лесными свободный город римлян славились своей непримиримостью к врагам. Неоправданной жестокости было достаточно с обеих сторон. По мере продолжения войн жестокость лесных и людей все возрастала, она стала нормой, образом жизни, и отправка в Поглотитель была еще гуманным исходом. Пришло время, когда любые отличия от нормы пугали, и чтобы сохранить себя и близких, люди были готовы на все. Лишь обоюдной усталостью сторон можно было объяснить то, что последние десять лет не наблюдалось масштабных сражений в этой части Земли.

Существовали предания, что порядок на Земле пришел после появления легендарного Хозяина. Именно он вернул всем Веру, заставил вновь поверить в Христа. И люди, и лесные признавали его тайную власть, несмотря на то, что никто, кажется, не мог похвастаться тем, что видел его живым. Также говорили, что Хозяин, пользуясь машинами древних, мог возрождаться в любом человеке, тайно живя среди других. После естественной смерти последнего сознание Хозяина возвращалось в тайную резиденцию, а затем цикл повторялся. То есть Хозяин был бессмертен и знал все о всех изнутри, не нуждаясь в посредниках-информаторах.

Но все это имело мало отношения к реальной жизни, наполненной трудом, страхами и надеждами.

Последнее время доходили тревожные слухи, что лесные воспользовались мирной отсрочкой для подготовки к глобальной войне с людьми. Не верить этим слухам было нельзя. Лука, бывший часто свидетелем разговоров епископа с гостями города и членами Святой Инквизиции, знал, что римляне и Орден рыцарей, дабы опередить лесных, уже проводили переговоры для объединения сил в карательной войне. Тем более что где-то в лесах уже несколько лет появился и стал объединять мутантов какой-то новый вождь по имени Бешеный Юр, вознамерившийся искоренить род людской.

Закончив подметать двор, Лука прошел в зал заседаний Суда. Встречные братья проходили мимо так, словно бы он не существовал. И не потому, что заметили наконец его горб, а также цвет его волос и глаз, начав глухо перерабатывать враждебную информацию. Нет, все дело было в давней привычке. С той канувшей в Лету казни Лука, испытав внезапный ужас, замкнулся, прекратил отвечать на обращения людей и, кажется, впрямь разучился слышать других. От него отстали, привыкнув к его глухоте, пусть и мнимой. Лука сделал выводы и действительно превратился в глухонемого, замкнулся, словно орех в скорлупе, живя в собственном, по-своему полном мире.

Тетка, у которой он проживал, его ненавидела, считая – совершенно нелогично, конечно, – что причиной смерти сестры был он, Лука, сын незнакомца, обольстившего невинную девушку Алису.

Да, мать Луки звали Алиса. Она была обычной девушкой, как все, ничем не отличаясь от других. Но однажды ее поманил неведомый свет. Он сиял за пределами городских стен, на склоне холма, в пещере, которой прежде не было. Никто, кроме Алисы, не видел этот свет. И он звал. Она не стала противиться и пошла к нему. И ходила еще три месяца, пока незнакомец, который ждал ее каждую ночь, не исчез вместе с пещерой.

По рассказам матери, которые он помнил все до единого, Лука в самом деле был похож на того таинственного человека, от которого он и получил в наследство необычный цвет волос и глаз. Только тот был высок, строен и красив. Строен и красив, как бог. О, мать много рассказывала Луке об отце, и с течением времени его представление об этом неизвестном и таинственном путнике преобразилось, тот представал в его воображении великаном, гигантом духа, силы и веры.

Да, он был богом. Только неизвестно: богом Света или Тьмы?

Мать говорила, что Света.

Где можно было провести грань между фантазией матери и действительностью, Лука не знал. Может быть, все было выдумкой, но, по правде сказать, Лука верил, что его отец и впрямь был потомком тех древних титанов, что управляли миром до мутационной революции, когда мир рухнул в бездну, все углубляющуюся до сих пор. Он также верил легендам, что таинственный и бессмертный Хозяин, ставший единоправным властителем Земли после Великой Смуты, иногда тайно пребывает среди своих подданных, оставляя, подобно древним небожителям, то тут, то там своих потомков. Многие считали, что не все погибли в Смутных войнах, кто-то из прежних, также обладающий если не бессмертием, то хотя бы библейским долголетием, должен был выжить. Если это и было так, то как один из них попал сюда, с какой целью посетил их город, осталось тайной.

А мать во время тех тайных свиданий не спрашивала.

Все-таки Лука верил, что он не такой, как все. Даже его внешность подтверждала его веру. Он думал, что когда-нибудь явится посланец бога-отца, уберет ему горб и превратит в прекрасного принца. Вспомнив сегодняшнее свидание с пилигримом, тайным слугой неведомых сил, Лука задумался. Он не знал, тревожиться ли ему, или верить в исполнение тайной мечты.

Несколько оживленно беседующих священников прошли через зал к выходу. Один из них, брат Захарий, едва не наткнулся на Луку. Он недоуменно посмотрел на возникшее перед ним препятствие, узнал Луку и, поморщившись, отвесил уборщику подзатыльник. Затем поспешил догонять братьев. Лука продолжал уборку зала заседаний.

Зал представлял собой круглое помещение, в средней части которого по должностному ранжиру выстроились кресла членов Суда (председательское кресло, конечно, возвышалось над всеми прочими), а вокруг амфитеатром располагались скамейки зрителей.

Само здание было старинным и, как и все дома в городе, возведено еще до Великой Смуты. Раньше Лука предполагал, что панели, паркет и сами кресла были сделаны из дерева, но однажды, исследуя обломок стула, найденный в библиотеке и потому не отправленный в Поглотитель, он убедился, что сырьем для мебели служил иной материал – очень прочный, однородный и негорючий. Скорее всего один из видов пластмассы.

Между тем люди прибывали. Братья возвращались от городских стен. Чтобы снова не столкнуться с теми, кто проходил сквозь зал Суда, Лука, продолжая двигать метлой, отошел к задним рядам. В воздухе явно чувствовалось напряжение. И хоть народа в здании было даже меньше, чем обычно – что объяснялось, разумеется, военной демонстрацией лесных, – нервозность ощущалась физически. Луке внезапно показалось очень глупым продолжать никому не нужное сейчас занятие: выметать и без того не очень-то грязный пол. Вспомнив о библиотеке, он решил сходить туда.

Глава 8

Библиотека была его убежищем, его приютом, его тайной. В кабинете епископа тоже имелись книжные полки, но, конечно, заполненные только книгами религиозного содержания. Однажды Лука воспользовался отсутствием епископа и пролистал их. Он нашел несколько старинных Евангелий, а также комментарии к ним. Комментарии составляли основную массу книг. Были и исторические труды, но написанные также после Смуты. Ничего другого уцелеть не могло за века безумия, когда все, что имело отношение к прежней культуре и прежней науке, вызывало жгучую ненависть. Безумие и жажда разрушений охватывали не только людей, но и лесных – и те, и другие винили прошлое в ужасах настоящего, так что топлива хватало, и корчились, уходили дымом к небесной тверди ненавистные письмена, хранившие опасные знания.

Через несколько столетий погромов и резни о прошлом и о тех людях, которые так изменили жизнь на Земле, не осталось ничего. Виновные пали от железа или были сожжены на кострах. Впоследствии нашлись грамотные люди, записавшие предания тех, кто выжил. В Братствах были долгие споры, но некоторые рукописи признали несущими истину. Копии книг распространяли редкие караваны или военные отряды. Эти святые рукописи становились известны всем, исповедующим Истинную Веру. Но рукописей было не так уж много, поэтому и в кабинете епископа было мало книг.

Собственно, и читать их было некому. Грамотные стали редкостью, лишь епископ и его ближайшее окружение были знакомы с этим искусством. Остальным грамота была ни к чему. Своим же умением читать Лука был обязан матери. Отец Луки нашел забавной идею обучить ее основам чтения и письма, его уроки не забылись. Женщина, до конца надеясь на возвращение тайного возлюбленного, успела передать свои знания сыну, строго-настрого наказав держать это в тайне. Луке также было достаточно несколько уроков, чтобы научиться бегло читать, но об этом он, разумеется, не собирался никому рассказывать.

А тут случилась та памятная процедура Очищения, так напугавшая его. Испуг породил гнев, гнев со временем вызвал ненависть. Лука возненавидел свой город и людей, которых вынужден был бояться. Потом умерла мать, и его жизнь превратилась в ад. Но в очень странный ад.

Вначале, когда некоторые из соседей еще проявляли к нему интерес, в глухоте винили какую-то странную болезнь. Испугавшись заразы, привыкли его обходить, Лука сам нашел себе занятие уборщика и прислуги епископа, ему также давали несложные задания носильщика, например, принести хворост, но обычно он сам старался не попадаться никому на глаза.

Так шла жизнь, и как-то, подметая подвалы епископата, он обратил внимание на растительный орнамент, выпукло обрамлявший прямоугольный кусок стены. Ведя пальцем по причудливым завиткам узора, он нажал на какой-то цветок.

Глава 9

Длинный темный подвал епископата освещался чередой потолочных ламп. Но уже давно что-то нарушилось в их механизме, свет загорался изредка, да и то ненадолго. Но в такие моменты вся цепочка ламп начинала мигать бледным желтоватым светом, потом вдруг ярко вспыхивала – и гасла. Через верхние окошки, прорубленные в стенах, немного дневного света просачивалось вниз, и Лука скоро привык работать в полутьме. Здесь было сумеречно и тихо, лишь мухи сонно и недовольно загудели в воздухе, когда после случайного нажатия на цветочный завиток, тонко заскрипев, часть стены отодвинулась, образовав проход в темноту скрытого помещения, ярко осветившегося, едва Лука вошел внутрь.

Это и был вход в его библиотеку, сохранившую тайные и забытые знания давно ушедшей эпохи. Кто ее сохранил, для чего и почему никто не нашел путь сюда за столетия буйной ненависти – ответа на эти вопросы он так и не узнал никогда.

Вначале хранилище привлекало его только тайной. Она стала его убежищем, где Лука мог спрятаться от ненавистного ему города. Книги он читал, но большая часть из прочитанного оставалась непонятной. Вернее, непонятным было все. Там описывались иные люди, описывалась иная жизнь, существовавшая по другим законам. Однако же, пусть и непонятное, чтение его забавляло. Он читал много и запоминал все, хоть и не понимая прочитанного.

До поры до времени.

Полгода назад с ним случилось нечто, вначале испугавшее его до глубины души. Все произошло во сне. Так же, как и сегодня, Лука проснулся от кошмара. Но в отличие от нынешнего тот кошмар был реален. Он совершенно ясно понял, что кто-то чужой поселился в его голове. И этот чужой пытался взять управление его телом и сознанием в свои руки.

Чувство беспомощности, впервые испытанное им, когда собственное тело перестает быть твоим, привело Луку в такой ужас, паника, овладевшая им, была настолько ужасной, что каким-то чудовищным усилием воли он сумел изгнать чужака.

Не совсем. Тот отступил, спрятавшись в закоулках подсознания, надежно запертый там крепнувшей волей Луки. Если бы не приступ ужаса, который помог спутать планы захватчика, его неожиданное появление, вероятно, помогло бы пришельцу. Но теперь Лука знал о нем и, значит, был вооружен.

С тех самых пор Луке пришлось смириться с соседством чужака в собственном теле. Несколько раз ему пришлось отражать новые атаки незнакомца. Но эти попытки захватить власть были каждый раз слабее. В конце концов совсем ослабевший пришелец оставил попытки захвата власти, как-то успокоился и прижился.

Кто это был? И зачем явился к нему? Ответа не мог дать никто. Зато можно было предполагать. И Лука как-то вдруг понял, что все неспроста. Что рассказы матери, воспринимаемые им как грезы несчастной женщины, пытавшейся скрасить жизнь уродцу-сыну, дать ему мечту и смысл в его убогом существовании, были, возможно, основаны на чем-то реальном. Возможно, думал Лука, этот пришелец и есть посланец отца, не нашедший силы передать сыну разборчивую весть? А может быть, сам Хозяин увлекся простой из простых, бедной из бедных, а теперь вспомнил о своем забытом сыне? Мечты увлекали, они возносили к небесам, и тем больнее было пробуждаться от очередного пинка или другого оскорбления, на которое нельзя было ответить.

Было теперь иной раз непереносимо мириться с оскорблениями, веря в собственную исключительность, в избранность свою, в то, что самим рождением предназначен он для великих целей. Он еще более возненавидел Сан-Себастьян, горожан, свою безрадостную жизнь. И в который раз поклялся когда-нибудь сполна воздать своим мучителям.

Зато стали сниться новые сны, которые Лука так же не понимал, как прежде не понимал прочитанные книги. А они стали вдруг понятны. Теперь вообще многое прояснилось в его голове. Он объяснял это влиянием пришельца, который, осознав свою беспомощность, неожиданно стал делиться с Лукой своими знаниями.

Теперь-то Лука оценил доставшееся ему несколько лет назад сокровище. Библиотека была этим сокровищем. Кроме книг, здесь было много полок с какими-то блестящими штуками, непонятного назначения. Теперь Лука как-то сразу догадался, что это и есть электронные носители информации, о которых он прежде читал. Впрочем, воспользоваться ими он так и не смог. Его это особенно не занимало. Хватало обычных книг.

Он вдруг стал понимать, что является, наверное, одним из немногих на Земле людей, имеющих ясное представление о давно исчезнувшей жизни, о знаниях тех, прошлых, эпох, о могуществе людей, но и бессилии их и ничтожестве, ибо лишить потомков всех принадлежащих им по праву благ могли лишь слабые и жалкие люди.

Продолжали также сниться сны, словно бы иллюстрации к прочитанным древним книгам. Там были неведомые города, высокие каменные дома, множество летающих и быстро двигающих машин, словом, все то, что было когда-то в прошлом и что пытался навеять ему во сне таинственный и, кажется, уже прирученный захватчик.

Сейчас, спускаясь в подвал, он испытывал радость от мысли, что скоро тайная плита хоть ненадолго, но надежно скроет его от событий сегодняшнего утра, принесшего столько волнений и загадок. Он до сих пор так и не пришел к выводу, что стоит за непонятным появлением лесных, а также этого странного пилигрима по имени Эдвард, представленного как охотника за чужими судьбами. Потом это появление лесной орды, наскоро испугавших всех войной.

Все непонятное страшит, а если это имеет отношение к тебе лично, то страшит вдвойне.

Привыкнув быть тенью епископа, Лука многое знал и многое видел в реальной жизни. Тревоги высшего духовенства Церкви были ему знакомы. Церковь, раздираемая конфессиями, находилась в большой опасности. Лесные мутанты тоже провозглашали себя рабами Спасителя, но их вера была святотатством, богомерзкой ересью, той каплей горечи, которая уничтожает сладость бочки меда. Терпеть подобное было нельзя. С лесными необходимо было бороться еще и потому, что их вера могла разъесть изнутри все тело Христовой Церкви.

Тот, кто провозгласил себя врагом, уже не опасен. Можно быть воинствующим атеистом и не вредить Церкви, но считать, что Господь допустил Смуту и создание лесных лишь для того, чтобы образ и подобие Его не привыкали видеть только во внешнем, – вот воистину преступление из преступлений.

Лесные мутанты утверждали, что Дух Господа в каждой твари, созданной Им, и этот Дух есть истинный Христос. Бог не человека создал по образу и подобию своему, но всех живущих. Лука соглашался, что думать так – преступление, за которое каждый верующий должен мстить лесным уродам. Равенства нет и быть не может. Существование Рая и Ада уже исключает мысль о равноправии, ибо одни вечно страдают, а другие вечно ликуют. Земное же существование – ничтожно, и именно поэтому его можно не принимать во внимание.

Звук шагов отчетливо слышен в пустом подвале. Поправив спадающий капюшон, Лука двинулся к повороту к дальней части подземелья. И уже готовясь свернуть за угол, услышал знакомый звук – скрежещущий звук отодвигающейся плиты.

Лука сразу понял, что наконец-то случилось неизбежное. И так он слишком долгое время был единоличным пользователем того, что ему не принадлежало. Пришел хозяин, и с тем, что стало частью его жизни, теперь придется расстаться. Вопреки логике в нем вспыхнуло негодование и ярость, быстро сменившиеся испугом. Он представил, что будет, когда выяснится его связь с этим местом, обнаружится, что, найдя еретические книги, он, вместо того чтобы немедленно известить епископа и братьев, предался преступному чтению их.

Приступ самобичевания закончился так же внезапно, как и начался. В тишине, где продолжали жужжать навечно поселившиеся здесь мухи, раздались осторожные шаги. Скорее повинуясь инстинкту, чем рассудку, Лука шагнул в нишу, где когда-то находилась статуя, исчезнувшая в свое время. Здесь было темно, и он надеялся, что человек, проходя мимо, его не заметит.

Замерев, он слышал, как снова задвигалась плита, закрывая его библиотеку. Его снова охватила ярость и бессилие. Сквозь гулкие удары крови в висках он слышал шаги. Они приближались, и вот из-за поворота вышел человек в темном плаще и шляпе, сделал шаг и остановился как раз напротив его убежища.

И тут уже страх охватил его. Нет, не страх, а ужас, который он до сих пор испытывал лишь в тот далекий день, когда совершался обряд Очищения, так изменивший его жизнь. Все застыло, словно живая картина: яркие редкие оконца под высоким потолком, сумерки коридора, мрак ниши, мужчина в темном плаще и большой широкополой шляпе, из-под которой лезвием торчал тонкий острый нос. Голова брата Эдварда стала поворачиваться в сторону ниши, а Лука нащупал нож.

Оба движения не были завершены: мужчина, помедлив и так и не повернув головы, прошел дальше к выходу, а нож остался в ножнах. Тяжело дыша, словно только что пробежал длинную дистанцию или выдержал схватку с сильным противником, Лука долго стоял, прислонившись к холодной стене. Луч поднимавшегося к зениту солнца нашел одно из подвальных оконцев, маленькой топленой лужицей упав на плиточный пол, и жужжали, жужжали по темным уголкам подвала вездесущие мухи.

Глава 10

– …и не надо меня уверять, что вы можете возникать тут и там с дымом и серой. Эти ваши штучки приберегите для дикарей. Они, я уверен, более благодарная аудитория, брат Эдвард.

– Сера и дым – это скорее ваша епархия, ваше преосвященство. Вы же знаете, что мы не нуждаемся в костылях на нашем пути.

– Разумеется, великом, – с горечью и сарказмом заметил епископ Самуэль. – И это говорите вы, тот, кто предпочитает называть себя человеком, а не пособником дьявола!

Епископ подошел к окну и, опершись на подоконник, выглянул во двор, где вместе с монахами толпились миряне, оживленно обсуждавшие события дня. Вход в помещение Инквизиции был открыт, но стоявшие перед ним послушники преграждали путь любопытствующим, впуская лишь членов Суда. Объявление о внеочередном заседании взволновало всех горожан, слухи метались по улицам, но никто не сомневался, что причина кроется в активизации лесного воинства. Самуэль заметил, что почти все мужчины и многие женщины были вооружены. То там, то здесь торчали поверх голов наконечники копий.

Человек за спиной епископа шумно пошевелился. Скрипнул стул. Самуэль повернулся.

– Вы же священник, отец мой. И отдаете себе отчет, что у всех живущих один корень. И кровь землян одинаково красная у всех, и плоть одной природы.

– Я не спорю. Наоборот, это вы озвучиваете мои мысли. Зачем вам, пилигримам, нужно возбуждать низменные инстинкты? Если бы за вашими действиями я мог обнаружить какой-то разумный план, стратегическую задачу, а не просто потакание простейшим инстинктам, я бы, возможно, мог стать на вашу сторону. И поверьте, трудно было бы найти более верного сторонника, чем я и наша паства.

– Вы и так, отче, служите нам. Я ни в коем случае не хочу вас обидеть, но и вы поверьте, я не могу раскрывать перед вами планы, которые выше и моего понимания. Пути Господни неисповедимы!

– Ну вот, вы и богохульствуете, сын мой. Не слишком ли много берете на себя вы и ваши хозяева? Хотя я подозреваю, что хозяин у вас один – Люцифер. Не станете же вы всерьез утверждать, что вы и вам подобные служите мифическому Хозяину, таинственному правителю Земли. Дьявол правитель мира сего. Настаивая на своем, вы только заставляете себя подозревать в богохульстве. Не понимаю, почему я еще с вами говорю. Объявить вас шпионом лесных и покончить со всем. Само ваше существование – вас и вам подобным – развращает, – с горечью покачал головой епископ. – Если бы не вы, пилигримы, мы в нашей борьбе надеялись бы только на себя, а не на Хозяина, которому, если допустить, что он существует на самом деле, мы все, возможно, глубоко безразличны. А когда появляется кто-то из вас, мы вновь в плену надежды на вашу помощь. Но, видимо, все надежды тщетны.

– Снова вы за свое, святой отец. Не надо говорить и спрашивать о том, о чем я вам все равно не смогу поведать. А вот все остальное… Почему бы вам не смириться с существующим порядком вещей. Ваше противостояние с лесными – я имею в виду глобальное противостояние по всей Земле, а не ваш городок в отдельности, – так вот эта ваша вражда длится на протяжении нескольких столетий. С тех самых пор, как мир сошел с ума, преобразившись в своем безумии. И все же как-то он существует, этот мир, несмотря на всеобщее сумасшествие. И равновесие существует, не так ли? Мы лишь помогаем сохранять это равновесие. Так что вы напрасно считаете, что мы вам не помогаем. Вот и сейчас…

– Нельзя сидеть на двух стульях, брат Эдвард, – перебил епископ. – Лесные ненавидят людей, люди боятся и ненавидят лесных. А вы лишь разжигаете вражду между нами. Вы видите в этом свою цель. Это ваш вклад в равновесие? Не понимаю, зачем вам это надо? В конце концов либо лесные перебьют нас, либо мы их. Или же мы сообща перебьем друг друга, и останется лишь опустевшая Земля. Может, вы этого добиваетесь?

Пилигрим пожал плечами.

– Давайте не будем ссориться, ваше преосвященство. Принимайте нас такими, какие мы есть. Мы нейтральны, и мы одинаково относимся как к людям, так и лесным. Нас не интересует ваша ненависть, потому что мы вообще к вашим стульям не имеем никакого отношения. И если вам суждено уничтожить лесных, честь вам и хвала, значит, вы будете достойны этого будущего.

Епископ посмотрел в лицо пилигриму. Гость его был высокий светловолосый человек с длинным острым носом и умными колючими глазами. Где-то епископ видел такие же глаза и волосы… Отбросив мелькнувшую мысль, он продолжал разглядывать гостя. На нем был темный потертый плащ, на столе лежала его широкополая шляпа с металлической пряжкой на околыше.

И впрямь, зачем им ссориться? Пилигримы отвоевали свое право на нейтралитет. Они, как и их мифический Хозяин, отстранились от всеобщей резни, сумев жестко пресечь попытки вредить себе. Их самих пробовали обвинять в шпионаже, но если они и сообщали какие-то сведения лесным, то точно так же они были полезны и горожанам. Информация, сообщаемая ими, была всегда верна, во всяком случае, формально верна. Как и сейчас, например. К тому же появлялись они очень редко. Последний раз пилигрим Эдвард был здесь лет двадцать назад. Разумнее всего было просто примириться с тем, что есть, но все в епископе протестовало против гостя, неизвестно как возникшего в их городе.

– А если победят лесные, то честь и хвала им?

– Почему бы и нет, – усмехнулся пилигрим, скучающе глядя епископу в переносицу. – Ведь согласитесь, это не вопрос морали. Вы хотите выжить, как всякое живое существо, наделенное инстинктом самосохранения. Лесные тоже этого хотят. И если бы вы имели возможность подобно мне общаться с ними в… более мирных условиях, вы о многом переменили бы мнение. Впрочем, конечно, не в вопросах самосохранения.

– Но зачем вам это нужно? Не пытайтесь убедить меня, что вы помогли из любви к нам. Чем перед вами провинился этот шпион? Тем более такой, как этот?

– Считайте это вопросом тактики. Да и разве вам не полезно выявить шпиона в собственных рядах?

– А может быть, вы это делаете из альтруизма? – вежливо спросил епископ.

Брат Эдвард досадливо поморщился и ничего не ответил.

– Мне иногда кажется, что вы такое же порождение безумных сил, как и лесные. У вас не душа, а какой-то механизм. И у вас, и в ваших таинственных вождях. Если бы вы тратили свои силы не на раздувание вражды между нами, а, наоборот, на сохранение мира, это было бы куда полезней.

Пилигрим усмехнулся.

– Полезней было бы дать возможность вам или лесным перебить друг друга. Или одних из вас. Тогда проблема войны исчезла бы сама собой. Вы все расисты. Нетерпимость присуща и вам, и лесным от рождения. И вы всегда будете ненавидеть друг друга. Так не лучше ли довести войну до победного конца?

– А вам все равно, кто останется на Земле? Мы или лесные?

– В общем-то да, – усмехнулся пилигрим. Он пожевал губами, словно испытывал на вкус то, что хотел сказать. – В отличие от вас мы начисто лишены комплексов.

Епископ Самуэль хотел резко ответить пилигриму и уже подбирал слова, но проглотил реплику. Пройдясь по кабинету, он остановился напротив книжных полок. Потом повернулся.

– Если вы такие могущественные, то почему бы вам не сделать так, чтобы мы могли мирно ужиться друг с другом. Неужели нет других способов, кроме войны?

Пилигрим развел руками.

– А вы сами верите в это?

Несколько мгновений они смотрели в глаза друг другу. Раздался осторожный стук в дверь. В дверном проеме появился секретарь.

– Ваше преосвященство, все готово.

Епископ сделал над собой усилие.

– Хорошо. Мы сейчас идем. А он там? Ты проследил?

– Да. Он, как теперь вспоминается, всегда присутствует на наших собраниях. Мы обычно его не замечали.

– Да, – покачал головой епископ. – Мы просто его не замечали.

За его спиной негромко и саркастически смеялся пилигрим.

Глава 11

В тишине снова раздался металлический звук. Мысли витали далеко, и хотя это надоедливое звяканье раздражало, Лука морщился, не пытаясь, однако, отыскать его источник. Он так и не смог прийти в себя от удивления, что все это произошло с ним. В глубине души он знал, что это его изумление наигранно, что уже после встречи с лесными и пилигримом он предчувствовал нечто подобное. А теперь, когда он оказался в темнице, то задним числом ясно видел, что все вело к нынешнему исходу.

И изумлялся, что не предпринял ничего для своего спасения.

В подвальное окошко, зарешеченное толстыми прутьями, заглядывала одинокая звезда, внизу слабый свет давал чадящий факел, и прятались по темным углам лесные оборотни и духи, посланные следить за своей жертвой. Лука с удивлением оглядел себя. Холодный металлический обруч охватывал талию, тяжелая цепь тянулась к кольцу в полу. Его поражало, что тюремщики не ограничились этим, но заковали ему и лодыжки. В довершении этого абсурда он был посажен в клетку, помещенную в центре сырого обширного помещения. Впрочем, так всегда поступали с врагами, а сейчас он был для Братства хуже, чем враг, – он был человеком, предавшим доверие близких ему людей.

Лука стал молиться, чтобы все происшедшее с ним оказалось дурным сном, чтобы оковы спали или он сам смог бы освободиться каким иным способом. И пока он творил молитву, душа его продолжала пребывать в удивлении, что все, чему он посвятил годы напряженного труда, дабы заставить людей видеть в себе только то, что он сам хотел, оказалось напрасным. Почему? И отчего? Он мучился вопросом, что заставило его заговорить сегодня с лесными. Да еще в присутствии одного из этих пилигримов, которые, по всеобщему убеждению, могли предать всех и каждого ради своих не понятных никому целей? Может быть, бессознательно видел в лесных союзников в собственной ненависти к городу? Враг моего врага – мой друг…

Лука чувствовал, что одиночество, в котором он привык всегда находиться, сейчас становится безмерным. Он стал еще более усердно молить Всевышнего показать ему, что Он не покинул его, Луку. Просил дать какой-нибудь знак, вселить уверенность, что обещанная завтрашняя казнь останется лишь на словах и то, от чего он бежал все эти годы, не свершится: Конвертер не поглотит его, как ту давнюю девочку с коготками, как у котенка.

– Царь Небесный, Утешитель, Дух истины, везде находящийся и все заполняющий, источник всего благого и Податель жизни, приди и поселись в нас, и очисти нас от всякого греха и спаси, Благой, души наши. Господи, тщетно взыскую Тебя в эти минуты моего горя…

Днем он, как обычно, прошел на заседание Суда. За годы бессловесного и отстраненного существования он привык бывать там, где обычному человеку ход был запрещен. Лука и сам часто удивлялся тому, как привычка управляет человеком. Его не изгоняли точно так же, как оставляли в покое птиц, как не обращали внимания на тех же мух, громко жужжавших под потолком, на стулья, столы, на метлу в его руках. За годы молчания он сам превратился в часть обстановки, в бессловесное орудие, не замечаемое никем. И он не сразу понял, почему взгляды присутствующих были обращены на него: с отвращением, ужасом и гневом.

В тот момент, мысленно пытаясь связать появление пилигрима и поход лесных к стенам города, он не сразу осознал, что речь брата Эдварда о шпионах внутри их стен не является обычной демагогией, приемом софистики, намеком на силы Тьмы, всегда стерегущие беспечных, но касается его самого. От неожиданности обвинения Лука потерялся, в самом деле онемел, потом стал защищаться, лепетать что-то жалкое и лишь минуту спустя сообразил, что тем самым уже полностью обличил себя. Прервать обет молчания в такую неподходящую минуту было равносильно полному признанию своей вины.

Его уже никто не слушал. Судьи, зал, весь Совет Святой Инквизиция в полном составе гневно обличали его. Вскочив с кресел, каждый пытался что-то кричать, каждый вытягивал шею, чтобы разглядеть то новое в горбуне, что скрывалось годами, каждый тыкал в него пальцами, удивлялся, сердился и негодовал.

Спокоен был только пилигрим. Сделав свое дело, он бесстрастно оглядывал беснующийся зал. Потом он встретился глазами с Лукой, и сейчас, будучи прикованным к полу в железной клетке, Лука ясно вспомнил этот его взгляд, который что-то говорил ему – холодно и безучастно. Лука не понимал, зачем это обвинение понадобилось пилигриму, ведь виделись они всего второй раз, к тому же утренняя встреча была такой неясной, смутной…

Он напрягся в попытке понять то, что было скрыто от него. Лука сейчас просто не мог поверить в непостижимую перемену в судьбе – все свершилось так быстро, и его жалкая жизнь, проведенная в убогом маскараде, должна была закончиться так плохо. Нет, он не мог смириться с этим. Как будто бы силы Тьмы ополчились на него, наказывая за то, что он не жил, а лишь обманывал себя и других.

Он вновь как будто наяву увидел перед собой лицо брата Эдварда. Но не таким, каким он запомнился на Суде, а другим, как тогда, утром на рассвете, на ничейной территории, при их первой встрече. Он вспомнил…

Пилигрим, усмехнувшись, прошел вперед и сел на заботливо приготовленную лесными связку хвороста. Сняв шляпу и дернув головой, чтобы откинуть прядь волос со лба, он остро взглянул Луке в глаза. Никто из них больше не произносил ни слова, и тот, и другой просто смотрели, но вдруг все поплыло перед глазами, метнулись вниз звезды, дернулась Луна, оборотень Лок и эльф Сэм странно съежились, исчезли, и в наступившей тьме Лука испытал странное ощущение, словно бы кто-то безликий совершенно безучастно, без ненависти и любви проникнул к нему в голову и, будто сквозь пальцы, начал просеивать содержимое его мозга.

Словно искры от разбитой головни посыпались воспоминания… мелькнуло лицо матери, все люди, которых он когда-либо видел, все страницы, прочитанные им в тайной библиотеке – большей частью непонятные, но которые он запомнил навсегда, – все это мелькало, как листья в речном водовороте, летело, оседая и тая; тело его сотрясали судороги, страстное желание вырваться, стать свободным, прекратить эти непонятные и издевательские эксперименты стало невыносимым…

Внезапно он почувствовал, как тайный его гость, всегда ощущаемый в глубине сознания, внезапно шевельнулся, словно бы вырос, воспользовавшись беспомощностью Луки, и снова попытался овладеть их общим уже мозгом. Ему это снова не удалось. Тогда, убедившись и на этот раз в тщетности попытки, гость обрушился всей оставшейся силой на невидимые и безжалостные пальцы, продолжавшие шарить в голове Луки. Луке казалось, что он ясно слышит хруст ломаемых костей, крик боли…

Вдруг все кончилось; дрожа и всхлипывая, Лука пытался собрать свою волю и себя самого в прежнюю оболочку. Воспоминание исчезло, но он продолжал помнить себя рассыпанным на обрывки воспоминаний. Ощущение того, как пилигрим тогда так по-хозяйски рылся в его голове, было так близко и вызывало столь острое чувство брезгливости и отвращения, что он продолжал дрожать. Закинув голову, он смотрел в подвальное окно на звезду, успевшую сдвинуться к самому краю проема. В этот миг что-то заслонило ночное небо, факел, догорая, вспыхнул в последнем усилии, ярко осветив всю камеру, и Луке показалось, что он видит мохнатое лицо разглядывающего его сверху гнома.

Факел тут же погас, продолжая тлеть красным пятном во тьме, а в окне вместо ушедшей звезды наползало другое созвездие. Внезапно Лука ощутил, что свободен от оков, и, не веря самому себе, стал ощупывать поясницу и щиколотки.

Это был не сон: и в самом деле железа на его теле не было. Лука встал и руками, шарящими вокруг, наткнулся на холодные прутья клетки, вдоль которых он и направился. Им двигала смутная надежда на чудо: раз кандалы каким-то образом спали, может быть, найдется и выход из клетки.

Он тут же нашел изгиб в прутьях. Сквозь этот гнутый проем хоть и с трудом, но можно было протиснуться. Он совершенно не думал, кто, для чего и каким образом все это сотворил. В этот момент все его чувства и силы были заняты одним: желанием вырваться наружу, избежать глупой, жестокой и неизбежной казни. Лука жаждал чуда – и чудо получил, больше его ничто не интересовало. Только желание вырваться и этот гнутый ход в прутьях клетки…

Вдруг его настороженные чувства уловили далекий звук, потом еще. Это были шаги нескольких человек, сопровождавшиеся легким металлическим звоном. Кто-то шел сюда, к нему. Конечно, стражники. Может быть, казнь перенесли и с ним решено покончить быстро и без свидетелей?

С той стороны, откуда раздавались шаги, Лука заметил странное потепление мрака. Тут же стало еще светлее – факелы готовились разогнать тьму. Он смутно стал различать прутья клетки и в отчаянии стал протискиваться внутрь. Кажется, застрял; Лука рванулся, почувствовал, что пролезает, сделал шаг вперед и споткнулся.

Падая, он так сильно ударился головой, что на миг потерял сознание. Ему даже показалось, что снова все потемнело вокруг или это факелы пришедших стали гаснуть…

Он тут же очнулся; из-за поворота показались фигуры нескольких людей, впереди шел епископ. Красные отблески плясали по стенам. Пришедшие остановились, пытаясь рассмотреть то, что не ожидали увидеть. В эти короткие мгновения Лука смог оценить ситуацию, которая оказалась хуже, чем можно было предвидеть, – хуже всякого кошмара: он вновь сидел в клетке, посреди которой валялись снятые с него кандалы и обруч. Выходит, он, каким-то образом оказавшись снаружи, не смог ничего сообразить и снова сам залез в клетку.

Кто-то из пришедших вскрикнул. Лука, подстегнутый этим криком, метнулся обратно к ясно видимому изгибу прутьев. Больно обдирая ребра, вывалился наружу и кинулся бежать в темную глубину подземелья. Сзади немедленно раздался топот, но Лука, знакомый с подвалами лучше кого бы то ни было, летел как на крыльях. Он уже знал, что делать, и боялся лишь одного: дверь в библиотеку открывалась слишком медленно, и он мог не успеть скрыться.

Ему помогло то, что стражники бежали группой, не желая отрываться от епископа. Кроме того, беглец был обречен, путь из подвала был в другой стороне, а впереди ожидал тупик.

Лука дрожащими пальцами искал в темноте нужный завиток цветка, а потом слушал, как рокотал механизм в глубине стены; топот же все приближался. Вдруг хлынул свет. Не дожидаясь, пока вход в библиотеку расширится, Лука протиснулся внутрь. Нажав на выпуклость внутреннего замка, он навалился на плиту изнутри.

Дверь закрылась вовремя, но свет из библиотеки был замечен; сквозь камень дверной плиты глухо доносились удары стражников. Прижавшись к стене, где только что был проход, и даже не чувствуя спиной сотрясения от пинков стражников, Лука пережидал, пока в глазах немного прояснится и сердце, застрявшее где-то под горлом, успокоится и вернет ему силы. Его глаза бессмысленно блуждали по большому круглому залу библиотеки, он не мог сосредоточиться, зацепиться мыслью или взглядом за что-нибудь. И в глубине души билась, как кровь в висках, мысль, что его спасение – случайность, которая лишь оттянула неизбежную гибель.

Несчастный, дрожащий, глупый подросток в разорванной на груди рубашке стоял у порога библиотеки, которую привык считать своим убежищем, и думал, что оказался в западне.

Как спастись, как уберечься от опасности, ни природы, ни масштабов которой не понимаешь?

Взгляд продолжал блуждать по залу, полному книг. Спасения не было. То, что рано или поздно кто-нибудь хотя бы случайно нажмет нужный завиток и откроет дверь, – это было ясно, ясно! Вдруг его обдало жаром – и так сильно, так неожиданно, что в первую секунду он даже не понял, что его так поразило. И тут же сделал шаг вперед: напротив, там, где всегда были книги по математике, сейчас полки отодвинулись, образовав черную щель. И мгновенно все прояснилось: пилигрим утром воспользовался этим путем, когда, выходя из библиотеки, встретил его, Луку.

Но в этом было спасение. Лука кинулся к проходу и попытался прикрыть за собой полки, но, услышав за собой рокот механизма открываемой двери, испугался еще больше и побежал в глубь коридора.

Туннель был освещен рядом потолочных панелей. Голые стены окрашены зеленой краской, а на полу были те же плиты, что и в других помещениях города. Чем дальше он бежал, тем темнее становилось. Большая часть светильников перегорела. За спиной возобновился топот. В какой-то момент он понял, что устал бояться, что желает лишь конца этого кошмара.

Свернув очередной раз, он наткнулся на стену. В темноте больно ударился обо что-то, выступающее сбоку. Быстро ощупал все вокруг. Коридор круто сворачивал еще раз, но в том месте стены, куда он влетел, были какие-то скобы вроде ступенек, уходящие вверх. Первой мыслью было забраться под потолок и переждать погоню. Пусть братья бегут дальше, а он потом вернется, и будь что будет. Сейчас не было времени думать о том, что он предпримет в следующий миг; он уже лез, цепляясь за железные скобы.

Потолок был выше, чем он предполагал. И это был не потолок, а лаз наверх, нечто вроде трубы. Погоня, замешкавшись на крутом повороте, пронеслась дальше. Факелы либо потухли, либо их побросали впопыхах. Никто не мог, осветив потолок, увидеть его, прилипшего к стене, словно муха.

Он полез дальше, но погоня вскоре вернулась. Лука как раз ощупывал люк над головой, когда шум голосов усилился. Стражники, остановившись под ним, спорили между собой. Когда Лука смог наконец разобраться с запором люка, внизу вспыхнул свет. Загоревшийся факел осветил лица, поднятые к потолку.

Луку тоже увидели; когда он выбирался из люка, общий крик дал ему понять, что незамеченным уйти не удалось.

Выскочив наружу, он огляделся. Луна заливала окрестности серебряным светом. Все было видно яснее, чем днем. Он стоял на вершине небольшого холма, мимо которого каждое утро проходил за топливом. Тропинка кончалась у стены травянистого кустарника, сквозь который эльфы приносили ему хворост.

Он быстро побежал по тропинке. Сейчас, когда прямая опасность миновала, он впервые подумал о том, что делать дальше. Братство вынесло ему смертный приговор, лесным он тоже не нужен – они не трогали его только потому, что он исправно приносил им товар. Что будет теперь, если он столкнется с дикарями в новом качестве?

Мысль промелькнула и тут же исчезла, потому как сзади послышался торжествующий рев вылезших через лаз стражников. Оглянувшись на бегу, Лука поверх припустившей за ним погони увидел освещенные факелами стены, на которых толпился разбуженный суматохой народ. Он заметил, как кто-то из лучников пустил стрелу ему вдогонку, и метнулся в сторону. Однако темнота помешала стрелку прицелиться, и стрела пролетела довольно далеко. Тем не менее Лука, вернувшись на тропу, припустил быстрее.

Когда до темной полосы кустарника оставалось метров пятьдесят, произошло сразу несколько вещей: откуда-то возникнув, черная тень затмила Луну, земля погрузилась во мрак, тьма впереди зашевелилась, вспухла, метнулась к нему, Луке, и сразу же сзади него, там, где продолжалась погоня, послышались крики боли и ярости.

Ничего не понимая, но соображая уже, что все странным образом переменилось, Лука остановился и вдруг узнал в надвигавшихся тенях страшные фигуры лесных. Тут же, словно кто-то дал команду, нападавшие монстры завопили столь ужасно, что у людей – у всех людей! – опустились руки. Луна выглянула снова, и теперь можно было определить, что туча, накрывшая ночное светило, была стаей гарпий, резкими взмахами крыльев кидавших острые иглы на застигнутых врасплох стражников.

Несколько химер под прикрытием гарпий спланировали к тающей кучке стражников, сломя голову бежавших по направлению к городу. В двух тварей попали стрелы, и они с громким шипением рухнули на землю. Вдруг что-то ударило Луку по голове, и в следующий миг кто-то страшно сильный схватил его поперек туловища, поднял и, сдавив так, что затрещали ребра, понес в толпе лесных. Снова Лука едва не потерял сознание и сквозь марево в глазах видел, как лесные настигли оставшихся стражников. Те защищались копьями и мечами, но силы были неравны. Пленивший его невысокий мутант словно не замечал тяжести Луки, двигаясь проворно и ловко. Отпрыгнув в сторону ближайшего человека, лесной ловко смахнул голову врагу и, повернув к Луке клыкастую пасть, то ли завыл, то ли визгливо засмеялся.

В этот момент ребра Луки затрещали до предела, внутренности и легкие сдавило так, что дышать стало совсем невозможно, и он потерял сознание.

Глава 12

Когда Лука очнулся, было уже позднее утро. Он лежал на траве, вокруг ходили, стояли и сидели лесные, и было их такое множество, какое Луке не приходилось никогда видеть. Здесь, видимо, были и те, кто два дня назад пытался напасть на город или делал вид, что пытаются напасть. Лука, открыв глаза, некоторое время лежал на боку неподвижно, потом, убедившись, что на него не обращают внимания, попытался приподняться – и не смог. Что-то больно дернуло его за шею. Ощупав горло и оглядевшись, он убедился, что привязан за веревку, другой конец которой тянулся к простому колышку, вбитому в землю.

– Теперь ты пленник, – раздался рядом знакомый голос.

Лука оглянулся. Неподалеку на корточках сидел эльф Сэм и с любопытством смотрел на него.

– Если ты дашь слово, что не будешь пытаться убежать, тебя освободят. Если нет, будешь таскаться на веревке. Убежать все равно не сможешь. Или сразу начнешь говорить?

– О чем? – не понял Лука.

Сэм ухмыльнулся и поднялся с корточек. Солнце – уже почти в зените – едва заметно подкрашивало золотом его темно-коричневую шерсть. Одежды на эльфе не было, но голым он не казался. Поигрывая рукояткой висевшего на поясе короткого меча, он смотрел вдаль на городские стены. Казалось, он уже забыл о пленнике.

Лука оглянулся на тихое злобное рычание. В двух шагах от них огромный волк и женщина-пантера в упор разглядывали его. На почти человеческих лицах оборотней явно читалось отвращение.

– Что мы с ним носимся? – спросила пантера. – Мои когти чешутся от нетерпения.

Волк, в котором Лука с трудом, но узнал оборотня Лока, который при их первой встрече был в человеческом облике, посмотрел на нее и качнул головой.

– Неймется, Лайма? И разве ты не слышала, что говорил Эдвард? Я тебе не советую спешить.

Волк рывком приподнялся на задние лапы, судорога прошла по его огромному телу, и он на глазах стал превращаться в человека. Эльф, протягивая ему одежду, продолжал с усмешкой разглядывать Луку.

– Все-таки мне не верится, что вся катавасия из-за этого урода, – сказал он и сплюнул на землю у ног Луки. – Опять им мы понадобились, вот Эдвард и заварил варево. Я думаю, Хозяин здесь ни при чем.

– А тебе думать не надо, это твое слабое место, – одеваясь, ухмыльнулся Лок. На его уже снова человеческом лице челюсти продолжали выступать вперед и безобразно торчали клыки. – А хочешь, попробуй рискни. Вот он перед тобой. Может, Эдвард и лжет, вот мы и убедимся.

Эльф засмеялся.

– Уж я лучше буду наблюдателем, если никто не возражает.

– А я бы попробовала, – заметила пантера и, обнажив желтоватые клыки, злобно зашипела.

– Хватит! – отрезал Лок. – Теперь мы от него ни на шаг. И в город пойдем вместе. Ты, Лайма, никуда не отлучайся, будешь все время рядом. То-то забавно будет. Дорого бы я дал, чтобы посмотреть на ихнего епископа, если им доведется встретиться. Чем Дьявол не шутит.

Глава 13

Никогда он еще не был в лесу. Лука с трудом дышал, идя по тропинке вслед за девушкой, в которую внезапно превратилась пантера, ему казалось, что оплетавшие небо сучья лишают его воздуха. Слева были большие деревья и справа были деревья. И травы пахли иначе, чем на открытом пространстве. В кустах шуршали живые существа, на ветках прыгали и пели птицы, все было таинственно и впервые.

Иногда Лайма резко дергала за веревку, петлей охватывавшую шею Луки. Каждый раз голова пленника дергалась вперед, и шедший сзади Лок негромко смеялся. Чем дальше они уходили от войска лесных, тем более и волк становился похожим на человека. Временами Луке представлялось, что одежда на теле идущей впереди девушки превращается в короткую шелковистую шерсть, но тут же веревка вновь дергала шею, и пелена спадала с глаз. Тем не менее в лицах оборотней уже не было ничего звериного, это были человеческие лица.

Оборотни переговаривались друг с другом. Лука жадно слушал их, надеясь понять, что его ожидает. Недавно заговорив сам, он теперь и голоса других слушал по-новому. Свой же голос до сих пор казался ему хоть и человеческим, но звучащим, как у безумца.

– Думаешь, с этим подействует?

– Конечно, на каждого действует.

– Этот не такой, как все. Пилигрим говорил, он много лет своих дурачил, немым притворялся.

– Да какое нам дело: подействует, не подействует. Я бы, чем с ним возиться, с большим удовольствием начала с него. У этого красавчика, думаю, кровь такая же, как и у всех голозадых. Может, кончим его, и хлопот меньше?

– Перестань, Лайма. Иногда ты переигрываешь. Зачем было тогда все это затевать? Я все-таки продолжаю надеяться. И пусть уж мои иллюзии исчезнут в городе, а не сейчас.

– Да я ничего, я понимаю. Только не понимаю, зачем это пилигриму? Мне что-то не верится, будто Хозяин…

– Зачем поминать дьявола всуе? Сдадим парня волхву, он свое дело знает, а там посмотрим. Город в любом случае мы возьмем. Если ничего не получится, пустим его в Конвертер. Он все равно не будет нам нужен. Как говорят, кесарю – кесарево, а Хозяину – хозяйское.

Лука, слушая их разговор, моргал от беспокойства, втягивал голову в плечи, обливался холодным потом. Не сдержавшись, спрашивал:

– Куда мы идем? И что вы хотите сделать со мной? Ради Господа нашего, ради Божьей Матери, и святых апостолов, и святых исповедников, и святых мучеников… – Но сильный рывок бросал его вперед, слова застревали, затянутые петлей, он сжимал кулаки, чтобы пересилить боль, и бормотал сквозь зубы: – Ну, погодите, уроды… если жив останусь, вы у меня по-другому запоете… лесная дрянь… поганые мутанты…

Глава 14

На обширной поляне, скрытой стеной деревьев, находился длинный сарай. Возле него толпилось множество лесных. Едва Лука и его конвоиры вышли из чащи, лица присутствующих обратились к ним. Лука впервые отметил, что большая часть этих лиц была столь же человеческой, как и у горожан за крепостными стенами, которые, кажется, сегодня же будут брать приступом.

Лица, смотревшие на него, выражали враждебность, презрение, насмешку, но и любопытство. Словно бы большинство знали, зачем его привели, словно бы заранее предвкушали предстоящее зрелище.

Перед входом в сарай был врыт столб с рогатым черепом наверху. Стены увешаны размалеванными щитами, на которых очень яркими небрежными мазками – красными, зелеными, синими, желтыми – изображались библейские сюжеты. И, несмотря на небрежность, изображения не только угадывались, но различались в деталях. На самом большом щите Господь с холма благословлял трепещущую паству, и туманные лучи, символизирующие божественную благодать, опускались на головы верующих. Лайма снова дернула веревку, и толпа на щите, возглавляемая козлоногим и рогатым фавном, возле которого стоял очередной луперк, волк-оборотень, ушла из поля зрения.

Внутри сарая было темно, сумрачно, по стенам горели факелы, бросавшие оранжевый свет на иконы и статуи Христа, Богоматери и святых апостолов. Пахло чем-то густым и терпким. Дневной свет кое-где просачивался сквозь щели в стенах, пронизывая красноватую тьму тонкими бледными лучами. В центре обширного помещения раскачивалась плотная толпа. Движения лесных казались беспорядочными, но стоило Луке присмотреться внимательнее, как ритм, обозначаемый негромкими, но въедливыми ударами барабанов, немедленно проявился.

Внезапно перед ними вырос голый по пояс человек в меховых штанах, раскрашенный белой и красной краской. Он держал чашу в одной руке и небольшую метелку в другой. Колдун тряс короткими рожками, и костяные фигурки на концах длинных шнурков, привязанных к прядям густых грязных волос, стучали друг о друга. Окунув кисточку метелки в чашу, колдун брызнул в лицо Луке остро пахнущей жидкостью, и сразу все закружилось перед глазами, грозный лик Господа на алтаре приблизился, испытывая его пламенным взором, статуи зашевелились, качнулись в ритме общего танца, и Лука вдруг обнаружил себя пляшущим среди лесных. Веревки на шее уже не было, рядом прыгала полуобнаженная Лайма, и движения ее были необычно гибкие и стремительные: по-кошачьи ловкие и по-человечьи привлекательные.

Одна из статуй Бога, ожив, поманила к себе. Подчинившись, Лука смотрел на шевелящиеся губы Господа, прогремевшие:

– Мир требует самоотречений и послушничества, и тебе придется идти этим путем; ты должен надолго стать предметом издевок и поношений…

Той частью сознания, которая еще хоть как-то контролировала реальность, Лука отдавал себе отчет, что стал элементом какой-то игры, стал фишкой, передвигаемой по доске, костью, брошенной рукой игрока, но это уже не было так важно, как прежде. Пыльные цветные лучи дневного света, пробивавшие щели сарая, пьяно-безумное роение ужасных обитателей дебрей, барабанная дробь внутри головы, реферат о строении черных дыр в центре Галактики, прочитанный недавно, хмельной и сладкий запах, как бы зависший без смысла и назначения в ямах мрака, новые попытки пленника внутри его сознания вырваться на волю, неизбежность собственной гибели и надежда на выживание – все это плыло в сознании, пока он наблюдал за перестукиванием костяных амулетов на косичках ожившего Бога, и хотя эти мысли и впечатления ничуть не были новыми или потрясающими для него, они в совокупности образовали нужную среду для последующего понимания своей судьбы, для катастрофической вспышки, впоследствии озарившей его сознание.

– …Твоя награда в том, что мечты станут твоей реальностью, впечатления мира проникнут в твое существо, которое станет ни для кого не уязвимо. Вся земля станет твоим поместьем, твоим парком, ты станешь владельцем там, где другие лишь съемщики и постояльцы. Познай себя и будешь подлинным хозяином земли, хозяином тверди небесной, хозяином воздуха!..

Слова Господа не успели замереть, осесть в ничего не понимающем сознании, как все вокруг было разорвано, разъято, расколото новыми ужасными звуками. Все кружилось, бросалось врассыпную, трудно было разобрать, что главенствовало в этой какофонии, нарушившей упорядоченность богослужения, – боль, ярость, испуг, смятение или же какое иное чувство, которое требовало немедленно восстановить нарушенный порядок.

Все прояснилось неожиданно.

Тени, метнувшиеся по сторонам и к выходу, оказались участвовавшими в богослужении лесными, сейчас в панике покидавшими временный храм. Кричали и бесновались Лайма и Лок, нашедшие выход личному безумию в яростной схватке. Клубок двух тел метался взад-вперед, и слева направо, подминая не успевших ускользнуть молящихся. Лишь музыканты продолжали наполнять зал звуками флейт и выбивать сотрясавшую полумрак барабанную дробь.

Лука, не помня себя от наполнявших душу чувств, кинулся вперед. Ему хотелось остановить эту безобразную драку, причины которой были пока недоступны его пониманию. Сам наполняясь яростью, он подскочил к визжащему клубку и, схватив безумцев за загривки, разнял их. С удивлявшей его самого силой он, кажется, приподнял обоих над полом. Может, и впрямь приподнял, потому что те еще пытались пинаться. Лука безжалостно стукнул обоих лбами друг о друга, и это подействовало: те разом притихли.

Колдун за спиной, постукивая костяными фигурками, сказал:

– Странный исход. У тебя сильный ангел-хранитель. Может быть, пилигрим прав, и тебя охраняет око Господа.

– Я не понимаю, о чем ты, – сказал Лука. – Что с этими дураками? Может быть, сломать им шеи? Разве Богу не нужна жертва?

Колдун перестал трясти головой. В наступившей тишине еще слабо звучала музыка. Колдун засмеялся. Он долго хихикал, взбрыкивая заросшими шерстью ногами и постукивая о землю козлиными копытами, – все не мог остановиться. Лука, ощущая, как начинают уставать руки, раздраженно спросил:

– Так что мне делать? Я могу сломать им шеи.

– Нет, оставь их, – возразил колдун. – Они твои товарищи. Вам сегодня вместе идти в бой.

Глава 15

Разбившись на три больших полка, войско лесных окружило город. Главарем или общим главнокомандующим неожиданно оказался знакомый Луке луперк Лок. А эльф Сэм был адъютантом оборотня.

Два полка, разбросав крылья, зашли к подножию высокого холма, мохнатая лесистая вершина которой круто уходила в небо, почти теряясь в атмосферной дымке. Лука вспомнил, как в детстве пытался взобраться на невидимую отсюда вершину, но, как и предсказывали опытные люди, неудачно. Холм представлял собой часть стены, достаточно неприступной, чтобы не заботиться об охране. Это понимали и враги, поэтому штурм предстояло вести с трех сторон.

Основной удар должен был нанести фланговый полк, в первых рядах которого стоял Лука. Ему дали меч и щит, а на тело – толстую рубашку с нашитыми твердыми пластинами, предохраняющими от ударов лезвий. Справа от него стояла пантера, по другую руку – оборотень-луперк, чем-то похожий на Лока. Этот оборотень в ожидании битвы почти превратился в волка.

Лука повернул голову и посмотрел на Лайму. Она заметила его движение и нервно улыбнулась, блеснув остренькими клыками. В ее чертах едва заметно проступало что-то кошачье, что, впрочем, совсем ее не портило. Чем ближе было время атаки, тем все более в обличьях воинов-мутантов вокруг проступало нечто звериное.

Высоко в небе, частично затмевая дневной свет, летали тучи химер и гарпий. Случайное, даже не опасное ранение в брюхо могло выпустить водород из летательных мешков химер, что заставляло их опускаться на землю и делало легкой жертвой врага. Поэтому их время наступало в разгаре битвы, когда из-за тесноты и беспорядка метать стрелы было затруднительно. Тогда приходил черед ядовитых жал химер.

Гарпии меньше боялись стрел. Они и сейчас летали пониже, наполняя пространство визгливыми и безумными воплями.

Шея затекла, Лука опустил голову. Он помнил свое прежнее отношение к летунам и понимал, что считать их товарищами стал после обряда в походной церкви. Колдун одурманил его, все в голове поменяло места, но он ничего не забыл из своей прежней жизни. Просто многое стало безразлично. Тем более что жизнь горожан, своих прежних соседей и знакомых, он и прежде никогда не ценил. Все равно чувство было странное, словно бы разом освободился от всех пут прежних законов совести и морали. Он приобрел новую совесть и новую мораль и не собирался с этим бороться. Однако же разум подсказывал необычность произошедшего, с этим спорить было нельзя.

На широких городских стенах собралось почти все мужское население города. Суеты не было заметно; лучники заняли отведенные места, за ними толпились остальные защитники. Иногда со стены легко взлетала стрела и, все увеличиваясь, приближалась к войску лесных. Не долетев, вонзалась в землю, под насмешливые выкрики врагов.

Шум голосов, оскорбления, угрозы доносились с обеих сторон. На городских стенах между тем стало заметно оживленнее. Появилась хоругвь, принесенная причтом соборного храма Святого Сергия. Священники кропили защитников города святой водой. Лука ясно различал: впереди, почти у края стены, стоял епископ, окруженный послушниками, и что-то говорил воинам.

Епископ в случае сдачи города умрет одним из первых. Лука с ненавистью следил за своим бывшим хозяином. Можно ненавидеть людей или лесных, а можно и прощать. Но совершенно невыносимо искажение христианской веры: ересь разрушает душу изнутри, с этим нельзя мириться. Лука уже думал как лесные. Те верили, что Бог создал всех равными, а люди предпочитали видеть в лесных творение дьявола, обе же стороны готовы были не щадя сил отстаивать свои убеждения.

Лука продолжал слышать епископа: «Помолимся, помолимся! Слава единому Богу! Слава! Слава! Сейчас лесные полезут на стену, а горожане осыплют их стрелами, камнями и кипятком. Слава тебе, Господи!»

Лука вздрогнул; на плечо, шумно хлопая крыльями, приземлился летун. Едва не упал, но, взмахнув крылом, удержался. Маленькое бурое личико было радостно-возбужденным. Тяжело дыша, гном склонился к Луке.

– Повелитель передал тебе приказ взять сотни две бойцов и пробраться в город через подземный ход. Он уверен, что у тебя получится. Можешь взять кого хочешь. Повелитель велел передать, что сам пойдет вместе с тобой простым бойцом. Это не от недоверия. Повелитель хочет быть там, где решится исход битвы.

Лука не удивлялся доверию. На месте Лока он поступил бы так же. Да и колдун ручался за него.

Лука отобрал полторы сотни оборотней, преимущественно волков. Подумав, решил взять также несколько десятков коренастых богатырей-гоблинов. Были сомнения, что у этих похожих на горилл бойцов могут возникнуть трудности при прохождении подземного хода, но очень уж эффектно выглядели булавы, цепы и дубины в их могучих руках. А оборотни-луперки, уступая в физической силе, намного превосходили гоблинов ловкостью и быстротой.

Между тем в войсках началось движение, общие ряды расстроились, и скоро стала ясна причина: на пегих кентаврах вдоль фронта скакали Лок, пилигрим Эдвард и эльф Сэм. Приблизившись, они остановились. Лука не удивился, что пилигрим Эдвард успел перебраться на сторону лесных, он ожидал нечто подобное. Теперь у него уже не оставалось сомнений, что пилигрим прибыл в город ради него. Казалось логичным видеть его уже и здесь. Было только непонятно, как человек может спокойно чувствовать себя в обоих враждующих лагерях. Если только он и в самом деле не являлся слугой Хозяина.

Кентавры остановились напротив Луки. На кентаврах, как и на большинстве воинов, были простые стеганые доспехи. Уязвимые места обшиты пластинами в виде рыбьей чешуи. Кентавры, несмотря на светлую масть, имели черные волосы и бороды. У одного был когда-то перебит мечом нос. И от них воняло конским потом.

Кентавры так свирепо рассматривали Луку, что он не сразу обратил внимание на седоков. Луперк Лок внимательно разглядывал отобранный Лукой отряд. Пилигрим чему-то усмехался, кривя тонкий рот. Эльф тоже ухмылялся. Вспомнилось, что эльф той ночью называл его, Луку, вещью, понадобившейся кукловоду. Эльф говорил другими словами, но смысл от этого не меняется.

– Куда делась ваша убогая приниженность, – обращаясь к Луке, саркастически сказал пилигрим. – Герой! Спаситель братьев святого Антея, покровитель слабых и немощных. Интересно, – повернулся он к Локу, – сколько здесь элементарного зомбирования, а сколько разбуженной потенции? Впрочем…

– Может, хватит? – нетерпеливо прервал его Лок. Сквозь подступившую к бровям короткую бурую шерсть отчетливо проступали недовольные морщины. – У нас сейчас будет штурм, а вы тут опять свое начинаете.

– А разве вы не отложите наступление до вечера? Нашему неофиту вряд ли удастся провести отряд незамеченным до темноты.

– Зачем терять время? Мы начинаем, Лука в общей суматохе ведет отряд. Если проход не охраняется и каменщики впрямь такие идиоты, как мне думается, наши бойцы ударят в самые нужные места. Может быть, откроют главные ворота. Мы поднимемся на стену и подавим сопротивление. Только предупреждаю, – вдруг, выпрямившись на спине кентавра, надсадно закричал луперк – так, чтобы его слышали как можно больше воинов, – епископ нужен живым. Если он случайно погибнет, кто-нибудь его заменит. Это я вам всем обещаю.

Оборотень осел на пляшущую под ним спину и спокойно закончил:

– Если проход закрыт, мы возвратимся и присоединимся к остальным.

Глава 16

По команде войско с трех сторон приближалось к городским стенам. Оттуда полетели стрелы. Гарпии, еще опасаясь, метали иглы с недосягаемой для стрел высоты. Самые отчаянные опускались ниже, и у людей уже были потери. Эльф Сэм, оставленный Локом вместо себя, метался на своем пегом кентавре вдоль линии фронта, изо всех сил стараясь сдержать бойцов. Пока это был не штурм, а отвлекающий маневр. Труднее всего было сдержать кентавров. Одна группа вороных, отличающаяся особой отвагой, вырвалась вперед. Лихо уворачиваясь от стрел и стреляя в свою очередь, они показывали дурной пример: войско грозило выйти из повиновения, всем хотелось кинуться безоглядно в бой.

Гном-посыльный прилетел от Сэма с отчаянной просьбой ускорить вылазку. Лука криками стал подгонять своих бойцов. Тут возникла первая заминка: гоблины решительно хотели идти первыми. Оборотни немедленно взъярились и, стуча рукоятями мечей по щитам, требовали пустить их. Лок ни во что не вмешивался, предоставляя командовать Луке. Крик и суматоха грозили привлечь внимание защитников города. Луку не слушали, Лайма разъяренной кошкой метнулась в гущу спорящих. Ее небольшая фигурка металась перед могучими гоблинами и свирепыми луперками, каждый из которых, кажется, отмахнувшись, легко мог убить ее. Как ни странно, все тут же разрешилось, успокоилось, пришло в порядок. Было решено идти всем вперемешку.

Первым полез в люк старший из гоблинов Метафий. Лука вздохнул с облегчением, когда тот сумел протиснуться в лаз. Пропустив его и еще двоих, пошел Лука, а за ним – Лайма и Лок.

Лайму Лука хотел оставить, но она в ответ снова с такой яростью зашипела и угрожающе поднесла к его глазам пальцы с вмиг выросшими когтями, что он уступил.

А Лок усмехался.

Цепляясь за скобы в стене, Лука сполз вниз. Света из открытого люка было достаточно, чтобы видеть тупиковый завиток коридора. Здесь было тихо по сравнению с тем, что творилось наверху. Из-за поворота, пятясь спиной, показались Метафий и его напарник. Оказалось, перепутали направление. Метафий сообщил, что справа метров через десять – тупик. Сверху упал, едва не раздавив Лока, еще один гоблин. Чтобы не создавать сутолоки, Лука направил Метафия в нужную сторону. Убедившись, что все как-то упорядочилось, он оставил следить за спускающимися Лока и отправился с Лаймой к городу.

Топот многих подошв громко отзывался в пространстве туннеля. Зеленые стены были влажными и пахли плесенью. В таких местах легче всего было заразиться мокрецом, который когда-то пророс в его преждевременно умершей матери.

Лука отогнал непрошеные мысли. Казалось, туннель никогда не кончится, а еще вчера ночью он пролетел его мгновенно. Лампы на потолке давали мало света. Он помнил, что тоннель еще раз делал поворот, правда, достаточно плавный. Сзади слышались все усиливающиеся звуки идущих воинов. Лука успел пожалеть, что смешал гоблинов и оборотней. Одни раздражались неповоротливостью товарищей, другие – ненужной суетливостью. Слышались перебранки и звуки оплеух. Тени от тусклых ламп удваивали количество воинов, казалось, от этого лишь усиливается теснота.

Лука подумал, что их операция обречена на провал с самого начала. Не может быть, чтобы защитники не оставили охрану. Лайма сосредоточенно шла рядом, и это неожиданно успокаивало.

Внезапно уткнулись в широкие доспехи гоблинов. Те повернулись боком, чтобы пропустить Луку. Дальше прохода не было. В этом месте на потолке не было света, и в полутьме каменная стена казалась монолитной. Препятствие удивило и поразило Луку. Почему-то он был уверен, что найдет проход открытым, а охранников встретит в самой библиотеке. Что дальше делать, он не знал.

Позади подходили воины. Неожиданное препятствие создавало суматоху, возникла давка. Кто-то, недовольный случайным ударом, ответил в полную силу. Все ринулись вперед, давка усилилась, Лайма, завизжав, вскарабкалась на плечи ближайшего гоблина, который, кажется, не обратил на нее внимания. Лука между тем торопливо ощупывал стену. Если проход в библиотеку открывался простым нажатием на каменный узор, нечто подобное должно было быть и здесь. Ближайшие гоблины, догадавшись помочь, стали сдерживать натиск теряющей самообладание толпы. Сцепив руки, они монолитно держали оборону. Все яростно кричали, забыв об опасности.

Вдруг шум неимоверно усилился. Словно бы не выдержав криков, лампы на потолке, помигав, разом потухли. Гоблины вокруг Луки мычали от напряжения. Лайма визжала на совсем уж неслышной ноте.

И тут произошло вот что: стены задрожали от топота ног, весь отряд, исполненный паники, бросился бежать прочь; лампа над оставшимися снова стала тлеть; пальцы Луки утопили в преграду нечто выпуклое, и, громко щелкнув, зажужжал механизм, поворачивая плиту.

Глава 17

Когда началась слепая драка и паника заставила всех бежать, Лок бросился следом за отступающими. У лестницы к люку сразу образовалась новая давка, где преимущество вначале было за гоблинами. Пользуясь ловкостью, оборотни едва ли не по головам лезли наверх, давка возобновилась со страшной силой. Наверх воины выползали ободранные, помятые, потерявшие оружие. Многие были ранены, внизу часть бойцов осталась лежать мертвыми.

Еще не начавшись, вылазка уже принесла жертвы. И совсем не с той стороны, с какой было намечено. Лок, ставший вновь командиром, метался между трусами и пинками старался направить к лазу в подземелье.

Эльф Сэм вместе с небольшим отрядом телохранителей подоспел, когда из-под земли выбралось уже больше половины отряда. Воины, вылезая, угрюмо и растерянно отходили в стороны. Никто не понимал, зачем он здесь? зачем покинул подземный ход? зачем поддался панике? Наконец выбрались все. А дальше, у стен города, продолжали метать стрелы противоборствующие стороны.

Лок, взобравшись на спину ближайшего кентавра, разразился бранью. Он с трудом сохранял равновесие, потому что и кентавр, встряхивая грязной гривой волос, ядовито вторил командиру. Гоблины молча выслушивали брань, оборотни угрюмо ворчали.

– Если вы, отродья Сатаны, не желаете биться с голозадыми, я могу продать всех вас им в рабы. Или отдать даром. Все равно никто из вас ни на что не способен.

Не дожидаясь приказания, воины полезли вниз. После боя трусам все равно воздастся, лучше вернуть себе право жить примером доблести.

На этот раз не было ни толчеи, ни драк.

Глава 18

Как только дверь приоткрылась, Лука оглянулся. С ним оставались два гоблина. Махнув рукой, чтобы следовали за ним, Лука поспешил внутрь. В библиотеке было темно. Ринувшись вперед, он обо что-то споткнулся, и это спасло ему жизнь: лезвие, направленное в грудь, скользнуло поверх головы и проткнуло панцирь гоблина. Тот рухнул на Луку, и рукоять меча, уткнувшись в плиты пола, расширила рану и пропихнула лезвие глубже.

Хлынувшая кровь залила лицо Луки. Во рту сразу стало солоно, гнев и ярость охватили его. Он жалко шевелился под придавившем его телом, и ощущение бессилия лишь усиливало его ярость.

Он не видел, как, перепрыгнув через тело товарища, накрывшего Луку, гоблин Метафий настиг убийцу. Его булава по широкой дуге опустилась на голову врага, и череп вместе со шлемом ушел в плечи.

Оставшиеся стражники ударили копьями с двух сторон, но наконечники завязли в панцире. Метафий краем щита достал голову одного и отбросил его в сторону. Второго гоблин попытался ударить булавой, но промахнулся. Стражник, выпустив копье из рук, пригнулся, в руке его блеснул меч, и он снизу нанес удар врагу в пах.

Взбешенный болью и оскорблением гоблин схватился за поразившее его лезвие, вырвал его из себя и из руки врага и, не обращая внимания на льющуюся из порезанной ладони кровь, рукоятью убил стражника.

Отбросив меч, но все еще не справляясь с бешенством, горевшим в груди, он оглядел поле битвы, не нашел живых врагов и, вскинув руки, издал торжествующий клич.

В разгромленном библиотечном зале стало тихо, лишь, постанывая, тщился выползти из-под придавившего его тела Лука. Издалека нарастал еще слабый, но усиливавшийся шум возвращавшегося отряда.

И только тут Метафий почувствовал боль от ран.

Тяжело повернувшись, он шагнул к поверженному товарищу, из-под которого продолжал выбираться Лука, и отодвинул тело в сторону. Лука поднялся, задыхаясь и приводя себя в порядок. Вокруг царил разгром: полки с книгами были вырваны из стен, обломки стеллажей валялись на полу, покрытые, словно корни деревьев в лесу опавшими листьями, клочками разорванных страниц.

Впрочем, уничтоженных страниц было до удивления мало. Основную массу книг, по всей видимости, унесли в другое место. А стражников оставили довершать начатое, не предвидя, что лесные предпримут попытку взять город отсюда. Лука понимал верховного командующего, функции которого во время войны принимал на себя епископ Самуэль: дикари не способны на умственное усилие, а тем более на воинскую хитрость. В самомнении и недооценке врага таилась слабость; Лука вдруг поверил в возможность удачи.

Он повернулся на шум: из открытого прохода в подземный ход доносился близкий топот. Это возвращался бежавший прежде отряд.

Первым в библиотеку ворвался Лок. Быстро оглядел тела, присевшего на обломок стола Метафия, по кривым волосатым ногам которого продолжала литься черная кровь из раны в паху, Луку, явно невредимого, и захохотал.

– А мы тут маневрами занялись. Только закончили.

За его спиной толпились, напирая, прибывшие воины. Все готовы были идти в бой, в глазах каждого горели отвага и жажда крови.

Лука ухмыльнулся.

– Тогда в бой, мои храбрецы.

В подвалах епископата никого не нашли. В здании наверху встретился старик-сторож, тут же онемевший от страха. Он узнал Луку, потянулся что-то сказать, но его тут же зарезали. Не было времени, а полезных сведений он дать не мог, все и так было ясно.

То, что все способные на оборону жители находятся на городских стенах или вблизи их, было и так ясно. Гоблины и оборотни стремительно подтягивались в сторону сражения. Лука заметил, что многие из его подчиненных хорошо ориентируются в городе. Видимо, были знакомы с расположением улиц. Впрочем, все города изнутри устраивались одинаково, по единому плану, не меняясь уже сотни лет. Древние создали их с большим запасом прочности еще до Великой Смуты.

По дороге встречались только женщины и дети. Нападавших сопровождали испуганные вопли. На слабых не отвлекались, замешкавшихся убивали мимоходом, но больше оставляя в живых на потом. Тлевшая в груди каждого ненависть сейчас, при виде живых и вопящих людей, вспыхивала с бешеной силой, обжигая и туманя разум. Но все равно нельзя было отвлекаться.

Лишь один раз встретился небольшой отряд. Человек двадцать шли в сторону центра. Не успевших опомниться братьев перебили в мгновение ока. Их кололи и резали с веселой яростью, вымещая недавнюю трусость и панику. Крики умирающих не могли встревожить защитников, шум возле стен был несравненно сильнее.

На лобной площади у Конвертера ненадолго задержала огромная куча изорванных и тлеющих книг. Частью уже полусгоревших. Видимо, начало штурма отвлекло от важного мероприятия, и уничтожение ненавистной и еретической литературы пришлось временно отложить. Не было времени предаваться горю, но спазм все же сжал горло Луке: многие годы эти изнасилованные книги были его единственным утешением и надеждой.

Будет еще время отомстить, враги еще живы.

По пути Лука разделил отряд. Большую часть отправил к городским воротам, а сам направился туда, где надеялся найти епископа. Сейчас Самуэль был его главным врагом, именно на епископе сосредоточились его ненависть и гнев.

Когда лесные появились у стен, а затем ворвались по пологим внутренним ступеням лестницы наверх, паника охватила защитников. Появление внутри города уродливых и страшных гоблинов, легко размахивающих дубинами и цепами, которые нормальный человек и поднять был, наверное, не в силах, заставляло души слабеть. Оборотни, в которых злоба и ярость искореняла все человеческое, меняя привычные лица на зверские, волчьи, – оборотни вызывали отчаяние. Уверенность в собственной безопасности сменилась упадком сил. Лишь небольшая часть самых отважных вмиг подсчитала соотношение сил, разобралась с численностью нападавших и в свою очередь стала оказывать сопротивление.

Лучники осыпали лесных дождем стрел, которые, частично застревая в доспехах, делали впереди идущих гоблинов похожими на гигантских, вставших на задние лапы дикобразов. Гоблины попятились, но оборотни, быстро отступив, поднялись по соседней лестнице. Сверху, воспользовавшись тем, что внимание лучников было отвлечено, кидали острые перья гарпии.

Нападение в новом месте еще более усилило панику. Горожан, впервые вступивших в серьезный бой на собственной территории, вид озверелых клыкастых бойцов, которые убивали не только железом, но мимоходом рвали плоть врагов зубами, повергал в такой ужас, что опускались руки.

Сказались и годы мирной жизни. Короткие стычки с малочисленным противником не могли закалить всех людей. Прежде опытные бойцы состарились и давно утеряли навыки, молодым утомительные и многолетние тренировки, необходимые для овладения искусством ближнего боя, казались ненужными. Однако же численный перевес все равно был за людьми. Кроме того, после первого шока горожане вспомнили о женщинах и детях, оставшихся дома, и многим это придало силы. Помогло отчаяние; внезапно натиск на лесных усилился.

Лука, пробивавшийся в сторону воздетой над толпой хоругви святого Сергия, где находился епископ, окруженный послушниками-телохранителями, щитом отбил удар меча и, замахиваясь, внезапно узнал в нападавшем Марка, только два дня назад провожавшего его за хворостом. Тот тоже узнал Луку и замешкался на мгновение. Сделав выпад, Лука острием меча проткнул глазницу противника и, вырывая лезвие из тянущей кости, успел вспомнить, как Марк пинал его при случае и без случая, ненавидя мнимую глухоту и уродство метельщика. «Не обижай слабого детеныша, – вспомнилась прочитанная где-то древняя поговорка, – быть может, это детеныш льва».

И, срубив очередную голову, подумал с усмешкой: «А ведь никто, наверное, в мире уже не знает, кто такой лев».

Тяжелый удар по голове сбил с ног. Повернувшись в падении, он увидел солнечный отблеск на падающем лезвии; Лука подставил меч, однако бородатый воин продолжал сыпать ударами, словно выбивал пыль из ковра. Противник ли был так силен, либо силы стали иссякать, но Луке все труднее приходилось отражать эти быстрые выпады. Показалось неожиданно, что на этом все и кончится, но вдруг мимо лица… нет, выше мелькнула тонкая темная кисть, и мгновенно лицо нападавшего перечеркнули яркие полосы – сизые вначале, но тут же брызнувшие кровью. Новый удар когтей разорвал воину шею.

Повернувшись и дико сверкнув глазами, Лайма крикнула:

– Сзади!

Бросив руку назад, Лука почувствовал удар по мечу, однако рукоять не выпустил; перекатившись в сторону, он вслепую ткнул лезвием меча и попал: рука почувствовала сопротивление, но слабое – скользкое, знакомое…

Вскочив на ноги, он получил еще один скользящий удар по плечу. Махнув мечом наотмашь, Лука срубил голову стражнику, но другой воин уже метил копьем. Лука не успевал отбить удар. Вдруг все вокруг замедлилось: и движение копья, и собственный уход в сторону… Сверху на врага тяжело упала гарпия. Вцепившись мощными когтями в шею и лицо стражника, она била твердыми перьями по его рукам. Лука, чувствуя, что неминуемая гибель отсрочена, с облегчением ударил в живот врага мечом.

Это уже было не нужно: оторванная страшными когтями гарпии голова упала на землю прежде хозяина. Гарпия, взмахнув крыльями, чтобы сохранить равновесие, крикнула насмешливо:

– Будь осторожнее, человек!

Это был мужчина. Лука, оглядываясь, чтобы не быть застигнутым врасплох, спросил:

– Как твое имя?

– Зачем тебе? Впрочем, Махди, – сказал он, подпрыгнул, и, взмахнув огромными крыльями, взлетел в небо, продолжая на ходу метать тонкие твердые перья-стрелы.

Жернова, в которых перемалывались зерна чужих душ, продолжали медленно увеличивать обороты. Все новые и новые жизни перетирал Молох войны. И сыпались, сыпались с неба смертоносные иглы обезумевших от ярости гарпий.

Глава 19

Отряд, посланный к главным воротам, вначале тоже не встретил серьезного сопротивления. Численность стражников у ворот была невысока, человек пятьдесят защищали сами створки, но их быстро перекололи. Основная масса братьев толпилась на городских стенах, имевших до шести метров длины. Собственно, раньше это были хозяйственные постройки, которые в эпоху Смутных войн объединили в единый укрепленный ряд, опоясавший город. Там находились воины, отражая идущих на штурм врагов.

Створки ворот были сделаны из металлизированных плит, их не мог пробить таран, огня тоже не надо было опасаться. Так что жители привыкли не считать этот участок слабым местом.

Бегущие впереди лесных копьеносцы-гоблины сами оказались тараном, который уничтожил стену малочисленных защитников. Но братья на участках стен, примыкающих к воротам, быстро оценили опасность, внезапно возникшую уже с внутренней стороны, и переключились на нового врага. Здесь паники не было: защитники уже несколько часов отражали штурм, привыкли к взбирающимся по стенам врагам и просто повернулись в другую сторону.

Лесных стали обстреливать. Те, кто пытался открыть ворота, быстро пали. Засовы поднимались механизмами, а как их заставить работать, не знал никто из лесных. Лок, принявший на себя общее командование, разделил отряд на две части, которые атаковали ближайшие лестницы.

Постепенно суматоха, вызванная появлением лесных внутри города, улеглась, паника, внезапно возникнув, сменилась возмущением и яростью. Все те из горожан, кто ожидал своей очереди пробиться к краю стены и принять участие в общей битве, сейчас получили эту возможность. Припасенные заранее камни и кислота полились на врагов. Самые нетерпеливые спрыгивали со стены и, если не ломали ноги, тут же вступали в бой. Те, кому не повезло, пытались ножом, мечом или просто зубами достать ноги врага.

Некоторое время нельзя было понять, на чьей стороне преимущество, но вдруг хлынули с двух сторон стражники, успевшие спуститься по лестницам. Гоблины встретили врага чудовищными ударами своих палиц и цепов, оборотни превосходили самих себя в быстроте движений, сжигая резервы и без того идущих вразнос организмов. Не было нужды беречь себя: метаболизм ускорялся до последней стадии, и падали замертво те, у которых уже не было сил сражаться, унося с собой не один десяток врагов.

Лок, сдерживавший себя только потому, что чувствовал ответственность за подчиненных, вдруг осознал, что силы их отряда тают, скоро не останется никого, а ворота все еще закрыты. Не рассуждая уже, он с новой яростью бросился в бой, прорвал ряды нападавших людей и кинулся туда, откуда продолжал слышаться шум сражающегося отряда Луки.

Лок подоспел вовремя: отряд Луки почти растаял. Оставшийся десяток бойцов из последних сил отражал все усиливавшийся натиск телохранителей епископа. Со стен доносилось пение послушников и тянуло дымом ладана. Когда Лок добежал, был убит последний оставшийся в живых гоблин: выронив щит и булаву, он обеими руками схватился за древко копья, пробившего ему глазницу и мозг, попытался вырвать, не чувствуя уже, как снизу вонзаются в живот мечи, и, завыв в предсмертной тоске, стал падать.

– Мы не смогли открыть ворота, – крикнул Лок, отрубив угрожавшую Луке руку. – Мы не знаем, как включать запоры ворот. Наши силы на исходе.

Было ошибкой делить силы отряда только ради того, чтобы доставить себе удовольствие убить епископа. Запоздалое прозрение усиливало чувство вины. Но оно же и помогало сейчас, отходя к воротам, сражаться.

Стражники, видя отступающих врагов, вмиг стали беспечными и слишком храбрыми. Отправляя в мир теней презревших опасность горожан, Лука удивлялся, как он не подумал о том, что, кроме него, здесь никто не знает секрета запоров. Привычное с детства, казалось, должно быть известно другим.

Как и многое в городе, запоры ворот были сделаны уцелевшими после катастрофы Смутного времени инженерами. И они старались максимально упростить работу с механизмами, предполагая, что потомкам либо не будет времени постигать их знания, либо сами знания будут утеряны. Надо лишь нажать кнопку на рычаге центрального засова, и створки сами разойдутся.

Главное было сейчас успеть нажать эту кнопку. Продолжая убивать следовавших за ними людей, Лука чувствовал печаль, гнев и бешенство. Он испытывал все это к тем, кто мешал ему сейчас быстрее добраться до ворот, но больше – к самому себе, потому что в погоне за жизнью епископа забыл о долге перед своими новыми братьями. Потом он перестал стыдить себя, просто убивал, и лишь нажав заветную выпуклость на воротах, понял, что задача выполнена, и город теперь ничто не спасет.

Глава 20

После того, как ворота открылись достаточно широко и внутрь хлынула волна лесных, никого не надо было убеждать в том, что уже знали все: город пал. Правда, в этом были уверены лишь бывшие рядом. Те, кто находился в отдалении, кто еще отражал взбиравшихся на стены врагов, получили отсрочку на пути к отчаянию. Не знали еще о своей участи старики, женщины и дети, оставшиеся дома, словом, те, кто предпочел ожидать в неведении, предоставив тем слабым, кто похрабрее, и мужчинам, возможность сражаться.

Но и уже считавшие себя мертвыми не сдавались. Силы придавала не убежденность в собственной скорой гибели, но предвидение того, что будет, если смерть временно обойдет их. От лесных пощады ждать было нельзя, переживших смерть товарищей ожидали изощренные пытки. Так всегда поступали сами горожане, так они сделали бы в случае своей победы. Все заранее смирялись.

Но приводила в ужас мысль о близких, которые лишь ненадолго переживут воинов.

Павших было много с обеих сторон. Однако изменить ничего уже было нельзя. И скоро все вокруг превратилось в бойню. Некоторые из горожан, покинув место боя, бежали домой. Не потому что хотели спастись, но в надежде отсрочить гибель своих женщин и детей. Или увидеть их в последний раз перед окончательной разлукой.

Резня была повсюду. Жажда убийства захватила победителей. Кровь заливала городские стены, и улицы, и внутренность помещений. Молодых женщин и детей оставляли в живых: их можно было выменять в других городах на своих пленных. Таких вязали веревками и оставляли на месте, чтобы потом найти и заняться ими вплотную.

Лука долго искал епископа. На стенах его уже не было, но и бежать далеко тот не мог. Крикнув Лайме и Локу, чтобы те следовали за ним, Лука побежал к зданию Суда. Его преосвященство, конечно же, должен был прятаться в здании епископата.

Кругом раздавались вопли боли, восторга и ненависти. Город погрузился в вакханалию отчаяния и восторга. Улицы наполнялись убегавшими и теми, кто преследовал. Кто-то из знакомых схватил Луку за край одежды, моля о пощаде. Лука мечом прекратил чужое страдание – все вокруг веселило; мысль о том, что в этом его восторге и боевой решимости было что-то неестественное, хоть и стучалась в нем, но не настолько сильно, чтобы хотя бы заставить бросить поиски епископа – главного его врага сейчас.

Глава 21

Все население Земли после войн Великой Смуты оставалось христианским. Отцы Церкви не сумели выжить в постигшей население катастрофе, единого Патриархата не существовало, управление конфессиями осуществлялось выжившими в катаклизмах священнослужителями, впоследствии ставшими католическими кардиналами и православными епископами. Высокая Правящая Церковь не смогла организоваться как единый организм, в зависимости от условий существования паствы на местах были приняты те или иные отступления от прежних правил, что породило соперничество между христианами разных догм.

Признанный правитель Земли легендарный Хозяин не вмешивался в религиозную жизнь, предпочитая заниматься вопросами иного плана: устройством земной жизни и укреплением собственной власти. Развитие Церкви шло своим чередом. С течением времени конфессии, оставаясь христианскими, отдалились друг от друга настолько, что являли собой полную противоположность. А значит, стали заклятыми врагами. Рыцари боролись за первоначальную чистоту веры, создав Орден святого Петра, римско-католическая ветвь обратилась к латинским истокам, окраинные монастырские объединения вроде погибшего Братства святого Матвея оставались нейтральными и мечтали лишь о том, чтобы выжить. Что не всегда удавалось.

Но все перечисленные истово ненавидели лесную патриархию, так называемое Братство святого Антея, сына Земли и заступника всех убогих и искалеченных позднейшими мутациями людей. Истребление лесных носило характер уничтожения опаснейших, ядовитейших животных, чье убийство ставится в заслугу. Мало того что все патриархии задавали своим верующим вопрос: как веруешь? Существование лесных дало возможность развить новую проблему: существует ли душа у того, кто не создан по образу и подобию Господа. Проблема внешнего облика теперь была основной, расовый вопрос стал во главе угла. Лесные для людей превратились в воинство Сатаны, в материализованную бесовню, извергнутую Адом за грехи людские.

Сама жизнь стала адом, и, кажется, это устраивало лишь Хозяина.

Но вот наступило время перемен, потому что как раньше уже не хотели жить ни люди, ни мутанты.

В покоях епископа было сумрачно и тихо. Сюда едва доносились затихающие звуки агонии. Кое-где валялись трупы, кое-где сыро и терпко пахло кровью, пролитой на плиты пола, но живых уже не было.

Лука вел товарищей в кабинет епископа. Убежать за пределы города тот уже не мог, да и некуда ему было бежать – вокруг в лесах и полях было невиданное прежде количество лесных бойцов. Скорее всего забился бывший владыка города в какую-нибудь свою последнюю нору, если только у него не были припасены другие ходы.

Оказалось, нет. Лука рванул дверь кабинета и, ожидая встречного нападения, пригнувшись, бросился в помещение. Здесь было людно. Епископ стоял у окна и смотрел вниз на площадь перед зданием Суда Инквизиции. На шум у входной двери он повернулся, но не попытался напасть или защититься.

Это сделал за него Федор, замахнувшийся мечом. Лицо его было искажено гримасой ненависти. Лука увернулся и краем щита сбил его с ног. Добить не смог; нападавших было несколько, и нельзя было отвлекаться. Метнувшееся справа копье перехватил Лок, взмахом ножа перерезавший глотку послушнику. Не обращая внимания на брызнувшую волной кровь, он свободной рукой схватил убитого за ворот и, прикрываясь им как щитом, убил еще одного. Лука вонзил меч в живот следующему из нападавших.

Вокруг было слишком много людей, и все мешали друг другу. Лайма, размахивая длинным ножом, свободной рукой старалась ударить когтями по глазам бойцов. Лука убил еще двоих, прежде чем убивать больше стало некого. Ему тоже досталось, но легко: кровоточил порез на плече, да саднило ребра от касательного удара мечом.

Федор, очнувшись, попытался достать его ножом. Ненависть, переполнявшая его, была направлена на Луку. Лок, стоявший ближе, неторопливо наступил ему ногой на шею и придавил голову к полу. Оскалив зубы, замахнулся мечом и, продлевая удовольствие, взглянул на Луку.

Внезапно вся эта залитая кровью комната, трупы на полу, теснившиеся рядом товарищи, этот всегда угрюмый, но в общем-то никогда не делавший ему зла Федор, а также епископ у окна и сидевший в кресле за столом пилигрим Эдвард – всё дрогнуло, помутилось, словно потеряв четкость очертаний, и страшно ясно мелькнуло озарение, мелькнула мысль, что все это ему снится, что он дремлет где-нибудь в укромном месте, и сон скоро кончится. Но тут же все вернулось на место, оставив осадок чего-то упущенного, непонятого. Лука остановил руку Лока и, не обращая внимания на его удивленный взгляд, распорядился больше никого не трогать, а пленных отвести в лагерь.

А потом еще долго, пока он был занят усмирением последних очагов сопротивления, нет-нет да вспоминалась почему-то насмешливая улыбка пилигрима, со стороны наблюдавшего за пленением епископа.

Глава 22

Барабаны и пронзительные флейты звучали над огромным полем перед стенами поверженного города. Чередование низких и высоких тонов извещало об общем сборе. На призыв откликались воины лесных, победители, сумевшие сделать то, что давно считалось невозможным, – взять и опустошить город святых братьев.

Эта война закончилась. В опустошенных и уже нежилых помещениях по обломкам непригодных для Конвертера предметов бродили самые любопытные, еще не пресыщенные видом умерщвленных жилищ. Но и эти последние, разбуженные призывами походной музыки, нехотя отрывались от невиданного прежде зрелища и спешили за городские стены, на привычный простор леса, степи и неба.

Все тела и весь органический мусор были брошены в Конвертер. Полученные взамен одежда, оружие и продукты считались общим достоянием. Каждому также принадлежали захваченные в бою вещи. В ожидании командующего воины начали оживленный торг. Маркитанты, одетые в желтые одежды, сновали тут и там, скупая все подряд. Они торопились; изобилие добычи, которой все равно не унести с собой, тяготило солдат, они охотно отдавали за бесценок вещи, которые дома оставили бы себе. Одежда, всегда представлявшая большую ценность, шла дороже. Ценились также посуда и заряженные батареи для фонарей и походных электроприборов. На год-два заряда должно было хватить, а там наступит черед нового города братьев. Жизнь начинала окрашиваться в невиданные прежде радужные краски, все казалось возможным и доступным, все становились щедрыми и бесшабашными.

Прибыв к войску, командующий Лок с крупа кентавра забрался на плечи рослого гоблина и в наступившей тишине стал выкрикивать:

– Братья! Христос даровал нам победу! Святой Антей помог нам взойти на стены этого города. За стенами всегда прячутся трусы. Наша победа – это только начало. Бешеный Юр уже собрал войска по всей Земле, и скоро наступит время, когда о каменщиках забудут. Мы – истинные дети Бога, и наша победа тому порукой!

Лука оглядывался по сторонам, словно видел все впервые. Под краснеющими лучами вечернего солнца ярко блистали металлические части доспехов, темнела коричневая стеганая броня, краснели пятна на спешно забинтованных ранах и сияли неподдельным счастьем человеческие лица разного рода нечеловеческих созданий – все было странно и казалось сном.

Гоблин, на плечах которого стоял командующий, неловко вытягивал одну руку вверх, позволяя луперку держаться за нее. Грубое, словно вырубленное топором лицо его выражало преданность и восторг. И вместе с ним кричали славу все выжившие воины.

Лука, радуясь вместе со всеми, смотрел на обезьянье лицо эльфа Сэма, как всегда, находившегося рядом с командиром, на напрягающиеся от крика жилы на шее, на крепко сжатый волосатый кулак и пытался не замечать всплывавшее время от времени недоумение: как? почему так произошло, что всего лишь за три дня все в мире и его судьбе кардинально переменилось? Он чувствовал, что ответа не знает, что ответ, может быть, и не нужен, только он все равно будет искать его. И, оглядываясь, смотрел на группу пленных, среди которых выделялся епископ – все еще в архиерейской мантии, но без митры на голове, которую кто-то уже успел присвоить для собственных нужд.

А Лок, окончательно найдя верный тон, продолжал, надсаживаясь:

– Воины Христовы! Вечная память тем, кто пал в нашей святой битве! И вечная слава всем нам, выжившим в священной войне с теми, от кого давно отвернулся Господь наш! Помните, война только началась, и, как говорит наш великий вождь Бешеный Юр, она закончится только тогда, когда исчезнет с нашей земли последний каменщик. Прогресс не остановить, прошлое не должно тянуть назад. Низшие народы должны исчезнуть и освободить дорогу новым поколениям более одаренных, более умных и более способных творений Божьих!

Краем глаза Лука заметил, с каким воодушевлением слушает вождя Лайма. Тонкие черты ее человеческого лица светились восторгом. Поймав взгляд Луки, она взглянула на него, как смотрят на единомышленника, и, найдя его ладонь, сжала в порыве чувств. Сейчас она была прекрасна, и это вдруг испортило настроение.

Он со злобной радостью подумал, что никто из присутствующих здесь не понимает комизма ситуации; все эти вопящие от восторга женщины и мужчины, все они согласны видеть в самих себе более одаренных и умных существ, чем городские жители. Все это собрание уродов претендует на звание высших только на том основании, что при создании их инженеры-генетики использовали достижения своей науки. «Бог создал людей, а потом увидел, что это не очень хорошо. И руками тварей своих создал высшую расу лесных мутантов». Сколько раз он слышал эти слова, с издевкой повторяемые братьями. Для нормального человека казалась непостижимой убежденность лесных уродов в собственном совершенстве.

Однако же сегодня они доказали свое превосходство. Если только действительно в силе правда.

Собственное участие в последних событиях вновь поразило его: что с ним произошло? Почему он в душе и впрямь радуется победе новых собратьев? Почему все так внезапно?

– …поэтому больше не делайте разницы между мужчиной, женщиной и ребенком, никто не должен оставаться в живых. Помните, что каждый, кого вы пощадите, может стать причиной гибели ваших близких. Выполем сорняки со святой Земли нашей, и да будет наградой вам все имущество врагов!

Кентавр Бьерн, привезший на себе Лока, ревниво поглядывал на гоблина, поднявшего над толпой луперка. Пегая шерсть его потемнела на боках от пота, он переступал тонкими лошадиными ногами и, оглядываясь, кричал вместе со всеми. «Выполем, уничтожим, сожжем!»

Уставший командующий взмахом руки приказывал:

– А сейчас пусть начнутся Великие Игры в честь нашей победы! Вы заслужили!..

Он ловко спрыгнул на спину Бьерна, тут же вставшего на дыбы. Несколько шагов пронеся так повелителя, кентавр опустился на передние ноги и поскакал сквозь расступающуюся толпу. Все пришло в движение, и волны живого моря хлынули вслед. Наступал вечер, и уже синел сгущающийся воздух. И повсюду занимались ранее заготовленные костры.

Начинался праздник.

Глава 23

Вот так все и происходило. То, что некоторые вещи Лука не то что не замечал, а просто не мог оценить (как, например, роль в его судьбе внезапно нагрянувшего пилигрима, а также его собственное необъяснимое отторжение от прежней жизни и признание своей близости к лесным друзьям), было косвенной оценкой и его внутреннего состояния, и возможности воспринимать им происходящее. Лука наблюдал за всем как бы со стороны, хотя ему явно отводилась не последняя роль в празднике победы. Он стоял в группе, окружавшей Лока, рядом находились Лайма и эльф Сэм, но все его внимание было поглощено другим: огромное поле, освещенное по периметру кострами, звезды, внезапно высыпавшие на синем небосклоне, на котором вскоре поплыла, включив собственное освещение, бледно сияющая луна, темное море войска, нервно реагирующее на малейший поворот действия – странного, невиданного, непредсказуемого.

Вдруг все пришло в движение. Ночь раскололась криками, Луку потянули в центр поля, за ним и рядом с ним шли товарищи, невдалеке двигался еще один отряд, а воздух дрожал от звуков труб и флейт и ударов барабанов. И вот еще любопытная подробность: он сам, как и все вокруг, кричал, прыгал, делал угрожающие выпады, словом, повторял недавний бой в городе, но как-то плавно, неестественно медленно, словно во сне или в грезах, только кричал в полный голос совершенно нормально.

Однако же все было не так-то просто. На самом деле он не столько представлял, сколько заново переживал бой. Он вроде бы и в самом деле очутился в городе во время битвы. В одном из переулков города воин, узнавший Луку, так хватил его по плечу булавой, что от силы удара он ухнул в сторону. Толстый доспех спас кость от раздробления, но рука онемела. Лок на ходу поддержал его, а Лайма, снова проскочив мимо, резанула ножом по шее опешившего врага.

Как иногда бывает и во сне, Лука понимал, что происходящее перед ним не имеет отношения к реальности. Вернее, имеет, но косвенное, как и всякое событие, канувшее в прошлое. Однако приходилось делать усилие, чтобы отличать действие мистерии от навеянного миража.

Был повторен проход через подземный ход, и гоблин Метафий ободряюще улыбнулся, когда снова было покончено с теми в библиотеке. Невидимые, но присутствующие неприятели непрерывно отступали, восторг и ненависть снова завладевали бойцами, и каменщики опять отступали.

Созерцательное оцепенение зрителей, волнение, с которым темная масса следила за битвой, различные позы, в которых участники боев, как фрески, застывали рядом с Лукой, призрачный лунный свет, освещавший поле, красные факелы костров, сгущавшие мрак, – это все, конечно, было иллюзией, обманом восприятия, миражами, за которыми прятался действительно состоявшийся танец. На самом же деле все было не так ловко, слаженно и реально, и, по-видимому, несколько пляшущих в стороне колдунов, окуривавших бойцов душными клубами дыма, вносили свою лепту в завершенность праздничной мистерии. Был, однако, момент, когда сквозь одержимость мнимого боя вдруг ясно пришла в голову мысль о совершенном идиотизме происходящего, но Лука затруднялся, куда поместить этот момент, в разгар битвы или в самый конец, когда, снова пленив епископа Самуэля, он увидел перед собой раскрашенного белой краской знакомого колдуна-фавна и услышал постукивание костяных фигурок на концах длинных шнурков, свисавших с густой шапки грязных волос.

Взмахнув кисточкой метелки, колдун брызнул в лицо Луке остро пахнувшей жидкостью, и сразу все знакомо закружилось перед глазами, громада темного поля взмахнула, словно доска качели, приблизилась, окунула во мрак, и он почувствовал, что тонет в созданной кем-то бездне. И ничего. Лежал один посреди беснующейся в экстазе толпы. А рядом прыгала полуобнаженная Лайма, и движения ее были необычно гибкие и стремительные, полные кошачьей грации и невыразимой человеческой прелести.

Глава 24

От догоревших костров тянулись тонкие нитки дыма. На поле, служившем ночью ареной праздника, вповалку лежали спящие бойцы. Всех вымотала прошедшая битва, но праздник свалил окончательно. Пленные сидели в стороне. Каждый был связан по рукам и ногам. Победители не церемонились, и у многих уже не ощущались конечности. На лицах тех, кто не мог забыться, лежала печать горя и отчаяния. Беду уже приняли, но еще не осознали. Лука сидел тут же. Он был связан, как и все. В отличие от других у него ощущение беды не приходило.

Очнувшись от тяжелого сна и обнаружив себя возле других пленных связанным, как и все, он в первый момент даже не удивился. Ясность сознания, которого так не хватало последние дни, наконец-то вернулась, и он с необыкновенной четкостью вспомнил все то, что смог совершить при взятии города. Теперь, когда дурман волхвов перестал действовать, он мог анализировать ситуацию и ужасаться содеянному. Не могло служить оправданием и то, что соплеменники приговорили его к смерти; его собственная жизнь не могла стоить жизни целого города.

Лука шептал слова молитв, тени погибших скользили перед глазами, за спиной слышались стоны потерявших надежду людей. «Боже мой, да минует меня чаша сия…»

– Не будет прощения предавшему Господа! – услышал он тихий голос за спиной.

Оглянувшись, он встретил горящий от ненависти взгляд епископа Самюэля. Тот покачал головой и убежденно подтвердил:

– Предавший братьев и Святое Братство предал и Господа. Тебе гореть в аду, негодяй!

– Ничего не делается в этом мире без воли Всевышнего, – с неожиданной злостью возразил Лука. – Меня направляла Его воля. И если бы вы не выполняли волю Дьявола, когда решили меня сжечь, я не смог бы убежать от вас.

– Все от Лукавого, – обреченно покачал головой епископ. – Я это понял, когда увидел книги в той библиотеке, которую ты скрывал от нас. Почему ты не привел нас туда? Зачем?

– Чтобы вы сожгли все еще раньше? Вы боитесь истины. Вас пугает разум. Вы даже не представляете, что звезды – это не огоньки на небе, а такие же миры, как и наш. Даже больше. Большинство из них – это солнца, подобные нашему. Только наше ближе.

– Истина в том, что разум дан тебе Богом, но ты сразу усомнился в Творце и решил сам найти доказательства разумности. Верить надо. Дьявол ведет к суемудрию, ни истины, ни любви, ни веры нельзя найти на этом пути. Твой путь ведет к гибели. Скажи своим новым друзьям эти твои еретические мысли о звездах, и даже эти дети Дьявола высмеют тебя, ибо они знают, что небо – твердь, а звезды – огоньки, которые включаются по воле Создателя. Ты пытаешься своим жалким разумом постичь замыслы Создателя своего, творца твоего жалкого сознания. Мне жаль тебя, несчастный.

– Я не верю. То, что я читал в уничтоженных вами книгах, истинно. Те, кто написал эти книги, были великие люди. Они создали великую цивилизацию.

– И блестяще уничтожили ее, – горько усмехнулся епископ. – Они сошли с ума в своем стремлении поставить вместо Веры свое понимание истины. Они сошли с ума, создав генетических монстров, которым ты помог уничтожить нас. И они сами исчезли, как звездная пыль на нашей небесной тверди исчезает при первых проблесках солнца. Исчезли, предварительно разрушив мир. И ты, вкусив их научных прелестей, способствовал еще одному витку разрушения.

– Это все неправда, – поморщился Лука. – Древние все знали. И если мы не восстановим знания прошлого, мы так и останемся дикарями. Я думаю, Дьявол – это наше невежество и ничего более.

– Дьявол иногда побеждает. Но это не надолго. Предавший своих братьев должен погибнуть, – уже не слушая, твердо сказал епископ. И замолк на полуслове. Из-за спины Луки вылетел ремень плети и ударил его по лицу. Поперек щеки пролегла багровая полоса, сразу вспухшая.

– Тебе ли, святоша, рассуждать о предательстве? – с издевкой сказал Лок. – Ты, владыка города, думал больше о преследовании слабых, чем о защите своих братьев. В твоей воле было укрепить город, а не ожесточать нас казнями наших товарищей. Теперь из-за тебя все вы будете преданы лютой смерти.

Лок с ненавистью замахнулся, и новый удар плети рассек щеку епископа.

– А я? – вмешался Лука, обращаясь сразу ко всем подошедшим. – Почему меня связали? Что произошло?

Рядом, кроме Лока, стояли пилигрим Эдвард, эльф Сэм и Лайма. Чуть в стороне беседовал с товарищем пегий кентавр Бьерн.

– Это к нему, – махнул плетью в сторону пилигрима Лок. – Это была его идея. Я же подумал, что будет забавно руками каменщика захватить город. Ты неплохо справился. Тебе надо было бы родиться лесным.

– Что это значит? – спросил пилигрима Лука. Тот холодно и бесстрастно оглядывал пленных. Крючковатый нос лоснился под утренним солнцем. Длинные светлые волосы были перевязаны ремешком, и прядь спадала на левый глаз, но это пилигриму не мешало.

– Я должен был проверить одну гипотезу, – наконец проговорил Эдвард. – Я должен найти бессмертное воплощение Создателя. Но ты оказался просто человеком. Снова неудача.

– Да о чем ты? – возмущенно вскричал Лука и попытался вскочить на ноги. Лок немедленно ударил его плетью. Боли не было, ощущались лишь обида и возмущение.

И все же слова пилигрима не пропали даром. Смутная догадка уже забрезжила на горизонте его понимания. Предания о мессии, который должен появиться среди убогих и слабых, были известны всем. Мессия, прямой потомок бессмертного Хозяина, должен освободить все народы от вражды, прекратить войны и вернуть на Землю Золотой век, словом, вернуть то время, когда люди были как боги, когда они были всемогущими и могли зажигать и гасить звезды. Это были мечты многих поколений, обреченных жить в обезумевшем мире. Его сначала с кем-то спутали, а потом свергли с пьедестала самообмана. Он с ненавистью подумал, что всему виной пилигрим. Да кто он такой, этот вездесущий пилигрим?

Злоба с необычной силой вспыхнула в нем. И Лука той частью сознания, которая могла сейчас отстраненно обдумывать все происходящее, еще удивился, что вообще способен на такие чувства. Прежде единственной заботой его было маскироваться как можно лучше, стараться не привлекать внимания, избегать людей и всяческих волнений. Вероятно, он был прежде излишне осторожен. Однако же теперь он просто не узнавал себя. Ему хотелось освободить руки и раздавить шею этому кукольнику, который пришел развлекаться воплощением легенд. Причем за счет наиболее неподходящих.

Наверное, кое-что отразилось на его лице, потому что Лок и Сэм засмеялись. Лишь пилигрим сохранял свое обычное спокойствие, да Лайма, отвернувшись, сумрачно смотрела в сторону.

– Нет, вы поглядите, – ткнув рукоятью плетки Луке в лицо, сказал Лок, – дурак все еще думает, что он командир настоящих воинов. Ну и потеха!

– Ты забываешь, что благодаря ему мы так легко взяли город, – возразила Лайма. – Будь справедлив.

– Так объяснит мне кто-нибудь, что все это значит? – закричал Лука.

– Это значит, что он нас всех провел, – вдруг засмеялся епископ. – Эдвард сказал, что ты Спящий. Что ты воплощение Хозяина, который забыл, что сошел к нам, чтобы спасти. Тебя надо лишь пробудить, а для этого надо тебя приговорить к смерти.

– Что за вздор! Я не понимаю, – пожал плечами Лука и оглянулся. Пленные смотрели на него со смешанным чувством ненависти и страха. – Я не понимаю, почему все слушаются этого ублюдка? Кто он такой, этот пилигрим? Что он может, кроме того, как обманывать всех сказками?

– Пусть говорит, – сказал пилигрим, заметив, что Лок снова замахнулся плетью. – Этот-то хоть был один из лучших. Я чуть было не поверил. Ну что же, пусть он умрет со всеми, и я пойду дальше. Сказано: не всякое семя падает на добрую почву.

– Где твой дом? – с любопытством спросил Лок. – Где ты, Эдвард, живешь? Никто не знает…

Тот холодно скользнул взглядом по оборотню и неопределенно ткнул пальцем в землю.

– В аду, что ли? – как-то неуверенно засмеялся Лок.

– Больше всего я жалею, что не решился убить тебя, пилигрим Эдвард, – вмешался епископ. – Надо мне было догадаться, что ты всегда служил Дьяволу.

– Тебе все равно не удалось бы убить меня, ваше преосвященство, – равнодушно сказал Эдвард.

Он повернулся, чтобы уйти. Солнце ударило в глаза, и он накинул капюшон. Крючковатый нос торчал словно клюв у химеры. Махнув рукой в сторону пленных, он сказал, обращаясь к луперку Локу:

– Раз вы их все равно не собираетесь отпускать, советую перерезать всем глотки и побросать в Поглотитель. Так вы получите больше товаров и еды.

– Ну уж нет, – вмешалась Лайма. – Гарпии и гномы видели, что эти мерзавцы сделали с Марией. Гарпии никогда не согласятся отпустить их такой легкой смертью. Ведь Мария была сотником.

– Да, эти нам ответят, – пообещал Лок.

– Как хотите, – равнодушно сказал пилигрим. – Только имейте в виду, рыцари ближе, чем вы думаете.

– Спаси, Господи, людей Твоих и благослови всё, что принадлежит Тебе. Дай победы над врагом рабам Твоим и сохрани силою Креста Твоего тех, среди которых пребываешь Ты, – тихо, но так, чтобы слышали все, сказал епископ.

Лок засмеялся.

– Ты, Отче, словно бы просишь от нас и за нас. Господь да услышит твою молитву и продлит ваши мучения, каменщики, – с презрением сказал он и махнул рукой ожидавшему в стороне кентавру.

Лука прислушался, уловив суету в лагере. Там готовили костры. Он повернулся, почувствовав чей-то взгляд. Лайма, нахмурившись, пристально смотрела на него. От нагретой травы шел сильный цветочный запах.

Глава 25

Они уже не могли бурно радоваться. Все многочисленное войско, все многие тысячи бойцов, разбитые на сотни и десятки, после битвы и долгого ночного праздника просыпались еле-еле, стали вялыми, ослабели, рассыпались по земле, как их застал сон: одни сидели, другие лежали, и казалось, ничто не сможет поднять их навстречу новому дню.

Однако все было не так уж плохо. Солнце незаметно поднялось и зажгло костры неподвижной травы и зелени леса, и вот уже поле и земля задымились на жаровне полудня. Поварихи приготовили еду, и вкусные запахи заставляли шевелиться все большее количество народа.

С лепешек стекал жирный перечный соус. Картофель, вареное мясо, всевозможные каши, твердый сыр, свежие овощи… Медвяный напиток был в избытке – лился из больших городских фляг в пластмассовые кружки; бойцы макали в него вместе с пальцами лепешки и хлеб, а потом совали в рот, отгоняя нахальных мух и прочую мошкару.

От женщин, разносивших варево, исходил такой пронзительный запах, что мужчинам хотелось бросить еду, схватить разносчиц и повалить на землю. Но те, сбиваясь в тесный ком волос, еды, горячих грудей и толстых задов, уклонялись с большой ловкостью, никого не обижая, впрочем.

Окончательно пробудив жизнь: проглотив еду и потискавшись с разносчицами, бойцы искали своих командиров и ловили приказы. Надо было приготовиться к последнему действию праздника, к самой концовке, к завершению всего – долгой и приятной казни пленных. Надо было приготовить много костров, а значит, тащить из леса стволы деревьев и сучья валежника.

Дело спорилось, и все радовались. Все, от самого простого солдата до десятников и тысячных, ликовали, вспоминая победу над врагом, ибо чувствовали, что одолели неприятеля, как великие воины, не считаясь ни с жертвами, ни со смертью, не говоря уже об увечьях.

Лука, уснувший среди пленных, проснулся свободным, но, нимало не задумываясь над новым преображением, бродил среди своих друзей-врагов. Незаметно наступил вечер. Углубившись в лес, он разглядывал все, что видел впервые: здесь было все ладно и все на месте, и извилистые тропинки проходили сквозь множество листьев, упавших с веток и стволов. Одни были желтые, другие зеленые, сухие и мягкие, вялые, и казалось, что каждая ветка над головой машет, словно опахало, разгоняет прохладные струи воздуха.

На повороте Лука встретил небольшую химеру. Она плыла над землей, отталкиваясь щупальцами от тропинки. Химера уставилась на Луку большими коричневыми глазами и спросила, шевеля клювом вместо губ, не встречал ли он Лайму. Она еще утром убежала в лес, да вот понадобилась командующему Локу.

– Так что, если увидишь, скажи, что ей надо идти в лагерь. Командир обещал продырявить мне брюхо, если я не отыщу. Так что передай, прошу.

– Увижу – скажу. А что, командующий Лок и правда может продырявить тебе брюхо? Неужели он такой бессердечный?

– Обычно нет. Но сейчас он сердится на Лайму. Она, видите ли, не желает смерти своему дружку, этому каменщику, на которого наши волхвы-епископы напустили чары и заставили помогать нам. У нее капризы, а нам праздник нарушать. Так ты передай.

В кустах зашуршала трава. Лука повернулся и увидел прячущуюся за ствол Лайму. Та делала знаки, чтобы он молчал.

– Увижу – скажу, – пообещал Лука и, дождавшись, когда химера уползет за поворот, повернулся к Лайме. – Что же это ты убежала? – сказал он, подходя к ней. – Бой в городе закончился, так ты теперь не желаешь работать со всеми. Нехорошо.

Лайма потупилась, скорчив гримаску, которая свела на нет видимость раскаяния. Круто повернувшись, она зашелестела юбкой и пошла прочь, но так, словно приглашала идти за собой.

Лука окинул ее взглядом с головы до ног и удивился, что не замечал, какая она маленькая и ладная. Он думал, что она выше него, а она вот какая. И незаметно, что она девушка-пантера, сейчас в ней не было ничего кошачьего, ничего от той кошки, что страшно дралась вчера на улицах города.

Он побежал за ней, думая, что это он сам изменился. Сутулый, маленький и горбатый Лука исчез, он и в самом деле стал выше, стройнее. Руки стали длиннее и ноги стали длиннее. На ходу ощупав лицо, он сразу признал, что изменился. Словно бы в руках было зеркало или подушечки пальцев стали зрячими. Солнце между тем окончательно зашло, раскрасив краешек неба багровыми и пастельными тонами. Летали маленькие, как мушки, нежные бабочки, и где-то неподалеку сладостно пели птицы.

– Не думал я, что ты такая, – сказал он.

– Какая такая? – сразу приостановилась она и с любопытством взглянула на него.

– Ну, такая, – повторил он, а Лайма махнула рукой.

– Вот, сам не знаешь.

Она бежала все быстрее, словно летела. Лука едва поспевал за ней. Лес, куда они углублялись, становился все гуще.

– И что тебе воевать захотелось? – спрашивал Лука. – Что дома не сиделось?

– У нас все женщины воюют. Женщины воюют, а мужчины дома лежат. Мы за них работаем и воюем, а они толстеют, коты.

– Ну и бросили бы вы их.

– Я и бросила, сам видишь.

– Не вижу.

– Какой ты слепой, право…

Не выдержав, Лука схватил и притянул ее к себе. Она осталась человеческим существом, а он слышал лишь свое тяжелое звериное дыхание, и в запрокинутых миндальных глазах отражались алмазы звезд. Жгучий голубовато-золотой свет вечерней зари заливал бесконечную тьму леса.

Она вырвалась, исчезла. Лука согнулся от боли в боку – словно толстая молния ударила. Еще раз. Очнувшись, он непонимающе смотрел на гоблина, снова примеривавшегося ударить ногой. Несколько других гоблинов также пинками поднимали забывшихся сном пленных. В вечерних сумерках раздавались жалобные стоны и проклятия.

Толпа пленных побрела в сторону аккуратных дровяных пирамид, в центре которых торчали вертикальные столбы, к которым будут привязывать казнимых. Сотни бредущих стонами и жалобами вызывали веселые отклики со стороны победителей. Никто из несчастных не думал о том, что их ожидает, всех занимала боль в негнущихся суставах, в необработанных ранах, но больше – страшная жажда: пленных сознательно томили без воды, не желая утруждаться и поить живые трупы.

Недалеко от праздничной поляны пленным разрешили сесть. Лука заметил пилигрима Эдварда, беседовавшего с командующим Локом на другом конце поляны. Внезапное желание узнать, о чем идет разговор, завладело Лукой. Вдруг без всякого перехода он увидел перед собой сосредоточенный профиль кентавра Бьерна, что-то высматривающего в подтянутом рукой копыте передней ноги.

– Ну ладно, меня это касается лишь постольку поскольку, даже более того, ваш… эксперимент оказался весьма полезен. Если, конечно, учитывать нашу победу. Я даже не прочь повторить подобное, – весело говорил луперк.

– Не заблуждайтесь, мой друг, – сказал Лука и посмотрел на Лока. – Такой случай выпадает чрезвычайно редко. На этот раз мы надеялись, что предсказание сбудется. Очень жаль, что этого не произошло. Я имею в виду, никаких безусловных подтверждений.

– Не сейчас, так потом, – беспечно отмахнулся эльф Сэм. – Насколько я понимаю, ваш эксперимент не закончен. И вообще непонятна ваша тревога: ну, придет мессия сейчас или годом позже. Даже через полсотни лет – что изменится?

Лука прислушался к слабому еканью в селезенке. Словно бы заедал какой-то часовой механизм. Он чувствовал тревогу от того, что не мог передать собственное беспокойство этому лесному, который принимал жизнь как веселую прогулку. И одновременно он понимал, что живет в этот момент тревогами чужого существа, не имеющего к нему ни малейшего отношения.

– Боюсь, у нас не так уж много времени. Вы думаете, для всего мира осталось секретом, что ваш Бешеный Юр начал консолидацию сил мутантов? Что буквально на днях может вспыхнуть общая война? – Лука с сожалением покачал головой. – Вы играете с огнем. Каменщики не настолько слабы, как вам кажется.

– Пока что мы могли убедиться в обратном, – заметил оборотень.

Бьерн отпустил копыто и повернул голову.

– А по мне, давно пора. Скука какая-то. Только на войне и веселье.

– Тебя не спросили, – оборвал его Лок. – Нет, я думаю, все будет хорошо.

– Все же я надеялся на мессию. Жаль будет, если вы без Хозяина перебьете друг друга. И жаль, что вы и люди не можете жить мирно.

– С этими уродами? – вылез эльф Сэм и скорчил волосатое личико, словно в рот ему попало что-то невозможно кислое. – Да я скорее сдохну!..

Бьерн засмеялся и повел крупом. Лок внезапно заинтересовался:

– Может, соблаговолите наконец, так сказать, в преддверии апокалипсиса признаться, брат наш Эдвард, кто вы такой на самом деле: ангел или бес? Слуга Господа или Хозяина? Или может быть, один дьявол и существует в нашем мире? Я-то, конечно, переживу в любом случае, но все-таки?..

Лука, не отвечая, прислушался. Что-то мешало ему сосредоточиться. Где-то вдалеке шла, приближаясь сюда, к лагерю лесных, большая масса людей. Он посмотрел на небо, ища точку локального отражения. Сфокусировав восприятие в ультрафиолетовом диапазоне, он действительно заметил большую толпу. Тут же изображение пропало, и беспокойство охватило его целиком.

– Вас это не должно волновать… А вот приближение рыцарей может быть опасно, очень…

Резкий удар в бок, примерно в то место, где только что так странно и ритмично ёкало, заставил Луку вскочить. Не было рядом луперка Лока, не было кентавра Бьерна. Они все так же стояли на другом конце поляны, только пилигрим, повернувшись, смотрел в его, Луки, сторону.

Гоблин Метафий, ударивший Луку, протянул огромную руку с дубинкой.

– Следующий раз, если не будешь слушать, я сломаю тебе ногу, так что до костра тебе придется скакать на одной ноге. Понравилось быть командиром, да? Нос задрал? Ну ничего, будет тебе возможность посмотреть на нас свысока. Когда мы тебя будем жарить. Сверху будешь на нас смотреть. Ну, давай двигай.

Епископа, нескольких архимандритов, Луку и даже Федора отделили от остальных и погнали в сторону отдельно вкопанных столбов, под которыми не было дров. Каждого привязали к отдельному столбу. Гоблины старались привязать так, чтобы пленный не мог шевелиться.

Стало темнеть. Звезды зажглись, но давали мало света, а месяц еще не поднялся. Лука надеялся, что тьма позволит усмирить страдания, но надежды было мало.

Еще нескольких человек приволокли, словно кули с тряпьем, к стоявшим рядом кострам. Одна за другой вспыхнули кучи дров, тьма сгустилась, но сами костры и голые столбы с отобранными людьми осветились ярко, выступив из уплотнившегося мрака. Вскоре крики боли раскололи мрак, их тут же заглушили тысячи восторженных глоток. Запахло жареным мясом, вонь усилилась, дым пополз по земле, маслянисто овевая лица. Было тошно, противно, а в голове мутилось. Ожидание превращалось в пытку, вопли сжигаемых обостряли воображение, ужас облекался плотью, вырастал до небес, и уже хотелось скорого конца.

Лука заметил, что в его сторону направляются несколько человек. Вероятно, собираются начать с него. Он до сих пор не верил, что все происходит с ним. Тишайшие годы были взорваны появлением пилигрима Эдварда, сейчас размашисто идущего к нему. Бьерн, неся на спине командира, поспешал следом легкой рысью. Пилигрим был явно обеспокоен. За кентавром почти бежал эльф Сэм, неся в руках нечто вроде небольшой корзинки.

Подойдя вплотную, Эдвард остановился и пристально посмотрел на Луку. Крючковатый нос, словно клюв химеры, нацелился на привязанного пленника и, кажется, готовился ударить.

– Неужели я ошибся, – с сомнением сказал пилигрим. – Неужели епископ Салем, покопавшись у вас в голове, кое-что пробудил? Видите ли, из-за этого мне пришлось задержать свой отъезд. Вы слишком явно залезли мне в мозги. Никто, кроме дилетанта, не стал бы это делать так грубо. Хотя довольно способного дилетанта. Мастер сделал бы это более тонко.

– Епископ Салем – это тот раскрашенный сатир с копытами? – спросил Лука. – Это он из меня мясника сотворил? А вы, значит, все еще сомневаетесь? Все пытаетесь вывести меня на чистую воду. Не боитесь, что я сейчас на всю вашу банду порчу напущу?

Пилигрим усмехнулся и покачал головой.

– Если бы вы оказались тем, кого я в вас подозревал, вы ничего не смогли бы сделать.

– Это почему же? Вас бы я первого… С вас бы я и начал!

– Нет, мой друг. Для Бога мы все дети. Древние создали нас, поэтому они не захотели причинять вреда своим творениям. Они ушли, чтобы не делать выбор между лесными и людьми. Вся надежда на рожденного среди нас, на того, у кого есть иммунитет против наших… социальных болезней. Не притворяйтесь, что не понимаете. Я видел вашу библиотеку, прежде чем его преосвященство приказал сжечь ее. Вы, наверное, хорошо попользовались книгами. Жаль, что вы погибнете так скоро. Я бы с вами позанимался.

– Так в чем же дело? – усмехнулся Лука. – Я, кажется, никуда не тороплюсь.

– Зато у меня нет времени, – пробормотал пилигрим и сделал знак эльфу Сэму.

Сэм подошел и, примерившись, насадил на голову Луке принесенную проволочную корзинку.

– А это еще зачем? – дернулся Лука.

– Затем, чтобы вы, мой друг, не пытались больше прочищать другим мозги. Так будет спокойнее и нам, и вам.

Скорее машинально, чем надеясь на благоприятный исход, Лука попытался представить себя на месте пилигрима. Того, что было недавно, снова не произошло. Пилигрим Эдвард улыбался, наблюдая за Лукой, он видел его тщетные попытки стать другим, воплотиться в другого – и улыбался.

Эльф Сэм засмеялся вслед за ним.

– Сначала тебе раздробят кости, но так, чтобы не повредить внутренние органы. Затем живьем снимут кожу. После этого скребками сдерут мясо с костей. Остальное скормят Поглотителю. И будь уверен, ты проживешь до самого конца. Твои глаза увидят твои обглоданные кости, – пояснил он.

– За что?

Лука был больше удивлен, чем испуган. Привыкший, как и все горожане, к изощренным казням пленных лесных, он считал нормальным свое несчастье. Лишь неожиданность заставила его задать вопрос, ответ на который знал каждый. Такова судьба. Сегодня – лесной, завтра – ты. И наоборот.

Эльф Сэм снова засмеялся, покачал головой и повернулся, чтобы уйти вслед за пилигримом. Он едва не наткнулся на Лайму, которая решительно подошла к Луке, повернулась лицом в ту сторону, где находились командующий и тысячники, и звонко крикнула, пересиливая одобрительные вопли:

– Согласно обычаю, свободная женщина Братства святого Антея имеет право спасти осужденного. Я беру этого мужчину себе по праву Закона.

Ошеломленный Лок едва выговорил:

– Но зачем?

Лайма, не слушая, решительно повернулась к Луке, быстро разрезала веревки. Еще некоторое время с вызовом смотрела туда, где, окруженный подчиненными, находился луперк Лок. Тишина, нарушаемая лишь стихающими воплями казнимых, вдруг взорвалась громким смехом. Смеялись все. Воины падали на землю и стонали от смеха. Лайма, убедившись, что Луке не угрожает опасность, презрительно оглядела всех и ушла с каменным лицом.

Общее веселье не разделяли двое: сам Лука, для которого освобождение произошло слишком быстро, и пилигрим Эдвард, озабоченно разглядывающий своего счастливого подопытного.

Кажется, он был озадачен.

Глава 26

Никем не останавливаемый Лука преодолел освещенную часть поляны, пробился сквозь плотную толпу зрителей и пошел прочь. Едва костры остались позади, ночь высветилась поднявшимся месяцем, и серебряные лучи плотной и невесомой амальгамой покрыли поле, кустарник, лес вдали и высокую, местами почерневшую от недавнего пожара городскую стену. От всего произошедшего в нем была какая-то необыкновенная пустота. Все в нем стеклянно звенело, и в голове отзывалась хрустальными звуками утихающая прошлая жизнь.

Не спеша он добрался до городской стены, прошел сквозь обгоревший пролом и направился внутрь. В городе не было ни одной живой души, ни единого огня, ни единого звука не раздавалось вокруг. Совсем недавно, но уже в прошлой жизни, он еженощно вот так же проходил по спящим улицам, но тогда встречались редкие прохожие, слышались звуки пробуждения, везде ощущалась жизнь.

Он остановился и оглянулся – все было немо, спокойно и печально – печалью погасших жизней, усмиренного горя, печалью кладбища. Издали, с поля, продолжали доноситься вопли казнимых и радостные крики победителей, здесь же единственным звуком были его шаги. Он шел – большой месяц тоже шел, катясь сквозь звезды серебряным кругом; большая часть узких улиц была в тени, а на домах слева, куда тень не достигала, бархатной тьмой мерцали проемы высаженных окон.

Внезапно он увидел мир таким, какой он есть на самом деле. Не тот мир, в котором он прожил свои девятнадцать лет и который как-то сразу оказался в руинах, и не этот, в котором властвовали чудовища. Этот мир существовал отдельно, вне его, отторгая все привычные с детства связи. Его связь со всем существующим рядом с ним внезапно порвалась. Безмерность пространства, непостижимая бездна черных дыр, неизбежность смерти, ненасытность Конвертера и безжалостность Дьявола ужаснули его своей отстраненностью от него. Он был песчинкой, попавшей в водоворот страшных сил. И вот сейчас, чудом спасшись от костра и пыток, попав в разрушенный город своего детства, он почувствовал, что нити, связывающие его с действительностью, порвались, душа его внезапно отказалась видеть в окружающем нечто привычное, человеческое – в нем не было никакого смысла. Он смотрел на разбросанные повсюду вещи и не мог понять, для чего они предназначались раньше, смотрел на дома – и назначение их ускользало прочь, оставляя бессмысленный облик. Так бывает бессмысленным мир после внезапного пробуждения, когда несколько мгновений силишься связать беспорядочный круговорот красок и форм вокруг, пока все вдруг не сольется воедино и не обретет привычные звуки и оттенки.

И теперь Лука старался вновь вернуть бессмысленным предметам и явлениям вокруг свое обычное положение, но ничего не выходило. Чем пристальней он вглядывался в строения, мимо которых проходил, тем меньше казалось во всем смысла. Ужас от непонимания, от бессмысленности, от страшной обособленности своей достиг своего высшего накала. Он побежал по дороге куда глаза глядят и остановился лишь во дворе Суда Инквизиции, перед входом в зал заседаний, откуда недавно выводили пленных епископа и других братьев святого Матвея. Лука мучительно старался сообразить, что значит для него уже покойный, наверное, епископ, и не мог понять.

Лука стоял, держась за ручку прикрытой двери, и смотрел вокруг. Ветер стих, чернильные тени от домов лежали на плитах площади, где-то сорвался с крыши кусок черепицы и громко упал на тротуар. Ужас его достиг полной меры. Он уже не мог бороться. Дернув за ручку двери, он отступил на шаг. Что-то мелькнуло в открывшемся коридоре и с бешеной быстротой темным клубком полетело на него – он, не помня себя, шарахнулся в сторону, сердце ударило в горло, застряло, мешая дышать… Что это было? Пронеслось и скрылось. Но сердце так и осталось в горле. И так, не смея дышать, неся его в себе, как в ладонях, он двинулся дальше. Он уже не мог бороться со своими чувствами.

Каким-то образом он оказался в кабинете епископа. Переступая через высохшие пятна от выскобленной крови, он прошел к окну. Трупы и всю мертвую органику, конечно, уже снесли в Конвертер. Бесцельный взгляд его ни на чем не мог задержаться. Лука распахнул окно. Откуда-то сверху с шумом рухнула на подоконник темная глыба. Цепляясь мощными когтями и хлопая крыльями, чтобы не сорваться, на подоконнике пыталась утвердиться гарпия. Едва не сорвалась, но в последний момент вцепилась маленькой рукой за раму и устояла.

Это был мужчина. Бросив надменный, как у всех гарпий, взгляд в сторону Луки, он проговорил:

– Командующий хочет тебя видеть. Прибыл гонец от Бешеного Юра, великий вождь требует тебя к себе.

При этих словах весь ужас, так придавивший недавно Луку, прошел. Он тут же забыл о нем, словно его и не бывало. Все страшившее его недавно стало обыкновенным, привычным: почти полный месяц, сиявший на ясном и пустом небосклоне с чуть темнеющими рельефами своего мертвенно-бледного диска, дома, во многих окнах которых все же уцелели стекла, довольно привлекательное и сильное лицо гарпии, обрамленное мелкими пестрыми перьями.

Лука чувствовал удивление и естественное, вполне человеческое раздражение: вот уже несколько дней его использовал всяк, кто хотел, для разного рода нужд, в коих меньше всего был заинтересован лишь он. Вот и сейчас, неведомо как узнав о его существовании, таинственный и грозный вождь всех уродов требует его, Луку, бывшего метельщика, носильщика хвороста и уборщика, к себе пред светлые очи. Зачем? Отчего? Почему его?..

– Это опять пилигрим Эдвард? – раздраженно спросил он.

– Да что там пилигрим! – сразу понял его гонец. – Пилигрим всегда исполнитель. Он тоже выполняет чужую волю.

Получеловек-полуптица потоптался на месте короткими и могучими ногами. Бедра его толщиной были почти как у человека, к тому же покрытые толстым серым пухом. Гарпии из всех лесных на взгляд Луки были самые безобразные. Человеческими у них были лишь руки, да и то миниатюрные, словно у ребенка, почти рудиментарные, что тоже вызывало странные чувства у постороннего наблюдателя. Да, руки и еще лица. А вот лица были хороши: черты совершенно правильные, зубы белые, как сахар, взгляд ясный и умный. По сути, гарпии были, конечно, не птицы, яйца они не откладывали, детей рожали, как и все люди. Собственно, они и были созданы из того же первичного субстрата, как и все. Сумасшедшие генетики, материализовавшие в Смутные века мифологических персонажей, брали в качестве исходного материала человеческие гены. Психика отдельных пород лесных с веками менялась, внешность накладывала отпечаток на подсознание, но все же человеческое преобладало.

Лука слышал, что безумные биологи, породив столько разных пород людей, специально не поставили между ними естественных генетических барьеров, сделав возможным перекрестное скрещивание. Может быть, целью их было создание, в конце концов – уже естественным путем, некой породы Homo sapiens, еще невиданной прежде, возможно, более совершенной. Но в данном случае природа оказалась мудрее ученых людей, и межвидовое скрещивание если и происходило, то в редких случаях: вмешался психологический фактор, ставивший барьеры на пути половых экспериментов. Не приветствовались такого рода эксцессы ни в одном из сообществ: ни в человеческом, ни в лесном.

– Все же я не понимаю… – задумчиво проговорил Лука.

– Что ты не понимаешь? – насмешливо спросил его странный собеседник.

– Не понимаю, каким образом обо мне узнал ваш великий вождь? А еще не понимаю, какого дьявола ему вообще понадобилось узнавать обо мне?

Гарпия вздохнул и пошевелился. Затрещал наружный карниз. Издалека со стороны поля, там, где мерцало зарево костров, донесся громкий вздох многотысячной толпы.

– Спроси нашего епископа Салема, – наконец ответил он. И, повернувшись, добавил: – Только поторопись, до утра ты отбываешь.

Что-то знакомое было в его лице… Внезапно Лука вспомнил. Голова стражника, оторванная страшными когтями, летела прочь, насмешливый крик звучал в ушах: «Будь осторожен, человек!»

– Ты Махди? Тот, кто спас меня в бою, так?

– Вспомнил? Ну, ну. Осторожность тебе и впрямь не помешает. Думаю я, в тебе заинтересован не так наш великий вождь, как римский император. Ты стал для всех разменной монетой, парень. Поэтому повторяю, будь осторожен.

– Но что за этим всем стоит? Неужто легенды о мессии? Или живущим в чьем-то теле Хозяине? Ведь я-то точно знаю, что я не Хозяин и не мессия. И тем более это же все сказки. Да и к тому же почему я? Почему бы вашему великому вождю не стать мессией? Почему не Бешеному Юру?

– Мессия – для всех, Бешеный Юр – для нас. А порядок всем нужен, – снисходительно пояснил Махди.

После короткого молчания он добавил:

– Такое уже бывало не раз. Мессию ждут, и уже не раз казалось, что он пришел. Все тщетно. Каждый раз разочарование болезненно. Я говорю, будь осторожен, потому что обман, даже невольный, не прощают. Как и самообман. А виновный в таких случаях всегда есть.

– То есть им буду я. Так, что ли?

– Это не я сказал. Это ты сказал, – усмехнулся Махди.

Далеко внизу из-за поворота улицы на площадь скользнула быстрая тень. Необыкновенно высокий купол колокольни, освещенный луной только с одной стороны, возносился острием в прозрачное ночное небо, где мерцало множество млечных звезд, таких бесконечно далеких и дивных, что, несмотря на точное знание их природы, хотелось встать на колени и помолиться далеким предкам, прося у них помощи и защиты. Пустую площадь перед зданием епископата, залитую сильным и странным светом, легко и решительно пробежала одинокая фигура и, уже вбегая в дверь, приостановилась, взглянула вверх и махнула рукой. Это была Лайма.

Махди, по-птичьи наклонив голову, проследил за ней взглядом, а потом насмешливо и сочувственно взглянул на Луку.

– Ну вот, стоило ли меня посылать? Вот и сами тут как тут.

Глава 27

С епископом-колдуном Луке так и не удалось поговорить. Происходящее вокруг него и с ним самим хоть и обретало постепенно некую систему и смысл, но все еще оставалось за пределами здравого смысла. Надо было смириться и ждать дальнейших трюков судьбы, таких же неожиданных, как и уже случившиеся.

И уже не хотелось, пережив, кажется, самое страшное, верить в плохое.

Поднявшаяся наверх Лайма стала торопить. Она была раздражена, сердита и не смотрела на Луку. Тяжело дыша от быстрого бега, она сообщала, что командующий Лок послал ее следом за Махди. Бешеному Юру необходимы сведения о людях от первоисточника. Великий вождь желает видеть бывшего пленника уже завтра утром. В путь необходимо отправиться немедленно. Лайма, отвернувшись, оглядывала комнату. На Луку она явно не желала смотреть. Махди высматривал что-то внизу на площади. Спина его выражала неодобрение. Вдруг он прыгнул вниз, но тут же выровнялся, повиснув у окна. Громко хлопая крыльями, крикнул, что не время болтать, и тут же рванул вверх.

Пришлось и впрямь поторопиться.

В лагере их ждали. Ближе к лесу за пределами ненасытного пламени костров, где еще был в разгаре праздник, Лок, пилигрим Эдвард и несколько лесных суетились вокруг большой плетеной корзины. Два мощных фонаря, прикрепленных к деревьям, освещали место работы. Несколько в стороне, уже вне лучей света, темнела какая-то глыба, в середине которой блестел, словно кусок стекла, круглый предмет. И лишь присмотревшись, Лука сообразил, что видит перед собой гигантскую химеру. Раньше он только слышал о подобных монстрах, но как-то не верилось, что эти твари могут достигать таких размеров.

Он подошел ближе. Действительно, в ней было не меньше десяти метров, и хоть брюхо сейчас было опавшим, плоским, размеры чудовища впечатляли. Большой глаз, моргнув, скосился на Луку.

– Ты полетишь? – спросила химера, едва шевеля клювом. – Надеюсь, вас не будет на этот раз много. А то набьетесь в корзину битком и наслаждаетесь видами. А мне тащи.

Голос ее был хриплый, но тихий, что явно не соответствовало размерам тела: казалось, голос гиганта должен был покрывать всю равнину, а не звучать так обыденно тихо. Она внезапно начала надуваться.

– Я думал, вы не вырастаете до таких размеров, – подивился Лука.

– Ты и есть человек из города? Конечно, можно и не спрашивать. «И пройдя по тайным тропам, явился усмирить он алчность людей и устроить вечный Рай на Земле». «О Господи! Помилуй меня и избавь душу мою от сатаны и лжепророков, аминь!»

Голос, казалось, принадлежащий мраку, негромко засмеялся.

– Души мелкие в телах мелких и ничтожных. Все потеряли веру в себя и ищут спасения вовне. «Яви нам, Господи, милость Твою, и спасение Твое даруй нам!..»

– Я ведь просил другого прислать, – раздраженно сказал незаметно подошедший эльф Сэм. – Никого, что ли, кроме тебя, Артур, не было? Когда-нибудь Иисус поразит тебя молнией.

– Надеюсь, не сегодня. А то смотри, кажется, гроза идет.

Лука взглянул вверх. Часть небосклона уже заволокли тучи, и полированная луна быстро летела сквозь ватные темно-синие клочья.

– У меня сегодня максимальная грузоподъемность, – засмеялся Артур. – И вообще долго там еще будут возиться? Меня и так уже распирает, как бы не лопнуть.

Химера снова засмеялась и вдруг приподнялась над землей.

– Ладно, – махнул рукой Сэм. – Подплывай. А ты, Лука, давай полезай в корзину.

В корзине уже сидели Лок и Лайма. И Лука вздохнул с облегчением, потому что лететь одному к великому и ужасному Бешеному Юру никак не хотелось. Присутствие знакомых уже утешало. Лок покровительственно похлопал по плечу, успокаивая и одобряя.

Подплывшая темная глыба химеры опустила вниз канаты щупальцев, переплела концы веревочных петель и потянула вверх. Кабина качнулась, и земля с двумя конусами света, ярко освещавшими запрокинутые головы лесных, ушла вниз. Почти сразу послышался шелест вбираемого сифонами воздуха, затем резкий свист сопла, корзину дернуло, усилился ветер – путешествие началось.

Некоторое время Лука, подняв голову, наблюдал, как освобожденный из мускульных мешков сжатый водород раздувал брюхо химеры. Подъемная сила увеличилась. Они поднимались все выше, одновременно наращивая скорость в горизонтальном направлении. Когда поднялись достаточно высоко, подъем почти прекратился. Лука скоро приспособился к высоте, привык и с любопытством разглядывал темную землю внизу, освещаемую время от времени выглядывавшей сквозь тучи луной. Ритмично свистел воздух в соплах химеры, лицо свежо обдувало встречным ветром, земля быстро уходила назад, и больше ничего не происходило.

Где-то очень далеко, но совсем не там, куда они летели, слабо сиял горизонт. Лука повернулся к Лайме. Она, закрыв глаза, крепко держалась за край корзины. Лука отметил, что сейчас в ней не было ничего звериного: просто испуганная девчонка, которую зачем-то вознесли под облака. Он посмотрел на Лока. Тот тоже в этот момент был просто человеком. Ни звериных форм, ясно отмечаемых в бою, ни шерсти, ни клыков. Все эти процессы были для него непонятны. Впрочем, что он вообще знал о генетических мутациях? В книгах уничтоженной библиотеки были лишь теоретические основы генных преобразований. Существующие же ныне виды лесных были результатом позднейших исследований.

– Что там? – спросил он Лока, указывая на далекое сияние.

– Там? Святой Орден. Рыцари святого Людовика. Там их город.

– Так близко?

– Ну, это по воздуху близко. А так не очень-то и близко. Ты смотри, кажется, гроза и в самом деле будет.

Лука попытался выглянуть из-под туши химеры. Небо тревожно потемнело от наплывших туч, ни звезд, ни луны видно уже не было. Вдруг тяжело загремело, сотрясая все небо, красные сполохи рвались повсюду, пугая и затрагивая что-то внутри.

Вот еще гроза! Читая книги, Лука получил представление о том, как это явление воспринимали люди до Смуты. И поражался. Ливень, стеной воды падающий с неба, молнии, ударявшие в предметы и убивавшие людей!.. Видимо, климат тоже изменился. Дожди бывают, иногда довольно часто, но разве легкую влажность можно было спутать с потоком воды? И молнии уже никого не убивают…

Они поднимались все выше и выше. Земля уходила вниз, при вспышках молнии деревья и поля внизу казались игрушечными или нарисованными. В какой-то момент Лука забеспокоился всерьез. По какой-то причине химера не прекращала подъем. А кроме того, гроза бушевала все сильнее. Здесь, вверху, все воспринималось иначе, чем на земле, более масштабно и страшнее.

Наступила кромешная тьма, со всех сторон слепили метавшиеся повсюду розовые и белые молнии, и поминутно оглушало чудовищными раскатами и ударами, с невероятным грохотом и треском разражавшимися над самой головой. А потом уже молнии засверкали во всю высоту неба зубчатыми, добела раскаленными змеями, с каким-то свирепым ужасом и гулом, – и зашумел, хлынул невидимый ливень, казалось, мрак неба разверзся над ними, и удивительно было, что химера продолжала спокойно плыть и плыть себе, не обращая внимания на ад вокруг.

Однако же, несмотря на грохот падающего ливня, воды почти не было. Кругом шумел поток, но к ним дождь почти не доходил. Пораженный, Лука попытался приподняться… и едва не выпал из корзины. В последний момент его успел поймать и притянуть обратно Лок. Сделал он это так просто и легко, словно бы Лука ничего не весил.

Некоторое время, судорожно держась за корзину, Лука ошеломленно ловил ртом воздух. Он пытался прийти в себя, осмыслить происходящее. Окружающий катаклизм подавлял, он чувствовал, что земля в переносном и прямом смысле исчезла из-под ног, все было ново, страшно, необычно. А главное, небесное представление, которое никто всерьез не воспринимал, здесь, в вышине, всерьез пугало.

Так прошло еще некоторое время. Постепенно гроза стала стихать. А когда это стало заметно, гром и молнии исчезли почти сразу, ливень, едва смочивший одежду, тоже затих, и тучи, сделав свое дело, стали расползаться, словно стадо испуганных баранов. Небо вдруг посветлело, порозовело, и стало видно, что утро уже вот-вот наступит. Светлело. Гораздо ниже их летела впереди гарпия, и вид этого одинокого, издали похожего на обычную птицу лесного неожиданно заставил сердце сжаться в неприятном предчувствии.

Химера продолжала свистеть над головой, огромное тело ритмично сокращало мышцы, воздух шумел, обтекая воздухоплавателей, а земля медленно проплывала внизу. Лука перевел взгляд на спутников. Лайма мирно спала, уставшая после ночных ужасов, а Лок с усмешкой поглядывал на Луку.

Глава 28

Осторожно приподнявшись, Лука убедился, что он и в самом деле чувствует себя гораздо легче. Казалось, он и в самом деле потерял вес. Крепко держась за борт корзины, Лука попытался приподнять тело на руках. Это удалось легко. Наблюдавший за ним Лок усмехнулся.

– Что это? – спросил Лука.

Было такое ощущение, что небо, признав его своим, вот-вот научит летать так же легко, как это могла химера.

– Как что? Здесь всегда так. Ты что, не знал? – Лок вдруг хлопнул себя ладонью по лбу. – Конечно, что же это я! Откуда тебе знать, ты же каменщик. Это наши летают сюда постоянно. А вам откуда?..

Лок засмеялся. Ему словно бы доставляло удовольствие сознавать, что только лесные могли летать и знать нечто недоступное каменщикам. Лайма, проснувшись, приподнялась, держась за щупальце химеры. Локу она кивнула, но на Луку старалась не смотреть.

– Лайма! – все еще смеясь, обратился к ней Лок. – Слышь, а наш-то каменщик ничего не знает о небе.

– Откуда ему! – презрительно отмахнулась Лайма.

– Так объясните! – неожиданно рассердился Лука.

Лайма смотрела на что-то внизу на земле.

– Ну хорошо, объясню. Почему Махди так высоко летит? А потому, что здесь все становится легче. Поэтому корзину с грузом легко тащить. И раздуваться не надо, здесь только сифонить надо, чтобы скорость поддерживать. А если подняться еще выше, то вес снова будет, но уже вверх. Понятно?

– Нет, – честно признался Лука. – Куда вверх? Там же космос: звезды, планеты, Луна… такие же миры, как наш…

– Какой такой космос-осмос, какие миры? Там небо, и всё. Ты что, дурачком прикидываешься? У нас каждый ребенок знает, что небо есть небо, на небе – звезды, солнце и луна. Я сам, правда, не был, но это и так ясно.

Лука вспомнил все то, что он читал в своей библиотеке о мироустройстве, о космосе, гравитации, планетах и звездах, словом, обо всем, о чем рассказывать лесным, верящим в то, что Земля плоская, а небо – твердь, было совершенно невозможно. Да и стоит ли?

Лок продолжал смеяться:

– Неужели у вас, у каменщиков, и школ нет?

Лука, не слушая уже, смотрел вперед. Какой-то огромный город вдалеке, гарпия, все еще летящая впереди.

Корзина неожиданно накренилась, земной диск встал на дыбы, и воздух пронзительно засвистел в ушах. Химера резко пошла на снижение. Лока выбросило наружу, но он успел схватиться за корзину и влезть обратно. Лайма, вцепившись в корзину и зажмурив глаза, визжала от страха. Лука ничего не понимал, видя только то, что земля приближается с каждой секундой.

Немного придя в себя, они попытались докричаться до химеры. Тщетно; кажется, она не слышала или не хотела слышать. Они почти падали, с каждой секундой обретая привычную тяжесть. Никто ничего не понимал, хотя предчувствие ужасного конца заставляло сжиматься сердце.

Когда до земли оставалось не больше сотни метров, захват щупальцев с одной из сторон внезапно разжался, корзина завалилась на бок, вытряхнув содержимое наружу. Лок вцепился в щупальце, но оно, судорожно затрепетав, стряхнуло его.

Лайма, летя в воздухе и продолжая визжать от ужаса, головой врезалась в живот Луке и, прежде чем ее отнесло в сторону, успела вцепиться мертвой хваткой. Кажется, никакими силами нельзя было ее оторвать. Лука и не пытался.

Их закрутило в воздухе. Каким-то образом остановив вращение, он стал искать способы спасения. Голова работала холодно и спокойно. Они пролетели всего метров тридцать, но ему казалось, что впереди еще масса времени и достаточно большое расстояние до земли, чтобы придумать способ спасения. Внизу были островки рощ и обширные поляны, частично засеянные желтой пшеницей. Они падали на край рощицы. Или же могли попасть на заросшее травой поле.

Оглядевшись, он увидел метрах в десяти от них кружащегося в воздухе Лока. Химера спешно отдалялась от них, круто поднимаясь к небу. Или это они отдалялись от нее, но уже падая?

И что-то еще небольшое, темное, стремительно налетало откуда-то сбоку. Только через несколько мгновений Лука узнал гарпию. Это был Махди. Затормозив, Махди раскинул крылья, и белое пятно на перьях сверкнуло перед глазами.

Махди, больно ударив Луку когтями, вцепился ему в плечи. Земля была уже близко, все обретало сумасшедшую скорость. Теперь, когда их падение несколько замедлилось, время сорвалось с цепи. Краем глаза Лука увидел стремительно падающего Лока. Рубашка трещала, в плечи впивались когти, гарпия изо всех сил пыталась замедлить падение, но ничего не могла поделать с двойной тяжестью: Лайма, закрыв глаза, прижималась лицом к Луке.

Хлопанье крыльев над головой, натужные стоны изнемогающей гарпии, стремительно приближающееся поле… надвинулось… чувство, похожее на облегчение… и удар.

Лука не почувствовал никакого удара. Только что они летели, земля вздыбилась, готовясь прихлопнуть… и тут же все кончилось.

Ничего не понимая, Лука нетвердо стоял на жесткой и высокой траве, Лайма, опустившись на колени, все еще зарывалась лицом ему в живот, в нескольких метрах от них дико озирался невредимый Лок, а Махди продолжал, разрывая ткань куртки, бешено рваться в небо.

Вдруг из-за деревьев ближайшей рощи вылетела стрела, быстро преодолела расстояние до них и вонзилась гарпии в горло. Махди, раскинув огромные крылья, рухнул на землю. Он еще попытался своей маленькой ручкой выдернуть стрелу, дернулся последний раз – и умер. К Локу бежали какие-то люди, Лайма, очнувшись от ступора, удирала прочь. Кажется, от всего пережитого она не понимала, в какой стороне спасение, и летела в сторону приближающихся людей.

Ближайший мужчина ударил ее по голове чем-то тяжелым. Она без звука упала на землю. Лок вступил в бой, даже успел разорвать горло первому из тех, кто напал на него, но и его оглушили ударом дубинки.

Лука оцепенело разглядывал поле внезапного боя и машинально нагибался за камнем. Но тут вдруг сбоку мелькнула чья-то рука, и тяжелейший удар погасил сознание.

Вот так все и произошло.

Часть II

Новый Рим

Глава 29

В низком помещении кисло пахло потом, овощной похлебкой и всем тем, что сопровождает скученность плохо ухоженных тел. Жарко и тяжело жужжали мухи. Солнце просачивалось через узкие окошки и дверной проем, падало пыльными лучами на пол, стены и сидевших где придется людей и лесных. Последних было много больше; кроме Луки, еще только двое были людьми. Однако же сейчас все казались на одно лицо, все были одинаковы, и еще более эту похожесть подчеркивало выражение их лиц: сосредоточенное и безрадостное.

Лука, оглядываясь, видел в торце длинного коридора железную решетку, отгораживающую помещения гладиаторов от мест для публики. Там медленно и праздно ходили люди в тогах, подбитых разноцветными лентами. И если на лицах гладиаторов преобладало напряжение и затаенный страх, публика была веселой, радостно возбужденной и полной любопытства.

Лука отвернулся. Прошло уже больше трех недель, как он попал в Новый Рим, но до сих пор не мог свыкнуться с постигшем его несчастьем. Впрочем, это и несчастьем назвать было нельзя, скорее переменой. Хуже всего, что такого рода перемены, кажется, являли основу его новой жизни, наполненной слишком быстрой сменой событий.

Стукнули его тогда здорово, и когда он очнулся под вечер в темной и низкой камере, вначале не мог сообразить, что с ним и где он находится. Он снова вспомнил…

…Тусклый свет от почти разряженного светильника освещал лавки вдоль стен, на которых лежали и сидели лесные. Здесь были одни оборотни-луперки, судя по неуловимым волчьим чертам на в общем-то вполне человеческих лицах. И ничего не было известно о Лайме и Локе. Почему-то их разъединили. Впрочем, в их помещении были одни мужчины, Лайме здесь было не место, но вот его и Лока вполне могли оставить вместе.

Лука, приподнявшись, заметил скользнувшие по нему равнодушные взгляды, но тут же интерес всех переключился на занавес, отгораживающий дверной проем, за которым слышались чьи-то тяжелые шаги.

Отодвинув плечом материю, в помещение вошли двое гоблинов, тащивших большой бак, откуда поднимался пар свежеприготовленного супа. Оборотни, схватив каждый свою миску, поспешили к гоблинам. Те, со стуком бросив тяжелый чан на землю, стали разливать в подставленную посуду из объемистого черпака густую похлебку. Налив последнему, черпальщик посмотрел на продолжавшего сидеть Луку, подумал, затем достал из сумки на боку миску, налил в нее порцию и протянул новичку.

Есть не хотелось, но когда Лука принялся за еду, он понял, что проголодался. Голова болела все меньше, похлебка неожиданно оказалась вкусной и сытной, убивать его, судя по всему, не собирались, так что унывать нужды не было.

Его никто не трогал в этот день, и, наблюдая за товарищами по неволе, он неожиданно задумался о том, о чем прежде как-то не приходилось думать. Ему, наверное, одному из немногих на Земле людей довелось читать о прежней истории, о забытых уже временах, предшествующих Великой Смуте, и даже о седом времени, когда человек жил среди богов и химер, не считая их чем-то исключительным. Наблюдая за своими новыми товарищами, Лука подумал, что история в последние века сделала неожиданный виток, возвратившись к собственным истокам. Ему и самому, подобно древним людям еще мифологических времен, приходилось видеть прячущуюся дриаду среди зеленой тени ближнего к городу леса. На мягкой осыпи под холмом он замечал птичьи следы гарпии и в лунном свете видел лица с глазами человека над клювом химеры. Он слышал топот кентавра и заклинания волхва-фавна, вой луперка в новолуние и насмешки пролетавшего рядом гнома.

Он ничему не удивлялся, потому что земля была населена разными живыми существами, как небо звездами. Вокруг бродили люди, лесные, другие страшные чудовища, все как-то уживались, потому что мир изменился после Смуты, когда исчезли чудеса, и все стало возможным и обыденным. Пантера могла оказаться девушкой Лаймой, мимоходом спасающей человека от жуткой казни, оборотень Лок сражался рядом с бывшим братом святого ордена каменщиков, а человек-пилигрим искал жертву по прямому заданию неведомого Хозяина. Кроме появления мифологических существ, возрожденных к жизни волей древних людей или магией нынешних богов, изменились и люди: они стали новыми римлянами, а также рыцарями и святыми братьями-каменщиками. Никто уже не удивлялся, что грозовые ливни не могли толком замочить одежды, молнии не убивали, небеса превратились в твердь, а земной диск прочно утвердился на трех чудовищных слонах, которые, в свою очередь, стояли на спине кита-великана.

И удивляться всему этому приходилось лишь ему одному. И только потому, что он был отравлен древней наукой, знаниями, выводами и аксиомами, которые он принял на веру, не имея возможности проверить все экспериментально.

А ведь, судя по книгам о прежних временах, ничего, с чем он сжился с самого детства, тогда не существовало. За исключением чудес, которые наука начисто игнорировала, мир был прост и ясен. И теперь вдруг ему показалось, что того мира просто и не могло быть. Такая простота и ясность могли существовать лишь в воображении, в мечтах о земном рае. Реальный мир сложен и многогранен: прячущийся за хворостом волосатый эльф мог быть самим Хозяином, земля по прихоти и милосердию своему оставляла в живых упавших с неба воздухоплавателей, кентавры, гномы и гоблины охотились за каменщиками ради доблести и Конвертера, а новые римляне делали из лесных охотников рабов, развлекавших их гладиаторскими поединками.

Лука уснул, а утром, после сытного завтрака, его вместе с другими новичками пригнали на просмотр в гладиаторскую школу.

Глава 30

День был ясен и свеж, ветерок слабо гулял по обширной, огороженной высокой стеной арене, где, разбившись на пары, проводили учебные бои гладиаторы. Еще часть занималась на различных приспособлениях, с помощью которых лесные и люди-рабы тренировали мышцы, реакцию и отдельные приемы. Лука засмотрелся на двух луперков, бившихся настоящими, но, кажется, тупыми мечами. Один, отбив маленьким круглым щитом выпад, как раз нанес удар по незащищенному плечу противника, но лезвие оставило лишь след на мышце да гримасу боли на лице неловкого.

Толчок в спину заставил Луку отвернуться от сражавшихся. Его и весь десяток его товарищей по камере подогнали к высокому мужчине. Что-то в нем было странное, и, присмотревшись, Лука понял что. Мужчина был результатом любви гоблина и оборотня. Скорее всего женщина-луперк родила от гоблина. Такое бывало, но, как правило, потомство оказывалось нежизнеспособным.

Только не в этом случае.

Мужчина был высок и силен. Голый торс являл взорам рабов могучие мышцы; тонкая талия говорила о ловкости, которой были лишены гоблины. Мужчина взял все лучшее от обеих рас: физическую мощь гоблинов и, по всей видимости, быстроту реакции луперков. Из одежды на нем была только набедренная повязка, а из оружия – тяжелая палка с круглым эфесом – тренировочный меч для начинающих. Обходя строй новичков, он окидывал острым взглядом опытного бойца и тренера каждого из новоприбывших. Грубое морщинистое лицо, доставшееся ему от гоблина, ничего не выражало, кроме презрения. Но когда он остановился перед Лукой, к презрению прибавилась насмешка.

Протянув руку, мужчина резко рванул рубашку Луки и разорвал ее. Вид голого торса пленника, кажется, примирил его с малым ростом горбуна. Палкой он слегка стукнул Луку по подбородку, вздернув ударом голову нового раба.

– Что за гном к нам пожаловал? – засмеялся он. Голос у него был гоблиний – густой и хриплый, словно в пустую бочку говорил. – Или у каменщиков только такие недомерки остались?

Шутка исчерпала самое себя. Сразу потеряв интерес и к теме, и к Луке, метис объявил:

– По случаю победы наших союзников-рыцарей над одной из армий Взбесившегося Юра через неделю назначен праздник Триумфа. Часть из вас будет участвовать в боях на арене. Времени делать из вас настоящих бойцов у меня нет, поэтому вы сейчас будете драться друг с другом. Победитель остается, побежденный отправится в Конвертер. Благо нам потребуется много чего, чтобы достойно встретить гостей. Все понятно?

Получилось шесть пар. Луке противника не досталось. Оттолкнув его в сторону, метис палкой выпихнул первую пару на свободную площадку. В других местах сразу послышались крики тренеров, приказывающие подопечным не отвлекаться. Двое пожилых мужчин в белой и коричневой тогах, украшенных простым орнаментом, подошли ближе. Метис, заметив их, бросил вопросительный взгляд, но старик в белой одежде кивком головы разрешил продолжать отборочные поединки.

Первыми были вынуждены сражаться каменщик и луперк. Обоим дали короткие мечи и круглые щиты. Оба не хотели драться, оба предпочли бы избежать поединка, но выхода не было. Оба стояли друг против друга, и по лицам их тек пот страха.

Первым собрался оборотень. Лука видел, как слегка выдвинулась вперед челюсть, и подкожные мышцы гладкой мускулатуры инстинктивно начали трансформацию костяка. Как всегда в эти моменты, лицо и тело оборотня выглядели устрашающе. Однако же докончить метаморфозу луперк не успел; возможно, страх помог, но каменщик неожиданно бросился вперед и нанес удар. Оборотень отбил меч, но противник, ничего, наверное, не соображавший от страха, ударил краем щита. Твердая грань тяжелого пластика рассекла лоб, и кровь стала заливать полуморду-полулицо луперка. Попытавшись оттереть глаза, тот на мгновение забыл о защите, и в следующую секунду меч человека вонзился ему в солнечное сплетение.

Сразу бросив и щит, и оружие, луперк схватился руками за лезвие, словно пытаясь удержать внутри металл и жизнь. Каменщик рванул свой меч назад, отскочил, и кровь хлынула уже волной, как ни пытался луперк удержать ее ладонями. Один из пожилых зрителей похлопал в ладоши, кто-то из тренеров, не сдержавшись, одобрительно крикнул. Тут же все снова пришло в движение, тем самым показав, что все только делали вид, что занимаются привычным делом, а не развлекаются исподтишка настоящим боем.

Метис забрал меч у победителя и палкой отогнал его в сторону. Подбежали два эльфа и гоблин. Последний за ноги потащил потерявшего сознание луперка прочь, а эльфы засыпали свежим песком испачканное кровью место арены.

Следующие бои, к немалому удовольствию пожилых начальников и продолжавших незаметно наблюдать тренеров и их подопечных, прошли с большим ожесточением. Лука вместе со всеми наблюдал за зрелищем, но ничего, кроме отвращения, не испытывал.

Хотя нет, не только отвращение. Ощущение неотвратимой опасности завладевало им. Презрительный взгляд метиса делал предчувствие близкой смерти достаточно обоснованным. Тот уже, наверное, решил отправить бесперспективного пленника в Конвертер, и Лука никак не мог придумать какого-либо способа уцелеть. Снова оставалось полагаться на случай.

Неожиданно бои закончились. Одного из трусов метис прикончил самолично и потом, поворачиваясь к пожилым, наткнулся взглядом на Луку. На мгновение нахмурившись, он тут же пришел к какому-то выводу и, как-то подобострастно подойдя к старикам, что-то шепнул. Те, посовещавшись, одобрительно закивали, и метис, сразу выпрямляясь во весь свой гигантский рост, направился к сваленному в стороне оружию, на ходу деревянным мечом указав Луке идти на арену.

Выходит, не минует и его чаша сия. Наскоро творя молитву Господу, а потом святому Сергию, гонителю ночных бесов и дикарей-мутантов, Лука тревожно оглядывался. Ничего, кроме мутной жажды крови, не видел он в глазах присутствующих. Кажется, по мнению всех, Лука был уже не человек, а сырье для Конвертера, биомасса, из которой выйдут товары и продукты, необходимые для достойной встречи рыцарей Ордена святого Людовика.

Вернулся метис. Голени он защитил блестящими поножами, а правую руку чешуйчатой броней. Луке дали один меч, не предложив щита. Зато метис остался при своем тяжелом и тупом тренировочном мече. Но и со щитом.

Когда они стали друг против друга, со всех сторон послышались смешки. Со стороны они представляли комичных противников: один – высокий, могучий, с огромными пропорциональными мышцами, а второй маленький, горбатый, уродливый. Впрочем, когда Лука сбросил мешавшую ему и недавно разорванную метисом рубашку, смешки прекратились. Зрители разглядели, что коротышка, возможно, не менее силен, чем богатырь. Только лица объединяли их: уродливые, грубоватые, но не глупые, себе на уме.

Пожав тяжелыми плечами, метис сделал шаг к противнику. Привычка ветерана заставляла его делать все так, как при настоящем бое. Остальные, зная исход представления, хотели видеть подробности того, как новичка, уже приговоренного отправиться в Конвертер, будут забивать на глазах у всех, подобно откормленному кабанчику.

Лука понимал, что его ожидает, понимал, что смерть неизбежна, и нечто сродни апатии овладело им. Согнув спину и выставив вперед меч, он ждал дальнейшего развития событий.

Метис сверху резко ударил палкой, метя в голову противника. Лука прыгнул вперед, ударом меча по защищенной латами руке отвел угрозу и тут же присел, чутьем угадав следующее движение врага: тот наотмашь бросил край щита в лицо жертве – и не попал.

Отскочив, оба с удивлением уставились друг на друга. Метис не понимал, почему ни один из его ударов не достиг цели, Лука в свою очередь поражался тому, что еще жив. Он чувствовал то, что видели и знали другие: движения метиса были настолько быстры, что уберечься от них было почти невозможно.

Но ему, Луке, как-то удалось.

Все уже откровенно побросали свои занятия и, образовав круг, следили за поединком. Метис повторил нападение. Лука, уйдя вперед и влево, схватил рукой палку врага, потянул на себя и – не мечом, а локтем – ударил противника в лицо.

Вдруг уверовав в себя, он оставил мысли о смерти. Сейчас ему хотелось выжить, выйти из этой передряги с наименьшими потерями.

Метис поднялся с разбитым лицом и бешенством в глазах. Возобновив нападение, он старался бить наверняка, однако решение взять тренировочное оружие сыграло с ним шутку. Мало того что не удавалось толком попасть в этого увертливого пленника, но и случайно задевая того, он не мог нанести серьезного ранения.

Было от чего прийти в ярость.

Сейчас он уже не мог взять настоящее оружие. Будучи здесь, в Новом Риме, одним из рабов уже по рождению и навсегда обреченный оставаться таковым, он не мог, не роняя себя, показать слабость. Сейчас взять боевое оружие означало признать свое неумение и трусость. Раз сдавшийся публично мог в любой момент ожидать удара в спину. Не только выбором хозяев держался его авторитет: обреченные на смерть не так уж ценили свою жизнь. А уж тем более жизнь другого.

Так что действительно было от чего прийти в ярость.

Он стал наносить удар за ударом. Лука отступал, только отражая удары. Метис бил попеременно тренировочным мечом и щитом. Раз за разом обрушивал свое оружие под крики зрителей, желавших наконец-то увидеть чей-нибудь конец.

Конечно, пленника.

Лука уклонялся. Палка метиса скользила вдоль плеч и рук, край щита стремительным диском пролетал там, где только что были его голова или ноги.

Зрители кричали в голос. Даже старики, хозяева школы, были захвачены зрелищем. Все ожидали скорой смерти горбуна, все криками торопили конец.

Солнце слепило глаза. Опытный боец, метис старался стать так, чтобы солнце мешало противнику. Вдруг Лука понял, что ни в чем не уступает врагу. И не только не уступает, но и превосходит. А значит, пора было кончать.

Сделав шаг в сторону, он повалил противника вперед и, резко махнув мечом, отрубил его палку под самый эфес. И тут же рукоятью меча ударил врага в висок.

Замерев, словно не рукоять ударила, а само лезвие пробило голову, метис покачнулся и рухнул плашмя. Рухнул, будто срубленное могучее дерево.

Тишина. Один из пожилых, тот, что был в коричневой тоге, сделал движение рукой, словно пытался остановить Луку, но понимал бесполезность этого. Лука оглядел безмолвных зрителей и бросил меч на арену. Вдруг все пришло в движение: кто-то кинулся поднимать поверженного тренера, кто-то вопил, не в силах совладать с эмоциями. Луку оттеснили к колоннам, а потом к группе тех, кто уже вышел из схватки победителем. Зрители, тут же ставшие рабами и надсмотрщиками, расходились по местам. Скоро возобновились тренировки, а выживших пленников погнали в камеру.

Город готовился к триумфу союзников.

Глава 31

Три дня пролетели, как странный и тяжелый сон. Луке отвели одиночную камеру, куда он попадал лишь поздно вечером. Сил хватало на то, чтобы упасть на твердую постель и забыться, кажется, ненадолго. Однако же, когда открывал глаза, оказывалось, что ночь уже прошла, дежурный тренер, проходя по коридору, стучал палкой по дверям, потом всех гнали умываться, затем – завтракать.

Завтрак был легкий, чтобы не мешал тренировке, которая начиналась немедленно. После сытного обеда полагался двухчасовой отдых, потом опять упражнения до полного изнеможения, ужин – и спать.

На четвертый день размеренный уже распорядок был нарушен. После обеда на школьную арену пришел тот старик в коричневой тоге, что присутствовал в первый день при поединке Луки и Артура, того самого метиса, который, как оказалось, был старшим помощником хозяина. Старик же и был хозяином. Ему, кроме этой школы, принадлежали еще две, и на него возлагалась основная ответственность за подбор гладиаторов на праздник триумфа.

Едва Лука направился к площадке, где он тренировался с новичками-луперками, как его грубо окликнул Артур. Показав Луке свободную площадку, он направился к хозяину, только что появившемуся из-за колонн. Лука подчинился приказу. Наблюдая за приближавшимися к нему хозяином и Артуром, он пытался догадаться, что еще для него приготовили?

Несколько дней, которые он провел здесь, были наполнены событиями до краев. И это было хорошо, потому что времени и сил для праздных размышлений не оставалось. То, что его не ждет ничего хорошего, было совершенно ясно и без объяснений, бежать же было невозможно, а горевать значило усугублять и без того незавидное положение.

Подошедший старик внимательно осматривал Луку. Тот уже был одет так, как и все рабы здесь: в набедренную повязку и сандалии, выданные ему в первый же день взамен отобранной одежды. Оружием ему служил тренировочный меч и круглый щит, то самое оружие, которым бился против него Артур.

Лука отвернулся от неприязненного взгляда Артура и посмотрел на старика. Хозяин был довольно худощавым мужчиной, носившим аккуратно подстриженную седую бородку и усы. Волосы на голове охватывал золотой обруч. Из-под морщинистого лба смотрели темные маленькие глаза. Коричневую тогу на талии перехватывал пояс такого же цвета, что и обруч на лбу.

– Сейчас ты будешь биться в полную силу, – пояснил хозяин.

Лука посмотрел на Артура. Тот никак не прореагировал на слова господина.

– Снова с вашим псом? – поинтересовался Лука, отметив, что глаза Артура вспыхнули еще ярче.

Старик усмехнулся и покачал головой.

– Нет, на этот раз не с ним. Но от этого тебе легче не будет. Тебе вообще придется теперь нелегко. Мне даже кажется, что тебе лучше умереть сейчас, чем растягивать это удовольствие на более длительный срок. Лишние страдания, лишние мучения.

Лука ухмыльнулся в свою очередь.

– Благодарю за доброе пожелание. Но я предпочитаю еще некоторое время помучиться. Кого вы сегодня выбрали в качестве моих палачей?

Хозяин покачал головой и сощурился. Его лицо выражало сожаление.

– Печально, что я не могу оставить тебя у себя. Среди моего зверинца так редко попадаются люди. Да и то они не идут ни в какое сравнение с лесными. У тех преимущество в их звериной сути. Хотя кто может наверняка сказать, что нас ожидает завтра? Или даже через час. Да что там, через несколько минут.

– Хорошо. Бог даст, я запомню вашу доброту. Надеюсь, ваше знание о моем будущем окажется ложным. Так кого вы уготовили на роль моих палачей?

Лука огляделся, словно желая тут же обнаружить новых врагов, но увидел лишь запомнившуюся еще с первого раза картину: общее внимание рабов и тренеров, предвкушавших ожидаемое событие – его смерть; мутное небо над головой с пролетавшей вне досягаемости стрел гарпией; легкий ветер с запахом свободы, случайно залетевший в ненавистный город; разноцветный орнамент на каменном парапете над колоннами; скалы, нависшие над городом и чем-то похожие на утерянную гору его детства.

– Напрасно ты думаешь, что все это затеял я. Даже мне непонятно, чем ты вызвал внимание сильных мира сего. Так что мне приходится только умывать руки. Лично к тебе у меня неприязни нет. Но не буду отвлекать. Надеюсь, ты дорого продашь свою жизнь, мой мальчик. Честно говоря, я предпочел бы выпустить тебя на арену, чем вот так попусту терять такого бойца.

– Так в чем же дело? Я возражать не буду.

Старик хихикнул.

– Еще бы. Но, к сожалению, ты заступил дорогу могущественным людям. А это не прощается. Так что я тут бессилен. А вот и твои палачи, как ты неосторожно выразился.

Лука посмотрел в сторону, куда указывал палец хозяина. К ним направлялись два кентавра и гоблин. Все трое в латах и с оружием. Один из кентавров держал трезубец и сеть, другой был вооружен легким копьем и щитом, гоблин мягко встряхивал тяжелым железным шаром на цепи.

Артур, поворачиваясь вслед хозяину и Артуру, ядовито ухмыльнулся.

– Надеюсь, вы все сгниете от мокреца к моменту ваших триумфальных игр, – пожелал им вслед Лука.

Глава 32

То, что имелась в виду казнь, стало ясно тут же: Луке в отличие от его противников не только не дали никаких лат, но и оружием ему должны были служить лишь щит да тренировочный меч – палка, защищенная круглым эфесом. Непонятно было, зачем так было упаковывать в латы кентавров и гоблина, если он все равно не имел возможности нанести им ранения.

Но это и давало надежду.

Луку поставили в центре площадки, противники окружили его со всех сторон. Рабы и тренеры стали немедленно заключать пари, сколько продержится так хорошо показавший себя в бою с Артуром коротышка. Шансов у Луки не было, это все понимали.

Все, кроме него самого.

Глядя на настороженных кентавров и гоблина, он ясно понял, что пролетевшие с момента встречи с пилигримом события не прошли для него бесследно. Кто он был тогда и кто сейчас? Тогда – бессловесный метельщик, призрак самого себя, настороженно жавшийся по углам в страхе быть разоблаченным первым встречным. Он вдруг ясно увидел себя прежнего, словно сумел заглянуть в недалекое прошлое…

…Медленно раздвигая толпу гладиаторов тяжелыми плечами, пробирался к нему невысокий парень, низко надвинувший на лицо темный капюшон плаща. Несмелыми шагами одолев пустое пространство площадки, парень остановился напротив Луки и, поколебавшись, сделал последний шаг и слился с Лукой. Все-таки он оставался в глубине души тем подростком, запуганным братьями святого Матвея. Наверное, поэтому так легко было заставить его пойти на предательство и возглавить нападение на город. Нет, подумал он, не предательство. То, что мать и он были родом из города Братства, не означало его родство с погибшими горожанами. Кроме того, волхв-епископ Салем его явно заколдовал. А это уже совсем другое. И прочь сомнения.

Он услышал крики и возмущенный свист. Видя его нерешительность, зрители решили, что он испугался, и заранее выражали свое презрение. Лука поднял свой деревянный меч и прикрылся щитом. Солнце, опустившись ниже, слепило глаза. Над парапетом прямо напротив их площадки показалась головы хозяина и Артура. Лука отвернулся. Все приготовились к небольшому развлечению, все надеялись, что новичок продлит сопротивлением зрелище.

Лука, крепче сжав рукоять меча, сделал шаг к гоблину.

Кентавры были защищены броней снизу доверху. Тонкие лошадиные ноги покрыты поножами, на копытах длинные шипы, на щитах посередине бляха с острием, которой легко проткнуть противника. Гоблин – сам боевой механизм, как атомные танки древних. Не настолько быстр, как остальные лесные, но могуч и всесокрушающ. Все трое стояли вокруг человека, и в какой-то момент не только у Луки, но у других родился вопрос: зачем так усложнять простое дело – убийство безоружного пленника?

Но все вспоминали, как этот пленник разделался с Артуром – лучшим бойцом школы, и разгоралось любопытство: что будет?

Кентавры начали сходиться. Шаг, еще шаг. Один неожиданно кинул копье, но каким-то образом промахнулся. Копье вонзилось в песок за спиной Луки. И словно бросок копья послужил сигналом: оба кентавра кинулись на парня, а следом, чуть помедлив из-за того, что не сразу стронул собственный вес, двинулся гоблин.

Лука бросил свой бесполезный меч и подхватил копье. Трезубец выскочил сбоку, метя в горло, копье отбило удар – и заметались оба древка, словно журавлиные клювы. Легко и вертко мечутся кентавры – один с трезубцем и сеткой, другой с мечом, стараются достать ускользающего врага. Гоблин больше мешает, тяжело размахивая цепным кистенем, все вместе превращается в мелькание рук, ног и разящего железа. Справа, слева, сверху, снизу – копье, булава, трезубец, копыто и снова копье, булава, трезубец – все смешалось, звонко стучит железо, глухо отбивает щит, и вдруг один из кентавров вылетает за пределы боевого круга с перебитыми ногами – задел-таки неловкий гоблин.

Кентавр выпадает из площадки, роняя в падении сеть, Лука, словно метательный диск, бросает щит в гоблина, а сам поднимает сеть. Гоблин роняет булаву – так сильно ударил окованный край щита в лицо. Из перебитого носа хлещет кровь, богатырь, превозмогая себя, поднимает оружие, но запутывается в накинутой сети. Все быстрее и быстрее движется недавно безоружный новичок, он теснит оставшихся на ногах бойцов, один из которых – самый могучий, раз за разом бьет своим страшным шаром, глубоко взрывая песок арены, но не попадая в быстрого противника. Потом удары цепа стали еще быстрее, уже и кентавр больше следит за действиями товарища, чем за врагом, – и зря: копье неожиданно ударило в лицо, и выпавший меч подхватил Лука.

Жарко; солнце уже клонится к горизонту, но вечерний жар все еще силен. На запах крови и разгоряченных тел слетелись мухи, и мечется темный рой над зрителями и бойцами. Разъяренный гоблин сорвал сетку и стал теснить противника, раскручивая над головой тяжелый шар. Теперь никто не мешает двум врагам. У Луки в руке меч, но летающий шар мешает подступиться ближе для удара. Гоблину трудно дышать из-за продолжавшей литься крови, но его душит ярость из-за невозможности достать мелкого, но юркого противника. Желание закончить бой так сильно, что гигант, забыв об осторожности, бросается вперед, путается ногами в брошенной ранее сети и падает.

Лука сразу остыл. С первых же секунд схватки, подхваченный боевым вихрем, он забыл о том, где он, зачем и почему ему надо сражаться с этими незнакомыми ему лесными. И вдруг очнулся; со всех сторон он видел жадные, очарованные чужой смертью глаза, даже старик-хозяин наверху за парапетом забыл, что перед ним протекает обычная казнь, свершаемая по воле сильных людей, зачем-то пожелавших такого исхода, тоже смотрит, завороженный зрелищем.

Гоблин тяжело поднялся на ноги. Утирая кровь, он размазал ее по лицу. Латы на груди лакированно блестели, со стороны могло показаться, что он ранен смертельно. Гоблином владело одно желание: убить. Он не думал об опасности, он перестал защищаться, бросил щит, забыл поднять свой страшный цепной кистень и готов был голыми руками рвать врага. Потом опомнился; пошарил кругом взглядом и нагнулся, чтобы поднять оружие.

Лука, оторвав взгляд от противника, снова оглядывает зрителей. Гладиаторы и тренеры свистят, кричат, машут руками, подбадривая врагов. Хозяин на стене, поймав взгляд Луки, энергично опускает большой палец. Он уже верит, что Лука сможет победить, и заранее радуется, что, исполнив приказ, может сохранить прекрасного бойца. Он машет рукой, словно не палец, а нож вонзает в чью-то плоть. Он тоже требует смерти.

Апатия овладевает Лукой. Он поверил, что победил, поверил, что противники не способны его одолеть, и упадок сродни тоске охватывает его. Все это время – с тех самых пор, как его выдернул в мир пилигрим, – он выполняет чужую волю. Он убивает, его хотят убить – зачем, почему? Сейчас ему стала безразлична даже собственная жизнь.

Бросив на изрытый ногами сражающихся песок свой меч, он поворачивается и уходит.

В ту же секунду за спиной раздается тяжелый топот, Лука отпрыгивает в последний момент и, пропустив великана, подставляет ему ногу. Его кость едва не хрустнула, смятая тяжелыми голенями гиганта. Но повезло; гоблин снова падает. Шлем слетает и откатывается в сторону.

Увидев так близко незащищенный затылок, Лука, забыв недавние мысли, бросается к гоблину, хватает лежащий рядом шар и бьет этим шаром в рыжий затылок врага.

С ненавистью и презрением оглядев ревущих от восторга зрителей, он поворачивается и уходит. Луку никто не останавливает, лишь стражники, пропустив его, идут следом, словно почетным караулом провожая до дверей камеры.

Глава 33

Вечером после ужина загремел засов, и в камеру к Луке пришли гости. Первым вошел метис Артур, быстро оглядел углы, стараясь не смотреть на Луку, и отступил, пропуская остальных.

Небольшая камера, где и одному было тесновато, заполнилась до отказа. Всегда тусклый, но никогда не выключавшийся светильник над входом освещал грязноватое помещение, серое одеяло на постели и стул возле ящика, служившего столом. В камере стоял едва уловимым запахом плесени и витавшей где-то за порогом смерти.

Вошедший следом за Артуром хозяин огляделся, ища место, где сесть, но тут же передумал и остался стоять. Третьим был пилигрим Эдвард. Он не колеблясь присел на краешек постели, взмахнул головой, чтобы откинуть волосы со лба, и нацелил крючковатый нос в самый темный из углов.

– Лично я зашел, чтобы выразить свое восхищение, – весело начал хозяин. Он заботливо поправил тогу, оттянув край, подбитый золотой тесьмой, от грязного одеяла постели, и продолжил: – Давно уже я не получал такого удовольствия. И что бы ни говорил мой храбрый Артур, такого бойца, как ты, встретишь нечасто. Не буду сейчас касаться причин… вызвавших к твоей персоне столь пристальное внимание, для меня это сейчас не столь важно. Кесарю – кесарево, а Богу – Богово. Мое дело – гладиаторские бои. Не будем заглядывать далеко. Главное, что ты жив сейчас, что уже удивительно. Завтра, как стало известно, рыцари Людовика прибудут в Новый Рим, значит, церемония Триумфа будет послезавтра. Надо радоваться тому, что нам дарит Судьба…

– Господин Георгий желает сообщить, что на церемониальных играх вам, мой друг, обязательно придется расстаться с жизнью, – перебил старика молчавший доселе пилигрим. Хозяин всплеснул руками, словно бы протестуя, но Эдвард, не обращая на него внимания, продолжил: – К сожалению, везению должен прийти конец, статистика – вещь неумолимая. Когда-нибудь пророчество сбудется, но для этого должно совпасть так много случайностей, что в настоящее время остается уповать разве что на чудо.

– Ничего не понимаю, – раздраженно проговорил Лука. – Если вы мне уготовили очередную подлость, так мне все равно. Я, знаете ли, устал. Кажется, я сегодня заслужил отдых. А то, что будет через два дня, все равно, вероятно, не минует меня. Вот тогда и будем смотреть.

– К сожалению, господин пилигрим прав. Я, конечно, не разделяю его… прямолинейность, и сюда я пришел совсем не затем, чтобы омрачать твой сегодняшний триумф. А даже совсем наоборот. Но раз разговор зашел в это русло, должен с прискорбием подтвердить, что на триумфальных играх послезавтра у тебя – и даже более чем у других – нет шансов выжить. Взять, например, дракона, это исчадие ада…

– А самого дьявола вы, случаем, не пригласили? – поинтересовался Лука.

– Думаю, из-за того, что приглашен заместитель, никому легче не будет, – снова вмешался пилигрим. – Никому из тех, кто выходит на арену на триумфальных играх, обратной дороги нет. Все попадают в ад, а тела – в Конвертер. Если только…

– Что если только? – раздраженно спросил Лука. – Выкладывайте, раз начали. Что там еще?

– Да нет, ничего. Я хотел сказать, если только на арене не окажется сам Хозяин. Но такого еще не случалось, так что приношу свои соболезнования. Хотя, должен сказать, такого везучего человека, как вы, встречать мне еще не приходилось. Но этого, к сожалению, мало.

– А я продолжаю настаивать на том, что раньше времени лучше не думать о неизбежном. И чтобы скрасить… нет, чтобы подчеркнуть то, что надо жить нынешним мгновением, я пришел с подарком.

– Да, нам пора, – поднялся пилигрим и добавил, выходя: – Думаю, подарок господина Георгия придется по вкусу.

Хозяин выглянул вслед за ним, протянул руку и втянул в камеру Лайму.

– Это твоя подружка, как мне сообщили. Думаю, вам будет чем заняться.

Все вышли, и дверь захлопнулась. Лука и Лайма остались вдвоем. За дверью слышались удаляющиеся шаги и хихиканье хозяина. Потом все стихло.

Глава 34

У Лаймы был жених. О нем она рассказала Луке, глядя сквозь темное зарешеченное окно, в уголке которого виднелось несколько звезд, вонзившихся в глубь неба. Она думала, что это хорошие слова: в глубь…

Она и сама, лежа поверх одеяла на постели Луки, уходила вглубь с этой лежанки, из камеры, от слушателя, во внешнюю глубину, бродя взором вдали от своего тела, там, куда уже не вернешься, куда не дотянешься руками. Тот мир не тронешь пальцами, его видит только душа. А внутри, в ней самой, с тех пор, как ушел в неизвестное ее жених, развернулась другая глубь, мрачная, жутко темная. В эту злую тьму она заглядывала лишь тогда, когда становилось совсем уж плохо и от горя болела шея, словно голову отрубили. Приходилось глядеть в пустоту, во мрак, в страшный мрак души, оставленной ради мужской чести, смотреть, пока не сморит сон.

В эту ночь в одиночной камере им ничего не оставалось, как говорить о себе. Лука, оседлав стул, уступил ей постель. То, ради чего ее привели, они не собирались делать, да и не смели. Хотя Лайма, готовая сражаться ради чести до конца, в тот момент, когда увидела, в чьей камере оказалась и к кому ее привели, ослабела и обмякла, как тряпичная кукла. Она сама не понимала, почему так растерялась перед этим низкорослым уродом, которого сама спасла от смерти лишь в минуту слабости, идя на поводу собственной жалости…

– Вот ты мне скажи, Лука, – говорила она, закинув руку за голову и смотря на него своим загадочным взором, – скажи, ты же мужчина, хоть и каменщик, так скажи мне, почему, имея невесту, мужчина может забыть ее ради каких-то своих принципов? Я его уже не помню, я его забыла, а как подумаю, что это было в самом деле, так кажется, что меня потрошат, кишки через рот тянут… кровь застывает, страшно, жутко, непонятно все…

Все случилось еще до прихода Бешеного Юра, сплотившего лесных ради великой цели: победы над людьми. Те всегда, пользуясь разобщенностью лесных, устраивали погромы, нападали без счета, уводили в рабство, пленили для отправки в Конвертер тысячи тысяч пленников. Тело человека и тело зверя дает больше всего протоплазмы; отдающий в жертву пленника получает много вкусной еды, напитков и нужных вещей. Подземные боги следят за нуждами землян и дают необходимое. Но за это надо платить. Римляне, рыцари и прочие каменщики, натравливая одни племена на другие, имели большую прибыль и жили в большем довольстве, чем все остальные.

А лесные дрались друг с другом, вместо того чтобы воевать с извечным врагом.

– Но что случилось с твоим женихом? – спрашивал Лука.

Жених Лаймы, Ничо, был великим воином, лучшим в их племени. Молодые часто устраивали набеги на своих привычных врагов – луперков. Однажды Ничо схватился с оборотнем, они оказались равной силы. Схватка затянулась, и когда подошли люди-леопарды, Ничо не дал убить врага. Когда же сам Ничо был застигнут врасплох луперками, его бывший противник не позволил своим убить соперника. Мужество превозмогло извечную вражду, оба поклялись никогда не нападать друг на друга. А чтобы случайность не вмешалась в их планы, Ничо ушел из племени. Так мужская доблесть потребовала жертвы, и самой большой жертвой стала она, Лайма.

– Любовь насылается властью неба, а расплачивается за нее сам человек – тревогами, болью, утратами и смертью. Может быть, это достаточная цена за любовь? – спрашивала Лайма и закрывала глаза, чтобы не видеть ни камеры, ни сочувствия в глазах Луки, она видела лишь бросившего ее воина, уходящего прочь по дорогам беды, неприкаянную душу, святого, злодея, пленника и злого духа… – Мы с тобой умрем послезавтра, – говорила она. – Жаль, что я не увижу гибели этого презренного города. Бешеный Юр обязательно закончит то, что начали каменщики. Сотни лет после Великой Смуты побеждали каменщики, сделав наши тела источником своего благосостояния. Они возродили христианство на новом витке, чтобы сделать его опорой своей власти. Они уничтожили всю древнюю литературу, искоренили постулаты науки, создали культуру невежества и угнетения. Римский император стал первосвященником, но именно он больше всего боится возвращения Хозяина, когда-то предрекшего свое новое появление.

– Я устал, – вторил ей Лука. – Я устал видеть все это безумие, которое взвихривается вокруг, словно смерч в степи. Неужели кто-то всерьез может считать нас чем-то иным, нежели просто жертвой? Нас используют в качестве наживки, чтобы поймать более крупную дичь.

– Ты не прав, – возражала ему Лайма. – Невежество власть имущих более значительно, чем у простого подданного. Власть отрывается не только от народа, но и от реальности. Кто может указать папе-императору на его ошибку, если он изначально непогрешим? Возможно, их внимание чем-то привлечено. И мне кажется, кое в чем они не так уж ошибаются. А кто знает, может быть, ты и есть тот, кто должен прийти, – сказала она и, повернувшись на бок, улыбнулась ему.

– Ты смеешься надо мной, – с горечью сказал Лука. – Какой из меня Хозяин? Разве тянет на мессию тот, кто с детства боялся собственной тени?

– Я не замечала, чтобы ты чего-нибудь или кого-нибудь боялся. Теперь, когда мы все равно стоим на последнем пороге, я могу сказать, что не встречала более смелого воина, чем ты. Ты напрасно клевещешь на себя.

Наступило долгое молчание. Слышны были осторожные шаги стражника в коридоре, потом его кашель. Откуда-то издалека слабо, но ясно доносилась музыка – веселая и беззаботная.

Лука, пошевелившись, скрипнул стулом.

– А что это за дракон, о котором распинался этот сморчок, хозяин школы?

– Не знаю, только думаю, ничего хорошего они нам не приготовили.

– Нам? – удивился Лука.

– Конечно. Ведь мы все выйдем послезавтра на арену. Ты, я, Лок. А еще все наши, оставшиеся в живых после битвы с рыцарями. Рыцари гонят пленных для триумфальных игр. Так что мы встретимся на арене и с эльфом Сэмом, и с епископом-волхвом Салемом, и с гоблином Метафием… если только они уже не погибли и не переработаны в подарки на ближайшем Конвертере.

– Я не хочу биться на потеху равнодушным. Мне страшно…

Глава 35

Тронный зал дворца папы-императора Бастиана назывался Залом Мудрости. Огромное помещение уходило ввысь обширным куполом еще старой постройки. Собственно, все большие здания были построены так давно, что память не сохранила даты. А написанное, все книги с планами и чертежами, с рвением уничтожалось в эпоху разорения Смутного времени.

Но сохранились росписи, тайна красок которых была утеряна вместе с прочими достижениями предков: никакими стараниями не удалось уничтожить прежнюю мозаику, ее лишь дополнили новым сюжетом, старательно намалеванным поверх бывшего. Папа-император, скользнув скучающим взглядом поверх склоненных голов придворных, пошел еще дальше и остановил глаза на куполе. Сухое, строгое лицо смотрело громадными глазами в звездное небо, куда были направлены все устремления не только изображенного на куполе, но и многих других. Это была воплощенная в изображение мечта; впалые щеки и жесткие складки сухого рта как нельзя лучше подошли для этого нового замысла. Папа-император Бастиан не знал художника, который пририсовал нимб вокруг головы Господа, не знал и того своего предшественника, которому пришла в голову мысль изобразить рядом с Христом и Матерь Божью. Но теперь Оба устремляли взоры Свои в неведомую даль, куда и надлежит стремиться рабам земным.

Утомившись смотреть вверх, Владыка опустил взор на склоненных подданных. Сановники и чиновники пришли доложить о мерах по проведению праздника и услышать указания по поводу чествования рыцарей, победивших малое войско лесных. Вернее, сброд, возомнивший себя войском и, конечно, не устоявший перед организованным воинским отрядом союзников-рыцарей.

Во дворце папы-императора было многолюдно во время приемов. К двум сотням слуг, прислужников и прислужниц добавлялись сопровождающие сенаторов, судей, воинских и полицейских начальников. Сановники и чиновники предпочитали близость духовной и административной власти в лице папы-императора, чтобы и самим ощущать свою отличность от всех тех, кто находится где-то внизу. А уж тем более от нелюдей, лесных, которых так много пригнали с собой союзники-рыцари.

Но была еще одна причина, заставлявшая знать тесниться возле престола папы-императора. Это смутная тревога о наступающих временах, о событиях, несущих перемены, и вряд ли лучшие. Люди старались не думать ни о Бешеном Юре, ни о грядущей войне. На словах все радовались победе рыцарей, но каждый понимал, что воинское счастье может в любой момент повернуться спиной. Привыкшие за столетия жить в относительной роскоши, привыкшие к мирной жизни и вере в безопасное будущее сановники с возрастающей тревогой воспринимали любой намек на возможные перемены в спокойной жизни. Сказано ведь, от Конвертера не убежишь. Папа-император был символом и гарантом их благосостояния, гарантом их высокого статуса, гарантом самой жизни. Здесь, в тронном зале, под грозным и неусыпным оком Христа и Девы Марии всех охватывали спокойствие и вера.

До сих пор.

Папа-император Бастиан понимал чувства людей. Когда-то и он сам вот так же прятался за спинами других сановников, чтобы в один из дней воспользоваться своим положением и стать лучшим среди лучших. Другие не смогли, а у него хватило сил. Другие не имели такой веры в себя, не верили в свое необычное происхождение от Хозяина, а он, Бастиан, решился.

А теперь новый претендент явился в Рим, являя собой новую и, кажется, самую большую угрозу для трона и государства. Потому что символом государства и трона был его святейшество папа Бастиан. И именно ему угрожало появление уродца по имени Лука.

Это если верить пилигриму Эдварду.

Но ведь и он, папа Бастиан, был в свое время в таком же подвешенном положении, как этот Лука. И так же точно его жизнь висела на волоске, и он в свое время вынужден был без надежды выйти на арену доказывать свою силу и удачу.

Государь шевельнул бровью, и немедленно по сигналу церемониймейстера все пришло в движение. Раздались сигналы труб, музыканты после первых аккордов стали играть тише, вперед вышел постельничий Константин и объявил начало приема.

Константин был единственный, кто помнил папу еще искательным и льстивым слугой дворца. Бастиан не стыдился своего прошлого, потому что давно усвоил простую истину: только раб может стать Властителем. Гордых и непокорных сминают еще на первых шагах к трону, Власть любит искренне преданных и искренне покорных, всех остальных перемалывают жернова страха. Константин никогда ни на что не претендовал, он любил свою дочь, ставшую женой правителя, а потом, после ее смерти, перенес свою любовь слабого человека на ее бывшего мужа, папу Бастиана.

Слушая доклад легата Иоанна, начальника городской полиции, папа Бастиан внезапно вспомнил все эти годы, после того, как он встал на вершину власти. И содрогнулся: словно бы не чиновники сейчас толпились внизу, а все те тысячи, которых он вынужден был отправить в Конвертер, чтобы окончательно утвердиться там, где ему и полагалось быть по праву крови.

Он усмехнулся, потому что и сам с течением лет готов был поверить словам, которые так никто и не доказал: в глубине души, несмотря на славословие слуг, он так и не поверил, что является прямым потомком Создателя.

А этот Лука может быть им. Если это так, то арена все расставит по своим местам.

Как уже не раз было.

Правда, много лет назад, когда претендентом был он, Бастиан, ему достаточно было просто остаться в живых в бою с людьми и лесными. А сейчас для этого карлика он приготовил нечто другое. Человек никогда не устоит перед чудовищами. Его святейшество Бастиан перестал с годами верить в силу мифического уже Хозяина. И если он не прав, то тогда придется признать свое поражение.

Что было бы печально.

Легат Иоанн закончил сообщать о мерах, предпринятых полицией для соблюдения порядка на завтрашнем торжестве. Вскользь было упомянуто, что прибывшие сегодня братья святого Людовика уже замешаны в грабежах и насилиях. Святейший скосил глаза на стоявшего в толпе посла рыцарей в длинном черном плаще. Физиономия посла выражала крайнюю степень недовольства, но легату было заранее передано пожелание папы вставить в доклад пассаж о бесчинствах рыцарей. Все знали о вольном поведении союзников, их крайняя спесь была притчей во языцех, так что лишнее напоминание о неизбежных эксцессах было полезно. Настоящие неприятности будут завтра, когда прибудет основное войско с полоном. Но здесь уж ничего нельзя было поделать. Его святейшество, нахмурившись, слушал вместе со всеми монотонный голос легата:

– Трое рыцарей в полном боевом облачении, двигаясь по улице Центурионов, пили вино и сквернословили. Проявив знаки внимания к горожанке Лидии из дома 36, они последовали вслед за ней внутрь здания. Оказавший сопротивление муж Лидии глашатай Ариана был зарезан на месте. Также были зарезаны двое сыновей упомянутого Ариана. Дочь и саму Лидию подвергли насилию и говорили, что завтра будет уплачен штраф за причиненный ущерб. Рыцари утверждали, что все останутся довольны, так много захвачено в плен лесных дикарей. О происшествии составлено донесение.

Пока легат говорил, вокруг посла составился полукруг. Сановники, чувствуя настроение его святейшества, тихонько выражали свое недовольство посланником. Папа Бастиан знал, что завтра будет еще много поводов для стычек между союзниками, а сегодня можно было ограничиться подобным намеком. Настроение послу все равно испорчено, что и требовалось. Возможно, уже сегодня к вечеру о настроении при дворе будет доложено Великому Магистру Ордена.

Что и требовалось.

Выслушав еще нескольких приглашенных, его святейшество Бастиан отпустил всех и, опираясь на плечо постельничего, тяжело поднялся. Выйдя из Зала Мудрости, он прошел через узкий длинный коридорчик, стены которого были увешаны старыми, тронутыми молью коврами, и оказался в личном кабинете. Вдоль стен на расстоянии двух-трех шагов стояли телохранители в начищенных латах. Усевшись в мягкое кресло, папа кивнул слуге и, протянув руку к столику, взял бокал с разбавленным вином. В открытое окно влетал свежий ветерок, пахнущий мясным жарким, звякнуло оружие охраны, сторожившей покои извне. Константин, ненадолго отлучившись, одного за другим ввел четверых.

Первым зашел хозяин школы гладиаторов Георгий, затем пилигрим Эдвард, далее Лука, а последним метис Артур. По случаю высокого приема, проводимого, правда, почти в домашней обстановке, Луке и Артуру дали коричневые хитоны и такого же цвета штаны. Георгий надел ярко-голубую тогу, а пилигрим был в своем обычном сером, кажется, пропыленном плаще.

Пришедшие, кроме пилигрима и Луки, склонились в поклоне. Георгий и метис Артур согнулись почти до земли, Лука едва кивнул, пилигрим, оглядевшись, прошел в угол и стал, прислонившись к стене, как всегда, нацелив свой длинный нос в самый темный из углов.

Его святейшество, внимательно осмотрев пришедших, приветливо кивнул.

– Значит, это и есть наш знаменитый брат Лука? Надеюсь, счастье не покинет тебя и впредь.

И вдруг, словно дуновение ветра, накатило на Бастиана воспоминание, и вместо этого уверенного в себе коротышки увидел он себя, но молодого, такого же бесстрашного и полного сил – хоть в этом эти два парня были похожи: тот, далекий, проживший полную приключений и смысла жизнь, и этот, едва начавший свой путь.

Бастиан не думал о Луке, он был полон тем лихорадочным, беспокойным, неуемным счастьем своей ушедшей молодости и готовностью наделить им все живое на земле. Столь сладок был каждый вздох ветра в ту далекую пору, несущий в себе благословение тучных трав, а голубизна небесных далей так нежно отливалась в перламутровых тонах перистых облаков, что ему, перенесенному в прошлое, было даже тревожно.

Он не понимал тогда и сейчас всего этого тайного великолепия, излишества милостей солнца и ветра, самой жизни и приписывал все это лишь своим отличиям от других. Если и не Хозяин, то правитель, и никто не мог убедить его в обратном. Бастион был победителем, сделавшим свою судьбу, и вот сейчас он воочию встретился с тем, кто мог бы быть выше его. Не слова пилигрима и не удачливость, продемонстрированная Лукой, изменили его решение немедленно покончить с неопределенностью и отдать своим телохранителям приказ немедленно умертвить парня.

Нет, именно высочайшая непостижимость приходящих к нам извне милостей, мнительно предрекающих наступление скорой непогоды, убедила его сейчас в ненужности своего решения. Надо было следовать логике самой жизни и, выпустив Луку завтра на арену, позволить высшим силам решать за людей. И оттого, что разум покорился мучавшей его загадки, в нем сразу же возникло – вместе с испугом, нет, скорее с темным безмерным ужасом и одновременно с нарастающей лавиной восторга – предположение чуда, великое долгожданное ликование по поводу того, что мир жизни, с которым он уже почти сжился, мгновенно разоблачив себя, есть чудо! Его судьба была чудом, потому что простой мутант по имени Бастиан, сын женщины-оборотня, только чудом мог родиться человеком и стать могущественнейшим правителем Земли. Если Лука предназначен высшими силами заменить его, значит, Бог есть и чудо есть.

Все эти мысли пронеслись мгновенно, кажется, не прошло и нескольких секунд, Георгий едва успел кивнуть вопросу его святейшества, как они исчезли, оставив ощущение потери. Но папа Бастиан уже не собирался немедленно лишать жизни Луку, как это думалось ему еще в тронном зале.

Его святейшество поговорил о необычном путешествии Луки, поинтересовался, так ли там холодно в вышине, как об этом пишут в древних книгах, и, получив ответ, что тепло достигает самой что ни на есть высоты, доброжелательно кивнул. Потом соизволил поговорить с братом Георгием о завтрашних играх, похвалил рост и стать Артура, заметив, что видел его на арене и по достоинству оценил. Напоследок папа Бастиан попросил ненадолго задержаться Луку и пилигрима Эдварда, а остальных отпустил.

В кабинете были его святейшество, постельничий Константин, Лука, пилигрим и десяток телохранителей вдоль стен. Последних можно было не считать, настолько безмолвно они стояли. Лишь скользили по начищенным латам солнечные зайчики при малейших движениях воинов, смотревших прямо перед собой.

Подчиняясь невысказанному желанию государя, постельничий налил два бокала вина и один предложил Луке. Пилигрим, оставшийся в своем углу, был так же незаметен, как и телохранители. Папа Бастиан пил вино и смотрел на Луку.

– Что ты хочешь? – вдруг спросил он. – Ты хочешь власти? Как и все?

Лука удивленно покачал головой.

– Нет, я об этом и не думал, ваше святейшество. Зачем мне власть?

– Ты говоришь дерзко, потому что лжешь, – мягко заметил папа Бастиан. – Не лги мне. Все хотят власти. А иначе зачем ты здесь? Ты хочешь заменить меня на троне Нового Рима?

– Я не думал об этом. Мои желания пока никто не спрашивал. И здесь я не по своей воле.

– Он не лжет, светлейший, – из своего угла внятно сказал пилигрим Эдвард. – Он иной. Даже ты не был таким.

– А если я прикажу своим телохранителям прирезать его? – равнодушно, но с проснувшимся в душе страхом предложил Бастиан.

– Попробуй, – равнодушно согласился пилигрим. Острый нос его был уже нацелен на папу. – Но лучше пусть все идет своим чередом. А если завтра свершится чудо, ты всегда можешь сделать его хотя бы начальником своей гвардии. И тем успокоишь людей. Никто ведь не знает, как должен прийти Создатель. Пути Его неисповедимы. Мы можем лишь искать его потомков и надеяться, что гены сложатся в нужную комбинацию. Только и всего. Хуже будет, если мы упустим момент, и все пойдет по непредсказуемому варианту.

Его святейшество отпустил приглашенных. Подождав, собрался исчезнуть и постельничий. Папа остановил его и приказал привести начальника городской полиции.

Появившийся вскоре легат Иоанн был немного озадачен. Ждать после приема в тронном зале было принято, но государь редко вызывал потом своих слуг. Светлейший ум рассчитывал все заранее, и нужные люди вызывались на личную аудиенцию сразу же после протокольных приемов. Сегодня же поле приема прошло уже много времени. Иоанн не понимал, зачем он понадобился. Мысль тревожно искала просчеты. Возможно, надо усилить охрану дворца и ложу его святейшества на трибуне арены. Народ, взбудораженный слухами о прибытии потомка Создателя, может потребовать нового государя. Уже немало таких легковерных закончили свои дни под ножом палача, тела их десятками отправляют в Конвертер, но слухи от этого не стихают. Надо будет позаботиться, озабоченно думал легат.

Склонившись перед креслом его святейшества, он ждал. Папа попросил более подробно, чем в Зале Мудрости, рассказать о подготовке к Триумфу. Сначала запинаясь, но потом все более гладко, легат стал объяснять. Впрочем, он ощущал чутьем опытного придворного, что Владыку не особенно интересуют подробности. Заметив, что папа о чем-то задумался, он сам замолк. Через минуту Бастиан очнулся от дум и, словно бы продолжая мысль, спросил:

– И вы полагаете, что может случиться так, что смутьяны пойдут как раз за этим самозванцем Лукой?

Речи о пленнике, о котором знал каждый в Риме, еще не было. Но легат не показал своего удивления. Он подтвердил:

– Мои люди не устают выявлять глупцов, Конвертеры давно не работали с такой нагрузкой.

Его святейшество снова задумался, потом поинтересовался:

– Как думаешь, много ли найдется таких, кто согласен… быть обманутым самозванцем.

– Не настолько много, чтобы это могло тревожить вас. На всякий случай мои манипулы готовы выступить в любой момент.

– И ты полагаешь, что только усилия шпионов помогают… снизить вероятность мятежа?

Легат удивился тому, как впервые и прямо назвал государь давно назревающую проблему.

– До этого, ваше святейшество, вряд ли дойдет. Отдельные смутьяны…

– Но мне пришла в голову мысль, что мы недооцениваем наш народ. Мне бы даже хотелось… убедиться, насколько мало у нас… заблудших. Я не думаю, что твоим шпионам стоит… усердствовать. Если кому угодно, пусть прямо высказывается. Пусть даже открыто выступит на арене… по обычаю.

Легат Иоанн уходил с тяжелым сердцем. Мысли ворочались в голове словно жернова. Он никак не мог понять, зачем понадобилось светлейшему выводить недовольных. Уж он-то как начальник полиции понимал лучше, чем другие, что налоги на все, что движется или растет, опустошают семьи. А выдаваемая еда и товары позволяют жить впроголодь, не более. Легат, пробираясь к выходу в коридорах дворца, качал головой: «Да тут весь Новый Рим вспыхнет, стоит лишь поднести спичку. Неужели его святейшество хочет покончить с собой?»

Папа, проводив взглядом пятившегося легата, стал задумчиво ходить по пустому кабинету. В обширном помещении даже дыхания телохранителей не ощущалось. Остановившись напротив одного из стражников, Бастиан взглянул ему в глаза. Тот, как и подобает вышколенному телохранителю, пустым взглядом смотрел сквозь хозяина.

Свою гвардию папа Бастиан набирал долгие годы. Его воины были не только могучи и хорошо обучены боевому искусству. Главное, что делало их надежными стражами власти, это их расовое отличие. Они были потомками лесных, чудом мутации ставшими похожими на настоящих людей. Но отличия исчезли только внешне, внутренне они оставались лесными, гены и кровь бурлили в них и заставляли ненавидеть горожан. Зато и убивали они беспощадно, зная, что светлейший, по воле Господа, свято хранит их тайну. Сами же предать Властителя они не могли, ибо ненависть их к людям была сильнее возможной выгоды.

В застывших глазах телохранителя мелькнула мысль, и светлейший отошел прочь. Подойдя к открытому окну, он посмотрел в небо. Проплыло облако, словно химера пролетела. «Неужели все закончилось? – подумал он, отгоняя налетевших мух. – Раньше были настоящие люди, но и их пожрало безумие, сжевала жизнь. А на их место появились мы – ни добрые, ни злые, ни бодрые, ни мрачные, но тоже безумные».

Глава 36

Основные отряды рыцарей прибыли утром. Пешие гнали несколько тысяч уцелевших в бою лесных, походные колонны сопровождали по воздуху выжившие гарпии, гномы-летуны и химеры. На летунов поглядывали с опаской, лучники время от времени пускали в синее небо стрелы, надеясь зацепить какую-нибудь из тварей. Тщетно; те, изучив высоту полета стрел на примерах гибели собратьев, низко не опускались.

Первое время кто-нибудь из гномов подхватывал на лету стрелу, замершую на излете, и отправлял ее вниз, целясь поточнее зацепить торжествующих врагов, но стрелки рыцарей догадались бить сразу вслед летящей стреле, и после нескольких сбитых гномов, те оставили свои попытки отомстить.

Гарпии тоже старались вначале опуститься пониже, чтобы не попасть железными перьями в своих, но их тоже сбивали, а собственных боевых перьев скоро не стало.

Впереди шествия ехали конные командиры. Коней всегда было мало. Их пытались разводить, но в мирное время они были бесполезной тратой ценной травы, которая приносила больше пользы в Конверторах, так что немногих оставленных лошадей по традиции во время войн разбирала знать.

Зрелище было необычное, появление такого количества пленных горожане ждали уже несколько дней. Многие дежурили на городских стенах. И вот наконец вдали появилось нечто темное, сверкающее – это солнце отражалось от полированных доспехов командиров. Неожиданно скоро подтянулась унылая вереница пленных, еще раньше с неба стали доноситься проклятия летунов, а потом уже и вся унылая и торжествующая лента людей и лесных стала втягиваться в широко распахнутые Золотые Ворота Рима.

Восторгу горожан не было предела. Каждый криком старался привлечь соседа к заинтересовавшей его детали. Кто указывал на гиганта гоблина, несущего на плече раненого сатира в красном с золотым узором плаще, кто улюлюкал при виде кентавров, кто злобился, разглядывая луперков и оборотней-леопардов, а кто вслух, перекрикивая всех, подсчитывал, сколько же можно будет получить от Конвертеров за этих лесных волосатиков.

Шум вскоре достиг высшей точки. Не избалованные зрелищами граждане, привлеченные криками с городских стен, бросались по узким улочкам к Золотым Воротам. Их отгоняли стражники. Давка на узких улочках, примыкающих к Триумфальному проспекту, вскоре превысила все возможные пределы, и с обеих сторон посыпались удары. Завязались драки между полицией и зеваками. Всеобщее возбуждение требовало выхода. За всем происходящим наблюдали люди с крыш домов и с балконов. Кто-то, озлобленный, выкрикнул, что простым людям все равно ничего не достанется от неслыханного количества пленных. И это предположение послужило спичкой, поднесенной к стогу сена.

Легату Иоанну осведомители вскоре донесли об уличных беспорядках. Начальник полиции, предполагавший выступления недовольных лишь после игр, когда начнут делить массу предложенных Конвертерами товаров, поморщился. У него сразу разболелась голова. Для него как начальника была ясна в полной мере трудность наведения порядка в районе городских стен. Обычно беспорядки начинались ближе к центру города, где было много площадей и пространства для разворачивания манипул. Тем не менее он распорядился стянуть к месту прохождения колонны рыцарей и пленных приготовленные заранее части центурионов.

Собственно, необходимо было как-то преодолеть несколько кварталов, расположенных в непосредственной близости к стенам. Дальше начинались проспекты, вдоль которых ближе к домам стояли плотные цепочки центурионов.

Манипулы, посланные легатом, немного опоздали. Неизвестным оказалось, кто первым бросил тяжелый жернов с балкона, но именно этот камень послужил новым взрывом недовольства. Кто-то упал, кого-то придавили упавшие следом; водоворот тел возник и увлек многих. Многотысячная толпа надавила, повинуясь не чьим-то приказам, а увлекаемая видом доступности извечных врагов. Несколько десятков рыцарей были вмиг раздавлены хлынувшей толпой, многих под шумок прирезали вместе с пленными, трупы погибших тащили прочь мародеры с мгновенно осунувшимися от нежданной удачи лицами, с выпяченными от восторга и страха глазами…

Резня длилась недолго. Собственно, и резней ее назвать было нельзя. Больше было придавленных, много – раненых, много крови. Но убитых меньше, чем можно было ожидать. Убитых и похищенных пленных никто не считал.

Отрезвили всех рожки глашатая. Среди воя толпы, криков боли, гнева, свиста, призывов бить и убивать вдруг раздался знакомый звук, извещавший о приходе новостей. Если кто из горожан и был равнодушен к появлению глашатая, но не любивших новостей точно не было. Граждане Нового Рима в большинстве своем новости любили, при любой возможности послушать их бросали все дела, так что и сейчас приход глашатая был своевременен. Стычки затихали. Тех, кто не замечал звука рожка и продолжал кричать, свистеть и драться, тотчас же убедили слушать кулаками.

Глашатай с рожком в одной руке и синим флажком в другой звонко прокричал:

– Его святейшество передает своим подданным пожелания удачи. Он учел интересы римлян. Он удовлетворил их. Он решил и постановил. В триумфальных боях, которые состоятся немедленно на арене Триумфаторов, примут участие все желающие горожане без исключения. В боях по просьбе пилигрима Эдварда примет участие послушник Братства святого Матвея, единственный оставшийся в живых после нападения мутантов. Имя послушника – Лука. На стороне победителей будет правда и воля Создателя. Кто желает, тот примет бой на стороне послушника Луки. – Глашатай сделал паузу, словно чтобы подчеркнуть значение того, что он уже сказал или еще собирался сказать, и выкрикнул: – Никому не будет пощады. Его святейшество папа Бастиан повелел вызвать из Преисподней ужас чистилища, который закончит упущенное. После боев все тела, а также пролитая кровь, а также отрубленные члены будут принесены в Конвертеры, а полученные дары розданы всем согласно пожеланиям каждого. Никто не будет обижен.

Невдалеке другой глашатай повторял указ. Еще дальше – третий. Закончив, все ввинтились в толпу и исчезли. Солдаты-рыцари сначала нерешительно, затем все энергичнее оттесняли толпу. В некоторых местах лесные, понявшие из указа, что надежды на спасение уже нет и даже рабами никого не оставят, как надеялись многие, в отчаянии бросились на мечи солдат. Подоспевшие центурионы действовали все грубее. Наконец шествие возобновилось, но оттесненная толпа не спешила расходиться. Отрезвевшие люди, сразу почувствовавшие свою разобщенность, переговаривались друг с другом. Кто-то тревожно спрашивал:

– А что нам делать?

– Мой дед помнит бой прошлого Потомка.

– Кто сказал, что это действительно сын Хозяина?

– Голову нам морочат, скажу я вам.

– Никто не говорит, что это неправда.

– Опять без нас нас поженили. Это папа готовит себе приемника.

– Конвертер ненасытен, братья.

– А еще более ненасытны глотки архиереев и прочих Божьих слуг.

Люди испуганно переглядывались. Кто-то, спешно уходя, громко говорил:

– Дети мы, что ли, верить в Хозяина? Нас дурачат, как детей малых, только и всего. Прошлый раз погибли все люди, сражавшиеся на арене за будущего светлейшего. Кроме самого светлейшего папы Бастиана. А его тоже, как и этого Луку, рекомендовал пилигрим.

Из боковых улочек – сразу из нескольких – просачивались резервные манипулы легата. Они медленно оттесняли толпу с проспекта, а затем проталкивали дальше по направлению арены Триумфаторов. Центурионы действовали медленно и без вражды, они выполняли свою работу; люди отступали, словно на них надвигалась стена. Споры между тем продолжались, все разгораясь и разгораясь.

В толпе все чаще слышались призывы идти сражаться за нового светлейшего… Люди воодушевлялись, словно бы тайные желания, давно подавляемые, вырвались наконец наружу. Везде были видны разгоряченные лица, разинутые рты, слышались вопли восторга, вой многих голосов.

Инцидент, по сути, был исчерпан. Вскоре легату Иоанну доложили, что бунт подавлен в зародыше, толпа направилась к арене, слышны призывы участвовать в боях на стороне нового мессии, пленные волосатики бредут к арене, а нескольких погибших рыцарей можно будет списать в расход в счет убитых вчера в ходе погромов граждан Нового Рима.

Глава 37

Луке дали доспехи, но оружие еще не выдали. Он сидел в одной из маленьких, не запирающихся клетушек, выходящих в длинный коридор. Коридор одним концом упирался в решетку из толстых железных прутьев, а в другом находился щит-ворота, выпускающий гладиаторов на арену.

По коридору с озабоченными лицами сновали служители. Некоторые поверх штанов и рубахи имели грязные темные фартуки, назначение которых то и дело наглядно демонстрировалось: время от времени открывалась дверь в щите, запирающем выход на арену, и оттуда волоком втаскивали окровавленные тела лесных. Всех подряд – раненых и убитых – грузили на тележки и везли куда-то в глубь служебных помещений. Также проходили небольшие группы латных и лишенных брони пленных. Их подводили к щиту, дверь открывали, и в проем вместе с солнцем врывался рев битвы. Центурион-оружейник, с ворчанием копошившийся в комнате у выхода, сплошь заваленной разного вида оружием, выдавал каждому из обреченных оружие. Потом лесных выталкивали в слепящий ад битвы.

Судя по всему, центурион, выбирая мечи, копья и булавы, делал это наугад, руководствуясь собственным злобным юмором. Одному гигантскому гоблину он вручил вместо меча или копья маленький ножик, а эльфу бросил меч, такой для него тяжелый, что тот едва не сбил его с ног. И всех поглощали дощатые ворота, чтобы через несколько минут впустить других таких же, но уже мертвых и раненых.

Вскоре, однако, поток живых прервался, продолжали вывозить только раненых и убитых.

Пыльный свет из узких окошек падал на двух охранников, стоявших возле входа в клетушку, похожих на тех, что Лука видел вчера в кабинете папы Бастиана. Вероятно, это и были телохранители его святейшества, стерегущие лично его, Луку, для неминуемой смерти, запланированной давно и неизвестно кем. Было душно.

Еще накануне в нем время от времени возникал необоримый страх. Ночью он готов был выть по-звериному, тут же страх улетучивался, но на сердце оставались следы, словно липкие пятна. И в то же время он не боялся своей смерти – что-то грозное, необъяснимое появлялось в ночном чувстве, объяснить это разумно он не мог. То было ясное и точное предчувствие беды – не смерти, а беды, – которая грядет уже совсем скоро.

Он никогда не знал такого страха. Во все годы взросления в нем много раз возникала та странная и величавая мелодия, из каких-то диких просторов доносился гул невнятных угроз и темный ветер беспокойства – слабые, но ясно ощутимые ветерки, которым суждено укрепиться, подняться до небес и стать пляшущими смерчами грозовых ветров. И вот, кажется, обычный человек бог знает зачем оказавшийся среди этого ада, уже задыхается под напором урагана и, захлебываясь, закатывает под лоб глаза, готовясь к своему великому перевоплощению из живых в мертвые.

Он не мог сейчас точно знать – простой послушник Лука, метельщик из Братства святого Матвея, погибшего несколько дней назад под ударом отряда лесных, – что грозное предчувствие, одолевавшее его, является и в самом деле предвестником его гибели на этой ожидавшей его арене. Но наитие подсказало ему, что он должен обзавестись чем-то, что было бы как запасные руки и ноги, как дополнительный доспех на его коже, словом, найти какой-то надежный заслон для собственной слабости. Это ему подсказывал инстинкт, точно такой же, что и у грызунов, роющих норки для темной и теплой защиты.

Но что, если он и в самом деле избранный? Что, если его тайные подозрения в своем необычном происхождении верны? И что мать говорила правду? Что он и есть Хозяин?

Лука – потомок и воплощение Великого Создателя! Но так ли невероятно подобное предположение? Если учитывать все те необычные приключения, случившиеся с ним – приключения, погубившие многих и многих, но не его, не его! – то его предчувствия не будут казаться необоснованными. Ведь только события демонстрируют нам нашу исключительность или ничтожность. Есть только один способ доказать его исключительность – остаться в живых на арене, куда его скоро пошлют. Он уже слышит, доносящийся сюда, в этот его склеп, охраняемый центурионами его святейшества, беспощадный гул войны, пронзительные вопли обезумевших от ярости и страха гладиаторов, один за другим расстающихся с жизнью. Гудит, сотрясая землю, ураган битвы, своим неумолчным рокотом намекая об иной судьбе, чем тягучие дни человека, покорно ждущего смерти.

Глава 38

Он очнулся от своих мыслей. Рядом стоял центурион, только что тронувший его за плечо.

– Что, пора? – тревожно спросил Лука.

Охранник кивнул и, звякнув металлом лат, отступил на шаг, пропуская его в коридор.

Перед щитом, наглухо закрывавшим выход на арену, один из охранников, сделав знак Луке подождать, отодвинул доску со смотровой щели. Она была высоко расположена, и Луке пришлось подняться на носки, когда центурион дал ему возможность посмотреть. Оружейник, гремевший металлом, хрипло рассмеялся, тыча ему в спину здоровенным топором. Лука, оглянувшись, взял рукоять. Смех оружейника смолк, когда тот убедился, что шутка не удалась: у пленника было много силы, и топор пришелся впору. Центурион у ворот хмуро сказал, ни к кому не обращаясь:

– Его привел пилигрим, дурак. Ты завтра же будешь у Конви в гостях, если он о тебе вспомнит.

Лука не оглянулся на онемевшего оружейника. Его взгляд был прикован к тому, что открыла смотровая щель. Вся обширная круглая арена, не менее трехсот метров в диаметре, была заполнена остервенело сражающимися лесными. Казалось, их было несметное множество, но тут же взгляд освоился с пространством, вернее, с той частью, которая была ему видна и позволяла ошеломленному воображению достраивать общую картину. Близко, очень близко два луперка, успев превратиться в гигантских волков, истязали друг друга. Один потерял или выбросил оружие и терзал собрата клыками, стараясь отгрызть ему плечо. Противник, страшно напрягаясь в неустойчивом равновесии, медленно погружал небольшой меч в живот врага и, воткнув по рукоять, так же медленно тянул его вверх. Наконец первый, перебирая клыками, достиг шеи врага, перекусил артерию, потом – с хрустом – шейные позвонки и, пошатываясь, стоял, оглядывая поле боя: труп под ногами и распахнувшийся живот, из которого лезли и лезли бесконечной длины серые, толстые, похожие на раскормленного питона внутренности…

Громко воющий гоблин, пробегая мимо, одним мимолетным ударом булавы вмял безобразно оскаленную голову в широкие плечи луперка, и тут же сам покатился по песку арены, споткнувшись о чье-то тело. Вскочив на него сверху, маленький и юркий эльф успел перерезать ему горло прежде, чем самого пополам разрубил обезумевший от всего происходящего сатир, забавно проскакавший дальше на своих мохнатых козлиных ножках.

Свирепые вопли убийц тонули в общем вопле ужаса и отчаяния, а сверху бессильно, злобно и яростно вопили кружившие над полем гарпии и летуны-гномы, забывшие о том, что они тоже смертны.

Лука оглянулся на центуриона. Тот, поймав взгляд пленника, безразлично пожал плечами. Оправившийся оружейник за спиной продолжал хрипло и злобно хихикать. Лука снова взглянул в смотровую щель. Глаз уже привыкал к виду смерти, и первоначальный ужас ушел. Теперь стало видно, что на поле не так уж и много бойцов. Та часть сражающихся, что загораживала здесь общий обзор, тоже таяла на глазах, а открывающееся поле являло глазу больше трупов, чем живых.

Лука, участвовавший за последние недели во многих сражениях, сейчас впервые смотрел бой со стороны. Зрелище потрясло его. Он только сейчас осознал, что в сражении его защищал сон разума, воля вселялась в руки, ноги, во все тело, не желая осознавать происходящее имеющим отношение к нему лично. А потом все забывалось в эйфории победы, и память отбирала только те моменты, которые, всплыв, не могли бы потрясти его.

Не то было сейчас, когда он оказался в роли стороннего зрителя. Он наблюдал бойню в самом отвратительном виде. Повсюду, кучками и в одиночестве, лежали трупы. Торчали руки, как будто мертвые жестами отчаянно звали живых, которых уже не было. Или почти не было. Желтый песок побурел от пролитой крови, стояла вонь от разбитых и посеченных внутренностей, и вопили, вопили обезумевшие трибуны и летуны в небе над ареной, волею его святейшества или общего Триумфа ставшие одним целым – просто зрителями.

Зачем он здесь? Лука повернулся к центуриону. Наверное, он задал этот вопрос, потому что солдат отрицательно покачал головой.

– Скоро, – наконец сказал он. – Уже скоро.

Лука не понял и вновь поглядел в смотровую щель. Поле арены заполняли служащие и рабы. Еще кое-где продолжались отдельные столкновения, но и они угасали. Тела и раненых растаскивали удивительно быстро. Только что везде глаз видел смерть, а теперь лишь добирали последние островки бойни. Тут же служители стали повсюду рассыпать свежий песок, и вскоре арена приобрела прежний вид.

Или почти прежний.

И продолжали вопить трибуны, доведенные до неистовства видом смерти. Бог войны – ненасытный и прожорливый – разжигал сердца, заставляя рты кричать, скандировать, требовать… В какой-то момент ухо стало различать ритм. Ритм породил слово, и скоро Лука мог слышать только одно: «Хозяин! Хозяин! Хозяин!»

Он снова оглянулся на солдата и с недоумением посмотрел на него. Тот понимающе кивнул и подтвердил вслух:

– Тебя зовут.

Заскрипела дверца, пропуская его и сопровождавших центурионов. Легкий толчок в спину. Песок почти не мешал ходьбе, под тонким слоем лежали твердые плиты. Оба солдата сопровождали его.

Путь к центру арены был бесконечен, но дошли неожиданно скоро. Центурионы и Лука молча смотрели на обезумевшие трибуны и приближающихся с другого конца двоих. Вскоре глаз смог различить, а потом узнать в медленно идущих лесных луперка и леопарда.

Женщину-леопарда.

По мере приближения звериный облик пантеры стал исчезать. Ярость и желание биться до конца сменялись растерянностью – и все отражалось на внешнем облике Лаймы, становившейся против воли человеком. Когда они подошли, лишь Лок был среди них зверем, но клокочущая в нем ярость была направлена не на него, Луку. Озираясь, он повернулся спиной, оглядывая трибуны. С желтых клыков свисала струйка вязкой слюны.

– Что они от нас хотят? – тревожно спросила Лайма.

Сейчас, когда ничего звериного в ней не было, она снова казалась испуганной девчонкой, и у Луки заныло сердце. Ему показалось, что щит, повисший у нее на плече, и небольшой меч, который она судорожно сжимала в ладони, особенно подчеркивали ее беспомощность. «Агнцы на заклание», – подумал он, в свою очередь оглядывая трибуны и спины торопливо удалявшихся центурионов.

– Они хотят, чтобы мы друг друга перебили. Вернее, чтобы ты нас убил, раз ты, по их мнению, Хозяин, – злобно пояснил Лок. – Голозадые нас считают зверями, они думают, что мы первым делом друг друга сгрызем.

– Может, они и правы, – заметила Лайма. – Ты же видел, что здесь только что творилось.

– Здесь бились добровольцы, – возразил Лок. – Трусам пообещали жизнь, если они победят.

– Их обманули, – сказал Лука, разглядывая темные ручейки, выползающие сразу из многих ворот. Ручейки растекались, и широкая толпа лесных заливала все большее и большее место арены. – А эти кого должны убить?

– Не думаю, что тебя, – пробормотал Лок.

Он смотрел на что-то за спиной Луки. Лайма взглянула туда же.

– Как их много… – заметила она.

Они с трудом слышали друг друга. Много тысяч людей продолжали скандировать имя Создателя, и кое-где вразнобой – шум стоял страшный. Лука все же услышал ее слова и оглянулся. Позади, как раз напротив вытекающей армии лесных, выползала, вспучиваясь и расширяясь, другая толпа. Он разглядел доспехи и оружие, но воины, угрожавшие этим оружием, не были лесными. Лука, не веря своим глазам, всмотрелся – да, точно люди.

– Что тут происходит? – спросил он.

Лок тоже их увидел. Озлобленная морда сложилась в почти человеческую улыбку.

– Ну, теперь начнется, – проворчал, словно зарычал. – Эти голозадые устроили себе представление, как я понимаю. Ты теперь у них живой бог, наши должны будут тебя убивать, потому что ты человек, так что сила на стороне и твоей, Бога, и тех, кто за тобой. Проще простого: почему бы не потешиться безнаказанно.

Он в бессильной ярости потряс перед собой мечом.

– Ну, будет вам потеха! Дорого же мы продадим свои жизни.

Лука понимал, что все здесь неспроста. И он оказался здесь неспроста. Взгляд его невольно метнулся в сторону папской ложи, украшенной желтыми и красными флагами, слабо колышущимися под легким ветром.

Становилось жарко. Под легкими доспехами, успевшими прогреться на солнце, тек пот. Лука завертел головой: вражеские стены приближались. Лайма беспомощно оглянулась на него. Лок рыл землю когтистой лапой. У Лаймы выпрыгнули и снова спрятались длинные острые когти на пальцах. Она не знала, что делать.

Лука был в растерянности. Еще немного, и обе стены сойдутся, их перемелет, словно зерно жерновами.

Полетели камни, пращники метали снаряды со стороны фаланг. Сражение начиналось по всем правилам. Сблизившись настолько, чтобы хорошо различать лица, обе вражеские стены остановились. Каждый осознавал, что шаг вперед означал прикосновение к смерти. Здесь еще была жизнь, было пусть мнимое, но ощущение безопасности. А там, дальше, все превращалось в гадание на костях, и жизнь становилась легче пуха, сдуваемого самым слабым ветерком.

Луку, Лайму и Лока словно бы не замечали. Дикий рев ворвался в уши Луки. Занятый своими мыслями, он перестал слышать толпу. По обе стороны Лука видел руки, груди, мелькавшие ноги ринувшихся в атаку людей и лесных. Лука схватил за руку Лайму, крикнул Локу, чтобы тот следовал за ними, и кинулся вдоль надвигающихся стен. Ему хотелось успеть проскочить до того, как стены врагов сомкнутся в сече.

Почти удалось: в последний миг, когда до высокой стены, огораживающей арену, оставалось едва ли не десяток шагов, Лука увидел длинный наконечник копья, готовый пронзить бок Лаймы. Он ударил тяжелым топором по древку, лезвие едва не завязло в твердом дереве, но выбило оружие из рук нападавшего, и Лайма была спасена. Могучий мужчина, казавшийся больше от лат, оттопыренных на боках, выпустив древко копья, бил окованным краем щита в голову низкорослого Луки. Пригнувшись, удалось избежать потери сознания. Отскочив, Лука замахнулся топором и вдруг увидел в глазах нападавшего узнавание. Мелькнула растерянность, удивление – и тут же ликование. Бывший враг сделал шаг вперед к тому, кто стал для него символом и знаменем, но второго шага сделать не смог. Со страшной быстротой мелькнула покрытая рыжим мехом звериная лапа, и острейшие когти рванули шею.

Торчали во все стороны разорванные сухожилия, хрящи, из горла хлынула кровь, но на Луку еще смотрели глаза, в которых не успел погаснуть восторг, но уже гасла жизнь… Лайма, вмиг ставшая зверем, тут же кинулась на кентавра, летящего с выставленным на Луку копьем, вцепилась передними лапами, а задними одним ужасным рывком, словно консервным ножом, разорвала бок.

Все смешалось вокруг, все стало непонятным разуму, все замелькало, словно пятна в ослепленных глазах. Не стало вокруг ни людей, ни лесных. Каждый из людей стал врагом, которого приходилось убивать из-за Лаймы и Лока, а тем двоим приходилось убивать своих и читать в последний миг обиду и непонимание в глазах умирающих собратьев… Война, смерть, дикость…

Не успевая понять и запомнить, как в кошмарном сне или в бреду, вырванный откуда-то чей-то шлем, чей-то на миг ставший доступным живот, чей-то оскаленный рот, чьи-то выпученные глаза, чьи-то ноги, едва прикрытые поножами, чьи-то когти и зубы – били мечом, били топором, терзали клыками и когтями, снова топором, цепным кистенем, метавшим железное бугристое яблоко в головы, шлемы и хребты, а как он в руке оказался – непонятно…

Всей горечью обиды за тяжелую жизнь, всей злобой людей, над которыми чинят несправедливость, всей нерастраченной ненавистью, яростью и злобой, накопленной в постоянном ожидании прихода охотников за телами, лесные и люди ударяли друг в друга, погружали железо в податливые тела и горели восторгом, что Создатель, и в самом деле воплотившийся в молодом карлике Луке, оказался рядом, где-то на арене воодушевляет собратьев на подвиг и смерть во имя лучшей жизни, жизни без угнетения и страха, жизни без мучительно ненавистных лесных или каменщиков.

В битве люди забывали, что вышли на поле, выступив тем самым против святейшего папы, а лесные забывали, что их словно скот выгнали на поле умирать на потеху римлянам. Сейчас не было противников государя и не было пленных рабов – были люди, смертельно ненавидящие зверей, возомнивших себя богоравными творениями, и были лесные, знавшие, что они созданы из того же материала, что Адам и Ева, но волею древних принявшие облик мифических существ. Вины не было ни в ком, но ненависть в каждом делала всех одинаково дикими, делала зверьми.

Лука внезапно оказался в полном одиночестве. Вокруг него будто бы возник невидимый барьер, мыльный пузырь неслыханной прочности, внутри которого он и плыл среди сражающихся: умирающих и убивающих друг друга. Зачем, почему?..

Он остановился, забыв о битве, которая к нему уже, кажется, не имела отношения. Нет, все, что находилось за этой невидимой границей, накрывшей его, продолжало жить, сражаться, убивать. Но здесь, внутри, лесные и люди, терзавшие друг друга, казались тенями, призрачными контурами, которые, двигаясь как и прежде, проходили мимо него, сквозь него, помимо него.

Внезапно он осознал, что изменилось еще кое-что: его гость, полгода как поселившийся у него в голове, неожиданно вышел из своего укрытия, он был рядом, почти потеснив его самого, и от его непонятного существа исходили тревога и удовлетворение. В этот момент Лука наконец-то догадался, что изменения вокруг исходят как раз от пришельца: боясь и за себя, и за Луку, с которым стал уже одним целым, сделал что-то с внешним миром, воздвиг между ними и гладиаторами непреодолимую преграду.

Это понимание пришло само собой, но сейчас даже не взволновало. Все помыслы Луки были направлены вовне, его внимание было приковано к товарищам и врагам, а собственные превращения лишь были отмечены. Он смотрел на то, что творилось вокруг него.

Сбив, растоптав противника, враг рычал, как хищный зверь, загнавший добычу. Упавший еще пытался достать ножом ногу врага, вцеплялся зубами в горло такого же поверженного. Умирающий, забыв о том, что навсегда теряет жизнь, тратил последние мгновения, чтобы еще немного потешить ненависть. И не мог – слишком велик был запас.

Бой смешал врагов, сражающие разбились на отдельные кучки. Строя не было с самого начала, а теперь не существовало и линии фронта. Постепенно и совершенно стихийно организовывались отряды внутри этой убивающей друг друга массы людей и лесных. Ветераны-люди наслаждались мягкостью тел, куда вонзались их мечи и копья, и сами себе казались волками-оборотнями с зубами-мечами, когтями-кинжалами. Другие уже были оборотнями и могли лишь мстить подражающим им. От крови, обильно лившейся из ран, в воздухе над ареной сгущался почти невидимый, но невыносимо пахнущий туман.

Лука, снова вернувшийся к реальности, искал друзей, но не находил в общей массе убийц. Отбивая на ходу мелькавшие вокруг лезвия, он упорно продвигался вперед. Приходилось перешагивать через тех, кто уже сдался, кому было уже все равно: топчут их или бросают в Конвертер. Временами ему казалось, что он видит Лайму или Лока. Он бросался туда, но убеждался в своей ошибке.

Глава 39

Что-то вообще случилось с ним во время этого боя. Он, в детстве постоянно боявшийся смерти, но последние недели вдруг уверившийся в собственном бессмертии, понял, что его жизнь держится лишь на вере других и на капризе неведомого гостя. Он вдруг понял, что может сейчас умереть, и потому с неприятным чувством, с каким-то даже омерзением в душе сам стал приближаться к месту встречи с ней. То тяжелое сгущение одиночества, которое он испытал на этом пути среди множества оберегающих и восхваляющих его существ, не могло завершиться ничем иным, как только встречей – небывалой еще для него, самой важной встречей со смертью. Последними силами угасающего духа поддерживал он мужество свое. Но вскоре мучительная неизвестность перестала пугать, ибо вместо него словно бы кто другой пошел вперед легко и просто, преодолев свою нерешительность и немощность, чутко прислушиваясь и внимательно напрягая глаза. Он чувствовал, что теперь все зависит от него и только от него.

В одно из следующих мгновений он, видимо, допустил какую-то оплошность, сделал неверный шаг, и таинственный зверь вроде огромного жука стремительно прянул вверх по стене, окружающей арену, рухнул вниз и пронесся сквозь копошащееся в смертельном бреду поле. Он умер – тяжелый топот зверя был всего лишь отзвуком его последнего бреда, – и вот он снова стоит на песчаном пустыре, где продолжают биться призрачные тени, и сквозь них, по ним, через них продолжал носиться ужасный зверь, утюжа и растирая прежде занятых исключительно собственной враждой людей. Несколько раз это чудовище проносилось сквозь него, не причинив ни малейшего вреда, что окончательно убедило его отнести видение к разделу миражей, о которых он когда-то читал. Он не хотел верить в его реальность, верить в действительное существование этого ожившего ужаса.

Одно его беспокоило в этом нереальном, каком-то сером мире, ставшем сейчас его пристанищем: все вокруг не имело телесной связи с ним, никак не реагировало на него, разве что кроме демонстрации тех иллюзорных теней, что кружились и умирали под телом жукоподобного гиганта. Желание вернуть простое чувственное восприятие заставило его забыть о недавних предчувствиях, боязнь за себя отступила, все стало неважным, кроме чуждости окружающего. Он сделал усилие, и ему удалось: снова все вернулось, и вокруг были потерянные недавно краски, запахи и чувства.

И они были ужасны.

Вероятно, зверь, хозяйничавший сейчас на арене, был порождением все тех же безумных генетиков. Возможно, он был разумен, судя по тому, что делал то же, что и все: убивал. Зверь был похож на динозавра, одного из тех причудливых созданий, что не давали покоя Луке в детстве: часами можно было рассматривать их изображения в каталогах. Возможно, крокодил, если бы не рог на носу, возможно, носорог, если бы не костяные ножи по бокам и спине, возможно… Словом, это было адское создание. И оно убивало.

Оно убило почти всех. Если недавно, до помутнения разума, Лука видел множество людей и лесных, беспощадно терзавших друг друга, то теперь все было залито кровью и кусками разорванных тел. Живые в ужасе разбегались от невероятно быстрого и невероятно беспощадного чудовища. Оно настигало, подхватывало громадной пастью, перекусывало пополам и, не пытаясь сожрать, выплевывало. Чтобы тут же настигнуть другого, потом еще – и как быстро!..

Оцепенение прошло. Зверь длиной метров десять и высотой метра три носился, как волчок, очищая арену от живых. Песок был красно-бурый, а воздух вибрировал от воплей трибун. Зрители уже не могли выносить накала чувств, все перешло грань, когда зрелище еще возбуждало или могло быть оценено. Сам Лука едва не стал жертвой того же перенапряжения; когда монстр, пронзительно хрюкая, понесся в его сторону, он едва успел отскочить: настолько не верилось, что все – и зверь в том числе – реальны и угрожают тебе лично. Все же костяная пластина на боку – уже красная от чужой крови – задела, и часть грудного доспеха была сорвана, отлетела, словно лист, подхваченный ветром. Луку тоже отбросило, неглубокая рана на груди сочилась кровью. Но не боль, а ужасающая мощь зверя, которую он почувствовал в момент удара, привела его в ужас.

И в ярость.

Чудовище сделало еще один смертоносный круг. И вдруг Лука увидел Лайму. Круг смерти замыкался на ней – на этот раз уже с полной уверенностью. Охваченный безумной тревогой за нее Лука – и на этот раз увернувшись от броска монстра – пропустил его, а затем, визжа от ярости, прыгнул на длинный хвост, заканчивающийся тяжеленным костяным шаром, резко мотающимся из стороны в сторону при каждом броске.

Едва держась на жестком хвосте, он лихорадочно думал, что предпринять. Надо было остановить монстра, сейчас это было его сильнейшее желание. Ничего больше он сейчас не желал. Все сейчас сосредоточилось на этом.

И оно свершилось: поскользнувшись на месиве из крови и кусков, в которое превратились недавно живые тела, тварь забуксовала, взмахнула в воздухе тремя левыми лапами, заскользила правыми и, плюхнувшись на бок, покатилась, словно таран, на еще живых.

Лука, извиваясь, полз вверх по жесткому телу. Помогали удерживаться какие-то похожие на бородавки и сучки выступы. В тот момент, когда монстр почти справился с падением, Лука добрался до его морды. Судорожно лязгнули огромные челюсти, страшный глаз мигнул вблизи, и в этот совершенно человеческий глаз Лука по рукоять вонзил свой меч.

Он еще помнил жуткую судорогу, изогнувшую чудовище, помнил бросок этого умирающего тела, а потом вся эта дергающаяся в предсмертной пляске туша рухнула прямо на него…

Все было как всегда после военной удачи.

Глава 40

Так кончился праздник. Великий город погрузился в оцепенение. Жители, требовавшие накануне хлеба и зрелищ, получили все сполна. На следующий день глашатаи, пронзительно трубя, выманивали наружу звуками рожков все еще не пришедших в себя римлян, демонстрировали груды товаров, которые выдавали всем желающим. В списки заносились имена берущих и товары, которые были взяты. Предлагалось: стандартные упаковки продуктов, включающие мясные, рыбные и овощные консервы, а также фрукты, вина и тонизирующие напитки. Кроме того, широкий выбор рабочей и выходной одежды. В наборы были включены слесарные и столярные инструменты. На этот раз оружия не выдавали.

Все понимали, что все это изобилие было выдано Конвертерами взамен брошенных в приемные раструбы убитых, а также их крови и внутренностей, собранных после бойни на арене. Песок, пропитанный после схваток и нападения ужасного и невиданного ранее чудовища, был тщательно промыт, а использованная для этого вода также слита в приемные раструбы Конвертера.

По слухам, успевшим облететь впавший в отчаяние город, на арене погибло до двадцати тысяч римлян. Примерно столько же – лесных, но их и так должны были принести в жертву, так что они в счет не шли. Не служило утешением даже то, что рыцари по обычаю своему не предприняли обычных в таких случаях погромов. А если они и произошли, количество их и последствия не принимались в расчет вследствие чудовищного несчастья. Тем более что и отпор рыцари получили в эту ночь с таким озлоблением, а жители, сражаясь с погромщиками, умирали с таким равнодушием к собственной жизни, что много охотников развлечься среди рядовых рыцарей не нашлось.

В это утро на улицах было много центурионов, семьи которых еще ночью получили особенно щедрые дары лично от его святейшества. Сам же папский дворец патрулировали все без исключения личные телохранители государя – никого не оставили в казармах. Его святейшество резонно считал, что всегда найдутся люди, которые снова могут поспешить напасть на власть, несмотря на преподанный урок.

До вчерашней резни на арене большинство жителей города были уверены, что нововоплощение Хозяина – пришелец Лука – окажется победителем, даже если армия лесных бросится убивать его. Также всегда имелась возможность того, что в общей неразберихе лесные начнут резать друг друга и тем самым дадут возможность Создателю легче победить себя. Предварительные бои показали, что так и происходит. Суть же заключалась в том, что тот, на кого указан жребий пилигримов, всегда несет в себе кровь Хозяина, а значит, обладает чудесным свойством выживать там, где простой человек обречен.

До начала праздника горожане, недовольные налогами и поборами власти, после битв на арене готовы были немедленно провозгласить пришельца новым государем города. Общее настроение так распространилось, что большинство римлян заранее уверились в том, что смена власти произошла. Этим объяснялась беспечность тех, кто вышел помочь новому государю в бою против лесных. Сознание неуязвимости вождя породило ложное чувство неуязвимости каждого.

И появление страшного зверя, о существовании которого ходили лишь легенды, стало для всех неожиданностью.

Утром никто уже и не помышлял идти к дворцу его святейшества и требовать смены власти. Всех оглушил вчерашний Триумф, и все чувствовали, что сами побывали на бойне. Распространилось известие, что Лука оказался самозванцем. Нашлись свидетели, которые видели его мертвым.

Утро было пасмурным, туманный воздух матово серел, жизнь казалась безрадостной и ненужной. Кто-то, чьи близкие погибли на арене, хотел отказаться от предложенных товаров, но прежде невиданное изобилие потрясало, и у всех были дети и те, о которых надо было заботиться. Руки сами тянулись к насущно необходимому. И на самом деле никто не связывал предложенное с погибшим отцом, сыном, братом – множество поколений привыкло к тому, что погибающий помогал выживать другим. Это было так же естественно, как дышать, пить, есть и ненавидеть лесных. Тела которых, впрочем, тоже давали жизнь горожанам.

Такова была жизнь.

Глава 41

Лука медленно всплывал из небытия. Он еще ничего не видел, не слышал, не ощущал. Он только знал, что жив, что мыслит, и этого пока было достаточно. Он помнил все, помнил ужасного зверя, свое оцепенение, которое каким-то непонятным ему образом отстранило его и от событий на арене, и от самого зверя. В который раз происходившее с ним становилось непостижимой загадкой, решить которую можно было пытаться, но где крылось истинное решение, пока и представить было нельзя.

Итак, в момент нападения зверя он оказался невидимым и недосягаемым для всех, кто был на арене. В том числе и от ужаса преисподней – чудовища, о котором столетиями ходили легенды. Затем все вернулось, и он едва не оказался последней жертвой, десертом, которым неожиданно подавился зверь.

И вот еще что: казалось невероятным, что единственными уцелевшими среди лесных оказались Лайма и Лок. Сейчас, лежа в безмолвии своего пробуждения, Лука думал, что необъяснимое отстранение его каким-то образом спасало не только его, но и друзей. Лайма и Лок оказались под защитой всего того, что пробудил в нем епископ-колдун. И ведь подумать только, прошло всего несколько недель с тех пор! А как все завертелось, как преобразилось: городской дурачок, очнувшись из немоты, стал героем, и необычное стало обычным. Как все понять, как оценить? Пока у него не было ответа.

Битва осталась там, в прошлом, и была как сон. И еще что-то напоминало сон…

Он помнил, как после ужасной боли от падения на него страшного монстра сознание не сразу покинуло тело, а словно бы прошло несколько этапов: солнце и яркий день были притушены, и мир, как и во время непонятных приступов, в которых, кажется, был повинен его таинственный гость, погрузился в серую муть. Потом и серый день исчез, осталась ночь и звезды, устроившие вокруг него карусель. Серая ночь с блеклыми звездами вращалась все быстрее, далекие светила стянулись в плотный шар… вдруг оказавшийся настольной лампой. Поднявший голову лысый старик с пронзительным взглядом холодных глаз рассматривал его так, словно бы перед ним оказался не человек, а уменьшенная копия зверя. Затем тонкие губы разлепились.

– Может быть, ты не совсем понимаешь суть задания. Поясняю для плохо соображающих: руководствуясь статьями Межгалактического кодекса, мы не имеем права вмешиваться во внутреннюю жизнь других планетных систем без их согласия. Посему на этот раз мы пошлем не тебя лично, а твою генетическую матрицу. Сканеры выдали несколько кандидатур, но потом осталась одна с наиболее сильными психо-соматическими показателями.

– Но почему я? – возразил Лука. – Пошлите Струнилина. Он давно просится.

Старик безнадежно вздохнул, поднялся из-за стола и шагнул в темноту. Отодвинул тяжелую штору. За окном горел множеством огней ночной город. Все пространство до горизонта было заполнено этим невиданной красоты городом.

– Ты что, не проснулся или уже засыпаешь? Я же ясно сказал, что посылают не вас, а ваши матрицы. То есть твою матрицу. Твою так называемую морально-волевую основу плюс частично память. А раз уж ты у нас специалист по времени и пространству, так сам бог велел идти тебе. То есть сам ты остаешься, конечно.

– Раз так, то о чем разговор. Решили посылать, так посылали бы.

– Капитан! Ты сколько у нас служишь, а все еще не понял, что мы ни в чем не имеем права преступить Закон. Нужно твое формальное согласие, тем более что посылаем мы часть тебя! То есть ты посылаешь свою часть, часть собственной личности, которая потом станет частью личности другого.

– Почему же не понимаю, очень хорошо понимаю…

Старик, отвернувшись от окна, вновь пронзительно взглянул на Луку, потом махнул рукой. Вернулся к столу.

– Хорошо. Раз формальности соблюдены, повторяю суть задания. Ты, то есть твоя… кажется, лучшая часть должна внедриться в сознание вероятного диктатора и попытаться взорвать систему изнутри, заложив основы демократии и равенства. Что в общем-то не так уж и трудно, учитывая личность выбранного объекта…

Внезапно видения пропали, вернулась тьма, а с ней и осязание. Вслед за этим стали потихоньку возвращаться слух и другие чувства. Только глаза продолжали видеть мрак. Ему было холодно, он лежал на твердой, кажется, каменной скамье. Пахло сыростью. И его пробудили голоса. Голоса звучали негромко, устало, с паузами. И вначале он просто слушал, не пытаясь понять, кто говорит и что говорят.

– Может, мы все обманулись? Поверили в сказку, пошли за сказкой, и оба попались. Что можно сделать против дьявола? Порядок вещей изменить нельзя, потому что мы тоже часть этого порядка. А часть не может замахнуться на целое.

– Но почему так? Рождаться, жить, умирать… и кормить новые поколения… Зачем? В чем смысл этой круговерти? И был ли смысл до Смутных веков?

– К чему нам думать о том, что уже ушло? Я надеялся на него, а он оказался смертным. Он взял и умер. Твоя мечта увлекла и меня. Теперь мы пришли к своему концу… рано или поздно это должно было произойти. Почему бы не сейчас?

Некоторое время длилась тишина. Потом из сгущенного, плотного мрака донесся вздох, и Лайма почти простонала:

– Моя жизнь потеряла смысл, я не жалею, что уйду. Пусть уж другие после меня мучаются в этом котле. А все же горько, что он так обманул…

– Не одну тебя, не одну тебя. Даже я в конце концов был готов отдать за него жизнь. Другие были умнее, другие сомневались. Хотя, должен признаться, умер он как герой. О нем пели бы песни и слагали легенды, если бы он был простым воином. А так его будут проклинать.

– Но это же не его вина, Лок?

– Конечно, нет. Ведь он простой человек. Его обманул другой простой человек – его гнуснейшество папа Бастиан. Наглядно показал, кто есть кто. А для этого принес в жертву тысячи собственных подданных. Пастырь Божий!.. Все римляне здесь разложились, но наверху самая гниль. Все-таки жаль, что мы не будем участвовать в уничтожении Великого Рима. Надеюсь, наши здесь не оставят камня на камне.

– Ты думаешь, что-нибудь изменится, если Бешеный Юр уничтожит всех людей? Может, есть какой-нибудь другой выход? Ведь и Лука – человек.

– Ты не понимаешь, ты женщина. Женщины по-другому видят мир. Ты и Луку видишь по-другому, иначе, чем я.

– Что ты хочешь сказать? – Голос Лаймы напрягся.

– Ничего. Я хочу сказать, что среди каменщиков есть хорошие мужчины и женщины. Как и среди наших есть плохие и хорошие. Просто хорошим каменщикам и хорошим лесным никогда не ужиться на одной земле. Даже если мы отыщем потерянный рай и будем жить как братья и сестры, всегда найдется кто-нибудь, кто обзовет нас волосатиками и животными. И всегда найдется кто-то среди наших, кто посчитает, что каменщики косо на них смотрят… Не знаю, мы ведь ничем, кроме внешних данных, не отличаемся от горожан. Мозг у нас такой же, предки – одни и те же. Но когда я думаю о римлянах или рыцарях, все у меня внутри переворачивается от ненависти. И так было у моего отца, было у деда, будет у моих детей. Пока мы их полностью не уничтожим или пока они нас полностью не уничтожат, мира на Земле не будет.

Наступило молчание. Где-то мерно капала вода. Зазвенело насекомое, вероятно, попавшее в паучью сеть. Слышно было тяжелое дыхание Лока.

– Не знаю, – наконец отозвалась Лайма. – Я ничего не понимаю, мне просто это все не нравится. Мне не нравится, что нас считают животными, но мне не нравится, когда страдают их дети. Все равно это не выход, я бы не хотела участвовать в их уничтожении.

– А ты и не будешь, маленькая, – вдруг мягко сказал Лок. – Мы с тобой, по всей видимости, не доживем до этого великого дня. Но он будет. Бог на нашей стороне, Бог на стороне тех, за кем правда. И пусть мы и они, по сути, одинаковы, пусть наш разум и чувства равны, и нет низших и высших по праву рождения, но наши расы все равно обречены на борьбу. А раз так, пусть это побыстрее кончится.

Луке наконец-то удалось открыть глаза. В камере было сумеречно, но не так темно, как ему представлялось. Сам он действительно лежал на каменной скамье – единственной в темнице. Напротив, прислонившись к стене, сидели прямо на полу Лайма и Лок. Здесь было сыро и прохладно.

– Скажи мне… сейчас уже, наверное, можно: почему ты спасла его от казни? Мы ведь с пилигримом хотели проверить, сможет ли он выпутаться сам.

– Он и выпутался… А вообще-то сама не знаю. Я подумала, что обязана его спасти… какое-то затмение. Но я не жалею.

Послышался слабый смешок Лока. Потом снова тишина. И вздох Лаймы:

– И все же мне жаль…

Лайма медленно, тяжело поднялась и подошла к скамье, где лежал Лука. Глаза их встретились. Они молча смотрели друг на друга. Потом она задрожала и, не отрывая зачарованного взгляда от его лица, медленно протянула руку и дотронулась до его груди.

– Что ты? – спросил Лок. – Что с тобой?

– Ты же умер! – потрясенно сказала Лайма. – Ты же лежал раздавленный, как сурок под копытом кентавра, и твоя кровь смешалась с кровью других павших, а костяная пластина на броне ужасного зверя разрезала твою грудь пополам. Я сама все это видела!.. Мы с Локом одни остались в живых. Только мы с Локом остались живыми на всей арене, и я пыталась поднять твое раздавленное тело, но не могла. Как так может быть, Лука? Значит, все правда, Лука?

Лука посмотрел себе на грудь. Провел рукой – все было как обычно. Он недоверчиво засмеялся, зная, что она говорит правду. Невероятное произошло с ним, но все вокруг продолжает идти своим чередом, даже слова срываются с губ Лаймы такие же, как и раньше, только выражают другое.

– Я жив… и это правда. – Смех его продолжал звучать недоверчиво.

Громко звякнул замок в двери, и тягуче запели давно не смазываемые петли. Глаза всех зажмурились от яркого света. Лок, усмехаясь, сказал:

– А вот и за нами пришли. Только теперь я уже не знаю, что будет…

Глава 42

Папа Бастиан на утренней молитве в храме Христа Создателя задержался дольше обычного. Сегодня здесь был только двор – епископат и высшие чиновники, обычная публика отсутствовала, что делало непривычно пустым обширное пространство храма.

Когда-то здесь было хозяйственное помещение, по-видимому, склад, но сразу после Смуты, когда и началась переделка разного рода административных строений под церкви, это здание было тоже преобразовано под храм. Здесь не было старых неуничтожаемых фресок, художники рисовали лики святых прямо на стенах. Сцены Страшного Суда были реалистичны уже потому, что большую часть из них писали прямо с натуры. Во время последовавших после Смуты войн натуры было предостаточно.

«Злодеи уничтожены перед ним, а он прославляет боящихся Творца-Вседержителя. Лишь склонившиеся перед ним спасут жизнь свою и жизнь чад своих!»

Его святейшество выбирал нужные строки из святого писания, почти не задумываясь. Долгий опыт помогал находить именно то, что подходило к событиям.

«Остры стрелы твои, они в сердце врагов, и народы падут перед тобой. Убьет грешника зло, и ненавидящие праведного погибнут!»

Беспокойство, грызущее всю ночь и утро, отошло. Слова из святой книги охлаждали пылающую душу и приносили успокоение. Конечно, падут, как пали в прошлый полдень все выявленные враги и недоброжелатели его, уверившиеся в его скорой гибели и собственной неуязвимости.

«Престол твой утвержден искони. Ты – от века! Нечестивый увидит это, заскрежещет зубами и – истает. Желание нечестивых погибнет!»

Все кругом хором подтягивали слова святейшества. Папа Бастиан заканчивал вместе со всеми: «Осанна, осанна, осанна!», а сам думал, воспрянув духом: «Нет греха в гибели нечестивцев, посягнувших на трон и того, кто представляет самого Создателя здесь, на Земле. Нет ничего страшнее, чем посягнуть на Господа, и плоть грешников да пойдет во благо подданным нашим». Конвертеры – мост между миром вышним и миром греха, но как всякое связующее звено, сам он не имеет на себе греха. Что сделано, то сделано, а невиданное изобилие нынешних даров – доказательство нашей чистоты. Смерть самозванца Луки тоже доказательство нашей правоты. И почти не прислушивался, что шепчет ему постельничий в левое плечо.

Ухо уловило имя Луки, и его святейшество едва не вздрогнул, так созвучно прозвучало известие его мыслям. Сатана не дремлет, нет ничего хуже самоуспокоения. Он сделал едва заметное движение, и Константин повторил:

– Пленник Лука выжил на арене. Его раны затянулись, он жив и здоров… вместе с кошкой Лаймой и псом Локом.

Глава 43

Вернувшись к себе в кабинет, Бастиан сел в кресло и дал сигнал ввести пленных. Известие о воскресении Луки потрясло его. Он не хотел об этом думать, он не мог приять аналогии, которая будоражила его и пугала. Тот, кого он считал – и считал до сих пор – удачливым самозванцем, стремления которого к власти подогревали вовремя оказавшиеся рядом дикари, теперь волею провидения выходил за рамки привычного, неожиданно становился символом, и символом слишком прозрачным.

О чем может подумать простой римлянин, узнавший, что победивший зверя гладиатор, смерть которого видели десятки тысяч зрителей, воскрес на следующий день? Только об одном: легенда о пришествии Господа оказалась вещей, Создатель явился к народу своему и хочет возглавить его на новом пути в неведомое.

Все в Бастиане протестовало против этого. Сам повторивший этот путь, сам некогда бывший низшим из низших, сам достигший вершин славы и власти, он не мог поверить, что его время пришло. Бастиан за долгие годы привык считать восхваления придворных за истину, лесть уже не казалась ему преувеличением, в мыслях он давно считал себя богоравным, но сейчас, столкнувшись с более реальными доказательствами божественности другого, он не хотел с этим смириться. То, что он в свое время не встретил легендарного зверя на своем пути, ничего не значило: просто его богоравность не требовала доказательств.

Он сидел в кресле перед камином, в котором сейчас лежали приготовленные, но не зажженные поленья, пил маленькими глотками вино из хрустального бокала, вдыхал запах благовоний и все никак не мог ни на что решиться. Сначала он хотел принять всех троих в тронном зале, но по некоторым причинам отклонил эту мысль. Не хотелось, чтобы подданные считали, что он придает слишком важное значение внезапному и, что ни говори, необъяснимому воскресению этого Луки. Ему хотелось принять решение до того, как известие об этом событии станет достоянием граждан Нового Рима.

Его телохранители, как обычно, стояли вдоль стен. Блестящие латы играли солнечными зайчиками, пробиравшимися сквозь цветные стекла витражей. Постельничий Константин дал знак, легат Иоанн повторил его, и в открывшуюся дверь втолкнули всех троих. Двое стражников вошли следом, гоблин, отряженный в конвоиры, остался за дверью снаружи.

Все трое стояли перед креслом папы Бастиана. Все трое были в той же одежде, в которой участвовали в боях. Конечно, без доспехов. Оборотни – мужчина и женщина – находились в достаточно хорошем состоянии, раны были на удивление незначительны. Лука же был бодр и свеж, как с неудовольствием отметил про себя Бастиан.

– Величайший! – выступил вперед легат Иоанн и широко повел рукой, указывая на пленных. – Вот они, гнуснейшие, выступившие против великого Рима. Зверь из преисподней не захотел сражаться с ними, посчитал лучшей участью для себя умереть, но только не унизиться борьбой с ними…

Папа Бастиан остановил его движением руки. И насмешливо сказал:

– Ты не прав, благородный Иоанн. Перед нами не преступники, перед нами герои. И величайший герой – наш гость Лука. Он убил зверя, о котором много поколений ходили ужасные слухи. Никто и помыслить не мог, что простой человек может это совершить. Любезнейший брат наш Лука достоин награды и нашей благосклонности. Убить зверя – это подвиг, но одним своим появлением в городе и на арене выявить всех наших недоброжелателей – этот подвиг вдвойне. И не просто выявить, но и позволить зверю уничтожить их, дожидаясь конца с поистине божественным хладнокровием, – это уже неоценимо, это действительно достойно героя. Христос Всеблагий помог нам победить внутренних врагов. И за это благодарность простому человеку Луке и верным его рабам кошке и собаке по имени Лайма и Лок.

Все было как в тумане, и туман продолжал сопровождать их по коридорам дворца обратно в темницу. Впереди шел начальник полиции легат Иоанн, затем двое гвардейцев папы Бастиана, позади сопел гоблин, опираясь при ходьбе на рукоять огромного топора, замыкали шествие еще шесть центурионов. Охраны явно прибавилось, к папе их вели трое.

В коридорах был полумрак, время от времени встречались застывшие солдаты, охранявшие покой власти, статуи святых в нишах чередовались с иконами, лампады распространяли сладковатый запах масла и ладана, все казалось безнадежным, и странно было видеть воодушевление и надежду в глазах идущих рядом товарищей.

Куда их вели? Сначала Лука предполагал, что они возвращаются в темницу. Когда же они пропустили нужный поворот, стало ясно, что для них приготовлено иное. Они спустились в подвал и снова шли по коридорам, теперь уже голым, каменным, освещаемым вперемежку факелами и светильниками. Факелы чадили на стенах, круглые лампы разливали голубоватый свет на потолке. Их тени, то удлиняясь, то укорачиваясь, преследовали их по стенам и на полу. И не ладаном пахло – чад наполнял и коридор, и душу.

Но на лицах Лаймы и Лока Лука продол читать надежду и спокойное ожидание.

За поворотом коридора внезапно возникли темные и неподвижные фигуры гвардейцев. Желтое пламя факелов плясало в полированных нагрудниках и на обнаженных лезвиях мечей. Стражники остановились вслед за легатом. Гоблин сделал лишний шаг, едва не сбив Лока. Засопев, он стукнул рукояткой топора о пол, затем перехватил оружие поудобнее и взял на изготовку. Широкое лезвие уставилось на Луку. Легат Иоанн внимательно рассматривал стену. Найдя что-то известное ему, он надавил большим пальцем. Замаскированная под стену толстая панель медленно отъехала в сторону. За ней скрывалась небольшая комната, почти ниша, с очень гладкими настенными панелями, в которых отразились лица и фигуры, такие же серо-голубые, как и металл стен. Пахнуло холодом, явно мнимым. Все молчали.

Легат Иоанн вопросительно взглянул на Луку и отступил на шаг. Потом кивнул в сторону ниши. Гвардейцы вытащили мечи, а гоблин шумно вздохнул и хрустнул суставом. Лука, оглянувшись на Лайму и Лока, пожал плечами и шагнул в нишу. Сопротивляться все равно было бесполезно, да и смысла не было. Комнатка, казалось, ничем не угрожала. Разве что запрут. Поменяют одну темную камеру на другую, только отшлифованную до зеркального блеска.

Они зашли и повернулись, глядя на приведших их сюда тюремщиков. На лице легата застыла улыбка. Он поднял руку и продекламировал:

– Вот нечестивые были чреваты злобой, рыли ров и упали в яму, которую себе приготовили, злоба обратилась на их головы, и злодейства упали на их темя. У врага совсем не стало оружия, и погибла память их с ними.

В этот момент панель стала возвращаться на место, отсекая их от коридора, и волнение, которое внезапно испытал Лука, быстро покрыло его ледяным плащом, сжало суставы и дергало пальцы. Он быстро взглянул на друзей, они испытывали нечто похожее. Лайма успела улыбнуться ему, прежде чем панель окончательно закрылась.

Погас свет. Лука тщетно пытался справиться с раздувшимся, преувеличенным временем. Стало трудно дышать. Вдруг снизу подхватило; закружилась голова, и чья-то рука, кажется, Лаймы, судорожно схватила его за плечо. Головокружение усилилось, ноги уже не держали, колени подгибались, и пришлось сесть на корточки, чтобы не упасть. Рядом присела Лайма, судя по тому, что рука ее продолжала сжимать плечо. Это странное и пугающее состояние продолжалось так долго, что к нему стоило уже привыкнуть. На самом деле все, наверное, длилось секунды.

И чем-то все должно было кончиться.

Кончилось; внезапно пол исчез, и они все втроем оказались… Непонятно где они оказались, глаза могли лишь фиксировать все, что видели… под ногами быстро удалялась огромная, темная и очень гладкая земля… нет, нечто блестящее, металлическое, бескрайнее, расстилавшееся от горизонта до горизонта. Словно бы они стремительно поднимались на химере, но со скоростью, которую и представить себе нельзя, так что вскоре края этого бескрайнего мира начинали сворачиваться в огромный шар, на котором вместо лесов, полей и рек были лишь круглые темные люки, некоторые прикрытые крышками, вроде того, из которого они только что вылетели. А там, где должно быть небо, к которому отправила их злобная воля папы Бастиана, вместо привычной голубизны или темно-синего света ночи сияли в бархатном мраке, сверкали, давили своей ужасающей реальностью колючие алмазные звезды.

Что происходило? Ничего не понимая, он оглянулся. Лайма метрах в двух с диким блеском в глазах, с раскрытым в беззвучном крике ртом, Лок, в полете сжавший себе горло в отчаянном желании сдержать остатки воздуха… Страх за друзей заставил забыть о необычном вокруг, он как-то даже машинально приблизил их к себе, мысленно прикрыл их от враждебного внимания звезд и тут же забыл о них, поразившись гигантскому голубому диску, выплывавшему из-за темного круга их собственной планеты.

Что-то веселое, радостное чудилось в этой новой планете, протуберанцы облаков не могли скрыть зеленовато-голубые разливы, перемежавшиеся зеленым, лесным… Он не успел рассмотреть, как вдруг откуда-то выплыл огромный сероватый диск солнца, тусклый, похожий на алюминиевое блюдо невообразимых размеров, а потом другое – настоящее солнце, брызнувшее таким ярким и жгучим лучом, что Лука зажмурился изо всех сил, а когда открыл глаза, увидел наплывавший сзади веретенообразный снаряд, все вырастающий по мере приближения, пока не затмил и Землю, и планету, и солнца. Корабль быстро втянул Луку и его друзей в квадратный люк, немедленно закрывшийся вслед за ними.

Часть III

Распад

Глава 44

Тьма вокруг была уже настоящая, беспросветная. Затем засвистело, и лицо обдул сильный ветер, поток ветра, едва не сбивший с ног. Но зато можно было наконец вздохнуть. В темноте Лука слышал рядом судорожное дыхание друзей. Они не могли надышаться. Сам же Лука не испытывал трудностей с недостатком воздуха. Это его пока даже не удивляло. Слишком много происходило вокруг вещей, которым следовало удивляться.

Пока ни о чем другом не хотелось думать, он дышал вместе со всеми. Воздух был немного затхлый, отдающий чем-то кисловатым, металлическим, однако же это был воздух, что было самое главное.

Внезапно вспыхнул свет. Они находились в довольно большом помещении, голом и металлическом. По стенам шли какие-то трубы, выходившие в отверстия в полу, стенах и потолке. В более обширные колодца можно было пройти не согнувшись. Лука заглянул в ближайший – вниз уходили цепочки ламп, сливаясь в глубине в синеватую полоску. Где-то шумело, пол и стены слегка подрагивали, слышались еще какие-то гнусавые звуки, словно бы великан чмокал губами в предвкушении близкой закуски.

Лука посмотрел на товарищей – в глазах Лаймы он заметил страх и улыбнулся, чтобы успокоить ее. Лок был бледен, напряжен и готов защищаться. По еле заметному подрагиванию мышц на лице и шее видно было, что его организм готов к немедленной метаморфозе.

Надо было куда-то выбираться. Лука повернулся в сторону ближайшего коридора, но сразу же возникло ощущение, что туда идти не следует. Все же он сделал шаг в ту сторону; ожидание неприятностей усилилось, кроме того, следующий шаг дался труднее, и тут же впереди выросла незримая, но вполне ощутимая стена. Он остановился, борясь с невидимым противником. Сила была явно на стороне хозяев. Лайма, заметив что-то в его лице, сделала шаг в его сторону и остановилась в недоумении. Недоверчиво протянув руку, она попыталась нащупать препятствие.

– Что это такое? – спросила она.

– Вероятно, нас туда не хотят пускать, – предположил Лука.

– Я ничего не чую, – низким голосом сказал Лок, обводя взглядом зал. – Если тут и есть враг, он хорошо прячется.

– Куда мы попали? – беспокоилась Лайма. – Нас куда-то выбросили из дворца. Мне показалось или я на самом деле видела два солнца? Ничего не понимаю. И еще голубой шар…

– Видимо, нас выбросили сквозь небо, – предположил Лука, продолжая напряженно думать о том, какой путь выбрать. Еще он подумал о том, что в отношении неба и вообще мироустройства он ошибался… как и книги в его библиотеке: небо оказалось и впрямь твердым. Хотя, возможно, только на Земле: видел же он, кажется, еще какую-то планету с атмосферой вместо твердыни.

Но куда идти?

Собственно, выбора как такового не было, им можно было идти лишь туда, куда позволяли хозяева. В противоположном направлении идти позволялось. Он сделал несколько шагов без всякого сопротивления.

– Ты говоришь, нас выбросили сквозь небо? – воскликнула Лайма. – А тот голубой шар? А серебряное солнце?

– Вероятно, в этой системе два солнца, а наша Земля вращается вокруг другой планеты, гораздо большей, чем наша… – рассеянно ответил Лука.

Сейчас не было времени думать об этом. Надо было идти. Он махнул в сторону коридора, который не оказывал сопротивления.

– Пойдем сюда, здесь, кажется, можно идти.

Коридор все время изгибался. Скорее всего он шел по внутреннему борту того сигарообразного корабля, который и захватил их. Лука отметил, что по мере надобности не только слова всплывают у него в памяти, но и значения этих слов становились ему понятны. Словно он просто вспоминал забытое.

Они вышли в круглое помещение с шестью небольшими дверьми по всей окружности. Ручка одной из дверей поддалась, и дверь отъехала в сторону. Там была маленькая ниша, как раз по размеру человека. Стены были сделаны из блестящего белого металла. Ниша напоминала ту, в которую недавно загнал их легат Иоанн. Только эта была на одного человека.

– Это ловушка, – предположил Лок. – Что-то мне не хочется туда идти.

Хозяева этого таинственного корабля были, видимо, другого мнения. Не успел Лок закончить фразу, как его почти втянуло внутрь. На утолщившемся от страха и гнева загривке успела появиться и вздыбиться шерсть, Лок пытался задержаться руками о дверной проем, но все оказалось тщетно. Пальцы соскользнули, и дверь закрылась.

Дверь отъехала тут же. На этот раз втянуло Лайму. Луке не позволили дотянуться до нее. Хотя он не очень и пытался, понимая, что их жизни пока, кажется, ничего не грозит, убить их и так могут в любой момент, что-то от них надо другое. И что это другое? – вот-вот должно выясниться.

Когда настала его очередь, он вошел сам, и против него ничего не предпринималось. Он почувствовал то же, что и на Земле, когда их отправлял сюда легат: так же подогнулись колени, так же чуть-чуть помутилось в голове, но все длилось доли секунды. Тут же дверь отъехала; Лайма и Лок стояли в центре большого зала, на стенах располагались зеркала, в которых отразилась и его набычившаяся, растерянная фигура.

Странные белые сооружения, похожие на коконы и кровати одновременно, упирались одним концом в стены, а другим были направлены к центру зала, в потолке которого было нечто вроде выпуклой линзы метрового размера. То, что все происходило с ними без всякого участия человека, выглядело особенно удручающе. Это угнетало и пугало. Лок, которого вновь первого стало подталкивать к одному из коконов, упирался, рычал и на глазах превращался в зверя. Но невидимая сила была намного мощнее: кокон внезапно раскрылся, вернее, стал прозрачным, и там действительно оказалось нечто вроде кровати, на которую Лока, как он ни упирался, и уложили.

Сразу же после этого Лок скрылся под вновь возникшей крышкой, а сверху из линзы ударил расширяющийся книзу луч света, почти накрывший саркофаг.

Следом все повторилось с Лаймой, и Лука, как мог, пытался успокоить ее, хотя сам не был способен двинуться с места. Дождавшись, пока луч ударит в ее кокон, он почувствовал мягкое подталкивание в спину и, не сопротивляясь, улегся на приготовленное ему ложе.

И заснул.

Глава 45

Странно, что сон, который тут же привиделся ему, был вроде бы и не сон, а так, нечто среднее между грезами наяву и той же явью. На самом деле, конечно, все это привиделось ему под воздействием странного излучения, которым поливали его ложе незримые хозяева здешнего корабля. Так или иначе, шел он по незнакомому коридору с явной целью зайти в дверь, над которой была укреплена крупная цифра «семь». Взявшись за ручку, он открыл эту дверь, вошел, как недавно в полированную нишу на корабле, в небольшую камеру, метра два на два. Дверь закрылась, и, помня о недавно пережитом, он тут же открыл дверь изнутри.

Вышел он прямо на улицу.

В этом городе он, кажется, ни разу не был. Он стоял, оглядываясь вокруг и впитывая не так особенности архитектуры или другие отличия, которыми может заинтересоваться скучающий взгляд, а общую серую атмосферу. Ветра не было, теплый воздух отдавал прелыми водорослями. В бледном просвете длинного проспекта, широко спадающего к набережной, видно было тускло-оливкое море, как раз пересекаемое небольшой моторной лодкой, оставляющей за кормой грязно-белый не исчезающий след.

Отвернувшись, он пошел вверх по улице, чувствуя, что невольно расслабляется от спокойной и мирной атмосферы вокруг. Редкие прохожие окидывали его доброжелательными и рассеянными взорами и проходили мимо; на небольшой террасе, заставленной столиками, цилиндрическое существо с пучком щупальцев у вершины ловко орудовало у низкой стойки бара, выставляя перед единственным посетителем – мужчина с длинными усами, ряд бокалов и крошечных тарелочек с пирожными, которые ловко отправлял в рот одну за другой.

Он сел за один из пустующих столиков. Бармен с щупальцами вышел из-за стойки и, превратившись в официанта, подошел с подносом, уставленным напитками и теми же тарелочками с разнообразными закусками. Откуда-то из-за спины вышла молодая женщина, стала рядом и, смотря куда-то поверх домов, запела. Музыка и пение ее звучали негромко, нежно, под стать мятной и расслабляющей атмосфере начинающегося вечера. Потягивая пиво и заедая его крупными очищенными креветками, он чувствовал, что идея зайти в этот городок пришла вовремя, как раз не хватало вот такой вот провинциальной неторопливости.

Пробежала с деловым видом белая с черным пятном на бедре собачка, вильнула в сторону, уловив вкусный запах, и проскочила сквозь певицу, конечно, не заметившую столкновения. Вдруг ему показалось, что солнце, бледным пятном прорисованное сквозь плотную пелену облаков, стало объемнее и выросло в размерах. Стеклянистая линза очень напоминала излучатель, возникший невесть откуда, а столики, на мгновение дрогнув, вытянулись и разбрелись по радиусу. Это длилось всего лишь мгновение, он встряхнул головой, и у саркофагов выросли ножки, а солнце, выглянув на секунду, жарко ударило и тут же спряталось за новый слой облаков.

Зазвенел звонок телефона. На месте тут же исчезнувшей певицы возник полковник имперской безопасности Петренко Петр Александрович, непосредственный начальник и друг-покровитель. Прежде чем сообщить, зачем звонил, он огляделся, увидел сквозь деревья проглядывающий серый блеск моря и причмокнул:

– Громов! Вот ты где. То-то тебя Струнилин по всему Управлению ищет. В общем, дуй ко мне, тут тебе новое задание наклевывается, капитан. Надо одному диктатору, возомнившему себя хозяином целой звездной системы, хвост прищемить.

И снова сквозь него стали проступать отступившие было саркофаги, линии потолка утвердили линзу, и на него нашло полное прояснение: он понял, что все происходящее вокруг вовсе не вуаль бредовых видений, не игра утомленного подсознания, сквозь которую осколками миражей пробивается вроде бы его настоящая жизнь, сейчас остановленная в сонном забытье саркофагов, – корабль, пленивший их, легат Иоанн, грядущая битва лесных и римлян; он понял, что необычный и сонный курортный городок, полковник госбезопасности, а также всевозможные фантомы – это и есть его настоящая жизнь…

Глава 46

Лука проснулся и несколько секунд не мог утвердиться в настоящем, с дрожью всего организма, вырванного из забытья, расставаясь с только что обретенным было миром. Как странно бывает, что сон часто реальнее самой реальности… но его уже мягко подталкивала постель саркофага, то же происходило с другими, а еще через минуту их вытолкнули в открывшуюся дверь.

Пройдя по стерильному коридору, они подошли к единственной двери, уже без ручки, но с темным квадратом небольшой панели. Лука, подождав несколько секунд, нажал панель. Дверь отъехала в сторону, они вошли втроем в лифт и спустились вниз. На табло сменялись цифры: семь… шесть… пять… Кажется, сон пошел всем на пользу, окружающее не казалось уже таким враждебным. Подъемник остановился.

Сразу перед ними находилось нечто, что только отмечало дверной проем. Это и была дверь, но запертая защитным полем, которое с легким хлопком исчезло, пропуская их.

Еще одно большое круглое помещение, только вместо зеркал, как внизу, – огромные экраны, на которых было все: усыпанная звездами чернота, мрачный диск Земли, освещенный с одной стороны слабым серо-стальным светом гигантского солнца, а с другой – отраженным светом сияющей сапфировой планеты и желтыми слепящими лучами маленького (похожего на их собственное, земное) солнца.

Когда глаза немного освоились и мрачное великолепие бесстрастного и, кажется, безжалостного мира перестало давить и держать в напряжении, их внимание обратилось на другой предмет. Перед экранами находился некий полупрозрачный сгусток – метров двух высотой, овальный, словно веретено, поставленное вертикально. Что-то постоянно перемещалось в глубине и на поверхности этой неустойчивой субстанции – двигалось, переливалось, создавало картины и немедленно уничтожало их, но в какой-то момент проявились и стали устойчивыми контуры лица. Потом сформировались и черты: можно было увидеть нос, глаза, изучавшие их, и губы, в какой-то момент раскрывшиеся, чтобы сказать:

– Сторожевой патрульный корабль 217 приветствует на борту гостей. Ваши тела обследованы, устранены некоторые функциональные отклонения, также устранены потенциальные очаги болезней, состояние ваших тел соответствует стандарту. Мною проведена идентификация ваших тел, ваши личности также установлены, решение о дальнейшей судьбе гостей принято.

– Что за дьявол! – вскричал Лок. – Кто ты такой, чтобы копаться во мне и решать мою судьбу?

– Согласно заложенной программе, я, сторожевой патрульный корабль серии 217, имею полномочия решать судьбу некоторых категорий Homo sapiens. Вы как раз попадаете под данные категории. Возникли некоторые сложности с генетической и морфологической структурой гостя Луки, но соответствующий параграф нашелся и для данной парадигмы. – Веретено запнулось, помолчало и закончило, словно бы поясняло: – Аналогов не наблюдалось.

– Мы бы хотели знать, что все это значит? И зачем нас захватили? – потребовал ответа Лука.

– Я двигаюсь вокруг Земли-2 по постоянно эллипсоидной орбите. Ваше появление было не запланировано. В мою программу входит оказание помощи всем людям, а также их дальнейшая идентификация и сортировка. Задача выполнена.

– А что с Лукой? – внезапно спросила Лайма. – О каких сложностях ты говоришь?

По поверхности веретена пробежали вереницы сиреневых и голубых линий, лицо, уже вполне утвердившееся, дрогнуло, но вновь черты вернулись.

– Повторяю, что гость Лука имеет тот же генетический и морфологический материал, который соответствует коду Хозяина. Но имеются некоторые отличия, аналогов которым ранее не наблюдалось. В основном структурные. Я вынужден отправить гостя Луку в отстойник. Вы двое каким-то образом связаны с Лукой. Вы будете отправлены вместе с ним. Вопрос о вашей судьбе не входит в мою компетенцию и будет решен Хозяином.

– Что за дьявол! Выходит, ты, Лука, все-таки Хозяин, но не настоящий, раз этот… туман не может тебя определить. А тогда кто же мы будем?

– Вашу судьбе решит сам Хозяин. Приготовиться к перемещению, – потребовало вдруг задрожавшее лицо.

Вместе с ним все в помещении потеряло резкость очертаний, дрогнуло, звезды устроили бешеную пляску, огромный диск голубой планеты метнулся в сторону и заслонил оба солнца…

Стало темно.

Глава 47

Невообразимо огромные шестерни выплывали из мрака, быстро, бесшумно скользили сквозь все пространство бесконечного помещения и с отчетливым тупым стуком соединялись с зубьями других шестерен. Лука падал с высоты прямо в место стыковки шестерен, как раз туда, где отполированные плоскости соприкасались друг с другом, перетирая все посторонние предметы, которые случайно могли попасть между ними. Сейчас этим посторонним предметом был он.

Краем глаза он видел падающего рядом Арнольда, прыгнувшего сразу вслед за ним. Все еще до конца не верилось в реальность происходящего, не верилось, что в следующую секунду его жизнь, его горячее сильное тело станет мокрой соринкой на огромных плоскостях этих металлических мегадеталей.

Он не разбился только потому, что плоскость гигантских зубьев встретила его под острым углом. То, что сверху в падении казалось полированным и блестящим, на самом деле было с явными выщерблинами и вмятинами. И только скорость приземления не позволяла удержаться за все эти выступы. Больно ударившись плечом, Лука покатился вниз, в десятиметровую пропасть, куда уже сверху надвигался зуб другой шестерни.

Скатившись вниз, Лука метнулся в сторону, надеясь выпрыгнуть из-под надвигавшейся сверху металлической глыбы. Он еще услышал тупой стук ставших в нужное место зубьев, не успевших раздавить его, а сам летел вниз, где должна была находиться ось.

Ось нашлась, но на нее была надета другая шестерня, уже не такая гигантская, как прежде, но вполне соразмерная с его собственным телом. И на этот раз не разбившись, Лука снова чудом удержал равновесие и стал перепрыгивать с ребра на ребро. Расстояние между острыми вершинами было всего метра три, но двигалась эта шестеренка не в пример быстрее тех, гигантских, так что пришлось бежать изо всех сил.

В какой-то момент он сам себе показался белкой, скачущей в колесе, но этот бег на месте помог сосредоточиться и сориентироваться. План этого невообразимых размеров зала возник перед глазами, шестерни, на одной из которых он продолжал исполнять странный танец, заняли свое место в правом нижнем углу, посередине протянулись все время двигающиеся тросы, какие-то маятники пересекали пространство под потолком, летели блестящие лезвия, рассекающие мутноватый, пропитанный машинным маслом воздух.

Внезапно жуткий крик заглушил мерные и гулкие перестуки механизмов, откуда-то брызнула темная струя крови и сверху, ударяясь о выступающие части деталей, упала, едва не сбив Луку, и сразу исчезла внизу голова и верхняя половина человеческого тела. Мелькнули длинные перехваченные ремешком волосы. Обрубок ударился о движущиеся зубья, повернулся, показав раскрытый в немом крике рот, и, медленно перевалившись, исчез внизу. Этот, выходит, оказался недостаточно ловок, подумал Лука и, отвлекшись, потерял равновесие.

Он упал на гладкую метровой толщины ось, поскользнулся и слетел в плещущуюся внизу тьму, почти беззвучно принявшую его тело.

Он сразу же понял, во что вляпался. В рот и нос хлынуло темное вязкое масло, Лука попытался вынырнуть на поверхность, захлебнулся в вонючей жидкости, рвотные позывы сдавили горло, но, несмотря на все усилия, он погружался все глубже – он тонул.

Еще раз попытался выплыть, но масло текуче расступалось, не давая опоры рукам и ногам. Он тонул, и сознание того, что его отделяет от смерти совсем немного, эти несколько метров масла и потеря собственного самообладания, – отрезвило его. Вдруг, уже на глубине, он почувствовал ток жидкости. Его тут же потянуло и ударило обо что-то упругое. Не пытаясь открыть глаза, он руками шарил по этой податливой поверхности. Кажется, это была сетка, упругая сетка, нечто вроде фильтра, задерживающего мусор вроде него самого. И в подтверждение этого его руки нащупали тот самый обрубок, бывший недавно его новым знакомым Себастьяном. Тогда еще живым Себастьяном.

Сейчас его не трогала чужая смерть. Судорожно отодвинув половинку трупа, он попытался вонзить пальцы в ячейки сети. Фильтр был слишком мелким. Но в какой-то момент его усилия дали плоды, и ногти прорвали пластиковую преграду. Еще один рывок, фильтр окончательно поддался, он протиснулся в разрыв, и его, уже нигде не задерживая, понесло дальше.

Внезапно течение усилилось; борясь с судорожными попытками вдохнуть, он руками и ногами помогал течению, несущему его куда-то вперед. В какой-то момент вместе с маслом он упал с высоты и в этом падении успел вдохнуть воздуха пополам с вонючей жидкостью. На этот раз его не успело замутить, он справился с тошнотой и широко открытыми глазами увидел сквозь темный поток, в котором летел вниз, противоположную металлическую стену с выступами небольших скоб, за которые сумел уцепиться.

Упорно ползя вверх, соскальзывая ладонями и вновь цепляясь за эту странную лестницу, он не мог не думать, что все его мучения бессмысленны, а если и имеют какой-то смысл, то его новые знакомые так и не смогли донести его до него. И если он выживет в этом аду, он еще попытается предъявить кое-кому счет.

Не глазами, все еще закрытыми, а скорее телом, ищущим опоры, он ощутил пустоту перед собой и почти упал вперед. Здесь поток не ощущался, редкие брызги долетали, делая поверхность скользкой, но глаза уже можно было открыть безопасно. Он разглядел туннель, уходящий в темноту. Поднявшись во весь рост, он пошел вглубь.

Было темно, он двигался на ощупь. Вдруг вышел в новый туннель, Он почувствовал это потому, что шаги стали звучать как-то более гулко. Ладонями, липкими от густого масла, он попробовал ощупать стены. Кривизна уходящего вверх железа едва ощущалась, но все же была. Значит, туннель – и довольно большого диаметра. Снова его охватил гнев, гнев на себя, на новых знакомых, на всю эту дурацкую ситуацию, в которую сам же себя и загнал, не удосужившись точнее узнать, что его здесь ждет.

Он шел, все убыстряя шаг. Не нравилась вибрация стен, которая усиливалась уже на протяжении нескольких минут. Вдруг его бросило в жар: видение трубы и поршня в ней пронеслось перед глазами, вернулось, и уже абсурдность подобного исхода не казалась невероятной. Кажется, и воздух стронулся с места и стал быстрее обтекать его.

Лука побежал. Он бежал все быстрее и быстрее, чувствуя, что сзади надвигается что-то неумолимое, безжалостное. Уже не оставалось сомнений, что догадка верна, и где-то позади его нагоняет безжалостный молот поршня. Воздух, подтверждая все его самые худшие опасения, упруго толкал в спину, со свистом обтекая вокруг него. Но он еще был жив, и это заставляло бороться.

Между тем воздух уже свистел в ушах и давил в спину не слабее самого надвигающегося снаряда. Что-то скользило сзади, он ловил воздух ртом, задыхаясь от усилий, в глазах было темно, и он боялся, что не выдержит, упадет и просто будет дожидаться конца.

Он споткнулся и, падая, заскользил на гладком полу. Сзади с мягким стуком налетело, но в последний момент расставленные в тщетной попытке удержаться руки снова почувствовали провал. Тело само изогнулось, помогая инерции движения, руки уцепились в твердый край, рванули, и, падая в новый провал, он почувствовал, как сверху мягко ухнуло нечто страшно тяжелое. И впрямь какой-то поршень, прочищающий гигантский туннель, пронесся над ним, выдавливая поток смазочного масла.

Лука с горькой усмешкой подумал, что все вокруг него и есть часть невообразимо громадного механизма, обслуживающего потребности Земли. Конечно, части Земли, возможно, той части, что занята обиходом жизни хозяина и элиты. Он только не понимал, зачем его столкнули сюда, а более того непостижимым казалось то, что человек пять его новых знакомых последовали за ним. Он видел, когда его кто-то столкнул в эту металлическую пропасть, как летели вслед несколько человек, словно чушки, словно агнцы на заклание чужой или собственной воли.

Между тем по кривому колену нового тоннеля он выпал в другую тьму. Что-то изменилось вокруг, это он понял сразу. Во-первых, исчезло масло вокруг, которое было здесь везде. Металл под ногами был шершавым, а на ощупь чувствовались какие-то жесткие и сухие пластинки вроде окалины.

Неожиданно это ему еще более не понравилось. Очень не понравилось. Тем более что стены и пол были теплыми, даже очень теплыми. Лука снова побежал. Ощущение опасности все более усиливалось. Он скользил и едва сохранял равновесие. С одежды стекало масло, пропитавшее, кажется, его всего, и от этого еще больше замедлялось движение.

И снова случилось то, чего он опасался: сзади раздалось ровное гудение, оно все гремело, нагоняло, как совсем недавно поршень нагонял его. Только на этот раз не ровный тяжелый стук настигал, а усиливавшийся жар. Он бежал, зная, что на этот раз попал в трубу, через которую прогоняли струю пламени, это пламя уж точно сожжет его… если опять что-то не случится.

И ведь случилось же.

Пол под ногами исчез, Лука падал, над головой с гудением пронесся невообразимой длины огненный факел, осветивший все вокруг. Огонь прогорел, но красноватый свет, идущий неизвестно откуда, остался. Осмотреться было некогда, да и не время. Он упал на ровную площадку размером с хорошее пахотное поле, приземлился на четвереньки, услышал над головой скрежещущий звук, поднял голову и увидел падающего человека.

Откуда выпал Арсен, еще один его новый знакомый, он не понял. Может быть, еще из какой-нибудь огненной трубы, которых здесь, наверное, видимо-невидимо. Развить мысль дальше не удалось: с сухим шелестом из щелей пола, на которые он только сейчас и обратил внимание, выскочили круглые диски, стали стремительно подниматься во тьму потолка, где все терялось в невидимой мгле, столкнулись с чем-то столь же твердым и рухнули вниз по той же траектории. Луке казалось, что ближайшие к нему диски поднимались бесконечно долго, вырастали, отсекая от него внешний мир, и так же долго опускались.

Вновь ровное металлическое поле, изрезанное узкими длинными щелями, и в десятке метров от него лежали две почти равные половинки того, что было только что живым Арсеном. Это уже второй человек, которого фактически на его глазах разрезала бездушная сталь. Лука смотрел, как кровь стекает в ближайшие щели, и думал, что весь этот механический ад, оказавшийся как раз в той стороне мира, куда и помещали его лесные, римляне и рыцари, этот ад уже никогда не отпустит его. Ничтожность маленького человека особенно ясно была видна на фоне слаженного скольжения тщательно смазанных деталей, поддерживающих функционирование этого запредельного мира.

Он устал, беспомощность была столь же тяжела, что и вся эта масса стальных деталей. Авантюра, последствия которой он и представить себе не мог, уже не казалась просто глупой, ужас и усталость владели им. И куда было теперь идти?

Лука переждал еще один внезапный выход дисков, разделивших тело Арсена уже на четыре части, и бросился в сторону, где, кажется, находились более короткие части дисков. Те не замедлили еще раз выскочить, но Лука, уже знакомый с их повадками, застыл в полуметровом промежутке между двумя лезвиями, снова выжил, подбежал к краю и прыгнул вниз в темноту.

Было не то что падение, а словно бы парение в воздухе. В красноватом полумраке, смутно разлитом по всей этой металлической вселенной, он почти ничего не видел дальше нескольких десятков метров. Но сейчас снизу открылся круглый колодец метров двадцати диаметров. И Лука падал туда, в этот светлый круг, разрезаемый лопастями огромного вентилятора. Лопасти работали не очень быстро, но сильно, так что с каждым усилием лопастей его подхватывало снизу, воздух, пропитанный запахом металла и машинного масла, упруго поддерживал, превращая падение в какое-то парение.

Опускаясь все ближе, он не мог избавиться от видения своего тела, искромсанного точно так же, как и тело Арсена. Нет, хуже: несколько лопастей сделают дело более грязно, нежели лезвия дисков. Ему казалось, что он вообще застыл, выдуваемый встречным воздухом, в последний момент он закрыл глаза, ожидая ужасный и холодный удар… Ожидание затянулось, но вдруг его обожгло холодом, но уже другим, Лука изумленно открыл глаза – и верно, вокруг была вода, он тонул, погружаясь все глубже и глубже. Заработав руками и ногами, он выплыл.

Вверху продолжал вращаться вентилятор, сам он плавал в большом чане, косо поднимавшемся куда-то к небу, за ним ползли еще десятка два таких квадратных же мини-бассейнов, впереди и выше уползали к темным небесам другие, словом, это был какой-то конвейер водных резервуаров, перемещавших воду в неведомые дали.

Шевелиться не хотелось. Вода оказалась не такой уж и холодной, Лука, держась за край бассейна, терпеливо ожидал, что будет дальше и куда выплеснут эту воду уже вместе с ним. А иначе зачем нужно было возносить эти резервуары?

И в самом деле выплеснули. Достигнув какой-то нужной точки, впереди плывущие чаны куда-то ухали, потом настал черед его бассейну, и вместе с выплеснутой водой он сверзнулся в общий резервуар.

Затем был свет, обширное пространство, потоки воды, водопадом низвергавшиеся с неба, и несколько десятков зрителей, громкими криками приветствовавшие его появление. Луке помогли вылезти из воды, и главное, на что он обратил внимание и что особенно запомнилось: его сообщение о гибели Арсена и Себастьяна вызвало совершенно неуместный смех у одних и полное равнодушие у других. А еще ему сообщили – так же равнодушно, мимоходом, – что и все остальные, прыгнувшие вместе с ним, погибли тоже. Арнольд так даже напоролся на железный прут и умирал в мучениях не меньше получаса. «Это было незабываемо, – сказал Матиас, пожилой седоватый мужчина, – что-то там у него этот прут задел, умирал он исключительно мучительно. Незабываемо!»

Натали, смешливая блондинка, глядя на него, неуместно прыснула в ладонь. А Виктор, маленький брюнет, размахнувшись, восхищенно хлопнул Луку по плечу и, отдернув чмокнувшую ладонь, на которой остался водомасляный отпечаток, задумчиво проговорил:

– А жаль, что ты не погиб. Было бы здорово, я на тебя ставил.

Лина закричала, что Луке надо немедленно переодеться и принять душ. Не боясь запачкаться, она схватила его за рукав и потащила к неприметной двери в металлической стене. Она пропихнула его вперед, указав на кабинку душа.

– Одежду брось на пол. А когда закончишь, просто скажи: одежда.

Он сделал так, как она велела. Душ был не душ, а нечто странное: ощущение чего-то невидимого, но приятного. Впрочем, все это было почему-то знакомо.

Через пару минут он был уже чист и благоухал, как цветочный букет. Одежду тоже получил прямо из воздуха. Сил еще хватило, чтобы добраться домой, отключить свет и рухнуть в постель. Потом он почувствовал, как в темноте кто-то забирается ему под одеяло. Он подумал, что это Лайма, каким-то образом освободившись, нашла его здесь. А потом он понял, что Лайма пришла не одна. А может быть, это была не она. Но, в конце концов, все было так хорошо, что думать уже не было нужды.

И он был счастлив, что остался жив и день закончил так удачно.

Глава 48

Под утро он проснулся один. Те, с кем он провел бурное начало ночи, исчезли так же внезапно и тихо, как и появились. Так он и не понял, кто это был. Вернее, понял лишь то, что Лаймы не было, и как ни странно, понимание этого принесло облегчение, мучительное, но облегчение.

Все еще была ночь, самый конец ее, когда особенно чувствуешь неподвижность предметов: столик, поднос с высокими бокалами, приоткрытая дверца в стенном шкафу, квадрат картины на стене. Изредка за окном мелькал, усиливаясь до определенного момента, свет низко пролетавшей машины, страгивавший все в спальне, а потом, по мере удаления, возвращавший все по местам. Квартира его располагалась на последнем этаже высотного дома, здесь же был выход на крышу, украшенную небольшим садиком. Было даже одно вишневое дерево, сейчас цветущее. Он помнил, с крыши видны соседние дома, а через квартал проходила набережная, и, когда он впервые увидел, сияла, без конца и края, синяя поверхность огромной реки, шероховатая от слепящих солнечных звезд. А за дальним берегом начинался могучий лес, протянувшийся до самого горизонта, – девственный, нетронутый, первобытный.

Прошло уже два дня, как он оказался здесь. Корабль, туманный и веретенообразный капитан, отправивший их сюда, – всё осталось позади, всё, казалось, происходило давным-давно. И, однако же, ни одной детали забыть было нельзя. Как нельзя было забыть все совершенно идиотские приключения в самых недрах гигантских механизмов, обслуживающих эту, потустороннюю половину мира. Нелогичность, какая-то абсурдность и происходящего, и реакции его новых знакомых не только удивляли, но и раздражали.

Он лежал, снова вспоминая окутавшую их тьму в той корабельной рубке под присмотром зыбкого капитана. Тьма была такой же глубокой, как сон, как потеря сознания, как имитация смерти.

Но тут же все и кончилось…

Глава 49

…Тьма прекратилась так, словно в темной комнате включили свет. Было темно, и вдруг солнце брызнуло из открытого окна. Ветер, игравший занавеской, пах свежо и сыро. Это был явно морской ветер. И прежде чем подойти к окну и убедиться, что это так, что он не ошибся, предположив здесь море, Лука удивился тому, что вообще знает это понятие – море. Никогда в жизни он не видел море, правда, ему могло сниться нечто подобное, но это так же мало ему говорило, как и просмотренные в книгах исследования о квазарах и черных дырах.

Он тут же вспомнил свой сон на корабле, где фигурировал какой-то имперский капитан госбезопасности, но снова отвлекся, потому как подумал, что и черные дыры, и квазары на самом деле сейчас как раз много говорят ему. Оказывается, он неплохо знал, что это все означает, правда, на дилетантском уровне, но тем не менее представление имел вполне ясное. В общем, все как-то перевернулось с ног на голову, и вполне возможно, виноват в этом был корабль, вернее, представленный туманным призраком в рубке управления корабельный мозг, основательно покопавшийся в его, Луки, голове.

В окне он действительно увидел море. Погода была прекрасная, на небе ни облачка, и море было яркое, синее, с крупными алмазными звездами на остриях небольших волн. Берега, на котором стоял дом, он не увидел, берег был где-то под ним, и, свесившись из окна, Лука и в самом деле не нашел пляж: волны нешумно били в фундамент, как о причал или пирс.

Шум и смех за спиной заставили оглянуться. Ударом всего тела распахнув дверь, в комнату спиной влетела девушка. Лука почему-то поразился ее смеху: беззаботному, ясному, веселому. Ему давно не приходилось слышать такого свободного смеха. Может быть, он вообще не слышал смеха, который не скрывал бы опасения, тревоги и ожидания скорого несчастья.

Девушка между тем, так и не оглянувшись, принялась стаскивать с себя платье и оказалась в одних трусиках. Бросив платье на пол, она повернулась, увидела Луку, и новый приступ смеха немедленно овладел ею. Справившись наконец с последним взрывом непонятного веселья, она спросила, борясь с новыми зарождающимися где-то внутри судорогами:

– А ты Лука, правда? Я видела тебя вчера в вечернем обзоре. Ну и видик у тебя! Это тебя на патрульном катере так одели? Скидывай свою хламиду и пошли загорать. Пошли, пошли, я тебя со всеми познакомлю. У нас тут компания. А меня зовут Лина.

Выяснилось, что у Луки под серым стальным комбинезоном нет купальных трусов. Это вызвало новый приступ хихиканья. Девушка была, как видно, смешливая, но Луке это нравилось.

– Что за вздор! – сказала она. – Пойдем тогда без всего, какая разница.

Она немедленно стала снимать трусики и, оказавшись голой, вопросительно посмотрела на Луку. Он отрицательно покачал головой.

– Э-э, какой ты скучный, – посетовала девушка и вдруг приказала, глядя неизвестно куда, кажется, в потолок: – Купальник, живо!

Купальные трусы в красно-синих узорах немедленно возникли на полке у стены, и Луке пришлось лишь протянуть руку, чтобы взять их. Девушка, продолжая хихикать, в конце концов отвернулась, чтобы дать ему переодеться. А потом, убедившись, что он надел эти пестрые веселые трусы, схватила его за руку и потащила к двери.

Сама же она так и не удосужилась надеть собственные забытые на полу трусики. Ей, кажется, было все равно.

Так началась его новая жизнь на Земле.

* * *

Как ни светло было в комнате, где он появился после корабля, снаружи все было гораздо ярче, чем даже можно было себе представить. Пляж тянулся до самого горизонта, море было почти пустынное, лишь кое-где белели небольшие паруса яхт, да на горизонте проплывал большой океанский лайнер.

Здесь на берегу располагались причалы с множеством яхт и катеров, были еще эллинги и небольшие строения, напоминавшие ресторанчики или бары. Все это великолепие находилось на мысу, объединенное большим строением, фундамент которого выдавался в открытое море. Собственно, именно из-за этого Лука, выглядывая из окна комнаты, не мог обнаружить берега, на котором он и материализовался, отосланный с орбиты патрульным кораблем.

На белом кварцевом песке прямо у кромки берега было несколько шезлонгов, здесь же находился робот-официант, терпеливо ожидавший, когда потребуются предлагаемые им напитки. Людей было немного; не считая экипажей яхт, вокруг шезлонгов было всего человек десять молодых людей, и к ним как раз и вела Луку Лина, на ходу взяв с подноса официанта два бокала с темной жидкостью, как оказалось, прохладной и приятной на вкус.

Высокий, атлетически скроенный блондин, указывая рукой в сторону нависающего над водой трехэтажного строения, откуда доносилась громкая музыка и пение, что-то говорил внимательно слушавшим его людям. В какой-то момент взгляд его упал на подходивших Лину и Луку, и он, поведя рукой в их сторону, громко продолжил:

– Вот, кстати, и иллюстрация к моим доводам. Уж против этого вам нечего возразить. Что там ни говори, а популяция нуждается в свежей крови, даже не в крови – кровь у нас у всех одна и та же, а в комбинации генов. Жизнеспособная особь неимоверными усилиями преодолевает все препятствия, добивается лучшей доли, но и одновременно вносит свежую кровь, так необходимую нашей колонии.

– Вечно тебе, Арнольдик, надо все теоретически обосновать, – весело заметила Лина и засмеялась: – Ты и в постели теоретизируешь или только тут, с нами?

– Хочешь узнать? Так в чем же дело? – сразу же оставил свой менторский тон блондин.

Он повернулся к Луке и внимательно оглядел его с ног до головы.

– В общем-то, понятно. Вы и вблизи производите впечатление. Понятно, почему вас никто не смог победить: этакий вы здоровый!..

– Ты, Арнольд, прав, но не во всем, – вмешался пожилой невысокий мужчина с седым налетом на черных как смоль волосах. – Можно объяснить все что угодно, кроме зверя. Тут уж приходится смириться. И как тебе ни прискорбно признавать наличие этого «нечто», но тут уж придется.

– О чем вы? – загорелась Лина, но как-то лениво. Видно было, что она изо всех сил старалась не потерять кураж, но давно надоевшие, скучные разговоры в глубине души раздражали ее ужасно. – Все петушитесь? Ты, Арнольдик, все соперника ищешь? Не устал?

– Не заводись, Линок, – миролюбиво заметил пожилой. – Арнольд, как всякий материалист, не хочет признать очевидного чуда. А оно перед нами. Твой приятель и есть подтверждение этому.

– Передергиваем, передергиваем, друг Матиас, – снисходительно покачал головой Арнольд.

Закинув голову, он, щурясь от яркого солнца, смотрел на кружащуюся невдалеке чайку. Лука отметил, что – вполне, может быть, бессознательно – тот напрягал мышцы спины, что делало его и без того сильную фигуру еще более могучей.

– И охота вам спорить? – вмешался коренастый мужчина с длинным хвостом волос на затылке. Он тряхнул головой и продолжил: – Каждый ведь все равно останется при своем. Ну что из того, Арнольд, что ты здесь у нас самый сильный да ловкий? Здравый смысл, да и статистика подсказывают, что всегда может найтись кто-то еще более сильный. Ты смог бы одолеть зверя, как это сделал Лука?

– А почему бы и нет? – раздраженно перебил его Арнольд. Он сделал несколько шагов взад и вперед перед шезлонгами.

– Зато умереть по-настоящему, как Лука, не смог бы, – засмеялась маленькая стройная блондинка. Она поймала взгляд Луки и представилась: – Я Натали, ваша ярая поклонница.

– Арнольдик все может, – вмешалась брюнетка с длинными распущенными волосами. – Если кто-то что может, то на это способен и Арнольд.

– Осанна, осанна, осанна! – прокричала, хлопая в ладоши и подпрыгивая на месте, Лина. – Да здравствуют раболепие и покорность!

– Я тебе уже обещала язык вырвать, так я как-нибудь сдержу обещание. Хоть месяц походишь примерной девочкой, – сразу разозлилась брюнетка.

– Марго! Ты чего, шуток не понимаешь? – деланно удивилась Лина. – Пойдем лучше искупаемся. Хоть охладишься. Лука, пошли. Ты, наверное, никогда в море не купался?

После купания все как-то сразу засобирались. Лина послала робота-официанта за одеждой для себя и Луки, и тот скоро вернулся, принеся что-то совсем другое, чем было раньше на ней и на нем.

Вообще все как-то очень быстро менялось вокруг. По сути (если, конечно, не считать часов беспамятства), прошло немного времени, как их принимал папа Бастиан, и вот уже он совсем в другом мире: каком-то легком, бездумном и в чем-то очень привлекательном. Лука все порывался спросить, где же остались Лайма и Лок, но все вокруг происходило так быстро, что вопрос его застревал на подходе.

Но тревога за друзей жила, еще как жила.

В небольших чашках млел пар над поверхностью настоящего кофе; перед ними множество тарелочек с какими-то странными кушаньями перед ним; Лина, расставив голые локти на столе и упираясь подбородком в сомкнутые пальцы, подзуживала его съесть все разом, и Лука в самом деле не отказывался. Вся эта снедь вместе с также съедобными тарелочками таяла во рту, не оставляя тяжести ни на языке, ни в желудке, аппетит только распалялся, Лина, тихонько смеясь, утверждала, что и в самом деле наесться этим не удастся, это так, для удовольствия, не более. А вот вечером, на приеме в честь его появления, будет уже все на высшем уровне.

Тут Лука и спросил, где находятся его потерявшиеся где-то друзья и почему их нет рядом? Лина равнодушно пожала плечами: где-то здесь. У них своя компания, у нас своя. Потеряться никто не сможет, не так уж их здесь и много, детей Хозяина. На приеме сегодня они, во всяком случае, будут.

До поры не собираясь форсировать тему встречи с товарищами, Лука осматривался. Здание, где они находились, представляло собой огромный дворец, внутренность которого была заполнена почти воздушными переплетениями движущихся тротуаров, прозрачных кабинок лифтов, летающих платформ. Людей было довольно много; все куда-то спешили – поднимаясь, опускаясь, перелетая из конца в конец, – и суета подчинялась определенному ритму, возможно, этот ритм задавала музыка, пронизавшая здесь все, даже стены, музыка и цветные сполохи, пробегавшие по несущим конструкциям колоссального здания.

Лука подумал вдруг, что все вокруг не совсем такое, как ему кажется. Пока что он воспринимал все увиденное как данность, совсем не критично. Он восхищался, радовался, удивлялся. Все вокруг было слишком огромным, слишком красивым, слишком величественным. Он вдруг почувствовал, что увиденное подавляет его, он ощущал себя каким-то маленьким и беззащитным, он даже не чувствовал себя победителем зверя.

Путь их от побережья внутрь этого здания был недолгим: на движущемся тротуаре, протекавшем прямо в песке, они всей компанией достигли двухэтажного особняка, вошли внутрь, набились в лифт, все знакомо уже ухнуло, опуская компанию на неведомую глубину, затем они вышли, поднялись на пандус, продвинулись куда-то, все время теряя кого-нибудь из группы, и вдруг оказалось, что, кроме них с Линой, больше никого нет, и они уже сидят за столиком, а робот-официант с лицом пилигрима Эдварда ловко сервирует столик.

И снова он решил до поры не расспрашивать, предпочитая самому разобраться во всем. Чувство, возникшее еще на пляже, что его здесь воспринимают как существо экзотическое, но явно низшего порядка, задевало. Ему не хотелось давать повод к снисходительному с собой обращению.

– У меня такое ощущение, что вы все обо мне… о нас знаете, – осторожно спросил он.

– Свистишь? – засмеялась Лина. – Мы здесь погибаем со скуки. Арнольдик хорохорится, но что бы он делал без вас? Ваша жизнь дает и нашему существованию какой-то смысл. Ты не поверишь, но это я заметила, что пилигримы обратили на тебя внимание. Арнольд, например, делал ставку на Бешеного Юра – это несостоявшийся жених твоей Лаймы, из леопардов, а вот Матиас – он у нас самый умный – тот на твоего Лока грешил. Он считал, что настоящим революционером будет Лок. Подумать только: волк-оборотень – мессия нового мира. Нет, это, конечно, чудачество. Я была совершенно уверена, что это ты, Лука.

– Мессия? – с сомнением проговорил Лука, даже не пытаясь вдуматься, что стоит за этим словом. – Вряд ли. Куда там… Но как вы… наблюдаете за нами?

– О-о, это просто, – сказала Лина и, тут же задержав проходившего робота, что-то щелкнула у него на нагрудном пульте.

В тот же миг высоко над ними, заслонив собой лифты, тротуары и пандусы, всех плывущих туда сюда пассажиров, возник невообразимо огромный кентавр, летящий куда-то в атаку. Четко, так четко, словно кентавр был рядом, виден был разинутый в яростном крике рот, пьяные от бешенства глаза, замах коротким мечом… Вдруг наползло длинное копье, наконечник встретился с грудью кентавра и очень легко вошел в тело. Бесконечное удивление сменило ярость на грубом, топорном лице кентавра, передние ноги его подломились в коленях, и он бы упал, если бы не держался на копье, наконечник которого уже вышел у бедра. Державший копье рыцарь был уже рядом, его лошадь, бывшая раза в два выше и тяжелее кентавра, сшиблась грудь в грудь с полуконем, и рыцарю пришлось выпустить копье, чтобы удержаться в седле.

В тот же миг огромные фигуры высоко под крышей здания стали таять, последним исчезло раздосадованное из-за потери копья лицо рыцаря, мстительное выражение на нем, когда, выхватив меч, он стал рубить поверженного и, кажется, уже мертвого врага, – все исчезло. Вновь скользили подъемники и тротуары, переливались скрытые полупрозрачными стенами грузовые и пассажирские лифты, и, кажется, никто и не заметил происшедший на глазах всех смертельный бой.

– Это вы так за нами каждый раз подсматриваете? – подавленно спросил Лука.

– Ну да. Поэтому мы все о вас и знаем, – подтвердила Лина.

– Но почему?

Лука хотел спросить: по какому праву они подсматривают? Хотел спросить: не чувствуют ли они здесь, что подсматривать так – не совсем хорошо. Что в этом есть что-то отвратительное и подлое. Но Лина была далека от его ощущений. Она удивленно пожала плечами и сказала, нимало не задумываясь:

– Потому что интересно. У нас же не жизнь, а скука смертельная. Мы бы без вас совсем тронулись бы. Или сгнили бы в психотропных грезах. Немного спасают суррогатные переживания. Тут, конечно, не поспоришь, штука сильная. Но вы все-таки настоящие, а нам приходится придумывать. Вот Матиас – это гений. Он что ни придумает, так мороз по коже. Но многие против. Его даже некоторые дьяволом считают. Только я думаю, все это тоже со скуки: не нравится – не участвуй. Да что это я говорю, ты сам увидишь.

Он сердился на себя: желание скорейшим образом понять и, возможно, принять все особенности этого вновь открытого мира боролось с боязнью выглядеть глупым дикарем в глазах здешних удивительно свободных и чистых людей. Потянулся по виадуку целый поезд, вагоны были окрашены разными цветами, или, вернее, цвета переходили с вагона на вагон даже быстрее, чем двигался сам состав. Лука сошел вслед за Линой с движущегося тротуара и направился к небольшому дому вдоль маслянисто-черной улочки, дрожащей от резных теней под их осторожно ступающими ногами. Ветерок слабо раскачивал ветки над головой, и тени листьев, кажется, раскачивали тротуар под ногами.

Так он попал в свой новый дом. Лина показала ему комнаты и ушла, оставив неуловимый след какой-то давно знакомой, золотой, летучей линии, сразу исчезнувшей, сменившейся наплывом безнадежного томления, все прелесть и богатство которого была в его неосознанности и неутолимости.

Осмотревшись, он обнаружил, что живет на последнем этаже высотного дома, и сверху видна река, а за ней – бескрайние девственные леса другой стороны Земли, где нет ни лесных, ни рыцарей, ни римлян, нет вообще людей, только звери, птицы, деревья и свобода.

Глава 50

Народу в зале собралось так много, что сверху были видны одни головы. Все слушали, как на возвышенности пел уже знакомый Луке Виктор, маленький брюнет. Лука, уже более часа находившийся на приеме, устроенном в его честь, устал от всеобщего внимания. Идея Лины забраться сюда, на балкон, показалась удачной. И верно, хоть на время спрятаться от других было необходимо.

Он прошел вслед за Линой через наружную дверь. Уже стемнело. Прием проходил на последнем этаже высотного дома, а здесь, на крыше, располагался небольшой сад. Прямо под открытым небом росли деревья и кустарники. И судя по сильному аромату, здесь было много цветов. А еще были звезды, внизу же застыло, разрезанное пополам лунным столбом, огромное и дышащее море.

Лина протянула ему бокал, который она взяла, кажется, просто из темноты. Она была почти его роста, может быть, чуть-чуть выше. Улыбаясь, она сделала глоток из своего бокала. Казалось, она чего-то ждала. Не дождавшись, спросила:

– Скажи, чего это ты так тревожишься о своей Лайме? У вас же ничего такого не было. Или все-таки вы всех обхитрили? Это было бы чудненько.

– Не понимаю, – нахмурился Лука. – Это мои друзья. А ты говорила, что они сегодня будут.

– Должны были, во всяком случае. Если только Хозяин не передумал их показывать до поры до времени.

– Хозяин здесь? Ты могла бы его мне показать? И кто он такой?

– Как кто? Хозяин у нас один: Создатель, Творец, Господь. У него имен столько же, сколько и обличьев. Конечно, Он здесь. Только никто не знает, чей облик он сейчас принял. Может, твой.

– А как же вы догадываетесь, что это Он?

– Мы и не догадываемся. Это Он находит способ сообщить об этом, не волнуйся. У нас тут, впрочем, как и у вас, ничего не делается без его воли. Только вот ты уже сам по себе. Но это если и впрямь окажется, что ты Он и есть. Пока еще многие сомневаются. А я так думаю, что это ты.

Лука не обращал внимания на ее слова.

– А ты говорила, что все здесь одной крови. Что ты имела в виду?

– Ну, здесь большая разница. Одно дело быть потомком Хозяина, пусть даже очень дальним. А другое дело – получить Его способности и могущество. А может быть, быть самим Им. Никто не опроверг того, что Хозяин проживает жизни простых смертных. И внезапно объявляется. Теперь ты понимаешь, почему к тебе такое внимание. А вдруг ты и впрямь Он. Все, понимаешь, сомневаются, но и боятся. У Хозяина все бразды правления в руках, только ему подчиняются пилигримы. И больше никому. Они теперь носятся с идеей, что Хозяин нынче забыл самого себя и его надо срочно найти и вернуть ему память. А иначе какие-то катаклизмы будут. Ерунда, в общем.

Из зала внизу донеслись аплодисменты. Лина, посмеиваясь, пояснила:

– Это Виктор закончил. Помнишь, пожилой мужик с сединой. Он у нас лучший бард. Сам пишет песни и сам музыку сочиняет. А мы должны пестовать его талант и каждый раз добросовестно слушать.

– А мне в общем-то понравилось, – сказал Лука.

– Кончай свистеть. Я что-то не заметила, чтобы ты его слушал. Хотя, по мне, так он ничего, песенки хорошие.

Аплодисменты стихли, и снова через открытую дверь стал доноситься равномерный гул голосов и мягкая музыка, не мешающая общению приглашенных. Луна ненадолго спряталась за тучку, и море, серебрившаяся внизу, растаяло во мраке.

– Как это так получается, что здесь у вас и море, и река, и лес. Из дома, где я поселился, такой лес виден! Как это море. Я не понимаю.

– Ну ты даешь! С тобой забавно, если, конечно, не свистишь, – засмеялась Лина.

– Я не понимаю, – повторил Лука.

– Ну ладно, потом покажу. А то будет неинтересно. Давай теперь пойдем ко всем. А то мне устроят, что я виновника торжества увела. Арнольдик что-нибудь обязательно придумает, чтобы вывести тебя на чистую воду. Да и у других голова болит: никто не хочет прогадать и принять тебя не за того.

Лука подошел к стеклянной перегородке и посмотрел вниз. Кое-кто из приглашенных косил в его сторону.

– А что будет, если я не оправдаю ваших надежд? – спросил он, с какой-то даже враждебностью рассматривая людей внизу.

– Тогда ты будешь одним из нас, только и всего. И будешь так же, как и мы, подыхать со скуки.

– А если…

– А если ты тот, чье появление предсказано Творцом, то Хозяин попытается тебя убрать. Двум Властителям на одной Земле тесновато.

– Как ни поверни, везде плохо, – усмехнулся Лука.

– Ну почему же. Я же говорю, что ты вполне можешь быть Хозяином. Или спящим Хозяином, как говорят пилигримы. Только все это чушь! Это все пилигримы, гады, выдумывают. Только вот Арнольдик сомневается, – засмеялась Лина. – Очень сомневается. Арнольдик обижен на судьбу за то, что она никак не выделила его самого в глазах других. Вот он и старается сам выделиться, как может, конечно. Ну, пойдем вниз. А то наше отсутствие могут неправильно понять.

Глава 51

Хоть зал был и в самом деле очень большой, людей собралось не меньше тысячи, так что было тесновато. Лина помогала Луке пробираться сквозь это человеческое море, проявлявшее такой явный интерес к нему. Он не понимал, куда они идут, но и стоять на месте смысла не было: сразу же кто-то начинал разговор. И все говорили какими-то намеками, понятными каждому, но не Луке. Впрочем, он тоже начинал потихоньку постигать некоторые темы, волнующие здешних обитателей.

Его остановил сухой высокий старик с жесткими складками вокруг надменного рта. Поглядывая на Луку сверху вниз, он, сухо улыбаясь высохшим ртом, поздоровался и спросил о чем-то.

– Не понимаю, – покачал головой Лука и оглянулся, ища взглядом Лину. Она куда-то исчезла. – Что вы имеете в виду? Иллюзион?

– Ну да, Иллюзион мне представляется более опасной вещью, чем даже тут думают. Пока же я в меньшинстве, – надменно улыбнулся он. – Вернее, на словах все согласны, а когда доходит до дела, все молчат. А что вы думаете об этом?

– Я ничего не думаю. Я здесь всего первый день, так что не успел составить мнение.

– Понимаю. Но я лично считаю, что только лесным там место. Как полукровки они не способны на целенаправленные действия. Я имею в виду достаточно длительное волевое усилие, так что они априори неполноценны и обречены на мелкие междоусобицы. А Иллюзион и есть модель такого мира. Нет ничего хуже этой новой моды…

– Вот вы где, – вскричали рядом веселые голоса. Это были Натали и Марго. Беленькая и черненькая, но во всем остальном похожие, как близнецы. Они с двух сторон повисли у Луки на руках и защебетали разом. – Господин Родригес, мы у вас похищаем нашего гостя. Вы не в обиде?

– Еще бы ему быть в обиде, он сам отравляется собственной желчью, стоит ему сесть на любимого конька, – прыснула беленькая Натали, когда им все же удалось оттащить Луку.

Пробираясь в толпе, подхваченный мягким и волнующим женским окружением, он нашел возможность спросить:

– А почему этот Родригес так против Иллюзиона?

– Да не против он, – язвительно заметила черненькая Марго. – Это он так, цену себе набивает. Сухарь! Мы бы тут давно померли от безысходности, если бы не Иллюзион. Ну еще и ваш мир. Мне, поверите, так рыцари нравятся. Это так благородно – исполнять обряды, рыцарские турниры. Жаль, что вы не рыцарь, господин Лука. Вы были бы неотразимы в доспехах.

– Отстань, Марго! – прикрикнула Натали и пояснила: – Это она кривляется. На самом деле у нас только и разговоров было, что о вас, Лука. Арнольд, конечно, выпендривался, он всегда против общего мнения. Он у нас Нарцисс, только собой и любуется, но остальных вы просто пленили. А меня в первую очередь. Жаль только, что в вас Линка вцепилась мертвой хваткой. Одна надежда, что она вам надоест. Она такая липучая.

Вокруг продолжали гудеть праздно перемещающиеся люди. Высоко над головой плавно скользили светильники. Некоторые иногда сворачивались в шары и тонули к головам, то бледнея, то расцвечиваясь радужными красками. На небольшой возвышенности пела молодая женщина, после каждого куплета разбрасывая во все стороны разноцветные конфетти, тоже иллюзорные, как и сама певица. Лука и две девушки, куда-то влекущие его, тоже вписывались в эту праздную атмосферу, составляя часть ее, как отдельные пчелы в улье.

Было тепло, даже жарко. Подносы с напитками летали чуть выше голов, ловко тормозя по первому требованию. Одежда присутствующих была самых разных цветов с преобладанием черных, красных и синих; но, несмотря на пестроту, во всем остальном наблюдалось нечто общее: женщины предпочитали облегающие наряды с большими вырезами на груди и спине, то есть были скорее раздеты, чем одеты, а мужчины – свободные рубашки, каким-то образом делавшие плечи каждого на размер-другой больше. Брюки же были в обтяжку.

Женщины были увешаны драгоценностями, но украшений не чуждался и противоположный пол. Причем самых экзотических. Один, очень высокий и толстый, прошел с ожерельем из человеческих ушей, у другого из мочек свисали серьги из оправленных в золото когтей неведомого зверя, кажется, довольно тяжелые. Еще у одного лоб облегал золотой обруч с огромным красным камнем, рубином, конечно. Словом, каждый украшал себя как мог и желал.

– Вы не видели здесь моих друзей? Мне говорили, что они должны быть, – спросил Лука.

– Я так и знала, что здесь кроется какая-то тайна. Это так романтично, – тут же вскричала Марго.

– Да уймись ты, – зло прикрикнула Натали. – Что ты все жареное ищешь. Неймется тебе. Человек интересуется, где его боевые товарищи, только и всего. А тебя уже заносит.

– Сама такая. И не надейся, Линку тебе не обскакать, духу не хватит, – не осталась в долгу Марго.

Они вступили в часть зала, разделенную арками на анфиладу небольших комнат. Здесь со стен свисали украшенные огромными цветами лианы, люди больше сидели в креслах вдоль стен, а подносов с напитками летало не в пример больше.

– Так они здесь? – напомнил Лука.

Натали скривила гримаску, словно кисленького пожевала.

– Ну, понимаешь, я сама не вижу причин, почему бы их нельзя было пригласить. Но большинство думает, что лесным здесь не место. Предрассудки, конечно, но это считается неприличным…

– Да что там, – перебила ее Марго. – Вы, Лука, не обижайтесь. Мы же понимаем, что обстоятельства разные бывают, ну и все такое. У вас там общаться с ними приходится на каждом шагу, но волосатики – они и есть волосатики. А своих товарищей вы увидите уже завтра. Завтра как раз очередной Иллюзион будет, наши не упустят случая. А потом можно будет их и натурализовать. Проблем нет.

– У вас, значит, лесных тоже считают низшей расой? – сказал Лука.

– Ну, ведь сами посудите, Лука, – сказала Марго, – если древним понадобилось сделать мутантов из людей, то этим уже подразумевалась специализация. Все это, конечно же, должно было произойти за счет потери каких-то человеческих качеств. Недаром же римляне и рыцари продолжают легко одерживать победы. Правда, сейчас появился Бешеный Юр, этот самый леопард Ничо, но крайне сомнительно, что шерстяной может объединить всех лесных против людей. У низших рас всегда появляются какие-то разногласия, трения, раскол. Им же чужда объединяющая идея, и их всегда можно подкупить, обмануть…

– А, вот вы где, наш дорогой гость, – раздался рядом знакомый голос. Он принадлежал седому мужчине, которого Лука видел сегодня на пляже. – О чем спор?

– Матиас! – обрадовалась Марго. – Вы у нас самый умный, а у господина Луки много вопросов.

И непонятно было, смеется она или говорит искренне.

Матиас имел острые темные глаза и неторопливые движения уверенного в себя человека. Бросив цепкий взгляд на Луку, он разделил зал уверенным движением руки, одновременно указывая куда-то в сторону.

– Пройдемте туда, вон в том углу нам никто не помешает.

Матиас пошел вперед, раздвигая публику одним решительным видом. У него был ровный коричневый загар и узкое лицо. Он производил впечатление вполне состоявшегося человека.

Натали и Марго, обменявшись смеющимися взглядами, объявили, что оставляют мужчин наедине с их умными разговорами. А им надо ненадолго…

– Присаживайтесь, – пригласил Матиас, сам тут же устраиваясь в соседнем кресле. – Я чувствую, что у вас накопилось много вопросов, – окинул он Луку внимательным взглядом. – Не стесняйтесь, задавайте.

Лука кивнул.

– Мне многое непонятно, – сухо сказал он. – Мне непонятно, где мои товарищи. Мне непонятно, что такое Иллюзион, непонятно, за кого меня принимают. Я хотел бы знать, кто такой Хозяин и зачем я ему нужен? Мне хотелось бы также поподробнее узнать о Земле.

– Хорошо, буду с вами совершенно откровенным. С вашими… товарищами все в порядке. Вы их скоро увидите, может быть, даже завтра. Даже скорее всего завтра. А разъединили вас по вполне понятным… понятным для нас причинам. Они – лесные, а вы – человек.

– Ну и что? Вы хотите сказать, что у вас к лесным относятся так же… как и у нас?

– А как же иначе? – удивился Матиас. – Все-таки все мы плоть от плоти… У нас это даже сильнее, ведь мы – аристократия Земли, мы прямые потомки первых поселенцев, наши предки были правителями Земли. В отличие от новых римлян и рыцарей мы точно знаем, что в нашей крови присутствует частица крови Хозяина. Мы просто не можем быть на равных с другими, а тем более с лесными.

Лука пожал плечами.

– Значит, и со мной?

– И да, и нет. При других условиях – да. Сейчас – нет.

– То есть пока я состою в претендентах на роль Хозяина, я достоин особого внимания.

– Что-то в этом роде. Вы удачно выразились.

– А кто будут судьями?

– Сама судьба, – улыбнулся Матиас.

– То есть если я останусь в живых.

Лука окинул взглядом заполненный людьми зал. Поймал несколько внимательных взглядов. Один издали кивнул. Кажется, это коренастый Себастьян с конским хвостом на затылке.

– И кто будет стараться меня убить? – поинтересовался он.

– Ну, этот вопрос даже неинтересен. Вспомните, кто старался убить вас дома. Никто специально, но также и все. Некоторые из любопытства, некоторые из зависти, некоторые из честолюбия: люди разные.

Лука снова пожал плечами.

– Хорошо. Ну а кто здесь Хозяин? Я смогу его увидеть?

– Конечно, – засмеялся Матиас. – Каждый может увидеть Хозяина. Только узнать, что это Хозяин, не дано никому.

– Вы хотите сказать…

– Я хочу сказать то, что я хочу сказать: Хозяин может быть любым встреченным вами человеком. Он всюду и нигде. И он объявляется только тогда, когда хочет. Я полагаю, Хозяина мы увидим только после вашей или его смерти.

– Я не совсем понял.

– А я полагаю, поняли. Все очень просто: если он убьет вас, то останется Хозяином. Если вы убьете его – Хозяином будете вы. Впрочем, мы, оставшиеся, так ничего и не узнаем.

– Да, критерий еще тот, – покачал головой Лука.

Матиас внимательно посмотрел на него.

– Знаете, мне кажется, ваша лексика выдает другой уровень развития. Как-то мало совмещается с простым храмовым уборщиком и воином.

– Вы забываете, что я могу быть вашим Хозяином, – усмехнулся Лука. – И тогда вам придется лизать мне пятки. В отношении вас я об этом позабочусь специально.

– Я буду считать это знаком особого отличия, – наклонил голову Матиас. Он продолжал сохранять вид совершенно уверенного в себе человека. Перспектива лизать пятки Хозяину его явно не пугала. Или он не верил, что Лука может оказаться Хозяином.

– Тогда, если угодно, сообщите мне, что стоит за этим вашим Иллюзионом. О нем много говорят.

Матиас усмехнулся.

– Если угодно, я не буду вам ничего говорить. Я не хочу портить ни себе, ни людям удовольствие. Знаете что, – сказал он, словно его только что осенило, – поговорите с Арнольдом. Он как раз сейчас в игровом зале. У него к вам будет заманчивое предложение. Он вам тоже много сможет рассказать.

Глава 52

Матиас любезно проводил Луку в игровой зал. Пришлось снова проталкиваться сквозь публику, уже несколько часов занимающуюся только одним: пустословием, медленным перемещением по залу и поглощением спиртного. Иллюзорные певцы и певицы продолжали развлекать народ песенками. По залам скользили разноцветные сполохи, светильники летали под потолком, и чем-то волнующим, но разным, пахло в тех или иных частях зала. Лука надеялся увидеть куда-то пропавшую Лину. Не получалось.

Они вышли из очередного зала, попали в небольшой темный коридорчик и зашли в лифт, перенесший их куда-то вниз.

Арнольд стоял посреди большого пустого зала и внимательно наблюдал за входившими Матиасом и Лукой. Был он высок, как метис Артур, светлые короткие волосы, холодные серые глаза, могучие мышцы обнаженного торса. На нем были одни штаны, он был бос. В зале по стенам располагались непонятного назначения механизмы, а пол покрыт тонким мягким губчатым материалом.

– Игровой зал? – с сомнением сказал Лука.

– Здесь занимаются игровыми видами спорта, – пояснил Матиас и добавил, обращаясь к Арнольду: – Вот, пожалуйста, привел к тебе новичка. Можешь знакомиться.

Он сверкнул улыбкой, подобной вспышке светильника, повернулся и пошел к выходу, расслабленно и довольно помахивая рукой в такт шагам. У выхода повернулся и крикнул:

– Расскажи ему об Иллюзионе. Если захочешь.

Но Арнольд не рассказал. Он смотрел на Луку и молчал. А лицо его было не его лицом. Потом он взял руку Луки и пожал, словно бы играя. Игра игрой, но ладонь его сжимала все сильнее. Он улыбнулся, но это тоже было не совсем похоже на улыбку. Словно клещами сдавили его пальцы руку Луки, еще немного – и кости, треснув, полезли бы осколками. Лука принял злую игру, жестокая забава нового знакомого была неприятна, но сдаваться он не собирался. Постепенно они пустили в ход всю силу. Улыбка Арнольда стала все больше напоминать гримасу. Когда Лука почувствовал, что может сломать ему пальцы, он ослабил хватку. Затем отпустил.

Тряхнув пальцами, Арнольд смахнул пот со лба.

– Знаешь, – сказал он, – ты сильный человек. Я много раз видел, как ты сражался. Я думаю, ты один из самых сильных людей в мире. Только есть человек, который сражается лучше. И знаешь, кто это?

– Ты, я полагаю.

– Да, я. Поэтому я предлагаю тебе простой бой. На силу и ловкость. Без оружия. Мы с тобой убедимся, кто более умелый боец, а потом проверим твою удачу в Иллюзионе. Что ты на это скажешь?

– Ничего. Все сказано.

Все-таки он был очень похож на Артура, метиса из школы гладиаторов Нового Рима. Только тот был темный, а этот белый.

Нагнувшись, Арнольд вытянул руки вперед. Все мышцы его вздулись буграми, на спине образовался горб, шея казалась свитой из веревок.

Внезапно Арнольд кинулся на Луку. Он схватил Луку за плечи так, что пальцы впились глубоко в мышцы. Приподняв противника, словно куклу, Арнольд перекинул его через голову и бросил на пол. Он оказался сильнее, чем это даже можно было представить. То, что рука его оказалась слабее, ни о чем не говорило.

Только мягкая обивка спасла Луку. Он ударился плечами и шеей и должен был несколько мгновений лежать, приходя в себя.

Ему не оставили этих мгновений. Арнольд снова поднял его и с силой бросил об пол. Только этот второй удар, потрясший весь его организм, привел Луку в чувство. Он проворно вскочил на ноги и встретил нападение противника лицом к лицу. Они оба схватили друг друга за плечи и некоторое время стояли, напрягая все силы. Никто не мог пересилить другого. Лицо Арнольда налилось кровью, белая кожа багровела на глазах, и Лука подумал, что и он сам вряд ли выглядит лучше.

Со стороны, наверное, их топтание на месте выглядело бы смешным. Они переступали ногами, словно искали лучшую точку опоры, но на самом деле просто пытались найти выход напряжению. В какой-то момент Арнольд освободил одну руку, нырнул корпусом, схватил Луку за ногу и снова бросил противника на пол. У него все получалось. Наверное, ему самому казалось, что он гораздо сильнее и ловчее противника.

На этот раз Лука поднялся быстро. Арнольд не успел подскочить ближе, а Лука уже был на ногах. Тем не менее Арнольду удалось схватить его за шею правой рукой, перехватить свой кулак левой ладонью и начать душить врага. Луке даже показалось на мгновение, что шея его вот-вот сломается.

Но только на мгновение.

Ему удалось просунуть между рук Арнольда свой кулак, потом второй и, нажав изо всех сил, разорвать захват. Схватив противника за бедро, он резко дернул вверх и тут же бросил Арнольда на пол. Ему не хотелось продолжать борьбу. Его все время не оставляло чувство какой-то неловкости. Словно бы взрослые люди затеяли игру, достойную малышей. Он встретился взглядом с Арнольдом и по налитым кровью, обезумевшим глазам понял, что соперник его превратился во врага.

Надо было как-то кончать все это.

Он встретил новый бросок Арнольда, уклонился, сделал подножку и метнулся упавшему противнику на спину. Схватив его левой рукой за шею, он уперся коленом в спину и стал тянуть голову вверх. Что-то должно было случиться в первую очередь: либо должен был сломаться хребет, либо шея. Ему не хотелось ни того, ни другого.

И ничего и не произошло.

Внезапно Арнольд обмяк, но не из-за того, что сломался позвоночник. Он просто потерял сознание: Лука передавил ему сонную артерию, и мозг, лишенный кислорода, прекратил борьбу.

И очень своевременно.

Потом, когда Арнольд пришел в себя, наступила очередь Иллюзиона. Лишенным выражения голосом Арнольд сказал, что после завершения официальной части приема, а практически уже сейчас, Луку приглашают принять участие в очередном Иллюзионе. Нет нужды рассказывать, что это такое, лучше один раз принять в этом участие. Сегодня в программе посещение машинного зала. И, пожалуй, стоит поторопиться.

Глава 53

Вот и все воспоминания. Лежа в постели и продолжая нежиться в чистом белье – наслаждение, которого он был лишен всю жизнь, – Лука думал, что делать дальше. Мысли текли лениво, ничего не приходило на ум. Он отвлекался, вспоминая о прошедшей ночи. Сейчас ему уже было интересно, кто из девушек приходил ночью. Лина? А кто вторая? И в то же время он уже начинал сомневаться: а было ли все на самом деле? Все выглядело здесь странным, сомнительным и в чем-то ненастоящим.

Как и все здесь.

Было уже позднее утро, и надо было вставать. Но неизвестность впереди, а также полное отсутствие обязанностей или необходимости делать что-либо позволяли лежать и блаженствовать. Было бы интересно узнать побольше об этом городе, думал он. А может быть, это страна – затерянная, хорошо спрятанная от глаз всего остального мира. И что здесь обычно происходит?

Он огляделся. Кровать его находилась в большой светлой комнате. Стены казались сделаны из камня, но он не был уверен: какой-то текстурный, трудно уловимый рисунок, кажется, присутствовал. Небольшая картина в светло-вишневой рамке висела на стене напротив его кровати. Какой-то пейзаж, домик на берегу лесного озера, на котором застыла лодка рыбака. Картина живостью красок напоминала цветную фотографию в книге. Он присмотрелся; лодка явно двигалась, Лука заметил взмах крошечного весла, мгновенный блеск волны.

Закрыл глаза, открыл – вновь все неподвижно. Зевнул и тут же вспомнил, как Лина при их первой встрече потребовала для него плавки. Глядя в потолок, он сказал:

– Хочу знать, что здесь сегодня происходит.

Снова зевнул. Челюсть остановилась на полпути: текстура стен дрогнула, поверхность как бы продвинулась вперед – и растаяла. Он вертел головой, не зная, куда смотреть. В какой-то момент показалось, что какая-то сила вынесла его кровать на всеобщее обозрение. Но он тут же сообразил, что это просто изображение, и действующие лица не имеют к нему никакого отношения и даже не подозревают, что он их видит. Все происходило в молчании.

С одной стороны несколько рыцарей, одетых в длинные холщовые рубахи, пытали гоблина. Лесной был прикован цепью к столбу, под его ногами пол воронкой уходил в небольшое отверстие для собирания крови, которой уже было пролито достаточно: на пытаемом было множество порезов. Несколько человек наблюдали, а один – в кожаном фартуке, – занимался непосредственно гоблином. Луке показалось, что гоблин похож на Метафия, с которым он брал свой город. Он присмотрелся, и сразу же в спальне возник громкий рев гоблина – словно вату из ушей выдернули; палач в этот момент как раз щипцами отодвинул в сторону отрез кожи и жира и просунул внутрь к ребрам раскаленный пруток.

Это был не Метафий. Сразу потеряв интерес и тем самым выключив рев пытаемого, Лука посмотрел в другую сторону. Симпатичная блондинка, чем-то похожая на Натали, сидела в полупрозрачном кресле, внутри которого беспорядочно плавали огоньки, и что-то беззвучно говорила. И вновь, уловив внимание Луки, сразу же возник звук.

– …столицу рыцарского Ордена Сан-Бонифаций осадил большой отряд Бешеного Юра. Отразив несколько вылазок рыцарей, лесные на виду жителей пытали взятого ранее в плен легата Иоанна, возглавлявшего посольство папы Бастиана. Легат погиб после пяти часов традиционных пыток. Желающие могут посмотреть визуальную и эмоциональную записи. Пилигрим Эдвард вчера официально заявил на торжестве по случаю прибытия в город претендента Луки, что полноценная беременность для желающих снижена до двух месяцев. Также снижен до трех лет возраст молодежи для участия в Иллюзионе. Напомню, что ранее детям до пяти лет указом Хозяина было запрещено выходить на арену. Беспилотный катер сообщил о приближении метеоритного роя. Желающие могут увидеть уничтожение угрожающих Земле метеоритов в ночь на среду. Также обнаружен еще один крейсер метрополии. Хозяин на запрос пришельцев посетить Землю и Артемиду ответил традиционным отказом. Великий магистр Ордена святого Людовика направил Бешеному Юру официальное послание, в котором предупредил, что в случае продолжения осады Сан-Бонифация будет объявлен крестовый поход людей против лесных до полного уничтожения последних. Убитый претендентом Лукой зверь был доставлен по запросу папы Бастиана пилигримом Эдвардом. Отдел внеземных структур сообщает, что чистый прирост населения Артемиды приближается к приросту населения на Земле. Лидер не сдающихся претендентов Арнольд вчера ночью спровоцировал внеочередной Иллюзион в машинном зале, что могло привести к порче периферийных механизмов. Пилигрим Эдвард сообщил, что по решению Хозяина Арнольд отстраняется от участия в Иллюзионе на календарный месяц.

Во время прочтения всей этой информации девушка принимала различные позы, совершенно не имеющие отношения к смыслу сообщений, имела то задумчивый вид, то веселый, успела погрустить и посмеяться, словом, всячески пыталась украсить скучный текст собственной привлекательной внешностью.

И все равно было скучно. Хотя кое-что удивило. Например, какая связь была между его прибытием и сроком беременности? Лука усмехнулся: если только не будет отбоя от желающих иметь от него ребенка. Что, может быть, не так уж и невероятно, учитывая прошлую ночь. И еще одно: из сообщения выходило, что Арнольд остался жив. Тогда все ужасы машинных приключений были иллюзией. Как, возможно, и должно быть в Иллюзионе. Ну что ж. Лука повернул голову к следующей стене, тут же сделав девицу немой. Зато заговорил ораторствующий там Матиас, и тоже на полуслове:

– …особенно благодаря тому, что сохраняется иллюзия реальности. Причем настолько потрясающая, что участвующий в действии забывает о собственной неуязвимости. Это имеет обратную сторону: несмотря на реальную боль и реальные эмоции, участник не имеет той чистоты реакции, как, например, ребенок. Поэтому призыв «Будьте как дети!» приобретает в данной ситуации новый смысл и новое прочтение. Будьте как дети! Рай – обитель детей и животных. Только они обитают в полной гармонии с миром.

На узком загорелом лице Матиаса фанатично горели черные глаза. Стоя на фоне бушующего моря, он говорил, отсекая фразы резкими взмахами руки. Приподнятый тон его речи гармонировал с обрушивающимися на берег волнами.

– Многие из нас на всю жизнь захвачены мечтой стать Господином мира сего, померяться силами с нашим неведомым, возможно, мифическим Хозяином – и обречены существовать с осознанием собственного поражения. Некоторые еще надеются, как наш Арнольд, но все равно знают, что их мечта недостижима. Бесцельно бредем мы по жизни, наша психика надломлена, смысл жизни утерян, но и смерть уже не может служить утешением, потому что и она потеряла для нас извечный смысл – благодаря достижениям медицины мы практически бессмертны. Сон, наркотики, алкогольные и фармацевтические грезы – все это суррогаты реальности, которая уже нам скучна и противна. И вот появился Великий Утешитель – Иллюзион, предлагавший окунуться в неисчерпаемые бездны нашей дремлющей психики. Весь жизненный опыт, накопленный миллионами наших предков, все миллиарды бит информации, тщательно зашифрованные в наших генах, становятся личным достоянием. Нет скуки, бессмысленного бытия, усталости от бренности существования – есть обновление, жажда бытия, заставлявшая и наших предков жить в полную силу. Одним из чудес Иллюзиона можно также считать абсолютную безопасность в психическом и физическом смысле. Уже никому не может показаться страшной смерть, чужие и собственные страдания, боль наших детей – наоборот, все это становится лекарством, придающим смысл бытию. И, наконец, никто не заставляет всех граждан жить только Иллюзионом. По-прежнему остаются привлекательными такие способы встряхнуть скучающую психику, как экскурсии в мир лесных и диких людей. Можно также последовать примеру фанатичных сторонников исследований Артемиды, тем более что колония людей на этой странной планете успешно развивается, хотя и по непонятным для нас законам. Артемида, надо признать, имеет для людей странную, непонятную нам привлекательность хотя бы уже тем, что никто из граждан нашего города, отправившихся туда, не захотел вернуться. Впрочем, как и объяснить привлекательность своей жизни там. Поэтому мы можем иметь лишь косвенное представление о достоинствах этого пути, тем более что со стороны их жизнь скучна и совсем не так экзотична, как на Земле. Вот и выходит: ничто не может сравниться по безопасности, силе впечатлений и оздоровляющего воздействия на психику с Иллюзионом…

Луке надоело слушать восхваления того, о чем он так еще и не составил своего мнения. Он решил вновь развить удачный пример Лины и сказал, глядя в потолок:

– Описание города, достопримечательности, экономический и структурный базис общества…

Книга, которая появилась на кровати, была достаточно толстая. Но в основном, как он сумел сразу убедиться, за счет иллюстраций. Больше всего было изображений природы, а также городских зданий. Но и текст был достаточно интересен. Так, это действительно оказался город. Официально он имел название Назарет, но везде назывался просто город. В нем постоянно проживали около пяти тысяч человек. Естественный прирост составлял около трехсот человек в год, смертность отсутствовала, то есть никто здесь не умирал, не болел и не старел, а находился в том состоянии, в каком попадал сюда. Впрочем, как было написано в главе, посвященной медицине, по желанию каждый мог вернуть себе те года, которые были ему предпочтительнее. Те же, кто рождался и вырастал здесь, могли остановиться на том возрасте, который казался привлекательнее. В общем, это был рай на Земле, и живущие здесь вполне могли считать себя небожителями.

Здесь было около ста легковых машин, десять катеров наземно-космического назначения, на которых можно было выйти в открытый космос и посетить Артемиду – ближайшую планету. Людей обслуживали до трехсот роботов-пилигримов, которые все здесь назывались Эдвардами. Реальная городская территория имела площадь около десяти квадратных километров, но за счет изменяющейся геометрии и различных оптических и прочих эффектов фактически приобретала неограниченные размеры. То есть в границах города были море, большая река и обширные леса с богатой флорой и фауной. Также имелось пятнадцать кафе, семь баров, пять постоянных точек Иллюзиона, в том числе стадион, где иногда также проводились обычные соревнования. На реке и морском побережье были пять водных станций с катерами, яхтами и индивидуальными средствами подводного плавания, включающими маломерные подводные лодки. Имелись десять молодежных клубов, пять клубов среднего возраста, а также один клуб пожилых. Университет Наук и Искусств мог одновременно обслужить двести человек, в городе также существовали общественные организации «Охотники за динозаврами», «Космические гонщики», «Возвращение к предкам», «Природа – источник духовного синкретизма», «Иллюзион – последняя уловка Сатаны», «Клуб геев», «Общество любви к животным». Кроме того, почти все горожане входили во множество кружков, интересующихся отдельными аспектами жизни рыцарей Ордена святого Людовика, жизни новых римлян, Братства святого Матвея, а также лесного Братство святого Антея. В городе было двадцать пять мужских клубов и семнадцать женских, изучающих особенности выживания простых обитателей соседнего древнего мира. Три самодеятельных театра ставили любительские пьесы из жизни римлян, рыцарей и лесных. Были также почитатели Бешеного Юра, который, судя по иллюстрации в книге, очень напоминал Лока, правда, с кошачьими особенностями.

Лука, оторвавшись от книги, бездумно смотрел на движущиеся картинки на экране. Две команды играли в волейбол на морском пляже, игроки с бешеным энтузиазмом лупили по мячу и беззвучно разевали рты, когда мяч оказывался в воде. Лука пытался думать о городе, о неведомом Хозяине, о здешнем обществе, занятом исключительно собой, а также о папе Бастиане, Бешеном Юре, об этих двух мирах, сосуществующих на Земле, и старался сообразить, в чем состоит логика обоих миров, а также смысл, заложенный в них Создателем. Но у него ничего не получалось, и это его раздражало. Мысли разбегались, постоянно лезли какие-то подробности вроде замечания лопоухого брюнета Виктора после приключения в машинном зале, когда тот пожалел, что Лука не погиб, – причем вполне доброжелательного замечания. Были еще и другие моменты, которые никак не связывались в одно целое, и это продолжало раздражать, потому что он чувствовал, что находится в шаге от разгадки того, что никто и не собирался от него скрывать.

Он вновь заглянул в книгу, нашел в оглавлении географический раздел, стал читать в надежде найти ответы на свои еще не сформулированные вопросы. Но и здесь были лишь советы, как попасть в ту или иную часть города, Земли или Артемиды. Так, прежде всего надо было обратиться к ближайшему пилигриму Эдварду и сообщить ему о своем желании. Похоже, механизм перемещения никого не интересовал и не должен был интересовать.

Ничего не удалось выяснить об изначальном назначении города, о цели его существования. Создавалось впечатление, что его обитатели содержались Хозяином для забавы. А может быть, первоначальный интерес давно угас, и город существовал уже по инерции, забытый вниманием Создателя.

Солнце, давно заглянувшее в спальню, достигло наконец лучом его щеки. Пора было вставать и начинать собственные изыскания. Не хотелось бы снова оказаться бесплатным развлечением для постоянно темнящих аборигенов.

Лука оделся в предложенную ему одежду, вполне удобную, кстати. Мягкие белые тапочки, белые же штаны из эластичного материала и ярко-красную рубашку, внешне похожую на толстый свитер, но невесомый, прохладный и вполне комфортный.

Он вышел из двери на лестничную площадку, зашел в лифт, который сразу опустил его вниз, – и вот уже улица. Странное чувство: знать, что большая часть виденного вокруг является иллюзией, и в то же время не иметь возможности отделить реальность от лжи. Прохожих было не очень много, и все они находились достаточно далеко, чтобы кого-то узнать. Из-за угла соседнего дома, следуя полотну дороги, вылетел черный автомобиль, похожий на все другие автомобили здесь, блеснул ярким отражением солнца на непрозрачных боках и проследовал дальше, до следующего поворота, скрывшего его. Несмотря на то что по небу гуськом плыли белые облака, солнца было много. Оно играло на разнообразных предметах, выбирая, как ворона, маленькие блестящие вещи: ручки на окнах, металлические части украшений на вывесках кафе и баров, сверкающие вкрапления в орнамент стен. Из двери бара высыпала стайка юных дев, немедленно окруживших его. Его сразу узнали, потащили с собой в другой, соседний бар, а когда он освободился от них уже внутри, на щеках его сохли поцелуи.

В небольшом помещении бара было довольно много людей. Причем разных возрастов. Девушки подвели Луку к столику и расселись в легкие кресла. Тем, кому не хватило мест, сели рядом, за соседним столиком. С подплывшего подноса набрали бокалов и каких-то тарелочек с закусками и принялись пить, молча и доброжелательно разглядывая друг друга. То есть разглядывали Луку, а он девушек. Наконец одна, с золотыми волосами, неожиданно громко закричала, что вчера, когда Лука всех так здорово обставил в машинериях, она едва не лопнула, так свистела. До сих пор живот болит. Тут же все снова полезли целоваться. Другая девушка – копия золотоволосой, но с белой прической, – перекрикивая общий гам, заявила, что Лука, по ее мнению, еще всем покажет, а может быть, даже станет Хозяином. По преданию, давно пора, правда ведь? Все подтвердили, что Лука обязательно станет Хозяином. Потом кто-то упомянул о Лайме и Локе, Лука сразу насторожился, стал расспрашивать. Оказалось, что его друзья будут сегодня участвовать в Иллюзионе. Их держат специально в карантине, чтобы не испортить впечатление. Если они будут знать, что участвуют в Иллюзионе, пропадет момент непорочности. Они так и выразились: «непорочности».

Одна – длинноногая, в очень короткой юбке, под которой, как оказалось, ничего не было, – вскочила на стол и, скорчив жуткую гримасу, стала наносить ногами во все стороны воображаемые смертельные удары. Ее со смехом стащили вниз, сунули в руку стакан и заставили выпить. Девушка выпила, но тут же закричала, что она сама последний раз успела зарезать кентавра, прежде чем гоблин оторвал ей голову. Другие смеялись и доказывали, что тут хвастаться нечем, вот Лука вчера действовал без посредников, ничего не подозревая, и это был один из лучших Иллюзионов за последнее время.

В общем, разговор пошел по непонятному руслу.

– А другие действовали вчера через посредников? – сумел он встрять в возникшую было паузу.

Все опять загалдели, засмеялись, золотоволосая задрала ножки так высоко, что и у нее тоже обнаружилось отсутствие нижнего белья – факт и на этот раз никем, кроме Луки, не отмеченный. Вдруг к их столику подошел сумрачный мужчина лет тридцати, смахнул со стула одну из девиц и, не обращая внимания на ее протестующий визг, уселся рядом с Лукой.

– Зачем вам это нужно? От этого всего бежать надо. Я считаю, что, несмотря на то, что все всё забывают, кое-что записывается на подкорку. Личность меняется. Итак процесс дебилизации зашел дальше некуда, а тут еще это. Когда на твоих глазах мучают детей, даже пускай они потом ничего не помнят, меняешься прежде всего ты. Я следил за вами все эти дни. Мне кажется, вам лучше отправиться на Артемиду, чем служить нам обезьяной для развлечения.

– Я вас не понимаю, – растерянно сказал Лука, – кто мучает детей? Каких детей? И я никого не развлекаю.

– Ну как же, – в наступившем общем молчании продолжил мужчина, – вы всех этих дур отлично развлекаете. Как вчера в машинном зале. А детей как раз эти твари и плодят. Теперь вот можно за два месяца без всяких трудов. У нас полный детский сад бойцов подрастает. Можете сходить убедиться, вход свободный.

– Лука! А ты его по орехам съезди, – вдруг тихо и ненавистно сказала золотоволосая. – И так, чтобы ему новые пришлось вставлять. А то лучше глаза выдави, их надо дольше отращивать. Пусть месяц походит с протезами, гад. Ненавижу таких праведников: все-то им не так, все-то им не нравится. Не нравится, так на Артемиду сам дуй, мокрец вонючий, не порти людям настроения. Я вот в следующий Иллюзион попрошусь против тебя выйти. Я уж тебе кишки выпущу, праведник ты наш.

– Вот вы где! – раздался знакомый голос. В дверях стояли Матиас и Натали. Матиас посмотрел на мужчину рядом с Лукой и укоризненно покачал головой. – А вы, Анатолий, снова за свои штучки. Все революцию хотите устроить. Ничего у вас не выйдет.

– А это мы еще посмотрим, – сказал мрачный Анатолий и поднялся. Проходя к двери мимо Матиаса, он буркнул: – Время покажет. Или Хозяин разберется, что вы тут устраиваете. И тогда я вам не позавидую.

– Ну что же вы сидите, – весело закричала Натали, – Иллюзион вот-вот начнется. Вы же хотели увидеть своих друзей воочию, а не в записи? Так пойдем.

– А я в записи предпочитаю, – сказала та, что имела белые волосы, – так лучше чувствуется. Я ужас как это люблю.

Большая часть посетителей отправилась в Иллюзион. Натали, повиснув на руке Луки, зашагала рядом, прилаживая короткими прыжками в первую минуту к его шагу свой, в широких штанах, имитирующих юбку.

– Этот Анатоль такой жуткий тип, – заметила она и тут же кивнула в сторону Матиаса, сосредоточенно шагавшего рядом. – Вот у него спроси. Матиасу больше всех достается от него.

Тот повернул узкое загорелое лицо и мрачно кивнул, повторив рубящий жест с утреннего экрана, когда он вещал о преимуществах Иллюзиона. И сейчас он тут же начал речь, словно продолжая убеждать внимающую ему аудиторию.

– Анатолий сколотил группку своих сторонников и носится с идеей добраться до Хозяина и сообщить ему свое потрясающее открытие. После чего тот, конечно же, уничтожит все Иллюзионы.

Улица была все такая же солнечная, яркая, оживленная спешащими в одну сторону людьми и машинами; небольшая компания зеленых и красных попугаев орала на дереве, густо обсыпанном мелкими белыми цветами; дорожный уборщик мигал разноцветными огоньками подсветки, прислонившись к высокой и круглой информационной тумбе, там свирепый луперк нападал на маленького мальчика, в ужасе выставившего перед собой длинный тонкий нож, на который оборотень и натыкался.

– Понимаете, Лука, Анатоль выдвинул глупейшую теорию, что душа человеческая и вообще душа всего живого нейтральна и не имеет индивидуальных отличий. Эти отличия несет в себе живое тело, а душа лишь вдыхает в него эту самую жизнь. Вы меня понимаете?

– Не совсем, – пожал плечами Лука. – Что в этом нового или, как вы говорите, глупого? Я всегда знал, что одни умирают, другие рождаются. Души покидают одни тела и оживляют другие, вновь рожденные.

– Конечно, конечно. Бог в каждой живой твари, частица Бога даже вот в тех попугаях. Это ясно. Но Анатоль считает, что душа не имеет индивидуальности. Она сродни электричеству, оживляющему электронный мозг или компьютер. А после выключения уже другая порция электричества заставляет работать наш компьютер. Так и с живыми существами. Даже с временной потерей сознания человека оживляет уже другая душа, скажем, пролетающая в этот момент рядом. Память, индивидуальность, черты характера – все, по мнению Анатоля, записаны в генах, а не в памяти души.

– И что же тут странного? – спросил Лука, увидевший наконец большое круглое здание, куда стекались ручейки людей, спешивших на новый сеанс. Здание было безвкусно и аляповато разрисовано попугаечными красно-сине-салатными цветами и заранее настраивало приближавшихся людей к чему-то необычному и из ряда вон выходящему.

– Ни так странного, как вредного, – мрачно усмехнулся Матиас. – Из теории Анатоля вытекает, что копия человека, его подобие, созданное для каких-то практических целей, имеет самостоятельную, равноценную оригиналу душу. А значит, гибель копии в Иллюзионе является гибелью отдельной личности, созданной по образу и подобию Творца. Что, конечно же, нонсенс. Этого не может быть, потому что не может быть.

Он повернул к Луке коричневое лицо и остро взглянул темными глазами.

– Вы понимаете, мы, здесь живущие, не садисты. Мы просто пресыщенные люди, вынужденные, чтобы не сойти с ума со скуки, искать лекарство от этой самой пресыщенности. А Иллюзион – прекрасное лекарство. Если его отобрать, теряет смысл существование нашей цивилизации. Погибнет наш город, на Земле будет некому поддерживать даже видимость порядка. На пилигримов плохая надежда – они ведь роботы, хоть и высокоорганизованные. Их цель и назначение – служить Хозяину и выполнять его распоряжения. Вот они везде и ищут Хозяина. А как его найти? Только пытаясь убить, что невозможно по определению. Хозяин найдется, конечно. Пусть даже им станете вы, Лука. Вы ведь необычный человек, вы не только прямой потомок и генетически наиболее близкий Хозяину человек, вы же еще и обладаете чем-то, что отличает вас от всех. Я думаю, Хозяин, если бы смог, давно бы убил вас. Вот и зверь говорит в пользу этого предположения. Хозяин просто не может ничего с вами сделать, вы уникум.

Они стояли у края тротуара под тяжелой кроной высокого дерева. Дома вдоль дороги все разные, каменная кладка украшена резьбой, никчемной на вид, но полной какой-то жертвенной прелести. Лука не понимал, зачем говорит все это о нем этот суровый, презирающий других человек. На всякий случай? Или Матиас действительно видит в нем будущего Хозяина? И что в самом деле в нем, в Луке, такого?

– А как вы думаете, – спросил он Матиаса, – кто такой все-таки настоящий Хозяин? Вы же здесь ближе к нему, есть же какие-то предположения.

– Сказать по правде, – усмехнулся Матиас, – мы здесь только и занимаемся тем, что стараемся в каждом обнаружить Хозяина. Парадокс в том, что он может быть каждым. Лучшая маскировка для власть предержащих – оставаться в тени. Или вообще, как в нашем случае, быть кем угодно. Я одно время грешил на Арнольда, потом на Анатоля. Последнее время даже на Лину. Не знаю почему, но думал, что в ее образе – этакой победительницы жизни, которой все дозволено и которой все удается, – и должен был бы скрываться Хозяин. Не знаю, теперь не уверен. А вот сколько людей предполагали во мне Хозяина, я уж и считать перестал. Такие вот дела, молодой человек.

Натали, которой скучно стало ожидать мужчин, уже убежала. Последние любители острых ощущений спешили мимо и скрывались в пестрых воротах Иллюзиона. Лука подумал, что это тоже были люди занятые: горнорабочие наслаждений, они, освобожденные от поисков пропитания, да и иных трудов, глубоко врубались машиной удовольствий во все, к чему могли дотянуться, шалея от черной пыли скуки, тоски и уныния.

– Мы успеем, – заверил Матиас, поймав взгляд Луки. – Без вас никто и не начнет, вы такой же участник, как и ваши товарищи. Хотя роли у вас разные. Но я хочу напоследок еще раз сказать, что Хозяин, сотворив этот мир в том виде, в котором он существует, одарил нас всем, что только может пожелать человек. Правда, по сути, он лишил нас Христа, но вместо него предложил себя. Мы под его сенью превратились в ницшеанскую расу господ, стали сверхчеловеками, находящимися по ту сторону добра и зла. У нас удовлетворены все инстинкты, не существует неразделенной любви и неутоленного голода. Можно сколько угодно купаться в излишествах, медицина восстановит истощенные силы. Только пресыщенность и скука наши враги. И тут появляется Иллюзион, который затрагивает самые основы нашей психики, он дает нам сопереживание на последней грани, за которой уже нет ничего. И тем излечивает. Да что там, вы сами сейчас убедитесь. Пойдемте, – сказал он и потянул Луку за собой.

Куда делись его сдержанность и надменность, он едва не дрожал в нетерпении и предвкушении, и Лука, скорее озадаченный, чем заинтересованный, послушно последовал за ним.

Солнце, залив крыши оранжевым золотом, спряталось за ближайшими домами; день клонился к вечеру.

Глава 54

В эту тихую летнюю ночь Луке исполнилось двадцать лет. Он сидел в кресле под цветущим вишневым деревом и смотрел с высоты на мирно протекающий внизу разлив огромной реки, на дрожащие столбы множества огней на воде, на которых держались скользившие мимо катера и яхты, на мрачную стену теряющегося вдали леса. Было тихо, спокойно и очень красиво. И пахло цветущей вишней. Ничто, кажется, не омрачало мгновения, все казалось мирным и прекрасным. Он смотрел на себя со стороны: вот ведь удачливая личность, сумевшая за несколько недель вознестись из мрачного дна пыльных улиц и деревенских площадей до Олимпа, где живут современные боги. И что же? Где довольная сытость? Где спокойствие пресыщенности? Ничего, кроме грызущей тревоги и беспокойства.

Открылась дверь и ярким прямоугольником легла ничком среди цветочных клумб высотного сада. Два темных силуэта проследовали оттуда к Луке, машинально кивнувшему в сторону соседних кресел. Лайма и Лок сели рядом. Все молчали. Луке не хотелось вспоминать их сегодняшнюю встречу в Иллюзионе. Происходившее там и разочаровало, и озлобило, но и принесло такую массу впечатлений, что он еще не разобрался, чего сейчас больше в нем преобладало: неприятия, как это и должно быть, или же опустошенной душевной сытости. Однако до сих пор было непонятно, почему этому извращенному мероприятию придавали здесь такое значение. Наверное, надо было пожить здесь несколько десятилетий, может, больше, учитывая обычное здесь бессмертие, пожить, привыкнуть ко всему, наполниться скукой, нестерпимым зудом скуки, чтобы с тайным наслаждением предаваться разгулу болезненного садизма.

Самое странное, что теперь, когда память о сегодняшнем Иллюзионе сохранила лишь сухие факты, а все самые ужасные эмоциональные подробности были извлечены из сознания, уничтожены вмешательством мнемотехнических процедур, он ощущал в себе какую-то искусственную, но полную гармонию, а также спокойствие и просто желание жить. Жить так же полноценно, как и недавно в Иллюзионе. Лука понимал теперь, почему Матиас так рьяно выступал за Иллюзион: для местных небожителей проблема скуки решалась столь кардинально лишь подобным способом.

Если только за всем этим не стояло еще что-то. Ведь, несмотря на безобразные сцены, свидетелями и участниками которых были все присутствующие сегодня, Лука не мог не признать, что ощущения его в тот момент были замешены на непонятном, полном и каком-то чудовищном наслаждении. Матиас правильно говорил, что в Иллюзионе пробуждается что-то, записанное в генной памяти где-то очень глубоко внутри каждого человека.

– Все-таки такой мир следовало бы уничтожить. Большей мерзости я и представить себе не могла. На что у нас, на Земле, всего хватает, но чтобы матери добровольно соглашались отдавать своих детей!..

– Ты забываешь, что оригиналы живы, – спокойно заметил Лок. – На арене были копии.

– Но матери были настоящие? – возразила Лайма.

– Тебе же объяснили, что после всего этого… представления у этих матерей изъяли из памяти все тревожащие воспоминания. У них не осталось никаких отрицательных эмоций. Все только хорошее. Сама, наверное, ощущаешь… Вслушайся в себя, разве тебе не хочется повторить сегодняшнюю… мерзость, как ты говоришь?

Они снова помолчали, а потом Лайма неуверенно сказала:

– Возможно, ты прав. Но тем более я бы не хотела здесь задерживаться. Вспомни, Лок, сколько мы сегодня с тобой убили?

– Ну, эти детишки сами нападали. Вначале мы просто защищались.

– Вначале. А потом?

– Потом… Потом мы уже пошли вразнос. Знаешь, – сказал Лок, помолчав, – а я помню, что, убивая, я ощущал все то, что чувствовали зрители… некоторые из них… И это было мне приятно… что они тоже… хоть некоторые из них страдали.

– Нет, – резко вмешался Лука, – этот мир точно сгнил, раз ему нужны такие вещи для взбадривания. И вот что я думаю: если целью нашего путешествия был этот город, то стоило ли вообще затевать дело? Я думаю, что следует все же найти Хозяина, кто бы он ни был. А то с этой мозговой стимуляцией мы здесь так же сгнием, как и все.

– А все же что-то во всем этом есть, – задумчиво заметил Лок. – Вот я сейчас вспомнил… пожалуй, я бы не прочь повторить этот Иллюзион. Эти садо-мазохистские штучки, оказывается, довольно занятные.

– Странно, как ты здесь заговорил, – сказал Лука, – садо-мазохистские… Раньше такой лексики ты не употреблял.

– Да и ты, Лука, тоже, кажется, по-другому заговорил, – вмешалась Лайма. – Это все катер. Его корабельный мозг не только покопался у нас в головах, но, наверное, кое-что добавил. Или прояснил. А иначе каким образом мы сразу вдруг так изменились?

Лука вздохнул, усмехнулся, сложил руки на груди и, глядя на звезды, которые вспыхивали и бледнели, словно их раздували гигантские меха, сказал:

– Чего откладывать. Надо попытаться найти Хозяина уже сейчас. Мне тут в голову пришла мысль, что один из здешних, Матиас, вполне может оказаться Хозяином. То-то он сегодня пытался убедить меня, что Хозяином может стать самый незаметный горожанин. А мне кажется, что он-то как раз и может быть этим горожанином. Слишком уж этот Матиас рекламирует Иллюзион. Давайте-ка тряхнем его. В крайнем случае он расскажет, где находится обитель Хозяина. Мне почему-то кажется, что он знает больше, чем говорит. А то, гляди, еще немного – и впрямь придется остаться здесь, станем частью Иллюзиона, будем забавлять других, сами забавляться… А если Матиас ничего не прояснит, есть у меня мысль, что надо изучить машинный зал. Для чего-то он существует? Не только же ради этого пресловутого Иллюзиона.

Они молчали, обдумывая его предложение. Сильный и чистый порыв ветра с шумом прошелся по кроне цветущей вишни, а на небе продолжала мчаться сквозь редкие облака полированная круглая луна.

Глава 55

Был уже поздний вечер. Улицы полны огней, гуляют люди. В воздухе проносились машины, отчетливо чернеющие на червонной полосе зари. Лука с размаху раздавил комара на щеке и с отвращением стер липкую кровь. Близкое присутствие огромной реки за ближайшими домами томило его, словно это огромное, стеклянно-блестевшее, лунной перепонкой стянутое пространство, которое должно было находиться совсем рядом, своей иллюзорностью было сродни и ему самому, его роли во всей этой круговерти событий, таких же в общем-то иллюзорных, как и бездна неба над головой, необозримое пространство лесов, моря и реки, а также всего, казалось, огромного города, заполненного людьми, барами и машинами.

Найти жилище Матиаса оказалось на удивление просто. В последний момент, когда они уходили из квартиры, чтобы начать розыски Матиаса, Луке пришло в голову попросить своего невидимого информатора помочь им в поисках. Немедленно на одной из стен проявилось изображение района, карта-схема приблизила нужный дом, а затем пунктиром был прорисован путь. Матиас жил в десяти минутах ходьбы на морском побережье.

Добрались они быстро. Это был двухэтажный особняк, окна которого, хоть и закрытые шторами, но ярко освещенные, смотрели на темное, мерно вздыхающее море. Двери были заперты, и когда они сделали попытку проникнуть внутрь, доброжелательный голос Матиаса сообщил, что хозяин отсутствует и приносит свои извинения. Однако из-за двери доносилась музыка и, кажется, слышались голоса. Лайма, переглянувшись с Локом, мигом взобралась на балкончик второго этажа и сделала им знак подниматься.

Здесь музыка звучала еще громче, сквозь неплотные шторы мелькали тени. Ручка балконной двери поддалась, и они вошли. В большой комнате двигались тени на экранах. На трех стенах показывали какой-то бал, возможно, у рыцарей, судя по слишком расфранченным мужчинам и пышным платьям дам. На последней стене среди очень густого и буйного леса беззвучно продвигался караван одетых в шкуры и маскировочные костюмы людей. Люди ехали верхом на очень экзотических, ни на что не похожих животных. У некоторых было по шесть мощных ног, у всех зубастые пасти и рога – на носу и лбу. Люди шли пешком и ехали верхом. На самом крупном животном по бокам были приторочены корзины, в которых везли трех человек – двоих с одной стороны, одного с другой, и, кажется, связанных.

Лайма потянула Луку за рукав, указывая на прикрытую дверь в глубине дома. Оттуда послышался звон, скорее всего бокалов. Они втроем приблизились к двери и, приоткрыв, заглянули. На огромной кровати, занимавшей большую часть спальни, лежали напротив друг друга Матиас и Лина. Были они одеты, у каждого в руках бокал с вином. Они пили и что-то весело обсуждали.

Заметив вошедших, оба оглянулись. Причем Матиас с некоторым раздражением, а у Лины на губах еще держался смех. Лина закончила смешок, уже встречая непрошеных гостей.

– А вот и наши герои! – вскричала она, взмахивая бокалом.

Матиас сел на постели и, не пытаясь скрыть раздражения, спросил:

– Как вы сюда попали? Я же оставил предупреждение, что сегодня не принимаю.

Лок и Лайма обходили большую кровать, приближаясь к хозяину и Лине.

– У нас к вам возникли вопросы, – пояснил Лука. – Хотелось бы немедленно получить ответ.

– Какой ответ? Что за глупость! – все больше раздражался Матиас.

– Лука! – засмеялась Лина. – Может, я тебе потом объясню. Как вчера ночью. Мы с Натали оказались очень довольны… твоей разговорчивостью.

Лайма, проходя мимо, молниеносно ударила ей по щеке. Приподнявшуюся было Лину бросило на кровать. Белое покрывало обагрилось пролитым вином, бокал отлетел в сторону. На бледной щеке Лины проступили багровые пальцы. Матиас хотел вскочить, но Лок поймал его лицо ладонью и толкнул назад.

– Что с тобой случилось? – вскричал Матиас, обращаясь к Луке. – Что произошло?

– Твой сегодняшний Иллюзион оказался слишком сильным лекарством, – объяснил Лука. – У меня открылись глаза, и я вижу вокруг только обман… и иллюзию. И, кроме того, возникли кое-какие вопросы.

Лука подошел ближе к Матиасу.

– У меня подозрение, что ты Хозяин, – сказал он. – И у меня только один способ проверить это.

– Что за ерунда! Я – Хозяин! – деланно засмеялся Матиас. – Лина! Ты слышала подобную глупость?

Лина, держась за щеку, смотрела с непередаваемым выражением любопытства, удивления и странной заинтересованности.

– Ничего не вижу тут глупого, – сказала она. – Я так всегда была уверена, что если Хозяин среди нас, то это ты, Матиас.

– Ерунда! – отрезал тот. – А я так думал, что это ты. Жаль, нельзя никак проверить.

– Почему же, – вмешался Лука. – Я же говорю, что есть один способ проверить. Пояснить?

– Да уж хотелось бы, – раздраженно попросил Матиас. – Просветите нас, темных.

– Я полагаю, что хоть вы все тут и бессмертные, но настоящий Хозяин уж точно не позволит себя одолеть. Мне кажется, это даже и невозможно: он удачливее и сильнее всех здесь живущих. Вот такие вот дела, – развел он руками.

– Ты хочешь… – все еще не верил Матиас.

Лука кивнул и сделал знак Лайме. Та с изменившимся лицом схватила руками голову Лины и с явственным хрустом дернула.

Лина упала на постель, дернулась всем телом. Шея ее изогнулась под неестественным углом, она умерла.

– Мерзавец! – сказал Матиас. – Прекрати свои дурацкие фокусы. Почему ты предполагаешь, что Хозяин наделен твоей удачей? Что, если он обычный…

Лука кивнул Локу, и тот ударом кинжала перерезал горло Матиасу. Некоторое время тот пытался удержать руками хлынувшую кровь, но это не удалось. Он тоже умер.

Молчание повисло в комнате. Потом Лок почесал голову и ухмыльнулся. В глазах зажегся веселый огонек.

– Кажется, мы несколько ошиблись. Твое предположение, Лука, оказалось неверно. Не там мы Хозяина искали.

– Да, – подтвердил Лука, прислушиваясь к звукам извне, – ошибка вышла.

Теперь слышали все. Внизу хлопнула дверь, открылась другая. В гостиной рядом что-то зашипело, заскрежетало и наконец показалось: в дверь протиснулся длинный саркофаг бледно-голубого цвета, доплыл к середине комнаты, остановился, покачиваясь, словно бы примериваясь, что делать дальше, и осел. В следующую секунду саркофаг раскололся надвое, крышка отскочила, выдвинувшиеся щупальца с легкостью подхватили ближайшее тело – Лину, поместили внутрь. Крышка вновь стала на место, что-то зажужжало, новые приспособления тем временем как-то ловко удалили кровь с покрывала. После того как неподвижная Лина была вновь уложена на уже чистую постель, пришел черед Матиаса.

Лука переглянулся с товарищами. Лок пожал плечами и хмыкнул. Все совершалось само собой, на них никто не обращал внимания. Саркофаг, уже закрывшийся, снова покачался, словно бы оглядывая оба тела, и тут же удалился тем же путем, которым приплыл.

Матиас и Лина очнулись почти одновременно. На шее Матиаса не было видно и следа пореза. Лина, поднявшись, молча взяла чистый бокал со столика, налила себе вина и огляделась.

Матиас сел на постели и продолжил, словно бы его никто не прерывал:

– …обычный человек, который просто создал нынешнюю цивилизацию после катастрофы Смутных веков? Ну, вы его можете убить, его тут же починят, но тайна так и останется тайной. Не лучше ли сделать так: вы меня спрашиваете, я отвечаю на ваши вопросы, и мы вместе испытываем удовлетворение.

Лайма издала нервный смешок.

– Спроси его, Лука. Может, мы вместе испытаем удовлетворение.

– Где находится резиденция Хозяина? Какое-нибудь место, откуда он может управлять?

Глава 56

Путь их лежал к тому месту, где в первый день его появления здесь Арнольд решил почти наверняка уничтожить новичка в машинной мясорубке, для чего пожертвовал и собой, правда, собой ненастоящим. Отвлекаясь, Лука с горестным удивлением думал, что этот город – сытый, блестящий, хотя и замкнутый в клетку иллюзий, – населен людьми, воспринимающими окружающий мир как некий простой, рутинный, банальный проект, созданный лишь для их личного удовольствия, правда, постоянно теряющими изначальную ценность. И лишь ценой больших усилий, фантазии, изобретательности удается выколотить новые удовольствия, если не рутинные, то уже точно мерзкие. Он думал, что Иллюзион явился завершающим этапом, неким конечным витком спирали, завершившим уход человека от животного, но одновременно и вернувшего Homo sapiens назад к живой протоплазме, хотя и на более сложной фазе. Неужели это надо было Хозяину? Но зачем? В чем смысл страданий людей на Земле, откуда они втроем так странно вылетели и в чем смысл гниения душ здешних обитателей?

Вход в машинный зал находился внутри круглого одноэтажного здания, чем-то напоминавшего огромный шатер лесных. Дверь была прикрыта, но не заперта. Они вошли вслед за Матиасом. Лина, узнав, куда они собираются проникнуть, категорически отказалась покидать их. Кроме того, ни она, ни Матиас не помнили о собственной смерти, а им об этом решили не сообщать. Впрочем, скорее всего они знали или подозревали о подобном исходе. А еще вероятнее, подобные приключения, судя по реакции робота-реаниматора, были обычным явлением в этом мире.

В помещении, как и тогда, в первый день, пахло сыростью, металлом и тем вонючим запахом масла, в котором Лука тогда так успешно купался.

Свет здесь был, но очень слабый, зеленоватый. Он исходил не из одного или нескольких конкретных источников, но, казалось, от самих стен – каменных, грязноватых, плохо обработанных. Матиас шел впереди, за ним Лука, следом Лайма, Лок и весело возбужденная Лина.

Внезапно все здесь показалось Луке страшно враждебным. В первое свое посещение, в окружении новых приятных знакомых, он не обращал внимания на обстановку, которая представлялась реквизитом праздничной мистерии, не более. Сейчас же все было по-другому. Он ускорил шаг, почти обогнав Матиаса, желая быстрее пройти коридор и свернуть к железной двери, ведущей в тот механический ад. За дверью, кроме трубы, в которую вчера ныряли участники шоу, должен был быть иной путь – ведь не созданы же были эти механизмы лишь для перемалывания скучающих идиотов?

– Что за жуткое место! – громко прошептала Лайма.

Они свернули к нужной двери, и вдруг Луке показалось, что за следующим, им не нужным поворотом мелькнул призрачный силуэт. Все в этом слабом зеленоватом свете казалось призрачным и жутким. Но, кажется, там кто-то действительно был. Лок положил руку Луке на плечо.

– Там кто-то есть, – сказал он.

Лука подал пример, и они с Локом бросились вперед. Еще один поворот, и снова – уже точно – силуэт человека. Лок опередил и первым настиг незнакомца. Рванув за плечо, он повернул убегавшего и сорвал с его головы капюшон.

Чем-то знакомым и жутким повеяло на мгновение от спокойно смотревшего на них пилигрима. Эдвард сморщил крючковатый нос и дернул головой, убирая со лба прядь светлых волос.

– Привет вам, – сказал он. – Я не мог и подумать, что вы явитесь сюда.

– Почему ты от нас убегал? – закричал Лок, все еще державший робота за плечо.

– Я не знал, что это вы.

– Тогда от кого ты убегал?

– Ни от кого. Нам даны указания не стараться слишком часто попадаться на глаза горожанам.

– Это правда, – подтвердил Матиас.

– Вот почему они так незаметны, – с удивлением заметила Лина. – А я-то тоже замечала, что иногда они просто пропадают с глаз, совершенно не маячат… Хотя иногда их толпами видишь. Не знаю…

– А мне так казалось, вас тут в городе полно на каждом углу, – саркастически заметил Лука, обращаясь к пилигриму.

Эдвард повернул к нему лицо. В призрачном мертвенном свете холодно и остро сверкнул его глаз из-под вновь упавшей на лоб пряди.

– Наверху мы часть пейзажа. А в служебных помещениях мы стараемся не афишировать себя. Не должно возникать слишком явной связи между нами и функционированием всего механизма планеты.

– Значит, это вы являетесь Хозяевами? – наудачу спросил Лука. Он вспомнил, сколько раз в самые неожиданные и важные моменты встречался ему пилигрим, и тут же сам поверил своей догадке. Может, и в самом деле этот таинственный Хозяин всего лишь робот Эдвард? Или все Эдварды вместе взятые?

Все тогда сразу стало бы на свои места: и бесчеловечная жестокость земного мира, и еще большая бесчеловечность и бессмысленность мира этого города, где люди, словно в вольере зоопарка, существуют для контрольной изоляции в каком-то кошмарном эксперименте. Кто, как не механические существа, мог бы выдумать функционирование цивилизации, основанной на плоти и крови ее членов? Дьявольское изобретение Конверторов, для насыщения которых совершались войны, массовые и жуткие убийства, тоже получило бы свое объяснение. Конечно, только роботы, не имеющие представления о морали и совести, могли создать такой экономический и физический базис общества.

Пилигрим, внимательно наблюдавший за лицом Луки, отрицательно покачал головой.

– Нет. Мы слуги. А Хозяин – человек, и он находится среди людей. Мы не знаем где. Мы лишь служим правилам, установленным им, или выполняем его непосредственные приказы, когда он решает появиться.

Эдвард усмехнулся, и эта его усмешка не понравилась Луке. Он злобно схватил пилигрима за отворот плаща и сильно встряхнул.

– Вот что, слуга дьявола, покажешь нам короткий путь к своему хозяину, или мы сейчас разберем тебя по деталям.

Под присмотром Лаймы подошли Матиас и Лина, которая, услышав последние слова Луки, издала радостный смешок. Лок крепче ухватил пилигрима. Тот мотнул головой.

– Во-первых, угроза ничего не даст, потому что у меня отсутствует инстинкт самосохранения. Во-вторых, тебе, Лука, можно обойтись и без угроз. Я согласен проводить вас. Если не к Хозяину, местонахождение которого я, к сожалению, не знаю, то хотя бы к Центру управления. Может быть, в твоих поисках тебе будет полезен планетарный мозг. Все равно я обязан помогать тебе.

– Это почему же? – недоверчиво спросил Лука. – Что это ты так меня выделяешь?

– Это не я тебя выделяю. Тебе же говорил на орбите корабельный мозг, что ты имеешь тот же генетический и морфологический материал, который соответствует коду Создателя. Анализ дал совершенно однозначный результат. Лок и Лайма имеют те же показатели, почему и они были допущены сюда. Однако ты, Лука, обладаешь еще какой-то, совершенно пока не определимой мутацией. А для нашей системы любая мутация может оказаться чрезвычайно полезной. В твоем же случае набор качеств, заключенный в тебе, пока в полной мере не поддается определению. И никто не знает, что делать в подобной ситуации.

– Я эти его качества вполне могу подтвердить, – засмеялась Лина.

Эдвард молчал. Лука еще некоторое время смотрел на робота, пытаясь осмыслить все им сказанное, потом отступил на шаг.

– Зато я, кажется, знаю, – мстительно сказал он. – Ладно, Лок, отпусти его. Пусть покажет дорогу. Разобрать его мы всегда успеем.

– Совершенно точно, – подтвердил пилигрим, и вновь Луке показалось, что он заметил усмешку на тонких губах Эдварда.

Глава 57

На этот раз они прошли другим путем. Не тем, по которому Лука попал в тот масляный, отвратительный ад. Эдвард в очередном коридоре просто нажал неприметную возвышенность на стене, и сразу же панель отъехала в сторону, обнажив новый ход, а заодно и воспоминания: совсем, кажется, недавно таким вот способом Лука открывал дверь в свое любимое убежище – библиотеку древних.

Стены здесь были из рифленого темного металла. Шаги гулко отзывались в замкнутом пространстве. Вслед за Эвардом они прошли несколько десятков метров, спустились по лестнице на шесть пролетов и попали на балкон, прилепившийся к стене почти у потолка обширного помещения. Правда, трудно было назвать открывшееся пространство помещением, настолько оно было огромно. Здесь также пахло смесью сырого металла и машинного масла – отвратительного для неподготовленных носов.

Но не это поражало.

Продолжая идти за пилигримом по металлической решетке, которая и служила полом балкона, они не могли оторвать взгляд от циклопических сооружений внизу этого невиданного даже у них на Земле рукотворного ущелья. Они сами себе показались мелкими букашками, залетевшими в человеческое жилище и прилепившимися где-нибудь у потолка. Они смотрели вниз, видели трубы, цилиндры, гигантские поршни, мерно поднимающиеся вверх и опускающиеся вниз, в такую глубину, что очертания этих механизмов растворялись в сумрачном освещении, и очень скоро сознание их, уставшее от созерцания стольких непонятных и из ряда вон выходящих вещей, отказалось воспринимать их как нечто достойное удивления. Они были по одну сторону бытия, а эти творения Создателя – по другую сторону.

Они шли уже больше часа. Внизу металлический пейзаж постепенно менялся, но уже незаметно для них. Те же серые трубы, башни, цилиндры и кубы. Однажды огромный шар величиной с хороший дом вдруг всплыл из сумрачной глубины, завис недалеко от них под потолком и вдруг с шелестом раскрылся. Внутри него все двигалось так же непонятно, как и в самом зале, глаз уже не мог вычленить что-нибудь конкретное, кроме разве что сияющих спиралей, словно змеи перетекающих по железным полупрозрачным внутренностям. Потом шар закрылся так же внезапно, как открылся, и стал тонуть в бездне.

– В прошлый раз здесь все было как-то по-другому, – обратился Лука к пилигриму. – Куда делась вся эта пакость?

– В прошлый раз вы были внутри рабочих механизмов. А сейчас мы идем снаружи. Лично я никогда не смогу понять удовольствия попасть под поршни моторов.

– Еще бы тебе понять, – презрительно заметил Матиас. – Мы люди, а ты робот. Я помню, когда был помощником Великого Магистра Ордена святого Людовика, у нас устраивали пари, кто из лесных дольше продержится… Придумывали совершенно уморительные вещи. Однажды вскрыли черепа у нескольких самцов и по очереди десертными ложечками отбирали мозг. Один кентавр – не поверите – продолжал ругаться, когда у него меньше половины мозгов осталось. А еще…

– Матиас! Прекрати говорить мерзости, – с отвращением сказала Лина. – Тебе что, напомнить, что раньше, до натурализации, я была волчицей? И только здесь стала человеком. Хотя, насколько я припоминаю, ты прибыл сюда на полсотни лет позже.

– Ты была оборотнем? – удивился Лок. – И как ты сюда попала?

– Да как обычно. Является вот такой вот Эдвард, сообщает, что ты являешься потомком Хозяина, и устраивает разные подлости. Если выживешь, он переправляет тебя сюда. Матиас, у тебя так же было?

– Примерно. Только он мне сказал, что я могу стать Хозяином, если убью Великого Магистра. Магистр узнал об этом и приказал меня сжечь поутру. Я не стал дожидаться рассвета и спрыгнул из башни, куда меня посадили. Упал на стог сена, которое везли к Конвертеру. Сразу не разобрался, и меня вместе с сеном в раструб Конвертера и забросили. А из Конвертера меня сюда в город перекинули. Все мы так сюда попали. Кроме разве что тех, кто здесь родился. Как Натали и Виктор. А ты, Лина, выходит, лет восемьдесят здесь скучаешь?

– Около того. Думала, может, на Артемиду махнуть, да ты как раз Иллюзион предложил. Хорошая идея, особенно когда малышей стали привлекать, здесь самые чистые впечатления.

– Может, сбросить эту волчицу вниз? – мстительно предложила Лайма.

– Смысла нет, – вмешался пилигрим. – Ее все равно оживят, и она ничего не будет помнить.

– Ну, хоть чистые впечатления испытает, – сказала Лайма.

– Не стоит, – повторил Эдвард и указал на дверной проем. – Нам сюда.

Они вошли в небольшую комнату, оказавшуюся кабиной лифта. Дверной проем задернулся туманом, там что-то стало быстро мелькать – прекратилось. Из выхода хлынул яркий белый свет. Все вышли в стерильно белый коридор, пол и стены которого были покрыты каким-то губчатым материалом. Эдвард сделал знак следовать за собой и ступил на метровой ширины ленту, отделенную от остального пола синими полосками – единственным, кажется, цветовым пятном здесь.

Лента сразу стала двигаться, поползла все быстрее, но насколько быстро – определить было нельзя, отсутствие ориентиров не позволяло решить эту задачу. Тем более что инерции тоже не было заметно, а белые стены и потолок скользили мимо.

Вдруг движение замедлилось, лента медленно втянулась в круглый зал, имеющий несколько выходов, и остановилась. Пилигрим Эдвард направился в один из проходов, заштрихованный густой тонкой сетью ярких красных лучей света. Беспрепятственно одолев эту преграду, вся группа попала в обширный и длинный зал, вдоль стен за прозрачной перегородкой были установлены кресла, на которых сидели одинаковые, как птенцы в инкубаторе, пилигримы. У всех на головах вместо привычного капюшона было нечто вроде шлемов, от которых к стене тянулись гофрированные шланги. Роботы были неподвижны, словно спали.

По остальной части этого странного зала проходили каждый по своим делам живые пилигримы. Никто не обращал внимания друг на друга. На группу людей также никто не смотрел. В глубине помещения виднелся купол, словно перевернутый шлем, словно шатер, тоже белого, как и все вокруг, цвета. Только грязно-серые плащи пилигримов останавливали глаз, больше не за что было зацепиться.

От купола, к которому они направлялись, отходили вверх и исчезали в потолке длинные шланги, такие же точно, как и от шлемов роботов. Назначение всего виденного не поддавалось определению. На вопрос объяснить, что все это значит, пилигрим неопределенно махнул рукой:

– Это и есть Центр Управления. Вернее, не самый Центр, а Информационный отдел. Там вы получите ответы на все интересующие вас вопросы.

Лука заинтересованно всматривался в купол. Ему даже казалось, что сквозь молочно-перламутровые стены проглядывали какие-то тени. Вероятно, только казалось.

При приближении обозначился вход, мембрана истончилась и лопнула. Они вошли. Здесь тоже по периметру купола находились кресла с нависающими над сиденьями шлемами. Пилигрим жестом предложил занять их.

– Здесь вы можете получить полную информационную поддержку всем своим начинаниям. Прошу.

Глава 58

Что происходило в точности в то время, пока Лука находился в кресле, он потом вспомнить не мог. Словно бы дождь – информационный дождь – пролился на сознание, освещая отдельные фрагменты, будто вспышки ярких картинок: Земля, разительно отличающаяся от известной ему, огромная глыба будущего звездолета, заложенного на окололунных стапелях, спящий корабль, ведомый многочисленной командой сквозь бездну космоса, Смутные века восстания и, наконец, стабильность нынешних веков…

Очнулся он в светящейся полумгле. Жемчужное сияние вокруг убаюкивало, но стоило ему сосредоточиться и задаться вопросом, где он находится, как все тут же прояснилось, туман рассеялся, и он обнаружил себя лежащим возле того места, где началось его информационное путешествие. Энергетическое ложе его вмиг преобразилось, под ним возникло кресло, и можно было уже вставать.

В соседних креслах приходили в себя его спутники. Эдварда не было. Он вгляделся в Матиаса рядом с собой, потом посмотрел на Лайму – оба, как, впрочем, и все остальные, выглядели озадаченными. И вдруг все вновь закружилось, все то, что он только что узнал, что потоком влилось в его сознание, разом обрушилось уже упорядоченно и тем более весомо. Откинувшись на спинку кресла, он закрыл глаза, осмысливая полученные знания.

Все то, что он знал раньше, что составляло ядро его мировоззрения, – все рухнуло.

Итак, главное, что потрясло его: Земля, которую он знал и которая была основой существования, на которой и держался его мир, не имела ничего общего с планетой – колыбелью человечества. И сразу же все те нестыковки, давно им замеченные еще при чтении книг и наблюдениях за действительностью, получили полное и окончательное объяснение.

Земля, на которой жили, рождались и умирали рыцари, римляне, лесные и здешние горожане, была не планетой, а огромным искусственным образованием, гигантским исследовательским кораблем-роботом, посланным в созвездие Лиры, чтобы помочь отвести несколько тысяч колонистов для заселения Артемиды, случайно открытой, но малоисследованной планеты земного типа.

Он узнал, что более тысячи лет назад была организована и послана экспедиция в созвездие Лиры. Все ресурсы Земли были сконцентрированы на создание корабля, способного доставить к цели пятьдесят тысяч спящих в анабиозе поселенцев, в основном земледельцев. Полторы сотни лет потомки первых членов экипажа вели корабль сквозь звезды, гордые тем, что им была оказана высокая честь осуществлять мечту человечества и, преодолев пространство и время, присоединить новую планету к другим, уже освоенным форпостам человечества.

Осознание собственного подвига, всячески культивируемого на корабле, поддерживало новые поколения команды корабля в тяготах их пути. Однако же электронная память корабля, подключенная сейчас к Луке, помогла ему прочувствовать и ту непомерную тоску, которую испытывали члены экипажа, пока проходила их жизнь в тесных металлических стенах. Люди, входившие в состав команды – ученые и офицеры, рождались, жили и умирали, передавая потомкам свои знания и умения. Внутри тесных металлических стен сгорали жизни тех, кто и собственных потомков благословлял на высокий подвиг служения будущим поколениям, способным продлить род человечества на новой планете.

Осознание собственной жертвы делало из членов экипажа в некотором роде монахов. Сравнение, пришедшее неизвестно кому, понравилось. С течением времени монашеское служение великой цели стало оправданием их образа жизни. Сложившаяся система мировоззрения, в котором технология и религия оказались спаяны самым причудливым, но, однако же, очень прочным образом, прижилась и стала необходимой.

И вдруг все изменилось неожиданным и страшным образом.

Их корабль настиг посланец родной планеты – Земли.

Вот что произошло. После запуска в космос корабля со спящими колонизаторами на Земле прошли не десятилетия, как на корабле поселенцев, а несколько столетий. Относительность времени на практике в конце концов сыграла необычную шутку. Земная технология, развивавшаяся гигантскими темпами, помогла создать двигатели совершенно нового типа, позволяющие преодолевать просторы космоса с субсветовыми скоростями.

В какой-то момент вспомнили о колонистах, посланных столетия назад к планете Артемида. По расчетам, корабль все еще не достиг своей цели. И тогда человечество, испытав угрызения совести, послало вдогонку далекой экспедиции один из серийных кораблей-исследователей. Вернее, не корабль, а планетоид, специально созданный для поисков в глубинах Вселенной подходящих для освоения планет. Тот в конце концов нашел затерянный в пространстве корабль древних.

Гигантский исследовательский корабль-планетоид, пилотируемый роботами-пилигримами, имеющими серийное имя Эдвард, прошел путь до Артемиды, вернулся по расчетной траектории и где-то на полпути сумел обнаружить корабль переселенцев.

Встреча был исторической. Но когда до членов экипажа дошла та простая мысль, что подвиг их родителей, да и их самих, оказался, по сути, фикцией, чем-то архаическим и мизерным по меркам новых достижений потомков, их охватило отчаяние. Больше всего поразило сообщение, что посланный им вдогонку планетоид мимоходом достиг недостижимой пока для них цели – Артемиды – и только тогда вернулся за ними.

Он словно бы совершал прогулку.

Понадобилось совсем немного времени, чтобы разрушительные тенденции обрели силы и вылились в восстание части экипажа. Доставка колонистов до Артемиды вдруг потеряла для многих героический оттенок, подвиг, которым жили их предки, стал казаться обманом. Люди потеряли вкус к жертвенности, собственные судьбы стали представляться бездарно потраченными, и гедонистические тенденции вдруг обрели сакральное значение: большинству хотелось всего сейчас и побольше.

Отчаяние придало сил восставшим. Они пробудили колонистов, объяснили им положение вещей так, как понималось им, и цели достигли: волна насилия прокатилась по гигантскому кораблю, вылившись в резню. Это было безумие, но оно случилось. Погибли ученые и офицеры. Остальные одичали и расселились по всей территории планетоида, создав мини-цивилизации. Тем более что территория колоссального корабля вполне реально имитировала земные условия.

Власть перешла к самым решительным, но не самым знающим. Собственно, знания стали уже и не нужны. Знания вынудили их оказаться здесь, среди звезд, знания стали ненавистны, книги и научные сведения уничтожались планомерно. Религия, приобретавшая странные формы, овладела умами.

Наступил хаос.

Потомки, подарившие колонистам обслуживаемый роботами корабль, фактически заменили людям потерянную Землю. Это было нетрудно. Планетоид представлял собой диск, окруженный стальной оболочкой диаметром в несколько сотен километров. Создатели кораблей этого типа не жалели сил и средств, чтобы облегчить жизнь путешественникам. Под диском же находились механизмы жизнеобеспечения.

Но люди распорядились всеми этими благами по-своему. Наступило время Великой Смуты, когда каждый старался убить каждого, а ближний оценивался лишь как возможность получить от Конвертера еду, оружие и одежду. Безумие овладело людьми.

И в это страшное время появился Спаситель – неведомый человек, сумевший организовать людей и лесных в сообщества, заложивший города Новый Рим и Сан-Бонифаций, создавший духовенство и Орден святого Людовика, а также Братства святого Матвея и Антея.

Он направил деятельность роботов в новое русло; оставаясь неузнанным, этот бессмертный знал все обо всех, именем его вершилась история планетоида, и он стал оправданием этой жизни.

Затем возникла легенда, что однажды Хозяин придет и объявит о себе. Он будет узнан сразу, и если кто к этому времени уже объявит себя Создателем, появление истинного Хозяина расставит все по своим местам. Именем Его пилигримы с тех пор искали признаки Создателя. Многие заявляли: я – Хозяин, но никто еще не доказал этого.

Артемида, оставшаяся целью движения, постепенно приближалась. Роботы, принявшие новые законы, установленные Хозяином, следили за функционированием большого корабля. Когда путешественники достигли Артемиды, планетоид перешел на стационарную орбиту, став искусственным спутником. Еще много времени никто не интересовался новой планетой. Новое мировоззрение исключало знание подобного рода, все уже давно были убеждены, что живут на старой Земле, и никакие сведения о каких-либо новостях из космоса никого не могли взволновать. Было слишком много забот и интересов в реальном мире.

Жизнь продолжалась, проходили столетия. Роботы-пилигримы, созданные для обслуживания планетоида и безразличные к моральным оценкам явлений, старались сохранить стабильность вновь созданной цивилизации. Они выявляли наиболее активных людей, умственно и физически одаренных более остальных, потенциальная деятельность которых могла бы угрожать социальному равновесию, – этих людей после соответствующих испытаний изолировали.

Так возник город Назарет.

Бесцельность существования плюс пассионарная активность горожан создавали проблемы иного рода. Существованию назаретян мешала банальная скука. Безделие породило безудержную погоню за развлечениями. Со временем среди горожан нашлись любопытные, желавшие посетить Артемиду. Некоторые погибли, но большинство выжили и возвращаться назад не пожелали. Подобный исход не противоречил правилам Хозяина, которые соблюдали пилигримы. Тем более это была еще одна возможность освобождения от самых опасных и энергичных, от тех, кто не доказал, что он Хозяин, но мог тем не менее быть источником беспокойства и бед.

Таково было положение вещей к настоящему моменту.

Было еще кое-что. Например, Лука узнал, что лесных изначально не существовало.

Учитывая то, что в длительных космических экспедициях рождаемость редко могла восполнить естественную убыль экипажа, на корабле имелся генетический банк данных всех членов экипажа, которых клонировали по мере надобности. После мятежа контроль над клонированием исчез, уцелевшие и окончательно обезумевшие генетики занялись новыми исследованиями, начали материализовывать собственные фантазии и в конце концов заселили корабль мутантами – порождениями мифологии и земной фантазии, – не сумевшими мирно ужиться с обычными людьми.

Проповедники новой религии первое время старались убедить паству в том, что, раз лесные не созданы по образу и подобию Создателя, души их звериные либо отсутствуют вовсе, посему Церковь благословляет уничтожать их как зверей, а не как людей, ибо Хозяин побудил создать их как наказание за грехи, которые едва не погубили людей. Несколько теологов, чьи души не очерствели в том аду, в котором все пребывали в Смутное время, утверждали, что для человека взять на себя смелость решать судьбу существ, частью имеющих божественный облик, значит присваивать себе божественные привилегии. В конце концов епископы на очередном Вселенском Соборе решили, что лесные как творение Создателя имеют человеческую душу, поэтому их можно убивать не как животных, лишенных души, но так, как человек по каким-либо причинам убивает человека. Спор был благополучно решен, хотя было много недовольных, не желавших ни при каких обстоятельствах признавать лесных равными себе.

Как и наоборот.

Лука, отвлекаясь, думал о том, что сам он волею судьбы был короткое время осужден пребывать на острие жизни, что теперь все кончается, и если у него и возникала прежде мысль о своей новой и необычной роли, о том, что ему, возможно, и впрямь уготовано быть новым Хозяином мира сего, то теперь уж точно об этом следует забыть.

Сквозь полупрозрачный перламутровый купол, накрывший информационный центр, где они сейчас пребывали, мелькали тени – разумеется, не людей, а роботов. Пилигримов здесь было много, и их одинаковость производила странное ощущение, будто бы попал в зазеркалье, где все ненастоящее, где все – обман, наслоенный на обмане, но обман, крепко спаянный временем, традицией и ложью.

Оставив пока все полученные сведения на периферии сознания, Лука обдумывал простую мысль: зачем роботы допустили их в этот информационный купол? Зачем дали им возможность получить информацию об истории корабля по имени Земля? Ответ напрашивался сам собой: их тем самым списали, вычеркнули из жизни, подарив, как на казни, последнее слово, только уже для приговоренного, а не услышанное от него.

Никто в Назарете не располагал этими знаниями, а тем более никто ни о чем не догадывался в мире лесных и римлян. Ни его, Луку, ни других теперь не выпустят отсюда. Вероятно, давным-давно Хозяином даны четкие указания на подобный случай, иначе и быть не могло: в мире, длительное время существующем на последней стадии напряжения, малейшее сотрясение может вызвать обвал, крушение, новую волну цунами, которая окончательно сметет хрупкое равновесие. Пусть это равновесие и выгодно лишь неведомому Хозяину да роботам.

И как ни лелеял Лука надежду, как ни напрягал воображение, представить, зачем бы еще роботам оставлять их в покое, он никак не мог. Но все равно мысль билась словно птица в клетке, летала и кружилась, и все равно неизбежно с каждой точки своего полета возвращалась к темному центру, к предчувствию близкой смерти, для которой он, не скопивший никаких жизненный ценностей, едва ли был интересной добычей, и тем не менее его-то скорее всего наметила она в первую очередь.

Став прозрачной, лопнула мембрана входа. Вошел пилигрим и остановился у входа. Сдвинув со лба упавший капюшон плаща, а заодно и прядь волос, мешавших смотреть, пилигрим пристально оглядел всех поверх длинного носа. Усмехнулся, словно бы прочел во взглядах, перекрещенных на нем, понимание того, что сам только хотел сообщить. Ничего не сообщил, только пригласил следовать за собой.

Матиас тут же возмутился, но бесцельно, потому сразу сник. Остальные, придавленные полученными знаниями, молча двинулись к выходу. Они проходили белыми стерильными коридорами, мимо продолжали сновать серые пилигримы, двигались эскалаторы, возносившие их на следующие ярусы, наконец кабина лифта долго опускала всех, может быть, к самому центру планетоида. Пепельные от быстрого движения стены колодца, скользившие сквозь прозрачный цилиндр лифта, предвкушающая улыбка пилигрима, ненависть гладиатора Артура, занятого безопасностью собственного положения в школе, липкий и сладковатый запах густеющей крови после бойни на арене, пленительные и развратные прикосновения двух гурий, посетивших его ночью, а через день назвавших свои имена и тем сразу уничтоживших волшебство, напряженная спина Лока и испуганный профиль Лаймы рядом – все это плыло в сознании у Луки, пока он ожидал остановки лифта, и хотя в отдельности эти мысли и впечатления ничуть не были связаны с ожидавшим их всех поворотом судьбы, они в своей совокупности образовывали скорее всего наиболее благоприятную среду для катастрофической, как любой приговор, чудовищно случайной, никак не предсказанной рассудком сверхжизненной молнии прозрения, поразившей его еще до остановки кабины.

Так и произошло; гладкая серость стен лифтового колодца обрела видимую шероховатость, кабина остановилась, и пилигрим, сохраняя усмешку под длинным носом, вышел первым. Тут же мембрана входа заросла, пилигрим повернулся и махнул рукой – как оказалось, прощаясь. Он исчез, и с исчезновением его загремело, засвистело вокруг, нечто невидимое упруго и непреодолимо вытолкнуло их из кабины, колючий холодный воздух тяжко процарапал легкие, мощный порыв ветра сбил с ног и потащил по земле; вдруг ослепительно шаркнула толстая молния, оставив на внутренностях век очертания тяжелых, гнущихся от урагана деревьев вокруг и граненой реки с темным контуром судна, непонятные и колоссальные силуэты у берега, и тут же обрушился, словно камнепад, чудовищной силы гром и ледяной дождь, вмиг оглушивший и не оставивший на них ни одной сухой нитки. Замерзших, ослепших, оглушенных, их потащило порывами ветра, двигаться и дышать было все труднее, сознание стало гаснуть, и никто так и не понял, кто или что подхватило их с земли одновременно с новым грохочущим ударом грома.

Часть IV

Рай

Глава 59

Это была не смерть; после некоторого периода беспамятства (сквозь который продолжало, однако, доходить ощущение холода, тяжести, чего-то режущего и давящего, а главное, удушливой боли в горле от ледяного и ядовитого воздуха, отказаться вдыхать который тоже было невозможно) вдруг стало возможно осознать себя и всмотреться в этот враждебный мир.

Но и это не сразу: еще некоторое время ощущение полной беспомощности преследовало Луку. Было ужасно холодно, он был чем-то придавлен, его болтало в воздухе и все время с каким-то сложным ритмом било обо что-то твердое. Он смутно ощущал себя щепкой, подхваченной потоком, беспомощной, ненужной, всеми покинутой.

Но главное – воздух хоть и оставался холодным, но был уже вполне нормальным, без примеси ядов, только что так скребущих в горле. И глаза уже что-то смутно различали в сером предрассветном воздухе. Его продолжало болтать. В щеку врезалась веревочная петля, и только через несколько мгновений он понял, что находится в большой веревочной сумке. Рядом, прижавшись к нему, лежали Лайма и Лина.

Воздух, серея, становился все прозрачнее; Лука теперь уже четче различал маски на лицах девушек – молочные, с небольшим хоботом впереди. Скосив глаза, он обнаружил такую же на своем лице, закрывающую рот и нос. Вероятно, благодаря этим приспособлениям и удавалось дышать.

Лука хотел поправить свою маску, но тут же понял, что руки его связаны. Лина и Лайма беспомощно барахтались рядом с ним. Они стали пленниками. Их везли на каком-то огромном животном, брюхо которого мерно колыхалось рядом с ними и о твердую бронированную кожу которого их равномерно било.

На осознание своего положения потребовалось совсем немного времени. Животное в своем скрюченном положении он рассмотреть не мог. Видел только мелькавшее внизу огромное копыто, от которого сбоку торчал длинный устрашающий коготь. Тут же вспомнились отмеченные им как-то в Назарете на видеостене многоногие животные, верхом на которых ехали одетые в шкуры всадники. Вновь его, как всегда, не спросясь, забросили в один из уголков Земли…

Или не Земли?

Он стал испуганно всматриваться в мелькание дикой, лесистой местности, сквозь которую пробирался их караван. Проносились мимо огромные стволы деревьев, обсыпанные похожими на гроздья мыльных пузырей белесыми соцветиями. Длинные канаты лиан переплетались над головой, как сеть, а еще выше темнели кроны гигантских деревьев, в растительной гуще которых визжали и рычали бесформенные и быстрые твари. Иногда, не решаясь приблизиться, молнией проносились мимо копьеобразные птицы, издавая клокочущие, пронзительные звуки. Один раз темный зверь величиной не меньше медведя кинулся сбоку под ноги несшему их животному, но тут же, нарушив ритм, гигантское копыто метнулось наперерез, с треском распоров темный мех напавшего чудовища. Лязгнули страшные, удивительной длины клыки, но копыто уже отдернулось, а откуда-то сверху ударило в тот же миг длинное толстое копье, буквально пригвоздившее зверя к темной, шелестящей от листьев земле.

Послышались крики погонщиков, животное ускорило бег. В этот момент темный полог крон прорезали в нескольких местах косые дымные лучи, сразу стало светлее, а когда их караван вырвался на вершину холма, сверху ударило такое жгучее солнце, что Лука, было обрадовавшийся, тут же пожалел о недавней, как сейчас уже казалось, приятной прохладе.

Пока они преодолевали открытую местность, солнце успело их окончательно поджарить. Рядом с Лукой мычали и ворочались Лайма и Лина, старавшиеся хоть как-то спрятаться от невыносимых лучей. И даже корчась от жара страшного солнца, Лука успел поглядеть на открывшихся впереди других животных каравана. Ни с чем не сравнимые, многолапые, бронированные широкими толстыми пластинами, вооруженные рогами и шипами, торчащими со всех сторон, твари несли на спинах косматых людей. Одежда, сшитая из шкур, делала людей необычно большими, но это, разумеется, был обман зрения. Тот, кто ехал впереди на животном, похожем на лошадь, но тоже бронированную серыми пластинами в виде рыбьей чешуи, только крупными, повернулся, показав обычное лицо в обрамлении копны рыжих волос, и что-то крикнул товарищам. Махнув рукой, словно бы подгоняя всех ехавших следом, человек повернулся и издал гортанный крик. Над головой послышался ответный крик невидимого наездника, земля тут же дернулась, сетку с людьми мотнуло в воздухе и так шарахнуло Лукой о твердый бок вьючного животного, что на какой-то миг потемнело в глазах.

Лес понемногу редел. Солнце продолжало немилосердно палить. На сразу выцветшем небе вдруг проявился огромный тусклый диск сумрачного серебристого цвета, и в своем полуобморочном состоянии Лука вдруг вспомнил, как висел среди звезд, разглядывая Артемиду и два солнца над веселой планетой. Он равнодушно подумал, что на этот раз пилигримы забросили их на Артемиду, чтобы окончательно избавиться от него.

Лайма и Лина давно потеряли сознание, их бросало рядом в сетке то на него, то прочь, словно больших кукол. Лука боялся, что они потеряют свои маски и задохнутся в ядовитой атмосфере. Попадая в тень, он чувствовал наплыв прохлады, но уже через пару секунд стужа охватывала все тело: в тени и в самом деле было страшно холодно, а на солнце – страшно жарко.

Глядя на проплывавший мимо диковинный древесный ствол, обвитый толстыми, телесного цвета змеями, Лука подумал, как обманчиво выглядела тогда со стороны эта планета. Ячейки сетки все сильнее врезались в тело, плавившееся от жгучих лучей меньшего солнца, все плыло перед глазами, и когда они очутились на вершине крутого склона и далеко внизу показались дрожащие гряды мутно-лиловых холмов, ему это показалось обманом зрения, тусклым миражем, разнообразившим его видения.

Караван между тем стал спускаться по каменистому склону. С одной стороны мрело и дымилось огромное болото, с другой тянулось редколесье. Освобожденное от лиственной мглы небо зависло над ними ослепительной тьмой, в центре которого продолжало гореть – невидимое от нестерпимого блеска и жара – беспощадное солнце.

Наверное, сознание он тоже потерял. Лука помнил, как караван снова погружался в ледяной лес, сменявшийся тропическим небом, гремевшим синевой и палящим солнцем. Появлялись тучи мошкары, кусавшейся злобно и повсеместно. Налетавший студеный ветер выдувал их. Потом, словно солнечные искорки, вспыхивали небольшие озерки, откуда налетали на караван пушистые птицы, злобно и нестройно вопящие. Одну подстрелили совсем близко, и Лука успел заметить огромные клыки умирающей твари, усыпавшие длинный и широкий клюв.

И вдруг въехали в поселок с высоким столбом у входа, на котором был водружен белый от времени чудовищный рогатый череп. Караван продвинулся по улице, и когда верховое животное, привезшее их, повернулось, открылись одноэтажные рубленые дома, высокий бревенчатый частокол вокруг поселка и усеченный, словно бы кем-то срезанный холм, нависший над домами. Кто-то тяжело спрыгнул на землю с другой стороны, и животное протяжно заревело, вытянув длинную шею с острыми роговыми пластинами по хребту и оскалив, словно угрожая, длинные желтые клыки.

Подошедший дикарь с необычно правильными чертами лица, выглядывавшими из мехового капюшона, протянул руку и отцепил сетку с пленниками. Держа ее на вытянутой руке, он некоторое время оглядывал содержимое. Это был великан не меньше трех метров в высоту. Встретившись взглядом с Лукой, он покачал головой и буркнул что-то непонятное. Потом, повернувшись, крикнул кому-то:

– Яков! Надо поторопиться. Гости портятся на глазах.

Все это начинало казаться бредом, может, и было им. Окружающее, как и сам великан, начинало снова дрожать, девушки, так и не приходившие в себя в пути, просачивались сквозь сетку и стекали на пыльную и утоптанную землю поселка. Лука, кажется, вот-вот должен был последовать за ними, это начинало пугать всерьез, и когда сознание стало покидать его, ему стало даже как-то легче.

А потом – все.

Глава 60

Пробудила Луку боль в руке и носу: неприятный острый запах и уже знакомое жжение в горле. Девушки, Лука, Матиас и Лок, поддерживаемые за плечи одетыми в косматые шкуры великанами, стояли на площади. Проходивший мимо человек прикладывал каждому из пленников к предплечью небольшую коробочку, откуда с жужжанием выскакивала игла, делавшая инъекцию. Тут же стягивалась маска, и под незащищенный нос подносилась дымная ветка, пахнущая неприятно, но взбадривающе. Действие укола тоже сказалось почти сразу: он почувствовал, как постепенно начинает приходить в себя, хотя ноги еще плохо держали.

Лука все же отшатнулся от едкого дыма, и, заметив, что он очнулся, мужчина снова приставил ему к лицу маску и повернулся к Локу, ноги которого безвольно висели, едва касаясь земли. Сила аборигенов, многие из которых были не так уж и высоки, поражала.

Лука оглянулся на державшего его человека. Тот был высокого роста, но вполне приемлемого, метра два. Заметив, что поддерживаемый им пленник повернулся, мужчина ободряюще улыбнулся и подмигнул черным глазом.

– Скоро, – сказал, – скоро все закончится.

Выглядел он вполне дружелюбно, что в общем-то не вязалось с обстановкой. Хуже всего было то, что ничего нельзя было понять. Лука вспомнил услышанные им в Назарете сведения о том, что попавшие на Артемиду добровольцы не пожелали вернуться. Он особенно не думал об этом, но у него сложилось впечатление, что здесь должен быть если не рай, то нечто близкое. И сейчас он не мог понять, как можно было добровольно оставаться здесь?

Он посмотрел на небо. Низкие облака закрыли оба солнца, стало ужасно холодно, все его тело била дрожь, открытые участки кожи, кажется, совсем заледенели. Судя по всему, так же холодно было и его товарищам. Чего нельзя было сказать о местных, ощущавших себя вполне комфортно.

Он подумал, что здешние аборигены никак не могли быть теми добровольцами, о которых говорилось на Земле. Если даже не считать слишком высокий рост некоторых, и лица их отличались необычной, какой-то искусственной правильностью. Несколько в отдалении он заметил толпу женщин. А вот они были обычного роста и, кажется, все молодые. Только одеждой отличались от мужчин: меха, из которых были сшиты их платья, юбки и кофты, были более пестрые, с орнаментальными вкраплениями. Здесь собрался, наверное, весь поселок: мужчин и женщин было не меньше тысячи человек.

В этот момент закончивший обходить пленников знахарь громко заревел. По всей видимости, это была песня, потому как немедленно забил бубен, заиграли трубы, присутствующие задвигались, исполняя неуклюжий, но ритмичный танец. Со стороны женщин донеслись радостные крики и веселый смех. Державший Луку мужчина отпустил его, и тот едва не упал: подкосились ноги. Лука уже слабости не ощущал, просто сказывалось удвоенное притяжение планеты.

Ему не дали упасть, руки сзади снова подхватили, сжав плечи, и начали раскачивать в такт мелодии, которую исполнял этот лекарь или колдун, одетый в шкуры еще более пестрые, чем у женщин: белоснежные полосы вдоль спины и рукавов, а также красные звездочки, вшитые беспорядочно и повсюду. Кроме того, на груди висел большой золотой крест, и это наводило на мысль о принадлежности ведущего к когорте священников. Может, так оно и было.

– Что здесь происходит? – крикнула Луке Лайма.

Она выглядела испуганной. Как и все остальные. Лука хотел успокоить ее, но голос его был заглушен громкими приветственными криками.

Они находились на площади, вокруг которой подковой располагались посеревшие от времени дома. Самое большое бревенчатое строение, вероятно, общественное, возвышалось за их спинами. Впереди, в просветах, виднелось море или большое озеро, противоположный берег которого терялся в серой дымке. Волны, поднятые усиливавшимся ледяным ветром, с шумом бились о берег. Какое-то большое животное, похожее на кита, проплывало вдалеке, изредка с шумом выныривая на поверхность.

Лука уже настолько закоченел, что от переохлаждения наступила апатия, веки сами собой закрывались, и только возобновившийся рев множества глоток заставил его напрячь внимание. На площадь по боковой дороге, огибавшей плоский холм, въезжал отряд всадников верхом на знакомых уже чудовищных животных. Это их приветствовала толпа местных. Приехавших мужчин было не больше полусотни, но выглядели они очень странно.

Одеты они были почти так же, как и встречавшие их местные жители. Только одежды было гораздо меньше, многие были голые по пояс, а единственный кентавр имел лишь попону. Среди прибывших оказался и священник с таким же точно, как и у здешнего, массивным золотым крестом поверх пестрого плаща. Лица всех, даже у кентавра, тоже отличались четкостью черт, не столько красивых, сколько мужественных, что должно было говорить прежде всего о генетическом здоровье.

Но вот все остальное поражало и опровергало предположение о генетической чистоте носителей. Прежде всего, прибывшие были ужасны. Ужасны своими необычными уродствами. Наметанный глаз Луки определил и луперков, и эльфов, и гоблинов, но все они отличались от земных какой-то нивелированностью.

Во-первых, прибывшие были примерно одного роста, что не характерно для лесных. Лица их тоже, несмотря на различия, имели неуловимое сходство. А во-вторых, объединяло их наличие боевых приспособлений, выраставших прямо из тел, как у верховых животных местных людей. Шипы и острые пластины торчали из локтей, почти у всех пальцы заканчивались бритвенной остроты когтями, у одного гоблина вместо левой кисти торчало длинное, похожее на меч лезвие. У некоторых над головой возвышались толстые рога, кентавр вооружился шипами на копытах, а сквозь попону во все стороны ощетинивались костяные пластины, о которые, наверное, легко можно было порезаться.

Не только Лука, но все его товарищи, забыв о собственных невзгодах, во все глаза разглядывали прибывших. Лука, повернув голову, увидел, с каким вниманием смотрит Лок на возглавлявшего отряд луперка.

Когда все спешились и подошли ближе, оказалось, что ростом они ничуть не уступают людям. Местным людям. Просто они были лесными, причем лесными, отличия которых от людей только усилились. Словно бы воскресшие генетики продолжили работу по усовершенствованию своих творений, наделив их одинаковой статью и более разнообразными приспособлениями для выживания. Странно, но гоблин был не намного выше остальных.

Рыжий мужчина, возглавлявший караван, вышел вперед. В наступившей тишине навстречу ему шагнул высокий, как башня, оборотень с огромным медвежьим шлемом. Из-за желтых клыков белело его лицо. Человек громко сказал:

– Приветствую брата моего генерала Людвига.

Лесной, протягивая руку, провозгласил:

– Рад встречи с братом моим губернатором Маратом.

Оба пожали друг другу руки. Рыжий, насмешливо улыбаясь, сжимал руку лесного. Тот, принимая дружеский вызов, стискивал ладонь хозяина. Грянул хор приветствий, люди и чудовища смешались, доброжелательно здороваясь, женщины в стороне с веселым любопытством и без всякого отвращения или враждебности поглядывали на прибывших. Оба предводителя отпустили ладони друг друга и повернулись к своим. Рука рыжего, опущенная вдоль тела, была рядом, и Лука заметил странно деформированную кисть, раздавленную рукопожатием. Кроме него, никто не обратил на это внимание, даже сам рыжий вождь уже потрясал этой рукой, приветствуя еще одного знакомого.

В этот момент в проглянувшем синем окне грянуло солнце, ударило по поселку и морю, и сразу же стужа, заставлявшая мелко трястись все тело, сменилась невозможным жаром. Лука отвлекался, его снова охватила слабость, он поник головой… но тут же превозмог этот нестерпимый знойный туман… Синева, зной, одиночество среди столпотворения… что эти чудовища собираются с ними делать?

Луке казалось, что надежды нет, что пилигримы не отправили бы их сюда, если бы исход не был предсказуемым. Их появление, ничтожное, вероятно, по здешним меркам, вызвало слишком бурную реакцию. Но, судя по всему, лесные под предводительством этого генерала Людвига прибыли сюда тоже по поводу их пленения.

Глава 61

Все туманнее сверкало море вдали, все бледнее пылало небо в оконце среди туч. Он проследил глазами за летящей через все небо восхитительно сияющей птицей, которая, уйдя в облачную тень, внезапно полиняла и вдруг косо нырнула в воду. И эта птица, исчезнувшая в пучине и так и не вынырнувшая, вдруг сделалась для него символом их путешествия: прошли через солнечную надежду и, попав в безнадежную серость, угасли в пучине.

Между тем местные и прибывшие, стронувшись с места, потянулись в сторону усеченного холма на берегу моря. Луку и товарищей скорее несли, чем увлекли за всеми. Остановились на большой поляне, над которой нависала громада искусственного на вид холма, густо заросшего мелкими деревьями и кустарником. Среди зелени ясно различалась тропа, поднимающаяся прямо к плато на вершине.

Среди поселенцев свободно бегали огромные, величиной с хорошего быка животные: клыкастые, бронированные и свирепые. На них совершенно не обращали внимания, только покрикивали, если те мешали движению.

Прибывшие растянулись шеренгой вдоль поляны, вперед вышли оба священника и стали почти в унисон читать молитву. Все дружно крестились и кланялись. Кто-то сильно толкнул Луку в плечо, и, царапая пластинами на скуле, протиснула вперед огромную клыкастую морду одна из бронированных тварей. Мужчина, продолжавший опекать Луку, и на этот раз не дал ему упасть. Освободив одну руку, он свирепо ударил зверя кулаком по закрывшемуся глазу и что-то рявкнул. Зверь с визгом исчез, снова оцарапав Луку.

В этот момент толпа зашумела, послышались крики и свист. Из загона на противоположной стороне поляны показались несколько человек, тащивших на цепях гигантского, похожего на медведя зверя. Веревки были привязаны к ошейнику, их держали шесть высоченных мужчин, а еще четверо с длинными копьями шли следом, покалывая зверя в косматый зад, стоило тому осаживаться и сопротивляться. Тот все равно время от времени садился и пытался отмахнуться передними лапами. Звери, сновавшие среди людей, найдя себе занятие, с жутким воем кинулись на поляну. Рядом с пленником они и в самом деле казались псами, загнавшими медведя. Погонщики немедленно отогнали их, но пленный зверь уже не пытался препятствовать людям, занятый новыми врагами.

Лука смотрел на происходящее и не понимал его смысл. Единственное, что приходило на ум, – это то, что зверь нужен для жертвоприношения, где именно им отведена главная роль. Его уставший и затуманенный жарой, холодом и удвоенной силой тяжести мозг даже не пытался скрыть правду. В глазах товарищей он читал те же мысли. Лок продолжал скрипеть волчьими зубами и отращивать шерсть на загривке: он готовился дорого продать свою жизнь. А над поляной, хрипло клекоча, зависла стая крупных сине-зеленых птиц, длинными зубастыми рылами и плоскими крыльями удивительно похожих на земных птеродактилей.

Один из погонщиков, подобравшись сзади, расстегнул ошейник у медведя. Остальные мигом сдернули его, оттащили в сторону вместе с веревками и стали без спешки отступать. Зверь, почуяв свободу, сел на широкий зад и мрачно огляделся. На передних лапах выдвигались и снова убирались длинные мощные когти. Ошейник из короны толстых рогов на затылке окрасился в багровый цвет. В ожидании самого худшего у Луки потемнело в глазах. Хуже всего было то, что сил сопротивляться жертвоприношению у него уже не было. Приходилось смириться с близкой смертью.

Но неожиданно все пошло по другому сценарию. На поле вытолкнули не Луку с товарищами, на поле вышли два бойца: один от людей, другой от лесных. Лесным был оборотень, похожий скорее не на леопарда, кем он, кажется, и был, а на огромного льва, прихотью природы ставший на задние лапы и обретший лицо ангела. Человек вооружился длинным щитом и копьем. Оба медленно подходили к зверю, а тот, почувствовал приближение настоящих противников, приподнял зад, встал на все четыре лапы и потрусил навстречу врагам.

Дымка, которой прикрывалось солнце, внезапно рассеялась. Жар стал таким сильным, что пот, заливший лицо и глаза в первый момент, испарился, кожа горела, ноги подкашивались, а руки, державшие его за плечи, превратились в тиски. Сильный ветер с моря нес запах воды, рыбы, но не ожидаемую свежесть, а тот же жар, которым все здесь дышало, едва выглядывало солнце. Но все равно Лука видел, как, подобравшись и выставив вперед два длинных меча, лесной на негнущихся ногах ждал приближения врага. Человек, отступив, заходил сзади, предоставляя начать бой лесному.

Заревев, чудовище бросилось на оборотня, который в последний момент полоснул мечом по глазам врага и отпрянул в сторону и вбок. Брызнула кровь, сразу залившая глаза зверю. Густой рев заполнил поляну, зрители завопили еще громче, лесной повторил свой удар в морду уже сбоку, а другим мечом проколол бок по самую рукоять.

Восторгу не было предела, державший Луку мужчина даже отпустил его, от чего пленник тут же опустился на колени, птеродактиль, испугавшись, взмыл в небо и быстро превратился в черную точку над сияющей синей гладью моря. Кажется, едва начавшись, поединок заканчивался. Но Лука, стоявший на коленях, видел, как второй боец даже не пытался приблизиться к сражавшимся, внимательно наблюдая. Видел, как силился лесной вырвать застрявший в ребрах меч и, отвлекая внимание зверя, продолжал бить его другим мечом по окровавленной морде. А тот особенно и не уклонялся, а, помахивая головой, все пытался разглядеть противника. Вдруг, махнув передней лапой, он ловко зацепил голову лесного когтями и одним движением сорвал ее с плеч.

Голова словно мяч взлетела в воздух почти вертикально, и зверю пришлось сделать лишь шаг, чтобы поймать ее пастью. Площадь, моментально затихшая, громко вздохнула, когда голова лесного попала между зубов. Лука ждал в тишине треска костей, ждал, когда лопнет череп под нажимом страшных челюстей, но чудовище, словно подавившись, судорожно дернуло головой, высунуло длинный язык, поправило добычу и шумно сглотнуло.

Реакция людей и лесных поразила Луку: толпа разразилась ревом, но в нем не было возмущения. С каждой секундой в криках слышны были восторг и радость. Переглянувшись с друзьями, Лука и в их глазах прочитал недоумение и смятение. Он снова переключил внимание на поле боя, где зверь, не обращая внимания на вопли людей и подкрадывавшегося сзади нового врага, занялся пожиранием убитого.

Боец, прикрывшись щитом, продолжал приближаться к монстру. Тот в последний момент почуял близость врага и начал поворачиваться, нагнув голову и выставив вперед веер своих рогов. Однако человек успел ударить и всем весом своего почти трехметрового тела продавить копье глубже внутрь. Чудовище захрипело, упало на бок, тут же подскочившие погонщики накинули на него сеть и быстро связали. Меч и копья выдернули. Оба священника подошли ближе, подставили чаши к ране на шее и набрали крови, а затем погонщики потащили все еще подававшее признаки жизни тело чудовища обратно в сторону загона.

Народ продолжал ликовать, а Лука почувствовал, что силы его покидают. Он еще видел сквозь туман, как оба священника подходили к нему и товарищам, окропляли вместо святой воды кровью зверя, а затем то же самое проделывали с другими – лесными и людьми.

Еще через полчаса, когда действие инъекции окончательно прошло, все погрузилось в болезненный туман, где продолжали некоторое время читать литургию священники обоих отрядов, а паства восьмерками выплясывала сложный танец по площади и по склону усеченного холма, Лука обнаружил себя и своих товарищей, стоявших над круглым колодцем, уходящим внутрь земли. Как они попали сюда? Как их успели довести или донести на холм?

Что-то плескалось там, в темной глубине, аборигены, притащившие их сюда, чтобы совершить гнусное жертвоприношение, улюлюкали и вопили за спинами. Впервые с тех пор, как свершилось его пробуждение в родном городке и судьба явила ему путь, Лука испытал чувство поражения, осознание обмана, глупейшей шутки, сыгранной лично с ним. Испуг на лице Лаймы, ужас в глазах Лины, бледная ярость в напряженных до каменной твердости руках Лока заставили его закрыть глаза: ничего, ничего уже нельзя было сделать, впереди их ждала только смерть.

В этот момент, сорвав с лица ненужную уже маску, его столкнули вниз, и, падая, он не открывал глаз, чтобы не видеть летевших следом товарищей, но вот не слышать их он не мог, как ни старался…

Глава 62

Долгое время уже после того, как Лука очнулся, он ничего не слышал и не видел. А сколько длилось беспамятство и где все это происходило?.. Ничего понять было нельзя.

Он помнил, как летел, как визжали девушки и вопил Матиас, как все это оборвалось, стоило ему врезаться во что-то плотное, упругое и липкое. Он упал не в болото, не в застоявшуюся вонючую жижу, совсем нет, хотя вонь до того мгновения, как он потерял сознание, ощущалась явственно. Принявшее их вещество расступилось, словно крутой студень, сумев в последний миг обжечь электрическим ударом, за которым сразу же последовало небытие.

Потом он очнулся и долго лежал в темноте, пытаясь понять произошедшее. Боли он не ощущал, он вообще ничего не ощущал, это было странно, но все же лучше, чем пытки или предсмертные страдания от переломанных костей и отбитых внутренностей. Он еще вспомнил, что перед тем, как пробудиться, мучительно задыхался, не мог сделать вдоха, и это бессилие в полусне-полубреду было самым страшным. Но потом все нормализовалось, кислород пошел по клеткам, кошмар отступил, и он очнулся.

Мозг работал превосходно, мысли четко и послушно шли по необходимому руслу, и Лука неторопливо обдумывал все, что произошло после их появления на Артемиде. Роботы, конечно, отправили их сюда, чтобы расправиться с неугодными нарушителями социального равновесия, они отлично понимали, что их здесь ожидает. Зато он, Лука, до сих пор ничего не понял.

Во-первых, он не мог понять, каким образом поселенцы сумели так переродиться, чтобы, сохранив внешнее сходство с людьми, полностью изменить собственный метаболизм. Атмосфера здесь явно была непригодна для дыхания, сила притяжения двойная, погодные условия – просто ужасные. А главное – их штампованные лица и огромный рост. Если только вместе с остальными сюда не эмигрировали и первые генетики, захватив с собой необходимое оборудование для опытов и трансформаций.

Он вдруг понял, что сам сейчас не испытывает затруднений с дыханием. А ведь перед казнью у него сорвали с лица дыхательную маску. Что-то с ним произошло?.. Лука испугался: что происходит? И где он? И что с остальными? Не ощущая ничего, зависнув где-то в небытии, он пожалел, что не чувствует хотя бы недостатка воздуха – все же мостик с реальностью. Душа его задохнулась на миг, он старался побороть все усиливавшийся страх, осмыслить возможную смерть, и опять в темноте проносился его немой крик… Высший ужас… особенный ужас!.. Все силы его были брошены на то, чтобы рассеять этот густой мрак вокруг. Ничего не хотелось более, только разглядеть что-нибудь, убедиться, что не в могиле его убежище, что мир еще существует, и он в нем…

Ему удалось – мрак постепенно стал рассеиваться. Он видел, видел, но понять, что точно видит, не было никакой возможности. Потребовалось еще неизвестно сколько времени, чтобы то слабое свечение, которое стало им ощущаться, обрело какой-то смысл, заполнило контуры стен вокруг, ровную, дышащую поверхность то ли пола, то ли жидкости чуть внизу, куда он, вероятно, и упал с самого начала. Слабый свет, исходивший от поверхностей, был столь тонок, что большую часть виденного приходилось дорисовывать воображению, но вдалеке это зеленоватое свечение было ярче, там, кажется, был выход. И вверху… может быть, там, откуда он и попал сюда.

Лука попытался осмотреть себя, чтобы убедиться в собственной целости и сохранности, но этого как раз не удалось. Нет, он видел все вокруг, каменный пол… вероятно, каменный пол, но себя не видел.

И в этот момент ужасная боль пронзила его снизу вверх, он дернулся, не в силах терпеть, стены, пол, потолок дрогнули, и вдруг он оказался рядом с тем дальним выходом, протиснулся внутрь, заскользил, ничего не соображая, лишь продолжая ощущать эту терзающую его боль. Впереди ярко брызнуло, вспыхнувший свет едва не ослепил, он налетел на стену и, к счастью, тем боком, где сидела боль. Наверное, он содрал с себя что-то, так терзавшее его, ударившись о камень.

И сразу все прошло. Он вывалился в обычный яркий мир, где были растения, что-то впереди летало и таилось на земле. Лука оглянулся: сверху пикировала огромная пасть, и за мгновение до того, как пилообразные зубы сомкнулись на его теле, он снова метнулся прочь, мечтая лишь о том, чтобы стать птицей, отрастить крылья и упорхнуть отсюда к дьяволу или еще дальше. Он мчался прочь, все увеличивая скорость, и его преследовали вопли и визги, доносившиеся, не умолкая, отовсюду.

Потом он неожиданно вырвался в яркий солнечный мир, сначала летел по инерции, потом, когда стал падать, начал отчаянно махать крыльями, замедлил падение – и получилось: поверхность воды стала косо удаляться, вынырнувшая пасть, а затем и вся акулообразная тварь тяжело плюхнулась обратно, а он все легче возносился в синее небо, испытывая бешеный восторг – и от легкости полета, и от спасения.

Вдруг наступила тишина, и он понял, что все это время крики и вой составляли не умолкающий фон. Теперь, когда вся эта какофония прекратилась, слышен был лишь свист воздуха, шум резко машущих кожистых крыльев – его крыльев, и больше ничего.

Все происходящее так не увязывалось с ожидаемой реальностью, что всерьез даже не воспринималось. Вернее, все было более чем реально, но так, как иной раз происходит в кошмаре, яркостью своих ужасов превосходящим серую реальность. Тем не менее он начинал уставать, и это заставило его искать место приземления. Вновь нырять в морскую пучину к этим бесконечным клыкам совсем не хотелось.

Между тем оказалось, что берег совсем недалеко. Осматриваясь, он увидел довольно далеко по берегу тот самый холм с усеченной вершиной и группу небольших домиков у подножия. Невольно обрадовавшись, он энергичнее взмахнул крыльями, направляясь туда, но тут же сник. Не только потому, что вспомнил о прошедшей казни, а значит, о негостеприимстве здешних хозяев, но и потому, что с каждой секундой взмахи его довольно больших, как у птеродактиля, крыльев давались ему все с большим трудом.

Пикируя к берегу, он вспомнил о гарпиях и посмотрел вниз, желая убедиться, что не превратился в урода и ноги у него не такие короткие и кривые.

Убедился.

Ног у него вообще не было. У него было гладкое белесое туловище наподобие дельфиньего и плоский хвост, строением похожий на крылья – такой же кожистый и полупрозрачный. Кроме того, это его рыбье туловище было не так уж приспособлено к полетам, поэтому, едва изогнулся, чтобы рассмотреть свои конечности, тут же потерял равновесие и кувырком полетел вниз. В падении он снова услышал истошный визг, и, кажется, кто-то звал его по имени.

Глава 63

Погрузившись в воду, он на мгновение испытал удушье, которое тут же прошло. В воде его полурыбий организм чувствовал себя превосходно, видел так же хорошо, как на воздухе, даже четче. Заметив еще издали какое-то крупное тело и будучи убежденным, что здесь обитают одни хищники, он посчитал за лучшее спрятаться за невысокую скалу на дне.

Когда длинная тень ушла в сторону и опасность миновала, он испытал еще одно потрясение. Поворачивая в сторону, он бросил взгляд назад и заметил, что крыльев у него уже нет. В первый момент ему показалось, что у него вообще ничего нет, исчезло его тело, кругом только песок, камни и шевелящиеся щупальца водорослей. Но тут же определились слабые контуры его вмиг ставшего прозрачным тела, короткие мощные плавники вместо крыльев и три каких-то грубых серых булыжника в районе живота, явно находящиеся внутри. У него не было времени подумать обо всех этих превращениях, так все быстро менялось. А тут еще и плач, раздававшийся в голове, и чье-то раздраженное бормотание.

И еще – все усиливавшаяся усталость.

Вдруг он отметил, что, оглядываясь по сторонам, напряженно высматривает все движущееся. Интерес его был явным, и не понадобилось много времени, чтобы понять: он просто голоден.

Едва он это понял, голод охватил с такой силой, что уже полностью овладел им. Его уже не интересовала произошедшая с ним метаморфоза, не интересовало собственное будущее, судьба товарищей, ничего, кроме желания съесть хоть что-нибудь. Да, такого голода он никогда не испытывал, это был настоящий голод, Голод с большой буквы. Его прежние недоедания не входили ни в какое сравнение с нынешним чувством, наверное, поэтому он не сразу определил, что так гнетет и мучает его.

Голод был поистине животным, и он заставил его не обращать внимания ни на собственные превращения, ни на периодически усиливавшиеся голоса в голове: Лука целенаправленно искал то, что могло бы его насытить.

Он погнался за похожей на рыбу тварью, но неудачно. Потом за рощицей длинных водорослей, протянувшихся от самого дна до поверхности моря, он заметил большую стаю мелкой рыбы, согнанной в клубок несколькими средней величины хищниками. Время от времени охотники, словно бы выворачиваясь наизнанку, раскрывали огромные пасти и кидались в глубь рыбьей стаи, захватывая, будто сачком, как можно больше жертв.

Едва он увидел эту охоту, как сразу забыл обо всем. Тело его штопором ввинтилось в воду, мигом одолело разделявшее пространство, и по примеру этих хищников он распахнул рот…

На самом деле как-то неожиданно для себя он весь превратился в собственный рот. Челюсти раздались так широко, что, вероятно, походили на трал. Этим тралом он и прошелся через стаю, мимоходом прихватив и пару хищных рыб.

Лука не насытился, хотя приятная тяжесть уже ощущалась, он только вошел во вкус – восхитительный вкус!.. И в этот момент какая-то мрачная тень закрыла сверху мягко лучащееся солнце, и новая боль пронзила его насквозь.

На этот раз он испытал не ужас, а возмущение, замешенное на ярости. Все человеческое в нем сейчас если и не умерло, то стало вторичным: сознание того, что кто-то мешает ему наесться, наполнило его таким гневом, бешенством, исступлением, что он неистово бросился в схватку.

Вода вокруг разом помутнела от пролитой крови, в стороны разлетались куски плоти, вопли страха и ярости звучали со всех сторон… Несмотря на явную угрозу и боль, давно он не чувствовал себя так хорошо, так цельно живущим. Все эти ощущения даже нельзя было воплотить в слова, но какие это были ощущения! А когда его противник, который ничуть не уступал ему в размерах, силе и ярости, стал сдавать, когда все новые и новые части его тела проглатывались Лукой, наслаждение еще больше усилилось.

Потом у врага наступила агония, давшая неожиданный результат: остатки тела противника вдруг потеряли свой зеленовато-белый цвет, тоже стали полупрозрачными, и, проглатывая последние куски, Лука заметил внутри два шарообразных предмета, похожие на те, что имелись в нем самом, – их он также проглотил.

И уже успокаиваясь, Лука сообразил, на что походили эти два шара, да и те, что были в нем раньше: они походили на мозги. Может быть, у здешних животных и должно было быть по нескольку мозгов. Ведь и у земных существ есть помимо головного еще и спинной мозг. Здесь эволюция могла пойти по похожему пути.

Собственно, сейчас эти тонкости его не интересовали. Он был сыт, доволен, и эти животные чувства плюс торжество от победы над врагом были настолько сильны, что думать об отвлеченных вещах или даже тревожиться о будущем сейчас совершенно не хотелось.

А боли от полученных в схватке ран он не испытывал. Да и ран, кажется, не было.

Медленно продвигаясь у дна в сторону берега, он видел, как встречные твари бросаются от него врассыпную. Они замечали его, несмотря на то, что он все еще оставался полупрозрачным. Кроме этих булыжников-мозгов, его проглоченный враг растворился бесследно. Потом, обратив внимание на собственную стеклянную тень, он подумал, что стал гораздо больше. Может, и так, подумал он, ведь куда-то должна была деваться плоть врага, а ведь тот был никак не меньше его самого.

На него напала сонливость. У берега было глубоко. Скалы, составлявшие береговую линию, круто уходили вглубь. Розоватый песчаник на глубине темнел и отцвечивал синими переливами. Почти у дна в отвесной стене нашелся достаточно глубокий грот. Лука вместил туда свое вдвое увеличившееся тело и сразу заснул, несмотря на усиливавшуюся перебранку голосов, не умолкавших в нем с самой битвы.

Глава 64

Проснулся он от того, что кто-то его настойчиво звал, время от времени слегка похлопывая по лицу. Очередной шлепок был достаточно силен, он открыл глаза и тут же закрыл: чья-то рука снова летела к его лицу. «Лука! – услышал он чей-то голос. – Лука! Да проснешься ли ты наконец?»

«Кто это?» – ошарашенно спросил он, тупо оглядываясь по сторонам и ничего не понимая: светлые блики по темным углам и по песку перед входом, несколько сверкающих рыбок, метнувшихся прочь, фиолетовое, похожее на краба животное, неуклюже торопящееся к выходу.

«Лука! – снова услышал он. – Это я, Лайма. Да просыпайся же ты наконец!»

«Где ты?» – спросил он, не совсем еще проснувшись. Он снова моргнул и почувствовал, как это глупо: моргать в воде.

«Да здесь же, идиот! – закричала Лайма. – Здесь, рядом с тобой. Ты что, не чувствуешь?»

«Что я должен чувствовать?» – спросил Лука, поворачиваясь и стараясь разглядеть что-нибудь рядом. От движения его большого тела в тесном гроте поднялась муть, и тонкие илистые струйки, свиваясь, поползли к выходу. «Я тебя не вижу», – добавил он.

«Ты и не можешь нас видеть, мы же здесь, в этом теле! – раздался уже другой голос, тоже крайне раздраженный. – Вместо того чтобы жрать и спать, можно было бы напрячь мозги, благо у нас их теперь пятеро».

«Что пятеро?» – никак не мог понять Лука.

Рука снова замахнулась и ударила его по лбу. Ему захотелось узнать, откуда она, эта рука, кому она принадлежит. Он скосил глаза, но не смог увидеть, не хватало обзора. Но неожиданно взгляд словно заскользил вдоль этой короткой, но сильной руки и увидел плечо. Вернее, не плечо, рука вырастала сразу за головой, ему удалось увидеть не только всю эту уродливую руку, но и остальное свое тело – длинное, гораздо длиннее, чем он представлял. А в глубине продолжали покоиться пять круглых неживых шаров. И присутствие их как-то сразу расставило все на свои места.

«А я? – глупо спросил он. – И кто вы?»

«Я предполагал, что вы, Лука, несколько сообразительнее. Неужели не понятно, что все мы: я, Матиас, а также Лина, ваши друзья и вы сами оказались пленниками этого рыбьего тела. Поселенцы сыграли с нами злую шутку, и я думаю, они знали, чем все это для нас кончится. Вам еще повезло, что управление нашим организмом взяли на себя вы».

«А ты, Матиас, хотел бы, чтобы не мы, а вы нас скушали? – раздался другой мужской голос, в котором Лука узнал Лока. – Ты что, не догадался, когда нападал, что это можем быть мы? Не поверю, что ты не видел наших мозгов».

«Но и Лука не дал нам с Линой возможности залечить раны… Чего бы лучше, отогнал бы нас, и все. Нет, надо было добивать до конца».

«Чтобы вы опять на нас напали, – вмешалась Лайма. – Нет уж, Лука делал все совершенно правильно. Тем более мы теперь вместе и сможем все обсудить».

«Подождите, – прервал ее Лука, – я не понимаю, как мы вообще разговариваем? У нас ни ртов, ничего… Только у меня…»

«Наш друг был слишком занят, пока гонялся за едой, – ехидно отметил Матиас. – Он не понял, что у вас, а теперь и у нас общая нервная система и мы обмениваемся мыслями, как словами».

«А может, мне все снится? – предположил Лука. – Я проснусь, и окажется, что вы надо мной подшучиваете».

«Нет, Лука, это было бы слишком хорошо. Все так и есть. Пока ты осваивался в этом теле, ты нас с Локом и слышать не хотел. Мы и так, и этак пытались докричаться до тебя, но тщетно».

«Понятно, – вдруг успокоился Лука. – Эти голоса и были вы?»

«Ну, наконец-то наш друг начинает понимать, – язвительно заметил Матиас. – Если бы не узурпация им всего нашего организма… Я, кстати, предлагаю сообща решить, что будем делать с нашим общим телом. И кто будет нами управлять. Считаю, что нам необходима демократия. Предлагаю управлять по очереди».

«То есть как? – не понял Лука. – Как это по очереди? Я это не понимаю».

«А вот так», – засмеялся Матиас.

Неожиданно Лука почувствовал, как дернулось его тело и поплыло к выходу. Выплыв, оно начало подниматься вверх. Когда до поверхности осталось совсем немного, Лука опомнился. Показалось унизительным вот так быть плененным чужой волей. Он заставил себя остановиться.

Здесь, у самой поверхности, воду пронизывали зеленоватые солнечные лучи, дрожащие и цельные, словно призраки самих себя, ставшие наконец-то видимыми после преодоления зыбкой водно-воздушной границы. Прибой бросил его к скалам, а он, не обращая внимания на боль от удара о камни, был занят борьбой с самим собой. Парализованное борьбой тело стало косо и медленно опускаться в глубину, все время ударяясь и царапаясь о камни.

Неожиданно появилась стая небольших рыб, яростно кинувшихся в атаку. Укусы были быстры и очень болезненны. Багровое облачко крови расплылось в зеленоватой воде и, видимо, привлекло внимание крупного хищника. Застилая свет солнца, наплыла громадная, как туча, туша, мощные клешни схватили их общее тело поперек, так что двинуться было уже нельзя, толстые, словно канаты, щупальца притянули к страшному клюву, который одним быстрым движением перекусил его пополам. Лука закричал от боли, ему вторили вопли других пленников их общего тела. Ему еще удалось увидеть своей оставшейся половиной, как клюв заглотнул хвостовую часть, огромный глаз уставился на него, словно бы раздумывая, стоит ли продолжать.

Стоит. Щупальца напряглись, притягивая трепещущую половину, Лайма визжала где-то внутри, что-то кричал Лок. Матиаса и Лины слышно не было, их, видимо, второй раз за этот день проглотили…

Мысль, что еще не все потеряно, что в этом странном и ужасном мире процесс поглощения пищи может означать не совсем то, что везде, на мгновение принесла надежду. Но тут же все посторонние мысли вновь оказались смыты новой волной ужаса – конкретного ужаса, воплощенного в темной глотке, обрамленной блестящим и белым, будто сотни сросшихся зубов, клювом. Щупальца засунули его глубже, что-то сжало с боков, пропихнуло, ужалило, наступил мрак, удушье, а потом – ничего. Медленно плыл над гористым дном, прорезанным длинными ущельями – мрачными, черными, бездонными, а над головой колыхалась, словно огромная линза, поверхность воды, и твари, обитатели этого мира – большие и маленькие, – бросались врассыпную, завидев его.

«Вот мы и попались», – безнадежно заметила Лайма откуда-то издалека.

Глава 65

Вскоре, однако, Лука вновь ощутил полноту восприятия мира. Словно бы не монстр, а он плыл, выбирая направление по собственной прихоти. Так или иначе, огромная тварь, приютившая их, слушалась беспрекословно. Когда Лука решал повернуть вправо или влево, она поворачивала в нужную сторону, когда он решился погрузиться в одно из бездонных ущелий, чудовище медленно стало тонуть в темнеющей глубине. И неожиданно густеющая мгла не только не вызывала страх, но и странно манила, заставляя опускаться все глубже. Вероятно, генетическая память зверя стала доступной им всем, и никто уже не возражал против того, чтобы на время спрятаться в спасительном мраке.

В какой-то мере это было восхитительное чувство: парить над пугающей и манящей бездной, ощущая себя и хищником, и почему-то жертвой. Тем не менее, даже учитывая прячущееся где-то в глубине опасение, было удивительно приятно ощущать себя частицей нового обширного и прекрасного мира.

Через некоторое время гигантское давление начало чувствоваться. Непонятно каким образом, каким чувством стало ясно, что дно близко. Видимо, у монстра были иные органы чувств, еще не освоенные, но бессознательно пользоваться которыми было уже можно. Так, стала ощущаться холмистая поверхность дна, небольшие впадины и возвышенности. Было еще что-то – неясное, но и не вызывающее тревогу, однако отмеченное сенсорами зверя. Что это было – ни Лука, ни кто другой понять не мог.

Внезапно во тьме тут и там над дном зажглись огоньки. Красноватые, ничего не освещающие, они манили так сильно, что Лука не мог противиться влечению и медленно направился в их сторону. Никто из товарищей не возражал. Более того, всеми овладело нетерпение, всем хотелось приблизиться и посмотреть, что это такое.

Странное зрелище: огоньки, расстояние между которыми было до полусотни метров, зажглись на огромном пространстве – наверное, десятки, если не сотни километров были покрыты ими. Они были словно маячки над колышущимся, не видимым глазами, но только ощущающимся иными органами чувств мягким, казалось, живым покровом. В иной ситуации, оставшись человеком, Лука ничего, кроме ужаса, не испытал бы. Но сейчас восприятие могучего зверя уже довлело над ним, он ему доверял.

Как оказалось, зря. Лука словно бы со стороны наблюдал за приближающимся огоньком. Тот рос, пока не превратился в метровый каплевидный предмет, похожий в том числе и на рыбу. Лука приготовился изучить его поближе, но зверь, в котором они все обитали, не дал времени. Мгновенным броском одолев последние метры, монстр схватил огонек щупальцем и тут же сунул себе в пасть.

Сразу случилось несколько вещей: дно под ними взбурлилось, пошло волнами, словно мощное землетрясение прокатилось внизу, их самих рвануло, будто маленькую рыбку, и бросило в сторону и вниз – темная стена мрака вздыбилась и налетела. Тут же все и кончилось, вроде бы и не начавшись: ни боли, ни иных восприятий, ничего.

Странное ощущение: небытие и в то же время ощущение своего бытия. Концентрическими кругами расходилось во все стороны осознание мира, себя, воды над собой, а также далекой земли и света. Все это неспешно, постепенно; не потому, что сигналы по нервным окончаниям продвигались слишком медленно, виной было гигантское расстояние, оно мешало охватить весь псевдоорганизм целиком.

Лука, оставаясь мыслящей единицей, одновременно воспринимал себя и как часть целого. Но это целое не было единым организмом, оно вообще не было организмом, оно было началом жизни, гигантским куском протоплазмы, в котором тем не менее зрели островки восприятия. Множество островков. Не таких высокоорганизованных, как сам Лука или его товарищи, но все равно обладающих сознанием.

Постепенно колоссальные пространства, занятые этой формой жизни, стали понятны и Луке, и всем остальным. Сотни, может быть, тысячи километров были покрыты толстым живым слоем, объединенным единой нервной системой. Нервные сигналы поступали быстро, но не мгновенно, так что происходящее за много миль становилось известно через длительное время. Однако же начало процесса, охватившее все пространство, Лука не пропустил. И каким-то непонятным ему чувством он узнал, что аналогичные процессы начались одновременно по всему континенту.

Внезапно весь темный губчатый слой покрылся сетью перемычек, сразу же уплотнившихся. Гигантский процесс деления целого на множество самостоятельных частей продолжался совсем немного времени. И к счастью для Матиаса, Луки и других, они попали в этот плен незадолго до катаклизма и их не успели распределить достаточно широко: они попали в отдельный фрагмент, некоторое время дрейфовавший по воле течения, пока все они собирали мысли и волю.

Глава 66

«Все на месте?» – поинтересовался Лука.

По очереди отозвались все. Апатия, охватившая Луку, видимо, овладела всеми. Молчаливо переживая свои превращения, каждый обдумывал происходящее. Первым начал Матиас.

«Считаю, что нам надо обсудить наше положение».

«В этом есть смысл?» – устало поинтересовался Лок.

«Я не понимаю, вы все как будто уснули, надо же что-то делать», – впервые вступила в разговор Лина.

«Наша милая нифма наконец-то проснулась, – съязвил Матиас. – Раз надо что-то делать, вот и попробуй. А мы посмотрим».

Она попробовала.

Испуг ли, истерика или нестерпимый ужас, ими всеми не распознанный, но в каждом из них присутствующий в той или иной мере, что-то одно или все вместе – помогли ей. Внезапно по огромному лоскуту, вместившему их, прошла дрожь, мелкие волны заставили судорожно дергаться весь гигантский кусок биомассы, мышцы, немедленно возникающие, сокращались с такой силой, что их бросало из стороны в сторону. Трещали вновь возникающие кости, все пришло в движение; от испуга ли, от неожиданности ли, но каждый принял участие в борьбе, что только усилило хаос. Однако безумие и страх Лины, неожиданная сила, с которой она вступила в схватку, сделали свое дело. С одной стороны, где, кажется, и было ее прибежище, стала вырастать, словно гриб, часть плоти.

Гриб вырастал, в свою очередь теряя очертания, превращаясь в пузырь, изнутри которого что-то рвалось, затем на границе этого образования возникла новая перемычка, она утолщилась – и лопнула.

Сразу все кончилось; агония, захватившая всех, стала стихать. Отделившаяся часть отпрянула в сторону, тут же принимая обтекаемую форму. Со стороны Луки было ясно видно, как прямо на ходу из бесформенного куска формируется нечто рыбообразное, как на этой заготовке тут же возникают глаза, нечто вроде рук, сразу принявшее форму плавников, затем хвост, и все это вновь зародившееся творение, так и не посмотрев на свою оставшуюся большую часть, рванулось в сторону далекого берега и стало быстро удаляться.

Увеличившийся обзор, наверное, из-за нарушения четкой прежней формы давал возможность видеть почти все целиком. Формы никакой не было. Был какой-то бесформенный, похожий на амебу конгломерат, раскинувший в сторону пять плотных щупалец, сквозь полупрозрачную оболочку которых виднелись темные круглые образования, предположительно их уцелевшие в катаклизмах мозги.

Неожиданно они стали подниматься вверх, всплывая медленно и плавно, как огромный бесформенный поплавок. Наверху ветер стих. Тучка закрыла солнце, и под вмиг ставшим пасмурным небом море было густое, граненое, и только у берега, где сияло солнце, по-прежнему горели отвесные золотые скалы.

«И что теперь нам делать? – спросил в наступившей тишине Матиас. – Как я понимаю, моя прелестная землячка нас покинула. Предлагаю обменяться мнениями».

Солнце вновь показалось из-за тучи, и их общее тело осветилось почти насквозь. Сквозь медузообразную массу не было видно ни внутренностей, ни мышц, только что, кажется, нормально функционирующих в их общем теле. Остались только собственные мозги, темневшие на периферии в конечностях, да переплетения похожих на веревки органов, вероятно, относящихся к нервной системе.

«Вот у меня вопрос, – сказал Лок. – Если Лина сбежала, то нас должно остаться четверо. Но, кажется, я вижу пять… предметов. Кто же тогда этот пятый?»

«Вы тоже видите?» – удивился Лука.

«Наш друг Лука считает, что у него теперь всегда будет привилегированное положение, – заметил Матиас. – Конечно, это из-за того, что ему повезло принять на себя командование нашим прошлым телом. Лука! – назидательно сказал он. – Мы видим и чувствуем все то же самое, что и вы. Исходите из этого. А насчет пятого… Считаю, что это мозг нашего прежнего хозяина. У меня, кстати, есть предположение на этот счет».

Он замолчал. Лука и все остальные слушали, как мелкие волны с шелестом набегали на их полупрозрачное тело, плавно покачивающееся на воде словно плот.

«Мы ждем», – с раздражением заметил Лок.

«Исходя из доступных нам фактов, я считаю, что здешняя фауна имеет между собой гораздо большие родственные признаки, нежели у нас на Земле. Мне кажется, здесь вообще существует только один организм, который разделен на отдельные части, самостоятельно функционирующие. А в процессе контактов более слабые нервные системы, включая центральные, сразу же поглощаются либо отторгаются сильными».

«А попроще нельзя?» – буркнул Лок.

«Можно, – сразу согласился Матиас. – Проще всего посмотреть на то, что происходит в том дальнем от берега отростке нашего организма. Пожалуйста».

Лука уже некоторое время смотрел, как названное Матиасом щупальце, округляясь, одновременно утончало перегородку между основным телом. Словом, повторялось то же самое, что и с Линой. Только без борьбы, тихо и мирно.

Серая перемычка почернела, треснула, и в тот же миг отделившийся шар стал на глазах менять форму, выращивая щупальца и передние клешни. Через минуту вполне сформировавшийся, хоть и бесцветный монстр, точная копия поглотившего их ранее зверя, но не более двух метров в длину, резко вильнув, косо ушел на дно и пропал в глубине.

«Всем, надеюсь, было видно, – хмыкнул Матиас. – Это как раз то, о чем я говорил. Основа всего сущего здесь едина. На мой взгляд, это некая субстанция, которая поглощает все, что попадается ей на пути. Она усваивает чужую плоть, но сохраняет информацию о… съеденном, а также его мозг. А еще она каким-то образом подвергает оценке поглощенные мозги и сохраняет самые развитые. Остальные, как мы уже видели, отторгаются. Не уничтожаются, а отторгаются. Посему у меня есть два предложения: первое: договориться внутри нашего общего организма, пусть даже бразды правления остаются у Луки. А также второе: разделиться точно таким же образом, как Лина и наш маленький брат, только что ушедший. У меня даже есть смелое предположение, что очень скоро мы сможем восстановить наш прежний облик. Вспомните аборигенов, которые сыграли с нами всю эту шутку».

«Так вы считаете, что все они тоже?..» – с ужасом спросила Лайма.

«А то как же, девочка. У меня даже дух захватывает от перспектив! Этак, если все пойдет так, как мне мерещится, становится понятно, почему наши поселенцы отказываются возвращаться обратно на корабль. Это же бессмертие, друзья мои. И какое бессмертие! Так вот лично я за второй вариант».

«Мне страшно, – прошептала Лайма. – Не понимаю, чему вы радуетесь?»

«Еще поймете, – заявил Матиас. – Вы знаете, коллеги, лично я уже все решил. Я за отделение, и я предпочитаю отделиться прямо сейчас. У меня есть подозрение, что мы мешаем друг другу. Мы тут, как я убежден, единственные разумные существа. Я имею в виду – в нашем теле. А разумные существа всегда мешают друг другу. Особенно вынужденные жить в тесноте. Лучше нам оставаться друзьями на расстоянии».

«Лука! – крикнул Лок. – Он отделяется… как этот… как скорпион».

Один из оставшихся темных шаров действительно уплотнял вокруг себя плоть, а перемычка делалась толще и тверже. Одновременно из желеобразного шара вырастало нечто вроде руки, заканчивающейся длинным и острым предметом, желтоватым и похожим на кость. Все это очень напоминало меч или шпагу, и назначение отростка сразу стало понятно.

«Думаю, вам не удастся мне помешать, – донесся слабеющий голос Матиаса. – А эта штука для того, чтобы вы не попытались сделать какую-нибудь глупость».

Голос прервался вместе с лопнувшей диафрагмой. Лука смотрел, как шарообразный комок, отпав, мигом втянул острое лезвие, которым он только что угрожал. Несколько мгновений шар висел неподвижно, затем стал удлиняться. Внезапно Лука увидел гротескные очертания человека. Пропорции были не совсем соблюдены, но с каждой секундой все яснее проглядывало нечто более чем человекообразное.

В этот момент стая небольших рыб, возникнув ниоткуда, бросилась на рождающегося человека и с налету стала рвать его бок. Немедленно в месте нападения возник провал, который словно раструб насоса втянул большую часть стаи. Рыбы испуганно отпрянули, наткнулись на большую медузу – оставшееся тело, и тут же – без участия Луки или кого другого – ситуация повторилась, но с большим размахом: возникший провал был соразмерен величине их общего тела, так что остаток рыбьей стаи был благополучно проглочен, а Лука и все остальные испытали мгновенное чувство удовлетворения.

Некоторое время все молча наблюдали, как довершается превращение Матиаса в человека – еще похожего на приглаженный манекен, но уже вполне сформировавшегося. Человек попытался плыть, через несколько метров остановился, отрастил вместо кистей и ступней ласты и возобновил, уже гораздо быстрее, движение к далекому берегу.

«Ладно, – сказал после общего молчания Лок, – раз такое дело, предлагаю не принимать скороспелых решений. Надо осмотреться, а сообща как-то веселее. Если, конечно, кто-нибудь еще не хочет отпочковаться. Вы как?»

«Ну уж нет, – решительно заявила Лайма. – Я одна ни на шаг. Предпочитаю вместе. А потом уж конечно. Думать будем».

Между тем, повинуясь, возможно, их скрытым желаниям, амеба стала вытягиваться и округляться, превращаясь в хищную рыбу с зубами, возможно, большими, чем требовалось. Кто-то из них позаботился также и о броне, одевшей их в такой твердый чехол, что первые секунды они не могли двигаться. Получилось, прямо скажем, несколько неудачно, этакий морской танк, так что они не только не могли разогнаться, но и сохранить плавучесть.

«Это какая-то чепуха, – резюмировал Лок. – Надо нам как-то научиться управлять…»

«А я предлагаю пока отдать бразды правления Луке, – резко заявила Лайма. – Пока у него неплохо получалось».

«Я – за!» – неуверенно подтвердил Лок.

Пока договаривались, они продолжали медленно тонуть. Лука попробовал возобновить попытки сформировать что-нибудь полезное. Удалось. Он вовремя пресек неуместные желания изобразить нечто неординарное – захватывало дух от перспектив, внезапно обрушившихся, иначе не скажешь, – и скоро возник вполне нормальный дельфин, сразу развивший приличную скорость.

Буквально через пару минут они нагнали Матиаса, неторопливо перебиравшего руками и ногами. Со стороны он выглядел таким маленьким по сравнению с их телом, что впервые подумалось о необходимости в дальнейшем учитывать масштабы. Перспектива оказаться трехметровым или пятиметровым человеком не прельщала, хотя препятствий для подобного гигантизма уже не было. И еще раз Лука подумал о захватывающих дух перспективах, ожидавших в будущем.

«Это же черт знает что!» – неожиданно сказал Лок, и никто не переспросил, что он имеет в виду.

Они плыли, и берег все приближался. Временами, словно бы для того, чтобы проверить силы, Лука увеличивал скорость, вода стремительно обтекала тело, ласково щекоча кожу. Приближаясь к поверхности, он выпрыгивал и несколько метров пролетал по инерции, наблюдая сияющие изломы волн. Погода, настроение, самочувствие – все было прекрасно, кажется, уже ничто не угрожало и не могло угрожать, впереди, несмотря на некоторые неясности, ожидало только хорошее.

«А кто его знает, может, так и в самом деле лучше», – снова задумчиво проговорил Лок. И снова ему никто не ответил, потому что остальные чувствовали то же самое.

Когда подплыли к коричневым скалам, Лука раздумывал недолго. После некоторого усилия с боков выросли цепкие короткие лапы с множеством когтей: такими удобно цепляться за скальные выступы, и дело пошло.

Они были тяжелы, но шесть мощных лап, по три с каждого бока, помогли достаточно быстро влезть на тридцатиметровую высоту. Отсюда начиналось ровное плато, немного спускающееся от моря дальше вниз. Лука поворачивал голову, рассматривая все вокруг. Видна была целая страна долин, моря и гор вдали – сияющая солнцем и синевой воздуха. Внезапно Лука вспомнил, как совсем недавно в человеческом облике ему невыносима была здешняя жара, ужасен холод и сила тяжести, которой он сейчас просто не замечал. Ветерок ласково обдувал, солнце приятно пригревало, а когда легкое облако принесло тень, ни о каком холоде и речи уже не могло быть.

Огромная лесистая низменность, все повышаясь своими волнами, холмами и впадинами, шла от моря к далеким предгорьям на горизонте. Слева за сплошным нагромождением прибрежных скал тянулись в небо и расплывались несколько дымных струй – в той стороне располагался поселок поселенцев.

Повернулся к морю. Далеко на границе воды и воздуха – высоко поднимающая к светло-туманному небу белесая туманность горизонта. Горбатый мыс где-то за поселком аборигенов тонет в морском блеске, зыбко окружающем его. Лука долго смотрит туда. Поднимающийся ветер волнует жесткую и длинную шерсть на его боках, неведомо как выросшую, и все равно хорошо, свежо и в то же время знойно-холодно – никогда, никогда он не чувствовал себя так прекрасно, никогда с такой тревожной надеждой не ждал будущего… Да, все непостижимо. Неужели это солнце, что так ослепительно блещет сейчас и погружает вон тот солнечно-мглистый мыс в равнодушно-счастливые сны о всех разнообразнейших тварях, виденных им, неужели это то же самое солнце, что светило ему и его друзьям сразу по прибытии сюда?

«Я хочу отделиться, – неожиданно сказала Лайма. – Я хочу снова быть сама собой».

Глава 67

Непонятно почему, но, казалось бы, простой процесс разделения плоти, в котором они косвенно уже не раз принимали участие, сначала не получался. Они изо всех сил пытались тянуть каждый в свою сторону, но все было тщетно. По-видимому, сознание не играло главенствующей роли в этом акте, здесь были задействованы более глубинные рефлексы и коды, ими еще не познанные. Так или иначе, но они разве что не пыхтели, пытаясь разорвать свое новое тело: топтались, елозили и вертелись на одном месте. Когда устали, бросили тщетные попытки и, расслабившись, улеглись на камнях.

В этот момент, когда они перестали мешать своему организму, но в нем еще пылала их нереализованная решимость, произошло отделение. Не совсем то, что они ожидали, но это уже было началом.

Вначале они почувствовали зуд и жжение в боку. Затем по всему телу прошли волны, словно бы собирающие в выбранную точку все лишнее, не имеющее к ним непосредственного отношения. И как прошлые разы с Линой, Матиасом и скорпионом, опухоль, вспухшая в боку, стала терять принятую их шестиногим дельфином бурую окраску, стала бледнеть, вобрала в себя чуть ли не треть их массы и наконец просветлела до прозрачности. Сквозь слегка пульсирующую оболочку стали видны десятка два различной величины шаров и шариков, по всей видимости, мозгов мелких существ, поглощенных ими.

Еще через несколько минут между ними и прозрачной частью возникла перемычка, она уплотнилась, огрубела – и лопнула. Отделившаяся часть откатилась на пару шагов, замерла, словно раздумывая, и вдруг решительно устремилась к кромке обрыва. Докатившись к самому обрыву, большой, почти двухметровый шар перекатился через край и рухнул вниз.

И тут же началось деление между ними.

К вечеру, покинув спешно найденные каждым укрытия, они собрались вместе. В отличие от Луки и Лаймы, попытавшихся восстановить свои прежние облики, Лок пошел дальше и отрастил себе большие крылья, едва складывающиеся за спиной. Из-за них он оказался меньше и ростом, и объемом, чем товарищи. Но это уже не могло смутить: сознание того, что в этом мире ты сам себе хозяин, что можешь по своему желанию не только увеличивать свой рост, массу, силу, но и облик, придавало уверенность, будущее рисовалось в радужных тонах, хотя где-то внутри все еще таилось сомнение: а ну как все существование теперь будет таким вот неопределенным и зыбким?

– Не думаю, – откликался Лок на собственные сомнения. – Это просто потому, что мы еще здесь новички и не знаем, как управлять собой.

– Я тоже так думаю, – подтвердил Лука, – если бы не существовало механизма стабилизации формы, бессознательной стабилизации, то никто узнавать друг друга не смог бы. Если бы ее не было, этой стабильности облика, как бы вожди лесных и каменщиков могли узнавать друг друга при встрече? Как бы они все друг друга узнавали? Да это было бы крайне неудобно.

– Будем надеяться, – подытожил Лок. – Если только не откроются еще какие-нибудь наши способности, меня уже здесь мало чем удивить можно.

Они сидели напротив друг друга и мирно беседовали. Если не считать крыльев Лока, возвращение прежнего облика им удалось почти без труда. Сначала что-то не получалось у Лаймы, видимо, она слишком упорно стремилась вмешаться в процесс, который продвигался и без ее участия. Генетической информации, записанной в клетках их мозга, было достаточно без ее личного вмешательства. Так или иначе, но стоило ей отчаяться в доведении до совершенства собственных рук, ног, всего тела (там, где она могла видеть), как тут же все пришло в гармонию, и на взгляд мужчин она уже ничем не отличалась от прежней Лаймы. А вот рост Лока, ставшего даже ниже Лаймы (все за счет крыльев), вначале забавлял. Но только вначале: все уже начали привыкать к условности внешнего вида и понимали, что стать гигантом здесь не составит труда.

А горб у Луки больше не появился. Лайма мельком взглянула на него, потом всмотрелась более внимательно.

– Что с тобой? – спросила она. – Как тебе это удалось?

– Да ты у нас стал красавчиком. Вроде ты, а вроде и не ты. Да, – удивленно вздохнул Лок, – раньше ты был пострашнее.

Было решено, что Лок один полетит на разведку. Его решение лететь немного удивило, и как его ни отговаривали, он настоял на своем. Ну что же, раз ему так хотелось, пусть. И Лука, и тем более Лайма не горели желанием испытать себя еще и в полете.

Вначале Локу никак не удавалось взлететь. Примерно полчаса доставили Луке и Лайме немало удовольствия. Лок напоминал подросшего птенца, желающего доказать свое умение парить не хуже взрослых: махал крыльями, подпрыгивал, отчаянно пытался набрать высоту, едва порыв ветра помогал его усилиям приподняться над землей.

Отчаявшись, Лок решил спрыгнуть со скалы в море. Дождался усиления ветра, расправил еще более увеличившиеся за время бесплодных попыток взлететь крылья – и прыгнул.

На этот раз удалось. Кажется, эти последние полчаса не прошли даром: стоило Локу поймать ветер, как он полетел вполне прилично. А снизу он вообще ничем не отличался от других летунов этого странного и удивительного мира.

Лок сделал над товарищами круг, крикнул что-то, потом снизился и громко сообщил:

– Слышите? Я попробую отыскать лесных, если удастся. Потом вернусь по дороге к поселку и отыщу вас. Прощайте.

Они еще некоторое время посидели, поглядывая на окрестности и друг на друга. Одежды на них не было, они были голые, новорожденные в этом новом для них мире. Море внизу громко и ритмично бухало волнами, сверху пролетели, не обратив на них внимания, большие громко кричащие птицы, а над зубчатой линией далеких гор поднимался, заполняя горизонт от края до края, бледный серебряный диск второго солнца – немого, неподвижного, призрачного.

Глава 68

Они хотели пройти коротким путем по берегу, чтобы сразу выйти к поселку аборигенов. Теперь они не боялись их, теперь они знали, что им не хотели зла, когда бросали в жерло колодца на том холме без вершины. Скорее всего там находилось нечто вроде хранилища местной протоплазмы, так что сбросить туда новичков означало наверняка приобщить их к здешней жизни и бессмертию.

Впереди шел Лука, сразу за ним – Лайма. Но скоро они поняли, что напрямик дороги нет. Обрывы, расщелины, обломки скал, которые с шумом осыпались, стоило на них ступить. После нескольких случаев падения, когда они едва не сломали себе ноги, было решено спуститься от моря в низину, сделать крюк по лесу и в обход выйти к поселку.

Между тем день стал клониться к вечеру. Слегка похолодало, но неудобств они не ощущали. Несмотря на то что на них не было ни клочка одежды, им не было холодно. Лука с недоумением вспоминал, как всего несколько дней назад по прибытии сюда они едва могли вынести здешние холод и жару, постоянно сменяющие друг друга. Все осталось в прошлом, стоило им сменить собственную природу.

И еще первые минуты он старался не смотреть прямо на Лайму, ее нагота смущала, но очень скоро он понял, насколько в их положении было глупо иметь тот же подход к телу, как на Земле, и все сразу стало на свои места. Тем более что Лайма была естественна и никак не давала понять, что замечает их наготу. Впрочем, она вскоре нарвала длинной травы и сноровисто сплела себе нечто вроде короткой юбки.

Юбка ей шла.

Потом она помогла сплести юбку Луке, который тоже захотел быть одетым.

* * *

Они шли несколько часов. Каменистый склон вначале спускался круто, потом выровнялся. Стал попадаться кустарник, трава густо покрывала красноватую почву, а камней становилось все меньше. Скоро начался лес, все более тенистый и густой. Зато идти было приятнее.

Пока шли, им постоянно попадались мелкие животные, сразу же исчезавшие при их приближении. А на ветках перепархивали птицы, некоторые совершенно земные на вид. Вскоре они проголодались, и Лайма первая коротким броском поймала нечто похожее на кролика, но с копытцами и мощными челюстями. Зверек попытался укусить, но Лайма ловко сломала ему шею. Затем перебросила тушку Луке, а сама полезла на ближайшее дерево, где высоко в ветвях птицы и мелкие зверьки наперебой угощались крупными плодами.

Лука повертел в руках зверька. Не имея никаких инструментов, он недоумевал, как разделать тушку. Вокруг не было острых камней, которые помогли бы приготовить еду. Внезапно он заметил, что Лайма, уже сбрасывавшая вниз красно-желтые, похожие на апельсины плоды, с усмешкой наблюдает за ним. Эта усмешка сразу помогла вспомнить, что он уже не совсем человек.

Немедленно вырастив из ногтя острый коготь, Лука вспорол тушку, и когда Лайма спустилась вниз, на развернутой шкурке лежали куски мяса. Может быть, несколько дней назад окровавленное и сырое блюдо не вызвало бы большой аппетит, но сейчас все было по-другому. Фрукты тоже пришлись по вкусу.

Они пошли дальше, и теперь идти было не в пример приятнее.

Когда, по их прикидкам, можно было поворачивать в сторону поселка, они наткнулись на реку. Это было тем более странно, что, оглядывая на берегу скальную гряду, они не видели устья, а река как раз текла в сторону моря. Может быть, русло ее проходило сквозь скалы и было ими не замечено. Так или иначе, но приходилось думать о переправе.

Река была не очень широкая, метров сто пятьдесят, но, судя по всему, глубокая. Мутная вода быстро протекала мимо, время от времени то тут, то там какие-то блестящие темные спины показывались на поверхности и тут же исчезали в воде.

Странное дело, ни Лука, ни Лайма уже могли бы не бояться нападений. Пережив такие страшные опасности в океане и убедившись, что счастливый исход обеспечен, они все равно не желали их повторения. Перспектива оказаться в желудке какой-нибудь новой хищной твари совершенно не привлекала. И превратиться в другого – тоже. За эти несколько часов они опять привыкли к собственному облику и не хотели его терять. Они соскучились по своему облику, который чем дальше, тем все более им нравился.

Решено было идти вверх по реке в надежде найти возможность переправиться. К тому же время у них было, и, по большому счету, спешить было некуда.

Через некоторое время местность снова стала повышаться. Деревья между тем редели, появились прогалины, потом небольшие рощицы заменили сплошной лесной массив. Им попадалось немало странных животных, некоторые очень большие и грозные на вид, но, главное, ими самими никто пока не заинтересовался.

В какой-то момент им пришлось подняться на более высокий холм. Отсюда открывался такой чудный вид, что они застыли, потрясенные. Эта земля открыла еще одно лицо: она могла быть раем! С возвышенности они видели сотни озер, как серебряные блюдца разбросанные в зеленых и красных зарослях. Высокие пирамидальные деревья, казалось, поставлены специально рукой неведомого архитектора. К берегу реки подступала пойма с красноватыми зарослями тростника и похожими на мангровый кустарник растениями.

Недалеко от них паслось большое стадо животных ростом с жирафа и такими же длинными шеями. Мимо проходили слоноподобные создания с шестью ногами, двумя хоботами и рогами, как у лосей. Вдалеке появлялись одиночные твари, вид которые тревожил пасущихся травоядных. Но те, видимо, хищники, пытались тут же скрыться, чтобы не тревожить возможные жертвы.

Вечером желтое солнце утонуло в сиянии багряного заката. Серебряный гигант все еще заполнял небо, отливая голубыми и синими цветами. Но так мало было от него света, что красный тон все равно преобладал, наверное, потому, что атмосфера на Артемиде была гораздо плотнее земной.

Лука, скорее для очистки совести, предложил Лайме трансформироваться – хотя бы отрастить крылья по примеру Лока и перелететь на другой берег. Или просто поплыть, в надежде, что счастливый случай поможет избежать нападения речных хищников.

Они сидели на больших валунах у воды. Закат, кровью разлившийся по воде, бросал отсветы на гладкой коже девушки, и хоть Лука старался прямо не смотреть на нее, взгляд его временами украдкой возвращался к ней. И это заставляло его сердится на себя.

Лайма, повернув к нему лицо, задумчиво сказала:

– Знаешь, Лука, не хочется мне больше никаких превращений. Мне все кажется, что я уже не смогу вернуться к себе, затеряюсь где-нибудь в чужих телах. И потом, кто его знает, сколько вообще можно преображаться. Вспомни, как выглядели лесные. А может, они вообще не лесные, а те, кто слишком увлекся собственными преобразованиями. Мне страшно.

Он соглашался с ней, ему и самому было не по себе от мысли снова изменить свое тело.

Так они сидели, пока солнце окончательно не ушло за горизонт. Впрочем, темно не было, серебряный гигант светил ярче, чем земной месяц в полнолуние. И только все вокруг стало призрачным, таинственным и волшебным.

И тут волшебство закончилось.

Внезапно вечернюю тишину прервал трубный и злобный вой. Из рощицы метрах в тридцати от них показался странный зверь – длинный, гибкий, покрытый пятнистой шкурой. Кажется, одного из подобных они уже видели сегодня днем.

Зловеще сверкнули острые клыки – никак не меньше полуметра, снова послышался рев. Зверь вначале все свое внимание обратил на жирафов, которые тут же, заволновавшись, стали довольно быстро отбегать. В следующее мгновение хищник заметил людей. Он тут же припал к земле, снова заревел, затем подобрал под живот нескладные, как у кузнечика, задние лапы, подергал задом, от чего пушистый короткий хвост завилял, как у щенка, и вдруг взвился в воздух.

Он взлетел так высоко и так стремительно, что не оставалось сомнения в точности его расчета. Зверь летел прямо на Луку и Лайму. Они оба вскочили, помедлили мгновение и бросились в разные стороны. Зверь упал на то место, где только что были люди, и сразу же стал подбирать свои прыжковые лапы, чтобы повторить скачок. Он выбрал Лайму, дав тем самым передышку Луке, который уже не знал, что делать: пытаться отвлечь хищника или продолжать убегать.

Ужас, охвативший его, было трудно передать. Он почти потерял себя, и это ощущение безумия внезапно отрезвило и помогло взять себя в руки. Что это с ним? Разве он не бывал в переделках не менее опасных и никогда не терял головы? И потом, быть съеденным в этом мире не было таким уж смертельным исходом. Да, пугаться не было смысла.

И все же он замер в нерешительности, не зная, как поступить. Крикнул, чтобы отвлечь чудовище, но на того это не возымело никакого действия. А вот Лайма убегала в крайнем ужасе. Она бежала не разбирая дороги и отчаянно кричала. Это тоже было странно, потому что кому-кому, а Лайме было не привыкать к опасностям.

Дальше все происходило очень быстро: зверь снова прицелился, завиляв хвостом, прыгнул… Лайма оглянулась, увидела летящий снаряд – и вдруг исчезла.

Лука видел только ее падение, но зверь приземлился уже не на ней, а на круглом и выпуклом щите, очень похожем на черепаший панцирь. Последовал страшный рев, в котором сквозило разочарование, зверь ревел от ярости, от оскорбления, от обиды, словно бы у него отняли уже принадлежавшую ему добычу. Взмахнув головой, он с размаху ударил клыками, но только сломал зуб. Теперь уже он ревел от боли. Он попытался укусить еще раз, потом еще. В конце концов, сломав еще один клык, зверь обратил внимание на Луку.

Когда он взвился в воздух, Лука словно зачарованный смотрел на его полет. Внутри билась какая-то мысль, даже не мысль, ощущение того, что поведение Лаймы тоже не было ни на что похоже. Очень странным было ее поведение. Он не помнил, чтобы она раньше так пугалась, этот испуг и в нем самом, и в ней не соответствовал его представлению о ней. В нем билась странная мысль, которая еще не была им осознана. И только в последнее мгновение перед тем, как хищник упал на него, он, поддавшись наитию, позволил просившемуся наружу ужасу освободиться и завладеть им.

И исчез.

Чувствовал только, как где-то в отдалении едва слышно продолжает реветь хищник, как что-то очень далеко стучит и пробивается к нему, но это уже было второстепенным: он был в безопасности и мог спокойно анализировать ситуацию.

Мысли были четкие и простые. Ужас, только что владевший им, исчез напрочь. Было такое ощущение, что его выключили, как выключают свет нажатием тумблера. Он подумал, что все испытанное им только что перед трансформацией было частью механизма превращения, своеобразный психический катализатор, помогающий перейти в новую форму. Если это так, то им еще многому придется научиться здесь.

Наконец ему надоело лежать полностью изолированным от внешнего мира, словно живая консерва. Он уже не слышал хищника, и даже слабые отголоски мира перестали поступать к нему. Захотелось посмотреть, что там творится снаружи?

И тут же увидел. Интересно, что обзор был круговым, Лука видел все, что происходит со всех сторон. Ничего интересного заметить не удалось, хищник, видимо, давно ушел, было тихо, и присутствие вблизи живого не замечалось. Ощущение было странное, но он был уверен, что не ошибся и никого вблизи и в самом деле нет.

Тут же захотелось стать самим собой. Последовали короткие мгновения беспамятства, и тут же он нашел себя в своем человеческом облике. Словно бы воду перелили из одного сосуда в другой – так он сейчас мог бы определить процесс превращения. Как видно, его организм подсознательно учился новой жизни гораздо быстрее, чем он успевал это осознавать.

Был уже рассвет. Утренний мир, одевшись в туманную мглу, не хотел просыпаться. Каждый лист еще держал светлые капли, на красноватых стволах еще сочилась вода. Неподвижный воздух был тяжел густой смесью тления опавших листьев с горечью аромата неведомых соцветий, усеявших ближайший кустарник. В испарениях дикого мира, в предрассветной храмовой тишине Луке мнилось движение великих сил. Здесь жила и дышала могущественная, извечно существующая душа этой удивительной планеты.

Солнечный луч, коснувшись Луки, известил о начале дня. Очнувшись, он заметил, что небо сплошь голубело над вершинами леса. Плоский валун, похожий на панцирь гигантской черепахи, продолжал мирно покоиться невдалеке. Лайма все еще пребывала в своем тягучем и защищенном мире.

Подойдя ближе, он попытался достучаться к ней – тщетно. Потом, вспомнив о мысленном контакте, бывшем у них в теле морского чудища, он напряженно стал передавать ей свое ощущение безопасности. В какой-то момент он понял, что она услышала его. Никакого подтверждения не было, просто возникла уверенность, что Лайма его поняла.

Он отступил на шаг; было любопытно посмотреть со стороны, как быстро происходит то, что с ним самим, казалось, длилось мгновения. Он заметил, что каменная незыблемость черепашьего панциря вдруг стронулась, стала опадать – и взвилась в высоту единым всплеском жидкой плоти. Все; напротив стояла Лайма – совершенная и без изъянов – и с мучительным вниманием оглядывалась по сторонам.

Кажется, мир этот принял их, и они сами уже стали частью его.

Глава 69

Они шли еще полдня, пока река, сузившись, не взбурлила между порогов. Каменистая гряда, перегородившая реку, выступала над водой отдельными островками, по которым можно было перебраться. В двух-трех местах пришлось прыгать, к счастью – удачно, так что вскоре они оказались на другом берегу.

Теперь надо было только возвратиться по этому берегу и найти деревню местных поселенцев. Лайма снова сплела им обоим из травы новые юбки взамен исчезнувших в последних перипетиях. Лука лишний раз не решался на нее смотреть, настолько ей все это шло.

Они шли весь день. Жизнь кипела на берегах реки. Они встречали многочисленные стада «жирафов», иногда видели антилоп, лошадей, слонов с двумя хоботами и то и дело натыкались на совершенно незнакомых животных – и маленьких, и огромных. Да и те, которые напоминали земных – вроде зебр, таких же бело-черных, полосатых, но имеющих длинные шпоры на копытах, кабаньи клыки и рог во лбу, – имели различные боевые приспособления вроде клыков, шипов и брони, прикрывавшие наиболее уязвимые места. Судя по всему, каждая тварь в здешнем мире была способна подсознательным усилием выращивать себе различные приспособления, способствующие выживанию. И это при тотальном бессмертии, ибо любое проглоченное животное имело шанс обрести в конце концов собственную плоть.

Наблюдая суету живых созданий, Лука думал, что земная эволюция и здешняя, в основном схожи. Только отличительные эволюционные признаки на Земле приобретались с появлением новых поколений, а здесь каждая особь могла бессознательно закрепить их за собой. Здесь, кажется, и не существовала проблема размножения, во всяком случае, теоретически потребность в ней не наблюдалась. Лука подумал, что здесь, конечно же, эволюция идет быстрее, полезные качества закреплялись тут же, вроде их с Лаймой умения принимать собственный, человеческий облик, который первый раз дался им с трудом. Вероятно, стать черепахой в случае опасности им теперь тоже не составит труда и без помощи панического ужаса. В общем, жить здесь было не так уж плохо.

Они продолжали держаться берега реки. Оказалось, что рыба кишмя кишит в воде, там, в мутной глубине, постоянно кто-то за кем-то гонялся, на поверхность выпрыгивали целые стаи, за которыми гнались охотники покрупнее. Иногда всплывали похожие на бревна серо-коричневые создания, может быть, крокодилы, судя по огромным зубастым пастям, внезапно распахивающимся. А в воздухе летали, со свистом рассекая воздух, разнообразные птицы, во всяком случае, многие были очень похожи на птиц.

К вечеру погода испортилась, похолодало, и пошел дождь. Им все равно не было холодно, погода вообще на них не действовала, с некоторых пор она никак не влияла на самочувствие. В неглубоком заливчике они обнаружили массу рыбы, часть которой кормилась водорослями, а часть – друг другом. Здесь Лука с удивившими его самого быстротой и ловкостью нахватал прямо руками из воды несколько приличных рыб, не ожидавших нападения с воздуха. С хрустом оторвав головы и твердым ногтем выпотрошив брюшки, он предложил добычу Лайме. Сырая рыба пришлась по вкусу, кажется, здесь вообще не было нужды готовить пищу, она сама собой впитывалась организмом. Что в общем-то было неудивительно, если вспомнить, как в образе амебы они усваивали добычу. Так или иначе, они учились, и учились успешно.

Дождь почти перестал. Под кроной могучего дерева они нашли сухое место. Толстые ветки пригибались почти до земли, образуя нечто вроде пещеры с открытым и широким входом. Выглянуло солнце, и сразу же зной упал на землю. В яркой синеве очищающегося неба все еще толпились белые облака, высоко перекатывался гром, вновь начинал сыпать сквозь низкое солнце блестящий дождь, быстро превращающийся от зноя в душистый пар. Все было мокро, жирно, зеркально.

Они сидели рядом и смотрели, как наступает ночь. Быстро стемнело. Лайма привалилась к Луке и склонила голову ему на плечо. Он чувствовал тепло ее тела. Чистая река несла посеребренные воды, огромные деревья вдоль берега, уходящие в звездное небо… Заколдованная, светлая ночь, бесконечно-безмолвная, с длинными тенями деревьев на серебряных полянах, похожих на озера…

Глава 70

На рассвете Лука почувствовал ее движение. Открыл глаза – она в упор смотрела на него. Отвела глаза и поднялась, чтобы выйти. Оба молчали, словно пытались сохранить тайну – друг от друга и от всех. В пустынном просторе дремотно текущей реки была безнадежность, бесцельность, печальная загадочность. Как все изменилось после этой ночи, когда они впервые почувствовали близость друг друга. Теперь они быстро шли, стараясь полностью занять себя дорогой, и появление Лока, с шумом упавшего с неба, было почти избавлением.

– Ну вот, – крикнул он, смеясь и ликуя, – я вас второй день ищу. А я успел познакомиться с местными. Отличные парни! И девушки прелесть! Ни за что не возвращусь теперь на Землю, мы и так в раю!

Был он теперь весь новый, свежий, очень большой и сильный – выше их на целую голову, широкий, могучий, ловкий. Одет в меховые штаны и сапоги, а торс голый, чтобы не мешать крыльям. Кроме того, на локтях острые когти, а на голове два бычьих рога – символ мужественности и мощи.

В его компании они быстро добрались до лагеря. Это был не тот лагерь, откуда они начали свое путешествие по миру Артемиды, это был лагерь лесных. Впрочем, было понятно, почему Лок предпочел общество сородичей, а не каменщиков.

Встретил их сам вождь, генерал Людвиг, в компании губернатора Марата. С ними были их люди, так что и на этот раз встреча была торжественной. Как видно, новички редко теперь прибывали с Земли, поэтому для всех прибытие землян было радостным событием. Потом Луке подтвердили эту его догадку. А пока же он и Лайма должны были выдержать торжественную, хотя и дружескую церемонию встречи.

Оказалось, что теперь и они с Лаймой не отличаются от местных даже ростом. Лок был даже один из самых высоких здесь, так что и новички статью сравнялись со всеми. Им приготовили меховые штаны и куртки, и, одевшись, они совсем перестали отличатся от местных.

Встречали их огромной толпой – и любопытно было, и честь оказывали. Величали криком, хохотом, общим весельем. Среди людей бегали уже замеченные ранее Лукой бронированные чудовища, оказавшиеся обычными земными собаками, принявшими здесь такой устрашающий облик.

Псы, потревоженные шумом и криками, перепрыгивали через ограды, тяжело падали на улицу. Но, видя, что боя нет, не слыша хозяйских призывов к драке, чудища сбились подальше от людей в плотный клыкастый ком и уселись каменными глыбами.

Огромная толпа шла по главной улице поселка, похожего как близнец на поселок у моря. Дома были бревенчатые, любовно украшенные тонкой резьбой. На главной площади были выстроены скамьи и столы, уставленные снедью. Люди и лесные перемешались, уже не разберешь, кто есть кто, все, кажется, стали одной семьей, и не важно, кто хозяин, а кто гость.

Пили, ели, веселились. Лука обратил внимание, что детей среди взрослых нет, может, и не должно было быть, может, новая природа тел не нуждалась в детях. Он решил обязательно спросить об этом. А пока же, по примеру других, ел много и сочно. На столах было мясо зверей и птиц, рыба, сыр, масло, каши, овощи, мед.

Весело трещали бубны с натянутой на обрез ствола желтой скобленой кожей. Свистели дудки, звенели струнные собственного изготовления. Все здесь было свое, сделанное своими руками, с собой переселенцы взяли самое необходимое, потом никто не решился, да и не захотел возвращаться.

Чествуя вновь прибывших, местные не забывали самих себя. Славили вождей, собственную силу и удаль. Вспоминали схватки с дикими зверями, лесные с горожанами, горожане с лесными. Начались было споры, кто был сильнее там, и там, и тогда. Сердца ярились, но вожди утихомиривали спорящих. Да и злобы не было, так, вспомнили больше для куража.

Солнце стало опускаться, день на исходе. Уже утоптали в быстрой пляске улицу и площадь, уже порастрясли набитые животы, пора снова за стол. И садились, принимаясь за еду, будто и не ели весь день.

Солнце зашло, серебряный диск, занявший полнеба, уйдет только под утро, когда забрезжит заря. Тогда покажется вся масса звезд, чтобы тут же исчезнуть. Ночь, сквозь серебряную амальгаму второго светила пробиваются самые яркие созвездия, а их немного. Но пора уже и на покой.

Чинно, без шума расходились спать. Хозяева приготовили всем постели, никто не забыт. Любителям спать на свежем воздухе постелили под навесами во дворах. Ночью покой будут охранять псы, которые не поднимут шума зря, только если опасный зверь подойдет слишком близко, такой зверь, которого сообща могучие помощники не смогут одолеть. Таких глупых чудовищ мало, все привыкли бояться людей. Как и всюду во Вселенной.

Вожди задержали Луку, Лока и Лайму. Час еще не поздний, завтра будут новые дела, сейчас стоило обговорить судьбу пришельцев, которым меньше всего хотелось спать. Пошли по дороге к воротам в бревенчатом частоколе. Бревна высокие, в два человеческих роста, и заострены. Установлены с наклоном наружу, чтобы зверю, желавшему напасть, было трудно в самом начале. А потом уж потеха. Боя никто не боится, смерти нет, есть удаль и желание проверить силы.

Здесь все равно бессмертны.

– Почему мы не даем о себе знать? – спрашивал рыжий губернатор Марат, поглядывая вслед пролетавшим в небе ночным птицам. – Ты, Лука, спрашиваешь, почему мы не сообщаем на орбитальный корабль о нас и нашей жизни? В том-то и дело, друг, что пытались. Планета наша большая, она всех приютит, всех накормит, напоит, придаст смысл существованию, потерянному на Земле. Но ведь нас не слышат.

Они прошли ворота, охраняемые двумя часовыми, для которых поверх тына была пристроена площадка, и прошли на дорогу за оградой. Пройдя метров триста, поднялись на холм, господствующий над местностью. Здесь, на вершине, за стволами высоких деревьев, из-под лиственного навеса, сухо блестел и серебрился полевой простор, откуда тянуло теплом, мягким ночным светом, непонятным довольством и счастьем. Вправо от них всплывало из-за деревьев, неправильно и чудесно круглилось в синеве ночного неба, медленно текло и менялось неизвестно откуда взявшееся большое светлое облако. Прошли еще немного и остановились на скользкой траве недалеко от обрыва в синей тени двух похожих на сосны деревьев и стали смотреть на простор, расстилавшийся перед ними.

Видно было далеко. Кругом сколько хватал глаз лежали засеянные разными культурами поля, квадраты которых различались между собой различными оттенками серебра, а левее, на дикой траве, паслись те невообразимые животные, которые, как уже знал Лука, были потомками земных домашних животных, стихийно принявшие здесь устойчивые, но такие устрашающие формы. Сверху же они казались тем, чем в общем-то и были: лошадьми, коровами, козами и прочей мирной скотиной.

– Все это наше, – задумчиво сказал рыжий Марат.

И странно было слышать в голосе гиганта нежные нотки.

– До нашего прибытия сюда здесь была пустыня, – продолжил он. – Пустыня, живая ткань и ожидание. Ожидание закончилось, нас встретили, и нас не стало. Зато теперь есть всё.

– А все эти летающие, ползающие и кусающиеся твари? – удивленно и весело поинтересовался Лок. – Это откуда?

– Мы, кому первым удалось прибыть сюда, привезли с собой всех земных представителей диких и домашних животных, включая и мелких, вроде насекомых. А также имеющиеся коллекции семян. Всех и всё, что было на корабле, – пояснил Марат. – Планета переварила всех нас, сделала бессмертными, и она же стала нашим домом. Благословенным домом. Разве вы не чувствуете, как здесь хорошо?

Лука снова огляделся и снова удивился: и в самом деле, какая ночь! Розовым огнем до сих пор горит на закате тонкая полоска зари, в воздухе та дивная свежесть и ясность, что бывает лишь вдали от каменных городов в такие вот ночи в лесу, в степи; в тишине свежо и сладостно поют в листве и небе какие-то ночные птицы, впереди спокойно лежат бескрайние поля, а сбоку блестит сквозь ветки поверхность реки… Все здесь было совершенно необыкновенно при всей своей простоте, такое древнее, что казалось совершенно чуждым всему живому, людям и в то же время было почему-то так знакомо, близко, родственно…

– Да, – согласился Лука, – я вас понимаю. Но одного я никак понять не могу. Нам объяснили, что это вы так и не пожелали связываться с кораблем. Нет, кто-то ответил на вызов, но заявил, что здесь рай, как вы только что подтвердили, и вы порываете со всеми, что вам больше ничего не надо и о других думать не хотите. В общем, что-то в этом роде.

Генерал Людвиг повернул страшную маску к Луке и горько засмеялся. Сквозь медвежьи клыки на лице смех звучал глухо и хрипло, словно рычание зверя. Серебряный свет видимого только ночью светила блестел на клыках и в глазах маски, и вдруг Лука понял, что глаза зверя, да и сама голова, прикрывшая лицо вождя лесных, живые. И маска была не маской, а частью головы, как и бледное и тоже живое лицо бога войны.

– Эх, парень! Сейчас-то мы все хорошо-отлично знаем – это Хозяин не желает нарушить равновесие в своей тюрьме. Он тешится собственной Властью, а псы-пилигримы помогают держать всех в узде. Рыскают повсюду, ищут, вынюхивают, а как кого найдут – несчастный случай, либо военный конфликт, либо какой мелкий катаклизм. И нет беспокойного человека. А если не удается якобы случайно уничтожить, покупают райской жизнью в Назарете, чтобы отравился сладким ядом власти. Если же и это не срабатывает, отсылают сюда, на Артемиду. И ему хорошо, и без него хорошо.

Губернатор Марат вмешался, добавляя свое наболевшее, ему снова вторил генерал Людвиг: «Власть уничтожает умных и сильных, лишает людей силы и сознания своей доблести», «Хозяин старается погасить чувство чести у чиновников», «И у вождей», «И у всех подданных», «И хочет сделать всех врагами всех», «И всех перессорить и стравить…»

Лука думал, что они напоминают ему людей, попавшихся на обман по своему недомыслию, из-за того, что когда-то были скоры в делах и медлительны в размышлениях. Как и он сам. И они полны мстительной ненависти к тому, кто победил их, оставшись неотмщенным. Сейчас все наперебой изливали горечь побежденных, потому что тот, кто унизил их, был далеко и был недосягаем.

– Неужели он так могуществен? – удивился Лука. – Но почему?

– Потому что он везде и нигде, – ответила за всех Лайма. – Потому что Хозяин может быть в любом теле. Он может находиться сейчас и у лесных, и в Риме, и у рыцарей, и в Назарете. Даже здесь, на Артемиде. Извини, Лука, но он может быть и в тебе.

Лука изумленно повернулся к ней… Нет, он только хотел повернуться к ней, как вдруг почувствовал, что кто-то схватил его за руки и вывернул назад с такой силой, что пришлось наклониться. Он боялся, что суставы, не выдержав, сломаются, боль пронзила его насквозь. И он забыл, что может освободиться, просто растворив собственные суставы.

Он обо всем забыл, настолько все совершаемое казалось нереальным. Лука повернул голову и встретился с глазами Лаймы. Смертная мука была в глазах Лаймы, когда она говорила:

– Извини, Лука, но мы уверены, что Хозяин – это ты. И мы не можем допустить, чтобы ты вернулся на Землю. Без тебя мы сумеем уничтожить пилигримов и переселить всех сюда, на Артемиду. А потом мы вернем тебя.

Лайма отступила на шаг. В небе, сгустившемся прямо над ними, коротко блеснуло ослепительно голубым. После вспышки все ослепли на мгновение. Стоявший рядом генерал Людвиг занял место Лаймы и быстро взмахнул кривым коротким мечом, похожим на серп жнецов. И пока этот смертоносный клинок шел вниз, чтобы, коснувшись его шеи, пройти насквозь, не заметив преграды, Лука успел представить, как его отрубленную голову будут хранить в каком-то маломощном куске здешнего желе – бессмертную и беспомощную… Будут хранить, пока не наступит победа и эра всеобщей свободы не придет на Артемиду. Тогда можно будет торжественно освободить возможного Хозяина, то есть его, Луку, может, и случайно попавшего под подозрение как замаскированный диктатор. Под подозрения, которые ни проверить, ни подтвердить пока нельзя…

Меч опускался, хотя и не так быстро, как ему мнилось. А затем, в самый последний момент, загремел, загрохотал камнепад, словно небо отдавало ему последнюю честь…

Меч коснулся шеи.

И ничего.

Стоял на проселочной дороге, над ним опрокинулась чаша синего безоблачного неба, в центре которого сияло – золотое и ласковое – солнце.

Он узнал этот мир. Это была та самая планета, которую он уже посещал в своих или чужих снах. Вернее, все-таки в своих. Ведь личность неведомого ему капитана межгалактической безопасности Николая Громова, подарившего ему свое умение путешествовать среди звезд и времени, уже стала частью его самого.

Лука, сделав было шаг, остановился, пораженный. И в самом деле он уже не ощущал внутри себя привычное присутствие чужака. Тот исчез, растворившись в нем, одарив его тайными знаниями, благодаря которым Лука так просто смог пересечь невообразимое расстояние, разделяющее их миры. И вдруг без всякого усилия в голове его вспыхнула формула перехода, он ясно видел, как можно мгновенно вернуться назад на Артемиду – и снова сюда. Формула, структурно похожая чем-то на незнакомую звездную систему, вспыхнув последний раз, исчезла, оставшись в ячейках его обновленной памяти. А Лука продолжил свой путь.

Он шел по мягкой пыли проселочной дороги, вокруг зрели засеянные неведомыми злаками поля, разделенные на квадраты, слушал пение птиц, мелодичную трескотню насекомых, и на душе у него было легко. Он замечал отличия. В прошлый раз, когда он был здесь, дорога была каменная, а поля – твердая имитация сегодняшних живых посевов. Он заметил людей, работающих в поле, и кто-то приветливо помахал ему рукой.

Внезапно впереди на дороге показался бегущий навстречу пес. Тяжелая мягкая пыль оседала следом, слегка разгоняемая его машущим хвостом. Вблизи хвост заработал еще пуще, пес приостановился, дружелюбно ткнул в руку влажный нос и возобновил свой путь.

А вот здание, к которому он приближался, уже не казалось таким большим, как в прошлый раз. Оно стало меньше и уютнее. Потянув ручку двери, Лука вошел.

Внутри были люди, но уже не придворные, а просто веселые, счастливые, занятые собой и своими делами люди. Все мимоходом здоровались с Лукой, одаривая его улыбками или мимолетными прикосновениями рук. Он прошел к дальнему концу помещения, где тогда помещался трон и сидел властитель.

Он и сейчас был там. Только сидел старик не на троне, а в плетеном кресле и, покачиваясь, смотрел в окно на уборочные работы в поле. Оглянувшись на Луку, он приветливо похлопал по сиденью соседнего кресла, приглашая гостя присесть.

Некоторое время они сидели, как добрые приятели, и молча смотрели в окно. Изредка оба обменивались улыбками, которые говорили им обоим, что в душе каждого мир, что неприятностей не предвидится, что им приятно соседство друг друга.

Луку немного смущала некоторая искусственность окружающего. Словно бы все вокруг него подстраивалось под его настроение. Скорее всего так и было. Ведь он помнил, что в свое прошлое посещение застал здесь совершенно другую атмосферу и обстановку. Ну что же, если все здесь действительно реагировало на его внутреннее самочувствие, значит, все у него не так уж и плохо.

– Вы совершенно правы, – тут же отозвался старик.

Он повернул голову, и луч солнце из окна засиял в его морщинах. Улыбаясь, старик продолжил:

– Дорого бы я дал, чтобы посмотреть на наш мир вашими глазами. Представляю, что я мог бы увидеть!

– Разве не то, что вижу я? – удивился Лука.

– Что вы, что вы, – махнул рукой его собеседник. – Это ваше обновленное подсознание делает окружающее приемлемым для вас.

– Обновленное? – повторил Лука, уже понимая, что имел в виду старик.

– Конечно. Ведь наш мир даже не гуманоидный, даже не белковый. И мы не имеем постоянной структуры, которую можно было бы идентифицировать как отдельную личность. Мы – общность, существующая по законам, которые порождены другой Вселенной.

– Но тогда как же я… как Громов, как другие?..

– Громов попал сюда случайно, случайно и выжил. Вы ведь тоже теперь Громов, раз сумели прийти сюда. Помните, в прошлый раз, когда вас еще было двое, едва не случилось несчастье.

– Я думал, это сон.

– Увы. И только благодаря вашему быстрому уходу все закончилось благополучно. Самый первый опыт общения вообще длился более трех месяцев по вашему исчислению времени и закончился благополучно лишь случайно. Во всяком случае, мы больше не идем на такого рода эксперименты с представителями homo sapiens. Мы передали вам часть своих знаний и своего мировоззрения, этого уже достаточно. Чему пример, кстати, вы. Ведь согласитесь, вы не совсем Громов, которого, возможно, никогда и не увидите. И в то же время, если бы вы не были им, вы не сумели бы оставаться здесь в добром здравии ни секунды. Ни ваша природа, ни сознание не выдержали бы наших условий.

Лука, осмысливая услышанное, продолжал качаться в кресле. Он смотрел, как за окном люди, не бывшие людьми, убирают пшеницу, которая тоже не могла быть пшеницей. Рядом с ним сидел человек, который вообще не был отдельной личностью, а представлял некую общность. Но тем не менее Луке было хорошо, он чувствовал себя как дома, и уходить ему не хотелось. Он вспомнил об оставленных друзьях, сейчас где-то на невообразимо далекой планете пытавшихся казнить его.

– Значит, благодаря Громову я могу управлять временем, – воскликнул он. – Я могу останавливать время!

– Не совсем. Остановить время нельзя. Можно лишь ускорять или останавливать личное время, – пояснил старик и улыбнулся. – Я вижу, вам уже пора.

И немедленно все взвихрилось вокруг, потемнело, заискрилось – и застыло.

Стоял рядом с застывшими фигурами лесных и людей, продолжавших лицами и движениями проигрывать мимическую мизансцену. Повернул голову; лезвие блестело рядом с шеей. Осторожно выпростался из рук, державших его, и выпрямился. Огляделся и пошел вниз. Вокруг ничего не изменилось, только все застыло, словно живое изваяние. Увидел поодаль свою же призрачную фигуру, узнаваемую меховую куртку нового поселенца Луки, который как ни в чем не бывало спускался по тропинке с противоположной стороны холма, так и не заметив казни. Ничему не удивляясь, Лука одним быстрым движением догнал самого себя и вот уже спрыгивал с небольшого обрывчика, весь полный непередаваемой безжизненной тишины. Он забыл обо всем.

– Боже мой! Как красиво!..

Возглас восхищения вырвался у него непроизвольно. Тучка, удовлетворившись сухим громом, немного отползла еще до его вмешательства, освободив краешек опускающегося серебряного диска. И серебром зажглась шершавая поверхность реки, по которой в момент несостоявшейся казни плыл крупный зверь, может быть, перерожденный бегемот, грузно разбросавший вокруг себя расплавленные светящиеся брызги, так и оставшиеся висеть в воздухе, словно огоньки над невидимым подсвечником. Все застыло в мире в тот самый миг, когда он должен был умереть, само время остановилось, предоставив ему одному двигаться здесь. Может быть, во всей Вселенной сейчас существовал только он, оставаясь единственным зрителем застывшего великолепия вокруг.

Необыкновенно высокая грибообразная крона, освещенная только с одной стороны, по-прежнему возносилась в светящееся небо с редкими, но крупными звездами. Пустая длинная поляна перед холмом была залита сильным и таинственным светом. Справа над лесом висела в прояснившемся и пустом небосклоне гигантская Селена с чуть темнеющими рельефами своего мертвенно-бледного диска – здешнее серебряное солнце, ставшее ночным светилом. С внезапной ясностью он вспомнил, что нечто подобное уже с ним было, так же останавливалось время, но это было давно, на другой планете, при других обстоятельствах. Но что это были за обстоятельства и что за планета, вспомнить не мог.

Тогда-то Лука особенно почувствовал нежность этого мира, глубокую благость всего, что окружало его, сладостную связь между собой и всем сущим – и понял, что радость, которую он чувствовал сейчас в себе, не так в нем самом, как дышит вокруг него повсюду, в алмазном небе с серебряным блюдом второго ночного солнца, в диком животном в воде, расплескавшим вместе с брызгами ауру лунного сияния, в только что очнувшихся силуэтах друзей и новых земляков на холме, в туче, все еще набухающей дождем.

Он понял, что мир вовсе не борьба с неизвестным Хозяином, тем более что этим хозяином вполне мог оказаться и он сам, не череда хищных случайностей в перевернутом мире пилигримов, а мерцающая радость, привязанность друзей, ставящих во главу угла долг, а не бесчестье и корысть, звездное небо, под которым и ему есть место.

Лука, запрокинув голову, смотрел в небо, где на освободившемся от Селены небосклоне уже сияли крупные мерцающие звезды, и вдруг тайна, дышащая в нем многие годы, прояснилась; что-то в нем шевельнулось вместе с созвездиями, и он почувствовал себя не только частицей, но и хозяином всего сущего: он понял, как попасть на корабль прямо отсюда, ничего нет проще, один шаг – и можно будет оказаться на Земле, хоть на корабле, хоть и на планете-прародительнице.

Он знал, что потребуется перепрограммировать пилигримов, потребуется уничтожить власть одних людей над другими, а главное – переправить всех на Артемиду. Эта планета-колыбель долго ждала людей, приютила малую часть, теперь примет остальных.

А потом можно будет отправиться на планету Земля, прародину человечества. И может быть, познакомиться с тем капитаном, который стал частью его самого. Познакомиться с остальным человечеством и обучить его тому, что теперь знал он сам. А пока же предстоял шаг на корабль переселенцев.

И Лука сделал этот первый шаг.

Content

Михаил Орлов
Хозяин

Часть I Пробуждение

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Часть II Новый Рим

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Глава 43

Часть III Распад

Глава 44

Глава 45

Глава 46

Глава 47

Глава 48

Глава 49

Глава 50

Глава 51

Глава 52

Глава 53

Глава 54

Глава 55

Глава 56

Глава 57

Глава 58

Часть IV Рай

Глава 59

Глава 60

Глава 61

Глава 62

Глава 63

Глава 64

Глава 65

Глава 66

Глава 67

Глава 68

Глава 69

Глава 70