Сергей Дышев

Кладбище для однокла$$ников (Сборник)

Кладбище для однокла$$ников

Глава 1

– Вот я и говорю, тут отродясь никаких памятников не стояло! Я собаку повел гулять. Она меня рано поднимает. А мои дела какие, пенсионерские: собака, потом в магазин к открытию, молока там, творожка купить…

Словоохотливый старичок наслаждался своей ролью.

«Одинокий, наверное, – подумал Савушкин, – даже мрачный повод не помеха, чтоб пообщаться». Он не стал перебивать его, а аккуратно вернул к теме:

– Значит, вас собака вывела на это место?

– Она и вывела. Я ее не стесняю, мы с ней привыкли не стеснять друг друга, уважаем желания каждого. Вот она и привела сюда, не знаю, что ее взволновало… Этот дом уже второй год под снос, бывает, что бомжи здесь ночуют. А ночью сюда никто не сунется, темнотища, ни одного фонаря. Раньше, до революции, здесь притоны разбойные были… А сейчас новые русские хоромы строят с бассейнами. – Он кивнул в сторону площадки, где бригада негров реставрировала в современном стиле старое здание.

– Пять минут на машине до Кремля, а такая глухомань, – заметил Михаил Белозеров, старший следователь по особо важным делам городской прокуратуры. – Жаль, натоптать успели…

Он почесал свой утиный нос и покачал головой.

Среди куч мусора, пустых бутылок, банок из-под пива цементный бюст выглядел нелепо и даже комично. Былой кумир, оказавшийся на свалке…

– Я подошел ближе, собака тявкает, – дедуля взъерошил ладонью белые волосы, – глянул, мать честная: кожа проглядывает! Думал, показалось. Отколупнул кусочек: так и есть – человеческая голова! И сразу в милицию побежал звонить… Это же надо, не люди, а звери! Хуже сицилийской мафии! А как вы думаете, Никита Алексеевич, это из-за дома этого, из-за места убили его? Разборки?

– Разборки… Памятник самому себе! – мрачно ответил Савушкин. – Такого в моей практике еще не было… Цемент свежий, скорей всего сегодня ночью убили.

Он вгляделся в черты покойника. Местами цементное покрытие было не толще бумаги. Скошенный лоб, выпяченные надбровные дуги, ежик волос, выдвинутая крупная челюсть. Явно не аристократического происхождения, простолюдин, как говорили раньше.

Рядом была выкопана небольшая яма, в которой готовили раствор, брошенный мешок из-под цементной смеси. Пока эксперт-криминалист снимал отпечатки обуви на глинистой земле, Савушкин изучал странную находку, обнаруженную рядом с трупом: старое подростковое пальто фасона 80-х годов. Он вывернул его наизнанку, но кроме бирки «фабрика "Большевичка"», ничего определенного не нашел.

– Пальто это тоже здесь лежало? – спросил Савушкин у старика.

– Лежало.

– А вчера утром оно тоже здесь лежало? – уточнил он.

– Не могу знать. Мы в таких местах не гуляем…

– Специально подбросили, чтобы мы подумали, что убийство совершено подростками? – заметил Белозеров. – Слишком просто.

– Но пальто подбросили именно они, – заметил Савушкин, – на том месте, где оно лежало, следы цемента. Следовательно, его подбросили сразу после всех этих цементных дел… Неужто нужно было кому-то еще возле этой головы бросать свое пальто? – Он обратился к Сергею Кошкину и Игорю Вьюжанину, недавним выпускникам юрфака: – Съемку закончили, отпечатки обуви готовы?

– Закончили, товарищ майор.

– Если прокуратура не против, – Савушкин повернулся к Белозерову, – будем выкапывать «скульптуру». Без лома, чувствую, здесь не обойтись… Ребята, – попросил он молодых коллег, – сходите на стройку, попросите у прораба инструменты. А то пока дождемся…

Белозеров достал сигареты, Савушкин вздохнул, кашлянул:

– Дай и мне тоже! Все бросаю… А как выеду на убийство, и уж сколько их было, не счесть, не могу удержаться… Нет, к этому привыкнуть нельзя. Уроды! Ну убили, так нет же, покуражиться надо, обмазать цементом, специально все для этого подготовить. Неужели это может доставлять удовольствие?

– Может. У них это что-то вроде профессионального увлечения. Помнишь маньяка, девятнадцать душ загубил, в большинстве – пожилые женщины… Так вот в морге он увидел отсеченную руку, для дактилоскопии делали отсечение, посетовал, с таким, как бы это сказать… превосходством: что ж такие неровные края? Я вот голову ножичком «лисичка» ровнехонько отрезал… Только бог знает, откуда они берутся… У того типа были родовые травмы головы. Может, повлияло. А с виду нормальный, начитанный, увлекался искусством, даже написал фантастическую повесть про общество будущего. С картинками. Читаешь – ребенок ребенком…

– Помню, – Савушкин поморщился. – Его еще не расстреляли?

– Сидит в Бутырке в камере смертников. Ждет помилования.

– И помилуют! Он же бедный и несчастный, начитанный, – заметил Никита.

– А тут явно демонстрационный характер, – переменил разговор Белозеров. – Чтобы не только убить, но и запугать других. А кого? Братанов-подельников? Выкопаем, а потом посмотрим характер ранений…

С ребятами-спецами пришли трое: мужчина лет сорока в кепке-американке и двое чернокожих. Они несли инструменты.

– На кой черт привели? – рассердился Савушкин. – Их только не хватало!

– Решили сами помочь милиции! – прогудел мужик. – Ребята справные, любую задачу выполнят. – Он присмотрелся и обмер: – Неужто голова? Живая?

А сыновья горячего солнца, разглядев страшную голову, залопотали, закурлыкали, замахали белесыми ладошками, кокетливо прикрывая глаза, и белый хозяин развел руками:

– Испугались, теперь никакой шаман их не заставит. Пошли вон отсюда, белоручки!

Негры ушли, шагая в ногу, а соотечественник, поплевав на ладони, взялся за лопату. …Вернувшись в управление угрозыска, Савушкин первым делом зашел к начальнику отдела Брагину. Тот что-то писал, рядом трещала включенная портативная радиостанция.

– А-а, боевой зам! Заходи!

Брагин был полной противоположностью Никите. Жгуче-черный, невысокого роста, располневший, он и по характеру производил впечатление легкомысленного, недалекого человека. Чем и подкупал своих «клиентов», неожиданно делая выпад и загоняя в тупик на допросах. Никита же обычно брал измором, потихоньку выстраивая доказательства, словно кольцо крепостной стены. И когда укладывал последний кирпич, обвиняемый, изможденный и потухший, признавал: «Ну, майор, ты упорный. Далеко пойдешь…» Но далеко Никита идти не собирался, прочно сидел на должности заместителя начальника «убойного отдела», специализирующегося на особо тяжких преступлениях.

Савушкин рассказал о преступлении, и Брагин, не дослушав, вынес вердикт:

– Дохлое дело. Явно бандитские разборки. И хрен с ним! Чем больше перебьют друг друга, тем нам меньше работы. – У Константина Ивановича были стойкие убеждения: по его мнению, бандитские междоусобицы вообще не нужно было расследовать. Ограничиваться регистрацией. Тем не менее он сказал:

– Возьмешь под свой контроль. Чует мое сердце, что скоро объявится еще одна такая голова: в качестве ответного жеста.

– Если это разборки… А если что-то другое? Бытовуха или маньяк действует, – заметил Никита.

– Не торопись. Трупы тебя сами найдут!

Глава 2

Савушкин ждал результатов судебно-медицинской экспертизы. В девять вечера Серега в своей неизменной черной футболке с черепами, такой шик был нынче у молодежи, принес фотографию очищенного от цемента мертвеца.

– Вот, вылупили птенчика. Со скорлупкой пришлось повозиться. И чуть-чуть прическа пострадала.

Никита поморщился. Ему претил этот профессиональный цинизм, но уже давно смирился и не делал замечаний. Тридцать пять лет – еще не повод для старческого брюзжания. «Какой-то кроманьонец, лицо явного дебила», – подумал он о погибшем.

– Смерть наступила от удушения, – продолжил Сергей. – На голове рана с остатками стекла, можно предположить, что его сначала ударили бутылкой.

– Личность установлена?

– Нет.

– Какие-нибудь отличительные признаки, характеризующие особенности?..

– Ничего примечательного, Никита Алексеевич, – развел руками Сергей. – Нет двух передних зубов сверху и снизу, переписали все родинки по телу, пальчики отправили в экспертно-криминалистический центр. Кожа на руках грубая, явный пролетарий.

– Хорошо. Просьба к тебе будет. Отвези фотографию в «Московский комсомолец», расскажи в общих чертах, только без всяких там версий, – сказал Савушкин, а сам подумал: «А версий у меня-то и нет». …Дома Никиту атаковали дочки Надя и Вера, они трясли у него под носом свои дневники с тройками и пятерками и наперебой жаловались на плохих учителей. Жена Наташа крикнула из кухни:

– Ники, ужин разогревать?

– Разогревай, я только душ сначала приму…

Под прохладными струями он почувствовал, как уходит усталость, вместе с водой медленно всасываясь в отверстие. «Надо прочистить сток и кусок обоев в кухне подклеить. И что-то еще… Забыл», – рассеянно подумал он.

Наскоро вытершись, он набросился на молочную сосиску. Жена молча наблюдала за ним, а он знал, что за чаем она поинтересуется, как прошел день, и ему придется говорить что-то обтекаемое, потому что разговоры об убийствах, по словам супруги, разрушали и без того хрупкую ауру семьи. Тем не менее Наталья всегда внимательно выслушивала его рассказы. И он понимал природу этого интереса. Смерть, как всякая отталкивающая, неприемлемая живому организму субстанция, имела и обратную, притягательную силу. Потому люди и страдают тайным болезненным интересом к убийствам и необычайным смертям… Если он не сильно уставал, то старался придавать этим историям занимательную форму, иногда привирал, в конце концов, подробности были не так важны, как сам рассказ, в котором преступник всегда оказывался за решеткой. Увы, зачастую было наоборот, и далеко не все заказные убийства заканчивались судом и наказанием.

Но он не успел рассказать про цементную голову – раздался телефонный звонок. Они переглянулись: в это время могли звонить подруги дочерей, а потом подолгу болтать о девичьих тайнах.

– Папа, это тебя! – сказала младшая дочка, заглянув на кухню.

Никита чертыхнулся, взял трубку. Звонил дежурный, сообщил, что нашли еще один цементный бюст.

– А так как вы занимаетесь схожим делом, мы решили вас известить. Явно тянет на серию.

– Хорошо. Где это? Пусть за мной заедут…

– Ты куда? – спросила Наталья.

– Ловить удачу.

Он медленно положил трубку, жена вспыхнула:

– Ну, сколько это может продолжаться? Не мог отказаться? Кто это звонил? Дежурный? Ты посмотри на себя! Ты стал таким же зеленым, как твои мертвецы! Ты скоро отправишься вслед за своим предшественником…

Никита промолчал. Жена имела в виду Валеру Сергеева, который в тридцать пять умер не от пули – от внезапного инсульта и портрет которого уже два года как стоит в отделе… Наталья была права, и по-женски, и вообще по жизни. Он жил в жестоком извращенном мире, в котором правили бал убийцы и неотмщенные мертвецы. И те, и другие иногда приходили к нему во снах. Савушкин был сыщиком «убойного отдела», правда, он не терпел этого обиходного названия. Убийцы убивали, оставляя им напоказ зачастую страшно изуродованные трупы. А сами исчезали в ирреальном небытии. Огромный город-монстр, гигант, проглатывал преступников бесследно: прыгни на ленту эскалатора – и ты уже далеко в черной трубе метро.

Многие не выдерживали напряжения, нервотрепок, полного отсутствия выходных, и – уходили: в другие отделы, да куда угодно. Оставались ненормальные. Они сами себя так называли, потому что терпеливо жили этой жизнью и не могли уже и не хотели ее менять, и пахали за 15 тысяч «деревянных» без надежды где-нибудь подработать. Рвачей высчитывали сразу – и выгоняли одним пинком…

На этот раз «бюст» обнаружили на окраине Измайловского парка. Они долго кружили по аллеям, пока не разглядели за деревьями неподвижный свет автомобильных фар. Никита вышел первым, за ним – неразлучные Игорь и Сергей.

– Майор Савушкин с Петровки, – назвал он себя выскочившему из темноты лейтенанту и сунул ему руку.

– Оперуполномоченный лейтенант Петушков!

Свет фар был направлен на голову, цемент мертвенно белел, и выглядело это еще более зловеще, чем в прошлый раз.

– Чем занимаетесь?

– Ждем специалистов! – бодро ответил лейтенант.

– Что это за люди? – раздраженно спросил Савушкин. – Чего вы все ходите кругами вокруг трупа, элементарных вещей не сделали?

– Это понятые, очевидцы! – обиженно ответил Петушков.

– Обеспечьте хотя бы охрану места происшествия. Тут зевак уже набежало… Кого присылают!

Ритуал убийства был совершен по тому же сценарию: труп, зарытый по грудь и обмазанный цементом. На глазницах убийца укрепил две пуговицы, и казалось, что голова смотрит распахнутыми от ужаса глазами. Рядом – ямка с остатками засохшего цемента.

– Куражится, гад! – пробормотал Савушкин и отошел в сторону, чтобы не мешать коллегам. Они ползали с фонарем, осматривали землю. Посмотрите, там, где цемент расплескан, фрагмент отпечатка подошвы.

Позже приехал Белозеров. Ему тоже сообщили о второй голове.

– Я думаю, Михаил Иванович, – Савушкин неожиданно для себя развил рациональную мысль Брагина, – что если бандиты таким образом решили делать свои бандитские разборки, то это очень неплохо. Это не пальба в центре города, когда пули летят во всех подряд… Я на месте Лужкова выделил бы даже специальную территорию.

– И оставалось бы только ставить в рядок таблички: «Сидоров Иван Иванович. Вор в законе с такого-то года. Закопан такого-то числа и года…» – усмехнулся Белозеров. – Но до такой благодати нам не дожить. Кстати, личность первого не установлена?

– Пока нет.

– Еще один железный «висяк»?

– Как говорит мой начальник, нет нераскрытых преступлений. Есть пока нераскрытые, – заметил Савушкин. Он чувствовал, что переполнен злой отрицательной силой и одновременно бесшабашным настроением: понимал, пошли серийные убийства, а значит, покоя вообще не предвидится. Понимал это, естественно, и Белозеров, он заметил:

– У прокуратуры насчет нераскрытых преступлений иное мнение: «висяк» не яблоко, может висеть бесконечно.

Потом Игорь и Сергей вытащили из «рафика» припасенные лопату и лом, начали выкапывать покойника, освобождать от цементной «манишки».

– Чем милиционер отличается от могильщика, знаешь? – постукивая ломом, спрашивал у товарища Сергей. – Могильщик закапывает, а милиционер откапывает…

У убитого при маленьком росте была непропорционально большая голова.

Домой в ту ночь никто не поехал: не было смысла. Пару часов поспали на диванах и взялись за оформление документов. Мертвецы – мертвецами, а бумаги – живее всех живых.

Глава 3

Утром Брагин собрал отдел и объявил, что два последних преступления дают основание считать, что появился серийный убийца, а возможно, и группа преступников. Ясно пока одно: труп, а также цемент, ведро, лопату привозят на машине марки «Жигули». Четкие следы отсутствуют или уничтожены. Он предложил дать преступнику кличку Скульптор и разработать несколько вариантов поиска:

– Первое. Проверить всех сумасшедших из среды творческих людей – неудавшихся ваятелей, студентов художественных вузов с поехавшей крышей. Поручим это молодым сотрудникам. Вариант с бандитскими разборками прокачаю я сам. А ты, Никита Алексеевич, возьми на себя подростков, у тебя в этом богатый опыт. Возможно, это убийства без четкой мотивации. Кстати, выясни, где мог быть приобретен цемент.

Весь день Савушкин отрабатывал версию, подброшенную Брагиным; созванивался со старыми знакомыми, молодежными лидерами рокеров, сатанистов, брейкеров, панков – многие из них, впрочем, уже потускнели и обзавелись семьями. Он пытался прощупать, не появились ли на небосклоне неформалы с особенными, какими-нибудь навороченными ритуалами… «Нет, – отвечали умудренные нонконформисты, – ничего новенького нет. Одна туфта… Вот в наши годы – это был ураган!»

Вернувшись за полночь, он не стал ужинать: не было сил. А засыпая, подумал, что все версии его шефа – полная чушь. Убийца не подходил ни под одну из категорий. Им двигала изощренная ненависть. Но вряд ли он был сумасшедшим в полном смысле этого слова, тем более, скульптором. Даже умалишенный художник не перешагнет барьер, нет, не убийства, а самоуничижения: нашлепывать цемент даже на бывшее живое – заведомая мертвечина…

На границе сна он вдруг явственно увидел убийцу: человека с худым, изможденным, но не старым лицом, ему показалось, что блеснуло стекло очков, затмив острый, почти режущий взгляд. Тонкие губы что-то успели произнести молниеносное. Никита, испытывая безотчетный страх, вскочил, сердце вырывалось из груди, он порывисто вдохнул воздух, почувствовав, как заломило в левой части груди и спине. Жена заворочалась, он тихо встал, прошел в кухню, нашел в глубине шкафа припрятанные сигареты, прикурил, открыл настежь окно, порыв ветра бросил ему в лицо занавеску. «В чем природа мести? – подумал он. – Неужели это самая сладкая страсть?»

Он понял, что не заснет, выключил на кухне свет, подошел к окну. А ведь убийца где-то совсем рядом, у него иссушенные цементом руки… Ему снова показалось, что кровавые глаза глядят на него сквозь ветви деревьев. Никита с ужасом почувствовал, что в эту самую минуту в одном из укромных уголков Москвы отрывается новая могила, и он ничего не может сделать.

– Ты чего? – раздалось за спиной.

Никита содрогнулся всем телом.

– Фу ты, напугала!

Наталья подошла и обняла его.

– Зачем ты куришь?

Он хотел сказать, что видел глаза убийцы, но побоялся: Наташка подумает, что у него всерьез поехала крыша…

Утром Савушкин пошел на совещание к начальнику главка, получил энергетическую накачку на новое серийное дело. Потом уселся в штатное кресло, принялся за обычные дела, позвонил экспертам, просмотрел сводки преступлений и происшествий за сутки. Рассеянно прочитал фразу: «Убит при невыясненных обстоятельствах».

Хлопнула дверь. Возбужденный Серега сказал:

– Установили личность убитого!

– Которого?

– Вчерашнего. Нашли в кармане квитанцию из химчистки. Все потерто, но расшифровали: Цуценя В.В. Телефон выяснили. Жена сказала, муж сутки как пропал. Мы ее в первый морг направили на опознание.

– Поехали и мы, – сказал Савушкин.

Патологоанатом попросил непременно показать документы, пояснив, что недавно у них украли труп.

В коридоре на единственном стуле сидела сжавшаяся, будто от холода, женщина. Савушкин каждой клеткой ощутил шквал горя, беды, который исходил от серого тельца. Он прошел мимо остановившихся круглых глаз – и они не задели его, будто были мертвенно-стеклянными.

Они вошли в мертвецкую. «Кому так насолил этот маленький кривоногий человек с непомерно большой облысевшей головой?» – подумал Савушкин.

На черепе покойного чернела гематома, на шее явственно виднелся след удавки. Рядом лежали осколки цемента.

Предстояла меланхоличная тягостная работа. Савушкин вышел в коридор, по лицу женщины текли слезы. Она вздрагивала, невидяще озиралась, будто пыталась осознать, что происходит вокруг.

Савушкин присел рядом на корточки.

– Извините, ради бога, я глубоко сочувствую вашему горю, поверьте, оно и лично меня касается…

– Кто вы?

– Я майор милиции Савушкин Никита Алексеевич. У меня к вам есть несколько вопросов. Если можете, пожалуйста, ответьте. Скажите, ваш муж имел врагов, недоброжелателей? Когда вы его видели в последний раз?

– Позавчера утром. Он ушел на работу и не вернулся… Вася и мухи не обидел, про каких врагов вы говорите?

– Может, он занимался коммерцией, бизнесом, были конфликты с компаньонами?

– Что вы говорите? Он технологом был на мехзаводе. Жалкие гроши получал. А за последние два месяца вообще не заплатили. А ведь у нас трое детей. И что мне сейчас делать? Я не знаю, что мне сейчас делать! Как жить? Ну за что его убили?

Женщина содрогнулась всем телом, закрыла лицо руками, словно желая отгородиться от серых стен морга, настырного следователя, черного горя – первого предвестника беспросветной жизни… Узловатые красные пальцы с торопливо остриженными ногтями, вздувшиеся вены – руки, никогда не знавшие отдыха.

Наконец она опустила их, и Савушкин, боясь потерять момент, протянул ей фотографию первого убитого «из серии».

– Посмотрите, пожалуйста, вам не знакомо это лицо?

Она отрицательно покачала головой.

Никита оставил ей свой телефон и посоветовал немедленно ехать домой.

Серега шел за ним хвостом и молчал. Он был потрясен. Когда видишь горе и его причину рядом, в одной связке, или черствеешь, или ощущаешь, будто острое лезвие до крови режет душу.

– На базу? – спросил Сергей внезапно дрогнувшим голосом.

– Поехали, перекусим чего-нибудь. Тут через три квартала чебуречная есть…

Оказалось, что Савушкина здесь знали. Прыткий Алик радушно изогнулся:

– Никита Алексеевич, милости просим, давненько не был у нас! Как дела? Нормально? Пять минут подождете? Самые горячие… С огня!

Он смахнул невидимые крошки со стола, поставил четыре бутылки немецкого пива, откупорил. Почти моментально появились золотистые «конвертики» с мясом и соком, которые так приятно складывать пополам и впиваться зубами.

– Где работаешь щас? – Алик подсел рядом на краешек стула.

– Бандитов ловлю, – обтекаемо ответил Никита.

– Ох, опасная твоя работа. Почему уходить не хочешь? В охране больше получать будешь…

– Кому-то и бандитов ловить надо. Ты вот за «крышу» платишь?

– Я? Никому не плачу! – гордо вскинул кавказскую голову Алик.

– Врешь ведь!

– Вру! – рассмеялся хозяин.

– Вот видишь, Серега, он нам открыто говорит и даже не укоряет, что мы, менты, не можем его защитить. А если мы предложим ему, так сказать, оградить от «крыши», он откажется. Верно, Алик?

– Кому-то все равно платить надо, – философски ответил Алик.

– Никита, оставим тему?

Белым облаком вплыл официант, беззвучно поставил на стол бутылку «Русской».

– Сейчас еще чебуреки будут! – предупредил возражения Алик.

– Эх, ну как тут завяжешь, а, Серега? – Никита покачал головой, махнул рукой.

Алик тут же хрустнул пробкой. Выпили по полстакана, Савушкин поднялся:

– Пора!

Алик стал уговаривать: чебуреки по спецзаказу будут, но Никита уже помрачнел – работа тянула, как якорь, сброшенный в глубину.

В отделе их ждала новость: бюст № 1 обрел имя. Позвонили с завода имени Ильича и сообщили фамилию: Гниденко Владимир. Уволен два месяца назад за пьянство.

– Это хорошо, – сказал Савушкин, дыша в сторону. – Ищем аналогии, ребята. Связующая нить между бюстами поможет вычислить убийцу. На девяносто процентов вероятность, что это один и тот же человек, или банда.

– А вдруг это пошла мода? – подал голос Игорь. – Во, «Московский комсомолец» расписал: «Искусство» неизвестного киллера заставило ужаснуться даже видавших виды оперативников. Вчера утром в одной из подворотен близ Кремля обнаружен бюст. При внимательном рассмотрении оказалось, что это труп, зарытый по грудь и полностью обмазанный цементом…» Для беспредельщиков и всяких там отмороженных – чем не новая забава?

Савушкин поднял руку, требуя внимания.

– Сергей, поедешь к вдове Цуцени, вытянешь все из жизни покойного, начиная с пеленок. Игорь, ты на завод Ильича. Потом – в семью. То же самое – с младых ногтей, оценки в школе, медицинская карта, вплоть до алкогольного распада личности.

– И печени, – добавил Сергей.

Глава 4

Еще на первой «проходке», что по-тюремному – прогулка, Жогин приметил, что небо – близко, протяни руку, да еще подпрыгни хорошо, сразу достанешь. А ржавая сетка над головой, ну точно – со времен политзэка Емельки Пугачева, который маялся тут до казни в одной из башен… Только дотянуться бы, да ударить, не жалея кулака, вдруг – проломится? И вот она, воля, дохнет опьяняюще, и уже не страшен свинец в рожке часового, потому как все равно у Жоги расстрельная статья, уж не отвертеться, потому как рецидивист, и восемь отсиженных лет за убийство в драке никак не спишут даже за самое примерное поведение. Не ждать Жоге ничего хорошего от пе-ни-це-тарной (придумали же словечко!) конторы, не нужна живая могила в тюрьме для пожизненных на острове Огненном, за которую хлопочет лучший друг зэков товарищ Приставкин. Нужна воля, потому как смерть берет за «пищак» и давит, давит до хрипоты и блевотины. А вонючие стены камеры высасывают не только соки, выпивают мозги, превращая тебя в тупое и равнодушное животное.

Спалился Жога по-дурному. Пошел «на домуху» – хату брать. Все чин чинарем: вставил в дверную щель обломок спички, позвонил, спустился вниз. Через десять минут вернулся: спичка торчала на месте. Значит, дверь не открывали. Достал тонко отточенную (по спецзаказу!) стальную фомку, отжал «внутряк» – щеколду замка, резко толкнул. А тут как на грех, старая шамкалка навстречу ползет. Пришлось тем же «фомичом» перешибить бабку, чтоб не хитрила. Она и завалилась без стука. Когда барахло шерстил, не почуял худой сквознячок: входную дверь закрыл неплотно, и кто-то из соседей, проходя мимо, заметил следы взлома. Менты повязали на лестнице вместе с сумками…

Жога пошел в глухую несознанку, стал «панты крутить»: я, мол, искал хату дружбана, по буху познакомились. «Вижу, дверь настежь, старуха валяется, кто-то клацнул. Ну, думаю, чего добру пропадать…» «Не лепи горбатого, Жогин! – сатанел следователь. – Подписывай и не трави душу. На мне еще семь трупов висят!»

В камере – семьдесят рыл от пола до потолка, не вздохнуть, не охнуть, пот и сало на стенах, сон по очереди. Сокамерники прозвали его за убиенную старушку Раскольниковым. Но в отличие от рефлексирующего студента Боря Жогин никогда не страдал угрызениями совести. Он с детства считал себя всегда правым и находил простое и легкое оправдание всем своим поступкам. Когда отнимал деньги, пояснял, что пацаны должны с ним делиться, так как его папаня все пропивает. Позже, когда сформировался его квадратный череп с двумя шишками на лбу и такими же на затылке, еще более выдвинулась вперед челюсть, Жога пошел на разбойные дела, окончательно укрепившись в мысли, что все люди – это твари. До первой ходки у него был любимый афоризм: «СССР – палата № 6. Человек человеку – волк. Все люди – б…»

Жогина два раза возили на место убийства – устраивали ему следственный эксперимент. Два раза хозяин квартиры, лысый мужичок, закатывал истерику, порываясь вцепиться ему в горло, требуя немедленной смертной казни. Жогин тупо смотрел на плохо отскобленное пятно на полу и ни в чем не сознавался.

Вернувшись, медленно хлебал вечернюю шленку – жидкую кашу – и думал, думал.

Гадкие предчувствия томили его: не выйти ему из этих стен. Приговор по исключительной мере – и единственное «новоселье», самое страшное место в Бутырке, где обитатели почти не видят живого света: коридор № 6: четырнадцать камер, где содержат смертников и куда путь ведет через десяток стальных дверей… Там переодевают в «полосатку» – и оттуда уже не убежишь, разве что через трубу крематория…

Утром Жога проснулся и понял: что-то должно случиться. Он почти не тронул разваренный горох, хлебнул мутного чая. Наконец повели на долгожданную прогулку. Вертухай отсчитал шестерых, руки за спину, вперед – марш. Прогулка только называлась прогулкой: зэков запирали в квадратном боксе четыре на четыре метра…

Они прошли длинный коридор, на каждом повороте железные двери с грохотом отсекали от них пути побега.

После камеры в каменной квадратной клетке дышалось хорошо и привольно. Июньская погода в Москве переменчива, но сегодня ярко светило солнце, и сетка не мешала чувствовать пряный ветер цветущего лета.

– Эй ты, бивень! – Жога толкнул сидящего на корточках увальня лет двадцати. Тот вздрогнул, медленно выходя из прострации. – Встань, когда с тобой разговаривают!

Парень покосился на запястье Жогина: змейка, обвивающая кинжал, – поднялся.

– Встань здесь, – показал Жогин на угол. – Пальцы в замок, руки ковшиком, подсадишь меня.

Парень подчинился. А Жогин ступил на подставленные руки, перебрался на плечи, уперся руками в сетку, стал бить кулаком. Лишь бы вертухай не заглянул! Вот она, воля, три метра от пола шершавой цементной штукатурки, обнажившаяся кирпичная кладка сверху, только пронзить эту проклятую сетку…

– Все, не могу! – Парень присел, будто сломался. – Мне за тебя срок добавят!

Жога спустился на землю, ухватил увальня за грудки:

– Ты у меня в камере петухом кукарекать будешь! Не знаешь законов воровского братства?

Он ткнул пальцем еще в одного зэка, помоложе:

– Братишка, помоги, мне выпулиться надо, статья расстрельная. Больше шанса не будет. А увидимся на воле – отблагодарю!

Вдвоем подняли, и случилось чудо: разбив в кровь кулаки, Жогин из последних сил уперся своей шишковатой головой в ржавь сетки, она хрустнула, Борис отогнул уголок, просунул голову, огляделся. Метрах в пятидесяти увидел будку с часовым. Разморило его: присох к деревянной стенке и не шевелится.

– А ну, подбросили, братва!

Все бросились на помощь, и Жогу вытолкнули на волю. Верное слово – выпулился!

Он змеем пополз по подмосткам с перилами, мимо соседнего кубика, где хмелела от воздуха другая группа прогуливающихся зэков. У них не было воли, а Жогин полз к ней, чувствуя, желая ее, как рыба, выброшенная на берег и жаждущая попасть в спасительный океан. Он сполз с подмостков, пересекающих крышу, остро пахнуло горячей смолой. Слева от него тянулась сплошная спираль «егозы» – фигурной колючей проволоки, зацепишься – не отпустит.

Жогин встал, не оглядываясь, пошел по кромке стены; позади остался внутренний двор тюрьмы. Он вышел на внешний периметр, вдруг спиной почувствовал мушку прицела, судорожно оглянулся. Кажется, не заметили… «Егоза» отсвечивала на солнце миллионом штампованных зубцов, готовая вцепиться и вырвать не кожи клок – душу. Какое-то мгновение Жога колебался, но страшнее был холодный сумрак шестого коридора; он разбежался и, от страха сжавшись, прыгнул через заграждение, камнем рухнул вниз, в никуда.

Земля не разбила его. Он упал, завалившись на бок, тут же вскочил, почувствовав резкую боль в теле, в ступнях. Хорошо, ботинки были на толстой подошве, иначе переломал бы ноги. Затравленно глянул на забор, ожидая пули, шикнул на проходившую рядом женщину, та ойкнула, и, не оглядываясь, побежала. Нетвердыми шагами вышел из подворотни, еще не веря в спасение, чуть не упал, наступив на жестянку от пива. Сердце вырывалось из груди, он задыхался. Все происходило будто не с ним, а тюрьма была дурным могильным сном. Жога посмотрел на разбитые в кровь руки, при падении он вымазал их, отряхнул штаны. Московские менты любят цепляться к тем, кто в грязной одеже. За забором надрывно завыла сирена, Жогин дернулся всем телом, на лбу выступил пот. «Главное, спокойно, спокойно, пройти до следующего двора, а там чесать во все пятки». Он ускорил шаг, свернул на боковую улицу, спустился по лестнице, прошел по безлюдной улице, оглядываясь на каждую машину, и вскоре вышел к парку. Это был сад имени Фрунзе, ухоженное местечко с прудом для прогулок армейских чинов. Череп, никогда не страдавший комплексами, все же уразумел, что его блатная рожа будет сильно выделяться на фоне прилизанных лужаек. Он поторопился уйти в другую сторону. Москву Жога знал плохо: как отсидевшему, ему запрещено было жить в столице. Приезжал сюда исключительно для того, чтобы бомбить хаты.

Теперь он блукал по переулкам, общественный транспорт был для него заказан: самое дурное – попасться контролерам. У Жогина не было ни гроша в кармане. Он боялся спросить направление, это все равно, что сознательно оставлять следы: ведь менты уже ищут его как угорелые. Ух, у кого-то полетят звезды! От этой сладкой мысли у Жоги даже мурашки поползли по спине.

Глава 5

Ничего утешительного юные сыскари не сообщили. Ни аналогий, ни дедукции, ни индукции… Пустота. Хоть закрывай дело и пиши: «немотивированное убийство». Но подобные вещи не проходят… И с такой вольной трактовкой никакая, даже самая демократическая прокуратура не согласится. И Михаил Иванович, хоть и друг, но вскипит, обзовет страшным словом «лентяи», примчится и будет выкручивать и перекручивать все факты, сведения, показания по новой.

Целый день Савушкин пытался вернуться к делу, но понадобилось срочно приводить в порядок бумаги по новокузнецкой банде киллеров, которые методично уничтожали друг друга после каждого удачного (или неудачного) заказного убийства. И перестреляли бы, если бы не родная милиция, заботливо рассадившая оставшихся в живых по камерам СИЗО.

А после восьми вечера его вдруг потянуло в семью, жена позвонила и каким-то непривычно сладким голоском поинтересовалась, когда вернется родимый муженек… Закрыл кабинет и ушел.

Оказывается, у них с Наташкой была годовщина свадьбы. А он забыл. Порывался сбегать за цветами, но супруга, вздохнув, сказала, что уже купила сама…

Потом Никита долго не мог уснуть. Полная луна холодным огнем висела в небе, наконец он понял, что именно этот мрачный свет вызывает у него подспудную тревогу. Он встал, задвинул занавески. Но сон не шел. Никита вспомнил омертвевшее лицо вдовы. Непричесанное горе, жалкое тело кормильца, над которым так неожиданно и изощренно надругались. Неужели был смысл в двух пуговицах на месте глаз? А какой тайный знак в подброшенном подростковом пальто? Вопросы летали прозрачными крючками, кувыркались, уже почти не зацепляя сознания. Никита почувствовал, как проваливается в темную бездну, где-то вдали, вроде искорки, мигнул испуг… Это был и не сон, и не явь – тяжелое дремотное состояние, вырваться из которого не имел сил и желания. Тени и лица заскользили перед его взором, будто в тумане, напряженные, что-то вопрошающие, перекошенные, с белыми глазами – наверное, выжженные ненавистью. Эти лица и фигуры вдруг обрели почти ясную, осязаемую плоть – только руку протяни. «Не лезь сюда!» – услышал он громко и резко над ухом.

Под утро, перед самым рассветом, он проснулся. Простыня и подушка были сырыми от пота. Во всем теле ощущалась болезненная ломота. Он вспомнил о мучивших его всю ночь видениях, попытался восстановить их в памяти, но, как ни напрягал волю, воображение, пытаясь чисто ассоциативно ухватить тонкие обрывки полусна-полуяви…

До восхода солнца он крутился на влажных простынях, и чем светлее становилось за окном, тем все более блеклыми и никчемными становились его ночные видения, страхи, наваждения. Вот только ломило всю левую часть груди. Но невроз – привычное дело для сыщика.

Никита еще полчаса полежал в постели, тихо встал. Жене нужно было во вторую смену, поэтому он не стал ее тревожить. Надел спортивный костюм, вышел на улицу. Только-только прошли поливальные машины, дышалось хорошо и свежо. Но сделать пробежку не хватило мужества. «К кому бы сегодня сходить на прием – к психиатру, парапсихологу или экстрасенсу?» Есть знакомый психиатр в эмвэдэшной поликлинике, но к нему лучше не обращаться: весь угрозыск сразу узнает, что у Савушкина чинили «крышу». Причем безуспешно. Уж лучше к знакомым психотерапевту или парапсихологу. Модно, черт побери. И как с мента много не возьмут…

Никита позвонил психотерапевту, но тот улетел отдыхать на какие-то труднопроизносимые острова. Оставался парапсихолог, который не любил, когда его называли экстрасенсом. Савушкин позвонил ему, и парапсихолог после паузы сказал, чтобы приезжал прямо сейчас.

В последнее время Павел Григорьевич Осмоловский принимал дома. Когда-то он помог Савушкину найти исчезнувшего мальчика, пользуясь лишь фотографией и картой Московской области. Никита до сих пор с благоговением вспоминал, как профессор попросил его покинуть комнату, а сам, прихватив стакан горячего чая, уединился, чтобы полностью сосредоточиться на экстрасенсорном поиске. Вскоре Павел Григорьевич вышел: «Жив мальчик, лежит без сознания в лесу недалеко от Барвихи». Тут же организовали поиски – и действительно нашли. Оказалось, что мальчик, не спросив разрешения, поехал к родственникам, отравился лесными ягодами… Потом Осмоловский еще дважды помогал сыщикам – уже выйти на след преступников. После чего наотрез отказался, пояснив кратко, но исчерпывающе: «Слишком продажное время наступило…»

– Здравствуйте, молодой человек! – На желтом скуластом лице – ни эмоции. – С чем пожаловали?

«Наверное, думает, что опять буду просить помочь в розыске преступников… Интересно, может ли он читать мысли?» – мимолетно подумал Савушкин.

– У меня к вам вопрос личного характера. В последнюю неделю меня мучают головные боли и кошмары.

– Сядьте и расслабьтесь! – Осмоловский показал на кресло. – Можете закрыть глаза. Я сейчас попытаюсь посмотреть тонкий уровень вашего информационного поля.

Некоторое время он молчал, сосредоточившись, потом вытянул перед лицом Савушкина ладони, он почувствовал что-то похожее на тепло, руки плавно опустились вниз, затем профессор вновь поднял их и возвел над головой Никиты.

– У вас чистая карма, – наконец заговорил Павел Григорьевич. – Но есть человек, который сильнее вас в данной ситуации. Он хочет вам зла. Его направленные отрицательные эмоции и агрессия прорвали ваше поле. И хорошо, что вы ко мне обратились… Я дам вам немедленную разгрузку, вы заснете, а мне придется восстановить разрушенные полевые структуры.

– Это так серьезно? – недоверчиво спросил Савушкин. Он чувствовал себя недотепой-троечником, который попал в компанию вундеркиндов.

– Очень серьезно, товарищ майор! – резко ответил Осмоловский. – При подобных повреждениях человек через неделю-другую имеет обыкновение внезапно умирать, а наши замечательные врачи бестрепетно ставят диагноз «пневмония» или что-то в этом роде.

Савушкин вспомнил о своих болях в левой стороне груди.

– Молчите, я все вижу! – оборвал профессор.

Через пару минут Никита погрузился в гипнотический сон. …Когда он очнулся, почувствовал, будто искупался в кислородной ванне. Павел Григорьевич, побледневший и осунувшийся, сказал:

– Выслушайте мой совет, молодой человек. У вас тяжелейшая работа, кто-кто, а я это прекрасно вижу. Знаю, что многие ваши коллеги погибают не только от пуль. Не менее страшны для всех вас направленные отрицательные энергии. Помните правило, пусть оно будет вести по жизни: никогда не думайте плохо, с ненавистью, с презрением о людях, и, я подчеркиваю, в том числе – и о преступниках. Да-да, не удивляйтесь и не возмущайтесь! Ответная реакция, атака по законам отражения может оказаться для вас еще более мощной, агрессивной – и в конце концов губительной для вашего здоровья.

– Так что же, любить их прикажете? – не выдержал Савушкин.

– Я этого не говорил. Речь идет о вашей целенаправленной агрессии, от которой можете пострадать сами. Относитесь к преступникам ровно, как к рабочему материалу.

– Честно говоря, у меня голова кругом идет.

– Вам, Никита, наверное, приходилось терять друзей?

– К сожалению…

– И вы, конечно, знаете о несправедливой закономерности: хорошие люди часто несчастливы, тяжко болеют, уходят раньше? А объяснение в том, что их болезни и несчастья как бы блокируют все то черное, что скрывается в их сердцевине, или досталось от прошлой жизни. А негодяи и мерзавцы, наоборот, живут припеваючи, потому что, как правило, им достается от прошлой жизни чистая сердцевина… – Профессор задумался, покачал головой. – Меня многие считают чудаковатым, но предпочитают не спорить, потому что я вижу болезнь и справляюсь с ней. Но при этом лечу, кстати, не ее, а человека.

Никита вышел на улицу и подумал: «Вот попробуй объясни начальнику: задержался потому, что мне исправляли полевые структуры! А он еще переспросит: "Половые?"»

Глава 6

Брагин с ходу накинулся на Никиту:

– Ты где пропадаешь? Тут дикое ЧП! Всех на уши поставили: депутата Госдумы Столетова убили…

– И тоже цементом обмазали?

– Мне, Никита, не до шуток!

– А я не шутил… Кстати, я у врача был. С нервами чего-то нехорошо, и сердце прихватило.

– Давай, поезжай на подкрепление, там наши уже с утра крутятся, – распорядился Брагин, пропустив мимо ушей жалобы на здоровье.

– Скажи хоть, что там произошло? – спросил Савушкин.

– Размозжили череп бутылкой шампанского. Кровь с пузырями…

Никита понял, что, если он вовремя не появится на месте крови, люди, не любящие его, сделают все, чтобы подставить его. Слишком подлые нравы пошли, слишком пусто в душе у тех, кто хочет перехитрить время. Но им останется лишь волна, которая рождает лишь пену. Она оближет пятки и не оставит следов…

После общения с профессором он чувствовал обновление и неестественное возбуждение. И странные образы приходили в голову.

Никита опоздал. Все ушли. Даже след крови старательно подтерли. Номенклатурный дом, наученные «шестерки»…

Он вошел в подъезд и попытался представить, как могло произойти убийство. «Иной раз пустая сцена несет больше смысла, чем спектакль, происходящий на ней», – подумал Никита.

В этот раз он изменил себе, не стал посещать юдоль печали – морг. Человек заблуждается, когда пытается, глядя на мертвые уста, получить ответ. Он сознательно не пошел на следующий день на работу, он уже знал, как бороться со страхами, которые его одолевают. Он знал, что «розочка» – горлышко от бутылки шампанского, безжалостно разбитой о голову депутата, ничего не скажет, нужно будет только строить версии, и уж понятно, что ни одна из партий не возьмет на себя ответственность за дикое убийство. «Подъезд как подъезд. Никогда вещь в себе не раскрывается по наитию. Но пацаны не хотят слушать голос мостовой…» Никита сел на бордюр, вытащил из сумки-микрушки шапчонку, напялил на голову и превратился в полубомжа, в полуинтеллигента. Что-то вроде разведчика.

Он подождал, пока его начнут замечать. Самое главное – превратиться в существо, не отличающееся от стен дома. Вроде всегда здесь торчал этот неказистый алкаш…

– А чо, пацаны, грохнули тут кого-то сегодня? – спросил он у подростков, которые по очереди смолили сигарету.

– А тебе чо – завидно? – отреагировал самый высокий из них.

«Выпендрежный щенок», – определил юношу Никита.

– Давно тусуетесь без бухла? – закинул он удочку.

– А чо, у тебя намек есть? – напыжился длинный. На вид ему было не больше пятнадцати.

– Есть конкретное предложение: я даю тебе сотку, покупаешь водяру и пару пива… И поправим черепок. Есть нужда.

– Ха-ха! – изумился пацан. – Доверчивый, а ты не боишься, что мы слиняем с твоими башлями?

– Абсолютно не пугливый! – заверил Савушкин.

Пацаны пили из горлышка и не морщились: в этом возрасте вкус значения не имеет.

– Ты классный кент, хоть и старый. Тебя как звать?

– Ник!

– А меня – Джеки, – сказал высокий. – Это – Сэм, а вот он – Быря.

– А тот мужик, которого замочили, он чего – крутой? – поинтересовался Никита.

– Депутат какой-то, – ответил прыщавый парнишка по имени Быря. Он курил сигарету без фильтра и постоянно сплевывал крошки табака.

Никита тоже приложился к бутылке, запил пивом: если играть – то по правилам. На выдохе он заметил, как подплыл милицейский «Форд». Беззвучная, чтоб ее разобрало, машина. Он, не торопясь, поставил бутылку на асфальт, не меняя позы, повернул голову. Над ним возвышался сержант, державно поигрывал дубинкой.

– Та-ак… Распиваем спиртные напитки в общественных местах! – лениво произнес он.

«Чтоб тебя черт побрал!» – подумал Никита, пружинисто вскочил.

– Шеф, ну на два слова, пацаны молодые, не трогай их, меня забирай! – Никита пошел к машине, сержант как бы нехотя двинулся за ним. Савушкин аккуратно вытащил удостоверение, сержант криво усмехнулся. – Пацанов разрабатываю по убийству депутата, не мешай, ради бога!

– Понял, – пригнул голову сержант.

Машина уехала, Никита невозмутимо присел в кружок, пацаны перевели дух. Никто не посмел поинтересоваться.

– Полтину сунул, схавал без проблем, – пояснил Никита. – А ну, давай, еще пизирок принеси, – сунул он деньги веснушчатому, догадавшись, что он ниже всех по иерархии.

Когда ребята основательно охмелели, Никита, притворяясь осоловевшим, глубокомысленно изрек:

– Вот так живешь-живешь, а кто-то тебя в родном подъезде из пистолета шмальнет.

– Его не из пистолета, – сказал веснушчатый Быря. – Его бутылкой замочили. Шампанское, полная бутылка. Если б пустая, то, может, и ничего, а так – глухо, наповал…

– Лучше б ее выпили, – заметил Никита. – А потом, может, и расхотелось бы убивать.

– Не расхотелось! Тот чувак ждал его… Я потом заглянул: лежит мешок мешком. И потом на ходы…

– А шо – видел того чувака? – лениво спросил Никита.

– А может, и видел…

– Не пускай мулю, – подначил Савушкин.

– Вот тебе крест от пуза! – встал в позу Быря. – Был мужик сутулый. Он выбежал из подъезда, шаткий, будто пьяный, руки об себя вытирал еще. А потом сел в коричневый «жигуль» и уехал.

– Старый мужик-то?

– Старый. Лет тридцать пять, – ответил парень. – А ты чо такой офигенно заинтересованный, автогеном лезешь? – Он косым взглядом уперся в глаза Никиты. – Мне на фиг не надо, ничего не видел… Пацаны, я чо сказал? Тут не было меня совсем…

– Лучше перебздеть, чем недобздеть – верно, рыжик? – заметил Савушкин.

Пацаны заржали…

– Пить будете еще? – спросил он у одуревших от водки пацанов.

– Ты кто? – спросил долговязый. – У тебя бабок много? Давай поделись, а? Все ништяк будет! Ну, давай, доставай, че жмешься? Ж-жалко? Ну, ты гад-д! Бабки гони, живо! С-сучара!

Он ухватил Никиту за грудки, замахнулся и тут же рухнул, скорчившись от боли. Его товарищи, уже поднявшиеся для разбоя, оцепенели. Такие классные нокауты они, несомненно, видели только в кино.

– Даже от собаки, когда ее покормишь, чувствуешь благодарность. А ты поступил хуже собаки. Ты, рыжий, отвечай, – Савушкин ткнул пальцем в грудь пацана, – как был одет убийца? Говори быстро!

– Мужик, ты чо налип? – Рыжий сложил франтоватую рогульку из пальцев.

И Савушкин сделал то, что настоятельно диктовал момент: ухватил пацана за чуб и показал краешек пистолета Макарова.

– Рассказывай, а то замочу на месте!

– Да не помню его! Длинный такой, в серой футболке и черных джинсах. Волосы длинные, на ушах торчком. А лицо какое-то коричневое, как загорелое…

– Больше никому об этом не рассказывай! – посоветовал Савушкин и, потрепав очухавшегося «предводителя» по щеке, покинул компанию.

Глава 7

Никто в Москве не знал, куда направлялся беглый зэк по кличке Жога. Шел он к Консулу – человеку, квартиру которого как-то пытался ограбить, но вышла осечка. Консул буквально сломал его, раздавил, и Жогин сложил лапки, как котенок, на которого слегка наступили. И сейчас, когда в душе пели соловьи и хотелось подпрыгнуть до наличников первого этажа, он, как притянутый магнитом, шел к своему спасителю, благодетелю, а скорее – повелителю…

Хозяин жил в стандартном доме на улице Беговой. Дверь долго не открывали: Жога чувствовал, что его рассматривают в глазок. Наконец скрипнуло, дверь резко отворилась.

«Ноль эмоций», – подумал Жогин, глядя в золотые очки Консула. Он испытал мимолетное желание вмять их в физиономию хозяина квартиры.

– Это я, – сказал Жогин.

– Вижу. Зачем пришел? – Губы Консула едва дрогнули, голос его рождался где-то внутри.

– Рокировку сделал в долгую сторону. Оторвался… Из Бутырки ушел.

– Тише ты, у меня посетители. Когда вляпаться успел?

– С месяц назад…

Консул оглянулся, тревожно блеснули стекла очков, но глаза остались по-прежнему равнодушными и надменными. Он подавлял одним взглядом.

– Пройди в боковую комнату и сиди там, не высовывайся! Хвост не привел?

– Нет, чистенько. Ноги чуть не переломал. – Жогу подмывало похвастать, как он «дал винта», ушел из Бутырки – невиданный случай в истории тюрьмы!

– Чистенько… От тебя за версту псиной разит.

– Так это ж тюрьмой…

Когда последний гость ушел, Консул кивком головы подозвал Жогина. На кухне, куда они прошли, он тщательно прикрыл форточку, безмолвная женщина лет тридцати поставила перед незваным гостем тарелку с пельменями. Жога жадно набросился на еду.

– Водочки бы за свободу-матушку, – хрипло выразил он пожелание.

Хозяин прикрыл дверь, пристально глянул в водянистые глаза гостя. От этого пронизывающего взгляда Жогину стало не по себе. Даже заломило в висках. Он положил вилку и сказал:

– Чего вы так смотрите?

– Ешь, – ответил Консул и отвернулся.

Уговаривать не пришлось, Жога быстро доел пельмени, выпил из тарелки жирную юшку и заметил:

– А в тюрьме сейчас шленку по камерам развозят.

– Потянуло обратно?

– Ха-ха, скажете тоже!

У Консула было прекрасное качество: он говорил мало и по существу. Фразы его, как обтесанные кубики, складывались в прочные, устойчивые строения. С ним как-то не хотелось спорить, и не потому, что он был прав, наоборот, сомнения существовали, но они разлетались, как мошкара при порыве ветра, едва Консул открывал свой тонкогубый рот и начинал вещать. Люди испытывали подспудное неудобство, как-то неловко было ему перечить, и Консул чувствовал это.

– Есть крайне важное дело, в котором ты мне поможешь, – сказал он незваному гостю. – Сегодня вечером.

Произнеся это, он оставил гостя с дымящейся чашкой кофе, сам пошел одеваться.

Как не хотелось Жогину выходить на улицу, в сладкий теплый вечер, в этот проклятый мир, который со всех сторон скалился по-волчьи. Они сели в «восьмерку» цвета луж на асфальте, хозяин резко тронул с места, развернулся, выехал на Ленинградский проспект. Он вел нервно, глядя только перед собой, будто и не было рядом беглого зека Жогина. Повернул после метро «Сокол», остановился у жилого дома.

– Теперь слушай внимательно. Пойдешь в восемьдесят четвертую квартиру, скажешь хозяину, что я жду внизу в машине. Он сядет рядом со мной, ты сзади. Ударишь его вот этой штукой по башке – оглушишь. – Консул протянул железную палицу, обмотанную тряпкой. – Потом перетащишь его на заднее сиденье, и повезем кататься. За городом прикопаем.

– А жена, семья?

– Она от него ушла.

Жогин покачал головой, выдохнул шумно воздух, будто собирался прыгнуть в воду, выставил наружу ногу, спросил:

– Мокрое дело… А что я буду за это иметь?

– Во-первых, крышу над головой вместо камеры смертников. А потом посмотрим, как с делом справишься, – тоном, не терпящим возражений, ответил Консул. – И не забудь ему улыбнуться. Улыбка располагает к открытости.

– Да я как-то и не умею…

Жога тихо поднялся на третий этаж, дверь ему открыл очкарик в спортивных штанах-пузырях, серой майке и шлепанцах. Пахнуло жареной картошкой.

– Вы к кому? – с неожиданной злостью спросил он.

Жога, как учили, выдавил улыбку, сказал, что его ждут.

– А-а, – оживился очкарик. – Я мигом, только переоденусь.

«Необязательно», – подумал Жога.

Хозяин дверь не закрыл, и Жогин профессиональным взглядом окинул квартиру. Мебель – ширпотреб, в квартире бардак. «Ясно – живет без бабы», – равнодушно оценил Жогин.

Очкарик выскочил, на ходу застегивая рубашку. «Куда торопишься, дурачок!» Жогину стало смешно.

– Черт, знал бы, что приедете, подготовился бы…

– Не стоит беспокоиться, – манерно ответил Жога.

– Сколько лет, сколько зим! – неестественно обрадовался очкарик, спустившись во двор. – И кто тебя надоумил встретиться со мной?

– А ты не догадываешься? – загадочно спросил Консул.

Встреча произошла безрадостно, да и фальшиво, и, если бы не удар по темечку, который прилежно нанес Жога, можно было бы посчитать ее совсем неинтересной. Клиент завалился, издав краткое «окк!» – что-то вроде незавершенного «о’кей». Жога взял его под мышки, перетащил на заднее сиденье, сел рядом, придерживая.

Теперь Консул вел машину осторожно, загодя тормозил перед светофорами, но как только вырвался за город, прибавил газу. Когда проезжали мимо поста ГАИ, пленник застонал, Консул приказал связать ему руки и ноги, а чтобы не кричал, Жога сунул очкарику в рот кляп из ветоши.

Остановились у забора.

– Это что?

– Кладбище! – ответил Консул. – Но мы не будем претендовать на эту территорию. Возьми в багажнике лопату и отрой яму по грудь нашему другу.

Жоге было по барабану: хоть по грудь, хоть по уши. Лопата легко входила в землю, и хоть отвык Жогин от физического труда, с задачей справился скоро. Пока он копал, Консул что-то тихо говорил жертве. Жога не прислушивался, у них свои разборки. Услышал обрывок фразы:

«Теперь ты понял, дерьмо, что за все надо расплачиваться?»

Жога измерил лопатой глубину, доложил:

– Как раз по грудь!

– Вали его туда!.. А теперь возьми в багажнике мешок с цементом, ведро, отрой ямку и сделай раствор. Вода вон там, в канаве…

Жога исполнил все в точности, как требовал хозяин, засыпал яму с пленником землей, а сверху уложил цементом. Несчастный мычал, извивался, пытаясь вылезти. Под мертвенным светом луны на кладбище даже прожженному бандиту Жоге было не по себе.

Консул вырвал лопату, взмахнул, с силой ударил ребром по торчащей из земли голове. Раздался ужасный хруст, жертва поникла. Хлынула кровь, черная, как смола. Жогин онемел, хоть и знал, что очкарику будет конец, но слишком неожиданно, рьяно, жестко поступил хозяин. Он отошел в сторону, и Жога услышал харкающие звуки: подельника выворачивало наизнанку. «Слаба кишка!» – со злостью подумал он. Отплевавшись, Консул приказал:

– Делай бюст, живо!

– Чего?! – не понял Жогин.

– Обмазывай голову цементом! И нечего на луну глазеть, – командовал Консул, будто вгонял гвозди. – Вытащи кляп, возьми в пригоршни цемент. Накладывай и обмазывай! Живее, боишься испачкаться! Аккуратней с очками!

А Жогин и не чувствовал брезгливости – дивился выдумке. Ему хотелось побыстрей закончить и уехать с этого чертова места. Из-за туч снова выползла сырая луна и осветила странное сооружение. Цемент прихватился, застыл, во рту странного бюста торчала бумажка, будто свисал язык.

Глава 8

В длиннющем коридоре управления Никита встретил бегущего Кошкина.

– Сняли отпечатки пальцев с горлышка бутылки! – притормозив, сообщил Сергей. – Сейчас в ЭКЦ ищут по картотекам. Может, повезет…

– Мне тоже кое-что удалось, – буднично сообщил Никита. – Раскрутил дворовых пацанов. Они видели убийцу и машину, коричневые «Жигули», в которой он уехал.

Потом Савушкин собрал отдел, чтобы подвести предварительные итоги по делу «Скульптора». Кошкин занимался убийством Цуцени, а Вьюжанин – работал по Гниденко. Ребята негласно соревновались между собой, и Савушкин ненавязчиво поощрял это соперничество, отмечая усердие то одного, то другого. По молодости работа увлекает, что-то вроде наркотика. Но сыщику на одном месте засиживаться нельзя, надо идти или на руководящую работу на «землю», или в аппарат МВД.

Сергей и Игорь поочередно вываливали ворох разнообразной информации об убитых, их воспитании, образовании, родителях, семьях..

Из этих сырых и скучных сведений нужно было отобрать самое существенное, что дало бы хоть малейший ориентир для поиска.

– Цуценя Василий Васильевич, – читал по блокноту Сергей, – 1970 года рождения. Рост 165 сэмэ, лысый, затурканный тремя детьми, женой, которая старше его на семь лет… Незаконченное высшее образование. Вредных привычек не имел. Работал технологом на оборонном заводе. Последние два месяца не получал зарплаты. Пытался заняться коммерцией, но, как рассказала жена, то есть вдова, был побит азербайджанцами. Также пробовал писать абстрактные картины смесью гуаши и подсолнечного масла. На Арбате, где пытался выставляться, «урки-меценаты» заломили огромную сумму за место. Покойный, как сообщила его дочка, очистил холсты от краски и продал их там же на Арбате…

О втором убиенном удалось узнать и того меньше. Игорь обошелся без блокнота.

– Гниденко Владимир Николаевич, 1969 года рождения. Постоянной жилплощади не имеет, родители в Костромской области. Пьющие. Работал разнорабочим на заводе имени Ильича, умственными способностями не отличался, страдал хроническими запоями, во время которых бил окна в жилых домах. Это единственное его развлечение. Проживал в коммунальной квартире у штамповщицы того же завода. С ее слов, отличался страстью к накопительству. Но собранные деньги сразу же спускал во время запоев. Уволен месяц назад по сокращению. Явных врагов и недоброжелателей не имел…

– Какие будут выводы? – мрачно спросил Савушкин. Такая работа ему совсем не нравилась. – Что объединяет два преступления, кроме известной демонстративности и циничности действий?

– Это пока не совсем ясно, – с легким оттенком глубокомыслия ответил Игорь. – Не совсем ясна мотивация убийств…

– Я эту несчастную женщину почти наизнанку вывернул. А она мне все одно и то же рассказывает: «Василий Васильевич и мухи не обидел!» Как будто я про насекомых спрашивал, – сердито заметил Сергей, чувствуя, что Савушкин сейчас выплеснет недовольство. «Боевой заместитель» не терпел в докладах слов «не знаю», не переносил обилия малосущественных фактов, за которыми прятали пустоту.

– А с соседями говорил? С участковым?

– Со всеми говорил, – ответил Сергей.

– Ну и что?

– Да тихий, говорят, был, незаметный, всем дорогу в подъезде уступал, там у них коридорчик узкий…

– Какую школу заканчивали, не узнали? – поинтересовался Никита.

– А как же, – поторопился доложить Игорь. – Гниденко закончил ПТУ номер пять, по Первому Боткинскому проезду, там металлистов готовят.

– А мой закончил 2773-ю школу.

– Заметьте: возраст примерно один, и учебные заведения находятся рядом, в одном районе… Что отсюда следует? – спросил Никита, хотя ответ был ясен: – Не исключено, что они были знакомы…

– Еще со школьных времен, – вставил Игорь. – И возможно, что до ПТУ Гниденко тоже учился в 2773-й.

– Отличное предположение, мой мальчик! – похвалил Савушкин. – Ты его и проверишь.

– Но двадцать же лет прошло! – невольно вырвалось у Вьюжанина.

Кошкин хмыкнул со значением:

– Никита Алексеевич, я схожу к вдове и попрошу школьный альбом. Они там все, голубчики, засняты.

– Хорошо, – согласился Савушкин. – А ты, Игорь, все же сходи в 2773-ю и постарайся выяснить у ветеранов-учителей, кто-то, может, дома сидит, на пенсии, кто-то еще работает… Что они помнят необычного о выпуске 1988 года, когда кончал школу Цуценя? Если подтвердится версия с Гниденко, спроси, чем могут быть вызваны такие страшные убийства?

Потом Савушкин зашел к начальнику. На столе как всегда похрюкивала радиостанция. Брагин сидел и в задумчивости разминал мясистый нос. Никита знал, что таким образом он стимулирует мысль. Некоторые чешут попеременно уши, другие трут глаза, еще одни чухаются спиной о спинку стула. Савушкин же банально грыз ручку. Однажды ему попался химический карандаш, и он полдня проходил с фиолетовыми губами, пока Брагин не сделал ему недвусмысленный намек о сексуальной ориентации.

Константин Андреевич тут же отпустил нос и сказал с расстановкой:

– Дело Столетова я от тебя забираю… Занимайся цементными головами. И учти, что третьей головы нам не простят. Эти проклятые газетчики уже такую чушь понаписали: и что это – сектанты, и сатанисты, и даже банда Бешеного Скульптора. Надо вообще разобраться, кто там за нашими спинами их информацией снабжает!

– А как отпечатки пальцев на горлышке бутылки? – поинтересовался Никита. – Идентифицировали?

– Да-а, еще не совсем точно, но по всей видимости, это – некто Безденежный Роман, – равнодушно ответил Брагин. – Имеет судимость за драку с тяжелыми увечьями, сидел в Икшинской колонии для несовершеннолетних.

– Задержали?

– Ну, ты хочешь, чтоб все так сразу! Скрылся…

– А сколько ему лет?

– Кажется, тридцать восемь…

Хотя у Никиты была туча бумажных дел, он решил оставить их на потом, вышел на улицу. Все равно в отделе сейчас ни подумать, ни сосредоточиться: беспрестанные звонки. Не каждый день убивают депутатов Госдумы. Шеф почуял, что дело выигрышное, подгреб под себя. Теперь в основном техническая сторона: разработки знакомых, адресов, организация засад, размножение фотографий убийцы для каждого постового… Работать по схеме – в этом ему нет равных. А потом – и орден на грудь… Никита заметил, что разбрюзжался и усмехнулся, имея в виду себя:

– Старикашка вонючий!

Проходивший рядом дедушка потрясенно глянул на Савушкина. А Никита даже и не заметил его. Как и все флегматики, он имел привычку разговаривать с самим собой. И в такие минуты находил себя небезынтересным собеседником. Он сел в метро, вышел на «Беговой», пошел вниз, в сторону Ленинградского проспекта. Хотя можно было вполне бесплатно проехать на троллейбусе, Никита продолжил путь пешком. Ведь какое удовольствие погожим летним деньком вырваться из прокуренного до черноты кабинета, прогуляться неторопливо по шумной улице, испытывая, как говаривал последний генералиссимус, идиотское благодушие.

Но ноги обладали большим чувством долга, чем сам Никита. Они и вывели его к типовому зданию общеобразовательной средней школы.

Он вошел в здание и сразу попал в руки технички.

– Куда? – спросила она, опершись на швабру и подслеповато глядя на Никиту.

Савушкин пояснил, что он из милиции и хотел бы пройти к директору.

– Чтой-то вы повадились? – покачала она седой головой. – Тут еще молодой приходил. С полчаса как ушел…

– А директор-то молодая? – спросил Никита.

– А какая же еще? Конечно молодая, – старушка прислонила швабру к стене. – Они все нынче молодые. Старых уж не осталось. Одна я только. Почитай сорок лет тружусь, непрерывный стаж. Грязи вымыла несколько вагонов. Тетю Дусю знают тысячи человек, сколько этих детишек на моих глазах повырастало. Вот уйду, и все – некому убирать будет. А кто на такие деньги пойдет? Вы в милиции всё знаете. Только я вам скажу, все равно всех мошенников не посадите. У них деньги, они всё купят себе… Старое время, мил человек, не вернется, а в новом жить уж совсем не хочется.

Старушка рассказывала, не забывая бросать зоркие взгляды на вход.

– Тетя Дуся, мне надо встретиться с классными руководителями выпускников 1988 года. Понимаю, что двадцать лет прошло…

– Это к завучу, к завучу, к Елене Петровне. Она альбом ведет – историю школы. У нее все узнаешь.

Елена Петровна, полная блондинка средних лет, долго изучала удостоверение Савушкина, потом строго, как о вчерашних школьниках, спросила:

– А что натворил выпуск 1988 года?

– О, ничего особенного. Мы разыскиваем одного человека. Кстати, у вас не сохранились адреса выпускников восемьдесят восьмого?

– Не храним. Ведь мало, кто остается жить в родительском доме… И тем не менее, – уже другим тоном сказала Елена Петровна, – все равно идет речь о престиже нашей школы. У нас богатые и славные традиции. И нам бы не хотелось, чтобы доброе имя нашего заведения пострадало.

– Уверяю вас, – Никита прижал руку к сердцу, – меня интересует только один человек.

Она открыла альбом с фотографиями, нашла выпуск 1988 года. Савушкин просмотрел групповые снимки сияющих мальчиков в костюмчиках, девочек в белейших платьях, а также сидящих в центре чопорных, веселых, напыщенных учительниц.

«Трудно узнать в этих счастливчиках то, что видел недавно», – подумал Никита.

– И вы знаете адреса классных руководителей? – поинтересовался он.

– А как же! – почти обиделась Елена Петровна. – Мы их приглашаем на День школы, поздравляем со всеми праздниками, включая бывшие, революционные. Как вы знаете, старому поколению это вдвойне приятно. У нас традиции… Вот эта, – она показала пальцем, – умерла. А эти две – на пенсии. Можете позвонить им по телефону, но я сомневаюсь, что они смогут вам чем-нибудь помочь…

Никита набрал номер Полины Ивановны – одной из пенсионерок. Она тут же подняла трубку, Никита представился, пояснил суть дела. Женщина долго не могла понять, что от нее хочет сотрудник милиции, и Савушкин с прискорбием подумал, что завуч оказалась права в своих сомнениях. Старушка долго вспоминала фамилии учеников Гниденко и Цуценя, замолкла, и Никита уже подумал, что она позабыла о нем, но тут в трубке вновь задребезжал голосок. Бабулька сказала, что нашла старый альбом.

– Приходите, – сказала она и назвала адрес.

Жила Полина Ивановна в пяти минутах ходьбы от школы. Несмотря на сутулость, она оказалась высокой и, видно, когда-то статной.

– Не нужно удостоверение, – с порога сказала учительница. – Все равно в них ничего не понимаю. Лицо, вижу, у вас доброе. Вы меня простите, но почему-то у всех милиционеров злые лица. Вы не знаете почему?

– Чтобы пугать бандитов! – пояснил Никита.

Он прошел в стандартную двухкомнатную квартиру. На потрепанной скатерти лежал альбом в багряном бархатном переплете.

– Вот они, восемьдесят восьмого года, голубчики.

– Вспоминают свою учительницу?

– Из этого выпуска – да. Надечка Смелякова заходит. Деток у нее своих нет. Одинокая она такая же, как и я. Мой муж десять лет назад умер…

Она задумалась, а Никита стал листать альбом. Это была типовая халтура городских фотоателье: на карточке по два-три портретика мальчиков и девочек, составленных непременно по симпатиям. Все это – на фоне московских достопримечательностей. Он нашел улыбчивого Цуценю, еще не плешивого, – вместе с девицей с крепкой фамилией Кронштейн и чахоточного вида мальчиком Щепиловым. Гниденко не было.

Никита еще раз пролистал альбом, нашел и Полину Ивановну, молодую, горделивую, заметно выделявшуюся среди серых лиц других учителей. Он подобрал вылетевший групповой снимок на фоне школы.

Очнувшись, Полина Ивановна спросила:

– И что же вас заинтересовало в моих учениках?

Никита показал выпавшую фотографию.

Он прищурилась, взяла со стола очки.

– Это мы снимались после восьмого класса… А вот он – Гниденко! – показала учительница напряженно-хмурого пацана в третьем ряду с края… Он в ПТУ ушел. Обычный балбес, ходил со шпаной, стекла по ночам бил…

– Теперь уже бить не будет, – сказал Никита и, чтобы не тянуть с плохой новостью, сообщил, что Гниденко и Цуценя на днях были найдены убитыми.

– Какой ужас! – тихо произнесла она. – Бедные мальчики… Как это случилось?

– Их убил один и тот же человек. Не исключено, что одноклассник.

– Нет, этого не может быть! Мои выпускники не могут убивать друг друга! – произнесла она твердо. – Они могли хулиганить, но не убивать. Я своих учеников знаю…

– Полина Ивановна, тем не менее подумайте, я понимаю, что двадцать лет… Может, какой-то старый нелепый конфликт?

– Нет, нет… – покачала седой головой женщина.

Никита перелистывал альбом и вдруг похолодел: «Сережа Столетов»! Как же не заметил на самой первой странице! Черты не спутать – это он, прилизанный, упрямый, элитарный!

– Столетов тоже ваш ученик? – задал Никита риторический вопрос.

– Сережа? – рассеянно спросила женщина. – Мой. Умница, комсорг класса, он сразу прекрасно пошел. Сейчас в Думе…

Ничего больше не сказав, Никита попрощался, оставил визитку, не дожидаясь древнего лифта, стремительно спустился вниз.

Глава 9

Ребята уже были в отделе.

– Докладывайте, что удалось! – с ходу закрутил Савушкин.

Игорь сообщил, что был у директрисы, она сказала, что сведений о выпускниках не ведется – никаких шкафов не хватит: школа большая. И он послал запрос в УВД Костромской области, чтобы выяснили у родителей Гниденко, в каких школах учился сын.

– Как вариант поиска – может быть, но слишком долго, – оценил старания Савушкин.

А Сергей молча вытащил снимок. Это была точно такая же фотография, сделанная после окончания восьмого класса.

– Вот этот похож на Гниденко! – показал он. – Надо отдать на экспертизу, чтобы идентифицировали.

– Не надо! Это он. А вот это, – Никита не отказал себе в эффектной паузе, – кто бы вы думали?

Ребята переглянулись.

– Столетов. Такую же фотографию я только что видел у классной руководительницы этих ребятишек.

Он взял снимок и пошел к Брагину. Тот на крутых тонах говорил с кем-то по телефону.

Когда Константин закончил, Никита положил перед ним фотографию.

– Восьмой «А» класс. Это – Цуценя. Это, – ткнул пальцем во второго, – Гниденко. А вот этот красавчик – Столетов. Требуется выяснить, где Безденежный?

Брагин перевернул бумажный прямоугольник, лежавший перед ним. Это оказалась фотография.

– Вот тебе Безденежный.

Шеф был явно обескуражен неожиданным результатом.

– Возьми, отдай экспертам, может, и опознают его среди этих щенков.

Никита поручил Кошкину работу с экспертами, а Вьюжанину протянул список 10 «А», переписанный из учительского альбома.

– Надо определить адреса бывших учеников этого несчастного класса. И предупредить людей. Неизвестно, кто еще у него в списке. Потом к тебе подключится Сергей.

Через полчаса появился возбужденный Кошкин.

– Положительный результат? – сдержанно спросил Савушкин.

– Хуже! – Сергей положил перед Никитой сложенную вчетверо газету.

Красным маркером была отчеркнута заметка.

«НАЙДЕНА ТРЕТЬЯ "ЦЕМЕНТНАЯ ГОЛОВА". Похоже, маньяк по кличке Скульптор вышел на большую дорогу. Еще один страшный труп найден у забора Домодедовского кладбища. Убийца зарывает свои жертвы по грудь, убивает, затем заливает цементом…»

– Черт побери! – Никита отшвырнул газету.

– Какая сволочь снабжает их информацией? – поддержал негодование Сергей.

– И спасибо, что снабжают! А то бы и не прознали… Подними все оперативные сводки за неделю по Московской области и ко мне. Как мы могли упустить?

Через несколько минут Сергей принес страничку с информацией.

– Ну вот, – расстроился Никита, – какой дурак без воображения мог это написать: труп скрыли под слоем цемента!.. Едем в Домодедовское УВД.

Местный начальник уголовного розыска находился в отпуске, его заместитель заболел, а двое молодых сотрудников долго вспоминали, кто передал информацию об убийстве в ГУВД по Московской области. Не вспомнили – замылили. Никита и не настаивал. Забрал фотографию и сказал, что через два часа сообщит им фамилию покойного. Ребята просветлели: уже рассчитывали, что будет глухой «висяк». Он взял с собой паренька, который провел предварительное следствие, все его протоколы осмотра места.

– Вот так мы работаем! – сокрушался Никита в машине. – И прокуратура тоже прошлепала очевидное… Везде одна бестолковая молодежь осталась! Умники к боссам подались. Вот ты тоже оперишься – и смоешься на сытые хлеба, – сказал он Кошкину.

– Не смоюсь! – проворчал Сергей. – Холуем быть – не в моем характере.

Парень-домодедовец помалкивал.

Они вернулись, а в управлении шло расширенное совещание с представителями Генеральной прокуратуры и Департамента уголовного розыска МВД. Из Думы последовал вопль: «Доколе?» Естественно, имелся в виду убиенный Столетов. И тут же создали объединенную бригаду, которую возглавил заместитель начальника Департамента угрозыска. Операция называлась «Воронка». Брагин отошел на задний план.

Савушкин вошел в зал, попросил разрешения присутствовать, а когда возникла пауза, сообщил о домодедовском случае.

– Ну вот, – сказал генерал. – Маньяк вышел на оперативные просторы. А мы никак не осуществим свои оперативно-разыскные мероприятия. Уже и имя известно… Осталось подождать, пока он напротив министерства на Житной не поставит очередной «памятник».

Никита вынул из папки групповой снимок, сравнил с фотографией, взятой у домодедовских. Сомнений не оставалось: юный мальчишка в очках и последняя жертва – Анохин Петр. Четвертый… Осталось только формально устроить опознание…

К вечеру адреса всех выпускников были найдены в компьютерных недрах Главного информационного центра МВД и уточнены. Все их квартиры и места работы тут же взяли под негласное наблюдение.

Так прошло два тоскливых дня. Засаду сделали и в коммуналке, где жил Безденежный, обыскали тщательно склад стеклотары, где он работал приемщиком. Но от него остался лишь запах прокисшего пива и старая кепка на гвозде.

На следующий день какому-то чину пришло в голову взять под наблюдение и женскую часть бывшего 10 «А»: вдруг преступник перекинется на одноклассниц. Теперь каждый милиционер Москвы знал о жестоком человеке по фамилии Безденежный, а многим был выдан и его портрет. А злодей, по словам того же чина, «все не ловился и не ловился», будто окончил курсы по заметанию следов.

По оперативному плану бывших десятиклассников – мужчин – не допрашивали и в контакт с ними не вступали: добивались чистоты засадных действий, боялись спугнуть. Все были уверены, что Скульптор еще покажет себя.

А Никита отправился к девчонкам, которые за двадцать лет незаметно превратились в плотных матрон, добродетельных жен, почтенных матерей семейств, суровых общественниц и передовиц производства. Первой в его списке была Мария Ворожейкина, по мужу Кактусянц. Савушкин предварительно позвонил ей, женщина согласилась на встречу. Непривычное и небывалое занятие предстояло ему: знакомиться с человеком сначала по фотографии, а потом, как в искаженном мире, видеть потухшие глаза, оплывшие черты – злые шутки, которые время проделывает на лице. Люди боятся кривого зеркала жизни, прячут старые фотографии застывшей молодости, извлекая их на свет божий лишь для близких знакомых…

Дверь открыла пухлая блондинка с короткой стрижкой. «Где твои черные хвостики, Маша?» – подумал Савушкин без скорби.

Она сразу угадала, что визитер из милиции, пригласила войти, положила тапочки на твердой подошве.

– И что же случилось с нашими мальчиками? – спросила она.

При разговоре по телефону Никита не стал вдаваться в подробности, а тут выложил сразу, без подготовки:

– Четверо ваших одноклассников, – он перечислил фамилии, – зверски убиты. Трупы были облиты цементом. Что-то вроде бюстов…

– Боже, ведь я об этом слышала… Вся Москва говорит… Бедные ребята… За что же их так?

– Этого мы пока не знаем. Есть подозрения… Посмотрите на фотографию, она сделана в восьмом классе. У вас, наверное, есть такая?

В комнату вплыл плотный толстячок в майке и спортивных шортах.

– Мася, – сказал он, – почему ты так восклицала?

– Арам, случилось несчастье, убивают наших одноклассников!

Хозяин дома остановился под застывшим водопадом хрусталя, маленькими волосатыми ручками затеребил края шорт.

– Вы следователь, да? А на женщин он тоже нападает?

– Таких случаев не было.

– Скажите, когда у нас наконец начнут бороться с преступностью? – спросил он строго. – А то только и умеют, что гонять лиц кавказской национальности!

– А вы кто по профессии? – поинтересовался Никита.

– Я – коммерсант.

– Я вам и отвечу: тогда, когда вы перестанете вздувать цены и кормить бандитов… И вообще, я не на ток-шоу пришел. Не мешайте!

Арам уплыл подобно толстой недовольной медузе.

А Мария сжалась то ли от страха, то ли от нервного холода.

– Скажите, мог ли кто-то из одноклассников совершить эти преступления?

– Нет– нет, я не знаю, – она побледнела, смотрела куда-то в сторону.

– Хорошо, можете мне сказать, кто из мальчишек после школы поддерживали между собой отношения?

– Я не знаю. Мы два раза встречались после школы, а потом перестали. Каждый жил своей жизнью… – Мария сосредоточенно копалась в прошлом, не сознавая, какая бомба прилетела из далекого детства.

– А может, тут замешана роковая любовь? Месть соперникам?

Мария рассеянно качала головой.

– Все одноклассники здесь сняты? – спросил Никита, ожидая, что она тут же вспомнит, что на фотографии нет Безденежного.

Но она по-прежнему отрицательно качала головой…

На выходе из подъезда Савушкина остановили двое, потребовали документы.

– Своих не узнаете? – мрачно произнес он, открыв удостоверение.

Они тут же узнали.

У Никиты оставался еще десяток адресов. «Бессмысленно искать какую-то связь через двадцать лет, – подумал он. – Но вряд ли бессмысленны, как кажутся на первый взгляд, эти убийства. Безденежный блокирован. Если он чувствует, что за ним охотятся, он затаится, и тогда все равно придется снять засады на квартирах. Все равно надо искать логику в действиях убийцы».

Он попытался поставить себя на место Безденежного, чтобы предугадать его будущие действия; но для этого нужно было уединиться, выключить свет, воспарить, лишь тогда можно было рассчитывать на момент сверхинтуиции.

Четыре кружочка на юношеских головках – фотография восьмого «А». Месть люмпена. Знай наших! Савушкин остановился под фонарем. Мошкара кружила – маленькая летняя метель.

Он нашел на фото самое симпатичное личико – наверняка первая красавица класса. На оборотной стороне Никита написал все фамилии. Воронина Ираида… Выпендрежное имя, нет чтобы просто – Ирка.

«Ну, ну, – с нехорошим оживлением подумал Никита, – посмотрим на тебя, красотка, какова ты сейчас».

Ему тут же стало стыдно за эти злорадные мысли, и он обозвал себя ржавым утюгом. Еще не вечер, и она не должна была отказать. Интересно, в каком она сейчас качестве? Жила Ираида неподалеку, и Никите надо было проехать всего три остановки на метро – на Маяковку, оттуда – на Садовую-Триумфальную.

– Да? – ответила трубка с легкой грустью.

«Разведенная», – определил Никита и тут же стал убеждать. Трубка сначала ничего не понимала, он добавил в голос бархатного тембру, который неотразимо действовал на женщин. В конце концов, смысл слов – это далеко вторичное, тем более для женщины, тем более для бывшей первой красавицы, чье глупенькое мышление формировалось только из чувств и самолюбования.

– Вы поймите, мальчишек убивают, а круг сужается.

– Да, сужается, – как эхо, отозвалась она. – Какой ужас! Приезжайте, я жду.

Она назвала адрес, и Никите только и осталось, что проверить его по записям. Это была одна из «башен», в которых жила творческая интеллигенция. На входе сидел охранник, ему требовалось докладывать номер квартиры.

Савушкин поднялся на седьмой этаж, показал в распахнутый «глазок» удостоверение, дверь приоткрылась, удерживаемая цепочкой. Никита знал, что у него располагающая внешность, о чем пожилые женщины сообщали тут же, а молодые брали во внимание и на всякий случай заготавливали «крючочки».

Ему очень не хотелось разочароваться, даже сердце заколотилось сильнее. Чуда не произошло. Круглолицая и глазастенькая превратилась в сухощавую даму с артистическими манерами. Химзавивка, наспех присыпанные синячки под глазами, бледная помада. Но какие отточенные молочные ножки сверкнули в разрезе бархатного халата! Это было наградой за ожидание. Женская природа начинается с ног и заканчивается головой. Можно и наоборот, но тогда лучше говорить о духовной красоте.

«А как ненавязчиво получился слегка распахнутый подол. Наверное, оттренировала перед зеркалом. Женщина в срединном возрасте должна в совершенстве владеть такими мелочами…»

Никита не отказался от кофе, и пока дама возилась на кухне, осмотрел жилище: белый палас, черные кубики аппаратуры, стильная мебель тоже белого цвета, размазня в рамках, развешанная по стенам.

Хозяйка неслышно вплыла с подносом, она ходила босиком, ноготки в золотом лаке. Ему захотелось похвалить ее химзавивку: чудненькие локоны, золотые пружинки. Но подобные комплименты двусмысленны, и Савушкин похвалил искусство.

– Это ранний Кридуаксен! – пояснила хозяйка.

– А мне больше нравится поздний! – сказал Никита.

– А позднего периода и не было, – усмехнулась Ираида. – Он умер в раннем возрасте.

– Какая жалость!

Никита не стал уточнять про ранний возраст. Он достал злополучную фотографию с четырьмя кружочками. Прежде чем он сформулировал вопрос, Ираида заметила, что сыщики в ее представлении были совсем иными. «Сейчас скажешь: с трубкой и в кепке! Как Ленин и Сталин одновременно», – подумал он и, чтобы не разочаровываться в первой красавице окончательно, моментально перешел к делу.

– Самый главный вопрос: почему Безденежный развязал войну на истребление мужской половины вашего класса? Кто будет следующей жертвой?

– Вы знаете, я по профессии психолог, работаю в банке, я так думаю, здесь проявились определенные глубинные факторы: нереализованные потенции, гипертрофированная зависть, обостренное самолюбие… Все это конфликтовало с более чем скудными социальными обстоятельствами жизни…

Ираида несла эту ахинею, Никита почти не вслушивался в слова, потому что бездна ее глаз (которая с возрастом у женщины становится просто вселенски бесконечной) несла молчаливый вопрос. Этим вопросом был он. «Дрянной ты психолог, – подумал Никита. – Но женская натура твоя губительна. Такие, как ты, в считаные минуты могут подчинить мужика, независимо от возраста…» Савушкин почувствовал, что цепенеет, как майский жук, застигнутый заморозками. Он встряхнулся: негоже почтенному семьянину настраиваться на шкодливую волну… И как только Ираида запнулась на паузе: «…ассоциативность мышления!» – он торопливо поблагодарил за кофе.

Предыдущий кусочек мысли он тоже не уловил.

Она спросила:

– Как вы считаете, этот негодяй Безденежный не перекинется на женщин?

– Я не психолог и не психиатр, трудно сказать, – уклончиво ответил Савушкин.

– Я женщина одинокая. Моя дочь учится в колледже в Мюнхене, мне нужна охрана. Мне страшно! – Ираида испытывающе посмотрела на Савушкина. – Вы не можете остаться у меня на ночь? Конечно, не поймите меня превратно…

– Охрана нынче дорогого стоит, – холодно ответил Никита.

Но Ираиду это не смутило.

– Это серьезный вопрос, – сказала она, подпустив поволоки в глаза.

В следующее мгновение Никита спускался в лифте. Разумеется, ему удалось бестрепетно распрощаться.

Ночь была спокойной, но утро принесло ужасную весть: убит еще один выпускник десятого «А».

– Черт побери, – в бессилии Савушкин грохнул кулаком по столу, – где была охрана? Неужели нельзя было…

– Охрана была, я выяснял. Убийца пробрался с крыши, – мрачно доложил Кошкин. Он оставался на дежурстве в управлении.

– Иди отдыхай, – сказал Никита.

Но Сергей тоже захотел поехать на место происшествия. Всю дорогу до подмосковной Кубинки молчали. Вьюжанин дымил в окошко, Сергей дремал. Убитый, прапорщик по фамилии Птушкевич, служил в авиаполку. …Возле подъезда кучковались военные. Они нехотя посторонились, пропуская Никиту с ребятами. В квартире стоял гул. «Бестолковая суета, – подумал Савушкин. – Верная примета, когда безнадежно провалено дело…»

Бесконечно одинокая худенькая женщина сидела в углу на стуле, неестественно выпрямив спину. Она ничего не видела перед собой…

– Кто был в наружке? – спросил Никита.

– Мы! – ответил человек с серым лицом и кивнул на товарища с такой же бесцветной физиономией.

– Как это могло случиться? – Никита чувствовал апатию, не хотелось ни ругаться, ни кричать, тем более, при этой несчастной женщине.

– Мы сейчас все объясним! – торопливо заверил серолицый и предложил пройти на балкон.

Там лежал труп, покрытый простыней. Никита отвернул ее край, заметив вывернутую шею с черной полосой.

– Как жена показала, вечером они смотрели телевизор. И тут какой-то шорох на балконе. Он вышел – а убийца на него петлю. Да так ловко, что даже крикнуть не успел, только захрипел… Вот, поглядите, он на этой веревке и спустился с крыши с помощью механической лебедки! Тут строители ремонт крыши делают…

Петля болталась на уровне балкона, рядом – толстый кабель с пультом, три кнопки: «стоп», «вверх» и «вниз».

– Он его подвесил, а потом встал ему на плечи – и обратно на крышу поднялся. Жена только и увидела, как ноги мужа вверх улетели…

– Какие-нибудь следы остались? – спросил Никита у очкарика-криминалиста.

– Остались на кнопках пульта, но очень плохие…

И опять надо задавать идиотский вопрос, были ли у покойного враги, да кому нужна смерть несчастного прапорщика?

– Вам говорит что-нибудь фамилия Безденежный? – спросил Савушкин у женщины.

Она подняла на него безумные глаза и отрицательно покачала головой. Никита показал ей фотографию Безденежного.

– Нет, никогда не видела…

Он еще уточнил подробности убийства и решил не мешать криминалистам.

«Еще одно убийство, – подумал Савушкин, – и надо уходить из органов по профнепригодности».

А Вьюжанин тонко развеял его мрачные мысли:

– Никита Алексеевич, я жениться собрался. Как вы думаете, Брагин даст отпуск на следующей неделе?

– Отличная идея! – похвалил Савушкин. – Собираясь жениться, узнай, что женщина хочет. Затем постарайся убедить ее в том, что она хочет очень малого. И убедись в адекватности своей реакции на это… Да-а… А насчет отпуска сложный вопрос. С Безденежным – пока безнадежно. Вот как…

Первая новость, услышанная в управлении, касалась самого Савушкина: Брагин сообщил, что начальник управления объявил ему строгий выговор. Никита поблагодарил за столь высокую оценку его труда и рассудил, что от этого не умирают.

– Что собираешься делать? – спросил хитрый Брагин.

Если идея была хорошая, он потом выдавал ее за свою.

– Посадить оставшихся в тюрьму. Там они будут в безопасности. А чтоб был повод, – предъявить обвинения в убийстве одноклассников. Доказательство – то, что они остались живы, – ответил Никита.

– Отличная идея! – похвалил Брагин. – Но для начала их надо собрать. Этим ты и займешься.

Савушкин поставил очередной кружочек на фотографии. Сначала он решил позвонить Вершинскому. Про него узнали, что был лидером класса, удачно женился, сейчас занимался бизнесом, причем весьма успешно…

По телефону ответила секретарь. Она долго выясняла, по какому вопросу, уточняла, пока Савушкин не вышел из себя от ее надменного тона:

– Девушка, вы что, не поняли, что я из уголовного розыска? И вопросы задаю я. Причем вы меня совершенно не интересуете, а нужен ваш руководитель, и немедленно. Вы уяснили?

Она что-то недовольно буркнула и через некоторое время торжествующе сообщила:

– Александр Владиславович сейчас занят. Позвоните завтра.

– Скажите вашему руководителю, что речь идет о его личной безопасности, – едва сдерживаясь, процедил Никита.

– Да, – недовольно раздалось через некоторое время.

Савушкин представился и сказал:

– Я прошу вас приехать в угрозыск на Петровку. Идет планомерный отстрел ваших одноклассников, и оставшимся в живых надо встретиться у нас и обсудить проблемы личной безопасности. Вы, наверное, слышали про бюсты?

– Какие бюсты? – раздраженно ответил Вершинский. – Я с этой швалью со времен школы не общаюсь! У меня нет времени слушать о разборках этих люмпенов с цементного завода… А моя охрана, к вашему сведению, обеспечит мне безопасность получше всех ваших сыщиков, вместе взятых! Ищите своего Безденежного, а меня в эти дела не ввязывайте!

И Вершинский первым положил трубку.

Савушкин выругался, в душе сознавая, что насчет охраны ему крыть нечем.

Еще один ученик злополучного класса позвонил сам.

– Заморёнов Филипп Каллистратович, – представился он густым, как сметана, голосом. – Позвольте узнать, могу ли я как налогоплательщик рассчитывать на защиту государства? Или мне нужно, пока не поздно, уезжать из этой страны?

Никита предложил сначала приехать к нему.

Он вскоре появился: среднего роста, с прилизанной шевелюрой и жеманными манерами артиста провинциального театра. Все на нем, от костюма до лакированных ногтей, лоснилось и красовалось напоказ. Никита знал подобную категорию людей: с ними невозможно было спорить – они не слышали собеседника.

– Как ваша фамилия? – уточнил Савушкин.

– Заморёнов Ф.К. Вот моя визитная карточка. Я скрипач, играю на альте, может быть, слышали о таком инструменте?

– Впервые слышу.

– Это все ужасно, ужасно, Никита Алексеевич. Из десяти мальчишек класса в живых осталось трое.

– Из десяти?

– Да! Ведь было еще более чем странное самоубийство Ивана Локтева. Хотя, он ветеран войны в Чечне, возможно, у него что-то замкнуло… Это настоящий террор! Вы себе представить не можете, как это психологически гнетет! Это невыносимо! Я каждый день ожидаю, что стану очередной жертвой! Неужели милиция не в состоянии поймать этого маньяка Безденежного?

– Вы должны четко следовать нашим инструкциям. Подождите немного, сейчас должен появиться ваш одноклассник Колессо, и мы вместе обговорим все вопросы.

Заморёнов что-то хотел сказать по этому поводу, но открылась дверь, появился подвижный человечек с обширной лысиной. Время безжалостно и для мужчин. «Где же твой косой чубчик на правый глаз?» – подумал Савушкин. Прежним остался только взгляд, как на фотографии – с грустной укоризной.

Одноклассники молча, как на похоронах, обнялись, но до соболезнований друг другу не дошло. Никита подождал, пока они насытятся общением.

– Нас осталось так мало! – сухим шепотом произнес Заморёнов и закашлялся.

– Как всегда лучшие погибают первыми, – отозвался Колессо. – Хорошо, что мы не лучшие…

– Но ты же был отличником! – напомнил ехидно Заморёнов. – Гордость класса!

– Ну что ты, что ты! – испуганно открестился Колессо и пригладил взопревший пушок на голове.

Филипп Каллистратович повернулся к Савушкину и, почуяв поддержку, пошел в атаку:

– Вам не стыдно носить мундир? Как могли допустить! Класс расстрелянных! Или вы ждете, пока этот случай не станет классикой в истории криминалистики?

– Не беспокойтесь, – сухо отреагировал Савушкин. – Попасть в историю вам не грозит! – Он повернулся к Колессо: – Аркадий Зиновьевич, у меня сегодня был странный разговор с вашим одноклассником Вершинским. Я приглашал его встретиться, но он весьма самонадеянно заявил, что его охрана защитит надежнее…

– Ох, как это опрометчиво! – вздохнул Колессо и, почесав кустистые брови, заметил: – Я вам признаюсь, что по роду своей деятельности чаще бываю в США. Я вообще могу не приезжать в эту страну. Но ведь необходимо: бизнес. Я рискую. Кстати, если вы хотите, могу попросить его приехать.

– Вы? – скептически усмехнулся Савушкин.

– Вы сомневаетесь, что Аркаша Колессо не сможет уговорить человека приехать добровольно в милицию? Вы меня плохо знаете!

Он достал мобильный телефон, быстро набрал номер.

– Да, нужен сам… Скажите ему только одно слово: Колессо. Нет, это не фирма по продаже колес, это моя фамилия… – Санек, здравствуй, это Аркаша. Долгих тебе лет в нашей непростой жизни! Очень рад, что ты еще жив. Я тут только что сделал открытие: погибают лучшие. К счастью, мы с тобой худшие. Говоришь, тебе бояться нечего? О-о, как говорила моя мамочка, ты сознательно торопишься умереть… Сжигая мосты, убедитесь, что не перепутали направление! Саня, не торопись отказываться. В общем, надо обсудить перспективный проект «Как жить дальше?» – Колессо прикрыл трубку, спросил: – Какой у вас адрес?.. Записывай: улица Лопедевежская, одиннадцать. – Он положил трубку и обвел всех победным взглядом. – Через пятнадцать минут он будет здесь. Правда, он не знает, что это милиция.

Колессо устроился у окна, потом решил, что лучше спуститься и ждать внизу. Когда тихий «Мерседес» подъехал, он побежал встречать. Из сверкающего черного джипа сначала выползли «шкафы».

– Выгрузка «мебели», – оценил Колессо.

Затем из автомобиля вылез пресыщенный господин в черном костюме и черных очках.

– Обманываешь старых друзей, американская вонючка! – сказал он громко.

Они обозначили объятия.

– Пойдем, нас ждет последний из могикан! – сообщил Аркаша с долей патетики.

Вершинский решительно пошел вперед, маленький Аркаша засеменил следом. Войдя в кабинет, Александр Владиславович надменно обвел всех взглядом, небрежно пожал руки Савушкину и Заморёнову.

– Ну что, Филька, выделить тебе охрану? – сказал он музыканту.

– Дорого, не потяну, – покачал головой Филипп Каллистратович.

– Да я бесплатно дам, что с памятника возьмешь?

Почтенный альтист, превратившийся в Фильку, дурашливо захихикал, безропотно съев шутку. Реакция подчинения сработала безупречно, как и двадцать лет назад.

Савушкин терпеливо наблюдал встречу «последних из могикан». Вершинский вальяжно трепался, остальные слушали. Никита не успевал следить за темой разговора; от недостатков последней серии «мерса» гость тут же перескакивал к своей последней поездке в США.

– Американцы – самые тупые в мире люди. Компьютеризация довела их до того, что все их мысли запрограммированы в компьютеры. Они уже не думают, только подыскивают программы обеспечения своим действиям. Верно, Аркаша?

– Да, у них налицо признаки увядающей нации, – согласился Аркаша. – Хотя, их история – всего двести с небольшим лет. Ленивые и пресыщенные… Поэтому и доллар падает.

– Во… Но давайте ближе к делу, – Вершинский решил вновь поменять тему. – Что хочет сказать наша милиция, которая нас бережет?

– Прежде всего, чтобы все настроились на серьезный лад. Потому что бугаи из охраны не спасут, если убийца подстережет вас с оружием.

– Кстати, господин Савушкин, в моей службе безопасности несколько первоклассных следователей. Работали в милиции и Генеральной прокуратуре. Могу вам дать их на подмогу, чтобы поймать неуловимого Безденежного…

– Я попросил бы не перебивать! – оборвал Никита. – Если вы хотите гарантий безопасности, должны четко выполнять все наши инструкции. Самое главное – мы должны всегда знать, где каждый из вас находится.

Глава 10

Савушкин вспомнил рассказ Вершинского: однажды его «быки» намяли бока Безденежному, когда тот пытался прорваться в его кабинет, видно, чтобы разжиться деньгами. Говорил об этом с нервным смешком. А Колессо припомнил случай еще со школы, когда Безденежный украл со свадьбы в ресторане сумку с деньгами: вытащил через открытое окно, подцепив палкой. В сумке был партбилет, который Роман неизвестно зачем таскал с собой. А вечно пьяный папа нашел его и честно отнес в милицию. От суда Безденежного спасла какая-то очередная юбилейная амнистия. Он бы еще долго промышлял жесткими поборами денег у одноклассников и попавшихся под руку «чмушников», если бы не загремел в колонию за драку… По логике вещей именно у пацанов класса было больше поводов для мести, чем у Безденежного.

Но вся эта логика ни к черту не годилась.

Группа цепочкой шла по тропинке, вокруг были густые заросли, в ста метрах – Кольцевая дорога. Впереди шел пожилой старшина, он уже побывал на месте и негромко матерился.

Уже издали среди зелени Никита приметил белеющее изваяние.

– Этот Безденежный просто оборотень! – вполголоса произнес Вьюжанин, который шел за Савушкиным.

– Ошибаетесь, юноша!

Бюст торчал посреди небольшой полянки. Те же приметы: яма с остатками раствора, пустой бумажный мешок. Здесь уже работали Михаил Белозеров из прокуратуры, старший лейтенант, видно, из местного отделения и кинолог. Собака крутилась у трупа, а люди сосредоточенно курили.

Савушкин поздоровался.

– Обрати внимание, – показал Белозеров на голову жертвы: на темени мертвеца были прилеплены три металлических рубля 1961 года выпуска.

– Это Безденежный! – сказал Савушкин.

Кошкин покосился на него, мол, и так очевидно.

– Это труп Безденежного, – убежденно повторил Никита.

– Похоже, ты прав, – согласился Белозеров. – Шестой…

– Надо начинать все сначала, – кисло заметил Кошкин.

– Нет, Сережа, мы будем продолжать.

– И с каждым новым трупом мы будем все ближе и ближе к истине, – мрачно пошутил Белозеров. – Последний оставшийся живой из класса и будет убийцей… Кстати, наружка круглосуточная ведется за пацанами? – Михаил Иванович именно так называл тридцативосьмилетних мужиков.

Когда тело выкопали, криминалист сообщил, что смерть наступила не позже двух суток назад…

Савушкин приехал в управление к вечеру. Он был готов ко всему: к вызову на ковер, вплоть до министра, к снятию с должности и, как самое малое, отстранению от дела… Но обошлось, Большой Начальник спросил, сколько еще осталось недобитых. Всем хотелось быстрей завершить дело десятого «А». Еще Никита узнал, что в прошлую ночь «наружка» вела наблюдение лишь за артистом-альтистом. Колессо, по непроверенным данным, укрылся на территории посольства США – как почти благонадежный с точки зрения правительства Соединенных Штатов. Вершинский вечером куда-то уехал, а немощный «жигуленок» наружного наблюдения безнадежно отстал от «Мерседеса» класса джип…

Маньяки непредсказуемы в выборе жертв. Когда в подмосковных лесах и в Измайловском парке Москвы стали находить обезображенные трупы пожилых женщин, мужчин, мальчишек, – тоже не сразу определили серийность этих преступлений. И Савушкин с неизменным Белозеровым, сопоставив все убийства со следами изнасилований, пришли к выводу, что действует монстр-одиночка. Маньяка тогда взяли возле сарая, где он месяцем ранее задушил женщину. В последние две недели он нападал и убивал почти каждый день… Но у того были поводы, связанные с сексуальными аномалиями…

Почему убивал Скульптор?

Кошкин показал газету. На первой странице – коллаж: бюсты, составленные в круговой венок, на шее генерала-милиционера. Огромная шапка с подзаголовком: «Наша милиция увековечивает себя бюстами-мертвецами. Очередная жертва маньяка-скульптора – свидетельство полной несостоятельности правоохранительных органов». Никита пробежал статью. Она состояла из красочных описаний предыдущих убийств и изречений Филиппа Заморёнова: «Мы – класс уничтоженных… Государство не может нас защитить… Прежде чем я стану очередной жертвой маньяка, я оболью свое тело бензином и сожгу себя на Красной площади!»

– А вдруг он действительно подожжет себя? – обеспокоенно спросил Сергей.

– Не подожжет! Просто хочет, чтобы мы его лучше охраняли…

Все же Никита решился, набрал номер телефона профессора Осмоловского. Павел Григорьевич ответил на приветствие, заметил, что ждал его звонка.

– Приходите. И принесите фотографию.

– Она со мной.

Никиту поразила нездоровая желтизна лица Осмоловского. Он кутался в домашний халат, хотя стояла жара. Павел Григорьевич принес чайник с двумя чашками, налил чаю себе и гостю, взял фотографию класса, провел по ней кончиками пальцев, словно прислушивался нервными окончаниями.

– А это снимки, сделанные перед выпуском в десятом классе, – протянул пачку Никита.

В течение нескольких минут Осмоловский рассматривал фотографии девчонок и мальчишек, потом вернулся к снимку, сделанному в восьмом классе. Затем медленно отодвинул снимки на край стола, сгорбился, закрыл глаза, сжал пальцами переносицу.

– Вы знаете, – наконец заговорил Павел Григорьевич, – здесь его нет, вероятность девяносто процентов. Я чувствую, он рядом, где-то рядом крутится его невыносимо жесткое поле…

Он еще раз посмотрел на групповой снимок:

– Семеро на нем уже мертвы. Так?

И Осмоловский точно показал каждого, включая ветерана Чечни Локтева. Савушкин уже ничему не удивлялся. Он столкнулся с такой мощной, невиданной прежде силой, против которой чувствовал себя слабым и, как написала газета, несостоятельным.

– Их двое… У второго поле сильно подавлено. Первый – лидер… От него идет очень жесткая агрессия, сплошной черный спектр… Гордыня и ревность… Но есть мощная блокировка – но она от его предыдущей праведной жизни… В поле – иероглифы смертей многих людей, оно зациклено на его детстве. Обида и агрессия, душа сильно привязана к земному… Причины надо искать в прошлом. Был мощный и длительный раздражитель, трансформировался в жажду богатства, власти, реванша…

Когда Осмоловский замолк, Савушкин спросил, показав на снимок:

– Это Локтев, ветеран войны в Чечне. Полгода назад он выбросился из окна…

– У него была депрессия, и это состояние использовал тот человек, о котором мы говорим. Возможно, он послал что-то похожее на команду-импульс… – Павел Григорьевич встал, вздохнул. – На сегодня все, Никита. Извините, мне нездоровится.

– Это вы меня извините за беспокойство, – Никиту подмывало спросить еще что-нибудь об убийцах, но Осмоловский опередил его желание.

– Я вам позвоню. Если можно, оставьте фотографии.

Глава 11

Консулу привиделось, что он Сатана. Что он, ничтожный, вдруг объял необъятное, и миллионные силы влились в него, и дальний божий голос был легким невнятным шепотом. Он почувствовал, что взвивается над землей, и все былые его обиды на людей, все его страхи, боли, злоба и ненависть расплываются, туманятся, бледнеют – в черном небе он превратился в могущественного зверя-ангела. Ему стало хорошо и одновременно тревожно, ведь за неправедное где-то горят синим пламенем, но эта догадка-мыслишка унеслась, будто проглоченная воронкой… Больше его беспокоило, где взять новые силы, ведь в жизни его появилось самое сладострастное, неизведанное удовольствие, оно было чернее самой черной краски, в нем было очарование пропасти, которая приглашает к себе безумца, балансирующего на тонком лезвии… Он еще не проснулся, а новое, более терпкое и сильное наслаждение горячей волной захлестнуло его. Его будто бросили в кровь, эта огромная емкость, в которую погрузили, не давая поднять головы, он захлебывался и наслаждался, зная, что умрет скорее от наслаждения, чем от нехватки воздуха. Так и случилось, и он, разрывая грудь, чтобы вобрать больше горячей крови, стал терять сознание… Он плыл и скользил по красной, горячей и жирной реке… Его мутило, и одновременно он сознавал, что привыкает, и уже никуда не денется от этой страсти, и сам с интересом и сладким любопытством отпустил все тормоза, пытаясь в этом падении получить самое низменное и отвратительное удовлетворение.

«Теперь это не только страсть, – расслабленно думал он. – Это высший эксперимент подчинения, и если я возвышусь, прокляв все земное, я возобладаю над силами, которые позволят мне…»

Суеверно Консул не стал даже мысленно додумывать то, что пришло ему в голову. «Не время, не время…» Он никогда не рисковал, и если бы ему предложили карабкаться по отвесным горным склонам, он бы наотрез отказался, но великие пирамиды ацтеков и майя он ползком покорял, выжигая из себя страх, карабкаясь по крутым ступенькам, ведущим в небо… Был риск сорваться и покатиться вниз, набирая скорость… Он казнил себя за трусость и даже подумывал отправиться на одну из многих войн, которые вспыхивали то тут, то там на просторах бывшего Советского Союза. И сразу же передумал и потом сам смеялся над этими желаниями.

Деньги позволяли достичь еще одного блаженства – умиротворения. Но Консул был мстительным – и считал это достоинством. В лужах крови он видел судороги жалкого человеческого отребья.

– Помни о главном! – сказал он Жоге.

Тот стоял почти по стойке «смирно», и Консулу не очень была по душе замедленность его движений. Вдруг замкнет или застопорится в самый ответственный момент. Вот если бы с послушанием у него была изуверская ясность мысли… Поэтому Консулу приходилось просчитывать все до мелочей.

– Ты любишь оперную музыку? – спросил он.

– Нет, – сразу ответил Жога и добавил: – Я люблю другую музыку.

– И какую же? – поинтересовался Консул. – «Мурку»?

– Когда поют понятно…

– Сегодня вечером мы пойдем в оперный театр.

– Понял, шеф…

Консул не любил оперу, но сегодня он слушал «Аиду» с трепетом и вожделением, будто новобрачный, ожидающий на ложе покоренную невесту. Он сидел на третьем ярусе, в десяти метрах недвижимо торчала голова Жоги, он был в седом парике, с выбеленными бровями и серым кубиком усов а-ля фюрер. Даже самый ушлый сыщик не узнал бы в этом чучеле, одетом в строгую тройку, беглого зэка Жогина.

С этих плебейских мест ему хорошо видна была оркестровая яма, внутренний свет, скучные лица музыкантов, отрепетированно выдувающих, выпиливающих или выбивающих тональные звуки. «Отчего же у вас нет энергетического подъема? Ни одной одухотворенной рожи, серая пыль», – подумал он. Тем не менее оркестранты играли достаточно слаженно, а в партере вообще не подозревали о скуке, царящей в яме. Прыгающая спина дирижера создавала иллюзию всеобщего музыкального экстаза.

Консул поднес к глазам бинокль, впрочем, он уже хорошо изучил лица артистов, музыкантов… Все они сейчас представлялись дружной семьей, объединенной желанием как можно быстрей отыграть представление.

«Интересно, когда кто-то из музыкантов умирает, они сами играют траурные марши, или приглашают другой оркестр?»

За несколько минут до окончания оперы Консул поднялся, за ним машинально дернулся Жога. Он был «благороден» до отвращения… Они тихо вышли в коридор, завернули в угловое ответвление. Здесь, под лестницей, стоял шкаф, а также сваленные в кучу фанерные щиты с обветшавшими портретами артистов театра. Они забились за шкаф и загородились фанерой…

Вскоре стихли последние голоса служителей муз, и погас свет…

Глава 12

– Смерть наступила мгновенно, – сказал врач «Скорой помощи».

Савушкин приехал, когда потрясенные зрители еще выходили из театра. В причине смерти Заморёнова, к счастью, разобрались еще до приезда милиции: к металлическому пюпитру убийца подсоединил электрический провод. Под сценой нашли переносной трансформатор, позже замерили напряжение: около четырехсот вольт. К тому же на пол кто-то специально налил воду.

– Он передо мной сидел, – у пожилого толстяка дрожали губы, – у нас постоянные места… Он протянул руку, чтобы перелистнуть партитуру, и страшная судорога, он рухнул мне под ноги! Это ужас… Тут же все смешалось… Представление отменили… Я слышал, на него охотились… Он хотел себя сжечь! Как вы допустили, вы же знали, что его жизни угрожает опасность!

Смерть в театре – что может быть менее театрального? Тем не менее музыканты, обиженные, возмущенные, шокированные, негодующие, – все посчитали своим долгом выразить запоздалый протест против торжествующей смерти. Они слегка красовались в своей скорби.

Двое рабочих сцены вспомнили незнакомого седовласого электрика, который что-то проверял в щитке. «Какой же у вас бардак! – сказал им Никита. – Завтра вам под сцену атомную бомбу подложат, а вы не заметите!»

Сказал, а самому тошно стало. Легче всего укорять. Труднее всего принять на себя вину за «не предупрежденное» преступление. Это уже был не вызов, это была оплеуха, пощечина, пинок под зад…

Два серолицых парня суетливо взялись за носилки, понесли по проходу среди бархата кресел. Что называется, отработали по охране клиента…

– Молодцы! Как минимум благодарность в личное дело! – оценил их старание Савушкин.

Серолицые промолчали. Со старшим по званию лучше не спорить, тем более, в ситуации, когда сам он – тоже дурак.

Никита пошел к выходу. Не стал ждать, пока отработают криминалисты, кинолог с суетливым печальным псом, который через пару минут выведет хозяина на улицу и скажет ему, виляя хвостом: «А тут злодей сел в машину и уехал. Извини, госномер не унюхал».

Вьюжанин и Кошкин вышли вслед за ним.

– Надо составить фоторобот этого «электрика», – сказал им Никита. – Причем завтра к утру.

Он поехал в управление, мучительно сознавая, что на свете существуют сотни способов отправить человека на тот свет. Причем убийца, в отличие от следователя, не ограничен во времени и средствах.

«Уж лучше бы ты попытался себя сжечь, были бы шансы на спасение», – кощунственно подумал Савушкин о покойном артисте. Он сам себе был противен – за цинизм, за бессилие, за глупость…

На следующий день Савушкину позвонил Вершинский.

– Это я, – Никита Алексеевич.

Савушкин не узнал его совершенно изменившегося голоса.

– Не узнал. Богатым будете! – усмехнулся он.

– Мне какие-то негодяи подбросили под дверь офиса мешок цемента, – сообщил он хмуро. – Все ковровое покрытие на ступенях засыпали!

– Никаких записок, угроз не было?

– Мне и этого намека предостаточно! – резко ответил Вершинский.

– Вам надо немедленно уехать из Москвы и подпустить «дезу», дескать, имя убийцы уже известно, не хватает доказательств. Вы же не хотите быть в качестве живца? – с царственным спокойствием поинтересовался Никита.

– Увольте. Пусть этот гипс поносит кто-нибудь вместо меня!

– Вы имели в виду цемент?

Вершинский стал горячо убеждать, что у него бизнес, что он не может уехать в столь сложное время – потерпит огромные убытки. На что Савушкин резонно заметил, что самым большим убытком может стать его жизнь.

«Вершинский испуган, – понял Никита. – И на охрану, оказывается, особой надежды нет. Когда клюнет, все идут в никчемную, несостоятельную милицию».

– Я вам настоятельно рекомендую уехать из Москвы. Убийца одержим, вы уверены, что он не подкупит вашу охрану?

Вершинский уже ни во что не верил. И Никита пообещал выделить для него круглосуточное наружное наблюдение. Александр Владиславович горячо поблагодарил.

Глава 13

Последние дни Жогин не пил спиртного, даже пива. Он выходил из укромной квартиры на окраине Москвы только по распоряжению Консула. Жогин изменился внешне не только из-за седого парика, выбеленных ресниц и серой щеточки усов под носом. Он вытравил на пальцах татуированные колечки – символы тюремного прошлого, по которым любой салага-мент определит в нем зэчару. Он изменился и внутренне, потому что теперь он стал стариком. У Жогина странным образом изменилась походка – стала вялой и шаркающей, он сутулился и смотрел только перед собой, как человек, уставший видеть опостылевший мир. Но он никогда не забывал, что волчья сила осталась при нем, и стоит лишь получить команду – он превратится в сильного и ловкого хищника. В кармане Жогина лежал паспорт какого-то старика с его новым, Жоги, лицом. Паспорт ему дал Консул и приказал выучить фамилию. Она его слегка рассмешила, но лишь слегка. В последнее время ему что-то мешало смеяться в полный голос. «Петухов Игнат Дорофеевич».

Он получал команду по телефону, тут же его потухший мозг становился целеустремленным, менялась походка, и получался вполне бодренький, незаплесневелый старичок, который не шарил взглядом по сторонам: лица людей не существовали для него, они мутными расплывчатыми потоками плыли мимо его взора, никчемные твари…

Он ничему не удивлялся, даже тому, что теперь не мог существовать без Консула. И дело не только в том, что хозяин давал деньги. Он безраздельно правил им, и Жоге необходимо было его покровительственное дыхание, власть, которую он ощущал каждую минуту. Даже засыпая, проваливаясь, он всем существом своим ощущал пронизывающий взгляд Консула, его мерцающие зрачки, в которых таилась жуткая сила.

Жога боялся этих глаз за стеклами, но вместе с тем не вполне осознавал свой страх перед этой безраздельной властью. Он уже и не хотел ничего иного. Он смутно ощущал себя опущенным – человеком низшей категории в тюремной иерархии.

«Ты должен во всем повиноваться мне!» – время от времени повторял Консул, и смутные проблески инакомыслия тут же растворялись, как кристаллики соли в крутом кипятке.

Потом он равнодушно и тупо отмывал руки от земли и цемента, стирал или выбрасывал одежду – новую тут же получал от Консула. Наутро ему было трудно восстановить детали их ночных дел, все затягивалось, словно в сыром тумане. И Жогин даже не пытался вспомнить, четко понимая, что должен непременно избавиться от всего, что может его волновать.

Консул привез ему видеодвойку, оставил десяток видеокассет с крутыми боевиками и научил пользоваться пультом. На этой штуке нельзя было смотреть телепрограммы. Но Жогину было все равно, что смотреть. Хозяин сказал: «Учись, как надо работать!» И он целыми часами смотрел сцены убийств, погонь, кровавых драк. Ему это нравилось. Наверное, такая развлекательная «каша» действительно была ему нужна. Это Жога осознавал четко.

Его мысли в последнее время приобретали все большую упорядоченность. Все, что нужно делать, ему говорил Консул, и это нравилось, иные мысли вызывали подспудную тревогу, когда они уходили, Жога испытывал облегчение. Ему не хотелось думать о будущем, не хотелось попадать в тюрьму, где его могут расстрелять «при попытке к бегству». Об этом все время повторял Консул.

В этот раз он приехал ранним утром. Жога быстро вскочил, нацепил парик, очки без диоптрий, которые Консул приказал ему всегда надевать, послушно сел в машину.

– Я не успел побриться, – сказал Жога.

– Похвальное стремление быть опрятным, – бесцветным голосом произнес Консул.

Они выехали на Садовое кольцо, Консул время от времени поглядывал в зеркальце, резко менял направление движения. Жога ничего не спрашивал. Хозяин отучил его задавать вопросы. Наконец они остановились в чистеньком переулке, метрах в пятидесяти от трехэтажного особнячка, парадное крыльцо которого было покрыто зеленым ковролином.

– Узнаешь? – спросил Консул.

Жога наморщил лоб.

– Здесь мы подбросили мешок цемента для чьей-то головы.

– Правильно. А теперь жди, я покажу тебе и саму голову. – Он посмотрел на часы. – Запаздывает, наверное, специально изменил график. Боится…

Консул приказал Жогину открыть капот и сделать вид, будто ремонтирует. Черный джип тихо вывернул из-за угла. Консул постучал по ветровому стеклу, Жога понял.

Из офиса, как по команде, вышли двое парней в костюмах, еще двое выскочили из машины. Они внимательно посмотрели в сторону Жоги. Затем вылез долговязый человек, его окружили, все быстро скрылись за дверями офиса.

Двое в костюмах остались, неторопливо подошли к Жоге, который продолжал ковыряться под капотом.

– Проблемы с машиной?

– Какая-то из свечей барахлит! – ответил он и закрыл капот.

Так же неторопливо люди охраны ушли в офис.

– Видел длинного в светлом костюме? – спросил Консул, когда они выехали на Садовое кольцо. – Запомни его!

– Уже срисовал, господин Консул.

На следующее утро хозяин приехал еще раньше. Он протянул Жоге два автомобильных номера, пистолет и спросил, приходилось ли ему когда-нибудь угонять машины. Жога кивнул, в его воровской жизни он был специалистом всех профилей. Консул жестко глянул на него, будто влез в черепную коробку и крепко сжал мозги. Он приказал угнать любую толковую машину, прикрепить новые номера и отправляться к офису. Жога не спрашивал, к которому. Им уже овладело знакомое нервное возбуждение, которое появлялось тотчас, как Консул ставил ему задачи. Он любил эти горячие, страшные и притягательные дела, его охватывала страсть, Консул же, наоборот, становился холодным и непроницаемым.

– Остановишь машину, будешь ждать. Откроешь капот. Стоишь на противоположной стороне. Когда появится длинный, стреляй прямо в голову. Потом закрываешь капот, садишься в машину и быстро уезжаешь. Когда увидишь, что никто не преследует, бросаешь машину и уходишь дворами, в метро, как угодно. Парик не потеряй. Повтори задачу!

И Жога, как заведенный, стал монотонно бубнить, все больше возбуждаясь от одних только слов:

– Угоняю любую нормальную тачку. Ставлю другие номера, которые вы мне дали. Останавливаюсь у офиса, открываю капот и жду длинного. Ремонтирую. Когда он подъезжает, стреляю в башку. Стреляю, пока не убью, стреляю в охрану, во всех! Потом закрываю капот и линяю!

– Ты должен убить и уйти!

– Я должен убить и уйти! – послушно повторил Жога.

– Иди!

Жогин вышел во двор, дыхание было спокойным, сердце билось ровно. Карман куртки приятно оттягивал пистолет. Он внимательно осмотрел двор, полный машин, прошел дальше. В закутке возле помойки стоял крепкий «жигуль» красного цвета. Он быстро поддел фомочкой и отогнул боковое окошко, просунул руку, открыл дверь. Потом вырвал провода, напрямую соединил зажигание и вырулил на шоссе. Через несколько кварталов, в тенистом дворе он остановился, достал номера и быстро их прикрутил.

Последний раз за руль автомобиля Жогин садился полгода назад. Это была угнанная машина, «Жигули», он разбил ее и без сожаления бросил прямо на улице, стерев отпечатки пальцев с руля.

Времени было достаточно, он глянул на часы, которые ему дал хозяин. Впрочем, и без часов он прекрасно ориентировался во времени. Его вела воля хозяина, она была в нем, как внутренний голос, как повелительный взгляд – постоянно перед глазами.

Жога совершенно не испытывал страха, ему не приходило в голову, что любой гаишник мог остановить его и попросить документы. Вел он машину аккуратно, никого не подрезая, останавливаясь на красном сигнале светофора… Вот и поворот на тихую улицу, офис, возле которого он бросил разорванный мешок с цементом, да еще растряс на ковролиновой дорожке.

На противоположной стороне улицы Жога осторожно остановил машину, как учил хозяин, открыл капот. Заряженный пистолет был наготове. Из офиса вышел парень в костюме. Он подошел, демонстративно глянул на номера. Жога не отреагировал, «проверял» крепление проводов.

– Что-то случилось? – спросил подошедший.

Жога не удостоил ответом.

– Здесь останавливаться запрещено! – продолжал парень.

Жога разогнулся, ему сильно захотелось пристрелить этого нахала, но не было команды.

– Пошел вон! – яростно отреагировал он. – Починю – уеду.

Однако время шло, а черного джипа «Мерседеса» все не было…

Вершинский приехал на обычных «Жигулях». А Жога сразу и не отреагировал. Как и в прошлый раз, из машины выскочили парни, еще двое уже стояли на крыльце офиса, и все это было красиво и четко, как в боевиках, которые он смотрел на «хате»…

Он почувствовал холодную, спокойную ярость, шагнул вперед. Плотные тела закрывали живую цель, Жога не заметил, как встревоженно обернулась охрана, как потянулись руки под пиджаки. Он видел лишь голову длинного человека, торчащую, как у страуса, вырвал пистолет из куртки, и с двух рук, полуприседа, как в кино, даванул на спуск. Хлопок прозвучал хлестко, но сильный удар в грудь в мгновение смял его, еще он успел увидеть жесткую вспышку – прямо в лицо…

Никита был на месте происшествия, когда Вершинский еще не успел отряхнуть костюм. Он вошел в его кабинет, пропустив выходившего озабоченного человека в штатском. Хозяин, бледный, как изморозь, бросился навстречу.

– Спасибо твоим ребятам, Никита Алексеевич. Я и понять ни черта не успел, а меня уже на землю повалили, закрыли. Я теперь должник, должник ваш… А мои остолопы, можешь представить, так и не поняли, что случилось.

«Перешел на "ты", значит, считает дружбаном!» – усмехнулся Савушкин. …Единственная пуля, которую выпустил покушавшийся, попала в плечо старшему лейтенанту, что, впрочем, не помешало ему уложить бандита. Его как раз закончили перевязывать.

Убитый навзничь лежал на мостовой, сбившийся седой парик в крови, рядом – выпавший пистолет «ТТ». Раненый старший лейтенант, садясь в машину, заметил:

– У него не было никаких шансов. Мы его вчера еще просекли, когда он тут «ремонтировал», правда, другая машина была.

– А чего не проверили его?

– Не хотели спугнуть…

«И номера машины не записали», – подумал Савушкин, но говорить это, конечно, не стал. Он вгляделся в лицо убитого. Оно показалось ему знакомым.

Глухой взрыв, неожиданный и нелепый, вышиб стекла на втором этаже офиса, они со звоном разлетелись на асфальте. Никита, оттолкнув стоявшего на пути охранника, рванулся наверх, моля бога не видеть очередную кровь…

Худшего и представить нельзя было. Вершинский лежал на полу, лицо, рот представляли сплошное месиво, вылетевший из орбиты левый глаз висел на ниточках, почерневшая рука с оторванными пальцами… Оставшиеся сжимали обломок телефонной трубки. Никита все понял. Трубка взорвалась, как только он поднял ее с аппарата. Может, хотел сообщить, что «заново родился»…

За спиной Савушкина раздались бестолковые в такой ситуации вопли и крики ужаса.

– «Скорую» срочно!

Вершинский пока подавал признаки жизни, и Никита приказал, чтобы ему хотя бы перемотали изувеченную руку. Слышал ли он после направленного взрыва над ухом?

– Саша, кто это мог сделать? Слышишь, Саша?

Может, он и слышал уцелевшим ухом, а скорей догадался, сумев произнести одно слово: «лейтенант».

«Брюнет, который вышел мне навстречу!» – пронзила Савушкина догадка.

– Кто видел этого лейтенанта? – громко крикнул Никита. Вокруг все ходили с перекошенными лицами. Он потряс за худые плечи рыдающую секретаршу. – Кто был этот человек?

– Н-не знаю, – она трясла головой, – сказал, из милиции.

– Да, он еще удостоверение показывал, – сквозь толпу пробился возбужденный охранник. – Он попросил президента дать ему позвонить без посторонних…

– Кто видел его машину?

Но толпа ничего не видела и не помнила. Савушкин выбежал на улицу. Прошло чуть менее получаса, как он столкнулся в дверях кабинета с предполагаемым убийцей. За это время… За это время можно поменять гражданство!

Скульптор, если это действительно он, в изощренности был верен себе. Савушкину стало страшно. Он вел дела убийц, на счету которых было и побольше трупов, еще более жуткие злодеяния творили они со своими жертвами… Но никогда он не испытывал такой безнадежности, отчаяния и бессилия.

«Все мы, с самого начала, знали список будущих жертв. И каждый раз лишь констатировали очередной труп!»

Кто-то тронул его за плечо. Савушкин обернулся:

– А-а, это ты…

Белозеров обескураженно чесал свой нос. Он тоже потерял нюх.

– Остался последний? С такими ранениями Вершинский вряд ли выживет…

– Если Колессо убьют, то я застрелюсь, – с пугающей серьезностью сказал Никита.

– А мне прикажешь расследовать еще и твое дело? – невесело отреагировал Михаил.

Глава 14

Поздно вечером Большой Начальник собрал объединенную следственно-оперативную группу МВД. Он долго говорил о том, что милиции, а вернее, уголовному розыску, брошен вызов. По его словам, выходило, что причина постоянных неудач не в том, что преступной группой руководил талантливый негодяй, а в том, что некоторые оперативные работники не в состоянии даже обеспечить элементарную защиту гражданам, не говоря о том, чтобы предугадать действия убийц… Большой Начальник даже сказал: «предвосхитить». Никите пришлось рассказать, как мимо него прошмыгнул вероятный убийца, описал его приметы: на вид – тридцать пять – тридцать восемь лет, рост около ста семидесяти, черные волосы, такого же цвета усы, блестящие темные глаза, запомнились и уши – с острыми кончиками. Проверяли: никаких лейтенантов на месте происшествия не было. Фамилию и имя по документу никто не запомнил. Машины у него не видели. Большой Начальник уже не комментировал, только качал головой и разводил руками.

Аркаша Колессо укрылся в посольстве США и оттуда давал телефонные интервью газетам. Он наотрез отказался приехать в милицию и вообще выходить за стены посольства, пока не поймают Скульптора.

На следующий день, как раз в обеденное время, Никита включил московский телеканал и увидел Аркашу. Он давал интервью, потрясал кулаками, пытался храбриться, ругал милицию, но страх выдавал его – и в конце он сделал заявление. Савушкин смотрел на трясущийся ротик и, как говорила его старшая дочка, медленно «шизел». Вьюжанин и Кошкин, оторвавшись от «бумаготворчества», тоже слушали с любопытством.

– Я обращаюсь к человеку, или же группе лиц, которые… э-э, наказали моих одноклассников. Я понимаю, что на это… действо могло толкнуть крайне важное обстоятельство. Конечно, такие методы я не совсем приветствую… Но то, что было, того не миновать. Я обращаюсь к этому неизвестному, или, повторяю, группе лиц, и приношу свои глубокие извинения, если я каким-либо неосторожным действием обидел, нанес ущерб или еще каким-то образом создал неудобства вышеперечисленным субъектам. – Голос Колессо дрогнул, он всхлипнул, не заплакав, продолжил: – Я также готов по требованию упомянутой стороны возместить в пределах моих возможностей нанесенный ущерб в любое время и в любом месте. Деньги передадут мои адвокаты или добровольные помощники. Спасибо.

Выплыли контактные телефоны, камера наехала на ведущего, улыбчивый юноша сообщил, что в эфире было интервью с последним бывшим учеником класса «расстрелянных». Посетовав на времена и нравы, он призвал: «Ребята, давайте жить дружно!»

– Юный маразматик! – отреагировал Савушкин и попросил у ребят сигарету.

Позвонила жена, сказала, что они с дочками видели по телевизору выступление последнего живого ученика.

– Это то самое, о чем ты говорил? – спросила она осторожно.

– Да, то самое дело, которое твой болван муж никак не может распутать, – ответил он и добавил в том смысле, что впору и ему самому ставить памятник за глупость и тупость.

Наташа попросила его не расстраиваться, поинтересовалась, когда он придет домой.

– Не знаю, – ответил Никита, повесил трубку и сказал унылым ребятам: – Будем надеяться, что американские морские пехотинцы надежно защитят гражданина России Аркашу Колессо…

Сергей взял из угла гирю-двухпудовку, сделал несколько легких жимов, аккуратно поставил на место.

– А ведь Колессо примерно одинаковой комплекции с вашим «лейтенантом»? – спросил он.

– К чему ты это? – Савушкин удивленно посмотрел на Кошкина.

– Самое смешное будет, если этот Аркаша и есть убийца.

– У вас слишком парадоксальное мышление, молодой человек.

Последующие сутки прошли в Москве спокойно: ни одного убийства, если не считать, что Вершинский не дотянул до утра, скончался в реанимационном отделении Склифосовского. А утро назвало имя покушавшегося: Борис Жогин, известный в воровских кругах как Жога. Никита сразу вспомнил о месячной давности побеге из Бутырки. Недолго музыка играла… Но какое отношение имел Жогин к разборкам десятого «А»?

Никита вернулся с «тихой улочки», где продолжали опрос свидетелей, с порога услышал звонок. Это был профессор Осмоловский.

– Вы можете ко мне срочно приехать?

У него был мертвый голос.

– Выезжаю!

– Только как можно скорее…

Осмоловский открыл дверь, Никита поразился его подавленному виду. Павел Григорьевич прошаркал к дивану и бессильно опустился.

– Что случилось? – тихо спросил Савушкин.

После долгой паузы Осмоловский произнес:

– Он приходил…

– Он позвонил позавчера и попросил его принять. Я назначил ему встречу на одиннадцать часов. Он пришел минута в минуту. Очень трудно вспомнить его внешность. Все как будто специально усредненное: рост, возраст, тип лица, манеры. Не человек, а штамповка. Такие обычно даже не пользуются нетрадиционными способами лечения… Я сделал пометку в журнале учета пациентов…

– И под какой он фамилией? – не удержался от вопроса Савушкин.

– Колессо Аркадий Зиновьевич.

– Колессо?! – воскликнул Никита.

– Вы его знаете?

– Фамилия одного из учеников класса. Продолжайте, пожалуйста, Павел Григорьевич.

– Я спросил его, на что жалуется. Он сказал, что испытывает головные боли. Я сел напротив, вот как сейчас с вами, и попытался посмотреть тонкий уровень его информационного поля. И как только увидел его взгляд, он неожиданно ударил меня по голове тонкой металлической палкой. Я сразу почувствовал, что каменею и медленно падаю вниз. Не знаю когда, может, через мгновение, очнулся на полу, мое тело налилось свинцовой тяжестью, язык одеревенел, я не мог даже пошевелиться. Незнакомец стоял надо мной, он не смеялся, но страшное, убийственное выражение лица говорило о том, что он счастлив своей победой. Он снова посмотрел мне в глаза, я выдержал этот взгляд, хотя понимал, что мне не справиться, потому что он ударил внезапно и завладел инициативой. «Какое место в ваших пассах занимает божественное?» – спросил он. Речь с трудом возвратилась ко мне, я ответил, что связь с богом – это высшая нравственность и основа любого лечения. «И поэтому ты решил лечить меня?» Он попал в точку. Я действительно пытался проникнуть в его информационные поля, чтобы дать блокировку на убийства. На большее я не рассчитывал… Эта череда убийств не давала мне покоя, я не мог спокойно наблюдать, хоть и дал зарок не связываться с милицейскими делами… «Ты хотел войти в мою душу, а это даже не то же самое, что без спросу войти в чужую квартиру. Это самое ужасное преступление. И ты за него ответишь…» На что я ему рассказал, как по просьбе одного из руководителей Центра имени Сербского обследовал томящихся на плахе. Там проверяли на вменяемость. В те времена ротация приговоренных к смерти, как сказал мне грустный человек в краповой фуражке, происходила довольно быстро… Я обследовал. Это были в основном убийцы. Точнее, все были многократными убийцами. Политических расстреляли еще в эпоху Сталина, «экономических» – во времена маразма Брежнева и Андропова, предателей Родины – при всех генсеках.

– А что было дальше? – напомнил Никита. Профессор терял нить разговора.

– Я сказал пришельцу, что все патологические убийцы – глубоко больные люди, изначально обделенные любовью матери, хоть часто и выкалывали на руках: «НЕ ЗАБУДУ МАТЬ РОДНУЮ!» Он рассмеялся и сказал, что я ничего не знаю, что сущность убийцы – это не способность лишить кого-то жизни, а нравственная необходимость уничтожить, скорее даже отодвинуть в сторону лишнего, никчемного, мешающего человека. Только и всего…

Осмоловский вдруг запнулся, побледнел, попросил Савушкина принести ему воды. Никита не сразу и понял, что хотел от него профессор, а тот с мольбой вдруг прошептал:

– Ради бога, принесите быстрей, если не хотите увидеть труп!

Савушкин пулей выскочил на кухню, налил из-под крана воды.

Когда он вернулся, профессор лежал на полу, глаза его, навыкате, будто пытались увидеть запредельное… Никита выплеснул ему воду в лицо, побежал на кухню искать лекарства, схватил попавшийся на глаза нашатырный спирт, валидол… После оживляющих манипуляций Павел Григорьевич пришел в себя, Никита сделал ему теплый чай и предложил вызвать «Скорую помощь». Но профессор отказался, сказал, что чувствует себя лучше, и, несмотря на возражения Савушкина, продолжил рассказ.

– Самое страшное случилось после нашего никчемного спора. Он сказал, что не станет меня убивать, но и без наказания оставить не может. Он сильно толкнул меня в грудь, я упал на пол и сильно ударился головой. Удар был просчитан. Он вышел, тихо прикрыв дверь. До самого вечера я не мог подняться, звонил несколько раз телефон, я назначил встречу нескольким клиентам. Только когда пришла жена, я с трудом встал.

– Какая-то жуткая мистика, прямо с трудом верится, – пробормотал Никита. – А не могло это быть просто гипнотическим эффектом?

Осмоловский горько усмехнулся.

– Вы думаете, что вашей жизни угрожает опасность? – осторожно спросил Никита.

– Это мягко сказано. Я без трех минут труп. Причем мне не поможет никакая милиция… Я засветился. А мои знакомые парапсихологи предупреждали меня, чтобы я не высовывался. А я выступал в телепередачах, давал интервью журналистам, печатал объявления о лечении больных. Мне говорили: не жадничай, попадешь в поле сильного «сенса», он тебя вычислит и вывернет наизнанку. Я не верил… И вот вышло еще хуже: я сам пошел на него волной – и получил…

– Мне кажется, Павел Григорьевич, вы преувеличиваете опасность… – заметил Савушкин. – Лето в разгаре, отправляйтесь на юга, море, отдохнете.

– Насмехаетесь, Никита! – покачал головой профессор. – А между тем именно с моей помощью нашли мальчика в лесу, двух преступников поймали…

Савушкин прижал руку к груди:

– Ради бога, профессор, мы навсегда останемся вашими должниками, извините, у меня и в мыслях не было… Просто у вас нездоровый вид. Хотите, мы обеспечим вас охраной?

– Спасибо, но от этого мерзавца не скроешься. Самое страшное он уже сделал.

Глава 15

«Скульптор», «лейтенант», а теперь уже экстрасенс «Колессо»… Мистика, если бы за ней не были реальные трупы. И неизвестно, когда негодяй насытится кровью. А ведь Колессо с «лейтенантом» действительно одной комплекции, – подумал Савушкин.

Савушкин решил позвонить Колессо. Аркадий Зиновьевич по-прежнему укрывался на территории американского посольства.

– Нет, ни о какой встрече не может быть и речи! – В его голосе прозвучали истеричные нотки. – Мне звонил этот кровавый негодяй и спросил, сколько я могу дать ему денег. Я по простоте душевной хотел выяснить свою вину перед ним, а потом договориться, как передать для него деньги. Он расхохотался и сказал, что я последний идиот, если думаю, что его так просто можно поймать. Вот так вот… А на прощание он сказал, что мой бюст будет самым лучшим… Вот так вот… Меня до сих пор трясет.

– Когда он звонил?

– Сегодня в полдень.

– Ваши американские друзья зафиксировали номер телефона? А может, они записали и ваш разговор?

– Он звонил из автомата, – равнодушно ответил Колессо.

– Кстати, где вы были позавчера?

– Здесь же, в посольстве. А что?

– Скульптор был у моего знакомого врача на приеме и представился вашим именем.

– Какой негодяй! Надеюсь, вы не думаете, что это был действительно я? Потрясающая логика! Раз я остался последним в живых, значит, именно я и был убийцей! Это вы хотите сказать?!

– Успокойтесь! Я хочу знать, с какой целью он это сделал, – ответил Савушкин. – Мы каждый раз убеждаемся, что он всегда действует расчетливо и продуманно…

«В первую нашу встречу он был гораздо спокойнее, – подумал Савушкин. – Но тогда еще были живы Вершинский и Заморёнов. Хреново быть в его шкуре. Волк, обложенный флажками… А что чувствует маньяк? Что он – загнанный зверь? Вряд ли…»

Если бы Савушкин не увидел его в кабинете Вершинского, наверное, сам бы стал сомневаться в существовании убийцы-призрака. Но он реален, еще более реальны преступления. Остался последний выпускник 10 «А» класса, и, даже если предположить маловероятное: его способность фантастически гримироваться или использовать двойника, – все равно не найдешь логических причин для жестокой расправы. Зачем преуспевающему бизнесмену совершать чудовищные, не поддающиеся объяснению убийства?

Скульптор бросил еще один вызов. Что на этот раз он придумает, чтобы отправить на тот свет беднягу Колессо? От этих тупиковых размышлений у Савушкина голова пошла кругом. «Если Колессо убийца, то как он мог сам себе позвонить? И зачем? Если он – будущая жертва, то должен немедленно вылететь в свою Америку, если нет – то, возможно, он и руководит киллером. Безденежный убил Столетова, его убил другой киллер. А его в свою очередь пристрелил наш старлей… Потом взорвали Вершинского…»

Савушкину стали мерещиться маленькие фигурки в темных углах кабинета. Он встряхнулся, потушил тридцатую девятую за день сигарету, порывисто поднялся. Отчаянная, невероятная догадка пришла ему в голову. Все же не зря он столько времени отдал разговорам с бывшими ученицами десятого «А». Много в его кабинете было слез пролито по безвинно погибшим мальчикам. Он понял, что преступления совершала женщина! Она переоделась в мужское платье, сделала грим, она мстила им за то, что все они были жестоки и равнодушны, смеялись над ее уродливым конским лицом, голубыми ушами, прыщавыми ресницами и прочими изъянами. А потом она стала трансвеститом, поменяла пол. Хотя, необязательно. Она руководила убийцами. Значит, она повелевала и «посланцем Сатаны»! Уж не сама ли она Сатана – в женском облике?

– Вот так едет крыша! – произнес Никита вслух, у него даже ладони зачесались от перевозбуждения. Возможно, нервная аллергия.

Он не заметил появления Кошкина. Тот держал в руках бумагу и удивленно пялился на майора, который, похоже, стал заговариваться. Сергей протянул листы.

– Вот наиболее полный и уточненный список практикующих экстрасенсов. Это по Москве и области. Получено в Минздраве. Как мне сказали, большая часть из них – откровенные шарлатаны. Я попросил назвать самых серьезных, но отказались, сказали, критериев нету, и потому все очень субъективно…

Савушкин схватил листки и тут же поехал к профессору Осмоловскому. Никита отметил, что Павел Григорьевич выглядел лучше. Он пригласил гостя в комнату, тут же прикрыл газетой две фотографии на столе. Но Савушкин успел заметить: это были фотопортреты профессора, причем склеенные из вертикальных половинок.

– И мою фамилию не забыли, – сказал то ли удовлетворенно, то ли иронично Осмоловский и стал вслух читать фамилии: – Абиссинец Ю.Ю., Астрогольд Р.О., Бэгбьюлатто С.С… Знакомые имена… Влевако, Гадаускас, Гриш-Кинг, Кассио, Лордкипанидзе, Оч-Умнов, Самойлович, Уфимцев… Этих не знаю. Сколько их тут – около ста? И еще больше неучтенных. Все шарлатаны… Вы, Никита, испытываете мое мужество? Я готов помочь, тем более после особых обстоятельств у меня нет более злого и лютого врага…

Он попросил Никиту принести ему из кухни горячего чаю и оставить его в комнате одного.

Савушкин скучал на кухне, и в который раз сомнения мучили его: не зря ли он теряет время со старым чудаком, у которого, возможно, поехала крыша, а его злой посетитель никакого отношения к делу не имеет. Ведь Павел Григорьевич даже не смог толком описать пришельца…

Наконец Осмоловский позвал его, Никита сел в кресло.

– Он очень чувствителен к внешним воздействиям. Тем более сейчас, когда у него пик жизни. Дальше будет спад. Я не могу вам назвать точно фамилию. Не исключено, что его вообще нет в этом списке. Но по биоэнергетике я бы отметил вот этих: Кассио, Лордкипанидзе, Самойлович… Еще – Гадаускас. Пожалуй, все… Но еще раз повторю: я не уверен, гарантии не даю…

Сообщение о покушении на сотрудницу банка «Южный» Савушкин услышал в машине по рации. Дежурная волна ГУВД сообщила, что стрелявший скрылся с места преступления на светло-коричневых «Жигулях». Фамилии женщины не назвали, но Никита чутьем понял, что это все тот же «сериал». Он развернулся и поехал к банку: в нем работала Воронина – бывшая первая красавица класса.

Когда он подъехал, ее уже увезли, лишь алые капли крови на асфальте свидетельствовали о трагедии. Никита увидел коллег из местного ОВД, они узнали его, молча пожали друг другу руки.

– Воронина? – спросил он.

– Вы ее знаете? – удивился капитан. Он записывал показания девушки, она плакала и говорила, что по жизни Ирке всегда не везло.

От офицера Савушкин узнал, что неизвестный предварительно позвонил по телефону, и Воронина поспешно спустилась на улицу. Там ее обстрелял неизвестный, открыв огонь из машины. Это были все те же светло-коричневые «Жигули».

Две пули задели легкое и раздробили ключицу. Ираиду увезли в Боткинскую больницу. Никита отправил туда Кошкина, ждать, когда она придет в себя и сможет хоть что-то сказать. «Наверное, страдает, что убийца попортил ее белоснежную кожу, – подумал Никита. – Повезло, а ведь могла пополнить "скульптурную композицию". А он явно выдохся, стал делать промахи…»

Савушкин дождался звонка Кошкина, тут же отправился в больницу. Носатый хирург разрешил встречу не больше, чем на пять минут. Ираида подавленно улыбалась, смущенно подтянула до подбородка простыню, еле слышно вздохнула. Наверное, она боялась, что ее могут «дострелить». И Савушкин без предисловий сказал, что возле дверей выставят охрану.

– Мне позвонил мужчина, назвался Аркашей Колессо, это мой одноклассник, – тихо стала рассказывать она. – Последний раз я видела его случайно лет десять назад, и мне трудно было определить – его ли это голос. Он сказал, что нужно срочно встретиться, ему угрожает опасность. Конечно, я не могла отказать… Я вышла, оглянулась, тут подъехала светло-коричневая машина, приоткрылось окошко, и я увидела человека с пистолетом…

– Вы запомнили номер машины, лицо нападавшего?

– Нет, когда в тебя стреляют, не до этого. И еще мне показалось, что этот бандит был в маске, – страшное, мертвое лицо…

– Почему по вам стреляли? Должна быть причина! – настойчиво спросил Никита. В затылок недовольно сопел хирург.

– Не знаю! А почему мальчишек убивали? Вы должны разбираться, раз вы милиция, – неожиданно резко ответила Ираида.

Никита понял, что разговор окончен. Он пожелал быстрей выздороветь и вышел из палаты.

Никита стремительно шел по долгому коридору управления, а его мысли, догадки, предположения роем тянулись за ним, еле поспевая.

– Никита Алексеевич, к вам женщины! – объявил, осклабившись, Вьюжанин. – Я спрашивал, по какому вопросу, а они: хотим только к нему.

«Надо будет как-нибудь объявить ему строгач за похабные ухмылки», – мимоходом подумал Савушкин.

Он зашел в кабинет и чуть не упал: сотни запахов атаковали его – духов, присыпок, пудры, помады, крем– брюле, ментоловых сигарет. Полтора десятка почтенных дам сидели и напряженно ждали. Да, время бессильно перед женской солидарностью. Первая же прорешка в их рядах мобилизовала их, и они явно не намерены были ждать, пока маньяк по одному расправится и с ними.

– Здравствуйте! – деловито и храбро произнес Никита. Главное, показать себя оптимистом. Женщины не любят малахольных. И пусть полкласса уже в земле, зато вторая, лучшая половина еще процветает! Все эти мысли чередой проскочили в усталой голове майора Савушкина.

– Вы Савушкин? – не подымаясь со стула, спросила солидная дама в пестром сарафане с вырезом на груди. Грудь была в веснушках. Никита засмотрелся, представляя, каких размеров должен был быть ее муж.

Конечно, Никита мог малодушно удрать, но здесь была и знакомая ему Мария Ворожейкина-Кактусянц.

– Моя фамилия Колыханова! – грозно начала женщина.

– Это девичья? – уточнил Никита. Несущественные и неэмоционально окрашенные вопросы сбивают пыл.

– И девичья, и нынешняя. Я дала мужу свою фамилию… Это к делу не относится!

– Отнюдь, я же должен вас всех знать поименно.

– Чтобы отмечать: вот и еще одну убили, поставим галочку! – саркастически заметила Колыханова. Ее грудь раздулась, как кузнечные мехи.

– И для этого тоже…

– Вы послушайте только: милиция беззастенчиво расписывается в своей импотенции!

Дамы зашумели, и Никита понял, что самое время натягивать поводья. Он сообщил, что жизни Ираиды Ворониной не угрожает опасность, затем плавно повернул к злобе дня. Савушкин не отличался ораторским искусством, но в критические минуты его посещало вдохновение. Вот и сейчас он в весьма завуалированной форме намекнул, что все беды, войны и всемирная история, в частности, происходят под знаком борьбы мужчины за женщину, за обладание ею, за ее власть, которой и он сам готов повиноваться. Он чувствовал: туманное облако густеет, в глазах женщин уже не было той агрессивности, того негодования и чувства незаслуженной обиды.

– Я не хочу никого обвинять в забывчивости, тем более в душевной черствости! – с горящим взором неподкупного чекиста вещал Никита. – Но все это время я мучительно размышляю о причинах этих убийств. Ведь должен быть хоть мало-мальский повод. Даже безумцы-маньяки и те убивают по своему принципу. Поверьте, этот случай просто небывалый. Доказано, что Столетова убил ваш же одноклассник Безденежный, после чего был сам убит, беглый уголовник Жогин покушался на Вершинского, бандита застрелили, чуть позже главарю банды удается подложить взрывное устройство и довести убийство до конца. Этот человек – неординарный, умный, расчетливый, обладает способностями экстрасенса. И вот теперь попытка отправить на тот свет первую красавицу класса Воронину…

– А с чего это вы взяли, что она первая раскрасавица? – недовольно хмыкнула Колыханова.

– Мне кто-то это говорил из… уже почивших ваших одноклассников. Но это не столь важно. Не кроется ли здесь какая-то роковая любовная история? Я уверен, что так.

– Пусть она сама и расскажет! – подала голос Ворожейкина-Кактусянц.

– И в самом деле! – послышались голоса.

– Из-за нее столько людей поубивали!

Никита не выдержал:

– Ну, кто же это? Не можете толком объяснить!

После паузы Колыханова уклончиво заметила:

– Многие путались с ней. Поди сейчас разбери всех.

– Эмма, зачем ты так говоришь? А то молодой человек поймет тебя превратно, – вступилась Мария Ворожейкина.

– Тогда пусть она сама и рассказывает! – отрубила Колыханова.

Так ничего и не добившись, Никита посоветовал использовать летние дни где-нибудь вдали от Москвы.

– А дорогу нам милиция оплатит? Я многодетная мать! – уперев руки в боки, сообщила грозная Колыханова. Когда она поднялась, Савушкину показалось, что он уменьшился в размерах.

Никита взялся за проверку экстрасенсов. Под разными предлогами – уплаты налогов, лицензирования, обсуждения вопроса сотрудничества с органами внутренних дел – их вызывали на беседы. Но Лордкипанидзе оказался коротышкой, Самойлович был неимоверно толст, Гадаускас – длинный, как жердь. Никто не подходил под средний стандарт. Был еще напыщенный человек Вельямин Кассио со светлыми выпуклыми глазами и остатками рыжих волос. Никита проговорил с ним полчаса о будущем биоэнергетики, о религиозных и мистических тенденциях ее развития. Все это он слышал и от профессора Осмоловского. На прощание Никита поинтересовался, в каких школах учился Кассио. Он назвал школу народных целителей в Нижнем Новгороде.

– Да нет, я имел в виду среднюю школу…

– В 141-й на улице Зорге, дом четыре.

Глава 16

«Этот человек подобен черной воронке, его суть – находить смысл в смерти. Это не раскольниковский тип, это демон смерти, выдумщик с пеплом вместо души…» Никита ехал в больницу, мысли путались, он чувствовал, что впадает в отчаяние, по этой роковой логике и он сам должен сгинуть, отравившись колбасой, выпав из окна многоэтажки или же скончавшись от апоплексического удара.

Профессор Осмоловский попал в аварию и теперь лежал, переломанный, в реанимации. Позвонила его жена, сказала, что Павел Григорьевич пришел в себя и просил Савушкина немедленно приехать.

– Да, вы видите груду переломанных костей, – попытался пошутить больной, когда Никита застыл на пороге палаты.

И без того желтое лицо Осмоловского стало почти коричневым – признак необратимых изменений в организме.

– Наклонитесь, – сурово попросила жена, – ему трудно говорить.

Никита осторожно присел рядом.

– Вы помните… визит незнакомца? – прошептал он. – Я боролся… Мне подсказали верный способ: сделать мои фотографии вверх и вниз головой. Они разрезаются по вертикали, склеиваются. Лицо из правых половинок – это лицо астрального двойника… Запоминайте это. Он может использовать свою силу и против вас…

Никита послушно кивал: воля больного священна. Жена сидела немым изваянием. Савушкин не знал, как она относилась к мистическим речам своего бедного супруга, возможно, давно втайне считала его сумасшедшим…

– Лицо из правых половинок получилось испуганным и злым… Лицо из левых – моя физическая сущность – грустным и несчастным… Моему астральному двойнику грозила беда… И я пошел к православному целителю отцу Сергию Ростову. Он выслушал и сказал: надо освятить стены жилища; он зажег свечу и прочитал заклинательные молитвы, а я по его указу записал их на магнитофон. Когда он закончил, раздался телефонный звонок – это был незнакомец. Он приказал мне ждать его. Отец Сергий остался; у двери он зажег свечу, снова стал читать молитвы. Мы увидели в окно, как убийца подъехал на своей машине, поднялся в лифте и остановился у нашей двери. Он стоял и скрежетал зубами… А потом быстро спустился вниз и уехал. А свеча в руках отца Сергия почернела. Ведь пришелец и его хотел ввести в транс, но почувствовал мощный заслон и не смог одолеть. За святого отца Сергия старцы в лавре сергиево-посадской молятся, и освященные ладанка и крест от них… Он сказал: каждый день слушать его записанные молитвы… Даже в машине… А я забыл пленку… Возвращался ночью с дачи…

Навстречу шел «Урал»… И все, ничего не помню больше…

Потом Савушкин встретился с врачом, спросил о состоянии Осмоловского.

– Двое суток вытаскивали с того света. Сейчас уже есть надежда…

Возле больницы Савушкина ждала Мария Ворожейкина-Кактусянц. Никита не удивился: стремление выжить звало к действию.

– Мне надо срочно с вами поговорить.

– Слушаю вас, Мария… как вас по отчеству?

– Просто Мария! Вы спрашивали о любовной истории, которая что-то может пояснить… Конечно, это могут быть только мои предположения… – замялась она. – Лучше бы вам самому спросить об этом у Ворониной…

– Ну, раз вы уж начали, то продолжайте, – предложил Савушкин. Он взял женщину под руку, и она с готовностью примагнитилась к нему. Этот маленький «шажок» всегда предшествовал большому откровению.

– Понимаете, Ирка в нашем классе считала себя самой красивой. Конечно, она сильно задирала нос, были и другие красивые девчонки. Это сейчас я понимаю, что она просто умела себя поставить. Очень воображала о себе… Знаете, есть такие, с завышенными…

– Потребностями…

– Да… И вот девчонки попроще, по характеру или как, все замуж повыскакивали, а она все выбирала получше да покруче… Довыбиралась, что замуж так и не вышла. Хотя по-прежнему воображает.

Савушкин терпеливо слушал, но Мария никак не могла выразить все чувства по отношению к былой «приме», и он напомнил:

– Так все же, что это была за драматическая история?

– В соседнем классе учился странный мальчик, все с умным видом ходил… Звали его, кажется, Ваня, фамилию не помню. Все его Потей называли. Потя, Потя…

– И что же дальше? – нетерпеливо спросил Савушкин.

– Он за ней ухаживал. А Ирка не восприняла его. А когда он надоел, она пожаловалась мальчишкам. Ну не то чтобы пожаловалась, а сказала: сделайте так, чтобы я его больше не видела. – Мария вдруг ни с того ни с сего разозлилась, голос стал резким и злым. – А они как волчата молодые, каждому хочется выпендриться перед самочкой. Короче говоря, я знаю, что они его хорошо побили, да еще и поиздевались. И он как внезапно появился в нашей школе, так после этой истории и исчез… Перевелся в какую-то другую школу. Вот и все. Я больше его никогда не встречала…

– Спасибо, – устало поблагодарил Никита. – Вы очень помогли следствию. Давайте съездим вместе к нам в управление, я покажу вам фотографии всех выпускников школы 1988 года.

Но на всех фотографиях, в том числе и сделанных в восьмом классе, Мария не нашла незабвенного Потю.

И тогда Никита сказал:

– Группу захвата на выезд!

– Кого брать будем? – спросил Кошкин, расправляя перышки.

– Американское посольство. У меня в кармане постановление на задержание в порядке президентского указа о борьбе с оргпреступностью.

После звонка секретарю американского посольства документальных подтверждений о задержании морские пехотинцы под ручки вывели слабо упирающегося Аркашу Колессо. Он был печален, как обезножевший сатир. Вьюжанин тут же снабдил его красивыми никелированными наручниками. Задержанный побагровел, что говорило о доле вины, которую он ощутил с помощью милиции. Тем не менее он громко произнес:

– Даже новенькие наручники не заменяют презумпцию невиновности!

– Хотите вы или нет, – сказал в машине Никита, – но некто уже дважды действует от вашего имени. И в обоих случаях – это покушение на убийство…

– Кто этот мерзавец? – взвизгнул Аркаша и правдоподобно забился в конвульсиях. – Да снимите же с меня эти дурацкие наручники. Ни разу в своей жизни я не выпрыгивал из машины. Нашли гангстера…

– А чтоб холоду нагнать, – пояснил Вьюжанин и отомкнул «браслеты».

– Я больше чем уверен, что вы неплохо его знаете, – подбросил крючок Савушкин.

До самого управления все молчали, у Колессо была возможность причесать свои воспоминания, у Никиты – продумать тактику допроса.

Когда вошли в кабинет, Савушкин попросил приготовить чаю, и пока он готовился, говорили о нейтральных вещах – необычайно жаркой погоде, забастовках, невыплатах зарплаты…

Заглянул Брагин. Он внимательно посмотрел на Колессо и сказал:

– Даже если вы залазите в форточку своей квартиры, не надейтесь на воспитательный эффект для окружающих.

После этих слов Аркаша расстроился. Дальнейший разговор прервал телефонный звонок. Это была жена Осмоловского. Сквозь ее рыдания Никита понял, что Павел Григорьевич умер. Она что-то говорила про сон, который видела накануне: супруг, улыбаясь, махал рукой, а во лбу его зияла кровавая рана… Потухшим голосом Никита выразил соболезнования, но трубка уже пульсировала мертвыми гудками.

– Еще один человек погиб, – жестко произнес Савушкин. – Между прочим, он рассказывал мне, что злодей, покушавшийся на его здоровье, назвался Аркадием Зиновьевичем Колессо. Так и записано в его журнале. Теперь вам будет непросто отмазаться, ведь мы не сможем провести очную ставку с Осмоловским.

– Что вы такое говорите! – возмутился Колессо. – А как вы докажете, что это был я? Мою фамилию использовали. Все эти дни я укрывался в посольстве Соединенных Штатов Америки! У меня есть а-алиби!

– А-алиби, – передразнил Савушкин, – оставьте на потом! Отвечайте, кто такой Потя по имени Ваня?

– Первый раз слышу!

– Не лгите! Этого человека двадцать с лишним лет назад вы избивали за то, что он клеился к вашей суперкрасавице Ворониной, которая, возможно, по этой же причине сейчас получила две пули.

– Я?! Какая чепуха… У нее роман был с Вершинским. И вообще, все это так давно было и смешно.

– Так вы вспомнили? – стал припирать Никита. Рядом, скрестив мощные руки на груди, стояли Сергей и Игорь, символизируя непримиримость и ненависть к лгунам и преступникам.

– Что?! Я никого не избивал… Да, что-то мне вспоминается. Была какая-то история, не совсем хорошая, даже плохая. Пацаны из-за бабы повздорили… Его, по-моему, звали Веня… Мы его то Веником называли, то Потей. Он из соседнего класса был… Ну а пацаны, сами знаете, в этом возрасте как щенки, стайные инстинкты, а чужак полез к симпатичной девчонке… Какая-то драка была. Толком даже не помню…

– А у меня есть показания, что вы участвовали в этой драке, – взял на арапа Савушкин. – Точнее, в избиении…

– Откуда? – с недовольством спросил Аркаша, и Никита понял, что он на верном пути.

– Позвольте пока не говорить. А расскажите все сами: когда это примерно было, сколько человек участвовало в избиении, в какую школу потом ушел этот избитый «конкурент».

– Хорошо, – после паузы согласился Колессо и горько усмехнулся: – Все равно уже никто не подтвердит моих слов.

– Кроме одного человека.

– Да, конечно… Все это устроил Вершинский, он был лидером и просто не терпел, когда кто-то шел наперекор. Однажды, например, сказал: все стрижемся наголо. И никто не посмел отказаться. В другой раз ввел моду: все приходят в школу в джинсах и кирзовых сапогах. Банда ковбоев! Анохин всегда тут же за ним, тот же Безденежный, Заморёнов – «шестерка». А тогда он сказал: какое-то чмо пристает к Ирке Ворониной. Вроде она не знает, куда от него деваться. Чуть ли не изнасиловал. А он действительно был недоносок: ярко-рыжий, в очках, манеры какие-то девичьи… В общем, пацаны таких, сами знаете, изначально не любят, особенно в переходном возрасте. Вершинский сказал тогда: «Этого урюка надо хорошо проучить! Пойдем все, мол, честь класса страдает…»

Колессо вздохнул, попросил сигарету, порывисто затянулся, сморщился, тут же потушил. Лысина его блестела под светом лампы: было двенадцать ночи…

– Потю мы отловили после уроков, мол, пойдем, поговорим. Отвели в подворотню. Вершинский сказал: пусть каждый его ударит… Стыдно вспоминать… Он потом ушел из нашей школы. Нет, фамилию не могу вспомнить…

– После этого вы еще били его?

– Я не знаю, я в этом не участвовал… Может быть. Мы тогда, в восьмом классе, были слишком жестоки. Мы щеголяли друг перед другом в цинизме, наглости, нахрапистости. Вы же видели Вершинского, он не изменился, он всегда рвал в жизни зубами. Какой-то там заимел пояс по карате, бил страшно, хорошо поставленным ударом. Он был умен, хитер, беспринципен. Подонок. Но мы обожали его. И даже уголовник Безденежный считался с ним и боялся его… Помните Алекса из «Заводного апельсина»? Изощренная и немотивированная жестокость… Это он.

Наутро Никита попросил Кошкина купить девять апельсинов.

– Надо навестить потерпевшую, я справлялся, ей уже гораздо лучше.

Ираиде уже разрешили сидеть. Она принимала гостей из угрозыска в шелковом китайском халате.

– Зачем так много апельсинов? – удивилась она презенту.

– Ровно девять, – ответил Савушкин со значением.

Она напряглась, как будто над ней замахнулись кнутом.

– Вы считаете, что я виновата в их смерти? – Ее голос дрогнул.

– Расскажите все, что знаете про Потю, Веню, Веника…

Она разрыдалась, неожиданно, бурно, и даже привычный к подобным эксцессам Никита растерялся.

– Боже, неужели это он?! Какое-то проклятье… Всю жизнь меня преследует… Это все Вершинский, петух самовлюбленный. Да, они поиздевались над ним. Он мне все в красках рассказывал, как по его команде «бараны» мучили, куражились над этим Веней. Дурачок несчастный, объяснялся мне в любви, цветы совал, какие-то стишки на бумажках. Я потом показала их Саше. Он злился и хохотал. Он не умел писать стихи, но он подчинял себе всех, кого хотел… И тогда он пообещал, что Потя-Веник, он такую кличку ему дал, станет главным чмом школы. Дикая подростковая жестокость… Вы хотите знать, как я относилась к этому? Мне было немножко жутко, я боялась, как бы не переборщили, не убили… И все же льстило, что из-за меня весь класс готов на карачках ползать… Да, «заводные апельсины»… Перед тем как уйти в другую школу, этот Потя подстерег меня, я испугалась, такое непривычно страшное лицо было у него. Но он даже не прикоснулся ко мне. Он сказал лишь одну фразу: «Самый страшный грех – это предательство любви». Значит, все это время он хотел отомстить… Неужели все это время он так ненормально любил меня? – потухшим голосом пробормотала Ираида.

– Любовь как сон. Но этот сон лучше заканчивать пробуждением… Похоже, через двадцать с лишним лет вы таки пробудили зверя. Кстати, как его фамилия? – уточнил Савушкин.

– Поташов…

– Он же – Вельямин Кассио, – добавил Никита.

Ираида не отреагировала, замедленно, будто палата была заполнена вязкой жидкостью, подобрала ноги, легла, отвернулась к стене…

– Едем брать! – коротко сказал Савушкин.

– Может, священника с собой взять? – предложил Игорь.

– Такого еще в практике криминалистики не было, – заметил Сергей.

– Ничего, обломаем и без церкви, – мрачно пообещал Никита.

Поташова-Кассио арестовали ночью на квартире. Для него это было полной неожиданностью. В считаные секунды выбили дверь, навалились на хозяина, замкнули за спиной наручники. Придя в себя, он, похоже, пытался применить свои гипнотические умения, но молодежь быстро раскусила эти планы: Сергей ткнул дубиной под дых, а Игорь с самым серьезным видом нарисовал шариковой ручкой на лбу Поташова крест.

В эту же ночь его допрашивали в управлении. Он молчал. Только на третий день Поташов презрительно поинтересовался:

– И как же вам удалось меня вычислить?

– Вы зарвались, Поташов, или, как там вас, Кассио. Вы посчитали себя богом, а это великий грех, который надо искупать. Мы проверили вашу биографию, узнали много интересного. Например, что полгода служили офицером в органах внутренних дел, уволились, не сдав служебное удостоверение, которое использовали для того, например, чтобы проникнуть в кабинет Вершинского и заложить взрывное устройство. Вы неплохо тогда загримировались, нацепили контактные линзы. Я помню, как вы слегка задели меня на входе… Высший шик у профессиональных диверсантов! Но вы забыли, что перед тем, как взять вас в органы внутренних дел, вам сделали спецпроверку, и все школы, где вы учились, нам были известны. В том числе и школа № 2773. В нашей беседе вы скрыли этот факт. Не скрою, нам очень трудно было поймать вас. Мы подозревали по очереди всех одноклассников, а они погибали один за другим. Трудно было с точки зрения человеческой логики понять причины зверских убийств. Такая изощренная, выношенная месть, как настоянный яд…

Поташов саркастически рассмеялся:

– Да что вы понимаете в мести? Это самое кроветворное средство для организма, она – живородящее деяние, это самый великий стимул, она вела меня по жизни, и все, чего я достиг, господа сыщики, – благодаря ей! Да, я послужил в органах, хотел почувствовать власть, но быстро понял, что это всего лишь жалкое превосходство перед пьяницами и бомжами. Я получил философское и медицинское образование, развивал биоэнергетические способности и стал «сенсом» высшей категории; теперь я могу уйти в Астральный мир! Я могу равно как излечить, так и искалечить, совершенно не прикасаясь пальцами – моим оружием стало мое «поле»…

– И все же ваше тщеславие осталось неудовлетворенным?

– Тщеславие – это порок слабых. А мне хотелось быть сильным. И я стал им назло многим дебилам, которые считали позорным даже кивнуть мне головой… После школы я сильно изменился, даже внешне: половину шевелюры потерял. Меня никто не узнавал из прошлой жизни, из проклятой мной школы. Через четыре-пять лет мои обидчики, садисты, извращенцы, проходили мимо и не узнавали. У Анохина я даже попросил закурить, он что-то буркнул типа: надо иметь свои – не узнал. Лет через пятнадцать, когда я стал широко практиковать, взял звучную фамилию Кассио, Вершинский привел ко мне свою жену, не узнав меня. Он остался все тем же высокомерным мерзавцем. Я излечил его жену от злокачественной опухоли, а он покровительственно похлопал меня по плечу и небрежно бросил деньги. И вот тогда ненависть во мне вспыхнула снова. Что-то во мне замкнуло. Я каждый день засыпал с одной и той же мыслью о мщении, старые видения посещали меня с ужасающими подробностями, я был опять унижен, оскорблен, раздавлен и, самое ужасное, осмеян моей любовью. В этой гнусной шайке, а они все обрили головы и носили кирзовые сапоги, не оказалось ни одного смелого, достойного человека. Вершинский повелевал, а они, как попугаи, повторяли его слова. После избиения мои несчастные родители хотели обратиться в милицию, но влиятельные папашки Вершинского и Столетова припугнули, да и трудно было что-то доказать: мои кости и зубы остались целы. Отец все же пошел в детскую комнату милиции. Кончилось тем, что там меня подвергли еще одной унизительной процедуре: под диктовку классного руководителя 8 «А» все писали объяснительные по поводу участия в драке. И я тоже. А ведь меня держали за руки и били, и это называлось дракой! Я плакал и писал под диктовку… Родители сделали единственное, что оставалось: забрали меня и устроили в другую школу, переехали в другой район. Целый год я был на учете у психиатра, у меня появилась куча разных болезней, нервная экзема, непроизвольное мочеиспускание… Я жутко комплексовал перед девушками… Можете представить себе! К тому же я их возненавидел. От них я испытал самое страшное предательство – предательство любви. Первой моей женщиной, уже в позднем возрасте, была какая-то грязная потасканная девка, от которой, к счастью, ничего не подцепил… Женился я только три года назад на нелюбимой женщине. У нас не было и никогда уже не будет… да, не будет детей…

Он замолк, распрямился, попросил воды, неторопливо выпил весь стакан, поставил на край стола. Сергей тотчас забрал его. Поташов понял, усмехнулся, снова подпер рукой голову.

– Скажите, Поташов, нам все теперь как будто понятно. Вами руководила жажда мщения. Но зачем вы устраивали такие демонстрационные акты: полузакопанные трупы, обмазывание цементом, пуговицы в глазах, металлические рубли…

– Они все были трусы, а мне хотелось, чтобы их жалкие сердца трепетали от ужаса.

– Ясно… Тогда, может, начнем по порядку?

И Поташов пустился в долгую историю, в которой все началось с уголовника Жогина, попавшегося в его квартире на краже. С тех пор Жога попал в незримую зависимость.

– Уголовники – превосходный материал для зомбирования. Они ограниченны и агрессивны, главное только направить эту агрессию, – небрежно пояснял Поташов-Кассио. – Я решил сделать его оружием возмездия. Вместе мы убили Анохина и прикопали у забора Домодедовского кладбища.

– Зачем вы вставили ему в рот долларовую бумажку? – поинтересовался Никита.

– Он был жаден к деньгам, украл однажды мои деньги. Я выманил его, пообещав хороший заработок… Вторым был дебил Гниденко. Не мог связать ни одного слова. Я его подкупил на выпивку…

– А почему рядом с трупом валялось подростковое пальто? – снова спросил Савушкин.

– Когда били, пальто с меня сняли, набили в карманы песка, а Гниденко, ублюдок, на него еще помочился… – По лицу Кассио пробежала судорога – волна ярости, он снял золотые очки, положил на стол. – Я, конечно, мог бы их просто избить, подослать «быков», не вам рассказывать, как это делается… Но я знал, что не получу удовлетворения, и тогда месть сожжет меня самого… Когда я рассчитался с третьим, это был ничтожный Цуценя, почувствовал лихорадочный азарт, ощущение безнаказанности и сладострастия крови. Моя жена, конечно, ничего не знала про мою вторую тайную жизнь, насыщенную острейшими переживаниями, смертельно опасную, рискованную… Да, тогда я вставил в его глазницы две пуговки: это существо имело неосторожность покуражиться, срезать пуговицы с моего несчастного пальто…

– Потом был депутат Столетов, – бесстрастно заметил Савушкин. – … и я прекрасно понимал, что это вовсе не убийство работяги с завода. Но я не мог и отойти от «протокола». Сережа Столетов, Сереженька. Отец у него был директором крупного завода, и он тогда уже давал всем понять, кто элита. Комсорг класса… И куражился он по-барски. В конце побоев он открыл шампанское, сказал, что меня посвятили в почетные чмушники, и вылил полбутылки на голову… Всем было страшно весело.

– И поэтому вы решили расколотить ему череп именно шампанским?

– Я понял, что подвергаю себя большому риску, все же государственный деятель, милиция будет работать по усиленному варианту – так это у вас называется? И я нанял урку Безденежного, нашел его в сарае со стеклотарой. К тому времени он окончательно оскотинился, я дал ему задаток в триста долларов и пообещал еще в три раза больше за удовольствие треснуть Столетова по черепу. По-моему, он так и не понял, кого убил. А вы, как я и задумал, искали его, считая убийцей и всех остальных одноклассников. Жогин, кстати, придушил его буквально через пятнадцать минут в моей машине. На темени Безденежного я прилепил три металлических рубля времен СССР. Он всегда вымогал у меня деньги, полностью соответствуя своей люмпеновской фамилии. Однажды он забрал у меня три рубля. А я тогда хотел пригласить девушку в кино… Почти решился. Может быть, она бы мне не отказала, или хотя бы просто провела со мной два часа… Но, увы, и эта встреча не состоялась… Как много все зависит от мелочей.

– Потом был повешенный, где вы превзошли самого себя в изобретательности, – напомнил Савушкин. Его тошнило от этих воспоминаний, но хуже было бы, если б подследственный молчал, как пень, и тогда пришлось бы из месяца в месяц вытягивать по эпизоду.

– Совершенно верно. К этому времени беглый зэк достиг высшей степени подчинения. С ним можно было беседовать, внешне он еще производил впечатление усредненного человека, но это уже был девяностодевятипроцентный зомби. Я наблюдал из машины за его обезьяньими трюками. К тому времени у него уже напрочь отсутствовало чувство страха… Он повесил Птушкевича с помощью лебедки. Я знал, что вы выставили охрану у дверей. А я послал палача на крышу через соседний подъезд. Согласитесь, гениально и просто! Да, я заранее избрал эту казнь. Дурачок Птушкевич имел неосторожность более двадцати лет назад накинуть мне на шею петлю, решил попугать… Как видите, каждый куражился по-своему. А я был один…

Поташов взял со стола свои золотые очки, протер их бумажной салфеткой, аккуратно водрузил на нос. Каждое движение его было отточенным и плавным.

«Когда подобное читаешь в газете, воспринимаешь совсем по-иному, – подумал Никита, наблюдая за Поташовым. – Самое страшное – ощущать зло рядом с собой, дышать с убийцей одним воздухом, вживую слушать то, что еще никто не слышал…»

Он почувствовал, как тяжестью налилось тело, стало покалывать в голове.

– А за что вы убили несчастного скрипача?

– Этот тонкий человек искусства, можете и не верить, сладострастно плевал мне в лицо, хотя Вершинский этого и не требовал. Но «шестерке» очень хотелось заслужить похвалу Сашки. Он «шестеркой» и остался, фигляр и бездарь. Я наблюдал, как он выламывается со смычком. Тогда же мне и пришла идея подключить к нему триста восемьдесят вольт, чтобы выламывался и дальше…

– Следующим был ваш главный враг Вершинский? – напомнил Никита, глядя в прозрачные глаза Кассио.

– Да, и я прекрасно сознавал, насколько трудно будет наказать его. Его «быки» не отходили ни на минуту. Поэтому я сознательно оставил его на потом, мне нужно было обрести известные умения. Любое дело требует профессионализма, поэтому я обкатал навыки на шушере… Я забросил свою лечебную практику, все дни у меня были посвящены разработке планов. А зэк прекрасно их выполнял.

– И вы решили его подставить? – усмехнувшись, уточнил Савушкин.

– Все равно надо было с ним расставаться. Зомби не должны жить долго. Они опасны для общества и иногда бывают непредсказуемыми… Но вы отлично клюнули на мою удочку. Согласитесь, мой грим был безупречен!

– Способ убийства Вершинского тоже имел свое символическое значение?

– А как же! Он всю жизнь был недосягаемым, его губы целовали губы девушки, которую я любил… В том избиении он даже пальцем меня не коснулся, был несоизмеримо выше! Он только командовал. Я мечтал разбить его похабный рот, но был слаб. Он всегда шел впереди меня, был сильнее, богаче, удачливее… И когда я узнал, что трубка с взрывчаткой разорвала ему рот, я почувствовал не облегчение даже, а опустошение… Оставался Колессо, как я слышал, милейший человек. Я начал против него психологическую войну, он же, как всякий трус, уже готов был ползти ко мне на коленях. Я упал от хохота со стула, когда увидел по телевизору его обращение ко мне… В принципе, я мог бы оставить его в живых, последнего, для истории. Хотя он тоже не стоял в стороне – хлестал меня по щекам, чтоб не осталось следов. Он был единственным, кто делал это со страхом, а не ради удовольствия.

– А ваша былая любовь? Она тоже измывалась над вами?

– Нет, там ее не было. Я посвятил ей стихи и, страшно смущаясь, вручил… Однажды подарил букетик цветов. Я был неказист и нелеп. Но именно она сделала мне больнее всего… Не хочу об этом говорить. Кстати, она единственная, кто однажды узнал меня. Мы случайно встретились на каком-то психологическом семинаре. Я выступал с докладом по аспектам биоэнергетики и парапсихологии. Она подошла ко мне на перерыве, и мы пару минут болтали о скуке на семинаре. Видно, ей было страшно любопытно видеть во мне такие метаморфозы, я ведь стал лысым и представительным. Мне аплодировали. Кажется, она хотела дать мне свою визитку, но не осмелилась… Она превратилась в блеклую мышь, но мне не было жаль ее, хотя сейчас… Провидению было угодно, чтобы она осталась жива…

– Вы забыли еще о двух, – бесстрастно напомнил Никита. У него раскалывалась голова, от боли глаза вылезали наружу, но убийца говорил, и надо было скорей и наверняка «раскатать» его, потому что наутро, после встреч с адвокатами без принципов, морали и благочестия, преступники «пели», как правило, совсем противоположное.

– Каких двух? – прищурился из-под очков Поташов. – Что вы шьете, гражданин начальник? – с блатной игривостью произнес он. – Все то, о чем я сейчас вам наговорил, я узнал из газет, остальное вы мне сами рассказали, не правда ли? Признание не является царицей доказательств! И то, что меня побили негодяи, вовсе не должно ставиться причиной моего ареста. Не правда ли, абсурд: двадцать с лишним лет назад меня побили, и теперь за это же арестовали? Убивал беглый зэк. Его пристрелили. Дело можно закрывать…

– Не валяйте дурака, Поташов. Ваши пальчики остались на телефоне в кабинете Вершинского. Понимаю, не было времени стереть, да и в перчатках летом работать негоже. Пистолет опять-таки, из которого стреляли в Воронину, нашли у вас. И отпечатки колес вашей машины удивительно совпадают в известных вам местах. Можете затягивать следствие…

– А мне спешить некуда! Ведь мне грозит расстрельная статья, если не отменят мораторий. Куда вы, на Вологодчину, на остров Огненный пожизненных ссылаете?

– Вы неплохо осведомлены… Вижу, подготовились…

– Не разделяю вашу иронию…

«Отправить его в камеру? На сегодня – предостаточно…» Тем не менее Савушкин решил сделать еще один заход:

– Вы умный человек, Поташов, не уподобляйтесь воровской шушере… Вы же прекрасно понимаете, что мы вас отсюда уже просто так не выпустим… И все-таки, как говорится, без протокола: скажите, ведь на вашей совести ветеран чеченской войны Локтев, который выбросился из окна, и ваш коллега по парапсихологии Осмоловский?

– Что за чушь, меня и близко не было.

– Я знаю… Это недоказуемо, потому что направленные информационные поля, биополя, вам лучше знать, как они называются, криминалистикой пока не документируются…

– И вот в этом, господа, великая разница между посвященными сенсами и… впрочем, не буду вас обижать, – произнес он с патриархальным величием. – Что же насчет двух последних, скажу так. Локтев тоже участвовал в избиении некого пацана, бил жестоко. После Чечни он страдал всякими маниями, основательно подорвал нервную систему. Причем это прогрессировало. Какими-то судьбами он попал на прием к одному психотерапевту-сенсу. И однажды последний попробовал на расстоянии дать мысленную команду своему пациенту. Что-то вроде: «Открой окно. Весь мир перед тобой. Иди!» Что же касается второго, – Поташов буквально впился глазами в Никиту, – то его подвела самонадеянность и преступное стремление вторгнуться, скажем упрощенно, в чужое подсознание. В результате он был лишен своего второго «Я» – астрального двойника. Такие люди становятся беззащитными, как безнадежные раковые больные, у которых сгнили все внутренности… Кстати, Осмоловский, кажется, попал в автокатастрофу?

«Откуда он знает?» – удивился Савушкин. Но спрашивать не стал. Он чувствовал, что еще немного, и он без сил повалится на пол. Кошкин, Вьюжанин, другие бойцы отдела тоже сидели выжатые, с красными глазами. Только Поташов держался на одной ему ведомой энергии…

Когда его увели в изолятор временного содержания, Савушкин тут же рухнул головой на стол, забыв даже выключить магнитофон. Сниматься на видео преступный доктор категорически отказался… Засыпая, Никита подумал: «Забыл посмотреть, а была ли на полу тень от Поташова?»

Глубокой ночью его разбудили, он вяло отбивался, бормоча: «Всё – завтра, всё – завтра». Наконец до него дошел смысл слов дежурного: «Твой экстрасенс повесился!»

Никита вскочил как ужаленный, побежал во двор, где был изолятор. Камера была распахнула настежь. Поташов лежал на полу лицом вниз, поджав ноги. На нарах лежали его золотые очки.

– Вытащил шнурок из ветровки, – подавленно пояснил дежурный, – и удавился, стоя на коленях.

– Остался верен себе: каждый экспромт надо хорошо запланировать, – пробормотал Никита. Он увидел клочок бумаги на полу.

«Я ухожу в Астрал, но еще вернусь. Консул».

– А я пойду в семью, – сказал Никита. – Будут спрашивать, скажите, преследует Консула в астральных пространствах.

Однокла$$ники играли в убийство

* * *

Мигульский опустил трубку на рычаг и сказал: «Ну, достали!» Он имел в виду себя. Телефон сегодня напоминал капризного младенца: едва отойдешь – тут же трезвон. Битый час Мигульский порывался выскочить в буфет, чтобы проглотить чашку кофе, но новый звонок возвращал его обратно. Из трубки кричали – не разобрать, то ли ветеран, то ли инвалид интернациональной дружбы, потом долго и надсадно негодовал по поводу политики цен какой-то учитель шведского языка. Когда до закрытия буфета оставалось десять минут, Мигульский насильно распрощался с учителем и поспешно нагнулся, чтобы выдернуть провод из розетки. Но тут вновь затрезвонило, причем как-то непривычно, нетребовательно, но просяще. А может, так ему показалось. Мигульский, конечно, выругался и, разогнувшись, сказал сам себе: ровно минуту – и точка. Как всегда, журналист оказался в нем сильнее.

Это был его одноклассник Игорь Шевчук, уволенный из армии в чине капитана после контузии, полученной в Чечне. Мигульский случайно встретился с ним в коротенькой чеченской командировке, после которой написал бравурный, украшенный чудовищными эпитетами очерк о ротном Шевчуке.

Как и каждый газетчик, знакомых он вспоминал прежде всего по своим материалам. И сейчас, заслышав фамилию Шевчук, сразу вспомнил тот давний очерк. Назывался он, кажется, «Постижение высоты».

Шевчук тут же стал рассказывать о полученном им странном письме. Касалось оно его боевого прошлого, а еще в конверте лежал пригласительный билет в загородный отель с дурацким названием «Завалинка».

– Ладно, Игорь, – нетерпеливо перебил Мигульский, уже поняв, что капитан слегка пьян. – Ты где сейчас?.. Ясно. Жди, приеду.

Он спустился во двор, где стояла его машина – ярко-зеленая «Нива», подумал на ходу: пить или не пить ему пиво вместо несостоявшегося кофе. Ехать было недалеко – к Центральному базару, там Шевчук ждал его у единственной, пожалуй, во всей Московской области пивной бочке на колесах, своего рода раритет, воплощенное напоминание о временах социализма…

Базар, как всегда, пустовал, – после того, как его переименовали в Центральный, а назывался он раньше то ли Селянский, то ли Крестьянский. Мигульский прошел мимо прилавков. Из-за забора доносился однородный гул: вокруг бочки шевелилась, рокотала, увлажнялась пивная братия.

Шевчука он заметил не сразу. Тот сгорбился за «стояком», перед ним стояла поллитровая банка пива. Рядом с воодушевлением шелушили рыбу двое краснолицых мужиков. Шевчук что-то говорил им, но те почти не обращали на него внимания, потому как рыбы им самим было мало.

Игорь заметил Мигульского, пьяно махнул рукой:

– Эдик, давай сюда! Я уж совсем заждался тебя…

Мигульский пожал руку, выдавил улыбку, решил не возражать.

– Держи место, я сейчас! – Шевчук быстро допил пиво, вытер усы. – Только дай пару «рябчиков»…

Получив деньги, он твердым шагом направился к продавцу пива – бронзоволицему узбеку, похожему на киноиндейца, сунулся без очереди. Его толкнули, очередь взревела.

– Мужики, спокойно! Не будем! После ветеранов Отечественной я – второй иду. Скажи им, Натан!

Продавец что-то буркнул, наполнил бокалы, молча сунул Шевчуку.

– Мы воевали! – хмыкнул один из краснорожих.

– И вы тоже? – повернулся Мигульский и снял очки. Когда он носил их, то был похож на пожилого отличника.

– Да не-ет… – Мужик вяло махнул рукой. – Товарища вашего так здесь прозвали… Чуть что: «Мы воевали». Документик какой-то вечно показывает…

Мигульский покачал головой и очень натурально вздохнул:

– Жалко этих ребят… Я ж его, дуралея, ёкалэмэнэ, по Чечне знаю. Такой мужик там был. А сейчас…

– Эт-точно…

Подошел Игорь, грохнул бокалами по столу.

– Вот, вырвал. На, сдачу бери… Пей… – Он сделал несколько жадных глотков. – Отличное пиво.

– У Натана всегда клевое пиво, – веско произнес тот же краснорожий.

– Это потому, что он не разбавляет… – пояснил Игорь. – Он сам говорит: «Я никогда не разбавляю. Вот не доливаю – это да».

– Зачем хороший напиток портить…

– Натан дело свое знает. На весь город один такой: куда идти на пиво? К Натану!

– Теперь будет доливать, – вдруг заметил второй краснорожий. – Он позавчера свой «жигуленок» разбил.

– Да ты что?! – всплеснул руками Шевчук. – Где его угораздило?

– Ничего, купит новую, – усмехнулся Мигульский и подумал об оставленной машине.

– Берите, угощайтесь! – подобрел вдруг второй краснорожий и протянул рыбий хвост.

Шевчук молча принял его, стал лениво шелушить.

– Ну, где твое письмо? – спросил Мигульский. Компания краснолицых ему уже наскучила.

– Погоди, не здесь…

Игорь уставился в одну точку, помрачнел, надолго задумался. Мигульский потягивал пиво, косился в сторону товарища. Тот хмурился, сжимал кулаки и, кажется, вот-вот собирался грохнуть по столу от беспричинной своей тоски. Наконец он очнулся, поднял голову:

– Будешь еще?

– Нет, пошли уже… Покедова, мужики, – кивнул Эдик.

Шевчук покорно поплелся за журналистом.

Дома у Мигульского они уселись в кресла, Игорь достал письмо, отпечатанное на машинке, протянул хозяину.

«Уважаемый Шевчук!

Пишет вам письмо двоюродный брат погибшего в бою с душманами прапорщика Стеценко. Я знаю, что вы были командиром роты и были начальником моего брата Владимира Стеценко. Я очень плакал, когда узнал о его гибели. Он мне дорог как брат, и я хотел бы знать, как он погиб, потому что не верю, что он мог умереть. Гроб был закрытым. Он писал про вас, как вы брали караваны с наркотиками. Предлагаю и прошу приехать в отель "Завалинка". Есть дело. Пригласительный билет высылаю. Все оплачено. Не пожалеете, до встречи там – брат Владимира Стеценко – Евгений».

– Ну, что скажешь? – спросил Шевчук после того, как Мигульский брезгливо отбросил страничку с машинописным текстом.

Вместо ответа Эд разлил в крохотные золотистые чашечки крепко заваренный кофе и приказал:

– Пей!

– Кофеем – на пиво? Ор-ригинально, – покачал головой Шевчук и, неловко ухватив своей ручищей чашечку, разлил кофе на скатерть.

– Извиняйте…

Мигульский не ответил, скрипнул зубами.

Пришедшая было на ум затея написать о былом герое Чечни, который стал завсегдатаем пьяной подворотни, поблекла и уже не казалась интересной и необычной. «Скучно, господа, скучно, – думал куртуазно Мигульский, – писать о несчастном отставном капитане». Он с раздражением глянул на кофейную лужицу. «И чего я понесся вскачь? Выпить вонючее пиво из грязного бокала, пообщаться с пролетариями и ознакомиться с каким-то идиотским письмом», – Мигульский подавил зевок и хмуро глянул на собеседника.

Шевчук поднял голову, внимательно посмотрел на Эдика, покачал головой и совершенно трезво сказал:

– Ты извини меня, Эд. Отнял у тебя время. Знаешь, что я тебе хотел сказать? Это письмо мне просто душу вывернуло… Я не хочу ни с кем встречаться, никуда ехать. Я хочу забыть Чечню.

Он пошарил по карманам и достал сложенную пополам глянцевую картонку.

– Вот, возьми, съезди туда. Ты – журналист, тебе будет интересно…

Мигульский взял черный лакированный прямоугольничек. На нем прорисовывались очертания избушки, а золотом были оттиснуты изображения месяца и надпись: «Отель "Завалинка".»

Шевчук возился у двери, открывал замок.

– Стой, куда ты? – всполошился Мигульский.

– Пора.

Эдик пружинисто встал, мягко взял Шевчука за локоть.

– Погоди, у меня еще выпить есть.

– Думаешь, мне только выпивка нужна? – Шевчук резко отстранил руку. – Эх, журналист, напиши в своем интервью, что места мне нет ни здесь, ни на войне.

– Да постой ты! – сокрушался Эдик.

Но Шевчук круто повернулся – Эд сразу почувствовал его силу, – захлопнул за собой дверь. Мигульский вздохнул, выключил свет, подошел к окну. Моросил дождик.

Шевчук долго не появлялся, наверное, курил, наконец вышел из подъезда, оглянулся и быстро зашагал прочь…

Обратная сторона пригласительного билета имела нежно-сиреневый цвет.

Не думайте, что ваша жизнь обыденна, размеренна и скучна, что все приключения для вас уже давно позади.

ВСЁ – ВПЕРЕДИ!

Предупреждаем: в отеле «Завалинка» вас ждет жуткое, умопомрачительное, загадочное, неожиданное и совершенно сногсшибательное шоу, действо, в котором вы участвуете САМИ и которое называется «ЧИСТО РУССКОЕ УБИЙСТВО» (не путать с английским вариантом).

Администрация обязуется: в течение недели давать колоссальную нагрузку вашей нервной системе, после чего последует «убийство». Ждите с вожделением! дать вам возможность почувствовать себя в роли: а/жертвы, б/подозреваемого в убийстве, в/следователя, г/ свидетеля.

А также – решать все бытовые и прочие вопросы вашего проживания у нас на уровне лучших мировых стандартов. Ваш гурманский вкус удовлетворят замечательные рецепты русской национальной кухни. И все это мы гарантируем на 100%!

Разумеется, мы полагаемся на ваше взаимное понимание ситуации и уважение.

АДМИНИСТРАЦИЯ – РАСПОРЯДИТЕЛЬ.

– Черт меня побери, но о подобном я где-то уже слышал, – пробормотал Эд. Он стал лихорадочно рыться в стопке газет, наконец вытащил потрепанную «Зюддойче цайтунг», развернул. Информация называлась «Убийство в конце недели». Запинаясь на некоторых позабытых словах, он стал переводить.

«Стать участником стремительно развивающейся драмы, построенной согласно всем законам детектива Агаты Кристи, предлагают в конце недели своим посетителям некоторые британские отели. Группа актеров, действующая среди гостей отеля и при их непосредственном участии, сплетает и запутывает тонкие нити интриги, концы которой находятся у мистера Джоя Свифта, сотрудника компании "Убийство в конце недели". Знание о том, что это всего лишь детективная игра и не больше, не мешает гостям увлеченно участвовать в ней. Каждый действует так, как это ему свойственно в обычной жизни – осторожно, скептично, недоверчиво. Кульминация должна состояться на роскошном ужине в субботу вечером, куда гостям надлежит являться только в невероятных, шокирующих вечерних туалетах. За ужином гости развлекаются, танцуют, едят и пьют. Число отелей, в которых работают сотрудники фирмы, весьма возросло. "Убийство" совершается в многочисленных отелях 17 городов Британии. Один день пребывания в таком отеле стоит от 145 до 155 фунтов стерлингов».

Успешно перенимаем западный образ жизни… Все же там ребята мастаки по части развлечений. Интересно, как англичане отнесутся к такому плагиату? Мигульский повертел в руках лакированную карточку. «Чисто русское убийство». Страхуются от неприятностей – никакого отношения к английскому шоу».

Размышления Мигульского прервал телефонный звонок. На проводе был московский шеф. После дежурных фраз он поинтересовался статьей о применении гербицидов, которую заказали одному доктору наук. Потом спросил:

– Ну, чего у вас там новенького, скандального, эпохального?

– Да ничего особого, Викентий Павлович, – ответил Эд. – Есть наметки для корреспонденции, проблемной, обстоятельной о делах объединений ветеранов Чечни.

– Ветеранов? Ну, это вряд ли потрясет нашего обывателя…

– Кстати, Викентий Павлович, как мои заметки с пленума писателей?

– Ну как тебе сказать? – прогудел шеф. – Написано хорошо, но еще лучше сокращается…

Шуточка была общеизвестной и обозначала, что материал будет скорей всего похоронен.

– Ясно… – вяло отозвался Эд. – А вот репортаж, скажем, «Три часа из жизни регулировщика»? – на ходу выдумал он. – Или вот прекрасная тема – «Дети гастарбайтеров» – с выкладками генетика и педиатра о недопустимости использования детского труда?

– Было, старик, было… С такими темами ничьих представлений не опрокинешь, – сказал шеф еще одну свою любимую фразу.

Даже через телефонную трубку можно было понять, что Викентий Павлович заскучал.

– Есть еще одна темка, – как бы с неохотой начал Мигульский, скосив взгляд на черную картонку. – Правда, не знаю, потрясет ли она широкие массы…

И Эд бесстрастно живописал все то, что знал о загадочном отеле.

– Старик, а ты знаешь, это любопытно, – шеф замолк, и Мигульский тотчас представил его развалившимся в кресле, вельможного, седогривого, в тенниске и, как всегда, покачивающего мерно ногой.

– Ты, говоришь, неделя детективной игры?.. Неплохо придумано. Не знаю, как там на деле поставлено, но интересно.

И шеф разразился долгим монологом о досуге, которого как такового вообще-то и нет, а в то же время на проклятом Западе существует целая индустрия развлечений…

– Съезди-ка туда, посмотри, сделай очерк, или что там получится. Закрути в духе детектива. В размере не ограничиваю. Проведи мысль: народ тоже имеет право на шикарный, нетрадиционный отдых.

– Не очень тянет меня на это дело, Викентий Павлович, – осторожно стал отказываться Эд.

– Не понял тебя…

– Тема деликатная, интеллектуальная. Ведь это детективная игра. Здесь столько нюансов, тонкостей, наскоком не решишь, надо вникать. Не хотелось бы опускаться до пошлой рекламки этому отелю. Тем более, как я понял, в рекламе они не нуждаются…

– В общем, не сачкуй, – перебил шеф. – Давай-ка туда на всю неделю, на весь сюжет. Расходы возьмем в счет редакции. Только ты там не сильно усердствуй по части излишеств. А то вкатят круглую сумму.

– Понял, Викентий Павлович, – после паузы произнес Эд. – Значит, со следующей недели туда…

– Давай.

Наутро Мигульский поехал к Натану. Но Шевчука у бочки не было, и никто его не видел. Эд вернулся в машину, двинулся по Саперной, надеясь поймать Шевчука на подходе к «пивняку», завернул на Госпитальную. И там, у голубых стен церкви, увидел капитана в форме десантника. Это был Шевчук. Он рассеянно смотрел перед собой, фуражку – держал в руке и, кажется, был не в себе.

– Игорь! – Мигульский тормознул, высунулся из машины. – Садись, разговор есть.

Так же отрешенно Шевчук глянул на Эда, наконец сообразил, кто перед ним, молча сел на заднее сиденье.

– Поедем ко мне.

– Поехали…

– Что с тобой сегодня? При полном параде, а не в духе… Чего нарядился-то? Вроде сегодня не 23 февраля.

– Сегодня 1 июня…

– А-а, День защиты детей. А дядя десантник – олицетворение и символ этой защиты, – хохотнул Мигульский, довольный собой. Но, заметив в зеркальце каменное лицо капитана, осекся.

– Ровно восемь лет назад в Чечне полегла моя рота. Уцелело всего пять человек. «Духи» просто не успели нас добить…

Они подъехали к дому, поднялись по лестнице. Мигульский открыл дверь, сразу прошел на кухню, наскоро приготовил яичницу, вытащил из холодильника припасенную бутылку водки.

– Давай, перекуси, наверное, ничего не ел с утра.

Шевчук молча снял рубашку с погонами, остался в полосатой десантной майке.

– Давай, что ли, за моих ребят…

Он встал, выпил одним махом. Эд неловко приподнялся вслед за ним, выцедил рюмку.

– Да ты весь посеченный, – Мигульский впервые заметил многочисленные шрамы на плечах и руках Игоря.

– Граната под ногами разорвалась.

Мигульский сочувственно кивнул.

– Чего тебя потянуло в церковь?

– Покаяться приходил, – Шевчук тяжелым взглядом уперся в глаза Эда. Тот молчал. – Пришел, постучал в дверь, не открывают. Стучу еще – выглядывает попик, серьезный такой. Спрашивает: «Вы что хотели, молодой человек, у нас сегодня закрыто, приходите завтра». А я ему: «Почему это русский офицер не имеет права войти в православную церковь?» Он слегка ошалел, развел руками, – пропускает. Входим, значит, вдвоем в храм. Говорю ему: «Покаяться пришел… В этот день мои товарищи по оружию, значит, смерть приняли на чужой земле. Я же, как командир, вину перед ними чувствую. И вина моя, говорю ему, велика, и не жить мне, застрелиться готов…»

– Ну, Игореня, хватил, – Мигульский укоризненно покачал головой и усмехнулся. – И чем же ты стреляться надумал?

Шевчук разогнулся, потянулся к кителю, который лежал на диване, вытащил пистолет и со стуком положил перед Эдом. Тот слегка растерялся.

– Хм, хороша штучка.

Он взял оружие в руки, сразу почувствовав его особую тяжесть и прохладу.

– «Браунинг», калибр 9 миллиметров… Когда-то изучал системы. – Мигульский достал с полки диктофон, нажал на кнопку. – Ты не против, если я буду записывать?

– Убери его к черту! Дай мне выговориться…

Шевчук взял сигарету, безотчетным движением оторвал фильтр, зажег, затянулся.

– Вот так и сказал ему: жизнь мне в тягость.

Батюшка серьезным стал: «Тяжкий грех совершишь. Ты есть человек, и рождение тебе дано от бога, жизнь и смерть твоя тоже от бога. И великий грех в том, когда хочешь уйти от самого себя…» – У Игоря стала дергаться щека, и Эд поспешил налить ему водки. Шевчук выпил не глядя.

– Покаялся я перед ним. Сказал, что много людей погубил, хоть и иноверцев, но все равно, люди это были, и не нужно все это было, и покою мне нет, потому что пацаны молодые в землю зарыты, а я, седой, маюсь, хожу по земле, и убитые все перед глазами стоят… А он говорит мне: «Если душа болит, значит, вину знаешь свою, прощения ищешь. Только не ищи оправдания в самом себе – к людям иди, добро делай». А к кому идти мне? Я никому не нужен. Меня убивали в Чечне, я стал инвалидом, от меня ушла жена, и дочь меня забыла… Выслушал он меня, покачал головой. Ты, говорит, храбрый человек, вижу, что десантник, а речи ведешь, как слабая женщина. Ты шел в бой, думал: все, что делаю, – во благо Отечества. Враг убивал тебя – и меч с мечом сошелся, такова война. Пусть душа твоя спокойной будет – нет твоей вины, ты был солдатом. А душу свою к людям обороти. Божье слово гласит: если кто стучится в дверь, то она откроется перед ним. Вот ты постучал – и я отворил, выслушал про твои горести. Иди, говорит, и ищи свой смысл в жизни. Поставил я свечки за упокой душ убиенных да и пошел искать этот смысл. Тут и тебя принесло…

– А что было в том бою? – спросил Эд.

– Бросили нас на высоту и оставили отбиваться… Раненые без воды кончались…

Шевчук замолчал, порывисто затянулся, раздавил окурок, потом стал вертеть его в руках. Крошки табака сыпались на пол.

– Ведь этого Стеценко я убил. Из автомата. Он первым стрелял. Промахнулся. Все выпендривался: я ветеран Чечни, мне все позволено… Здоровый битюг. Старшиной был у меня в роте, все время с ним на ножах были. Все из-за мародерства. Я его предупреждал… Письмо это… Ты не думай, что я испугался. Все равно никто ничего не докажет. Только один человек видел – Козлов. Не знаю, где он сейчас. Но он должен был молчать. Крутой парень, мы с ним в таких переделках были. Однажды, помню, козла сырого жрали. Печень вытащили – и жрали. Этот Козлов одного подонка с обрыва скинул. Трушина…

– Ты закуси! – осторожно напомнил Мигульский, не зная, как ему распоряжаться обрушивающейся на него информацией.

Шевчук ткнул подсохший желток, заговорил снова.

– Ты не думай, я не боюсь этой встречи. Просто мне обрыдли эти воспоминания. Встречался с родителями одного своего парня. Так знаешь, что они мне кричали? Почему ты, командир, жив, а солдат, их сын, погиб? Знаешь… Так мне и орали в лицо. – Игорь стукнул вилкой по столу, горько усмехнулся. – Все вы, журналисты, знаете.

Мигульский не отреагировал, подошел к шкафу, вытащил из-за стекла приглашение.

– Забирай. Я еду за счет редакции. Вчера я подвел шефа к мысли, что мне необходима командировка в отель. Буду пропагандировать современный стиль отдыха.

– Который должен заканчиваться убийством?

– Посмотрим. Короче, я предлагаю ехать вместе.

– Я буду в качестве консультанта по убийству? – мрачно спросил Шевчук.

– Зачем нам неучи, если есть мастера? Давай сразу в качестве исполнителя! – хохотнул Эд и в следующий миг увидел перед глазами ствол пистолета.

Мигульский отпрянул. В стеклах его очков трепетало отражение черного браунинга. Шевчук медленно стал давить на курок. Раздался сухой щелчок. Мигульский вздрогнул всем телом, нервно выскочил из кресла.

– Ты что, идиот?

Шевчук отрицательно покачал головой.

– Лоб у тебя заблестел. – Он извлек из пистолета пустую обойму, бросил на стол.

Мигульский снял очки, вытер лоб. А Шевчук поковырялся в кармане, вытащил аккуратный желтый патрон.

– Никогда не шути так, Эдик.

– Это еще надо разобраться, чьи шутки более дурацкие, – выпалил Мигульский.

– Или более подлые?..

– Ладно, Игорь, я не хотел тебя обидеть. – Эд взял бутылку. – А ты мужик резкий. Не хотел бы с тобой повстречаться… на тропе войны.

– Мне не наливай.

– Тогда я сам выпью.

Мигульский выпил полстакана, спросил:

– Откуда у тебя пистолет?

– Ребят попросил, принесли в последний день перед отлетом из Чечни. Я санитарным самолетом летел, весь забинтованный. В общем, провез. Как чувствовал, что здесь понадобится.

– И приходилось стрелять?

– Пока только в воздух. Но очень отрезвляет. Лучше всякого душа. Я ведь после того, как меня по здоровью из армии поперли, кем только не был. Военруком был – нервы не выдержали учить юных отморозков… Я ведь после контузии слегка припадочным стал. В ДОСААФе работал, а там узнали, что я контуженный, – и тихо мою должность сократили. Шоферил немного, разнорабочим был, дворником. А сейчас вот – грузчик. Как навалят иной раз на спину, в голове – туман, сердце лопается, а перед глазами словно горная тропа шатается. И вперед, вперед!

Шевчук порывисто встал, застегнул рубашку, взял на руку китель, подошел к открытому настежь окну.

– Какая чудная ночь. Теплая, мягкая, будто в огромном, хорошо протопленном доме. И не хочется, чтобы эта ночь кончалась…

Игорь взял фуражку, надел, привычным движением поправил козырек.

– Ну, жди, приеду.

– Пригласительный забери.

– Меня там и без него примут… – заметил Шевчук, но билет взял.

Когда капитан ушел, Мигульский подумал: «Все же не случайно в письме упоминалось о караванах с наркотиками».

Его журналистская интуиция подсказывала, что грядут самые неожиданные события. От волнения у Эда зачесалась спина, и он на манер хряка почухался о дверной косяк, чего, безусловно, никогда бы не позволил себе на людях. …Извилистая дорога вывела на пологий участок. За бетонной стеной, среди деревьев, угадывались очертания черепичной крыши. Мигульский притормозил и посигналил. В железных воротах с табличкой «Соблюдайте тишину!» открылось оконце, появилось смуглое лицо, которое с акцентом спросило:

– Что вы хотели?

Вместо ответа Мигульский сунул в окошко редакционное удостоверение. Человек взял удостоверение и захлопнул створку. Прошло пять минут, потом десять, Мигульский уже собирался барабанить в ворота, но тут послышался гул электродвигателя, ворота разверзлись. Эд въехал во двор. Навстречу с беломраморного крыльца шагнул высокий мужчина лет сорока спортивного телосложения, в черной рубашке и ярко-красном галстуке. Во внешности его не было ничего примечательного, кроме, пожалуй, особенной цепкости во взгляде. Эд мельком оценил великолепно выполненную прическу, белые брюки и туфли.

– Эдуард Мигульский, – представился Эд и протянул руку.

– Распорядитель отеля, к вашим услугам.

– Простите, не расслышал вашего имени-отчества.

– Самсонов, если вам угодно. Итак, что привело к нам журналиста центральной газеты?

– Профессиональное любопытство и редакционное задание. Видите ли, новые формы отдыха, тем более, такого необычного, будут интересны для нашего читателя. Тем более люди порядком устали от политической болтовни. Надеюсь, вы уделите мне некоторое время.

– Как вам будет угодно.

– Я сразу хотел бы попросить вас предоставить мне возможность понаблюдать весь ход детективной истории.

– Видите ли, в рекламе мы не нуждаемся. К нам записываются в очередь. Впрочем, для вас можем сделать исключение. Единственное, что придется сделать непременно, – оплатить ночлег и питание. Но, предупреждаю сразу, это недешево.

– Вы очень любезны. Конечно, я согласен на ваши условия.

– Тогда прошу в кабинет.

Они поднялись на второй этаж, прошли в просторное помещение, которое напоминало не привычный директорский кабинет, а скорее обитель писателя прошлого века: огромные застекленные шкафы с книгами, тяжелые массивные шторы, гобелены, канделябры в виде русалок, старинные бронзовые подсвечники на бархатной скатерти огромного стола, фолианты, мерцающие тусклым золотом корешков.

– Скажите, к чему такая секретность? – осмотревшись, спросил Мигульский. – Бетонные стены, окошко в воротах…

– Внесу ясность: вы находитесь на даче одного из опальных олигархов, сейчас он за решеткой. С домиком долго не знали, что делать; были разные варианты, не буду пускаться в подробности, но все это было нерентабельно, дача пустовала. В конце концов пришел я, предложил поставить дело и пообещал им хорошую прибыль за аренду. Причем в самые короткие сроки… и пока это мне удается… А что касается стен из бетона, секретности – то нашим гостям это жутко нравится. За железными воротами они сразу чувствуют, что попали в некие закрытые сферы, выделились из общей массы, а это, согласитесь, так притягательно для людей, воспитанных в наших традициях. А теперь, Эдуард, простите, как ваше отчество?

– Просто Эдуард. В наших кругах стараются избегать длинных обращений. – Распорядитель слегка наклонил голову.

«Какие утонченные манеры, – оценил Мигульский. – А стрижка явно у первоклассного мастера».

– А теперь, если не возражаете, я покажу вам отель.

– С удовольствием, – проговорил Эд.

Общаться с людьми светского воспитания было для него наслаждением. «Да, это не интервью с чукотским скотоводом», – подумал он.

По небольшому коридору прошли в просторное помещение с огромной хрустальной люстрой под потолком.

– Зала, – произнес Распорядитель. – Здесь гости будут собираться, спорить, выдвигать версии… Кое-какие не растасканные вещи остались от прежнего хозяина, – пояснил Распорядитель, заметив, как Мигульский рассматривает люстру. – Я настоял. Конечно, для удобства гостей пришлось кое-что переоборудовать. Кстати, у меня нет ни одного одинакового номера. Давайте поднимемся на второй этаж… Вот, взгляните…

Он мягко нажал на бронзовую ручку, раскрыл массивные двери.

– Вот, полюбуйтесь: желтая комната, синий кабинет и красный будуар. Все рассчитано на одну семью. Обратите внимание на эти розовые балдахины над кроватью. Какая воздушная, просто невесомая вуаль. А какая тонкая вышивка! По нынешним ценам это, сами понимаете…

Распорядитель чуть улыбнулся и добавил:

– Разумеется, гостям об этом не говорю. Мой принцип – все для клиента, который так истосковался по роскошной и красивой жизни.

Распорядитель подошел к огромной кровати и отдернул занавес.

– Полигон для любви, – пробормотал потрясенный Эд.

– Супружеское ложе. Веками освященное место для таинства, символ вечности уз, спокойствия, отдохновения. Дормиторий, как говорили древние… Это самый роскошный номер. Он выполнен в стиле какого-то там по счету Людовика. Не стану кривить душой – не знаю. По секрету скажу вам: никто не знает, даже искусствоведы, чем отличается канделябр или, скажем, туалетный столик времен Людовика XIV от моды во времена, к примеру, Людовика XVI. Увы, весь этот внутренний антураж – подделка. Но довольно искусная. Все это делалось по спецзаказу на киностудии. Но это, прошу вас, не для печати. Надеюсь, без этих подробностей гласность не пострадает.

– О, да, разумеется! Ведь время гласности для эпохи Людовиков еще не наступило.

– Знаете, моя концепция такова: наш посетитель должен полностью чувствовать себя в мире героев Агаты Кристи, Жоржа Сименона, Чарльза Перси Сноу… И пусть хоть на время останутся по ту сторону бетонных стен все их горести, проблемы, погоня за баблом. Поэтому я и ставлю помимо игры на светские манеры, роскошь, хорошую кухню. Правда, по нынешним временам это весьма трудно, весьма… Моему коммерческому директору крутиться приходится изрядно. Думаю, кухня вам понравится. Две вещи я сознательно исключил из обихода в номерах: телевизор и телефон. В моем отеле нет ни одного телевизора, можете проверить. Сначала я хотел установить видеоплеер, показывать фильмы ужасов, детективы. Но потом отказался от этой затеи. Ни к чему навязывать какие-то стереотипы. Я поступил по-иному: сделал подвал ужасов.

– Вы меня ознакомите с ним? – тут же спросил очарованный Мигульский.

– Только не сейчас, в ходе игры.

– Скажите, товарищ Самсонов…

– Прошу вас называть меня, если не затруднит, господин Распорядитель. Это одно из условий игры. Договорились? Ведь для вас игра уже началась, не так ли?

– Как прикажете. Я хотел бы узнать, как вам, господин Распорядитель, пришла в голову эта эксклюзивная идея с детективной игрой.

– Идея, говорите… Кстати, не сказал еще об одном. Другая сторона особняка выходит на бассейн. Вечером можно отлично искупаться. – Он задумался. – Все вызревало постепенно. В детстве из круга чтения я всегда предпочитал детективную литературу. Возможно, эти детские пристрастия трансформировались в идею создать придуманный, фантастический мир детективного романа. Потом возникали новые идеи, обрастали, как выражаются журналисты, мясом…

Обойдя все помещения и комнаты, они вновь вернулись в кабинет.

– У вас на столе газеты на немецком языке. Вы читаете по-немецки?

– Да. Кроме того, изъясняюсь на английском и фарси.

– У вас специальное образование?

– Да, когда-то заканчивал иняз.

– Скажите, все же почему «Завалинка»? Почему убийство «чисто русское»?

Распорядитель усмехнулся.

– Вы ведь русский?

– Русский, – поспешно ответил Мигульский. – Но дед у меня был поляк.

– Понятно. Значит, считаете, «Завалинка» звучит недостаточно привлекательно?

– Просто никогда не слышал подобного названия…

Гости съезжались. В отеле появились Захар Наумович Криг и его супруга Мария – оба с одинаковыми чемоданами. Криг – полнеющий брюнет средних лет – едва вошел, сразу уселся в кресло, стал покачивать ногой. Подвижные глаза его говорили о живом характере, правда, портила Захара Наумовича брезгливо оттопыренная нижняя губа. Возможно, это выражение было профессионально приобретенным. Мигульскому он отрекомендовался кандидатом медицинских наук, специалистом по СПИДу. После рукопожатия Эду сразу захотелось вымыть руки. Жена Крига представилась просто:

– Маша, – и улыбнулась. – Здравствуй, Эдик. Ты не узнал меня?

– Маша… Смеянова?! – Эдик сорвал очки. – Откуда ты здесь?

– Мы с мужем получили приглашение. Правда, пока еще не знаем от кого. Это – сюрприз. Кстати, познакомьтесь. – Мария повернулась к уже насупившемуся мужу. – Захар, это мой одноклассник, Эдик Мигульский.

Мужчины пожали друг другу руки.

– Надо же где довелось встретиться, – восторженно продолжала Маша.

Ее рыженькое в конопушках личико, половину которого занимала белозубая улыбка, было так по-детски жизнерадостно и непосредственно, излучало такое тепло, что Мигульский подумал: «Надо же, такому хрычу досталась…»

– Ну, а ты как сюда попал, Эдик?

– Не поверишь! По редакционному заданию.

В три часа пополудни Эдуард откушал в обществе четы Кригов. «Некто Самсонов», как про себя назвал Распорядителя Мигульский, не обманул. На обед были предложены суп из черепахи, шашлык по-карски, заливное из сазана, мясной салат «Олимпия», всевозможные виды зелени, овощи и фрукты. Кроме того, подали красное и охлажденное сухое вино. Благодаря всему этому изобилию, и особенно последнему, журналист центральной газеты пришел в благостное расположение духа. В оставшуюся половину дня он знакомился с вновь прибывшими, а также отбивался от попыток Крига организовать и осуществить силами его газеты всероссийскую акцию под лозунгом: «СПИД не пройдет!». Захар Наумович долго и запальчиво твердил о проблеме одноразовых шприцев, нервно посмеивался, жестикулировал, сверкал глазами… Эд искренне пожалел его несчастных пациентов. Мария же улыбалась и молчала.

Появилась новая парочка. И за версту можно было распознать, что это торгаши мелкого пошиба – и прежде всего, из-за претенциозной джинсовой «упаковки».

Мигульский вывернул шею, да так и замер, будто что-то у него заклинило.

Мария вскинула брови.

– Господи, да это же Карасев!

Мигульский вернул голову в естественное положение, развернулся на кресле.

– Карась, а ты откуда здесь взялся? – весело спросил Эд.

– На тачке приехал! – подчеркнуто небрежно ответил Виталик. – Привет, Маша. А у вас тут что – классное собрание, что ли?

– А ты, смотрю, здоровый стал, бугаина, – заметил Мигульский после того, как плечистый Виталик довольно сильно сжал его ладонь и при этом нагловато улыбнулся. – Раньше был – ходуля на спичках.

– Качаюсь.

– Явно созрел для рэкета.

Наблюдение Эда не понравилось супруге Виталика – Ирине. Она тряхнула челкой и лениво отвернулась.

«Тоска», – определил свое состояние Эд, плюхнувшись обратно в кресло. Кто-то задумал идиотскую затею спустя пятнадцать лет собрать бывших одноклассников под крышей отеля с дурацким названием «Завалинка» и совершенно дурацкой игрой «Чисто русское убийство». Ему даже захотелось снять очки, чтобы видеть все расплывчатым, как на картинах импрессионистов. «О, великий импрессионизм! – с немым пафосом сказал себе Мигульский. – Сезанн, Ван Гог, Моне, Ренуар… Теперь я понял ваше величие: изображать краски, тени, очертания, но, не дай боже, – резко и пристально эти унылые человечьи лица. Вы так прекрасно прятали, затуманивали житейскую тоску!»

Мигульский презирал своих одноклассников.

Эд вдруг вспомнил о запропастившемся капитане, и тут его, что называется, озарило. «Вот чья это проделка! Как же он красиво меня развел!» Воспоминание о «Браунинге», который Эд видел у Шевчука, заставило его похолодеть. «Уж не собирается ли он устроить здесь свой суд?» Мигульский стал лихорадочно ворошить в памяти школьные эпизоды, где он мог случаем обидеть Шевчука. Но так и не припомнил ни одного. Шевчук и сам был не подарок: задира, хулиган, злой на язык. С ним здесь уж точно не заскучаешь…

Однако появились новые персонажи. Эд еле сдержал смех, когда увидел одноклассницу Анюту. Он узнал ее сначала по хрипловатому голоску. Накрашенная во все цвета радуги, в джинсиках, она вертела головкой, что-то доказывая своему спутнику – грузному мужчине лет шестидесяти в белом, как и у Эда, костюме.

Все вновь прибывшие сначала узнавали Эда. Узнала и она.

– Эдик, а ты чего тут делаешь? – Она тут же расхохоталась. – Ты такой прикольный стал.

– Да не только я. Тут уж почти полкласса собралось.

Анюта взглядом обвела зал.

– Фу ты, Машка здесь и Виталик. Эй, Виталя, вау, привет! – махнула ему рукой.

Тот ответил взмахом руки со своего столика.

– Азиз Алиевич, – представился Эду спутник Анюты и небрежно протянул руку.

И Мигульский тут же причислил его к своим врагам.

Эд холодно назвал себя полным титулом, указав, где и кем работает.

– Коммерсант, – отозвался на этот пассаж толстяк и вдруг улыбнулся. Глаза его смотрели хитро и оценивающе. «Коммерсант… Небось шаурмой торгует», – решил Эд и мило полюбопытствовал:

– А это ваша дочь?

Коммерсант нахмурился, дернул уголками рта и покачал головой:

– Ох, и шутник! Разве похожа? Это мой друг…

Последние его слова утонули в хохоте:

– Ох, умора, Азизка! Папочка! Теперь я буду называть тебя «папочка»! – заливалась девица.

Она, дурачась, сунула свою ладошку оторопевшему Мигульскому:

– А я – Анюта!.. Я его сначала называла Азизка– сосиска. Все никак не хочет похудеть. Представляешь? Мы сюда приехали, так это я его вытащила. Он все не хотел ехать. Дела, дела… Мужики, вы все такие ленивые!

– Анна, ты так кричишь… Вот молодой человек, кажется, растерялся.

– Это не молодой человек, это мой одноклассник. Азизка, я буду называть тебя папочкой. Фу, как здорово!.. Азизка, тут такие классные озера! Ух! Я хочу плавать на яхте!

Она тараторила без умолку, руки ее так и летали перед носами Эда и бедного Азиза, позванивали браслетами. Она ежеминутно поправляла свою взбитую разноцветную копну, подхватывала сползающую с плеча сумочку, пританцовывала, изгибая бедро, и успевала бросать по сторонам хитрющие взгляды… Злые языки утверждали, что в период, когда в стране девочки по вызову стали так же привычны, как сантехники из ЖЭКа, Анюта сразу же освоила эту древнейшую профессию. Как бы то ни было, но с аксакалом Азизом вызов явно затянется надолго, – оценил Мигульский.

– Извините, – наконец пробормотал Азиз Алиевич и почти насильно уволок свою девицу. – Куда, куда… Покупать яхту…

Мигульский посмотрел им вслед. Они зашли в тот самый, «королевский» номер.

– Всех тварей – по паре, – пробормотал он и вздохнул. Предстояло коротать время до ужина, на котором, по его прикидкам, могли побаловать и коньячком. Эд побрел в свой номер, который оказался уютным и чистым, и это приятно изумило его. Он улегся на диван и незаметно для себя задремал.

Проснулся он от грохота. На пороге с самым мрачным видом стоял Шевчук. На нем были потертые, хорошо – не рваные, джинсы и не менее старые кроссовки. Из-под рубашки хулигански выглядывала десантная майка.

– Ты пьян? – спросил Эд.

– Пошел к черту, – ответил Игорь и вошел в покои. – Ты что, спать сюда приехал? Теперь я понимаю, почему ты решил стать журналистом. Приезжаешь в командировку – и заваливаешься на ближайший диван. Лучшего и не придумаешь…

– У тебя хреновое настроение?

– Вот – у себя перед дверью нашел. Уже выезжать собирался – смотрю – на полу лежит конверт. Подсунули.

Мигульский взял письмо. Оно тоже было отпечатано на машинке.

«Шевчук! Мой брат писал мне, что ты брал на шмоне караванов два или три раза героин и никогда не сдавал его полностью. Ты не знал, что брат курил анашу. Мать его умерла от удара. Об твоих делах мы знаем. Надо поговорить. Жду в "Завалинке". Брат – Евгений».

– Ну, что ты скажешь?

– По-моему, твоего друга здесь нет. – Мигульский заметно помрачнел, кашлянул и добавил: – Может, он объявится позже?

– А что тут за народ?

– А ты не знаешь?

– С какого бодуна – я только приехал.

– Тут прорва наших одноклассников. Только не говори, что это не ты всех нас сюда заманил.

– Не понял, каких, к черту, одноклассников?

У Шевчука так правдоподобно вытянулось от изумления лицо, что Мигульский не стал развивать тему.

– Сейчас пойдем на ужин – всех увидишь… Распорядитель обещал сделать нам игру.

– Мне своей хватает.

– Ты бы оделся поприличней.

– У меня, кроме формы, больше ничего нет.

– Зарабатывай на военных мемуарах…

Публика собралась в гостиной. Ждали Распорядителя.

– Вот, встречайте очередного кандидата на тот свет.

– Игорь, привет, сколько лет, сколько зим! – помахала ладошкой Мария.

Шевчук подошел к ней, глянул мельком на Крига, прищурился.

– Ты такая же красивая, времени не подвластна.

– А ты стал настоящим мужчиной. Я слышала, ты воевал в Чечне.

– Было дело, – глянув на ее мужа, пожелал: – Приятного вечера.

– И тебе тоже.

– О, Шевчук… Собственной персоной нон гратой.

Виталик уже взбодрился едва разбавленным джином. Он встал, протянул руку Шевчуку. Игорь с достоинством пожал.

– Ты где сейчас? – спросил Виталя.

– Здесь.

– Не, ты кем работаешь, капитаном?

– Грузчиком.

– Да-а? – протянул Виталя удивленно.

– Что – не очень нравится? – любезно осведомился Шевчук.

– Мне не обязательно должно нравиться то, что нравится тебе.

– Это личное дело каждого, не так ли, девушка? – Шевчук вдруг вперился в Карасеву отчаянно-веселым взглядом. – Такое чувство, будто мы где-то встречались… Нет, показалось. Простите.

Карасева смешалась, не зная, что ответить. Глянула на нахмурившегося мужа, пожала плечами.

А капитан уже отвернулся и тряс руки другим любителям детективного жанра. «Ерничает», – подумал Мигульский, ревниво наблюдая за товарищем.

Когда пригласили на ужин, Шевчук, улучив момент, прошептал:

– Бывает же такое, не поверишь! Кроме одноклассников, еще двух знакомцев встретил. Но они меня, бедолагу, кажется, не признали.

На ужине и в самом деле выставили коньяк. Мигульский поймал себя на том, что наличие спиртного порадовало его, но вот сам факт этой радости – слегка огорчил. Тем не менее он выпил несколько рюмок, по телу разлилось волшебное тепло, внутри стало уютно, и угрызения совести исчезли сами собой.

В конце трапезы появился Распорядитель. Он был в черном фраке и ослепительно белой рубашке.

– Для разминки сыграем в «мафию», – объявил он и обвел взглядом присутствующих. – Как я понимаю, эту старинную русскую игру никто не знает.

Все промолчали. Распорядитель извлек из кармана колоду карт и протянул бизнесмену.

– Виталий, попрошу вас, потасуйте и раздайте. Прошу не беспокоиться, игра не на деньги.

– А мы могем и на деньги, – радостно сообщил тот.

– У нас был гость, которому почти два часа втолковывали, что «мафия» – это вовсе не картежная игра. Карты же – просто подручное средство… Он не соглашался играть, и нам пришлось с ним расстаться… Кстати, его супруга с ним не поехала, осталась, и, между прочим, прекрасно провела время…

– У вас такие строгие правила, – заметила Маша.

– Увы, правила диктую не я, а необходимость криминальной ситуации, в которую все мы уже вовлечены… Спасибо, Виталий. Прошу внимания.

Распорядитель поднял вверх руку. На запястье блеснул фиолетовый огонек дорогой запонки.

– Итак, у каждого из вас одна карта. Значение имеет только масть: красная или черная. Двое из сидящих здесь получили красные карты. Они – члены мафии. Остальные шестеро, так сказать, обыкновенные, честные люди. По моей команде все вы сейчас должны закрыть глаза и, естественно, не подсматривать. Все строится на полном доверии друг к другу. По следующей моей команде обладатели красных карт открывают глаза, видят друг друга и, общаясь мимикой, жестами, выбирают свою жертву. Я кладу перед приговоренным карту «пиковая дама», я не сомневаюсь, вы понимаете, что это просто традиционная символика. Затем прошу всех открыть глаза. И тут начинается самое интересное. Все, разумеется, и «мафия», начинают активно вычислять «преступников»… По обыкновению все высказываются по очереди, а потом путем обычного голосования определяется и приговаривается к «смерти» наиболее подозреваемый. Как вы догадываетесь, совершенно никакой законности. Почти как в нашем просвещенном государстве… Приговоренный выбывает из игры, но имеет право молча наблюдать за происходящим. В моей практике лишь одна почтенная дама никак не могла понять условий игры. С ней тоже пришлось расстаться… Итак, не будем терять времени. Наступает ночь – и все закрывают глаза!.. Так, попрошу склонить головы и ладошками, ладошками прикрыть для надежности. Я понимаю, мы все джентльмены, хотя, уверен, не каждый сидящий здесь правильно напишет это слово… Внимание, «мафия» открывает глаза!

Мигульский опустил руки, огляделся, щурясь из– под очков. Напротив, так же, как и он, сидела бизнес-вумен Ира с вопросительным выражением на лице. Распорядитель стоял, скрестив руки на груди, и откровенно скучал.

«Тут должна быть какая-то определенная хитрая политика, какая-то последовательность в выборе», – сразу попытался определить систему Эд и понял, что все сидящие здесь ему одинаково безразличны.

– Прошу господ «мафиози» определяться побыстрей. Все с нетерпением жаждут крови, – поторопил Распорядитель.

Эд ткнул пальцем в сторону Виталика, тот своими огромными лапами полностью закрывал свою маленькую головку. Распорядитель едва заметно кивнул и положил пиковую даму на стол рядом с жертвой. Ира пожала плечами: мол, почему именно он. Но Распорядитель жестом приказал прекращать переговоры и скомандовал:

– Наступил день. Все открывают глаза.

– Это мне? – изумился Виталик.

– Тебе, тебе! – радостно заверило общество.

Лицо у Виталика вытянулось, он обиженно хмыкнул и, как и супруга, пожал плечами.

– Итак, мафия совершила кошмарное убийство. И долг всех честных людей найти и изобличить преступников. Кто желает высказаться? Таковых нет. Ну, что ж, буквально через десять минут вы будете перебивать друг друга и слышать только себя. Начинаем с левого от меня угла стола. Прошу вас, Захар Наумович!

Криг растерянно улыбнулся, глянул на жену, та сидела с самым задумчивым видом, скручивала в трубочку бумажную салфетку.

– Я даже не представляю, кого можно назвать. Пожалуй, я воздержусь. Это можно?

– Можно, – сказал Распорядитель. – Хотя, как врачу, непростительно. Ведь ваша профессия – искать скрытый порок. Чем не поле деятельности наша игра? Я имею в виду определять профессиональных лжецов… Прошу вас, Мария.

Женщина отложила салфетку.

– Я думаю, исходя из теории вероятности, «мафиози» следует искать как среди мужчин, так и среди женщин, тем более, тех и других здесь почти поровну. Да и обидно не будет…

– Так кто же конкретно? – настойчиво произнес Распорядитель.

– Азиз Алиевич, – решительно сказала Маша.

В тот же миг расхохоталась заразительно Анюта. Вслед за ней смеялась вся компания. Азиз Алиевич растерянно крутил гривой, он отвлекся и не понял, что случилось.

– Прошу вас, господин Мигульский.

Эд уже успел продумать ответ и для отвода глаз решил пожертвовать товарищем, хотя и в этом никакой логики не было.

– Шевчук… Почему он – скажу так, что интуиция подсказывает.

– Теперь вы, капитан. Вы – следующий…

– Мстить не буду. Но для консенсуса, я правильно выговорил, Эд, для этого самого надо долбить кого-то одного, неважно, виновен он или нет, время, как известно, рассудит. Дружно убираем одного – круг сужается. Поэтому, так как я всех одинаково люблю и ненавижу, голосовать буду за набравшего большее число голосов «за».

– Позиция ясна. Прошу вас, Анна.

– Ну, папочку я, конечно, не отдам, хоть он тот еще мафиози… А, пожалуй, самый коварный здесь гражданин Криг. Да.

Захар Наумович глянул в ее сторону грустными маслинками и покачал головой.

– Азиз Али, теперь прошу вас!

– Я думаю, – хрипло начал тот, потом откашлялся, – я думаю, игра интересная, но ни к чему хорошему не приведет. Мафия всегда победит. Потому что все видит и тихо смеется. Вот Анюта смеется, может, она мафия? – с нажимом спросил он, отчего кавказский акцент прозвучал особенно сильно. – А, может, тот, кто больше молчит? А, может, тот, кто больше говорит? Надо смотреть друг на друга и замечать, кто хочет и с кем что хочет сделать; если увидишь, что дурачат, значит, отгадал. Я плохо, может быть, сказал. Мое слово – виноват Криг. Анюта знает, у нее сердце хорошо подсказывает.

– Благодарю. И, наконец, наша молодая леди.

Ирина глянула на Мигульского, но тот сидел с самым скучающим видом, пожала плечами и неуверенно произнесла:

– Наверное, все же Криг…

– Благодарю, – равнодушно произнес Распорядитель. – Виталий, вы не голосуете. Вас нет… Итак, подсчет голосов. Кто «за»? Раз, два, три… Вы тоже, капитан?

– Да, я же говорил…

– Четыре голоса… По остальным кандидатурам голосовать не будем. Уважаемый Захар Наумович, вы приговорены. Как выразился наш капитан, время покажет, справедливо или нет. Что тоже в духе нашего общества.

– Бедные евреи всегда страдают первыми, – вздохнул Криг, лишь бы что-то сказать.

Похоже, что он смертельно обиделся. Маша потерлась о его плечо, но он сердито отстранился.

– Ночь! – раздался повелительный голос. Все послушно закрыли глаза.

Мигульский уже решил, кто будет очередной жертвой. Убирать надо в первую очередь мужчин – они мыслят более логично, да и вообще женщин он всерьез не воспринимал. Эд показал в сторону Азиза, Карасева кивнула в знак согласия.

– Ну, вот, – сокрушенно произнес Алиев, обнаружив перед собой роковую карту.

– Кто говорил, что Азиз – мафия?

Он снял тюбетейку, вытер платком бритую наголо голову.

– Не расстраивайтесь, Азиз Алиевич, – душевно сказал Криг, – сейчас игра примет для вас совершенно комичный оборот. Это – спектакль!

– Э-э, плохой спектакль. Зачем врем друг другу? – покачал головой Азиз.

– Итак, – возвысил голос Распорядитель, – игра продолжается. В скором времени я обзаведусь гонгом, и в нашем отеле будет как на встречах клуба знатоков… Мария, ваше слово в сложившейся ситуации.

– Я думаю, здесь, как говорили древние, надо искать женщину. Справа от себя я слышала характерный шум – а слух у меня хороший. Почти уверена – это Ирина, – и Маша улыбнулась, обнажив ровные белые зубки.

«Она – чудо, – подумал Эд. – Надо скорей ее нейтрализовать». А вслух он сказал: – Шум может произвести любой из сидящих здесь, в том числе и из выбывших из игры. Затекла нога, или там еще что-нибудь… Предлагаю порассуждать логически. Кто больше всех заинтересован, чтобы побыстрей, так сказать, выбить присутствующих, свести к минимуму? Тот, кто играет роль мафии!

– Но игра на этом и построена, – заметил Шевчук.

– Да, но ратовать за единомыслие в таком деле… Это напоминает известные исторические периоды…

– Только не надо про Сталина, – попросил Распорядитель. – В наших правилах – никаких политических споров.

– Я не собирался… Хочу сказать, что наш противник искусно старается снизить, вообще лишить игру интеллектуального содержания. Пустить поиск на волю случая.

– Так кто же он? – спросила Анюта, слушавшая Эда с открытым ртом.

– Я уже назвал его. Это наш бравый, впрочем, и коварный капитан. Напомню, именно он проговорился: голосовать без разбору, поддерживая большинство.

– Благодарю. Теперь ваше слово, господин капитан. Как вы оправдаетесь перед столь тяжкими обвинениями?

– Я не мстителен, – Шевчук покосился на своего товарища. – И речь вел только о том, чтобы скорей приблизить игру к развязке. И она уже рядом. И чем коварней враг, тем искусней его демагогия. Кстати, Эд, а почему ты голосовал за то, чтобы кончить нашего уважаемого Крига? Ведь ты называл меня.

– Именно потому, что был одинок.

– Ну, давайте конкретней. Потом будете выяснять отношения, – вмешалась Анюта. Ей не терпелось сказать свое слово.

– Прости, старина, но я называю тебя. Уж больно ты непоследователен.

– Анюта?

– Уверена, это Шевчук! Вот он молчит, а сам выбирает жертву. Вот увидите, следующей буду я.

Пока Анюта говорила, Азиз Алиевич пристально следил за ней. Потом вдруг произнес:

– Или я не прав, или ты так хорошо притворяешься!

– Папочка, ты о чем?

Азиз промолчал.

– И, наконец, Ира.

– Я думаю, это Мария. У нее, конечно, хороший слух. Но это, кстати, скрипел Виталя…

– А я и не скрипел, не надо, – пробасил вдруг тот.

За столом засмеялись.

– А вот и скрипел, медведь. Ты даже не замечаешь… Я хочу напомнить, как Мария назвала Азиза. Тогда вы тоже смеялись. Но все потом голосовали за доктора. А Азизу все равно карту подложили.

Маша улыбнулась.

– Зачем мне было голосовать за него открыто, если бы это можно сделать было, подкинув пиковую даму?

– А, наверное, не договорились!

– Надо определить тех двух человек, которые ни разу друг против друга не выступали и голосовали за одного и того же, – наставительно изрек Шевчук. Он усмехнулся и пристально посмотрел на Ирину. Та быстро глянула на него и опустила глаза.

– Кстати, ты с Ириной и с Аней ни разу не пикировался, – заметил Эд.

– И с Машей тоже. Я против женщин не воюю.

– И в Чечне тоже? – вдруг спросил Виталий.

– И в Чечне… – проговорил Шевчук и нехорошо посмотрел на Карасева. – А ты хочешь сделать какое-то заявление?

– Мне нечего заявлять… – Карасев повел литыми плечами.

– Друзья, – громко произнес Распорядитель. – Мне кажется, нарушаем джентльменское соглашение: никакой политики. Уважаемый Карасев, вам предупреждение!

– Вас по-о-нял! – нарочито протянул тот и откинулся в кресле.

– Сейчас я назову кандидатуры, выносимые на суд. Голосованием определим приговор. Как всегда, начнем по часовой стрелке. Итак, приговаривается наша Маша. Прошу голосовать.

Ирина дернулась, но, напоровшись на суровый взгляд Мигульского, почесала себе нос.

– Я передумала.

– Понятно, – усмехнулся Распорядитель. – Следующий кандидат на виселицу – Мигульский.

Поднял руку только Шевчук.

– Один командир корабля, пилот первого класса, – Распорядитель обвел всех взглядом, – проходя по салону самолета, походя пошутил: «Ну, что, смертнички, собрались?» И странно, почему-то никто его шутки не принял. Были и такие, которые потом нажаловались… Как будто он был должен дать им стопроцентную гарантию возвращения на землю. Кого мы убиваем следующего – капитана? Кто – «за»? Так… Эдуард, Ирина… Анюта. Три голоса. Уже все ясно… Но – закончим круг, чтобы окончательно определиться в наших симпатиях. Это не менее занятно. Кончаем Анюту. Кто «за»? Нет таковых, как говорят в парламенте. Женщин действительно щадят. И совершенно опрометчиво. И последняя – Ириша… Понял вас, Мария, ваш голос учтен. А всех остальных прошу учесть ее слух… Итак, Шевчук. Можете сидеть. Прошу принять соболезнование по поводу вашей казни. Это грустно.

– Интересно, что бы подумал человек, который бы подслушивал нас? – задумчиво произнес Захар Наумович.

– Слава богу, здесь нас никто не услышит… – отозвалась Маша.

– Игра подходит к концу. Последняя ночь! Мафия открывает глаза. Так… Наступает день. Карта у нашей очаровательной Марии.

– Эдуард, я знаю, это она, это Ира. Давайте против нее голосовать, – вдруг зачастила Анюта. Она заметно порозовела, видно, что игра захватила ее. Она забыла о своем папочке, который равнодушно наблюдал спектакль и незаметно нюхал какую-то дрянь.

– Погодите, Аня, – усмехнулся Распорядитель. – Вы хотите установить союз с одним мафиози против другого? Это немыслимо, игра закончена, и, увы, она подтвердила старую истину: мафия бессмертна. Уважаемые Эдуард и Ирина, действовали вы почти безупречно. У вас, Эдуард, была пара неплохих логических вывертов, хотя, конечно, построенных на чистейшей демагогии. Я понимаю, это профессиональное.

Мигульский сдержанно кивнул на подпорченный комплимент, Ирина же расцвела. И тут все разом заговорили, загалдели, словно желая тут же подтвердить истинность мысли: все мы крепки задним умом.

– Друзья, – вновь заговорил Распорядитель. В голосе его почувствовалось что-то заговорщицкое. – Я хочу представить вам моих помощников.

Внезапно двери отворились, на пороге появился высокий человек в красном костюме и с огромной серебристой бабочкой под горлом. Круговым движением руки он поправил остатки черных волос вокруг лысины и щелкнул каблуками. В другой руке он держал серебряный поднос.

– Это Кент, – представил Распорядитель. – Он профессиональный артист. Ему не очень везло в карьере. Но в нашем отеле он нашел себя, хотя уверяет, что все еще продолжает искать. В этом, я думаю, нам еще предстоит убедиться… Я все правильно сказал, Кент?

– Вы всегда правы, господин Распорядитель, – бесстрастно заметил тот.

– А где же второй помощник? – спросил Карасев.

– Минутку терпения… Я уверен, что второму помощнику будут рады мужчины, потому как он сегодня играет особую роль. Мой помощник Юм! – провозгласил Распорядитель и показал на стену.

Гости недоуменно переглянулись, но тут обшивка из черного мореного дуба разверзлась, в стороны отлетели ставни и всем предстало ярко освещенное помещение с множеством бутылок на полках. Откуда-то снизу выпорхнул пухленький толстячок с растрепанным чубчиком, неожиданно ловко перемахнул через стойку, даже не задев стоящие на ней стаканы.

– Я тут, хозяин! – Он поклонился.

Гости зааплодировали. Особенно, как и предупреждал Распорядитель, неистовствовали мужчины. Тут же у стойки образовалась очередь. А Распорядитель продолжил:

– Он тоже профессиональный артист, причем самого широкого амплуа. Он начинал петь в опере, потом были какие-то неурядицы, трения. В мире искусств, как все мы знаем, склок и конфликтов не меньше, чем где-либо… Вы нас побалуете своим пением, Юм?

– Охотно, – артист откашлялся, выбросил вперед левую руку, но передумал, опустил ее и поднял правую.

– У-устал я греться у чужого огня. Но где же сердце, что полюбит меня. Живу-у без ласки… – проревел он, запнулся, низко поклонился и признался:

– Дальше не помню. Кажется, ему надо было ходить в маске, – и Юм пожал плечами.

– О, боже, – тихо сказала Маша.

– Я согласен, скверно, – повернулся к ней Распорядитель. – Надеюсь, Юм, вы реабилитируетесь в роли бармена.

Последние его слова утонули в громогласном сочном баритоне:

– Кто может сравниться с Матильдой моей, сверкающей искрами чудных очей! Как на небе звезды осенних ночей, все страстною негой дивно полно, в ней все опьяняет, в ней все опьяняет и жжет, как вино…

Голос был силен, густ, потрясал оперной статью, и пока Кент не пропел куплет до конца, все, завороженные, стояли с открытыми ртами.

Первой зааплодировала Мария, по ее примеру бешено зааплодировал Захар Наумович, тут же присоединился и Виталий, его огромные ладони звенели от ударов, будто два хороших металлических блина.

– Ария Фигаро! – бесстрастно объявил Кент и на одном дыхании исполнил очередной шедевр.

Выждав, когда смолкнут овации, Распорядитель сказал:

– Поблагодарим Кента, у него потрясающие вокальные данные. Благодарю вас, Кент, на сегодня вы свободны.

Тот коротко поклонился и исчез за дверями. Тут же раздался приглушенный грохот, что-то зазвенело.

– Кажется, упал поднос, – констатировал Шевчук. Он стоял последним в очереди.

Мигульский взял порцию шампанского со льдом и рюмку коньяка, а Шевчук, не колеблясь, заказал сто пятьдесят водки. Платили, не отходя от стойки.

– Разжился деньгами? – спросил Эд.

– Получил выходное пособие… Да и черт с ними, нет уже здоровья грузчиком ишачить… Пойдем в тот дальний угол. Там как раз два кресла и столик.

– Так кто ж твои знакомые? – нетерпеливо спросил Эд.

– А ты как сам думаешь?

– Кто-то из женщин?

– Ход мыслей правильный.

– Значит, Ира.

– Карасева. А раньше была Поповой. Видишь, сидит, спинка напряженная, но виду не подает. Никогда б не подумал, что она за Карася замуж выйдет. Дебил. Я еще лейтенантом был, когда познакомился с ней. В отпуске зашел к друзьям, они поволокли меня на какую-то хату. Там – студентки, портвейн льется, нравы простые, все друг друга любят. В общем, весело было. Я с ней до самого конца отпуска встречался. А потом, как пишут в романах, следы ее затерялись.

– В романах не так пишут. Прошли годы. И вот однажды в маленьком отеле граф Шевчук увидел женщину, лицо которой показалось ему до странности знакомым…

– Неплохо.

– Ну, а кто второй, доктор?

– Доктор. Он, правда, тогда не такой чопорный был. Попроще. От триппера меня лечил. За деньги, естественно. В госпиталь мне идти не хотелось – настучали бы на работу. Я ему потом еще австрийскую зажигалку на пьезоэлементе подарил. У него в кабинете во всю стену муляжи висели пораженных половых органов. В цвете, во всей красе. Пока доктор с мазками возится, стоишь, рассматриваешь, просвещаешься, делаешь для себя выводы. Идет процесс покаяния. Вот такой Захар Наумович… А сейчас, видишь, чуть ли не светило научное.

– И, конечно, не хочет вспоминать о своей подпольной практике.

– Еще бы! Ведь в «кожвенке» порядок такой: не лечат, пока не назовешь имя дамы сердца… Только давай, Эд, о моих знакомых – никому. Договорились?

– Ладно.

– Доктора, доктора скорей! Какое несчастье! – вбежал Азиз, он растерянно озирался, наконец заметил Крига:

– Вы же – доктор, скорее, помогите!

– Что случилось?

– Там… Такое несчастье!..

Все сорвались с мест. В дверях возникла давка, толпой выскочили в коридор. В ярком свете люстры мерно раскачивалось тело повешенного. Это был Карасев. Ирина при виде его издала дикий вопль. Все оцепенели, прикидывая возможные последствия этой пренеприятнейшей ситуации. Захар Наумович как завороженный смотрел на посиневшее, почти до черноты, лицо повешенного, потом медленно перевел взгляд на его ботинки.

– Что ж вы стоите, быстрей несите стул! – первым опомнился Шевчук.

И тут повешенный высунул язык и нахально подмигнул, потом вытащил из кармана платок и шумно высморкался:

– Наверное, на сквозняке протянуло… – заметил он из положения сверху.

Раздался глухой стук: Анюта хлопнулась в обморок. Потом что-то заскрипело, и повешенный плавно вернулся на грешную землю. Но момент воскрешения был подпорчен. Лишь ботинки коснулись пола, Виталий получил крепкую оплеуху от молодой супруги.

– Ты подлец! – с чувством высказалась она и с размаху влепила вторую пощечину. Тут она заметила Распорядителя:

– А шуточки ваши идиотские – хуже некуда.

Распорядитель повернулся к Виталию:

– Вы же сказали, что обо всем предупредили супругу! Значит, обманули меня!.. Мне очень жаль, Ирина, что ваш муж такой черствый и грубый человек. Что же касается остальных посетителей, позволю напомнить, что в названии моей игры присутствует слово «убийство».

Пока Карасев распутывал на себе хитроумные ремни, на которых он был подвешен и которые были скрыты под пиджаком, Распорядитель продолжил:

– Моя игра сопряжена с риском нервного срыва. Надеюсь, этого не произойдет, если уважаемые гости будут выполнять мои рекомендации… Кстати, как вы, милейший доктор Криг, оцените цвет лица удавленника? Не переживайте, Виталий, сейчас в вашем лице есть что-то притягательно-сатанинское.

Криг пожал плечами:

– Вообще-то моя специализация – венерические болезни…

Карасев наконец распутался и поспешно исчез в своем номере. Оттуда донеслись приглушенные крики: «Ты сделал меня посмешищем в глазах твоих кретинов-одноклассников!..»

– Ну вот, одна драма налицо, – невозмутимо отметил Распорядитель.

– А вы что, собираетесь устроить вселенский скандал? – спросил Шевчук.

Распорядитель холодно посмотрел на Игоря и небрежно обронил:

– Все драмы и скандалы находятся внутри людей. И я тут абсолютно ни при чем… Кстати, весь прошлый заезд, все до единого человека, пожелали быть сфотографированными в повешенном виде. Я даже думаю сделать это доброй традицией моего заведения. Портрет в петле и с золотым тиснением: «На долгую память об отдыхе в отеле "Завалинка".» Или же: «Добро пожаловать в отель "Завалинка".»

– Второй вариант, по-моему, лучше, – заметил Мигульский.

– Возможно… Фотоаппарат к вашим услугам. Разумеется, за дополнительную плату. Спокойной ночи, господа!

Распорядитель коротко поклонился, четко повернулся и вышел.

– У него выучка лакея высшего света, – бросил негромко уже окончательно пришедший в себя Криг.

– Зря, доктор, уж на лакея он совсем не похож… Он не берет чаевых, – произнес Шевчук и многозначительно усмехнулся.

Установилась несколько нервозная тишина. Бледная Анюта сидела в кресле. Азиз обмахивал ее платком. В полном молчании гости бесшумно поднялись и разбрелись по номерам. Алиев помог подняться своей подруге, пробормотал безадресное «спокойной ночи». Мигульский и Шевчук остались вдвоем.

– Пошли ко мне, – предложил Игорь. – У меня есть бутылка водки.

– Давай глянем, может, еще бар открыт.

Но створки были плотно закупорены, будто бара и не существовало.

– А закуска есть? – спросил Мигульский.

– Вот закуски нет.

– Погоди, я сейчас захвачу печенье…

Они уселись в кресла и, не глядя друг на друга, по очереди налили себе водки. Выпили молча.

– Ну, и как ты думаешь, кому пришла затея собрать нас в этом отеле? – спросил Игорь, с отвращением пережевывая печенье.

– Ну, точно, не я. Я думаю, он появится последним, приедет на крученом «Бентли», а мы, приняв на грудь хорошую дозу дармовой выпивки, будем благодарить его за то, что он собрал нас всех под этой крышей.

– А я только и делаю, что прицениваюсь, то к одной роже одноклассничка, то к другой.

– Его или ее здесь нет. На Машу подумать – нелепо. Анюта? Идиотом надо быть, чтоб даже представить это.

– Кто знает, может, именно она заставила своего «папусю» раскошелиться на приглашения всем нам. Конечно, не простой малый, но он всецело занят своей «беби», небось, сбежал от морщинистой Гюльчихры и доволен, как мартовский кот. Карасев достаточно ограничен, чтобы плести какую-нибудь интригу… А может, это Ирэн морочит тебе голову? Она никакого отношения к Стеценко не имела?

– Нет. Здесь никто не мог знать Стеценко.

– Так. А местный персонал? Мальчик тут ходит, Мустафа, кажется, завтраки в постель разносит…

– Распорядитель мне не по душе. – Шевчук опрокинул в себя водку, закашлялся. – Корчит из себя великого гения. Козел… Не разберешь, чего у него на уме.

Шевчук вытер пот со лба, снял потрепанную куртку, повесил небрежно на спинку стула. Раздался характерный стук. Мигульский покосился на оттопыренный карман.

– У тебя там бомба?

– Не угадал. Пистолет.

– Ты хочешь устроить здесь перестрелку?

– Я не хочу, чтобы со мной невежливо обращались.

Мигульский снял очки и потер переносицу. Без очков он стал похожим на сову: нос казался длиннее и крючковатее.

– Похоже, я вляпался с тобой в нехорошую историю. Те ребята явно связаны с наркобизнесом. И тебе, Шевчук, лучше по-мирному отделаться от них. Прибьют – и концов не отыщешь.

– Какой еще наркобизнес! – раздраженно отреагировал Игорь. – Даже если я и вывез из Чечни наркотики, – ведь столько времени прошло, давно бы куда-нибудь сплавил.

– Не будь наивным, – саркастически усмехнулся Эд. – Ты им нужен, чтобы прощупать насчет связей с наркодельцами. Им нужны курьеры, как их там, гонцы, нужны боевики – крепкие парни, которые умеют обращаться с оружием. Ветераны войны для них, сам знаешь, в цене. Вспомни, как намекали на дела с наркотой. Хотят взять тебя на крючок. Видят, парень бедствует. Решили для начала сделать тебе путевочку, чтоб почувствовал красивую жизнь.

Шевчук зевнул, пробормотал:

– И для того, чтобы показательно грохнуть меня, собрали полкласса. Раззевался я чего-то.

Он достал пистолет, положил перед собой, рассеянно погладил пальцами рукоятку, ствол. Несмотря на жару, металл был прохладным.

В дверь постучали. Шевчук вздрогнул, поспешно спрятал оружие.

– Войдите! – крикнул он.

Это была Ирина. Она заметно смутилась, завидев в номере двоих мужчин.

– Извините, пожалуйста… Игорь, можно вас?

Шевчук с готовностью поднялся, шагнул к двери, но тут же вернулся, небрежно набросил куртку.

– Пошли.

– Давай спустимся во двор, – шепотом сказала Ира.

В полном молчании они спустились на первый этаж, отодвинули дверной засов и вышли на воздух.

– Боже, Игорь, если б ты знал, что я пережила, когда увидела тебя! Даже думала, что Виталя услышит, как колотится у меня сердце. А ты еще: «Виделись где-то»… Господи, думаю, только ты молчи, молчи, ничего не говори больше и не спрашивай.

Шевчук притянул Ирину к себе и почувствовал, как напряглась его спина.

– Сколько ж лет мы с тобой не виделись? Десять? Двенадцать? Куда ты исчезла? Я тебя искал…

– Родители поменяли квартиру… А потом… потом я вышла замуж.

– За Витьку?

– Нет, за другого. Через некоторое время развелась. А с Виталей мы поженились неделю назад. Детей нет… Ирония судьбы – с вашим классом. Просто в голове не укладывается, что вышла замуж за твоего одноклассника. Ну, а ты как жил эти годы? – спросила Ира и оглянулась по сторонам. – Еще увидит кто.

– Мужа боишься?

– Муж в постели. И уже не встанет. Я устроила ему скандал и сказала, что не смогу заснуть, если не подышу свежим воздухом. Такой идиот… У меня чуть сердце не лопнуло, а он еще язык высунул.

Шевчук хмыкнул:

– Тебе с ним будет весело.

– Он всегда таким придурком был?

– Не всегда. В первом классе был нормальным.

– Но я ж не могла выйти замуж за него в первом классе. Ладно о нем. Ты мне не рассказал о себе. Как ты жил?

– Как жил? Служил – не тужил. Сначала в Забайкалье, потом в Чечне, в десантно-штурмовом батальоне. Под Грозным получил обширные осколочные ранения, контузию, был в реанимации, откачали, потом частичная потеря памяти. Восстанавливался долго. В общем, отделали меня так, что пришлось по здоровью уволиться из армии. Стал я несколько нервным, жена меня сначала терпела, потом не вынесла и ушла вместе с дочерью.

– А кем ты сейчас работаешь? – Она смотрела на него, в темноте близко-близко сияли ее глаза.

– Сказать по правде – никем. Последнее место – грузчик…

– Ты постарел, – она вздохнула. – Я сразу заметила: у тебя виски поседели.

Ира погладила его по голове, прижалась к нему.

– А руки у тебя такие же крепкие. Ты тогда еще пацан был, а сейчас – мужчина, загадочный, романтичный. Такие, как ты, девочкам нравятся.

– Если есть деньги…

– Игорь, – она запнулась, потом тихо-тихо спросила: – А я сильно изменилась?

Он взял ее лицо в свои ладони, вгляделся нарочито внимательно и очень серьезно сказал:

– Не могу лгать женщинам… Ты все такая же юная вертихвостка!

– Да ну тебя, – сердито произнесла она и склонила голову ему на плечо.

Игорь поцеловал ее и, задохнувшись, прошептал:

– А губы у тебя все те же…

– Какие же?

– Мягкие и податливые…

– Это плохо?

– Это хорошо, – Игорь снова стал целовать ее, а она обвила руками его шею, чувствуя, как кружится голова и почему-то слабеют ноги.

– О, ужас, что я делаю… – Она оттолкнула Игоря, отступилась. В свете луны был виден лишь темный овал ее головы. Она смотрела вниз и куда-то в сторону.

– Игорь, никто не должен знать о наших отношениях, надеюсь, ты понимаешь. Виталя такой ревнивый, он просто свирепеет… И вообще извини, мне уже пора.

Ира осторожно проскользнула за дверь, через минуту вслед за ней вошел Игорь, тихо задвинул засов. …Шевчук ворочался в постели, не мог уснуть, брал на ощупь спички, чиркал в темноте, раскуривал потухшую сигарету, сосредоточенно пускал к потолку невидимые клубы дыма, следил за красным мерцающим глазком сигареты. …Все случилось во время его второго лейтенантского отпуска в мае. Да, именно в мае. Уже отцвели сады, и белая, розовая, голубая кипень осыпалась и рассеялась по земле, алым пожаром полыхали розы, источая по вечерам сладчайший аромат. Деревья набухли от избытка зеленой массы, поднимался ветер, и листва отвечала ему многоголосым шепотом.

Они больше никогда не возвращались в компанию, которая сблизила их, так безоглядно толкнула друг к другу. После третьей, четвертой, а, может, пятой встречи между Игорем и Ириной наметились и с тех пор все более определялись особые отношения, которые уже предполагали доверительность, деликатность в чувствах и не терпели налета случайности, неопределенности и необязательности. Игорь по ночам возвращался домой, шел на цыпочках по скрипучим половицам, будил домашних. В постели он долго не мог уснуть, прислушивался к ударам сердца. Ирина же напрочь забросила подготовку к экзаменам, и все дни напролет проводила с ним. То бездумно-счастливое время осталось запечатленным на снимке. Фотограф снял их возле кафе «Голубые купола», потом по почте пришла карточка. Он долго хранил ее в кармане, а потом по рассеянности выстирал вместе со своей офицерской рубашкой. И фотография превратилась в склизкую истертую тряпицу. А вскоре поблек и мимолетный образ давней подружки.

Следующий отпуск был через полтора года. Чувствами юного офицера владели иные женщины. Полтора года – огромный срок! Правда, он пытался отыскать Ирину, но – неудачно. А потом он женился, так и не узнав, что Ира вышла замуж годом раньше. Семейная жизнь довольно скоро наскучила своей обыденностью, особенно угнетал нищенский быт, которого он как-то раньше не замечал. «Заметить» помогла молодая жена. Со службы он возвращался поздно, но и в те короткие вечерние часы она успевала выразить недовольство убогой частной квартиркой, туалетом на улице, пустующим холодильником, проклинала забайкальский край, в который занесла ее нелегкая, соблазненную перспективой романтичной жизни. Игорь скрывался от этих стенаний на службе, задерживался как мог, чувствуя, что вот-вот грядет развязка их недолгого союза. Когда началась чеченская война, он трижды подавал рапорты, не желая сознаваться в душе, что делает это лишь для того, чтобы сбежать от пустоты и разочарований семейной жизни. Но тут Ольга забеременела и через положенное время родила девочку. И тут уж стало не до споров и упреков. Надо было выживать. Выживать втроем – среди холодов, пыли, антисанитарии. И вроде бы что-то уже налаживалось в жизни, вечером ноги сами несли его домой, и во взгляде Ольги появилось нечто новое: не то что смирение – извечная женская духовность, мудрость, которые приходят вместе с материнством, и лишь ему подчинены. Но тут нежданно-негаданно пришел приказ – в Чечню. Узнав об этом, Ольга словно закаменела и целую неделю, которую отвели на сборы, разговаривала сквозь зубы. Лишь в последний день смягчилась, всплакнула, неизвестно, кого больше жалея. Уехал он с тяжелым сердцем, с глухой обидой в душе. Он долго не писал, лишь через месяц отправил небольшую записочку с адресом полевой почты…

Наутро Распорядитель попросил гостей собраться в зале. За ночь кондиционеры выстудили помещение, и потому темно-синяя тройка выглядела на Распорядителе вполне уместно. Ирина и Анюта сразу почувствовали бодрящую свежесть, стали ежиться от холода, пытаясь на груди согреть обнаженные руки, Мария предусмотрительно надела куртку. Мужчины негромко переговаривались, собравшись в свой кружок. Криг поучал:

– Не знаю, что это за игра такая будет, но, уважаемые товарищи, я твердо уверен, что детектив без погони, даже хотя бы без перемещений в пространстве… – …это пустейшая фраза, – закончил Мигульский заученной формулировкой.

– Да-с, абсолютно мертворожденная, аморфная затея. Заперли нас в этих стенах, – продолжал Криг, – кстати, надо уточнить, имеем ли мы право выходить за забор, а то, может, мы здесь находимся на положении арестантов… И будем в этих стенах целую неделю любоваться друг другом!

– Захар, – подошла Мария, взяла мужа за локоть, – не ворчи, пожалуйста, ведь ты прекрасно знаешь, что не нужна тебе автомобильная погоня…

– Не в погоне дело, Маша… – Захар Наумович мягко отстранил руку и продолжил: – Знаете, есть такая редкая болезнь «прогерия». Говоря коротко, это преждевременное старение. Семнадцатилетняя девушка за несколько месяцев превращается в старуху: увядает кожа, появляются морщины на лице. Кошмар! Так вот, все это начинание нашего любезного попечителя поражено прогерией, это – увядание на корню… Кстати, а где же он сам?

– Доктор, я здесь и специально дал вам возможность самовыразиться, – громко произнес Распорядитель. Он спускался с лестницы, позади него безмолвно ступал Кент и уже последним семенил Юм. Он что-то бормотал себе под нос и теребил цепочку, свисающую из кармана на груди.

– Дорогие гости, я еще раз желаю вам доброго утра, а женщинам – никогда не болеть прогерией и не попадать на прием к доктору Кригу.

Карасев расхохотался, а вслед за ним захихикали женщины.

– Не надо зарекаться, – пробормотал Криг и выдавил улыбку.

– Друзья, – произнес Распорядитель и обвел всех своим проницательным взглядом.

Компания уже расселась по креслам и диванам. Женщины выпрямили свои изящные спинки, мужчины приготовились внимать, не забывая держаться при этом с достойным видом.

– Я хочу предложить вам несколько вариантов игры. Все они достаточно разработаны, имеют сценарии, но я всегда больше полагаюсь на инициативу и выдумку самих игроков. Поэтому я никогда не знаю, чем закончится игра и кто станет жертвой.

В связи с этим мое условие такое: не спрашивать, когда произойдет «убийство». Обещаю, что оно станет логичным завершением игры. Итак, вариант первый – «Завещание – наследники», вариант второй – «Убийство по контракту». Платный наемник, свидетели, сцены ревности, конкуренты – всяческих нюансов в этом варианте сколько угодно. Следующая детективная ситуация называется «Политический анекдот». Прошу, господа, кто знает, рассказать политический анекдот…

Распорядитель обвел взглядом присутствующих. Все молчали, нервно переглядываясь.

– Все понятно, – сказал Распорядитель. – Юм, выручайте!

Юм вздрогнул, кашлянул.

– Армянскому радио задают вопрос: «Какое самое мощное артиллерийское орудие?» Ответ: «Носовое орудие "Авроры". Один раз выстрелило холостым – и до сих пор все рушится».

– Спасибо. Очень бородато, но сойдет… Время действия – 1937 год. В компании травят политические анекдоты. Среди присутствующих – один стукач. Наутро кое-кто исчезает. И начинается самое интересное: определить, кто же стучит… Еще вариант – «Банальное отравление». Кошка выпила пролитое молоко и издохла. Для игры есть специальное чучело дохлой кошки. Хотите полюбоваться? Кент, будьте любезны, принесите усопшее животное.

– Нет, спасибо, спасибо! Не надо, – поторопились отказаться женщины.

– Кент, остановитесь!.. Кто-то кого-то хотел отравить. Загадка. В конце концов все же отравил… Кстати, каждый из вас может предложить свой вариант игры, пусть самый невероятный… Еще один вариант – «Резидент». Действуют шпионы, один из них завербован контрразведкой враждебного государства. Кто – неизвестно. Далее из Центра прибывает курьер, ищет связь с резидентом, чтобы сообщить о предателе. Весь вопрос, кто умрет первым. И так далее… Какие будут соображения?

– Я предлагаю выбрать вариант «Резидент», – подала голос Маша.

– Я тоже, – выдержав паузу, сказал Криг.

Остальные пока молчали.

– А я хотел там, где кошка молоко пила. Очень смешно будет, – заявил вдруг Алиев.

– Ага, – с ухмылкой поддержал Виталя. – Особенно, когда она дрыгаться будет.

– И мяукать! – пискнула Анюта.

– Давай, ты будешь играть роль кошки, – Виталя ласково положил свою лапу на плечо Ирины.

Та нервно дернулась:

– Тогда ты – роль цианистого калия.

Криг вздохнул, а Распорядитель предложил проголосовать. За «кошку» были трое: Алиев, Анюта и Виталик. Остальные – за «резидента».

– А кто кем будет? – спросил Шевчук. Он постоянно зевал и тяготился ситуацией. Ему очень хотелось к Натану, на пиво, прямичком к свежему утреннему привозу, чтобы там залпом выдуть кружку, вытереть пену с усов и произнести привычное: «Хорошее сегодня пиво». Потому что плохого у Натана не бывает, ведь Натан пиво не разбавляет. Недоливать – это да, а вот чтобы разбавлять… увольте.

– Каждый из вас получит запечатанный конверт, вскрыв его, вы узнаете свою роль и тех людей, с которыми по условию игры вы уже знакомы. Место действия – наш отель как он есть. Перечень ролей вам зачтет Юм. Прошу вас.

Сказав это, он удалился.

Юм оставил в покое свою цепочку, с готовностью вскочил, быстро вытащил из широченных штанин блокнот, помусолил палец, стал перелистывать и бормотать:

– Удар молотком, убийство малютки… Смерть в ванне… Удушение газом… Так, уничтожение трупа! Так… расчленение, в обиходе «расчлененка»… Это не то. В серной кислоте… Все не то. Так… Вот! – радостно воскликнул он. – Действующие лица и исполнители. Исполнители – это вы! Так, читаю… Резидент, приятный человек неопределенного возраста. Два его агента – «01» и «02». Тоже очень приятные люди. Второй из них завербован противоборствующей стороной. Так сказать, немножко предатель… Курьер из Центра. Сутенер, связанный с наркомафией, – весьма симпатичный и веселый товарищ. Теперь – другая сторона, противоборствующая. Начальник контрразведки и его помощник, весьма достойные люди, тоже неопределенного возраста.

– А где женские роли? – спросила Ира. – Мы что, зрителями здесь будем?

– Все роли могут быть и женскими! – поспешил заверить Юм. – Все до одной, у нас равноправие. Но есть и чисто женские. Я их не успел назвать. Вот, – он глянул в блокнот, – горничная и проститутка из отеля.

– И кто же будет проституткой? – спросила сурово Ира.

– Да кто угодно, – толстяк пожал плечами. – Любая женщина в душе готова хоть немного побыть проституткой.

– Ну, а если никто не согласится? – поинтересовалась Маша. Она была сегодня просто пленительна.

– Тогда проституткой буду я, – не моргнув глазом ответил Юм.

Женщинам этот ответ пришелся по душе. Мужчин же, и особенно Алиева, привел в замешательство: каждый успел прикинуть на себя роль потаскушки. Или хотя бы горничной.

– Зачем мужчина-проститутка? – сердито спросил Азиз Алиевич. И пожал плечами…

Как всегда незаметно появился Распорядитель. Несомненно, он обладал феноменальными способностями на этот счет. В руке он держал несколько конвертов.

– Мужчины никак не могут поделить роль Мессалины? Увы, она им не достанется. А вы, Юм, на сей раз получите повышение, держите свой конверт и заодно раздайте остальные. В каждом конверте – записка. Всем вам определена роль и даны небольшие рекомендации.

В зале повисла тишина. Шелестела бумага. Все погрузились в чтение записок от Распорядителя. Сам же он, надменно скрестив на груди руки, ждал, пока гости освоятся с новым положением.

– Почему я должна играть роль проститутки? – Ирина встала, уперла руки в боки. Весь вид ее говорил о высшей степени раздражения.

Распорядитель недоуменно вскинул брови.

– Но простите, почему это так вас возмущает? Ведь это всего лишь роль. Никто не заставляет вас торговать телом.

– Но почему именно я? Вон, пусть Анечка играет. У нее лучше получится.

– Интересно, почему это у меня лучше получится?! – вмиг вскипела та.

– Мне просто так показалось, – холодно ответила Ирина.

– Ты лучше посмотри на себя в зеркало, тогда поймешь, кто больше похож на проститутку! – процедила Аня.

– Дорогие женщины! Милые и прекрасные! – громыхнул Распорядитель, оборвав грызню. – Мне очень жаль, но я вижу, что ни одна из вас не способна сыграть соблазнительницу. А именно это умение самое важное в предлагаемой роли. Прошу простить, переоценил.

– Да соглашайся, чего ты, в самом деле! Не убудет же, – прогудел Виталик.

– Ну, если… муж не против, – Ирина нервно усмехнулась и покраснела, – то я согласна.

– Позвольте теперь представить горничную. Это – уважаемая Анюта. Господин Мигульский – сутенер, связанный с наркомафией. Надеюсь, вас эта роль не шокирует?

– Абсолютно нет!

– Это у него профессиональное, – хмыкнул Шевчук.

– Не стоит, капитан. Впереди еще много стрессовых ситуаций. Поверьте мне… Остальных называть не буду. Среди них – шпионы и сотрудники секретной службы – люди профессий, которые не афишируют.

– А где же Кент? – спросил Мигульский.

– Он будет к обеду.

– И в какой же роли?

– М-м… В роли государственного служащего. А теперь до обеда все свободны. С этой минуты руководители противоборствующих сторон начинают действовать. Моя роль остается прежней – Распорядитель. Удачи, господа!

«Сутенер… Ну и черт с ним, – Мигульский подавлял в себе комплексы ущемленного самолюбия. – Сяду у стойки бара, возьму коктейль и буду наблюдать за всеми. Я – сутенер… Кстати, неплохой заголовок: "Как я был сутенером". Ух, коллеги лопнут от зависти».

Мигульский подошел к Юму, широко улыбнулся:

– Юм, голубчик, скажите свое заветное: «Сезам, отворись!»

– Понял, сию секунду, – с готовностью ответил он, вытащил ключик, вставил в неприметное отверстие, распахнул створки, кряхтя пролез под стойку, потом он быстро и ловко смешал напитки, бросил кубики льда, воткнул в янтарную жидкость соломинку.

Мигульский сложил губы, будто для поцелуя, прикрыл глаза, вожделенно стал посасывать соломинку. Мимо него чинно прошествовала чета Карасевых.

– Господин сутенер, – самодовольно объявил Виталя, – я покупаю ее на все оставшееся время. – И он, хохотнув, с силой притянул к себе супругу. Она буркнула что-то недовольное.

– Предохраниться не забудь, ловелас, – обронил Мигульский.

…В записке для Шевчука значилось, что он является агентом «01», а его резидентом – Криг. Шевчук хмыкнул, скомкал записку и швырнул ее под кровать. «Напиться, что ли», – подумал он, и уже было собрался встать и пойти в бар, как в дверь осторожно постучали.

– Войдите! – громко произнес он. На пороге стоял Захар Наумович.

– Пожалуйста, – не поднимаясь с кровати, показал жестом Шевчук. – Садитесь, где хотите.

– Как вы знаете, по условиям игры каждому предопределена своя роль…

– Доктор, давайте короче, вы не Распорядитель, – нетерпеливо заметил Шевчук.

– Я понял, вы хотите сказать, что мне выпало великое счастье иметь вас в качестве шефа?

– Позвольте продолжать? – холодно произнес Криг.

– Конечно, конечно…

– Итак, по условиям игры в потайном месте лежит микропленка. Наша задача – вывезти ее отсюда незаметно для агентов «сикрет сервис». Вот. Я попрошу вас, во-первых, тщательно соблюдать условия конспирации и не показывать виду, что между нами существуют какие-то отношения… Э-э, и еще одно. Я надеюсь, у вас хватит такта и э-э… воспитанности, чтобы не рассказывать, как вы лечились от венерического заболевания.

– Доктор, – воскликнул Шевчук и сел, – а я думал, у вас хватит ума не вспоминать тот постыдный эпизод в вашей жизни. Мой вам совет. Хотите, чтоб забыли, – не напоминайте сами.

Криг молча повернулся и вышел. Потом дверь снова открылась, и показалась голова Захара Наумовича:

– И все же я советую тебе держать язык за зубами, дамский угодник.

Шевчук схватил кроссовку и швырнул ее, но прежде чем она долетела до двери, голова Крига успела скрыться. Игорь выругался и почувствовал, что ему еще сильней захотелось выпить, несколько минут он боролся с собой, потом вскочил, потянулся, подобрал кроссовку, обулся и спустился вниз. Эд допивал свой коктейль.

– А где толстяк? – спросил Игорь и постучал по тому месту стены, за которым скрывался бар.

– Наверное, ушел, – Мигульский зевнул.

– Черт побери! А мне как раз выпить захотелось. Слушай, Эд, найди мне девочку на пару часиков, а то меня душевная тоска гложет.

– Бери любую…

– Что-то наши супруги престали ходить парами…

– Они теперь по разные стороны баррикад… Ты-то кем устроился?

– Агентом «01».

– Потрясающе…

– Ладно, пойду спать, – Игорь тоже зевнул. – Увидишь Юма, скажи, пусть бутылку водки занесет в номер. Я угощаю. …А в это время в семье Кригов назревал скандал. Захар Наумович поведал супруге об инциденте с отставным капитаном и приготовился выслушать мудрое сочувствие. Но Мария против обыкновения не выказала ни малейшей жалости оскорбленному супругу, а посоветовала самому быть повежливее. Доктор окончательно расстроился, но психовать не решился – молча отвернулся к окну. Мария вздохнула. Насупленный муж не реагировал, она безрезультатно вздохнула еще раз, потом подсела ближе, погладила его по округлой мягкой спине.

– Ну, золотко, ну не надо обижаться…

– Твои одноклассники – скопище кретинов.

– Кроме меня, милый?

Она улыбнулась, блеснув ослепительными зубками, прижалась к Захару Наумовичу, тот заурчал и растаял.

Потом они обсуждали перипетии предложенной для розыгрыша ситуации. А ситуация простой казалась только на первый взгляд. Марии выпала роль курьера из Центра. По мудрому замыслу Распорядителя, она привезла Резиденту важное сообщение: Центр считает, что один из двух агентов завербован секретной службой. До самого обеда супруги терялись в догадках: кому из двоих агентов – Шевчуку или Алиеву – выпала роль изменника.

– Понимаешь, ласточка, – витийствовал доктор, – если мы не определим, кто завербован, то цель игры – микропленку – мы не сможем передать в пункт назначения. Сейчас в отеле сложилась интереснейшая ситуация, это интеллигентнейшая игра, и этот Распорядитель, к счастью, оказался толковым и изобретательным малым.

– Кажется, ты был о нем иного мнения, – заметила Маша.

– Машутка, ты же прекрасно знаешь, что я не даю преждевременных и категоричных оценок. Так вот, игра рассчитана исключительно на интеллектуальную личность. А вот армейские дубы, типа этого капитана, могут испохабить ее с самого начала.

Захар Наумович еще долго ораторствовал, искаженно цитировал Платона и других древних философов, а Маша тем временем разрабатывала план разоблачения. Несмотря на обильные цитирования, Криг был менее начитан, чем супруга, и она частенько поправляла его.

– Детективная игра должна быть гармоничной, взаимообразной и диалектичной, а к финалу, – все более распалялся доктор, – наполниться спектром чувств, идей, оптимизма, жажды поиска…

Воодушевленный, он вскочил, замер на мгновение, поднял вверх палец:

– И еще, как бы поточней сказать, непременно необходимо некое эвристическое начало и, конечно, динамизм, динамизм и еще раз динамизм…

– Захарушка, – Маша взяла мужа за локоть, пытаясь остановить разбушевавшегося супруга. – Я, пожалуй, знаю, как нам изловить предателя.

И Маша шепотом поведала про хитроумную уловку. Возможно, эта уловка и не была стара как мир, но, несомненно, восходила к временам изобретения фотографии. Маша предложила на двух кусочках незасвеченной фотобумаги нарисовать одну и ту же произвольную, для отвода глаз, схемку места, где якобы была спрятана пленка.

– Эти листочки фотобумаги мы помещаем в плотные конверты, которые вручаем нашим агентам. И каждому указываем место, где эти пакеты оставить.

– Ну, а где же они могут их оставить? – нетерпеливо перебил Криг.

– Я об этом тоже подумала. На каждом этаже есть пожарные краны. Они закрыты дверцами и опечатаны. Но конверты можно просунуть в щели.

– Да? – задумчиво промолвил Криг. Потом, ни слова не говоря, вышел в коридор. Через некоторое время он вернулся.

– Действительно можно просунуть. Ну, а дальше? Так и будут они там валяться?

– Неужели ты не понимаешь? Завербованный агент обязательно вскроет конверт и посмотрит на схему, прежде чем положить в потайное место. А фотобумага при этом засветится.

– А если оба откроют?

– Тогда расстреляем обоих, – ответила Маша.

– Ну, а где возьмем фотобумагу? – продолжал настырно вопрошать Криг. Ему мучительно не хотелось принимать вариант, придуманный не им, а супругой. Но, к сожалению, ему самому ничего в голову не лезло.

– Бумагу, проявитель, красный фонарь я беру на себя. Пойду к нашему милейшему Распорядителю, пусть обеспечивает.

Через несколько минут она вернулась сияющая и довольная.

– Распорядитель похвалил мою задумку и сказал, что все принадлежности для фотодела имеются. У него есть небольшая лаборатория. Начертим при красном свете схемы…

Они стали спорить, что им изобразить, потом решили начертить дом, забор, а дальний угол двора отметить крестиком. Все это нарисовали на твердых листочках фотобумаги и упаковали в конверты.

– При красном свете мы с тобой похожи на ужасных кровавых злодеев, – прошептала Маша.

– Ты у меня молодчина, догадливая, умница, – Захара Наумовича ни с того ни с сего, а может, из-за воздействия красного света, потянуло на ласку. Он привлек жену и крепко поцеловал ее в губы.

Маша задохнулась от неожиданности и удивленно вытаращила глаза. Потом, оправившись, сказала:

– Теперь сходи к нашим агентам и вручи каждому по конверту. Только не забудь, кому на каком этаже надо будет их прятать.

– Может, лучше ты сходишь?

– Захарчик, я вообще не должна их знать. И даже про Аню, что она на нас работает… Постарайся с ним помириться. Скажи, что не хотел его обидеть.

– Еще чего, может, прощения попросить?

– Прощения не обязательно, – вздохнула Маша. – Просто не надо самим себе портить отдых.

Захар Наумович потоптался, молча взял конверты и вышел. Сначала он зашел к Азизу, вызвал его в коридор и в укромном уголке разъяснил суть задания. Азиз уже не сопротивлялся и выполнял все, что ему поручали. На людях он демонстративно снимал тюбетейку и вытирал бритую голову белоснежным платком. По части платков, вероятно, старалась Анюта.

Потом Криг тоскливо поплелся к Шевчуку.

Игорь уже успел принять полбутылки водки, которую доставил кудесник Юм, и пребывал в добром расположении духа.

– Милости прошу! – громогласно выпалил Игорь, и Криг тут же забыл все приготовленные слова.

На этот раз Шевчук вскочил с постели, хватанул со стола стакан и наполнил его до половины водкой.

– Прошу не отказать! – Он решительно протянул стакан доктору.

– Видите ли… – начал тот, но отставной капитан не стал слушать, сунул в руку Захару Наумовичу водку и уже мягче произнес:

– Вы уж не сердитесь, Захар Наумович. На меня, бывает, находит. Это после контузии… Знаю, что надо сдержаться, да не всегда получается, и как понесет… да вы ведь доктор, наверное, понимаете, знаете…

– Полноте, полноте, – засуетился растроганный Криг. – Я и сам был не прав, наговорил вам…

– Давайте вмажем! – простенько предложил Шевчук и ровными глотками выдул содержимое.

Захар же Наумович, по-прежнему испытывая неловкость, опасливо примерился к стакану и вдруг ухнул его одним глотком.

– Это по-нашенски, – одобрил Шевчук.

– Теперь о деле, – переведя дыхание, строго произнес Криг. – Я, как ваш резидент…

Шевчук вскочил, вытянулся и четко, со стуком поставил стакан на стол.

– К вашим услугам…

– Такая предстоит вам задача: спрятать в укромном месте для нашего агента схему. На ней указано нахождение микропленки, из-за которой, вы понимаете, весь этот сыр-бор. Вот вам черный конверт. Положите его в нишу, где находится пожарный кран. Конверт надо просунуть за дверку. Она опломбирована, я сам проверял, но можно просунуть в щель. Пожарный кран на вашем этаже в конце коридора. Сделайте это, пожалуйста, до вечера.

– Я понял, – Шевчук взял конверт и сунул под тельняшку. – Я не спрашиваю, почему это вы не сделали сами, когда изучали щелочку под дверцей. Я служил в армии и привык беспрекословно выполнять приказы. Любые. Так что будет исполнено в надлежащем виде. Можете не сомневаться. Какие еще будут указания? Может, надо кого-нибудь нейтрализовать?

– Пока не надо… – Захар Наумович хмуро покосился на Игоря, – пока не надо… Всех благ. – И он поспешил уйти.

Шевчук покрутил в руках запечатанный конверт, сунул его в карман, прихватил с собой остатки водки и вышел в коридор. Возле пожарного крана он остановился, потрогал дверцу, жизнелюбиво хмыкнул и просунул конверт в щель. Потом Игорь спустился на первый этаж. Ему захотелось пообщаться.

Мигульский лежал поверх одеяла и ковырял в зубах спичкой. Он покосился на вошедшего, бросил короткое:

– Ложись!

Шевчук взял со стола стаканы, задумался на миг, потом сообщил:

– У нас парень был, так он, когда наливали, командовал: «Заряжай. Стакан… Огонь!!!» Снайпер его подстрелил. – Шевчук разлил остатки. – Давай, «огонь»!

Он выпил и лег на диван.

– Тошнит уже… – сказал Эд, но выпил.

– Знаешь, – не отрывая головы от дивана, заговорил Шевчук, – мне тоже не всегда лезет в горло эта проклятая водка. Но бывает, когда ты страшно одинок, где-то за окном шаркают люди, кто-то хохочет, визжит – и все это далеко-далеко от тебя… И вот наступает глухое позднее время. Спать не можешь… Тогда достаешь бутылку, молча наливаешь себе полстакана, запиваешь водой, потому как жрать тоже не можешь. Потом закуриваешь, сидишь молча, ждешь, когда голову окутает мягкая поволока, и вот уже чувствуешь, как отпустило, как размякла пружиночка, добавляешь еще чуть-чуть, в третий раз – за погибших ребят из роты. И начинаешь вспоминать Чечню. Все лица как одно перед глазами стоят. А по-трезвому не могу, не хочу – уж слишком тошно. Я как-то в парикмахерскую перестал ходить – звук машинки напоминал стрекотанье вертолета. Неприятно слышать – и все! Так и хотелось об пол ее трахнуть… И вот пьешь один, как нелюдь, и в эту жуткую пьяную ночь лезут в голову дикие, бредовые мысли, водка затмевает, чувствую себя счастливым в своей грязной кухне, вижу перед собой горы, палатки, рука автомат ощущает – я снова в Чечне. И я – счастлив…

– Ты прямо как философ. Алкогольный. Тебя бы с академиком Угловым схлестнуть, – вяло проговорил Мигульский и подумал: «Когда-нибудь в такую пьяную ночь он залезет в петлю или пустит в лоб пулю из своего пистолета. И будет прав…»

В жизни Эда тоже как-то случился затяжной пьяный период. Он неумолимо спивался, не желая признаваться себе в этом. Было это еще до поездок в Чечню и назначения его собкором центральной газеты. Мигульский ощутимо представил тихое погружение в пучину, зыбкий эфир обволакивает мозг, черная кухонька сливается с абстракцией безумных чувств. И в одночасье, после стакана натощак, все становится возможным и осуществимым, реальным, и чем более ирреально и призрачно обволакивающее видение, – тем более явственным и сущим кажется оно. В такие минуты рождаются идеи страшных преступлений и, наоборот, помыслы об облагодетельствовании человечества…

– Пожар, пожар!

За дверью послышались крики.

– Пожар?! – встрепенулся Мигульский. Он вскочил. – Вставай, ты что? Быстрей! Пойдем глянем.

– Вставать лень… – пробормотал Шевчук и повернулся на бок.

Мигульский выскочил в коридор и сразу увидел плотную завесу дыма. Мимо него промчался Криг, за ним змеился брезентовый рукав брандспойта. В зале было задымлено до такой степени, что свет лампы пробивался будто сквозь тройное матовое стекло. За этим «стеклом» метались супруги Карасевы, Виталий держал в руках огнетушитель и кричал:

– Я не знаю, как им пользоваться! Кто-нибудь знает, где его включать?

Из дыма подобно глубоководной рыбе выплыла Мария. Глаза ее были широко раскрыты, она растерянно улыбалась.

– Простите, вы не знаете, где горит? – спросила она.

– Не знаю! – возбужденно ответил Эд. – Я сам только выскочил из комнаты… Вам не кажется, что дым какой-то странный?

Маша пожала плечами. Тут из номера выглянул Шевчук. Он с любопытством огляделся, хмыкнул.

– Дым какой-то странный! – проорал сквозь всеобщий галдеж Мигульский.

– Очень знакомый дым, – сказал Игорь. – Горит какая-то пластмасса… Выделяется хлор. Немцы еще использовали… Отек легких – и через пару суток в ящик.

– Проклятые канделябры из пластмассы! – взвизгнул кто-то.

В этот момент сработал огнетушитель. Пена почему-то хлынула на Виталия, щедро залила штаны, он судорожно отвернул от себя кипящую струю, и она бурно хлынула в скопление гостей. Раздались крики, женские визги, зазвенело разбитое стекло.

– Грудью прикрой, грудью! – закричал Шевчук.

Виталий догадался бросить огнетушитель на пол, и тот, конвульсивно вздрагивая, еще долго изрыгал пену.

– Надо срочно открыть окна! – Мигульский схватился за раму, стал рвать шпингалеты.

– Оставь, оставь! – заорал Виталя. – Нельзя! Доступ воздуха!

– Это ядовитый дым – горит пластмасса! Все во двор!

Мигульский первым бросился к выходу, упал, не заметив ступенек; резко открылась и хлопнула дверь.

– Ирка, вперед! – рявкнул Виталя и тоже рванул к выходу, уже с сумками и чемоданами.

Со стороны лестницы, со второго этажа послышались голоса:

– Горим? Пожар? А где горит? – кричали наперебой Анюта и ее друг Азиз.

Они скатились вниз, оба – в одинаковых халатах и шлепанцах.

– Все уже на улице, – разъяснил им Шевчук.

– Да? Тогда мы тоже, – заторопилась Анюта и вдруг вскрикнула: – А деньги, они же там!

Азиз бросился наверх, а Анюта зашлепала резиновыми подошвами к выходу.

– Вы забрали необходимые вещи? – осведомился Захар Наумович у Шевчука. В руках он держал спортивную сумку и чемодан. – Почему вы не эвакуируетесь?

– Ты, наверное, хочешь отличиться на пожаре? – усмехнулась Маша.

– Самое время закурить, – подчеркнуто невозмутимо сообщил Шевчук. И закурил.

– Непонятно, где горит, – торопливо пробормотал Криг, оглядываясь по сторонам. – Надо разобраться, где горит. Из-за дыма не видно огня… Я сейчас отнесу вещи и вернусь! – выкрикнул он. – Однако, дым очень нехороший…

Азиз, вернувшийся из номера, на ходу глянул на закурившего Шевчука, ничего не сказал, торопливо пробежал к выходу. Он уже был одет в белый костюм, держал в руках дамскую сумочку и два огромных чемодана. Шевчук в полном одиночестве продефилировал из вестибюля в залу, открыл окно и тут услышал за спиной грозное:

– Прекратить доступ воздуха!

– Есть прекратить доступ воздуха! – четко ответил Шевчук и по-уставному, с щелчком каблука, развернулся.

В тумане на него надвигалось нечто блестящее, отливающее золотом. Шевчук присмотрелся и понял, что это ярко надраенная пожарная каска.

– Доступ воздуха в очаг возгорания благоприятствует расширению очага возгорания, – произнес пришелец в каске, но окно закрывать не стал.

– И наоборот: отсутствие доступа воздуха…

– Совершенно верно, – согласился пожарный, – сужает очаг возгорания.

– Следовательно, – подумав, добавил Шевчук, – при абсолютном отсутствии доступа воздуха пожар затухает сам по себе.

– Совершенно верно, – опять согласился пожарный. – По мере выгорания всех горючих материалов.

У незнакомца слезились глаза. Одна слезинка скатилась в огромные усы и исчезла в них, как ручеек в джунглях.

Шевчуку пришелся по душе бравый пожарный, и он предложил ему сигарету.

– Зачем курить, когда не будет видно дыма? – заметил тот и снял сверкающий шлем.

Шевчук увидел лысину и сразу понял, что это Кент.

– Вчера надраил, – сказал Кент, отставив каску в вытянутой руке. – Как знал, что пожар случится. Не правда ли, отлично блестит?

Шевчук вежливо похвалил блестящую каску и спросил:

– Дымшашки какие использовали?

– Да самые обычные, маскировочные… Три на втором этаже, четыре на первом. Вон под диваном торчит, видите? В прошлый раз по ошибке одну дезинфекционную подожгли, ну, для травли насекомых. Так вот то был настоящий эффект: все задыхаются, кашляют, глаза, знаете, на лоб лезут. Я и в этот раз хотел запустить одну, да шеф запретил. Говорит, после этой шашки ужасная вонища стоит. Он у нас эстет. Только это между нами.

– Про дымшашки?

– Нет, про шефа. Про него – никаких подробностей. А про шашки – пожалуйста. Представляете, как у всех рожи вытянутся? – И Кент засмеялся неожиданно тонким смехом, потом спохватился, замолк и серьезно попросил:

– Про «рожи», пожалуйста, тоже только между нами…

Через некоторое время любители жанра потянулись в дом. Собрались в холле. Кент уже нахлобучил пожарный шлем и вновь стал неузнаваем.

– Попрошу тишины. Господа, уполномочен довести до вашего сведения, что пожар ликвидирован в самом зародыше. Вещи, предметы быта, оборудование не пострадали.

– А откуда был дым? – громко спросил Мигульский, выразив общий интерес.

– Дым шел из дымовых шашек, – ответил Кент, снял шлем, потом, морщась, оторвал усы (опять раздражение будет!).

– Кент?! – воскликнули все разом.

– Три такие выгоревшие шашки вы можете найти на втором этаже и четыре на первом. Вот, господин Криг, как раз под вами одна из них, – невозмутимо продолжил он.

– Так что, это была тренировка? – догадался Мигульский.

– Это был пожар, – строго ответил Кент.

– Хорош пожар…

– Недоволен, что никто не сгорел? – спросил Шевчук.

Женщины рассмеялись.

– Вообще-то надо предупреждать, – проворчал Криг. – Мало ли что, ведь могла возникнуть давка… – Он нервно рассмеялся, огляделся. – Я с ужасом думаю, какие еще штучки вы подкинете нам.

Он выковырял ногой из-под дивана металлическую коробку, брезгливо взял ее в руки и понюхал.

– Какая мерзость!

Дымшашка пошла по рукам. Все по очереди нюхали ее отверстия и морщились.

– Шевчук, будешь нюхать? – Виталя протянул дымшашку Игорю.

– Не буду. Такого дерьма я нанюхался в свое время на всю оставшуюся жизнь.

Поздним вечером, перед отходом ко сну, супружеская чета Кригов обсуждала итоги проделанной операции. Пожар был для них, безусловно, полнейшей неожиданностью. Но Захар Наумович, как известно, не растерялся, первым бросился к пожарным кранам. И теперь, нахваливая себя в душе, в конце концов пришел в приподнятое состояние. Он, конечно, успел быстро и незаметно вытащить оба конверта, и теперь они лежали на столе и ожидали своей роковой минуты. Криг выключил свет, зажег красный фонарь и, сгорая от нетерпения, сунул листок в проявитель. Листок остался белым.

– А если и второй не засвеченный? – страстно прошептал Захар Наумович. Его руки дрожали. Но второй листок предательски почернел.

– Чей это был конверт? – возбужденно спросила Маша.

– Как чей? Ты же подавала мне! – возмутился Захар Наумович.

– Не кричи, давай разберемся. На первом этаже кто у нас был?

– Шевчук!

– Да как же Шевчук? Азиз!

– Правильно. Значит, предатель Азиз. Я в правой руке держал его конверт…

А что же противная сторона? Контрразведка отнюдь не дремала, получив с помощью «завербованного» Азиза схему тайника, Юм, он же начальник секретной службы, и его помощник Карасев глубокой ночью начали производственное совещание; план, перечерченный наскоро, буквально за несколько минут до пожара, теперь лежал перед ними как символ его, Юма, хитроумия и коварства. Он прохаживался взад-вперед, засунув одну руку в карман, а другую – за борт кителя. Губы его сами по себе выдували какой-то незатейливый мотивчик. Присутствующий Карасев с любопытством следил за толстячком и размышлял на тему схожести ремесла агента спецслужбы и коммерсанта: и тех, и других недолюбливают в народе, но без их самоотверженного труда жизнь попросту невозможна.

– Тпру-пру-прули, вы продули, – напевал хвастливую складушку Юм, вдруг резко остановился посреди комнаты и сказал: – Лопата – на пожарном щите!

Потом он снова принялся расхаживать и напевать. Виталик заскучал, ему очень сильно захотелось сказать «заткнись», он шумно выдохнул и выдал:

– У вас такой отличный слух, а вы напеваете какую-то однообразную гадость.

Юм остановился, удивленно вскинул брови, потом смысл сказанного дошел до него.

– Я не напеваю. Я мурлычу, а мотив тут не обязателен. У меня был знакомый, дирижер с мировым именем, так вот он если мурлыкал, то всякую чушь, не разберешь. Как простой смертный. Ему, скажу вам по секрету, его личный психолог посоветовал мурлыкать. Так и сказал: «Больше напевайте себе под нос что-нибудь гаденькое и отвратительное и непременно без мелодии». Кстати, вам тоже советую мурлыкать. Хорошее средство от стрессов.

– Спасибо, но я не кошка, – холодно ответил Карасев. – И мне, пожалуй, пора к супруге.

– Хорошо, я отпускаю вас. Но в четыре тридцать утра милости прошу быть в известном месте двора.

– Я не проснусь.

– Я вам стукну в дверь.

Сообщники распрощались, Виталя поспешил к жене, у которой, по его наблюдениям, стал катастрофически портиться характер. А Юм рухнул в постель, укрылся с головой одеялом и через полминуты похрапывал жалобно и тревожно.

Наутро гости, как обычно, собрались в столовой. Мигульский взял в руки меню и громко прочитал:

– Английский завтрак. Овсяная каша, пудинг, яйца всмятку, ветчина с луком… Так, это уже больше с русским уклоном… Сливки. Кекс. Кофе… Что ж, весьма калорийно.

– Нервные затраты требуют сатисфакции, – заметил Криг. На губах его блуждала самодовольная улыбка.

– Доктор, зачем такое ужасное слово? – Мигульский притворно покачал головой. – Ведь можно по-русски: «удовлетворение». Как ты считаешь, Виталий?

– Когда хочется жрать, господин литератор, не до вывертов!

Мигульский внимательно посмотрел на Виталия, перевел взгляд на почерневшие, в ссадинах руки, грязные ногти и полюбопытствовал:

– У меня сложилось такое впечатление, будто ты всю ночь ремонтировал бронепоезд.

Карасев сжал пальцы в кулаки.

– Чем тебе не нравятся мои рабочие руки?

– Я ничего не сказал про твои руки. Просто заметил, что ты слегка запылен.

– А мне наплевать на то, что ты там заметил. Интеллигентом стал, только и можешь, что перышком чиркать, – процедил Карасев, бросил на стол чайную ложку и одним махом выпил кофе.

– Кстати, никто не знает, откуда появилась яма в глубине двора? – как ни в чем не бывало, спросил Криг. – Вчера ее не было.

– Там не яма, Захар, – невозмутимо поправила Маша. – Там котлован.

– Интересно все же, откуда он взялся?

– Может, НЛО сделало? – шепотом произнесла Анюта. – В этом доме одни чудеса…

– Это не НЛО, – громко сказал Шевчук. – Это товарищ Карасев под руководством товарища Юма выкопали.

– Ой, как здорово! – взвизгнула Анюта. – А что вы искали?

– Да идите вы все к черту! – Карасев грохнул кулаком по столу. – Привязались, умники…

Его супруга Ирина замерла и заметно побледнела. Неизвестно, чем бы кончился завтрак, если бы не появился Юм.

– Господа! Доброе утро! – выкрикнул он с ходу. – Я вам принес весьма приятную новость. Итак, детективная история, в которой вы все замешаны, приблизилась к знаменательной вехе: в глубине двора, как многие уже успели заметить, появилась яма. Это не просто яма – это могила для будущей жертвы. Выкопать ее было весьма нелегко, но благодаря нашему общему другу Виталику, нашему силачу, Тарзану, с этим мы справились… Давайте все вместе скажем: «Спасибо, Виталик!»

Виталий заулыбался, все уважительно посмотрели на его трудолюбивые руки, а потом – на холеные «сосисочки» толстяка. Повисла тишина, во время которой все смогли оценить эту разницу. – …Мы благодарны! – одиноко пробормотал Юм и спрятал «сосисочки» в кармашки штанов.

Тут появился, как всегда внезапно, Распорядитель. Он был в костюме в серую клетку и в черной рубашке с белым галстуком. Юм сразу же вытащил руки из карманов и принял нечто вроде строевой стойки. Распорядитель поздоровался со всеми и многозначительно погрозил пальцем Юму.

– Шеф, то есть господин Распорядитель, я хотел вам…

– Я не сомневался… Господа, но вы ведете себя как маленькие дети, и беспрестанно задираете друг друга. Я понимаю, вы все увлечены игрой, но я вынужден буду применить к вам особую меру – «Подвал Потрясений».

– Это то, что вы обещали? – спросила Маша.

– Да… Прошу записываться.

– Тогда я первый, – сказал Азиз и поднял руку.

– Пожалуйста, Кент, – обратился Распорядитель к помощнику, который как привидение, незаметно появился в зале, – составьте список желающих.

– Семейными парами можно? – спросил Виталя.

– Нет, только по одному. Наиболее котируется ночное время.

– Меня в ночное! – поспешил заявить Азиз.

– В ночное – это к лошадям, – уточнил Шевчук.

Никто не рассмеялся, опасаясь, что Распорядитель может вычеркнуть из списка. Не записалась лишь одна Анюта. Она взмахнула ресницами и сказала, что не хочет после этого подвала стать дурочкой. Остальные же не устрашились этого и наперебой кричали свои фамилии. Кент записывал и выдавал каждому алюминиевый кружочек.

– Зачем кружочек? – спрашивали его.

– Это жетончик, его надо опустить в черепок в самом уже конце, как загудит, завоет особо муторно. Сразу поймете. А глазницы в черепе будут светиться красными угольками, и клацать зубами будет. А на темечке в нем – щелочка. Туда и кидать надобно, – ласково разговаривал с гостями Кент.

Он поднадел сегодня расшитую петухами рубашку навыпуск, под шелковым шнурком. Были на нем и сапоги смазные. И шальвары из синего батиста тож.

– Как кинете жетончик – так дверь враз и откроется, – сказывал далее Кент, оглаживая плохо приклеенную бороду. – Вы сразу и идите, не оборачивайтесь. А сзади вас заухает, загогочет, и голос мертвый позовет: «Погляди на меня!» А ты ж ни в коем разе, беги без оглядки – и весь сказ. Опосля же тому, кто все выдюжил, за молодечество и доблесть – награда, знак с надписью: «Я был в "Подвале Потрясений"…» Ну, а вы, капитан? – заметил Кент мнущегося Шевчука.

– Пиши, – вздохнул Игорь. – Меня, чтоб потрясти, лучше запереть на ночь в баре.

И, будто повинуясь его желанию, распахнулись створки бара, словно Бахусовы объятия; публика приободрилась, приосанилась. Звон рюмок и фужеров стал как бы красочным оформлением приглушенных голосов. Юм вытащил свечи, зажег их, щелкнув импортной электронной зажигалкой. Подсвечники были исполнены в стиле рококо.

Мигульский взял себе мудреный коктейль под названием «Шепот ночи», а Шевчук заказал ледяной водки. Они сели за стол. Эд достал очки, протер стекла, нацепил на нос – и опять стал похож на пожилого отличника. Рядом, за соседним столиком, копошилась парочка: Азиз и Анюта. Она что-то шептала своему бритоголовому кавалеру, а тот отрицательно качал головой. И все знали, что она хочет немедленно поехать в какой-то ресторан, а Азиз отговаривает. Чета Кригов неторопливо поглощала шампанское, Маша что-то вполголоса рассказывала, втолковывала, а Захар Наумович кивал и, скорей всего, соглашался. Хотя на лице его застыло снисходительное выражение. Будто он в очередной раз выслушивал историю клиента о случайной связи и последовавшем венерическом заражении.

– Наш доктор пьет шампанское и никогда не изменяет жене, – сказал Шевчук.

– Интересно, сколько семейных драм прошло перед его толстым носом?.. – пробормотал Эд.

– А вы изменяли жене, Мигульский?

– В моем возрасте нельзя изменять лишь привычкам молодости.

– А в привычках молодости – это шляться по бабам? – уточнил Шевчук.

– Я бы сказал, поддерживать тесные связи.

Карасевы пили коньяк. Ирина говорила непривычно громко и размахивала зажженной сигаретой. Виталик умничать не пытался и, пользуясь возбужденным состоянием супруги, беспрепятственно подливал себе коньяк, беззвучно глотал и затем смачно заедал лимоном.

– Да что ты понимаешь в стиле? – горячилась супруга Ирина. – Надел джинсы с лохмотьями и думаешь, что сразу модным стал. Стиль – это гамма цветов и обязательно маленькая характерная деталька: бантик неожиданного цвета или размера, крупная пряжка на ремне или платок на шее. Стиль – это утонченность и вкус.

– Для проститутки – утонченность? – Виталя заржал: – Для нее лучше утолщенность!

Ирина вспыхнула, но сдержалась, промолчала, схватила рюмку, выпила маленькими глоточками.

– Налей! – потребовала она.

Виталя, не заметив перемены настроения у супруги, улыбался по-прежнему широко и щедро.

– Господа товарищи! – вдруг воскликнула Анюта. – Я знаю замечательную игру. Называется она «Убийца». Давайте поиграем.

– Не многовато ли будет убийств? – спросил Криг.

– Очень простая игра, – заторопилась Анюта. – Мы все садимся за большой стол, один из нас, кому выпадет карта, ну, пусть опять пиковая дама, становится убийцей. И своей жертве он должен незаметно подмигнуть. И тот умирает. Все очень просто…

– Более идиотской игры не придумаешь, – вполголоса пробормотал Мигульский. – По-моему, народ стал потихоньку впадать в маразм. Хоть бы зарезали кого-нибудь для смеху.

– Пойду еще возьму водки, – сказал Шевчук, встал и твердой походкой моряка во время качки прошел к стойке. – Юм, дружище, нацеди мне еще стаканчик беленькой. Из морозилочки, стылой, чтоб ладонь прилипала.

– А вы не простудите горло? – угодливо предостерег Юм, расплылся в добрейшей улыбке, тут же ловко выхватил откуда-то бутылку, словно материализовал ее из воздуха. – П-жалста!

– Не хотите ли выпить со мной? – предложил Шевчук. – Я угощаю.

– С удовольствием! Правда, шеф запрещает на службе, но незаметно можно.

Он воровато оглянулся и молниеносно опрокинул рюмку в маленький розовый ротик.

– Вы еще не были в Подвале? – полюбопытствовал Юм. – Потрясающе, просто потрясающе. Я вам скажу по секрету, там после двадцати четырех ночи по московскому времени появляется призрак бывшего хозяина дачи. И начал он появляться после того, как привели в исполнение смертный приговор. Расстреляли его где-то в Москве, поэтому он и появляется исключительно по московскому времени. Жуткое зрелище, скажу вам. Что-то бело-синеватое, колышется в воздухе, глаза как угольки… Я когда увидел, обмер, да что тут говорить, душа в пятки ушла.

– А ведь его не расстреляли, и вообще, еще суда не было, – заметил Шевчук.

– Правда? – сконфузился Юм. – А я думал, это он… Только вы не подумайте, я ничего не сочинял. Здесь точно бродит дух какого-то вурдалака, и когда начинает завывать, ну, просто мороз по коже.

Шевчук вздохнул.

– Врешь ведь.

– Очень мне надо, – обиделся Юм. – Если хотите знать, у нас тут была дамочка, так она из этого подвала наполовину седая вышла. Истерики с ней начались, ну просто неприлично.

– И с ней пришлось расстаться? – флегматичным тоном спросил Шевчук.

– Представьте себе, да! – живо подтвердил Юм. Он раскраснелся и плотоядно поглядывал на початую бутылку водки, которая истекала огромной ледяной слезой. – Я вам вот еще что скажу, – оглянувшись, горячо зашептал Юм. – Тут такие вещи происходят странные, даже невозможно предугадать, что случится в очередной раз. Здесь место такое: пересечение магнитных и силовых полей, что-то вроде всасывающей воронки…

Шевчук слушал непрерывное безрадостное вранье Юма, лицо его было в постоянном движении, маленький ротик кривился, вытягивался в ниточку, потом мгновенно превращался в розовое колечко, брови прыгали, щечки надувались. Лишь одни глаза ничего не выражали и будто смотрели внутрь самих себя. Руки Юма, подвижные, жестикулирующие, охваченные тем же нервным импульсивным действом, вдруг аккуратно захватили мокрую бутылку. Шевчук подивился, как ловко, не глядя, Юм наполнил фужер, продолжая безустанно лгать, причем не отводя глаз. Он молниеносно глотнул водки, совершив движение привычно-неосознанное, словно поправлял чуб или чесал за ухом. Без передышки он было продолжил рассказ, но тут же переменился в лице, судорожно убрал фужер.

– Шеф!

– Не суетись, – сказал Шевчук. – И никто не заподозрит тебя в должностном преступлении.

Распорядитель, как обычно, спустился сверху, из кабинета. Никто не знал, как он коротал вечерние часы. Возможно, погружался в мысли о развитии своего дела, или же писал философский трактат. Кто знает… Он по-прежнему оставался человеком-загадкой, и черная рубашка, которая была на нем, и франтоватая тросточка в руках лишь подчеркивали это. Он медленно обвел взглядом залу. Карасевы кончали вторую бутылку коньяка, Мигульский сидел в компании с Кригами, Азиз пил из маленькой рюмочки водку, его подруга тужилась, выдувая через соломинку коктейль. Клубился табачный дым, в динамиках тихо нашептывала музыка.

– Господин Распорядитель! – обратился Шевчук. – Мы тут никак не можем выяснить, что же такое «русское убийство» и чем оно отличается от английского или гондурасского? Хоть убей, не понимаю.

– Это, Игорь, прежде всего убийство топором, – вставил Мигульский.

– Почему топором? – удивилась Анюта.

– Так Федор Михайлович учили, – пояснил Мигульский.

– Какой Федор Михайлович?

– Достоевский. Про Раскольникова читали?

– Что-то припоминаю, – соврала Анюта.

Распорядитель выждал паузу и сказал:

– Чисто русское убийство – это прежде всего совершенно бессмысленное убийство. У него, конечно, есть причина, но оно совершенно не рационально, а скорей предопределено эмоционально. Оно нелепо, логически трудно объяснимо… Надеюсь, господа, вы понимаете ход моих мыслей? Чисто русское убийство – это следствие агонии души человеческой, подчеркну, русской души, которая в кровавой развязке ищет исход своих мучений, и, совершив уже преступление, способно осознать неизмеримую глубину своего нравственного падения, тяжести греха. И мученичество, раскаяние, страдания достигают такой силы, что сжигают самое душу. И в этом, смею утверждать, одна из загадок русского человека, кстати, в глубине души своей всегда несущего бога. Этим, господа, оно и отличается от классического английского убийства, о котором мы осведомлены благодаря Сирилу Хэйру. Кстати, Раскольников, – Распорядитель повернулся к Мигульскому, – вы правы, это великолепный пример иррационального, чудовищно запутанного, саморазрушающего начала в душе; что подвигнуло в конце концов Родиона к преступлению… А вообще, господа, убийство – это чудовищно. Это зло… – Он замолчал. Взор его обратился куда-то вдаль, будто за бархатной драпировкой он видел и всю нелепость человеческого бытия, и высшую истину, которая открылась ему.

– Юм, почему вы такой пунцовый? – неожиданно спросил Распорядитель.

– Я съел три больших красных помидора, – ответил тот и покраснел еще больше.

– Кушайте зеленые, – холодно произнес Распорядитель.

– Тогда я буду похож на висельника, – застенчиво пробормотал Юм.

– Господин Распорядитель, помогите организовать игру. Игра называется «Убийца», – затараторила Анюта, и, путаясь, снова стала разъяснять правила.

– Эта игра бесперспективна, – выслушав, заключил Распорядитель. – Но раз дама настаивает… Господа, прошу за общий стол.

Он извлек из кармана колоду карт.

– Итак, игра в мигалки.

– Мигульский, будешь мигать, – вяло скаламбурил Шевчук.

Гости, все со своими рюмками и фужерами, расселись за столом. Распорядитель раздал карты.

– Это будет очень интересная игра, вот увидите, – трещала Анюта.

Ее друг сонно поглядывал из-под тяжелых век. Мигать ему было бы явно нелегко.

Виталя уселся рядом с Эдом и с милой откровенностью начал рассказывать, как стал испытывать новые сексуальные чувства к супруге, после того, как она получила роль проститутки.

– Даже удивительно, – гудел Виталя, выставив перед собой красные кулаки, которыми постукивал по столу. – У тебя никогда такого не было?

– Спроси это у Азиза. Он тебя сразу поймет, – чуть слышно прошептал Мигульский.

– Я ему рассказывал. А он плечами пожал. Болван какой-то…

Тут Виталя заметил, что Криг подмигивает его супруге. Он взвился, выскочил из-за стола:

– Ты чего подмаргиваешь моей жене? Думаешь, я не вижу? Своей моргай, козел плешивый!

– Позвольте не оскорблять! Это же правила… – Криг задохнулся от обиды и возмущения, – … игры! Вы ненормальный!

Раздался хохот, шум; Эд опасливо отодвинулся от соседа, Шевчук корчился от смеха, Ирина трясла мужа за руку, тот замахнулся на нее:

– А ты молчи, шалава! Понравилась роль!

Зазвенело разбитое стекло, по столу хлынули потоки шампанского, все дружно отпрянули, Азиз проснулся и ошалело завертел головой. На штаны ему подобно маленькому водопаду стекало шампанское. Виталика насилу посадили на место, Распорядитель буквально по слогам разъяснил свирепому мужу, в чем тот был не прав. Виталик заморгал обиженно, засопел:

– Ну, тогда извините…

Но играть он отказался и пошел прямиком к бару. Снова раздали карты, пиковая дама досталась Ирине. Все уже были достаточно подогреты и не очень сосредоточены, поэтому «убийце» Ирине приходилось быть весьма настойчивой. Первым делом она отключила Эда, затем Шевчука, причем Игорю вдруг стало беспричинно весело, и он тоже подмигнул Ирине. Та в ответ состроила глазки, и Шевчук, хоть и набрался прилично, вдруг почувствовал прилив распирающих сил. Видимо, подобное чувствовал и несчастный Виталик. Но сейчас он хмуро следил за женой и уже твердо и бесповоротно решил упиться. Наконец Ира добралась до благопристойного Крига, залихватски подмигнула, Захар же Наумович побледнел и покосился на Виталика.

– Ну, чего вылупился? Снимают тебя, дядя.

Маша не выдержала:

– Виталий, ты ведешь себя просто по-хамски!

Тот хмыкнул недовольно, но промолчал, демонстративно отвернулся.

– Ему нельзя много пить, – негромко заметил Мигульский.

– Теперь он специально нажрется, – со злостью процедила Ирина. – Хорош медовый месяц… Эй, Виталик, – крикнула она, – принеси мне шампанского.

Тот повернулся, упер руки в боки, долго и пьяно смотрел на жену, потом заплетающимся языком приказал:

– Ю-юм, н-на всех шам-пан-скаво! Плачу валюшей. Эт-то самое, валютой!

Тут начался галдеж, кто-то подвинтил громкость, музыка взревела, люди выползали из-за стола, мигать уже не было сил. Ирина нависла над Шевчуком и прокричала:

– Пригласите даму танцевать!

– Приглашаю! – проорал Шевчук, вскочил, сделал реверанс, притянул Иру к себе.

Они закружились, задрыгалисъ в каком-то неописуемом, диком полувальсе, полуканкане, а, возможно, рок-н-ролле. Вслед за ними выпорхнула из-за стола Анюта, за руку она тащила упирающегося «папочку». Карасев хмуро пил у стойки и через раз повторял «нажрусь» и «разведусь». Юм рассказывал анекдот, не заботясь, слушают его или нет. Распорядитель куда-то исчез, и Юм опять воровато отпивал из фужера. В вихре танца смешались чета Кригов, Азиз Алиевич с каменным лицом прихлопывал в ладоши, Анюта прыгала, вертелась, и, казалось, ее короткая юбчонка вот-вот треснет по швам. Шевчук рубил вприсядку, Ирина кружилась волчком… От этого зрелища Юма стало мутить. Он икал и пытался разъяснить совсем посуровевшему Карасеву свою особенность: нельзя ему смотреть на танцы – начинается икота.

Наконец Шевчук сдался, повалился на диван, Ирина с хохотом плюхнулась ему на колени. Виталик тут же вырос перед ними статуей Командора; Ира, задыхаясь, продолжала смеяться и еле выдавила, что исполняет сейчас роль дамы полусвета. Виталя с пьяной ловкостью отвесил супруге оплеуху, та вскочила, закрыла лицо руками.

– А ты, – он ткнул пальцем в Шевчука, – герой закаканный, дерьмо и тварь. – Губы Карасева искривила гримаса. – Вас всех, вояк, половину утопить надо, а другую – туалеты чистить!

Кто-то охнул. Шевчук вскочил и коротко ткнул Виталика в челюсть. Карасев рухнул безмолвно и покорно, зацепив при этом столик. Виталю бросились поднимать, откуда-то появился Кент, вместе с Юмом они увели шатающегося Виталика в номер. Ирина куда-то исчезла.

– Нет, но это просто вызывающее поведение. В присутствии своего мужа уселась на колени, – Анюта презрительно фыркнула и поджала губки.

Возникла пауза. Все помалкивали. Музыка оборвалась, тишина установилась надорванная и нервная.

– А где же наш Распределитель? – нетрезво произнес Шевчук. – Или, тьфу, как там его, Эд, – Растворитель, Распрямитель?.. Надо выработать дальнейший сценарий. Предлагаю: на сцене появляется хулиган, потенциальный убийца, бывший военный преступник.

– Прекрати! – оборвал Мигульский. – Вся эта твоя вакханалия… Устроил мордобой. А насчет чеченского прошлого выпендриваться нечего. Нашел чем гордиться!

– Ах, вот ты как запел! – Шевчук стал подниматься с дивана.

– А свои патриотические статейки уже позабыл? Напомнить тебе про «конституционный долг», про единую семью и помощь братскому чеченскому народу? Как ты врал про нас, про наших ребят? Интересно сейчас будет почитать, как хлеб-соль чеченцы нам выносили… Что скажешь, Мигульский? Подробностей не надо?

– Слушай, ты не кричи здесь! – вмешался Азиз. – Я старше тебя, и ты знай, что ты человека обидел. И другого человека обидел. Нас всех обидел. Не нравится, как писал, – не читай! А вот ты – стрелял в Чечне, ты убивал! – Азиз сверкнул глазами. – И лучше тебе молчать.

– А, теперь я должен молчать! – со злостью выкрикнул Шевчук. – Ишак ученый! Что же ты раньше таким умным не был, помалкивал, когда нас там убивали, а теперь грамотным стал, сволочь!

Азиз побледнел, с усилием опустил пылающий взгляд, сжал кулаки так сильно, что, казалось, пальцы его вонзятся в ладони.

– Игорь, вы возбуждены, – аккуратно заметил Криг. – Вы же прекрасно понимаете, что участвовали в преступной войне, это все так отвратительно…

– А-а, доктор! – Шевчук резко повернулся. – Когда вы меня лечили от нехорошей болезни, вам и в голову не пришло позаботиться о моей душе. Вас, кажется, интересовало другое. Что же вы тогда не позаботились? Нельзя или наплевать было?

Он обвел всех воспаленным взором, руки его заметно тряслись, казалось, вот-вот случится нечто страшное: или он бросится крушить все подряд, или забьется в истерике.

– Что вы пристали к Игорю? – тихо произнесла Мария. – Легко судить вам сейчас, а он поехал туда по приказу.

– Я поехал по собственному желанию и до сих пор не жалею, что был там. Хотя бы потому, что мерзавца там было сразу видно, – резко произнес Шевчук. – А сейчас мне дико интересно наблюдать за вами, дорогие однокласснички. Такие деловые, интеллигентные, спасибо вам, учите меня, дурака, уму-разуму… Шлюхи рассказывают, как надо себя красиво вести, вруны учат говорить правду… Какое веселое общество! Юм, дружище, по-моему, надо выпить за общество. Здесь цвет нации! 10-й «А» класс! Шампанского, Юм! На всех – двоечников и троечников, отличников и хорошистов! – Шевчук полез в карман за деньгами, вытащил смятую пригоршню и бросил на стойку. Тот испуганно принял деньги, пересчитал, выставил две бутылки.

– Открывай!

Юм послушно откупорил бутылку. Но все стали поспешно расходиться.

– Ну и черт с вами, – вяло пробормотал Шевчук, повернулся спиной к уходящим, стал наливать в фужеры, разлил вокруг пузырящуюся лужу. – Давай, Юм, дружище, с тобой выпьем.

Юм покорно выпил.

– Запомни мои слова, Юм. Ничто здесь случайно не происходит. Все имеет скрытый смысл… Сборище недоучек! Их бы на площадь Минутку во время штурма Грозного.

– Я верю вам, – пьяно мотнул головой Юм.

Потом они пили вторую бутылку, клялись друг другу в самых лучших чувствах и, еле ворочая языком, ругали всех подряд.

Наутро все было подчеркнуто церемонно и предупредительно. Господа и дамы раскланивались, старательно скрывая любые эмоции, кроме «искренне-доброжелательных». Шевчук появился позже всех, когда общество уже оттаяло и все бессмысленные, но обязательные фразы уже были произнесены. Общество обсуждало перспективы затянувшейся игры. Юм играл роль официанта. Ему очень мешала головная боль и полотенце через руку, которое норовило попасть в соус.

При появлении Шевчука известной паузы не возникло. Общество уже увлеклось накатанным разговором, но по изменившемуся тембру голосов, по буквально микроскопической заминке можно было оценить, какую выдержку проявило оно при появлении смутьяна.

– Ребята! Однокашники! – громко сказал Шевчук. И обвел всех спокойным взглядом. – Прошу меня извинить за вчерашнее… После известного периода в моей жизни нервы иногда подводят… Если кого обидел – прошу простить великодушно.

– Только ты больше не бузи! – выразил общее пожелание Мигульский.

Остальные промолчали.

Шевчук сел на свое место, ткнул вилкой в бифштекс, откусил кусочек и отложил в сторону… А зря! Ведь покоился перед ним не просто кусок зажаренного мяса, а гастрономическое чудо: бифштекс из говядины в ореховой корочке – коронное блюдо Юма, которое он вызвался приготовить сам, когда чувствовал угрызения совести после допущенной им слабости в отношении спиртного. Но в каком бы состоянии он ни был, никогда бы не выдал кулинарного секрета. Известно лишь, что присутствовали в этом рецепте кроме говядины такие ингредиенты, как горчица, яйца и грецкие орехи. И все это обжаривается каким-то чудодейственным образом до появления хрустящей румяной корочки… Да не румяной, а верней будет сказать, багряной, словно закат в тропиках. Шевчук же принялся сразу за кофе. И даже картофель, зажаренный на зеленом масле, не прельстил его.

Мигульский сидел рядом с Кригом и вполголоса жаловался ему на отсутствие газет. На что тот ответил:

– Таковы условия, милейший. Никакой политики. Да и то верно: хоть отдохнем от всей этой гнусной трескотни. Надеюсь, вы как журналист не обидитесь на меня за эти слова?

– Что вы, доктор! Вы совершенно правы… Для меня газеты – как наркотик: знаю, что гадость, но все равно тянет…

Чета Карасевых ворковала в своем уголке. Лица их, как ни странно, выражали семейное благополучие.

Шевчук рассеянно огляделся, встретился глазами с Машей. Та едва заметно улыбнулась ему. Игорь тоже едва заметно кивнул ей, встал и неторопливо направился к себе – лежать. На втором этаже он встретился с Юмом, тот как раз выходил из директорского кабинета. Завидев Шевчука, он бросился навстречу:

– Господин Шевчук, у меня к вам деликатный разговор.

– Прошу, – Игорь открыл дверь. – Только давай без «господина», уже тошнит…

Они вошли в номер.

– Заприте, пожалуйста, на ключ.

– Зачем? – без выражения спросил Шевчук.

– Я не хочу, чтобы нас видели вместе…

Игорь пожал плечами, закрыл дверь на ключ.

– Я все сейчас объясню. Я вот только от шефа… Только дайте слово, что это между нами… Так вот, он обещал меня уволить, если я не найду пленку…

– Но ведь это игра? Что-то я ничего не понимаю. – Шевчук усмехнулся, сел на кровать.

– Какая игра?! Это все слишком серьезно. Шеф добивается исключительного натурализма ситуации. Закон рынка! Вы ничего не знаете. Здесь ничего не происходит случайно… Нас задавят конкуренты, если мы не сможем завлечь своих клиентов.

– Но у меня нет этой пленки, дружище.

– Я на тот случай, когда она появится у вас в руках.

– Ладно, – усмехнулся Шевчук, – если появится, и именно в моих руках, то отдам.

Юм задумался, тут же переменился:

– Нет, отдавать не надо. – Он вытер пот со лба, глянул на дверь. – Просто намекнете, у кого она в данный момент. Договорились? Если не затруднит… – Юм поджал маленький ротик, требовательно произнес: – Откройте дверь и посмотрите, нет ли кого в коридоре.

Шевчук подчинился, выглянул за дверь, потом выпустил Юма. Тот, не обернувшись, засеменил к лестнице. Игорь снова улегся, а Юм направился к Кригу. Отозвав его в сторонку, он выложил ему то же самое, что и Шевчуку. Доктор обомлел, потом расстроился:

– Господи, и тут нечестность и интриги. Ну, хоть игру можно без обмана организовать? Я ничего не желаю знать о ваших трудностях, – от возмущения голос Захара Наумовича окреп. – И вообще, я пожалуюсь вашему директору.

– А вы слово дали, что разговор между нами! – нисколечко не смутился Юм. – Как же так?

– Ладно, – недовольно отчеканил Криг. – Давайте будем вести себя по-джентльменски, а не так, как некоторые…

– Всё, всё, всё… – откланялся Юм. – Кстати, вопрос к вам имеется. Какой-то нехороший человек перебросил через забор хозяйственный топор. Повара им дрова рубят. Случайно отыскали. Не знаете, кто мог?

– Понятия не имею, – Криг пожал плечами и отвернулся, давая понять, что разговор исчерпан.

В это самое время Мигульский решил посетить «Подвал Потрясений». Несколько раз он давал себе слово уединиться в номере и сделать хотя бы небольшие наброски в счет будущего очерка. Но привольное, сытое и праздное житье оказывало развращающее воздействие: журналистские дела вызывали стойкое чувство отвращения.

В подвале уже побывала Ирина, вернулась оттуда охрипшая, с покрасневшими глазами. Юм по секрету сообщил, что она долго кричала, а звукоизоляция, считай, стопроцентная. Освободил же ее оттуда Кент, который случайно услышал приглушенные крики.

– Можно представить, как она орала, – вздохнул Юм. – И знаете, до сих пор молчит, ничего не рассказывает…

После обеда Мигульский нашел Кента, спустился с ним по долгой винтовой лестнице.

– Не забудьте, автоматически дверь откроется лишь через два часа. Чтобы выйти раньше этого срока, надо обойти все подземные помещения и найти череп, который при вашем прикосновении осветится. Бросите в щель на темечке жетон – и дверь отворится.

– А если я еще хочу побыть?

– Если после вас никто не записался, пожалуйста, хоть на всю ночь, – недобро улыбнулся Кент и поправил бордовую «бабочку».

Эд шагнул в черный проем, Кент с грохотом затворил за ним железную дверь. С минуту Мигульский стоял, ничего не видя перед собой, будто замурованный в гудрон. Он вдыхал сырой затхлый воздух, его обоняние ощутило запах тлена. Эд поежился, осторожно ступил вперед. Через минуту или две он стал различать отраженные блики, слабое свечение. Он снова шагнул, почувствовав под ногами ступени, пошатнулся, стал спускаться. С каждым шагом лестница все круче уходила вниз. Теперь он понял, откуда исходил тайный свет: стены были выкрашены фосфоресцирующим составом. Он коснулся липкой стены, и палец его тоже засветился. Когда ступеньки закончились, он очутился в огромном помещении. Где-то под потолком висели крохотные лампочки-звездочки. Внезапно Мигульский натолкнулся на холодную как лед преграду и не сразу понял, что это была зеркальная стена, только развернутая под углом – поэтому он и не увидел свое отражение. Везде стояли зеркала, и Мигульский долго блуждал, пока не нашел выхода, потом выход превратился в длинный коридор, следующее помещение напоминало внутренность огромной раковины. Он пошел по коридору, который забирал все правее и правее, а стены все более сужались. Наконец Мигульский понял, что он завинчивается в «улитку». Эд в раздумьи остановился. Еще немного – и ему придется ползти, чтобы в конце концов исчезнуть в последнем витке спирали. Внезапно ему почудилось, что он слышит шепот, повеял сквознячок, какой-то несвежий, затхлый, будто из-под крышки гроба. За спиной заскрипело. Он со страхом оглянулся, но ничего не увидел.

– Чепуха какая-то, – пробормотал еле слышно, наклонился, пролез через узкое отверстие и затем уже смог выпрямиться.

В этом помещении тоже было сумрачно, но глаза уже привыкли к темноте, и Эд разглядел широкую нишу с навесом, который давал густую тень. Свет исходил сверху, из полукруглых бойниц, казалось, что откуда-то издалека пробивается солнечный свет. Мимоходом Эд подумал, что солнечный свет всегда действует успокаивающе. Но вдруг и этот свет померк. Эд застыл в полной темноте.

– Что за чертовщина! – ругнулся он и услышал: -…вщина…вщина!

– А! – воскликнул пораженный Мигульский. И подземелье ответило:

– А! А! А!..

«Хорошо, что не "бэ",» – подумал Эд. Вдруг за его спиной раздался короткий, будто сдавленный звук, что-то похожее на краткое «у!». Эха не было. Он резко обернулся. Прямо из стены на него смотрели два человеческих глаза. Они светились внутренним свечением, отчего казались совершенно живыми. Мигульского прошиб холодный пот, он отшатнулся, с ужасом глядя на эту мистификацию. Внезапно один глаз медленно, как бы нехотя, затянулся веком, второй же глаз по-прежнему горел. Откуда-то из-под земли раздался утробный голос: «Опусти веко!»

– Хм, еще чего! – дрогнувшим голосом отозвался Мигульский и нервно огляделся.

– Опусти веко! – прошелестел тот же замогильный голос.

– Тоже мне Вий нашелся! – Эд храбро сплюнул, осторожно прикоснулся к глазу, ощутил что-то похожее на теплую резиночку с щетинкой ресниц. Глаз «выключился»… Где-то капала вода. Мигульский направился дальше, по неровному коридору, изнывая от страха и любопытства. Он уже предвкушал, какой необычный, просто фантастический материал напишет и заткнет глотку тем, кто катит на него бочку в редакции…

Что-то влажное и холодное коснулось его лица, он протянул руку, она наткнулась на твердое, он резко отдернул, успев осознать, что прикоснулся к чьей-то руке. В вспыхнувшем свете возник повешенный, лицо его было покрыто трупными язвами, из черного рта торчал распухший язык… Эд вскрикнул, отшатнулся. Но страшней всего была протянутая, задеревеневшая рука. С насквозь мокрой одежды висельника стекала розоватая сукровица. Капли шлепались в лужицу, слышались чмокающие звуки. Мигульский пробормотал невнятное «ха», выругался почти беззвучно: губы его странно одеревенели. Тут свет потух, Эд осторожно обошел чучело, вдруг почувствовав позывы к рвоте. Сердце рвалось в бешеном ритме. «Не хватало еще помереть от страха. Или свалиться в какую-нибудь вонючую яму…» Он опять наткнулся на стену, стал шарить по ней руками. Он пошел дальше, придерживаясь периметра стены, но везде натыкался на новую преграду. Тяжкий, нечеловеческий стон вдруг потянулся прямо из-под его ног. Этот вой то нарастал, то спадал… Эда стало трясти, в неверном свете он явственно увидел очертания гроба.

– Сейчас, сволочь, конечно, будешь открываться? – с ненавистью закричал он. – Да? Ну, давай, давай, открывайся, поговорим, закаканная коробка!

К его ужасу гроб заскрипел, закачался, крышка пружинисто подпрыгнула, потайной свет стал ярче, замерцал, будто разгораясь. В гробу лежал иссохший мертвец с зеленым лицом. Голова его плавно повернулась к Мигульскому, открылись пустые безумные глаза.

– А-а-а! – обмирая, не закричал – заныл Эд и, словно безоглядно бросаясь в омут, прокричал: – А ну, вылазь, вылазь, вонючка дохлая!

Мертвец лежал неподвижно, устремив в потолок вурдалачий взгляд, и вдруг резко, будто подброшенный сатанинской силок, дернулся и сел. Мигульский отпрянул, нога его угодила во что-то вязкое и липкое, он почувствовал, что проваливается, тонет, дернулся, насилу вытащил ступню из густой клейкой массы. «Странно, я же здесь проходил, – мимолетно подумал он, не сводя глаз с сидящего в гробу мертвеца. – Если он встанет – я сдохну!» – отчетливо понял Эд, тут же развернулся и бросился к выходу. К счастью, дорога была освещена, он миновал уже знакомые коридоры и помещения, спирали и раковины и в считаные секунды оказался у выхода. Эд стал стучать, но эффект получился бы тот же, если б он колотил по пирамиде Хеопса: могучая литая дверь поглощала все отзвуки жизни. Он подумал, как, должно быть, громко орала Ирина – и ужаснулся. Тут он вспомнил о черепе с секретом и жетоне в своем кармане, боязливо покосился в сторону коридора, мертвец, похоже, перестал интересоваться пришельцем, а сам пришелец вновь наткнулся взглядом на уже знакомую нишу под козырьком, подошел ближе, наклонился. Что-то белело, он боязливо протянул руку, почувствовал твердую шарообразную поверхность. Тут же загорелись глазницы. Дрожащей рукой Эд просунул в темечко жетон, в черепе щелкнуло, и одновременно за спиной что-то клацнуло. «Сработал соленоид», – догадался Эд, испытывая простое человеческое счастье. И если б Мигульский был рожден музыкантом, то в ту же минуту, безусловно, в сердце его грянул бы доселе неведомый жизнеутверждающий марш – гимн свободе и избавлению. Но Эд не был музыкантом, потому что мыслил слишком практично. С чувством обновления шагнул он к свету, отдышался, подождал, пока уймется сердце. И только после этого неторопливо поднялся по лестнице. Наверху его встретил Кент.

– И каковы ваши впечатления? – спросил он оскорбительно равнодушно.

– Чудовищно, – буркнул Эд, стараясь выглядеть таким же равнодушным.

Кент молчал, ждал, что еще скажет журналист.

– Я будто окунулся в сказки Гоголя, – уже более искренне произнес Эд.

– О-о, это еще не все, – заметил Кент. – Мы разрабатываем такие планы… Хотим сделать целый подземный Диснейленд. Царство Аида, непрерывный спектакль ужаса…

– Вы распугаете всех клиентов!

– Наоборот! Человек по своей натуре всегда более любопытен, чем труслив. Ну а вас ждет награда, как мы и обещали: знак «Я был в "Подвале Потрясений".»

– Спасибо. Скажите, Кент, а кто-нибудь кроме Ирины был в подвале?

– Больше никого…

– Странно, ведь все записывались. Надо сделать рекламу.

– Как желаете…

– Кстати, что это за бурая трясина, в которую я угодил? – Мигульский показал на выпачканную почти до колена ногу.

– Это наша коронка – «кровавая трясина». Основной состав – глина. Легко смывается теплой водичкой…

Они раскланялись. Мигульский переоделся, смыл трясину и отправился к бассейну. А Кент встречал нового посетителя, им был Азиз Алиевич.

Почтенная публика собралась на водах. Присутствовали: Захар Наумович и его супруга Мария, Карасев с супругой, а также Юм, который безуспешно пытался завладеть вниманием окружающих. Разговор шел вокруг проступка Витали, который намеренно утопил хозяйский топор в бассейне. Под хохот и визги Карасев торжественно поднял его со дна и положил на место – там, где всегда рубили дрова.

– Сознайтесь, Виталя, это вы перебросили топор через забор, – настаивал Юм.

– Топор – через забор? Не я! – категорически отказывался Карасев. – Топор не бумеранг, он не возвращается, – неожиданно сочинил афоризм Виталя.

«Где-то уже успел наклюкаться», – подумал Мигульский.

– А зачем вы тогда утопили топор? – горячился Юм. – У нас каждый топор на счету.

– А я, может быть, хотел научить его плавать! – не сдавался Виталя.

Мигульский разделся, нырнул, переплыл под водой бассейн. Вода была теплой, как суп. Юм прекратил истязать Виталю, разбежался и плашмя обрушился в воду, вынырнул рядом с Эдом.

– Вообще-то странная привязанность к топору, вы не находите? – без предисловия начал он и, не дождавшись ответа, прищурился и тихо произнес: – Вы на кого работаете, господин Мигульский?.. Я хочу предложить вам свою дружбу, а взамен – откровенность. Давайте: откровенность на откровенность. Я – шеф контрразведки. Мой помощник только что утопил топор. Я его стыдил, но – и это знают только двое – сделано все по моему личному указанию. Так вот, я предлагаю вам сотрудничать с нами.

Мигульский усмехнулся:

– Вы же знаете мою роль. Я – сутенер, платите – буду на вас работать.

– С меня сто грамм и пончик, – торопливо заверил Юм.

– Плата, конечно, интересная… И что же от меня требуется?

– Распространить слух, что ваш товарищ, Шевчук, работает на нас. Предположим, что вы видели, как он передавал мне пакет. И скажите это…

– Азизу?

– Нет! Кригу.

– По возможности постараюсь, – Эд усмехнулся, – только плата уж совсем символическая… И вообще, вы уверены, что перед вами не резидент разведки?

– Если бы вы были резидентом, то не были бы журналистом центральной газеты, – с ходу ответил Юм. – Роли распределял шеф, и слону понятно, что вас как человека при исполнении служебных обязанностей не станут обременять ключевыми ролями…

– Тише, – прошептал Эд. – Нас, кажется, подслушивают.

На берегу бассейна загорала Анюта, и время от времени поглядывала по сторонам. Юм тут же сложил губы в копеечную монетку и принялся рассматривать свои ногти.

– Итак, мы подружились? – вежливо осведомился он.

– О, да, конечно!

Карасев, Захар Наумович и Мария перекидывались в картишки. Криг морщил лоб, Карасев тупо смотрел в карты, делал неверные ходы и при этом хохотал. Мария откровенно скучала, и карту бросала устало и небрежно. Ирина истекала под солнцем в непримиримом отдалении от Анюты. Юм потоптался на бережку и ушел, наврав про оперативные дела. Мигульский по-прежнему шлепал ленивыми саженками и при каждом гребке поворачивался то в сторону Анюты, то в сторону Ирины. Он уже давно определился, что у одной девицы хороши ножки, а у другой весьма соблазнительна крепко сбитая фигурка. Подумалось ему: соединить бы их вместе, взяв от каждой самое хорошее. «Что за нелепые условности, – между тем дерзко размышлял Эд о своей роли, – даже пощекотать девиц не имею права». И он со сладострастием вспомнил о молоденькой полукровке из сельскохозяйственной газеты. С этой девицей он недавно познакомился на вечеринке, потом увязался провожать… Эд размечтался: «Эх, надо было бы сюда ее взять…»

У бассейна появился Азиз Алиевич. На лице – беспомощное выражение скуки.

– Как вам подвальчик? – из воды спросил Мигульский.

– Э-э, барахло, – махнул рукой аксакал. – Только штаны испачкал.

– О, боже, что это, папочка? – Анюта встрепенулась, встала на колени, прищурилась. – В чем твои штаники?

– В какую-то грязь попал, – он выругался по– своему. – Глупости все… Страшно не когда пугают, а когда убивают…

– Фу-ты, а я подумала, это у тебя от страха… Папочка, я тоже пойду, мне жутко интересно!

Она подхватила халатик и босоножки и, жизнерадостно вертя попкой, исчезла. Азиз подошел к картежникам и попросился в игру. Через минуту он напевал.

Внезапно послышались крики, возбужденные голоса, ропот. Шум становился сильнее, голоса громче.

– Пойдемте посмотрим, что случилось, – первым отреагировал Мигульский. Он накинул халат и побежал в дом, разбрасывая длинные ноги. За ним посеменила Ирина, потом остальные. Все бросились к подвальной лестнице, инстинктивно чувствуя, что именно там происходят события. И действительно, по лестнице поднимался Кент, на руках он держал Анюту. Голова ее бессильно качалась, лицо было мертвенно бледным, казалось, даже волосы стали пепельно-серыми. С ног стекала известная бурая жидкость. Вся эта картина показалась образно мыслящему Мигульскому нелепой и вместе с тем предостерегающе назидательной… И он мысленно стал сочинять об этом казусе абзац для очерка.

Раздался запоздалый крик Азиза:

– Ой-ё-ёй, что с тобой сделали, моя дэвочкя?

– У «дэвочкя», похоже, глубокий обморок, – вынес приговор Шевчук.

Анюту положили на диван в гостиной, Юм достал откуда-то нашатырный спирт. Смоченную ватку сунули несчастной под нос. Анюта сморщилась, носик ее дернулся, веки дрогнули. Она открыла глаза, вздохнула и прошептала: «О, боже». Тут же у нее проступили слезы, окружающие тоже вздохнули облегченно; самое страшное было позади.

– Кто следующий? – спросил Кент.

– Я! – решительно вызвался Виталик.

Он ринулся вниз, почти не считая ступенек, словно кто-то собирался опередить его. Кент с изысканностью великосветского привратника неторопливо последовал за ним, закрыл массивную дверь, и так же вальяжно поднялся наверх. Он приблизился к Азизу Алиевичу, взял его под локоть и негромко произнес:

– Знаете, в чем ваша ошибка?

– Ошибка? – угрюмо переспросил Азиз и хмуро заметил: – Один мудрец сказал: твоя ошибка в том, что ты – дурак.

– Дурак – это причина. А ошибка ваша в том, что вы очень нравитесь самому себе.

– Не понял! – хмуро покосился Азиз.

– О, Анюта уже порозовела, – обрадованно воскликнул Кент. И, повернувшись к Ирине, добавил: – Ну, я думаю, Виталик сейчас покажет там чертей!

А Виталик в эту самую минуту, как и предшествующие любители острых ощущений, провалился в трясину своей левой прыжковой ногой.

…На вечер были обещаны танцы, о чем извещала надпись на листке в клетку на доске объявлений. Юм расторопно раздвигал мебель, расставлял свечи, драил зеркала, потом он приспустил шторы, и в зале неотвратимо завитал дух старины. С этого мгновения общество ценителей жанра непременно должно было проникнуться коллективным чувством тайны и восторга; несмотря на электрическую прохладу, которую выдували кондиционеры, Юм поминутно вытирал пот, сновал туда-сюда с ящиками, бутылками, пакетами – готовил к открытию бар; на секунду-другую он замирал, безжалостно лохматил и без того растрепанную шевелюру. Так ему удавалось лучше сосредоточиться. Он был похож на Карлсона, ему явно не хватало пропеллера.

Наконец всё стало на свои места, Юм успокоился и уже не рыскал по сторонам ошалелым взором, уютно разложил пухлые ручки на стойке бара. Лицо его растянулось в предупредительной улыбке. Хитроватой такой улыбочке, которой наперед не веришь, но в ответ на нее все равно расплываешься, по-дурацки киваешь и фальшиво хихикаешь…

Все, однако, были обслужены. В коктейлях плавился лед, отражая на скользких стенках фужеров желто-красные язычки огней, водка таилась в затуманившихся графинах, коньяк же хранил в себе тепло и дыхание южных ночей. И под всю эту одухотворенную попойку вдруг зазвучал клавесин, конечно, в записи, и стало ясно, почему так расплылся Юм: он уже загодя жил предвкушением этих надтреснутых антикварных звуков.

И начались танцы – такие же неторопливые и аккуратно-обстоятельные, как и хрупкие звуки средневековой музыки. Менуэт, котильон, полонез… Кавалеры в расшитых золотом камзолах, в шелковых чулках, все – как единоутробные братья – в седых локонах, румяные. А как ловко и изысканно ведут они в центр залы своих дам! Юм даже слегка прикрыл глаза, чтобы неописуемое великолепие этих женщин не слишком потрясло его нежную натуру. Но и сквозь прищур ресниц пробивался нестерпимый блеск бриллиантов, изящные кавалеры скользили вокруг сияющих невесомых дам… Чуткое ухо Юма слышало тонкий шорох платьев. О, этот чарующий звук, который приводит в трепет сердца мужчин!.. Юм крепко сжал веки, бессильно опустил голову, и маленькая слезинка нашла себе дорогу, оставив след на щеке.

Но вот смолк клавесин, Юм вздохнул и открыл глаза. Музыка сменилась, и в зыбком свете появилась сначала одна пара, затем другая… Диск-жокей погрустнел, в круглых глазах его застыла печаль… Кто с кем танцевал в этот вечер – значения не имело. По-прежнему томно мерцали язычки теней, приглушенный полушепот вовсе не казался наваждением, а мимолетные взгляды – загадочной игрой переселившихся душ.

Всех одновременно разморило, будто танцующие пришли с трескучего мороза – и попали в натопленную избу.

– Нет, сегодня ничего интересного не будет, – сказал сам себе Юм и сам же налил себе под стоечкой. Он выпил, положил в рот дольку лимона и, посасывая, подумал в рифму: «Сонный балдеж выбирает молодежь».

За угловым столиком в одиночестве сидел Шевчук, думал о своем пистолете и о превратностях жизни, деньги быстро кончались, он дал зарок оставить хотя бы «штукарь», чтобы после всей этой ненужной поездки сходить к Натану и по-человечески выпить пива.

Как-то незаметно музыка утихла, будто уползла обратно в стереосистему. В центре залы осталась одна Мария, в руках она держала гитару. Шевчук стряхнул оцепенение, повернулся, поймал ее теплый взгляд, задохнулся от признательности. А Мария уже перебирала аккорды, что-то пела, может, не совсем чисто, но очень доверительно. Голос ее чуть дрожал, особенно, когда брала высоко, но именно это подрагивание, слабинка, шероховатость воспринималась будто сокровенное, как и бывает всегда, когда прикасаешься к оголенному чувству.

…А Мечта, не снижая полета,

До заветной до цели достала.

А, достав, воплотилась во что-то,

Но Мечтою же быть перестала.

И осталась Надежда последней,

По дороге бредет, как и прежде.

Пусть умрут вновь и вновь

И Мечта, и Любовь,

Остается в живых лишь Надежда.

Но сегодня окончены сроки,

Всем обещано дивное лето.

Отчего же мы так одиноки,

Отчего нас разносит по свету?..

Она пела о нем, Шевчук сразу понял это. И тогда он отодвинул рюмку, уставился в свое черное отражение на поверхности столика. Однажды Игорь уже слышал эту песню, но где – никак не мог вспомнить… Ускользающий лик кудрявого барда с нечаянной сединой. Он ушел к себе и долго, мучительно вспоминал, ворочая в памяти полузабытые пласты прошлого, все пытался ухватить ускользающие обрывки, грезы, нечто стершееся, тусклое, но так болезненно саднящее…

Поутру, еще не встав с постели, Мигульский потянулся, порочно выгнулся и предался своим мыслям. С хрустом и сладкой истомой он вытягивал носочки, стараясь удлиниться и стать выше. Ведь известно: за ночь человек распрямляется, а к вечеру вновь сжимается, как сапог, снятый с ноги. Эд ощущал себя стрункой, готовой спеть звонкую счастливую нотку. Но мысли Мигульского были не столь жизнерадостными, они перекатывались одна за другой, бесформенные, вязкие, как пролитый мед. «Утро бывает двух видов, – размышлял размеренно Эд, – хреновое и очень хреновое». Вставать не хотелось. Он слышал, как хлопнула входная дверь, и за окном раздались голоса супругов Карасевых. Как обычно, они выскочили на утреннюю пробежку. «Идиотизм», – определил занятие супругов Эд. Он с трудом приподнялся и посмотрел в окно. Виталя, старательно подбрасывая коленки, гарцевал к воротам, за ним послушно волочилась заспанная Ира. В ее покорности угадывалась обреченная мечта похудеть.

– Лошади… – тихо обозвал их Эдик и упал на подушку.

А Шевчук в это утро решил разобрать и почистить пистолет. Для этой цели он использовал носовой платок. Каждая деталька пистолета была изящной и аккуратной. Игорь любовно протирал их, заглядывал в ствол и видел сверкающие бороздки, которые закручивали пулю в полете. Оружие нравилось ему неодухотворенной силой, исходившей от изящных форм и холодной тяжести пистолета. Шевчук собрал оружие, прицелился и щелкнул…

Азиз Алиевич плескался в душе под острыми теплыми струйками и громко пел арию Роберта: «Кто может сравниться с Анютой моей…» Ревнивая Анютка потребовала, чтобы никакой Матильды она больше не слышала. И сейчас она пресыщенно смотрела в потолок и удовлетворенно слушала, как «папочка» восславляет ее на весь отель. Ее влажные кудри прилипли к вискам; было жарко, и она томно спустила простыню на пол.

Другие обитатели отеля «Завалинка», к примеру, супруги Криги, уже встали, оделись и даже скушали завтрак, который принес им в номер молоденький слуга Мустафа. После трапезы стало скучно: не хватало телевизора и газет.

– Меня покоробило, – возмущался Криг, – когда этот Юм предложил мне сделку с совестью.

– Ну, Захарушка, – пела в ответ Маша, – ведь все это игра!

– Увольте, – продолжал негодовать Криг, натягивая носки на волосатые ноги, – какая игра, это разложение личности!

Неизвестно, как далеко бы зашел в своих нравственных сентенциях Захар Наумович, если бы он совершенно случайно не нащупал в боковом кармане пиджака какой-то пакетик из целлофана, не более спичечного коробка. Пакетик был наполнен белым порошком.

– Это что за дрянь? Маша, что это? – с изумлением воскликнул он, брезгливо держа находку двумя пальцами и не зная, куда ее положить.

Один край пакетика был слегка надорван, и порошок остался на руке.

– Не знаю… – она пожала плечами.

Криг осторожно понюхал пальцы, лизнул белое вещество и тут же сплюнул на ковер.

– Все ясно, – мертвым голосом заключил он. – Это морфий…

– Какой морфий? – удивилась Маша.

– Какой, какой… Самый настоящий! – выкрикнул Криг.

– А ты уверен?

– Я? Уверен?! – Захар Наумович нервно расхохотался. – Я, врач, не в состоянии различить морфий?! Я могу не различить, сколько мяса недоложено в котлету, но уж в этом!

– Ты потише не можешь! – осадила Маша.

Криг осекся и прикрыл рот ладошкой.

– Какая же это сука мне подбросила! – горячо зашептал он. – И мешочек-то надорванный… Ну, конечно, весь карман засыпан…

Захар Наумович стал метаться по комнате, отшвыривая стулья, которые попадались ему на пути; пока он расправлялся с ними, Маша взяла пиджак, подошла к умывальнику, вывернула карман и стала аккуратно его замачивать.

В дверь требовательно постучали.

– Пакетик, пакетик убери, – зашептала Маша.

Захар Наумович судорожно схватил морфий и сунул под подушку супруге.

– Откройте, милиция! – раздался за дверью суровый казенный голос.

Криг густо позеленел и онемевшими пальцами еле провернул ключ в замке. В комнату, решительно оттеснив хозяина, шагнул старший лейтенант, фуражка у него была натянута почти на самые уши, белая рубашка порядком изжевана и замызгана. Но все это Криг разглядел гораздо позже. Первое, что увидел он и что подействовало на него парализующе, были символы власти: кокарда на державно красном околыше и звездочки на погонах. И еще размыто отпечаталась в сознании полоска усов на блеклом пятне лица. Сквозь полуобморочный кошмар он с трудом уловил смысл произнесенных слов:

– Где наркотики? У меня ордер на обыск, – милиционер помахал перед носом Крига какой-то бумажкой.

Маша по-прежнему держала пиджак, вода стекала на пол, но она не замечала.

– Замываете следы? – с ненавистью прорычал милиционер. – Выключите кран. А пиджачок сюда, пойдет на экспертизу.

Он взял из бесчувственных Машиных рук мокрую одежу, аккуратно повесил рядом на стул.

– А вы присаживайтесь вот тут, на диванчик, – как бы смягчился блюститель порядка.

Он подошел к кровати Крига, откинул подушку, сорвал покрывало.

– Это провокация! – взвизгнул Захар Наумович.

Маша оторопело взирала то на мужа, то на представителя власти. А старший лейтенант невозмутимо и с легкой брезгливостью сбрасывал на пол одеяло, переворачивал матрас. Действия его отличались характерной профессиональной бесцеремонностью и шокировали жертву наповал. Покончив с одной кроватью, старший лейтенант принялся за другую. В эти короткие мгновения Маша мобилизовала все свои интеллектуальные силы, интуицию, но кроме размытых эпизодов из школьных книжек про жандармов и революционеров ничего в голову не шло. Захар Наумович обреченно прикрыл веки. Он был полностью деморализован…

Чуда не произошло.

– А это что? – с торжествующим негодованием возопил блюститель порядка.

Захар Наумович с болью открыл глаза и страшно зашептал:

– Это провокация… Это тридцать седьмой год…

– Я т-те дам тридцать седьмой! – рявкнул милиционер. – Идет очередной год торжества демократии под руководством преемника Владимира Путина – Дмитрия Анатольевича Медведева! И тебя, мафиози проклятого, вместе с твоей телкой засадим за героин на всю катушку…

– Это не героин, это морфий!.. А во-вторых…

– Во, знаешь ведь! – обрадовался старший лейтенант. – А то – «провокация, провокация».

Захар Наумович прикусил язык и чуть не заплакал от досады. Маша всплеснула руками:

– Да мы сами только-только нашли этот мешочек в боковом кармане. А муж мой врач, чего ты молчишь, говори, он сразу определил, что это морфий.

– Ну, естественно, подкинули, с кем не бывает, – понимающе закивал головой милиционер, вытащил бланк протокола, ручку, стал что-то писать. – … Старшего лейтенанта Баздырева Ивана Фомича, скажу вам по секрету, дурят все, кому не лень; а Иван Фомич, знай, кивает себе головой, рассказывай, рассказывай, соколик. Ведь старлей болван, вокруг пальца обвести можно. Вот они и прилагают свои усилия. А через день Иван Фомич хлоп! – и припер к стеночке. И ему уже в ножки кланяются, мол, бес попутал, прости, гражданин начальник, мол, не хотел, да так само вышло… Я не позволю, – вдруг прикрикнул Баздырев, – вводить следствие в заблуждение! – Видя, что никто не перечит, уже мягче добавил: – Не надо врать, не надо… Я старый стреляный воробей. У меня, граждане мафиози, четыре ножа в боку… Вот, расписывайтесь здесь. Оба… И вот здесь – подписочки о невыезде…

Он забрал подписанные бумаги, положил в конверт мешочек с морфием и удалился.

– Ты что-нибудь понимаешь? – срывающимся голосом произнес Захар Наумович.

– Какая-то чепуха! Кто бы это мог сделать?..

– Я ничего не понимаю! Эта дурацкая поездка, эта твоя глупая идея, идиотский этот отель! Эта кретинская «Завалинка»! К чертовой матери!

Захар Наумович повалился на постель и зарыдал. Маша присела рядом, стала гладить его жесткие курчавые волосы, уверять, что все уладится, образуется, ведь они совершенно невиновны. Она высушила ему слезы платочком и заставила побриться.

В зале собрались почти все гости пансионата. Вслед за четой Кригов появился Мигульский. Даже с первого взгляда можно было определить, что в почтенном обществе что-то случилось – и случилось неприятное. Нет, не раздавались возбужденные или же приглушенные возгласы, никто не суетился, не привлекал общее внимание. И все же в воздухе незримо витала беда, холодным черным пузырем нависала неясная угроза. Так бывает, когда ждут приезда человека, который будет с пристрастием решать судьбы людей, распоряжаться твоей жизнью.

Последними появились Азиз и Анюта, с тем же гробовым выражением на лицах. Анюта, кажется, уже успела отрыдаться.

Стремительно вошел Распорядитель, за ним, чуть приотстав, – величественно-хмурый следователь.

– Господа! – громко обратился Распорядитель. – Случилось большое свинство. Кто-то подлейшим образом, видимо, чтобы затеряться среди нас, подкинул всем наркотик. Старший лейтенант милиции Баздырев обследовал комнаты и вещи каждого из нас. Вы были свидетелями. Я думаю, следствие в лице товарища Баздырева быстро разберется и случившееся станет лишь досадной неприятностью…

– Сомневаюсь, – сказал Баздырев. Он встал на ступеньки, оглядел всех придирчивым взором. – Ишь, собрались… господа. А вы, гражданин Самсонов, я очень надеюсь, что скоро вас будут называть именно так, ха-ха… Так вот, вы будете отвечать за содержание притона наркоманов. Точно говорю… И не так-то все простенько. Я своим портативным пылесосиком у всех возьму пробы из карманов. А многие порассыпали, какие неаккуратные. Точно сказал: «свинство». – Он опять хохотнул. – Так вот, все вы у меня здесь, – он постучал ногой по дипломату, который стоял рядом. – Вот только у журналиста все в порядке, ничего не обнаружил. Да и он тут, видно, случайный, выполняет служебное задание. А остальным – мера пресечения – подписка о невыезде. И директору вертепа тоже.

– Я протестую, а почему Мигульскому можно? – пробубнил Виталик. – Давайте ему повторную экспертизу устроим.

– Правильно, – поддержала Анюта. Известие о том, что замараны все, приободрило ее. – Почему он один чистенький? Может, он сам все это и подсыпал.

– Тише! – утробным голосом громыхнул милиционер, снял фуражку, вытер платком бисеринки на внутренней стороне козырька. Шевелюра у него была иссиня-черная, густая, как шерсть, и закрывала лоб до бровей. – Тише! Ишь, расхорохорились! Господа… Прямо «следствие ведут знатоки» на улице разбитых фонарей… Слушать сюда Ивана Фомича. Все вы – мафия и обвиняетесь в наркотиках. Вскрытие все покажет. Еще раз повторяю, граждане мафиози, наркоманы, тунеядцы. Всем сидеть здесь. За домом – круглосуточное наблюдение. Выезд за территорию отеля приравнивается к побегу, шаг влево, шаг вправо… Прыжок на месте – приравнивается к измене родине. Все понятно?

Подавленное общество промолчало. Иван Фомич ушел, деловито помахивая чемоданчиком.

– Какой-то гулаговец, – проскрежетал Криг. – Господи, какая же у нас грубая и жестокая милиция!

– Да кто же подложил нам эту свинью? – Виталик злобно зыркнул по сторонам. – Убил бы прямо сейчас…

– Господа, прошу соблюдать выдержку и спокойствие, – громко произнес Распорядитель.

– И революционный порядок, – усмехнулся Шевчук.

Но было не до шуток. Гости даже не обратили внимания на великолепный белый костюм и такие же потрясающие белые туфли Распорядителя.

– Я думаю, все прояснится очень скоро. А на грубость этого неотесанного Фомича не обращайте внимания. Следствие установит виновного.

– А давайте сами найдем этого негодяя! – загорелся Виталя.

– И сами будем его судить? – спросил Распорядитель. – Это дело серьезное, господа, и давайте предоставим его следствию.

– А сами поиграем в нашу игру, – добавил Шевчук, умильно улыбнувшись.

Распорядитель не ответил. К нему подкатился Юм и кратко что-то шепнул на ухо.

– Какая-то чепуха! – пробормотал Распорядитель и обратился ко всем: – Господа, мне неудобно об этом говорить, но опять пропал топор!

Гости недоуменно переглянулись.

– Пусть возьмут с пожарного щита, – сказал негромко Распорядитель. – Правда, тупой он, как и этот следователь.

Криг удовлетворенно рассмеялся. К нему уже почти вернулось доброе расположение духа. Остальные тоже заулыбались, порадовались шутке.

Вечером Криг устроил совещание шпионской ячейки. Предателя Азиза приглашать не стали. По совести говоря, доктору невыразимо осточертел отель «Завалинка» и, если бы не обстоятельства, связанные с подпиской о невыезде, он давно бы сбежал. Сейчас его лелеяла худая, ненадежная мыслишка: может, как только развяжутся они с игрой, с этой дурастикой, суетой, изнурением психики, – так сразу их выпустят подобру-поздорову.

– Эту пленку, – он показал кассету Шевчуку, – там заснята какая-то чепуха, документы, что ли, надо переправить через забор.

– На волю? – спросил Игорь.

– Ага… Только вот подписка. Не знаю даже как…

– Захарушка, мне кажется, это был розыгрыш, – вдруг сказала Маша, зная, какие думы точат мужа. Она стала реже улыбаться – последние события подействовали и на нее.

– Какой розыгрыш! – кричащим шепотом отреагировал супруг. Он даже затряс руками от избытка распиравших его чувств. – Это же был морфий! Уж я-то знаю, как отличить его от поваренной соли или зубного порошка. За такой розыгрыш лет десять тюрьмы вклеят! Шутники чертовы…

Он сник, махнул рукой, лицо его стало серым, неживым, как надутый целлофановый пакет.

– Я так думаю, – осторожно начала Маша, поглядывая на окаменевшего супруга, – что нам нужно пустить по ложному кругу вторую пленку.

– Мысль интересная, – похвалил Шевчук. – А что думает по этому поводу наш резидент?

Но Криг молчал и стыло глядел на свои руки. Он представил, как на них защелкнутся наручники, слышал характерный плотоядный щелчок и безуспешно пытался сглотнуть набухающий комок в горле.

– Я думаю запустить пленку через Азиза. Я сама ему передам! – Маша выжидательно посмотрела на супруга. Тот глубоко вдохнул воздух. Она подождала выдоха, но его не последовало. И Маша продолжила:

– Скажем Азизу, чтобы он в условленном месте перебросил пленку через забор. Ночью…

– Зачем перебрасывать ночью, если мы не сможем это проконтролировать, – глухо сказал Криг.

Повисла пауза.

– Захар, а он и не будет перебрасывать. Он понесет пленку Юму, – печально сказала Маша.

– А откуда потом станет известно, что она фальшивая? – таким же погребальным голосом поинтересовался Криг.

– Она будет засвеченной.

– Ну и что? Не написано же на ней, что не та…

– А вообще, это интересно, – заметила Маша. – Надо как-то обозначить эту пленку.

– Я уже обозначил, – подал голос Шевчук, сматывая пленку в кассету.

– Дайте! – приказал Криг. – Мне надо знать, что вы написали.

Он потянул за краешек пленки, и тут появилось нацарапанное на эмульсии слово «ПОПА».

– Вы думаете, они поймут? – спросил он задумчиво.

– Я думаю, да, – твердо ответил Шевчук и поднялся.

– Подожди, – встрепенулась Мария. – А самое главное, как мы передадим на волю настоящую пленку? – Она с усмешкой посмотрела на Игоря, потом на мужа. Тот сидел, нахохлившись, смотрел на руки.

– А это я беру на себя, – небрежно сообщил Шевчук.

– По условиям игры надо добраться до почты и там оставить пленку в абонентном ящике. А это далеко. Ты собираешься в самоволку?

– Это сделает Мигульский.

– Мигульский? Сомневаюсь, – покачала головой Маша. – Чтоб ты знал, он упорно распространяет слухи, что ты работаешь на Юма.

– Я знаю. И все же это сделает Эд. У него свободный выезд. А пленку я ему передам через Ирину. Последнее время мы с ним, знаете ли, не общаемся…

На следующий день, после завтрака, Шевчук незаметно подошел к Ирине. Убедившись, что вокруг никого нет, он протянул ей кассету.

– Возьми эту пленку. Передашь ее Эду. Пусть отвезет на почту. Двадцать четвертый абонентный ящик.

Ирина заморгала, откинула голову, посмотрела изумленно:

– Вот так, просто, силовым напором? Узнаю натуру… А почему ты решил, что я и тем более Мигульский должны выполнять твои распоряжения?

Шевчук молчал.

– Игорек, это же интеллектуальная игра, а ты так напролом.

– Если не сделаете это, я расскажу нашей почтенной публике, как вы на пару с Мигульским подсовывали всем морфий… Как Эд подбросил эту гадость мне в номер, а ты довольно ловко засунула пакетик в карман Кригу. Я наблюдал за вами и был восхищен. Особенно тобой…

– Какая чепуха… А как ты докажешь? – запальчиво отреагировала Ира.

– Докажу. Я расскажу, в какой момент ты это сделала.

– Ну и в какой?

– Когда ты подсела к нему и завела интеллектуальную беседу о СПИДе. Доктор очень увлеченно тебе рассказывал, а ты все смотрела на его карман.

Ирина смешалась.

– Это Мигульский заставил сделать. Он же вроде начальника у меня. Говорит, так надо по условиям игры. Я, дура, поверила, а потом оказалось, что это настоящий наркотик. Идиотская ситуация.

– Передашь ему пленку и разъяснишь ситуацию.

– А ты не так прост, господин шантажист.

Через некоторое время Шевчук услышал звуки работающего двигателя, выглянул в окно. Зеленая «Нива» медленно выехала за ворота… Шевчук спустился вниз, он самодовольно почесывал пушок на груди и напевал себе под нос легкий мотивчик.

Возле двери Крига Шевчук остановился и коротко постучал. Переступив порог, он заявил:

– Шеф, пленка только что выехала по направлению к почте. Через полчаса мы получим квитанцию. Жаль, что я не побился с вами об заклад… – Он выглянул в окно. – У вас окна выходят на другую сторону, не видно…

– А вы уверены? – осторожно спросил Криг.

– Абсолютно!

– Как тебе это удалось? – восхищенно спросила Маша.

– Об этом я пока рассказать не могу.

Маша открыла шкаф, достала бутылку шампанского и подала мужу.

– С нас причитается.

– Вообще-то ставить должна проигравшая команда, – проворчал Криг, но бутылку взял, долго разворачивал витую проволочку, осторожно пшикнул пробочкой.

Они выпили за победу, Шевчук икнул, пробормотал «пардон»…

– А вы, Игорь, оказывается, симпатичный парень, – захмелевшим голосом сообщил доктор. – Так ловко обделали дельце.

– Ну что вы, я прост, как кирпич.

Когда Игорь вернулся в номер, то увидел на постели записку: «Попа – это не смешно». Рядом лежал пустой целлофановый пакетик.

Шевчук послонялся по двору, потом пошел к бассейну, кончиком ноги попробовал воду, скривился. Она была горячей. Купаться расхотелось. Шевчук ждал, и, подобно полководцу, нетерпеливо ожидающему ключи от вражеского города, мыслил лишь ругательствами и угрозами. Подошла Ирина, она щурилась от едкого света.

– Я тебя везде ищу. Получай свою дурацкую квитанцию. Еле уговорила Мигульского. Не хотел ехать…

– Ломался для виду, – отрезал Шевчук. – Жарко здесь, вода будто потная… пойду к себе.

Он спрятал квитанцию в карман и подумал, куда теперь ее девать и с какой физиономией демонстрировать жаждущей публике. «Никогда в жизни у меня не было более идиотского занятия», – подумал он.

Едва он зашел в свой номер, как послышался вороватый стук в дверь. Это был Юм. Носик его топорщился, будто он принюхивался к чему-то неприятному, глаза же блуждали по сторонам, как у человека, нуждающегося в немедленном сочувствии. После паузы он поднял глаза, и Игорь заметил, как странно они блеснули. Юм приложил палец к губам, подозрительно покосился назад, осторожно выглянул за дверь. «Все это уже было», – расценил поведение Юма Шевчук и приготовился наблюдать дальше.

– Знаете, Шевчук, у меня последнее время, кажется, развивается гомилофобия… Ах, вы не знаете, что это такое? Это страх перед толпой… Я не выношу скопище народа, меня начинают преследовать, понимаете ли, дурные мысли и предчувствия.

– Кто вас научил этому дурному слову? – грубо спросил Шевчук.

– Какому? – испуганно прошептал Юм.

– Ну, страх толпы…

– А-а, гомилофобия… Криг.

– Я так и знал… не слушайте его, а то еще вдобавок приобретете синдром иммунодефицита.

– Вы так думаете?

– Абсолютно уверен.

– Простите, я посмотрю, нет ли кого у вас под кроватью. – И Юм, кряхтя, стал на карачки, заглянул под шкаф, под кровать, потом, будто фокусник, вытащил из рукава скомканную газетную бумажку и незаметно подкинул ее.

– Юм, не валяйте дурака. Толпа ну никак не может разместиться под кроватью или в шкафу.

– Я знаю, – он встал и, задыхаясь, пробормотал: – Но ничего не могу поделать. Так мне спокойней. Вы знаете, я хотел вам сказать… Здесь собрались очень подозрительные люди, мне кажется, что половина здесь бандиты, а вторая половина отъявленные жулики. Они жмут руку, улыбаются, а сами думают, как бы тебя объегорить. Вот вы про доктора сказали, а я ведь ему верил. А он, значит, тоже… Только вот вы – единственный здесь нормальный человек. Я вам честно говорю: никому здесь не верьте. Это не игра, это кое-что похуже. Это всерьез… – … и надолго, – закончил известную цитату классика Шевчук.

– Вы думаете, почему столь разные и серьезные люди собрались здесь и занимаются несерьезным делом? Чтобы развлечься? Нет! Они ищут выхода для своей сатанинской энергии. Ведь что их привлекло – убийство! – Юм округлил глаза, маленький ротик на мгновение замер и стал похожим на напрягшийся пупок. – Убийство… – повторил он еще раз устало и безнадежно. – Я здесь уже успел навидаться, и кое-чего понять. Это не люди, это призраки бывших, когда-то светлых душ, коими мы все появлялись на свет божий. Это скрытые маньяки, они захлебываются от страсти и нетерпения, они ищут, идут, изнемогают – им нужна жертва. Это для них сладко. Шевчук, вы ветеран войны, вы, наверное, понимаете меня, как может человека тянуть к убийству, к уничтожению себе подобного. К вам сие не отношу, вы попали в Чечню не по доброй воле. А ведь были там и люди, которые…

– Я поехал туда по собственному желанию, – перебил Шевчук.

– А-а… По собственному? – осекся Юм. – Все равно, я знаю, вы не такой. Вы удивляетесь, почему я боюсь толпы. Толпа – это худшее состояние человека. Я тоже служил в армии, и когда был солдатом, мне сейчас стыдно, я из строя выкрикивал девушкам, которые имели несчастье проходить мимо, такие глупости и гадости… Уф-ф, стыдно до сих пор… А все это из-за того, что в толпе можно всё. Вы знаете, почему Распорядитель строго запретил задавать вопрос, когда состоится убийство? Все буквально с первого же дня канючили бы без продыху: «Ну, когда, когда же наконец?!» – Юм закрыл глаза и сложил руки на груди.

– Я чувствую, случится что-то ужасное, – низким утробным голосом произнес он. При этом губы его совершенно не шевелились.

– Вы не помните случайно, как называется болезнь – боязнь замкнутого пространства? – вдруг поинтересовался Шевчук.

– Как же, как же, помню, – торопливо ответил Юм и наморщил лоб. Рыжие волосики съехали на самые глаза.

– Клаустрофобия, вот!

– Спасибо, – поблагодарил Шевчук. – А у меня, знаете ли, клаустрофилия.

– А-а, «филия», да-да, любовь к одиночеству, – рассеянно согласился Юм, ткнул пальцем в Шевчука и с расстановкой произнес: – Нельзя культивировать низменное!

Он молча поклонился и вышел.

Вечером, когда за холмом погасло светило, общество собралось для игры в покер. Каждый из гостей сегодня испытывал скуку – и каждый по-своему. Кто-то пресытился калорийным рационом, кто-то искренне жалел затраченных в баре денег, кому-то еще вообще ничего не хотелось…

Однако раздали карты, все как по команде приняли задумчивое выражение лица. Игра началась вяло, каждый из присутствующих за это время успел возненавидеть, по крайней мере, половину соседей по отелю. Обоюдное отвращение выражалось в характерной отверделости лиц и полном отсутствии разговоров. Раздавались лишь необходимые для процесса игры реплики. Исключение составлял Юм, лицо его находилось в постоянном движении, он ерзал, что-то тихо шептал, и тогда его маленький ротик-пуговка совершал посасывающие манипуляции. Вдруг он обнаружил, что в его кармане потекла шариковая ручка, он испуганно охнул, побежал в туалетную комнату мыть руки. Вернувшись, он какое-то время сидел молча, наконец ему надоело могильное затишье за столом, и он, кашлянув, произнес фразу:

– Анчоус был сегодня великолепен…

– Помилуйте, где вы нашли анчоуса? – холодно осведомилась Ирина. – Нам давали рыбу путассу. И вообще, выбор с каждым днем становится все беднее. Скоро, я чувствую, питание не будет отличаться от общепитовского…

Тут раздалось шипение, и часы с огромным, как луна, маятником сообщили: «Дон-н, дон-н, дон-н…»

– Восемь часов… Не пора ли нам на ужин? – предложил Юм. – Или еще немного поиграем? Не так ли?

Ему не ответили.

Шевчук в это время валялся на койке, стонал от тоски. Ему хотелось чем-нибудь отвлечься, пить он устал, в карты играть наотрез отказался, заявив, что наигрался в Чечне и что вообще слово «карты» в любом его смысле вызывает тошноту. На что ему Мигульский указал: «Пить меньше надо». А Шевчук в ответ попросил: «Только не надо об этом писать в газету». В конце концов его мысли и желания вернулись к тому, чего он сегодня пытался избежать. Игорь встал и отправился искать Юма. Он заглянул в залу, но в эту минуту его как раз не было. Тогда Шевчук вышел во двор. Дневной зной растекся, будто тихо ушел в долину, воздух застыл, в ожидании ночного ветра. Все это Игорь ощутил в первые же секунды, и теперь, после электрической прохлады кондиционера, наслаждался естественной свежестью природы. Лишь из-за плотно прикрытых штор сочился грязноватый, жирный свет. Какую-то минуту-другую Игорь колебался, остаться ли здесь, под горной луной, или вернуться в сонм тусклого ничегонеделанья. Он услышал какой-то посторонний шум, нарушивший одиночество, нахмурился и решительно вернулся в дом. По пути в залу он заглянул в гостиную и вздрогнул: в луже крови лежал Азиз. В полумраке бра отчетливо были видны рукоять ножа, торчащая из груди, залитая кровью рубаха и оскаленный рот.

Шевчук бросился в залу, резко рванул дверь:

– Там Азиз, весь в крови! Доктор, быстрее!

Все вскочили, послышались невнятные возгласы, кто-то громко охнул, Анюта выскочила первой, рванулась в гостиную, тут же раздался дикий животный крик.

Азиз поднял голову:

– Зачем кричишь? Тебе что, заплатили за это?

Все одновременно выдохнули и загалдели еще громче. В этом гаме с трудом можно было разобрать, что большинство изнемогали от интереса, зачем понадобилась эта выходка почтенному аксакалу Азизу Алиевичу.

Распорядитель, по обыкновению появившийся внезапно, вежливо, но настойчиво отстранил стоящих на его пути гостей.

– Кажется, мужчины решили извести своих подруг! – резко и даже зло произнес он. Глаза его сверкали. – В чем дело, господин Алиев? Вы же обещали предупредить свою… даму!

– Я предупредил! – обиженно воскликнул тот, по-прежнему лежа на полу.

Все с интересом посмотрели на Анюту. Она моргала и выглядела растерянной.

– Было очень похоже… и я испугалась.

– Все ясно, – резюмировал Распорядитель. – Юм, позаботьтесь о реквизите…

Тот кивнул, деловито подскочил к сидящему Азизу, выдернул из-под него «лужу крови», скатал ее в трубочку, как клеенку, потом с чмокнувшим звуком оторвал рукоятку ножа и помог «воскресшему» избавиться от испачканной бог знает чем рубахи. Азиз молча встал, и тут же застеснялся своего белесого тела и большого обвислого живота. А Юм, театрально повернувшись к присутствующим, воскликнул:

– Необходим осмотр тела! Азиз Алиевич, вы позволите, как того требует закон. – Тот стоял молчаливой сумрачной глыбой, уже готовый на все. С этими словами Юм выудил из кармана Азизовых брюк сложенную бумажку. Это оказалась записка, выклеенная из заголовочных букв, вырезанных из газеты.

– «Приходи ровно в 20 ч. в гостиную. Свои», – прочитал он и добавил: – Это важная улика.

Озадаченный народ молчал. Потом все вывалили в фойе, курящие дамы и господа задымили, вполголоса обсуждая пережитое «страховище».

– Но, господа, – уже более душевно обратился Распорядитель, – вы наблюдали не просто клоунаду. Свершилось то самое убийство, которого вы с таким нетерпением ждали. Я благодарю господина Алиева, я знаю, что он не нарушит правила джентльменской игры и ни словом, ни намеком не укажет на своего «убийцу». Итак, господа, за дело! Все вы, кроме Азиза Алиевича, который ныне в мире ином, подозреваетесь в страшном преступлении.

– Скажите, – вдруг спросила Мария, – нас это больше волнует, что будет с этими наркотиками? Это не дает покоя…

Распорядитель загадочно усмехнулся:

– Не стоит брать в голову. Если вы невиновны, конечно… Договорились, господа? Все образуется, я вам обещаю.

В покер в этот вечер больше не играли. На ужин гости как один не явились – опять была рыба путассу. Зато к открытию бара публика собралась загодя… Вполголоса, так как сие было запрещено Распорядителем, обсуждали новый курс молодого президента, гадали, грядет ли дефолт или же у рубля обрежут нули.

– Видимо, дела совсем плохи, – мрачно вещал Виталик, вдруг проявивший интерес к ценовой политике, – если даже здесь второй раз путассу дают…

– Безобразие, – процедил Криг, – к чему мы катимся? Скоро так и средний класс на голодный паек перейдет…

– Наши люди и голодают с уверенностью в завтрашнем дне, – заметил Шевчук.

Юм смешивал коктейли, рассеянно прислушивался к разговорам и, будто самому себе, довольно громко бормотал:

– Парной судак на вечер был просто великолепен. – Он встретился глазами с Шевчуком и печально добавил: – Три порции пришлось скушать. Никто не пришел на ужин…

Вдруг раздался дикий крик, в котором с трудом можно было признать голос Азиза Алиевича. Он комкал в руках тюбетейку, причитал, по искаженному лицу обильно стекал пот.

– Дэвочкя моя, зачем ты опять туда пошла? – Он стал бормотать на родном языке, и никто уже не мог понять, какими словами он выражал захлестнувшие его чувства. Возможно, он некрасиво ругался.

Из «Подвала Потрясений», по лестнице, поднималась скорбная процессия: впереди вышагивал Мигульский. У него было профессионально-озабоченное выражение на лице. За ним, держа на руках безжизненное Анютино тело, поднимался Кент. На мизинце у него висела связка ключей, которыми, видно, экстренно открывал двери.

На этот раз Анюта очнулась гораздо быстрее, печально посмотрела на вымазанную бурой краской ногу, вслух пожалела колготки, отстранила предупредительные руки своего друга и на одной ноге поскакала наверх. Все по очереди вздохнули и вернулись в залу, за столики. Юм выдавал напитки и таинственно заговаривал с каждым:

– Как вы думаете, кто убийца? Наверное, это жутко хитроумный господин? Или два!

Но никто почему-то не спешил поделиться своей версией, и тогда Юм, вращая белками, нашептывал:

– Это тот, кто не играл с нами в карты. Вы понимаете, о ком я говорю?

Все понимали правильно, но лишь Виталя выразился определенно:

– Шевчук, что ли?

Утром к Шевчуку постучали.

– Кто там? – спросил он сонно.

– Уборка! – раздался невнятный полумужской голос.

Он вылез из постели, прошлепал до двери, открыл замок и побежал обратно под одеяло.

– Войдите!

Вошла Анюта в белом передничке, короткой юбчонке и с огромным веником.

– Анька? Чего это ты вздумала? – удивился Шевчук и подумал нехорошо.

– А я ведь горничная! – радостно пояснила Анюта и тут же начала шнырять своим веником.

Шевчук обескураженно наблюдал за этими нелепыми попытками сделать чисто, ему стало смешно, и он рассмеялся.

– Слышь, Анютка, а чего это ты снова в подвал поперлась?

– Я хотела испытать себя до конца, – очень серьезно ответила она.

В этот момент раздался требовательный стук, дверь распахнулась. На пороге стояли Юм и Виталий с одинаковыми напряженными выражениями лиц. «Хотели на сексухе застукать», – первой была мысль. Анюта же оглянулась и, как ни в чем не бывало, снова зашуровала под кроватью. Шевчук усмехнулся, потом перевел взгляд на неестественно наклонившуюся Анюту. Она выглядела прелестно в маленьком белом передничке, которого, в принципе, и достаточно было в качестве одежды для утреннего визита в номер одинокого мужчины.

– А вот что это там за бумажка? – вдруг ожил Юм и торжественно указал перстом на комочек, который сам пакостно подбросил.

– Никак газетка, – мерзким голосом сообщил Виталя и ухмыльнулся.

– Точно! – обрадовался Юм. – Какая редкость в нашем отеле. Вы не позволите развернуть ее и почитать?

– Это не моя, но все равно бери.

Юм проворно нагнулся, быстренько развернул комок.

– Так, газетка, вся изрезанная… Буковки, значит, вырезали, а потом наклеивали на листочек. Все ясно… Прошу всех присутствующих засвидетельствовать эту находку.

– Слушай, Юм, катись ты к черту! – невежливо попросил Шевчук. – Понабежали сюда, дайте хоть одеться человеку! Лоботрясы!

Первой исчезла Анюта с веником под мышкой, за ней молча вышел Виталя, Юм раскланялся по-японски и задом уполз за дверь.

Шевчук оделся и пошел к Кригу, по дороге нашептывая нецензурные слова. Он вновь обрел интерес к игре, к игрушечному убийству Азиза. Игорь постучал в дверь.

Маша сидела перед зеркалом, расчесывала длинные черные волосы. Шевчук подумал мимолетно, что если б Маша сейчас что-нибудь напевала, то было бы это красиво и очень гармонично.

– Муж бреется, – она улыбнулась ему из зеркала.

Игорь стукнул в дверь ванной. Действительно, Захар Наумович скоблил щеки и был слегка расстроен: неосторожно срезал прыщик и теперь беспрестанно промокал его ваткой и сокрушенно наблюдал, как заполняется кровью маленькая луночка на подбородке.

– Меня обвиняют в убийстве, – сказал Шевчук вместо приветствия. – Подбросили рваную газету с вырезанными буквами… Помните записку: «Приходи в 20 ноль-ноль»? Подослали эту дуреху Анюту, она у меня сегодня подметала, горничная, черт побери, а тут с гиканьем и свистом вломились Юм и Виталя…

– Угу, – сказал Захар Наумович, заканчивая операцию.

Шевчук увидел в зеркале жгуче-черные, но абсолютно равнодушные глаза доктора.

– Так вот, пора выводить этих голубчиков на чистую воду, – Шевчук зевнул.

– И что вы предлагаете? – рассеянно спросил Криг, размазывая по лицу едкий одеколон.

– Для начала собраться и обсудить ситуацию.

Криг промолчал, аккуратно взял кровавую ватку и опустил в урну, потом стал ласково похлопывать себя по щекам, будто таким образом поощрял их за проявленное терпение. Шевчуку надоело созерцать эту сладострастную сцену, он бросил «ну, ладно» и вышел.

– Игорь! – остановила его Маша. – Мы непременно должны разобраться. Я догадываюсь, кто это или с чьей подсказки мог сделать. Это Юм. Вчера он всем нашептывал, что так называемый убийца – это вы!

– Старый интриган, – пробормотал Игорь. – Я не сомневаюсь, что это он, подлый пакостник. Нет, я все же припру к стенке эту хитрую рожу.

– Вот и чудесно! Давай встретимся после завтрака, – предложила Маша. Она вновь повернулась к зеркалу и стала закручивать волосы пучком на затылке. Шевчук откланялся, проделав это движение с удовольствием.

На завтраке Юм сделал разоблачение. Он продемонстрировал всем сразу и каждому желающему по отдельности остатки газеты, потом любовно свернул их и спрятал за пазухой. Шевчук уплетал утреннюю яичницу и никак не реагировал на пылкие речи Юма. Ему нравилось чувствовать себя в роли изобличенного негодяя. В этой игре завороженная публика, доведенная до нервного экстаза, просто нуждалась в исходе, в удовлетворении любопытства и азарта, вконец измотавшего всех.

Игорь с аппетитом доел; он купался во взглядах. В укромных, откровенных, изучающих, насмешливых взглядах одуревших от условий игры одноклассников и их спутников читалось: «Все же не зря, что именно этот человек стал "убийцей"! С опытом войны – он и только он мог совершить… Как все же игра напоминает жизнь!»

Такие обличительно пафосные мысли, по представлению Шевчука, должны были занимать умы гостей отеля.

После завтрака Игорь подошел к Маше. Криг к расследованию дела показывал полнейшее равнодушие. Независимо от результатов изысков, он твердо был уверен, что самым порочным человеком здесь является Шевчук и, стало быть, контакты с ним надобно свести к минимуму.

– Маша, – вопрошал Игорь, испытывая желание осторожно взять ее за руку, – вспомни, кто и сколько раз выходил из залы во время игры.

– Выходил Юм, это точно, – смешно морщила лоб Маша. – Погоди, да, верно, у него потекла ручка, и он выскочил в туалетную комнату. А потом он вернулся и снова играл.

– Вместе с ним или вслед ему никто не выходил?

– Нет.

– В восемь было «убийство». Ты помнишь, кто что делал в это время? Я как раз зашел в гостиную, было около десяти минут девятого. И Азиз лежал со всеми атрибутами совершенного надругательства. Значит, «убили» где-то буквально за пять-десять минут до моего прихода. Кстати, как ты помнишь, в гостиную можно попасть через вестибюль, то есть выйдя из залы.

– Я помню, только пробили часы, эти старинные, в углу, тут же Юм сказал: «Восемь часов, пора кушать». Кстати, часы там врут. Они опаздывают минут на десять.

– Откуда ты знаешь?

– Муж мой – человек пунктуальный, сразу заметил, что уже десять минут девятого.

– Да?! – воскликнул Шевчук. – Пойдем в залу.

Они быстро спустились вниз. Игорь буквально влетел в помещение.

– Мои идут точно. Смотри: минута в минуту, – сказал он и показал на огромный эмалевый циферблат с римскими цифрами.

– Значит, подправили… Маша, эти десять минут разницы – алиби по времени. Ох, и хитрец Юм, специально обратил внимание всех, что пробило восемь. А перед этим исчезал в туалете – так?

– Да, кажется перед этим, – ответила Маша.

– Пойдем теперь в туалет, – распорядился Шевчук.

– Да нет, я лучше подожду здесь.

– Ах, да, извини…

На подоконнике он обнаружил пятно, похожее на след от обуви. Он проверил все кабинки, одна из них оказалась запертой. Шевчук постучал, но ответа не последовало. Он подтянулся, заглянул: щеколда была закрыта изнутри. Потом Игорь аккуратно, чтобы не оставить следов, вылез в окно и, ступая по бордюру, дошел до соседнего окна. Это была гостиная. И здесь, на внешней стороне стены он обнаружил след от обуви. «Какая чепуха», – пробормотал Шевчук, толчком открыл окно, сразу увидел безобразно-грязные следы на подоконнике.

– Какое хамство! – уже вслух произнес он и, удивляясь самому себе, влез через окно в гостиную. Хорошо, там никого не было. «Старый дурак», – сказал себе Шевчук и вышел в вестибюль, откуда направился в залу. Маша очень удивилась, завидев его с другой стороны.

– Все предельно ясно, – сказал он. – Этот мошенник предварительно запер изнутри одну из кабинок, если бы кто-то пошел вслед за ним и не обнаружил в туалете, то обязательно бы подумал, что дорогой Юм засел в кабинке. Сам же он вылез в окно и прошел по бордюру в гостиную. Там он, видно, по предварительной договоренности заставил затурканного Азиза лечь на пол в лужу бутафорской крови. Нож с присоской, кровавую рубаху он спрятал заранее, скорее всего, под диваном…

– Гениально! – прошептала Маша.

– Я полагаю, эти слова относятся ко мне? – скромно спросил Шевчук и осторожно взял Машу за руку.

Она, помедлив, мягко высвободила ладошку, лучезарно улыбнулась.

– Ну, конечно же, не к Юму, Игорь…

Шевчук приободрился и продолжил:

– Во всей этой истории мне непонятны две вещи: как Юм смог так быстро уломать Азиза на эту глупую комедию, и как он при своей толщине умудрился вылезти из закрытой кабинки, не говоря уже о том, как он лазил в окна.

– Видно, мы недооценили Юма.

– Ты права, этот жулик обладает потрясающими способностями.

В полдень объявили: состоится ленч – впервые в истории отеля, чисто по английскому образцу.

На столах гостей ждали сандвичи с жареной докторской колбасой. Дамы и господа заметно приуныли.

– Это ленч? – спрашивал у всех Виталик. – Но это же докторская колбаса! При чем тут ленч?

– Видите ли, Виталя, ленч – это поздний завтрак, – умудренно пояснил Криг.

Тут что-то где-то задуло, и неожиданно повеяло неповторимым запахом черного кофе. Появился Юм с серебряным подносом. Все успокоились и принялись за восхитительный напиток.

– Господа! – заявил Распорядитель, в который раз появившийся совершенно неожиданно. – Мы устроили этот ленч не просто ради забавы или чтобы сделать вашу жизнь в отеле чуть сытнее. Собрали вас для важного совещания. Прошу, Юм.

Юм поклонился, сунул два пальца за борт френча. В нем он походил на Маленкова, правда, несколько вахлачного Маленкова, потому что был без державных сапог.

– Накануне, господа, я не сдержался и назвал имя убийцы. Ныне, окончательно подведя итоги, я уже официально и бесповоротно повторяю это имя – господин капитан в отставке Шевчук! Встаньте!

Все вздрогнули – до того мрачной была вводная часть. Шевчук, не вставая, приподнял и вновь опустил ноги.

– В то время, пока все обитатели отеля были заняты игрой в карты, известный вам господин ждал свою жертву в гостиной, в которую он незаметно проник. Накануне с помощью газеты и ножниц он составил свое гнусное и коварное послание. Вот оно – состряпано из выклеенных заголовочных букв. – И Юм показал известную всем записку. – Обрывки газеты были обнаружены в номере Шевчука при понятых – господине Карасеве и уважаемой Анюте, пардон, не знаю фамилии.

– Не надо фамилии, – пискнула Анюта, – можешь называть и так.

– Хорошо, госпожа Итак, – кивнул Юм. – В общем, круг замкнулся. Совершив злодеяние, Шевчук хладнокровно принял на себя роль случайного свидетеля, который якобы случайно вошел в гостиную и после чего поднял тревогу… Вы преступник, господин Шевчук, вы убийца, и вам надлежит понести суровое наказание, – заключил Юм и смолк, превратив свой ротик в маленький розовый пупок.

Раздались аплодисменты. Аплодировали: Виталя, Анюта, Ирина, Мигульский. Потом к ним присоединился и сам Юм. Он было пытался навязать свой ритм хлопанья – овации в монолитном едином такте: «чух-х… чух-х… чух-х…» Ибо только так выражается апогей восторга. Но тут аплодисменты стихли, и Распорядитель объявил:

– Слово предоставляется обвиняемому!

И наступила тишина, которую совсем не случайно на судебных заседаниях называют гробовой.

– Я хотел бы спросить обвинителя, зачем он вчера приходил ко мне в номер, рассказывал про свою гомилофобию и ползал под кроватью? Уважаемый доктор Криг, пожалуйста, поясните всем нам, что это такое – гомилофобия.

– Это психическое заболевание – страх перед толпой.

– Благодарю. Юм, так на кой черт ты лазил под мою кровать?

– В тот день мне действительно нездоровилось, – не моргнув глазом соврал Юм. – Видно, жара, или переволновался. Кажется, даже голоса чудились. Вот чьи – сейчас не помню… – Он пожал плечами. – Я и не ползал под кроватью. Зачем так превратно… Просто у меня запонка упала, а я постеснялся об этом говорить, чтоб вы не подумали, что я ношу бракованные или какие-то плохие запонки.

– Ладно, не ври. Ты ведь именно тогда подбросил эту смятую газетку… А теперь у меня вопрос ко всем. Помните, как часы в зале пробили восемь и Юм напомнил про ужин? Никто не обратил внимания, что часы отставали?

– Да, действительно отставали, – заметил Криг, – на десять минут.

– Кстати, я тоже заметил, что часы врали, – подтвердил Мигульский.

– Обратите внимание: сейчас эти часы идут точно. Стрелки были специально подведены.

– Как в сказке про Золушку, – сказала Анюта.

– И в течение этих десяти минут, – продолжал Шевчук, – и произошло так называемое убийство. И совершил его Юм, сделав вид, что идет мыть руки. Все помнят: у него потекла ручка.

– Но позвольте, Шевчук, как из туалета попасть в гостиную? – спросил Криг.

– Оказывается, очень просто. Прошу за мной.

Шевчук направился в туалетную комнату, за ним, почти вприпрыжку рванулась Анюта, потом Виталя, затем остальные. В туалете поспешно хлопнула дверца кабинки. Все с любопытством оглянулись, потом повернулись к Шевчуку. Он молчал. Послышался шум сливаемой воды. Почти одновременно захохотал Виталя. Дверца отворилась, вышел сильно смущенный парнишка-уборщик.

– Мустафа, ты не протирал подоконники? – спросил Шевчук.

– Нет, еще не протирал.

– А скажи, это ты запер кабинку?

– Нет, я не знаю, кто делал. Туалет хороший, зачем закрывать. Я открою, сейчас открою…

– Спасибо, Мустафа… – Игорь повернулся к притихшим гостям. – Вот здесь, на подоконнике, следы ботинок. Юм, ну-ка, продемонстрируй свою подошву.

– Ну, зачем вы так сразу, – заворковал обиженно Юм.

– Давай, давай! – заволновалось общество.

И Юму пришлось наступить подошвой на мокрую тряпку и поставить отпечаток на полу.

– Твоя, твоя! – заорали все обрадованно, позабыв поаплодировать. – Вот он, характерный рисуночек-то.

– Взобравшись на подоконник, Юм вылез наружу, и по бордюру прошел к соседнему окну. Давайте выйдем, и я покажу это с улицы.

Все ринулись к выходу, кто-то зацепил ведро с водой, хлынули мутные потоки, с хохотом и визгом гости зашлепали по луже. Мужчины полезли в окно, дабы на себе испытать преступный путь. Потом Шевчук пригласил всех в гостиную, попросил стоящих на бордюре мужчин пока не лезть в окно, показал еще одни следы от подошв. Мигульский заметил пятнышко синей пасты.

– Юм, – обрадованно закричал Эд, – вот, смотри, ты плохо руки вымыл!..

– А я предлагаю, – заорал Виталя, – за то, что плохо мыл руки и ботинки, выкупать его в бассейне!

И сам первый ухватил толстяка под коленки, подскочили Ира, Анюта, Мигульский, повалили брыкающееся тело и поволокли за дом. Там его хорошо раскачали и забросили в воду. Взметнулся приличный фонтан, кого-то забрызгало, и это вызвало новую бурю негодования и нападок на Юма. Все смеялись, и лишь одна Маша жалела беднягу Юма. Она подала ему руку, когда он вылезал из бассейна. Правда, чуть сама не свалилась в воду. Юм, совершенно потерявший номенклатурный вид и, увы, уже не похожий на Маленкова, громко шмыгал носом и плакал. Но лицо его было мокрым, и никто не заметил слез. С него обильно стекала вода, один ботинок утонул в бассейне; Юм растерянно озирался, а вокруг хохотали. Виталя корчился, Криг что-то презрительно цедил и ухмылялся, Анюта тоже радовалась и показывала пальцем на обвислые мокрые штаны Юма. Он судорожно вздохнул, достал мокрый платок, вытер им лицо и вслух пожалел френч. Это вызвало новый взрыв хохота.

Шевчук разделся, нырнул в бассейн, достал со дна ботинок.

– Не расстраивайтесь, Юм, – посочувствовал он. – Зато вы похожи сейчас на партийного секретаря, который, невзирая на дождь, личным примером ведет народ на битву за урожай.

– Я вижу, здесь уже произошел суд Линча, – раздался суровый голос Распорядителя. – Юм, переоденьтесь и сразу в залу. Френч не забудьте повесить на плечики. Такие сейчас уже не выпускаются.

В зале сидел уже знакомый всем милиционер Иван Фомич Баздырев. Несмотря на жару, он был в фуражке и кителе. На его коленях покоилась черная дубинка. У всех сразу испортилось настроение.

– Ну, что, все здесь? – вместо приветствия спросил он у Распорядителя.

– Все. Сейчас Юм подойдет.

– А-а, главный мафиози… Та-ак. Проверим наличие. Карасев?.. Ка-ра-сев!.. Что непонятно, граждане? Всем отвечать громким и жизнерадостным «я!». А потом, хе-хе, кое-кому придется отзываться уже именем– отчеством… Карасев!

– Я! – неохотно ответил тот.

Милиционер глянул из-под козырька, поиграл дубинкой, держа ее за петлю мизинцем.

– Ничего, ничего… Карасева!

– Я!

– Шевчук!

– Я!

– Алиев!

– Я!

– О, Политбюро пошло… Криг!

– Я!

– Еще раз Криг!

– Я!

– Хорошо, – похвалил милиционер. – Без путаницы… Сентерева!

– Я! – отозвалась Анюта.

– А вот, кажется, и Юм заявился… Кент где? – резко спросил старший лейтенант, глянув хмуро на Распорядителя.

– Поехал за продуктами.

– А как же подписочка о невыезде?

– Но ведь надо же людей чем-то кормить, – начал оправдываться Распорядитель.

– Я по-человечески тебя понимаю. Но раз положено – значит, всем сидеть! Вот Мигульскому можно. А он ведь здесь торчит. Сознательность проявил… Ладно, разберемся. Техперсонал на месте?

– На месте. Можете проверить.

– Потом… Ну, что, главный мафиози, – ласково обратился старший лейтенант к Юму. – Иди сюда.

Юм пожал плечами и приблизился.

– Ну-ка, руки свои… – И милиционер ловко защелкнул наручники на его запястьях. Кто-то испуганно ойкнул.

– Иди, бандюга! – Милиционер ткнул Юма дубинкой в зад, повел в вестибюль, буквально через минуту страж порядка вернулся. – А выпить у вас есть что?

– У Юма ключи. Он – бармен, – холодно ответил Распорядитель.

– О, черт! – ругнулся старший лейтенант, пошел за арестованным.

Все подавленно молчали, ничего не понимая. Милиционер ввел Юма, ткнул дубинкой.

– Открывай!

Юм молча показал сцепленные руки.

– О, черт! – опять ругнулся страж порядка, достал ключик, отомкнул «браслеты».

Юм потер руки, вытащил связку ключей, отпер ставни и пролез под стойкой.

– Шампанского мне! – приказал милиционер. – И водки, водки плесни туда. Что прикидываешься утюгом? Коктейль не знаешь: советское шампанское и русская водка. А получается «Ночи Калабрии». Ты чего такой мокрый? Вспотел от страха?

Он принял коктейль и стал медленно, с наслаждением пить.

– Ничего, ничего, все еще у тебя впереди. Суд, этап, тюрьма, снова – этап, зона, поселение… Как говорится, аз воздастся по заслугам.

Он сделал большой ёкающий глоток, срыгнул и продолжил:

– Сталин говаривал: «Нет ничего лучше после того, как расправишься с врагом, хорошо выпить, а потом лечь спать». При Сталине, чтоб тут не вякали, порядочек был. Это сейчас тут распустилась мафия, болтуны, нечисть вся повылазила. Железной метлы на вас нет… Вот ты кто? Доктор? – Старший лейтенант упер палец в Крига. – Тебе чего, мало было? Чего – с жиру бесишься? Взяток от больных не хватало? Чего ты полез наркотиками заниматься? Эх, был бы я твоим батькой, а не при исполнении, снял бы с тебя штаны, да ремнем задницу отдраил. Прямо при твоей бабе. Шоб кра-а-сная была… Как флаг! Чо молчишь – стыдно? Врешь! Боязно тебе, боязно… Ну, а ты чего вылупился? – указал он дубиной на Шевчука. – Что – умный очень?

– Да поумней некоторых! – отозвался Шевчук.

– Ну, поговори, поговори пока. Мы потом тебя в камеру к педикам сунем. Там запоешь арию… Из балета Петра Ивановича Чайковского «Гусиное озеро». Уф-ф, и жарко у вас… Чо, «кондишен» не пашет?

Он снял китель, фуражку, почесал макушку, пробормотал:

– Что-то через парик плохо чешется…

Потом подергал за чуб и вдруг медленно, будто снимая скальп, оторвал свою черную густую шевелюру, бросил ее на стул. Радостно засияла потная лысина. Потом милиционер неторопливо отодрал усы, поморщился, стал отклеивать брови, вытащил изо рта какие-то косточки и наконец оторвал кончик носа.

– Кент?! – выдохнуло общество. – Кент!!!

У всех что-то где-то сперло, из-за чего других слов более не последовало. Люди онемели. Онемели от счастья, их силы были подорваны, люди измучены, Кент так и не дождался аплодисментов.

Первым пришел в себя Шевчук. Он коротко пожал руку герою жанра. Кент снял форменный галстук, направился к стойке бара. И, уже не пугаясь человека с дубинкой, вслед бросились остальные. Неизвестно, как в книгах, но в жизни разыгранный психологический этюд требовал именно такой развязки: все наперебой заказывали «Ночи Калабрии». Хлопало шампанское, пробки летели во все стороны, как снаряды при артобстреле, пенистые струи низвергались в фужеры, сытно булькала охлажденная, вязкая водка. Анюта упрашивала Кента последний раз пустить ее в «Подвал Потрясений». Кент отказывал, но девица канючила, строила глазки, двигала бедрышком, и в конце концов тот согласился, но потребовал принести справку – согласие от Азиза. Появился Алиев, устало сказал: «Пусть идет. Хрен с ней!»

А через десять минут ее опять выносили бесчувственную, и опять с ноги ее стекала ужасная бурая краска, замешанная на основе глины. Все лениво и равнодушно посмотрели на это зрелище и вновь принялись за «Ночи». И вроде бы дрянной был напиток – слишком незамысловаты ингредиенты, но, поди ж, как хорошо ударяло в голову. «Ночи Калабрии»… Одно слово – милицейский напиток.

– Подождите Кент, не запирайте вашу кладовку, – крикнул сверху Шевчук. – Жуть как хочется посмотреть, Анютка аж в третий раз устоять не может. Вдруг и меня проймет?

– Я подозреваю, она дуреет от подвала, как от наркотиков, – тихо поведал свои соображения Кент. – А вы, пожалуйста, идите. Надеюсь, интересно проведете время.

Он прикрыл чугунную дверь, и Шевчук спустился в подвал. Вначале он ничего не мог разглядеть, потом, когда глаза привыкли к темноте, он, как и его предшественники, различил ступени, спустился по спирали ниже. Зеркальная комната не потрясла его воображения, зато глаза, торчащие в стене и загробным голосом умоляющие закрыть веки, доставили некоторое удовольствие, Шевчук прислушивался к отдаленным голосам, шепоту, эти звуки рождались в разных углах, будто исходили из камня. Ему не хотелось идти за звуком. Где-то угробно завыло, он сплюнул и сказал:

– Барахло.

– Не нравится? – спросил голос из темноты.

– Так себе, – ответил Шевчук.

Вспыхнула зажигалка, в ее свете он узнал точеный профиль Распорядителя. Он подпалил фитилек свечи, затрепетало желтое пламя.

– Кое-что, конечно, тут надо усовершенствовать, – сказал Распорядитель, – для таких невозмутимых, вроде тебя. Сделать цельную программу… Пошли, покажу тебе своего любимца – «ваньку– встаньку».

Они пошли по темному коридору.

– Прохлада здесь естественная, – заметил Шевчук.

– Осторожно, не вляпайся, тут трясина… Или ты хочешь пройти по полной схеме?

– Да нет, спасибо. Давай своего «Ваню».

– Сейчас – должно сработать реле.

Тут осветился гроб, что-то заскрипело, потом стихло.

– Черт, опять заело…

Распорядитель подошел к гробу, тронул крышку, она тут же откинулась в сторону.

– Вот… Здравствуй, «Ванечка»! – Мертвец повернул голову и открыл глаза.

– Ну, вставай, вставай, лежебока. Видишь, гостя привел. – Распорядитель протянул руку, будто собираясь помочь, но мертвец тут же пружинисто подскочил, сел в гробу и застыл, будто ушла из него мертвенная сила. – Увы, это пока все. Хочу сделать, чтобы он манил рукой и шевелил губами. Ну, а потом, в перспективе, ну, это уже японцев приглашать надо, хочу сделать, чтобы мой «Ванечка» выходил из гроба, ну, и хотя бы пару шагов навстречу.

Мертвец между тем рухнул обратно в гроб, закрыл глаза, крышка, громко стукнув, вернулась на место, Шевчук вздрогнул.

– Пошли, у меня там закуточек есть, – предложил Распорядитель.

Он толкнул потайную дверцу, выкрашенную под кирпичную стену – вблизи не разглядишь, и вошел, держа перед собой свечу, потом взял со стола подсвечник, зажег все фитили. В помещении, застланном персидским ковром, стояли диван, кресла, в углу отсвечивал зеркалами бар. Распорядитель достал рюмочки, наполнил их коньяком. При свечах жидкость казалась расплавленным червонным золотом.

– К сожалению, за закуской далеко идти.

– Обойдемся…

– Ты когда был в Чечне? – вдруг спросил хозяин покоев.

– В 99-м и 2000-м.

– Понятно. Я тоже в эти годы там был. Следственная группа при МВД России.

– Значит, ты эмвэдэшник?

– Был следователем по особо важным делам, в Чечне раскручивал дело по транзиту особо крупной партии наркотиков. И думал, что взял-таки гада одного, что вцепился в глотку, а это оказалась ступня. Меня и раздавили. Хорошо, в тюрьму не угодил. Загремел из следственных органов. Потом кем только не был: в художественной самодеятельности, рекламой занимался, пробовал даже мемуары писать. А потом, когда сменилось руководство, предложили вернуться в органы. Но я не пошел. И вот видишь, все равно работаю почти по специальности. Организовал дело – спектакль, в котором участвуют все желающие. Ко всему – отличная кормежка, игра в манеры, сэры, пэры, джентльмены… Каждому ведь в глубине души хочется покочевряжиться… И – жуткий детектив: чисто русское убийство. Непрофессионал завалит здесь все дело. Я имею в виду художественную часть… Старые знакомые помогли мне развернуться. Взял в аренду эту дачу, ребят толковых подыскал, деньги льются потоком. – Распорядитель вздохнул. – Надоело все. Будто несешься по скользкой дороге без тормозов. Вертишься, крутишься, чтобы не занесло. Ну, а ты кем устроился в этой жизни?

– Меня тоже уволили, точнее, списали вчистую по здоровью. Последнее место работы – грузчик. Сейчас – нигде.

– Ясно… Ко мне пойдешь?

– Нет, – не раздумывая, отказался Шевчук. – Не по мне это – веселить твоих толстомордых клиентов.

– Кто тебе сказал, что веселить? Я, если ты заметил, особо их не балую. Одно потрясение за другим.

– Заметил. Вешаешь лапшу на уши.

Распорядитель усмехнулся, снова аккуратно наполнил рюмочки.

– Видишь ли, сейчас в работе меня прельщают не столько деньги, как возможность понаблюдать за людьми в ситуациях, которые я им моделирую. Сюда приезжают напыщенные бонзы, которым некуда девать деньги, которые пресытились развлечениями. А здесь они попадают в такие неприятные истории, что весь их апломб как рукой снимает. И сразу видно: кто глуп, кто смешон, кто труслив. Все это игра, азартная игра! Каждый раз я комбинирую что-нибудь новенькое, я изучаю каждого человека и потом предлагаю ему такую роль, ставлю в такое положение, в котором он, миленький, весь передо мной наизнанку…

Распорядитель раззадорился, глаза его блистали, черты лица в мерцающем свете стали резче.

– Однажды очередной заезд моих клиентов так переругался, что мне пришлось прервать игру и навсегда запретить политические споры. В другой раз компания подобралась изысканно-вежливая, предупредительная. Но знал бы ты, сколько гадостей они наговорили друг о друге – столько я никогда не слышал… Однажды один начальник из министерства культуры потребовал у меня план-сценарий. Я его, конечно, вежливо послал к черту. Этот идиот постоянно вмешивался в ход игры, лез с дурацкими рекомендациями. От него надо было избавляться, и я напустил на него всех остальных. В результате он вынужден был с позором бежать… О, это игра, которую еще надо поискать! Но самая лучшая роль – моя. Как ты думаешь, что самое трудное в ней?

Шевчук пожал плечами:

– Держать всех в постоянном напряжении?

– Поверь, самое трудное – сдерживать смех, когда десяток идиотов думают и говорят одно и то же, буквально слово в слово, а ты, зная, как они мыслят, погоняешь их, будто стадо баранов…

Распорядитель встал, подошел к стене, щелкнул зажигалкой, осветил старинного вида канделябр, аккуратно зажег свечи. Стало светлее. Шевчук заметил, что в лице его собеседника появилось что-то отталкивающее. Распорядитель смотрел сквозь пламень свечей, видно, куда-то очень далеко.

– Я каждому подбираю роль, которая соответствует его сущности, которая живет в его душе, рвется, просится наружу… Которая предписана рождением…

– Звучит самонадеянно, – заметил Шевчук. – … а потом я наблюдаю, как этот человек в своей истинной роли начинает выкручиваться, ловчить, раздуваться от самомнения. После той шутки с наркотиками в моем кабинете побывали все до одного – кроме тебя. О-о, какие были страсти! Шекспир бы нервно схватился за перо… А вот ты не пришел. Как будто тебе все равно. И я понял, что ты из наших.

– Каких это ваших?

– Истинных ветеранов чеченской кампании. Из тех, кто прошел все мыслимые и немыслимые испытания. Я не имею в виду примазавшихся. Те, кто вкусил кроваво-заскорузлой черствой чеченской войны, тот молчит. Ждет своего часа.

– И когда он наступит?

– Я не знаю. Но наступит… Нас слишком много. Имя нам – легион, попомни.

– Кстати, – вспомнил Шевчук, – Криг божился и клялся, что это действительно был морфий.

– Конечно, морфий, именно ему подсунули натуральный продукт. Один пакетик я одолжил у старых друзей из уголовного розыска под честное слово. И, кстати, уже вернул. В остальных случаях был стиральный порошок. А какой эффект! Кстати, идея подсунуть морфий именно доктору пришла мне в последний момент.

Распорядитель уселся в кресло.

– Послушай, Шевчук, ведь ты тоже у меня соответствуешь роли. Ты – агент… После Чечни ты чувствуешь себя чужим в своей стране. Не так ли? Криг – резидент, потому что вечно притворяется. А Азиз – тот вообще двойной агент, самый скрытный тип и, пожалуй, в жизни играет не менее трех ролей сразу, поверь моему нюху старого мента… Почему Ира – «проститутка»? Потому что она таковая и есть – только при своем муже. Разве это не видно? А вот Анюта в своей сущности – совсем иное дело.

– Горничная.

– И ничего более! А вот ваш друг Мигульский, которому я даровал роль сутенера, понял меня очень прекрасно и, кажется, не сильно обиделся.

– Ну, а Виталя?

– Виталя – необходимый болван при умнице шефе.

– При Юме, – усмехнулся Шевчук, – этом профессиональном лгуне?

– Юм – самый честный и порядочный человек, которого я когда-либо встречал. Если хочешь, его честность как раз и заключается в его безудержном вранье. Он до того честен, что ему просто необходимо играть роль лжеца. Ты меня понимаешь?

– С трудом… Кстати, он что, тебя боится?

– Нет, это все игра. Единственное, о чем я его прошу, чтобы он много не пил. А вообще-то он раб. И психика его надорвана.

– А Кент?

– Это тоже гений перевоплощения. Здорово он вас надул с милиционером?

– Неплохо. Сразу столько хамства и агрессивности. Ты, видно, его хорошо поднатаскал, – усмехнулся Игорь.

– А ты-то как очутился в этой гнусной компании? – поинтересовался Распорядитель.

– Это вообще-то мои одноклассники. Я получил странное письмо – и с ним приглашение в твой отель. Писал двоюродный брат моего старшины. Старшина был убит в Чечне. А вот брат, значит, интересовался обстоятельствами гибели, на что-то намекал, предложил приехать к вам, обсудить. – Игорь вытащил из кармана конверт, протянул собеседнику: – На, возьми почитай, раз ты бывший следак… Потом я позвонил однокласснику Мигульскому. После случайной встречи в Чечне мы задружились, показал ему письмо и приглашение. Он меня и уговорил поехать.

Распорядитель прочел письмо и спросил:

– Ну и что, встретились?

– В том-то и дело, что нет.

– А кто мог написать: ведь не за здорово живешь, просто так приглашать. Знаешь, наверное, сколько один билетик стоит?

– Самое странное, что такие же бесплатные приглашения получили все одноклассники. Приехали со своими половинами, так понимаю, дополнительно пополнив твою казну. А может, это ты все это затеял? – покосился Шевчук. – Чего тебе стоило приглашения выслать?

– Могу сказать. Достаточно увесистая сумма для благотворительности. Странно все это, – проговорил Распорядитель. – Ты, пожалуй, держи меня в курсе своих дел.

– Ладно… – Шевчук окинул взглядом помещение. – Для кого ты такие хоромы построил?

– Для тех, кто любит тайну… Человек – слабое существо, и потому обожает скрытые, тайные уголки, в которых подспудно чувствует себя в безопасности, может скрыть свой страх перед смертью. Посвящение в тайну делает человека значительней в собственных глазах. Клиент, приглашенный сюда, счастлив лишь оттого, что именно он приобщен к тайне, к кругу избранных. Вот пригласи я Крига – он просто раздуется от удовольствия, особенно, когда я между прочим замечу, что в этом подземном кабинете не был еще ни один гость отеля. Беда человечества в том, что еще с библейских времен, при всех призывах любить друг друга, люди хотели вырваться из общей массы, наступить на ближнего, залезть ему на голову, потом на голову другого – и ползти, ползти по ним к заветной амбразуре, откуда выбрасывают блага.

– Что это за «теория амбразуры»? – мрачно спросил Шевчук. – Хоть с тобой и шибко интересно, но найди-ка мне лучше граненый стакан.

– Правильное замечание, – кивнул Распорядитель, – насчет учения про амбразуру… Хочешь пить из граненого?

Он встал, подошел к бару, крохотным ключиком открыл небольшую лакированную дверцу, кнопками набрал код, отворил еще одну дверцу. В нише стоял граненый стакан. Шевчук удивленно вскинул брови, но промолчал.

– Так вот зачем нужна амбразура… Амбразура нужна для того, чтобы подданные слушались своих правителей. И когда первые ведут себя покорно и безропотно, тихо ждут своей очереди, – из прямоугольного проема появляются пища, водка, вещи, одежка – все, что нужно народу для жизни. Если начинаются недовольства – тут же амбразура задвигается железной дверью, и очередь, как правило, сама расправляется с недовольными. Ну, а если недовольных слишком много, из амбразуры высовывается черный пулеметный ствол. И раздаются выстрелы, свистят пули, падают убитые, их уносят. И очередь вновь выстраивается у задымленного прямоугольного отверстия. Люди терпеливо и покорно ждут раздачи.

– И это все? – спросил Шевчук.

– Да. Пока по ту сторону не прорвется новая команда правителей.

– И все изменится?

– Изменится? – Распорядитель усмехнулся. – Нет. Амбразура слишком узка, а главное, нет изобилия. Поэтому изменятся только вывески.

– Ну и что дальше? – Шевчук глотнул из стакана.

– А то, что наше место – по ту сторону амбразуры. Это наше право, мы выстрадали войну, мы выжили, мы хоронили своих друзей, а в это время ублюдки, которые поучали нас жить, сидели за нашими спинами, сытно жрали, пили, и теперь, когда мы вернулись, снова поучают нас, возмущаются, обвиняют, улюлюкают нам в спину… Нас легион по стране, мы должны взять свое. Ты понял меня, капитан?

– Бери… А я единственное, чего хочу, – забыть Чечню и никогда не вспоминать.

Распорядитель задумался, постучал ногтем по рюмочке.

– В Чечне у меня был друг. Однажды в горах он чуть не умер от жажды. И вот с тех пор зациклился на одной идее: приехать домой, накупить шампанского, пойти в самую жаркую баню и, когда совсем пересохнет горло – напиться холодного, вдосталь, с брызгами, с пеной по всей парилке… просто помешался на этой идее. А потом его убили. И он не попил своего шампанского… Кстати, может, шампанского?

– Спасибо, – отказался Шевчук. – А у меня в роте были два дагестанца, которые не мечтали ни о чем. Потому что из них сделали пушечное мясо, машину для стрельбы стоя, лежа, с колена. Но они все же считали, что у них есть честь и достоинство. И вот когда одна сволочь – зам командира полка – обозвал их ни за что ни про что трусами, – они не смогли жить, подорвали себя гранатой. Один умер сразу, а другой еще долго отходил, кончался в агонии. А я даже плакать не мог, когда смотрел на них. Это было слишком страшно… Вот почему, когда я трезвый, я не хочу вспоминать Чечню, ну, а когда пьяный – она вылазит из меня как гной. Начинаю всякой сволочи рассказывать, что я там был, что воевал, а они смеются надо мной, как над дураком. И мне, бывает, хочется дать кому-нибудь в морду.

– А ты что, сильно налегаешь на это? – Распорядитель показал на бутылку.

– Это получше, чем твои игры в убийства… Ты что, не насмотрелся на убитых в Чечне? Хоть понарошку – и то душе приятно?

– А ты злой, любишь говорить гадости… – Распорядитель встал, щелкнул включателем. Вспыхнул яркий свет. Шевчук сощурился, лицо его стало совсем старым.

– Постарайтесь не испортить мне заключительного акта. Идемте, я провожу вас, – бесстрастным голосом произнес Распорядитель.

В полном молчании они проследовали к выходу по узкому, тускло освещенному коридорчику. Хозяин открыл дверь, пропустил вперед Шевчука. И тут же дверь захлопнулась. Игорь поднялся по ступеням и прямиком направился в залу, Юм находился у стойки, скучал, но, завидев Шевчука, просиял.

– Юм, вы самый честный человек, – Игорь механически повторил фразу Распорядителя.

– Ну что вы… Замечательно, однако, вы меня раскрутили. Как с побежденного, с меня причитается. Чего желаете?

– Шампанского, – неожиданно попросил Шевчук. После душного подвала пересохло в горле. Большими глотками он выпил предложенный фужер и подумал: «Завтра уеду». Тут появилась Ирина, и он заказал для нее шампанского.

– Благодарю вас, мистер Шерлок Холмс. – Она взяла фужер тонкими пальчиками, Шевчук оценил изящество ее движения. – Ты сражался за свою жизнь как лев.

– Да, у господина Шевчука потрясающая борцовская хватка, – поддакнул Юм. – Я как побежденный, признаю это. К сожалению, в моей биографии не было таких испытаний, где куется настоящий характер.

– Бросьте, Юм, нашли чему завидовать, – умиротворенно произнес Шевчук. – По-моему, все мы здесь слишком заигрались, и потеряли способность правильно воспринимать действительность.

Неожиданно появился Виталик. Он был хмур, как похмельное утро. Скользнув недобрым взглядом по Шевчуку, прорычал супруге:

– Шампанское лакаешь? Красивую жизнь ведешь? Может, ты еще мужиков в мою постель таскать будешь? Марш в номер! – Он рванул ее за локоть.

Шампанское плеснулось на стойку. Ира поставила фужер, тихо извинилась и быстро пошла наверх. Следом двинулся Виталя.

Шевчук молча следил за ней, и когда затихла дробь каблучков, пробормотал:

– Ну, и скотина… Жаль, что я мало ему морду в школе бил…

Мигульский, который присутствовал при сцене, небрежно заметил:

– Тебе-то что? Милые бранятся – только чешутся!

– Отстань, – отмахнулся Шевчук. – Завтра же уеду…

Мигульский недоуменно пожал плечами:

– Чего тебе не хватает? Разве тут плохо?

Шевчук не ответил, повернулся и ушел, Мигульский насмешливо бросил вслед:

– Соскучился по своей бочке…

В номере Игорь не стал зажигать свет, отворил настежь окно, потом отключил кондиционер. Его обступила тишина, которая в сочетании с одиночеством всегда вызывала у него пронзительную щемящую грусть. Такие минуты, когда незаметно обволакивала, наваливалась тоска, приходили особенно часто в первые дни после развода с Ольгой. Он чувствовал стылое одиночество, и, хотя было лето, его знобило, он ходил по пустой комнате общежития, курил одну за другой сигареты. В воспаленной голове метались пустые странные мысли. Душа его остыла, самое худшее в своей жизни он уже пережил, и теперь как старику, схоронившему всех родных и близких, оставалось просто существовать, не надрывая душу, заниматься одними и теми же обыденными и бессмысленными делами, не задумываться мучительно ни над чем и, уж конечно, ни о чем не мечтать. Он с болью переживал несправедливое, как он считал, его увольнение из армии. Ему советовали обратиться с письмом в высшие инстанции, как делали иные калеки – ветераны Чечни. Но он не хотел, обида была сильнее. Его подкосил уход Ольги, хотя внутренне он давно желал разрыва, но когда это все же произошло, у него начались приступы депрессии, бессмысленность его существования обнажилась ясно и отчетливо, как близкий конец безнадежному больному. Нет, у него не было мыслей о самоубийстве, после Чечни это казалось верхом нелепости, хотя он и знал, что случается и такое среди бывших «чеченцев». Стиснув зубы, он переживал этот подлый и мерзкий период…

Жизнь продолжалась, он стал находить удовольствие в компании грубых мужиков, которые с утра облепляли пивную бочку. Он слушал их незатейливые истории, шутки с матюгами через слово. Временами перед ним смутно возникал образ бывшей жены. Ольга всегда старалась изъясняться по-культурному, выражалась, тщательно подбирая слова; начиная с пяти лет изнуряла дочку французским; и чем ожесточенней, грубее, невыдержаннее был Игорь, тем более надменно и манерно себя вела она… Шевчук часто потом со злорадством думал, как презрительно и высокомерно отреагировала бы Ольга, завидев его в такой вульгарной компании… Подобные болезненные мысли временами посещали его, в думах своих он вновь продолжал нескончаемый, изнуряющий, отравляющий душу спор с Ольгой.

Игорь услышал за дверью тихий шорох, вздрогнул, приподнялся, подошел к двери.

– Кто там? – спросил хрипло.

– Это я, открой, – послышался шепот.

Игорь узнал голос Ирины, повернул ключ в замке. Она быстро проскочила в комнату, закрыла за собой дверь.

– Что случилось? Где твой Виталий?

– Спит. Напился как свинья, теперь до утра будет дрыхнуть.

– Понятно. Нажрался как свинья, но наконец-то почувствовал себя человеком… Ты чего хромаешь?

– Он меня с лестницы столкнул. Я летела буквально вверх тормашками. Негодяй!

– За что тебя так? – Игорь взял ее за руку выше локтя, и она отозвалась на этот знак близости, подалась к нему.

– За то, что пила с тобой шампанское, – прошептала она, и в голосе ее уже не слышалась обида. – Я проститутка, и пришла к тебе исполнить свою роль.

– И сколько же ты будешь стоить?

– О-о, слишком дорого: весь ты!

Он положил руку на ее упругое бедро, тихо привлек к себе. Ирина положила руки на его плечи. Игорь почувствовал ее трепет. Она улыбалась загадочно, глаза в полумраке ждали…

Сытая луна растворила, размазала по стенам комнаты холодные, осязаемо-влажные блики, в этом сумрачном свете и улыбка ее была сумрачной, ночной, изгиб губ – коварный, смеющийся, счастливо-опьяненный. Игорю вдруг захотелось коснуться их кончиками пальцев, чтобы почувствовать, действительно ли, реально ли это совершенство, не соткано ли оно собственным воображением или тем же лунным бликом. «Странно, что в темноте я вижу каждую черточку ее лица, каждую морщинку вокруг глаз». Она целовала его, ревниво следила за выражением его лица, усталого, задумчивого.

– Мне кажется, я вижу свет твоих глаз, – прошептал ей на ушко Игорь совершенно истертые банальные слова. Но сейчас они вовсе не казались такими, потому что произносились лишь для нее одной, – и потому были прекрасными и неповторимыми.

– Это потому что я кошка, а у кошек всегда светятся, – тоже шепотом ответила Ира.

Она тихонько засмеялась, Игорь стал целовать ее упругие губы: наконец она закрыла глаза и издала полувздох-полустон. Как бы с сожалением она отстранилась от него, подошла к окну, Игорь безотчетно шагнул за ней, осторожно положил руки на плечи.

– Подожди, – сказала она и отступила, Шевчук опустил руки, Ирина глядела в открытое окно и словно забыла об Игоре.

– Я кошка, которая гуляет сама по себе, – с тихой грустью произнесла Ира. – Вот к тебе пришла понарошку, ты меня не выгоняй, хорошо?

Шевчук молчал. Он никак не мог отделаться от ощущения, что все это происходит не сейчас, а лет девять-десять назад, когда он был счастлив лишь потому, что никому не был нужен, а весь мир, не поблекший и не отягченный грузом прожитого, целиком принадлежал ему.

Она осторожно распустила узелки на бретельках, и легкий сарафан с тихим шуршанием сполз на пол. Она перешагнула через него, потом такими же замедленными движениями освободилась от остального.

– А теперь ласкай и целуй меня, как тогда, – одними губами сказала Ирина.

– Дай я сначала посмотрю на тебя.

Она повернулась боком к окну, и слабый свет вспыхнул на ее груди, маленьком круглом соске, она изогнулась, закинув руки за голову, лунный свет ласково лизнул ее целиком: от лодыжек до вздернутого носика.

«И зачем были нужны эти десять лет, если после них ничего не осталось, кроме этой случайной встречи, этой безумной сумасшедшей ночи…» – думал он, чувствуя грусть и теплый отсвет былого счастья.

– Ты все такая же, совсем-совсем не изменилась, – вдруг севшим голосом произнес он.

– А ты все такой же врунишка, и любишь морочить головы доверчивым женщинам…

Он подхватил ее на руки и почти не почувствовал ее веса. Она вскрикнула.

– Что? – испуганно спросил Игорь.

– Осторожно, нога.

– Прости…

Они отдались страсти, чувство охватило их и нашло забвение, оно лишило мыслей, разума, оставив лишь океан взаимного ощущения. Жажда и желание их были подобны долгой во времени вспышке, которая сжигает самое себя, и хоть обманчиво, но кажется бесконечной…

Потом, обессилевшие, они лежали; стояла такая тишина, что, наверное, можно было услышать, как падала на простыню капелька пота.

– Мне кажется, я слышу, как храпит Виталий, – весело и безмятежно сказала Ирина. – Я его иногда представляю слабым хлюпиком, хоть он и здоровый. Знаешь, такой истеричный хилый уродец, который со взвизгиванием бросается к своим маленьким гантелькам, истерично качает мышцы, тут же устает, потом с воплем опять бросается к гантелькам, дергается, щупает свои руки, крутится перед зеркалом, – с неосознанной чисто женской жестокостью рассказывала она.

– Ага… – размягченно отозвался Игорь и почему-то вспомнил слова Распорядителя о ролях.

– Не спи!

Она кинулась на него со смехом, крепко прижалась горячей грудью.

– Я грешница?

– Ты не можешь быть грешницей…

– А кто же я?

– Ты – мое возвратившееся воспоминание.

– Забери меня отсюда, навсегда. Слышишь, Шевчук? Я знаю, что нужна тебе. Я буду хорошей женой.

– Я ведь старый пьяница, Иришка. Ты бросишь меня через неделю…

– Неправда…

– Ну, через месяц.

– Все равно неправда.

– Правда. За эти годы я стал таким уродом, что противен самому себе. Ты чудесная женщина, ты найдешь себе хорошего парня… А мне на что-то надеяться слишком поздно.

Ира заплакала. Она села, опустила ноги на пол и уткнула лицо в ладони. Плечи ее вздрагивали, она всхлипывала.

– Ну, не реви, пожалуйста. – Шевчук погладил ее по голове, провел по чуть влажной спине, осторожно развернул лицом к себе, опустил судорожно прижатые ладони, погрузился в ее волосы, стал целовать мокрое, вдруг показавшееся таким дорогим и родным лицо. «Боже, – подумал он, – неужели еще что-то возможно…»

С утра Распорядитель, он же – Борис Всеволодович Самсонов, предавался праздным раздумьям о перспективах развития своего предприятия. Праздными они были потому, что ничего конкретно содержащего не представляли, а были скорее горделиво-самодовольным самоотчетом о результатах, и приятными мыслями о собственных способностях. Он уже умылся, сделал небольшую физическую разминку и ждал, когда ему принесут завтрак. Завтракал он обычно у себя в кабинете. Борис Всеволодович услышал, как хлопнула входная дверь. Он поднялся, глянул в окно. Как обычно, на утреннюю пробежку вышел Виталя. Был он один, без супруги, Борис Всеволодович подумал, что Виталику сейчас явно нелегко, и отдал должное его мужеству. «Хочешь быть красивым – будь им!» Потом он услышал, как в дверь напротив, где жил Шевчук, постучали. Он узнал голос Мигульского. Тот что-то спрашивал, потом послышались удаляющиеся шаги по лестнице. «Кажется, ушел», – подумал Самсонов. Сегодня предстояло подвести игру к финальной черте, и Борис Всеволодович стал размышлять, стоит ли устраивать еще одно «убийство». Так и не решив окончательно, он вновь отвлекся, заслышав, как за стеной, там была душевая соседнего номера, включили воду. Раздался бодрый голос Азиза, затянувшего свою любимую арию Роберта о несравненной Матильде…

Кто может сравниться с Матильдой моей, сверкающей искрами чудных очей!

Как на небе звезды осенних ночей, все страстною негой дивно полно, в ней все опьяняет, в ней все опьяняет и жжет, как вино.

Она только взглянет, как молнией ранит.

И пламень любви зардеет в крови, она засмеется, иль песней зальется, и жемчугов ряд лицо осветят…

– Распелся, петух, – усмехнулся Распорядитель, отметив, что Азиз не воспевал сегодня свою Анюту, а придерживался оригинального текста.

В дверь Шевчука вновь постучали, негромко, но требовательно, Борис Всеволодович подумал равнодушно: «Не дают бедняге покоя… А все-таки он явно психически ненормальный. Да и я вчера наболтал ему всякой чепухи. "Тайная ложа ветеранов войны!"»

За стеной по-прежнему раздавалась ария Роберта о несравненной Матильде… Распорядитель деликатно постучал пальцем в стенку и вслух пробормотал:

– Что-то сегодня он не в себе… Наверное, Анюта не постаралась…

А тут и ему самому постучали.

– Войдите! – громко сказал Распорядитель.

На пороге появился слуга – молоденький паренек.

– Доброе утро, господин Распорядитель. Вот ваш завтрак.

– Спасибо, Мустафа. Положи на столик.

Тот аккуратно поставил тарелки, поклонился и исчез за дверью – обслуживать других гостей этажа.

«Отличная школа», – самодовольно подумал Борис Всеволодович.

Вдруг раздался грохот, звон посуды и – дикий крик. Распорядитель застыл с вилкой в руке, вскочил, устремился в коридор.

– Там… – Мустафа тряс головой, не в силах более вымолвить ни слова.

Распорядитель оттолкнул его, решительно прошел в номер Шевчука, чуть не поскользнувшись на чем-то мягком, видимо, бифштексе. Но взгляд его застыл на ином. На полу плашмя лежал Шевчук. Вокруг его головы расползлась багровая лужа. Отчетливо была видна огромная рубленая рана на затылке. Рядом валялся топор с выкрашенным в красный цвет топорищем. Сзади по битому стеклу захрустели шаги. Он резко обернулся. Это были Анюта и Азиз.

– Ух, ты, как здорово! – восхищенно произнесла она. – Как вам это удалось? Особенно вон та дырка в голове.

Она лучезарно глянула на безмолвного Распорядителя, потом – снова на распростертое тело – и завизжала. Азиз охнул, залопотал что-то невнятное.

– Убери ее отсюда, – приказал Распорядитель. – И позови Крига.

Через минуту прибежал Криг, бледный как полотно. Глаза его метались, он глянул на тело и простонал.

– Боже, сколько же будет продолжаться это издевательство… милиция, свидетели… Что вы хотите от бедного Крига?..

– Возьмите себя в руки! – жестко произнес Распорядитель. – Посмотрите, черт побери, наступила ли смерть.

Криг застонал еще громче.

– А ну, быстро! И не дай бог, если потом установят, что его можно было спасти…

Криг завозился у тела, гадливо выворачивая голову от лужи крови.

– Пульс не прощупывается… Вы не понимаете, я всю жизнь занимался венерическими болезнями…

– Криг, даже мне понятно, что его сразил не триппер… Переворачивайте!

Доктор отступился, опасливо поглядывая на кровь, и Распорядитель, ругаясь сквозь зубы, сам перевернул безжизненное тело. Лицо было испачкано в крови, натекшей из раны. Доктор брезгливо оттянул веко, они увидели потухший закатившийся зрачок.

Он с ужасом посмотрел на свой палец, выпачканный в холодной крови, не зная, обо что его вытереть…

– Да замойте, черт бы вас побрал!.. Да не здесь, идите ко мне, или еще куда. И так натоптали…

У порога застыла Анюта. Криг вернулся, он помыл палец и теперь не знал, что делать дальше. Нехорошая мысль вертелась у него в голове: как ему теперь кушать, ведь придется касаться этим пальцем пищи…

– Мне придется подтверждать факт смерти? – с фальшивой бодростью спросил доктор.

– Криг, в этой ситуации хуже всего мне и убитому. Эта нелепая смерть загубит все дело на корню…

Распорядитель вытащил из замка ключ, рукой показал на выход, закрыл дверь и запер ее на ключ.

– А впрочем, – вздохнул он, – в этой никудышной ситуации Шевчуку лучше всех… Никаких хлопот.

– Боже, ведь сейчас Игорь парит над нами, видит все это и знает убийцу, – прошептала Анюта.

Через некоторое время постояльцы отеля «Завалинка» собрались в зале. То ли оттого, что уныние прочно поселилось на их лицах, то ли оттого, что потянул реальный ветер смерти, зала выглядела сумрачно и казенно, как приемная какого-нибудь УВД. Когда все расселись, приняв позы напряженного ожидания, Распорядитель начал:

– Ну, что, господа, поиграли – и хватит. Я думаю, никто на меня не в обиде. Цель игры достигнута и, благодаря кое-кому из нас, без всяких натяжек и реально. И, как бы все пошло ни казалось, получилось всё как в банальном детективе: убийца среди нас, уважаемые граждане. Можно осмотреться, взглянуть друг на друга. Часа через два приедет следователь и, увы, самый настоящий… Вы, Кент, – обратился Распорядитель к помощнику, – проследите, чтобы никто не покидал отеля до прихода следователя.

– Слушаюсь, – вытянулся по-военному Кент.

– Юм, бар сегодня не открывать…

– Есть, – так же четко ответил тот.

Распорядитель обвел присутствующих долгим взглядом и заключил:

– Да! Прошу всех оставить мне подписки о невыезде.

– Опять подписка… – раздались недовольные голоса.

– Кент, – обратился Распорядитель, – принесите, пожалуйста, листы бумаги и ручки. …Через несколько минут подписки были собраны, Распорядитель вышел на середину залы и мрачно сообщил:

– Итак, граждане подозреваемые, игра продолжается! Все быстренько готовим себе алиби…

– Почему я должен доказывать свою очевидную невиновность? – возмутился Криг. – Меня ждет неоконченная диссертация. Никто не имеет права задерживать меня.

– Дорогой доктор! Своим желанием быстренько улизнуть вы навлекаете на себя дополнительные подозрения. Смотрите, а то вам, как и лучшим умам революционной мысли, придется дописывать свою диссертацию в тюрьме.

Доктор посерел лицом и поник, будто снеговик, осевший на солнце.

Потом Распорядитель прошел в кабинет, вызвал к себе прислугу; персонал состоял из четырех молодых парней и шеф-повара.

– Кто сегодня рубил дрова?

– Я, – ответил один из парней.

– Когда это было?

– В полседьмого, как обычно.

– И куда ты потом положил топор?

– На пожарный щит, как вы приказали.

Распорядитель спустился во двор, осмотрел щит с сиротливо торчащими гвоздями, между которыми крепился топор.

– Кто мог взять?

Работники переглянулись, промолчали.

– Кто из гостей утром выходил из дому?

– Здоровый выходил, каждое утро качаться бегает, – сообщил работник.

– Ясно, а как одет он был?

– В трусах и кроссовках. Он всегда так бегает.

– И больше ничего у него не было? – продолжал спрашивать Распорядитель.

– Полотенце было. Наверное, в бассейне купался, – вспомнил парень.

Распорядитель приказал принести ему кофе, после чего прошел в кабинет.

Он попытался прислушаться к своим чувствам, но не обнаружил ничего похожего на горечь или сострадание. Подумал о себе, как о постороннем: «У бывших следователей заржавевшие нервы… Хотя, какая чепуха, бред… Это нас хотят такими видеть». Квелые и пустые мысли вызвали всплеск раздражения, впрочем, не они были причиной. Директор «Чисто русского убийства» Борис Самсонов испытывал жгучую досаду. «На Западе такое происшествие стало бы отличной рекламой. А для меня это – крах. Хотя, еще поборемся…» Он вспомнил встречу с Шевчуком, странный и малоприятный разговор, в котором он буквально выворачивался перед капитаном наизнанку, непростительные откровения, тем более, если о них узнают гости отеля. Скандал, скандал… И Распорядитель с нехорошим чувством облегчения подумал, что капитан уже ничего не расскажет… «Какой странный и неудобный человек, – продолжал размышлять Самсонов. – Он мешал буквально всем. И, возможно, каждый в душе имел повод для расправы с ним… Даже я. Но, скорее всего, убийца один. Затаился и смотрит на меня из своей норы бусинками-глазками. Главное, чтобы он еще кого– нибудь не ухлопал – это было бы совсем в духе Агаты Кристи. Как же все гадко, однако. Топором… с красной ручкой». Распорядитель содрогнулся, представив себе хруст разламываемой кости и последующее погружение грубого железа в тончайшую, какую только смогла создать природа, материю… Однако жертва жаждала отмщения. Подумав об этом, Распорядитель встал, прошел в конец коридора, где располагался номер Карасевых, и громко постучал. Дверь открылась; Виталий, одетый в майку и синие спортивные штаны, был явно не в духе. Лицо его покрывали красные пятна, он учащенно дышал, будто только-только вернулся с променада. За его спиной мелькнуло заплаканное лицо Ирины. «Какая дурнушка», – мимоходом отметил Распорядитель.

– Виталий, у меня есть к вам несколько вопросов, будьте так любезны зайти ко мне в кабинет.

Когда Карасев, уже спокойный и скучный, появился в кабинете, Распорядитель первым делом поинтересовался, почему он сегодня делал пробежку без супруги. Виталя отреагировал грубо:

– Какое ваше дело!

– Видите ли, дело в том, что вы единственный человек, которой мог сегодня часов около восьми завладеть орудием убийства – топором.

У Витали вытянулось лицо и вновь появились красные пятна.

– Во сколько вы вернулись с зарядки?

– Примерно около восьми сорока… Я всегда так возвращаюсь. А супруга моя повредила ногу, поэтому осталась… Вы что, хотите сказать, что я тюкнул Шевчука?! – вскричал Виталя.

– Спокойней, пожалуйста!

– А что вы на меня?.. Не надо бочку катить!

– Во-первых, вы сами произнесли насчет «тюкнуть»…

Распорядитель встал.

– Ну, что ж, у меня все. Благодарю вас. И пригласите, пожалуйста, вашу супругу. У меня к ней тоже есть вопросы.

Тяжело ступая, Виталя ушел, забыв прикрыть дверь. Сквозняк шевелил стопку исписанных листков – подписок о невыезде. Распорядитель собрал их и закрыл в сейф.

– А-а, Ирина, – добродушно произнес он. – Заходите, садитесь, пожалуйста… Только что ваш муж меня просто удивил. Он почему-то решил, что я подозреваю его в совершенном преступлении. А мне всего лишь надо выяснить, не слышали ли вы подозрительного шума возле номера покойного. – В глазах Ирины блеснули слезы.

– Нет-нет, я ничего не слышала. Я спала.

– И проспали зарядку?

– Да. То есть, нет. Я подвернула ногу. Вот, видите, опухоль, – она показала на подъем ступни.

– Действительно, – пробормотал Распорядитель, – какая досада. С лестницы упали?

– Муж сказал? – полуутвердительно спросила Ирина.

– Сам слышал. А Виталя так сочувствовал вам.

Ирина покраснела, бросила сердитый взгляд на Распорядителя.

– Если знаете, зачем спрашиваете?

– А потом вы решили ему отомстить – чисто женским способом. Не так ли?

– Слушайте, не помню, как вас по имени, только распоряжайтесь где хотите, только не в наших семейных делах.

– Прошу меня простить, сударыня, – бесстрастно произнес Распорядитель. – Меня звать Борисом Всеволодовичем, и я позволю напомнить вам, что расследуется дело об убийстве. Самом настоящем. Благодарю, я вас больше не задерживаю…

Когда она вышла, Распорядитель тихо рассмеялся, не разжимая по привычке зубов, и подумал вслух:

– Ты еще не знаешь, ласточка, что у меня в конверте…

Потом он беседовал с Азизом, тот долго сокрушался по поводу страшной смерти Шевчука, охал, хлопал себя по коленям и по-кавказски долго и витиевато распространялся о том, каким хорошим человеком был погибший.

– А как вы думаете, кто мог убить его? – спросил Борис Всеволодович.

Азиз задумался, покачал головой, приложил руки к сердцу:

– Не могу сказать. Видит бог, не знаю…

– А чем вы занимались утром?

– Как всегда. Встал, побрился, душ… А потом, ну, сами знаете…

Распорядитель выпроводил его, следующей была подруга Анюта. Она тщательно причесалась и стала похожа на деревенскую девчонку-переростка, даже косметика не спасала. Она вошла и робко остановилась на пороге.

– Садитесь, Анюта, и постарайтесь до мельчайших деталей вспомнить, что вы видели, слышали, делали примерно с восьми тридцати до девяти часов. Это очень важно и поможет следствию.

– Надо говорить все-все без утайки?

– Да, – очень серьезно ответил Распорядитель. – Тем более, речь идет о вашем алиби. Постарайтесь не упустить ни одной детали, потому как любая мало-мальская деталь может помочь следствию.

– Ну, с самого утра Азизка полез ко мне. И мы это, ну… Ну, в общем, занимались любовью. Папочка такой горячий был…

– Кто?

– Папочка… Это я его так называю. И вот, все утро прозанимались. Я не знаю, никто, конечно, не видел, как мы это делали. А вы у него спросите, он подтвердит. А потом я пошла в душ, вас все интересует? – Она хихикнула. – Потом он полез мыться.

– А как вы думаете, кто мог убить?

– Ой, не знаю… Я вот так думаю, если б его не убили, то он сам бы кого-нибудь убил. Они ж там, в этой Чечне… Ух! Им ничего не стоит! – Она оглянулась по сторонам. – А вы как думаете, кто убийца? – жарко зашептала Анюта. – Я никому не скажу…

– Спасибо, Аня. Вы предоставили следствию очень ценную информацию.

Анюта вспыхнула:

– Правда?

– Правда. Кстати, я тоже воевал в Чечне.

Анюта присела от неожиданности, поспешно открыла попой дверь и исчезла. «Довольно», – подумал Распорядитель и нажал потайную кнопку. Тут же явился слуга.

– Мустафа, – задумчиво и вместе с тем строго произнес Распорядитель. – Мне так бы не хотелось расставаться с тобой… Обойди, пожалуйста, всех гостей и передай им мои послания. Номера комнат я пометил.

– Я всех помню, господин Распорядитель, – учтиво заметил Мустафа.

– Благодарю тебя.

Все записки были одинакового содержания: «Милостиво прошу вас прибыть к 16 часам в залу. С уважением – Распорядитель». …Когда все собрались, Распорядитель выждал, когда воцарится абсолютная тишина, он решил произнести импровизированную речь. Он уже предчувствовал скорый крах, и все же ощущал в эти минуты необычайный прилив сил и энергии, что-то похожее на подступающий восторг. Измученные гости, давно проклявшие все на свете, находились в том состоянии, когда за прострацией следует пароксизм последней вспышки, когда сил остается лишь на последний шаг. Все молчали – будто дремали с открытыми глазами, впрочем, не забывая скрытно следить друг за другом. В эти короткие мгновения Распорядитель понял, что развязка будет дикой и нелепой. Он представил себя дуэлянтом, который с холодным чувством ненависти обнажает шпагу или медленно поднимает дуэльный пистолет.

– Итак, уважаемые гости, продолжим очередной раунд… С прискорбием хочу заметить, что подозреваются в этом гадком убийстве все до одного. И я в том числе. Но в расследовании дела я буду исходить из того, что я не виновен. Впрочем, каждый может поступить точно так же. Я уже побеседовал с некоторыми членами нашего общества, и, поверьте, былой опыт следователя дает мне право заявить, что вскоре убийца будет изобличен…

Послышался единый полувздох-полустон. Распорядитель нехорошо улыбнулся, почему-то посмотрел на часы и сел. Воцарилась тишина. Кто-то разок кашлянул, а потом раскашлялся надолго, с надрывом. Это был доктор, под конец он начал давиться, и это уже напоминало не кашель, а хрипы удавленника. Но его страдания не вызвали сочувствия, а, наоборот, злорадство. Когда он затих, тишина стала еще более неприятной. Каждый чувствовал, что надо что-то сказать, определиться в этой тягостной ситуации; и теперь, чем больше затягивалась пауза, тем более нелепо бы прозвучали любые слова.

«Хоть бы кто-нибудь покашлял», – подумал Виталя. Ему было муторно.

– У изуверов-следователей образца 1937 года один из способов добывания сведений заключался в многочасовом молчании, – прервал паузу Распорядитель. – Молчал следователь, молчал и обвиняемый. Это продолжалось очень долго, иногда днями. Под конец жертва уверовала, что следствию все известно, – об этом жертве постоянно намекали. В конце концов обвиняемый раскалывался… Я хотел рассказать вам кое-что из жизни топоров. Как вы помните, один из них дважды исчезал. В семь утра красный пожарный топор после рубки дров был помещен на свое законное место. В восемь пятьдесят пять его обнаружили в комнате убитого со следами крови. В этот промежуток времени из отеля кроме прислуги выходил гражданин Карасев – на зарядку. Его супруга оставалась в номере и на зарядку не вышла, так как подвернула ногу.

– Ну и что с того? – выкрикнул Виталя. Он вскочил, ноздри его по-лошадиному раздувались, будто он только что одолел марафон.

– Прошу не перебивать! Последнее время в вашей семье происходят ссоры, свидетелями которых были многие из сидящих здесь.

– Да-да, было такое, – подтвердил кто-то негромко, явно искажая голос.

– Но это, черт возьми, наше семейное дело!

– Это было бы так, если бы вы вчера после словесной перепалки не спустили с лестницы вашу половину… Чем нанесли ей увечье. Кстати, доктор, вы можете засвидетельствовать опухоль на ноге гражданки Ирины Карасевой?

– С удовольствием. – Криг почтительно приподнялся и важно прошествовал к Ирине.

Та метнула на него презрительный взгляд, но промолчала.

– Вы позволите? Где у вас болит? – Криг примостился на корточках возле стройных ножек. – Положите, пожалуйста, больную ножку на здоровую… Хорошо, очень хорошо. – Он поднял голову. – А теперь вас, Анюта, да, именно вас, я попрошу присесть рядом – и тоже ножку на ножку… Вот видите, можно сравнить, – Захар Наумович погладил икры зардевшейся Анюты, – здесь нормально…

Он выпрямился, сделал шаг в сторону, присел на корточки перед Ириной, осторожно взял ее за голень.

– Вот, здесь тоже нормально. А вот от щиколотки мы видим… не больно? – Он сделал изящное соскальзывающее движение. – Ножка заметно опу…

Захар Наумович не договорил, потому как Ирина коротко ткнула его ножкой куда-то в колено или живот. Он вскрикнул «ой» и упал, взметнув вверх согнутые коленки и качнувшись на спине на манер пресс-папье.

– Ох, простите, – бесчувственно извинилась Ира. – Это у меня нерв дернулся.

Криг молча поднялся и сердито прошел на свое место, Маша расстроенно покачала головой.

– Факт членовредительства засвидетельствован! – объявил Распорядитель.

– Да нет, ничего, я не ушибся, – отмахнулся Криг.

– Я не о вас…

– Зачем вам все это надо? – выкрикнул раскаленный Виталя.

– Сейчас узнаете! Впрочем, не сейчас, – Распорядитель сделал паузу, безразлично посмотрел на общество. – Я хотел сказать, что каждый из вас имел все основания убить Шевчука.

Послышался возмущенный ропот.

– Доказательства! Давайте доказательства! Надоели ваши глубокомысленные недомолвки! – завозмущался очухавшийся после падения Криг.

– Хорошо. Тогда начнем с вас. Однажды, как известно, вы лечили Шевчука от одной нехорошей болезни. Лечили не просто так, а за деньги. Верно?

– Это еще доказать надо! Да и к тому же сейчас рыночные отношения.

– Да, но не в государственном учреждении, где вы работали. И лечили вы его анонимно, не требуя предварительно назвать партнершу, от которой подцепил болезнь, – что запрещено, не вам это объяснять. Нехорошо, если станет известно, что подающий надежды ученый в области СПИДа будет скомпрометирован такими чудовищными фактами. Согласитесь, – Распорядитель сделал широкий жест, адресуясь к обществу, – что повод у вас для расправы был существенным.

– Еще бы! – веско произнес Виталя.

– Я не исключаю, что совершить преступление могли и сидящие здесь женщины. Хотя, по предварительным данным, удар был очень сильным и, скорее всего, нанесен крепкой рукой.

Все почему-то покосились на Виталю, который, как на грех, сидел в маечке, из-под которой во все стороны выпирали тугие узлы мышц. Виталий заерзал и нахмурился и, возможно, впервые в жизни позавидовал дистрофикам.

– Но женщина вполне могла быть соучастницей преступления. Мария, это касается и вас.

– Благодарю вас. Этот намек я поняла гораздо раньше. – И она царственно улыбнулась. – Вы, кажется, не наигрались, господин Самсонов, и все хотите попугать бедных своих гостей. Нехорошо для хозяина…

– Отель называется «Завалинка», – холодно напомнил Распорядитель.

– От слова «завалить»? – вставил реплику Мигульский.

– Возможно… Кстати, у меня и к вам вопрос. Вы сегодня не встречались с покойным?

– Нет. И, надо полагать, не встречусь уже и завтра. Мария, кажется, ты права насчет игры. Ведь Борис Всеволодович – вы не против, если я так буду называть? – и меня подозревает… Впрочем, об этом, кажется, все знают. Через энное количество лет мы с Шевчуком случайно пересеклись в Чечне, я там был в командировке. Написал про Игоря очерк. А здесь встретились, тоже чисто случайно.

– А мне известно, что вы появились здесь благодаря Шевчуку. Он показал вам свой пригласительный.

– Хорошо, пусть будет так. Просто мне хотелось чувствовать себя в этой среде нейтральным.

– А теперь все-таки скажите, зачем вы сегодня стучались к Шевчуку? Последнее время ваши отношения стали натянутыми – после известной ссоры, в которой он намекнул вам о журналистской нечистоплотности. Не так ли? Сегодня он открыл вам дверь. Я это слышал. Слышали и другие свидетели… Молчите? А я знаю, зачем вы ходили к Шевчуку. Вы хотели уговорить его не уезжать. Вам было жутко интересно, чем кончится вся эта история с письмом. Или, может быть, все было по-другому? Почему вы хотели задержать его?

– Я просто приходил проведать его, и, поверьте, он был жив и здоров. Он открыл дверь, послал меня к черту и сказал, что очень хочет спать. Вот и все…

– Ну, что ж, дай бог, чтоб вам, Мигульский, не пришлось писать «Репортаж с петлей на шее»… Я продолжаю, дабы не было недомолвок, и чтобы мое обещание предоставить факты не выглядело голословным. Касаемо вас, уважаемый Азиз Али. Хоть вы и обладаете, как считаете сами, «железным алиби», напомню следующее. Однажды вы очень крупно поссорились с Шевчуком, несправедливо, кстати, отозвавшись о его участии в чеченской войне. Я тоже был в Чечне, но не будем углубляться в эту тему. Он ответил вам оскорблением, прошу извинить, назвав «ученым ослом». Такие вещи, особенно у народов Кавказа, не прощаются. Кстати, вы, Анна, тоже получили от Шевчука нелестное определение. Все это дает мне основание не исключать вас из списка подозреваемых. К тому же ваши апартаменты находятся буквально в пяти шагах от номера, который занимал Шевчук.

– Нехорошо об этом вспоминать, – медленно, с расстановкой произнес Азиз. – Человека нет, а мы вспоминаем, что он плохо поступил. В нашем народе говорят: «Покойника не тревожь, уставшего не беспокой». А женщину словом трогать – это себе дороже… Попомни: мы слушаем тебя – выскажись. А потом мы все скажем о тебе…

Азиз слегка поклонился и замолчал, глядя куда-то в сторону. Распорядитель многозначительно вскинул брови, улыбнулся едва заметно.

– Кент, где были вы? – продолжил Распорядитель.

– Я приехал, было девять утра, когда уже… свершилось.

– Благодарю. Я помню. Но стопроцентных алиби, как известно, не бывает… Юм, – повернулся к молчаливому толстяку Распорядитель, – не думайте, я о вас не забыл… Ваше положение отягощает то, что вы живете на том же этаже, где жил и покойный.

– Но, господин Распорядитель, вы ведь тоже живете…

– Не перебивайте, Юм, а вернее, гражданин Спицын, хватит нам кличек… Фамилия, кстати, будто специально создана для вас… Насчет меня поговорим попозже. Общественное мнение для этого уже вызревает… Итак, гражданин Спицын, что вы делали с восьми до восьми пятидесяти утра? Отвечайте, пожалуйста, – повысил голос Распорядитель, увидев, как замялся Юм.

– Я не могу точно сказать. Я встал… и лежал в постели.

– Так все-таки встали или лежали?

– Сначала лежал, а потом встал, – тихо ответил Юм.

– И кто это может подтвердить? Никто? Спицын, прошу прощения за политический лексикон, но вы развязали кампанию дискредитации и травли Шевчука. Все выглядело весьма невинно: детективный сценарий, этакие «кошки-мышки». На самом же деле вы ловко готовили общественное мнение против своей жертвы, вы нашептывали про него гадости, в результате Шевчук постоянно чувствовал психологический дискомфорт, скрытое к себе презрение. А для человека, перенесшего контузию, израненного, с нарушением психики все это воспринималось особенно обостренно… Кому как не вам понимать это, гражданин Спицын! Вы помните, где я вас подобрал, прежде чем привести сюда, в отель?

– Господин Распорядитель, прошу вас, не надо… – умоляюще запричитал Юм.

– Увы, я должен это сказать, потому что вы хорошо сознавали, к чему могли привести ваши действия. У вас был ярко выраженный суицидальный синдром, вы пытались вскрывать себе вены, хотели отравиться, угодили в конце концов в психушку. Не так ли? И вот теперь, оправившись, вы нашли себе жертву, почему именно его, я не знаю. Но мне ясен механизм. Вы подбрасываете ему, так сказать, компрометирующую бумажку, ведете странные разговоры о психических заболеваниях, потом публично обвиняете Шевчука в поступках, которых он не совершал. Обвиняете, прекрасно зная о его чеченском синдроме. В конце концов это переполнило чашу терпения Шевчука, он угрожал вам оружием.

– Что вы говорите! – вскричал потрясенный Юм. – Это чудовищно, это все нелепо…

– Погодите! – возвысил голос Распорядитель. – Я не все сказал. Вы решили нанести удар первым, как раз в тот момент, когда подозрение могло пасть практически на любого гостя нашего отеля…

– А пусть он еще расскажет, – загудел Виталя, – как в бассейне нашептывал всем про Игореню, что он работает на чужих… А Игореха – парень честный, без подлянок.

– Хоть и двинул вам хорошо? – участливо напомнил Распорядитель.

– Ну, это к делу не относится, – проворчал Виталя. – И вообще, все беды из-за баб…

– А вы, Криг, как думаете насчет версии с гражданином Спицыным?

Захар Наумович поспешно вскочил.

– Ну, вы его лучше знаете, и, учитывая ваш профессиональный опыт, думаю, в ваших рассуждениях… м-м… есть доля… э-э… истины, – выдавил доктор.

– А вы как считаете, Азиз? Ведь когда вас, так сказать, «убили», вы тоже были в сговоре со Спицыным.

– Вы следователь, а не я, – уклончиво заметил Азиз и ковырнул ногтем в зубах. – Может, и он… Мальчик принес ему топор. Юм пошел, и убил. Мальчик молчит, Юм ничего не знает…

– Версия с прислугой довольно интересна, – Распорядитель поднял палец вверх. – Но здесь как минимум необходимо, чтобы посредник и убийца были близко знакомы. Впрочем, проработаем и версию с человеком из обслуживающего персонала… Между прочим, даже в самых пошлых детективах слуг обычно не впутывают в серьезные дела… Дорогой товарищ Спицын, – Распорядитель скрестил руки на груди, сокрушенно покачал головой, совсем как лицемерный папа, готовящийся к экзекуции сына. – Как же это случилось? Облегчите душу…

Юм вскочил, затравленно огляделся, маленький ротик его стал подрагивать, прыгать, вдруг он закрыл лицо розовыми ладошками, из-под них прорвались судорожные всхлипы.

– Я не… делал… не могу-у… боль… больше…

Он стремительно выскочил из залы, простучав каблучками по лестнице.

– Не забудьте о подписке о невыезде! – крикнул вслед Распорядитель.

Все потрясенно смотрели вслед Юму.

– У нас, кажется, творится что-то ужасное! – произнесла Мария.

В подлой тишине, уже запахшей расстрельной статьей, голос ее прозвучал апокалиптически.

– Погодите, Мария, еще не все… Самая главная улика у меня вот в этом конверте.

Он достал белоснежный конвертик, аккуратно приоткрыл прямоугольный клапаночек, заглянул внутрь. Черный волос собрался в уютные колечки и будто и не собирался выползать наружу. Распорядитель подцепил волосок, вытащил и поднял над головой. В первое мгновение присутствующие подумали, что Распорядитель опять мило всех дурачит. Женщины сообразили первыми, что за фокус продемонстрировал хозяин.

– Здесь недостаточно света, – сказал он. – Каждый может убедиться, что это женский волос черного цвета.

– Ну и что? – спросил Криг, покосившись на Машу, вернее, на ее волосы.

– Этот волос найден в постели убитого! – эффектно произнес Распорядитель и победно окинул взглядом залу.

Общество застыло в изнеможении от любопытства.

– Прошу всех вести себя корректно. Этот волос принадлежит одной из находящихся здесь женщин. Вы понимаете, о ком я говорю.

Сказав это, Распорядитель покосился на Виталика. А он уже стоял, раскачивался с носков на пятки, будто внутри него бился гигантский маятник. Глаза его приобрели цвет кипящей воды, брови съехались к переносице, пальцы подрагивали. Его супруга Ирина сидела в достаточном отдалении и смотрела в пол. Если бы Виталику захотелось добраться до нее, для этого потребовалось бы опрокинуть, по крайней мере, стол и кресло с доктором Кригом.

– Это провокация! – громко и отчетливо произнесла Ирина. – Гнусная и подлая ложь! Нашли этот дурацкий волос в мусорном баке и теперь хотите обвинить меня неизвестно в чем.

– Увы, мне жаль, но второй такой волосок в присутствии понятых Алиева и Кента запечатан в конверт и будет отправлен на экспертизу.

– Я сказал чистую правду, не так ли, гражданин Алиев?

– Да, – глухо ответил тот.

– Кент!

– Да.

– И я уверен, Карасев, что вы прознали о том, что ваша супруга была у Шевчука. Потом же, во время зарядки, вы взяли топор, спрятали в полотенце…

– Сте-е-е-рва!

Неизвестно, что было страшнее: дикий рев обезумевшего мужа, рухнувший стол или с грохотом отлетевший в сторону вместе с креслом доктор Криг. Но препятствия таки помешали, и Кент вместе с Азизом успели навалиться на извивавшегося в припадке Виталика. Творилось что-то неописуемое. Ирина с рыданиями кинулась прочь, гости переполошились, поднялся галдеж. Виталик рвался, отшвыривал по очереди то Азиза, то Кента, дорогостоящая мебель хрустела и трещала, превращаясь в полированные обломки. К ним бросились на помощь все присутствующие мужчины; борющиеся свернулись в один отвратительный клубок из перекошенных лиц, выкрученных рук, ног без туфель, оголенных животов. Из клубка вырывались крики, хрипы и стоны. Перекрывая их, неистовствовал безумный голос:

– Стерва… потаскуха… гадюка… убью…

Распорядитель в свалке не участвовал, стоял в стороне и пояснял женщинам, кто и какую тактику избрал в этом клубке.

– А вот Виталя, кроме того, разыгрывает роль мужа, который якобы только что узнал о супружеской измене. Но он подловил ее гораздо раньше, после чего хладнокровно сходил за топором и сокрушил капитану черепную коробку…

Его рассуждения прервал крик Мустафы:

– Хозяин, Юм повесился!

На миг клубок тел словно парализовало. Пыхтенье, шум, возня стихли; все разом поднялись, клубок распался, на полу остался истерзанный Виталя, и – бросились за Мустафой. Юм висел под лестницей, где уборщики складывали ведра и швабры. Лицо его было иссиня-черным, между зубов виднелся фиолетовый язык.

– Поднимаем быстро! – скомандовал Распорядитель.

Мужчины подхватили, приподняли грузно обвисшее тело, кто-то принес ножницы, и ими долго и неумело резали веревку. Наконец, она поддалась, тело подхватили, распустили петлю, которая успела глубоко врезаться в шею, положили несчастного на диван. Криг начал делать искусственное дыхание, а Анюта все порывалась похлопать Юма по щекам. Ей не позволяли. Через какое-то время несчастный вздохнул, ему сунули под нос нашатырь, он вздрогнул, потом, будто нехотя, открыл глаза. Говорить ему было трудно, он что-то прохрипел нечленораздельное и заплакал. Женщины с полуобморочными лицами тоже как по команде заплакали, тем самым еще раз подтвердив, что душою гораздо тоньше мужчин. А мужчины как бы стыдливо доставали платочки, складывали их треугольничками и касались ресниц.

– Что же вы, Спицын, наделали? – с горчинкой в голосе спросил Распорядитель. – Как же вы могли так?

– Уходите отсюда! – вдруг очень жестко сказала Мария.

И Распорядитель, покачав головой, ушел. Он впервые за долгое время почувствовал себя в смятении.

Виталя неверными шагами прошел к ближайшему креслу, рухнул в него и закрыл лицо руками. Его огромные ладони ритмично подрагивали, будто приращены были к сердечной мышце и сотрясались с ней в унисон. И каждый, кто смотрел на Карасева, обязательно думал: «Виталя или свихнется, или придушит женку».

Юм медленно открывал и вновь закрывал глаза, как бы до конца не осознавая, что выкарабкался с того света. Но жизнь брала свое, это отражалось в лице, которое безудержно розовело… Могучий импульс жизни передался каждому, все вздохнули, засуетились, заскрипел под ногами паркет.

Азиз нашел свою тюбетейку и нахлобучил ее на голову, Кент поправил галстук, после чего на его лице вновь появилась скука. Мигульский восстановил пробор и ушел в номер. Криг, который после схватки почувствовал себя настоящим мужчиной, с напускной небрежностью осматривал надорванный рукав. Маша нашла на полу пуговицу и незаметно пыталась определить, чья она и с какого, так сказать, места. Наконец она поняла, что эта пуговица от штанов – и от штанов Витали. Но указать на некоторую их раскрытость она не решилась и аккуратно положила пуговицу на стол.

– А вы знаете, – заговорщицким голосом заговорила Анюта, – я догадываюсь, кто на самом деле убийца.

Все вздрогнули и повернули головы. Даже Виталя.

– Это Распорядитель. Он его убил! Поэтому и обвиняет всех подряд. А бедный Юмушка чуть не повесился. Азизка, это он, чего ты так смотришь? Я душою чую, что он. А у меня душа очень чуткая.

– А этот его дурацкий черный юмор, – презрительно усмехнулся Криг. – Явно есть склонность к немотивированным убийствам… А теперь он ищет, кого бы засадить вместо себя.

– У-у, гадюка, всё подстроил, чтобы меня засадить, – прогудел обиженно Виталя. – Эх, если бы эта история оказалась шуткой… – тихо и печально произнесла Маша. – Но, увы, все слишком серьезно.

С антресолей раздался густой голос, совершенно не похожий на голос Распорядителя. Тем не менее это был он.

– Я прошу всех не слишком увлекаться. Достаточно нам одной смерти.

Он спустился по скрипучим ступенькам.

– Виталий, я обращаюсь к вам. Субъект, послуживший причиной вашей ревности, уже в лучшем мире. Ваша же супруга просила ознакомить вас с этим документом. Она апеллировала ко мне, учитывая временное средоточие власти в моих руках. Итак, я прочту.

Виталя поднял тяжелую голову, мутно глянул на говорившего, выдохнул тяжко и некрасиво.

– «Генеральному директору отеля "Завалинка" Самсонову Б.В. Заявление. Прошу Вас временно, до решения соответствующей инстанции расторгнуть мой брак с гражданином Карасевым Виталием Степановичем. Карасева /Попова Ирина Владимировна». Число. Подпись.

– Горько! – воскликнул Мигульский. Он пристроился за спиной Распорядителя.

– Ну и пусть катится ко всем чертям! – взревел Виталя. – Уродина! Я всегда говорил ей, что она дура и уродина!

Люди стали расходиться, подсознательно понимая, что человеку необходимо прокричаться.

– Катись к своему покойнику! Чтоб ты окончательно облысела!..

Крики еще долго продолжались, причем ругательства повторялись все чаще. Прислушиваясь к ним, Распорядитель размышлял о смысле жизни. И чем дольше кричал Виталя в пустой зале, тем больше Борис Всеволодович уверялся в его невиновности. Впрочем, он с самого начала подсознательно не верил, что этот увалень способен на убийство. Просто Борис Всеволодович смаковал версию. Этот процесс всегда доставлял удовольствие, еще со времен службы следователем…

Теперь же все шло прахом, потому что он получил гербовую бумагу из департамента перспективного планирования, в которой после казуистической вводной части следовал приговор: договор на аренду расторгается, дача подлежит изъятию в недельный срок. Распорядитель зевнул, еще раз перечитал полученное вчера письмо, бросил его в корзину, потом открыл бар и капнул в маленькую серебристую стопочку желтенький коньяк. Как бы ни было все отвратительно, этот напиток всегда согревал, приглаживал растерзанную душу своими ватными теплыми пальчиками. И где-то далеко внутри самого себя, в своей непосредственной сущности, в тщательно оберегаемом уголке души, в котором и таится нежная неосязаемая плоть самосознания, вдруг становилось легко и уютно. Но пить одному не хотелось, клиенты вызывали мучительное отвращение, Кент уехал по личным делам, к Юму же он испытывал брезгливое сочувствие, и не более. Он утопил кнопку «вызов», через минуту на пороге вырос Мустафа.

– Тебе двадцать один год исполнился? – спросил Борис Всеволодович.

– Да, господин Распорядитель.

– Садись, выпьем с тобой.

– Благодарю вас, – Мустафа коротко поклонился, аккуратно присел на краешек кресла, всем видом своим выражая готовность к подчинению.

– Не хотелось бы мне расставаться с тобой, Мустафа. Но, видно, придется.

Паренек поставил рюмку на стол.

– Вы недовольны мною, хозяин?

– Нет, Мустафа, – Распорядитель неподдельно вздохнул. – Просто нас выгоняют отсюда. И я не знаю, что будет дальше… Как бы то ни было, я благодарен тебе за службу и найду возможность отблагодарить тебя посущественней, нежели словами. А теперь у меня к тебе вопрос. Постарайся вспомнить до мельчайших деталей сегодняшнее утро. Как ты зашел, что слышал в номере убитого, видел ли какие следы, странные запахи… Может, слышал голоса, шаги… Подумай.

Мустафа наморщил лоб.

– Я не тороплю. Сядь поудобней в кресле, наслаждайся напитком… – проникновенным голосом заговорил Распорядитель. Глаза его душевно потеплели, он развалился в широком кресле, закинув руку на спинку. Огромный перстень с бриллиантом будто оттягивал бессильно повисшую кисть. Мустафа смотрел на камень, который переливался и подмигивал то зеленым, то фиолетовым огоньком. Паренек поглубже уселся в кресле, потихоньку отпивал из рюмочки – уже знал, что коньяк пьют именно так, смакуя. Но все равно чувствовал скованность, не мог рассесться вот так же вольготно, как хозяин.

– Ты любишь коньяк? – непринужденно спросил Распорядитель.

– Мне больше «Отвертка» нравится, – сознался Мустафа.

– Фу, какой плохой мальчик, – поморщился Распорядитель. – Привыкай, малыш, к культурной жизни, следи за одеждой, манерами… Ты уже начал хорошо зарабатывать. Надо думать о будущем. – Он зевнул и замолк, чтобы дать молодому человеку сосредоточиться. «Сколько ни гни, ни крути железобетонную панель, все равно ее арматурное нутро не даст избавиться от угловатости и тяжеловесности», – подумал Борис Всеволодович.

– На полу был след, – вдруг убежденно сказал Мустафа…

* * *

Спустя час Распорядитель надел бархатную визитку, поправил серебристую бабочку под горлом, глянул мельком в зеркало. Он увидел лицо сорокалетнего мужчины с жестким взглядом, твердым подбородком, упруго сжатым ртом, привыкшим к оборотам повелительного наклонения. «Пожалуй, стоит смягчиться», – подумал жесткий человек и слегка улыбнулся. Улыбка вышла ироничной, и тогда он пошире растянул рот. «А теперь определенно глуповат, – оценил себя Борис Всеволодович. – Человеку, который не умеет смеяться, и не надо корячиться». …Этот вечер отличался от прежних лишь тем, что Распорядитель большей частью молчал. Он выслушал много неприятных и неожиданных вещей о себе. Но подобно тому, как бьются в гранитный утес и отступают зеленые волны, так же стоически и непреклонно переносил нападки Борис Всеволодович. Все мужчины как один, даже Виталя, пытались сразить беспощадной логикой, женщины же, более изощренные, старались поразить в самую душу, дабы гражданин Самсонов корчился подобно Змею Горынычу под десницей Иванушки-дурачка.

Садист, нравственный извращенец, маньяк… Нет необходимости упоминать весь набор оскорблений. Борис Всеволодович сказал самому себе: «Сегодня – бенефис толпы. А завтра…» – и он загадочно усмехнулся, не желая преждевременно тревожить грядущее. Он еще мысленно, так как при обществе было не совсем прилично, зевнул и потянулся томно, с хрустом в косточках. … И наступило бранное утро. Распорядитель оделся во все черное, включая носки и рубашку. Лишь платочек был контрастно белым и оттого казался бутафорским. Он пожелал обществу доброго утра и не забыл любезно поинтересоваться, как спали его дорогие гости. Ответом было с трудом сдерживаемое молчание. Кто-то тихо сказал: «Ух-х!» И Распорядитель понял, что психологический контакт окончательно утерян.

– Глубоко признателен всем, кто откликнулся на мою просьбу и пришел на эту последнюю встречу. Признаюсь, я испытываю грусть: предприятию нанесен удар – я больше не являюсь хозяином в этом уютном домике. И еще одно грустное, но необходимое дело предстоит выполнить мне: назвать одного из вас убийцей.

Взрыв возмущения последовал за его словами. Сорванные, истерзанные голоса гостей, выкрикивающих наперебой: «садист», «маньяк», «убийцу – к ответу!», – лишь придали Борису Всеволодовичу решимости.

– Я взываю к вашему разуму и прошу одного: выслушать. И вы убедитесь, что мои доказательства так же неотразимы и сокрушительны, как и то орудие, от которого погиб член нашего случайного временного коллектива.

– Ближе к делу! – выпалил побледневший Виталя.

– Не перебивайте, это невоспитанно… Сейчас я расскажу, как было совершено убийство, а присутствующий здесь исполнитель может потом поправить меня в деталях. Итак, задумывалось преступление заблаговременно. Покойный ныне Шевчук получил письмо, подписанное братом погибшего в Чечне прапорщика, который служил в подчинении Шевчука. Автор письма предлагал встретиться и даже выслал приглашение моей фирмы. Здесь, на месте, злоумышленник прорабатывает различные варианты убийства – и останавливается на уже известном. Предварительно он похищает топор, но не рискует держать его при себе. Одновременно он ищет еще одну жертву, на которую, по его замыслу, должно пасть подозрение в убийстве. Этой жертвой очень удачно стал гражданин Карасев. Он замечательно вписался в планы преступника, подробности мы все помним. Теперь дело осталось за топором. На улицу убийца не выходил, тем не менее топор он заполучил. Как мы помним, предварительно он был снят со щита, освобожден от жестких креплений, а также наточен.

– А как убийца достал топор, не выходя из дома? – нетерпеливо выкрикнул Виталя.

Распорядитель строго посмотрел на него и погрозил пальцем.

– Очень просто: при помощи веревочной петли, спущенной из окна. Пожарный щит, как все помнят, стоит вплотную к стене. За ним – небольшое оконце подсобки бара. Удобно, да и утром никто не увидит. Затем он прячет топор в халате, за поясом, берет полотенце, мыло и прочие принадлежности и идет…

– Убивать?

– В душ… Но помимо всех банных принадлежностей он берет с собой портативный магнитофон. Он такой меломан? – спросите вы. Нет. Из музыки он предпочитает песни в собственном исполнении. Особенно ему нравится одна песня.

Распорядитель бросил взгляд на Азиза. Тот подался вперед, сжался, не чувствуя, как стекают по лицу капли пота.

– Потом он открыл кран, поставил на скамеечку магнитофон и включил его. И полилась привольно песня – в его исполнении. Признаюсь, сам слышал, звучала она долго и нудно. За это время преступник проник в номер Шевчука. Вспомним (удачное обстоятельство!) – его уже успел разбудить Мигульский. Поэтому внутрь удалось войти без лишнего шума. Затем убийца, вероятно, мог попросить сигареты или что-то еще… И как только Шевчук повернулся к убийце спиной – тот нанес ему страшный удар…

– Так кто же это? – нервно взвизгнул Криг.

– Это человек, который напевал арию про Матильду, с которой никто не сравнится. Потом, вероятно, Анюте надоело слушать про какую-то Матильду, и наш певец поменял имя на Анюту!

Азиз вскочил, тюбетейка съехала набок.

– Ты врешь, ты сошел с ума, не верьте ему!

Тут же послышался тонкий вой: Анюта безумно озиралась, ничего не видя и не соображая. В дверях выросли двое: Мустафа и Кент. Второй был обнажен по пояс, в красных шароварах с отливом, за синим атласным поясом торчали желтенькие нунчаки. Но более всего поражали великолепные литые мышцы.

– Мустафа! – приказал Распорядитель. – Принеси пленки из номера Азиза.

– Ты не смеешь! – взревел Алиев и шагнул вперед.

Одновременно Кент выхватил нунчаки и сделал молниеносный выпад. Раздался тутой свистящий звук. Алиев отступил, тяжко опустился в кресло.

Мустафа вернулся с пленками и маленьким магнитофоном.

– Включай ту пленку. Перекрути только.

Около минуты магнитофон шипел, воспроизводя записанную тишину, а потом прорвался нелепо громким:

Кто может сравниться с Матильдой моей, сверкающей искрами чудных очей!

Как на небе звезды осенних ночей, все страстною негой дивно полно, в ней все опьяняет, в ней все опьяняет и жжет, как вино…

– Спасибо, достаточно. А то исполнитель может потребовать плату за прослушивание сольного выступления, – поблагодарил Самсонов. – … Увы, наш певец для решающего момента не успел переписать свое сольное выступление, и на магнитофонной записи прозвучало имя «Матильда». И вот тогда у меня закрались подозрения.

– Это бред! Не верьте, он сам убил, я знаю!

– Погодите, Азиз, я не закончил… Напомню вам еще один момент. Вы совершили убийство и незаметно проскочили в душ – замывать кровь. Когда раздались крики, вы тоже выскочили из номера и весьма трогательно переживали, узрев убитого вами человека. Теперь ответьте: когда вы последний раз вытаскивали шнурки из кроссовок?

– Здесь не вытаскивал…

– Неправда. Кроссовки новые, шнурки – тоже. Посмотрите все: на шнурках темные следы от дырочек, они сдвинуты со своего места, там, где сначала притерлись.

– Ну, вынимал, какая разница… Я сушил…

– Неправда. Просто веревочки, которую вы раздобыли, явно не хватило, и вам пришлось использовать свои шнурки. И вы не успели их вставить – так и вышли в коридор. Я запомнил. Кстати, веревочку ту нашли – в присутствии понятых… И последнее, Мустафа, наш работник видел мокрый след у вашей двери. Так, Мустафа?

– Да, господин Распорядитель. Я делал приборку, вымыл утром полы, а потом увидел след, еще подумал: будет пятно, будет нехорошо.

– Шлепанцы вы замочили в душе. Вполне естественно… – заметил Борис Всеволодович.

– Что – нельзя мыться? – сурово спросил Алиев. Глаза его пылали ненавистью.

– А зачем вам понадобилось выходить из душа? Убийство произошло где-то в восемь пятьдесят. А вы в это время мылись.

– Да, мылся. Но не выходил!

– А если я скажу, что вас видели, когда вы в это время стучались к Шевчуку?

Азиз устало покачал головой, вытер пот.

– Хорошо, я скажу, как было дело. Я включил воду, потом вспомнил, что надо попросить сигарет – для Анюты.

– Она просила?

– Я сам хотел попросить. У нее были плохие сигареты…

– Анна, – Распорядитель повернулся к непрестанно всхлипывающей девушке, – вам действительно нужны были сигареты?

Сквозь ладони Анюта промычала:

– Я не помню, я ничего не помню…

Азиз продолжил:

– Я зашел и тут увидел кровь. Я испугался и тихо ушел…

– Допевать свою песню?

– Я очень испугался и подумал, что лучше всего вести себя так, будто ничего не знаешь…

– А чтобы не дрожал голос, включили магнитофон с предварительно сделанной записью.

– Эта запись – фальшивка! – гневно выпалил Азиз. Руки его комкали пустоту, его потрясала крупная дрожь, усилием воли он сдерживался, но тщетно.

– Этим займется экспертиза… Она найдет и новые доказательства, не только отпечатки пальцев, которые вы старались уничтожить в комнате убитого.

Воцарилась угрюмая, серая тишина, которая всегда существует только в самой беспросветной, гнилой и подлой ситуации, когда все слова уже высказаны, в душе – затоптано и загажено, и ты задыхаешься, изнемогаешь, даже когда открыты настежь все окна и двери… Ведь всё черное, что снаружи – оно внутри…

И старый, пожелтевший в одночасье Азиз Алиевич вдруг вспомнил себя босоногого, и может, мелькнуло в зацепках памяти былое, – непременно светлое, но отжившее, отмершее, исчезнувшее, как лепестки отцветшего сада, белыми монетками усеявшего черную землю, – и сгинувшего.

А может, привиделся не сад, а то страшное, темное, с чьим-то надрывным долгим криком, разрывающим уши – похороны матери…

А может, и не ворошил в памяти былые куски и обломки прошлого, а просто изнемогал под чужими липкими взглядами, под напирающей, готовой разорвать и раздавить силой… И как воздух из-под сжимающихся пальцев, ускользала, уходила его судьба…

– Заткнись! – грубо сказал он, когда Анюта вновь принялась всхлипывать и подвывать. – Больше десяти лет не получишь!

– Что?! – Она задохнулась, вытаращила глаза, полные слез. – Что ты сказал?! Да ты убийца, и магнитофон, и всё, и шнурки твои, и окно открывал!.. Убийца! Убийца! Как ты жесток!

– Уймите эту дуру, – глухо произнес Азиз. В прищуре его глаз уже не сверкала ненависть, твердые складки на лице заметно одрябли; все увидели, что перед ними сидит старый и уставший человек. Он безвольно сложил руки на коленях, вздохнул, обреченно и тяжко, потом выпрямился в кресле и так и замер в этой позе.

– Я должен был его убить, – ровным голосом произнес Азиз. – По законам наших отцов я должен был отомстить.

Мигульский с циничной деловитостью полез за блокнотом.

– Спрячь, писака! – не глядя, бросил Азиз.

Эд смешался, пожал плечами, но блокнот убрал.

– Я человек немолодой, мне уже терять нечего. И, тем более, я потерял сына… В молодости я полюбил одну девушку. Она – аварка, я – осетин. И, как бывает, нас разлучили, запретили встречаться. Ее увезли, как сказали, от позора, куда-то в далекий аул, тут же выдали замуж за какого-то старика. Потом я узнал, что она родила сына, а еще через некоторое время я получил от нее письмо. Она написала, что это мой сын. Я был счастлив, я имел сына, в жилах которого течет моя кровь… Потом она переехала в город, муж ее умер, а я к тому времени уже был женат, имел трех дочерей. Мы снова встречались с ней, мальчик вырос, я подружился с ним, но ни я, ни она пока не открывали ему тайны рождения. И вот подошло время служить в армии. Я мог бы сделать, чтобы мой сын не служил, мне это ничего не стоило. Но сын ушел на призывной пункт и попросился в Чечню. Когда я прощался с ним, хотел открыть ему тайну, но мать сказала, давай лучше после армии. Потом его привезли в цинковом гробу… Моего мальчика…

Голос Азиза впервые дрогнул, но он тут же справился с волнением.

– И он попал в роту Шевчука? – быстро спросил Распорядитель.

Азиз перевел дыхание, тяжко посмотрел на Бориса Всеволодовича.

– Да. Однажды перед боем Шевчук освободил его – мальчик сильно натер ногу. А потом сам же перед строем назвал сына трусом. Его и еще одного солдата из Дагестана. И они, несчастные мальчики, они взорвали себя гранатой. – Азиз порывисто вздохнул и впервые обвел всех долгим тяжелым взглядом. – Вам никогда не понять наших законов, наших обычаев… У нас говорят так: «Лучше умереть с честью, чем жить опозоренным». Честь для мужчины – это самое главное. Нет чести – нет мужчины… Он еще жил, – у Азиза перехватило горло, и в глазах блеснули слезы, – звал маму, долго звал, а потом умер…

– А откуда вы знаете все это? – спросил Распорядитель. – Шевчук, верите ли, рассказывал эту историю совсем по-другому.

– Шевчук – подлец! – выкрикнул Азиз. – Он убил моего сына. Вот письмо.

Он скинул куртку, надорвал подкладку и вытащил прямоугольный целлофановый пакет, развернул его, достал листки бумаги.

– Вот письмо прислали, матери его прислали, она мне дала.

Распорядитель подошел, взял письмо, развернул листки.

– Так, вводная часть, вместе служили… А вот то, что нас интересует.

«Командир роты Шевчук построил нас, потом говорил по радиостанция с командир Кокун тогда сказал: Магомедов и Саидов вы трусы. Потом они подошли к Шевчук сказали разве мы трусы. Вы сами нас оставил. Шевчук сказал: отстаньте. И тогда они говорили: мы не можем жить. У нас в народе трус не может жить. Они взорвали гранату. Тогда ваш сын Расул Магомедов не быстро умер, ему рука оторвал, кровь много. Один глаз нет, мама долго звал. А потом умер. Тогда вся рота погибла, и старшина Стеценко, замполит лейтенант Лапкин, командир взвода Воробей тоже. Ротни Шевчук остался живой, я и еще сержант Козлов. Извините меня. Писал бывши солдат роты с вашим сыном Юсуп Фаридов».

Самсонов посмотрел на Азиза.

– Что-то ничего не понятно, особенно в начале письма. Тут изгиб листка, трудно разобрать. Ни одного знака препинания. Читаю еще раз: «Командир роты Шевчук построил нас потом говорил по радиостанции с командир Кокун… тогда сказал: Магомедов и Саидов вы трусы…»

Самсонов замолк, потом еще раз пробежал строки.

– Черт возьми, Алиев, он ведь и пишет, что Шевчук построил роту, потом говорил по радиостанции с командиром. Тут – конец фразы. И дальше: «Кокун тогда сказал: Магомедов и Саидов, вы трусы…» Азиз, это сказал «Кокун,» понимаете, Кокун! Так и написано! Я же помню, мне Шевчук говорил про подлеца зама командира полка.

В зале зароптали. Люди оцепенели. Кажется, лишь Виталя не мог уловить, что случилось в эту минуту, но интуицией чувствовал, что произошло нечто страшное и непоправимое.

– Вы убили невинного человека!

Азиз издал глухой звук, похожий на стон:

– Неправда! Неправда! Они все виноваты! Они убили моего сына, моего мальчика. Он же просил, просил: скажите всем, что я не трус! Вы все тут подлые и трусливые шакалы. Вы все, все… виноваты!

Он затрясся, закрыл почерневшее лицо руками.

– Скажите господин Распорядитель, – подал голос Криг, – а как вы сумели догадаться, кто… истинный убийца?

Самсонов метнул быстрый взгляд на доктора, посмотрел на обезумевшего Азиза, хотел было послать Крига ко всем чертям, но передумал.

– Все началось с мокрого следа, – неохотно начал он. – А потом Алиев немного переусердствовал в восхвалении Матильды, потом Анюты и, снова, как бы некстати – Матильды. Слишком долго и навязчиво звучал его голос… – Он развел руками, мол, ничего сверхъестественного не совершил, все просто… – Кстати, Азиз, – Самсонов повернулся к Алиеву, – куда вы спрятали первый топор?

– Что? Топор? – очнулся тот. – Ищите его в пропасти.

– Вы выходили за территорию?

– Для этого не надо выходить…

– Спасибо, разыщем.

Самсонов подошел к окну, долго смотрел куда-то вдаль, потом спросил:

– Скажите, Азиз, как вам удалось достаточно быстро отыскать Шевчука, одноклассников?

– Нет ничего проще. Зашел на сайт «Одноклассники. ру». Там все они и были. Оставалось только найти спутника, с которым я без подозрений мог бы появиться в этой компании. И интуитивно определил самое слабое звено.

– На передок, – негромко заметил Мигульский.

Мужская половина общества сдержанно оценила шутку. И снова воцарилась тишина. Мигульский украдкой достал блокнот, покосился на поникшего Азиза, вздохнул и написал фразу: «Пауза – это состояние, когда ты знаешь, что делать дальше, но не хочется».

Каждый сейчас предавался грустным размышлениям о предстоящих нудных милицейских допросах, квелых и ненужных, как прошлогодние лозунги и призывы. И на это уйдет время, а потом все осядет в мутном и вязком иле памяти, что никогда не захочется ворошить.

Хлопнула дверь. На пороге стоял Юм, багровый и растрепанный.

– А-а, здравствуйте!.. – сказал он, шевельнув безвольной губкой и тем самым выдав опьянение. Казалось, что пропадал он целую вечность. На горло Юм повязал черный шарфик, оделся он во что-то серое и неприметное, вполне соответствующее человеку, вынутому из петли. Ни на кого не глядя, Юм молча прошествовал к бару, открыл ставни, перелез через стойку, включил свет. Черный проем тут же нарядно заполыхал разноцветьем алкогольной радуги, заиграла музыка и под нее зазвучал доверительный голос певицы-шептуньи.

Первым опомнился Виталя. За ним стыдливо потянулся Криг, Анюта привычно посмотрела на Азиза, но тот сидел с арестованным лицом, она вздохнула, закопошилась в сумочке, но ее опередила эмансипированная Ира… Каждый брал на свой вкус. Впрочем, не в этом заключалась сермяжная правда жизни. В эту самую минуту каждый из приунывших постояльцев понял, что нигде, в том числе и на этом блаженном островке придуманных приключений, нет и не может быть счастья. Потому как сия временная субстанция не может сотвориться по заказу. Даже в приличном отеле. … И вот снова, отмякнув благодаря химической реакции – алкоголь плюс подкорка головного мозга, – общество оживало и, подобно подключенному к источнику энергии механизму, издавало привычный жизнерадостный гул. У недвижимого Азиза тоже появился откуда-то тонкостенный, совершенно запотевший стакан, доверху налитый водкой. И когда убийца отпивал из него, слышалось клацанье стекла о зубы. Распорядитель держал в руке огромный охотничий рог, наполненный алым вином, капли его падали прямо на ковер. Он произносил речь, и чувствовалось, что он волнуется:

– Нет, это не было случайным убийством. Его мог убить каждый из нас. И, положа руку на сердце, признаем, что у каждого нашлись бы на то основания…

Но Распорядителя никто не слушал. Казалось, его даже не замечают. Впрочем, гражданин Самсонов тоже ничего не видел вокруг себя, и был странным образом похож на поэта, что под сенью великого монумента кричит свои стихи – не в толпу, а в самое Вечность. – …Он был лишним человеком. А как мы знаем из классической литературы, пожалуйста вам Онегин или Печорин, эти лишние граждане или сами были не прочь кого-нибудь ухлопать, или же их самих в конце концов пришибали… Он ждал вас, Азиз. Он предчувствовал свою смерть. И вы пришли к нему в ее облике.

– Боже, одни потрясения, – простонала оклемавшаяся Анюта. – Часа не пройдет – и новое потрясение.

– Как минимум – пятнадцатое, – сухо сообщил Криг. – Мы с супругой уже ведем счет…

– Скажите, Азиз, – спросил Юм у Алиева, который с загадочным видом размышлял о чем-то своем, – законно ли тотальное насилие центральной власти над народом, если народ невиновен в творящемся хаосе?

Тут Юму кто-то поспешно натолкал в ухо жаркие слова:

– Вы что, не знаете, он же убийца! А такие речи с преступниками не ведут.

Юм на мгновение задумался, на лице его застыло короткое недоумение, ротик-пупок почти исчез. Он вздохнул.

– Да, вы правы, с убийцей такие речи не ведут.

Азиз посмотрел отрешенно, куда-то за бетонную стену, улыбнулся, сказал в пустоту:

– А я не убивал. Все равно бы Шевчук умер. Он и должен был умереть…

Мигульский стоял, скрестив руки, в раздумье жевал губами, потом подошел к Распорядителю, тихо спросил:

– Господин Самсонов, вы, конечно, уже сообщили в органы?

– Нет… Не смог дозвониться, здесь мертвая зона…

– А может, и не стоит? Закопаем без лишнего шума… Он ведь одинокий, у него никого нет. – Мигульский пытливо посмотрел на Самсонова. – Друзей, насколько я знаю, у него нет. Какие-то собутыльники, но это не в счет.

– А дальние родственники? – нервно поинтересовался Криг.

– Вряд ли…

– Ну и всё. И как будто бы его и не было, – удовлетворенно заключил Виталя.

Возникла долгая томительная пауза.

– Если мы его закопаем, – заметил Криг, – то все должны молчать. Иначе…

– Давайте пусть каждый примет участие в копании ямы, – предложил Виталя.

– Увольте! – тут же отреагировал Криг. – Почему это я должен копать?

– Что, и женщины тоже? – воскликнула Анюта.

– Копать должен Азиз! – веско заключил Мигульский.

– Правильно! – Виталя повернулся к Алиеву: – Спасаем тебя, дядя, понял? Чего стоишь? Иди, бери лопату и копай. Лопата на пожарном щите.

– Знаю, – буркнул Азиз и медленно побрел за инструментом.

Распорядитель крикнул ему вдогонку:

– Только копай за забором!

– Боже, боже… Неужели вы не понимаете, Самсонов, и вы все, на какую подлость подписываетесь?.. – Голос Марии дрогнул, она не договорила, махнула рукой обреченно и побрела к дому.

Криг переменился в лице, бросил ей в спину:

– Мария, я же тебя просил!

Она не ответила.

– Ситуация… – Мигульский покачал головой. – Она может…

– Она будет молчать, – жестко заметил Криг. – Никуда не денется. …Через два часа могила была отрыта. После недолгой заминки тело решили обернуть портьерой. Она была подходящего темно-красного цвета. Азиз молча взвалил труп на спину и, пригибаясь и надсадно дыша, понес к воротам. Из-под материи торчали голые ступни мертвеца. Вслед за Азизом потянулись остальные. Тело положили у края ямы. Кто-то принес кроссовки Шевчука, и теперь они лежали у его ног.

– Все здесь? – Распорядитель обвел всех взглядом, пересчитал. – Двоих нет.

– Я так не согласен, – возмутился Мигульский. – Что, хотят остаться чистенькими?

– Мустафа, приведите Юма, – распорядился Борис Всеволодович. – А вы, доктор, будьте любезны пригласить свою супругу. …Наконец все были в сборе.

– Начнем? – спросил Виталя.

– Закончим, – поправил Мигульский и нервно усмехнулся.

– Товарищи, – вдруг подала голос Анюта, – мы должны поклясться на этой могиле, что никогда и никому не скажем…

– Заткнись, дура! – оборвал ее Азиз. Он хмуро смотрел под ноги. Брюки его были вымазаны в глине, на руках кровоточили ссадины. Лицо жарко лоснилось от пота.

– Давай, Азиз, не затягивай! – распорядился Виталя.

– Нужны веревки, – тусклым голосом произнес Алиев.

Кто-то нетерпеливо вздохнул.

– Может, это… просто сбросить? И шут с ним… – предложил Виталя. Он переминался с ноги на ногу и беспрестанно оглядывался.

– Давайте оставаться людьми, черт бы вас побрал! – сурово проговорил Распорядитель. – Азиз, лезьте в могилу, примите тело.

Тот нехотя повиновался, неуклюже опустился на край, уперся руками, спрыгнул на дно. С сухим шорохом посыпалась земля.

Распорядитель ухватился за ноги покойного.

– Давайте, помогите кто-нибудь! Криг!

– Увольте! – Он отступил на шаг.

– Черт побери, да возьмите же кто-нибудь!

Нехотя подошел Виталя, вместе подняли, передали Азизу, тот неловко перехватил тело, опустил вниз. Яма оказалась короче, у мертвеца пришлось подгибать ноги в коленях. Потом так же молча, ни на кого не глядя, Азиз вылез, отряхнул руки, стал в стороне.

– Теперь каждый должен бросить горсть земли, – глухо сказал Распорядитель. Он первым подошел к могиле, хотел что-то сказать, но передумал, решительно нагнулся, взял ком, подержал его в ладони и не глядя бросил в могилу. Его примеру последовали остальные. Потом Азиз поднял кроссовки, бросил вниз, взял лопату и торопливо зарыл.

– Чтоб никаких холмиков. И лопату не забудь, – бросил Распорядитель, повернулся, зашагал к отелю.

– Все там будем, – заметил Криг и вздохнул.

Азиз стал утрамбовывать землю. Он отрешенно глядел за горизонт, что-то бормотал в пустоту. Ноги его ритмично давили комья, сначала проваливались по щиколотку, затем земля примялась, вроде как и была ранее – нетронутой. Азиз сходил к дороге, набрал в лопату густой серой пыли, аккуратно присыпал сверху…

– Благодари меня, дядя, что все обошлось! – Карасев возвышался над стариком, уперев руки в боки.

– Закрой сопло, фуфлыжник! – вдруг резко отреагировал тот.

– Во, оклемался, – с деланым удивлением произнес Виталий, обращаясь к Самсонову, – и с чувством зашизенхал.

Когда все вернулись в отель, узнали, что у Ирины началось тяжелое психическое расстройство. Виталий наотрез отказался везти бывшую супругу в больницу. Теперь Самсонову и всему обществу отеля «Завалинка» предстояло решать: как скрыть заболевание Карасевой? Если же Ирину все же показать врачам, то как утаить причину, породившую ее болезнь?..

Content

Сергей Дышев
Кладбище для однокла$$ников (Сборник)

Кладбище для однокла$$ников

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Однокла$$ники играли в убийство