Сергей Дышев

Куплю чужое лицо

Описываемые события реальны в той степени, в которой соответствуют действительности.

Автор

* * *

Я встретился с моим бывшим начальником до операции и сказал: «Мне надо скрыться, иначе меня убьют». Он сказал: «Володька, какая ерунда, у меня столько дел, отвлекаешь, никто не обращался с подобной чушью. Это у тебя просто синдром трусости!»

Но я знал, что киллер-гастарбайтер Веракса каждый день вкалывает в себя все большую дозу героина, у него нет счастья, у него есть цель. Эта цель – я.

Человек, хоть раз стоявший на краю пропасти, даже если это был подоконник хрущевки, уже по-иному смеется над трудностями ущемленного самолюбия.

Я – Раевский. Фамилия досталась из глубины веков, годы-перекаты заставляли меня то забывать, то специально скрывать мое знаменитое родство… Самое неприятное – не замечать укоризненных взглядов тех, кто считает себя наследием России. Обычно это старые пердуны. Они вовремя не засветились на партсобраниях, во времена перестройки ворчали на «сухие» прелести горбачевских «свершений», а когда спецмолодежь похватала общенародное, они озанудились до маразма. Их сторонились даже священники.

Для полного счастья надо пережить острое чувство одиночества. Какое-то время я жил под лозунгами, которые сочинил сам. Впрочем, лозунгами это назвать было нельзя, вспышки-мыслишки, которые всего лишь хотелось проверить на «авось». Для ощущения одиночества я расстался с женщиной, с которой спал двадцать девять дней и которая уже надеялась плотно войти во все графики моей жизни. Как и я непосредственно в нее саму.

Но что-то сверху возопило, я захотел одиночества, как раз в то время мне навязчиво снились огромные затопленные луга, я плыл, плыл и плыл… Кое-кто мне советовал обратиться к психиатру. Я не внял: сновидения, как правило, оказывают решающее значение в моей судьбе.

И я поплыл.

Она плакала, слава богу, телефон – неплохая промокашка, и дальние слезы не могли омрачить мой пыл. Она говорила, что испытывает жуткое одиночество, даже когда идет по самой шумной улице. Я не верил. Не тому, конечно, что она ходит по шумным улицам, а ее заверениям, что люди, противоположные до крайности, неизъяснимо тянутся друг к другу. Я опасался ее, как можно опасаться лишь женщину, предавшую тебя однажды.

Но женщинам предательство всегда сходит с рук. По крайней мере, с моих, – и наш продолжающийся трехчасовой разговор по телефону тому вялое подтверждение.

– А во Львов почему не уедешь? – незаинтересованно спросил я.

– Там я никому не нужна, – грустно ответила Мария. – Мамка с батькой разменяли двухкомнатную квартиру и усиленно создают новые семьи. Вроде бы меня не прогоняют, а приткнуться негде. У них свои проблемы. – И без видимой связи вздохнула: – Эх, мужичка бы хорошего, толкового, можно, на худой конец, и москаля.

– А я что – не сгожусь? – спросил тогда я и мысленно положил ей руку на грудь. Я даже смог определить, что она уже сняла лифчик, оставшись в рубашке…

Так получилось, что продолжение этого разговора вскоре произошло в моей комнатушке. Мы пили водянистое вино цвета марганцовки и, путаясь в словах и мыслях, называли его бургундским – добрым и старым, как старшина роты в отставке. Я называл «добрым», она – «старым», а возможно, и наоборот.

Мария лениво сбросила руку, усмехнулась и снова вздохнула:

– Не обижайся, но какой с тебя мужик? Ни квартиры своей нет, ничего… Такой же флюгер, как и я. Увидел, где деньги можно шальные получить, – и полетел туда… Не обижаешься?

– Обижаюсь. Что за фамилия – Флюгер?

Так Мария игралась со мной. Она присела на колени. Имеется в виду на мои колени. Я почувствовал аромат волос. У каждой женщины волосы пахнут по-своему. У нее же запах был особенно необычен, он что-то напоминал из далекого детства, когда я в летней беседке впервые неумело и робко прижимался к девчонке из соседнего класса. Кажется, именно так пахли ее волосы. А может, они всегда так пахнут, и волнуют, и тревожат, и не в женщине самой дело, а в тебе самом… Нет, все же в женщине… Биологи бы объяснили: мол, женская кожа специально издает призывный аромат, но не всегда, а когда остро истоскуется по любви и мужским объятиям.

– У тебя давно не было мужика? – спросил я, нарочито зевнув. – Если не хочешь, не говори, просто я подумал, что тебе катастрофически, жестоко не хватает мужичка. И необязательно он должен быть сякой-такой крутой военизированный, в шрамах справа налево и снизу вверх…

Она ответила, чуть приподняв одну бровь вверх, глядя в потолок:

– Наверное, полгода. Как-то отвыкаешь, и уже в привычку входит воздержание.

– Это точно… Когда я в Афгане служил, многие сохли по гарнизонным дамам, а те нос задирали, не подступись. А другие ребята их как в упор не видели. Я тоже сказал себе: стану схимником. Придет время – все наверстаем…

– Ну и как?

– Наверстываю…

Мы оба рассмеялись. Душевная у нас пошла беседа. Прямо как у солдат одного взвода.

В конце концов случилось то, чему было не миновать. Наши бренные тела как-то сами по себе сблизились, несчастное диванное расстояние между нами сократилось до нуля, а потом еще меньше, на отрицательные величины, мы сплелись и, как голодные звери, набросились друг на друга. Древние, как жизнь, инстинкты покорили нас, неизвестно, чего было больше: любви, нежности, взаимного желания принести радость или же боль сопернику. Именно соперниками мы стали в этой жаркой схватке, наши тела трепетно скользили друг о друга, высекая молнии, энергетические дуги, волосы ее сбились в огромную вьющуюся копну… Как со стороны я слышал свои хрипы, ее всхлипывания, стоны, и ко всему еще – треск и хруст дивана, который добавлял дикой радости и веселости в действо, что мы сотворяли… Мы послали к черту бабушку Дусю, которая жила за стеной и уже громко и сердито стучала, а мы, хрипло задыхаясь, хохотали. Старуха забыла силу любви, может, ее и не было. Мы не стали жалеть старушку, оставив это лишнее чувство на потом, мы опять сплелись как змеи, скользкие и очень гибкие; наши тела блестели в свете уличного фонаря, как волны прибоя под желтой луной.

Потом, разгоряченные, мы выскочили на балкон и стали курить одну сигарету на двоих, пока не околели от холода. Баба Дуся не тревожила, наверное, заснула, а может, слегка умерла, на время, чтоб утром с недовольством воскреснуть и на всю оставшуюся жизнь научить нас крепкой морали.

Утром Мария сбежала. Я только успел крикнуть вслед:

– Ты надолго?

– Не знаю, – бросила она на ходу.

Меня устраивал любой вариант.

Мне хотелось уединения и еще по одной немаловажной причине: на меня охотились бандиты наркобизнеса. Они вынесли мне приговор за то, что в прибрежных водах Таиланда я уничтожил несколько контейнеров с кокаином. Это, смею заверить, была славная работенка – ковыряться пришлось на глубине тридцати метров. Я не смог документально подтвердить свой подвиг, но сыщики Главного управления по незаконному обороту наркотиков все равно были мне благодарны за то, что я посвятил их в некоторые секреты контрабанды и распространения таиландского кокаина. За что и выписали мне денежную премию. По мне дважды стреляли, второй раз пуля зацепила руку. И дело не в том, что киллер был непрофессиональным. Просто каждый раз чутье подсказывало мне об опасности, и я успевал заметить наведенный ствол. Но такая «игра» стоила мне изматывающего напряжения и в конце концов все равно бы закончилась не в мою пользу. Многомудрые сыщики советовали испариться, уехать в другой город. Да и меня тянуло скрыться в какой-нибудь заброшенной вологодской деревушке с заросшим прудом, болотистым леском и пьяными мужиками в кепках у сельмага. Там бы или спился, или женился, отбив кралю у какого-нибудь гармониста. «Мы, конечно, можем выделить тебе охрану», – говорили сыскари и тут же добавляли, что она, по опыту жизни, а вернее, смерти наших богачей, не спасала. Но был и другой, кардинальный способ сохранить шкуру от посягательств: изменить ее, то есть внешность. Неделю я размышлял, сменил в очередной раз жилплощадь, а когда вновь увидел у подъезда знакомую серую личность с заинтересованным взглядом, решился. Меня заверили, что операция эта отлаженная, предусмотренная специальной инструкцией и не будет стоить для меня ни копейки. Если, конечно, не считать потерю привычного лица. Все же как-то сдружился с ним. И хоть оно и не особо красивое, но родное, черт побери.

Я согласился. В выборе: жизнь или лицо – я остановился на втором. Не стану утомительно описывать операцию, тем более она длилась целый месяц. Сначала мне ломали нос, потом что-то делали с губами, потом что-то добавляли под кожу, запрещая все это время глядеть на себя в зеркало. Имелось в виду отражение в той же чашке воды. Зеркал не было: они самые жестокие вруны. И если хотите всмотреться в него и познать себя, лучше сначала плесните на его поверхность кипящее масло…

Последний этап был самым тяжелым. Помню, когда очнулся, меня тошнило, лицо было забинтовано. Но еще больше меня затошнило, когда я увидел свое новое отражение, правда, скрытое пока бинтами. Менять не стали только глаза. Бинты снимали постепенно, я познакомился с новым носом, удлиненным, с горбинкой. На лбу мне разгладили (спасибо!) все морщинки, полнее стали губы. Потом я выкрасил в жгуче-черный цвет волосы и стал вполне усредненным итальянцем: этакий Марчелло Чезарини. Или, на худой конец, Бульбек Баландиев. А может, Зосирманович. Заодно я сменил и фамилию на простенького Кузнецова. Кстати, самая распространенная в мире фамилия. Такая фамилия была и у моего друга Кузнецова, командира взвода, который погиб в Афгане. Имя я оставил прежнее – Владимир, чтобы окончательно не опаскудиться, вроде Ивана, не помнящего родства.

И пусть лопнут мои враги!

Каждое утро я вздрагивал, видя отражение в зеркале. Можете себе представить ужас, когда вместо привычного отражения на вас пялится незнакомая физиономия, к тому же импульсивно перекошенная от страха! Все реже и реже я видел свою бывшую физиономию во сне. В этих видениях я, совершенно чужой, почему-то каждый раз с новой рожей, злобно подсматривал за собой со стороны. Эти раздвоения заканчивались тяжелыми пробуждениями, я долго пил воду, потом засыпал, и вновь кошмары преследовали меня. Больше всего я боялся забыть свое прежнее лицо. Новое вызывало отвращение. Я часами сидел у зеркала и находил все больше черт «лица кавказской национальности», с некоторыми представителями из которых у меня были старые счеты. У меня изменился и характер: я стал раздражительным, подозрительным, мстительным и все время подумывал о кровной мести, хотя родственники мои были тут ни при чем. Моя мама умерла. Отца потерял еще в младенческом возрасте. И получалось, что мне, новому, от роду было сейчас не больше месяца, хоть родился уже с тридцатипятилетним багажом, большую часть которого не задумываясь выбросил бы на свалку.

Перед пластической операцией Мария снова напомнила о себе. Я никогда не спрашивал, чем она все это время занималась. Но, когда она передала мне записку от Паттайи на безукоризненном английском, я понял, что Мария вновь, несмотря на мой совет, якшается с наркодельцами, ездит в Таиланд. Иначе как могло попасть к ней это милое послание? Пат писала, что по-прежнему любит меня и отдала бы жизнь, чтобы хоть раз увидеть меня. Я никогда не подозревал, что у далекой малышки мой смутный образ может вызывать такую бурю чувств. Но она была на другом краю света, и только перелет в одну сторону стоил несколько сот долларов. Любовь – это самое дорогое удовольствие. Поэтому мне только и оставалось, что ностальгически помечтать о нежных поцелуях моей Паттайи.

Я стал очень одинок, когда похоронил маму. Последнее время она сильно болела, а я практически бросил ее в дальнем городе Владивостоке, приехал уже на похороны. Она просила, чтобы я оставил Москву и вернулся к ней. Но город-гигант уже намертво впустил в меня свои метастазы.

Теперь я не без сладострастия хоронил себя. Мне доставляло удовольствие слоняться по улицам, сознавая, что люди не знают моей тайны, что никто, кроме хирурга и ассистента, никогда не видел и не мог видеть мою непримечательную физиономию. Изменив внешность, я, конечно, потерял всех друзей и знакомых. Впрочем, лучших друзей я потерял раньше: одни погибли, другие меня предали. Временами на меня накатывало желание знакомиться со всеми встречными: не мог же я оставаться в вакууме – как-никак существо биосоциальное. Но когда это делаешь специально, всегда выходит как нельзя хуже. Девушки от меня шарахались, а парни опасливо заталкивали поглубже свои грязные кошельки, а некоторые подозревали во мне педераста.

Я потихоньку тратил свои сбережения и уже подумывал о том, чтобы устроиться на какую-нибудь работу. В одно из таких бесцельных скитаний я вышел к огромному дому на Красной Пресне, тому самому, который под завязку набит всякими редакциями. Но продолжить опыты в журналистике мне не хотелось. Особенно после того, как при взрыве в редакции погиб мой друг Владимир Сидоренко. Я был косвенно виновен в его смерти – ведь «взорвали» Володю мои материалы о чеченской нефти.

Вскоре мне в голову пришла веселенькая идея: дать некрологи о смерти некоего Раевского В.И. Я составил два варианта: краткий и расширенный. «Боевые друзья и товарищи с глубоким прискорбием сообщают о скоропостижной смерти старшего лейтенанта запаса, бывшего капитана налоговой полиции РАЕВСКОГО Владимира Ивановича и выражают соболезнование родным и близким покойного. Группа товарищей». Этот краткий текст вызвал у меня скупую мужскую слезу. Все же столько лет прожито вместе! Я поместил сообщение в двух газетах; его обещали опубликовать на задворках последней полосы. Потом за узким редакционным столиком я принялся за расширенный вариант. Назвал его скупо, но выразительно: «Памяти товарища». Здесь уж я развернулся вовсю. «Как всегда, смерть выбирает лучших… После тяжелой непродолжительной болезни скончался старший лейтенант запаса Раевский Владимир Иванович. Он начал офицерскую службу в Афганистане, прошел многие "горячие точки" бывшего Советского Союза. Затем продолжил службу на другом, не менее ответственном участке – в налоговой полиции. Мы помним его как талантливого журналиста, автора смелых репортажей, пронзительных статей на злобу дня. Раевский В.И. награжден многими орденами и медалями. Светлая память о Владимире Ивановиче, бойце, журналисте, навсегда останется в наших сердцах. Спи спокойно, дорогой товарищ!» Я подписал эту бодягу Независимой ассоциацией воинов-интернационалистов, которую сам и придумал. После чего всерьез расплакался. В редакции меня стали утешать, но я сказал, что эта утрата невосполнима. С меня взяли по минимуму и даже согласились опубликовать мой бывший портрет… После чего я сбегал за водкой и вместе с чуткими журналистами выпил за упокой души раба божьего Владимира. Знали бы они, какой нелепой бывает истина!

К концу недели три газеты поведали миру о кончине некоего тов. Раевского В.И., бывшего полицейского капитана. И, судя по отсутствию печатных соболезнований и траура, бренный мир не слишком-то и опечалился этой утратой. Я был шокирован этой потрясающей черствостью. Но не стал мстить. Теперь я не имел к покойному никакого отношения.

После этих мероприятий я поехал во Владивосток, продал квартиру матери, все вещи, оставив лишь семейный альбом с фотографиями. Свои портреты я частично сжег. Альбом переслал по почте школьному товарищу на хранение, присовокупив записку, в которой пояснил, что уезжаю надолго за границу… Слава богу, маме не довелось видеть новое обличье своего непутевого сына.

Итак, концы обрублены. За квартиру и скудные вещи я получил двенадцать тысяч долларов и вновь отправился в столицу. На этот раз самолетом…

Что меня ждало, я не знал. Я был похож на безнадежного больного, который с упрямой обреченностью готовит свои похороны, хотя проскрипит еще очень долго. Однажды я проснулся под утро, и мысль, вялая, как последняя слеза покойника, посетила мою обновленную голову: «А не покончить ли счеты с опостылевшей жизнью?» Жена от меня ушла, лишив и дочери. Она вышла замуж за бизнесмена – так сбылась ее мечта о счастье, и уехала с этим, обновленная, в город Киев. Что ж, благополучие вовсе не противопоказано для того, чтобы стать счастливым. Пусть же моей дочери более повезет, чем ее прожженному неудачнику-папе. Вспоминает ли она меня, называя папулей чужого дядю?

Я одинок, как петух в свинарнике.

Пусть же лопнут мои враги…

И наконец я понял. Зеленая долларовая скруточка лежала на столе. Они были безмолвны, но при виде их в моих ушах отчетливо зазвучала увертюра к опере под условным названием «Счастье». Конечно, я незамедлительно должен лететь в Таиланд к единственному человечку, который так ждет и любит меня. Я буду жить там, пока не кончатся деньги. Мы будем «zagoratt» и «kupatsya»; я – в шикарных плавках, она – в черном трико, как и положено местным женщинам. Мы будем кататься на водном мотоцикле, лыжах, «колбасе», летать на прицепном парашюте, уплывать на коралловые острова, чтобы видеть и щупать настоящий океанский прилив и отлив, после которого все собаки и туристы ползают по песку, подбирая всякую шевелящуюся пакость. Я поеду к своей Пат.

С этой минуты жизнь вновь приобрела осмысленный характер. То есть во всем хаосе, творящемся в моей изуродованной голове, стали проблескивать упорядоченные мысли. С утра я помчался в туристическое агентство, где меня тут же выслушали и удовлетворили. «Ровно через две недели, – заверил меня господинчик с благополучными глазками, – вы будете вдыхать полный ароматов воздух Бангкока». Я хотел сказать этому гаденышу, что прекрасно представляю вонищу жуткого города-монстра, но не стал. Ведь вранье его было чисто функциональным, и он, конечно, не хотел огорчить меня.

Перед вылетом я позвонил Марии. После операции, разумеется, я не искал с нею встреч. Услышав ее голос, запоздало подумал о том, что она могла прочитать в газете написанный мной некролог – феноменальная шутка из области самообслуживания. Но голос ее был ровным и спокойным.

– Куда ты пропал? – надменно спросила она, давая своим тоном понять, что в наших отношениях последнее слово за ней, и право на окончательный разрыв – тоже.

– Ездил в отпуск, – ответил я.

– Не ври, ты нигде не работаешь, – сразу обрубила она, и мне стало не очень приятно от такой осведомленности.

– Ты мне не сказала, где встретила Паттайю.

– В центре одноименного города. Она торговала какой-то блестящей дребеденью. Сейчас не вспомнить… А ты собрался, я вижу, к своей узкоглазке? Смотри не подхвати от нее СПИД.

– Ты стала очень циничной, – заметил я. – Впрочем, ты всегда была такой.

Я намекал на ее боевое прошлое в бандгруппе Шамиля.

Она пропустила это мимо ушей.

– И когда же улетаешь к своей черномазой шлюхе?

– А ты когда к своим черным бандюгам в Чечню? – в тон ответил я.

– Я с ними порвала…

– Вылетаю восемнадцатого января, – ответил я, на всякий случай соврав.

Мой рейс был семнадцатого.

– Встретимся? – задушевно предложила она; голосок ее уже сочился ядовитым медом.

Разумеется, это было невозможно.

По звонку из МВД России мне без проволочек сделали новый загранпаспорт, и теперь уже ничто не удерживало меня от путешествия. Все десять часов перелета я культурно пил виски со льдом, рядом горланили немцы. Они успели надраться еще до полета. Тише всех вели себя наши жлобы с цепями на бычьих шеях. По роду своей деятельности они презирали дешевых понтярщиков. Они благоговейно ждали время, когда смогут оттянуться на несколько штук баксов. И чтоб никакая падла не помешала этому процессу!

Мы летели навстречу солнцу, и когда оно выплыло из-за туманного океана, я почувствовал обновление души и, похлопав в ладошки, возродился. Все мы – маленькие частицы космоса, и в суете коммунальных клеток не замечаем торжествующего блеска огромного, бесконечного мира.

Прямо с московского снежка я вывалился на жаркую мостовую бангкокского аэропорта. Пахнуло пряной баней. Здравствуй, страна Обезьяния, край бананов, падающих на голову кокосов, вялых крокодилов и толстожопых слонов!

Таиланд – страна, многослойная и многоуровневая, как китайская головоломка. Однажды я купил здесь забавный на первый взгляд сувенир – резной шар из слоновой кости, чуть крупнее теннисного. Внутри его находился еще один, тоже покрытый сложным орнаментом. И в нем тоже был шарик, поменьше, который, в свою очередь, содержал в себе уже совсем крошечный шарик. Чудо! Сравнивая с нашими раскладными матрешками, простыми, как деревенские бабы, сразу озадачиваешься: как эти шары попали внутрь друг друга? Как космос в миниатюре: существуют друг в друге автономно и самостоятельно, одновременно составляя единое целое.

Наиболее зримо эту многослойность Таиланда ощущаешь в Бангкоке. Понять это европейцу, с детства приученному «концентрироваться на чем-то одном», достаточно сложно. Даже усвоив кучу всевозможной информации, перелопатив справочники, не обладая развитым вниманием и наблюдательностью, оценить, охватить сразу все слои одновременно и воспринять их как самостоятельные невозможно. Неизбежно останешься на самом низшем – туристическом уровне познания…

В общем, турист Кузнецов для постижения Таиланда прибыл!

Заполучив в паспорт все печати, отметившись у таможенника, вышел к толпе встречающих. И вдруг, черт возьми, откуда он взялся, старый знакомый Лао?! Он держал газету «Правда» и, кажется, взглядом искал меня. Увидев, что я заметил его, он буквально впился в меня своими черными косыми глазками. Наверное, Мария пронюхала и сообщила ему, когда я в действительности прилетаю.

– Привет, Лао, – сказал я опрометчиво и протянул руку ему и его спутнику, узкоглазому, не глаза – остробритвенные прорези.

– Хай! Как прошел полет? – тоже по-английски ответил он мне.

И тут мне стало дурно. Что я делаю: ведь Лао никогда не видел моего нового обличья! Бог мой, за кого же он меня принимает? Но отступать было поздно, а бежать сломя голову – еще нелепей.

Я кивнул, мол, «very well».

А вдруг Мария обзавелась моим новым изображением и ухитрилась его передать по факсу, «электронке» или еще каким-нибудь подлым способом? Она обрыдалась над некрологом, а услышав мой голос по телефону, тут же раскусила мои хитрости, как подсолнуховое семечко. Как подсолнух! И порадовалась своей проницательности.

Мы сели в черный «Ниссан» и бесшумно поплыли по улицам. Под кондиционером голова соображала отменно и свежо, как после морозного рассола.

– Поедем в Паттайю или вы хотите немножко отдохнуть в Бангкоке? – учтиво спросил Лао.

Паттайя, сладкое имя привольного города у океана – и нежное имя моей девушки…

– В Паттайю, – сказал я, хоть и порядком устал от замкнутых пространств. Я прикрыл глаза, чтобы не докучали досужей болтовней, на которой, кстати, чаще всего и «сыплются» двуликие Янусы типа меня. Мое новое обезморщиненное лицо приняло покойный вид, а прежний мозг лихорадочно прикидывал варианты развития событий. Прежде всего надо выяснить, кто я такой и какого черта приперся на край света… Можно, конечно, спросить: «Пока летел, случайно забыл свое имя и вообще зачем сюда приехал. Не соблаговолите ли напомнить?» – «Вы, конечно, шутите?» – «Нет, какие могут быть шутки при прогрессирующем склерозе?» И пока они будут выходить из ступорного состояния, выпрыгнуть из машины…

Паттайя была все та же: прекрасна и чиста, как женщина на первом году счастливого замужества. Мы подъехали к особняку за массивным каменным забором, водитель взял пульт и, не выходя из машины, открыл ворота. Я с облегчением ступил на твердую землю. Слуга подхватил мою сумку, повел меня в номер. Я принял душ, мне тут же принесли обед: бульон, дюжину различных салатов, наперченно-сладковатое мясо, рис, соки и всевозможные фрукты. Даже сильно постаравшись, невозможно было все это перепробовать. На ананасе меня сморило, я рухнул на кровать и тут же безмятежно заснул. Сон – это ценнейшее богатство в жизни человека. Он дается бесплатно, и никакие деньги его не заменят. С этой бесспорной мыслью я и забылся. Приснилась мне Паттайя. Я гладил ее обнаженное тело и стонал от счастья. Проснувшись, увидел слугу. Он поспешно вытащил палец из носа. Интересно, сколько он стоял надо мной истуканом?

– Вы готовы к встрече, сэр? – учтиво спросил он.

Я кивнул. Слуга привел меня в темный зал, включил мягкий свет и вышел. Здесь росли деревья, в углу журчал фонтанчик, на стене одиноко висела картина: стилизованный океанский закат. За спиной сдержанно кашлянули. Вероятно, я был большой птицей. Лао и трое мужчин с ним появились неслышно, как коты на мартовской охоте. Я поручкался со всеми; вежливые болванчики поклонились, промяукали свои имена: Мяу-няу-сяу-цзы. Мафиози хреновы… Внезапно я почувствовал себя Хлестаковым и, сев за стол, сразу потребовал карту. Как бывший офицер, я чувствовал себя увереннее, когда решение или видение проблемы можно наглядно отобразить. Тут же появилась карта – будто материализовалась из воздуха. Мне понравилась их туповатая дисциплина. Явно хорошо платят. В нашей нынешней армии такую карту полдня бы искали… А потом, найдя, старательно бы замарали слова «Секретно. Экз. единств.».

Почувствовав мой вопросительный взор, Лао немедленно приступил к докладу.

– Прежде всего мы хотели бы поблагодарить наших московских друзей и лично вашего босса за оперативное и высокопрофессиональное решение наших общих проблем.

Я благосклонно кивнул. Лао продолжил:

– Наши люди в полиции и Интерполе сообщили о тревожных тенденциях. Прежде всего – это координация на международном уровне и ужесточение контрольных и оперативно-поисковых действий полиции, таможни, контрразведки, особенно со стороны моря. В этих сложнейших условиях наши специалисты и аналитики, – он кивнул в сторону Мяу-няу, – разработали новые способы и комплекс мероприятий по переброске грузов. Все это, как вы понимаете, приводит к естественному удорожанию нашего продукта, господин Бек…

(Тут я не без удовольствия и узнал свою кличку, но это не дало повода благодушно воспринять ущемление моих интересов.)

– Я что-то не понимаю вас, Лао, – резко отреагировал я. – Вы хотите набросить цену? Но об этом не может быть и речи… Перевозка продукта всегда была небезопасным и трудоемким процессом. И десять, и тридцать лет назад копы существовали и, как могли, противодействовали, ставили нам палки в колеса. Но наша колесница шла, мы подкупали их, отстреливали, черт побери… Я не понимаю, о каких необычных условиях может идти речь? Вы своей неразумной жадностью парализуете рынок, ваши поставки захлебнутся, и вы, вместо того чтобы получить свои причитающиеся, будете иметь страшные убытки…

Лао потемнел лицом. Возможно, я избрал не тот тон, что в присутствии «шестерок» особо нетерпимо. Но я ведь должен был показать, что сыны Кавказа таких дешевых наездов не терпят…

– Речь идет всего лишь о пяти-семи процентах… – холодно уточнил Лао.

– Ни одного! – жестко обрезал я и, смягчившись – этот неожиданный переход у меня всегда хорошо получался, – продолжил: – Вот карта, на которой можно показать маршрут. Уточните, как проходят караванные тропы, а я попрошу наших специалистов сделать соответствующие выкладки…

– Но… – заметил Лао, – я не могу вам, при всем уважении, раскрыть тонкости маршрута…

– Маленькое недоверие рождает большое, – напомнил я известный афоризм.

– Хорошо. Путь проходит по морю, затем груз перебрасывается на безлюдные острова, есть еще и воздушный вариант, и комбинированный. Затем через Афганистан, там все маршруты отлажены, ну а далее, соответственно, ваша зона ответственности… Вы не хотите переговорить со своим боссом по телефону?

Я уловил желтый огонек в глазах Лао – верный признак, что я уже стал его врагом.

– Нет. Он дал мне достаточные полномочия и просил сообщить, что в самом ближайшем будущем потребуются еще большие объемы поставок. Наши прибалтийские друзья прочно обосновались в Западной Европе, вытеснили всю шваль… – Я схватил ручку и стал рисовать огромные веселые стрелы. – В ближайшем будущем мы захватим все ключевые места рынка в Польше, а там и Германию пристегнем. Европа – это цивилизация, там умеют платить деньги, с полицией взаимовыгодный нейтралитет, никаких проблем, не то что у вас. Позорище! И кстати, качество вашего продукта не всегда устраивает. Грубая очистка, в Европе такое не проходит.

– Я впервые слышу, что вас не устраивает «кока», наш товар гораздо качественнее афганского, – неподдельно изумился Лао. – Мы можем прямо при вас устроить экспертизу любой партии на ваш выбор… – Он щелкнул пальцами и что-то промяукал. Один из тайцев вскочил и вышел. Хозяин продолжил: – Однако давайте определимся по количеству. Сколько килограммов порошка вы берете в первой партии?

– Двести пятьдесят! – ответил я.

– Вы шутите! – Глазки-щелки превратились в сливы. – По предварительным договоренностям было впятеро меньше. Мы физически не сможем!

Таец принес увесистый пакет с белым порошком. Лао надорвал край.

– Вот, можете убедиться, качество соответствует мировым стандартам! Можете взять и провести экспертизу… Но это уже опять-таки маленькое недоверие.

Я снисходительно кивнул.

– Малые партии товара нас не устраивают! Раз конъюнктура рынка требует, увеличьте производство, создайте новые места. Каждый год, только по официальным оценкам, в России прибавляется пятьдесят тысяч наркоманов. Учить, что ли, вас? Читайте Карла Маркса!

– Зачем Маркса? – изумился Лао. – Я не коммунист…

– Учение о воспроизводстве капитала, дядя! Пора у вас делать перестройку. Загнили совсем…

– У нас сложности… Полиция преследует, уничтожают плантации, управление по борьбе с наркотиками совсем озверело. Вы там, в России, совсем не понимаете наших условий.

– Что вы мне сказки рассказываете! У нас в одном месте война, а в другом – пир горой, взятки чиновникам официально даются, воруем и не морщимся, кто жадничает – тем сразу контрольные выстрелы в оба глаза… А вы тут распустились, ананасами зажрались…

– О, вы такой эмоциональный, – миролюбиво заметил Лао. – Скажите, как поживает наш общий знакомый господин Сальман?

– Убили его! – не задумываясь соврал я.

– О-о! – выразил печаль Лао, хотя ему, как и мне, до фени был этот Сальман. – Буквально два дня назад я разговаривал с ним по телефону.

– Это был его последний звонок. Как раз именно телефонный аппарат и заминировали. Киллер мог звонить с любого конца света: набираешь секретный код – направленный взрыв. Так и случилось – у него башку напрочь оторвало…

– Но я тут ни при чем, – поспешно заявил Лао.

Его подчиненные, пораженные до глубины души, молча слушали наш диалог.

– А господин Розовский?

– Выпал с двадцатого этажа неделю назад, – хладнокровно сообщил я. – Несчастный случай.

Лао на всякий случай перестал спрашивать о далеких российских друзьях, перешел к финансовой стороне.

– Как вы будете расплачиваться?

– По старой схеме, – непринужденно ответил я.

– То есть…

– Ну что вы притворяетесь, Лао. Товар – деньги – товар. Опять-таки Карл Маркс.

Лао позеленел. Явно он был не в ладах с основами капитализма. Недоучка чертов.

Я решил-таки добить его:

– Чувствуется, вы не учились в Сорбонне…

– Мне нужна ясность и точность. Когда мы получим первую часть суммы?

– Утром стулья – вечером деньги.

Наконец Лао вышел из себя:

– При чем здесь стулья?

– А-а, это старая русская пословица…

Тут, на мое счастье, зазвонил телефон. Лао буркнул «сорри», схватил трубку. В течение всего разговора брови у него поднимались все выше и выше.

– Кто – Сальман?! Это вы, господин Сальман? Так вы, значит, живы?.. Как не встретили?! – прошептал он. – Он здесь, рядом…

Я схватил пакет, рванул его, сыпнул порошок в узкие глаза «компаньонов», пружинисто вскочил, одновременно резко подняв и опрокинув на собеседников огромный стол. Походя, разбил телефонный аппарат о голову Лао и выскочил во двор. Там мне пришлось оттолкнуть охранника, привлеченного криками, перемахнуть через забор. Сумку пришлось оставить, но все деньги и документы были при мне. Я неплохо знал эту часть города, поэтому сразу пошел петлять проулками, пугая девиц легкого поведения и жуиров из Европы.

Я кружил по красным улицам Паттайи, временами меня посещала полузабытая музыка «Led Zерреlin», доносящаяся из сияющего огнями кафе. Она навещала меня внезапно, будто из тумана, наваждением; они всегда были хитрецами, Робби Плант, который классически повизгивал, а его замечательный кореш Пэйдж в это время бегло шевелил пальцами по грифу. И мне это дико нравилось, несмотря на то, что я был очень далеко от России, тем более от Англии… Я вспомнил время, когда мы в красном уголке на улице Днестровской играли «Immigrant song», все проходящие мимо обыватели восклицали: какого черта так громко врубается эта заезженная песня? Они не понимали, что это мы так классно лабали. Они не знали, что, когда поют «Led Zерреlin», спокойно дети спят.

* * *

Память не подвела меня. На полудохлом мотоцикле, за спиной пацана-лихача, за двадцать батов я отправился на темные окраины. Здесь не полыхало рекламное веселье, тянулись долгие невзрачные дома, и люди думали не об отдыхе, а лишь о деньгах. Водитель рискованно петлял на поворотах, торопился вернуться в центр, как раз наступало время заработка. Я попросил остановиться за пару сотен метров от дома, где жила Паттайя. Город остался внизу, на фоне темной ямы моря возвышались расцвеченные огнями шпили и башни отелей и кемпингов; центр полыхал, будто сыпанули мириады раскаленных угольков. А здесь задувал ветер.

Мне показалось, что за прошедший год ее дом еще больше обветшал, да и жила ли она здесь: ни огонька в окне, ни тени. Но чутье подсказало: здесь. Узнает ли она меня хотя бы по голосу? Если ждала и надеялась, то перемена внешности не самое важное для женщины, ведь небеспричинно эти существа любят ушами. В отличие от мужчины, который любит всем сразу…

Я чувствовал себя маленьким и ничтожным в далеком краю под созвездием Южного Креста, на бедной окраине разгульного города с женским именем Паттайя… Бродячий прыщик, ползающий по маме-планете, микроскопический до пакости…

Я осторожно постучал. За дверью послышался шорох.

– Кто там? – спросила она по-тайски.

– Это я, Володя, – поспешно ответил я по-английски, на языке нашего общения.

Она слабо вскрикнула, над моей головой вспыхнула тусклая лампочка, дверь распахнулась.

– Паттайя! – начал я, стремясь как можно скорей объяснить, почему я – это уже не совсем я.

Но она отшатнулась, лицо ее исказил такой страх, как будто она увидела говорящий шлагбаум; такой я ее никогда не видел и не успел еще что-то ей сказать, как она проворно захлопнула дверь, жестко хрустнув замком. На два поворота.

Я снова стал стучать, призывая ее выслушать меня, умолял, объяснял, что сделал пластическую операцию. Но, видно, мой голос тоже изменился после того, как хирург основательно поработал с моим носом.

– Ты же писала мне письмо!

– Уходите прочь! – крикнула она испуганно из-за двери. – Иначе я вызову полицию.

Она еще назвала меня монстром и, кажется, колдуном. После этого мне только и оставалось, что убраться ко всем чертям. Единственный человек, которому я был нужен, захлопнул передо мной дверь. Изменив свое лицо, я убил прежнего Раевского. И фамилии не осталось. Я стал чужим для самого себя. Я стал никем. Так несправедливо никем…

Гадкая глухая ночь. Пешком я пошел к морю, спотыкаясь в темноте. Пустырь был долгим и черным, как моя жизнь. Наконец он закончился еще более долгим забором. Пока обошел его, мне показалось, что я добрел до конца света. Но все же вышел к морю. Оно шелестело, облизывало пустынный песок, пыталось успокоить меня, несчастного. Одиночество – это абсолютное отсутствие проблем. Ведь проблемы создают люди.

Я разделся и вошел в воду. Она была теплой, как суп. Я неторопливо зашлепал по волнам, радуясь единственно приятным ощущениям. Ночное купание волнует и рождает эротическое чувство. Я плыл очень долго, берег поблек, и огоньки выстроились на нем едва заметными бусинками. Если б я утонул, моя жалкая смерть никого бы не взволновала и не опечалила. Утренний бродяга подобрал бы мои шмотки, вытащил доллары и выбросил подальше паспорт. А для меня смерть удачно решила бы все проблемы. Выплыл человек из жизни, и ни одна сволочь бы этого не заметила. Рыбы сожрали бы меня с удовольствием или отвращением, прежде чем я достиг бы дна. И всё. Из моря произошел, туда же и вернулся… Я плыл и, ругаясь вслух, распугивал рыб. Всему человечеству было глубоко наплевать на меня. И я, разозлившись, тоже плевался во все стороны.

– Идите все к чертям! Хотите, чтоб я сдох? Не дождетесь! Гаденыши!

Отшумев, я перевернулся брюхом вверх, подставив лицо свету звезд. В каждой стране – свое небо. В Афганистане звезды были такими яркими, что щипали глаза. А здесь они были сочными, как желтый плод ананаса. Они доброжелательно смотрели на меня и как бы подбадривали: «Все класс, Володька, не дрейфь! Все у тебя будет ништяк. Греби к берегу!»

И я погреб. Все же порядочно отплыл, и теперь, когда я передумал топиться, пришлось поднапрячься. Я ругал себя за слюнтяйство и малодушие. Так за самобичеванием, отплевываясь, добрался до берега. Но одежду свою не нашел, даже трусики. Я долго хохотал, оказывается, в хваленом Таиланде тоже воруют, несмотря на легенды о всеобщей честности. Я был прекрасен и непревзойден, ведь только что родился из морской пены. Как я сразу не понял: истинно родившийся всегда совершенно голый! Осталось только громко крикнуть: «Люди, о примите же меня в сей мир! Полюбите меня, как я люблю всех вас!»

Конечно, море меня просто отнесло в сторону. И, пройдя по сырому песку, скоро увидел свои штанишки, рубашонку, трусики и кроссовки. Прибой слегка подмочил одежку, но, спасибо, не унес. Тут же на песке, свернувшись калачиком, я и заснул. Под утро мне приснился сон: большая толстая гусеница ползет по моему лицу. Я раскрыл очи и увидел огромный язык. Сама собака оказалась меньше. Сучка облизывала меня, видно, посчитав родственной душой. Хриплым междометием «эй» я прогнал ее и тут же побежал мыться. Выбравшись из негостеприимных окраин, я укрылся в неприметном кафе, где просидел несколько часов. Счастью п…ц. Надо было сваливать из Паттайи. Рано или поздно попадусь на глаза Лао или его бандитам.

Вечером устроился в ближайшем отеле. Мне было так грустно, что я решил позвонить Марии. Она очень удивилась, услышав мой голос.

– Я в Паттайе, – сообщил я.

– И как ты обо мне вспомнил? Что, оттягиваешься со вкусом? Встретил свою девку? – насмешливо спросила она.

– Не встретил.

– А меня встретишь? – вдруг спросила Мария.

– Тебя? – удивился я.

– Да, завтра я вылетаю в Бангкок. – И она назвала номер рейса. – Мне будет приятно увидеть твою загорелую физиономию.

Я мысленно усмехнулся: уже «загорел». До неузнаваемости. Поколебавшись, я дал согласие, хотя мне не очень хотелось раскрывать свою страшную тайну. Но вот дернул какой-то черт согласиться. Оставалось кусать язык. О том, что могу теперь не поехать в Бангкок, я даже и не подумал. Потому что всегда был чрезвычайно ответственным товарищем.

После ночи на песке я с наслаждением принял душ, выпил небольшую бутылочку виски, которую нашел в холодильнике, растянулся на свежих простынях. «Все же есть немало приятных вещей на свете!» – сказал самому себе и подмигнул новому отражению. Слегка пьяное, оно даже понравилось мне, хоть и более глуповатое, чем предыдущее. Я высунул язык, полюбовался и им. Впрочем, язык был прежним. Уши, зубы, глаза – тоже. Не считая, разумеется, и всего того, что находилось ниже шеи.

Голова профессора Доуэля.

Рано утром я взял напрокат джип «Чероки» и поехал в Бангкок. Банановая страна построила отличные дороги, правда, по обе стороны была все та же грязь и нищета. Социальные контрасты… Проститутки и монахи, нувориши и нищие в язвах с вырванными языками. Развратные европейцы и бывший армейский старлей Раевский… «Чероки» в моих опытных руках несся, как реактивный снаряд. Я едва не врезался в стадо слонов, а тощая свинья, дико взвизгнувшая у колес, чуть не отправила меня на тот свет… Но мне не было жаль своей жизни. Она стоила гораздо меньше зеленых денег, торчащих во всех моих карманах.

Как-то незаметно я влетел в Бангкок. Эстакада вознесла меня над лачугами, приблизила к сияющим вершинам небоскребов – сверкающим голубым пальцам, проткнувшим небеса. Я припарковал машину и вошел в аэропорт. Холодный воздух заставил поежиться. На табло высветили Москву. Я заготовил листок и написал на нем «Мария». Ее фамилию, как всегда, забыл… Разумеется, не забыл, как выглядит девушка Маша. А я буду тем, кто есть, – Вовкой Кузнецовым. А Вован Раевский – это всего лишь телефонный миф. Вот так-то, Машенька. Рядом с такими же бумажками с именами стояли живоглазые служащие, в основном девушки, выискивали своих туристов.

Я сразу увидел ее в толпе пассажиров. Она была в мини-юбке и тонкой маечке, деловито катила перед собой тележку с сумкой. Когда она поравнялась со мной, я качнулся вперед, выставив свое объявление. Она прочла, и я тут же спросил измененным голосом:

– Простите, вы Мария?

– Да… – Она вскинула на меня пронзительные очи девушки-снайпера.

– Меня попросил Володя встретить вас…

Я подхватил ее сумку, показал, куда идти.

– А он почему не смог? – нарочито равнодушно спросила Маша.

– Он поехал в деревню за своей девушкой. Какая-то непонятная история: то ли она прячется, то ли ее прячут…

Мария хмыкнула. А я запоздало представился:

– Володя.

– Очень приятно. Раевский – ваш друг? Вы его чем-то напоминаете… И долго он будет искать свою папуаску?

– Я не знаю.

Мы сели в джип, я спросил, куда везти.

– Не знаю, – равнодушно ответила она и, пристально глянув на меня, сообщила с тонкой долей высокомерия (как всегда, загодя ставила барьер): – Нет, вы определенно похожи. Чем-то неуловимым. Правда, он с виду умнее.

Я не нашелся что ответить, тронул машину.

– Может, вы хотите провести этот день в Бангкоке?

– Мне как-то все равно… Отвезите меня, если не трудно, в «Ройял Ривер». Я там жила. – Она открыла сумочку, протянула мне карту города, показала место.

Неплохо!

Я не стал возвращаться к нашим общим воспоминаниям. Именно в этом отеле она устроила мне коварную засаду, где Шамиль и Серега-Удав всласть покуражились надо мной, пытаясь узнать, где я припрятал компрометирующие документы на чеченскую знать и кремлевских взяточников. Они тогда накачали меня препаратом, чтобы сделать болтливее, чем я есть на самом деле. Но что-то у меня замкнуло, и они ничего от меня не добились. Потом они связали меня и выбросили в великую тайскую реку Чао-Прайя. Гады… Я отчаянно барахтался, борясь за жизнь, – и выплыл… Потом ты, Мария, на коленях клялась: не знала, что Шамиль задумал меня изничтожить, что он обманул тебя… А я, дурило, поверил…

Времена меняются, люди остаются прежними?

– Но завтра к вечеру надо быть у Лао, – сказал обыденно я.

Мария выдержала паузу и спросила:

– Кто вы?

– Вас интересует моя кличка? Пожалуйста: Старик Хоттабыч…

– Не остроумно.

– Вы же знаете, в нашем деле не следует задавать лишних вопросов.

– Но хотя бы о Володе я могу спросить? Я позавчера с ним разговаривала, он мне звонил и обещал встретить.

Я решил устроить небольшой психологический этюд. Под шум мотора, при кровавом пожаре рекламы, вспыхивающем на ветровом стекле, вдали от снегов такие эксперименты особенно пронзительны и впечатляющи.

– Вы вряд ли когда-нибудь его увидите! – гробовым голосом сообщил я, незаметно оценивая реакцию.

– Почему? – встревоженно спросила она.

– Потому что за все надо расплачиваться, – пояснил я. – Особенно за те контейнеры, которые он так опрометчиво уничтожил на дне морском…

– Что сделали с ним? Вы убили его? – неожиданно вскрикнула она.

– Я в детали не посвящен, – продолжал куражиться я, – но, кажется, он немножко умер. Причем без проблем для окружающих. Нравится мне эта страна. Море – лучшее кладбище… Какое облегчение для работы местных полицейских! А вам – особая благодарность за то, что вытащили его сюда. Признайтесь, это вы сами придумали этот трюк с письмом от его знакомой проститутки?

– Но мне же обещали, что его хотят применить в деле, что убивать не будут, – мертвенным голосом произнесла она.

– Вы наивная девочка, – изгалялся я. – Человек, предавший однажды, достоин быть лишь кормом для рыб. Конфуций, третий век до нашей эры. А как актуально!..

Она не отреагировала. И я тоже замолчал. До самого отеля никто не проронил ни слова. Мария плакала, жалея Раевского, а мне стало жалко ее, обманутую девчонку, которую эксплуатируют всякие подонки, а она чисто по-бабьи, наверное, в тайниках своей души мечтала завязать с этой нечистью и выйти замуж за балбеса Раевского, нарожать ему маленьких «райчат» и уже никогда не брать в руки оружие. Времена меняются – люди тоже…

Какое все-таки счастье, что она меня не узнала.

Мария оформилась в номере, я донес ее сумку, поставил за порогом.

– Мадам еще чего-нибудь желает? – спросил я развязно.

– Какие же вы все подонки! – В ее голосе была такая боль, что я действительно почувствовал себя негодяем за то, что изменил внешность и «убил» Раевского… У нее тряслись руки, и я уже пожалел, что вывалил такую «весть».

– Господин Розовский звонил и просил передать, что вас ожидают неплохие премиальные…

– Уходите, прошу вас. Благодарю за доставку. – Голос ее дрожал.

– А вы не сказали самого главного. Где деньги?

– Какие еще деньги?

– За товар!

– Меня не уполномочивали… У меня только командировочные.

– Ладно, – сказал я и, многозначительно глянув на нее, вышел.

В прошлую поездку мне так и не удалось разобраться, чем салон эротического массажа отличается от борделя. Если судить по финалу событий, завершавшихся предложением к соитию, – так ничем. Хотелось все же выяснить. Душа моя была неизлечимо больна, и путь к ее оздоровлению лежал через тело. И в этом были правы древние греки.

Возле первого же «Lady’s Massage» я притормозил. И не ошибся: как ласково и радушно встретили меня узкоглазенькие дивы в кимоно! Крошечные брюнетки взяли меня под белы ручки и повели в бордовые чертоги. Как первоклашку в «храм знаний». Так наша чопорная классная учительница выражалась, подразумевая школу. Видела бы она меня сейчас в этом «храме», болезная! «Да-а, Раевский, – сказала бы эта моралистка, – вы превратились в разложившегося человека. Вы опозорили не только нашу школу, но и всю нашу Родину!» И рыдать мне в углу от стыда… В фойе меня встретила не жестокосердная ханжа, а радушная «мадам»; она с поклоном приняла от меня пятьдесят долларов, провела в полутемный зал, усадила на мягкий диван. На ярко освещенном подиуме сидели полтора десятка девушек. Они улыбались: одна веселее другой. Мне предстояло, не торопясь, выбрать любую из них – сорвать цветок удовольствия.

И вдруг я увидел Пат. Сомнений не было – это она, нелепое алое кимоно, волосы, стянутые в отливающий пучок, напомаженный рот, пустая клоунская улыбка. Пустячное настроение как смыло. Почему она вернулась в салон? Я вырвал ее из порочного клубка, дал деньги, уверовал, что облагодетельствовал. Но все вернулось, наивность моих грез обернулась возвращением в публичный ад. Или я что-то не понимаю в психологии женщины? А может, она шлюха по призванию, со специализацией массажистки? Ревность и досада. Похоть и грязь… Мне стало дурно. Я сидел в полумраке, и она не могла разглядеть моего мрачного лица. Мадам терпеливо ждала, с пониманием относясь к клиенту с разбежавшимися глазами. Привычно ждали и девушки – очередного из толпы похотливых, брюхастых, потных, жадных, незапоминающихся… Ждала и Пат. Но если взгляды девиц буквально сфокусировались на мне, то Пат глядела, не видя меня. Безадресная улыбка куклы на витрине. Ей было все равно. Я выбрал ее. Она легко спустилась с подиума – эшафота публичных женщин, и тут узнала меня – странного ночного визитера, пытавшегося выдать себя за ее далекого русского любовника. Она испугалась, поняв, что незнакомец настойчиво преследует ее, но отказать не имела права. Потому что должна была безропотно ублажать бесконечную череду тел, мять дряблые мышцы, оживляя застывшие соки, разминать морщинистую кожу, отдаваться чужим, торопливым рукам и улыбаться, улыбаться, улыбаться…

Пат взяла меня за руку, повела по коридору. В номере восковая улыбка сменилась бледностью. Пат пыталась успокоиться, избегая глядеть мне в глаза; я чувствовал, как напряжена ее худенькая спина. Она усадила меня на кушетку, сняла с меня рубашку, штаны, став на колени, стянула носки. Все повторялось… Вдруг она вздрогнула, с беспокойством глянула на меня, тронула плечо. По самому краю у меня красовалась старая татуировка с афганской еще кампании: буква А на силуэте гор и автомат, скрещенный с ножом. Потом она торопливо стянула с меня остальное… Помнила, помнила, черт побери, мое тело среди тонн похотливой говядины. Она увидела то, что искала, – последнее, что осталось от меня прежнего, – родинку на бедре! Так же проворно Пат повернула мое тело, глянула на спину. Под лопаткой, тоже времен Афгана, пулевой шрам…

– Кто вы? – не скрывая ужаса, спросила она, отступив и запахнув халат на груди.

У меня дрогнул голос:

– Пат, это я, Володя…

– И тело твое, и голос… – Она осторожно дотронулась до моей руки, – и руки твои… Я схожу с ума? Куда ты дел свою прошлую голову? (Она так и сказала: «last head»).

– Она сейчас в музее боевой славы.

– В каком музее? – она простодушно округлила глаза.

– Я сделал пластическую операцию. За мной охотились киллеры, мне посоветовали изменить лицо и фамилию…

– Как это ужасно! – искренне расстроилась она.

– Тебе противно мое новое лицо?

– Нет, что ты…

Она долго молчала, осваиваясь и еще не веря. Наконец выдавила, наверное, чтоб не обидеть:

– Что-то осталось твое, но оно уже другое, такое непривычное…

Я стоял голый, а она даже забыла раздеться, продолжая сумбурно говорить.

– Я сразу узнала твой голос, и вдруг другое лицо! Боже, как страшно… Почему ты не сказал сразу? Тебе пересадили голову? Я ничего не понимаю, я запуталась, зачем ты согласился на это?

– Я говорил, ты не хотела даже слушать!

– Ты неправильно говорил! – вдруг твердо произнесла Пат. – Кроме того, пришел поздно ночью… Я чуть не умерла от страха! Можешь представить: услышать твой голос – и увидеть чужого… А можешь доказать, что ты – это ты? – вдруг недоверчиво глянула Пат. – Вот скажи сейчас же, что ты пил перед тем, как мы впервые занимались любовью в твоем отеле?

– Виски с содовой. Ты у меня тогда еще стакан отобрала и потащила в душ…

– А какой это был отель?

– «Амбассадор», – устало ответил я.

Она тоже стала чужой. От былой наивности не осталось и следа, в каждом движении угадывался отработанный скучный профессионализм. А ведь тогда она была так по-детски невинна, даже несмотря на особенности профессии.

– Почему ты вернулась в салон? – с излишней жесткостью спросил я. Как будто имел какое-то право. Этакий черт-те откуда залетный моралите.

– Я не хочу говорить об этом… Ой, пошли! – спохватилась она и потащила меня в душевую.

Мы встали под жесткие струи. Ванна заполнилась в мгновение ока, мы опустились в теплую воду, она легла на меня, стала тереться, как большая рыбка. Я не знал, как Пат меня воспринимает, и без обиняков поинтересовался:

– Ты это со мной сейчас возишься, как именно со мной, старым знакомым, или очередным клиентом? А, забыл, ведь время регламентировано! У меня всего два часа. Потом придет другой трахальщик!

Она не обиделась.

– Ты считаешь, что тебе не нужен массаж? Ошибаешься!

Она заставила меня встать, подойти к запотевшему зеркалу, протерла несколькими взмахами, покачала головой:

– Смотри на себя! Тебя надо лечить, ты зеленый, как недозрелый банан, твой жизненный тонус понижен, тебе очень плохо, я вижу. Ты скоро умрешь. Но я не хочу этого.

– Делай что хочешь, тебе ведь надо отработать заплаченные клиентом деньги. Чтоб он был доволен.

Она отвернулась, закрыла лицо руками. Может, играла? Маленькая обнаженная шоколадка, упругая попка. Я вдруг испытал странное возбуждение, вернее, откровенное желание сделать ей больно, за то, что она унижена, что прислуживает в этом борделе с плоскорожей мадам, за то, что разорвала и пустила по ветру мои грезы о чистой любви…

Вдруг раздался сочный звук. Это я шлепнул ее по попке, тут же схватил ее за худые плечи, повалил на пластиковый матрас, стал мять ее худенькое тело. Она смотрела на меня сквозь изумленные слезы или брызги душа и не сопротивлялась. Маленькая головка сообразила, не нужен был половинчатый английский. Она только развязала тугой пучок волос, он рассыпался черной волной, я схватил ручку душа и пустил на нее тугую струю, тотчас ее волосы стали еще чернее, сочными пластами легли на плечи. Пат сначала молча воспринимала бешеные старания энтузиаста-массажиста, потом стала повизгивать и хохотать от щекотки. Я вылил на нее весь шампунь, она выскальзывала из-под меня, как килька из-под крокодила, в клубах пены было скользко, мы летали по гладкому кафелю, словно льдинки по сковородке. И от нас шел густой пар… Пат ловко вскочила на меня, я вынужден был подчиниться. Она так самозабвенно истязала меня, что я чуть не кричал от восторга: все перемешалось – жар плоти, жажда излить страсть, ощущение приближающегося счастья. И уходящая кашляющая смерть… Щелкайте зубами, проклятые мафиози!

Под нами лопнул матрас. После чего мы потребовали шампанского и пили в ванне, его пена смешивалась с мыльной… Не хотелось думать о будущем. Самое лучшее, что есть в жизни, – это остановившийся момент счастья. Если не верите, не мешайте верить другим. Как дети мы радовались теплой воде, плескались, обливаясь упругими струями. Когда вконец обессилели, снова пили шампанское.

Пат крикнула хозяйке «привет», мы сели в джип и помчались по сверкающим трассам Паттайи. На безлюдном пляже мы снова отдавались воде, море казалось символом счастья. В течение всего этого времени, впрочем, времени не было, оно растворилось, мне в голову не пришло ни одной мысли. Даже глупой. Мы превратились в чувственных животных, смеялись и мычали от радости, восторга и любви.

Пат очнулась первой. Она сказала:

– Мы должны немедленно уехать отсюда. Этот город – деревня. Тебя обязательно поймают.

Я посмеивался и переваливался с живота на спину и наоборот. Меня забавлял ее серьезный тон, а шум волн умиротворял. Я расслабленно пообещал, что рано утром мы обязательно отправимся к ее дедушке Дринку на чудный островок Пхукет, который омывает Андаманское море.

Мы шли по набережной, горячий ветер высушивал наши волосы.

– Мне как-то не по себе, – вдруг призналась Пат. – Давай уедем прямо сейчас!

– Ну и куда мы поедем на ночь глядя?

– Ладно, только с самого-самого утра, хорошо?

Я пообещал проснуться первым. Нам оставалось поужинать и лечь пораньше спать, чтобы потом отправиться на экзотический остров Пхукет. Пат сказала, что мы будем жить в бамбуковой хижине под пальмами и питаться жареной рыбой…

Предчувствие мое не сработало. Я не заметил джип с открытым верхом и двумя негодяями на борту. Они, чуть притормозив, схватили Пат за волосы и руки и в мгновение, как мышонка, втянули в кузов. А меня треснули дубинкой по голове, искры посыпались из всех дыр, но я удержался, рванулся за автомобилем. Мою девочку тут же накрыли попоной, как и не было… «Канальи!» – кричал я, а их узкие глаза становились еще более узкими от восторга. Один из негодяев что-то бросил на дорогу и помахал рукой. Глаза его превратились в рисочки. Джип взревел и тут же исчез. Я остался совершенно один на пустынной улице. Единственный продавец с тележкой растворился от страха в ближайшей подворотне. Наклонившись, я подобрал восьмигранную монетку с изображением таиландского короля Бхумибола Адульадея. Со мной расплатились…

Вот теперь я точно не знал, куда идти… Какое-то время шел по инерции, ничего не соображая. Луна и та надо мной смеялась. Я понимал, что нужно обратиться в полицию… Но что я мог сказать? Ведь, кроме имени Пат, более ничего не мог сообщить. Таких джипов сотни болтается по Паттайе, а узкоглазые тайцы все на одно лицо; можно только представить, как буду описывать приметы: глаза в щелочку, рожи загорелые, бандитские, громко смеющиеся. И еще монетку с местным королем показать, чтоб посочувствовали.

Рядом резко затормозила машина. Я отскочил в сторону, готовясь дать бой. Отворилась дверца, неторопливо вылез мой знакомый толстяк Лао. Луна заботливо облизнула его лысину. Когда-то я неплохо поводил его за нос… А вот теперь он мне отомстит, с чувством и расстановкой.

Хотя, опять забыл, что я – это совсем не я. Две большие разницы.

– Где Пат? – спросил я, стараясь сильно не нажимать на его глотку. Лао вырвался из моих рук, на помощь пришел верзилка. Я отскочил в сторону, злобно поблескивая очами. Другого оружия у меня не было.

– Твоя девчонка, – откашлявшись, удовлетворенно ответил Лао, – на катере недалеко от берега. Но получить ты ее не сможешь ни при каких обстоятельствах. У нее на шее надежный камень, и при первой угрозе она отправляется на дно… Кстати, долго кормить ее мы не собираемся… Ты понял, фаранг вшивый?

– Понял, азиатская вонючка. Чего ты хочешь?

Он мотнул головой, и я молча сел на заднее сиденье между двух качков. Они оба воняли какой-то гадостью, чем-то вроде старого матраса из спортзала. Я оценил уют и прохладу «Линкольна».

– Мы отпустим твою шлюшку, если честно ответишь на все вопросы. А ты ответишь, иначе и быть не может… У тебя открытое лицо, умный взгляд.

Лао повернулся, протянул ко мне свою детскую ладошку, потрогал мое литое плечо короля джиу-джитсу, карате и борьбы самбо – верного оружия пролетариата против буржуев. Он щупал, не скрывая сладострастия, только что слюни не пускал.

– Ты чего, пассивный? – спросил я.

Лао нехотя убрал руку, буркнув:

– Это к делу не относится…

– Да, это глубоко личное, – согласился я. Спортсмены угрюмо молчали. Если б не ситуация, в которую я вляпался по своей же глупости, я б их сейчас повалял по земле таиландской. Желторотики не представляли, с кем связались. Я – настоящая, без хвастовства, машина для убийства, отличная, хорошо слаженная. В моей программе заложены сведения о миллионе смертельных точек на теле любого млекопитающего, включая человека. Мой пояс по карате до такой степени черный, что один щенок, однажды попытавшийся до него дотронуться, месяц отмывался и еще полгода вставлял зубы…

До известной мне базы за бетонным забором ехали молча. Спортсмены держали свои неприятные руки на коленях, иногда дергаясь конвульсивно, они угрюмо сопели, как псы, готовые поднять рвотный лай. Лао что-то выковыривал зубочисткой изо рта. Этот китаец явно чувствовал себя патрицием.

– Если бы ты использовал зубочистки в качестве палочек для еды, ты не был бы таким жирным! – сделал я мимолетный комплимент.

Я хорохорился, понимая, что врагам не надо давать ни малейшего шанса. За ними сила, за мной инициатива. С этими рассуждениями я вылез из машины и в сопровождении битюгов направился к дому…

А потом. я очнулся в темном подвале. Над головой пробивалась полоска света – люк. Рядом нащупывалась лестница. Я пошевелил руками и ногами – кости были целыми. Болел череп – меня чем-то ушибли. Хорошо, что не попали в смертельную точку. Я прозевал удар, но не корил себя. Я ведь не стрекоза, у которой обзор чуть ли не 360 градусов. Кто-то из качков приложился, это их должностные обязанности – время от времени бить людей по башке. Из карманов моих выгребли всё – паспорт, деньги и всяческие бумажки и справочки, которыми мы основательно засоряем свою жизнь. Я был облегченным, как воздушный шарик. «Состязаясь в надувании шариков, постарайтесь правильно понять задачу победителя», – это, кстати, о шариках.

Люк с веселым визгом открылся, и сверху гавкнуло:

– Вылазь!

Узкоглазый пан спортсмен раздувал щеки, готовый пресечь любые мои поползновения на свободу. Выбравшись наверх, я увидел еще троих – стандартно плосколицых. Видно, моя персона представляла особую опасность. И они ее не преувеличивали. Это было единственным приятным ощущением.

– Куда меня ведут? – поинтересовался я, когда получил толчок в спину.

На отвратительном английском мне посоветовали заткнуться. В холодном вестибюле заставили сесть в кресло. Спустя полчаса вышел секретарь – худосок в очках – и что-то сказал. Мои охранники, в отличие от меня, его сразу поняли и потянули меня в распахнувшиеся двери.

Я увидел Лао. Он еще больше раздулся от важности, кивал головой с укоризной китайского болванчика. Первая же произнесенная фраза показала его ничтожество.

– Скажи, каналья, кто ты? На фараона не похож, слишком вольно ведешь себя. На кого работаешь?

– Только на себя, – ответил я.

– Мы все работаем на себя. Но у каждого из нас есть хозяева.

– У меня нет хозяина.

– Зачем ты выдавал себя за другого, зачем пытался внедриться в нашу организацию?

И тут я отчетливо понял, что, если буду молчать и запираться, меня будут пытать страшными пытками, изуродуют, а потом выкинут акулам. И проблема человека без имени исчезнет в зубастой пасти. Но не мог же я сказать, что мои действия в аэропорту были чисто спонтанными, что я тот самый Volodya, который уничтожил целую партию кокаина и бесследно скрылся. Тут уж меня сразу бы кончили. И я стал вдохновенно сочинять, что представляю некое московское сообщество, которое активно вторгается в новые рынки наркобизнеса.

– Ты русский? – Лао сдвинул брови, а телохранители молча сомкнули ряды.

Я почувствовал мимолетную гордость за свою родину и решил не сдаваться.

– Ваш портрет мне показали перед отлетом и приказали выйти на контакты. Откуда я знал, что вы ждете своего человека? Вы так гостеприимно пригласили меня в машину, что я только потом понял, что вы приняли меня за другого. Но отступать уже было поздно. Такие вещи не прощаются. Мне пришлось играть, чтобы не выдать себя, а потом ничего не оставалось делать, как бежать…

Бесстрастно выслушав мои оправдания и не моргнув (гранитное спокойствие – высший шик у всех узкоглазых), Лао сказал:

– Я не верю ни одному твоему слову, мерзавец! Назови имена своих хозяев!

– Пожалуйста. Юра Крестник, Жора Дюбель. Мы из отколовшейся солнцевской группировки, – я назвал первые пришедшие в голову имена. Пусть проверяют…

К китайцу подошел секретарь и, почтительно склонившись, что-то негромко сказал. Лао кивнул. Худосок вышел, вместо него на пороге появился черноволосый мужчина кавказского типа.

– Wellcome, Shomma! – Лао пошел навстречу вошедшему.

А я чуть не упал со стула. Передо мной был живой и невредимый террорист Раззаев, которого я пристрелил и сбросил с яхты в гостеприимные воды Сиамского залива. Он мельком глянул на меня и, кажется, заметил мой мистический страх. Шамиль, Шома, мой бывший сержант по Афгану, с которым через годы судьба столкнула в Первомайском. Он прославился на весь мир, когда взял в заложники целое село, которое затем снесла с лица земли федеральная артиллерия. Раззаев ушел волчьими тропами с двумя десятками боевиков и заложниками… Я достал его в Таиланде и с чувством выполненного долга отправил на дно. У меня до сих пор перед глазами его белая рубашка с сочащимися «розочками». Он не мог выжить. Но Шамиль, как вечно живое учение марксизма, стоял передо мной, гладко выскобленный, не в пример правоверным, в такой же белоснежной рубашке, голубых шортах, до колен прикрывающих кривые волосатые ноги. Трудно было узнать в нем озлобленного бородача с зеленой повязкой на лбу. Сейчас он источал благополучие, запах резкого одеколона и, как видно, успел стать хорошим другом господина Лао. А совсем недавно не было злей врагов. Бандиты мирятся быстрее, чем политики. Конечно, жизнь у них недолговечна, впрочем, как и дружба…

– Кто это? – спросил Шамиль, небрежно кивнув в мою сторону.

– Тот самый, из России, – ответил Лао. – Говорит, что из «Sun Mafia group».

– Брешет, пес, – припечатал мой бывший сержант, сверля меня глазами. – Солнцевские нас всегда поддерживают…

Только не хватало, чтобы он меня опознал.

– Ты не полицейский? – Шома взял меня за подбородок.

Я вырвался, руки у меня были сцеплены наручниками за спиной.

– Убери лапы, я тебе не девка.

– Так на кого ты работаешь? – не изменившись в лице, поинтересовался он.

Я снова назвал вымышленных Крестника и Дюбеля.

– Ни разу не слышал… – Он прищурился. – Где-то мы с тобой встречались.

И все-таки его выдавал нервный тик – последствие ранения… Живучим оказался, дьявол. Интересно, как бы он задергался, когда бы узнал, кто я на самом деле. Он пристально глядел на меня, вдруг резко задрал коротенький рукав моей футболки – обнажил татуировку: буква А в виде пика горы, нож, скрещенный с автоматом. Голова Шамиля дернулась еще заметней. Лао вопросительно глянул на нас.

– Откуда это у тебя? – резко спросил Раззаев.

– Так, – небрежно ответил я, – просто рисуночек. А – первая буква моего имени – Александр.

Шамиль резко рванул свой рукав, оголив синий рисунок. Те же горы с буквой А, нож, автомат. По одному трафарету. И накалывал знак и солдатам, и офицерам все тот же сержант Лешка Коблич, умерший в госпитале от ран через две недели после конца той войны.

– Это афганская наколка спецназа погранвойск, – по-русски сказал Раззаев.

Я молча пожал плечами, стараясь сохранять спокойствие. Голос мог выдать меня, волнение, знакомые командирские интонации… А Шома всегда был проницательным, как дьявол. Я сам учил его наблюдательности в разведке, умению угадывать присутствие противника, и он был самым талантливым учеником.

– Сними майку! – приказал он. Но для этого надо было отстегнуть наручники, и тогда он сам задрал ее и увидел то, что искал: следы ранений на спине. – Это тоже просто рисуночек? – спросил Шома и, повернувшись к Лао, на английском добавил: – Он – ветеран Афгана. Я их с первого взгляда распознаю. Ну, парень, теперь ты не отвертишься! Александр, говоришь? А по паспорту Владимир? Заврался…

Я как никогда был близок к разоблачению. Теперь оставалось надеяться только на то, что Раззаев прослышал про мою «скоропостижную кончину». Хотя и с новым обличьем шансов на помилование практически нет. В наркобизнесе людей считают на деньги и дозы наркоты. Допросят и утопят. Жаль бедную девочку. Ее не пощадят. Возможно, мы пойдем ко дну одновременно, как комплексное решение одной небольшой проблемы.

– Так где ты служил? – снова по-русски спросил Шамиль.

Я молниеносно прикинул, что назову, как и было, термезский погранотряд. Только годы – не последние наши в афганской эпопее, а на два раньше.

– Спецназ термезского погранотряда. Восемьдесят пятый – восемьдесят седьмой годы, – тоже по-русски ответил я. Куда теперь деваться…

– Офицер?

– Сержант.

– Смотри-ка, однополчанина нашел…

– А ты где служил? – небрежно спросил я бывшего сержанта Раззаева. Знал бы я тогда, в Афгане, что судьба снова и снова, как в насмешку, будет переплетать наши пути…

Шамиль пристально посмотрел на меня, видно, пытаясь ухватить, нет, не ускользающее воспоминание, а призрачный облик из прошлого…

– Черт, как ты командира моего долбаного напоминаешь… Особенно голосом. Да и фигура та же. Вот и не верь в переселение душ. Хотя, когда ты говоришь, восемьдесят пятый – восемьдесят седьмой годы? – Он, поколебавшись, все же ответил на вопрос: – В том же термезском отряде, представь себе. Только с восемьдесят седьмого по восемьдесят девятый. Осенний призыв.

– А у меня весенний, – заметил я. – Поэтому мы и не встретились. Командиром мотоманевренной группы Богданов был, так?

– Да, в самом начале, – вздохнув, подтвердил Шамиль. Взгляд у него затуманился, будто его ослепила белизна далеких афганских гор. – А потом, под конец войны, его замещал Раевский. Редкостный сукин сын…

«Сукин сын»! Конечно, я сдержался и не стал вспоминать, как Шамиль-Шома, демобилизуясь, называл меня старшим братом, клялся, что всю жизнь будет помнить ту засаду в Черном ущелье в Афгане, откуда я вывел, а кого и на своей спине выволок из окружения. Вытащил и его – на свою голову. Мало того, я научил его воевать. И судьба, великая насмешница, свела нас на чеченской войне, где мое обучение ему очень пригодилось. Зимой 1996 года он собрал отряд головорезов, с которым проник в Дагестан, прошелся вихрем по Кизляру, оставив десятки трупов гражданских и милиции, потом окопался в Первомайском. К тому времени я стал мирным журналистом по военным проблемам… Тогда, в Первомайском, у него хватило наглости предложить мне встать под зеленое знамя!

Конечно, я не ждал ностальгической благодарности. Но как он воскрес? Неужели Мария спасла тогда Шамиля? Очень любопытный факт из ее биографии.

Воспоминания Раззаева прервало появление еще одного моего знакомого – Вераксы. Я уже ничему не удивлялся. Джон давно и безуспешно охотился за мной, а сейчас молча зыркнул на меня. Желтые глаза волка-киллера профессионально ощупали мою шкуру. Он знал мою фигуру в подробностях, но она была для него неуловимой мишенью. Мой силуэт он мог узнать за тысячу метров без всяких биноклей… И вот теперь я так близок.

– Вот тот самый парень, – усмехнувшись, заметил Шамиль, – который обскакал тебя в аэропорту.

– Ах ты, тля рвотная! – Веракса судорожным движением схватил меня за горло и, как все уголовники, мгновенно впал в истерическое состояние. – Я кантуюсь там без понятий, одни косоглазые, блин, куда податься? В Москву звоню, тут, говорю, полный марцефаль. А мне – все клево, кореш, ведь тебя давно уже на корм поставили!.. Чего нам понты крутишь, гадость?

Шамиль насилу оттащил Вераксу, а я покашлял и успокоился. Джон не опознал «любимый силуэт». Потом его выгнали, а Раззаев, глянув в мою сторону, заметил:

– Этот мокрушник прост, как приклад трехлинейки. Истеричка… В спецназе таких не держали. Верно? Все же ты классно его обошел. Откуда у тебя была информация о его прибытии? И почему тогда не убрали Вераксу? Напарник подвел?

– Я ничего не знал про этого, – я кивнул в сторону двери. – Мне нужно было выйти с вами на «стрелку» и обсудить вопросы расширения каналов поставок. А тут я понял, что меня приняли за своего. И тут же решил изменить план. Я, конечно, понимаю, что действовал опрометчиво. Но, как бывший спецназовец, ты должен меня понять. В этой собачьей жизни чего не сделаешь ради денег.

– Если ты будешь по-прежнему врать, – предупредил Шамиль, – мне придется отдать тебя в руки Джону. В последнее время, кстати, за ним наблюдаются садистские наклонности.

Сейчас будут вербовать, подумал я и вспомнил, как меня в этой же Паттайе этот же Лао, правда, еще не такой жирный, покойный Хонг и другие «товарищи» готовили к роли подводного боевика-наркокурьера… Подготовили на свою голову.

– Ты хочешь заработать? – спросил Шома. – Могу предложить…

Так и есть. Сейчас предложит дельце с расстрельной статьей.

После тех памятных событий, уже в Москве, я залез в Интернет поинтересоваться, как наказывают в Таиланде за наркоторговлю. И был неприятно удивлен. В 1995 году после восьмилетнего моратория у тайцев возобновили исполнение смертных приговоров. Казнили с той поры пятьдесят человек, большинство – за наркотики. Казнь экзотичная: расстреливают из пулемета. Люди из «Международной амнистии» накопали, что многие приговоры основаны на признаниях, полученных под пытками. Утешало, что местные тайские гуманисты упорно борются за введение смертельной инъекции… А что по мне – пулемет привычней.

В общем, в случае поимки мне светило стать пятьдесят первым. А не попадусь, провезу товар, так расстреляют мафиози, тот же гад Веракса, с превеликим удовольствием… Обленился народ на этой жаре. Ищут пришлых авантюристов. Может, так оно и дешевле?

…Раззаев пустил колечко дыма, струя из кондиционера подхватила его – и разомкнула. Все увлеченно проследили за метаморфозами этой тончайшей субстанции.

– Так и в жизни, – сказал Лао.

Но мы с Шамилем с трудом поняли его. Каждый из нас троих исповедовал свою религию. Объединяла нас вежливая ненависть.

– Ты умеешь прыгать с парашютом? – спросил Раззаев.

– Смотря куда.

– На землю. Это небольшой остров.

– Смотря какой остров, какие погодные условия… А так – приходилось.

– Ну а все остальное уже проще… – Шома повернулся к Лао, который сочился потом и обеспокоенно слушал непонятную для него русскую речь, сказал ему по-английски: – Он согласен.

Я хотел возразить, но Раззаев тут же резко пресек эту попытку:

– А у тебя нет выбора, Володя.

Так я согласился на очередную авантюру в своей нелепой жизни. Он пообещал, что я получу взамен десять тысяч долларов, которые были в моем жалком кошельке, паспорт и свою шлюху. Насчет Пат он сочувственно заметил:

– Парень, здесь миллион проституток. Я не понимаю, в чем подвох? Может, она блудливая внучка местного короля?

Я молчал, а Раззаев продолжал терроризировать меня гнусными вопросами. На то и террорист. Наконец он заткнулся, а Лао перешел к делу:

– Мы сбрасываем тебя с вертолета на небольшой островок. Ты приземляешься и по карте-схеме находишь спрятанный груз. Там же получаешь дальнейшие инструкции…

– Меня там будет ждать ваш человек? – уточнил я.

– Нет. Остров безлюдный. Инструкция будет вместе с грузом.

– А если я что-то не пойму? На каком языке будет там написано?

– Не перебивай! – повысил голос Лао, но получилось жалко и пискляво, как у взрослеющего щенка. – Там будут картинки. Как раз для идиотов.

– Все понятно. Муссоны в это время года дуют в сторону моря. Кто подстрахует меня, если меня ветром унесет в океан? Мне вовсе не улыбается перспектива быть сожранным акулами.

– Будет катер, который тебя подберет, – уже спокойней пояснил Лао.

– Может, я чего-то не понимаю, но почему меня в таком случае нельзя привезти на остров на катере?

– Если можно было бы, мы бы с тобой сейчас не разговаривали.

– Хорошо. – Я почувствовал знакомое томление, как перед боем на территории врага: вертолетный десант, глубинная разведка, захват пленных. – И какое же задание?

– Потом все узнаешь. Сейчас нужно принципиальное согласие. Нам важно, чтобы человек знал, на что идет, и сознавал, что это ему по силам, – распевно произнес Лао. – Ведь если по каким-то причинам ты не выполнишь задание, нам придется тебя ликвидировать. Слишком многое зависит от этой операции. Слишком многое поставлено на карту.

– А почему в таком случае вы прибегаете к услугам неизвестного человека?

Ответил Шамиль:

– Для меня достаточное удостоверение – твой знак на левом плече.

Я поинтересовался оплатой риска. Шамиль и Лао одновременно рассмеялись.

– Ты получишь самую дорогую награду – жизнь, а также возможность после успешной операции навсегда унести ноги из нашей прекрасной страны. Любопытство обошлось для тебя весьма дорого. Хотя, возможно, мы предложим еще что-нибудь. Разумеется, тут уже хорошо заплатим.

Не хватало мне еще других предложений. Я сказал, что согласен.

На следующий день меня стали готовить к прыжкам: выдали крепкие ботинки на толстой подошве и заставили прыгать в кучу крокодилового дерьма с пятиметровой вышки. За мной наблюдали два вооруженных американскими винтовками дебила. Тайцы отчаянно корчили из себя могучих Рэмбо. Точнее, второй был Терминатором. В миниатюре. Постепенно куча утрамбовывалась, вонь расползалась, и каждый прыжок все ощутимей отдавался в моем теле. Так прошел целый день. К вечеру у меня гудела голова и подкашивались ноги. Но тут пришел Лао, посмотрел, как я со свистом падаю с вышки, и сказал, что методика подготовки в корне неверна. На следующий день я прыгал с семиметровой вышки. Дерьмо было все то же. Хорошо, что Лао пришел к обеду. Он отругал дебилов и сказал, что имел в виду прыжки в бассейн. Остаток дня я рассекал лазоревые толщи бассейновой воды. К вечеру я освободился от запаха. На третий день мне показали парашют темно-синего цвета и спросили, знаю ли, что это такое. Я попросил развернуть и, когда тайцы разложили его на лужайке, гордо ответил, что это очень похоже на большую грязную наволочку. Охранники щедро заулыбались, а Лао нахмурился. Рэмбо с Терминатором тотчас подобрались.

– А-а, это парашют! – воскликнул я. – Не узнал. От этих прыжков у меня мозги сдвинулись.

– Ты хоть раз прыгал с этой штукой?

– Конечно, господин Лао!

– Я приведу к тебе настоящего инструктора. Эти идиоты ничего не смыслят.

Оба охранника напряженно следили за мимикой шефа. И едва он раздвигал губы, они тотчас реагировали резиновыми улыбками. Но Лао вовсе и не думал улыбаться, просто гримасничал.

Приехал по мою душу американец, но с лицом англичанина. Или наоборот. Что-то в нем было искусственное, и не только фарфоровые зубы взамен растерянных в боях. Да, это был профессионал. Пятидесятилетний джигит и ковбой одновременно. Бронзовый загар. Ветеран «Бури в пустыне». Крепкие скулы, взгляд, буквально затвердевающий на твоем лице. И даже имя стреляющее – Смит.

Да, еще и глаз один у него был не совсем настоящим, хотя внешне и похожим. Возможно, там был упакован миниатюрный лазерный прицел.

Он прогнал стрелков и, оттопырив губу, смерил меня взглядом.

– Русский? – спросил он меня на калифорнийском наречии.

– Американец? – спросил я, упорно налегая на нижегородский акцент.

Так мы и познакомились. Он показал мне отличительные особенности этого парашюта, систему строп и прочие премудрости, которые надо знать для управления в полете. Я горячо поблагодарил. Американцу понравился мой знак на плече, я пояснил, что это осталось от Афгана. А Смит показал на руке свою наколку: череп, парашют и два клинка. Парень воевал во Вьетнаме. Это нас сблизило. Правительства делают ошибки, а романтичные солдаты рисуют по телу на память боевые символы. Мы расстались друзьями. Он намекнул, что мы должны выпить виски.

Появился Лао, сказал, что пробных прыжков не будет. Я понял, что операция готовится в большой тайне, Лао не хочет выдавать своих замыслов.

– Когда? – спросил я.

– В любую минуту! – исчерпывающе ответил он.

То есть я был на положении рядового первого класса сил быстрого реагирования. Полчаса на сборы – и на другой край планеты защищать чьи-то жизненные интересы. Возможно, и американские. Иначе какого черта здесь делает Смит? Американцы, утащив после войны из здешних кабаков своих последних солдат-пьяниц, сделали мощное вливание в экономику. И хозяйничают где хотят. Если почетный ветеран Вьетнама тоже завязан в наркобизнесе, представляет штатовских мафиози, то вряд ли они уживутся под одной крышей с сыновьями Кавказа…

Прошло еще два дня. Меня хорошо кормили; сначала очень нравилось, но потом рисовое однообразие с вареными овощами и крохотульками-сосисками стало утомлять. А больше всего опротивели ананасы – жирные и приторные, как топленое масло. Прыгать больше не заставляли, но охрана постоянно паслась у меня за спиной или под навесом. Большую часть времени я сидел у бассейна. Через каждые полчаса – это было развлечением – я тихо подкрадывался и с грохотом шлепался в воду. Брызги летели на моих конвоиров, они сердились и, что-то курлыча, отходили на солнцепек. Но потом жара снова вынуждала их прятаться под навес, они осоловевали, я прыгал – и все повторялось сначала. Их маленькие глазенки сердились, а я дружелюбно ругал их матом по-английски. Их тупость не знала границ. Иногда я вспоминал про мою Пат. Господин Лао, чтоб его взорвало, отвечал, что с девушкой все в порядке и я получу ее тотчас, как выполню задание. Приходилось верить.

– Ты сможешь прыгнуть ночью? – спросил он сразу после моего вопроса о Пат.

Я хмуро ответил, что смогу. Он ничего более не сказал и ушел. Через полчаса он вернулся и принес шлем с насадкой и окулярами. Это был прибор ночного видения.

– Ты знаешь, как им пользоваться? – спросил он.

– Знаю. Они все однотипны, – небрежно ответил я.

– Покажи! – потребовал Лао.

– Не сейчас же, на свету! Полетят все фотоэлементы.

Шеф удовлетворенно кивнул, забрал шлем и снова скрылся в здании. А я, как усталый Ихтиандр, вновь нырнул в лазурную толщу воды, выпустил воздух, опустился на дно и долго лежал, пока моя охрана не забеспокоилась. Я видел их искаженные лица и мысленно хохотал, выпуская крошечные пузырьки. Они не знали, что я переключился на экономное расходование воздуха. Система йогов. Они резво бегали по периметру, опасаясь прыгать в бассейн, – это запрещалось им по инструкции. В конце концов один из них, отдав автомат товарищу, прямо в одежде рухнул на меня. Но я угрем выскользнул из-под его желтых лап и выплыл на поверхность. Я лишь слегка запыхался, а «Рэмбо» глубоко дышал, как мокрый загнанный петух, и готов был меня расстрелять. Но не было команды.

Тут пришел Лао – веселая толщина. Он с пристрастием отругал мокрого охранника, а когда тот попытался оправдаться, хозяин тут же отвесил ему дюжину оплеух по скуластым щекам. Лао не поверил ни единому слову подчиненного. Он понял, что хитрому малому очень захотелось искупаться.

…Разбудили меня глубокой ночью. Лао держал в руках небольшой магнитофон, рядом стояли Шамиль и уродец Веракса с фонарем. Спросонья я испугался: фигуры были как приснопамятная «тройка», выписывающая рецепты на распыл. Лао щелкнул клавишей – и завыла резкая сирена.

– Я долго искал звуковое сопровождение, – учтиво сообщил китаец, – зная, что вам, десантникам, приятны бодрящие боевые сигналы. Еле нашел в фильме про советский спецназ.

Я поблагодарил и попросил выключить. Веракса по-прежнему светил мне прямо в глаза. Я выхватил фонарь и бросил его в стену. Терять мне было нечего, можно было и похамить.

– Ты готов? – спросил Лао невозмутимо.

– Да.

Мне сунули парашют, Шамиль протянул широкий нож в чехле – стропорез, Лао дал сумку.

– В ней инструкции.

– Какие?

– По запуску «мух».

– Можно пояснить нормально, если вы хотите, чтобы я ничего…

– «Мухи» – это воздушные шары, зонды. Ты найдешь их на острове и надуешь.

– Ртом?

– Задницей, – сказал Шамиль. Он уже основательно поднаторел в английском.

Не отреагировав, Лао продолжил:

– На карте-схеме крестом обозначена точка отсчета, там бугор с треугольным камнем. От него строго на север отсчитаешь девяносто шагов. Под булыжником – тайник. Там баллон со смесью гелия и водорода, зонды и, самое главное, контейнеры с грузом.

Я понял принцип. Они хотели, чтобы я запустил «мух» с грузом наркоты. И если я попадусь – в лучшем случае загремлю на каторгу до конца своих дней… Неплохая перспектива. Видно, район так усиленно прочесывается морской полицией, что они выбрали такой замысловатый способ переправки наркотиков.

– Там будет двенадцать контейнеров и четырнадцать зондов. Инструкция по заполнению зондов – в сумке. Обязательно привязывай страховочный конец к баллону – его не унесет. Как наполнишь газом, там есть перепускные клапана, подвязываешь груз – и в небо.

– И как вы будете ловить этих «мух», крючком или багром? – Меня стал разбирать смех. Несколько нервный…

– Мы будем их сбивать из пулемета. А потом вылавливать в море. Контейнеры не тонут. И произойдет все это очень далеко от берега.

– И получалось? – спросил я.

– Ты первый. Постарайся быть умницей и сделать все хорошо. Надеюсь, ты все понял?

– Не все. Как меня заберут с этого острова, когда я выполню задачу?

– О, элемент недоверия снижает эффективность нашего содружества, – изрек Лао.

– Можно я дам ему по зубам? – спросил Веракса по-русски.

– Давайте не будем ссориться! – поняв намерение, предложил Лао бархатным голосом. – Восточная мудрость говорит о том, что умный тот, кто вовремя вышел из драки. Но самый мудрый тот, кто наблюдал драку со стороны… Как хитрая обезьяна на дереве. За тобой, Volodya, приедет катер. И ты получишь все то, что я тебе обещал.

Я потянулся к своим шортам, все это время был в одних трусах, и тут Лао протянул целлофановый пакет. Там были крепкие ботинки и черное трико. Я надел его, оно плотно облекло тело. Потом я надел сумку с парашютом, который накануне сам сложил заново, нацепил поясной ремень с ножом и сумкой.

– А где шлем с прибором ночного видения?

– Он тебе не понадобится. Ночь лунная, – пояснил Лао.

– Так, может быть, проще будет сесть на остров и высадить меня прямо на землю?

– Проще будет так, как я сказал, – подал голос Шамиль. Ему тоже хотелось руководить.

Я погрузился в микроавтобус, чувствуя, как земля торопливо убегает из-под меня. Кто кого предавал: она меня или я – землю? За городом я пересел в вертолет, который продолжил процесс «отрывания» от земли. Загребая лопастями, он со свистом утащил меня в черное небо.

На Афган это было не похоже. Лао сидел за моей спиной, потел от напряжения, поглаживал спрятанный под жилеткой пистолет. Он боялся, как бы я не отчубучил кое-что, к примеру, выкинул его в море. Красные огни Паттайи – эротический пожар разгульного города – вскоре исчезли. Внизу, под луной, мерцали волны – тонкая рябь, подвижные морщинки…

Через полчаса лету летчик ткнул меня в бок и показал вниз. Я ничего не разглядел; он развернул вертолет, и тут я увидел темное пятно острова, светящуюся кромку прибоя. Лао вытащил из-под себя магнитофон и включил клавишу. Сквозь рев я едва услышал, что толстяк включил сирену. Он протянул мне корявую ладонь и показал вниз.

– Приземлишься – сразу запускай! – прокричал он мне в ухо и повторил: – Запускай «мух»!

Получился каламбурчик: «Fly the flies!»

Летчик сделал еще один разворот, Лао гостеприимно открыл дверцу, и я боком вывалился наружу, успев дружески пожать руку Лао. Он с ужасом отдернул ее. Встречный поток сорвал мой смех, я дернул кольцо, выскочил вытяжной парашютик, потянул основной купол, меня привычно тряхнуло, вертолет улетел вверх, превратился в дребезжащую блоху. Земля стремительно летела на меня. Лавируя стропами, я старался приземлиться на береговую полосу. Это почти удалось, если не считать того, что парашют зацепился за пальму, которую сверху было не разглядеть – вроде грязного пятна. Я успешно повис. «Стрекоталка» улетела. Над головой угадывались гроздья кокосов. Я неожиданно оказался в роли старого бабуина, медленно покачивающегося на лиане, давно впавшего в маразм и отвергнутого обезьяньим племенем. Мне удалось дотянуться до ствола, обрезать стропы и спуститься по нему, как в лифте.

Радости моей не было предела. С этим чувством я за полчаса обошел остров, вернувшись к знакомой пальме с парашютом на ветвях. Меня предусмотрительно снабдили фонариком, и я без труда нашел треугольный камень, отсчитал девяносто шагов в глубь острова. Там оказалась мусорная свалка, наподобие тех, которые оставляют после себя влюбленные в природу туристы. С трудом сдвинув огромный ржавый лист, обнаружил под слоем песка черный баллон с газом, пластиковые упаковки с зондами и дюжину оранжевых контейнеров.

Не покидало чувство, что кто-то из-за пальм пристально глядит мне в спину. Я лихорадочно хватался за нож, но луч моего фонаря выхватывал лишь теплые стволы. Хорошо, не автоматные. Я вскрыл упаковки с шарами лимонно-желтого цвета и приступил к надуванию. Господа наркодельцы делали по уму – все предусмотрели. Я, как мог, насадил «пипку» с ниппелем на краник, аккуратно пустил газ. Но шарик, надувшись, коварно выскользнул из моих рук и полетел, празднично украшая южное небо. Второй раз я оказался хитрее и, как учили, сразу подвязал желтопузого к баллону. Пузырь надулся, затрепетал, задрожал на теплом ветру; крепким шнуром я прикрепил к нему контейнер с грузом и отпустил ввысь. «Fly the flу!» – «Пускай "муху"!»

Я отправлял ввысь желтые шары и чуть не плакал от умиления: вспомнил детство, первомайскую демонстрацию, мою покойную маму, которая традиционно покупала мне в тот день мороженое, ну а главное, красный воздушный шар. Мы подходили к проворному дядечке, и он за небольшую плату, ловко орудуя вентилем черного баллона, надувал всем желающим резиновое счастье. Это был не простой, вяло-импотентный, а веселый, надутый газом шар, который отчаянно рвался в небо. Потом в ногу я шел с кумачовыми демонстрантами и, как шар, тоже раздувался от гордости и с превосходством глядел на других детей, у которых шарики пассивно болтались на ветру, потому что их надули щекастые папы, а не железный баллон. Затем я отпускал шарик – ведь он так рвался и просился в небо. Мне было немножко жалко, я втайне ждал, что он вернется – влетит в открытую форточку нашей квартиры…

А теперь я стал гнусным пособником кокаиновой мафии и отправлял в небо страшную отраву – в обмен на свою жалкую жизнь. Да, именно свою – и Пат здесь совершенно ни при чем. Здесь, на загаженном острове, я могу честно в этом признаться. Даже заорать на все Южное полушарие: «Я очень хочу спасти свою жизнь!»

Последний шар вырвался из рук, ударив меня по носу подвязанным контейнером. Лучше бы я всю жизнь надувал детишкам шарики, причем делал бы это бесплатно. Дать ребенку маленькое счастье – что может быть лучше на свете?

Но я осчастливил кучку негодяев.

До рассвета бродил по острову. Он оказался вовсе не таким замусоренным. Ночные страхи ушли – вместе с ними и угрызения совести. Да и что я мог сделать? Раскурочить и утопить контейнеры? И получить мимолетное удовольствие, глядя, как воспримут эту новость Лао и его команда.

Солнце выплывало из-за океана и дарило мне, самому нищему человеку на свете, все цвета, которые существуют в мире. И чем выше оно поднималось, тем более богатым чувствовал я себя. За спиной тихо шелестели пальмы, ни одна тварь не тревожила моего слуха. Я стал Хозяином острова. Скинув одежду, совершенно нагим вошел в океан и ощутил себя первобытной амебой. Мне хотелось раствориться в теплой соленой воде, стать ее частью, одухотворенным разумом, волной, стремительным потоком. Я плыл все дальше от берега, ощущая объятия океана каждой клеткой своего обнаженного тела. Меня не тревожили мысли об акулах, которые в изобилии водились в этих водах. Я тоже был сильной и могучей рыбой… Через час или два меня все же потянуло обратно. Солнце припекало. У берега я несколько раз нырнул, и подводный мир открылся в своей причудливой фантазии. Рыбки-букашки в веселых стайках, хвостатые гордячки, полосатые морячки, толстые и тонкие, лупоглазые и хитрые, одиночки и парные, словно на подводном балу, кружились, сновали среди коралловых лесов, извилистых коридоров, буйных водорослей. Я бы остался на всю жизнь в этом подводном раю, но каждый раз что-то заставляло меня всплывать.

Выйдя на берег и прошлепав по молочному песку, вдруг понял, что я – Губернатор острова. Став важной птицей, я мог ходить и поплевывать во все стороны, быть свободным в выборе не только направления, но и всех своих поступков. Так воплотилась тайная мечта моего детства – попасть на необитаемый остров, где «училки» не утомляли своими ужасными алгеброгеометриями, физкультурочтениями, физикорисованиями, химикопениями, трудобиологиями, обществоневедениями… И лишь английский язык я не буду хулить – это язык, на котором мы общаемся с Пат. Негодяи должны выпустить ее и забрать меня отсюда. Я вовсе не хочу, чтобы мое положение было хуже губернаторского.

Я прошелся «колесом» по берегу, оставляя невиданные отпечатки руконогого животного. Одеваться не хотелось – хотелось кушать. Тут, как по заказу, начался отлив, постепенно обнажавший широкую золотистую отмель. Для смеху я стал на карачки и побежал разыскивать пищу. Так делали все таиландские собаки. Но у меня конкурентов не было, я быстро нашел несколько моллюсков, мелких креветок синего цвета, крабиков, трепыхавшихся мальков в лужицах и красноватые водоросли. Все это я складывал в свою майку. Потом, отойдя от берега, высыпал живность на камни. Аппетит при виде этой склизкой гадости никак не приходил, и наиболее ушлые обитатели, не ожидая финала, стали разбегаться. Причем точно в сторону моря. Я немедленно пресекал эти отчаянные попытки: сначала с легким недоумением, затем со скукой и потом – с раздражением. Надеялся, что злость стимулирует мой аппетит. Но он все не приходил. И тогда, издав звериный вопль и зажмурив глаза, я впился зубами в ближайшую креветку. Она хрустнула, безмолвно приняв смерть. Белое мясо повизгивало на зубах, как разваренная резина. Потом я сожрал краба, у которого, чтоб он не сбежал, сначала оторвал конечности. Все они, как сговорившись, воняли тиной…

На проклятом острове не было ни капли пресной воды. Я мечтал о скромной баночке пива, потом мои мечты упростились до глотка водопроводной воды. Под пальмами, куда я уполз, было не так жарко; небо плавило горизонт, воздух дрожал от зноя. Губернаторство пресытило меня. В голову полезли нехорошие мысли: меня обманули и подставили. Вернее, оставили. Как здорово придумали! Дешевая рабочая сила – в лице профессионала спецназовца! Они сэкономили кучу бабок, да еще мои присвоили. Но я не стал корить себя. Потому что это Судьба. Жизнь состоит из потерь. Жизнь – это бесконечная потеря. А смерть – это последнее и главное приобретение. Что из того, что кости мои сгниют на этом острове? Точнее, высохнут. Так не лучше ли помереть в пасти акулы? Аборигены считают эту зубатую гадину чуть ли не священной…

Экзотики захотелось…

Уж лучше утихнуть в кустах…

Я не помню, сколько пролежал в прострации под пальмой. Нет, я не подводил итоги, и жизнь не прокручивалась в моей голове как рваная кинолента. Неосознанно я понимал, что в жару лучше не дергаться. Иногда я вставал и без прежнего задора окунался в воду. Она не несла прохлады. Куски сырых тварей недовольно урчали в моем брюхе – они мстили. Снова приходили мысли о воде и других напитках… И я стал прикидывать, сколько бы сотен баксов отдал за стакан пива или бутылочку фанты… Получалось очень много.

Из дремы меня вывел далекий стрекочущий звук. Вертолет?

– Вертолет! Вертолет!!! – закричал я что есть силы, зная, что не услышат. Но все же…

Да, в синеве плыла маленькая пылинка – символ бойкой человеческой мысли и бесстрашия. А также моя спасительница. Все чувства подсказывали, что это за мной.

Нет, эти ребята не такие плохие, зря напраслину возводил. Может, они керосин искали! «Стрекозушка» пикировала прямо на мой остров. Я прыгал на берегу, как мяч под лапой трехметрового баскетболиста, прыгал, позабыв, что голый, что только что собирался помирать. Вертолет стремительно приближался – мощная верткая машина с прозрачной кабиной. Я уже видел пилотов – двух плюгашей в шлемофонах.

– Давай, давай, опускайся! – Я отчаянно махал руками, боясь спугнуть своим темпераментом.

Пулеметная очередь заглушила всё: сверкнувшее пламя, фонтанчики песка у ног, отрывающееся сердце… Это был ушат морозной воды, хлыст для невесты, удар в копчик, пельмень со стеклом… Они смеялись. Это вывело из ступора; петляя, как заяц, я бросился к пальмам, но редкие стволы и жалкие кроны – слабая надежда спастись. Не брянские леса… А вертолет, развернувшись и едва не задевая вершины, пошел за мной по пятам; пули вспарывали землю слева и справа.

Развязка пришла быстро. Мелькнула нелепая мысль: «Тайский суд, самый справедливый, скоропалительный и неотвратимый в мире, вынес мне смертный приговор и направил по мою душу авиапалача с пулеметом».

Я бежал, сознавая, что все равно не уйду, и после новой очереди, сделав последних три шага, выгнулся и рухнул. Я видел, как умирают от пуль. Адская машина развернулась и снова пошла на меня. Я знал, вскочу – лишь за своей смертью. Кожа чувствовала горячие потоки лопастей. Хищная птица разглядывала меня, чтобы еще раз клюнуть. Меня спасли тучи поднявшейся пыли. Злодеи еще раз выстрелили для острастки, двигатель загудел напористей, чух-чух-чух, ветер лопастей ослабел, вертолет завис и резко пошел вверх. Я лежал на брюхе, но видел его воочию. Вертолет вновь превратился в пылинку – беззаботную и нестрашную.

Я еще долго не мог подняться, тело отказалось служить, будто из него вытащили спинной мозг. А вернее, вытащили надежду… Без всякой ненависти я представил, как летчики, выйдя в упругую синь, с сухим щелчком открыли баночки с пепси и, неторопливо прикладываясь и смеясь, вспоминали, как, подобно джейрану, я прыгал, призывно махал конечностями, а потом так же резво удирал от пулеметных очередей.

Сильный удар в ягодицу привел меня в чувство. Это был кокосовый орех, подрубленный пулеметной очередью. Встряхнув увесистое ядро, услышал спасительный плеск. В моих жилах не текло кокосовое молоко: родился среди берез. И пил березовый сок. Я поднял брошенный нож, воткнул острие в один из трех «пупков» ореха. В два глотка выпил сладкую приторную жидкость и сразу почувствовал облегчение. Еще несколько орехов нашел на берегу. Песок и прибой очистили их от шерстяного покрова. Кто знает, сколько лет эти орехи шлифовали свои бока? Я вылавливал их и бросал на песок… Молоко в них горчило, я пил до тех пор, пока меня не вырвало. Если б был сезон дождей, я ловил бы влагу даже ушами… Возможно, научусь обходиться кокосовой патокой, возможно, научусь лазать на пальмы, как обезьяна, возможно, научусь питаться каракатицами, не успевшими удрать с отливом… Но для этого мне надо было родиться именно в этих благословенных краях.

Я лег плашмя, желая одного – чтобы ядро кокоса точно упало мне на темечко и вмиг сняло все предыдущие проблемы, будущих просто не было.

Я познал страдания распятых на кресте. Но Дева Мария не придет ко мне. Мария – мрия, по-украински «мечта». Маша, Машка, где ты сейчас, мартини со льдом смакуешь, томно глядя на прижимающегося к тебе негодяя… Все вы предали меня… Лучше б я тебя оставил подыхающей на мерзлом подворье Первомайского, когда ты истекала кровью, а рядом лежала твоя черная снайперская винтовка, за которую первый же собровец пристрелил бы тебя, не задумываясь. Ненависть тогда была прокурором…

Если не тратить силы, не паниковать, можно протянуть очень долго. В мое подплавленное зноем сознание это хорошо укладывалось. Ведь многие люди, оказавшись в такой ситуации, умирали не от голода, жажды, а от ужаса и безысходности. Это мой спецназовский ум хорошо понимал… Ум спецназовца – особый ум. Лучший! Он устроен наподобие обыкновенной дверной пружины – например, вы открываете дверь и пытаетесь войти, а она вас тут же отбрасывает назад. Чем сильней – тем больше. И если у вас нет сил, то лучше и не соваться. А ежели сунетесь, то ум спецназовца и тут устроит вам массу неожиданностей с телесными повреждениями… Но вот парадокс: если бы я не был парнем-спецназовцем, то не подыхал бы на этом острове. Если б я был простым парнем-лейтенантом, не спецназовцем, то меня, скорей всего, грохнули еще в Афганистане или позже, в других стреляющих местах. Как неподготовленного. А если бы я не родился, то не помирал бы.

Очередная волна спокойствия и умиротворения накатила на меня. Море по-прежнему катало легкую пену, песок шипел, истачивая песчинки.

Откуда-то на десерт приплыл гнилой ананас…

Так прошел день, и настала ночь. Я бродил под луной, купался в море. Как ночное животное, до утра не сомкнул глаз, ходил среди стволов, слушая, как ветра щекочут верхушки.

Мой остров имел вытянутую форму – что-то вроде толстого банана. Я его исходил вдоль и поперек, как и полагается рачительному Губернатору. Только помойку обходил стороной – она была эпицентром моих несчастий.

…В Афганистане я услышал историю о солдате, который чудом уцелел в кровавой бойне – духи расстреляли в ущелье роту. Пацана ранили в самом начале – и свои ребята спрятали его от пуль в расщелине скалы. Он уцелел – остальные погибли; раненых добили моджахеды. Солдат выбирался к своим две недели, практически без воды и пищи. И когда вышел на наши блокпосты, рыдал два часа. Я знал, что тоже смог бы выжить, смог бы ползти и месяц, и два. Но остров давал шанс идти только по кругу…

В Афганистане мы каждый день думали о смерти, и это давало нам ярость и силы для жизни. Но все равно многие из нас умирали, и тогда, как в детской игре в морской бой, мы надеялись на провидение, единственный шанс. Но жестокий рок беспощадно расставлял свои кресты, не оставляя надежды. Стоило ли выжить тогда, чтобы сейчас умереть непохороненным? Хотя похороны – это последняя озабоченность стариков. Молодым плевать на могильные темы. «Як умру, так поховайте мене у кишенi, щоб деньга була, горiлка, та дiвчинка Женя» – вот такая пакость пришла мне в голову…

Из пальмовых листьев и тростника я сделал треуголку. Раньше я не замечал за собой таких способностей. Она мне так понравилась, что я уже не расставался с ней. Потом, сделав умственный рывок, сплел из лиан и пальмовых листьев набедренную повязку. Цивилизованную одежду я спрятал подальше от соленой воды и солнца – на случай визита делегаций на мой остров. Ведь я должен выглядеть подобающе своему сану!

День проходил в ожидании отлива, поедании склизких даров моря. Я, конечно, мог бы первобытным способом добыть огонь – палкой-крутилкой. Но было достаточно тепло, да к тому же пришлось бы сжигать в огне мои пальмы. А вот этого не хотелось. Достаточно было того, что я часами упражнялся в метании ножа – на всех стволах остались болезненные отметины. Я наловчился до пугающей виртуозности: за двадцать пять шагов попадал в десятисантиметровый круг.

В какой-то из дней меня посетила галлюцинация: к моему острову причалил катер. На нем было около двадцати женщин. В совершенно голом виде они высыпали на берег, а я стоял и смотрел. И только тогда, когда они окружили меня и стали кричать в ухо иностранные слова, кажется, на немецком, я понял, что это не бред и не кураж воспаленного сознания. Из их криков я понял, что я – Робинзон. Я смеялся вместе с ними, махал руками, прыгал в туземном танце, меня снимали на видео и фото. Потом со мной в обнимку снялись три голые дамы. Я держал нож в зубах. После чего попросил кушать. Меня поняли и дали жвачку. Они сердечно, чисто с женской добротой ободряли меня, хлопали по плечу. Двадцать дам! Одна из них, намазав передо мной свой лобок какой-то мазью, минут через пять сняла все волоски – оголила! Я был потрясен. Другая барышня все это снимала на видео. Так они куражились надо мной, хохотали без удержу, катаясь по песку и плескаясь в волнах. Потом компания так же весело погрузилась, и один-единственный мужчина среди них, капитан-таец, отчалил. Это было чудовищно. Я побежал вслед за дамами, они же отталкивали меня веслом и, шлепая себя по загорелым попкам, кричали: «Робинзон, Робинзон!»

Я в бешенстве потрясал кулаками и подпрыгивал на берегу.

Ночью я вспоминал все свои грехи. Привиделась хреновина: бегу по волнам, натыкаюсь на минное поле – и возвращаюсь обратно. Испытания и мучения не делают человека мудрее. Жара превращает его в тупое животное.

Я не обиделся на двадцать голых дам. Они искренне считали, что я – часть огромного красочного таиландского шоу. Мой лик, обросший и грязный, видно, был очень колоритен…

Вспомнилась вычитанная где-то история про московского бомжа, который, проникнув в чужую квартиру, заработал инфаркт миокарда. Он увидел с порога страшного звероподобного человека – и грохнулся в обморок. Сердобольная хозяйка, появившаяся вскоре в квартире, привела пришельца в чувство, дала ему воды. И вновь бомж едва не лишился чувств, увидя напротив себя все того же косматого монстра. А это было его отражение в большом зеркале…

И вот я тоже такой же прехорошенький. Жара превращает в животное. Жажда – это высыхание крови и смерть нервных клеток. Процесс цивилизации на Востоке проистекал ночью. Днем ищущая мысль застывала, как цемент. Астрономия, детище Востока, – ночная наука. Мешал ли Улугбеку его гарем в постижении звездных миров? Наверное, он вяло любил своих жен в липкий полдень… Ночь принадлежала только ему.

Я вспомнил всех женщин, которых знал и любил. Я их позабыл, как и они забыли меня…

Зря я хохотал и танцевал перед голыми немками ламбаду. Надо было ползать на коленях и умолять, чтобы меня спасли. Неужели на катере собрались одни лесбиянки-мужененавистницы?

Я бы стал монахом…

Но вряд ли кому в голову придет возвести здесь мужской монастырь.

И вместо молитвы-послушания – стать на колени и пить из прибоя, целый океан влаги… Чтобы умереть… Потом запивать горечь кокосовым соком. И снова оцепеневать, подобно удаву на баобабе.

Двигаться – вредно. Движение – смерть.

Мария пришла ко мне в виде сладкой галлюцинации.

К этому времени я всерьез пристрастился к пальмовым листьям и коре какого-то корявого дерева, которое горбатилось у моего островного горизонта. Никакая сволочь не могла меня уличить в том, что я замышлял сделать на этой коре коньяк «веселых галлюцинаций». Но тем не менее в коре имелись галлюциногены. Это открытие временно продлило мою жизнь.

Что такое бесконечное ощущение нереальности? Ты видишь возникающие на горизонте паруса, быстроходные лайнеры, они появлялись – и исчезали, как будто их и не было. Время тоже исчезло. Я просчитал временны?е отрезки своей жизни и понял, что непременно должен был оказаться на этом острове. Я – Губернатор-неудачник. Монах-отшельник. В моей ситуации унять себя, свои терзания, уныние – уже особое наслаждение.

…Плоскодонный катер с шипением врезался в песок. Я наблюдал за ним уже минут пять, как только понял, что он явно двигался к острову. Я прислушивался к себе, радуясь и печалясь новой галлюцинации. Тепловой удар, вернее, солнечная затрещина, плюс кора, которую жевал постоянно, – вот вам и радость искаженного бытия.

Потому я не удивился, когда на бережок спрыгнула галлюцинационная Мария. Я сидел, подпирая спиной пальму. Мне нравилось скоблить ногтями щетину – она производила неведомый для этих мест трескучий шорох. Этим я как раз и занимался.

– Ты похудела, – заметил я, когда она наклонилась. Смуглое от загара лицо, в расширенных глазах – ужас, жалость и черт знает какие еще эмоции.

– Вставай. Пошли в катер. – Голос без сантиментов. – Ты в состоянии?

Я медлил, усмехаясь. Это действительно была Мария. Сексуальные шортики, топик, сиси вразлет.

– Или ты, может, обзавелся здесь папуаской?

Она с сомнением посмотрела на мою треуголку, которая лежала рядом, и на юбочку из пальмовых листьев.

– Мне надо переодеться.

Парадное черное трико я прятал в кустах.

Она уселась на переднее кресло, я – позади. Протянула мне большую бутылку минеральной воды. Молчаливый таец выжал маленькой ступней педаль, двигатель взревел, катер резко повернул, так, что меня отбросило к борту. Ее спина напряглась, она ждала, когда я спрошу, куда меня везут. Я пил воду, а она не понимала, что мне все равно, кроме моей жажды. Чтобы понять это безразличие, не надо спать в чистой постели и питаться нормальной пищей, не надо чистить зубы, обдумывать планы на завтра, на месяц и неделю вперед, не надо наслаждаться морскими купаниями и солнечными ваннами на молочном песочке.

В конце концов я почувствовал, что мое наглое молчание стало ее раздражать. «Ну, спроси, спроси, отчего я все молчу!» Она действительно бросила на меня взгляд, но не раздраженный, не заинтересованный, а требовательно-собственнический. Как на раба, от которого ждут чего-то особенного – под стать цене, заплаченной за него. Тут катер врезался в волну, Марию обдало брызгами. На скорости нас бросало, как на самой распоганой российской дороге. Солнце сверлило макушку, ветер сдувал капли пота, чертов остров потух, расплавился, канул за горизонтом, как намокшая коряга. И хоть я и истосковался по человеческому общению, продолжал хранить сугубое молчание. Для меня оно было не просто драгметаллическим, а хитрой уловкой. Женщина – существо более языкоподвешенное, и ей длительное молчание приносит гораздо больше мучений, чем среднестатистическому мужику.

Мария еще раз обернулась, ее лицо блестело, черные пряди сочились водой океана. Она встала, закинула длинную ногу за спинку сиденья, шортики затрещали под выпуклостями, катер подкинуло, я еле успел подхватить. Мария рухнула на меня – стало быть, заскучала. Эта незапланированная близость стоила многого: голова моя загудела, и все остальное тоже. Я не выпускал ее десять минут, она отбивалась, слегка встревожившись. Но потом затихла, как рыба в усыхающей луже. Она даже сказала, что ей нравится все шершавое – мои губы, борода с усами. И все остальное тоже. Она сообщила также, что от меня пахнет первобытным дикарем, а потом, отстранившись, спросила:

– Почему ты не спрашиваешь, куда я тебя везу?

– К китайцам-малайцам.

– И тебе все равно? Ведь они сделают тебе харакири. Ты этого хочешь? – произнесла она как бы заинтересованно.

– Я хочу, чтобы ты сделала мне икебану.

Это я произнес нарочно, потому что почувствовал себя ущемленным.

Я знал, что она ждала вопроса о моей Паттайе. Сделал ей приятное – не спрашивал.

Она гладила меня по щеке, целовала в самый краешек мочки уха и шептала милые непристойности. Вялая мысль советовала мне выбросить узкоглазого за борт, связать обрывками своего трико Марию и рвануть в самую дальнюю синюю даль…

Такого синего безбрежья, как здесь, рядом с пуповиной экватора, нет нигде в мире. Фиолетовые глубины моря, притягательная бездна, шкодливая волна, ударяющая в лицо, и разрывающее душу желание плотью войти в океан, стать его частицей, волной, аквамариновой глубиной. Стать капитаном безбрежного корабля, уйти от мира, стать радостью, восторгом, счастьем для самого себя…

Но мы по-прежнему прыгали на волнах, как зайцы среди холмов, убегающие от призрачных охотников.

Она вытерла ладонью соленые капли на лбу, потом провела по моему лицу.

– А почему ты ничего не спрашиваешь о маленькой проститутке, которую отбил у Раевского?

– Какая же ты дрянь…

– Кажется, ты ожил…

– Ты бы лучше предложила мне колбасы.

– Вряд ли твой желудок справится. Я буду кормить тебя с ложечки банановым отваром. Чтобы ты случайно не загнулся. А через дня три ты получишь вожделенную сосиску.

Некоторое время мы молчали; отстранившись, я смотрел на горизонт, с трудом понимая курс. Тайский мужчина ориентировался по компасу, я, конечно, не смог бы довести наше суденышко, хотя бы потому, что меня выкинули с парашютом. Я, конечно, мог бы взять коротышку за ухо, точнее, за два, и, как лошадку, поворачивать то влево, то вправо, в зависимости от своего желания. А Мария бы только повизгивала, как и положено приличной барышне.

Может, она возвращала должок благодарности, помня, как я вытащил ее с того света в дагестанском селе?

Уф-ф, до чего может довести состояние одичания… Совсем забыл, что я не Раевский, что он давно «закопан»…

Но тогда во имя чего Мария провела спасательную операцию некоего Кузнецова – не поддавалось никаким законам логики. Пылко возлюбила? Ни с того ни с сего… С легкостью забыла вычеркнутого из жизни Вовку Раевского… Ах да, я чем-то неуловимо его напоминаю. Взгрустнулось девушке… Сволочь ты, Машка.

– Где Пат? – все же не выдержал я.

– Не знаю. Единственное, что могу сообщить точно, что она сдала тебя. А весь спектакль с ее похищением просто разыграли. Ты для нее никто, пришлый белый человек. Курортник!

У меня потемнело в глазах.

– Ты лжешь!

– Сам рассуди. Что оставалось несчастной проститутке, когда ее под жабры взяли мафиози. Они сделали ей предложение, от которого она не смогла отказаться. Говорю тебе: они «раскатали» тебя при ее непосредственном участии.

– Откуда ты знаешь?

– Шамиль проговорился, что девочка неплохо отработала. Я думаю, ее уже давно убили. Одной шлюхой больше, одной меньше… Самое странное в этой истории не то, что тебя подставили, а то, что ты уцелел.

– А ты не боишься, что я тебя вышвырну за борт, а потом эта мартышка за штурвалом по моей просьбе переедет тебя пару раз винтами? И не откажет ни в какой другой просьбе…

– Ты не сделаешь этого, потому что ты еще немножко любишь меня, Володька Раевский…

Выдержка у меня стопроцентная. У меня стреляли за ухом, я даже не шевелился. На моих глазах человек случайно коснулся высоковольтного провода – я сделал единственно правильное решение: ударом ноги в прыжке сбил его в сторону, хотя был промокший, как и все. Провод отлетел в одну сторону. Я – в другую. Потом откачал мужичка, хотя сам трясся от полученной электродозы…

Но тут мне стало не по себе. Мучительная пластическая операция, чужая фамилия, мрак вселенского одиночества – все это не стоило и селедкиного скелета. Девчонка разгадала. У нее всегда было потрясающее чутье…

– И не отпирайся, я тебя по запаху узнала, Володечка.

Я продолжал молчать, чтобы набрать сил для фальшивого изумления. По запаху – это слишком!

– Сдурела, что ли! – как можно веселей сказал я. – Раевского давно сожрали акулы. Его убили и утопили.

Хладнокровие возвращалось ко мне. И красноречие тоже.

– Это у тебя нервное. Ко мне тоже покойники приходили, особенно после афганской войны. Правда, исключительно по ночам. Потом, кстати, перестали. Так что, извини, я не мертвец.

Она смотрела в упор, смесь любопытства и жалости.

– Что сделали с твоим лицом? Ты не бойся, я не выдам тебя. Зачем мне лишний раз подставляться?

– А ты не боишься, если я действительно Раевский? Ведь я могу выкинуть тебя за борт, если я действительно твой Раевский?

– Володечка, ты никогда этого не сделаешь. Я тебя знаю. – Она нежно погладила меня по щеке.

– А если я не Раевский?

– То ты бы давно выкинул меня за борт.

– Но если я тебя не выкинул за борт, то это вовсе не значит, что я Раевский. Просто я не убиваю женщин. Это так просто…

– Я тебя узнала в первый же день. Как ты ни пыжился. Ты поменял голову, а ужимки, извини, остались прежними: твоя походка, как ты поворачиваешься, слегка прижимая локти, большой палец, который у тебя вечно по-пижонски торчит за ремнем… Ну и что ты этим добился? – Она ухватила меня за бородку, покрутила голову из стороны в сторону, как кочан капусты, который рассматривают в торговом ряду. – Вид придурковатый. Губы стали толще. Захотел стать чувственнее?

Я молчал, тихо поражаясь ее наблюдательности и стараясь показать, будто забавляюсь всей этой чушью.

– А дурацкий некролог в газете: «После тяжелой непродолжительной болезни скончался…» – выдающийся плут и мерзавец! Так я и поверила, что такой жизнерадостный бугай внезапно решил скончаться.

Я молчал. Убийственные разоблачения не оставляли ни малейшего шанса. Я лишь механически пожимал плечами и, уныло дурачась, пускал пузыри. Она еще почему-то сравнила меня с Лениным, который тоже «живее всех живых».

Мы пристали к почти безлюдному берегу, несколько хижин вдали были не в счет. Мария рассчиталась с тайцем, и он, выпустив из-под винта косую волну, порулил вдоль берега.

Мария трижды ошиблась, опрометчиво решив спасти меня. Во-первых, потому что меня уже пытались казнить на острове. Во-вторых, потому, что опознала меня. И в-третьих, она должна быть наказана за тяжкую клевету в адрес г-на Кузнецова, человека с вполне законной фамилией.

– Я должен убить тебя! – честно сказал я, не глядя девушке в глаза. Мне не то что было стыдно, просто я искал подходящее место и орудие убийства. Какой-нибудь булыжник или палку. И совсем забыл про свой нож-стропорез.

Она замерла, недоуменно уставившись на меня.

– Ты что – перегрелся? Глянь на этого героя! Я его, черт возьми, вытащила с этого острова, а он…

– Ты предашь меня, как всегда предавала, – упрямо продолжал я. – Откуда вы узнали, что я не окочурился? Те шлюхи растрезвонили, которые приезжали? «Робинзон, Робинзон!!!»

– Представь себе, что я случайно услышала в баре о каком-то придурке, который живет в одиночестве на острове. Типа Робинзона. Шамиль, слава богу, ничего не понял.

– Твоя вечная и неизбывная любовь?

– Ревнуешь?

– Мои глаза покрылись густыми слезьми! И все равно я должен тебя убить.

– Ты не веришь? – вконец рассердилась Мария. – Мне даже удалось подсмотреть фотографию, когда я проходила мимо них в туалет. Девчонки снялись, совсем голые, с какой-то обросшей обезьяной в пальмовых листьях. И я узнала в этом животном тебя. У меня даже голова закружилась от счастья. Представляешь, я даже забыла, что пошла пописать.

– А твой Шома стал щелкать зубами…

– У меня хватило выдержки прикусить язык. А сколько сил стоило найти тебя! Я объездила на катере весь местный архипелаг. Шамиль преследовал меня на каждом шагу. Знаешь, как трудно избавиться от него! Однажды я сбежала от него через туалет. А потом придумала историю, что меня похитили, но я сумела убежать.

– И он тут же поверил твоей туалетной истории!

Во время перебранки я все время оглядывался, мне казалось, что вот-вот появится на горизонте никелированный джип. И меня дружески кончат на виду безмолвных хижин. Местным людишкам до лампочки местные разборки. Они обожают своего короля и озабочены лишь тем, чтобы ободрать нас, европейцев, как кожуру с банана.

– Пойдем покупаемся, – предложил я.

– Не пойду! – взвизгнула Мария.

– Ну, тогда иди пописай!

– Я боюсь тебя! Ты сумасшедший.

– Станешь тут сумасшедшим…

Я полез в воду. Мне хотелось охладить воспаленную голову – в катере я точно перегрелся. В голову лезли никчемные мысли: забыл на острове любимую губернаторскую треуголку… Счастье укатило тайским колобком…

От безвыходного положения – опять был без денег, приличной одежки и документов – закручинился. И если б меня смертельно прокусила акула, я вряд ли б увидел ужас в глазах скучавшей на берегу бессердечной бабенки.

Я загребал сытое море, кишащее рыбками и медузами. Акулы не попадались. Уснуть бы в теплой воде, чтобы проснуться к утру где-нибудь у берегов Ялты или Сочи – принесенным неведомым течением.

Она что-то кричала. Потом тоже полезла в воду. «Вот ты и попалась!» – подумал я удовлетворенно. И решительно поплыл навстречу. Лучшего случая и не представится. Банальное несчастье на водах. Она спасала его. И спасла – ценой собственной жизни. На берегу – кошелек с деньгами. Простенькие шортики с маечкой, которые я тут же напялю на себя.

Притормозив в кипучей волне, мы решительно сблизились, как два дельфина в брачный период. Она положила мне руки на плечи, я обнял ее за гибкую талию – и мы ушли под воду. Она прижалась к моим губам, требовательно и жадно. Это продолжалось долго и необычно, до тех пор, пока не пришлось вынырнуть к воздуху. Это была странная и возбуждающая игра, незаметно мы очутились на мелководье, наши ноги утопали в белесом песке среди стаек ловких рыб, волны покрывали наши плечи, берег был далеким и ненужным. Ее мокрые тяжелые локоны смешались с моей бородкой, ее руки, такие же требовательные и настойчивые, заставляли меня сделать это прямо в воде. Она освободилась от клочка материи, который зажала в руке, повисла на мне, обхватив крепко шею.

Она могла покорить кого угодно. Безумные глаза, стон и крики, жадность любви.

Слов нет. Какой-то пацан ковырялся на берегу. А может, это мне привиделось.

– Ты бы растопила все льды, если б мы делали это в Ледовитом океане.

– Только с тобой вместе…

Мы вышли, покачиваясь и держась за руки. Я потерял в океане свои плавки, как будто их и не было. Так мы и вышли обнаженными, как боги вечной любви. Обессилевшие, мы рухнули на кромке прибоя.

Тут мы и обнаружили, что нас обокрали. Я зарычал, как раненый лев. Даже на необитаемом острове не чувствовал себя таким обманутым. Мое драное трико было сейчас дороже самой роскошной одежды. Таковы условности. В распутном Таиланде степень распущенности не допускала нудизма на пляжах.

У Марии остались в ладошке крохотные плавочки, которые она умудрилась не потерять в воде. Я похвалил ее за развитое чувство ответственности.

– Какой ужас! – Мария закрыла руками грудь, хотя только что разгуливала без лифчика. – Что делать?

– Выкинь трусики из солидарности.

– Нет! Ты что?!

Она все воспринимала всерьез.

– Так… До вечера будем нырять и искать мои плавки. А потом ты закопаешь меня по горло в песок и отправишься нищенствовать.

– Я – никогда!

– Ты как Киса Воробьянинов… Тогда закопаем тебя, а я в твоих трусах пойду на заработки. Тем более мне не нужен лифчик. Снимай!

– И ты голой оставишь меня в яме? Идиот!

Я не обиделся, не успел, потому что приступ хохота свалил меня на землю. Я катался, отпечатываясь всеми конечностями в песке, смех душил меня, слезы лились потоками. Мария сидела, обхватив колени, и нервно хихикала.

Вдруг над нами возвысился коротышка. Он показался нам огромным, потому что мы ползали в песке, как черви. Он держал нашу одежду, а также сумку Маши. Я хотел набить ему лицо за такие шутки, но чувство радости было несравненно выше чувства злости. Человек отходчив, особенно после истерического смеха.

Я благоразумно поступил, не наказав подростка. А он благоразумно быстро объяснил нам, что наши вещи, пока мы предавались лучшему из лучших занятий, уволокло приливом. А он сумел их мужественно спасти, выстирать от соли и даже высушить утюгом. Действительно, наша одежка была тщательно отглажена, сложена и с поклоном преподнесена.

– Мария, дай ему десять батов, заодно проверь, на месте ли кошелек и вещи в твоей сумке.

Она так и сделала. Вещи были на месте, в Таиланде, как правило, не воруют. В Таиланде ловко дурят. И не упускают клиента.

– Что будем делать? – спросила Мария, еще плохо соображая после потрясения.

– Могу предложить еще раз искупнуться.

– Нетушки. Нахлебалась.

– Ладно, смертная казнь откладывается. Только никогда не называй меня мертвой фамилией Раевский. Это у тебя навязчивая идея. Она развилась на почве глубоких психических переживаний, связанных с потерей близкого человека. Тебе надо восстановить психофизиологическую пустоту, и ты ищешь мужчин, которые напоминают тебе утраченный объект. Недостающие черты нивелируются по подобию утраченного идеала. Это чисто защитная функция организма.

– Ты стал болтлив. Но, извини, то, что у нас сейчас было в море, это все твое, это не подменишь. Это не скроешь. Женщину в этом никогда не обманешь. А ты глупый мальчишка, не понимаешь…

– Ха, а у нас с тобой до этого в море ни разу не было, – бухнул я простодушно.

– Вот ты и проговорился, – усмехнулась Мария, правда, без особой радости.

– У тебя деньги есть? Я не собираюсь альфонсить. Но сама понимаешь, у меня все забрали, меня ограбили твои лучшие друзья.

Она открыла сумку, вытрясла содержимое на песок. Кроме женских принадлежностей, там был кошелек. Сидя на бережку, пересчитали наличность. Было около семисот долларов и тысячи три местных батов. Она поинтересовалась, не голоден ли я. Конечно, я тут же сказал: «Нет-нет! Я сыт». Мы пошли в тайскую деревню, точнее, там было несколько хижин. Из ближайшей, отодвинув бамбуковый полог, вышел мужчина. Он был черен, как натуральный негроид. На его бесстрастном морщинистом лице угадывалось сильное желание заработать на нас. Мы знаками объяснили, что хотим кушать. На диком английском и помогая знаками он пригласил нас в хижину. Мы сели в плетеные кресла. Появилась женщина с маленьким, как печеное яблочко, личиком. Улыбнувшись, она принесла разрезанный ананас, несколько бутылочек пепси, арбуз.

– Они давно нас караулят, – тихо сказал я.

Моя интуиция работала исправно, как поршень: когда помогала, когда вредила, когда помогала, когда вредила…

Потом для нас стали жарить щупальца, присоски, жабры, хвосты, клешни, кишки, плавники, разнообразные желтые, красные, фиолетовые кусочки. Мы решительно стали отнекиваться от этих угощений. Мой желудок после длительного голодания и пищи из слизняков и ракушек не выдержал бы еще одного испытания. Мария тоже отказалась из чувства брезгливой солидарности.

– Це гiдко! – сказала она по-украински.

Мы попросили бульон, обычных овощей и вина и пили до самого заката солнца. В этом же доме решили и переночевать. Нам постелили за фанерной перегородкой, на большом надувном матрасе. Я перекрестился и заснул. Во сне мне привиделось, будто кто-то касался моих губ, но не в силах был проснуться и понять, действительно ли это поцелуй. Глухой ночью я таки проснулся. Мария спала, дыхания ее почти не было слышно. В открытое окно заглядывал квадратик звездного неба. Звезды были спокойными и величаво-торжественными. Ощущение покоя и счастья…

Утром я проснулся первым. Мария безмятежно спала, разметав на подушке волосы. Все женщины выглядят во сне моложе и прекрасней: не озабочены помыслами о первенстве, ничего не требуют, не раздражаются и не поучают и становятся беззащитными, трогательными и просто бесценными. Налюбовавшись, я пошел купаться.

На заре океан девственно прекрасен: все оттенки розового и голубого цветов на горизонте отражаются в волнах. Чтобы прикоснуться к волшебству, не нужны розовые очки… Я плыл в малиновой ряби. Ничего иного не хотелось.

Когда я вернулся, Мария уже проснулась. Она сидела на матрасе с сумкой в руках, вид у нее был встревоженный и недовольный.

– Ты где был? – спросила она подозрительно.

– Купался! – пожал я плечами.

– Предупреждать надо, – заметила она. – Проснулась – тебя нет…

– Ты была такой прекрасной, когда спала, и мне не хотелось тебя будить.

Она выдавила усмешку.

– Меня уже ищут, надо срочно ехать в Паттайю, – сказала она после паузы. Пауза нужна была, чтобы успокоиться. Мария нервничала и не хотела, чтобы я это заметил. Я молчал, ожидая решения своей судьбы. В драном черном трико я был жалок и смешон, как бродячий акробат с картины Пикассо. Но я не умел жонглировать даже двумя апельсинами. – Для твоей же безопасности ты должен пока остаться у этих команчей. Я появлюсь на базе, покажусь на глаза Лао и Шамилю, потом приеду за тобой, устрою в каком-нибудь недорогом отеле.

– А потом ты мне дашь свои старые черные колготки, я надену их на голову и, как ниндзя, глухой ночью проникну на вашу базу и зарежу всех ножиком…

– Чушь! Сейчас там очень сильная охрана, на каждом углу видеокамеры, лазерная система обнаружения по всему периметру… Я постараюсь узнать, где твой паспорт, ну а деньги достанем.

Мы вышли на шоссе, остановили проезжавший микроавтобус «Nissan», я подсадил ее, коротко поцеловал в сухие губы.

– Никуда не исчезай, обязательно дождись, я приеду через день, от силы – через два.

Она сунула мне несколько местных бумажек – батов. И машина – фр-р-р! – уехала. А я остался в драном трико и с тремя тысячами батов в руке.

В целом мире не было человека счастливее меня.

Я вел образ жизни червя, спрятавшегося в яблоке. Ел, спал, прекрасно сознавая, что, как только деньги закончатся, мне придется вылезать на свет божий, где меня склюет первая же ворона. На поденную работу эти нищие меня не возьмут. Своих голодранцев хватает. Я же был экзотическим голодранцем, у которого водились деньги. Мои хозяева – старик со старухой – не удивлялись моему виду и образу жизни. Они привыкли, что у белых курортников свои причуды, и вежливо улыбались мне.

Мария не приехала и на второй, и на третий день. На четвертый я расплатился со старухой, надел парашютные ботинки и вышел на дорогу. У меня оставалось еще тысяча батов.

Я тормознул помятый тарантас и приказал везти меня в Паттайю. Дорогу я помнил – и через пару часов стоял перед бетонным забором базы моих врагов.

– Лао, выходи! – крикнул я и ударил ногой по металлическим воротам. Хорошо провоцировать скандал, когда знаешь, что это самое большее, на что способен в своем бессилии. Не мог же я идти в полицию и рассказывать, как меня обдурили. Самым интересным местом в моей печальной истории, конечно, был бы запуск в небеса контейнеров с наркотиками. Полисмены оценили бы по достоинству. Потом самый быстрый и справедливый в мире суд – и расстрел из пулемета. Гуманно… стопроцентная гарантия.

Все видеокамеры на заборе и воротах развернули на меня свои пятачки. Наконец появился охранник – жилистый таец в кепке синего цвета и комбинезоне с надписью «security» на рукаве. Он презрительно посмотрел на меня из-под черных очков.

– Что тебе надо? – спросил он на английском.

– Я пришел к мистеру Лао.

– Кто ты?

– Он меня знает. Скажи – Володя.

Дверь захлопнулась. Я еще мог уйти, броситься в подворотню, выбраться на оставшиеся деньги в Бангкок, броситься в ноги клеркам российского посольства, они бы сделали запрос в МВД, через день или неделю пришло бы подтверждение, меня пустили бы на задворки посольской кухни и кормили из жалости остатками обедов. И я был бы счастлив, ощущая могущественную длань нашей державы. А может, послали бы подальше, присовокупив крепкий пинок под зад. Много вас тут шатается, прожигателей жизни! Нищие в коммуналках живут, а не по Таиландам шляются! И были бы правы.

…Но я не струсил, растоптал собственное малодушие и был вознагражден. Дверь вновь открылась, появилось уже двое. Второй показался мне знакомым, он охранял меня, когда я отрабатывал комплекс подготовки к десантированию в бассейне. Именно этот чукча нырял за мной в бассейн, когда я преспокойно улегся на дне, переключившись на экономный расход воздуха.

Они попытались взять меня под руки. Зазнавшиеся неучи…

Я тут же сделал им сдвоенную подсечку, и они слаженно рухнули на асфальт. Конечно, они владели многочисленными приемчиками, потому что вскочили, как мячики, – с желанием меня разорвать. Но тут из-за зеркальной двери вышел Лао и прокурлыкал: «Мяу-няу».

Бойцы застыли как перебздевшие новобранцы.

Его желтое лицо никогда не выражало чувств и желаний. Лунное лицо, без морщин, глаза – прорези стреляющих бойниц. Но сейчас его глазки маслянисто щурились: он был хозяином положения – двери захлопнулись. За моей спиной невесть откуда появились автоматчики. Маленькие «узики» в маленьких руках. Потребовали отдать нож. Пришлось подчиниться.

Лао был в белом кимоно, подпоясанном черным поясом. Видно, ему нравилась форма корифея карате. И все же… досада читалась в его глазах. Только долгая практика общения с азиатами дает способность по самым малейшим деталям определить чувственное состояние собеседника. У него могут дрогнуть брови, до каменной твердости сжаться рот, а самое главное – до густой черноты потемнеть глаза.

Я шагнул вслед за ним в стеклянную стену, которая тут же услужливо раздвинулась. Мы вошли в прохладный холл, который напоминал больше поднебесье купола цирка. Сверкающее полушарие люстры подавляло.

От переполнявшего восторга мне тут же захотелось выпить и закусить.

Лао бесстрашно шел впереди, осваиваясь с мыслью, что Volodya «живее всех живых». Он, разумеется, мог бы тут же дать команду своим автоматчикам, и они бы изрешетили меня. И ни один сосед не услышал бы звука плюющейся стали. Потому что в Таиланде все с понятием. Вот только одно Лао не мог уяснить – почему я такой живучий, сильно смелый, такой наглый и до сих пор не добитый. Он понимал, догадывался, что я мог прийти не один, что за его базой сейчас наблюдают из сотни точек, что я приманка, а он – рыба, которой подкинули огромный крючок с неведомой наживкой. Такая вот грубая и бездарная провокация!

Мы прошли в знакомые апартаменты, мне показалось, что здесь переклеили обои. Но потом понял, что все дело в освещении. В полдень меня в эти покои не приглашали. Эти стены имели особенность изменять окрас в зависимости от времени суток.

Меня попросили утопиться в кресле, что я с неохотой сделал. В этих обволакивающих креслах человек чувствовал себя как в подавляющем мягком плену. Видимо, навязчивый комфорт создан для того, чтобы подчинять человека.

Сам Лао сел на деревянный табурет, если можно было так назвать сооружение о четырех ногах, изрезанное вдоль и поперек национальными орнаментами и вязью. Неплохо сидеть на многовековой мудрости отцов и богов.

– Ну что, будешь дуньку валять? – спросил я без ангажементов.

– Какую дуньку? – хмуро поинтересовался Лао.

– Где ведомость, лимонное существо?

– Какая еще ведомость? – стал елозить телом Лао.

– Ведомость выплаты обещанного гонорара.

– Ах-х-хя! – это он так душевно расхохотался.

Я не расист, но, когда вот так безобразно поганят одно из лучших качеств, дарованных человеку, – смех, меня очень и очень коробит.

Лучше русского человека никто не может так славно и безалаберно смеяться.

– Куда ты пропал? А мы уже собирались тебя оплакивать!

Он сделал печальное лицо.

Автоматчики стояли в дверях с бессмысленными, надменными рожами. Такими же изображались в фильмах эсэсовцы, стоящие у дверей своих группенфюреров. Они подсмотрели такую стойку: локотки назад. Правда, были в два раза мельче «нордических».

– Ты обещал мне вернуть паспорт, деньги. Ты обещал освободить Пат. Где она?

Лао вновь рассмеялся. Это ему далось с большим трудом.

– Неужели ты не понял, чужеземец, что она давно работала на нас? Она проститутка, у нее нет морали; вы, русские, ищете философскую справедливость, пытаетесь самоочиститься, почистить других и всякая такая глупость… Мы заплатили ей, и она тут же согласилась сказать, где ты прячешься. Вспомни, когда она отлучалась. Она ходила звонить нам. А потом подыграла в «похищении». Никогда не верь проституткам, приятель. Они продаются тем, кто больше заплатит.

Лао затрясся от хохота, три его подбородка тоже веселились.

Я уже ничему не верил. Он подтвердил то, о чем говорила Мария. Проститутка – изначально существо обманутого доверия. Мир сделал ее шлюхой, и она ненавидит весь мир. Нет ничего хуже тайной проститутки или той, что покаялась и завязала с древней профессией. Это обещание не имеет ни цены, ни срока давности в обе стороны шкалы времени. Для меня в этой стране время стало изогнутым, кривым и замкнутым, как транспортир на 360 градусов. В который раз я шел по одному и тому же кругу?

– Я предусмотрел вариант, – кивнул я в сторону «эсэсовцев», – если вы захотите меня уничтожить. Я направил письмо в российское посольство своему знакомому атташе. Там все расписано. Если со мной что-то случится и если я не буду через три дня на территории посольства, – продолжал блефовать я, – он направит мое заявление в полицию, я тоже его написал. Там все подробно, и про тебя, Лао, и про Шамиля, и про запуски «мух».

– И про Марию?

– И про нее тоже, – ответил я без запинки.

– А ведь она тебя спасла, – укоризненно заметил Лао, пристально глядя мне в лицо.

Я чуть не поперхнулся, но выдержал паузу.

– Меня спасли туристы.

– А Мария сказала, что это она тебя спасла. Мы ее можем позвать, и она подтвердит.

Она, как всегда, оказалась хитрее меня. Она вела свою игру, чтобы вырвать свой кусок в прибыли от наркобизнеса. А я был пешкой, солдатом, исполнителем чужой воли в этой кокаиновой войне. Я был нужен ей, поэтому она и спасла меня для своих целей. Все стало на свои места.

Я пожал плечами и попросил пригласить даму.

– Попозже, – сказал Лао.

– Да-да, все очень логично, – после потрясения стал вслух размышлять я. – Вы посылаете вертолет, он расстреливает меня, как одноразового бойца, потом вам становится стыдно, вы посылаете похоронную команду во главе с Марией, чтобы предать меня земле – конечно, из чувства благодарности за выполненную работу. Как трогательно и сентиментально!

– Какой вертолет? – Лао вскинул свои выщипанные, как у гомосексуалиста, брови.

– Такая летающая «стрекоталка»! Из нее строчили из пулемета, а я улепетывал, как заяц. Наверное, сверху было очень смешно.

Лао ориентировался на ходу. Все же я прибыл без приглашения. Теперь он пришел в себя и стал забавляться. Он вдохновенно врал, что ничего не знал про вертолет, они посылали за мной катер, но не нашли, посчитав, что я пропал без вести. А потом у них были проблемы с полицией…

Короче, он заврался, и я уже не верил ни одному его слову.

– Кстати, если ты обратишься в полицию, то за контейнеры с «кокой», которые ты запустил, получишь по суду, как ты знаешь, пулеметную очередь или, в лучшем случае, пожизненный срок. Но долго не проживешь, тебя убьют через неделю после приговора суда. У мафии длинные руки, не правда ли?

– Короче, давай деньги, документы, и мы расстаемся! Три дня – крайний срок, и полиция получит письмо, и ты уже никогда не сможешь использовать новый способ транспортировки кокаина. Стоит ли? – Я встал.

«Эсэсовцы» дернулись, направили на меня стволы.

Лао тоже поднялся, молча вышел. Он вернулся через несколько минут и прямо от дверей швырнул мне красную книжечку. Наверное, часть жизни он провел, метая бумеранги в джунглях. Паспорт приземлился точно у моих ног. Я поднял его и спрятал в карман.

– Деньги будут только завтра.

Он еще что-то сказал «эсэсовцам» и ушел в свои покои. А меня подтолкнули и повели по коридору в глубь здания, потом заперли в глухой комнате без окон. Здесь были кровать, холодильник, туалет, шумел невидимый кондиционер. В холодильнике было пиво, вода трех сортов, виски и желтые сосиски. Все это я съел в течение двух часов. А потом заснул, не снимая трико.

Я очнулся, почувствовав чьи-то ощупывающие взгляды.

– А, проснулся, собака! – дружелюбно сказал Веракса. Он стоял над моим изголовьем, будто собирался меня отпевать. – Смотрю на тебя и думаю, кого же ты мне напоминаешь…

Он наморщил лоб и отвернулся. Я ощутимо представил, как шевелились две его извилины, пытаясь совместить подзабытого покойника Раевского с безвестным бывшим спецназовцем по фамилии Кузнецов. Но на интуицию и эвристическое мышление он был не способен.

Тут появился еще один знакомец – Шамиль Раззаев собственной персоной, гладко выбритый. Это вот я был с виду как моджахед. С порога он сказал:

– За деньгами пришел? Ты или слишком хитрый, или слишком глупый. Значит, чукчи не добили тебя? Решил искать справедливости?

Выразив свои чувства, они повели меня в холл. Окна были черными – стояла ночь. Там уже сидели Лао и Мария. Она вскинула на меня печальные глаза, я заметил припудренный синяк и припухшие губы.

Спектакль продолжался.

– Привет, Мария, – сказал я.

– Идиот, – ответила она сквозь зубы.

Вот и пойми ее логику.

Мне указали на кресло. Лао, приняв председательствующий вид, начал:

– Господу богу было угодно, что наши дороги опять пересеклись. И если это предписано свыше, то от этого не уйти. Надо плыть по течению реки Жизнь.

«Еще расскажи про два основополагающих начала Ян-Инь», – подумал я. От таких напыщенных речей меня всегда тошнило, потом обязательно следовала какая-нибудь гадость. Так и случилось: Лао предложил мне продолжить сотрудничество с ними.

– Вы не успокоитесь, пока я не попаду за решетку или меня не сожрут акулы.

– Не стоит не доверять старым друзьям.

Его облезшая голова была похожа на идеальное яйцо. «Яйцо» прямо-таки светилось любовью ко мне.

– Ха, – отреагировал я. – Сколько раз вы меня обманывали!

– То, что ты до сих пор жив, – это уже большой показатель нашего доверия и повод для серьезного разговора, – изрек Лао.

Тут уж нечем было крыть. Уцелеть среди этих крокодилов – редкостная удача.

– И что же вы мне предложите на этот раз? Путешествие на воздушном шаре с загранпаспортом в зубах?

– Подробности потом. Ты достаточно многофункционален, поэтому у меня нет сомнений, что ты выполнишь и эту задачу. Работа очень интересная, как раз для тебя. Слегка приправлена риском, ведь ты не любишь преснятину? Рекомендую согласиться и обещаю хороший гонорар.

В моем кармане торчал мятый, грязный, со следами от воды загранпаспорт. Это ничего, что он был такой измученный и старенький. Он давал мне самое главное: возможность выбраться в Россию. И они на всякий случай проводили бы меня, посадили на самолет и помахали желтыми ладошками. Вдруг я действительно подготовил на них «бомбы»-компроматы?

– Хорошо, – сказал я. – Но я сначала хотел бы встретиться с Пат.

Мария демонстративно фыркнула.

– Зачем она тебе нужна? – усмехнувшись, спросил Лао.

– Она нужна мне всего лишь как проститутка.

– Ты можешь выбрать любую, мы оплатим тебе самую дорогую. Даже включим это в контракт. – Лао оживился, а присутствующие мужчины, включая «эсэсовцев», сдержанно рассмеялись.

– Мне нужна именно она, – настаивал я на своем.

– Но мы рассчитались с ней и не представляем, в каком борделе ее искать.

Лао состроил такую физиономию, будто имел дело с подростком, который повредился умом от первого любовного опыта. Не хватало еще сентенций на темы морали.

Я сказал, что сам буду искать ее. Потом они долго пытались у меня выведать, собираюсь ли я расправиться с ней за измену, предупредили, что и за проститутку можно получить смертную казнь. В общем, пугали, то есть отговаривали. Вот это-то меня и настораживало.

А Марию я вообще не понимал. Она тихо сидела в дальнем темном углу, а потом я заметил, что кресло ее уже опустело. Она исчезла, будто превратилась в легкий дымок от кальяна. Кальян стоял на ковре, а трубку от него усиленно посасывал Веракса.

– Хорошо, – неожиданно быстро согласился Лао. Он вообще быстро все просчитывал. Главное – прибыль, которую он вновь собирался заработать на мне. – Хорошо, – повторил он, – но мы не можем дать тебе на это больше трех дней. И по некоторым причинам не можем помочь в поисках: проститутками я не занимаюсь. Скажу тебе честно: я не хочу, чтобы кто-то сказал, что Лао вторгается в чужую сферу и его люди ищут какую-то публичную девку. Что скажут в обществе о моей репутации? И еще условие: ты должен отдать свой паспорт.

Ни минуты не задумываясь, я вытащил документ и швырнул. Паспорт раскрылся и, помахивая листками, красной птицей приземлился у ног Лао. Я все глубже засовывал голову в пасть этому чудовищу. Но уже не мог остановиться. Пат была единственным человеком на планете, которому я рассказал о чудовищной препарации моего лица. И она поверила и пожалела меня, несчастного, потерявшего лицо. А Мария, раскусив меня, поторопилась бросить. Мне не дадут обмолвиться с ней ни словом. И захочет ли она общаться со мной?

– Мне дадут аванс – хотя бы из отобранных у меня денег?

Получив три сотни долларов, я вышел на волю. Ночная жизнь продолжалась, навстречу попадались одурманенно-счастливые люди, кто пьян, кто просто весел; разноцветье рекламы, вывески «night-club», «lady’s massage», «stripshow», искрящиеся гирлянды огоньков на деревьях под розовеющим небом. Светало…

Сутенеры с туманными лицами звали меня под крыши борделей; располневшие мамки демонстрировали живой товар. Раскрашенные девочки стоически сдерживали зевоту и улыбались кукольными улыбками. Все хотели меня совратить. Я кивал, пощипывая бороденку, спрашивал о девушке по имени Паттайя. Мне демонстрировали всех, мол, какая разница… Но ее не было.

В очередном «учреждении» меня попросили подождать. Я закемарил в уютном кресле. Меня нежно разбудила мамка. Рядом с ней стояло толстенькое создание лет шестнадцати; дева источала свежий запах шампуня. «Это – Патта!» – сказала хозяйка, ткнув пальцем в толстушку.

– Патта, да не та! – вскричал я.

Не мог же я стерпеть такой безобразной подмены!

Я бродил бесцельно у бесконечных торговых рядов с очками, бижутерией, часами, сувенирами и прочей малохудожественной дребеденью, среди которой преобладала культовая композиция из четырех слонов; все это, и в придачу весь Таиланд, мне предлагалось немедленно купить. Но мне нужна была всего лишь моя худая обезьяночка.

Потом я набрел на дешевую столовку на втором этаже. Кафельный пол и стены, металлические столики с пластиковыми столами ностальгически напомнили общепит. Я заказал у хозяина-китайца макароны с жареным яйцом и острый салат из местных овощей. Время до вечера коротал на берегу моря. Ветер шумел в пальмовых кронах, на двадцатиметровой высоте висели кокосы – маленькие ядра. Срываясь со свистом вниз, они методично пробивали черепа глупым, как куры, европейцам.

Вечером я снова бродил по горячим неоновым улицам города. Красный свет плясал на моем лице, временами на меня накатывали тугие мысли о полной бесцельности существования. Я продолжал порочное и тоскливое путешествие по публичным домам, саунам, массажным салонам, разыскивая среди сонма узкоглазых лиц лишь одно нужное. В голове крутились слова хитрого Лао (при минимуме общения человек наиболее подвержен навязчивым мыслям): «Мы оплатим тебе самую дорогую девушку… Даже включим это в контракт!»

Выбившись из сил, я делал перерыв, пил пиво и снова продолжал свой беспримерный поход по борделям…

На следующий день слух о странном европейце пошел гулять по улицам. Меня уже знали почти все проститутки города. Накрашенные обезьянки атаковали меня, то одна, то другая тащили за руку и, стуча себя пальцами в маленькие груди, говорили, что их звать Паттайя. Они искренне веселились, потому что были очень юны и, несмотря на препаскудную профессию, им хотелось играть и радоваться жизни.

Я позорно бежал с центральных улиц и, наняв мальчишку на «Хонде», колесил по окраинным заведениям.

Но было тщетно. Меня просили остаться, обещали неземной рай с красавицами, которые улыбались мне с публичного подиума, но я холодно отказывался от сомнительных, прямо скажем, удовольствий.

Потом я вновь уснул под шум прибоя. Утром меня разбудили мальчишки-мусорщики: они с грохотом выгребали из урн жестяные банки из-под напитков, собирали бумагу, упаковки и прочий мусор на пляже. Я поплелся к автобусной станции, купил билет до Бангкока и через несколько долгих часов был в столице. Нет, я не собирался обследовать все публичные заведения этого гиганта: на это мне бы не хватило и тройной старости. Я отправился туда, где впервые встретил Пат, однозначно решив, что поиски надо всегда начинать с начала.

Заведение сэра Артура Вилкинса не претерпело изменений, все та же стеклянная одноэтажка. Помнится, хозяин собирался затеять перестройку – добавить второй этаж, но, видно, чего-то не хватило: или спроса на проституток, или денег на кирпичи.

Я осторожно приоткрыл дверь, почему-то мелькнула мысль, что мне могут здесь сделать засаду. Вилкинс сидел на своем обычном месте в стеклянной конторке, правда, весь вид его более соответствовал прежней фамилии Вилкин. Нестираная рыжая майка, облезшая до гадливости голова, сизый нос. В потянувшем сквозняке почувствовался привычный запах «Смирновской». На подиуме сидели пять с половиной девиц. Одна при моем появлении почему-то вышла, потом снова заглянула с зазывной тоской. Я даже не сумел разглядеть ее лица: маленькая хрупкая фигура в ярко-алом кимоно.

Пустующий зал показался мне еще более маленьким и убогим. Похоже, здесь редко мыли полы. При моем появлении Вилкин с натугой оживился, вперив красные очи, молвил:

– Какую даму желает джентльмен?

Как и прежде, они все были пронумерованы.

Он не узнал меня.

– Это я, Вилкин, забыл? – спросил я по-русски.

– А-а, – протянул он. – Оттянуться пришел. Рад видеть…

А я, как всегда, забыл, что, оставив прежнюю личину, поменял свое лицо. Кого же ты вспомнил, старина «сэр Артур Вилкинс», а скорее сделал вид, что узнал? Да мало ли здесь шляется русских плейбоев, упорно торопящихся перетрахать то, что отцы недотрахали…

– Кого хочешь?

– А чего такой слабый выбор?

– Времена… Конкурентов много, девочек переманивают, скоты узкоглазые!

– Зачем же так? – не без ехидства спросил я. – Ведь эти люди и эта земля приютили тебя, на телах этих девочек ты кормишься.

– Ты коммунист, что ли? Так иди, вали отсюда, мне делом заниматься надо!

– Я пошутил, Андрюха, просто давно не был здесь… Не обижайся.

– Ну, чего, бери чего-нибудь, и удачи тебе в любви! – мрачно посоветовал Вилкин. – Пятьдесят баксов.

– У тебя работала девушка по имени Пата. Мне нужна именно она.

– Спохватился… Ее давно переманили. Да не ты ли ее и увел? – Он пристально вгляделся мне в глаза.

Вместо ответа я спросил:

– Нет ли у тебя чего-нибудь выпить? Я угощаю!

– Тебе сюда принести?.. Ладно, пошли в мои покои…

Он дал знак одной из девушек, и она проворно заняла место в конторке. А мы прошли по узкому коридору в маленькую комнатушку. Она была оклеена какими-то паршивыми обоями, в центре стоял стол, застеленный клеенкой, деревянные табуретки, у стены – замусоленный диван, на полу – простенький палас, в углу – старый отечественный транзисторный приемник «ВЭФ». Но еще более меня умилили пожелтевшие фотокарточки «Beatles», «Rolling Stones», «Bee Jees». Все это было приклеено к стене. На столе стояла фотография в поблекшей рамке: трое парнишек в расфуфыренной армейской форме – дембеля! Я огляделся, и у меня ностальгически закружилась голова; с щемящей нежностью оценил детали быта: граненые стаканы, стальные вилки и ножи с пролетарской символикой на ручках, сотня советских значков на развернутом знамени пионерской дружины какой-то средней школы, иконки со святыми.

Я выразил восхищение.

– Это еще ничего! – самодовольно ответил Welkinson – Вилкин. – Глянь, у меня под столом стоит настоящая катушечная «Комета» – первый отечественный стереомаг. И на полном ходу… Я здесь, браток, полностью воспроизвел мою коммунальную хату в Ленинграде. И, когда становится особенно тоскливо среди этой цивилизованной азиатчины, врубаю «Come together» битлов. Последний диск у них самый проникновенный. Да? Я, кстати, в Питере был одним из ведущих битников – бас-гитара. Слышал команду «Железная рапсодия»? Нет, мы не были металлистами. Отнюдь… Это потом уже эта грязь пошла… Ну что, Володя, выпьем, что ли? – Он достал «Смирновскую» из пыльного шкафа.

Я не удивился, если бы он назвал меня даже Адольфом Гитлером. Но ведь он, черт возьми, попал в точку!

Мне захотелось срочно поглядеться в зеркало. У меня даже лицо зачесалось.

На подоконнике торчал осколок зеркала, и я без удовольствия в него заглянул.

– Это тоже из Союза вывез, – заметил попутно Вилкин. – Там на таможне все шизели, когда проверяли мое барахло. Особенно от зеркала. Даже на спектральный анализ отправляли. А я им, представляешь, пропел: «С любимым барахлом не расставайтесь!»

Я внимательно изучил в зеркале уже знакомое лицо. Хотя никак не могу привыкнуть.

– А женщину не захватил, с которой «не расставайся»?

Вилкин погрустнел. Не надо было спрашивать.

– Сначала хотел – денег не было. Когда деньги появились – уже было поздно. Я даже не знаю, что с ней. Написал ей одно письмо, она ответила. А больше не стал. И, что называется, пошел по рукам. Недостатки полового воспитания в Совковии. Давай, Вовка, выпьем за нерушимую!

Я с отвращением выпил, не спрашивая, что он имел в виду. После чего поинтересовался:

– Так где же девушка по имени Пата?

– Но ведь это же ты, гад, от меня ее увел!

– Э-э, я всего лишь поигрался и отпустил.

– Я вот морду лица твоего, извини, забыл, у меня хреновая зрительная память. А вот когда ты заговорил на нашем… У меня, Вован, стопроцентный музыкальный слух. Даже стопятидесятипроцентный! Нет людей с двумя похожими голосами. Это ты знаешь? Даже всякие там жонглеры-пародисты не смогут повторить: голос уникален. А я тебя сразу вспомнил, когда тебя, нищету, привела девчонка. А потом мы пили виски, и я повез тебя к Лао. Кстати, ты мне обещал за это пятьсот баксов!

– Помню. Но сейчас отдать не могу.

– Ладно, потом отдашь – шестьсот! – он засмеялся.

– Ну а ты сколько от них получил, прохиндей? – поинтересовался я. – Ты что, не знал, на какую работенку меня сосватал? Они хотели утопить меня в океане вместо платы. Но я, как видишь, не так прост. Вот так!.. А кто эта девчонка – смылась при моем появлении? Я не успел рассмотреть ее лицо.

– Может, она пошла в туалет! – пожал плечами Вилкин.

– Это была Пат! Приведи ее сюда.

– Чего ты тут раскомандовался! – недовольно пробурчал он, но подчинился. Еще бы: со мной мафия не справилась, а это сильно впечатляет.

Я пошел вслед за ним.

– Как звать ту девушку, которая ушла? – спросил я у коллектива массажисток.

– Тим!!! – ответили мне хором.

– А где она?

– У нее кончилась смена! Она ушла, – пропищала худышка с верхнего ряда.

Все закивали головами, глядя то на меня, то на хозяина.

– Вот видишь, – с укором сказал Андрей, – а ты мне не верил, человеку, который пустил тебя в самый сокровенный уголок своего дома.

«Уж лучше бы ты принимал меня в неуютном пятизвездочном отеле, нежели в этой конуре с голой лампой без абажура на сером потолке».

– Пойдем водку пить, а? – Он смотрел на меня по-собачьи.

Мы вернулись в сокровенный уголок – в конуру. Вилкин пустился в сопливые воспоминания о своей былой жизни. Он тер плешь, потом глаза, стучал кулаком по столу. Он рассказывал, как качал мускулы при помощи штанги: его девушка была плотного телосложения, и ему предстояло вынести ее из загса. Он заработал немереные деньги на разных финансовых махинациях, прокатил и кинул кучу подельников и поэтому вынужден был скрываться в этой далекой нелюбимой стране. А месяц назад его случайно обнаружили былые соратники по коммерции. Они вновь разбогатели, накопили денег на заграничные вояжи, Багамы и Таиланд, и в один прекрасный момент неожиданно забрели в его заведение.

– Они меня не били. Они назвали такую сумму, от которой волосы у меня сначала стали дыбом, а потом начали спешно покидать мою голову, как крысы с тонущего корабля… Скажи, я сильно облысел? Что мне делать? Давай я возьму тебя к себе в охранники! Соглашайся! Я буду платить тебе по тысяче баксов в месяц. И все мои девочки будут твоими, хоть зажрись.

Не хватало мне только конфликтов с питерскими бандитами! Я кивком поблагодарил и перешел к делу:

– Слушай меня внимательно, пьяная свинья! Лао приказал мне привезти девчонку! Где Пат?

– У меня ее нет! – выкрикнул Вилкин и неумело полез драться.

Я отшвырнул его как котенка. Он отлетел под стол, видно, ударившись о магнитофон «Комета» – сразу заиграла жуткая стереофоническая музыка.

– Я помогу тебе, если ты скажешь, где Пат! – крикнул я.

Он видел только мои ноги и общался с ними на равных.

– Вы, сударь, перекати-поле, у вас полностью отсутствует жизненная концепция. Человек, не имеющий собственности, – потенциальный преступник. Такие, как вы, не имея ничего, обычно считают, что имеют все. Вы, наверное, член КПСС?

– Член ЦК КПСС… Давай вылазь.

– Спасибо, я здесь пережду непогоду, – ответил он и глубоко вздохнул.

Я уселся на диван. Сэр Артур выключил магнитофон, выглянул наружу, посмотрел нетрезвым разбегающимся взглядом и спрятался снова.

– Я не буду тебя колотить.

– Если ее не убили, то она жива, – заметил он.

– Дальше! – поторопил я, не оценив мудрость.

– Она всегда нравилась Лао. И когда он появлялся у меня, то не упускал случая с ней развлечься. Ты не ревнуешь? К проститутке нельзя ревновать, потому что это все равно что ревновать к общественному автобусу, в котором все ездят.

– Ты набираешь штрафные баллы…

– И Лао тебя вовсе не посылал. Ты лжешь! Потому что твоя девчонка, скорее всего, в его тайном борделе. Для своих. Об этом борделе никто не знает. Лао рискует. По конвенции ему нельзя содержать бордели. Потому что он подгреб наркотики. А то и другое в Таиланде нельзя. Жадных съедают акулы – в прямом смысле. А он жадный, и скоро его тоже…

Он не договорил и вылез из-под стола наружу. Потом он снова стал уговаривать меня стать его телохранителем, так как «желтым» доверять нельзя. Рано или поздно они сдадут его, как чужака, причем в тот самый момент, когда он будет отдавать ежеквартальную дань полиции.

Он постарался сделать хитрое выражение лица, каким его можно сделать в тяжком алкогольном опьянении, и вновь стал меня покупать:

– Если я тебе скажу адрес борделя, где скучает твоя красавица, будешь на меня пахать? Мы будем вести интеллектуальные беседы, ты не перетрудишься. Надо просто попугать этих придурков…

Я не стал спрашивать, почему он не обратился в полицию – ясное дело, Королевство Таиланд менее всего интересовали былые разборки и трудности сэра Артура Вилкинса.

Посему я налил по полному стакану. Сэр махнул, я пригубил.

– Говори и не торгуйся, – наставлял я. – Ты же всегда был хорошим парнем, хоть и подставил меня этой мафиозне. Ай-я-яй, сдал с потрохами, как дешевого раба, бесплатного лоха, расходный материал, вроде магазина с патронами. Хотя, Андрюша, за патроны тоже платить надо. Да-да, злобной «машинке» со стопроцентным КПД! Придурку, поверившему на честное слово и готовому на все! Русский характер, загадочная душа, рубаху – в клочья: и никто не разгадает, откуда в том парне вселенская дурь?..

Я вошел в раж, чувствуя приближение того, что называют «моментом истины».

– А ты здесь сильно поумнел: сдал, не дрогнув, своего соотечественника! А ведь это святотатство: ты ж водку со мной пил и колбасой закусывал. Как же ты мог, гад ты тайский, фигня из-под ногтей, гнилуха, свинья плешивая, урюк вагинальный…

Вилкин замямлил: верный признак ломового опьянения:

– Володечка, я н-не знал, что они так с тобой… нехорошо.

– А ты говоришь: пятьсот долларов. Это ты у меня должник. Вечный… Знаешь, как поступают настоящие джентльмены в твоем случае? Они безапелляционно спускают курок, стреляя в свою голову. Самосатисфакция, понимаешь.

Вилкин «поплыл». Опухшее лицо попыталось изобразить неряшливую улыбку, но уголок рта тут же потек вниз. Я поправил его падающий подбородок. Он негодующе, по-лошадиному, мотнул головой.

– Вилла «Семь Пальм»… К югу от Паттайи, за шоссе Сакхумвит, пересекаешь его начисто, и к югу километров восемь. Там у него целый гарем. Так говорят, но я там не был…

Прощаться не стал. У местных отморозков взял напрокат мотоцикл. До курорта Паттайя преодолел долгую пустынную плешь, потом еще два часа мчался по побережью, затем повернул на север. Звезды подсказывали мне путь. Я управлял двухколесным зверем, одновременно прикидывая, как бы мобилизовать весь мой прошлый потенциал спецназовца.

Как всегда, неожиданно родился план: молниеносный блицвопль.

Любимое время для спецназа – ночь. Люди мускульной силы обожают себя, но они не любят яркого света, несмотря на то, что он так выгодно подчеркивает их мышцы. Черная ящерица избирает бросок. Когда ее хватают, она жертвует своей плотью.

Я черная ящерица, которая выбирает ночь.

Наконец я подъехал к заборчику из ажурных железячек.

Ежели б я попробовал перелезть через него, то сразу бы поддел на колышек свою печенку или желудок. Здесь негде было спрятаться; поэтому для наблюдения я подыскал уютную канаву. Судя по ее наполнению, черноокие тайки втихаря сбрасывали сюда мусор. В дождливое время здесь, как в речке, плыли окурки, гнилые ананасы, банки-жестянки, не исключено, и жертвы уголовных войн.

Как найти ключ к ханскому гарему?

Я залег вместе с мотоциклом. Если б моя душа умела летать, то я бы в тот же миг перелетел через этот помпезный забор, ринулся в сладостные покои моей блудницы. Подхватил бы ее за шкирку и тут же унес в край сверкающих снегов – Россию.

Аминь…

Главное, чтобы она не простудилась от перемены климата. Но на это есть я – великий и душевный обогреватель всех женщин мира.

Я вдохновлялся на победу, но не знал, как преодолеть простейший забор.

Неожиданно вдалеке вспыхнул раскаленный свет фар. Они резанули по глазам, автомобиль мчался на высокой скорости.

Я мгновенно превратился в дорожную пыль. Да, было дело, меня пытались сделать «лагерной пылью» в Бутырской тюрьме, куда меня упекли за подброшенную врагами в мой рабочий стол меченую «взятку». Тогда я поклялся, что стану «пылью» и вылечу из-за решетки с ближайшим порывом ветра… Все уже было готово к побегу. Но мои былые начальники из Федеральной службы налоговой полиции, а точнее, прокурорский протест дал мне волю. И выпустили меня в материально сущем виде, признав абсолютно невиновным…

Самоободряющие воспоминания промелькнули вспышкой. Я приметил на дороге промоину, метнулся в нее и залег. В оставшиеся мгновения я от души присыпал себя придорожной пылью – и превратился в часть полотна. Если водителю это место приглянется, то проложит колею прямо по мне.

Мне в очередной раз повезло. После недолгого червивого существования надо мной, не вильнув на мою спину, проехало нечто тяжелое и четырехколесное. Я благодарил бога и каялся: вот печальный пример – никогда не сбивайтесь с пути, ибо ваш неверный шаг может превратить вас в пыль или накатанную колею.

Машина остановилась перед воротами, я ловким змеенышем прополз по колее вслед за автомобилем, и, прежде чем бездумные железные створки автоматически замкнулись, оказался на территории виллы.

Спасибо ливням и дождям, которые сделали эту замечательную вымоину на дороге. Спасибо также туману и прочей сырости.

Туман – любимая погода спецназа. Он дает возможность испытать себя на ориентацию, незаметно подойти к врагу и громко спросить, где, например, находится вражеский туалет, а потом, зазевавшегося и обмякшего, увести в мокрую тучу.

Настоящий спецназовец может превратиться во что угодно, хоть в сырую плесень, на которой вдруг поскользнется от мгновенного утомления вражеский солдат…

Моя тень метнулась и вместе со мной застыла на белоснежной стене виллы. Какой-то мазилка изобразил на ней извивающиеся лианы с яркими цветами. Если здесь заточили мою девчонку, то она, вздыхая от тоски и скрипя зубами, могла любоваться этими прелестями.

Впрочем, не стала бы моя малышка поскрипывать белоснежными зубками! Она бы гневно сверкала черными огнями глаз и тихо страдала по ей лишь одной ведомому предмету страсти. Может, это был школьный дружочек по имени Кий, или Цыц, Тюнь, не исключено, что и Бгнумпэньдум, что в переводе – Дерево, Говорящее на Я-Зыке Лю-Бви.

Здешние девочки-тайки – большие притворяшки. Они крепко захватят тебя своей маленькой ручкой и поведут, большого белого бычка, в туманную заводь скользкого, мыльного и очень порочного массажа.

И – теряй свою голову!

Но, потеряв, не забудь одеться, а голова, может, и сама прискачет. И аккуратные тайки поставят ее на место, зная, что от такой их милости снова приплетешься к ним, готовый выложить еще больше зеленых бумажек или местных купюрочек с портретом вечно молодого императора, похожего на умного студента-очкарика.

Все эти сумбурные слова, словосочетания, мысли пробежали у меня в голове буквально за доли секунды. Я вдохнул жаркий пряный воздух, неземные запахи вскружили голову. Приник к окну; но стекла-витражи с цветными разводами не пропускали тайну этой виллы. Медные узоры на двери. Бассейн с подсветкой…

И вдруг мне показалось, что я услышал голос Пат. Еле сдержался, чтобы не ворваться в покои, разметав похотливое окружение. Она здесь – и это было наградой за все мои муки и прегрешения. О том, что она может отказаться от меня, отвергнуть зыбкое счастье на краю пропасти, которое предлагал ей, я даже не помышлял.

Она вышла на крыльцо вместе с какой-то девушкой. Пришлось затаиться в кустах, как сексуальному злоумышленнику. Они молчали, я слышал их дыхание и шелест шелковых халатиков. Маленькие женщины-куколки, волосы туго спеленаты на затылке, губы ярко накрашены. Вышли подышать свежим воздухом, обсудить свои маленькие проблемы или тихо помечтать о несбыточном счастье. Пат что-то сказала, прожурчал ее голос, и у меня екнуло сердце. Девушка ответила и вскоре ушла. Пат осталась одна.

И вдруг меня как пронзило: что я творю! Не вмешивайся в ее жизнь, не взламывай сумрачной силой устоявшуюся судьбу наложницы тайского хана. Будда предопределил линию ее жизни, она такая, как есть на этой далекой земле, под этим сказочным небом, в этот отрезок времени. Я же в это мгновение – сгусток отрицательной энергии, зло, которое ломает равновесие, внедряется, взрывает энергетическую гармонию. Я – Хаос. Фамилия у меня такая…

Пат спустилась с лестницы, остановилась в пяти шагах от меня. Она сложила руки в ладонях, что-то прошептала, вздохнула, повернулась и медленно пошла к бассейну. Там она сбросила на траву кимоно, оставшись обнаженной, ступила на бордюр и, красиво изогнувшись в воздухе, нырнула; долго плыла под водой, появилась в противоположном конце бассейна; ухватившись за поручни, быстро вышла из воды. Цветные огоньки на мгновение осветили ее изящное тело. Я, к сожалению, не успел присоединиться. Она же, накинув халат, направилась к дому, не догадавшись о моем существовании.

Я – Хаос. И оттого мне так жалко стало себя, что даже запершило в горле. Не пил часа четыре, глотка стала сухая, как пятка пустынника. Я невольно закашлялся.

– Кто там? – встревоженно спросила Пат.

– Это я, Володя, – с трагизмом в голосе прошептал я.

– Ты?! – Она изумленно распахнула глаза. – Как ты пробрался сюда, зачем?

Девочка-шалунья, восточная загадка, невеста ночи, принцесса порока, обрадуйся же, наконец!

– Да вот, водички зашел попить.

– Уходи немедленно, а то тебя убьют. Сейчас сюда придет Лао со своими бандитами.

Она тревожно оглянулась.

– Он-то мне и нужен… Здесь охрана есть?

– Есть. Он только что приехал и ужинает на втором этаже. Там у них пост наблюдения… Я не знаю, что мне с тобой делать.

– Для начала пригласи меня в гости.

Она всплеснула руками.

– О чем ты говоришь! Это тюрьма… Мерзавец Лао издевается надо мной. Он настоящий садист. Он ничего не может, пока я не начинаю кричать от боли. Это продолжается часами… Когда-нибудь он убьет меня и выкинет в океан, чтобы меня съели акулы. А я не хочу…

Ее начало трясти.

– Пройди вперед и выключи свет, – приказал я.

Она повиновалась. Оказывается, я был меньшим злом в ее несчастной жизни.

Когда цветные окна погасли, я осторожно ступил на крыльцо. Шаг мой был тихим, как у храброй рыси, но сердце подводило – барабанило, как на параде. Пат протянула мне в темноте свою прохладную ручку, я схватил ее, как путеводный компас. Приключения продолжались.

Она довела меня до двери и подтолкнула вперед, а сама вернулась и включила свет в холле.

Послышался недовольный женский голос, скрипучий, как ключ в старом замке. Пат что-то резко ответила, вошла за мной в комнату, поспешно прикрыла дверь. И тут ее независимый вид как рукой сняло, она с шумом перевела дух и через мгновение была в моих объятиях.

– Что ты сказала ей?

– Это хозяйка. Я сказала, что выключатель барахлит. Она нас не видела, у нее своя комната… Что же делать?! Лао вот-вот должен появиться. Он всегда приезжает по пятницам и велел подготовить меня к ночи.

– Дай мне, пожалуйста, воды. – Я кивнул на холодильник.

– Да, прости, ты ведь за этим приехал, – произнесла она растерянно, без тени иронии.

Баночку сока я осушил в три секунды и попросил еще. Пат протянул мне большую бутылку.

Вдруг раздался стук в дверь. Пат побледнела, заметалась.

– Это он!

Но послышался голос хозяйки. Я прыгнул на подоконник, задвинул занавеску.

Вошла толстуха и нудным голосом стала что-то выговаривать. Пат соглашалась, послушно кивая. «Вот прыгнуть бы сейчас на нее, подобно бабуину с пальмы», – помечталось мне. Бабка тут же бы околела от страха.

Из всего разговора я понял только «Лао».

Хозяйка продолжала брюзжать, а Пат вдруг топнула ножкой, тоже что-то сказала насчет Лао и буквально вытолкала ее.

– Старая дура, – сказала Пат, закрыв дверь на ключ. – «Ты готова, ты готова к приходу господина Лао?» Спросила, что это тут за странный запах. А ей сказала, что пожалуюсь Лао, потому что мешает мне настроиться для любви и тогда ей самой придется ублажать господина.

– Так мы и поступим: отдадим ему толстуху.

– Тихо, – вдруг замерла Пат, глаза ее округлились от страха – насколько могут округлиться у тайки. – Идет! Боже, что сейчас будет… Ты будешь убивать его? – Она снова стала метаться. – Я не знаю, куда тебя спрятать. Иди в ванную комнату.

– Там слишком сыро. Я предпочитаю пуховые постели.

Ни разу в жизни не спал в ботинках в постели. Был у меня молодой боец из глухого туркменского кишлака, пастух, так вот, он спал не раздеваясь. Считал неприличным.

Я погрузился в перо; Лао, оказывается, был неженкой. Пат накрыла меня одеялом, забросала подушками. Бутылку с водой я взял с собой, чтобы сладко, по-младенчески посасывать. В дверь уже стучали.

«Интересно, протрезвел ли мерзавец Вилкин, чтобы продать меня в очередной раз Лао?»

– Ты, кошка сиамская, почему так долго не открывала? – с порога набросился Лао. Он говорил по-английски, так как по-тайски едва изъяснялся.

– Я от старухи закрылась. Она ко мне пристает, господин. Мне кажется, что она лесбиянка.

Лао расхохотался.

– О-о, какие тут у вас секретики. Ты скучала по мне?

– Да, господин Лао. Вы так редко приезжаете ко мне.

– Всю неделю я думал, что бы нам еще такое вытворить. И я придумал, это будет для тебя моим сюрпризом. Это будет фантастика с элементами мазохизма…

– О-о, господин!

Я прел под одеялом, слушал эту мерзость и запивал ее сладкой водичкой. Лао пыхтел, как мартовский конь.

– Быстрей раздевай меня. Теперь – в душ! Я хочу побыстрей смыть грязь города, который носит твое имя. Паттайя, ты у меня будешь сегодня верещать особенно звонко и задушевно, как колокольчик. Кстати, ты выполнила мое задание, маленькая негодяйка? Я тебе приказал придумать что-нибудь пикантное. Иначе я буду сечь тебя до исступления…

Голоса затихли – послышался шум воды и уханье Лао. Видно, толстяк обожал холодный душ. Я хотел было вылезти на свет, но решил сначала высосать воду: никак не мог напиться после гонки на мотоцикле. За три часа на раскаленном воздухе иссох, как пустынный кизяк.

Они вышли, Лао покряхтывал; я понял, что Пат привычно вытирала его жирное тело.

– Я что-то придумала, господин. Это как раз несет элементы мазохизма, как вы изволили выразиться.

– Ну-ну, давай-давай, – разрешил он.

У него было отличное настроение и зверское желание наброситься на девчонку. Я же чувствовал себя большим хитрым насекомым, которое жило в постели, слушало всякие гнусные речи и по ночам впивалось в спящие тела.

А «колокольчик» явно что-то задумал.

– Давай обвяжем твою «штучку» петелькой и будем играть в лошадку, – сказала она.

Я услышал сопение и шорох, кажется, Лао переместился на пол.

– Хи-хи-хи, щекотно, – послышался его писклявый голос. – Ты хочешь кататься на мне и стегать меня плеткой? Маленькая негодяйка…

Я услышал звук плетки по телу. Пат взвизгнула.

– А теперь можешь подергать меня, мерзавка! В постель, живо!

Я напрягся – я никогда не чувствовал себя таким постельным человеком, как в это мгновение. Одеяло улетело, и я увидел перед собой отвратительное голое существо, а оно в свою очередь – одетого бородатого дядю со скрещенными на груди руками и в огромных десантных ботинках.

– Как вы сюда попали? – строго спросил я, открыв глаза.

Он чуть не лопнул от страха, но реакция не изменила: Лао тут же метнулся к двери. Не успел: я выбросил вперед нож, приставив к его горлу. Он взвизгнул, хотя я даже не дотронулся до него.

– Мне больно, дура!

Тут я заметил, что Пат держала туго натянутую веревочку, вроде вожжей, которая уходила под брюхо Лао. Он стоял на карачках, от страха покрылся пупырышками и был похож на огромный перезревший лимон. Пат снова дернула шнурок.

– Вот тебе элемент мазохизма!

– Ай!

Тут я понял, к чему была привязана удавочка.

– Вы два идиота! – дрожа всем телом, выдавил Лао. – Вы же не выйдете отсюда. Сейчас сюда приедут мои боевики… Лучше сразу бросьте свои шутки. Чего ты хочешь? Свой дурацкий паспорт и деньги на билет?

– Нет, я решил остаться в Таиланде. Мы немножко развлечемся с тобой: у Пат, оказывается, есть интересные задумки. А потом я тебе отрежу голову и утоплю ее в океане. Так же, как ты поступал со своими врагами. С Шамилем и Джоном договоримся, все-таки земляки, и продолжим твое дело… Ну а паспорт и мои деньги ты вернешь мне прямо сейчас.

– Поехали! – оживился Лао.

– Побежали! Возьми телефон и позвони своим придуркам, пусть привезут паспорт и мои одиннадцать тысяч баксов. А чтобы они ничего не заподозрили, скажешь, что завтра в полдень у тебя встреча со мной.

Лао неохотно взял трубку, глянул желтыми тигриными глазами, набрал номер и сказал все, что я требовал. Лао еще раз сделал попытку меня попугать, на что я демонстративно включил утюг. И толстяк тут же корректно умолк.

Через полтора часа в дверь постучали. Пат приняла на пороге пакет, сказала слуге, что хозяин отдыхает и просил не тревожить до завтрашнего вечера. Только посыльный ушел, зазвонил телефон. Трубку сняла Пат.

– Это Шамиль, – тихо сказала она в сторону.

– Скажи ему, что приедешь послезавтра вечером, – порекомендовал я, продолжая держать нож у горла китайца.

Он беспрекословно подчинился, понимая, что петля все туже затягивается не только в причинном месте.

Мы крепко связали ему за спиной руки и ноги, заткнули рот кляпом и в таком виде положили в постель. А чтобы он не имел возможности даже шевельнуться, Пат предложила конец шнура подвязать к люстре. Так она и сделала, получив шанс отыграться за все побои и унижения, которые претерпела от толстяка. Теперь Лао не мог и на сантиметр дернуться, не повредив детородный орган.

Потом Пат сбросила полотенце, которым была обвязана, достала из шкафа трусики, джинсы и прочую канитель, быстро оделась и осторожно вышла во двор.

– Никого, – тихо сказала она. – Все спят, охранник на втором этаже.

Лао покрылся сетью морщинок-трещинок и вот-вот должен был взорваться от злости. Мы оставили для него легкую музыку, попрощались и тихо вышли во двор. На втором этаже разноцветно мерцал телеэкран. Охранник бессовестно нарушал инструкцию. Но, видно, хорошо изучил привычки своего похотливого шефа. Привычки сильных надо знать лучше, чем свои.

Замок на воротах открывался с пульта. Я поддел металлическую щеколду: с внутренней стороны это было простейшим делом. Мы вышли, чуть приоткрыв створки. Мотоцикл в готовности дожидался меня. Некоторое время, не заводя, катил его по дороге, Пат помогала слабыми ручонками. Потом с гиканьем мы оседлали «зверя», сразу рванув под сотню километров в час.

– Тебе надо в город? – прокричал я.

– Нет!

– А документы?

– Они у меня с собой. – Она похлопала по сумочке, которая болталась на боку.

Самое большее, мы могли рассчитывать на сутки. Если Лао не развяжет путы, или его не освободят, если подлец сэр Артур Вилкинс не продаст, если крокодил не съест…

Я мог бы убить и одного и второго, но это не входило в мои новые принципы. Мое прошлое в лице Раевского, исполняя воинский долг, стреляло и убивало. И в том прошлом меня тоже пытались убить. Но сейчас я верен другим убеждениям. Человек с хорошей фамилией Кузнецов не будет убивать своих врагов, хотя и не будет курить с ними трубку мира. Ведь так прекрасно ощущать себя незапятнанным. Так я думал, обдуваемый таиландским ветром, с девчонкой, крепко обхватившей меня и повизгивающей на поворотах. Ей было все равно, куда мчаться, ей тоже хотелось очиститься от грязи прошлого. А что может быть лучше этого?

Под всеми ветрами мы въехали в город-гигант. Бангкок источал всевозможные испарения цивилизации. Чем огромней город, тем чаще приходят в нем мысли о никчемности существования. Самые свободные здесь – нищие; большие деньги дают лишь призрачную свободу, по сути, закабаляя хуже тюрьмы. Они отпускают лишь только на том свете.

Никогда я еще не испытывал такого пьянящего чувства свободы. И несколько тысяч долларов в моем кармане совсем не мешали ему.

На прокатном пункте я сдал мотоцикл, на такси мы поехали к российскому посольству. До рассвета оставалось совсем немного. Мы погуляли в окрестностях, зашли в утреннее кафе, попросили кофе. С одиннадцатью тысячами долларов мы чувствовали себя миллионерами.

К девяти утра мы были у нашего посольства. Измученный местной экзотикой охранник долго не хотел меня пускать, потом так же долго мусолил мой изжеванный невзгодами паспорт, наконец пропустил. Пат осталась ждать у ворот. В посольстве работал мой знакомый чиновник по фамилии то ли Брызговикин, то ли Брызжейкин, а может, и Булдырин. Имя я помнил точно: Рафаэль. Он носил длинные волосы, зачесанные назад; по его большому, покатому, как трамплин, лбу всегда текли струи пота, которые он сметал ажурной бумажной салфеткой. Он говорил с английским акцентом, скорее наигранным, чем приобретенным. В разговоре всегда выдерживал многозначительные паузы, а если проситель-посетитель пытался их заполнить, Рафаэль тотчас делал нетерпеливое движение рукой.

Я попросил доложить обо мне. Он появился через полчаса с обычным надменным выражением на лице, слегка кивнул на мое приветствие. Тут же при мне он прицепил «бабочку», сел в кресло и предложил сесть мне.

– Слушаю вас, – холодно произнес он, не выразив никаких чувств и давая понять, что все мои проблемы ему глубоко безразличны.

– Нужно получить визу на девушку. Она гражданка Таиланда.

Рафаэль поморщился:

– В чем проблема? Сдавайте документы – и все сделаем в установленном порядке.

– Мне нужно сделать это сегодня.

– Это невозможно. – Он стал подниматься.

– Подождите. Я оплачу все расходы.

– Есть порядок, определенный инструкциями. Сроки рассмотрения заявлений, проверки. К чему такая спешка – она преступница?

– Нет. Но есть обстоятельства, которые вынуждают нас поторопиться.

Я вытащил листок и написал на нем «1000 $».

Рафаэль отрицательно покачал головой.

– Физически невозможно.

И он снова сделал попытку встать.

– Одну минуту…

У нас оставалось несколько часов. Рано или поздно Лао освободят, сэр Артур давно проспался. Нас не выпустят. Лао не простит унижения, тем более унижения на глазах подчиненных. Он отдаст все свои деньги, чтобы поймать нас и изощренно казнить на глазах своих сподвижников, которые видели его позор.

Я перечеркнул 1000, написал «3000».

Рафаэль снова покачал головой. Отступать было некуда, я написал двенадцать тысяч долларов.

– Оставшиеся – на билеты, – я развел руками.

Рафаэль поколебался.

– Я постараюсь. Но если у нее в полиции нет проблем. Мне нужно будет делать оперативный запрос.

– Проблем у нее нет.

– Давай половину суммы и паспорт. Вторую часть – соответственно.

Он вздохнул, зачем-то снял «бабочку» и с сожалением посмотрел на меня. Если бы я не заплатил ему деньги, он не удержался бы от «мудрого совета» типа: «На кой черт так напрягаться из-за какой-то тайки. Они все абсолютно одинаковы, как штампованные куклы в детском магазине».

За деньги можно купить поучительные советы. За деньги можно и успешно избавиться от них.

– Приходи к семи вечера, – сказал он, с ловкостью фокусника пряча деньги вместе с «бабочкой». – Как раз успеешь на самолет.

Я вышел на улицу. Пат исчезла! Кровь хлынула в лицо. Я беспомощно покрутил своей глупой головой – ее не было. Только идиот мог надеяться, что самое безопасное место – российское посольство… Я лихорадочно осмотрелся, пытаясь чутьем определить врагов. Теперь очередь за мной, они наблюдают из-за угла, из машины, я шкурой почувствовал это, они ждут, чтобы я ринулся на поиски. Со жгучим стыдом я почувствовал неумолимое желание шагнуть назад за крепкие двери посольства, попросить «убежища». Физического… Лао распутался, или его освободили – он дал команду своим людям в Бангкоке. И они были здесь раньше нас. Мне хотелось плакать. Проклятая страна! Или проклят я? Почему все люди отдыхают как люди, аэробусами увозят местных девчонок в Европу, а у меня одни проблемы?.. Гадкая мысль змеей скользнула в голове: а может, Пат – всего лишь хитрая игрушка в руках Лао? Он забавляется со мной, ждет, пока я сам не приползу и попрошу искупить вину готовностью на самое рисковое дело. После чего мне все равно капец…

Где ее искать в этом паукообразном городе?

И вдруг я увидел ее. Кровь хлынула в обратном направлении. Я даже закачался от слабости. Она сидела в кафе на другой стороне дороги и через стекло махала мне рукой. Конспираторша! Я побежал, припрыгивая, как молодой жеребец. Я набросился на нее, а она очень удивилась, отчего я так сильно испугался. Хотя я был не прав, в нашей ситуации она поступила очень разумно.

Мы помчались подальше от посольства, где нас могли подцепить, как карасей на крючок; мы решили зарыться в городские дебри, как черепахи в ил, не высовывая носу, спрятаться в грошовых забегаловках.

Мы приехали в аэропорт, нашли кассу, купили один билет и еще один забронировали. Без паспорта здесь тоже ничего не давали.

Мы прятались в большом городе, как зайцы, спасающиеся от половодья, прячутся в плавнях. Жара аэропортовской автостоянки подстегивала. Суровый климат родины звал, притягивал, как клекот журавлей, плывущих в небесной синеве.

В такси моя маленькая мартышка прижалась ко мне так доверчиво, что я даже испытал легкое возбуждение. Она хотела слиться со мной, впиться в мою плоть, не поцелуем, равным дуновению ветра, а бесконечным проникновением.

Ненадежный хитрец Рафаэль принес в двух пальчиках документик, я мысленно скакал от радости. Отдав вторую часть оговоренной суммы, мы уехали в аэропорт. Там прошли все положенные официальные залы, заполнили серьезные бумажки, которые позволяли нам пересекать невидимые, условные в небесах границы. Сказать, что мы не волновались, значит солгать. Не выдержав, я дважды оглянулся. Кажется, в толпе мелькнула суетливая фигура Шамиля. Он, сомнений не было…

Поздно, Шома, поздно. Иншалла…

Малорослые и морщинистые, как на подбор, пограничники (или таможенники) с огромными штемпелями в руках механически шлепали в паспортах печати и, резко и недовольно покрикивая, отправляли бестолковых туристов за разделительную черту, за которой уже лежала дорожка к Родине-маме.

Аэробус поглотил нас, как пригоршню мятных конфеток, предлагаемых при взлете.

Мы не верили своему счастью. Громадное одухотворенное существо без всякой нашей помощи оторвалось от земли, поджало колеса и незаметно поглотило высоту. Мелькнули увеселительные заведения, хрустальные билдинги, высоченные дома-цилиндры, украшенные красками рекламы…

Если вы летите не менее 10 часов, обязательно найдете для себя объекты симпатии и отвращения. К примеру, слюнявый голландец, который выкрикивал непристойности на своем языке, а также его молодая, но рыхлая дама, тоже пьяненькая, мне однозначно не понравились. Она дергала его за руку, пытаясь урезонить, но чаще хохотала, возбуждаясь оттого, что их гнусности мало кто понимает.

Чем больше куражилась эта гадкая парочка, тем более мне хотелось, чтобы они каким-то образом зацепили меня. Голландец сидел в желтых шортах, далеко выставив в проход длинную мосластую ногу. Я нарочно задел ее и смачно выругался. Слюнявый заклекотал что-то пренебрежительное, махнув дымящейся сигаретой перед моим носом. Я взял стакан с минералкой и вылил ему на голову. Парень опешил от неожиданности и замолк. Послышался одобрительный гул. Поклонившись публике, я сел на место. Пат вместо порицания вздохнула и снова склонила голову на мое плечо. Нервное напряжение истощило ее.

Нейтрализовав голландца, я вновь принялся за архитрудную, как сказал бы пролетарский вождь, задачу изучения людской массы. Кроме наших скучных «быков» с крестами и цепями на шеях, на борту со мной продолжали воздушное путешествие несколько молодых дам. Они вели себя подчеркнуто независимо, дабы дремлющие «быки» не подумали начать свои грубые и однозначные ухаживания. Дамы понимали, что парубки с цепями – отъявленные жлобы, в Таиланд летали ради экономии без русских женщин – тайские девчата гораздо дешевле и покладистей. И по этой причине дамы, кстати, тоже весьма непростые штучки (небось от таких же жлобов отдыхали-каникулярничали), совершенно не воспринимали наше «бычье». Впрочем, кое-кто из них с любопытством поглядывал на меня, думал, что же я буду делать с Пат по приезде в аэропорт Шереметьево: сбегу, отпросившись в туалет, или повезу с собой.

– Жениться на ней буду, – сказал я соседке, сидевшей впереди, которая уже несколько раз оборачивалась, бросая любопытные взгляды то на меня, то на Пат. – И будут узкоглазые дети. Ясно?

Женщина стремительно покраснела и даже не сказала, что ей в принципе все равно. Потому что сразу оценила мой возможно более серьезный выпад.

За мной сидел старичок чукотских кровей. Он потрогал меня костлявой лапкой и сказал умудренно:

– Почему узкий глаза плохо? У меня – узкий глаза, отец – узкий глаза, мать – узкий глаза, жена – узкий глаза, пять брата – узкий глаза, дети – узкий глаза, внуки – узкий глаза! Все – узкий глаза! Все хорошо живем!

Я выразил полную солидарность.

Слева от меня, на соседнем ряду, читал газету «Newspaper» вполне приличный пожилой человек. Его роскошные седые волосы ложились на воротник серой рубашки, явно это был стиль прически, а не просто небрежность. Дымчатые очки скрывали глаза. Наверное, он меня незаметно изучал. Но интуиция и сверхчувствительность, которую я не потерял с потерей лица, подсказывали мне, что сосед, то ли от нечего делать, то ли по привычке, пытался анализировать и делать какие-то свои выводы. То есть он занимался тем же, чем и я, с той лишь разницей, что он обратил на меня внимание гораздо раньше, нежели я на него.

После определенного этапа изучения типичный «наблюдатель» обыкновенно задавал простейший вопрос. Например: «Вы не помните, на какой высоте мы летим?» Или же: «Не скажете ли, какая разница во времени с Москвой?» И тот, и другой, и третий подобные вопросы совершенно неинтересны своим ответом: не все ли равно, двенадцать километров высоты или одиннадцать, или какое время в Москве – все равно раньше не прилетишь. Характер и стиль человека определяют по таким мелочам, как тон отвечающего собеседника, шутливая реакция или врожденная угодливость.

Я решил первым взять собеседника «на зуб».

– Вы не знаете, какая температура за бортом?

Мне показалось, что мой голос задребезжал, расщепился, при этом рот соседа раскрывался синхронно с моим.

Мы оба одновременно задали один и тот же вопрос! Мои брови поползли вверх, а у собеседника появилась сизая испарина на очках.

Я поторопился продолжить с долей шутки:

– Вы хотите прогуляться за бортом?

И вновь мой голос завибрировал, как отрывающееся крыло самолета – мы вновь ответили одновременно, и – слово в слово. После чего нам только и оставалось, что расхохотаться. Он снял очки – и я увидел его странные глаза, в которых прыгали маленькие бесенята. Такие глаза были у моего давнего знакомого – профессора Святозарова.

– Вы случайно не из Зазеркалья? – поторопился сказать я, дабы мой необычный собеседник не отреагировал той же фразой.

– Вы опередили меня, я должен заявить вам протест по поводу такого обезьянничества.

– Странно как-то все получается, вы что – читаете мысли? – спросил я.

– Ни в коем разе. Смею утверждать, что и вас можно обвинить в этом…

Пат посапывала. Она впервые летела на самолете и до того измучилась, истосковалась по свободе, что только в металлическом цилиндре на десяти тысячах над морем чувствовала себя в полной безопасности.

Мы с соседом умудренно покачали головами – совсем дитя. Знал бы этот старый дуралей, сколько сил мне стоило, чтобы вытащить ее из той клоаки!

Мы познакомились.

Я ограничился именем, а сосед представился-проанкетировался:

– Доктор филологии, профессор Чернорижский Глеб Сергеевич.

– Какая редкость среди этой публики… И в какой области вы специализируетесь?

– Сейчас занимаюсь детективами и авантюрными романами.

Я удивился.

– Неужели такая низкопробщина является предметом исследования науки?

– Да что вы, молодой человек! Никогда литературоведение не занималось мутными потоками всей этой чепухи. Хотя кое-кто из моих коллег и пытается выловить в них золотую рыбку. Настоящая литература так же отличается от этих «бестселлеров», как изысканная кухня от общепита.

– Так вы только что сами сказали, что занимаетесь детективами и авантюрными романами.

– Сказал – потому что, к моему стыду, их пишу. Настоящая литература, тем более наука о ней, сейчас никому не нужна. За исключением, может, немногих писателей.

– Вы пишете с отвращением? – поинтересовался я.

Передо мной сидел человек, воплощающий трагизм эпохи, персонаж, изодранный страстями и в конце концов тайно продавший свои убеждения за гонорар. Что у него творилось в душе? Наверное, то же, что и у монашки, сладострастно и с ужасом занимающейся тайной проституцией.

Чернорижский загадочно усмехнулся.

– И вы знаете, Володя, это оказалось увлекательным делом. Я привык работать по пятнадцать часов в сутки. Но за мою научную работу перестали платить, это никому не надо. Образовался вакуум, время потеряло цену, появился его избыток, к лекциям готовиться практически не надо, я помню их наизусть. Жена меня безустанно пилила, и вот я решился на такой «подвиг». В течение месяца я прочитал ворох покетбуков, изучил тайные пружинки подобного жанра и даже сделал наброски статьи на эту тему. Главное, я определил основные психофизиологические и чисто подсознательные аспекты влияния подобной литературы на мозг читателя. То есть какие факторы определяют успех или неудачу детектива. Еще немного времени ушло на то, чтобы с помощью компьютерной программы определить основные схемы построения произведения… Я издал одну детективную книжку, потом вторую, третью. Никто из моих коллег и, тем более студентов, об этом моем поприще и не догадывается: я пишу под псевдонимом Евгений Крамер. Но вам это говорю под большим секретом.

– А может, зря скрываете? Даю гарантию – молодое поколение, ученики вас поймут и оценят вашу многогранность.

– Какая, к черту, многогранность! Мои рафинированные мальчики и девочки, утонченные интеллектуалы, придут в ужас и будут меня презирать. – Чернорижский усмехнулся. – Представляю, что будет, если они прочитают хотя бы пару сцен, где крутые ребята подменяют двойником директора ФСБ или организуют ложное покушение на президента страны. Хотя, возможно, они оценят постельные сцены…

– У вас богатая фантазия. Дадите что-нибудь почитать из своего?

– Дам… – не очень охотно отреагировал Глеб Сергеевич. – К сожалению, никто не интересуется моими главными трудами. Я ведь доктор наук, членкор Российской академии наук, нескольких зарубежных академий.

И он с треском провел ногтями по отросшей щетине.

– Не грустите, профессор. Может, именно как автор детективов вы и останетесь в благодарной памяти потомков. Кстати, у меня был знакомый профессор, Святозаров. Он преподавал экономику социализма. А когда начались перемены и его наука оказалась нежизненной, он ушел бомжевать. Он попал в сложную ситуацию, жена продала квартиру и удрала с любовником в Америку. Он ночевал где придется, подрабатывал грузчиком в универсаме – как бы наложил на себя епитимью.

– Многие люди науки потерпели крах. Но, я вам скажу, все, кто проповедовал или, так сказать, практически осуществлял «коммунизм», выплыли, сделав крен в другую сторону. Хуже всех, как ни странно, живут те, кто всегда был вне идеологии: ядерщики, физики, математики… И я прозябал, пока не придумал новую забаву – писать «дюдики». Никогда не думал, что стану автором подобной муры. Кстати, мне пришлось попутно собирать новые слова, эти жуткие выражения, жаргонизмы; я, может, составлю словарь. Между прочим, слова, как и люди, могут рождаться уродами. Особенно часто – в уродливые времена. Революционный «новояз»… И вот теперь я тоже участвую в изнасиловании русского языка. Главный редактор советует мне побольше трупов, грязи, секса и уголовного жаргона. И я суетливо запроституировал… Хе-хе. Но зато теперь я могу позволить себе поехать, как сейчас говорят, «оттянуться». И не жалею. Жену отправил отдохнуть во Францию… Как вам Таиланд? Удивительная страна! В ней столько же экзотики, как и мира, спокойствия, согласия и буддистского рационализма. Я даже не знаю, как мне использовать все эти разноцветные впечатления для крутого боевика.

И тут меня будто потянули за язык.

– Я могу дать вам материал для сюжета.

– С удовольствием. Кстати, вы так ничего о себе не рассказали. Впрочем, я не даю вам даже открыть рта.

Нельзя сказать, что профессор был неплохим слушателем. Он сначала с трудом осваивал превратности моей судьбы, видно, пытался примерить на себя эти малопонятные зигзаги. В его жизни, вероятно, все было запланировано на годы вперед. Поступление в университет, аспирантура, научные статьи, кандидатская, докторская, коллоквиумы, конференции, семинары, принципы народности, партийности, доступности и непрошибаемости. Теория научного наслаждения искусством социалистического реализма.

Профессор кивал, и я позволил себе отвлечься вопросом:

– Глеб Сергеевич, все хотел уточнить, на чем вы специализировались?

– Не вдаваясь в подробности – это традиции русской и советской батальной литературы в творчестве Толстого, Шолохова, Фадеева, Казакевича, Симонова и других.

Я поблагодарил и продолжил рассказ. Пат сладко причмокивала во сне. Бог знает, что ей снилось. Я погладил черную головку, она во сне благодарно прижалась ко мне.

Профессор с восторгом выслушал историю о том, как я отказался принимать вторую присягу в украинских погранвойсках: «Есть еще настоящие офицеры!» Он плакал, когда я рассказывал, как умирал в полицейских застенках мой друг Валера Скоков, а я ничем не мог ему помочь. Он потирал руки, слушая истории всех моих побегов из недружественных лап полицейских Молдовы, укрепрайона чеченских бандитов и прочее. Мы уже подлетали к Москве, когда я тихо поведал о том, как мне сделали пластическую операцию. И тут, кажется, запас его прочности исчерпался, но не только прочности – и доверия тоже.

– Не ищите шрамы на моем лице. Все они сосредоточены в других местах. И, поверьте, их предостаточно.

– А что было дальше? – тихо спросил Чернорижский.

– А дальше – у меня никого не осталось во всем мире, кроме этого маленького существа.

Я погладил Пат по щеке, она тут же открыла глаза и спросила по-русски с трогательным акцентом:

– Приехали?

Мы летели всю ночь, догоняя утро. И не догнали, приземлившись только в полдень. Я помог Паттайе облачиться в пуховую куртку, купленную перед отлетом (на вторую, для меня, не хватило денег). Через «трубу» прошли в здание аэропорта.

Профессор попрощался со мной и протянул визитку.

– Мне бы очень хотелось встретиться с вами и услышать продолжение вашей истории. Позвоните, пожалуйста, если будет желание, и назначьте встречу на любое время.

– Хотите написать новый авантюрный роман?

– Скорее тут материал для трагедии.

Москва встретила нас крепким морозом и холодным солнцем. Пат с ужасом увидела, что у нее изо рта вырываются клубы пара. Но еще больше ее поразил снег, она наклонилась и взяла горсточку. Снег посыпался между пальцев, как сухой порошок.

– Ты что – снега никогда не видела?

– Только в холодильнике… Как тут холодно. Лицо щиплет!

Она попыталась высунуть ладошку из длинного рукава, но у нее ничего не получилось. Я подхватил сумки, и мы рысцой побежали к стоянке автобуса. Пат все время путалась в длинной куртке: в такой одежде никогда не ходила. Она пыталась приподнять полы, одним словом – умора! А меня, разморенного тропическими пляжами, пробрало основательно. Когда подошел автобус, мои кости так промерзли, что при сгибании в суставах трещали, привлекая внимание. Пат посинела, как недозревший баклажан. В автобусе она села у окошка и подавленно смотрела на бескрайние белые поля, пустыри, заснеженные ели. На каждой остановке в автобус ломились люди в однообразных темных одеждах.

– Как дела? – спросил я, беззаботно стуча зубами.

– Хорошо, – прошептала она фиолетовыми губами.

– Мне тоже! – не стал врать я.

Все-таки вернулся на Родину, да еще с экзотической девчонкой, которую непременно возьму себе в жены. Знакомые лопнут от зависти.

Подумал об этом – защемило. Нет у меня никаких знакомых. Давно бы пора обзавестись, да вот сам с собой еще толком не познакомился…

Потом мы нырнули в теплую утробу метро. Но я так и не согрелся: со всех сторон меня обжимали мороженые дубленки и шубы. На переходе сержант милиции проверил мои документы.

– Бомжуешь? – спросил он строго.

– Моржую! – ответил я.

Комната, которую я получил от ведомства, находилась в коммунальной квартире на Полянке. Старый дом неприлично обветшал, от него отваливалась штукатурка. Купцы, которые здесь жили, приходя глубокой ночью, скрипели половицами, вздыхали от хмельной усталости и валились на пуховые перины. Конечно, они не потерпели бы такую разруху. При коммунистах эти дома стали коммунальными. Они мельчали, обрастая изнутри новыми перегородками. А если их ломали, то уже вместе с самими стенами. Дом давно был безнадежно больным. Тут даже стены чихали.

Но мою гостью не испугали даже запахи в подъезде. Я постучал в дверь: ключи безнадежно потерял в Таиланде. И был несказанно рад, когда открыл сосед – мужчина с плутоватыми глазами (его звали Толя Красницкий). Иначе пришлось бы вышибать дверь ногой. Запасной ключ висел на гвозде. Я с трудом отомкнул комнату – пальцы одеревенели, но уши уже оттаяли, и я четко услышал поставленный вопрос:

– Сосед, на демонстрацию оппозиции пойдешь? Жириновцы грузовик водки обещали для сугреву.

Не ответив, я захлопнул дверь. Мы в мгновение ока разделись, я кинул Пат свой махровый халат, схватил ее за руку и потащил в ванную. Сбросив последнюю одежку, залезли в ванну. Вода была как кипяток, но от холоднющих эмалированных стенок мы покрылись миллионом пупырышек. Кран выгнуло от напора воды, мы с блаженством внимали грохоту, горячие волны окатывали нас почти как в океане. Так мы сидели час или два, понемногу подпуская кипятку. Потом, обмотавшись полотенцем, я постучал к соседу. Он, лежа на диване, читал какую-то газету. Я протянул ему пятьдесят долларов и попросил взять пару бутылок водки, шампанское и какой-нибудь еды. Сосед, не выказав никаких чувств, молча взял деньги. Прежде чем хлопнула дверь, я вновь погрузился в воду.

Потом мы уснули, разбудил нас жизнерадостный стук в дверь.

– Эй, мореманы, не утопли?

– Выплываем! – сообщил я. – Сготовь чего-нибудь горяченького.

Я вылез из ванны, сел на край, почувствовав, как закружилась голова.

– Согрелась? – спросил я девушку.

– Согрелась! – повторила Пат.

Она схватывала язык на лету. Ее головка и душа были чисты, как школьная доска для первоклашек.

Мы ужинали вместе с соседом. Он ни о чем нас не расспрашивал, говорил больше о себе. Из его путаного рассказа Пат, конечно, ничего не поняла. А я в течение вечера набрался самых разрозненных сведений. Красницкий работал могильщиком.

«Самое страшное, – доверительно сообщил он, – выкорчевывать старые кресты». А еще под большим секретом он поведал, что является председателем тайного общества «Разбуженные сердца». Потом он цитировал куски из Ницше, Шопенгауэра и некоего Клаксонера. Последним оказался сам Красницкий – это был его творческий псевдоним, а труды его – желтые машинописные страницы – показал лишь издали, предупредив, что их еще никто не видел и не читал.

…Вскоре мы привыкли к его странностям. Одна из них была – приводить на свои сборища первых попавших под руку людей. Правда, кроме чистопородных бомжей. Не знаю, чем он прельщал. Девушек-студенток притащил из подземного перехода, они играли на двух прехорошеньких скрипках. Был еще молчаливый человек, который раздавал маленькие карточки. Я видел его в метро и наблюдал, как тот вручал человеческой веренице разноцветные бумажечки. Доставал он их из чемодана-сумки, стоящей у его ног. Пару раз я, прикинувшись спешащим в метро, прихватывал бумажные квадратики. Содержание было скучным: предлагалось устроиться на «очень выгодную работу».

Красницкий подбивал меня пойти агитировать за его общество «Разбуженные сердца» у проходных заводов и фабрик. За эту работу он даже обещал денег. Водились у него какие-то спонсоры. Но за «агитацию» ведь могли и лицо начистить. Пролетариат прозябал без денег…

Красницкий сказал, что меня неплохо бы испробовать в роли трибуна. То есть народ должен тянуться ко мне не с кулаками, а с распахнутыми сердцами.

Он внезапно исчезал на три-четыре дня, затем так же неожиданно появлялся в коридоре в своей заскорузлой майке…

Мы с Пат предавались любви. И почти всегда в тот самый момент, когда мне было очень хорошо, подсознательно я думал о том, сколько же у нее было до меня мужчин. Серая похотливая вереница… Я простил ей все. Но эта кивающая, всепонимающая, насмешливая толпа преследовала меня всегда, даже в те самые-самые мгновения…

Эти дни я выходил только в ванную. Пат готовила еду. Она как-то сумела договориться с соседом, и тот услужливо ходил в магазин и приносил все, что бог на душу положит. В принципе мы были довольны. Может, Пат и заказывала что-то другое, но выбор в нашем угловатом магазинчике не давал возможности для широкого размаха. На четвертый день, утомившись от тайского массажа, тюленьего образа жизни, я бодро вышел на кухню. Красницкий тупо смотрел на плиту. Оказалось, перекрыли газ.

– Нет хуже смерти: быть зацелованным толпой, – сочинил я вялый афоризм.

– Толпа не ропщет лишь тогда, когда ее загривок в крепкой длани. – Красницкий ерзал на стуле, подзадоривая меня продолжить стихотворное состязание. Но я тут же остыл, как наша плита.

* * *

Наутро мы просыпались счастливыми. Мы смеялись, вытряхивая на пол кошелек, мелкие купюрки падали на пол, как последние листья зимнего сада. А утром Пат смотрела на узоры окна и никак не могла понять, какой кудесник и зачем успел так повеселиться над морозным стеклом.

Большую часть времени мы проводили под моим солдатским одеялом. Порой на меня накатывали грустные мысли о будущем – будущее не ассоциировалось у меня с безбедным существованием, ни одна звезда на небосклоне не давала даже проблеска надежды.

А смуглое тельце отвлекало от земных забот, не давая мне покоя ни днем, ни ночью; маленькая заводная «девчонка-пружинка» будто опасалась, замерев на мгновение в стылой московской квартире, нечаянно замерзнуть. Я не знал с нею устали. Мы научились понимать друг друга без слов, нам хватало кратких междометий; наши глаза, встречаясь, заменяли нам все богатство, которым вряд ли может обладать любой из существующих на земле языков.

Маленькое существо дарило мне свою преданность. За окном у нас дымила котельная, потому у нас было жарко, как на экваторе. Я ходил в одних трусах, а Пат совсем перестала одеваться. Однажды ночью я проснулся, ощутив пустоту рядом с собой. Она стояла у окна, свет луны отражался на ее бедре. Я невольно залюбовался ею, прозрачная занавеска будто игриво пыталась закрыть ее. Я хотел позвать ее. Но что-то меня остановило: мне показалось, что она спит, и сейчас, не сознавая себя, стоит, маленькая тайская сомнамбула. Девочка-лунатик. Если б я ее окликнул, она, возможно бы, умерла от разрыва сердца.

Что она могла видеть за окном? Серые стены домов и сизый снег… Она положила ладонь на мерзлое стекло – и я ощутимо почувствовал холод, который передался ее маленькой ладошке.

О чем она думала – вспоминала залитую солнцем страну, которая щедро дарит так много тепла?

Я не уснул – и дождался, когда Пат на цыпочках вернулась в постель. Я обнял ее замерзшее тельце, она, не сдержав стона, с горячностью и благодарностью приникла ко мне.

Сизое утро заглянуло в окно. Я проснулся и первым делом посмотрел на морозное стекло: на нем остался отпечаток ее ладони.

Мы были счастливы, но этому безмятежному существованию приходил конец: от скудных денег уже ничего не осталось.

Пат варила какую-то воду, помешивая ее черпаком.

– Черпак – смешное слово, он символ исчерпавшихся в любви, – заметил я.

Она с радостью согласилась, хотя ничего не поняла.

Теперь каждый день я уходил на поиски работы. У меня собралась целая пачка листков, которые суют в руки на входе в метро или на переходах. Я побывал на нескольких собеседованиях. В основном там собирались доверчивые пенсионеры, наивно мечтавшие наконец разбогатеть. Ловкие мальчики-менеджеры предлагали бегать по городу и всучивать неходовой товар, который сначала предлагалось купить за свои кровные… Чтобы получить обещанные огромные заработки, надо было, по крайней мере, лететь на ракете, и при условии, что товар будут отрывать вместе с руками.

Три дня я проработал на выкорчевке старых железнодорожных шпал. Потом пришел человек в кожаном пальто и сказал: «Хрен с ними, с этими шпалами, пусть остаются!» Мне заплатили полторы тысячи рублей и сообщили, что больше работы не предвидится. Я испортил свой бушлат, на нем появились неистребимые пятна мазута. Я потребовал, чтобы мне заплатили за испорченную одежду. Но человек в коже отмахнулся от меня и еще посоветовал, чтобы я побыстрей проваливал. Я схватил его за грудки, а мои временные коллеги не захотели проявить солидарность. Более того, по призыву хозяина бросились крутить мне руки, но в этом они были не мастера. Они знали пропорции цементного раствора, могли с лету уложить бетонную плиту в ячейку с миллиметровым зазором. Но они не умели драться. Их кулаки мелькали у моего носа, как снаряды на излете. И вместе со своими кулаками они летели, продолжая закономерную инерцию. Их неуклюжие туши как бы само собой распределялись вокруг – в спонтанном порядке. Последний из штрейкбрехеров прыгал подобно гуттаперчевому мячику. Наконец он напрыгался вдосталь, кулачки его устали, он безвольно опустил их и решительно убежал.

Хозяин наблюдал за мной из своего потертого «Мерседеса». Приспустив окошко, он заметил:

– Неплохо работаешь, парень. Держи, завтра позвонишь мне по телефону!

Он протянул мне визитку. Я порвал ее на клочки, бросил в открытое окно машины и посоветовал проваливать побыстрей.

– Ну и дурак! – крикнул он мне, отъезжая.

Я не стал бросать в его машину железнодорожную шпалу.

В одну из морозных ночей я взялся писать историю человека, которому сделали пластическую операцию лица. У нас почему-то стало холодно, я время от времени грел окоченевшие пальцы на абажуре настольной лампы. Пат лежала в постели, укутавшись до подбородка, лишь блестели глаза. Последнее время она была грустной и молчаливой, но не жаловалась, старалась во всем мне угодить. Вечером я накричал на нее по пустяку: поставила чашку на самый край стола, я задел ее локтем, она упала и разбилась. Пат сжалась, будто ожидая удара. Мне стало стыдно, но я почему-то сразу не сгладил свою ошибку. Хотел обнять, извиниться, но что-то удержало. Может, я стал слишком раздражительным и не хотел себе в этом признаваться? Наше будущее уже не казалось мне долгожданным и светлым, как летнее утро на берегу Индийского океана.

Заканчивался постылый февраль. Ночи становились все короче, а дни – черней. Утреннее пробуждение было отвратительным: приходилось сразу думать о деньгах.

Свой опус я назвал банально: «Человек, который потерял лицо». Я понес его в родную редакцию, где некоторое время работал и публиковался. После подложенной бомбы, унесшей жизнь моего друга Сидоренко, многое изменилось. Сновали незнакомые люди; в кабинете главного редактора сидел кудрявый человек лет сорока пяти. Он вопросительно глянул на меня из-под стальных очков. Я чуть не назвался Раевским, но вовремя спохватился. Новый хозяин кабинета представился Львом Аркадьевичем. Кабинет отремонтировали, убрали стену-перегородку, и теперь он стал огромным и неуютным. Я протянул рукопись и коротко рассказал, о чем речь. Пока он небрежно перелистывал страницы, я заметил, что публиковался в этой газете при Сидоренко.

– И на какую тему?

– «Горячие точки», коррупция…

– Как фамилия, говорите?

– Кузнецов, – ответил я, чертыхнувшись в душе.

Дай бог, чтобы равнодушия этого сухаря хватило на то, чтобы не трепать подшивку газеты в поисках материалов, подписанных Кузнецовым.

– Я отдам этот материал корреспонденту. Позвоните завтра.

До вечера я слонялся по улицам, читал объявления на фонарных столбах, заходил во дворы магазинов, предлагая свои услуги в качестве грузчика. Женщины, пахнущие колбасой, ощупывали меня подозрительными взглядами и торопливо отказывали. Мои роскошные физические данные не соответствовали привычному для них типу джентльменов, которые ищут счастье на магазинных задворках.

В последнем продмаге я использовал всю силу своих лучистых глаз. Плотная заведующая, выслушав мою скромную просьбу «кой-чего загрузить», вспыхнула помидорным огнем, очень смутилась и пролепетала, что я пришел очень поздно. Не знаю, какой смысл вкладывала она в эти слова – моя уходящая спина услышала порывистый вздох.

Утром я вновь пришел в редакцию. Лев Аркадьевич подозрительно глянул на меня и сказал:

– Мы беллетристикой не занимаемся. У нас серьезная газета. Не знаю, как было раньше, при бывшем редакторе, но сейчас наши читатели требуют – и вполне справедливо – давать точную фактологию нашей жизни, а не вымышленные истории. А у вас, извините, какие-то фантастические операции на лице, мрачный придурок, или идиот, ничего не ясно, жуткие подвиги, приправленные экзистенциалистскими мучениями… Кто этому поверит? Попробуйте обратиться в какой-нибудь журнал. И, кстати, зачем вы обманываете? Я попросил проверить – и никакого Владимира Кузнецова, пишущего на темы «горячих точек» и коррупции, в подшивке за все годы существования газеты не обнаружено. Есть Вольдемар Кузнецов, доцент культурологии, наш старый автор, но это, увы, не вы!

– Я подписывался под псевдонимом Раевский. Полистай на досуге и найдешь! Умник выискался!

Я захлопнул дверь.

Ни одного знакомого лица. Тошнотворный редактор… И тут мимо меня проковылял печальный Андрюшка-Ниндзя с загипсованным мизинцем. Был бы я с бывшей физиономией – он тут же заграбастал бы меня в свои объятия.

– Кто обидел Ниндзю?! – крикнул я ему в спину.

Это была коронная фраза, от которой все валились со смеху. Особенно когда Андрюха – глыба мышц и сала – был удручен какими-то обстоятельствами.

Он резко развернулся, будто для молниеносного удара, мой голос – как хлыст. В глазах изумление – и тут же разочарование. Я протянул ему руку, и он машинально пожал ее. Мы молча смотрели друг на друга. Я ждал – решил дать ему инициативу.

– Голос у тебя ну один к одному, как у покойного Володьки Раевского… – Изучая меня, он оттопырил губу и стал похожим на крупного гусака. – А ты откуда знаешь про Ниндзю?

– А я его брат по отцу, – ответил я.

– Что-то общее есть! – похвалил Ниндзя. – Ты заходи как-нибудь, пообщаемся. А сейчас, извини, материал срочный сдавать надо.

Я пообещал непременно зайти, понимая, что никогда уже не приду в эти стены. По пути в метро я набрел на вывеску:

МЕЖДУНАРОДНЫЙ ЖУРНАЛ

«ФОРТУНА С НАМИ!»

Я не стал заходить, оставил конверт на проходной, попросив отдать кому-нибудь, и сразу ушел.

Сырой мороз пробирал до костей. Дороги посыпали солью красного цвета, и, несмотря на то что было около минус двадцати, под ногами хлюпала жижа. Все мысли выдуло, хоть и не было на моей голове дырявой шляпы. Ноги понесли меня к дому, захотелось залезть в горячую ванну и ни о чем больше не думать.

С порога я позвал Пат, но никто не ответил. Комната пустовала. Исчезли ее пуховая куртка и шапка. Это меня неприятно поразило: Пат никогда не выходила без меня на улицу. Неужели я снова под колпаком наркомафии? Чепуха!.. Она ушла от меня! Я бросился искать хоть какое-нибудь подтверждение этой догадке. Записки не было. Хотя как она могла написать, не зная грамоты? По-английски… Ушла по-английски! Даже думать страшно было, что будет, если ее потеряю. Последнее время я был неизъяснимо жесток, заставлял ее страдать. Она плакала по ночам. А я, тоже издерганный неудачами, испытывал злорадство.

Куда она могла пропасть – пойти в посольство Таиланда? С ее внешними данными она может тут же найти богатого покровителя. А искусству любви и всяким ласковым штучкам, от которых у мужиков подпрыгивает все естество, учить не надо. Неужели пошла на панель? Ведь проститутки неисправимы, это неоспоримый факт. Ее надо искать на Тверской или возле богатых ресторанов. Какой я лопух! Все деньги угробил, чтобы привезти сюда девчонку. А теперь ее пользует какой-нибудь «бычара»…

Меня переполнил жгучий коктейль злости и ревности, душа заныла, и, чтоб хоть как-то успокоиться, я пошел в ванную. Я лежал, прислушиваясь к малейшим шорохам, готовый, как Архимед, выскочить в голом виде, чтобы обнять морозную мою таиландочку. Нет, не могла она вот просто и внезапно сбежать. Да и куда? Она ведь не знает города. Эти мысли, теплая вода меня несколько успокоили.

Но Пат все равно не возвращалась. Я вылез из ванны, тупым взглядом проводил стремительно исчезающий в отверстии ванны водоворот. В упрощенном виде он напоминал мою жизнь. Я несколько раз подходил к окну, оставляя на полу мокрые отпечатки. Во дворе бегали хмурые собаки, они лаяли друг на друга – делили зону влияния.

Я спустился вниз, собаки уже рассеялись, видно, поделили территорию. Обошел дом, боясь упустить ее. У нее не было ключа, она ушла, захлопнув дверь. Подсознательно я чувствовал, что Пат звала меня – она попала в беду. Я бегал до тех пор, пока не заледенели мои мокрые волосы. Пришлось вернуться в квартиру.

Очень быстро стемнело – белый свет померк на глазах. Все это время я кругами ходил по квартире и в тысячный раз бросал взгляд на часы. Тянущееся время воспринималось как нечто живое и враждебное.

…Около полуночи открылась входная дверь, я подскочил, как гуттаперчевый мальчик. Но это пришел сосед. Он аккуратно постучал ко мне, я распахнул настежь, чтобы выпустить свое горе. Красницкий сразу все понял и сказал, что девчонку надо спасать. Он предложил свой мотоцикл, и я уже было собрался вскочить на него и кружить, кружить по Москве под бледными фонарями дорог. Но когда я схватил куртку, прозвучал робкий звонок – короткий и жалкий. В один прыжок я был у двери. На пороге стояла она, без шапки, несчастная, замерзшая, как цыпленок из морозилки.

– Где ты была? – набросился я. – Я чуть не помер от переживаний! Где твоя шапка?

– Мне холодно! – еле прошептала она.

Я раздел ее, затащил в ванную, тело ее было холодным, как лед. Даже в горячей воде она продолжала дрожать. Я присел рядом с ней на корточки. Она пыталась оправдаться, стараясь побыстрей рассказать о том, что случилось с ней. Но получалось еще хуже, она запиналась, подыскивая слова, переходила с английского на тайский. Я пытался успокоить ее: «Потом расскажешь о своих похождениях!» Пат просила прощения, зубы стучали, она не умолкала. В конце концов картина прояснилась.

Девочка решила, что не может быть нахлебницей и дармоедкой, а должна зарабатывать, как это делала с самого детства. Иначе раздраженный неудачами белый человек, который и не помышлял на ней жениться, мог выкинуть ее на улицу. И Пат, чтобы мне, скотине, провалиться от позора, пошла заниматься бизнесом! В чужом городе, не зная никого и ничего!

Наблюдательная девочка подметила, как тут подрабатывают нищие старушки: покупают и перепродают всякую мелочь: сигареты, воду, пиво, зажигалки. И как только я ушел на поиски заработка, она сложила в пакет все бутылки, которые нашла в квартире, и сдала их в сарае напротив дома. Там еще брали по дешевке. Потом на эту жалкую мелочь купила «LM», «Marlboro» и прочую дрянь и стала в ряд со старушками. Представляю, как бабульки шипели на смазливую девчонку. Пат сказала, что ей удалось продать десять пачек, потом она купила пятнадцать, и еще раз продала. Видно, ангельское личико было лучшей рекламой табачных изделий. Оставалось только удивляться, как она быстро разобралась с нашими деньгами. Впрочем, Таиланд – большая ярмарка, там дети не знают грамоты, но знают валюту десятка стран. Потом пришел милицейский наряд, и Пат тут же сцапали. Наверное, не обошлось без помощи старушек. Ее повезли в отделение, посадили в клетку к пьяницам и бомжам.

Пат никак не могла понять, за что ее арестовали. Старушек ведь не тронули! Я не смог объяснить ей, почему она «преступница»: нарушила правила проживания в Москве, не зарегистрировалась по месту жительства, торговала в неустановленном месте… А если бы и смог, она все равно ничего бы не поняла, потому как даже любому русскому, приехавшему в Москву, очень трудно понять, почему он должен регистрироваться – будто он террорист или припадочный.

Пат рассказала, что в клетке какая-то огромная грязная баба забрала у нее шапку и спрятала себе под юбку. Потом дежурный, или кто там, «изъял» у нее все деньги и вытолкал на улицу. Она долго блуждала, никто не понимал ее и не мог помочь – никто, кроме меня, в огромном холодном городе. Она в отчаянии ходила по заснеженным улицам, униженная, простоволосая, пока, к счастью, случайно не набрела на наш дом.

Я представил, как она, ограбленная, без копейки в кармане, искала единственного в этой огромной стране человека, который мог спасти ее. Страшная «Russia», где человек, лишенный дома, тут же погибает от холода. Для нее это было выше всех понятий, ребенку страны пальм, где очень много солнца. А тут – дикая реальность умереть на снегу. И – строчка в «хронике происшествий» о тех, кто погиб от переохлаждения. И среди замерзших пьяниц – невесть как оказавшаяся семнадцатилетняя девушка из Таиланда… И возможность мимоходом посудачить или ввернуть что-то поучительное. Я прямо-таки зримо увидел эту гадкую заметку, подписанную каким-нибудь Львом Свищевским.

Я вытер Паттайю насухо, завернул, как ребенка, в полотенце и вынес на руках. Красницкий проводил меня восхищенным взглядом.

Ванна разогрела ее, на щеках уже полыхал румянец, глаза блестели. Я уложил ее в постель, напоил крепким чаем. От ужина она отказалась.

Я был счастлив, потому что она вернулась, была рядом, говорил без умолку, рассказывал про неудачу с рукописью, перескакивал на Красницкого, лучшего друга, который хотел дать мне мотоцикл; она отрешенно улыбалась и едва заметно кивала.

А я еще ничего не понимал. Наконец стал смутно догадываться, отчего глаза у Пат так странно блестят. Я положил руку на ее лоб, он полыхал.

– У тебя температура! – расстроился я. – Ты простыла.

Почему радость всегда с привкусом горечи? Чтобы знали меру и помнили, что за все наступает расплата? Жизнь – это вечный путь к самодовольству. А счастье – всегда в железных рамках на шарнирах. Хочется увидеть дальний горизонт, а кто-то крепко затягивает винты, и понимаешь, что все было лишь ловким обманом, и сожалеешь лишь о том, что прозрение наступило слишком быстро.

Я взял у Красницкого градусник, Пат послушно поставила его под мышку. Она тяжело дышала и, кажется, не воспринимала мои слова. А мне стало плохо, когда увидел серебристый столбик на отметке «39,8».

Я знал, как перевязывать кровавые раны, делать противошоковые инъекции, останавливать пульсирующую струю крови. Но я не знал, что делать с девчонкой, у которой сильнейший жар.

– Надо ей дать что-нибудь жаропонижающее, – предложил Красницкий.

Он тут же принес аспирин. Пат покорно проглотила таблетку, запив водой. Она во всем стремилась сделать мне приятное. Мы накрыли ее несколькими одеялами. Красницкий пожелал ей поскорей выздороветь и ушел к себе.

Я заснул глубокой ночью, прижавшись к полыхающему тельцу. Утром напоил Пат чаем, поставил градусник. У нее было уже за сорок. Надо было вызывать «Скорую помощь». Почему я не сделал этого вчера?

Девушка в телефоне долго допытывала, почему надо обязательно вызывать «Скорую», а не участкового врача. Я пояснил, что никакого врача не знаю, так как недавно живу здесь, а температура очень высокая. «Вызов принят», – наконец смилостивилась трубка.

Бригада приехала через час. Вихрем вошла женщина лет сорока пяти в накинутой на плечи шубе, за ней просеменила медсестра. Еще не усевшись на предложенный стул, врач сразу определила: «Иностранка? Из Китая?»

Я сказал, что из Таиланда.

– Та-ак… Проблема. Кем она вам приходится?

– Н-невеста, – запнувшись, ответил я.

– Знаем мы этих невест, – проворчала она. – Привозите, а потом бросаете. – Она окинула взглядом убогое мое жилище и деловито спросила: – Ну, что у тебя, девочка?

– Температура сорок с половиной, – ответил я.

– Что давали ей?

– Аспирин.

– Додумались! – врач жестко глянула на меня из-под очков.

Я помог приподнять рубашку у Пат, обнажив худое смуглое тельце. Врач стала прослушивать стетоскопом. Потом дала распоряжение сделать инъекцию. Медсестра молча достала шприц и сделала укол. Я стоял истуканом и не знал, чем угодить женщинам. У меня были пустые карманы и честные глаза.

– У нее двусторонняя пневмония, молодой человек. – Женщина-врач пытливо посмотрела на меня.

– Что?

– Воспаление легких, причем в весьма тяжелой форме. Давно она приехала в Москву?

– Около месяца назад.

– Что же вы зимой повезли это теплолюбивое существо? Ей ведь надо было акклиматизироваться. Летом не могли привезти? Ведь она и снега не видела в своем Таиланде… Вот вам список препаратов, – она протянула рецепты. – Накормите свежим куриным бульоном и срочно в стационар. Иначе загубишь девчонку.

– А ее возьмут в нашу больницу? – спросил я упавшим голосом.

– Нет, конечно. Иностранку – только в платные клиники… И не тяните, по всем признакам у нее крупозное воспаление.

На ватных ногах проводил женщин…

В мои руки с другой части планеты упало маленькое существо.

Никогда я так остро не ощущал беспомощность. Мужчина, который не может содержать женщину, достоин сочувствия. Мужчина, который не в силах спасти женщину, достоин презрения. Потеряв семью, я превратился в одинокого волка, уже несколько лет отвечаю лишь за себя, моего эгоизма хватило бы на плотно заселенный дом.

Она смотрела на меня воспаленными глазами и с трудом дышала.

– Не смотри так на меня, Пат.

Отрешенный ее взгляд сведет с ума. Видит ли она меня, или перед ее горячечным взором – раскаленный полдень в ее далекой стране?

Я никогда не ухаживал за больными. Нужны деньги. Прошу денег взаймы у Красницкого. Он приносит стодолларовую бумажку. Но этого мало. Я прошу его прозвонить по справочнику в больницы, клиники.

– Что спросить?

– Скажи, что надо положить иностранку с крупозным воспалением легких. И сколько это будет стоить?

Я бесцельно мечусь по комнате, держа сто долларов в кулаке. Надо идти за лекарствами. Надо вызвать врача. Голова идет кругом.

…Поменяв доллары, я купил лекарства и вприпрыжку побежал домой. Снег трещал под ногами, люди равнодушно смотрели мне вслед. Они, наверное, думали, что я куда-то опаздываю. На работу, свидание, к открытию магазина. Но я торопился, чтобы обогнать смерть. Вороны лениво взлетали, уступая мне дорогу, я бежал, а взгляд выхватывал незначительное и пустое: неровно подстриженные кусты, бутылку, воткнутую в снег, мать с хнычущим ребенком на руках, опрокинутую урну. Все было ничтожным, раздражающим и ненужным по сравнению с тем, что я должен сделать, – победить болезнь. Ее жизнь стала моей, где начиналась ее душа – заканчивалась моя.

– Она в бреду, – сказал Красницкий, поднявшись навстречу мне со стула.

Я бросился к Пат. Она что-то шептала на своем языке, губы потрескались, влажные волосы разметались на подушке.

– Пат, ты слышишь меня? Как ты – плохо?

Она смотрела сквозь меня и не узнавала, из груди вырывался тяжелый хрип.

– Сделай ей уксусный компресс на лоб, – предложил Красницкий. – Я вызвал по телефону участкового врача.

– А она придет?

– Я на себя вызвал. А там разберемся.

Пат становилось все хуже. Через каждые пять минут я менял компрессы, она по-прежнему не узнавала меня, тихо стонала. Ее румянец на щеках становился все ярче и ярче, будто внутри Паттайи разгоралось злое пламя… Когда во взгляде ее появилась осмысленность, я тут же опустился на колени.

– Пат, милая, потерпи, мы вылечим тебя. Ты обязательно поправишься, только сильно постарайся. Сейчас придет врач. Ты поправишься, и у нас будет свадьба, хорошо?

Она слабо кивнула головой и попросила пить. Я принес ей воды с лимоном. Она выпила маленькими глоточками и снова откинулась на подушку. Я думал, что ей полегчало, но она снова впала в забытье.

А я готов был рвать волосы от досады.

Врач пришла после обеда. Красницкий пошел встречать, что-то мучительно долго говорил в коридоре – слов было не разобрать. Я тоже вышел, чтобы стать у дверей, не выпускать, если врач вдруг захочет уйти, даже не глянув на бедную Пат. В коридоре я увидел стройную брюнетку средних лет. Она укоризненно посмотрела на меня и спросила:

– Ну, где больная?

Она тоже слушала Пат стетоскопом, хмурилась, мерила температуру, которая никак не падала с сорокаградусной отметки, бегло осмотрела кучу таблеток, лежавших на столе.

– У девочки крупозная пневмония. Надо срочно госпитализировать. Сейчас же… Для иностранцев есть платные клиники…

– Я узнавал! – подал голос из коридора Красницкий. – Триста долларов в сутки. Не считая лечения и всяких процедур.

У меня голова шла кругом. Тут погибал человек, и никто не хотел с ним связываться.

– Да откуда же у меня такие деньги?!

– Обратитесь в посольство страны.

– Они три дня будут наводить справки… Это уж точно… А в нашу районную больницу можно устроить?

– Но это надо договариваться. Попробуйте обратиться к главврачу.

Она отказалась брать деньги и ушла, еще раз предупредив, чтобы мы немедленно везли больную в стационар.

– Надо везти! – сказал Красницкий. В этой ситуации он соображал гораздо лучше меня. – Я поехал по больницам, а ты давай ей побольше пить.

Хлопнула дверь, простучали торопливые шаги по лестнице. И пошел отсчет времени – времени надежды. За окном взревел двигатель – Красницкий оседлал свой мотоцикл, через несколько секунд звук мотора стих.

…Однажды в зоопарке я видел умирающую тигрицу. Она лежала, прикрыв глаза, и время от времени вздрагивала. А тигр все это время облизывал ее, жалобно ревел и все метался по замкнутому кругу. Когда она умерла, он лег рядом и уже не вставал. Ему принесли лучшие куски мяса, но он не смотрел на них. Это была огромная плачущая гора. Что с ним стало потом, не знаю.

…Я держал Пат за руку, пальцы ее стали прозрачными, а проклятый румянец – все жарче. Он сжигал ее, как пламя пожара сжигает маленькое деревце. Я тормошил ее, заставлял пить теплую воду с лимонным соком, она вяло подчинялась, вода текла по подбородку…

Несколько раз я подходил к окну, проклиная Красницкого за то, что он так долго ищет больницу.

Почему я вовремя не расписался с ней, подленько осторожничал, почему не позаботился, чтобы она приняла наше гражданство? Ведь Пат все бросила ради меня! Я мог корить себя сколько угодно. Для этого всегда предостаточно времени. Но Пат ждать не могла. Как по-дурацки устроена жизнь, в которой деньги нужней воздуха.

И даже небо – черствое над головой.

И от денег не пузырятся штаны…

Наконец он приехал. Я услышал, я почувствовал это. Красницкий, запыхавшись, ворвался, – бежал по лестнице.

– Вот! – показал он мне адрес на бумаге. – Андриан Петрович… Надо сразу заплатить минимум шестьсот пятьдесят баксов. В других клиниках первый взнос – не меньше тысячи, или предоставить доказательства платежеспособности. А у тебя сейчас, сам понимаешь.

– Откуда я их возьму! – Я схватился за голову.

– У меня больше нет, – виновато сказал Красницкий. – Я тебе НЗ отдал.

– Спасибо тебе, Толя! Ты побудешь с ней?

– Какой разговор…

Я достал из тайника пистолет и сунул его в карман. Пат молча следила за мной, потом прикрыла воспаленные глаза.

Я не знал, зачем схватил пистолет. Потому что в самые трудные минуты всегда предпочитал быть с оружием? Может, оно помогает скрыть слабость? Пистолет оттягивал карман, напоминая о своей тупой силе. Он выручал не раз, когда надо было постоять за себя или пугнуть неоперившихся шакалят. Теперь он призывал меня смелей решать мои финансовые проблемы. Через квартал – сберкасса, дальше – филиал банка «Евразия», еще дальше – два обменных пункта. Криминальные деньги не станут еще более криминальными, если я их отниму на благие цели. Господь бог простит. Шапку на глаза, шарф на подбородок. Лучше всего брать обменные пункты. Охрану на пол, пару выстрелов вверх для острастки. Деньги в полиэтиленовый пакет… Я готов ограбить даже старушку. Процентщицу…

На улице я остро почувствовал себя загнанным волком. Я не мог больше видеть пылающего румянца Пат, ее виноватые глаза, когда она ненадолго приходила в себя. Ее неизъяснимая вина передо мной…

…Судьба дала мне еще один шанс. Буквально в десяти шагах, в ближайший дворик въехал и остановился зеленый «Мерседес». А за рулем сидел не кто иной, как Степка Гладиатор, бандитствующий верзила из охранной команды «Евразии». Как-то мы с бойцами физзащиты хорошо проучили его и рыжего Леху. Они решили обложить нашу фирму, не зная, что она подставная – специально создана налоговой полицией. Давно ли это было?..

Он не успел вылезти из машины, а я уже стоял рядом, готовый обрушить на его голову самую немыслимую информацию. Степка глянул на меня волкодавом. Конечно, не узнал. Он заметно похудел, и его лопатообразный подбородок стал еще длиннее. Я не дал ему открыть рот.

– Здорово, Гладиатор! Я от Бастилина! – (Бастилин был шефом безопасности «Евразии».) – У тебя «пушка» с собой?

– Так он же запретил таскать с собой! – машинально ответил Степка.

– Молодец, хороший мальчик. Возьмешь сейчас мою…

– А на кой хрен она мне? И кто ты? Я тебя что-то не знаю, – очнулся Гладиатор.

– Не перебивай. Не знаешь, потому что я в контрразведке у Бастилина. Если б не ситуация, и не узнал бы… Слушай тщательно. На нашего верховного шефа, Вячеслава Викторовича, сейчас крупно наехали менты из РУБОПа. Прямо сейчас. А тут крупная партия свежего порошка обломилась. Надо срочно вывезти. Там уже Джоник наготове. Он знает, куда…

– Какой Джоник?

– Веракса, не знаешь, что ли?

– Я должен позвонить Бастилину. – Гладиатор полез в салон за сотовым телефоном.

– Сдурел, что ли? Хочешь операцию завалить? Всё на прослушке.

– Тогда я сам к нему поеду!

– Гладиатор, ты с понятием или нет? Это надо делать быстрым бегом, как говорит наш шеф.

– Ты хоть бы назвался, браток, кто такой?

– Винчестер! Слышал? Садись в машину.

– Винчестер?..

Он подчинился. В салоне я протянул ему пистолет. Степка взял его с отвращением, как комок грязи.

– В залог дашь мне тысячу баксов.

– Еще чего!

– Может, ты расписку взамен мне предложишь: «Взял у Винчестера на правое дело, верну потом»?

– У меня только пятьсот есть.

– Давай пятьсот.

– А чего там – война будет? Зачем «пушка»?

– На тот случай, если какие-нибудь неоприходованные «лаврушники» объявятся. Ментов не будет. Это на Балакиревском переулке по Бакунинской улице. Проедешь мимо бетонного забора – и увидишь.

– Так там же прокуратура Москвы! – неприятно изумился Гладиатор.

– Правильно. Самое безопасное место для «стрелки».

Я пересчитал деньги и пожелал удачи.

– Смотри, браток, если подставишь меня, я тебя и через сто лет найду.

– Поторопись… Я тебя сам найду.

Я бежал обратной дорогой, дворами. Степка-Гладиатор мчался на своем зеленом «мерсе» на «бандитское дело», предвкушая, какая потом награда обломится ему от шефа. У каждого была своя цель. И если бы я не встретил Степку, пошел бы на валютную кассу. Или заставил бы главврача – с пистолетом у горла – взять Пат в больницу.

– Поехали! – с порога крикнул я, потрясая деньгами. – Правда, только пятьсот.

Красницкий так вымотался, что даже не удивился, поинтересовался только, кого я грохнул.

– Приятель попался по дороге. Он не смог мне отказать.

Я снова чувствовал себя мужчиной.

– Пат, я отвезу тебя в больницу.

Она чуть кивнула. Я бросился ее переодевать, надел куртку, прихватил одеяло, на руках отнес в машину.

Она приободрилась и даже нашла силы прошептать:

– А потом мы поженимся, правда?

– Конечно, моя любимая.

Я осторожно поцеловал ее в потрескавшиеся до крови губы, она ответила легким движением.

Мы сразу прошли к главврачу – плотному крепышу с крепкими волосатыми руками. На вид ему было лет пятьдесят.

– Ну, где ваша девица? – подозрительно спросил Андриан Петрович.

Я ответил, что в машине, и тут же пошел за ней.

– Не ко мне, – замахал он руками, когда я принес к нему больную. – В седьмую палату.

Я пошел в седьмую, помог Пат раздеться, она еле держалась на ногах. Санитарка забрала куртку и выдала халат.

– Седьмое число счастливое, – одними губами сказала Пат и попыталась улыбнуться.

Я поцеловал ее и попрощался. Потом расплатился с Андрианом Петровичем.

– Пока только пятьсот, остальные занесу позже. Понимаете, все так нежданно-негаданно получилось…

– Если болезни можно было бы планировать, то можно было бы и не болеть, – ответил он без улыбки.

Он взял деньги, снял колпак, вытер салфеткой лысину и снова водрузил его на место.

– Ждите в коридоре. Кузьмич, лечащий врач, вам все скажет.

Красницкий уехал: он ждал гостей.

Юный Кузьмич, свежий, как куст белой сирени, появился через полчаса. Он пытливо изучил меня и спросил, кем мне является больная – сестрой, женой… Больше всего Пат похожа на мою сестру.

Не дождавшись ответа, Кузьмич сообщил, что состояние больной очень тяжелое, кризисное. Пневмония запущенная, и надежда только на молодой организм девушки…

От пустой обыденности этих больничных слов стало тоскливо и жутко. Заглянув в палату, я кивнул на прощание, но она меня не увидела. Я поплелся домой – мне посоветовали прийти наутро.

У Красницкого были гости. Я узнал некоторых членов тайного общества «Разбуженные сердца». Увидев меня на пороге, хозяин запнулся на середине цитаты из Ницше и махнул рукой, приглашая войти. На столе лежали желтые машинописные страницы. Здесь были девушки-студентки из подземного перехода, две их скрипочки отдыхали на диване. Был еще один знакомый – молчаливый человек, который в метро раздавал людям маленькие карточки с текстами. Обособленно сидел некто в черном мундире с длинными несвежими волосами. Когда он встал для знакомства, я увидел, что он к тому же в портупее.

– Штабс-капитан Сельдереев! – отчеканил черный.

– Раевский, – назвался я равнодушно и не стал поправляться.

– Хорошая фамилия! – похвалил Сельдереев.

Красницкий вышел из-за стола.

– Ну как?

– Плохо, – ответил я и пошел в свою комнату.

Мне не хотелось включать свет, я боялся проходить мимо зеркала – чтобы не видеть самого себя. Я стоял у окна, на улице был густой туман, и фонари превратились в серые пятна. Мысли путались, я пытался уловить главное, сосредоточиться. Я сделал все, чтобы вырвать Пат из пустоты, пропасти, в которой время останавливается, а потом необратимо идет вспять. И тогда уже не успеешь, не вернешь. Упущенный миг – это время, обращенное назад… Я вспомнил первую нашу встречу в комнате с бордовыми занавесями. Маленькая невольница, на которую я обратил похотливый взор. Это было тысячу лет назад, на другой планете. И теперь стою у замерзшего окна, а тропический цветок, вырванный из привычной земли, обожженный смертельным морозом, задыхается и умирает. Я на расстоянии чувствовал, как исходят из нее силы, как в горячечном бреду называет мое имя. Мы столько пережили, рисковали, были на грани жизни и смерти и не знали, что смертельная опасность подстережет нас там, где ее не ждали. Бытовая, прозаичная простуда… Переохлаждение… Что я натворил…

Скрипнула дверь. На фоне освещенного коридора появился силуэт Красницкого.

– Володя, будешь?

Он принес початую бутылку водки. Хотел приободрить? Мы выпили по полстакана, и он ушел.

Под утро туман рассеялся. Это было добрым предзнаменованием. Я оделся и вышел, чтобы сесть в первый же поезд метро. С собой захватил смену белья и туалетные принадлежности. В черном небе покачивался еле заметный серпик, холодные искры звезд пощипывали лицо, а снег под ногами отзывался морозным треском. Я увидел, как прочертила небо падающая звезда, и, конечно же, загадал желание. После бессонной ночи мир казался выпукло-резким, моя боль притупилась, а от свежего воздуха вдруг закружилась голова. Почему-то я почувствовал облегчение, я отчетливо почувствовал, что все обойдется, все будет хорошо. Из подъездов выходили вялые после сна люди, торопились, чтобы привычно погрузиться в транспорт, привычно начать серый день.

Я помог подняться поскользнувшейся старушке, собрал выпавшие апельсины. Потом донес до метро ее пухлые сумки. Всю дорогу она умиленно благодарила меня, желала, чтоб бог дал мне счастья и здоровья. На весь срок. «Бог, он может», – подумал я походя и остро почувствовал, что мне непременно надо помолиться, хотя и не умел этого. Войти в храм, поставить свечу в дымном мареве среди потемневшего золота икон, скупых ликов таинственных святых. Путь к больнице лежал мимо маленькой церквушки. Я заприметил ее еще в первый раз. Среди шума дорог, скучных построек она несла в себе отрешенную тишину. Под ее куполами хотелось остановиться, встать у древней стены, которая как бы отталкивала суету и хамство улицы. Но храм был закрыт. Священники – люди, и путь к Господу открывают, когда почистят зубы, прочтут подобающую утреннюю молитву, позавтракают, выпьют кофе.

…Последние кварталы я почти бежал: хотел обогнать судьбу, темное и злое, что нависло над нами. Но торопился зря: в больницу еще не пускали. Только в восемь часов открыли двери, и я помчался в палату со счастливым номером 7. Вспомнил про апельсины, которые помогал собирать, подумал мимолетно: «Ничего не принес для Пат».

Меня никто не остановил, я тихо постучал в дверь палаты, заглянул. Соседки по палате еще спали, а кровать Пат пустовала: одеяло откинуто, на подушке характерная вмятина от ее головки. «Пошла умываться», – догадался я, почувствовав облегчение. Значит, ей уже лучше.

– Вы к кому? – услышал я за спиной.

Маленькая стерильная медсестра смотрела на меня сурово, как на огромную кучу болезнетворных бактерий.

– Я вот к девушке из этой палаты! – сказал я как можно тверже, давая понять, что и шагу не ступлю назад.

– А вы… кем ей будете? – неожиданно изменившимся голосом спросила она.

– Она моя жена. Точнее, невеста.

– Пройдите, пожалуйста, к Юрию Кузьмичу в двадцать седьмой кабинет.

– А где Пат?

– Пройдите, он вас ждет! – тверже произнесла медсестра.

Я чертыхнулся и пошел к врачу. Встретил его в коридоре. Он куда-то торопился и меня узнал буквально в двух шагах, резко остановился, буркнул что-то похожее на «здрасьте». Я не ответил, я молчал, ничего не спрашивая. Невидимые химеры тяжкого предчувствия в мгновения пролетели, задев меня своими острыми крыльями. Долгая, как уносящаяся в бездну спираль, пауза, молчание, более страшное, чем крик. «Нет!» – сказал я сам себе. Он сейчас скажет про кризис, про долгий постельный режим… Но почему такой нехороший, пустой взгляд, зачем это притворное покашливание, перед тем как убить?..

– Мне очень горько сообщать… Ваша девушка умерла. Мы сделали все, что могли…

Он таки убил. Еще утром она жила, она жила три минуты назад, я шел к ней. Почему его слова так похожи на правду? Почему это черное мгновение никогда не превратишь в вечное и бесконечное ожидание, в крохотную, как звездочка в ночи, надежду?

Мой голос глухой, звучит фальшиво, искаженно и как будто со стороны.

– Неправда. Она вчера была жива и здорова. Что вы сделали с ней?! Где она?

Я шел смутными коридорами за сутулой фигурой, на которой нелепо болтался белый халат. Голова в шапочке поворачивалась ко мне и что-то говорила про отек легких, про упущенное время, ослабленный организм. «Зачем он это говорит? – не мог понять я. – Ведь она все равно умерла. Значит, он оправдывается. Они забрали ее у меня…»

Она очень соскучилась по мне, ведь я так долго шел к ней. А она звала и звала, а вокруг ходили чужие люди, что-то говорили и не слышали ее слабеющего дыхания и тихого биения сердца. Ты так долго и терпеливо ждала меня. И вот я пришел к тебе…

– Где она?

Врач остановился.

– Мы вынуждены были позвонить в посольство Таиланда и сообщить о смерти их подданной.

– Где она? Я хочу видеть ее!

– Представители посольства увезли тело на вскрытие. Таковы порядки. Они хотели убедиться, что смерть наступила именно от пневмонии. А не была насильственной. Сами понимаете, в связи со случаями убийства иностранцев на почве национальной неприязни… Да и к вам претензий не будет…

– Какие претензии!!! Вы с ума сошли…

Мир перестал существовать, превратившись в маленькое кубическое пространство, где был я и витающая душа Паттайи.

В посольстве Таиланда на Большой Спасской, куда меня нехотя впустили, придирчиво изучив мой паспорт, так же нехотя и долго не хотели понять, что я хочу увидеть на прощание тело моей невесты. Я произносил точные, выверенные фразы на английском, повторял имя и фамилию моей девушки… Это были не те тайцы, которые с неизменно счастливыми улыбками готовы были удовлетворить любую вашу прихоть. Это были надменные истуканчики в черных костюмах и белых рубашках. Сначала я услышал, что такой женщины они не знают, так как она не зарегистрировалась в посольстве. И это была правда. Но я упорно повторял, что мне известно, что мою невесту увезли представители таиландского посольства, и требовал встречи с чрезвычайным и полномочным. Они выслушивали меня и вновь исчезали. Наконец появился еще один вышколенный дипломат в сердитых очках. Он сообщил, что он второй секретарь, и после чего сделал своего рода «официальное заявление». Смысл его был в том, что тело Паттайи по традициям страны кремировали и прах будет увезен на родину, где и будет развеян по ветру в ее родном селе.

После чего мне почему-то предложили чаю.

Я молча ушел. Я был никто и даже не имел права прикоснуться к ее праху…

Судьба в очередной раз предлагала мне проститься с прошлым, мысленно проводить пепел, уносимый ветром. Пепел – это вырванные и сгоревшие страницы моей жизни. И теперь я опять могу начать с чистого листа.

Я долго выходил из депрессии. Я не искал забытья в алкоголе: алкоголь настолько же подрумянивает жизнь с вечера, насколько чернит ее на следующий день. Я мог часами лежать на диване с устремленным в никуда взглядом. Красницкий иногда появлялся, безмолвно клал мне полбулки белого хлеба и пакет молока и тотчас исчезал. В это критическое время Красницкий сыграл весьма значительную, если не сказать основную, роль для моего спасения. Свойства его открытого характера и доброй души для меня были загадкой, я до сих пор не понимаю, как ему удалось помочь мне вернуться к самому себе. Мое долгое восстановление можно было сравнить с выздоровлением больного, у которого в течение долгого времени зараженную кровь меняли на здоровую. Я был более одинок, чем песчинка в космосе. И, ослабленный, надорванный, не мог не попасть в орбиту влияния моего более чем странного соседа.

Вынужденный жестокий пост изменил меня и духовно. Мировоззрение человека прямо пропорционально его сытости. Я отказался от табака, у меня очистилось дыхание и обоняние обострилось, как у юной гончей, которую впервые вывели на охотничью тропу. Я стал задумываться о своем предназначении, о том, что мои испытания и лишения – расплата за мои грехи, временами мне казалось, что я должен исполнить какую-то важную миссию.

Иногда я подрабатывал грузчиком в трех магазинах. В одном из них расплачивались продуктами, в другом рублями, а в третьем – долларами. На жизнь мне хватало, и даже оставались лишние деньги. Примитивный труд нисколько не смущал моих высоких помыслов, даже наоборот, мешок с гречневой крупой на хребте позволял ощутимей прочувствовать парение мысли. Упитанная заведующая каждый раз при моем появлении вспыхивала помидорным огнем, смущалась, но жалованье не прибавляла. А я каждый раз вздыхал и говорил, что пришел слишком поздно, Клара Семеновна. И когда уходил на склад, спиной слышал ее порывистый вздох. Я приходил к выводу, что могу еще кое-кому скрасить существование…

Однажды во время созерцания дыры в занавеске в моей коммунальной комнатушке меня посетил профессор филологии Глеб Сергеевич Чернорижский. Со времени возвращения из Таиланда мы не виделись. Он по-прежнему светился самоиронией, заметив со смешком, что пишет историю моих приключений.

– Могу на спор с ходу назвать десять отличий! – заявил он.

– Каких отличий? – Логика любого, даже занюханного профессора трудно постижима. Ну а Глеб Сергеевич, он был титан.

– Отличий от вас прежнего, – пояснил он. – Вы изменились, у вас метафизический огонь в глазах. У вас другими стали черты лица. Вы будто поднялись на очередную ступень духовности…

Чернорижский осекся – ждал моей ответной реплики или хотя бы улыбки. Но я никак не поддержал тему.

– Хотите, я прочту то, что написал про вас? – спросил он.

– Не очень. Но читайте! – разрешил я.

Свое повествование Чернорижский начал с вычурного и долгого описания портрета некоего бывшего десантника по фамилии Истомин, который влюбляется в тайскую девушку из бара и хочет увезти ее к черту на кулички. Профессор читал без устали целый час, его голос, вначале спокойный, наконец все более и более крепчал, а в какие-то моменты даже звенел пафосной страстью. Он, видно, забыл, что стоит не в моей комнатушке, а привычно возвышается перед огромной студенческой массой. Я слушал долгие куски про то, как «Истомин подумал», «Истомин размышлял», «у Истомина родилась мысль» – и в том же духе. Далее шли долгие извлечения из головы героя, которые чтец произносил подвывая. Клянусь, если он имел в виду меня, то я за всю жизнь столько много не думал. Фигли думать, если все уже до нас придумано.

Сначала эти завывания меня забавляли, но потом я заскучал: так долго думают только дураки, а не настоящие герои. Это я и сказал профессору, когда он в очередной раз глянул на меня из-под очков.

– Вы думаете, надо быстрей переходить к делу?

– Да.

И профессор открыл портфель и достал оттуда бутылку водки. Я поморщился.

– Я не это имел в виду. Переходить к делу надо было на первой странице.

– Понимаю вас, чтобы дальше не писать всю эту галиматью.

– Не расстраивайтесь, профессор. Если хотите, чтоб было интересней, надо начать следующей фразой: «Всю свою жизнь он хотел быть счастливым. Но счастье неизменно заставало его врасплох; и, как только он хотел им воспользоваться, оно уже уходило к другим…»

– Это вы сами придумали?

– Только что! – гордо ответил я.

– Можно я запишу?

– Пожалуйста. – И я продиктовал ему по слогам.

– А что было потом с этим человеком? – живо поинтересовался профессор, держа наготове ручку.

– Потом он умер.

– Скажите, Володя, с вами была девушка, где она – уехала? – И он осмотрелся, видно, для того, чтобы найти следы присутствия женщины.

– Она умерла, Глеб Сергеевич. Простудилась, пневмония…

– Ох, простите… Я вам соболезную… И когда это было?

– Не вчера… Давайте об этом для вашего детектива я расскажу как-нибудь в другой раз.

– Это, пожалуй, не детектив, это драма…

В последнее время я преуспел как сторонний наблюдатель. Для этого нужна, по крайней мере, недюжинная выдержка. Ты – как бы участник происходящего, и одновременно ты плевал на все с высоченной трибуны.

Для смеху я записался в общество Сельдереева. У него, как выяснилось, голова представляла собой террариум, набитый свастиками. Они расползались от него в разные стороны, а он этого не замечал – лишь беспрерывно произносил громкие истины.

Все началось с того, что меня пригласили на загородный пикник. В апрельском небе свистели, верещали, курлыкали птицы; от бездонной синевы ломило в глазах; под кустами и в низинах еще подсыхали клочки прелого снега. Но весна, вскормленная землей, была как чувственный поток, исходящий от безрассудно влюбленной женщины. И в это самое время на самой большой поляне 113-го километра от Москвы, в северном направлении, на сыром травяном пушк? расположилась безмятежная и безобразно веселая компания.

Какой черт занес меня в это общество! Гораздо позже я понял, что зря усомнился в порядочности и целесообразности тайного общества Красницкого. Ранний плюрализм безгрешен, как детская любовь. И то, что я оказался на этом километре, в этот самый расчудесный апрельский день, виновато было лишь мое неандертальское любопытство.

Сельдереев пообещал представить меня «обществу военных историков», всецело поглощенных изучением темных пятен Второй мировой войны. Мы договорились встретиться на одном из вокзалов. Еще издали я увидел на платформе толпу юнцов от семнадцати до двадцати пяти лет. Я распожимался со всеми, а они называли себя: Ганс, Фриц, Гельмут, Отто, Иоганн, Курт, Генрих, Франц и так далее.

Пить начали уже в электричке, разливал коротышка, а Сельдереев кричал:

– Включить первый микрофон. Где третий микрофон?

Стаканы летали из рук в руки. Потом откуда-то сбоку грянул немецкий марш времен захвата Речи Посполитой. Я вслух предположил, что из двухкассетника на верхней полке звучит небезызвестный «Хорст Вессель».

– Да, это так, старина, – отозвался Сельдереев, который незаметно наблюдал за мной и покручивал на пальце перстень с изображением черепа. Заметив мой интерес, с удовольствием похвастал: – Это настоящий серебряный перстень офицера СС. Его выдавали после трех лет командирской службы. Ты, я вижу, в этих делах новичок. Ничего, наберешься…

Потом он с восторгом рассказывал о добытой им в каком-то фильмофонде германской кинохронике 1939-1940 годов. Больше всего Сельдереева потрясли образцово-чистые нужники с унитазами для рядового состава. Я предположил, что он бы полжизни отдал, чтобы справить нужду в таком сортире.

– Да, соратник! Но именно в то время! И чтобы меня непременно отдрючил шарфюрер Кноппе и заставил драить унитаз зубной щеткой. А потом – в учебную атаку с пулеметом «MG». Натюрлих! Представляешь, как их холили и лелеяли. А какие у них парады были! Коробки, как соты, касочка к касочке. А какой дух у них культивировался: непобедимые белокурые бестии, викинги, которым все можно, море по колено. Вся Европа ползала у них в ногах… Ты не думай, я не фашист, и наши им, конечно, потом начистили. Но согласись, у них форма до сих пор считается самой красивой…

Я с тоской слушал этот бред, а Сельдереев так расчувствовался, что даже слюни пустил на подбородок. А еще он пообещал показать мне коллекцию немецких знаков и орденов.

– Настоящие, не туфта самопальная!

Мы вышли на заброшенном полустанке. Двое самых веселых сразу сорвали вывеску с названием, я даже не успел прочитать. Сельдереев вскричал:

– Слоны, за мной!

Так мы очутились на лесной поляне. Снова пили из «микрофонов», а затем Сельдереев приказал угреватому парню достать ножницы.

– Я постригаюсь в рыцари «ордена Нации», – сорванным голосом провозгласил он. – Отто, действуй!

И угреватый человек со скрежетом стал вырезать клоки на голове Сельдереева. Тут же зажгли костер и длинные лохмы сожгли в огне.

– Отто, действуй, – снова скомандовал Сельдереев, и под ликование остригли очередного члена общества военных историков.

Через час все было кончено. Остатки волос сожгли в костре, после чего он потух. Самые нетерпеливые уже полезли в рюкзаки, достали оттуда черные комки, при надевании превратившиеся в эсэсовские мундиры. Все построились в колонну по два и начали отчаянно маршировать по траве, кочкам, буграм и прогалинам. Уставшие падали и уже не поднимались, будто срезанные мстительной красноармейской очередью. Остальные углубились в лес, распевая: «Дойчланд золдатен, унтер-официрен…» Одного упавшего я рассмотрел: у него было все, как полагается: черный мундир, галифе, сапоги, повязка со свастикой, Железный крест, черные ремни. Остатки русого чуба залипли на лбу.

Обессилев после «парада», большая часть «историков» заснула на вытоптанной траве. Лишь двое, спотыкаясь, бродили среди валявшихся бутылок и объедков: Сельдереев, искавший запропастившиеся ножницы, и Отто-парикмахер. Он был относительно трезв, потому что, пока стриг толпу, всю водку успели выпить. Ему хотелось куражиться, но уже не было запала, и его никто не слышал.

– Скэжите, пэжалста, ось тут осуществляется запись у хвашисты? – повторял Отто с грустью. – А ведь сегодня 20 апреля, день рождения Гитлера, – сказал он, наткнувшись на меня, когда я писал в сторонке.

– Ты гитлеровец? – спросил я, легко взяв Отто за грудки.

– Да нет, братан, я военный историк. Мы просто играем в фашистов.

Сельдереев толкал спящих, кричал в уши:

– Слоны, пора на водопой!

Они вставали и тут же падали. Троих тошнило, некто с прямоугольным черепом – это стало очевидным после острижения – пересчитывал деньги.

– Кого-то не хватает! – раздраженно бормотал Сельдереев. Он расстегнул черный ворот и гневно вращал глазами. Но никто на него не обращал внимания. Кто продолжал спать, кто спрашивал сигареты, а кто мучительно икал.

Уже вечерело…

– Шестерых эсэсманов нет, – наконец сказал Отто. У него слезились глаза.

Он был по-прежнему озлобленно трезв. Я вгляделся в крысиную рожицу и спросил:

– Тебе сколько лет, дружище?

Он ответил, что двадцать три. Однако выглядел на сорок семь.

Я предложил его постричь наголо, но он сказал, что пусть хоть двое умных останется среди этих придурков. Он имел в виду и меня.

– На фоне этого стада мы имеем много общего и можем подружиться, – сказал он, пристально глядя мне в глаза.

Но я отверг его дружбу. И тогда Отто стал намекать насчет того, что мы на пару вполне можем стать пастухами.

– А как же Сельдереев? – укоризненно спросил я.

– Он идиот! – твердо ответил Отто.

– Когда же выступаем, соратник? – воодушевленно спросил я.

Если бы меня сейчас слышали мои однополчане по Афгану и другим горячим делам – они бы уже катались со смеху.

Отто, прослезившись, схватил мою руку и с чувством сжал ее.

– Скоро. Я дам знать. У меня давно вызрел план!

Я еле сдерживал хохот, да тут, на мое счастье, из лесу выползли эсэсманы. Они пошатывались, злобно переругивались и тащили за ноги одного из участников вылазки. Дотащив до потухшего костра, они бросили его прямо в пепелище. Он заорал и откатился в сторону. Вид его был ужасен, глаза вытаращены от боли, лицо в сером пепле и глине.

– За что его так? – спросил я.

– А это ж эсэсовцы, они оторванные, – пояснил Отто, – у них такое правило: кто перепьет, того тянут не за руки, а за ноги.

– И в городе тоже?

– Так в городе ж в форме нельзя.

Я незаметно удалился в лес и самым коротким путем, по топкому мху и прелой прошлогодней листве, прошел к станции. За спиной что-то кричали, кажется, звали меня, но я лишь прибавлял шагу. Как раз и электричка подошла…

Добрался до дома я лишь к вечеру и прямиком пошел к соседу. Он что-то сосредоточенно писал. Увидев меня, тут же накрыл листы газетой.

– Что-то случилось?

– Имел удовольствие побывать на пикнике с идиотами, играющими в фашистов.

– А-а, – улыбнулся Красницкий. – Ты был с Сельдереевым и его ребятами? Не надо судить их строго. Считай их историками. Они увлеченные люди, форму шьют, значки собирают… Лучше, чем водку пить по подворотням.

– Водку они хлещут дай боже. Ты не видел этих придурков вблизи… Им посвисти – и они пойдут громить все подряд.

– Могут, если их направит талантливый организатор. А у них, как ты заметил, нет вождя. Сельдереев – просто старший тусовки.

– А кто ими руководит?

– Я – руководитель. И они ни шагу не сделают без меня. Я подкармливаю их идеями, ставлю им цели – и они с восторгом ощущают себя выше толпы.

– И все люди, которые собираются у тебя, играют в фашистов? И девы-скрипачки?

– Разумеется, нет. Сейчас они увлечены индийской философией и пытаются применить ее к своей жизни. Кстати, они интересовались тобой. Ты импонируешь им своей независимостью.

Я забыл об этом разговоре, потому что индийская философия была так же далека от меня, как и живопись древних шумеров. Да и как женщины они вряд ли могли бы меня взволновать. А через пару дней в мою дверь кто-то робко постучал, даже скорее по-конспираторски поскребся.

Это и были истощенные скрипачки – похожие друг на друга, как два смычка. Они только что отпилили очередную смену в метро, замерзли, как цуцики, и вместо «здрасьте» в унисон хлюпнули носами. Я уже знал, что их за что-то отчислили из консерватории и они пустились в океан свободного искусства. Правда, приходилось довольствоваться серыми людскими реками, которые текли в обе стороны в метрополитеновских переходах. В руках девушек нищенствующие скрипки рыдали: несомненно, скрипкам хотелось, чтобы их хозяек осчастливил бесшумный дождь купюр, падающий в домики-футляры.

Я предложил войти, и они с благодарностью улыбнулись отмороженными улыбками.

На улице свирепствовал леденящий ветер.

С моей помощью они скинули курточки, бережно уложили футляры с инструментами у окна. Гостьи тут же согласились выпить кофе, я отправился на кухню, мучительно вспоминая их имена. Вернувшись, с изящной небрежностью обронил, будто сахарную коврижку подал на блюдце:

– Кстати, меня звать Володя.

– Мы знаем, хотя все равно очень приятно, – вежливо сказала одна из девушек. Волосы у нее были сплетены в огромное количество косичек. Она назвала себя: – А меня звать Калинди.

– Сатйа, – сказала вторая и помахала ручкой, будто выглянула из окна. В отличие от подружки у нее на голове вырос только хвост.

Когда мы встречались у Красницкого, их называли не так мудрено.

После кофе девушки оттаяли, и я смог найти большее число отличий у каждой. Обеим вряд ли было больше двадцати, но Калинди казалась старше, возможно, потому, что на ее переносице обозначилась складка. Эту складочку она постоянно разглаживала мизинцем.

Потом без проволочек я стал потчевать девушек портвейном «777». Это был настоящий портвейн, мудрый Красницкий доставал его по большому блату в кремлевском президентском ресторане. Кто-то из окружения Хозяина, явно «семидесятники», испытывал ностальгию. Привозили это благое вино с родины последнего генсека.

Как только мои гостьи порозовели, я тут же вызвался проводить их до остановки. Последние купюры, выуженные из моего кармана, буквально присосались к протянутой руке. Выйдя на дорогу, махнули ползущим фарам. Машина остановилась.

– Поехали с нами! – сказала одна из девиц.

– Поехали, – добавила вторая. – Лучше сесть в машину, чем обратно подыматься в твою жалкую квартиру.

И я упал на черствое сиденье.

Подъехали к панельному дому. У дверей квартиры девицы предупредили меня, что я попаду в склеп паука… Они не преувеличили. На голых стенах висели самодельные картины на картоне: среди разноцветных пятен угадывались силуэты пауков, синие черепа и прочая сатанистская атрибутика. Полы были застланы коврами, на подоконнике, полу толпились разнородные индийские вазы. Мебели почти не было. По углам стояли маленькие шкафчики.

Я думал, что мне предложат кофе, но вместо этого девушки маленькими зажигалочками запалили разноцветные конусообразные предметы. Они тут же задымили, источая приторные запахи. Я понял, что это у них подается вместо кофе.

Зато мне предложили по их примеру опуститься на ковер. Одновременно и слаженно девушки запели, прихлопывая в ладоши и раскачиваясь. В слова я не вникал.

Но напрасно я рассчитывал так легко отделаться.

– Ты должен молить вместе с нами! – сказала Калинди и открыла книгу на вытканной из суровой нити закладке и запела: – «Дорогой Господин, ты управляешь творением, поддержанием и разрушением. Ты – Правитель трех миров – Бхур, Бхувар и Свар. Ты – Правитель четырнадцати высших и низших миров, и Ты – Тот, кто управляет тремя материальными гунами. Полубоги и люди, чье духовное знание высоко развито, всегда заняты тем, что всегда слушают рассказы о Твоих трансцендентных развлечениях и повторяют их, ибо этот процесс обладает особой силой – он уничтожает накопившиеся последствия греховной жизни…

Эти слова Калинди произнесла сорванным шепотом, отложив книгу, встала и, распустив едва приметную завязку на плече, сбросила сари. Сатйа тут же последовала ее примеру. Я почувствовал себя не совсем ловко перед обнажившимися девушками. Они вновь опустились на ковер, лицом ко мне, скрестив под собой ноги. Книгу взяла Сатйа. Туманно посмотрев на меня, она продолжила распевный речитатив:

– Умные люди ныряют в океан Твоих подобных нектару деяний и с большим вниманием слушают о них. Так они немедленно освобождаются от осквернения материальными гунами, им не суждено для своего духовного развития проходить через суровые покаяния и воздержания. Твои трансцендентные развлечения и слушать о них – это самый легкий путь, ведущий к самоосознанию. Если человек просто смиренно выслушивает Твое трансцендентное послание, сердце его очищается от всей грязи…

Сатйа отложила книгу и восторженно повторила:

– О, не нужны нам суровые покаяния и воздержания!

Она встала, подала руку подруге. И уже вдвоем они протянули мне свои белые ладони. У Калинди ладонь была горячей, а у Сатйи – холодной.

– Сейчас ты освободишься от оков одежды, мы сбреем все волосы на твоем теле и станем медитировать!

Девчонки стали снимать с меня одежду, и я подчинился, считая, что это какая-то необходимая церемония для постижения Таинства. Откуда-то появилась бритва на «ножке», Калинди с треском провела мне по груди. Я отпрянул, а девушка стряхнула застрявшие волоски с намерением продолжить.

– Не надо!

– Мужчине надо освободиться от всех волос, в том числе и на голове, это облегчит доступ к познанию трансцендентного мира, – сказала Калинди.

А Сатйа добавила:

– Посмотри на наши чистые тела! Женщинам можно оставлять волосы – лишь на голове…

– Давайте в другой раз, на мне слишком много волос, на это уйдет много сил и времени.

– Хорошо, – девушки легко согласились и изящно поклонились. Я не заметил, когда они надели на себя длинные деревянные бусы.

– Вы – кришнаиты? – спросил я.

– Не совсем, – ответила Сатйа. – Мы ищем свой путь, где нет соблазна разделить духовное и греховное, материальное и сущее трансцендентальное.

– Через необычное мы ищем самый легкий путь для самоосознания, – добавила Калинди. – И для этого пытаемся использовать мудрость всех религий. Мы молоды, значит, созданы для греха.

– А старость нужна для покаяний? – продолжил я.

И они согласно закивали всклокоченными головками. Они едва доставали мне до плеча.

– Конечно, именно для этого.

Интересно получалось.

– А что мы будем сейчас делать?

– Не торопись…

Сатйа дотронулась мизинцем до моих губ, а Калинди прижалась к моей спине животиком и жаркой грудью. О, эти волнующие прикосновения духовных дурочек! Они предложили сплести пальцы, и мы образовали круг. Так, взявшись за руки, мы кружились, а они повторяли одно и то же: «Трансцендентное влечение, страсть и грех ведут к познанию Абсолюта…» Потом девчонки, присев у стены (в доме не было ни одного стула), скрутили самокрутку с марихуаной. Мы курили, по очереди передавая друг другу сигарету с приторным дымком.

– Еще почитаем «Источник наслаждения»? – предложил я, борясь с зевотой.

– Сейчас мы включим синие фонари, знаешь, как будет классно?

Сатйа выключила настенное бра, достала что-то похожее на прожектор. В синем люминесцентном свете наши тела были похожи на тела утопленников или вампиров.

Они включили бесконечно тягучую, как спагетти на конвейере, музыку, стали извиваться в ее ритме, метаться в синем луче. В этом зрелище было не столько эротики, сколько навязчивой мистики и экстаза; в мертвенном свете они казались еще более худыми и невесомыми, словно скользящие в небесах паутинки сна.

Потом они повалились рядом со мной, стали отчаянно хохотать и предложили мне проделать путь к познанию Абсолюта. Было просто и весело. За «Абсолютом» я тут же сходил в ближайший от подъезда киоск. С меня снова стащили одежду, предложив «трансцендентальное наслаждение». В конце концов случилось то, чему было не миновать.

Но за грехи пришлось рассчитываться отнюдь не в старости.

– Вольдемар, – приоткрыв утренний глаз, прошептала Сатйа, – пополни источник наслажденья.

– Чтобы не исчерпался! – зевнула, блеснув прокуренными зубками, Калинди.

Я отдал им все деньги, которые у меня были в карманах, и посоветовал не путать индийскую философию с коммунальной проституцией.

Иному человеку легче, чтобы счистили с него шкуру, нежели лишили бы всех денег. Я, обесточенный (в смысле биотоков и биополя), пустой во всех измерениях, греб по неубранному снегу. За ночь намело, сугробища укрыли черноту московских проспектов, отчего дома-молчуны задышали свежестью и чистотой.

Лишившись последних сбережений, я опять ощущал возвышенное чувство полета. Еще не ходили трамваи и троллейбусы, на которых ранним утром можно было всегда проехать на халяву; такси и частная братва заботливо притормаживали возле меня, но я небрежно давал им отмашку. Мол, Человечище просто хочет не спеша пройтись широким шагом по Земле.

От Текстильщиков до Полянки далекая дорога, и я перехлюпал не одну тонну грязи. Но десантные ботинки еще держали тепло ног своего хозяина.

Потом я тихо прошел в квартиру, упал на диван и уже ничего не помнил.

Бравым огурцом я ощутил себя часа в три дня. Тут же захотелось обрести что-то постоянное. Но все женщины и девчонки, которых любил и знал, вряд ли вспомнили и всплакнули о безвременно ушедшем Раевском. Даже девушка Настя из налоговой полиции, так беззаветно любившая меня… Милое существо, секретарь могущественного УСБ – управления собственной безопасности налоговой полиции. Безвозвратно разошлись наши пути. Я уволился, решив раз и навсегда, к чертовой бабушке, снять погоны. И как оплаченный чек, надеть на штырь: голубые погоны десанта, зеленые – погранвойск, черные – полицейские.

Ноги сами приволокли меня на Маросейку. В бюро пропусков Федеральной службы налоговой полиции – так стала называться эта контора – набрал четыре цифры 32-43 и попросил пригласить Настю.

Я исчез из ее жизни, но самодовольно мечтал, что она, использовав возможности аппарата спецслужбы, неожиданно найдет меня… С тех пор прошло почти два года. Но я стал чужаком, потому что изменил «ордену рыцарей госбюджета», клану «финансовых стражей». Я стал никем. Жалким налогоплательщиком, причем самого скверного пошиба, категории «БОРЗ» – без определенного рода занятий. Кстати, по-чеченски это слово обозначает «волк». И автомат с таким же названием есть: «BORZ. Made in Ichkeria».

«Настя в декретном отпуске», – услышал я будничный голос и почувствовал себя Арлекином, которому откуда-то сверху вылили на голову ведро помоев.

Идиот, еще бы через двести лет пришел…

И тогда я пошел в департаментский, самый что ни на есть налогово-полицейский «чипок» – в надежде хоть там увидеть знакомые лица. Располагался он под тихушной вывеской «Подъезд № 1». Второй и третий этажи были отведены под гостиницу, доставшуюся от оборонного ведомства. А вот на первом этаже, за поворотом, потчевали водками, колбасами, чаем и фирменной яичницей «Глаза и сосиски».

Раньше сюда свободно мог войти любой приличный господин. Но, кто знает, вдруг за время моих странствий здесь уже ввели пропускной режим. И на то резон: наймиты криминального капитала не преминут воспользоваться самым доступным способом получения секретных сведений, которые подвыпившие налоговые полицейские могут разгласить в своих застольных разговорах.

Предвидя это, я вошел уверенной походкой бывалого завсегдатая, ослепил улыбкой гостиничную администраторшу.

– Вечер добрый! – В приветствие я вложил ровно столько тепла и дружелюбия, сколько, по обыкновению, и раздаем людям, которых встречаем иногда и знаем лишь в лицо.

Меня так и восприняли – как мужчину, который иногда посещает департаментское кафе. И тоже ответили улыбкой.

Мне повезло: в кафе сидели мои старые знакомые – начальник отдела банков и страховых компаний Нури Ахмедович Ходжаев, редактор газеты «Налоговая полиция» Коля Кондрашов, Паша Арестов из управления собственной безопасности и начальник пресс-службы Иван Петрович Савчук.

Все та же черноглазая, но слегка располневшая Татьяна стояла за прилавком. Я знаю, что она любила Раевского. Раевский был веселым холостяком, умевшим между заказом колбасы, яичницы и водки так ловко ввернуть комплименты о ее прелестях, что она, зардевшись, роняла тарелки и переливала через край стакана томатный сок.

Я сказал «добрый вечер». Тем, прежним голосом, с тем же тембром, с той же интонацией… Как в старой телепередаче, где еще не старый Михаил Державин в кабачке «13 стульев» начинал вечер доброго юмора с одной и той же фразы, сказанной так и не иначе…

А мой юмор, похоже, был странным.

Татьяна вздрогнула. Все та же Таня, только слегка подобревшая.

– Добрый вечер, – ответила она и пристально посмотрела мне в глаза.

Глаза мои, конечно, были прежними. Единственное, что осталось. На какое-то мгновение она растерялась, потом как будто обиделась на странный розыгрыш. Только один человек в мире мог именно так произнести «добрый вечер» – Володя Раевский. И никто другой.

– Как всегда, – просто сказал я. – Бутылку «Департаментской», «Глаза с сосисками», зеленый горошек, ветчины грамм сто пятьдесят и стакан томатного сока.

Татьяна, однако, взяла себя в руки, пошла на кухню выполнять заказ.

Мои бывшие товарищи тихо чокались рюмками и еще тише разговаривали. На меня даже не глянули.

Татьяна принесла водку, тарелки с яичницей и сосисками, горошком, ветчину, томатный сок.

– У вас глаза, как миндаль. А по цвету – оливки, – сказал я. – Странно вас видеть среди московских снегов. Вы должны были родиться на Юге. Где-нибудь в Италии…

Татьяна порывисто вздохнула.

– Мне уже такое говорили. Слово в слово. Вы чем-то похожи на него…

– На кого?

– Он умер…

– Жаль.

– Вы раньше бывали у нас?

– Первый раз.

– Я почему-то боюсь вас, – откровенно сказала Татьяна. – Берите ваш заказ. Приятного аппетита.

– Почему боитесь? Разве я дал хоть малейший повод? – Я постарался улыбнуться как можно шире. На женщин это действует.

Татьяна зябко повела плечами и запахнула на груди платок, которым укрывала плечи.

«Может, попытаться соблазнить ее?» – подумал без энтузиазма.

– У вас просто голос так сильно похож… Как будто с того света.

– Да нет, я вполне живой. Потрогайте мою руку, она теплая.

Но Татьяна наотрез отказалась. Вот и соблазни…

– А знаете ли вы, что такое реинкарнация?

– Нет.

– Мне что – теперь всю жизнь с клеймом покойника ходить? – обиженно спросил я.

Она промолчала.

Я до белков закатил глаза и, забрав поднос с заказом, сел за свободный столик.

Через полчаса я расправился с водкой, и мне стало еще грустней.

Мои бывшие коллеги уже не шушукались, а, разделившись попарно, что-то рьяно обсуждали. Судя по обрывкам разговоров, старина Ходжаев и «полицейский интеллигент» Арестов «мыли кости» департаментским женщинам, а Кондрашов и Петрович, склонившись над недоеденной сосиской, планировали какую-то пропагандистскую акцию против акул капитализма.

Я заказал еще бутылку водки и на оставшиеся деньги – колбасы и ветчины.

Наверное, я слишком навязчиво пялился на ребят, потому что Нури Ахмедович вдруг сурово спросил:

– Вы что-то хотели?

– Хотел пригласить вас к себе за столик! – предложил я.

– Спасибо, но у нас свой разговор, – тут же отказался Нури.

– Я от чистого сердца, – сказал я. – Понимаете, я тоже служил в налоговой полиции, потом уволился в связи с переходом на новую работу. Просто думаю, зайду, может, знакомых встречу. И вот никого не встретил…

Все замолчали и с явной досадой ждали, когда я закончу.

– Спасибо, мы в состоянии сами заказать себе, – перебил меня Арестов. – Тем более, если вы служили в налоговой полиции, должны понимать, у нас не приняты пьяные знакомства.

Ах, Паша, Паша, раньше ты не был таким заносчивым занудой. Хрен с вами, обойдусь.

– Извините, ради бога, – сказал я. – Мне вовсе не хотелось вас обидеть.

– Кто вам сказал, что мы обиделись? – резко спросил Арестов.

Коля положил ему руку на плечо:

– Паша, все нормально. Товарищу просто не с кем выпить, оставь его.

– Ребята, извиняюсь, только один вопрос. Вы знали такого – Раевского?

– Ну, знали, а что? – отозвался Нури.

– Я его друг.

– Он работал у нас полтора года…

– Не скажете, как его можно найти?

– Насколько мне известно, он умер, – равнодушно ответил Нури.

(Всегда я тебе был поперек горла!)

– Когда?! – попытался я вложить всю силу скорби. Но получилось всего лишь некое гортанное подобие вопля. Я устал скорбеть по собственной кончине.

– Когда – не помнишь? – с досадой спросил Нури у Паши.

– Где-то полтора года назад, – сказал он, наморщив лоб.

– 23 декабря 2001 года! – раздался голос за нашими спинами.

Оказывается, Татьяна слышала наш разговор. Буквально через минуту она достала откуда-то газету с моим некрологом и протянула ее мне. Она до сих пор не могла забыть Раевского! Неужели я давал ей какие-то надежды?

Я впился в пожелтевшую страницу газеты «Человек и Закон». Как давно я писал эти строки…

– Бедный Вовка, бедный Вовка! – запричитал я, обхватив голову ладонями. – Умереть в расцвете сил! Пройти Афган, Абхазию, Таджикистан и найти свою смерть в Москве… Отчего он умер? Как это случилось? – резко спросил я, как бы намекая, что господа из налоговой полиции не уберегли славного товарища.

– Он работал у нас недолго. А уволили мы его, если хотите знать, за связи, порочащие офицера налоговой полиции. Он вечно якшался с уголовниками, работал в охране криминальных банков. Вот и умер в расцвете сил. Предатели на земле долго не живут.

– Он сам уволился и никогда не был предателем! – вскипел я. – А ты, Нури, всякий раз подставлял его, опасаясь за свою шкуру!

– Я?! Да кто ты такой? С кем разговариваешь?

– Я двоюродный брат Раевского!

– А это мы сейчас проверим!

Паша вскочил, встал за моей спиной.

– Предъявите документы!

Следом поднялся Нури. Кондрашов смотрел на меня укоризненно, а Петрович – испуганно.

– Коля, иди за физзащитой! – сказал Ходжаев.

Я вытащил пачку и бросил на стол: два паспорта, бумажник с квитанциями, удостоверение офицера запаса.

– Черт знает что! Почему пускают посторонних?

Татьяна пожала плечами, мол, я тут ни при чем. Паша перелистывал странички документов и продолжал ругаться. Все они были выписаны на имя Владимира Ивановича Кузнецова. Тут я вспомнил, что в бумажнике лежало и свидетельство о праве на льготы – за войну в Афганистане, причем, самое печальное, на фамилию Раевский. Обменять или выписать свидетельство на Кузнецова было весьма трудно: требовались подтверждающие документы об участии в боевых действиях. Как пояснил один посвященный кадровик, проще было купить «корочку» за взятку.

Я уже хотел сгрести со стола все свои документы и ретироваться, но тут в дверях появились трое с автоматами – физзащита. Двоих я узнал: сам учил их приемам захвата, блокирования, охраны доверенного лица. Они окружили меня, и тут произошла кульминация: Паша выудил «чужое» свидетельство о праве на льготы.

– Раевский Владимир Иванович! – торжественно прочитал он. – Откуда оно у тебя?

– Володя передал на хранение, – вяло стал сочинять я. – А сейчас хотел найти его, чтобы вернуть. Документ серьезный.

– Серьезные, парень, твои дела! – объявил Паша. – Придется тебе пройти с нами. Наручники ему!

– А по какому праву? – возмутился я. – Кто ты такой, представься!

– Я офицер собственной безопасности. Разберемся, какой ты бывший налоговый полицейский, и отпустим.

– Ну, и охраняй свою безопасность! А наручники надевать не имеете права!

– Сатана! – пробормотала за спиной Татьяна.

Дальше все происходило, как в дурном сне. Меня повели по долгим анфиладам здания-паука. По пути я не встретил ни одного знакомого лица. Процессия молча дошла до коридора, где располагалось УСБ. Меня ввели в один из кабинетов, где наконец освободили от наручников. Появились новые люди. Одного из них я узнал: это был заместитель начальника управления собственной безопасности Сычев. Он тут же начал «раскрутку».

– Дела твои плохи, парень, – мрачно сообщил он без предисловий. – Ты можешь сесть сразу по нескольким статьям: «шпионаж», «незаконное проникновение на территорию охраняемого объекта», «кража документов», «незаконное использование чужих документов», а самое главное – «преднамеренное убийство».

Я решил спокойно выслушать вольную трактовку Уголовного кодекса. А Сыч продолжал пугать. Думал, что это у него классно получается.

– Сейчас ты покаешься и напишешь, что делал на территории Федеральной службы налоговой полиции России. А потом мы решим, как с тобой поступить.

Я не стал отказываться. И на листе написал:

«Прокурору г. Москвы

От гражданина

Кузнецова Владимира Ивановича

ЗАЯВЛЕНИЕ

Сообщаю Вам, что 20 мая т.г. был незаконно арестован сотрудниками налоговой полиции в кафе здания на Старосадском переулке. В кафе, которое неожиданно оказалось «Налоговой полицией» (названия на двери не было, а то я бы вряд ли появился в нем), зашел попить водки под названием «Департаментская». Что и сделал беспрепятственно. Выпил 0,5 л водки + 0,5 л заказал (осталось на столе по причине ареста). Закусывал: яичница «Глаза и сосиски» – 1 порция; ветчина – 400 гр. (съедено около 200 гр. по причине ареста); горошек зеленый – 100 гр., томатный сок – 200 мл.; колбаса «вареная» – 150 гр.; хлеб – 4 кусочка. В связи с незаконным арестом прошу возместить стоимость водки 0,5 л и 200 гр. ветчины или выдать в натуральном виде. Свидетельство о праве на льготы на имя Раевского В.И. хранил у себя по его просьбе.

Кузнецов В.И.».

– Это все туфта! – сказал Сычев, прочитав мое письмо. – Мы тебя посадим. Но если ты будешь нас слушаться, то, возможно, скоро окажешься на свободе. И, скажем, мы поверим, что ты не убивал Раевского, а просто нашел его свидетельство на улице… Но для этого ты должен нам рассказать, на кого работаешь и кто тебя послал подслушивать разговоры налоговых полицейских.

– Я же сказал, что пришел попить водки.

Вмешался Паша:

– А ну-ка расскажи, где и когда ты работал в налоговой полиции?

– Я пошутил.

– А откуда ты знаешь Ходжаева? – продолжал выпытывать Арестов.

– Да вы сами его по фамилии называли! – тут же ответил я.

Ходжаев и Арестов наморщили лбы.

– Пить надо меньше!

Сычев бросил на них красноречивый взгляд.

– Хорошо, – сказал Ходжаев. – А откуда тебе известно про наши взаимоотношения с Раевским?

– Я все понял после твоей же первой фразы о том, что он опорочил звание офицера и был предателем. Уж я-то его хорошо знал. И предателем он никогда не был. Так что заврался, дядя… Вот такие, как вы, его и угробили!

– Парень, ты, наверное, не понял, куда попал! Это УСБ – собственная безопасность!

– Ну и охраняй себя, я тут при чем?

– Мы не таких раскалывали!

Меня так и подмывало напомнить ему про его былые «подвиги» и «кагэбэшные» подставы, о которых я знал. Но сдержался: зачем раскрываться? Для чего тогда было затевать злополучную пластическую операцию?

Сычев прекрасно знал, что «умерший при странных обстоятельствах» бывший капитан налоговой полиции Раевский благодаря своим наработанным личным связям в банковской сфере Москвы «нарыл» на него компрометирующие сведения. Но не только на него нарыл этот капитан, но и на «старшего компаньона» – недавно тихо уволившегося заместителя директора Федеральной службы налоговой полиции Николая Валентиновича М-ского.

Такие дела… Безопасности ради о человеке по фамилии Раевский я даже думать стал в третьем лице.

Что же «нарыл» этот мерзавец-капитан? Оказывается, ни много ни мало, тандем Сычева и генерала М-ского контролировал доставку угнанных из Германии и других европейских стран престижных автомобилей, дальнейшую их адаптацию и реализацию на территории России и СНГ. Суммы вращались умопомрачительные…

Копии документов, доказательную базу, фамилии свидетелей, словом, густой компромат – все это я представил в прокуратуру. Обещали внимательно рассмотреть. До сих пор рассматривают…

А сейчас вот очень внимательно рассматривали меня.

– На какую бригаду работаешь? Какой банк тебя послал? Только не прикидывайся «шестеркой». Слишком много знаешь… Молчишь? А как насчет иголок под ногти? Сейчас отправим тебя в тюрьму и там попросим, чтобы тебя определили к педрилам. К утру петухом закукарекаешь!

– Что за жаргон, что за методы, Сычев! – Я все же не удержался и назвал его по фамилии. – Ты же бывший сотрудник КГБ, «белый воротничок», интеллектуал, а ведешь себя, как тупой поганый мент!

Он осекся, и спесь его мгновенно сползла с лица.

– Откуда ты меня знаешь?

– Тебя только что называли по фамилии. А кагэбэшное чванство написано на твоей роже.

Кажется, Сычеву захотелось прочистить уши и поискать поддержки у коллег. Но он сдержался и после паузы сказал:

– А ты не простая штучка. Значит, твои хозяева ведут персоналии на руководство налоговой полиции? Тем хуже для тебя…

На этом наша беседа завершилась.

Ночь я провел в ближайшем милицейском изоляторе временного содержания. В камере, кроме меня, были два кавказца и юноша с вороватыми глазами. Общаться не хотелось.

Я знал, что рано или поздно Сычев установит, когда и при каких обстоятельствах были выписаны документы на офицера запаса, бывшего «афганца» Кузнецова В.И. Но где сейчас мои покровители, которые санкционировали мне пластическую операцию, заменили документы… Возможно, уволились и охраняют интересы коммерческих банков и финансово-промышленных групп. Но даже если они и узнают, что я – спецагент МВД, то это вовсе не спасет меня от тюрьмы. Они всерьез считают меня шпионом, диверсантом, наймитом буржуазии. Мол, работал на МВД, потом перекупили бандиты… Уж я-то знаю эту бесхитростную логику.

Вот во что обошлась мне капелька ностальгии! Пока я спасал свое тело, душа моя, опрометчиво рванувшись к жизни, попала в клетку.

Всю ночь я размышлял над превратностями судьбы. Почему мои добрые знакомые, в гиблой ситуации рискнувшие бы жизнью, чтобы спасти меня, прошлого, теперь меня же, но с перелепленной рожей, готовы сгноить в тюрьме, навесить любые грехи, вытереть об меня ноги?

Значит, суть человека – его лицо? Или то, что было за этим лицом?

Я вторгся в мир, ставший для меня чужим, пристал пьяной прилипалой и захотел, чтобы меня тут же полюбили и распахнули сердца…

Ха-ха-ха!

К утру я открыл число: среднестатистический горожанин в тридцатилетнем возрасте имеет не менее полутора тысяч знакомых. Это количество я вывел путем нехитрого арифметического действия: просто плюсовал коллективы, в которых человек жил и общался, начиная с детского сада. Затем – школа, армия, институт, работа, друзья и знакомые, знакомые друзей, родственники жены и т. д.

У меня же насчитывалось не более десяти человек, которые могли подтвердить факт моего существования хотя бы в недалеком прошлом.

Высчитав эту цифру, я понял, что нахожусь в положении старого маразматика, сохранившего ясные воспоминания детства и напрочь забывающего все нынешнее. У психиатров это называется слоистое ослабоумливание. Продолжается по нарастающей, и чем дальше, тем все быстрей разрушаются и опустошаются запасы памяти. Деградация таких старцев похожа на перевернутую осыпающуюся пирамиду: последним в памяти остается крошечный уголочек нежного детства. В конечном итоге перестаешь узнавать себя в зеркале. Впрочем, что касается зеркала – это был первый этап моей новой жизни.

Где-то около восьми утра сержант пригласил меня мыть полы в отделении. Но я отказался. Сержант сказал, что я рискую, но настаивать не стал, вывел на работу вороватого юношу. Несмотря на саботаж, мне принесли утреннюю баланду: тарелку соплевидных макарон и жидкий чай.

Перед обедом меня сфотографировали, а потом потащили на допрос. В комнате сидели двое. Мужчина в очках, невысокого роста, лет тридцати, представился сотрудником налоговой полиции Александром Ивановичем Плевакиным; второй, помоложе, похоронным голосом сообщил, что он – следователь ОВД, и назвал только фамилию – Кинжалкин.

Мне сразу объявили, что с документами моими им все ясно. И предложили сразу сознаться, где и при каких обстоятельствах я их получил. Деваться некуда: надо было рассказывать всю свою долгую нелепую историю. Иначе огромная державная машина, которая бесплатно, в соответствии с законом и по необходимости отпечатала мне вместе с новыми документами и новое лицо, точно так же бесплатно, в соответствии с законом и по необходимости отправит меня на тюремные нары. И стану вроде графа Монте-Кристо: без имени, биографии и надежд.

Свое жизнеописание я начал со службы в погранвойсках. Полицейский и следователь вежливо кивали, иногда в такт, иногда – вразнобой. Явно, они соперничали. Даже в своей ироничности.

Когда я перешел к афганскому периоду моей жизни, слушать меня стали с еще более скептичным видом. Первым не выдержал милицейский следователь Кинжалкин:

– Слушай, мурик, у нас такой порожняк не прохиляет. В списках Героев Советского Союза ты не значишься. А фуфло про подвиги в Афгане нам каждый второй жулик гонит…

– А вы можете проверить, у меня в удостоверении офицера запаса все записано.

– Делайте лица максимально похожими на фотографии! Это липа, парнишка, – едко усмехнувшись, произнес Плевакин. – Со статьи у меня не соскочишь.

Ему утробным голосом вторил следователь:

– Колись, а то, блин, червонец организую, и будешь на киче париться!

Я невозмутимо продолжил жизнеописание. Особенно потряс моих слушателей рассказ о схватке с наркобаронами в Таиланде. А когда я сообщил им секретную историю про пластическую операцию, следователь стал хохотать как сумасшедший, а полицейский – стучать кулаком по столу.

Тут дверь распахнулась, и в кабинет протиснулся габаритами не обиженный человек. Голова у него была как хорошая колода, шея – породистого быка-производителя, и остальное – соответствующих пропорций. У верзилы я не вызвал ни малейшего любопытства. Чувствовалось, что он начальник.

– За что гражданин задержан?

– Да за ерунду – шпионаж, подделку документов, мошенничество и подозрение в убийстве.

– И не колется?

– Нет.

– Тупой?

– Сами вы все тупые. Вот честно, первый раз вижу таких! – отозвался я.

– Сказки рассказывает – заслушаешься, – разъяснил следователь.

– А вот такая соринка в глаз не залетала? – вкрадчиво спросил битюг и поднес свой кулачище к моему носу.

Я не ответил.

А мужик угрюмо представился:

– Я – начальник угрозыска Баздырев Павел Самсонович. У меня даже мертвые с наслаждением «чистуху» пишут.

Следователь предупредительно пояснил:

– «Чистуха» – это чистосердечное признание.

– Спасибо, знаю.

– Во, – почему-то обрадовался полицейский и даже стал протирать стекла очков. – Сразу видно, наш клиент!

– Не будет колоться, ко мне его приведите, – с порога сказал Баздырев и вышел.

Дверь за ним утянуло сквозняком, и она с треском захлопнулась.

– Ты знаешь, как по-английски «общество»? – спросил следователь.

– «Сосайти».

– Молодец, – похвалил Кинжалкин, – вот и придется тебе «сосайти» в тюрьме делать!

После колоритного Баздырева следователи выглядели уныло и бездарно. Мне захотелось пообщаться с Павлом Самсоновичем. О чем я тут же попросил сотрудников дружественных органов. Следователь хмыкнул.

– Ты, видно, мазохист. В особо извращенной форме.

На этом наша беседа закончилась. Ночь я провел в той же камере. Вороватого юношу увезли, а на месте двух кавказцев были два азиата – узбек и таджик. Разговор не клеился. Они отбили намаз и завалились по моему примеру на нары.

Утром после завтрака меня привели к Баздыреву. Он тут же обозвал меня Фантомасом и сказал, что здесь он самый Штирлиц.

– Ну, рассказывай, как ты кожу морды менял. Столько басен за свою работу слушал, но такой лабуды еще не приходилось…

Он показал мне хорошо знакомый некролог из «Московского комсомольца» о смерти тов. Раевского В.И., который я сам, глотая слезы, написал. Затем Баздырев с легкой небрежностью бросил мне под нос сводную справку по московским и подмосковным кладбищам, где черным по белому было написано, что гр-н Раевский Владимир Иванович в списках покойников на данный период не значится.

– Где владелец? – Сыщик потряс раскрытым удостоверением о праве на льготы. – Замочил?

– Я уже говорил, что Раевский – моя бывшая фамилия. А врать мне резона нет. Вы позвоните заместителю министра внутренних дел, – я назвал фамилию, – Александр Геннадиевич в курсе моей истории. В том числе и насчет пластической операции…

– Почему бы и нет? – Паша тут же согласился, снял трубку, набрал номер. – Алло, соедините, пожалуйста, с Александром Геннадиевичем! Это майор Баздырев!

Паша глянул на меня, кивнул.

– Здравия желаю, товарищ генерал! Майор Баздырев беспокоит! Александр Геннадиевич, у меня сейчас в кабинете сидит мужчина… – Паша бросил вопросительный взгляд.

– Раевский Владимир Иванович, – сказал я. – Новая фамилия – Кузнецов.

– Раевский Владимир Иванович! – повторил Баздырев. – Говорит, вы знаете всю его историю. Короче, он говорит, что участвовал в ликвидации преступной группировки наркодельцов в Таиланде. Припоминаете? Он говорит, что его заказали какие-то отморозки… А потом пришлось сделать ему пластическую операцию, чтобы изменить внешность. Так и есть?.. Ну, задержали – для выяснения личности… У него документы не совсем в порядке. Товарищ генерал, я его не задерживал. Это умники из налоговой полиции… Вы тоже его разыскиваете?.. Что? Представлен к званию Героя России? – Баздырев вытаращил на меня глаза. – Немедленно выпустим. Не выпускать? Доставить к вам? Есть!

У меня все поплыло перед глазами…

– Вот ты какой, оказывается! Тебя уже месяц разыскивают! Ну, не ожидал, ну, поразил! Генерал сказал срочно доставить тебя к нему в кабинет!

Баздырев похлопал меня по плечу. А я сказал:

– Слушай, тресни меня чем-нибудь по голове, а то мне кажется, что я сплю!

– Я бы с удовольствием, но генерал сказал: не задерживаться.

Вошел сержант, буркнул: «Давай руки!» И защелкнул браслеты на моих запястьях.

– А это еще зачем? – возмутился я.

Баздырев строго пояснил:

– Генерал сказал «не отпускать, сразу к нему».

– Да я не собираюсь никуда бежать!

– Я знаю. Но служба обязывает. – Баздырев вздохнул и уныло пропел: – «Наша служба и опасна и трудна…» Не забудь пригласить, когда Звезду вручат! – вдогонку крикнул он.

– Обязательно! – пообещал я.

Меня посадили в «воронок». Дорогой я размышлял о превратностях судьбы. Вся моя жизнь, как синусоида в осциллографе: то возносит, то швыряет на дно. И пока на экране не потянется бесконечная мертвая прямая, я буду всегда ловить удачу, как уздечку вырвавшегося коня.

Мои думы прервал резкий металлический скрежет. Машина остановилась. Через маленькое зарешеченное окошко почти ни черта не было видно. Зато я хорошо помнил этот волнующий звук: так открывалась огромная железная дверь в Бутырке. Я не ошибся. Мы въехали в «шлюзовой» отсек. Металлическая дверь с тем же грохотом и визгом вернулась на свое место. Проклятая синусоида нырнула на самое поганое дно, которое только можно отыскать в Москве.

С добрым утром, СИЗО № 2!

Меня стал разбирать хохот. Мои конвоиры выволокли меня, корчащегося от смеха, из машины и повели оформлять. Никто ничему не удивлялся. Эти стены видали немало истерик.

Меня очередной раз обыскали и отвели в камеру. Дверь захлопнулась. Несколько пар глаз равнодушно глянули на меня. Мое появление ничего не добавляло в жизнь обитателей камеры, а только лишало еще одной порции воздуха. Ничего в Бутырке не изменилось. Липкая духота, как в Таиланде после дождя; семьдесят полураздетых мужиков в наколках; сон в три смены; вонючие трусы и майки на веревках под потолком.

По тюремной привычке опустился на корточки на свободном пятачке. Ко мне тут же придвинулся сутулый парень в серой майке и засаленных спортивных штанах. Почесывая патлатую голову, он с ехидцей некоторое время смотрел на меня, а потом выпалил:

– Мужик, мхом не богат?

Я понял, что этот уродец прощупывает меня. «Мужик» – на зоне низшая каста, пахарь, серая масса. Назвать так авторитета – серьезное оскорбление.

– Ты ко мне обращаешься?

– А то к кому? – Он ухмыльнулся, обнажив щербину на месте переднего зуба.

– Я тебе не мужик. А за мхом в лес попросись. Как раз сезон.

Кто-то засмеялся. «Беседа» пошла – с ножа на бритву. И щербатый рванул напролом.

– Не мужик, говоришь? Баба, что ли? – дурашливо спросил он.

Все, кто слышал наш разговор, заинтересованно замолчали. Даже телевизор приглушили. Я понял, что именно сейчас для меня наступил момент истины. Возможно, за щербатым поднимется полкамеры. Но деваться мне было уже некуда. Я ухватил урода за патлы и резко дернул вниз, без прыжков и размахиваний ногами и кулаками. Получилось то, что хотел: парень расквасил нос о свою же коленку. Он попытался вскочить, но я положил ему руку на плечо и прочитал нотацию:

– Вроде ты, парень, с понятиями, знаешь, что такое «мох», а незнакомого человека сразу «мужиком» называешь. Неправильно это.

Я старался говорить как можно спокойней, сознавая, что малейший страх погубит меня, подлые дружки щербатого накинутся сзади, повалят и забьют ногами. Таковы законы стаи. Но, видно, не осмелились.

Я вытащил то, что спрашивал щербатый, – сигареты, и протянул парню.

– Без обиды – угощайся!

– Западло, – буркнул он.

– Опять не следишь за базаром, – напомнил я. – Благослови руку дающего, ибо она может дать и по рогам.

Кто-то полез на нары, а я сел на освободившееся место у стены.

– Откуда будешь? – спросил кто-то.

– С воли, – ответил я и, закрыв глаза, протянул в чьи-то руки пачку.

В Бутырку это была уже моя вторая ходка. Первый раз сел, когда меня подставили по-крупному, подбросив мне в стол пачку долларов. Я честно служил в налоговой полиции. А меня, как последнего гада и мздоимца, арестовали, надели наручники и кинули в камеру. Когда зэки прознали, что я – налоговый полицейский, чуть не порвали меня на куски. Благо в «хате» оказался авторитетный вор. Он, как смотрящий, осадил всех ретивых и сделал разборку по понятиям. Мудрый был человек. Сразу поинтересовался, откуда в полицаи попал – из ментов или кагэбэшников. И, когда узнал, что из погранвойск, сразу подобрел, посадил рядом с собой, узнал мою горькую историю и стал учить уму-разуму.

«Ты, – говорит, – там был большим человеком, налоговым полицейским, грозой банкиров. А здесь – такой же, как и все. Живем по законам тюремным. То есть по человеческим. Присмотришься, к тебе приглядятся, в какую-нибудь семью возьмут. Семья людям и в тюрьме нужна: по симпатиям определяются, корешуются, харчуются вместе, дачки с воли делят…»

А еще вор предупредил: «Запомни, никогда не бойся, не проси, никому не верь. Тюрьма – это стая, в которой бежишь по кругу и всегда рискуешь быть затоптанным…»

В этот раз, вспомнив опыт, я гораздо быстрей приноровился дышать. Делать это надо неторопливо и размеренно, как аквалангисту на глубине. Новички делают ошибку, стараясь вдохнуть как можно глубже: ядовитый воздух мутит сознание, тянет на рвоту…

Потянулось безвременье. Несколько раз меня водили на допросы к Кинжалкину. Он подобрел, угощал сигаретами и разрешил называть его просто «Петя». Петя хотел, чтобы я признался в убийстве самого себя. Мне же получать за это срок казалось верхом несправедливости.

Потом появился один из лучших «кольщиков» Москвы Паша Баздырев. При встрече я высоко оценил его шутку с представлением меня к званию Героя и пообещал непременно вернуть должок.

Паша не терял время и собрал обо мне кучу всяких сведений. Итак, я занимался сбором секретной информации о Федеральной службе налоговой полиции; имел любовницу-тайку, скончавшуюся при странных обстоятельствах; не имел постоянных заработков; написал и лично пристроил в нескольких газетах некрологи на несчастного Раевского В.И. По словам Баздырева, это было особым цинизмом.

Мой портрет, как выяснилось, показывали сотрудникам редакций. После чего мне устроили очную ставку. Трепетные девицы отделов рекламы уверенно опознавали во мне того самого безутешного молодого человека, который принес некролог о товарище.

Баздырев грохотал:

– Ну что, Фантомас, и теперь будешь говорить: я не я и могила не моя… Где труп закопал, урюк?

Я попал в самую безвыходную в мире ситуацию.

А Паша давил из меня признание:

– Ладно, не надо мне труп. Ты сам почти труп. Но скажи, только честно: за что ты его грохнул? Мужик гадом по жизни был?

Я возмутился, но хвалить себя, то есть Раевского, не стал. Было бы перед кем.

– Я пойму. Чисто по-человечески. Найдем смягчающие обстоятельства.

Минут пять мы молча курили. И тут Баздырева прорвало:

– Ты, падаль мокрушная, у тебя руки по локоть в крови, никто тебя не спасет, петух ср…й! Разорву, блин, как Мурзик варежку! Думаешь, нам только про Раевского известно? Поверь Паше Баздыреву – из моих рук никто не выскальзывал.

Он схватил пакет, лежавший в углу, и вытряхнул на стол рубашку.

– Узнаешь?

Это была моя старая рубашка.

– А вот теперь посмотри на эти пятна крови!

И точно – пятна. Я тотчас вспомнил. На следующий день после смерти Паттайи у меня пошла носом кровь. Рубашку стирать не стал – забросил ее в угол шкафа.

– Звезд до хрена – мозгов ни хрена! – отреагировал я. – Кровь-то моя!

– Не твоя, а безвинно убиенного Раевского! – заорал Баздырев. – Мы сделали экспертизу крови!

– Ха, а труп где взяли, сам пришел? – съязвил я.

– А ты, голубок, будто не знаешь?

Баздырев пытливо глянул мне в очи, мол, колись, паря.

– Не знаю! Разводишь меня, Паша, как последнего лоха…

– Мы сделали генетическую экспертизу. А кровушку на анализ взяли у дочери Раевского. Между прочим, ездили для этого аж в Киев. Да, там она сейчас проживает со своей матерью. Так вот, экспертиза подтвердила, что кровь на рубашке однозначно Раевского.

– Да это моя кровь. И дочь моя, – тупо настаивал я. – Для этого достаточно и мне сделать анализ и проверить.

– Проведение анализа на предмет отцовства – дорогое удовольствие! – нагло ответил Баздырев. – Тем более, милок, без процессуальной целесообразности. А чтоб ты не сомневался, твой портрет мы на всякий случай показали дочери и вдове Владимира Раевского. И как ты думаешь, что они нам сказали? Сказали, что видят эту физиономию впервые в своей жизни. Вот протокол допроса – киевская прокуратура помогла.

Он достал из папки какие-то листки и протянул мне. Читать не хотелось. «Все, – горько подумал я. – И в Киеве меня закопали. Ни дочери, ни бывшей жены…»

– Ну, что теперь скажешь? – спросил Баздырев.

– Мой случай войдет в историю криминалистики.

– И не надейся…

– А можно по-человечески? Вот ты опытный сыщик, умный человек. Тучу жуликов за решетку упек… А не можешь понять, что в моем особом случае необходимо сделать такой анализ.

– Можем сделать. Только зачем? Чтобы выяснить, что у дочери два отца?

Мы оба рассмеялись.

– Чтобы установить, что эта кровь на рубашке – моя, из моего личного носа накапала, – терпеливо ответил я.

– Ну и тупой же ты! – в сердцах произнес Баздырев. – Ты посмотри на результаты генетического анализа. Это тебе не хухры-мухры, доктор медицинских наук М.Х. Доблер подписал. Читай: «Анализ крови на ткани и анализ крови, представленной на исследование в пробирках № 1,2,3, по ряду генетических признаков дают основание сделать заключение: исследуемые пациенты находятся в прямом родстве».

– Я буду добиваться, чтобы и мне сделали анализ крови и сравнили с кровью на этой дурацкой рубашке.

– И ничего не добьешься, даже если группа крови совпадет! Поверь мне, старому волку. Генетика – это сила! Против ДНК, Фантомас Иванович, не попрешь…

– Прошу не искажать моего имени! Давай поспорим: если генетический анализ крови совпадет, ты съедаешь эту рубашку. А если нет, то – я.

– Ах ты, хитрожопец! Главную улику сожрать! Ладно, на сегодня хватит. – Баздырев встал и почесал брюхо. – Спасибо за чистосердечное вранье. И знай, Фантомас, ты меня крепко достал! Но я еще не таких фантазеров раскалывал. Ты, голуба, не знаешь, что еще у меня в запасе на тебя есть. Я опрокину все твои наивные представления о МУРе.

…В камеру вслед за мной ввели еще одного свеженького арестанта. Правда, на вид ему было лет шестьдесят. Изможденное, как у шахтера, лицо, аккуратно постриженные седые волосы, франтоватая щеточка усов.

Он поздоровался, огляделся и прошел на середину камеры. Свободное место было рядом со мной, он присел по-тюремному на корточки. Теперь я смог оценить одеяние незнакомца, что весьма трудно было сделать сразу в тусклом желтом мареве нашей камеры. Черная рубашка без воротника с вышитым орнаментом, кожаная жилетка, светло-серые брюки. Вид портили туфли с вытащенными шнурками. Но у всех нас в этом заведении что-то вытащили.

Руки у старика дрожали, то ли от страха, то ли от нервов: этакий старческий треморчик. Ладони у него были продолговатые. Такие я видел у афганцев – наших бывших то ли врагов, то ли союзников. Заметив, что оцениваю его нервное состояние, старик тут же скрестил свои музыкальные пальцы в ладонях. Пока я размышлял, на каком инструменте играет мой сосед, от кучки шаромыжников, одного из которых я успел уже проучить, отделился верзила с трехрядными наколками на теле по кличке Михай.

– А не слишком ли ты поспешно занял место центрового? – спросил он бесцеремонно.

Старик, глянув из-под кустистых бровей, поинтересовался:

– А кто такой Центровой?

– Непонятливый… – Михай укоризненно покачал головой и обернулся к дружкам. Те оторвались от игры в карты, предвкушая бесплатное развлечение. – Твое место, как говорят в народе, у параши. Ступай, папаша, к параше!

Все засмеялись.

Но старичок оказался упрямым.

– Решительный… Ты хоть бы назвал себя. Может, ты и есть Центровой? – усмехнулся он.

– Фраер поняток не сечет, – печально произнес Михай. – Ты кто есть такой, страшный и беспощадный?

– Беспредельщик! – поддакнул кто-то из картежников.

– Меня звать Сильвио, – ответил старик.

– Да ну? Испанец, что ли?

– Итальяшка-какашка! – вякнул еще кто-то.

– Сильвио из Гондураса!

– Из Гваделупы!

Старик побледнел. Но продолжал по-прежнему спокойно:

– Старших не уважаешь! И себя назвать боишься…

– Михай-всем-в-рот-пихай! Слышал про такого?

– А ведь за базар отвечать придется… Здесь не в ментовке, там-то стерпеть могут…

– Ладно, старикан, уважая твои заслуги в Куликовской битве, наказывать тебя не буду. Пшел вон отсюда, пока не выкинул, как ср…го кота.

Но дед, видно, был из крепких.

– Смотри, как бы потом на цирлах не пришлось ползти за прощением.

– Ну-у, беспредельщик, – снова вякнул кто-то из «соратников».

Камера застыла в немом восторге. Если Михай стерпит, то автоматически станет чмушником; теперь ему оставалось одно, тоже препохабное дело: применить силу к старику. Но в наших СИЗО, где самое последнее дерьмо может поставить на уши всю камеру, и не такое бывает. Стайка шакалов ломала принципиальных воров, остальные трусливо расползались по щелям. В нашей камере, похоже, был переизбыток дерьма на квадратный сантиметр.

Михай неожиданно ухватил старика за жилетку, рванул на себя. Я не стал укорять верзилу. Приподнявшись с корточек, резко ударил его в промежность и, не дав вздохнуть, ударил локтем в челюсть, затем встречным ударом слева. Комбинация, как всегда, не подвела. Обидчик молча, как бы внутренне соглашаясь, рухнул на публику. Я извинился за причиненные неудобства, интуитивно чувствуя, что симпатии на моей стороне.

В стане врага воцарилось неловкое молчание. Лишившись вожака, каждый тактично давал понять, что уступает пальму первенства. Михая задвинули под кровать.

Я тоже чувствовал неловкость – стоял как неприкаянный. Определиться бы сразу: драться или нет. Поэтому я так и спросил:

– Ребята, ну чего там, драться будем или как?

Первым из кучки поднялся гладко выскобленный качок. За ним – сутулое чучело, оно вымученно улыбнулось, оголив стальные зубы. Тут и остальные повскакивали: некто в тельняшке и семейных трусах, еще один культурист с неразборчивым изречением, выколотым на груди. Последним, как бы нехотя, поднялся патлатый уродец в грязных штанах, которого я побил за неучтивость в первые же минуты своего пребывания в Бутырке.

Место для сражения расчистилось с фантастической скоростью. Видно, в камере это было отработано. Народ ломанулся на верхние ярусы коек.

– Выступают Рокки против группы Михая! – выкрикнул кто-то с галерки.

– Только по одному, – попросил я, снимая майку. – Не могу же я всех одновременно уконтрапупить.

Первым вышел бритый качок. Надо было оправдывать кличку Рокки. Я церемонно поклонился, сложив ладони, как предписывает этикет восточных единоборств. В ответ мой противник двинул мне в ухо. Я обиделся и ответил молниеносным, как бросок кобры, ударом в челюсть. Он устоял.

Враги подбадривали:

– Козюля, дай ему!

Остальные кричали:

– Рокки, замочи его!

Пропустив пару тычков, я наконец изловчился и нанес сокрушительный удар в чугунную голову Козюли.

Это вызвало дикий восторг.

Тут же на центр камеры выскочил культурист. У него была кличка Чемодан. Он тоже скинул майку и встал на изготовку. Я сказал, что по правилам боя мне надо отдышаться. Но Чемодан тупо ринулся на меня. Эта наглость придала мне ярости. Чемодан был посильней Козюли. Мы рубились минут пятнадцать, а может, час. В конце концов мы повисли друг на друге. Наконец мне удалось провести свой коронный мощный хук – и бездыханный Чемодан повалился на своих корешей. Им ничего не оставалось делать, как втроем ринуться на меня.

Я чувствовал – все были на моей стороне. Камера орала и визжала от восторга. Болельщики скакали на кроватях, одна из них с грохотом рухнула, придавив зрителей нижнего яруса. Кто-то взвыл от боли, но никто не обращал на это внимания.

Все кричали:

– Рокки! Рокки! Рокки!

Моим союзником была теснота. Толкнув ногой одного, я сразу валил на пол троих. Но Сутулому удалось зайти мне за спину. Пока я отбивался от остальных, он колотил в мой затылок, как в грушу. Возможно, меня бы растоптали, но у народа все же проснулась совесть. А может, ребяткам тоже захотелось размяться. Обитатели посыпали с кроватей, и завязалась кровавая битва. В воздухе со свистом проносились ботинки, миски, кружки и туалетные принадлежности. Кто-то для куража вспорол подушку, и она летала, оставляя, подобно реактивному самолету, белый шлейф.

Никто не заметил, как распахнулась дверь и в камеру ворвались страшные и ужасные бойцы спецназа. Мордовороты в масках, касках-сферах и бронежилетах принялись беспощадно колотить всех, кто попадался под руку. Спустя минут пять стало тихо, как в раю. Ни слова не сказав, «маски-шоу» вышли из камеры.

Буквально через два часа меня определили как зачинщика драки и прописали для профилактики ШИЗО. В штрафном изоляторе я просидел неделю. Это были самые скучные дни моей жизни…

После отсидки меня привели к сияющему следователю Кинжалкину. Я не удержался от вопроса:

– Чего это вы такой счастливый – удачно женились?

– Я не женат! – почему-то с обидой ответил Кинжалкин. – А вот ваши супружеские доблести нам известны.

И он загадочно усмехнулся. Меня привели в помещение, где скучали двое парней примерно моего возраста, носатая девица в очках и толстячок с газетой в руках.

– Присаживайтесь, где хотите. – Кинжалкин показал на лавку, где сидели парни.

– Не очень большая свобода выбора, – усаживаясь между ними, не удержался я от замечания.

Как я и предполагал, предстояло тюремное шоу под названием «Процедура опознания».

Кинжалкин заученной скороговоркой зачитал мои права, поочередно представил понятых – толстяка и девицу, фамилии которых я тут же забыл.

Заглянул контролер:

– Ну что, заводить?

Мужчины, сидевшие рядом, напряглись, я же постарался расслабиться.

– Заводи! – разрешил Кинжалкин.

– А наручники неплохо было бы снять. Или надеть всем, – заметил я.

– Стоп, стоп, стоп!!! – заорал Кинжалкин.

Контролер хлопнул себя по лбу, тут же отомкнул и спрятал «браслеты» в карман.

– Первый раз за пятнадцать лет безупречной службы, – смущенно пробормотал он.

Наконец ввели пухлую брюнетку лет двадцати пяти. Завитые иссиня-черные волосы, явно крашеные, щедро намазанный рот, глаза с густыми тенями – парадный макияж дешевой шлюхи со всеми аксессуарами. Она сказала «здрасьте», подслеповато осмотрелась и повернулась к следователю.

Кинжалкин строго сказал:

– Представьтесь, пожалуйста.

– Юлиана Магомедгуляевна Хлобыстер.

– Юлиана Магоме…муля… Магомед…гуля…евна, кто из трех сидящих мужчин вам знаком?

– Вот этот! – Она ткнула в меня пальцем с приклеенным черным когтем.

– Назовите точнее, какой по счету?

– А слева или справа? – спросила Хлобыстер.

– Давайте… слева, – предложил Кинжалкин.

– Второй слева.

– Значит, остальные сидящие здесь мужчины вам незнакомы, – уточнил Кинжалкин.

– Незнакомы, – подтвердила Юлиана и добавила, кивнув в сторону понятого: – И того пожилого старика тоже не знаю.

Толстячок неожиданно взорвался:

– Какой я тебе старик, прошмандовка!

– Я попрошу соблюдать взаимную вежливость! – воскликнул Кинжалкин.

– Занесите в протокол! Меня оскорбили! – закричала девица.

– А ты унизила мое мужское достоинство!

– Какое достоинство! Да оно у тебя никогда и не поднималось!

– Я вот сейчас как запротоколирую всю вашу сварку и отдам в суд! – пригрозил следователь.

Тут же воцарилась тишина.

– Гражданка Хлобыстер, – продолжил Кинжалкин, – кто этот человек, опознанный вами?

– Это Лев Поликарпович Огурецкий!

– Не слабо! – не удержался я.

– Ну, здравствуй, Левушка! – со змеиной улыбкой обратилась она ко мне.

– Вы узнаете эту гражданку, Лев Поликарпович? – с плохо скрываемым торжеством спросил Кинжалкин.

– Это вы мне? Я никогда не имел такое чудовищное имя, тем более первый раз вижу эту мадам.

– Ах, негодяй, первый раз он меня видит! – истерично завизжала Хлобыстер. – Месяц у меня в доме жил, пил, жрал, ср…, спал, стихи про любовь рассказывал! Говорил, «я президе-ент коммерческой фи-ирмы», жениться предлагал! А потом исчез и упер все, что можно было! Ворюга подлый!

Не дав мне очухаться, ввели еще одну женщину, невероятной толщины и с пугающим макияжем. Это и была моя несостоявшаяся «теща», Елизавета Бадминтоновна Хлобыстер. Она тоже уверенно ткнула в меня сосископодобным пальцем, назвав мерзавцем и проходимцем.

– Он самый, Лева Огурецкий! – заверила она Кинжалкина. – Два года назад целый месяц жил в нашей квартире на Силикатной. Обворовал меня и мою дочь Юлиану, предварительно гнусно и неоднократно побывав под одеялом.

– У кого под одеялом? Уточните, пожалуйста, у вас или у дочери? – попросил я Елизавету Бадминтоновну.

– Не кочевряжься, зятек! – грозно произнесла мамаша и, повернувшись к Кинжалкину, все же уточнила: – У Юлианы, товарищ следователь. Жил с этой дурехой общей жизнью!

В доказательство мамаша вытащила откуда-то из межгрудного пространства фотокарточку и показала Кинжалкину.

– Вот его фотка!

– Откуда она у вас? – спросил Кинжалкин.

– Нашла… – И, помявшись, добавила: – Мне он сразу подозрительным показался. Когда он спал, дай, думаю, погляжу его документы. И вот в портмоне нашла эту фотку и припрятала на всякий пожарный. Вот и пригодилось, Левушка! А как пел, как пел, мамушкой меня называл…

С предосторожностями мне предъявили фотографию – официального стандарта, какие используют для паспорта. Самое ужасное, что пижон в аляповатом галстуке был действительно как две капли воды похож на меня. Тут у меня начали предательски дрожать руки и ноги, я зажал ладони коленками и только так утихомирил тремор.

– Ну, что теперь скажете?

– Я никогда не носил таких уродливых галстуков, – презрительно ответил я своим мучителям. – А вас, гражданка, даже под страхом смертной казни я никогда не назвал бы мамушкой.

Потом меня истязали, зачитывая бесконечный список украденных вещей: золотая цепочка, подаренная Юлиане к двадцатипятилетию, «с раком», золотая цепочка с кулоном из «лунного камня», золотая цепочка с коммунистической символикой, золотая цепочка с мусульманской символикой, золотая цепочка с крестиком, кольцо с рубином, брошка в виде паука, кулон в виде серебряного таракана на колбасном кругляше, кольцо с завитушками и аквамарином, брошка с вкраплениями бриллиантов в виде жука, серьги золотые, серьги серебряные…

Мне хотелось кричать, выть, броситься на стену, чтобы только остановить этот монотонный голос, как спираль, обволакивающий меня, закручивающий и погружающий в гнилой омут.

Впервые за все время в тюрьме я осязаемо почувствовал, сколько человеческой грязи в этих серо-зеленых казематах следственного корпуса. Ни на вонючей шконке, ни в карцере, ни у параши не было столько дерьма, как среди этих подлых и алчных людишек.

…Но на этом опознание не закончилось. Елизавета Бадминтоновна вытащила еще одну фотографию. На этот раз Я был снят вместе с ненаглядной Юлианой: она в купальнике, лопающемся на ее телесах, Я – в полосатых трусах; стоим по колено в мутной луже и, судя по выражениям лиц, очень довольны собой.

– Что это за болото? – без всякого интереса спросил я.

– Это Москва-река! – с сарказмом ответила «невеста».

– Надо же было так снять… И кто это снимал?

Кинжалкин обрадовался:

– А вот сейчас и увидите!

Вошел мужчина лет сорока пяти, с мокрой залысиной и тусклыми глазами мертвой рыбы. Я почувствовал, что и запах – соответствующий. Семь человек на небольшое помещение, да еще от кого-то несет гнилой селедкой – это было слишком.

– Представьтесь, пожалуйста, – попросил Кинжалкин, ослабляя узел галстука.

– Валерий Жвачковский!

К моему ужасу, он тут же протянул мне руку.

– Здравствуйте, Лев Поликарпович!

– Да пошел ты в задницу, козел протухший! – не выдержал я. – Кончайте этот идиотский спектакль! Без адвоката разговаривать не буду!

От такого обращения Жвачковский вспотел еще больше и, не найдя платка, стал вытирать лоб и руки своим широким, как лопата, галстуком.

– Можете молчать, это ваше право. Свидетель Жвачковский, кто из сидящих здесь мужчин вам знаком?

– Вот он! Я даже поздоровался. А он меня, я просто в шоке…

– Назовите его полное имя.

– Лев Поликарпович Огурецкий!

– Где вы познакомились?

– У Юлианы на их квартире. Этот господин у них жили.

– А где и когда вы производили фотосъемку данного события?

– В сорок первом на болоте при артналете, – подал голос я.

– Никак нет! В низовьях Москвы-реки, в последних числах мая. Два года назад. У меня профессиональная память. Я – журналист и, как видите, фотографирую неплохо!

Потом Кинжалкин долго читал протокол очной ставки; все согласно кивали, затем расписывались. Я же начертал: «Ознакомился, но разумом и сердцем не принял». И еще в уголке листа, как бы не для протокола, приписал, что «этих трех проституток надо бы отправить на лесоповал». Впрочем, я оказался недалек от истины. К моему изумлению, за Юлианой пришел конвой! И она привычно, как будто делала это всю жизнь, завела руки за спину и ушла. Вслед за ней потянулись мамаша Елизавета Хлобыстер, Жвачковский в промокшем насквозь от пота пиджаке (ему я присвоил кличку Жвачка), затем – понятые: очкастая девица, гордая от сознания причастности к правосудию, и последним – обиженный толстяк.

Мы остались вдвоем с Кинжалкиным.

– А чего Юльку под конвоем увели? Чтоб ненароком арестанты не изнасиловали?

Кинжалкин осклабился:

– Эта Хлобыстер сама кого хочешь трахнет! Под следствием она, уже три месяца. Во время распития чая то ли со злости, то ли что, кипятком обварила какого-то Члиянца – своего очередного сожителя. А потом, ха-ха, еще и обворовала, пока он в больнице корчился.

– Вот видишь, как такому элементу можно верить?

– Все вы хороши! Вот если б ты ее тогда не обчистил, не подорвал, понимаешь, веру в мужчин, она бы и Члиянца не обворовала.

В ожидании контролера Кинжалкин разоткровенничался:

– Потом мы выяснили, что это за Члиянц. Оказалось, вор-рецидивист, «медвежатник», правда, говорил, что завязал с неправедной жизнью.

– Чего только не скажешь, когда тебе на череп кипятка нальют!

Кинжалкин согласился. Я только успел подумать, что следак, в принципе, не такой уж плохой мужик, просто обстоятельства довлеют, как он порадовал:

– Завтра тебя ждет сюрприз.

Хороших сюрпризов в тюрьме не бывает. На следующий день за мной пришел конвой.

– Кузнецов Владимир Иванович! На выход с вещами.

– В распыл? – спросил я.

– В дурку.

Это и был сюрприз. Дождался.

Меня привезли в популярное в стране заведение, в стенах которого побывало немало отъявленных мерзавцев, профессиональных душегубов, знаменитых маньяков и великих безумцев. Их имена я увидел начертанными на стене туалета, куда попросился по нужде. Видно, надписи не раз закрашивали краской. Но буквы проступали вновь, как знаки сатаны.

Теперь и я здесь. И смогу осуществить данное мне Уголовно-процессуальным кодексом право быть освидетельствованным на вменяемость.

В этом заведении все было как в тюрьме: охрана, решетки, железные двери, запоры. Только почище и воздуху побольше. В палате, куда меня определили, я был четвертым. Я поздоровался, мне нестройно ответили: кто мычанием, кто кашлем, кто кивком.

На ближайшей койке сидел коротышка-кавказец лет тридцати, своими формами напоминающий мыльный пузырь, с блестящей лысиной, мясистым ртом и полным отсутствием шеи. Именно он, подняв глаза от газеты, произнес мычащее приветствие.

Вторым был человек лет сорока, с ярко выраженной уголовной внешностью – тот, что закашлялся. Даже густой ежик волос не мог скрыть уродливую форму его черепа. Матушка-природа будто специально «вылепила» его голову из бугорков: скулы, затылок, надбровные дуги, нос и даже уши представляли собой шишкообразные выпуклости.

Наконец, третьим был парень средних лет; он грудой тяжелого мяса сидел в своем углу и что-то мусолил в тетрадке. Меня он удостоил кивком. Я присел на единственный стул.

– Неплохая погода, не правда ли? – спросил я, кивнув на зарешеченное окно.

– Дерьмо! – спустя две минуты отозвался коротышка Губошлеп.

– Был тут один до тебя, – кивнув на доставшуюся мне кровать, бесцветно произнес Криминальный Череп. – Умер позавчера.

– Да-а, дела… – спустя две минуты произнес Губошлеп.

Груда Мяса недовольно засопела и нервно застрочила по листу.

…Соседей по камере, как и родину, не выбирают. Более унылая компания мне я еще не попадалась. Вряд ли они скорбели по усопшему соседу. Чтобы сразу пресечь заговор зануд, я предложил познакомиться.

– Господа, давайте познакомимся! – как можно жизнерадостней сказал я. – Меня звать Володя. Статьи кодекса не называю, их много, но в прошлой жизни я был хорошим человеком.

Я подошел к Губошлепу и протянул руку. Тот укоризненно покачал сверкающей головой, но все же сунул мне свою поросшую рыжей шерстью лапу.

– Диктатор Вселенной! – церемонно назвал он себя.

Я не успел по достоинству оценить его ответ. Случилось невообразимое. Груда Мяса, будто подброшенный пружинами кровати, молниеносно вырос в гиганта и обрушился на Губошлепа. В следующее мгновение его узловатые клешни сомкнулись на том месте, где у толстяка была шея. Он заверещал, как кролик в кольцах удава.

Криминальный Череп бросился к двери, стал барабанить:

– Санитары! Санитары! Клиенту плохо, задыхается!

Только соучастия в убийстве мне не хватало.

Под гигантской тушей Губошлеп даже не брыкался. Он смотрел на мир широко открытыми глазами, как будто удивлялся его многообразию. И только свекольный цвет лица говорил о том, что в этом удивлении и восхищении есть что-то неестественное.

Я кинулся спасать Губошлепа. Но разжать тиски чудовищных лап было невозможно. Толстячок хрипел, сипел и не отдал концы лишь потому, что у него напрочь отсутствовала шея. Конвульсируя, он даже ухитрился сцапать большой палец душителя. Тот взревел, как циклоп, у которого выкололи глаз, взметнулся во весь свой рост. А Губошлеп еще крепче сжал зубы.

Трое санитаров, ворвавшиеся в палату, в первый миг остолбенели. Под потолком со свистом описывало круги человеческое тело. Груда Мяса, рыча, как мотор, вращал Губошлепа, пытаясь сбросить его с пальца. Но тщетно – тот вцепился мертвой хваткой бультерьера.

Все же «карусель» истощила силы гиганта. Санитары дружно навалились, обрушили его на пол, после чего взялись за мычащего Губошлепа. Но у него что-то заклинило, и он долго не мог разжать зубы.

Груду Мяса увели на перевязку. Губошлеп сидел на полу с окровавленным ртом и никак не мог отдышаться после полетов. Затем забрали и его. А нас с Криминальным Черепом напоследок незаслуженно обозвали зверьем. Череп покачал головой, достал из-под матраса мятую пачку сигарет, вытащил одну и, разгладив, закурил.

– Поняток не секут! – глубокомысленно изрек он неизвестно в чей адрес. – Писатель чисто филонит, гонит тюльку косяком, только дай повод отличиться. Ему что девятнадцать жмуриков, что двадцать – для круглого счета. Сам говорил, что так своему первому «болтуну» и заявил. После такого закидона его как водой в очке смыло. Больше не приходил, другого на защиту прислали.

Из этого монолога я понял, что «писатель» упорно симулирует психическое расстройство; на нем не менее девятнадцати трупов; он насмерть перепугал своего первого адвоката, намекнув, что тот может стать двадцатой жертвой. Просто так – для округления.

Я поднял с пола тетрадь, в которой Груда Мяса вел записи. На обложке шариковой ручкой был нарисован фантастический звездолет. На первой странице – любовно вырисованный заголовок: «ДИКТАТОР ВСЕЛЕННОЙ». Теперь все становилось ясным. Губошлеп, посмевший назваться «Диктатором Вселенной», затронул тончайшие струны творческой души Груды Мяса. Он грубо вторгся в интимные страсти и переживания, он хотел выставить его на посмешище! И оскорбленный и униженный талант превратился в чудовище.

Непростыми оказались житейские отношения в доме юдоли и печали.

– Ну а этот, Губошлеп-камикадзе, у него что – тормозная жидкость вытекла? – спросил я.

– Да я сам не въехал… Фраерок, морманетка захарчеванная, дыбал тут на цирлах, в авторитеты его потянуло! Писателя захотел опустить! Да на эту тушу сто ломов надо.

Я согласился. Пока Груду Мяса перевязывали, решил познакомиться с произведением, наугад открыв тетрадку.

«Начальник космопорта Мэмс (теперь уже бывший) не успел даже встать, как два киберофицера защелкнули на его руках наручники. Он сопротивлялся, но стальные пальцы подняли его над землей и в таком жалком положении унесли в Межрегиональный Отстойник.

– Пап, за что ты его так? – спросила Эльза.

– За разгильдяйство.

– А что с ним будет в Отстойнике? – рискнула спросить Эльза.

– Его мозг будет подвергнут общему сканированию, после чего Комиссия по человеческим ресурсам сделает выводы о перспективах его дальнейшего использования.

Эльза задумалась. Отец еще не остыл, и она не стала докучать его расспросами.

– Вот, Эльза, это еще один ответ на твой «человеческий» вопрос, который ты мне когда-то задала: «почему вместо людей я предпочитаю роботов? Там, где робот, – всегда порядок!»

Дальнейшая судьба Мэмса меня не затронула, я положил тетрадку на койку Груды Мяса.

Наконец мы познакомились с Черепом. Сосед представился:

– Федя. А погоняло мое – Циферблат.

Я не стал уточнять, за что именно получил такую необычную кличку.

– Ты по каким статьям идешь? – спросил Федя Циферблат.

– Да по пустякам: убийство, подделка документов, кража, шпионаж в пользу республики Занзибар.

– Не хило. А я уж на седьмую ходку иду.

– За что?

Вместо ответа Федя распахнул спортивную куртку. Во всю грудь у него была искусно изображена Спасская башня Кремля. Особенно тщательно были вырисованы куранты.

– Моя мечта! – сказал он скромно, даже застенчиво.

– В Кремлевской стене быть похороненным?

– Нет. Всю жизнь я интересовался часами.

– Ты – часовщик?

– Я – вор!

– Щипач?

– Нет, – гордо ответил Федя. – Я – часовщик-медвежатник. Из всех видов часов я беру только часы с боем: настольные, каминные или напольные… Первые часы я спер у родного дяди, когда мне было тринадцать лет. Это были классные настенные «ходики», достались ему по наследству то ли от прабабушки, то ли от тещи. Я как первый раз их увидел – так торчок настал, лупетками хлопаю, даже ладошки зачесались. А тут воротца раскрываются, кукушка – дзысь из дырки и выламывается, наглая, туда-сюда: «Ку-ку, ку-ку». Чуть ли не кукарекает. И тут у меня крыша съехала… Ну и вот, как только дядька со своими ковырялками, ну, три дочки у него, да, слинял на дачу, я тут же через форточку с дружественным визитом в его хату. Худой был, да, как червяк, заполз без напряга. Снял часы со стенки, сунул в мешок, больше ничего не брал. Вышел через дверь, захлопнул – и почапал. Потом в нашем доме на чердаке повесил, гирьки подтянул, все, как положено, чин-чинарем, а стрелки на двенадцать поставил. И как только птица голову свою высунула, я хвать ее, а она, падла, представляешь, ни гугу. Молчит, гадюка. Огорчился я… Короче, в свой ящик она больше не вернулась. Кирдык ей сделал, чтоб не выпендривалась. А часы там же, на чердаке, спрятал в куче мусора… Правда, потом меня вычислили и прищучили. Кто-то из соседей запомнил, как я с мешком выходил, и мой специфический череп в подробностях описал… Плакал я, брыкался, ну потом чего, сознался, пацан все же, умишко с кукиш. Привел процессию на чердак, показал, где часы запрятал. А народ, ты понял, да, прикол, птичку сломанную жалел, ковырялки эти, ну просто обрыдались… И вот тогда я, ну пацан еще, да, пришел к понятию: народ у нас пошлый! И сам себе сказал в натуре: жлобов надо наказывать!.. Сколько потом часов прошло через мои чуткие руки. У меня, Володька, нюх: я точно знаю, в какой квартире есть стоящий предмет. А выносить приходилось часики размером и со шкаф. Правда, тогда меня сцапали. Часы были из кабинета первого секретаря обкома. Пять лет впаяли за особый цинизм. После чего я понял, что партийных трогать нельзя. И переключился на барыг и буржуев. Красивые вещи, скажу тебе, они любили не меньше членов партии. Но у партийных не было вкуса, у них все кондовое: что мебель, что украшения, что морды. А буржуины – вот то были ценители! У одного такого, директором ликеро-водочного завода был, вещь спер: голландские каминные часы восемнадцатого века, сделаны в форме католического храма. Мастер, как сейчас помню, – Христиан Гюйгенс. Залез в директорские хоромы: картины везде развешаны, статуэтки, как положено. И тут эти часы на камине. Я сразу приторчал. А тут внутри у них как зажужжало – и малиновый звон-перезвон. Такое не стыдно было и красть… Но самую любимую вещь я увел из антикварного магазина. Это были французские часы эпохи ампира. Когда первый раз увидел на полке, понял – это то, что я искал всю свою несознательную жизнь. Представляешь, статуя идущего мужика, сам он в три погибели, а на спине его – здоровенные часы, как барабан. Типа я сам в натуре после удачного дела.

– А их как стащил? – из вежливости поинтересовался я.

– Это отдельная история. С сигнализацией пришлось повозиться… Эх, жаль, потом все подчистую конфисковали.

– Скажи, Циферблат, я все понимаю, ты – вор. Но почему в крутой хате не берешь то, что в руки идет, кроме часов? Я понимаю, что хобби. А на жизнь тебе хватало с такой узкой специализацией?

– Деньги – тлен… Чем больше часов имеешь, тем дольше проживешь. Это сказал Конфуций… – серьезно произнес Циферблат.

Я не успел осмыслить глубину этой мудрости – санитары привели Груду Мяса с перевязанным пальцем. Он хмуро глянул на нас.

– Кто брал мою тетрадь? – резко спросил он.

– Я только поднял ее с пола, – ответил я миролюбиво.

– Никто вас об этом не просил! Если не знаете правил, то запомните раз и навсегда: никогда и ни при каких обстоятельствах не трогайте чужих вещей!.. Лезут грязными лапами, кто в душу, кто…

У него тряслись губы, а глаза – так прямо пронзали насквозь. Груда Мяса интуитивно почувствовал, что я читал его сочинение.

Он прошел к своей кровати, положил «Диктатора Вселенной» в тумбочку и молча лег. Кровать простонала под его тушей.

С приходом соседа наш разговор иссяк. Через какое-то неизмеримо растяжимое время привели Губошлепа. Опасливо косясь на Груду Мяса, он бочком прошел к своей кровати и аккуратно присел. Но «писатель» на него даже и не глянул. Меня попросили на выход.

Санитары привели меня в кабинет с табличкой «Профессор Житейский А.А.».

– Кузнецов Владимир Иванович? – дружелюбно спросил хозяин кабинета. – Присаживайтесь. Давайте знакомиться. Я – Житейский Арнольд Анатольевич.

Я испытал разочарование. Житейский абсолютно не походил на профессора. Ни очков тебе, ни лысины, ни брюха. Худосочный, сутуловатый парень, лет тридцати, не больше. Торчащие серые вихры, острые скулы, большой рот и глаза – добрые-добрые. Если б не белый халат, то его скорей можно было бы принять за юнца-следователя.

– Значит, вы профессор? – задал я риторический вопрос.

– Да, – просто ответил Житейский. – И доктор медицинских наук. Месяц назад защитился.

– Поздравляю. Материала, наверное, с избытком?

– Хватает… Меня очень заинтересовала ваша история. В моей практике впервые с подобным сталкиваюсь… Владимир Иванович, я внимательно изучил ваше дело. У вас необычная судьба. Вы были офицером, воевали, так сказать, не раз смотрели смерти в лицо, боролись с наркомафией. Судя по вашим показаниям, вам пришлось прибегнуть к пластической операции, чтобы спастись от преследований со стороны криминального мира. Так?

– Совершенно верно.

– В прошлой, так сказать, жизни вы были Раевским? А потом взяли фамилию Кузнецов?

– Точно.

– А вообще, что он за человек был – Раевский?

– Ну, как вам сказать… Обычный человек, обычная судьба для эпохи перестройки. А вообще, между нами говоря, полный дурак. Ни в коем случае нельзя разбрасываться лицами! Морда лица дадена Богом, и менять ее, как трусы, непозволительно. Отсюда вся неразбериха, несчастья, а вам, докторам, – материал для диссертации.

– Да, это серьезная проблема, – согласился Житейский, закуривая. – Ну, как вам у нас?

– Мне нравится.

– Соседи не беспокоят?

– Ну, что вы, очень милые люди.

– Мне доложили, что в вашей палате произошел конфликт?

– Да, гражданин защитил свою интеллектуальную собственность. Кстати, а за что этот «писатель» сидит?

– Исследуется. У нас он – исследуется, – поправил профессор. – Рыльковский Сергей подозревается в серии преступлений на сексуальной почве. Но это строго конфиденциальная информация, надеюсь, вы понимаете.

– Маньяк, что ли?

– В простонародье – маньяк.

– Хорошее «простонародье» – девятнадцать трупов. Достойный продолжатель традиций российского маньячества.

– А вам приходилось убивать? – неожиданно спросил Житейский.

– На войне – приходилось.

– А дурака, по вашим словам, Раевского могли бы убить?

– Раевского? Запросто!

– А за что?

– А ни за что. На войне убивают сначала за идею, а потом по злобе. Сейчас, милый доктор, все войны, начиная с Афгана, признаны неправедными. Это я вам говорю, как ветеран многих войн конца двадцатого столетия. Когда начинали каждую, включая теперешнюю Чечню, считали справедливой. А потом все выворачивали наизнанку. Плохие стали хорошими, враги – друзьями, умные – дураками. Поэтому, дражайший доктор, в совокупной концепции мирообразования, в условиях неудавшегося консенсуса мое Я и Не-Я в социальной детерминации как бы диффузорно слились и, находясь в антагонизме, самоуничтожились. Таким образом, профессор, в подобной ситуации у Раевского шансов практически не оставалось.

Житейский пытливо, даже чересчур, посмотрел на меня. Сейчас он еще больше стал похож на следователя.

– Значит, Володя, вы хотите сказать, что вам пришлось ликвидировать ваше Не-Я, то есть Раевского?

– Профессор, зачем же так прямолинейно? Вы же ученый человек! Раевский как бы навсегда остался по ту сторону линии фронта, где всегда велась несправедливая война. Он стал Агасфером войны.

– И где же его можно найти?

– На войне!

– На какой?

– Профессор, вы невнимательны! На несправедливой… А учитывая, что все войны так или иначе несправедливы, потому как ведутся против человечества… – я сделал менторскую паузу, – то его можно встретить в любой точке земного шара! Там, где всяческие конфликты: в Африке, где негры мутузят друг друга, на Ближнем Востоке, где обрезанные иудеи и арабы делят не по уговору отрезанные земли…

– В общем, ход ваших мыслей ясен, – наконец перебил меня профессор.

Я умолк, хотя, вообще-то, мог говорить сколько угодно. К чему стесняться, если слушают (да еще тайно записывают на диктофончик).

Житейский закурил очередную сигарету и сказал:

– У вас, милый мой, налицо поствоенный синдром.

Свой диагноз Житейский не успел развить, его попросили подойти к телефону в соседний кабинет. Воспользовавшись этим, я сунул за пазуху «обмыленный» моим взором «Справочник по психиатрии», который лежал на столе.

Вернувшись, Житейский лично провел меня до палаты, пообещав позже продолжить нашу беседу.

Коротышка Губошлеп после пережитого потрясения спал мертвым сном. Груда Мяса продолжал писать космические бредни. Циферблат лежал на кровати и, тупо глядя в потолок, ковырял волосатый пупок. Счастья человеческого общения не предвиделось.

Я углубился в «Справочник по психиатрии». Нет, я не хотел стать психиатром. Мозги-то у меня, слава богу, остались прежними. Если их не поменяли втихую, когда я лежал под наркозом на пластической операции.

Книжица, которую я «свинтил» в кабинете Житейского, была посильней, чем Фауст для Гёте. Теперь я мог диктовать и диктоваться. Открыв наугад любую страницу и изучив симптомы, я мог в силу своей приобретенной многоликости и способности к перевоплощению напялить на себя маску шизофреника. Поднапрягшись, можно было, следуя советам «Справочника», изобразить эпилепсию, маниакально-депрессивный психоз, а в случае затяжного «прыжка» в дурдом плавно перейти к болезням старческого возраста, симптомы и проявления которых подробно описывались все в той же украденной книжице. И, как эпилог жизни, старческое слабоумие. Разобравшись в хронологии угасания, я сильно расстроился и тут же захотел избавиться от жестокой книжки. Но сделать это было уже невозможно. Оказывается, все это время за мной натурально шпионили. Губошлеп, старательно делавший вид, что спит. Груда Мяса застыл с ручкой на недописанной фразе. Да и Циферблат, не подавая виду, что крайне заинтересован моим чтивом, в нервическом состоянии вырвал все волоски вокруг своего пупка.

– Что это у тебя за книжка? – первым подал голос Груда Мяса.

Он растянул свой рот в препохабную улыбку.

– Доктор прописал, – пояснил я. – Теперь в эпоху гласности и рынка все больные будут сами ставить себе диагноз и самостоятельно лечиться.

– О как! – оживился Федя. На оголившемся вокруг пупка животе он старательно рисовал фломастером циферблат.

– А можно полистать? – спросил мигом проснувшийся Губошлеп.

– В порядке очереди! – веско произнес Груда Мяса.

Мне захотелось быть доброжелательным, и я молча протянул ему книгу.

Груда Мяса первым делом заглянул в содержание, затем открыл главу «Половые извращения».

– Читай вслух! – нетерпеливо произнес Циферблат.

Груда Мяса хмыкнул и прочел:

– Плюрализм – половой акт, совершаемый несколькими людьми на глазах друг у друга.

– Во! – оживился Губошлеп. – А я думал, чего это Горбачеву так плюрализм нравился.

– Групповуха! – уточнил Циферблат. – Читай, Серега, дальше!

– Фетишизм… Педофилия… Зоофилия… Некрофилия… Геронтофилия… Садизм… О, это, похоже, про меня. Читаем… Диапазон садистических актов очень широк: от упреков до жестокого избиения с нанесением тяжких телесных повреждений сексуальному партнеру. Возможно даже убийство… Как это тонко подмечено! – прокомментировал Груда Мяса и продолжил чтение. – И это про меня!.. При эпилепсии могут развиваться садистические тенденции…

– Серега, коси под эпилептика, – посоветовал Циферблат. – Достань соды и в рот вместе с лимоном – такая пена попрет! На худой случай и шампунь сгодится.

Груда Мяса призадумался. А «Справочник» перекочевал к Циферблату.

– Почитай там про фетишизм, – посоветовал Серега Феде.

– «Фетишизм (идолизм, символизм) – возведение в культ определенного предмета и половое влечение к нему», – прочел Циферблат.

– Вот видишь, – оживился Груда Мяса. – Оказывается, и ты непрост. Расскажи нам, как вступал в половую связь с будильником.

– Тогда уже с кукушкой! – вступил в разговор Губошлеп.

– Оживился, мурик, – сурово осадил Циферблат. – Ну-ка, говори, по какой статье идешь?

– Такой статьи нет в Уголовном кодексе, – гордо ответил Губошлеп. – У меня крайне редкая особенность. Я – вампир!

– Дурбас захарчеванный, кому беса гонишь! – совсем осерчал Федя.

Губошлеп пожал плечами:

– А какой мне смысл врать?

– На испуг берет! – заметил Груда Мяса. – Думает, теперь мы ночью плохо спать будем!

– Тебя пока высосешь, скорей сам лопнешь! – включился я в интеллектуальную беседу.

Груда Мяса расплылся: моя реплика пришлась ему по нраву.

Мы стали искать в справочнике вампиризм. Но не нашли.

Губошлеп почему-то обрадовался:

– Вот видите, я же говорил, что у меня очень редкая… специализация.

– Ну, и кого ты высасываешь? – спросил Циферблат.

– В основном домашних животных. Ну, там еще одну, было дело…

– Померла? – уточнил Серега.

– Да. Я слишком увлекся.

– Известное дело, – согласился Груда Мяса.

Наконец соседи из чувства вежливости поинтересовались, за что же я угодил в эти скорбные стены. И я поведал о своем особом случае. Такого они еще не слышали: обвинить человека в убийстве самого себя. По общему мнению палаты, я «катил» по всем параметрам на шизофреника: типичное раздвоение личности.

Шизофрении в «Справочнике по психиатрии» было отведено изрядное место. Из всего многообразия разновидностей этой болезни мне надо было отыскать то, что касалось моего случая.

«Моему» недугу были посвящены теплые строки…

«Соседи» попросили меня читать вслух.

– Да тут такое наворочено! – заметил я, но отказать им в этом удовольствии не смог. – «На высоте приступа развиваются иллюзорно-фантастическая дереализация и деперсонализация – прежнее представление о собственной личности заменяется фантастическим перевоплощением. Больной живет в фантастическом мире…»

– В фантастическом мире? – заинтересовался автор «Диктатора Вселенной».

– Угу, – подтвердил я. – У нас смело можно создавать общество фантастов. «Дереализационное общество фантастов».

До самого вечера мы усиленно изучали справочник, каждый выписал для себя много полезного. А потом Груда Мяса неожиданно предложил послушать его роман. Никто возражать не посмел. И мы узнали много интересного про астральные дали, ужасного Диктатора Вселенной, киберофицеров, которые беспощадно наказывали провинившихся космонавтов, сбрасывая их в Межрегиональный Отстойник, а также что произошло с бывшим начальником космопорта Мэмсом после сканирования его мозга. Ничего хорошего, кстати, не произошло: в обществе будущего, которое изобразил Серега, все неудачники, тем паче больные, умственно ущербные должны были подлежать реинкарнации. С последующим возрождением на качественно новом уровне.

Груда Мяса читал с вдохновением, подвывая в тех местах, где космические корабли, пронзавшие Вселенную, преодолевали барьер скорости света.

Как распорядиться обрушившейся на меня информацией, я не представлял. Чтение Серега закончил уже глубоко за полночь. По его словам, самое интересное было впереди. Санитары нас не тревожили.

Утром после завтрака я предложил написать коллективное продолжение «Диктатора Вселенной». Серега ухмыльнулся, с прищуром посмотрел на меня – и согласился.

Когда через пару часов в нашу палату вошла делегация в белых халатах, мы наперебой и с упоением сочиняли эпизод, в котором дочь Диктатора Эльза сошлась с роботом и тут же нарожала ему кучу железных человечков.

Пятеро молодых людей в свите профессора Житейского оказались практикантами.

Арнольд Анатольевич поздоровался и подошел к кровати Сереги. Тот, сложив руки на огромном брюхе, с хитринкой поглядывал на вошедших.

– Рыльковский Сергей Николаевич, 33 года, – представил его профессор. – Инкриминируются девятнадцать убийств на сексуальной почве. Свои деяния оправдывал необходимостью очищения населения от гомосексуалистов и проституток. По мнению испытуемого, все они подлежали реинкарнации.

– В этом, господа, я вижу свое высшее предназначение в создании нового общества, – отреагировал Рыльковский. – Не желаете, кстати, взглянуть на мои записи? Я буквально вчера вернулся из экспедиции в соседнюю Галактику.

И он протянул ближайшей практикантке «Диктатора Вселенной». Девушка машинально взяла.

Вот это был ход!

– Паранойяльная шизофрения! – прокомментировал я. – Монотематический бред реформаторства и изобретательства…

Все тут же посмотрели на меня.

– В экспансивной форме…

– Конфуцианство! – добавил Циферблат.

Житейский строго посмотрел на меня и спросил практикантов:

– Что прежде всего необходимо установить для определения паранойяльной шизофрении?

– Можно я? – нетерпеливо тряся рукой, попросил я. И, не дожидаясь разрешения, выпалил заученную цитату из справочника: – Важно установить не только бредовые расстройства, но и их сочетание с эмоциональным оскудением, аутизацией, нарушениями мышления личности.

Житейский изменился в лице и после паузы вынужден был признать:

– Отчасти верно.

– Откуда вы это все знаете? – не удержался от вопроса практикант-очкарик.

Я подавил глубокий вздох.

– Милые мои мальчишки и девчоночки… Я ведь тоже когда-то был врачом-психиатром. Но враги, украв мои передовые разработки лечения, обвинили меня в лженаучности, шарлатанстве, начетничестве, а потом и упрятали в этих стенах.

Практиканты ошеломленно уставились на меня.

– Кузнецов! Прекратите юродствовать, мы до вас еще не дошли, – не выдержал профессор.

Следующим у него был Циферблат.

– Каструлько Федор Лаперузович, 45 лет, – назвал его Арнольд Анатольевич. – У нашего Феди достаточно редкая особенность фетишизма. Он похищает часы, причем больших размеров: настенные, каминные и напольные. Не так ли?

– Фетишисты – не фашисты! – веско изрек Циферблат. – Это – конфуцианство.

– Любопытно… А не трудно ли будет вам разъяснить подробней его суть?

– В институте надо было изучать, профессор! – справедливо заметил Федя. – А для студентов скажу. Откройте свои тетрадки и запишите: «Чем больше имеешь часов, тем дольше живешь!» И часы для меня, доктор, не являются сексуальным объектом. Тоже пусть запишут! А то меня на зоне с вашей характеристикой живо за педика примут!

– Не беспокойтесь, Федор Лаперузович! Характеристику получите самую отменную. В воры в законе рекомендацию дать не могу, а вот заключение экспертизы обещаю достойное, – пообещал Житейский.

Затем он обратился к практикантам:

– Коллеги, может быть, у кого-то есть вопросы к испытуемому? Например, почему стрелки на животе Федора Лаперузовича показывают семь часов сорок минут.

Но начертанные фломастером семь сорок никого не заинтересовали.

Поднял руку очкарик.

– Какие чувства вы испытываете, овладевая чужими часами?

– Запишите: овладевая часами, я испытываю чувство огромной гордости за Человека, который не только смог создать столь совершенное творение, но и не менее мастерски их спупырить. Последнее качество относится лично ко мне, граждане.

Вопросов больше не последовало, и профессор представил Губошлепа.

– Гаджиев Роман Хаттабович, 36 лет.

– Ромуальд Хаттабович! – поправил Губошлеп.

– С каких это пор, мой любезный, ты стал Ромуальдом? Не дури!.. Обвиняется в убийстве четырех молодых девушек. Тоже редкий случай – вампиризм. По словам испытуемого, у него периодически возникает желание напиться крови. На следственном эксперименте выпил предложенную ему литровую банку свиной крови…

– Как – свиной?! – вскричал Губошлеп. – Почему свиной? Мне сказали – бычьей! Я же мусульманин!!!

Гаджиев схватился за рот.

– Тут написано – «свиной крови»! – пожал плечами Житейский, показывая папку с делом Губошлепа.

– Чистоплюй паршивый, – возмутился Циферблат. – А кровь невинных девушек тебе не тошно было пить?

– Так то – девушки!

Практиканты оцепенели.

– Людям и свиньям свойственны не только похожий состав крови. Но и одинаковое свинство, – заметил я по этому поводу.

– Люди – еще большие свиньи, – добавил Циферблат, скривившись.

Мне тоже стало тошно: и как я оказался среди этих уродов?

– И вот наконец наш герой! – (Меня оставили напоследок.) – Кузнецов Владимир Иванович. В прошлой, по его словам жизни, носил фамилию Раевский, был офицером, принимал участие в вооруженных конфликтах и спецоперациях. Затем сделал пластическую операцию. Обосновывает тем, что за ним охотились бандиты. Официально обвиняется в убийстве гражданина Раевского В.И., у которого также похитил документы. Достаточно запутанная история. На беседе со мной рассказал о конфликте Я и Не-Я, которые, слившись, по словам испытуемого, самоуничтожились. Сам же Раевский, по словам Кузнецова, остался за некоей линией фронта. Какие вопросы есть к испытуемому?

– Когда вы первый раз поняли, что отделились от Раевского? – спросила девушка, которой Рыльковский сунул свою тетрадь. Она по-прежнему держала ее в руках.

Выбора у меня не оставалось, и я кинулся в омут:

– Это было как вспышка, как озарение. Я понял, что я – это не я, а уже совершенно другой человек, не согрешивший смертоубийством на войнах… И чтобы пройти полностью самоочищение, я сделал себе пластическую операцию.

– Позвольте спросить, – уточнила девушка, – вы сами себе сделали пластическую операцию?

– Да – путем усиленного массажа, медитаций и психоанализа. Я ведь в прошлом – психиатр.

– А после этой операции бандиты вас не преследовали?

– Все это осталось в прошлой жизни.

Житейский повернулся к практикантке.

– Ну, Акушкина, что скажете по поводу испытуемого Кузнецова?

– Присутствуют признаки паранойяльной шизофрении…

– Обсуждение болезни в присутствии психического больного является грубым нарушением врачебной этики! – немедленно выразил я свой протест.

– Для нас вы не больной, а коллега-психиатр, – тут же срезал меня Житейский. Я не нашелся что ответить. – Продолжайте, Акушкина.

– Данный испытуемый, как следует из его биографии, в прошлом был руководителем военного коллектива. Для офицеров обычно характерны односторонняя активность, гиперсоциальность, упрямство, бедность эмоциональной жизни. Мы наблюдаем бредовую переоценку эпизодов прошлого – периода войны. Возможное убийство или смерть Раевского стали сильным потрясением для психики Кузнецова, после чего в качестве защитного фактора появились идеи «разъединения-объединения» с Раевским. В процессе расширения бреда добавилась мания преследования со стороны неких бандитов, врагов.

– В целом – верно, – заметил Житейский. – Особо я хочу отметить, что данный тип ищет себе врагов. В случае с Кузнецовым – это наркомафия, с которой он борется и даже делает, по его словам, пластическую операцию. Теперь – это некие враги, укравшие его научные разработки и изолировавшие его от общества, как только что мы имели честь с вами слышать.

Я сидел истуканом и кивал.

На обед нам принесли суп с макаронами и манную кашу с котлетой. После чего всех нас сморило.

Вечером на меня навалилась тоска. С помощью пособия для «съезжающей крыши», конечно, можно было заработать диагноз шизика и получить путевку в психиатрический стационар. И застрять на неопределенный срок. Что хуже – палата для душевнобольных или камера для преступника, осужденного за особо тяжкие преступления? Мои размышления прервал Груда Мяса.

– Володя, как думаешь, мой роман вернут?

– В любом случае он будет приобщен к делу.

– А похоже получилось, когда я косил под дурачка?

– Не очень. Тут важны детали. Если разрабатываешь космическую тему, надо расширять диапазон. Например, требовать, чтобы пищу подавали в тюбиках. А если не будут – выплескивать ее в потолок, для невесомости. Сделай себе из постельного белья космический скафандр. Запрещай открывать форточки, потому что за окном – безвоздушное пространство. Ну, и ввиду лимита воды на космическом корабле, можно еще хлебать свою мочу.

Груда Мяса вздохнул.

– Следователь, когда раскалывал меня на мои подвиги, обещал, что меня на сто процентов признают невменяемым.

– А мне, Володя-джан, как думаешь, запишут, что я с головой не дружу?

Похоже, я стал консультантом. Роль «психиатра» приходилось отрабатывать.

– А ты вообще бездарь! Тоже мне вампир. Устроил истерику – кровь, видите ли, не та! Да ты каждый день должен требовать в рацион стакан свежей крови. А если не принесут, напейся своей кровью.

– А как это?

– А укуси себя за шею!

Циферблат молча слушал мои советы, потом поднялся с кровати и стал шагать из угла в угол.

– Вот я думаю, если человек – дурак, может, ему и срок меньше дадут. А в натуре, дурь является смягчающим обстоятельством?

Пришли к выводу, что не является.

– Вот я и думаю, что лучше: в дурку или на зону. На киче париться, ясное дело, привычней. А в дурдоме крыша и в натуре съехать может… А ты, Володян, как думаешь?

– Я думаю, надо когти рвать.

Стало тихо.

– Но сначала надо дождаться результатов экспертизы.

На следующий день после завтрака меня отвели к Житейскому. Справившись о здоровье и настроении, он заметил:

– Мне понравилась ваша шуточка насчет укуса в свою шею. Только вы больше не советуйте Рыльковскому портить казенное имущество. Мочу пусть пьет, если хочется. А в деле запишем: прошел курс уринотерапии.

– Вы подслушивали. Ай-яй-яй! Ветра перемен не выдули кагэбэшное нутро вашего учреждения.

– А вы демократ, Владимир Иванович?

– Лошадиные шоры, которые вы надеваете нам, томящимся здесь, не по размеру. Даже если вы нас упакуете в большущие оболочки, мы их все равно будем срывать с чувством обновления. А потом с удовольствием сожжем их на центральной площади.

– Интересно…

– Кусать ближнего по поводу и без оного, доктор, очень приятно. Вы внимательно слушаете меня? Да… Во-первых, удобно, потому что – ближний. Во-вторых, безопасней, знаешь, что простят, как бы то ни было. Маленькие люди, скажу вам, как маленькие шавки, сознавая, что не могут укусить, как волкодав, кусают в самые болезненные места. Чего не сделаешь, чтобы причинить боль, профессор! Для этого необязательно наступать на любимую мозоль. В порыве озлобленности можно нагадить и в тот колодец, откуда и сам хлебаешь. Не беда, что с дерьмом, зато и ближнему хреново… Вот вы обозвали меня демократом. А кто вы и ваша система? Зачем вы лишили нас Бога? Ведь человек, даже все попирающий, все равно один на один остается маленьким, со своими болячками и страхами, со вздрагиваниями до обморока, – когда вдруг выпадет из шкафа старый картуз или спрятанная женой бутылка водки. Он бесстрашен на людях, бьет себя кулаком в грудь, а во снах кается и чувствует себя уродцем. А умирая, он боится и тщетно (но лишь для молчаливо-скорбного или любопытного окружения, профессор!) старается «остаться самим собой». Но в душе у него – ледяной страх… Мне сегодня ночью приснился сон. На глазах коллекционера давили сапогами фигурки из слоновой кости, которые он собирал всю свою жизнь. А кто-то рядом жег рукописи на глазах у автора.

– Это все любопытно. А вы можете кратко изложить на бумаге свои взгляды?

– Легко.

– А я пока тоже оформлю некоторые свои записи.

Я взял предложенный лист и написал фразу, крутившуюся у меня со вчерашнего дня: «Кривая кривулька выкривела кривизну кривости кривоватого кривляки».

– Пожалуйста!

Житейский, наморщив лоб, несколько раз перечитал фразу.

– Кривляка – это кто?

– Вы.

– Я?

– Да. Потому что крайне скверно играете роль врача-психиатра.

– Вы, наверное, хотите, чтобы в заключении экспертов в отношении вас значилось «невменяем»?

– Рассказать историю, профессор? Мой сосед по коммунальной квартире по кличке Кубик Рубика по утрам всегда копошится в перине, она досталась ему от прабабушки. Он уверяет, что там живет насекомое, которое его постоянно кусает. Он кричит от бессилия, проклинает прабабушку, считая, что ее вредный дух переселился в это насекомое. Вот вам пример перевоплощения. Таковы законы жизни. Кстати, прочитайте рассказик Франца Кафки «Превращение». Там как раз про это.

– Это ведь вы украли у меня справочник по психиатрии?

– Позаимствовал.

– Хотите, чтобы вам записали еще и клептоманию?

– Вы обладаете потрясающей проницательностью. Не бойтесь, я верну вам эту жалкую книжонку. Все это – неудачные перепевы моих научных разработок.

– Ну, все, на сегодня достаточно.

– Житейский, вы выглядите утомленным. Я должен провести с вами курс психотерапии.

На этом наша беседа закончилась.

В палате царило уныние. Рыльковскому объявили, что «психушки» ему не видать, так как он вполне вменяем, и теперь ему «светил» приговор к пожизненному заключению. Он лежал на койке кверху брюхом, и никто не осмеливался нарушить могильную тишину.

– Может, кал попробовать? – спросил у меня Рыльковский, считая меня поднаторевшим в психиатрии.

Я живо представил, какая будет в палате вонища, и категорически отсоветовал.

– Ни в коем случае. Употребление своих экскрементов характерно для больных в поздних периодах психических болезней, когда у них уже произошел распад личности.

Рыльковский завыл:

– Ух, уроды, а ведь обещали лечить! Расскажи, Сереженька, нам все подробненько, как в детстве обижали, как мочился под себя, как в школе обзывали. Жалели, суки, диагнозы ставили…

Он поднялся и с силой обрушил свой кулак на тумбочку.

Наутро меня повели к врачу. В кабинете Житейского сидел Паша Баздырев. Собственной персоной. Давненько не виделись. Но я и глазом не моргнул.

– Ну-с, на что жалуетесь? – спросил я, усевшись напротив Баздырева.

Паша сдвинул кустистые брови, но промолчал.

– Молчите, все вижу. Что-то глаза мне ваши не нравятся… Мочу сдавал? – спросил я, повернувшись к Житейскому. – Надо сдать, и кал тоже.

– Ты чего беса гонишь, ты кому заморочки делаешь, убивец? – трогательно прошептал Баздырев.

– Давно поступил больной? – строго спросил я у Житейского.

– Только что, – усмехнулся доктор.

– Налицо острый паранойяльный приступ. На фоне аффективных расстройств развился паранойяльный синдром с полиморфным отрывочным бредом осуждения и преследования. Характерен для мужчин среднего возраста… Кстати, сколько вам лет, голубчик?

«Голубчик» прорычал:

– Доктор, оставьте мне его на полчасика, я его быстро на ноги поставлю!

– С удовольствием! – сказал Житейский и вышел из кабинета.

– Значит, решил соскочить со статьи и остаток дней тупо пожирать больничную пайку? Не выйдет, через неделю будешь в Бутырке. Я попрошу для тебя самую вонючую камеру с сокамерниками нетрадиционной ориентации.

– Больной, какую ролевую функцию вы выполняете? Следователя? Нет? Прошу прощения, как я сразу не догадался, как минимум… генерального прокурора! Угадал?

Баздырев промолчал. Подсознательно я чувствовал, что он неплохой мужик, что в милицейском околотке я, будучи таким же ментом, наверняка бы с ним сдружился, пил водку по поводу и без оного – за тех, кто в МУРе, и за тех, кто в морге – без вины виноватых.

– Самое хреновое будет, если ты действительно не врешь, – как бы не для моих ушей произнес он.

Ну а для моих добавил:

– Хочешь по дурке уйти? Это смотря на какого профессора нарвешься. В Сербского у них тот еще паноптикум… Да еще демократические веяния кое у кого крышу снесли: в каждом кровавом уроде видят жертву тоталитаризма и детской недосюсюканности… Попадешь и будешь порхать… над гнездом… Короче, какой-то птицы… Ну, чего умолк? Паша Баздырев много перевидал вашего люду. Осточертели вы мне, кривляетесь, дергаетесь, легкой жизни дебила захотелось? А Паша Баздырев вас, как лягушек, на шампур нанизывает. И тебя, голуба, как расколю – тут же рапорт подам на пенсию. И уйду, в таможенную, что ни есть, «гэтэка». Буду в очи граждан смотреть, выявлять в них злой умысел.

И я сидел в Бутырке еще месяц, живя надеждой, что найдется сердобольный или педантичный милицейский чиновник, который пришлет официальное подтверждение о том, что мне сделали пластическую операцию. Фатальную операцию, которая не только изменила мое лицо, но и вывернула наизнанку мою жизнь. Ганнибал Лектор, чтобы вырваться на волю из стеклянной камеры, сдирает кожу с лица охранника и надевает эту страшную маску на себя. Мне, чтобы доказать право на свободу, надо было лишь вернуть прежнее лицо. Но, увы, оно уже не существовало в природе.

За мной пришли два контролера: старый прапор и молодой сержант.

– Кузнецов! – гаркнул старший.

– Владимир Иванович! – как учили, отозвался я.

– На выход с вещами!

– О как! – ответил я на это. – В распыл, что ли?

– На волю! – мрачно пошутил прапорщик. Потом, видя мое недоверие, знающе добавил: – Бумага пришла на тебя.

Это было так неожиданно, я не просто оторопел, меня не отпускали, меня выгоняли в чужой мир. Я печально сознаю, что на этом зарешеченном островке остались не просто сокамерники, а уже ставшие близкими люди. И я расставался с ними. Я прошу у конвоиров немыслимое: подержать меня в этих стенах хотя бы еще недельку, чтобы подготовиться, не получить психологической травмы. Мне надо обменяться с братвой адресами, приветы передать на волю, чифирьку на прощание глотнуть… Да и много чего еще, чтоб, блин, чисто по-людски… Но меня просят не задерживаться: конвой устал. Впрочем, смилостивившись, прапор дает еще час. Провожая меня, все плакали. А я торопливо, но аккуратно рассовывал по карманам адреса моих товарищей по камере и никак не мог сглотнуть комок в горле.

Старый вор Сильвио последним подошел ко мне, сказал, что тоже скоро выйдет. Менты на сходке воров его повязали, а «шить» ему нечего, ни ствола, ничего при нем не было. И карманы у него были все зашиты, так что и наркоту подсунуть не смогли. Он дал мне листок с телефонным номером, сказал, чтобы звонил. «Скоро выйду…»

Когда вновь загремели засовы, вся камера, повинуясь единому порыву, грянула «Мурку». И старый прапор, и его молодой коллега, вновь пришедшие за мной, не посмели оборвать эту священную церемонию, слушали по стойке «смирно», пока не отзвучал последний куплет…

Бумага, как гораздо позже удалось мне выяснить, пришла из Центра имени В. Сербского. В этой медицинской кляузе, называемой психиатрической экспертизой, сообщалось, что у испытуемого Кузнецова В.И. – шизофрения! В результате меня направили на принудительное лечение в «психиатрическую больницу стационарного интенсивного наблюдения». Но об этом новом жестоком повороте судьбы я узнал уже по дороге в закрытом «воронке» в тот самый момент, когда через зарешеченное окошко увидел дорожный указатель: «Поселок Змиевка». Туда мы и свернули. Еще в Центре Сербского я был наслышан об этом стационаре, где по приговору суда томились до выздоровления серийные убийцы, живодеры, маньяки всех сортов и прочая нечисть с психическими заболеваниями.

Все это уже навязчиво происходило со мной, в общем, дежавю…

Кастелянша сунула мне халат, кальсоны, рубаху, постельное белье, в завершение к моим ногам были брошены шлепанцы.

И я почапал по долгому коридору в сопровождении крохотной сутулой санитарки, которую при желании можно было раздавить мизинцем.

Все повторялось.

Меня определили в палату № 6, отчего я сразу заподозрил подвох, хотя кто-то мог бы расценить это как судьбоносное знамение, осененное духом Антоши Чехонте. (Зря он взял этот псевдоним по молодости – в старости пришлось расплачиваться чахоткой.)

В палате бездельничали в разных позах семеро мужичков. Кто спал, кто отрыгивал после только что проглоченного ужина, кто читал книжку. Я не стал говорить «здравствуйте», потому что у меня не было ни малейшего желания видеть эти маргинальные рожи в добром здравии.

На меня сразу обрушилась царящая здесь СКУКА, страшная, тяжелая, непробиваемая, как бетонная стена.

И я с тоской вспомнил веселое тюремное общество.

Заскрежетал замок двери, вошла медсестра, дебелая и привычная, как жена со столетним супружеским стажем. На нее никто не обратил внимания. Она разбудила спящего двухметрового обалдуя, сунула ему в рот таблетки и прикрикнула:

– Ну-ка, быстро глотай, шельмец, – и дала ему запить стакан с водой.

Тот судорожно сглотнул.

Потом она прошла к другому больному, и процедура повторилась.

Дошла очередь и до меня.

– А-а, новенький… Тебя ужином не кормили? Ну, ничего, до утра протянешь?

– Вряд ли, – ответил я.

– У меня только таблетки, – усмехнулась медсестра и тут же забыла обо мне.

Как только она вышла, обалдуй тут же выплюнул таблетки в мусорную корзину. Я подивился. И решил, когда меня начнут пичкать всякой дрянью, спросить, как это ему удается.

Наутро вечернюю медсестру заменила другая женщина. Она была постарше, в старомодных крупных очках, с суетливыми руками. Таблетки и микстурки она раздавала, как угощала, и называла мужичков подранками.

– Ну что, подранок, – обратилась она ко мне. – Новенький, что ли… Как звать? – спросила она, глянув на дощечку с надписями, которую держала в руке.

– Уоуа! – выдавил я, скосив глаза к переносице.

– Вова… Ну а фамилия как твоя?

– Хе-хе, бум-бум!

Я показал действиями удары молотом о наковальню.

– Кузнецов, значит, – поняла медсестра, глянув для верности в список. – А меня звать Елизавета Сергеевна.

– Дай вам бог здоровья и радости, добрая женщина! – ответил я.

Она улыбнулась и, вздохнув, ответила:

– Не хулигань, а то я с тобой разговаривать не буду.

Я пообещал.

Жизнь в этих стенах теряла всякий свой смысл. Если пациент излечивался и его признавали вменяемым, он вновь препровождался в следственный изолятор. И на этот раз суд, уже без проволочек, выносил приговор и на сроки, конечно, не скупился. Потому что статьи у обитателей больницы были серьезные – за убийства, изнасилования.

Если же больной не имел никаких шансов выздороветь и снова шагнуть в ряды вменяемых, то судьбина его была – догнивать в этих стенах до гробовой доски. Иных вариантов не существовало.

Елизавета Сергеевна прониклась ко мне симпатией, и однажды, когда я взялся починить в коридоре сломавшийся стол, рассказала про каждого моего соседа по палате. Все, как один, были убийцами.

Парень, которого я прозвал Обалдуем, был ветераном чеченской войны, бывший морской пехотинец. Его там хорошо контузило. На гражданке работы не нашел, и вот бандиты предложили ему поработать киллером. От такой работенки у него окончательно съехала крыша, и в один прекрасный день он перестрелял всех участников какого-то криминального коллоквиума.

Самым пожилым был больной, которого уважительно звали Прокоп Петрович, или просто Дед. В этих стенах он провел то ли восемь, то ли десять лет и считался старожилом. «Отличился» Петрович тем, что в одну ночь ни с того ни сего перерезал всю свою семью, начиная с жены и кончая внуками.

Из примечательных личностей был также Ринат, который вместе с любовницей зарезал и съел двух девушек и юношу (или, наоборот, двух юношей и одну девушку).

Остальные четверо больных были совершенно деградировавшими существами, которые только ели, спали и отправляли естественные надобности. Они редко реагировали на задаваемые вопросы, могли часами раскачиваться, сидя на постели, и изредка произносить что-то, лишенное смысла.

Свое примитивное существование я скрашивал просмотром скучных телепрограмм и чтением незапоминающихся книг. По моей просьбе Обалдуй в обмен на пачку сигарет научил меня избавляться от таблеток, которыми меня начали пичкать уже на второй день.

– Как только пилюлю сунули тебе в пасть, – открыл он секрет, – сразу машешь руками, типа протестуешь, и – отвлекаешь медсестру. Тут же надуваешь щеки и языком подталкиваешь таблетку ближе к горлу. Когда запиваешь водой, глотаешь как бы большими глотками, но чтобы не проглотить пилюлю. И как можно больше отвращения на роже…

Я проникся уважением к Обалдую, меня всегда восхищали творческие люди. С той поры я неизменно действовал по его методу, и старания докторов сделать мое брюхо аптекарским киоском были безуспешными.

Ярким событием в моей жизни стала «экскурсия» в нашу лечебницу стажеров – слушателей юридического факультета какого-то милицейского вуза. Стайка юных созданий любопытно озиралась в нашей палате, девушки опасливо поглядывали на моих маргинальных соседей.

– Больной Владимир Кузнецов, – представил меня сопровождающий врач. – Кличка Фантомас… – Переждав, пока стихнет смех, он продолжил: – Утверждает, что, скрываясь от неких бандитов, вынужден был сделать пластическую операцию лица. Обвиняется в убийстве мужчины, при задержании при нем были найдены документы жертвы. Весьма изобретателен: сам принес некрологи на убиенного в несколько газет, где сообщалось о его скоропостижной кончине…

Старший среди слушателей, видно, преподаватель, выждав паузу, изрек:

– Менять лица, как маски, мечта любого преступника. Кстати, Кузнецов известен и как брачный аферист. Вскружил голову некой гражданке, жил у нее месяц, а потом обчистил. Типичный образчик современного мечтателя-мошенника с красивой легендой о благородном рыцаре, вступившем в единоборство с мафией…

Пока преподаватель молол этот вздор, я лежал на койке с блаженным лицом и скрещенными на груди руками. Вдруг он сообщил, что пишет диссертацию, и попросил меня рассказать подробно о моей необыкновенной жизни. Он пообещал, что мои воспоминания не войдут в уголовное дело и в историю болезни.

И я оторвался. Меня понесло… Я поведал о том, как боролся в одиночку со всей наркомафией Таиланда, как жил на необитаемом острове, как меня арестовали мои бывшие коллеги… В конце концов мне надоело смотреть на юные ухмыляющиеся лица, в которых не было ни малейшего доверия или сочувствия, и я пустился в сочинительство. Я рассказал, как я совершил побег из Бутырки на воздушном шаре. И, когда меня со смехом спросили, как я его туда протащил и чем его надувал, я тут же без обиняков поведал, что, будучи в наряде по тюремной кухне, надул газом от плиты двести двадцать презервативов и тут же отправился в воздушное путешествие. Но в районе Красной площади мне пришлось совершить вынужденную посадку, потому что постовой милиционер расстрелял поочередно все надутые контрацептивы, и приземлился я как раз точно на трибуну Мавзолея. Затем я в красках рассказал о том, как поднял на восстание пациентов Центра имени Сербского, и наш лозунг был: «Болезнь или смерть!» А усмирял нас лучший спецназ ФСБ… В тюрьме же я стал чемпионом боев без правил и был коронован в воры законе, после чего зэки, в духе демократических перемен, единодушно избрали меня на должность начальника Бутырки…

Диссертант торопливо записывал эту ахинею в свой блокнотик, кивая головой, как китайский болванчик. Слушатели же внимали мне, раскрыв от изумления рты.

Через какое-то количество дней (подобно соседям по палате, я уже перестал интересоваться числом и днем недели) меня вызвали к главврачу. Эммануил Степанович Цыпкин, как и все психиатры с учеными степенями, носил бороденку, золотые очки, ходил в больнице в домашних тапочках, и, собственно говоря, я о нем больше ничего не знал. На моей памяти он лишь однажды появился с обходом в нашей палате, но общался только с сопровождающим медперсоналом.

В кабинете Цыпкина в облаке табачного дыма сидел Паша Баздырев. Он разговаривал по телефону.

– Гостинчик привез? – поинтересовался я вместо приветствия.

– Я прочитал твои бредовые фантазии, которые ты наплел соискателю, – заметил он, положив трубку.

– Заср…ц, а ведь обещал никому не показывать.

– Не расстраивайся, к уголовному делу эта чушь приобщаться не будет. Твоя история про полет на гондонах меня позабавила… А этот дурачок-преподаватель на полном серьезе спросил меня, надо ли ему засекречивать диссертацию, потому что раскрывается способ побега из тюрьмы.

Баздырев рассказал мне, как иногда бывало при его хорошем настроении, анекдот из жизни ментов: «Начальник спрашивает у лейтенанта, который только что спрятал начатую бутылку водки: "Что это у вас там в портфеле?" – "Уголовное дело!" – "А почему булькает?" – "Так ведь открытое же!"

После чего Баздырев равнодушно сообщил, что обвинения по эпизоду с брачной аферой и кражей драгоценностей у гражданки Хлобыстер с меня сняты. Оказывается, наша доблестная милиция задержала неуловимого Леву Огурецкого, который действительно существовал и не был вымышленным персонажем в моей личной драме. Как выразился Баздырев, количество обманутых женщин достигло критической массы, и эта масса раздавила Леву. Он был задержан лично очередной несостоявшейся жертвой, которая случайно увидела его портрет в газете под рубрикой «Их разыскивает милиция». Огурецкому сильно не повезло. Очередная женщина его мечты оказалась в недавнем прошлом чемпионом Европы по метанию молота. Она скрутила его, как Поддубный кочергу, и передала компетентным органам. Валерик Жвачка, который лжесвидетельствовал против меня, по словам Баздырева, был пассивным педиком. Он толкался в мужских сортирах, приставал к мальчикам. Когда об этом пошла молва, его по-тихому вытурили из газеты, в которой он работал. Потом Валерика зацепили люди из КГБ, устроили в другую газету. В туалетах он уже не ошивался, а вышел в «голубой свет» и сливал информацию о всех влиятельных гомосексуалистах.

– Ты самый бестолковый жулик из тех, которых я расколол, – вещал устало Паша Баздырев. – Сознался бы давно, облегчил свою душу, уже давно б сидел на зоне, вышел бы досрочно за хорошее поведение.

– А ты – самый тупой сыскарь. И не засадишь ты меня, – так же устало повторял я. – Как там у вас говорят: есть тело – есть дело. А нет тела – нет и дела…

– Ну, и будешь сидеть в психушке с диагнозом «глубокая, бесповоротная и окончательная шизофрения». И учти, всех крутых и сильных, вроде тебя, залечивают лекарствами… И через полгода станешь «овощем». Хочешь, я попрошу, тебя сделают по твоему желанию, на выбор: Огурцом, Капустой, Репой, Бананом или Синьором Помидором…

Мы расстались холодно. И тут будто озарение сверкнуло в моей бедной голове: я понял, кто станет моим спасителем!

– У меня есть свидетели, что я – на самом деле Раевский! – на прощание крикнул я удалявшейся по коридору спине. – Ее звать Мария, она живет во Львове.

– Просто Мария… – Баздырев обернулся. – Пусть приезжает, мы приобщим ее к делу.

У них это имелось в виду: «приобщить свидетельские показания к уголовному делу».

Хорошо сказать: пусть приезжает! Кто скажет, где носит сейчас эту вольнолюбивую странницу, амазонку войны, обольстительную мерзавку, непредсказуемую, пылкую и сейчас так необходимую мне, с ее авантюрной решительностью и готовностью на самые отчаянные поступки…

Последний раз мы виделись на вилле наркодельца Лао. И расставание наше было отнюдь не сентиментальным. Она исчезла так же внезапно, как и появилась. Галлюцинация, дым кальяна, полного гашишем.

…Каждый раз, «перелистывая» странички моей жизни, я пытался определить, когда совершил роковой поступок, повлекший череду нелепых, странных, фатальных событий. Может быть, потому что все время я пытался совместить несовместимое: работать на олигархов и потом перейти на службу в налоговую полицию; для своей услады увезти нежный тайский цветок и погубить его в стылую московскую зиму; любить и в равной мере ненавидеть одну и ту же женщину; возвеличить себя героем-одиночкой и в итоге – потерять собственное лицо…

Мое существование, которое уже нельзя было назвать жизнью, в силу своего однообразия превратилось в абсолютно одинаковые прозрачные фрагменты, напоминавшие лабораторные стеклышки, на которые для анализа капают капельки крови.

В палате появился новый больной: Аркадий Бройлер, мужчина неопределенного возраста, с глазами рептилии, синюшной щетиной во все лицо, низко посаженными и тоже синеватыми ушами. Он нехорошо улыбнулся, обнажив при этом крепкие зубы. Первым делом он стал развязывать свой ядовито-желтый матерчатый мешок. Я сразу отметил этот важнейший нюанс: больным разрешалось держать личные вещи исключительно в полиэтиленовых пакетах, дабы обеспечить надлежащий контроль за их содержимым. Значит, Бройлеру разрешили иметь матерчатый мешок. Не только я заметил желтое изделие. Вся палата № 6 напряглась, остро почувствовав социальную несправедливость. А новичок как ни в чем не бывало вытащил из мешка зубную щетку, пасту, мыльницу, зачем-то открыл ее и понюхал содержимое. Потом все так же равнодушно вытащил пару носков, поднес к носу, опять понюхал и, увидев искренний интерес Обалдуя, лежавшего на соседней койке, впервые подал голос:

– Понюхай, свежие?

– Сам нюхай, – опешил Обалдуй.

Новичок пожал плечами, снова полез в мешок. Он долго там елозил, вытащил какую-то потрепанную книгу без обложки, трусы, часы, четки и, оглянувшись, полкруга копченой колбасы, по виду «Краковской». Он понюхал ее, вновь оглянулся на застывшую палату, замер и, закашлявшись, предложил Обалдую:

– Хочешь?

Обалдуй посоветовал засунуть колбасу известно куда. Бройлер не обиделся, пожал плечами и спрятал ее обратно в мешок.

Больше ничего интересного в этот день не было. Свою «Краковскую» Бройлер съел ночью под одеялом. Чесночный дух стоял до самого утреннего проветривания палаты.

В армии или на зоне такое крысиное жлобство не простили бы. А здесь, вот уж истинно, каждый сходил с ума по-своему.

Играм разума здесь было не место.

Наутро я уже в который раз вызвался мыть пол в коридоре. Это занятие, как я предполагал, отодвигало ожидавшее меня в будущем помутнение рассудка и полная фаза идиотизма. Милая женщина Елизавета Сергеевна выделяла меня среди «подранков», давала газеты, рассказывала о своих внуках. Про Бройлера доверительно сообщила:

– Художник он, авангардист, или бог его знает, что он там рисовал. В истории болезни написано, что он свою персональную выставку организовал. Но публика его не оценила. И вот после этой неудачной выставки у него развился острый эмоционально-депрессивный психоз. И что надумал: с ножом пришел в областную картинную галерею и порезал пятнадцать картин реалистического направления. И еще нанес несколько ножевых ранений дежурной по залу и посетителю, которые пытались его остановить. Женщину еле спасли…

В однообразии дней неожиданно произошло чрезвычайное событие: сгорел телевизор, стоявший в нашей палате. Он просто перестал показывать, и единственное окно в мир беззвучно захлопнулось. Даже самые тяжелые больные отреагировали на эту катастрофу протестующим мычанием. Наутро мы попросили главврача отдать телевизор в ремонт или заменить на исправный. Эммануил Степанович пообещал принять меры и попросил не волноваться, присовокупив, что просмотр телепередач приносит только вред больным и он лишь по своей доброте идет на нарушение существующих правил.

Лишившись единственной утехи, больные стали проявлять все большую возбудимость.

На третий или четвертый день Обалдую пришла в голову продуктивная идея. Он с легкостью поднял мертвый телевизор и прямо экраном грохнул его о металлическую спинку койки. Кинескоп лопнул, осыпав всех стекляшками. Кому-то посекло лицо и руки.

– Вот теперь нам принесут новый! – стряхнув с халата осколки, самодовольно произнес Обалдуй в гробовой тишине.

На шум заглянула санитарка и тут же испуганно закрыла дверь на замок. Вскоре пришли два дюжих санитара. На этот раз они были разговорчивее и поинтересовались, кто это такой умный расколотил телевизор. Обалдуй предпочел смолчать. Возникла мертвая тишина – предвестник коллективного наказания.

– Каждому, каждому в зад по игле! – задумчиво произнес один из санитаров.

Прокоп Петрович, как старожил, сориентировался раньше и пальцем незаметно указал на виновника.

– Твоя работа? – спросил один из санитаров.

– Моя, – радостно подтвердил Обалдуй.

– Пошли.

– Куда?

– Премию получать.

Обалдуя привезли вечером на каталке. Глаза у него были, как шинельные пуговицы. Санитары помогли ему переместиться на койку. Он тихо лег и бессмысленно уставился в потолок.

Осколки стекла были собраны, остатки кинескопа извлечены из корпуса телевизора. Опустевший корпус не унесли, а оставили нам – в назидание.

И тут мне пришла в голову гениальная идея.

У нас будет свое телевидение, без всякой цензуры, хозяев, рекламы. У нас будет самый прямой эфир в мире!

Программный экспромт произнес в эфире Первый Диктор «Свободного Телевидения», которым, как вы догадались, был я. Мое выступление несколько раз прерывалось аплодисментами, по популярности в этот момент я был сравним с Фиделем с Острова свободы.

Я вышел из «экрана», мое место тут же занял Бройлер. Он просунул голову в корпус телевизора и тут же предложил зрителям считать его продюсером телеканала. И, не дождавшись одобрения, тут же стал хвастаться:

– Во-первых, я очень умный в отличие от некоторых. У меня на темечке есть маленькая шишечка. Она мне всегда подсказывает гениальные идеи.

Бройлер склонил голову, но на залысине, кроме редких слипшихся волосков, никто ничего не увидел. Но на дебилов это произвело впечатление.

– Во-вторых, я умею подводить итоги и делать это хоть целый день, – продолжил Аркаша. – И, в-третьих, у меня самая подходящая фамилия: Бройлер. Где вы видели продюсеров с фамилиями Иванов или Кузнецов?

Бройлер снисходительно глянул на меня с «экрана».

В палате пошел ропот. Первыми, как ни странно, загомонили дебилы (видно, сказались благотворно четыре дня без телевидения):

– Бройлер – продюсер?

– Продюсер – это хорошо?

…Потом Бройлер рассказал о своем жизненном пути.

Он кем только не работал: ювелиром, зубным протезистом, конферансье, стилистом, менеджером дутых игрушек, лектором общества «Знание – сила», инспектором транспортных контролеров – и на каждом поприще, судя по киванию его головы в телеящике, раскрывал все новые грани своего таланта. Но не хватало размаха.

– И вот однажды Голос свыше, – продолжал Аркаша взывать внимание оцепеневшей палаты, – донес мне, что мое призвание – быть художником. Я купил краски, палитру, холсты и тут же понял (это было сверкнувшее озарение), что скучный и унылый реализм – это не для моей кисти: реализм давно деградировал. Для зеркального отображения жизни есть фотоаппарат. Не правда ли? Все беды – от деградантов реализма. Что есть высший и всеобъемлющий символ в искусстве? – вдруг озадачил Бройлер телеаудиторию. – Вы тоже дебилы, дауны и деграданты! Собрались тут… Три Д – дебилы, дауны и деграданты!!! ЯЙЦО! Только яйцо является самым совершенным творением природы и высшим символом искусства! Курица – яйцо – цыпленок! Три субстанции, и последняя, самая совершенная, – это, заметьте, не курица, а цыпленок. Он маленький прогрессист! У него – космическая жажда жизни!.. Я работал как полоумный, я знал, мое творчество ждут современники и потомки, я рисовал «Яйцо – солнце», «Яйцо – небо», «Яйцо – море», «Яйцо – толпа», «Яйцо – президент», «Яйцо – уши», «Яйцо – зад», «Яйцо – яйца», «Яйцо – тщеславие»… Я изобрел новое направление – «ЯЙЦИЗМ». И все картины стал писать не кистями, а только куриными перьями. Мазки получались тонкими, воздушными и фантастическими. У меня появилась масса поклонников, обожателей, про меня писали в газетах, свою работу я отправил президенту страны. Я устроил персональную выставку прямо на воротах, стенах этого жалкого областного музея. Народ пришел в состояние осмысленного шока, а к жалким реальщикам, я имею в виду авторов картинок, выставленных в музеоне, никто и не ходил. Хотя они и занимали там все внутренние стены. Зато мои ЯЙЦА оплодотворили весь город, кто восторгался при этом, кто – нет, мне мало было дела. Как быку-производителю, который, осуществляя свое скотское удовольствие, может, только в холке имел пару граммов серого вещества, руководящего процессом продолжения рода.

…Принесли обед, но обитатели палаты были так возбуждены происходящим, что к пище никто, кроме дебилов, не прикоснулся.

Потом до отбоя мы смотрели «смехопанораму»: наши дебилы по очереди просовывали головы в телеящик, корчили рожи и смешили друг друга.

Когда дежурная медсестра выключила свет и все улеглись, Ринат-человекоед тихо пробрался к телеящику и, сообщив, что теперь настала его очередь, спел украинскую народную песню:

Гоп-стоп, Канада, старых баб не надо,

Молодых давайтэ, а вы, хлопци, грайтэ!

Эта гадкая песенка почти до утра крутилась в моей голове, и я никак не мог уснуть. Возможно, в ней был зомбирующий код. Но Ринат клялся, что этот фольклор почерпнул, когда работал на стройке.

Наутро самый проворный из дебилов неожиданно нырнул в телеящик, остальные поплелись на зрительские места.

Телевидение деградировало на глазах. Лучшего момента для революционного куража не представилось бы.

– Народ! – начал я свое обращение. – Ныне обращаюсь к вам, братья мои. Подлая и предательская администрация во главе с главврачом лишили нас не только свободы, но и конституционного права на доступ к информации. Где обещанный исправный телевизор? Наше требование не выполнено. Вместо этого нас травят таблетками, чтобы превратить в животных или в овощи.

– И во фрукты! – подал голос Ринат-человекоед.

– Наше терпение лопнуло. Мы объявляем забастовку, – продолжил я. – Пока не принесут новый телевизор!

– И голодовку! – добавил Обалдуй.

– Может, голодовку не стоит? – осторожно заметил Прокоп Петрович.

– На личное усмотрение, – разрешил я. – А теперь – на баррикады.

– А где баррикады? – спросил один из дебилов.

– Переворачиваем кровати, загораживаем двери! – научил я. – Вперед, зулусы! На баррикады! Отречемся от старого мира! Кипит наш разум возмущенный! Эй, гоблины, у кого еще мозги не выкипели?

Революционный энтузиазм превзошел все ожидания. Кровати в считаные минуты перевернули, свалили, взгромоздили до самого потолка. На это шаткое сооружение тут же, как обезьяны, полезли довольные дебилы, наперегонки стали скакать с одного уровня кроватной конструкции на другой. Обалдуй, завидев опустевший телеящик, тут же сунул туда свою буйную голову и, вспомнив свой боевой опыт, начал руководить:

– Берем матрасы, закрываем окна. Занять круговую оборону! Еще одну боевую кровать на центральное направление! Беречь патроны!

Вскоре за дверью послышались голоса, начали стучать.

– Ребята, вы что там, с ума посходили? – по голосу мы узнали Елизавету Сергеевну. – Немедленно откройте дверь!

– Пусть принесут телевизор! – ожил Бройлер. – Вы ущемляете наши права!

– Телевизор! Телевизор! – заверещали дебилы.

Только Обалдуй не разделял всеобщей радости. Он никак не мог высунуть свою голову из телеящика. Когда он отдавал боевые распоряжения, то слишком широко раскрывал рот, и голова его, подобно распухшей тыкве, до упора заполонила весь объем телеящика.

Мы пытались разрешить его вопрос, но, сколько ни дергали, тянули, пытаясь сдернуть коробку, так и не смогли. Два дебила взялись снять с головы телеящик, проворачивая его, как гайку.

– Уши, уши! – по-звериному заорал Обалдуй, вырвался, как щенят, раскидал по сторонам дебилов и в отчаянии стал биться «обутой» головой о спинку кровати.

Но из этого тоже ничего не вышло. Обалдуй метался по палате, «бунтовщики» еле уворачивались от человека-танка; все давились от смеха, видя его попытки расколотить ящик о подоконник, о стену…

Зрелище захватило всех, и мы потеряли революционную бдительность. Наша «баррикада» внезапно поехала прямо на нас, будто ожила, дверь медленно стала открываться, за ней показались два наших спецсанитара. Они с завидной легкостью раздвинули сваленные кровати и по-хозяйски вошли в палату. Обалдуй, не заметив прорыва обороны, продолжал биться о стену…

– Ну, и кто тут такой самый умный? – спросил один из санитаров. – Ты, что ли?

Он лениво кивнул в сторону поникшего Обалдуя, который последним увидел появившихся крепышей в белых халатах.

– Да не-е, – возразил второй санитар. – Этот – самый прикольный. Тебе идет, – пошутил он, имея в виду ящик на голове.

Сознаваться было скучно и пошло. Нет ничего более идиотского, нежели корчить из себя героя, жертвующего собой в сумасшедшем доме. Пусть ищут, напрягают мозги, чтобы оценить вкус победы в палате № 6. Меня выдал Прокоп Петрович, кивнув в мою сторону.

Санитары сказали:

– Пошли!

– С вещами? – задал я привычный вопрос. – Хоть зубную щетку можно взять?

– Интересно, как ты будешь чистить зубы в смирительной рубашке? – заржал один из санитаров.

– А как же я? – подал жалобный голос Обалдуй.

– А ты у нас диктор! – ответил весело санитар.

– Телезвезда! – поддакнул другой. – В прямом эфире.

– Чтоб через три секунды все кровати были на местах, – бросил напоследок санитар. – А не то принесу сейчас самый большой шприц.

Я все же прихватил свой пакет с зубной щеткой и мылом, санитары нетерпеливо подтолкнули меня к выходу. И вдруг за моей спиной раздался странный громкий треск. Я обернулся. Обалдуй с багровой мордой и выпученными глазами держал в своих лапищах разломанный на две части корпус телевизора. Он потрясал этими обломками, как гладиатор, разорвавший сеть, которую набросил в смертельном поединке его соперник.

Я шел под конвоем по коридору и слышал победный звериный рык Обалдуя. И вместе с ним ликовала вся палата.

Меня привели в кабинет к главврачу. Эммануил Степанович глянул на меня проникновенно сквозь золотые очки, ущипнул бороденку и строго молвил:

– Что же это вы, голубчик, бунтовать надумали? Здесь ведь не тюрьма, здесь тишайшее заведение юдоли и печали. И я дам тебе возможность это прочувствовать. А телевизора не будет. Зачем было его разбивать?

На этом разговор со мной завершился. Цыпкин, глянув сквозь меня, сказал:

– Как обычно.

– Да, Эммануил Степанович, – послышался за моей спиной голос Елизаветы Сергеевны.

Я даже не заметил, когда она появилась в кабинете.

Меня отвели в изолятор – глухую комнату без окон. Елизавета Сергеевна сделала мне укол, я не сопротивлялся. Так же безропотно я дал одеть себя в смирительную рубашку. Санитары помогли мне занять горизонтальное положение на кушетке и, пожелав спокойной ночи, пригасили свет.

Инъекция милейшей Елизаветы Сергеевны начала действовать. Будто огненная лава стала растекаться по моему телу. Голова отяжелела, спеленатые руки одеревенели, ноги словно обули в водолазные башмаки со свинцовыми подошвами. Я мог таращить глаза по сторонам, рассматривая шероховатости и трещинки на потолке. Но в тусклом свете синей лампы мои исследования носили лишь поверхностный характер, оставляя простор для фантазий. Веки мои смежались, и я уже не совсем отчетливо представлял, сплю ли я или же мои раздумья и ощущения пока колышутся на грани инъекционного сна. В мое смиренное тело впитывалась, врастала смирительная рубашка с длиннющими связанными рукавами, придуманная, несомненно, великим безумцем и, ясное дело, садистом. Чьи буйные и непокорные тела сжимало в своих объятиях это серое суконное одеяние? Я ощущал, как рубашка, будто шагреневая кожа, съеживалась, сдавливала мою грудь, я задыхался, я мог бы кричать, но без воздуха в легких окончательно бы обессилел. Это был последний порыв ясного сознания, поэтому я сдался и как-то совершенно неожиданно представил себя туго спеленатым младенцем. Я ничем не отличался от него, это было новое, впрочем, давно забытое ощущение, когда весь мир представлял большое теплое существо, которое целовало, прижимало к себе, кормило тягучим и вкусным. А потом вдруг лишало свободы, и нельзя было пошевелиться в тугом коконе, а лишь только громко протестовать против такой несправедливости. Но обида тут же уходила, потому что глаза почему-то сами закрывались, и кричать уже и не сильно хотелось.

…А еще интересно было после молочка выдувать маленькие пузырьки, которые смешно лопались на губах. Мир наполнялся новыми необычными звуками; кроме маминого, появились и другие голоса, более низкие или просто громкие и неприятные. Надо мной висели смешные яркие шарики, они сначала сильно занимали меня, потому что, когда я хватал их рукой, внутри у них что-то шумело. Потом шарики мне надоели, но как это объяснить, я не знал и поэтому стучал по ним рукой. Всех это почему-то веселило, меня хвалили. А мне нравилось, когда меня хвалили. Потом мне перестали закутывать руки и давали все больше свободы. Здорово было подпрыгивать в кроватке, держась за спинку. Взрослым это тоже нравилось, но непонятно было, почему они сами не подпрыгивали вместе со мной…

Неужели это существо с маленькими ручками, которые перестали пеленать, был именно я? Которого называли «уже большим», давали ложку, чтобы «кушал сам», водили гулять в огромный осенний парк с разноцветными листьями, шуршащими под ногами. Нет, это вряд ли был я. Тот маленький человечек жил в другое время и на другой планете под названием «Детство».

Я же – иной, запеленатый в смирительную рубашку, вместе с руками, мыслями, чувствами, воспоминаниями, жизнью последних лет… И это, конечно, не недоразумение, не злая шутка судьбы, это закономерный итог. Я – иной, а им трудно осмыслить нелогичность моей жизни, которая не укладывается в их схемы бытия, отношений, чинопочитания, любви, веры, свободы. Таких, как я, в Средневековье сжигали на кострах, чтобы не утруждаться в попытках понять, почему они не такие, почему думают по-другому, высказываются непонятно, в общем, чтоб и другим неповадно было смущать народ.

Поэтому я и скитаюсь по тюрьмам и психушкам. Мифический Раевский тут, собственно говоря, ни при чем. Во мне Система увидела грозную опасность: я посмел изменить свое лицо – и не сгинул после этого, как и положено, в каком-нибудь Забулдыгинске, – а возмечтал остаться в своем прежнем социальном статусе.

Но ОНИ не учли главное: душу свою я не изменил и поменять не смогу. ОНИ не сломают меня, мой характер, не лишат меня свободы и не сделают идиотом. Лучше – петля. Хотя Система этого и добивается.

…Я уже не чувствовал смирительную рубаху, ОНИ добились своего, сжав меня в тисках. И всего… Но – высвободили мою душу. И она воспарила над моим телом. Я увидел себя со стороны, даже сверху, и не преминул облететь себя по кругу. Какой, однако, смешной кокон с торчащими ногами. Глаза чуть приоткрыты, дыхание едва заметно. Клинический анабиоз в классическом виде… Мне захотелось, опустившись из-под потолка пониже, ухватить лежащего за нос или пощекотать пятки. Но тут же эта идея показалась мне лишней и никчемной. Не стоит беспокоить лежащее тело. Ведь не зря его заботливо поместили в это тихое место.

Дарованная свобода предоставляет огромные возможности. И у меня появилась сразу масса желаний. Одно из них я обдумывал доли секунды: вновь сделать пластическую операцию и вернуть свое прежнее лицо Вовки Раевского. Мои прежние фотографии (образец для хирурга) хранятся в надежном месте у моего верного друга на Дальнем Востоке. Но тут же эта идея мне показалась нелицеприятной. Я без труда покинул изолятор и вихрем пронесся по больничному коридору. Милейшая Елизавета Сергеевна складывала на тележку фармакологический рацион для больных. Среди таблеточек, микстурочек лежал там и большой шприц. И дураку было понятно, что это для меня. Революционеров всегда добивали штыками. Елизавета Сергеевна, кажется, почувствовала легкое дуновение, движение воздуха и оглянулась мне вслед.

Прочь, прочь из лечебницы! Но будущее было в тумане, а куда занесет меня стихия моей памяти? Как стрелка компаса, потерявшая ориентир, будет вращаться, замирая и вздрагивая на одном, потом другом, третьем случайно выбранном направлении. Без прошлого нет будущего, но будущего у меня не было, кроме шприца на передвижном столике.

…Мы стоим на краю пропасти. Обратной дороги не было, как не было ее и впереди. Патронов оставалось совсем мало, еще меньше было воды, плескавшейся в трех флягах у меня, замкомвзвода Шамиля Раззаева и рядового Корытова по кличке Жердь. «Что будем делать, товарищ старший лейтенант?» – задал Шамиль вопрос, который задать хотел каждый солдат: Шаповалов, Чмырев, Корытов, Гайнутдинов, Заруба… Взвод, восемнадцать смертельно уставших парней, обожженных войной и солнцем, иссушенных афганским ветром, очерствевших душой и сердцем, научившихся убивать и ненавидеть и верящих только мне, командиру взвода, и своим товарищам… Мы пошли в разведку и, когда спустились в ущелье, попали в засаду. Моджахеды прижали нас плотным огнем; мы распластались кто где: в щелях, за валунами, время от времени постреливая в ответ: берегли патроны. Но все равно они кончились. Кричу страшным, чужим голосом (вижу себя как со стороны): «У кого еще остались патроны?» Никто не отвечает. Я с ужасом обнаруживаю, что половина бойцов уже мертвы… Анисимов с развороченной грудью, Голобородько припал к каменистой земле в последней судорожной попытке вжаться в нее и спастись. Макаров, Гайнутдинов, Чмырев. Все полегли… «В атаку! За мной!» – рву глотку я и первым иду куда глаза глядят, на каменистые скалы. Оглядываюсь, за мной следуют тени, лиц не разгляжу. Отчетливо вижу только Шамиля. В грохоте душманских очередей слышу его голос. Он говорит тихо, но я понимаю каждое слово: «У меня остались патроны!» И вдруг он разворачивается и веером стреляет по нашим ребятам. Я дико кричу, но не слышу своего голоса. И все застилает кровавый дым…

Я в тяжелом забытьи. Вокруг меня синий дым. Но это не дым… Это синяя лампа под потолком. Вязкая, как патока, полумысль-полудогадка приходит в голову: «Ведь ребята не погибли тогда в ущелье. И Шамиль тогда не стрелял по нашим. Потому что он был нашим и мы с ним прошли Афган…» А тогда, дождавшись сумерек, под прикрытием дымов, мы выползли из каменного мешка. Двое наших были легко ранены, третий – рядовой Приходько – тяжело: получил пулю в грудь. Его несли на руках, он стонал в полузабытьи, просил пить. Но мы не могли отдать ему последнюю воду, хотя бы потому, что ее рациональнее было плеснуть в глотки тем, кто нес тяжелого. Именно так было в далекой чертовой стране…

Не знаю, сколько я загорал под синей лампой. Я вяло приходил в себя, видел ее и снова уходил в сон… В очередной раз меня разбудил санитар и, ни слова не говоря, стал снимать с меня смирительную рубашку. Распеленав, он поинтересовался: сам до палаты допрешься или на катафалке отвезти? Это у них называлась тележка для перевозки лежачих больных. Я молча поплелся в палату. Перед тем как ступить за порог и предстать перед соседями, я состроил самое дебильно-идиотское выражение лица. Вывалил язык, пустил слюну и скосил глаза к переносице. Шаркающая походка дополнила общий портрет. Палата застыла. Разговоры прекратились, все молчаливо проследили, как я, роняя слюну на пол, тяжко опустился на койку Обалдуя. Это окончательно всех добило.

– Володян, ты чо, что с тобой сделали?! – У Обалдуя даже щетина на голове дыбом встала. – Уроды, человека овощем сделали.

Я медленно сложил руки на груди и, закрыв глаза, стал мычать…

А потом – потом я, как пружина, подпрыгнул с обалдуевской кровати и… все сразу одновременно сделали глубокий выдох. Смеялись от души все, даже дебилы…

– Не дождутся, ребятки! Не дождутся…

Без всякой на то причины меня снова запеленали в смирительную рубашку. «Я социально опасен…» Вяло повторяя эту мысль, я опять ушел в забытье.

…Как сомнамбула появилась Елизавета Сергеевна. Когда она спросила меня, как я себя чувствую, я понял, что она не из кошмара. И окончательно удостоверился в ее реальности, когда она, не спрашивая моего согласия, влупила мне в ляжку еще одну дозу какой-то жгучей гадости. «Доктор прописал!» – сказала она извиняющимся тоном. Что мне было до ее извинений. У меня опять все поплыло перед глазами, и я стал проваливаться в бездну…

И снова галлюциногенный жар бросил меня в прошлое. Снова мы уходили от «духов», а они шли по нашим следам, уверенные в том, что теперь наверняка нас добьют. Помощи ждать не приходилось. Комбат передал по рации, чтобы держались, что для нас запросили «вертушки»… «Что теперь?» – снова спросил Шамиль. «Теперь не бздеть», – получил он мой ответ. Плохо дело, когда начинается паника. И уже не так опасен «дух», как обезумевший от страха боец. Цепная реакция передается ко всем, и люди превращаются в стадо овец. Чтобы этого не случилось, надо занять людей любым делом. Я послал группу на рубеж, откуда ждали подхода «духов», еще несколько человек – разведать, нет ли где тропы, спуска, чтобы выйти из этой ловушки. Через полчаса они вернулись, и Корытов, которого я назначил в группе старшим, доложил, что нашли расщелину, по которой, если использовать страховочные тросы, можно рискнуть спуститься вниз. Мне предстояло решить: или принять последний бой, потому что «духи» должны появиться на ближайшей вершине минут через двадцать-тридцать и, перестреляв нас, сбросить наши трупы с обрыва. Или же сорваться в пропасть, не найдя на каком-то участке возможности спуститься… Я оставил Шамиля с тремя бойцами на прикрытии, а с остальными двинулся к расщелине. Вскоре позади послышались отдаленные выстрелы. Но мы уже подошли к расщелине. Она напоминала пасть крокодила, коварная, с острыми камнями разной величины. Они осыпались, вырывались из-под ног и с шумом скатывались в пропасть. Вперед я отправил ребят, которые имели альпинистскую подготовку. А наверху все гуще гремели очереди, наши отвечали короткими очередями. Мы отдали ребятам практически весь свой боезапас, чтобы они продержались хотя бы полчаса. …Вернулся один из альпинистов, сказал, что спуститься в межгорье можно. Лишь на одном участке метров пять – отвесная скала, придется использовать трос. «Вперед!» – подал я команду. Судьба дарила нам еще один шанс. Я дождался возвращения Шамиля и трех бойцов и пошел замыкающим. Когда я добрался до обрыва, Приходько уже спустили на веревках – это было самым трудным. И я был благодарен ребятам, потому что они это успели сделать, иначе ко всем передрягам попали бы в гнусную ситуацию: или бросать раненого, или погибать всем. И этот выбор должен был сделать именно я – командир. …Мы еще долго шли по горам, и каждый боялся, чтобы не взорвалась под ногами земля. И она все равно взорвалась, и Шаповалову оторвало ногу. Он плакал и скулил, как щенок, и умолял, чтобы мы его не бросили. Я его успокаивал и гладил по стриженой, седой от пыли, может быть, и от боли, голове. Мы, конечно, не оставили его и первым посадили в вертолет. А вторым – умершего от ран Приходько… Было ли это в тот раз, или в другой, или и вовсе вся та далекая война – долгая горячечная галлюцинация, наваждение, стиснутое в зубах безумие.

Подобно молчаливой глубоководной рыбе, появилась Елизавета Сергеевна. Я тоже, не говоря ни слова, обнажил ягодицу, но она отрицательно покачала головой.

– К тебе посетитель, – сказала она. – Умойся, и я тебя отведу.

Наверное, опять Баздырев… Но повела меня Елизавета Сергеевна не в кабинет главврача, как обычно, а в холл, где стояли два кресла, диван и унылый фикус.

На диване сидела… Паттайя. У меня подкосились ноги. Какая неправдоподобно яркая галлюцинация. Это бред… Я оглянулся. Елизавета Сергеевна уже исчезла.

– Ты?!

– Это я, Володя, – сказало видение на хорошем русском языке. – Я жива.

Она поднялась навстречу мне, в изящном черном брючном костюме, короткая модельная стрижка… И уже через мгновение повисла на моей отощавшей небритой шее. Кажется, она меня целовала…

– Мне сказали, что ты умерла! – справившись с дыханием, выдавил я. – В вашем посольстве…

– Они сказали почти правду… Я чуть-чуть не умерла. Меня спас тайский врач. Тайская медицина способна делать чудо.

– Почему ты не появилась раньше?

– Это долгая история. Я тебя искала. Узнала, что ты попал в тюрьму…

– Да, в тюрьму. А теперь в дурдоме. Прикольный у тебя бойфренд…

– Что тебе говорят врачи?

– Они говорят, что у меня шизофрения, и когда меня вылечат, то отправят обратно в тюрьму. И если ты хочешь меня отсюда вытащить, послушай меня внимательно. Ты должна позвонить по телефону одному человеку. Он очень авторитетный человек… в определенных кругах. Передай ему привет, скажи, что из меня планомерно делают идиота, барана, овощ. Скажи, что меня надо вытаскивать отсюда. Его звать Сильвио.

Я продиктовал по памяти номер телефона, который Паттайя тут же записала.

Появилась милейшая Елизавета Сергеевна и напомнила о конце свидания.

Второй наш поцелуй был более осознанный и на вкус приятный. Одичал я в мужской богадельне…

Паттайя ушла, махнув на прощание рукой. Она исчезла, как легкая дымка на горизонте океана. И я засомневался, не было ли это видение галлюцинацией, иллюзорным бредом, что вполне характерно для шизофреника и описано в истории моей болезни.

Но когда Елизавета Сергеевна похвалила Паттайю, назвав ее красивой и скромной девушкой, я успокоился. Не могут же быть одинаковые глюки, тем более у старшей медсестры.

Вечером, лежа на кровати с бешено колотящимся сердцем, я вспоминал недолгую нашу любовь, ее смертельную болезнь и могильную пустоту моей последующей жизни.

Весь следующий день прошел в нервном ожидании чуда. Сильвио должен вытащить меня отсюда. Если у Паттайи на выходе не отобрали записку с номером телефона, если она не вышвырнула ее буквально за воротами, вычеркнув из жизни небритого душевнобольного в сером больничном халате. Если она не побоится ввязываться в заведомо криминальное дело: организовывать побег человеку, обвиняемому в убийстве…

И захочет ли связываться со мной Сильвио? Все эти истории о благородной воровской дружбе – красивые сказочки для шпаны. Первая заповедь: человек человеку – волк. Да, я оказал ему неоценимую услугу, когда в тюрьме приблатненные отморозки едва об него не вытерли ноги. В неравной битве защитил его авторитет. Но добро забывается очень быстро, тем более это были не лучшие минуты его жизни.

Мне оставалось только мечтать о планах спасения. Вроде того, что:

– «прилетит вдруг волшебник в голубом вертолете»;

– пророют подземный тоннель;

– устроят пожар, чтобы в суматохе организовать побег;

– отключат все электричество на территории и переоденут меня под сотрудника милиции, охранника, используя накладные брови, усы, парик;

– сделают фальшивые сопроводительные документы на поездку за пределы территории лечебницы;

– перестреляют из пулеметов, автоматов и гранатометов всех санитаров, врачей, весь персонал, включая милейшую Елизавету Сергеевну, и выведут под руки прямо по горе дымящихся трупов.

Я придумал еще с десяток фантастических способов побега, заимствованных большей частью из приключенческих фильмов, и утомился. И после узаконенного отбоя тут же лег спать.

Проснулся я среди ночи от страшного грохота. Вскочили, всполошились и обитатели палаты. Это был не разразившийся зимою гром. Это всмятку сминалось железо! И пусть бы лопнули мои уши, если моя догадка была не верна! Грохочущий дизель, лязг гусениц – танковый прорыв! «Занавес», железные ворота, отделявшие богадельню от мира, – повержены! Все, кто мог осознать это животворное событие, тут же бросились к решеткам на окнах, чтобы насладиться поистине историческим зрелищем. Ни в одну дурную голову в этот момент не пришло осуждать ночной прорыв на территорию. Ворота исчезли, они были раздавлены. Мы с восторгом проследили, как трактор, кряхтя, развернулся и, лязгая гусеницами, покатил обратно, проутюжив еще раз лежавшие на земле створки – вырванные с корнем гигантские челюсти.

В коридоре послышались голоса. Один из них, с гнусавинкой, принадлежал дежурному врачу, фамилию его никто не знал, а известен был он тем, что на своих дежурствах тихо напивался «в сиську» и никому не досаждал. Из его уст отчетливо прозвучало лишь «шестая палата». Второй голос был требовательным, с той характерной хрипотцой, которая не оставляла никаких сомнений: это Сильвио!

Зло скрежетнул ключ в замке, дверь распахнулась. На пороге стоял Сильвио собственной персоной – в своей неизменно черной с вышивкой рубахе, кожаной жилетке. Дежурный врач предупредительно включил свет в палате. За спиной моего освободителя ухмылялся парень в строгом черном костюме и с тубусом в руке. Судя по всему, он не был знатоком психиатрии. Возможно, играл на флейте.

Палата оцепенела. Еще минуту назад стоял лягушачий гвалт, а сейчас даже у дебилов слюни, текущие из безвольных ртов, вдруг застыли, как сосульки.

Найдя меня мрачным взглядом, даже не поприветствовав, Сильвио бросил:

– Собирайся!

И тут палата очнулась:

– Возьми и меня с собой!

– И меня тоже!

– Сваливаем все!

Такой сюжет Сильвио не устраивал. Доктор пытался произнести что-то грозно-предупредительное, но испугался самого себя. На авансцену аккуратно, чтобы не задеть шефа, вышел сопровождающий, ловким движением открыл тубус и вместо флейты достал из него бейсбольную биту. Аргумент был бесспорный, мои соседи по палате приуныли.

Втроем быстрым шагом мы прошли по коридору. Я не оглянулся, услышав, как захлопнулась дверь палаты и заскрежетал ключ.

– Я ему дал пятьсот долларов и сказал, чтобы тревогу поднимал не раньше чем через полчаса, – пояснил Сильвио, имея в виду дежурного врача.

– Твоя идея с тракторным прорывом была просто гениальной, – оценил я. – Он войдет в историю военной науки. Откуда трактор?

– У местного тракториста Пети за ящик водки напрокат взяли…

– На нем и поедем? – спросил я, когда мы вышли за территорию и приблизились к трактору.

– Есть кое-что получше.

На дороге стоял черный, как ночь, «Опель».

Флейтист сел за руль, Сильвио – рядом с ним. А я полез на заднее сиденье.

Какой сюрприз! Там сидела Паттайя, сиявшая, словно экваториальное солнце. Я плюхнулся рядом с ней, она бросилась в мои объятия. Флейтист резко рванул с места, и мы впечатались в спинку сиденья.

Когда мы отдышались после поцелуев, Паттайя дала мне обширный пакет с одеждой и приказала немедленно снять мерзкое больничное облачение и переодеться. Я снял халат, рубаху, штаны, а также шлепанцы, в которых прошлепал к свободе, и все это с удовольствием вышвырнул в окно. В пакете были джинсы, рубашка с множеством карманов, куртка-ветровка из плотной ткани и кроссовки зимнего типа. Я вовремя переоделся. На посту ГАИ, властно махнув светящимся жезлом, нас остановил инспектор.

Флейтист показал ему документы, сержант посветил фонариком в салон.

– А кто с вами?

– Мои друзья, – ответил Флейтист.

– Куда едете? – продолжал спрашивать инспектор.

– В Москву.

– Работаете там?

– И живем тоже, – ответил за всех Сильвио.

– Будьте осторожны, – предупредил сержант. – Из психиатрической клиники сбежал особо опасный псих.

Мы дружно поблагодарили за совет и помчались дальше.

– Быстро оповестили! – заметил я.

Видно, доктор не выдержал получасовую паузу и поднял тревогу раньше. Хотя это мог сделать и дежурный на проходной.

– У дежурного на КПП мы забрали телефон, вместе с проводом, – сообщил Сильвио, будто прочитав мои мысли.

Через час на очередном «пункте контроля милиции» нас вновь остановили. На этот раз старший наряда в звании капитана, не удовлетворившись проверкой документов у водителя, затребовал паспорта и у нас, пассажиров. Чуть в стороне, с автоматом на изготовку, стоял младший милицейский чин. Как и положено по уставу. У меня засосало под ложечкой. И чем ближе подходила моя очередь, тем сильнее.

– Сергей Ильич Воротынский, – прочитал в паспорте офицер подлинное имя и фамилию Сильвио.

Его документ вопросов не вызвал, видно, был настоящим. Капитан долго крутил-вертел паспорт гражданки Таиланда, вид на жительство и, почему-то вздохнув, вернул обратно.

– Ваш документ? – наконец обратился ко мне офицер.

– А я дома забыл, – простодушно ответил я. – У нас чего, пограничная зона?

Я и не соврал. Мой паспорт действительно находился в доме-дурдоме. Но с фамилией «уголовника» Кузнецова он нужен мне был не больше больничных шлепанцев, с которыми я расстался по дороге.

– Придется вас задержать до выяснения личности, – загустевшим голосом сообщил капитан.

(Сказал бы он чего-нибудь пооригинальней.)

– Мне надо связаться со своим адвокатом.

Капитан хмыкнул, наверное, подумал то же самое на мой счет.

Ситуация глупей некуда. Только выпорхнуть и снова благодаря добросовестной милиции загреметь в клетку!

Если рвануть напропалую, мимо сержанта-автоматчика? И – тут же получишь веер пуль вслед. Две аккуратные дырочки в затылках – у меня, и у Паттайи. А сержант потом скажет: «Я мужественно стрелял по колесам!» Я уже собрался было выйти из машины, раздумывая, не задать ли стрекача в сторону лесопосадки. Стрелять в меня на том основании, что им не понравилась моя рожа и отсутствовали документы, они не имели права. Все эти нюансы я изучил, проштудировав в тюрьме Закон «О милиции».

Но Сильвио опередил меня. Он весьма стремительно для своего возраста вышел из машины, подошел к капитану, отвел его под локоток в сторону и стал о чем-то доверительно говорить с ним.

Мы с Паттайей сидели как на иголках. Флейтисту все было по барабану. О чем шел разговор, мы не слышали, Сильвио в меру жестикулировал, капитан снисходительно кивал, потом рассмеялся.

– Счастливого пути! – услышали мы.

Сильвио неторопливо сел в машину, коротко бросил:

– Поехали!

Сильвио молчал. Первой не выдержала Паттайя:

– Что вы ему сказали?

– Сказал, что родственника везу из деревни Москву показать. Дурачок, говорю, фильмов насмотрелся американских, адвоката ему подавай… У них, говорю, в деревне кто с паспортом ходит? Да и милиционер один на сто верст – участковый, всех своих знает…

– Все верно, – отозвался я. – Дурачок, самый настоящий, из дурдома… Денег дал ему?

– Нет. Это была бы непоправимая ошибка.

И я согласился, оценив мудрость Сильвио.

– А про меня ничего не спросили? – подала голос Паттайя.

– Я сказал, что ты моя невеста. Специально привез из Таиланда, чтобы любила и массаж моих старых костей делала.

Через некоторое время он произнес:

– В Москву не поедем. Не будем искушать судьбу. У меня есть загородный дом, там пока и поживете.

Мы приехали под утро. Дорога вынырнула из леса, и мы уперлись в ворота, которые Флейтист открыл с помощью пульта.

Жилище Сильвио представляло собой огороженную высоким забором типичную новорусскую «хижину» в три этажа со шпилями, колоннами, балконами, закругленными высокими окнами с цветными витражами, неизменной спутниковой тарелкой и прочей канителью, которую определяют общим понятием «навороты».

Нас встретил молчаливый человек, усредненной национальности, слегка поклонился Сильвио.

– Сделай все на втором этаже для наших гостей, – распорядился Сильвио.

– Все готово, – ответил Усредненный.

Мы прошли в дом, перед нами открылся большой зал. В нем находились два рояля – белый и черный. Причем под белым роялем был расстелен черный ковер, а под черным – белый.

Я вслух подивился этому контрасту, на что Сильвио заметил, что это специальный замысел, на который все обращают внимание. А разгадка проста: изящные музыкальные инструменты и ковры, как бы символизирующие землю и дух, в общем, все это в черно-белой гамме выражает его тонкую душу и прожитую жизнь.

Молчаливый раб в мгновение ока зажег свечи в канделябрах и так же молчаливо испарился.

Сильвио даже не проводил его взглядом. Как будто это была ходячая зажигалка.

При свете я наконец смог внимательно рассмотреть изысканную черную рубашку с вышивкой, которая красовалась на Сильвио. Пока я тосковал в тюрьмах и психушках, мода шагнула далеко вперед. Интересно, какие вкусы были у людей, без почтения относящихся к закону, – боссам криминального мира?

Я пригляделся – и обомлел. В вертикальных полосах на расписной рубахе Сильвио отчетливо были вышиты петушки с пунцовыми гребнями и расфуфыренными вздернутыми хвостами.

Слово «петух» на зоне – как приговор. И я призадумался, как бы деликатней сообщить Сильвио о том, что его стильная рубашка «а-ля рюс коза ностра» похуже гранаты с выдернутой чекой.

– Сергей Ильич, а ты очки вообще носишь?

Спросил я не зря, так как заметил, что старик щурится, стараясь заглянуть за пределы старости без необходимой в его возрасте принадлежности – очков. Сильвио отчаянно молодился. И мечты о молодой жене, вырвавшиеся в блицкриге на посту милицейского контроля, тому вялое подтверждение.

– К чему вопрос?

– Кто тебе пошил эту рубаху?

– Я не шил. Я купил ее в модном салоне, Бенито порекомендовал, он у меня консультант. Сам знаешь: сидишь, от моды отстаешь, когда бушлат день-деньской таскаешь. А тут сказали: «русский стиль».

Тянуть «базар» далее было некуда.

Я более чем тактично попросил Сильвио снять рубаху и внимательно рассмотреть вышивку. Зависла предгрозовая тишина.

– Ёпарасете… Петухи!!! Мне, я вор в законе! Петухов на груди, как ордена ношу! Бенито, сволочь, ты что мне посоветовал?!

Флейтист (оказывается, он был Бенито!) тут же вырос перед Сильвио, изогнулся вопросительным знаком и с тем выражением недоумения пробормотал:

– Вы же сами сказали, надо что-то оригинальное, в русском стиле, мужской характер…

– Я сейчас напялю на тебя эту педерастическую рубашку и отправлю на зону, и ты будешь с мужским характером старшим у «петухов»!

Поняв, что с отправкой на зону погорячился, Сильвио прорычал, уже более тише:

– В камин ее!

Флейтист пожал плечами, мол, как тут угодить, и бросил рубашку в пламя.

Пока мы смотрели, как вышитые петухи корчатся в огне, Сильвио успел переодеться.

На этот раз он надел белую рубаху без выкрутасов и сразу сел за черный рояль, размял длинные пальцы вора-карманника.

Мы с Паттайей затаили дыхание. Что еще затеет старый черт…

Но пальцы извлекли гармонию, это было невероятно, но уши да услышали; музыка лилась из-под клавишей все стремительней и стремительней… Сильвио бросил на нас насмешливый взгляд, мол, не ожидали.

Закончив пассаж, он небрежно бросил:

– Я закончил музыкальную школу по классу фортепьяно. Это единственное, что я успел завершить, прежде чем моя жизнь пошла наперекосяк. Благо в любой, даже захолустной, зоне было пианино. И после обязательной «Мурки» для братвы и Полонеза Огинского для тюремной администрации, от которого она тащилась до слез, я мог сколько угодно музицировать для души…

Не вставая из-за фортепьяно, Сильвио бросил многозначительный взгляд на Бенито и повернулся к партитуре. Бенито почтительно кивнул, подошел к стенной полке и взял тубус размером чуть поменьше уже нам известного. Мы напряглись, особенно когда он, тихо подойдя к Сильвио, который ничего не подозревал, стал медленно открывать этот тубус. Вздохнули с облегчением: с ловкостью фокусника Бенито извлек серебристую флейту.

– «Зигфрид-идиллию»! – не оборачиваясь, произнес Сильвио.

Бенито вскинул брови, кивнул, облизал губы, тут же сверкнула серебристая молния флейты, и словно жемчужная россыпь звуков наполнила зал.

Сильвио будто воспарил над клавиатурой, музыка брызнула из-под его стремительных пальцев, сливаясь с чистым голосом флейты.

Ощущение полного умиротворения окатило меня, зарешеченные дома исчезли, как бредовое наваждение, но и явь была иллюзорным сном… Я глянул на Паттайю, глаза ее были широко распахнуты от изумления, калейдоскоп невероятных событий сегодняшней ночи завершился волшебным концертом для двоих. Это была странная музыка, она создавала беспричинное ощущение идиллии, счастья, всепоглощающей гармонии.

Ничто не вечно, кроме музыки. Но и она затихла. Не сговариваясь, мы вскочили и отчаянно зааплодировали.

– Это фантазия Рихарда Вагнера на темы оперы «Зигфрид», – пояснил Сильвио. – А чтоб идиллия была полной, необходимо подкрепиться. По времени уже скоро будет завтрак, но будем считать, что это ужин. Соловья баснями не накормишь…

– И баснописца соловьями… – добавил я.

– Меньше гуся у нас птицу не подают. Как сказал Собакевич, странная птица гусь: одной мало, а двух – много. Дормидонт, – обратился Сильвио к появившемуся в зале Усредненному, – что у нас сегодня на ужин?

– Гусь, фаршированный внутренностями молодых млекопитающих, – ответил с поклоном Дормидонт.

– Это что за изыск?

– Внутри гуся присутствуют, – стал перечислять слуга, – паштет из телячьей печени в пузыре, сердце молочного поросенка, почки изюбра, вымоченные в сметане, домашняя колбаска в кишочках, ливер сборный, желудок ягненка, фаршированный зеленью и рисом, ростбиф с кровью и, наконец, чисто кавказский изыск, на любителя – «белое мясо».

– Что еще за белое мясо? – поинтересовался Сильвио.

– Гм, это… бараньи яйца.

– Какой гусь без бараньих яиц? Ладно, тащи свою млекопитающую птицу и что-нибудь обычное: мясо, шашлык, вино, сало, водку, зелень, холодец, хрен… Гостям жрать охота!

– Все уже накрыто в столовой! – ответил Дормидонт.

– Молодец! Никак не могу привыкнуть к этому замку, – посетовал Сильвио.

Мы прошли в столовую, располагавшуюся все на том же первом этаже. Шторы и здесь были наглухо закрыты, так что мы окончательно потеряли счет времени. Ночь продолжалась. На огромном столе действительно находился невероятных размеров гусь. Его как будто накачали автомобильным насосом. Присутствовали и остальные яства и напитки, влет произнесенные Сильвио. Хозяин предложил мне изысканное французское вино, чуть ли не времен Парижской коммуны, но я отказался, трезво рассудив, что хорошее вино коммунары выпили, а потомкам оставили сделанное в условиях коммунистического способа производства. Я признался, что с удовольствием бы выпил стакан водки, а то и бутылку. Сильвио с пониманием отнесся к моему желанию. Он налил вина себе и Паттайе, мне – водки. Бенито плеснул себе немного коньяку. Мы выпили за Свободу.

– Никогда не жил в таких просторах. Откуда, спрашиваешь? Подарили благодарные люди. Один жулик кинул своих компаньонов на полмиллиарда долларов. Милиция, суд, прокуратура не смогли ничего сделать, он хорошо всем проплатил и смылся. А я, точнее, мои ребята нашли его – и заставили вернуть должок. К тому времени он уже на заграничном курорте пузо грел на своей вилле. Как удалось отыскать – не скажу, служебная тайна… И вот эту хату мне вручили в знак благодарности. Нравится?

– Особым вкусом бывший хозяин этого дома не отличался, – честно ответил я.

– И я вот тоже так думаю… Надо будет бассейн выкопать и пустить туда лебедей. Павлинов завести, правда, они орут, как ишаки. Когда я в Таджикистане сидел в «крытке», в тюрьме то есть, – пояснил он внимательно слушающей Паттайе, – в городе Курган-Тюбе, вот… У «хозяина», начальника тюрьмы, в административной зоне паслись вот эти павлины. Тупая, скажу, птица, глупей гуся в десять раз. – Сильвио под эти слова оторвал у гуся ножку и протянул Паттайе. – Распушат хвосты, как Киркоров, и орут… Когда революция там началась, хотя какая революция, Север с Югом схлестнулись, борьба за власть… На Юге – сильное влияние ваххабизма… Да чего тебе рассказываю, сам все знаешь. Лидер народного фронта там был бывший зэк, Сангак Сафаров, двадцать три года отсидел. Так вот, когда эта драчка и буча пошла, он первым делом в нашу тюрьму со своими архаровцами ломанулся. Потому что сам в ней недавно сидел… Охрана разбежалась в считаные секунды. Так вот, зэки-мусульмане первым делом всех свиней на хоздворе зарезали, ну а русские – всем павлинам головы поотрывали. А потом – кто к Сангаку под знамена пошел, а кто своей дорогой. Я в Россию вернулся…

Наконец мы с Паттайей остались одни. Дормидонт отвел нас в комнату на втором этаже, мы сразу упали на постель. Но, прежде чем отключиться, я потребовал от девчонки полного отчета. Возвращение с того света – это, братцы, посильнее даже, чем отправлениетуда.

– Меня спасла пробудившаяся змея Куандили, – ответила Паттайя.

– Не говори загадками, какая, к черту, змея? Я чуть не умер от горя, когда доктор сказал, что ты скончалась… А чопорные человечки из вашего посольства сообщили, что твой прах будет развеян в твоем родном селении. И предложили мне чаю.

– В каждом человеке существует энергетическая змея Куандили, – как неразумному ребенку пояснила Паттайя.

Слушать этот бред у меня не было никаких сил. И я пообещал Паттайе тут же придушить ее и заодно и эту змеюку, если она толком не пояснит, что же все-таки произошло в те зимние дни в стылой Москве…

Она наконец смилостивилась. Может, эта была маленькая месть за то, что я не смог спасти ее…

Когда наш доблестный доктор из районной клиники опустил руки и понял, что девушку не спасти, он позвонил в тайское посольство. Случилось первое чудо: его не послали вежливо на ломаном русском языке, а прислали за больной машину. Случилось и второе чудо, впрочем, взаимосвязанное: в Москве в это время находилась по приглашению какого-то из кремлевских доходяг известная целительница Таиланда Чакри. Она была слепой от рождения и обладала по этой причине непревзойденным даром тайского массажа, распознавания всех мыслимых болезней и лечения их. Чакри потребовала немедленно доставить несчастную девочку к ней. И уже через три дня кризис миновал, и Паттайя пошла на поправку…

Попутно Паттайя прочла мне небольшую лекцию о тайской народной традиционной медицине, имеющей, подумать только, трехтысячелетнюю историю! Тайцы полагают, что каждый человек рождается здоровым и красивым, а вот последующая его жизнь, наполненная стрессами, неправильным питанием, вредной экологией и всеми гадостями, которые преподносит нам цивилизация, разрушает идеальный организм и меняет облик человека. Тайские медики на полном серьезе считают, что в глубине организма человека спит, рожденная вместе с ним, энергетическая змея Куандили. Эта змеюка концентрирует в себе жизненную энергию организма, и главная задача врача – разбудить спящую Куандили. Как целительница будила в умирающем теле Паттайи змею, для меня было превыше моего разума. А главный эффект, как пояснила Паттайя, происходил, когда природная энергия человека растекалась по ее телу и, как лава извергающегося вулкана, уничтожала все попадающиеся на ее пути недуги, сжигала ослабевшие клетки и на освобожденном месте возрождала новые сильные жизненные клетки. В общем, проще говоря, пробуждение иммунитета!

Паттайя разделась и юркнула под одеяло. Из-под него вылетели легкие, как пушинка, трусики и зацепились за массивное хрустальное бра. (Какая безвкусица!)

Я отбросил в сторону одеяло. Ее тело стало другим. В том смысле, что раньше это было тело девочки, а теперь мать-природа завершила свое творение, округлив все угловатости, наполнив жизненным соком ее грудь, бедра, попку. Я представил, как чудодейственные руки слепой массажистки Чакри касаются ее тела и начинают волшебство. Они видят умирающую девушку изнутри, ее воспаленную грудь, сгорающие легкие, черную ауру. Она ощущает каждую ее клетку, мощнейшая природная интуиция позволяет ей найти именно те точки для массажа, чтобы разбудить жизненную энергию. Таинственная змея Куандили, свернувшаяся колечком, поднимает свою голову, прислушивается, она чувствует мощную силу извне и, подчиняясь этой силе, начинает раскручиваться, выходя из безжизненной спирали, в которой она пребывала…

И вот когда эта змеюка поглотила черную ауру в теле больной, настала очередь лекарственных настоек и мазей.

Голая учительница рассказала мне, что в Таиланде в стенах буддистских монастырей тысячелетиями создавались и совершенствовались по заказам монархов, вельмож, военачальников и придворных врачей настойки, мази и капсулы. Хитроумные буддистские монахи составляли их из трав, минералов, крови, ядов и органов животных, живущих в Таиланде. Они охотились на горных медведей, тигров, крокодилов, приручали слонов, буйволов, обезьян, добывали в океане акул, барракуд, скатов. Наблюдая в природе жизнь змей и орлов, заимствовали у животных их сильные стороны. Смешение животных и растительных элементов под безустанные молитвы буддийских монахов давало непревзойденный эффект лечебных настоек и мазей. Они составляли лекарства из крови, яда и органов животных, которые усиливали или возрождали аналогичные природные качества у человека.

Результат успешного лечения лежал передо мной.

Да здравствует целительница Чакри!

Воскрешенная Паттайя, живее всех живых, лежала, как Даная, на полотнище Рембрандта в Эрмитаже (изувеченного маньяком и тоже воскрешенного реставраторами).

Она сверкала хитрыми глазками, ожившая скульптура, Галатея, созданная Творцом и ниспосланная мне.

Чудеса продолжали происходить… Я не испытывал к Паттайе никакого плотского чувства, обладание ею в физическом смысле казалось сейчас просто кощунственным, невозможным, запредельным, неестественным.

Если бы передо мной лежала другая женщина, то мне, изголодавшемуся по тюрьмам и психушкам, достаточно было одного намека, чтобы истерзать и насытить ее плоть…

Но передо мной возлежала отмеченная божьим провидением Магдалина, воскрешенная и небесно-чистая…

Паттайя все поняла. За минувшее время она повзрослела, наверное, видение того света воочию дает человеку особую мудрость…

Она встала, потрепала меня по волосам и подошла к окну.

– Уже светло! – сказала она, отодвинув портьеру.

Это были последние слова, которые я запомнил…

Проснулся я от пристального взгляда. Жизнь среди зэков и умалишенных научила меня чуткому сну.

– Добрый вечер! – сказала Паттайя.

Я не сразу понял, что проспал двенадцать часов кряду.

– Привет!.. Где ты так хорошо научилась русскому языку?

Паттайя действительно довольно бегло изъяснялась, лишь в отдельных случаях переходя на английский.

– Я ходила на курсы русского языка.

Ответ меня устроил. Не устраивало меня то, что прошел почти год, пока она соизволила отыскать меня.

– Почему ты не нашла меня раньше?

– Я уехала в Таиланд. Точнее, вынуждена была уехать.

– Понятно, повезла в родную деревню свой пепел. И там выучила русский язык?

– А что тут удивительного?

Действительно, ничего удивительного не было. Русских туристов в Таиланде с каждым годом все больше. И после английского наш язык – уже второй по значимости.

– И когда ты вернулась в Россию?

– Полгода назад. Я тебя искала. Твой сосед Красницкий сказал, что тебя посадили в тюрьму за убийство. Я, конечно, сразу поняла, что это чушь собачья. Только в России могут посадить в тюрьму за убийство самого себя! Ваша программа защиты свидетелей написана для сумасшедшего дома.

– Ты Россию не трожь! – обиделся я за Родину. – В каждой стране есть горсточка идиотов, но наша вечная беда, что у нас они приходят к власти.

– С одним таким я встречалась.

– С кем?

– С майором Баздыревым.

– Это еще не худший образчик.

– Я сказала, что могу быть свидетелем и подтвердить под присягой, что гражданин Владимир Кузнецов – это бывший Раевский, которому сделали пластическую операцию. Он меня спросил: «А откуда ты знаешь, что это именно он?» Я говорю, что глаза его! А он мне: «Это все лирика, барышня…» Ну, говорю, голос его. Он: «Ага, пропел петух – не прокукарекал». – «Ну, по физическим особенностям!» – «По каким это особенностям?» – спрашивает. А я ему отвечаю: «По члену!» – «Первый раз слышу, – говорит, – чтобы член был удостоверением личности!» А я говорю: «А это с опытом приходит, товарищ майор! Попробуйте несколько раз, и почувствуете разницу!»

– И как он отреагировал?

– Обещал мне устроить процедуру опознания, с приглашением двух статистов. По полной программе и полным контактом.

– Я ему говорю, что мне достаточно и внешнего вида. Узн?ю родного…

Я рассмеялся, представив, как Баздырев проводит опознание по внешнему виду. Три мужика, в том числе и я, стоя за ширмой, через вырезанные отверстия с порядковыми номерами молчаливо демонстрируют детородные органы. А Паттайя в присутствии понятых, каких-нибудь благообразных старушек, указкой показывает мой орган.

Мы оделись и спустились в зал. Сильвио сидел в глубоком кресле и курил кальян. Не натешился красивой жизнью… Беззвучно мерцал экран плазменного телевизора. И вдруг я увидел свой портрет. Сильвио, в реакции не откажешь, мгновенно прибавил звук.

«…Совершил побег из специализированной психиатрической больницы с интенсивным наблюдением. Обвиняется в совершении убийства. В прошлом – офицер спецназа, имеющий опыт войны в Афганистане. Особо опасен». Далее сообщались телефоны, среди которых я узнал и номер Баздырева.

– Смотри-ка, мой корешок Баздырев свой телефонный номерок оставил. Надо будет позвонить при случае.

– Вот какой ты серьезный, оказывается, – оценил теленовость Сильвио. – Гляди, еще глотку перережешь.

И он поерзал на кресле.

– Да вы что?! – изумилась Паттайя. – Как вы могли такое сказать?

Мы рассмеялись. Все-таки ей надо еще пожить в России, чтобы понять склонность русских к мрачным шуткам по поводу и без повода.

– Как будем развлекаться? – спросил Сильвио.

– А мне пора на работу, – вдруг упавшим голосом произнесла Паттайя.

– С твоими внешними данными работать необязательно. Просто посадить тебя в кресло или поставить на подиум – и любоваться. Только вот заэто деньги платить…

– Я работаю в казино, – ответила она.

– Прекрасно. Едем в казино, – сказал Сильвио.

– У меня нет никаких документов, – напомнил я.

– На месте разберемся. Бенито, готовь машину.

Я подначил Паттайю, мол, обслуживаешь жирных толстосумов, которые не знают, куда деньги девать. Она не обиделась и предложила по дороге рассказать о прелестях работы крупье.

– Сначала я работала в казино танцовщицей на подиуме… – стала рассказывать Паттайя.

Но потом хозяин решил, что от девчонки будет больше толку, если она будет завораживать мужиков, не выкручиваясь в голом виде, а работая крупье и разоряя их, играя со стороны казино.

Но одно другого не легче. Как русские говорят: «хрен редьки не вкуснее». После шестичасовой смены ноги сводит от усталости, пятки болят. Все время испытываешь напряжение, особенно в конце смены, когда «глаз замыливается» и начинаются глупые ошибки. И тут – дикий скандал со всеми последствиями. И представь, тебя шесть часов обкуривают со всех сторон, причем иногда, сволочи, специально пускают дым в лицо: заигрывают таким идиотским способом. А еще бывает, приходит какой-нибудь жлоб и весь вечер ставит по одному жетону на поле. А еще тебе будут говорить: «Ты же не свои деньги проигрываешь, и если ты мне больше дашь, я не обижусь…»

Паттайя замолчала, а потом поинтересовалась у Сильвио:

– Прошу извинить за вопрос, а вы когда-либо играли в казино?

– Я играл судьбами людей на просторах СССР и на пространственно ограниченных территориях, в просторечии – зонах. Вместо рулетки у нас был часовой на будке с круговым сектором обстрела. А вместо шарика – автоматные пули… На склоне лет, а мне уже скоро шестьдесят, люди все чаще задаются вопросом: а чем, собственно, я занимался в жизни? Воровал, выражая свой протест, как сказал наш друг Володя, против толстосумов. Хотя, когда «на кармане» работал, больше обычные граждане были. Потом на квартиры перешел. Срока имел… Пятнадцать лет в общей сложности. В «Белом лебеде» тоже, такая тюрьма есть в Соликамске для особо опасных, воров в законе… Ломали меня там, нагибали… Хотели, чтобы отрекся, саморазвенчался… Не вышло. Плюнули, перевели на общую зону. В общем, что вам сказать хочу, ребятишки, на зонах и тюрьмах сейчас такой беспредел творится, уже нет понятий ни воровской чести, нет ни порядка, ни закона. Отморозки могут подмять всех и творить, что на душу ляжет. Поэтому хочу сказать, судьба людей, которые «коронованы», – удержать те остатки порядочности, человечности, наказать беспредельщиков, не дать людям на зоне волками стать…

Мы вникали в тонкости воровского мировоззрения. Спорить не хотелось. У каждого своя правда.

– Зона – потерянный «рай». – Сильвио потянуло на образность. – Точнее – затерянный. Ангел в лице прокурора оторвет от бренной земли, судья подобно архангелу Михаилу зачтет приговор у врат, и ты уже на зоне. А зона – это не земля… Нет, девочка, – обратился Сильвио к Паттайе, – я не был в казино. Выигрывал и проигрывал в других местах. А на зоне у нас резались в карты: в буру, сику, очко. Опасные, честно говоря, игры. Не выплатившему долг бежать некуда…

– Из казино тоже не убежишь, если не расплатился, – в появившуюся паузу ввернула Паттайя.

– Охотно верю. Но на зоне взаиморасчеты с не выплатившими долги происходят по особой схеме.

– По какой схеме? – спросила Паттайя.

– Потом как-нибудь расскажу. А ты, девочка, расскажи нам, чего надо делать за рулеткой, чтобы не вернуться без штанов.

– Хорошо, – с удовольствием сказала Паттайя.

Загадочный человек по имени Сильвио, таинственный «крестный отец», разрешил ей поучить его. (Когда еще представится такая возможность?)

– Есть несколько основных правил, но главное одно, – начала она. – Запомните: для того, что выигрывать в казино постоянно, никогда не играйте против казино. Играйте против других игроков. Если их нет, подождите, придут… Выигрыш с небес не сваливается, надо выигрывать за счет других игроков. Выигрыш может быть запланированным событием. Казино дает возможность выигрывать по «чуть-чуть» и помногу за счет других игроков, но не за счет своей кассы.

– Убедила, – отозвался Сильвио. – «Общак» – это святое.

– Есть еще другие правила, у кого – свои приметы, у кого – математические вычисления, еще есть система Martingale – увеличение ставки вдвое при проигрыше… – затараторила Паттайя.

– Откуда ты этого нахваталась? – спросил я.

– А мы на досуге об этом и говорим. Ведь крупье играет за казино… А в общем, система игры заключается не в том, на какие числа ставить и в каком порядке, а в том, какие делать ставки.

– Звучит прямо как правило, – заметил я.

– Это не я придумала.

– Понятно, что задолго до твоего рождения.

Я не узнавал Паттайю. Передо мной была расчетливая хищница, знающая, как обобрать клиента до нитки, не снимая с него штанов и не затаскивая в постель. Впрочем, иные, проигрываясь, возможно, расставались и со штанами.

– Если вам интересно, я могу дальше рассказывать.

– Рассказывай! – разрешил Сильвио.

– Что такое ставки – это вы знаете…

– То, что выкладываешь на игральный стол, чтобы расстаться, – высказал я предположение.

– В общем правильно. Есть разные системы ставок. Есть ставка, называемая «ставка с увеличением». Смысл ее заключается в том, что каждая последующая ставка после проигрыша должна быть большей в определенное число раз, чем предыдущая, только что проигранная. В этом случае при выигрыше вы сразу возвращаете все проигранные деньги плюс минимальную ставку, с которой начали.

– А в случае проигрыша напиваешься за счет заведения, – заметил я.

– Тебе нравится эта работа? – спросил Сильвио.

– На этой работе становишься суеверным. Мы, тайцы, склонны верить приметам, астрологии, предрасположенности судьбы… А в казино, как говорят русские, получаешь все это по «полной программе»… Мне каждую ночь снится вертящееся колесо, мелькание цифр, секторов и стук шарика. Надо иметь железную выдержку, потому что неприятности тебя подстерегают на каждом шагу. И главная неприятность – это клиенты. Раздражает, когда против тебя играют твои же коллеги из других казино, которые приходят испытать судьбу. И тут начинается такая азартная игра, и, честно говоря, хочется наказать, обыграть их… Бывают жлобы, которые клянчат: «Ну, кинь, пожалуйста, шесть». А когда выиграют, не дают чаевых. Есть хамы, которые, проиграв, начинают обзывать нас проститутками, а наших коллег, ребят, – соответственно педерастами. Перепившие клиенты достают, отвлекают от игры: интим предлагают, начинают болтать всякую чушь. А тебе ни в коем случае нельзя отвлекаться и терять нить игры. Хозяин нас учит: «Крупье – это человек-маска. Никаких эмоций. Живут только руки». Они выражают и делают все. Их надо беречь, как лицо. Не дай бог, цапнет собака, кипятком ошпаришься или палец порежешь – к работе не подпустят. Руки надо холить, они должны быть идеально чистые, без бородавок и прыщей, без синяков, сломанных ногтей… Вот у вас, Сергей Ильич, – обратилась Паттайя к Сильвио, – идеальные руки для работы крупье. У вас такие подвижные гибкие пальцы, они будто живут своей жизнью… А как вы играли на фортепиано, просто загляденье!

– Спасибо тебе, деточка, но для работы крупье у меня слишком резкий характер. Да и к тому же я не удержусь от того, чтобы придумывать способы, чтобы избавлять от выигрышей удачливых клиентов казино.

Я комплимента своим кулакам не дождался, зато почувствовал, как ладошка Паттайи коснулась моей руки и настойчиво переплелась пальчиками. Я был вознагражден по-своему.

Потом Паттайя пообещала продемонстрировать, какие трюки и манипуляции с жетонами она научилась делать, пояснив, что это показатель профессионализма и украшение работы крупье.

– И теперь самое главное, – заговорщицки произнесла Паттайя. – Мы едем выигрывать. И для того, чтобы выиграть, я буду вам подыгрывать. Разумеется, никто не должен догадаться, что мы знакомы. Последствия для меня могут быть самыми печальными. У меня точная рука, я научилась бросать шарики с очень высокой долей вероятности. И запомните: чтобы выиграть не случайно, а с достаточной периодичностью, надо ставить на более вероятные события, как то: чет-нечет, красное-черное, половину, дюжину, на числа 10, 8, 6 и 4. Запомните, или лучше запишите, и будем играть именно по этой схеме. У меня сегодня самый счастливый день.

Паттайя лучезарно глянула на меня и крепко сжала мою руку.

– Сегодня будет игра… – воодушевленно продолжила она. – Надо только настроиться. Никакой суеты, мозг и сознание не затуманены, чакры открыты… Для сохранения «статус кво» надо учитывать соотношение ставки и величины выигрыша, а также вероятность его выпадения. Если выигрыш больше ставки всего в два раза, то следует играть как минимум с удвоением ставки. Повышение кратности ставки увеличивает конечный выигрыш.

– Неужели можно попасть шариком в нужное место, если колесо бешено крутится? – выразил я сомнение. – Если разве по теории вероятностей… Но с такой же вероятностью может выиграть и противник.

– Я каждый день до прихода посетителей тренируюсь по нескольку часов. Хозяин казино приветствует такие упражнения, особенно когда я приношу стабильный выигрыш… У тайцев строение глаз иное. Вы нас называете узкоглазыми, но наши щелочки позволяют лучше прицелиться…

– Я вижу, ты начинаешь мне вешать тайскую лапшу на уши…

– А кроме того, – не обращая внимания на мою реплику, продолжила Паттайя, – ты забыл, что я танцовщица и у меня гибкое тело, изящные чуткие руки. Ну а самое главное, ведь я массажист второй ступени, и каждый бросок шарика полностью повинуется энергетическому полю моей ладони.

– Вот если б деньги игроков за рулеткой сразу перепрыгивали под воздействием твоего энергетического поля из карманов игроков в мой карман – вот это был бы предел мечтаний.

– В принципе, при достаточном опыте научиться попадать хотя бы в сектора может любой желающий. Надо только научиться однообразно, с одной и той же силой бросать шарик. Чтобы перед падением в число он попадал в один и тот же отражатель (это такие ромбовидные металлические вставки на поверхности рулетки). Лучше всего, если бросок – вертикальный. Шарик, попав в отражатель, почти сразу падает в число и не скользит по колесу рулетки. Остается подобрать силу вращения колеса. Кидаешь шарик одинаково, а нужный сектор уже корректируешь вращением рулетки, чтобы подставить его как раз под место падения шарика.

– Просто, как мычание, – после паузы резюмировал я.

– Я вижу, ты ничего не понял, – вздохнула Паттайя.

Сильвио молчал. Наверное, тоже с трудом представил, как это можно попасть в нужное число прыгающим по колесу шариком.

– На войне мне приходилось стрелять по колесам мчавшегося автомобиля. И попадал. Это было проще, – заметил я.

– Вы запомнили, по какой схеме будем играть? – спросила Паттайя.

– Нет, конечно.

– Тогда запишите.

Бенито молча, не поворачиваясь, протянул из-за спины ручку и блокнотик.

– Записывай: ставим на чет-нечет, красное-черное, половину, дюжину, на числа 10, 8, 6 и 4. Будем играть именно по этой схеме. В общем, по ходу игры разберетесь. И не бойтесь, новичкам всегда везет, почти в 100 процентах случаев.

– Интересно, – пробормотал я, записывая эту смесь чисел и цветов на блокнотный листок.

Паттайя пояснила:

– У «чайников» чакры открыты.

…А «чайники» уже неслись по Тверской. Нас окатило разноцветьем неонового душа.

– Скоро приедем, – предупредила Паттайя.

Я подумал, что рекламное буйство этой знаменитой улицы специально рассчитано на то, чтобы разбудить в человеке самые низменные чувства и страсти: наживы, похоти, злобы.

Улица, спасибо ей, готовила нас к окунанию в среду чуждую и враждебную…

– Мы приехали, – сказала Паттайя. – Я выйду сейчас, не хочу, чтобы меня засекла служба безопасности. А вы подъезжайте прямо к заведению, там есть охраняемая стоянка.

Мы так и сделали. Сказочный углообразный теремок конвульсировал в неоновом огне. Казино, не буду называть его имени, чтобы не делать рекламу, в которой оно не нуждается, при отсутствии освещения ничем бы не отличалось от вестибюля какой-нибудь станции метрополитена в центре столицы. Только вместо наряда милиции – швейцар в наряде маршала неведомой папуасовской страны.

«Маршал» предупредительно открыл дверь, нас встретили безликие секьюрити в черных костюмах.

Сильвио сообщил, что мы впервые в заведении. Нас попросили зарегистрироваться и получить членские карточки для оплаты счетов. Хваткая девица у стойки взяла паспорт Сильвио, без предупреждения навела на него что-то наподобие пистолета. Сверкнул лазерный луч. Его сфотографировали. Та же участь постигла и меня. В виде исключения меня пропустили без документов, предупредив, чтобы во второй визит я обязательно представил паспорт или водительское удостоверение.

– Завтра у тебя все будет, – сказал Сильвио. – Только сфотографируйся и фамилию на любой выбор…

– Раевский.

– Герой войны 812-го года.

– А также афганской и прочих локально-национальных. Это моя настоящая фамилия. И, кстати, я потомок того самого Раевского.

– А чего ж фамилию поменял?

– Долгая история. Слишком много врагов было, так что не только фамилию пришлось менять.

Сильвио закупил необходимый минимум фишек, выложив четыреста долларов за двоих, и мы пошли покорять «эльдорадо».

Здесь царил вечный праздник. Этот праздник жизни был создан для сосредоточенных людей, деловито расстающихся со своими деньгами за рулеткой и игральными столами. Для тех же, кого фортуна одарила выигрышем, казино уютом дорогого заведения, предупредительными лакеями, многочисленными мини-барами, сверкающим великолепием давало возможность насладиться неповторимым мигом счастья игрока. На подиуме извивались вокруг шестов и лихо отплясывали под рэп полдюжины стандартных красоток в сверкающих набедренных повязках. За их телодвижениями лениво наблюдал, покуривая сигару, пожилой бездельник.

– Весело выигрываем, с уютом проигрываем, – оценил Сильвио и предложил: – Всякое новое дело надо начинать с выпивки.

Я согласился, заметив, что иных способов открыть чакры не существует. У ближайшей стойки одного из баров мы выпили по рюмке французского коньяка и огляделись. Нельзя сказать, что здесь были сливки общества. Впрочем, в определенном смысле эту публику можно было назвать сливками, подразумевая, что нравственно здоровая и чистая часть общества слила их как накипь. Правда, место слива оказалось весьма уютным.

Бесшумные кондиционеры разгоняли струйки сигаретного дыма. Здесь царили алчность, жажда легкой наживы, азарт, безумство риска. Люди всех возрастов – степенные мужчины и роковые женщины, внезапно обогатившиеся юнцы и потерявшие интерес к жизни старики, криминального типа личности и пижоны, урвавшие дурные деньги, проститутки и голубые до синевы педерасты, бизнес-леди и банковские клерки, кавказцы и азиаты, евреи и славяне, смуглые и бледные, толстые и худые, веселые и не очень – все они собрались в этих стенах, чтобы урвать быстрое, как вспышка молнии, счастье.

За время моей недолгой работы в банке «Евразия», а затем службы в налоговой полиции я успел изучить столичный истеблишмент, находясь, что называется, поочередно «по обе стороны баррикад». Во время ознакомительного круга по залам казино я увидел несколько знакомых лиц из сферы крупного бизнеса, банкиров, народных избранников из Госдумы.

Здесь сосредоточенно играл в карты первый советский, точнее, уже перестроечный, миллионер (что удивительно, русский по национальности). Стране его показали впервые по телевизору со спины, и в этой же программе сам герой открыл свое лицо, заметив, что скрываться ему нечего и не от кого.

У стойки бара томно пила коктейль тезка первой женщины-космонавта, которая среди слабого пола тоже стала первой, на своем поприще, – облегчив до состояния невесомости кошельки нескольких тысяч сограждан на афере «халявный народный автомобиль».

За одним из игральных столов я увидел еще одно знакомое лицо. Длинноволосый мужик лет пятидесяти, с румяным лицом пьющего много, но не впрок, человека, в кожаной жилетке и расстегнутой почти до пупа рубахе, решительно расставлял фишки. Это был профессор геммологии, крупнейший спец по камням, с которым я познакомился во время моей отсидки в Бутырке. Его визитка с начертанным девизом «Всё могу!» и припиской: «Нужный человек», возможно, еще уцелела в моей бывшей квартире. Ювелир, художник, искусный резчик по дереву, глашатай православия, путешественник (за драгоценными камнями – с последующими задержаниями на таможне и уголовным преследованием) – все смешалось в биографии этого веселого и бесшабашного человека. Но подлинно всенародную любовь он получил после выхода двухсерийного фильма, в котором рассказывалось о том, как народный умелец Коля со товарищи изобрел искусственный черный бриллиант (так называемый муассанит) и поставил это дело на поток. Экземпляры весом в десятки карат приводили в шок ювелиров-экспертов и в трепет – жен и любовниц миллионеров. О том, что камни искусственные, стало известно после того, как милиция вплотную занялась «всемогущим Колей» и нашла целый склад подобных творений в одном из банков.

Увидев меня, он, будто мы только что вместе хлебали тюремную баланду, крикнул:

– Погоди, не уходи, я сейчас доиграю!

Цепкая память художника не дает сбоев.

Я представил Николая Сильвио («Коля» – «Сергей Ильич»). Мы хоть и сидели в одной и той же камере, но Колю-чудотворца выпустили раньше, чем к нам пожаловал Сильвио.

– Мне дали условный срок, – пояснил Николай. – А тебя как, оправдали?

– Нет, я из психушки сбежал, вот с помощью моего друга, – просто пояснил я.

– Нашел куда прийти: из одного дурдома в другой. Тут все сумасшедшие… Игроманы. Пойдем выпьем, – без перехода предложил Николай. – Я сюда каждый день к восьми утра приезжаю, – пояснил он. – Выпиваю сто пятьдесят граммов, потом еду по делам.

Профессор заказал всем свой любимый напиток, который, по его словам, тонизировал и очищал голову для схватки за игральным столом. Название его я тут же забыл. Напиток напоминал рижский бальзам, но был не в пример мягче и богаче вкусовой гаммой. Коля с грустью сообщил, что его очередной раз ограбили на таможне, конфисковав необработанные изумруды, которые он вез из Африки. Но, так как законодательство уже изменилось, заключения под стражу он избежал. Больше всего Николая возмущало, что он, привозя в страну камни, обогащал ее, заботился о национальном доходе, мечтая возродить загубленное ювелирное производство. А воры, взяточники и сволочи за бесценок вывозят необработанные якутские алмазы в Голландию, США, Израиль, Гонконг и не дают нашим ювелирам работать на отечественную казну.

– Вот, посмотрите!

Николай вытащил из кожаной жилетки нечто, похожее на черную линзу, размером со срез «Докторской» колбасы. Камень сверкал и переливался многочисленными гранями. Профессор показал на свет, оказалось, он прозрачный и внутри причудливо переламывал лучи.

– Можно прикоснуться к этому творению? – спросил я. Николай кивнул. Камень был тяжелый и холодный. Ничего подобного в руках я не держал.

– В нем слились лед, пламень и углерод. И холодный, рациональный разум. В своих руках ты держишь целое состояние… Да, это черный бриллиант. Он ценится гораздо выше обычного белого или желтого…

– Это искусственный бриллиант? – уточнил я.

– Это – произведение искусства. Жаль, один из моих компаньонов, пока я торчал в Бутырке, уехал в США и там открыл производство. Так что вскоре он заполнит черными алмазами все ювелирные магазины мира. А ведь я куда только не обращался, обещая получить баснословные прибыли. Писал в правительство, депутатам, промышленникам… Но почему-то, когда узнавали, что я сижу в тюрьме, теряли всякий интерес. Многие достаточно известные люди сидели за решеткой, например Ленин, и ничего, ему верили миллиарды людей…

– Я так понимаю, – холодно заметил Сильвио, – стоит насущная проблема поскорей впарить кому-нибудь камешек – как подлинник.

– Как подлинное искусство! – поправил Николай. – Посмотрите, это же шедевр.

Он протянул бриллиант Сильвио. Сильвио крепко сжал черный камень в кулаке.

– Не треснет?

– Можете показать его любому на выбор ювелиру. И он подтвердит, что это черный бриллиант. Да, это муассанит. Но по структуре он практически ничем не отличается от природного алмаза.

– Сколько вы хотите за него? – поинтересовался Сильвио.

– Тридцать… Ну, скажем, двадцать пять тысяч долларов.

– Это несерьезно, – усмехнулся Сильвио.

– Поймите, дорогой Сергей Ильич, производство муассанита – технически длительный и дорогостоящий процесс. Затем шлифовка, огранка… Нельзя же сводить к цене бижутерии. Это же Черный Бриллиант, Царица Ночи, изящество и благородство, воплощение в камне Наоми Кэмпбелл!

– Вы меня не поняли, – серьезно произнес Сильвио. – Суммами, которые вы озвучили, я не занимаюсь. Я не торговый агент. Два-три миллиона долларов – вот сумма, которую надо назначать за этот камешек. Если хотя бы пяток ювелиров подтвердят его подлинность и будет сертификат, наш новорусский буржуй раскошелится… Вы правы, Наоми Кэмпбелл нельзя продавать по цене бижутерии… У меня достаточно обширные связи в различных сферах общества; пока сидел, много кого повидал на своем веку. В лагерях ведь не только мужичье срок тянет. Очень достойные люди попадаются. Многих нынче видишь среди депутатов Госдумы… Кстати, сколько таких «Наоми» вы сможете сделать?

– Много, – тут же ответил Николай. Неожиданный поворот разговора ему понравился. – Но на нашем рынке уже никого не проведешь. О нашем черном алмазе уже написали тонну всякой информации и даже фильм сняли. «Научно-криминальный»…

– Значит, будем осваивать внешний рынок, – невозмутимо резюмировал Сильвио.

– Я не против… – сказал Николай.

Мы выпили еще по рюмке Колиного напитка. После паузы смакования Николай проницательно заметил:

– Вы, кажется, впервые в казино…

– Да, – ответил я за всех.

– Расскажу вам анекдот: «Женщина впервые в жизни зашла в казино. Подойдя к рулетке, она пробормотала: "Представления не имею, на какой номер поставить". Элегантный мужчина, стоящий поблизости, посоветовал поставить на свой возраст. Улыбнувшись мужчине, она поставила все свои деньги на 29. Колесо закрутилось, и выиграл номер 35. Улыбка мгновенно сошла с лица женщины, и она потеряла сознание».

Я сдержанно усмехнулся. Сильвио не отреагировал. Вероятно, эта обстановка начала угнетать его.

– Чтобы не чувствовать себя в чужой тарелке, предлагаю поужинать, здесь это входит в стоимость приобретенных фишек.

Мы поднялись на второй ярус. Тут было нечто вроде шведского стола. В металлических емкостях с крышками булькали и томились различные мясные, рыбные блюда, столики ломились от всякого рода салатов, подлив, закусок, соков. Коля предложил нам отведать паровую телятину и артишоки. Я согласился с его предложением. Сильвио же взял себе пару видов салата.

Мы (то есть Коля и Сильвио) незаметно перешли на «ты». Тюрьма роднит людей, и язык вряд ли повернется спросить: «В какой тюрьме (или "киче") вы изволили париться?»

– Если не возражаете, ребята, я как старожил и завсегдатай этого учреждения, позволю дать вам несколько советов по диспозиции и дислокации, – предложил Николай. – Прежде всего надо выбрать стол для игры. Есть такое понятие «холодный стол» – стол, за которым игроки проигрывают. Впрочем, не все проигрывают, а только вы, причем с незавидным постоянством. Остальные – выигрывают. За ваш счет. «Холодный» стол в любом случае следует обходить стороной. Как заразный. Еще хуже – «мертвый стол» – стол, готовый для игры, но за которым нет игроков. Дождаться от него можно только одного – что он слегка «потеплеет» за счет прибывающих игроков. Такой стол тоже лучше избегать, вдруг он станет для вас «холодным»… Во время игры за рулеткой будьте предельно внимательны, следите за противниками. Народ жульничает. Редко, но такое случается. Добавляют фишки на уже выигравший шанс. Или делают ставки после выпадения шарика. Кстати, прекрасный способ с треском вылететь из казино… Особо наглые, бывает, убирают со стола свои фишки после неудачной ставки. Тоже верный способ для тех, кто ищет особо острых приключений на свою задницу…

– Пора за игру, – произнес Сильвио. Курс лекций ему явно наскучил. В его возрасте учиться чему-то фундаментально было уже поздно. А привычка к риску, острое чутье, наблюдательность и отменное знание психологии человека заменяли Сильвио недостаток образования.

Мы спустились вниз.

– Куда пойдем? – спросил я. Паттайя куда-то запропастилась, и надо было определяться. – Может, здесь? – предложил я ближайший стол, за которым сидело трое игроков.

– Не стоит, – заметил Николай. – Здесь колесо рулетки с дефектом. Из-за этого некоторые номера выпадают чаще, чем положено по теории вероятностей. Я, честно говоря, закономерность так и не выяснил. А вот тот лысый с усами, он просек алгоритм. И уже неделю хорошо выигрывает. Для игрока кривое колесо – подарок судьбы… Пошли дальше, у меня есть пара любимых столов, за которыми я проигрываю не так много.

По пути он рассказывал о том, что у каждого крупье свой почерк и своя техника броска – прямой, обратный, то есть против движения колеса, щелчком и кистевой…

И тут я увидел Паттайю. Она как будто материализовалась из дымки и танцующего света. Пронзив меня многозначительным взглядом, она прошла к игральному столу. Мы пошли навстречу.

– Тот стол какой-то невезучий, – оценил Николай наш выбор. – А девчонка-крупье – чисто дьяволенок: когда играет за казино, сначала дает выиграть, а потом обирает до нитки. Не советую, она владеет магией цифр, просто ведьма, в ее руках шарик становится заколдованным. Идите вон к следующему столу. Там парниша кидает стандартно. Если просечете, над какой цифрой он кидает и куда попадает, может, что-то и выиграете.

– Мы пойдем к дьяволенку и сразимся с теми тремя джентльменами, которые делают ставки, – сообщил свое решение Сильвио.

– Ну а я свою норму проигрыша выполнил, пойду пропущу еще стаканчик, – сообщил Николай и у ближайшей же стойки бара стал доводить до кондиции свою норму спиртного.

Мы пожелали ему удачи, а он – нам. Сильвио предложил для начала ставку по 200 долларов. Я согласился, потому что был на глубокой мели, но почему-то верил, что новая страница в моей жизни вытанцуется и в денежных делах.

За столом, кроме нас, сидели: нервозный худощавый мужчина лет сорока, который постоянно теребил свой нос; вторым был черноволосый, с проплешиной человек в темном костюме и белой рубашке без галстука, игравший, как я успел заметить, азартно и одновременно с показной небрежностью. Похож он был на одного из беглых олигархов. Так я его и прозвал. Третьим восседал за столом крупный человеческий экземпляр, квадратного телосложения, с лицом пожилого капризного ребенка, явно уставшего бороться с облысением и постригшегося таки наголо. Знакомиться здесь, естественно, было не принято, и я ему тоже дал кличку: «Чемодан с Деньгами».

– Делайте ставки, господа! – пропела Паттайя, скользнув по нас равнодушным взглядом.

Мы переглянулись. Я совсем забыл, расслабился, ведь мы должны играть по схеме, которую нам предписала Паттайя. Куда же я засунул блокнотный листок?! Я стал лихорадочно, будто гонялся за блохой, искать по всем карманам. Неужели потерял?!

Все заинтересованно посмотрели на меня. Паттайя тоже замерла, занеся руку над колесом рулетки. Оставался нагрудный карман рубашки, там у меня торчал снежной свежести платок. Я вытащил его и (о, ужас!) одновременно на стол спланировал злополучный листок, испещренный словами и цифрами. Как можно спокойней я забрал шпаргалку, вытер губы и вернул все обратно в кармашек.

Сильвио рассмеялся. Я тоже поддержал его вымученным смехом. Мол, смотрите, имеете дело с хозяевами фортуны, везунчиками, у нас все ходы просчитаны. Но записку теперь не вытащишь. Народ ушлый, особенно Беглый Олигарх, аж сразу навострился, как заметил цифры на листочке. Нервный продолжал чесать свой нос, а Чемодан с Деньгами тоже вытащил платок и вытер взмокшую лысину.

Однако Паттайя толкнула колесо. У меня в голове застряли только «чет-нечет, красное-черное и половина с дюжиной». Я поставил на ячейки с числами 5, 9 и 12. Сильвио, естественно, тоже поставил наобум, на три своих числа.

– Ставки сделаны! – произнесла Паттайя, одновременно сделав положенные пассы руками. Затем бросила шарик на вращающееся колесо. Попрыгав, он вдруг приземлился на 9. Я не поверил своим глазам. Почему-то подумалось, что это – своеобразная шутка, что не всерьез. Так сразу – и в «очко»! Но мои противники отреагировали адекватно, и сомнений не оставалось. Нервный вырвал волосинку из носа, Олигарх хмыкнул, даже не глянув на меня, а Чемодан треснул кулаком по столу.

С молчаливого согласия мы решили удвоить ставки. Паттайя крутанула колесо фортуны, у меня зарябило в глазах. Пришлось опять играть в расчете, что ее легкая рука бросит шарик именно в те числа, на которые мы выложили свои фишки. Но на этот раз нить удачи, связующая нас с Паттайей, не совместилась с теми числами, на который выпал выигрыш. Получил его, небрежно усмехнувшись, Беглый Олигарх. Нервный выковырнул еще одну волосинку из носа, а Чемодан сломал пальцами фишку, правда, самую дешевую.

За нашими спинами вырос Профессор. Я подумал, что он пришел поболеть, узнать, как идет игра. Но, увидев окаменевшее лицо, в пятнах чуть ли не трупного цвета, понял, что случилось нечто ужасное.

– Ребята, камень пропал! – прошептал он так, что услышали все игроки.

– Пойдем, – сказал Сильвио.

Мы вышли из-за стола, отошли в сторону.

– Когда ты обнаружил, что пропал? – спросил Сильвио.

– Только что… Выпил стаканчик виски и вспомнил, что не помню, куда сунул камень.

Я сделал попытку вывернуть карманы, но Коля тут же ее пресек.

– Да ты что, не надо! Я ж помню, вы мне его вернули…

– Пошли к бару, где ты его нам показывал, – сказал Сильвио. – Больше ты нигде сегодня не светил свою бирюльку?

– Нет… Да и карманников здесь отродясь не было. Публика почтенная…

– Вижу, какая почтенная… Иные карманники честнее, чем вся эта банкующая сволочь, – разозлился за «своих» Сильвио.

– Ну, и что теперь, спросим у девушки, не видела ли такой красивый черный камешек? – Чувство злости передалось и мне.

Почему вся профессура генетически предрасположена к рассеянности, проще говоря, растяпы.

– Оля, Олечка, – позвал Николай девушку-бармена. (Он тут всех знал.) – Тут я с камушком таким блестящим черным игрался… Вот, затерялся куда-то, не видела?

Девушка вытащила из-под стойки фарфоровую черную пепельницу, набитую окурками.

– Этот, что ли, дядя Коля?

– Элемент дизайна стоимостью в три миллиона, – оценил Сильвио.

На дне пепельницы бугорком лежал пропавший алмаз. Растоптанный окурками, осыпанный пеплом, пригасившим его сверкание и переливы граней. Униженный, оскорбленный и, как в насмешку, еще и с приклеенной жвачкой. Наоми Кэмпбелл, очутившаяся в публичном доме.

У всех вырвался вздох облегчения.

Меня начало трясти от смеха. Сильвио закурил, чтобы сдержаться.

– Как он сюда попал? – выдавил Профессор.

– А вы не помните? – прощебетала девушка. – Вы же сами показывали какому-то мужчине, тут он рядом сидел, как ваш камень режет пепельницу.

– А, ну да, сидел тут Фома неверующий, – вспомнил Николай.

– Потом позвонил ваш телефон, вы куда-то ушли разговаривать, а камень так и остался в пепельнице… Потом пришел парень с очень пьяной девушкой, я не успела заметить, как они туда свои окурки сунули. Как пепельница наполнилась, я ее забрала. Вот и всё…

– Олечка, ты золото, бриллиант!

Расчувствовавшись, он дал ей стодолларовую купюрку, а нам на радостях заказал своего любимого сиропа, который хорошо прочищает голову.

– Я таких камней еще могу наделать сколько хочешь, – небрежно бросил Николай. – Но это – мое лучшее творение.

– Как бы тебе за него голову не проломили, – серьезно произнес Сильвио. – Не показывай кому попало… Продажу надо обставлять со всеми почестями, которых этот алмаз заслуживает. А ты толкаешь его, как дядюшка Вано прокисшее вино.

– Алмаз нельзя сравнить с вином, даже самым лучшим, – наставительно произнес Николай. – Послушайте, что сказал великий поэт:

Есть тонкие властительные связи

Меж контуром и запахом цветка,

Так бриллиант не виден нам, пока

Под гранями не оживет в алмазе.

– Это Валерий Брюсов… – пояснил Профессор.

Дядя Коля, несомненно, относился к лучшей категории пьяниц. Есть выпивохи, у которых под воздействием алкоголя просыпаются самые низменные инстинкты: злоба на окружающих, чванство, хвастовство, агрессия, ищущие выхода на жертву. В общем, дерьмо, но в разной упаковке.

Профессор же после поглощения спиртного уходил в поиски прекрасного среди серой мерзости жизни.

Мы оставили его на поэтической ноте и решили рискнуть сыграть по системе, предложенной Паттайей.

Нервозный, Олигарх и Чемодан продолжали игру. Очередной спин закончился выигрышем толстяка. Он порозовел от удовольствия, заерзал, видно, неосознанно разминая затекшие ягодицы.

Паттайя быстро уложила жетоны цепочкой друг на друга, затем легким молниеносным движением руки собрала их в столбик. Это, видно, был один из выкрутасов, которыми должен владеть крупье.

На очередной спин мы выложили фишки точь-в-точь по инструкции Паттайи.

– Делайте ставки, господа, – произнесла она.

И мы начали выигрывать. Наши противники ничего не могли понять, почему нам так фантастически везло. Нервозный, наверное, выдернул все волоски у себя из носа, Олигарх записывал все наши числа, Чемодан раскисал на глазах и даже стал понемногу съеживаться в размерах. Главное – удержать соперников в игре. И Паттайя, естественно, прекрасно зная тактику заманивания в западню, дала понемногу выиграть Олигарху. После проигрыша на очередном спи?не мы вдвое увеличили ставки. И – чуда не произошло, Паттайя сделала вброс точно на оговоренное по шпаргалке число.

– Она вам подыгрывает! – вдруг взорвался Чемодан.

– Вы играете по договоренной схеме, – поддержал начинающийся скандал Олигарх. – У вас была записка с цифрами, которую вы выронили!

– Да, да, да, – проблеял Нервозный. – Записка! Я тоже видел!

Надо было спасать положение и выигрыш. Ведь мы облупили их не менее чем на 70 тысяч долларов.

– Что за чушь, – возмутился я. – Это был номер телефона.

– А вот покажите! – потребовал Чемодан.

– Может быть, мне еще штаны снять? – ответил я на столь наглый выпад.

Листок из блокнота мы сожгли в пепельнице. Кто его знает, что за порядки в этом «учреждении».

На шум появились два молодца из службы безопасности. Они поинтересовались, в чем проблема.

Узнав причину, они сдержанно рассмеялись. Получилось это у них синхронно, видно – отработано по ситуации.

– Рулетка, она, понимаете, – вежливо стал говорить один из секьюрити, – имеет особенность: она полностью исключает возможность точного попадания в выбранное вами число. Разве что, исходя из теории вероятностей, после многих бросков…

– Но они постоянно выигрывают! – продолжал раздуваться от злости Чемодан.

– Уж полночь близится, а выигрыша все нет! – констатировал я.

– У вас тоже были выигрыши, у меня зафиксированы, уважаемый господин, – тактично напомнила Паттайя Чемодану. – И у других игроков были… За исключением только одного.

Она имела в виду Нервозного.

– Исходя из теории вероятностей вам в следующий раз непременно повезет, – продолжал увещевать сотрудник безопасности.

– Идите на хрен со своей теорией вероятностей. Сплошное жульничество! У этой ведьмы шарик спускается на ниточке!

Паттайя молча протянула толстяку шарик. Но тот брать не стал, понимая, что начинает выглядеть все глупее.

– Она из пальцев паутину выбрасывает, как паучиха! – не сдавался Чемодан.

– Здесь вам, уважаемый, не шоу Дэвида Копперфильда. Вы можете выбрать другой стол для игры, – вежливо посоветовал секьюрити.

Я со своей стороны тоже постарался разрядить ситуацию, обращаясь больше к Олигарху:

– Неужели вы ни разу по-крупному не выигрывали?

Олигарх промолчал, Нервозный – тоже, видно, действительно только проигрывал. У него был красный, как от слез, нос. Чуть-чуть – и расплачется. Мне даже захотелось вернуть ему проигранное, но тогда бы в очередь встали и другие облапошенные игроки. Не исключалось, со всего казино.

– Понимаете, мы сегодня с другом впервые в жизни в казино. Можете проверить в рецепции. А «чайникам», говорят, всегда везет…

– Поздравляю, – сквозь зубы сказал Олигарх и тут же растворился в клубах дыма.

Мое заявление о том, что мы – зеленые новички, и то, что это можно тут же проверить, окончательно переклинило Чемодана. После долгой паузы, длившейся для нас почти вечность, он изрек:

– Я тоже в первый раз чего-то выиграл. Но не та-ак…

Нервозный сказал себе под нос:

– А я и в первый раз не выиграл…

Сильвио в этой перепалке не участвовал. Не по чину ему было ввязываться в споры. Его удел был – разрешать всяческие споры, конфликты, чем он и занимался на протяжении второй половины своей жизни. И наши противники это почувствовали и не задирали старика. А он стоял, как хозяин, возвышаясь над бочкой забродившего вина и раздумывая, какое принять решение: оставить так, чтобы превратилось в уксус, или же хорошенько разогреть, чтоб остановить брожение и сделать хоть что-нибудь путное.

За столом мы остались одни. Паттайя тихо, одними губами прошептала:

– Плохо дело. Меня могут уволить… – После паузы она еще тише сказала: – Если будете еще играть, то ставьте по той же схеме, прибавляя к числам два. И не забудьте дать мне чаевые. Так принято. Можно прямо сейчас.

Мы дали Паттайе по триста долларов и решили сыграть не более трех игр по новой схеме. Интуиция, отточенная на войне, подсказывала: что-то должно случиться, и похлеще скандала с продувшимися завсегдатаями. Говоря по-простому, надо было сматывать удочки, но смена у Паттайи заканчивалась только через два часа, покидать ее в этой сложной ситуации не хотелось. Да и чего темнить, надеялись напоследок еще раз сорвать куш по наводке нашей волшебницы.

Интуиция не подвела. Случилось. Но такое, что только и в дурном сне привидится.

К нашему столу неспешно, как за порцией жратвы на шведском столе, шествовала троица. Я мог бы не поверить глазам, но краткий испуг в глазах Паттайи подтвердил: это были они, «призраки» из далекой авантюрной и безумной жизни в Таиланде.

Лао… Он еще более облысел, и вальяжная походка китайского мандарина выдавала его потуги выглядеть крупным боссом, какими их штампуют в гонконгских фильмах с участием Брюса Ли и Джеки Чана. Светлый костюм, желтый галстук, золотые очки. Вторым был, безусловно, Шамиль. Черный костюм, перстни на пальцах. Он споткнулся, не заметил уровневую ступеньку, снял темные очки. Вместо ваххабитской бороды – легкая небритость. За ними, озираясь по сторонам, как дворняга, попавшая в супермаркет, шел Веракса.

Маленький инцидент, как стоп-кадр, задержал сцену нашей встречи. Один из черно-костюмных секьюрити зычно-командным голосом остановил Вераксу:

– Молодой человек, вернитесь!

– Чо тебе надо, солдатик? – встал в привычно-блатную позу Веракса.

– Прошу извинить, но в наше заведение вход исключительно в костюмах. Тем более не в кроссовках. Попрошу выйти, ваши деньги за вход вам вернут.

Одет Джоник был действительно как на такелажные работы: неопределенного цвета джинсы, свитер под горло и потрепанная кожаная куртка с надписью «Мальборо».

Он хотел что-то еще сказать, но появился второй сотрудник безопасности. Он молчал, но ему и не надо было говорить: два метра роста и полтора центнера мышц делали излишним вербальное общение.

Веракса трепыхнулся, как петух, которого шуганули с грядки, буркнул какое-то тюремное ругательство и в сопровождении охраны поплелся к выходу.

Лао и Шамиль тут же потеряли к инциденту интерес, молча сели к нашему столу. Я даже не успел предупредить Сильвио, что за персоны решили поиграть с нами. «Гости из прошлого» хранили сдержанное молчание. Встреча получилась незапланированной для обеих сторон. Может быть, я ошибался. Паттайя смотрела поверх наших голов, как бесстрастный рефери спонтанного состязания.

Паузу разрядил неожиданно появившийся дядя Коля.

– Расскажу вам анекдот по случаю, – сказал он, обращаясь ко всем. – «Швейцар на входе говорит мужику: "Я не могу пустить вас в казино! Вы без галстука!" – "Ну и что?! А тот мужик вообще голый!" – "Да! Но он выходит…"

Никто не засмеялся.

– Вы что его, за гастарбайтера держите? – спросил я, имея в виду Вераксу.

Шамиль разжал губы:

– Я ему сказал: оденься как можно проще.

Лао расхохотался: оценил проделку своего компаньона.

Я понял, что Лао стал неплохо понимать по-русски. А по-английски он спросил меня:

– Я слышал, ты сидишь в тюрьме. Уже убивать начал… У тебя же принцип был «не убивать».

– Да это разве убил? – ответил я небрежно. – Это так, разминка…

– Будем играть? А то Паттайя заскучала, – предложил Лао.

«Будем-будем, китайская морда», – подумал я, предвкушая, как мы надерем по нашей схеме гостей Кавказа и Таиланда.

И тут ледяная догадка сковала мой язык. Чью сторону изберет Паттайя? Все рушилось – и становилось на свои места. Эти жулики, несомненно, смеху ради, уже не раз по системе таинственной тайской красотки надували скаредную публику.

Но еще более грандиозно и просто они продумали и осуществили схему моего «освобождения» из «психиатрической больницы с интенсивным наблюдением» с помощью ничего не подозревавшего Сильвио; затем Паттайя подсадила меня на «иглу» легкой добычи выигрыша… И вот – кульминация. Приходит неувядающий покровитель, который, для начала, с помощью моей милой Паттайи по схеме «номер три», разденет меня до нитки, а потом предложит отработать: перевезти тонну героина через три границы, и в качестве гонорара подсунет кусок пластита с радиоуправляемым взрывателем в упаковке шоколадки «Алёнка» или придумает какую-нибудь другую китайскую пакость.

Я посмотрел на Паттайю. Даже не укоризненно, без ненависти – просто сожалеюще…

Она едва заметно отрицательно покачала головой.

А разве я мог ее винить? Свел ее в могилу… Тайская целительница чудом вернула ее с того света. Я даже не мог найти ей работу. А хитрожопый Лао нашел ее в Москве и помог устроиться в казино. Чувствует себя ловким бонвиваном и теперь, с помощью Паттайи, стрижет, развлечения ради, русских баранов, обыгрывая их вчистую.

Это печальное озарение, как мгновение, пронеслось в моей глупой голове.

– Будем играть, – согласился Сильвио.

Увы, он не знал о тайной власти толстого китайца над Паттайей. Он понял, что мы знакомы, и не более того. И я не мог ему объяснить, сделать знак, тем более силком вытащить из-за стола. Азарт захватил его, и только череда проигрышей могла бы его остановить.

Обидно… Еще не почувствовал вкус выигранных денег, как вновь «финансовая пропасть» разверзлась передо мной.

Возле стола вновь появился Профессор.

– Кстати, кто может мне сказать, когда и кем была изобретена рулетка?

Лао покосился на дядю Колю.

– Рулетка произошла от старинной китайской игры. Это давно установленный факт.

– Все в мире изобретено китайцами, – отреагировал Професор. – Но – не рулетка. Есть мнение, что игра-рулетка изобретена в 1655 году Блезом Паскалем. Другие считают, что рулетку придумал французский монах, чтобы скрасить тоскливую жизнь в монастыре. На самом деле эта игра была изобретена русским князем Игорем, когда он находился в половецком плену. Ему, бедолаге, абсолютно нечем было заняться, и, чтобы развлечься, он придумал эту забаву.

– Делайте ставки, господа! – пропела Паттайя.

Была не была…

Сильвио начал с 500 долларов. Мы даже не условились, по какой схеме будем играть. Паттайя к концу смены устала, сможет ли она попадать в спонтанно выбранные числа? Если она, конечно, будет на нашей стороне…

Шарик попрыгал и остановился на цифре 26. Чудо произошло, именно это число выбрал Лао.

Сильвио вопросительно посмотрел на меня. Я едва заметно кивнул: да, готовься, игра приобретает неожиданный оборот. Роли поменялись, как плюс и минус в электродвигателе. И крутиться он будет столь же весело, но в обратном направлении. И все наши выигранные купюры, словно пылесосом, высосет из наших карманов.

Но трусливо и позорно бежать из-за стола после первого же проигрыша мы не могли. И по молчаливому согласию вновь сделали ставки на сумму, в два раза большую, и тупо выбрали числа по нашей первой схеме.

Шарик, как живой, выскользнул из руки Паттайи и весело заскакал по колесу. Выпало 12 – мое число! Я еле подавил смех. Мы играли, а Паттайя – игралась с нами.

Сверкнули золотинкой очки: Лао метнул свирепый взгляд на девчонку. Но она была невозмутима, как изваяние Будды.

Следующий выигрыш достался нашим противникам, уже понятно, лишь в порядке очередности.

Так мы и играли, выигрывая строго по очереди. Лишь два раза Паттайя ошиблась, но это лишь раззадорило нас. В конце концов всем стала очевидна полная бессмысленность игры. Паттайя работала запрограммированно, как Терминатор. И наверняка могла отработать еще смену. В ней проснулся азарт и кураж, нами же овладело полное опустошение.

Лао первым вышел из игры.

Нам тоже сегодня было предостаточно впечатлений. Сумма, которую мы выиграли, осталась почти неизменной.

У Лао запиликал мобильный телефон. Он включил его и в разговоре назвал адрес нашего казино. Закрыв крышку мобильника, он сказал мне:

– Тебя ждет еще один сюрприз!

Первым сюрпризом он, видно, считал себя. Я не стал проявлять любопытство.

Мы раскланялись и переместились в бар. Дядя Коля уже несколько раз зазывно махал нам рукой.

– Что это за люди? – спросил Сильвио.

– Это мои враги. Наркомафия, – пояснил я лаконично, не вдаваясь в предысторию. – Толстый китаец – Лао – промышляет кокаином в Юго-Восточной Азии – «Золотой треугольник», слышал, наверное? Шамиль – наш отечественный бандит, бывший командир, как сейчас говорят, «незаконного вооруженного формирования». Воевал в Чечне против федеральных войск. Сейчас освоил новый вид борьбы с нашим многострадальным народом, занимается крупными поставками наркоты на территорию России и зарубежья.

– Может быть, их замочить? – спросил Сильвио. – Есть у меня хлопцы, кстати, с опытом чеченской войны.

– Если бы это решило проблему… Наркомафия расплодилась, как спрут, имеет оборот в миллиарды долларов. Лоббисты есть в Думе, правительстве, во всех силовых структурах. Да это все знают, чуть ли не на заборах об этом написано.

Сильвио согласился, представив, как круто может измениться его жизнь:

– Ты прав, Володя, в одиночку войну не объявишь…

Завершив разговор, мы подсели за столик к нашему Профессору. Дядя Коля находился в прекрасном расположении духа, чему способствовал сложный коктейль, которым он был наполнен до краев. Мы кратко сообщили об итогах последнего сражения за колесом рулетки. Потом мне пришла идея продать китайцу «черный бриллиант». Естественно, не сегодня. Дядя Коля одобрил. Как и любому художнику, ему хотелось признания не только со стороны правоохранительных органов, но и подлинных ценителей, располагающих свободно конвертируемой валютой.

Пока мы строили планы, Лао и Шамиль исчезли. И вместо Паттайи у стола скучала, ожидая клиентов, другая девушка-крупье. Я обошел все залы и закоулки. Спрашивать о Патке у коллег-крупье было очевидной глупостью, номер своего телефона она не сообщила. Птичка улетела, и не надо было иметь много извилин, чтобы понять, с кем. Жирный китайский индюк опять оставил меня с носом. И где – в столице нашей Родины Москве!

Какая наглость!

– Может, ее похитили? – высказал предположение Сильвио.

– Да нет. Лао слишком давно ее знает. В некотором роде они дружны. Он помогал Паттайе в трудные минуты ее жизни.

Сильвио от комментариев воздержался, хотя я понял, что такую вольность он женщинам не прощает. «С кем уехала, с тем и приехала».

Мы стали прощаться с Профессором. Он протянул нам все те же хорошо известные мне визитки, где черным по белому указывалось, что он «нужный» и «всё могущий» человек.

Мы не успели их спрятать, как вдруг неожиданное развлечение заставило нас вновь опуститься в кресла. Сначала мы услышали требовательные крики: «Вернитесь, молодой человек!» Оказалось, молодым человеком был не кто иной, как Веракса. На этот раз он пришел со спутницей – стройной женщиной в открытом вечернем платье и шляпке с вуалью. Сам же он вырядился в коричневый клетчатый костюм, который дополняла ядовито-оранжевая бабочка. В сочетании с вечно обветренным лицом он походил на освободившегося каторжника, которому захотелось шикануть.

– Мужик, ты чего пристал? – Джоник побагровел и стал от ярости почти черным. – У меня костюм, как у короля.

– Администрация казино имеет право выдворять клиентов по своему усмотрению и без объяснений причин. Деньги вам вернут.

– Мурик, ты хоть знаешь, с кем связываешься? Да я сейчас вас тут всех раком поставлю! Зови, бля, директора!

– Сию минуту, – пообещал секьюрити и, обратившись к спутнице Вераксы, сказал: – К вам это не относится.

– Я его не знаю, – холодно ответила женщина и неторопливо прошла к стойке бара.

Сотрудник безопасности действительно пошел звать директора.

Директором оказался тот самый двухметровый молчун, которому с его внешними данными что-то говорить или увещевать было излишним. Веракса съежился, посерел. Вечер явно не удался.

– Ну а в сортир хоть можно сходить?

– Нет, туалеты только для зарегистрированных клиентов. Рекомендую зайти в «Макдоналдс», – посоветовал «говорящий» секьюрити. – Там бесплатно.

Поняв, что его снова опустили «ниже ватерлинии», Веракса повернулся к залу и картинно изрек:

– В следующий раз приду с братками и все тут пожгу! И краники в сортире поотрываю!

Кто-то отреагировал аплодисментами, кто-то прослезился от смеха. Но этих слез не увидел Веракса. «Неговорящий» придал субтильному поджигателю мощное ускорение, и на этом инцидент исчерпался.

Незнакомка, которая легко открестилась от Джоника, села за стойку бара, откинула вуаль, томно закурила. Официант принес ей какую-то жидкость в высоком стакане с соломинкой. Она сидела к нам спиной и чувствовала, наверное, не только наши взгляды. Всех разбирало любопытство: как такая эффектная девушка (а ей явно не было и двадцати пяти) могла прийти в казино с таким идиотом! Но я-то знал, что это за идиот, имеющий по жизни специализацию наемника-убийцы. Гастарбайтер мокрых дел… А вот охрана, надо отдать должное, профессиональным нюхом бывших ментов или фээсбэшников, учуяла, что на смуглом мужичке клейма ставить негде, хоть пусть он напялит на себя все от «Версаче».

– Ты знаешь того придурка? – разглядывая незнакомку, спросил Сильвио.

– Это мелкоразрядный наемный мокрушник, – пояснил я. – Даже среди этого отребья – конченый подонок. Одно время охотился на меня… Потом я исчез – поменял личину, в смысле, лицо.

– ?

– Я сделал по совету одного должностного лица правоохранительных органов пластическую операцию. Видите ли, они не могли защитить меня даже с 50-процентной гарантией, когда я оказал им «неоценимую услугу» по разоблачению, или, как там пишут в отчетах, ликвидации … Короче говоря, по моей информации накрыли большую «тропу», от Таиланда, «Золотого треугольника», через Афган, минуя высокогорный Гиндукуш, далее, естественно, через Таджикистан, а там и паровозом, и самолетом – в Россию.

– И ты из-за него решил поменять лицо?

– Он только исполнитель. А за ним – легион.

Получив ответ, Сильвио окаменел. Видно, представил себя на моем месте.

– Вот этого надо точно шлепнуть… Земля чище будет.

– Нет, хватит… Даже грешного на душу брать – грех.

– Пусть по-твоему, Володька… А имя-то у тебя прежнее?

– Как родители нарекли…

– Эх, Володя, я бы лучше на десять ножей пошел, зная, что меня заказали. Пусть бы рожу мою пописали «финарями», но под хирурга не пошел бы…

– А у меня, Сергей Ильич, кроме моей рожи, никого и не осталось. Мама и папа умерли. Жена с дочкой ушла, не вынеся тягот и лишений моей службы в Афгане. И вот девчонка, Патка, вроде родная, вроде как была тут, рядом, а вроде как ее и нету… Поэтому не суди: рожи-то разные, а внутренность неизменна. В общем, не суди по лицу, а то получишь по роже…

Сергей Ильич согласился.

Во время нашей бурной дискуссии дядя Коля щелчком заказывал всем нам свой любимый сироп. Может, у него уже язык не проворачивался, но скорее он, как художник, ловил и впитывал неповторимый момент: перед ним сидел человек, решившийся изменить то главное, что воплощало, зеркально отражало его суть, – лицо! Что там долгие и мучительные метаморфозы на холсте в истории Дориана Грея!

– И потом, – мне захотелось добить Сильвио, – скажи мне одну-единственную вещь: есть ли разница между кражей кошелька, грабежом квартиры нефтяного босса, которому банда Ельцина отвалила кусок нефтяного края, «наездом» на мошенника, внезапно обогатившегося за счет общенародного достояния, и наркобизнесом?

– Я понимаю, что ты хочешь сказать. Есть грязные деньги и очень грязные.

– Все знают, что сейчас в вашеммире раскол. Есть воры старой формации, которые соблюдают кодекс и чести, и новой формации, которые оплачивают коронацию по определенной таксе. И вот им до фонаря ваши воровские былины.

– Оставь эти проблемы для того мира, в котором тебе нечего делать. Чтобы еще раз не менять лицо…

– Ты знаешь, Сильвио, почему при задержании вашего брата всегда, как будто невзначай, находят в карманах аккуратно упакованную дозу, так называемый «чек» качественного героина?

– Я бы сказал, как само собой разумеющееся… Сначала было два грамма, сейчас по семь кладут – чтоб наверняка.

– Беспредел на беспредел… Конечно, дурь подкладывают не только тем, кто наркоту по России рассыпает… А тех, кто посыпает Русь наркотой… я бы их в большую яму свалил и сверху героином, кокаином, креком, анашой засыпал. Но не убивал бы… Пусть бы обожрались… Ты же знаешь, Ильич, мои принципы. Я уже наубивался…

Дядя Коля уронил свои поповские патлы на стол. Видно, нить нашего спора в каком-то месте оборвалась для него, и он перешел на восприятие информации в ходе сна. Что, как известно, практикуется в изучении иностранных языков. (Впрочем, на самом деле на таком изученном языке люди говорят только в сновидениях.)

– Мне скоро шестьдесят, Володька. В моей жизни многие люди считали за честь познакомиться со мной. Почему – я тебе уже говорил. Приходилось сталкиваться с сотнями, тысячами людей. С кем-то стоял плечом к плечу, зная, что не предаст; с кем-то и на смерть готов был пойти; с кем-то общался мимолетно. А кого-то и удавить мог, как иуду… Задел ты меня, Вовка, за душу. Ведь, когда ты за меня встал в Бутырке, я тебя сразу просек: ты или мент, или военный. В общем, в защитной форме, при погонах… И думаю, вот до чего опаскудились времена, да не времена, а люди, если шавки не на вора в законе, что неслыханно (на мне не написано было!), а на пожилого человека пасть открывать! Так что, полицай, ты мне брат…

– А если б я не защитил? У параши бы лег?

– Дурак ты… Хоть и Раевский. Я бы его убил.

– Как?

– Пальцем.

…Мы были уже достаточно пьяны. Но способ убийства пальцем, рассказанный Сильвио, я оценил. Чтобы исполнить этот фокус, безусловно, надо было иметь нервные руки музыканта с длинными пальцами. Противнику, демонстрирующему свою силу, медленно показывают свою раскрывающуюся левую ладонь (с присказкой, мол, здесь начертана твоя судьба). И когда его глаза становятся круглыми от изумления, другой рукой наносится молниеносный удар в глаз.

– И много глаз ты повышибал таким образом?

– Ни одного.

– Полный аут…

Дядя Коля с плоскости стола прицельно прищурил свой взгляд.

– Вовка, ты мент?

– Айн, цвай, полицай.

– Я хочу нарисовать твой портрет.

– Лучше два… До и после. Первоначальную фотографию за умеренную (надеюсь) плату можно заказать в подшивке газеты «Московский мукомолец». И в ряде других газет… Я вижу решение проекта – сделать портреты на одном холсте с двух сторон. Гойя для капризной публики сделал два варианта своей Махи. И не дал маху. И ты так сделай – одну для правоохранительных органов, другую – для моих недругов из уголовного мира…

Коля неожиданно протрезвел. Может быть, он почувствовал, вернее, увидел контуры своей будущей картины: «Кающийся сотрудник правоохранительных органов». А рядом – самого себя, высекающего из скалы невиданной красоты черный бриллиант.

Незнакомка за стойкой бара исчезла. Я так и не понял, кого она мне напоминала. Бывает, увидишь женщину со спины и специально не обгоняешь ее, потому что она – совершенство. Не хочется разочароваться…

И снова – дохлое воспоминание о Вераксе. Возможно, он поехал надеть еще какую-нибудь униформу. Например, главного санитарного врача…

– Вы позволите? – услышал я над ухом певучий голосок.

– Конечно! – первым отреагировал Профессор, прежде чем я вывернул голову и понял, что это та самая незнакомка, которая почему-то вновь задрапировалась вуалью.

Она опустилась в кресло с изяществом снежинки.

А я с усилием подавил зевок.

Она сняла шляпку вместе с вуалью. Волною обрушились черные локоны.

– Мария! Манька, Машка, Мурка – откуда ты свалилась?

Это был тот самый сюрприз, о котором походя сообщил Лао и на что я не обратил внимания.

– Маруся Климова, прости любимого, – завершила Мария. – Забыл украинскую дивчину, поменял христианку на иноверку.

– Не гноби, могла бы и раньше появиться, я конкурс на свое освобождение не устраивал.

– Может быть, даму наконец-то угостят? – с непередаваемой грустью спросила Мария.

Дядя Коля махнул рукой, и нам тут же принесли нечто темно-янтарное в коньячных рюмках и поднос с разноцветными канапе.

– Старинный коньяк, из Тирасполя, сорок лет выдержки: обычно этим благородным напитком я полирую действительность, – пояснил Профессор. – Вот посмотрите…

Он встряхнул пузатую рюмку, смолянистая жидкость лизнула внутреннюю сторону и медленно стекла вниз.

А может, это было замедленное восприятие…

Мы выпили за единение сердец.

– Чего ты хочешь от меня? – спросил я по-простому. – Ты знаешь, кто я, кем был, что я делал в свое время в обществе негодяев, которые позвонили тебе и сообщили, что я жив и даже здоров! Просто так убить меня, наверное, даже и неинтересно. Придурок Веракса не сегодня-завтра будет посажен в обезьянник и после этого будет кочевать из СИЗО в тюрьму, пока на него не накопят весь компромат, который был и который на кого-то надо было навесить.

– Хочу, чтоб ты был со мной. Уедем, – наклонившись ко мне, горячо зашептала она. – Куда угодно, на край света, от этих китайцев, малайцев, кавказцев…

– И на какой край?

– В Украину.

– Я так и понял.

– В Западную?

– В Крым.

– Это уже что-то новое.

– У меня там есть друзья, родственники… Забудем, что было плохого. Ты меня спасал от смерти, я тебя спасала, нас Бог соединил…

– А Аллах разъединил? Не надо метаться, взывая к богам…

– Хочешь, я тебе скажу, где твоя ненаглядная Патка? Она сейчас ублажает жирняка Лао. И она это будет делать ровно столько, сколько он захочет. И не только потому, что у него всегда есть деньги. У него есть неограниченная власть над ней. Он захочет – и утопит в океане ее бедных родителей. И она это знает. Потом утопит и ее. И это она тоже знает. А ты – экзотика, развлечение на грани фола, мощный сексуальный чувак…

Мария задумалась, а потом тряхнула волосами и в сердцах сказала:

– Да катись ты к черту! И мне ты не нужен!

Она сделала пьяную попытку встать, но я мягким движением посадил ее на место.

– Не торопись. Если не возражаешь, я тебя провожу до… где ты живешь…

– Как это мило с твоей стороны, – пробормотала Мария.

– Ты по-прежнему сидишь на кокаиновых делах? – на ушко спросил я ее. – Наверное, уже стала наркобаронессой?

– Оставь эту тему, а?

– Есть другое приложение, то есть предложение… В принципе, не мое это дело. Хочу тебя еще раз познакомить с человеком, который скромно назвался Колей. Это профессор геммологии, крупнейший специалист по драгоценным камням.

Николай застегнул одну из расстегнутых почти до пупа пуговок рубахи и учтиво поклонился.

– Есть возможность заняться, скажем так, более безопасным делом, – продолжил я. – За которое уж точно не расстреливают из пулемета, как в Таиланде. А у нас в России в худшем случае дают не условный, а реальный срок.

После моих слов дядя Коля полез в карман жилетки и снова вытащил на мир божий черный бриллиант.

Мария ахнула. Такое великолепие она вряд ли когда видела в своей кочевой жизни.

– Очень гармонирует с вашими прелестными черными волосами, – заметил Профессор.

– Что это? – восхищенно спросила Мария.

– Как видите, черный бриллиант.

Профессор явно поторопился. Презентацию камня надо было проводить не сегодня и хоть с каким-то элементарным рекламным ходом. Но теперь, когда камешек ослепил нашу контрабандистку, пришлось форсировать события.

Я заметил, что господина Лао может заинтересовать это произведение искусства. Мария кивнула, достала телефон и, набрав номер, предложила Лао немедленно встретиться, чтобы обсудить очень выгодное дело.

Бриллиант перекочевал в ее руки, и трудно было сказать, что ярче сверкало: черный камень или алчный блеск ее глаз.

Не прошло и получаса, как в казино вплыл Лао. За ним в нескольких шагах рабски покорно шла Паттайя, все в той же униформе крупье – черной мини-юбке, жилетке и ослепительно белой блузке. Толстяк небрежно махнул ей рукой, и она встала у одного из пустующих игральных столов. Публика уже потихоньку покидала заведение.

Мы потеряли счет времени. И даже неинтересно было знать, сколько времени мы находимся в казино, наступил ли зимний рассвет… В этих стенах счет денег заменял понятие и ощущение времени.

Мария никак не хотела расстаться с камнем. Она вертела его и так и сяк, как сорока, которая умыкнула блестящую вещицу. Профессор снисходительно посмеивался, а Сильвио хранил молчание. Ему было жаль нас, дураков.

Лао пододвинул к нашему столу кресло и водрузил на него свой объемный зад. Поерзав, он приготовился слушать. Бриллиант, к пущему сожалению, был отнят у Марии и вернулся к владельцу.

– Николай Феоктистович, профессор геммологии, – решил солидней представиться дядя Коля, – специалистов моего уровня не более четырех в России. Я читаю лекции в МГУ, в Сорбонне, Иллинойсе. Уникальный черный бриллиант, который вы видите, – уникальное творение, в котором редкий природный камень получил не менее уникальную ювелирную обработку.

Творение было торжественно передано в пухлые ручки Лао. Сыграть брезгливое равнодушие не удалось. Поросячьи глазки распахнулись от изумления. В возникшей паузе ощутимо почувствовалось, как толстяк лихорадочно подсчитывает вероятную стоимость камня.

– Хочу вам прочесть небольшую лекцию об этом чуде природы – черном бриллианте. Подобный черный бриллиант, правда, несколько крупнее весом, в 88 карат, некогда принадлежал русской дворянской семье Корловых-Сапожниковых и был позднее назван Korloff Noir. Во время революции им удалось вывезти из России все фамильные драгоценности, в том числе и знаменитый бриллиант. В 1920-м его купил богатый антверпенский ювелир. Потом камень несколько раз переходил из рук в руки, пока в 1978 году его не приобрел французский ювелир Даниэль Пайлассер. Новый владелец камня был так потрясен его благородной красотой, что, когда открыл собственный ювелирный дом, назвал его в честь бриллианта – «Korloff». До недавнего времени Korloff был единственным в своем роде ограненным черным бриллиантом. До огранки он весил 421 карат. В отличие от обычных бриллиантов Korloff Noir имеет 57 граней, у них это фирменная запатентованная огранка ювелирного дома Korloff.

Профессор сделал эффектную паузу и продолжил:

– Камень, который вы держите, тоже уникален. Его черный цвет обусловлен наличием графитовых включений. Именно это крайне затрудняет его обработку, что тоже сказывается на стоимости. Я и мои коллеги открыли не только новое месторождение черных алмазов, но и разработали современные технологии их обработки… Кстати, известно ли вам, – обратился Профессор уже ко всем, – что черный бриллиант приносит удачу его владельцам? Благотворное воздействие бриллианта было проверено на многих людях, в числе которых – виолончелист Мстислав Ростропович, между прочим, Карпов с Каспаровым (оттого они так долго вничью рубились), олимпийская чемпионка Марина Анисина… А вы посмотрите на эту девушку, – сымпровизировал Николай, повернувшись к Марии. – Как она расцвела после того, как чудесный камень побывал в ее прелестных пальчиках!

«Видел бы ты, как эти прелестные пальчики нажимают на спусковой крючок снайперской винтовки!» – подумал я.

Профессор заверил, что на его камень имеется сертификат, подписанный известным профессором геммологии. И экспертизу можно провести у любого ювелира Москвы.

– А я, в свою очередь, тоже хочу сделать небольшой сюрприз, чтобы красиво завершить волшебную «бриллиантовую ночь», – загадочно произнес Лао.

Он махнул рукой конферансье, который только что объявил победителей лотереи, проведенной среди посетителей. Мужчина тотчас подошел, учтиво склонил голову.

– Пора объявить мой сюрприз для публики. Назови его «Ночь коротка».

– Как вам будет угодно.

Поплыли томные звуки танго, сцена вспыхнула и осветилась переливом синих, бардовых, красных огней. Мы увидели Паттайю. Строгий костюм крупье на подиуме выглядел странно. Она подняла руку и змейкой обвила заелозенный стриптизершами шест. Жилетка сползла, как чешуйка. Ритм и страсть музыки стали нарастать. Извиваясь, она ловко и быстро, как боец при отбое, освободилась от блузки. Публика одобрительно загудела. Игра приостановилась: юная колдунья шокировала своей новой непредсказуемой «игрой» с клиентами. Мини-юбка, как живая, опустилась на подиум. Паттайя оттолкнула шест, сделав немыслимый изгиб мостиком, подняла свечкой ноги, развела шпагатом. Народ выдохнул. Видно, такой эротический трюк здесь еще никто не видел. Воздушной змейкой слетел один, затем другой чулок. Она была безупречна – танцовщица в пляске огней. Полетел в разгоряченную публику сверкнувший блестками лифчик. Игроки в зале позабыли об игре: дьяволица заворожила всех своим бешеным танцем. Десятки взглядов облизывали обнаженное, порочное, недоступно прекрасное тело юной тайки. Они увидели то, о чем похотливо мечтали: увидеть голой девчонку, которая безжалостно раздевала их за игральным столом. Наконец публика получила последний штрих: Паттайя скинула тонкую полоску трусиков и как бы стыдливо обвилась вокруг шеста, потом, обхватив его ногами, перевернулась вниз головой…

Мария, которая вместе с нами завороженно смотрела на танец-сюрприз, неожиданно встала и вышла из-за стола.

– Ты куда? – спросил я.

– Пойду придушу ее.

– Ты с ума сошла!

Останавливать ее было поздно и в этой предоргазмной ситуации – просто нелепо. Мария беспрепятственно поднялась на подиум, не глядя на извивающуюся Паттайю, томно, в ритм музыке, подошла ко второму шесту. Открытое вечернее платье сползло в одно мгновение: специально так и шилось. Публика взревела: кто аплодировал, кто кричал дурацкое «вау!». Она была без лифчика, и все с восторгом оценили ее моментом предоставленную к обозрению пышную грудь. С колготками Мария расправилась не столь грациозно, но ее готовность к саморазоблачению была встречена с горячей симпатией. Трусики полетели в зал. Она, конечно, сегодня перепила, но никто этого не знал. Сюрприз номер два… Раздеваются проигравшие клиентки?! Две прекрасные самки вступили в состязание. Изящная змейка Востока и сочная славянская лошадка с умопомрачительной попкой. Танго сменилось африканским ритмом. Танец джунглей и огневая закарпатская пляска… Крики из зала… Секьюрити, предупредительно и непреклонно остановивший устремившуюся попорхать на подиуме блондинку с внешностью «ночной бабочки».

Внезапно свет на сцене погас, музыка затихла. Некий юноша из персонала моментально собрал разбросанные предметы туалета и тоже вслед за дамами скрылся за кулисами. Видно, ему что-то доплачивали «за вредность».

Мы перевели дух. Лао тоже не ожидал такого экспромта от Марии. Дядя Коля, пресытившийся впечатлениями ночи, распрощался и протянул свою визитку Сильвио и Лао. (Сильвио он, кажется, уже давал ее, впрочем, и Лао тоже.)

– Ну, что, господин Раевский, давай играть в открытую?

Лао сделал паузу, чтобы насладиться эффектом. Марии повезло, что сейчас ее не было рядом. Хитрый китаец решил ловко воспользоваться моментом.

– Ведь мы лучше других знаем, – продолжил он, не дождавшись от меня реакции, – кто ты на самом деле и зачем менял лицо – чтобы мы не прихлопнули тебя, как комара. Тебя все предали, тебя посадили в тюрьму, тебя сделали сумасшедшим, тебя ловит милиция… Мы не будем преследовать тебя, Раевский, ты отработал свое…

– Слушай, китаец, – не выдержал Сильвио, все это время вникавший в суть разговора. – Не много на себя берешь? Роешься не на своей поляне, будешь понты крутить, на этой поляне и уроем.

– У меня есть деловое предложение, – как можно миролюбивей заметил Лао, почуяв возможности Сильвио создавать ощутимые проблемы. – Вы мне предложили сделку с камнем… Я буду думать, это новая сфера… У меня очень хорошее предложение для Володи, – мягко стал «стелить» китаец. – Твоя бывшая налоговая полиция, где ты работал когда-то, в марте 2003 года стала по указу президента Путина Государственным комитетом по контролю за наркотиками, так, по-моему? И там практически весь штат старый остался. Так? Наркотические полицейские… «Госкомдурь» – ведь так шутят, да?

Этот негодяй хорошо ориентировался в событиях, которые происходили в России. Надо отдать должное, Лао был профессионалом, и положение наркобарона требовало хорошо знать своего противника – так называемую сейчас Федеральную службу по контролю за оборотом наркотиков.

– У тебя есть прекрасная возможность отомстить, Володя. Мы серьезные люди, мы не станем тупо убеждать, что ты убил Раевского, то есть самого себя. Ха-ха… Ваши менты большие шутники. Они не хотят найти твое досье? Видно, у тебя есть сильный враг. Я обещаю найти твое досье… И ты снова станешь Раевским, или Кузнецовым, или Рабиновичем, кем хочешь. Ты возвращаешься на Маросейку, 12, в наркоконтроль. Ты пишешь заявление. Тебя восстанавливают в звании, дают новое – досрочно. Перед тобой извиняются, ведь это именно твои налоговые полицаи упекли тебя в Бутырку… Тебе выплачивают сумасшедшую компенсацию, лишь бы твоя фантастическая история не получила огласки в СМИ. И вот ты снова служишь закону. Но иногда, когда мы попросим, ты сообщишь интересующую нас информацию, за которую ты получишь больше, чем за весь год службы… Мы не будем злоупотреблять, чтобы не спалить тебя. Подумай, Володя, ведь самое главное – ты сможешь отомстить. Кто тебя сделал убийцей, зэком, психом? Мы? Люди иногда всю жизнь посвящают, чтобы осуществить, претворить свою месть. Что может быть слаще этого?

Лао даже причмокнул, залюбовавшись своим красноречием. В иной ситуации я бы набил ему для начала морду: предлагать офицеру, хоть и бывшему, обслуживать наркобизнес! Но я был «никем, и звать никак». И то, что он вещал, было сущей правдой: меня растоптала та самая государственная машина, которой я верно служил, был ее маленьким болтиком. Болтиком, заржавевшим по ряду непредвиденных обстоятельств и «зашкуренным» до неузнаваемости. И по этой причине как чужеродным, вырванным из своего гнезда.

– Мафия бессмертна, – продолжал убеждать меня Лао. – В наркобизнесе столько денег, что мы не успеваем находить лоббирующих на всех уровнях чиновников и рассовывать им взятки. Почему в Госдуме время от времени поднимают вопрос о легализации наркотиков? Им проплачивают эту тему. Россия никогда не победит наркоманию. Это факт. Кто должен умереть от наркотиков, тот все равно умрет. Наркоманы – это мусор для общества, отработанный шлак. Но миллиарды от продажи наркотиков, о чем никто не говорит, потому что не знают предмета, идут на новые технологии, на возрождение здоровой части России на благо цивилизации…

– Найдешь мое досье, тогда будем говорить дальше.

– Но ты должен сразу подписать обязательство, – отреагировал Лао.

– И какой текст? «Я, Раевский В.И., вступая в ряды организованной преступной группировки, клянусь до последнего дыхания, или до последней дозы…»

Лао непритворно зевнул.

– Твое досье, секретное личное дело в рамках «Программы защиты свидетелей», никуда не пропадало. Его специально изъяли.

– Ты, как всегда, блефуешь, – стараясь сохранить спокойствие, произнес я.

– Но это правда, – насмешливо ответил Лао. – И если ты поднапряжешь свою полицейскую голову, ты поймешь, какой шутник пустил тебя по всем кругам ада.

– Досье не горят. – Сильвио перефразировал известную цитату и, выразительно глянув на меня, добавил: – Нам пора.

Я согласился, вспомнив, что мы опрометчиво позабыли о наших дамах, которые устроили нам потрясающее стрип-шоу. Весьма опрометчиво… Мне стало не по себе. Может, наши курочки уже в пух и прах растерзали друг дружку где-нибудь за кулисами.

Я машинально взял у толстяка бордовую визитку с телефоном и написанным словом «Laо».

Вместе с Сильвио мы по кругу обошли все заведение, заглянули на VIP-этаж. И там, в отдельном кабинете, увидели наших див. Они (уже при одежде) в обнимку сидели на диване и отчего-то безудержно хохотали. Столик перед ними был заставлен разного рода фруктами, пирожными и изрядным количеством пустых рюмок и соломинок.

Девушки глянули на нас, как на пустое место.

– Вероника! – позвала Паттайя.

Тотчас за нашими спинами выросла официантка с такой безупречной внешностью и ногами, что создавалось впечатление, что над ней поработали в программе «Fotoshop».

– Веруся, – продолжила весело Патка, – принеси-ка нам еще два В-52.

– Нет, четыре! – лихо поправила Мария.

– Четыре! – согласилась подружка. – «В-52» – это американский бом-бар-дир-р-овщик, – пояснила Паттайя, – который, как бутылку, полностью наполняли бензином. Чтобы дальше улетал. И если в него попадали, надо было очень-очень быстро выскочить с парашютом.

– За пятнадцать секунд! – сообщила Мария.

– А мы быстрее!

– Поджигай!

Паттайя чиркнула зажигалкой и подожгла две из четырех принесенных официанткой рюмки. Судя по составу, там был любимый дяди-Колин напиток «Бейлис» с ликером «Калуа» поверху. Дамы воткнули соломинки в рюмки.

– Считай до трех! – приказала мне Мария.

– Раз, два, три!

По счету «три» девушки лихо высосали пылающее содержимое. Хлюпнули пустые рюмки.

– Я первая! – закричала Патка.

– Нет, я! – запротестовала Мария. – Ты не допила до конца.

– Давай еще раз! Уничтожим Америку!

На этот раз получилось одновременно.

– Мы решили дуэтом выступать в стриптизе, – объявила Мария. – Будем выходить в форме: я – украинской повстанческой армии, а Патка – в форме офицера личной гвардии короля Таиланда. У меня будет снайперская винтовка, а у тебя, Патка, что?..

– Авиационный пулумет…

(Она так и произнесла.)

– Мы разденемся догола, – понесло Марию, – а потом начнем пулять по мужикам. Они такие бздливые… Начнут прятаться под столами. Во поржем!

Сильвио сказал, что подождет в машине.

– Пойдем! – позвал я.

– Кого ты имеешь в виду? – нахально поинтересовалась Мария.

– Не тебя… Паттайя, ты остаешься?

– Забирай нас обеих! – хохотнув, предложила Мария. – У тебя будет стильный гарем: азиаточка и хохлушка. Патка будет тебе ноги мыть, а я – спивать украинськi пiсни.

Паттайя вдруг виновато сказала:

– Я не могу сейчас ехать, у меня проблемы…

(Понятно, Лао раскинул свою паутину. Девчонка завязла.)

– Видишь, – посерьезнев, произнесла Мария, – у нее проблемы. А я – свободна, и ты это не хочешь понять. Вот сейчас возьму и позвоню в милицию и скажу, что беглый псих, который выдает себя за бывшего Раевского, сидит сейчас в казино и пристает к женщинам. И тебя снова посадят в «дом дураков».

Идея позвонить в милицию мне понравилась. Было уже полдесятого утра, и мой «друг» Баздырев, верно, прибыл в свое ГУВД и исправно приступил к исполнению служебных обязанностей.

Я достал мобильник, которым меня снабдил Сильвио, и по памяти набрал номер Баздырева.

– Алё, это милиция? – дурашливым голосом спросил я.

– Не кладите трубку, ждите ответа, – отреагировал Баздырев. Его голос для меня был уже родным. – Чего хотел, голубок?

– Хочу сообщить важную информацию о месте нахождения особо опасного преступника Кузнецова, сбежавшего из психиатрической больницы.

– Ну, говори!

– Он сейчас играет в казино (я назвал адрес) и пьет спиртные напитки с женщинами. Поторопитесь, а то он скоро уедет!

– Ты с ума сошел! – округлила глаза Паттайя.

Мария поперхнулась кофе.

– Прощайте, милые дамы! Мое сердце принадлежит вам. Правая доля – Востоку, левая – Западу…

Раскланявшись, я пошел к выходу. Солнце брызнуло в глаза. Но, сколько я ни щурился, машину Сильвио у входа не увидел. И поделом. Сколько можно испытывать терпение пожилого авторитетного человека?

Пора было уносить ноги. И меньше всего хотелось нырять в метро, которое просто кишело милиционерами и было утыкано гроздьями видеокамер наблюдения.

Такси, надо вызвать такси! Но куда ехать? Дорогу я не запомнил, адрес не выпытывал…

На мое счастье, Сильвио и на этот раз предусмотрительно позаботился обо мне. Из тени козырька вышел Бенито и жестом указал на стоявшее под парами такси. Я быстро сел на заднее сиденье и распорядился проехать до ближайшего разворота и вернуться к казино, поставив автомобиль с другой стороны здания.

И вовремя. Навстречу нам с завыванием, кряканьем, включенными спецсигналами уже неслись оперативные машины.

– Чего-то они так всполошились спозаранку? – подумал вслух Бенито.

– Я им позвонил, сказал, что в казино сидит сбежавший из сумасшедшего дома убийца.

– Вы совершили акт гражданской сознательности! – уважительно произнес таксист.

– Сам не знаю, откуда это у меня взялось…

Вернувшись, мы остановились с другой стороны казино. У дверей уже было выставлено оцепление: четверо в милицейской форме. Кто-то, уже надо было полагать, работал внутри заведения. Я живо представил это зрелище, известное в народе как «маски-шоу». Визжащие от страха женщины (думаю, Машка и Патка оценили мой экспромт!), мужики, расставленные враскоряку у стены, а скорее, ввиду чрезвычайности ситуации, – распластанные на полу. И какой-то удалец, всегда такой есть в группе, сапожищем подправляющий ширину расставленных ног жирующего буржуя, постукивая по его лаковой туфельке. Непревзойденное удовольствие! Наши ребята (физзащита налоговой полиции) такого куража себе позволить не могли. Точнее, я не допускал…

А вот и сам Паша Баздырев грузно вылезает из «жигуленка», кивает молодцам из оцепления, сверкает «ксивой» на входе. И, наверное, испытывает томительное предвкушение от встречи со мной…

Мы сидим в машине; никогда бы не подумал, что процесс ожидания мог быть таким приятным…

Спустя минут двадцать или тридцать из казино выходит группа товарищей во главе с Баздыревым. Нельзя сказать, что вид у него удрученный, лицо привычно каменное, несуетлив. Достает мобильный телефон. Набирает номер и что-то вещает. Может быть, докладывает, что операция «Клещи» или там «Капкан» завершилась неудачно. И что в рецепции выяснили, что человек, зарегистрированный под фамилией Раевский, действительно всю ночь играл в казино. И сейчас немедленно надо объявить план «Перехват» и по горячим следам задержать преступника!

Дождавшись, пока Баздырев отзвонился, я снова набрал его номер.

– Это доброжелатель! Ну, чего, поймали? – снова тем же педерастическим голосом спросил я.

– Ты где сейчас находишься, желатель добра? – требовательно произнес он. – Нам надо срочно встретиться.

– Так поймали или нет? – настойчиво повторил я. – Я тут трачу деньги на болтовню, выполнил гражданский долг – и не могу получить ответ!

– Не по телефону… Я вас убедительно прошу подойти к казино. Или мы все равно вас найдем и оформим привод, но уже как соучастника, – уже с угрозой сказал Баздырев.

– Вот она, ваша благодарность! – возмутился я. – Дали наводку, разжевали, в ручки сунули, а вы прошляпили! И кого – убийцу! А меня крайним хотите сделать! Сейчас он рыскает по улицам столицы нашей Родины, ищет, кого зарезать, задушить… А вы штаны протираете…

Баздырев резко перебил мой треп:

– Слушай, Кузнецов, кончай дурака валять! Решил поиграть со мной в догонялки? Большей глупости не придумал…

– Здравствуй, Паша! Как дела, как успехи в боевой и политической? Кстати, не забудь попросить мой последний портрет у девушек в рецепции, специально для тебя снялся… Фото в цифре, в три секунды разгонишь по Москве и матушке-России.

– Покуражься, голуба, напоследок, поговори, подыши свежим воздухом, на большее у тебя времени не хватит.

– Слушай, Паша, неужели у тебя мало «висяков», трупов нераскрытых, убивцев в федеральном розыске, что ты ко мне так неравнодушен? Только не пой мне, что преступник должен сидеть в тюрьме.

Паша охотно продолжил беседу, знаками дав понять стоявшему рядом сотруднику, чтобы «пробили» «географию» моего телефона. Тот ринулся в служебную машину.

– Полюбил я тебя, – задушевно ответил Паша. – Непростой ты… Вроде дурак, в психушке даже сидел, с Раевским алиби себе делал – ну, полный отпад!.. Разных убивцев у меня хватало, тут ты прав. А вот такого, как ты, еще не было. Бывший офицер, ветеран войны, вроде наш человек. Вот и хочу, чтоб ты покаялся, сознался… И тебе легче, и мне… Так что, пока не расколю тебя, Вован, покоя ни мне, ни тебе не будет. Извиняй, дело принципа!

– А я тебе, Паша, пока ваши спецы вычисляют мой телефон и его географическую точку стояния, скажу следующее. Никакой тут не принцип благородного и неподкупного сыщика. Ты хорошо знаешь, что меня просто заказали. А мое личное дело с грифом «Секретно», где указывалось о проведении пластической операции в рамках инструкции о защите свидетелей, украли или уничтожили.

Паша призадумался. (Тянул время!)

– Все это чушь собачья. Я, Володя, наводил справки. Нет такого дела на имя Раевского. Если хочешь, давай встретимся, где скажешь. Переговорим без свидетелей. Приду без оружия. Один.

– Мне обещали достать это дело люди из… определенного круга. За определенную сумму денег. Когда оно будет в моих руках, тогда я встречусь с тобой. И покажу это дело, разумеется, копию, и тогда ты мне честно ответишь, как честный мент, кто меня заказал. А если действительно не знаешь, в чем я сомневаюсь, то, как крупный спец по расследованиям, ты найдешь этого человека. Назовешь его имя, должность и прочее. Согласен?

Баздырев, естественно, тут же согласился. Им можно было залюбоваться. В ходе нашего разговора он перетаптывался, чесал затылок, потом сел в служебную машину – шум улицы мешал разговору. Инстинкт охотничьего пса овладел им, он искал, вынюхивал след, завлекал меня в засаду. Но и я был охотником, и роль вожделенной жертвы для хитрого опера меня не устраивала.

Я закончил разговор – и вовремя: тихо, как призрак, появился черный микроавтобус с затененными стеклами и таким количеством антенн, что походил на ежика. Меня собирались запеленговать с точностью до сантиметра. Не знаю, какие аргументы выдвинул Баздырев, чтобы задействовать на отлов моей персоны эту спецмашину, но раз пошла игра, мой ход был – доказать милицейскому начальству, что вытащили эту мудреную технику на колесах совершенно зря.

– Сейчас поедем! – сказал я таксисту. – Прямо, до ближайшего поворота, потом направо и еще раз направо.

Поставив задачу, я вышел из машины. Автомобиль Баздырева находился в пятидесяти метрах от нас.

– Паша! – окликнул я его.

Баздырев выскочил из машины по-солдатски проворно, гораздо быстрее, чем садился. Каменная глыба растерялась. Если хочешь поразить врага в самую душу, сделай это публично и неожиданно. Я застал его врасплох. Он понял, что все его планы рухнули: пока они развернутся (машины стояли на другой стороне бульвара), я растворюсь в железном потоке транспорта.

– Здорово! – наконец молвил он. – Ты уже готов к разговору? Пошли поговорим, – он осмотрелся, как будто был здесь впервые. – В каком-нибудь кафе, что ли…

– Да чего там искать, пойдем в казино, тебя там уже знают, меня тоже… Партейку в покер перекинемся.

Спецназ уже уехал. Из опермобиля с суровыми намерениями вылезли еще два действующих лица. Пока Баздырев размышлял, как поступить, я сел в такси и из окна крикнул:

– Я тебе позвоню!

– На связи! – привычно отозвался Баздырев.

– Гони! – приказал я водителю, отказав себе в удовольствии посмотреть, как Баздырев с коллегами поспешно плюхаются в оперативную машину. – Заплачу щедро. Будут спрашивать, прим?т второго пассажира ты не запомнил. Ясно?

Таксисту ясно было одно, что он вляпался… Сделав два поворота и убедившись, что хвоста за нами нет, я приказал таксисту остановиться в узком переулке, дал ему триста долларов и посоветовал держать язык за зубами. Потом вместе с Бенито мы поймали на Садовом кольце частника и сделали остановку у мусорного бака, стоявшего, как водится, у парадных ворот подъезда.

Нет ничего забористей «коктейля» «кураж с экспромтом». Мой однокурсник по училищу по имени Петя, став офицером и получив лейтенантские погоны, в свободное от службы время переодевался в форму курсанта с нашивкой первокурсника и выходил в город на маршруты, где комендатура выставляла военные патрули. Забава была просто убойная. «Эй, патруль! – кричал Петя чинно прогуливающимся во главе с офицером военнослужащим. – Догони!» Ошалевший от такой наглости офицер давал команду «фас!» – и начиналась захватывающая погоня. Имея разряд по бегу, Петя по хорошо ему известным подворотням уходил легко, играючись. Чтобы усилить остроту ощущений, он с каждым разом все ближе выныривал перед патрулем, куражился, шлепая себя по заду. Курсанта-отморозка безуспешно выискивали в училище. Попался он, когда по распоряжению коменданта в патруль стали назначать спринтеров из спортроты. Скрутили Петю, посадили на гауптвахту, там и открылся его секрет. Получил он десять суток за циничное нарушение формы одежды…

Играться, но не заиграться… Я еще раз набрал номер Баздырева и подтвердил свою готовность пообщаться тет-а-тет. И попросил обойтись без дурацких засад, переодетых в старушек спецназовцев, «влюбленных парочек», раздувшихся от бронежилетов, безногих инвалидов со стреляющими костылями, и костоломов, знающих три слова: «Лежать! Пердеть! Бояться!» Паша пообещал полный «конфиденц». После чего я, выключив в телефоне звуковой сигнал, аккуратно положил его в мусорный бак: между пакетом от кефира и ребрами бывшего домашнего животного. Бенито, присутствовавший при церемонии погребения, одобрительно кивнул и сказал, что мобильник «нул?вый», записан на «подставника», а сим-карт у него целый кулек.

Я вновь чувствовал себя охотником, как в далеком Афганистане, когда я был командиром группы пограничного спецназа. Тогда мы осуществляли «активную защиту границ Советского Союза». Говоря проще, на территории «дружественного» Афгана с помощью воздушной разведки и в «свободном поиске» выслеживали и уничтожали банды моджахедов, караваны с оружием и героином. Великое было время, когда за своей спиной ощущал дыхание Великой Страны и чувствовал себя ее Защитником.

Времена изменились. Нет былой страны, и патриотизм «нового мышления» восстанавливают из осколков разбитого зеркала, примеряя, отражает ли сохранившийся фрагмент сегодняшние реалии…

В беге по кругу преследователь иногда становится преследуемым. Для этих целей Москва с ее многочисленными дорогами-кольцами – лучший город.

Закончив с телефоном, мы отъехали к соседнему дому, так, чтобы был виден наш обеспеченный сотовой связью мусорный бак.

У Бенито закурлыкал мобильник, послушав, он протянул его мне:

– Это Сильвио.

– Слушаю, Сергей Ильич!

– На мой телефон звонили двое, искали тебя, сказали, твой мобильник не отвечает. Он с тобой?

– Да, – ответил я на всякий случай. – Кто звонил-то?

– Паттайя, потом – Мария.

– А этой что надо?

Сильвио не выдержал:

– Разбирайся сам со своими бабами!

– Извини, меня они, мягко говоря, тоже притомили…

– Вы где сейчас?

– На Садовом.

– Дай трубку Бенито!

Содержание их разговора свелось к тому, что Сильвио распорядился от его имени позвонить некоему Кренделю с наказом приехать вместе с машиной.

Крендель – крепыш из тех, кого называют «пехотой», – приехал минут через двадцать на потертой «BMW»; немногословно предложил свои услуги. Мы отпустили частника и пересели к Кренделю.

Я понимал, что приманка примитивна; даже дети знали, что включенный телефон сотовой связи позволяет с большой точностью установить его место нахождения. Но существовали правила сыска, требовавшие отрабатывать все версии. И эти версии не исключали, что я полный дурак (кстати, сбежавший из дурдома), что мне надо быть на включенной связи, что, наконец, я такой молод?ц, что уже впарил этот телефон какому-нибудь левому фигуранту.

Заручившись согласием Сильвио, я отдал Кренделю приказ следить за мусорным баком. Браток молча выпучил глаза… По понятиям лишние вопросы не задавались. Поэтому я разъяснил также, что следить надо и за лицами, покушающимися на содержимое бака. Нет, пресекать эти попытки не надо. Просто тут же докладывать по телефону Бенито. В открытой связи бак называть словом «мусор».

После чего я предложил поехать в казино. Бенито молча вздохнул. Он тоже устал. Можно было возвратиться в загородный дом Сильвио. Но инстинкт охотника заставлял меня с риском вернуться на звериную тропу и увидеть, застать врасплох своих друзей-недругов. Все смешалось, кто есть кто…

«Подлечиться бы вам, молодой человек, зря, зря сбежали, – нашептывал потусторонний гнусный голосок. – Чего вам не хватало: первоклассные доктора, уход, покой, сортир, клистир…»

– В казино! – повторил я.

В заведение мы вошли без проблем. В том смысле, что моя фамилия, видно, еще не попала в черный список. Не успела…

Я встретился глазами с Паттайей. Она была на привычном месте, за столом шла вялая игра двух клиентов.

Навстречу нам из-за стойки бара с радушием хозяина шагнул Профессор. Дядя Коля уже порядком нагрузился, из чего можно было сделать вывод, что он или проигрался, или же что-то умудрился выиграть. Впрочем, иных вариантов не было. Но я не угадал, на этот раз причина безоблачного настроения была другая.

– Мы с Сергеем Ильичом продали черный бриллиант твоему китайцу. За полтора миллиона долларов. Половину суммы я отдал твоему другу. Все по-честному?

Я согласился. Но почему Сильвио ничего мне не сказал о готовящейся сделке?

Я почувствовал себя человеком, споткнувшимся на бегу и упавшим под общий хохот в грязь… Нет ничего тошнее, чем соприкосновение с предательством, в его рафинированном или скрытом виде.

Сильвио надо избавиться от меня. Мудрый старый удав, свесившийся со своей ветки, понял, что я не охотник, а добыча и что на свободе, а скорее и на этой бренной земле мне осталось недолго…

Меня даже не тронуло появление степенного человека в строгом темном костюме, который представился распорядителем казино и, извинившись, попросил в течение получаса покинуть их заведение. Повторный налет спецназа и «маски-шоу» в течение одних суток не лучшим образом сказываются на репутации казино.

– Именно по этой причине мне не хотелось бы вызывать милицию.

Разумеется, эффект был бы все тот же…

Я распрощался с Профессором и подошел к Паттайе. Игроков за столом уже не было.

– Поедешь со мной?

– Я потеряю работу.

– Это Лао нашел тебе эту работу?

– Да. Я тебе уже говорила.

– Сколько ты получаешь на ней?

Паттайя назвала сумму, которая не поразила воображение, и добавила, что половину у нее забирает Лао.

– Он один из акционеров этого казино.

– И за такие деньги ты надрываешься… Рабовладельцы долбаные! Найду я тебе работу…

На душе стало еще гаже, как случается, когда сверкавшая на солнце белизна снега превращается в черную слякоть.

– Слушай, Патка, я все хотел спросить: тебе сильно попало от Лао за ту веселую проделку с веревочкой на его гениталиях?

Паттайя усмехнулась:

– Обошлось. Он мне сказал, что такого изысканного наслаждения никогда еще не испытывал.

– Надо же, какая тонкая натура…

И тут – легок на помине – появился и сам ценитель острых ощущений. Очки Лао сверкали парадным золотом, он лоснился и светился от самодовольства.

Шамиля и Марии рядом не было. После огненных закарпатских плясок дивчина, видно, догорала от стыда в гостиничном номере. Все же танцы в голом виде на публике – не ее призвание. Или ты стриптизерша, или – билетерша. В том смысле, что в своем недавнем прошлом девушка профессионально выдавала «билеты» на тот свет…

После взаимных легких поклонов я сказал:

– Мы уезжаем… – И после паузы добавил: – Из вашей жизни, господин Лао. Так, Паттайя?

– Да, – сказала она.

Лао усмехнулся:

– Забирай, в сравнении с тем сокровищем, которым я сейчас обладаю, она – дешевка…

– Дал бы я тебе по роже на прощание… Да вот обещал господам из казино не устраивать повторное «маски-шоу».

Лао не стал обижаться, он был сейчас счастлив, как кот, попавший в рыбную лавку.

– Как насчет моего предложения о сотрудничестве? – спросил он.

– Условия прежние: сначала – мое досье, потом будем говорить.

– Будет тебе досье… Ты и сам мог бы его найти, если б порылся в своей памяти и нашел скрытых врагов. Хотя ты – нищий, и у тебя нет таких денег, чтобы выкупить это досье у продажных чиновников. А у меня деньги есть. И я знаю, где искать и кому платить. Запомни китайскую мудрость: бывшие враги становятся друзьями, когда находят общих врагов. Я нашел этого нашего общего врага… Вот тебе мой телефон, позвони через три дня. Поговорим… Возможно, я тебе привезу это досье. Как у вас говорят, на блюдечке с голой каемочкой?

– С голубой…

Один из охранников молча сопроводил нас с Паттайей до выхода. Бенито ждал в машине. Только мы уселись, раздался телефонный звонок. Бенито протянул мне трубку. Звонил Крендель.

– Докладываю, – бодро сообщил он. – К мусору подъехали «мусор?»! Обложили подъезд, совещаются…

– Поехали к ним! – попросил я Бенито. – Нам предстоит увидеть небывалое шоу. Ловля сбежавшего психа-убийцы. В главных ролях – бывший капитан налоговой полиции Раевский и майор милиции Баздырев.

Через несколько минут вновь позвонил взволнованный Крендель.

– Мусор увезла мусорка!

– Менты, что ли? – нарушил я режим связи.

– Да нет, мусорная машина такая, знаете, баки выгребает.

Я поблагодарил Кренделя за образцовую работу и сказал, что он может ехать по своим делам.

Наконец на связь вышел Сильвио. После того как за моей спиной совершили сделку с Черным бриллиантом, мне не по душе было начинать разговор первым. Даже по телефону.

– Вы где находитесь? – спросил он резко.

– В Москве.

– Срочно приезжайте!

– Что случилось?

– Не по телефону.

– Хорошо, если только не возражаешь, я не откажу себе в небольшом удовольствии посмотреть любопытное зрелище.

Мы уже подъезжали к дому, где заварилась серьезная милицейская операция. Издали я увидел знакомый черный микроавтобус-ежик. Его антенны хищно дырявили эфир и, видно, нащупали, что мой телефон неожиданно отправился в путешествие.

Сразу же разглядел плотную фигуру Баздырева. Он зачем-то вылез из машины. Видно, радиотехники-перехватчики только что сообщили неприятную новость. В эту минуту мне очень захотелось, что называется, пообщаться «по-мужски».

Но в милицейских инструкциях нет параграфа, предусматривающего теплые неформальные отношения с жуликами, и мой старый добрый друг, утирая скупые мужские слезы, в конце нашей душевной беседы скрепя сердце вынужден был бы скрепить на моих запястьях наручники…

Через полтора часа, преодолев московские предновогодние пробки, мы выбрались на МКАД. До загородного дома Сильвио было еще километров пятьдесят. Я подавил в себе искушение позвонить Баздыреву и поздравить его с гениально разработанной операцией.

Но тогда бы они отказались от восхитительной погони за мусоросборочной машиной, в чреве которой ехал на загородную свалку включенный сотовый телефон…

Сильвио встретил нас молча, даже хмуро. Сказал, что нам надо поговорить. Мы прошли в кабинет, Паттайя осталась в зале.

– Мы продали китайцу камень.

Я молча кивнул.

– По уговору половину суммы он взял себе, вторую половину мы разделим с тобой. Получается по триста семьдесят пять тысяч долларов каждому.

У меня отлегло от сердца. Дело ведь, в конечном счете, не в деньгах, а в людях. Потерявшему честь ни за какие деньги ее не восстановить, не купить. А мне так не хотелось терять Сильвио именно по такой «житейской», черт побери, причине. Тем более на этом свете мало кого осталось у меня.

– Я знаю, – ответил ему, – в казино встречался с Николаем.

Сильвио, конечно, уже знал про мои похождения и выкрутасы, и поэтому вторая часть нашего разговора имела иной характер. Сильвио напрямик спросил, понимаю ли я, что «эта девчонка», имея в виду Паттайю, работает на китайца, работала и будет работать. И любые мои действия, даже передвижения тут же будут известны Лао. Старый вор был тысячу раз прав: в нашем мире просто так деньги не платятся. Он был прав и потому, что женщины последнее время доставляли мне, мягко говоря, немало хлопот. Он еще не знал о предыстории наших отношений с Марией. И не узнает, потому что в его глазах я уж точно предстану величайшим глупцом и простофилей.

– Теперь ты имеешь достаточно большую сумму денег, – продолжил Сильвио. – И свой выигрыш в казино, надеюсь, еще не спустил, как купец на ярмарке?

– Времени не хватило, – заметил я.

– Ты понимаешь, что тебе нельзя оставаться в Москве? Твои догонялки с ментами закончатся тем, что тебя вновь посадят с клеймом «склонен к побегу» или просто пристрелят. Потому что достал…

– Ты прав, Сильвио, – не стал отрицать я. – Но не откажи мне в праве на последнюю гастроль.

– Что ты еще задумал замастырить?

– Попрощаться надо кое с кем.

– И куда собираешься ехать? Я могу дать тебе несколько адресов моих людей по России и СНГ. Но это люди нашего мира, законники, ты будешь для них чужой. Ты ведь из Владивостока? Чем не вариант? Затеряешься на просторах, подъемные на раскрутку дела у тебя есть…

– Не знаю, возможно, я поеду в Таиланд.

– Ты совсем плохой, Володя… И, конечно, со своей красоткой?

– У меня других нет.

– Ты просекаешь, что тебя пасут? И эти деньги, они тут же перетекут, нет, не к девчонке, а прямо к китайцу. Потому что он все прекрасно поймет… Он поймет, что его кинули, как лоха, что камешек стоит в сто, двести раз дешевле… И в твоем гребаном Таиланде после девчонки второй человек, которого ты встретишь, знаешь, кто будет?

– Король Таиланда?

– Не валяй дурку… Это будет жирный кот Лао, который обглодает тебя до ребер. И потом, это, конечно, твое личное… дело. Но женщина, которая с легкостью разоблачается, как кефир выливает…

– Есть такая профессия – мужиков восхищать. И она, заметь, снимает свою одежду, а не раздевает и не грабит, как, например, наши оборзевшие правители свой народ.

– Мне сейчас не до политики. Мне жаль, Володька, если ты не используешь свой шанс. Хочешь снова стать нищим сумасшедшим? А хотя поступай, как чутье подсказывает. Если в России для тебя места нет…

– Я, Сергей Ильич, оборотень, который угодил в капкан собственного изготовления. В прежнюю жизнь возврата мне нет, а в этой шкуре жизнь мою, сам видишь, обложили красными флажками. И вот теперь мне, оборотню, надо найти другого оборотня – в погонах, который мое личное дело припрятал, не знаю зачем, и пустил меня по всем кругам ада.

Сильвио задумался.

– Это может быть и очень серьезный человек, а может – и «шестерка», имеющая доступ к секретным архивам.

– Скорее и то, и другое, – заметил я. – Один приказал, второй – изъял.

Моя доля от продажи камня покоилась в легком сером кейсе. Сильвио щелкнул замками, показал аккуратно уложенные долларовые пачки. Что ни говори, крупная сумма имеет просто магнетические свойства и эстетически тоже привлекательна. Так как у меня не было своего угла, я попросил Сильвио оставить чемоданчик у него на хранении.

Хозяину сегодня нездоровилось. Он извинился и сказал, чтобы мы ужинали без него.

…Паттайя сидела на диване в той же понурой позе. Беззвучно мерцал телевизор. За черным окном бушевал ветер, прорываясь сквозь частокол корабельных сосен.

Подняв голову, она вопросительно глянула на меня и медленно произнесла:

– Твой друг считает, что я могу предать тебя, потому что работаю на Лао?

– Все мы скоро будем работать на Лао, – со злостью ответил я.

– Я не буду больше работать в казино. И не из-за стриптиза… Я вообще на него больше работать не буду. Я этому бегемоту ничего не должна! – произнесла Паттайя решительную тираду.

Она была смешна в своей воинственности.

Денег она, конечно, от меня не получит ни шиша. Сильвио прав, у китайца отличный нюх не только на героин, но и на чужие деньги. Тем более побывавшие в его руках.

Вдруг Патка расплакалась. Невыносимо, когда это делают беззащитные девушки, и еще более невыносимо, когда это происходит неожиданно.

Всхлипывая, она сообщила, что очень хочет домой, конечно, в свой чертов Таиланд, что здесь, в России, ей жутко холодно и она боится, что опять заболеет. Но самое страшное, что у нее заледенело сердце и душа.

– Это все твоя змеюка виновата, которая сидит у тебя внутри, – оценил я ее хандру. – И она откровенно занимается подрывной деятельностью.

– Змея Куандили не может быть виновата, она может только заснуть. Она рождается вместе с человеком. Поэтому ее надо разбудить, потому что она держит в себе жизненную энергию организма.

Потом без перехода Паттайя стала строить планы нашей жизни под безоблачным небом Сиама. В этих мечтах я представал то хозяином маленькой экскурсионной яхты, то владельцем экзотического кафе с русской кухней, то гидом для русских туристов.

Во время ужина на двоих в стенах гостеприимного Сильвио мы продолжили эту игру в «Наше будущее». Меня так и подмывало показать Паттайе содержимое серого кейса, но всякий раз внутри меня звучал предостерегающий хрипловатый голос Сильвио: «Помни о китайце!»

Учитывая мое спецназовское прошлое, я мог бы с успехом проводить для туристов экстремальные рейды в джунглях – по мотивам фильма Оливера Стоуна «Взвод». Переодевал бы кучу бездельников в униформу американского спецназа в полной выкладке, нагружал муляжами гранат, оружия, всяческим военным скарбом – и вперед в болота и джунгли защищать интересы американской демократии.

Идею Патка одобрила, единственное, что ей было не по душе, – мое личное участие в этом экстриме.

За милым трепом я совершенно позабыл, что милицейская операция по поимке особо опасного преступника Кузнецова-Раевского должна, по всему, уже достичь кульминационного пункта. И этим пунктом должен быть полигон отходов, проще говоря, одна из московских свалок. Я не мог подавить искушение позвонить Баздыреву прямо сейчас, чтобы стать участником короткого радиорепортажа о том, как сужается кольцо поисков. Как десятки сотрудников, освещая путь фонарями, выискивали среди перепуганных обитателей свалки человека, нагло бросившего вызов правоохранительным органам. Но я не мог, по понятным причинам, звонить из дома Сильвио. И, поделившись с ним своей «проблемой», испросил разрешения взять автомобиль, чтобы, отъехав на несколько километров, сделать звонок вежливости своему визави.

– Это кураж! – похвально оценил Сильвио. – Звони отсюда. Все равно ничего не докажут.

Но я настоял, и мы с Паттайей через пять минут уже ехали в сторону Москвы.

Проехав километров двадцать, я свернул на обочину. Встречные машины ослепляли нас, с ревом проносились многотонные фуры, шедевры отечественного автопрома обдавали нас клубами гари… Все это обыденное зрелище как нельзя контрастировало с деликатной темой предстоящего разговора с человеком, который находился в гуще поисков, среди утрамбованных зловонных куч, где тишину нарушали лишь мусоровозы и голоса озлобевших сотрудников.

Я набрал номер телефона Баздырева:

– Товарищ майор, разрешите обратиться, особо опасный преступник Раевский беспокоит.

– Куда ж ты пропал, голубчик, ведь договаривались о встрече?

– Ну, не на мусорной же свалке… Надо найти что-то более уютное. Или вы там уже освоились?

– Какая свалка, Вован, ты что, нас за идиотов держишь? – пророкотал недовольно Баздырев. – Выбросил в мусорный бак телефон и думаешь, что самый хитропопый? Мы мусоровозку в районе МКАД запеленговали. И всем дали отбой. Так-то, голуба…

Я порадовался за нашу замечательную милицию и сказал Баздыреву, что не отказываюсь от встречи, но с условием, что он после рукопожатия или чуть позднее не нацепит мне наручники.

Паша дал слово офицера.

– А давай приезжай ко мне домой. У меня жена и дети к теще уехали на выходные.

– Не боишься убийцу и шизофреника в дом пускать?

– Да какой ты шизик, дуралей запутавшийся… И я тут вместе с тобой запутался. Приезжай, я живу на Хорошевском шоссе, недалеко от редакции газеты «Красная звезда».

Паша назвал адрес.

– Только я не один буду – с девушкой.

– С японкой?

– С тайкой.

– Без разницы.

Паттайя, выслушав наш разговор, упавшим голосом сказала:

– Ты знаешь, куда он прямо сейчас позвонит? В милицию. И нас схватят у подъезда.

– Он дал слово офицера.

– Милиции нельзя верить.

– Вот это сейчас мы и проверим.

Я добровольно, в здравом уме, при ясной памяти, абсолютно трезвый засовывал свою голову в мышеловку. Но в бессмысленной гонке по кругу обязательно наступает момент, когда кто-то выдыхается первым и столкновение догоняющего и убегающего становится неизбежным.

Я свернул к пятиэтажному зданию «Красной звезды», выстроенному в стиле «образцовое советское общежитие». Не было только авосек с продуктами за форточками.

Простой милицейский майор жил в одной из панельных многоэтажек. Припарковав машину, я набрал код – номер квартиры.

«Заходи!» – раздалось в домофоне.

Паша встретил нас в спортивном костюме. Мы поздоровались за руку, совсем как давние друзья-соседи. Хозяин пригласил нас в комнату. Паттайя нервно оглядывалась, видно, ждала, что откуда-нибудь из шкафа с криком и гиканьем вывалится пяток мордоворотов в масках и повалит нас на семейный ковер Баздыревых.

Хотел успокоить ее, разъяснив, что такие «сюрпризы» происходят, как правило, в подъезде: незачем крушить скромную обстановку в квартире товарища майора. Но не стал. Хозяин, по всему, проникся ко мне доверием и источал суровое мужское гостеприимство.

На столе появились чашки, крепко заваренный (по особому рецепту!) чай и большая миска с пирогами.

– Это моя Глаша перед отъездом мне напекла. Все равно, говорит, готовить себе не будешь, и пирожки сгодятся. Сядешь вечерком и покушаешь… Да ты не стесняйся, – обратился Паша к зажавшейся Паттайе. – Кушай на здоровье. А то совсем отощала в своей Японии.

– Я из Таиланда, – заметила Паттайя.

– А по мне, так все равно, лишь бы человек хороший был.

Когда закончили чаепитие, Паша включил телевизор и, оставив пульт на столе, предложил пойти на кухню покурить.

– Девчонка твоя нервничает, переживает за тебя, вижу, любит тебя. – И без всякого перехода утвердительно спросил: – Водку будешь?

– Я за рулем.

– Утром поедешь. А твоей девчонке в комнате постелю…

– Тогда давай, – не стал дурака валять я, – только позвоню, скажу, что верну машину утром.

Я позвонил – предупредил Сильвио, он вопросы задавать не стал.

– Не думал, что ты приедешь, – закурив, заметил Баздырев.

– Ну что, оформим мое появление чисто, как, понимаешь, сердечное признание? Или как встречу с оперативным источником?

– Давай выпьем за офицеров! – не отвечая на подначку, предложил Паша.

Чокнулись, выпили. Потом – без долгой паузы – по второй. Закусили соленой килькой и Глашиными пирожками. Мужской разговор в обычное русло вошел после «третьего тоста»: не чокаясь, за тех, кто не вернулся. Паша сдержанно похвалил мою игру в догонялки «на грани фола», заметив, что сам любит веселый кураж. А потом (привычка – вторая натура) начал меня «колоть». Я это почувствовал не сразу, да и сам он, осознав это, с видимым усилием изменил направленность разговора. А вообще, говорили мы о жизни и службе. У каждого было что вспомнить.

– Вот видишь, Паша, когда без протокола (магнитофон не припрятал?), ты мне веришь, киваешь, и в глазах твоих вижу понимание…

Паша соглашался:

– Я не знаю, чего больше в своей жизни – или водки выпил, или жуликов расколол… Я вот твою биографию наизусть помню… Все твои подвиги. Но ты веришь мне, что я несколько запросов делал, целых три, но в личном деле Раевского В.И. нигде нет упоминания о каких-то мероприятиях по защите свидетеля. Одно личное дело, как обычно, хранится в военкомате, второе – в архиве бывшей налоговой полиции… Все проверено от корки до корки. В МВД твоего дела нет и не было, ты у нас не служил. Правильно?

– Для всех правильно, а для меня одного – неправильно. Такое бывает?

– Бывает. Это – упрощенная суть Уголовного кодекса: в интересах всех правильных выявить и наказать одного неправильного.

Незаметно мы выпили одну бутылку водки и перешли ко второй.

И тут, как и следовало ожидать, завязался ожесточенный кухонный спор на темы сугубо служебные. Как оказалось, Паша, погрязнув в «деле придурка Кузнецова В.И.», досконально изучил существующее в нашей стране законодательство о государственной защите свидетелей. Да и я, кстати, пока мыкался по следственным изоляторам, тоже в этом вопросе поднаторел.

Начал Паша. Почти наизусть он оттарабанил выдержку из закона «Об оперативно-розыскной деятельности»:

– С такими, как ты, сотрудничавшими с органами, в целях обеспечения безопасности допускается проведение специальных мероприятий по защите – в порядке, определяемом законодательными и иными нормативными правовыми актами Российской Федерации.

– Ну, и ка-а-кие это меры? В УПК написаны… Ну, просто помереть можно от чувства благодарности! Вот слушай, если есть наличие достаточных данных о том, что тебе угрожают убийством, повреждением рожи или имущества, то могут применяться меры безопасности. А вот кто это измеряет, достаточное наличие опасности? Ну, хрен с ним, измерили, постановили защитить. А как? А вот мы сохраним в тайне данные о твоей личности, твой телефон на прослушку поставим. Что еще? Ну, спрячут тебя за шторку во время опознания преступника, который обещал тебе горло надкусить. Ну, проведут закрытое судебное разбирательство без твоего контакта с подсудимым. Ну, фамилию твою не назовут в суде… Все это туфта, ты это сам знаешь. После приговора любой судебный клерк может найти твои концы. Да и не только клерк…

Потом я прочел Паше краткую лекцию о том, что за рубежом (например, в США, Канаде, Италии, Германии) уже давно существуют специальные законы о защите свидетелей. Даже в Казахстане, Молдове, Украине приняты такие законы.

Паша кивал и подливал… А потом открыл великую тайну:

– У нас в России тоже все будет. Законопроект готовят в Думе, МВД и в Совете Федерации – о государственной защите свидетелей. К концу года должны принять. Там и про изменение внешности тоже будет… Точно тебе говорю: с нового года будешь «в законе».

Он предложил за это дело выпить, но я урезонил его, посчитав, что это плохая примета – пить за нерожденное дитя. Сошлись на тосте «за доверие».

– Видишь ли, Паша, – разматывал я перед хозяином свою душу, – я временами чувствую себя призраком… После пластической операции я боялся посмотреть на себя в зеркало. Сейчас страшусь глянуть – и не увидеть своего отражения…

Паша кивал и подливал… Он уже не делал попыток меня расколоть, а я – найти новые доказательства моей полной непричастности к «убийству Раевского». Лейтмотив разговора все больше склонялся к извечно русскому «ты меня уважаешь?», только несколько в иной интерпретации – «ты мне веришь?». Время от времени он вскидывал свою бычью голову, стучал по столу кулаком-кувалдой и говорил: «Верю!»

– А почему раньше не верил? – домогался я.

– А потому что водки с тобой не выпили, – пояснял Паша. – Не разобрался я в тебе. Да и ты парень непростой. Как вот тебя с такой легендой за чистую душу воспринимать? Знаешь, сколько за свою жизнь я выслушал сочинителей: и «ветераны» всяких войн, и «ученые-ядерщики», и «заслуженные артисты», и «дети белоэмигрантов»… Эти уже напоследок поперли.

В паузе между выпитыми бутылками я вспомнил о Патке. Заглянул в комнату. Она заснула, свернувшись калачиком на диване. Я не стал будить ее, предлагая водку и сомнительное удовольствие скрасить мужскую компанию. Накрыл одеялом, выключил телевизор и свет в комнате.

– Зови к нам, – сказал Паша.

– Она спит.

– Вот такая у тебя девчонка! – показал Паша большой палец. – Я в людях толк знаю. Сколько перевидал супругов разных ненаглядных. А вот, не дай бог, «закроют» в СИЗО мужа или жену… Еще приговора не было, а «половина» уже быстрым бегом на развод подает. А тут, бывает, опа – и оправдательный приговор! Картина Репина «Не ждали»… А вот твоя девчонка, видишь какая, все за тобой, в психушку, из психушки вытащила… Ну, скажи, зачем ей, красивой девчонке, иностранке, из Таиланда, такой, как ты, – ни кола ни двора, гол как сокол…

– Ты меня уж совсем не опускай! – возмутился я. – Я все имел, у меня, как у Тутанхамона, всё было. Вот только наше любимое государство однажды чихнуло на меня, когда ему в нос какая-то соринка залетела… Я бы, Паша, руку дал на отсечение, чтобы узнать, что это за «соринка» и откуда прилетела… А ты, Паша, конечно, если б захотел, смог бы найти.

Баздырев поскучнел.

– Зачем ты сбежал из психушки до приговора суда? Дурачок.

Я чуть не со стула не упал.

– Паша, у тебя мозги совсем прокисли! Будто не знаешь, какие варианты жизненного пути у меня были: стать овощем или огрести срок на всю катушку…

Паша пошкрябал свой чугунный затылок.

– Давай так. Засады возле дома нету. Так что не напрягайся. Но о нашей встрече, сам понимаешь, трепаться не надо… Заронил ты, однако, мне в душу смуту. А что касается этой «соринки»… Я найду ребят из бывшего ГУБНОНа, попрошу, чтобы нашли документы о твоем героическом участии в разоблачении преступной группы наркокурьеров. А сейчас, если хочешь, могу оформить добровольную явку с повинной. Вернешься на больничную койку, а там, может, дело примет иной поворот. Если, конечно, все так, как ты излагаешь.

Я даже подпрыгнул от возмущения. Опорожненная бутылка полетела со стола и шлепнулась на линолеум.

– Пошел ты в зад, Паша, с такими предложениями.

– Правильно упала, – проследив путь бутылки, прокомментировал Паша. – Ты не серчай. Паша Баздырев думает, когда говорит. Ведь подстрелить тебя могут, как зайца. Ты ж в федеральном розыске. Не забывай. Поэтому сиди тихо и не высовывайся. Телефоном не балуйся, он не для забав создан, а как средство связи… Есть у меня однокашники, уже генерал-майорами стали, пока я все в майорах хожу. С ними перетру твое дело, по-свойски. Им ведь тоже «палки» ставить надо. Это такая система отчетности, «палочная». Глядишь, если все сольется, то эта «палка» у кого-то в одном месте окажется…

– Спасибо… Раз так, то я тебе, Паша, в благодарность за участие, «от нашего стола», еще «палок» подкину. Только возьми ручку и бумагу… или кассету смени в магнитофоне.

Теперь Паша, к моему удовольствию, негодующе оторвал от стула зад. Со стола покатились стаканы.

– Да задрал ты своим долбаным магнитофоном! Ты у меня в гостях, понял? Я – сыщик, а не какое-нибудь мурло с Лубянки.

– Не обижайся. Опер – он всегда на работе, верно?

Паша сказал, что записывать не будет, потому что у него феноменальная память – независимо от обилия выпитого. Но, вскоре поняв, что информация тоже обильная, поплелся за ручкой и бумагой.

До рассвета я рассказывал Паше о непотопляемом Лао, который просчитывает и организует новые маршруты транзита наркоты в Россию, в СНГ и прочее зарубежье и создает под этот бизнес фирмы-прикрытия. Я дал исчерпывающие характеристики моим заклятым друзьям Шамилю Раззаеву и наемному убийце Джону Вераксе…

Как написали бы в газетах, «даже видавший виды майор милиции Баздырев был шокирован, узнав, что террорист, находящийся в международном розыске, спокойно посещает казино в Москве, а киллер, у которого руки по локоть в крови, разгуливает по столичным улицам в шикарных костюмах, не боясь быть узнанным».

Признал, признал Павел Самсонович, что информация моя просто убойная. Особенно после того, как я дал под запись номера телефонов «озвученных фигурантов», возможные адреса «стойбищ» и перечень «статейных» дел.

– Значит, говоришь, террорист в рулетку режется, а у Джоника руки по уши в крови?

– Ну что, выторговал я теперь в благодарность за все презумпцию? – поинтересовался я.

Паша разлил остатки водки и веско заметил:

– Мы не на торгах.

– Ну, согласись, моя информация на досрочное звание подполковника милиции тянет?

– Я тебя сниму с оперативного наблюдения. Скажу, что мой источник сообщил, что ты покинул территорию России. Короче, слинял.

Мне еще осталось навести тень на Марию. Но что-то остановило… Нет, не сердце защемило, просто жалко стало эту дуру. Да и сам я дурак, вляпался, и пошло-поехало: война – не война, любовь – не любовь, беда – не беда. Женщина, назвавшая меня флюгером. Да бог с ней… Может, я и «флюгер», но который сам разворачивает направление ветра. Сменивший кожу – да никому не верит. Не верил я и Баздыреву. Только предполагать можно было, какую нежданную пакость готов устроить мне «лучший кольщик Москвы». Работа у него такая…

– Хозяину дома надо делать подарки или перед приходом, или перед уходом, – решил я выложить последний козырь. – Специально для тебя, Паша, просто шикарная «палка»… Слушай внимательно. Мой лучший друг Лао недавно приобрел черный камешек – бриллиант неслыханного размера. И скоро повезет его в Таиланд, чтобы продать, скорей всего, нашим «интуристам». На таможне, я думаю, надо сделать ему теплый прием.

Мой последний подарок правоохранительным органам Баздырев оценил неадекватно:

– Эх, жаль, водка закончилась…

А потом совсем трезво спросил:

– Напомни, какого числа тебя взяли за ж… в полицейском кафе, когда ты пришел туда слезы проливать?

И я в который раз рассказал, как меня задержали бойцы физзащиты налоговой полиции, как допрашивали «ихние контрразведчики», чего я говорил и от чего отнекивался. А вот насчет того, как потом он сам меня «колол», Паша попросил: «Не концентрируй, все помню».

…Был вторник, день, 20 мая 2003 года. Ностальгическое чувство занесло меня в кафе, где в качестве налогового полицейского я не раз пивал водку в кругу сослуживцев. Ностальгия – смертельно опасное чувство. Она притупляет инстинкт самосохранения и способности человека ощущать опасность, адекватно воспринимать мир. Хуже того – ностальгия изъедает душу, подобно раковым метастазам.

Но рядом не было умного человека, который бы посоветовал найти собутыльников для задушевного разговора в ближайшей пивной…

Закурив последнюю сигарету из третьей опустошенной пачки, Баздырев подпер голову кулаком и надолго задумался. Потом он тяжко посмотрел на меня и молвил:

– Распоряжение по поводу оказания содействия по изменению внешности было секретным или даже сов. секретным. Это факт. На офицеров заводится два личных дела. Одно хранится в военкомате на случай призыва по мобилизации на третью мировую. Верно? Верно. Секретное распоряжение по факту твоего участия в оперативно-розыскной деятельности не могли отправить в личное дело, которое хранится в Министерстве обороны. В МВД твоего личного дела никогда не было. Значит, Вовка, это распоряжение о реконструкции твоей кожи-рожи должно было отправиться прямиком в налоговую полицию, в центральный аппарат, и там осесть в твоем первом личном деле. Документ этот делается строго в одном-единственном экземпляре. Ясно?

– Без тебя знаю, – заверил я.

– Поясняю, налоговая полиция являлась субъектом оперативно-розыскной деятельности. Значит, эта гумага (произнес он на свой манер) хранится в архивах Федеральной службы налоговой полиции. И, когда в марте нынешнего года президент расформировал ее, весь архив благополучно складировали и опечатали.

– И где теперь искать эту «гумагу» – в залежах протоколов по налоговым недоимкам?

– Не торопись, искать тебе не придется, – заметил Паша. – Все уже найдено. Твои лучшие друзья из налоговой полиции максимум на второй день после твоего задержания имели в руках этот самый документ о проведении спецмероприятий по защите свидетеля в отношении бывшего сотрудника налоговой полиции В.И. Раевского. Все очень просто. И, наверное, изрядно повеселились, представив ближайшие перспективы твоей жизни, если они припрячут эту бумажку.

– Что они и сделали, – без особой радости отреагировал я. – Ведь они могли и уничтожить документ.

– Не думаю. Скорей всего, они спрятали твое личное дело в каком-нибудь спецхране или изъяли сам документ – определили на хранение в секретном архиве…

За окном забрезжило морозное утро. Пора было прощаться. Мое призрачное существование ни на йоту не приблизилось к тому, чтобы я стал сущим.

Я взял на руки спящую Паттайю, она открыла глаза, светлая улыбка озарила ее лицо.

– Куда мы идем?

– Спи…

Баздырев спустился вместе с нами. Утреннее солнце ослепило. И вместе с его лучами, шумом улицы ушли ночные химеры и страхи.

Оценив мою шаткую походку влюбленного верблюда, Баздырев сказал:

– Давай-ка лучше я сяду за руль. Остановит гаишник, а ты с выхлопом…

Паттайя спустилась с моих рук на грешную землю и в мгновение ока устроилась на заднем сиденье машины.

– Куда едем? – спросил Баздырев, усевшись за руль.

– Петровка, 38, – ответил я.

– У меня сегодня выходной. Ты, кажется, у Сильвио остановился?

Я в душе чертыхнулся: все знают, проклятые ищейки.

– У него. Может быть, ты и адрес знаешь?

– Загородный дом по Дмитровскому шоссе?

– Правильно, – признал я. – Все знаешь.

– Я работаю в МУРе. И уж адреса «законников» знать – не проблема.

Вел автомобиль начальник «убойного отдела» уверенно и жестко, как и все, что делал. Он никого не подрезал, но стремительная мощь черной «БМВ» с резким светом фар заставляла «участников дорожного движения» без раздумий принимать в сторону. За весь путь мы не проронили ни слова.

…У поворота на лесную дорогу Баздырев притормозил и остановился на обочине. Мы вышли из машины.

– Может, тебя до поста ГАИ довезти? – спросил я.

– Доберусь, – отмахнулся Баздырев. – И мой тебе совет: уезжай куда угодно из Москвы, да поживей. Сильвио уже на примете. То, что я обещал тебе, – сделаю. Позвоню с какого-нибудь нейтрального телефона. Удачи!

Мы пожали друг другу руки, оставалось еще только обняться. Но – не обнялись, хотя пару часов назад чуть ли не целовались.

Я осторожно повел машину по лесной дороге. Несмотря на бурную ночь, спать не хотелось. В горле пересохло, голова была пустой, как тыква для Хеллоуина.

Тревожные предчувствия овладели мной. Баздырев не случайно предостерег меня открытым текстом.

И чем ближе мы подъезжали к загородному дому Сильвио, тем сильнее ощущал я скрытую опасность. Ни одной машины не попалось нам навстречу, никто не обогнал нас, хотя дорога всегда была оживленной.

Мое нервическое состояние передалось Паттайе.

– Что-то случилось? – спросила она.

– Надеюсь, нет.

Поневоле я снизил скорость почти до уровня пешехода. Двигаться так дальше – только вызывать подозрения.

До конечной цели нашего непредсказуемого путешествия оставалось не более пяти километров. Я свернул в ближайшую прогалину и ехал сквозь кусты до тех пор, пока шоссе не исчезло из виду. Вместе с Паттайей я укрыл машину отломанными ветками так, что увидеть ее невозможно уже было за пятьдесят шагов. Дальше мы шли пешком, по сугробам и проталинам, продираясь сквозь ельник, черные кустарники, и старались не упускать из виду серую ленту шоссе, местами припорошенную снегом.

Цель наша была смутной, а надежды – призрачны.

– Как тут страшно, – прошептала Паттайя. – Никогда не была в зимнем лесу.

– Зато здесь не свалится на голову какая-нибудь змея, и мартышка кокос на голову не сбросит.

Я спросил, не замерзла ли она. Патка ответила, что ей никогда не было так хорошо и тепло. В джунглях оно, конечно, теплее.

Может быть, никчемными были мои страхи, предосторожности, волчья пугливость, вечная боязнь угодить в стальную пасть капкана.

Предчувствия стали сбываться. Когда мы, по моим подсчетам, должны были уже появиться на вырубке, где за забором укрывался дом Сильвио, мой тончайший слух разведчика уловил еле слышные голоса. Приставив палец к губам, я глянул на Паттайю. Она утвердительно кивнула: слышу.

Теперь мы не шли, а, пригнувшись, крались, стараясь не наступать на хрустящие вымерзшие ветки. Время от времени останавливались и снова вслушивались.

Шептались и, судя по запаху дымка, курили двое мужчин. Что можно было делать в это время года в безлюдном лесу двум особям одного пола в сыром овражке? Воображение рисовало немного вариантов. Вряд ли пылкость греховных чувств могла оправдать себя на снежном ковре.

Это были дилетанты, которые ничего не понимали в искусстве засады. Они тихо и вяло поругивали начальство за то, что им пришлось выполнять эту идиотскую задачу. Их стандартные головы в черных вязаных шапках торчали на фоне чахлого кустарника, как две кучи, нарытые кротами.

Мы тихо дали задний ход. По правилам военного искусства неприятелю надо было зайти в тыл. Получился приличный крюк по лесу. Мы поблукали и сориентировались, лишь когда в сером небе блеснул спасительный луч солнца.

Возможно, по другую сторону дороги от Москвы тоже сидели «засадные». Но «тыл», сколько мы ни всматривались, остался не прикрытым.

Стояла леденящая тишина, нарушаемая лишь порывами ветра, который шумом прибоя прокатывался по верхушкам корабельных сосен.

Дом за забором молчал. Мы укрылись в ближайших кустах на опушке. Отсюда можно было разглядеть, что на втором этаже светила люстра.

– Как мотыльков на свет ловят, – тихо заметил я.

Мы прождали полчаса и час – никаких движений. Хорошо, на Патке была теплая лисья шуба. Моя же куртка, наверное, была на поролоне. Я стал промерзать, как мелкая лужа. И если бы меня спросили о заветном желании, я бы сказал:

– Разрешите помаршировать строевым шагом!

Патка первая предложила то, о чем я боялся даже подумать:

– Давай я постучу в дверь и спрошу: не здесь ли проживает Иван Иванович?

– И тебе скажут: да нет, здесь живет Исаак Исаакович, и он прямо сейчас зовет тебя в гости.

В конце концов мне пришлось согласиться. Грехов за Паттайей не было. Вид на жительство она имела. Паспорт – в порядке. В компании со мной не засветилась. Договорились, что она сначала посетит с тем же вопросом соседний особняк, который располагался метрах в двухстах от дома Сильвио. А затем уже рискнет сунуть свой пальчик в мышеловку. Правда, «Ивана Ивановича» мы заменили на «Игоря Петровича» по фамилии «Котов».

Вдоль опушки мы вместе дошли до особняка соседа. Я машинально перекрестил свою боевую подругу, чмокнул ее в морозную щечку – и почувствовал себя чмом. Потому что должен был проникнуть во двор, как ниндзя, ворваться в дом, как Рэмбо, и напугать всех, как Терминатор.

Приходилось же довольствоваться ролью старого лиса, который семенил на опушке, наблюдая, как молодая и сильная подруга приближается к курятнику.

В первом «курятнике» долго не открывали, и пока Патка нашла кнопку звонка, она явно отбила себе кулачок. Железная калитка приоткрылась, некто, судя по шапке-ушанке, сторож, естественно, дал отрицательный ответ.

«Самое-самое» ожидало в курятнике № 2. Да простит мне Сильвио такое непочтение к его гостеприимному очагу!

Мне показалось, что Паттайя еще даже не успела нажать кнопку звонка, как дверь в массивных воротах распахнулась, будто сработала пружина возвратно-поступательного механизма затвора автомата.

Я прямо-таки нутром почувствовал, что З?мком Сильвио овладела молниеносная группа парней в крепкой экипировке. К ним, кроме уважения, никаких других чувств я не испытывал. Им дали разнарядку, они веселыми кузнечиками перемахнули через забор… И Сильвио не успел позвонить не то что мне, но и своим приближенным… Дверь проглотила Паттайю. Мои круглые глаза в надвигающихся сумерках не горели фосфоресцирующим огнем. И, пригнувшись, я мог бы сойти за большой муравейник со всеми его маленькими радостями и трагедиями.

Прошло пять и десять минут. Я слышал, как «тикает» время на мобильном телефоне. Хотя сознавал, что это галлюцинации слуха. У меня было полкармана сим-карт, которые мне, как тыквенные семечки, щедро отсыпал Бенито. Но мой звонок только раззадорил бы тех, кто застыл «за стеной».

Извечный русский вопрос «Что делать?» натыкался в этой огороженной глуши на смешливый ответ: «Постучи – и вам откроют!»

Я чуть не сделал эту глупость. Те самые хорошие парни, которые, притомившись, наверное, сняли свои каски с прозрачными забралами, тут же распластали бы меня на снегу и, крича мне в оба уха, сообщили, что я «мужчина нетрадиционной сексуальной ориентации», «имею недостаток или избыток хромосом» и родился не у той мамы и без знака Зодиака.

Сильвио наверняка к этому времени уже предложил непрошеным гостям «чай-кофе-колбаса-маца-коньяк-спиртяг»… Конечно, они отказались. Но к полуночи согласятся. Ведь не приедет же «буханка» с горячими термосами от тыловой службы ГУВД Москвы. Разблокировка секретности!

Я помчался к машине по трассе, как спринтер. Все секретные оперативные «отлавливатели» были настроены на цели, которые двигались по направлению к Замку Сильвио. На меня не обращали внимания по определению.

Я не стал раскидывать в стороны маскировочные ветки. Как танки во внезапной атаке не заморачиваются такой ерундой, так и я на черной машине, оставляя за собой загубленную природу и колею в подтаявшей земле, вылетел на трассу. От меня еле увильнул «КамАЗ».

Дорога к замку заняла считаные мгновения. Мне оставалось надеяться, что номер этой машины не значится в черном списке. Наглость – сестра таланта. И мне уповать оставалось лишь на одно: мою госпожу немедленно ждут в посольстве, Кремле, оперном театре, Мавзолее…

А я – ее водитель, блин…

Вдавить сигнальную пипку и жать до одури, пока не только местные вороны от ненависти нанесут воздушный фекалиевый удар, но даже ежи проснутся.

Так я и гудел…

Приоткрылась дверца.

– У вас незаконно удерживается гражданка Таиланда! – с гадким акцентом английского колонизатора проорал я. – Посольство Королевства Таиланд требует немедленно освободить Паттайю… (Фамилию я, к ужасу, забыл!) Именем короля Таиланда Пумипона Адульядета Рамы IX немедленно откройте двери!

Створки ворот бесшумно раскрылись. Я въехал во двор и вышел из машины. Никто не набросился на меня, некому было выкручивать мне руки. Меня встречал Дормидонт. Он сообщил лаконично, что меня ждут.

В зале находились Сильвио и моя Патка.

– Вы перестраховались! – после рукопожатия сказал Сильвио.

– А как же «топтуны», которых мы засекли в лесу? Пришлось сделать хороший крюк.

Сильвио помрачнел.

– Значит, пасут. Тебе надо выбираться. Прямо сейчас, пока они докладывают ситуацию.

Хозяин вытащил из ящика стола пакет и протянул мне. В нем оказался заграничный паспорт на имя Владимира Раевского.

– На ту фамилию, на которую просил.

Сильвио вручил еще один пакет, размером поменьше. Там находилась кредитная карточка и документы к ней.

– Здесь твоя часть суммы за сделку по продаже черного камня, – пояснил Сильвио. – Это удобней, чем таскаться с чемоданом.

– Спасибо. Ты – всесилен!

– Приятно слышать, но я старый и мудрый, чтобы таять от таких комплиментов. Всесилен Всемогущий и… деньги. Чем больше их предлагаешь, тем шире распахиваются глаза и горизонты возможностей.

После этой тирады он вытащил из стола план-схему дачного массива и показал, где мне надо будет нырнуть в лес. Надо отдать должное, идеи Сильвио синтезировал мгновенно. Я должен был пройти перелесок и выйти как раз к придорожному кафе. Туда подъедет уже знакомый мне Крендель. Он отвезет меня на съемную квартиру. Туда же подвезут потом и Паттайю. А дальше он предложил думать самому.

Я крепко пожал руку Сергею Ильичу Воротынскому, человеку с изломанной судьбой. Слова благодарности застряли в горле. Хотя они ничего не значили в ситуации, когда берущий знает наверняка, что никогда не сможет отплатить той же монетой.

Я повернулся и ушел, не оборачиваясь. Паттайя кинулась было за мной, потом опомнилась, провожать не стала: плохая примета.

Дормидонт вывез меня на шоссе, мы проехали около трех километров. Убедившись, что не было «хвоста», он остановил машину. В точности по инструкции Сильвио я прошел через перелесок и минут через десять действительно набрел на придорожное кафе.

Путешествие по лесу, кросс по шоссе пробудили единственное желание: набить брюхо чем-нибудь калорийным. Я заказал стакан перцовки, солянку и шашлык из бараньей корейки. На «карманные расходы» у меня оставалась солидная сумма от выигрыша в казино, на которую вполне можно было купить приличную иномарку.

Едва я расправился с обедом и расслабленно вытянул ноги, как в дверях появилась чугунная физиономия Кренделя. Задевая за столики, он подошел ко мне и тихо сказал:

– Здравия желаю!

Я пожелал ему того же.

Конспиративная квартира находилась в микрорайоне Печатники на двадцатом этаже дома-башни. Из окна открывалась панорама на подернутую серым льдом Москву-реку. Наверное, это место считалось престижным для москвичей. Летом можно было погулять по зеленой травке, а то, приняв для воодушевления граммов сто пятьдесят, и искупаться в мутных водах. А можно было просто любоваться пейзажем, сидя на балконе и попивая чаек.

Мои безуспешные попытки пустить корни в Москве наконец подошли к финальной черте. В глазах Фемиды я стал закоренелым негодяем, федерально разыскиваемым и приносящим массу хлопот правоохранителям.

Насладившись зрелищем из окна, я уселся на диван и незаметно уснул.

Проснулся я от теплого взгляда. Паттайя смотрела на меня и улыбалась своей детской улыбкой. Прямо на ее лисьей шубке, почти по-супружески, мы предались любви.

Мы потеряли чувство реальности. Квартирка в многоэтажке стала для нас как гнездо для счастливых поднебесных птиц – белокрылых аистов. Постоянное предчувствие опасности поблекло, сжалось, осталось лишь легкое ощущение горечи, как после глотка соленой воды.

– Собирайся! – сказал я. – Мы едем на Украину. Оттуда – в Таиланд. В нашем случае удаленный путь будет короче.

– Так сразу? Мне надо забрать вещи из квартиры, которую я снимаю.

– Купим все в Киеве.

Я не стал звонить Сильвио, посчитав, что этот звонок навредит ему больше, чем мне. Ключ от квартиры, по советскому обычаю, оставил под дверным ковриком.

Уезжая, мне захотелось вдруг, несмотря на безрассудность этого желания, напоследок повидать Толю Красницкого. Хотя сам же запретил Патке навестить ее московский очаг.

Мы поймали частника, и он довез нас до Полянки. В армянском магазинчике на углу, который держал хозяин по имени Гамлет, мы купили бутылку водки и любимую закуску Толяна: ливерную колбасу и холодец.

Я сказал Патке, что подожду у скверика: мало ли что, может, там ждет отупевшая от бесцельного времяпровождения засада.

– Если кто остановит, говори, зашла по старой памяти. А Толяну скажи, что хочу повидаться накоротке.

Первой появилась, семеня конспиративной походкой, Паттайя. Она еле сдерживала смех:

– Толян чуть не умер от страха!

И тут до меня дошло, что в спешке мы совершенно упустили из виду, что Патку он воспринял не иначе как пришелицу с того света.

Красницкий примчался, как метеор, чуть ли не в шлепанцах: тренировочные штаны, наспех накинутая дубленка, из-под которой виднелась привычная застиранная футболка с очередным лозунгом (на этот раз – «Русский удар»).

Мы порывисто обнялись. Плутоватые глаза его сейчас были круглыми от изумления.

– Предупреждать надо! Я, когда Патку увидел, подумал, все, крыша съехала. Покойники являются! Доигрался… Черная месса, черная месса… Я тут как раз с сатанистами связался. Как же так все… случилось?!

– Долго рассказывать, – ответил я. – Я и сам не знал. Патку спасла тайская целительница. А потом у меня был смутный период…

– Я знаю, – заметил Толян. – Приходили в твою хибару с обыском, меня понятым заставили быть. Рубашку твою с какими-то пятнами крови забрали. Обрадовались! Сказали, ты обвиняешься в убийстве.

– Не будем о грустном, дружище. Дело сфабриковали…

– А может, пошли в хату? – предложил Красницкий.

– Давай лучше здесь.

Красницкий сразу согласился. Уютные подворотни недалеко от метро были его излюбленными местами для «лакировки» после возлияния.

– Понимаю, – произнес он многозначительно.

На фрагменте от скамейки разложили наше «удовольствие». Пластиковая посуда заменила сервировку.

– По-прежнему работаешь могильщиком? – спросил я.

– По-прежнему там же, – ответил Красницкий. – С кем только не приходилось общаться… А вот с сатанистами, хоть и на кладбище работаю, ни разу. Но они меня сразу приняли в свою секту…

Мы с Паткой были благодарными слушателями. Тем более не надо было рассказывать, то есть что-то сочинять о себе.

– Ритуал приема для меня, учитывая мой стаж на кладбище, по облегченному варианту был, ну, без всяких глупостей, типа черного кота зарезать…

– Скажи, Толян, – спросил я, когда мы выпили за встречу, – зачем тебе все это надо: нацисты, сатанисты, кришнаиты, жириновцы?

Красницкий тут же ответил, видно, для себя давно нашел объяснение, смысл.

– Проникая или, точнее, просачиваясь в каждое новое движение, общество, я ставлю цель выделиться из этой массы, толпы; если хочешь – стать властителем дум. Идеологом… Я тебе говорил, что пишу фундаментальный философский труд о неформальных объединениях постсоветского пространства? Мой труд напечатают лучшие издательства мира.

– Как будет называться? – поинтересовался я.

– «Постсоветский синдром».

– Звучно, – похвалил я.

– Я – кукловод, Володя. Они все – толпа. Они любят себя и млеют, когда о них говорят, а если еще и пишут, как, например, я, то приходят в тихий, но управляемый экстаз.

Мы еще немного поговорили о «современной политике» и неформальных объединениях. Допивать водку не стали, Патка же едва пригубила из вежливости…

Пора было прощаться.

В метро я зайти не рискнул. Благо в Москве частника в центре можно поймать за считаные минуты.

Площадь Киевского вокзала дохнула сырой слякотью, бомжами, розами, шаурмой, жареными цыплятами и дымом вагонных топок. Сновали старушки-«саловозы», лица без национальностей с огромными тюками; ускорение всему движению придавали озверевшие грузчики, бегущие с жуткими тележками «на абордаж» поездов.

В кассе попросили билеты на ближайший поезд до Киева. Оставались только купе СВ. Но лучшего и не надо было.

Как только нас оставили в покое проводники, мы, не откладывая надолго, занялись любовью. Получилось очень романтично. Стук колес нашептывал нам ритм, а вагонная раскачка привносила особый изыск и тонкость ощущений. Никакой отель и рядом не стоял!

Удовольствие общения мы продолжили в вагоне-ресторане. Там, за столиком, накрытым всем ассортиментом, имевшимся в меню, я сделал Паттайе официальное предложение.

– Я хочу, чтобы ты вышла за меня замуж.

Она рассмеялась и спросила:

– Я тебе надоела как любовница?

– Именно потому, что не надоела.

– Я подумаю. Хорошая девушка не должна сразу давать согласие.

Мы тратили деньги в ресторане до тех пор, пока старший официант не попросил нас пройти в свое купе.

– Скоро будет граница с Украиной!

– Но я не собираюсь ее переходить! – заметил я.

– Будут проверять документы.

Пришлось подчиниться.

Пограничник профессиональным взглядом скользнул по нашим паспортам, просмотрел свой секретный список, в котором мы, к счастью, не значились, и пожелал нам счастливого пути.

Таможенник в свою очередь, глянув на наши худые спортивные сумки, даже поленился произнести скороговорку: «Оружие, наркотики, запрещенные вещи везете?»

Как только поезд тронулся, мы снова приступили к любимому занятию, да так увлеклись, что не заметили, как остановились на украинской границе. Проводник громким стуком вернул нас к действительности.

Появился украинский пограничник – прапорщик с рыхлым одутловатым лицом. Он почему-то вслух прочитал мою фамилию:

– Раевский Владимир Иванович! – И добавил: – Редкая фамилия.

Пристально посмотрев на меня, он поинтересовался:

– Вы в пограничных войсках не служили?

– Не приходилось, – как можно спокойней ответил я. – А почему вы спросили?

– Знал я одного Раевского, тоже Владимира Ивановича, он тоже был пограничником.

– Фамилия моя достаточно распространенная, – заверил я.

Вглядевшись в прапорщика, я вспомнил, где видел его. Узбекистан. Термезский пограничный отряд, где я служил в десантном подразделении, а он протирал штаны в отделе кадров. Фамилия, кажется, Крысунько… Его ненавидели лютой ненавистью за то, что он постоянно заворачивал наши наградные листы, находя в них бесконечные нарушения правил оформления. Вот где довелось встретиться…

Прапорщик, еще раз сличив меня с фотографией, шлепнул печать в паспорте и, возвращая его, заметил:

– И голос тоже похож!

Я промолчал. Пародиста не вызывали.

Напоследок «сослуживец» поинтересовался:

– Цель поездки в Республику Украина?

– Туризм! – ответил я и после паузы сорвался: – Ты так и не дослужился до старшего прапорщика.

– Откуда вы это знаете? – опешил погранец.

– Да по погонам вижу.

– Не понял…

– Ну, погоны-то – прапорщика, простого, не старшего, – пояснил я. – Сам знаешь…

Крысунько (точно, фамилия его Крысунько, а звать – не помню) напрягся, в отчетливой тишине послышалось, как поскрипывают извилины его мозга.

Я глянул на Паттайю, она вознесла взор к Будде, наверняка моля, чтобы он послал мне кусочек разума.

– Ты чего – слишком умный? Щас высажу – и будем выяснять.

– Что вы так обиделись? – вспыхнула Паттайя. – Вы очень красивый офицер.

Лесть красавицы растапливает сердце мужчины, как сосульку, сорвавшуюся в костер.

– Мне на старшего послали недавно, – небрежно бросил Крысунько.

Я промолчал, а Паттайя с жаром поздравила его с этой вехой в его жизни.

Как только я захлопнул дверь, Паттайя вопросительно глянула на меня.

– И здесь он меня достал.

– Ты его знаешь?

– К несчастью, да… Как сказал бы Штирлиц, никогда я еще не был так близко к провалу. Служили два товарища: один при штабе, второй – в десантной группе. И как ты думаешь, кто из нас первым получил орден?

– Он? – догадалась Паттайя.

– Правильно! Нюх у него всегда был хороший, где и под кого подлезть… Да бог с ним!

Поезд, набирая обороты, веселее застучал по украинской дороге. Все развлечения на этом закончились, и мы незаметно уснули.

Под утро я проснулся. Мы стояли на унылом полустанке. Режущий свет двух или трех фонарей на столбах вызывал грустные ассоциации, напоминая контрольно-следовую полосу. Прогрохотал встречный поезд, унося несколько сотен чужих судеб. Потом и мы поплыли, оставляя позади дежурного по станции, перрон, бродягу-пса на нем. Мертвый свет фонарей скользнул по лицу безмятежно спящей невесты. Я снова улегся на постель, зная, что вряд ли усну. Как бывает, нежданно вспыхнули и исчезли разрозненные, совершенно не связанные воспоминания. Мать, выглянувшая из окна во двор и позвавшая на обед; рыбалка (уже в зрелом возрасте) на диком озере, на котором ничего не поймали, зато вдоволь накормили комаров; первый школьный опыт с порохом, когда сильно обжег свою руку; развод с Ольгой и глаза дочери, полные слез… И самое раннее осмысленное детское воспоминание: карусель с веселыми лошадками, осликами, собачкой, тигром, барашками, козликами и даже, кажется, дельфином. Во время движения по кругу эти зверюшки то взлетали (так мне казалось), то опускались, вызывая неописуемый восторг. Позднее другие воспоминания о карусели в городском парке насыщались уже драматическими, глазами ребенка, событиями, как то: завладеть, усесться не на несчастного дельфина, а на доброго ослика или замечательную собачку. Детские споры, капризы, желания по этому поводу утихомиривали мамы и папы, обещая в следующий раз посадить ревущее чадо на хребет именно той животине, на которую указал крошечный перст.

Эта детская карусель с возможностью побороться за объект оседлания, за зверька, который послушно прыгает под твоей попкой, давала первый опыт борьбы за лучшее место, за исполнение прихоти.

Карнавальная карусель, как символ безумной гонки, борьбы за место под солнцем… Вскочить на несущегося зверя (какого – не до выбора), оседлать его и не сорваться в ходе бешеной скачки. Но вот пройдет первый круг, за ним – второй, третий, и вдруг осознаешь, что обманут и будет только лишь бег по кругу. Даже если сумеешь на ходу выбить соперника и оседлать его зверя.

…Фирменный поезд прибыл в Киев минута в минуту. По украинскому времени. Мы подхватили свои сумки и ступили на перрон. Раздумывать было некогда. Может быть, вслед за мной уже летела грозная депеша: немедленно арестовать Раевского-Кузнецова и экстрадировать в кандалах в Россию.

Таксист привез нас в международный аэропорт Борисполь. Впереди было католическое Рождество, и я всерьез опасался, что украинские католики раскупят все билеты, предпочтя для празднества Таиланд. Самолет компании «Аэросвит» вылетал в два часа дня.

Нам опять повезло. Как раз оставалось два последних билета на борт, которые мы выкупили, предъявив свои паспорта. Туристическую визу сроком на 15 дней с возможностью продления граждане России имели право получить по прибытии в Таиланд. Единственное условие – надо было иметь оплаченный обратный билет. Так что мне пришлось раскошелиться и на него. Паттайя возвращаться в Россию не собиралась. Я тоже не торопился.

Оставалось еще три часа. В Киеве на улице Лесной в районе Печерских Лавр жила моя бывшая жена Ольга с моей дочерью. Я мог бы навестить их. Но короткая встреча принесла бы одни проблемы. Я напугал бы дочь чужим лицом и прежним голосом (если она еще помнила его). Ольга, конечно, припомнила бы фотографию неизвестного мужчины по фамилии Кузнецов, которую ей показали в МВД Украины. И последовавшие затем отбор крови у дочки для ДНК-анализа, чтобы изобличить страшного человека, который убил ее непутевого папу… Закончилось бы это истерикой и вызовом милиции. Хоть бы одним глазочком глянуть на дочку – единственное, что связывало меня на этом континенте.

Не судьба…

После процедуры регистрации билетов и багажа, таможенного досмотра мы прошли через «кишку» прямо в брюхо «Боинга-767».

По расписанию ушли в небеса. Публика была разношерстная: брюнеты и блондины, длинновласые и лысые, как помидоры, выщипанные фрау и кавказцы, волосатые по-обезьяньи. Ортодоксальные католики не наблюдались. Слышалась русская, украинская, английская, немецкая речь. Лететь среди этой какофонии предстояло не менее четырнадцати часов. Выплыла стюардесса – предвестница затяжного алкогольного возлияния. Она везла передвижной столик, заставленный спиртными и прочими напитками. Я попросил бутылку виски, лед и содовую. Выпили за взлет: я – неразбавленный, а Паттайя добавила себе содовой. «Вискарик» согрел, и мы задремали… Потом мы просыпались на кормежку, пили за предстоящее путешествие, за самих себя.

Под нами в разрывах туч проплывали страны эсэнговии, Афганистан и его величественный горный хребет Гиндукуш, сияющий вечными снегами. Такой же далекий, как уже забытая афганская война.

Мы летели навстречу солнцу – над Пакистаном, Индией, Бирмой, как будто перелистывали страницы огромного атласа.

Во время полета Паттайя рассказывала мне о своей стране – загадочном Сиаме. Мои познания о Таиланде были весьма поверхностны, как и у большинства моих сограждан. Праздность располагает к поглощению, но только не информации. Мне же в Сиаме приходилось бороться за выживание. Я знал, что тайцы – почти поголовно все буддисты, весьма трепетно относящиеся к своей религии. Встречающиеся на каждом шагу изображения Будды, бесчисленное количество храмов, построенных даже в почти необитаемых уголках страны. И целая армия монахов, в соотношении к населению, вероятно, занимающие передовое место в мире. Я решил бесповоротно стать «щирым» тайцем. И тут моя красавица не преминула преподнести «сюрприз»: все тайские буддисты мужского пола, начиная с 20 лет, отбывают хотя бы раз в жизни «духовную повинность» – становятся монахами на срок от двух недель до трех месяцев. Мужчина должен стойко вынести все тяготы аскезы. Упражнениями по системе йогов послушник отрешает себя от мира и переходит в состояние нирваны, в соединение с Буддой. Повторение мантр, концентрация внимания на предметах, уход во внутреннее самосозерцание… Но есть и положительные стороны бытия: особо почетный статус монахов запрещает им заниматься производительным трудом. Они живут фактически на иждивении у граждан Таиланда. Каждому, кто подаст монаху, это благое дело зачтется в будущей жизни. Так что и подающий и принимающий в результате квиты и остаются довольны друг другом. Поэтому для себя я сделал вывод: на самый крайний случай можно побрить голову и пойти в монахи. Но Паттайя категорически не согласилась, так как мое предложение о женитьбе тут же теряло смысл.

– Но ты же не буддист, поэтому такая перспектива тебе не грозит. Ты, кажется, хотел заняться бизнесом: для русских дураков устроить тайский экстрим?

– Кстати, с буддийской аскезой тоже неплохая идея. Бреем наших бездельников и на весь срок турпутевки окунаем в нирвану. Научим жизни. А жизнь по философии буддизма – это страдание, а выход из него – только в углубленном размышлении и познании… Всех – в нирвану!

Патка, слегка охмелев, хмыкнула совсем по-русски и поучительно сказала:

– Ни фига ты не знаешь! У нас умеют радоваться жизни. Вы «русские» – хмурые нытики. А у тайцев знаешь какой общий жизненный девиз?

– Бороться, искать, найти и не сдаваться?

– Нет.

– Всегда готов?

– Это ты про что? В общем, не знаешь. Наш жизненный девиз обозначается всего одним словом «санук». В русском языке, я пыталась найти, нет такого слова. Но перевести примерно можно как «всласть повеселиться», «получить удовольствие».

– Значит, последний раз «санук» у нас был в поезде? – предположил я.

– Сообразительный юноша, – похвалила меня Паттайя. – Но вообще-то у нас это стиль «жизни с улыбкой». Но не такой, как у американцев, – фальшивой и натуженной: «Все – о’кей!»

Она скорчила гримасу.

– Американцы – редкостные засранцы! – поддержал я так, что на меня стали оборачиваться. Впрочем, сочувствующих «звездно-полосатым» не нашлось, и я продолжил тему: – Есть такое слово у русских: «кайф»!

– Знаю, – скривилась Патка. – Оно у вас всегда с водкой связано.

– Я вижу, ты хорошо постигла нюансы русского языка.

– А вот тебе придется изучать тайский, чтобы добиться успеха в бизнесе.

– Под твоим руководством: сначала «санук», потом – урок.

– Наоборот!

Так мы ворковали на протяжении всего полета. Пару раз мы попадали в зону турбулентных потоков, нас швыряло, кидало в воздушные пропасти, и отслуживший свое в американской авиакомпании старичок «Боинг» стонал, трещал, скрипел всеми своими суставами, жалуясь на проклятых украинских буржуев, ждущих его погибели. Но эти невзгоды преодолевались, снова сияло солнце, и попутные ветры прибавляли скорости.

…Мы мечтали, что у нас будет свой дом с маленьким садом, в котором обязательно по тайской традиции поставили бы разукрашенный всеми цветами радуги «домик духа» – чтобы заманить его, затейливого, под свой кров.

– В Таиланде, – пояснила Паттайя, – очень уважают духов, боятся рассердить и выпрашивают у них милости. Дух охраняет территорию. А чтобы он не спал и был добрым, ему приносят еду и питье, цветы и ароматные палочки.

Мы договорились, что выпрашивать милости будет Паттайя, а я – задабривать подарками…

Наконец нам объявили, что мы прибываем в международный аэропорт «Утопао». «Боинг», тряхнув стариной и пассажирской начинкой, приземлился и покатил по бетону аэродрома.

Раздались привычные аплодисменты, кто-то пытался спровоцировать нестройное «ура».

– Что-то мне не нравится название аэропорта «Утопао»: напоминает «утопаю»! – заметил я, не подозревая, что злой рок еще припомнит мне этот каламбур.

Наконец мы ступили на благословенную землю. И если Создатель оставил что-то на Земле от рая, то это Таиланд.

За вход в рай мне для начала предложили заплатить 1000 бат что было в принципе пустяком – около 25 американских долларов. Это была стоимость визы, тут же меня и сфотографировали на память. Мы прошли паспортный контроль, таможню; стеклянные двери раздвинулись перед нами, и мы ступили на другую планету. Мы окунулись в горячий пряный воздух, насыщенный неведомыми запахами, будто очутились под куполом гигантской бани. Единственное, что напоминало матушку-Европу, – горячий асфальт под ногами. Маленькие, как компакт-диски, тайцы для европейцев – сущие инопланетяне, они сновали с муравьиной сосредоточенностью и подвижностью.

Я вспомнил, что Таиланд – страна улыбок, и тут же ощерил зубы. Что касаемо Паттайи, то ей и не надо было напрягаться. Она сияла: живой вернулась из холодной России, откуда ее едва не привезли в виде горстки пепла. Согласитесь, разница существенная, что бы там ни проповедовало буддийское учение. И мне тоже захотелось полюбить от всего сердца эту маленькую страну, прижать ее к себе и почувствовать взаимность. Мне захотелось полюбить короля и королеву Таиланда, почитать и членов его семьи. И никогда, даже мысленно, не пытаться к ним прикоснуться, ибо это страшное оскорбление. (Об этом предупреждают туристов.)

Хотя никто не может так обидеть, как ты сам себя…

Я предложил Паттайе немедленно отправиться в небольшое путешествие. Сесть на кораблик, катер, джонку и поплыть по каналам, созерцать Бангкок, все его пригороды, плавучие рынки, деревни. Паттайя была не против. Она сказала, что ни разу не плавала по каналам. Этим увлекаются бездельники-фаранги (то есть европейцы). Я ей ответил, что это характерно для всех жителей курортных городов: они не купаются в море, не катаются на каруселях, не питаются в ресторанах, не ходят на стрип-шоу. Они круглые сутки зарабатывают деньги на туристах.

На пристани мы наняли небольшое прогулочное суденышко, которое, возможно, еще недавно использовалось как рыболовецкое, но для океана уже одряхлело. Паттайя что-то прощебетала на местном, капитан кивнул, получил от меня задаток, и мы поплыли по зеленой воде канала. Город тоже проплывал по обе стороны, обрастал на глазах небоскребами. Подъемные краны на горизонте выкладывали все новые белоснежные корпуса элитных отелей, транснациональных компаний, хрустальных билдингов. Потом нашему взору открылись золотые пагоды королевского дворца, они сменились особняками с каменными набережными. Постепенно пейзаж становился более романтичным: на зеленых берегах, среди садов и раскидистых пальм, будто на причалах стояли деревянные двухэтажные домики и ждали случая, чтобы медленно отправиться вниз по течению. Возле одной такой затерявшейся среди листвы двухэтажной хижины на подтопленных сваях я приказал капитану остановиться. Впервые в жизни я испытывал ощущение, что время остановилось и мне его просто некуда девать. Впрочем, что-то подобное было в психиатрической клинике – но с одной разницей: время там вообще перестало существовать.

Паттайе я объяснил, что хочу узнать, что за люди живут в этом домишке, который так опасно накренился в сторону канала. Но потом я понял, что это своего рода оптический обман, возможно, специально задуманный. Фокус состоял в том, что над открытой двухэтажной террасой деревянная крыша лежала под острым углом. Да еще перила на втором этаже были развернуты наружу. Будто после схватки тайских боксеров.

Мы причалили, прижавшись гирляндой подвешенных по борту кораблика автопокрышек, к бетонной плите – единственное, что было не деревянное в этой обители водяных духов. Минуты через три-четыре на нижней террасе появился сухопарый старичок, с большими залысинами и внимательными глазками. На вид ему можно было дать и 60 и 90 лет. Тайцы «засыхают», и в течение своей жизни поддерживают примерно один и тот же физический вес. Они радуются тому, что дает им жизнь. Их любимая поговорка: «Плошка риса в день и одна рубашка – этого тайцу достаточно для счастья». В русском фольклоре вряд ли найдешь что-то сходное…

Как думаете, хозяин отреагировал на появление судна со скучающим фарангом? Правильно, он сразу улыбнулся, будто весь день ждал нас. А сам, конечно, подумал: «Какой черт их принес, прервали мое созерцание Текущей Воды у моего Дома, который еще двести сорок лет назад построил основатель их рода, какой-нибудь там Тринь Бум Бон».

Я попросил Паттайю, чтобы она сказала хозяину, что мы хотим переночевать в его хижине, чтобы наутро отправиться на рыбную ловлю. Старичок жестом пригласил спуститься на террасу. Я расплатился с капитаном судна, и мы сошли на деревянный берег домовладения. Пока я разглядывал «обваливающуюся» крышу, Патка разговорилась с хозяином. Закончив разговор, она спросила меня:

– Тебе здесь нравится?

– Пока – да.

– Он спросил меня: у твоего друга нет денег на отель?

– И что ты ему сказала?

– Я ему сказала, что у тебя есть деньги на два отеля.

– Правильно. А он что?

– Он извинился, но поинтересовался, сколько ты будешь платить.

– Хитрая бестия! Думает, разжиревший от денег фаранг за экзотику отвалит, как за пятизвездочный отель! Скажи ему, что он получит двести баксов, но чтоб были чистые постели, свежезажаренная рыба, только не головоногие уроды, зелень, холодное пиво, белое вино и виски за отдельную плату.

Патка безропотно пошла выполнять мое указание (вот что значит «дым отечества»!). А я решил позвонить в далекую холодную Москву. Трубку снял Баздырев.

– Здорово, Паша! Я не напрягаю тебя своим телефонным звонком?

– В сравнении с тем, что было раньше, то не сильно.

– Какие новости?

– Плохие. – Голос Паши был без придури, значит, действительно хреновые. – Искали по моей заявке твой документ, но не нашли. Крутят-вертят твои бывшие коллеги… Но по описи документов в личном деле значилось, что были некие бумаги о производстве особых мероприятий в отношении сам знаешь кого. Мягко говоря, их грубо сперли, эти грифованные документики… Но это еще не все. По линии Интерпола проследили твое прибытие на Украину.

– А убытие?

– Убытие тоже! С добрым утром, Таиланд! Молодец, успел! – похвалил Баздырев и добавил, распаляясь: – Ты всегда был идиотом, Вовка. На кой хрен, скажи мне, ты взял эту долбаную фамилию Раевский? Из миллиарда фамилий ты умудрился выбрать именно ту, которая значится в федеральном розыске по без вести пропавшим.

– Баздырев! Это моя фамилия, под которой я родился, вырос, служил Родине в пограничных войсках, во всех долбаных «горячих точках», в Афгане, в полиции, я имею право, ты слышишь, Баздырев, я умру под своей фамилией. Под этой фамилией мои предки воевали с Наполеоном. А долбаный – это ваш розыск, если пара негодяев в генеральских погонах навесила всем ослиные шоры и вы ни хрена не хотите видеть и понимать…

Я метался по террасе как зверь, пока Патка не повисла на мне и не отняла у меня трубку. И вовремя, я хотел швырнуть ее в тухлую воду.

– Володя, ну не надо, – умоляюще попросила она. – Смотри, из-за тебя уже дом шатается.

Действительно, пол под ногами покачивался.

Я вздохнул.

– Где этот чертов хозяин? Пусть хоть какое-нибудь пойло принесет.

Мне только не хватало перспективы скрываться в этой хижине от тайской полиции, с последующим бегством в джунгли во время тропического ливня.

Принесли початую бутылку виски. Хозяин сказал, что сейчас может предложить только это.

Льда, конечно, не было. И хранил он эту заветную дрянь в какой-нибудь пыльной кладовке. Патка налила мне полстакана, тут же появился ловко разрезанный на дольки грейпфрут (в этом они умельцы, блин). Не успел я выдохнуть и закусить цитрусом, как вновь забулькал телефон.

Это снова был Баздырев. Я оценил поступок: звонок за экватор стоит прилично.

– Я не договорил… Некоего Сычева и М-ского Николая Валентиновича, бывшего полицейского генерала, ты хорошо помнишь?

– Более чем…

– Они сейчас процветают в Госдуме и правительстве. Именно их бесфамильные закорючки – резолюции по твоей забубенной судьбе – мы расшифровали на двух сопроводительных записках.

– Спасибо, Паша, я догадывался, что это их работа. – Голос мой вдруг осип. – Ты так звонишь, необдуманно…

– Кстати, по твоему списку работают. Вераксу грохнули на его явочной хате. Дурак, стал отстреливаться через дверь, ранил одного. Спецназ через окно вошел – и завалили… А я, Вовка, вчера подал рапорт, увольняюсь. Осточертело! У нас тут на Петровке с подачи бывшего министра Грызлова все за «оборотнями» охотятся. Ходят, обнюхивают тебя, понимаешь, а вдруг ты «оборотень» – и грызут-загрызают … Я все думаю, жаль, что нас судьба не свела в другой ситуации.

– Мир тесен. Дай бог, еще сведет. Удачи!

– И тебе тоже.

…Старичок в точности выполнил наш заказ: принес несколько бутылок холодного пива, гору экзотических овощей, фруктов, салаты из бамбука и папайи, жареную речную форель, судака и, видно, решив сделать приятное, что-то еще вроде морского ежа. Появилась и бутылка виски. Набив желудок, мы наконец смогли отвести душу. Мы пили за свободу, за любовь, за землю и за небо Таиланда в отдельности.

Прервал нашу сытую нирвану очередной телефонный звонок. Я вновь испытал желание выбросить телефон в воду, предварительно включив на прием, чтобы нарушитель спокойствия послушал голоса рыб. Но любопытство взяло верх.

В трубке раздался голос Лао:

– Я рад приветствовать тебя, Володя! Как тебе погода в Таиланде? Теплее, чем в Москве, не правда ли? Привет крошке Пат. Ты еще не зацеловал ее до смерти?

– Слишком много вопросов. На какой отвечать?

– Еще один вопрос: твой документ у меня на руках. Хочешь его увидеть?

– А как ты можешь доказать это?

– Мы встретимся – и ты получишь, но с тем условием, о котором мы говорили.

Я попал в тупик и был уже не рад, что связался с Лао. К черту все эти документы, разоблачения и возвращение «на круги своя»!

Лао расценил мою долгую паузу по-своему:

– Если ты боишься, что я заманиваю тебя в ловушку, то это просто смешно. Здесь, в Таиланде, я хозяин, и тебе от меня не спрятаться.

– Хорошо, давай встретимся, – сказал я.

– В Паттайе! – предложил Лао.

– Лучше в Пхукете, – выразил я свое пожелание. – В Паттайе слишком много любопытных русских туристов.

– Хорошо! – не стал спорить Лао. – Я еду прямо на остров! На месте созвонимся.

Паттайя с тихим ужасом смотрела на меня. Она сразу поняла, кто нарушил наш романтичный обед. Добровольно вкладывать свою дурную голову в пасть питону! Надежды на самое мизерное, короткое, как полет бабочки, счастье рухнули с хрустальным звоном.

– Последняя попытка вернуть себя себе, – пояснил я.

Паттайя слишком хорошо знала, чем заканчиваются мои авантюры. Не успел я об этом подумать, как она тут же выразила эту мысль:

– Мне даже страшно подумать, чем закончится твоя очередная авантюра.

Мы, как супруги со стажем, стали синхронно мыслить. Поживем еще – и можно вообще ограничиваться взглядами.

– Почему ты так упорно хочешь возвратиться в свое прошлое? – продолжала ныть Паттайя. – Видишь эту воду в канале? Она течет и уже не вернется…

Не хватало мне еще только философских измышлений из уст маленькой плясуньи.

– Моя очередная авантюра закончится САНУКОМ! – объявил я во весь голос. – Вперед, вперед, навстречу новым приключениям! Патка, ты совсем забыла, что остров Пхукет был тем райским местом, где мы поняли, что созданы друг для друга. Господь благословил нас! Мы возвращаемся туда, где были счастливы.

Я попросил Патку, чтобы она объявила хозяину, что мы уезжаем, и, расплатившись, вышли на дорогу. Водная часть путешествия закончилась. Довольно скоро мы поймали такси, сговорились о цене и тронулись в путь. Нам предстояло вернуться в Бангкок. Удобней и быстрей всего добраться до Пхукета было по воздуху.

С Паткой я экономил уйму времени. Мы сразу приехали в нужный аэропорт, и на последнем самолете компании «Thai Airways» полетели на наш остров. Такого бешеного темпа Патка не выдержала и, как только устроилась в кресле, тут же уснула. Полет занял чуть более часа. Когда мы стали снижаться, я разбудил Паттайю, чтобы она увидела, какое величественное зрелище открывалось перед нами. Остров, скорее похожий на огромную гору, усыпанный сверкающей алмазной крошкой, будто поднимался прямо из пучины Андаманского моря. Оказалось, что Пхукет так и переводился с малайского: «гора».

До отеля «Palmer Beach», в котором Лао предложил встретиться, мы добрались поздним вечером, когда на небе зажглись незнакомые звезды, и среди них – Южный Крест. И выплыл, как лодочка, такой же непривычный месяц – рожками вверх.

Улыбчивая тайка в рецепции, получив оплату за три дня, выдала нам ключи от номера. Мы побросали сумки и тут же наперегонки стали раздеваться, чтобы раньше заскочить в душ. В результате возникла небольшая давка в дверях, и мыться мы стали вдвоем – на манер кошачьей пары, любовно вылизывающей друг друга. Я спросил Патку: «Это – "санук"?» И она подтвердила, самый что ни есть настоящий «санук». Потом я на руках понес ее на постель, и мы вновь продолжили наш «санук».

…Отель располагался на самом берегу Андаманского моря. Мы вышли на балкон. Шум прибоя едва угадывался. В темной морской дали виднелись разноцветные огоньки кораблей. Ночная жизнь была в полном разгаре. Отовсюду звучала праздная музыка, слышался смех, миллионы огней плясали, сверкали, подмигивали отдыхающему люду. Устроители этого нескончаемого шоу постарались, чтобы каждый сантиметр пространства, каждое дерево, куст, дом были наряжены гирляндами лампочек, неоновым светом и прочими полыхающими причудами.

Я позвонил Лао и сказал, что мы уже заселились. Китаец произнес «o’key» и сообщил, что ждет нас в ресторане отеля.

Паттайя на этот раз промолчала. Она ушла во вторую комнату, достала из сумки и положила на столик крошечное изображение Будды. Потом стала на колени и, сложив ладони перед лицом, стала шептать молитву. Не знаю, что она просила у своего бога. Я прикрыл ее дверь и открыл другую – холодильника. Захотелось вдруг ледяного русского кваса, бочкового, на худой конец, бутылочного, из которого можно сделать чудную окрошку. Но в мини-баре был лишь стандартный набор: кока, пепси, тоник, сок, а из спиртных – пиво, джин и какой-то ликер. Пришлось остановиться на пиве.

После совершения обряда Паттайя вновь заулыбалась. Возможно, ее молитва дошла до всевышнего.

– Пойдем, деточка, – я постарался быть как можно ласковей, – наш толстячок собрался разыграть матч-реванш.

Ресторан располагался на открытой террасе. Первое, что мы увидели, – рождественскую елку у сцены. Химическое дерево было, как и положено, украшено игрушками – всякой тайской всячиной: бусами, гирляндами, блестками и живностью, среди которой преобладали слоники, морские звезды и крокодильчики. У елки рок-группа из местных ребят ублажала своей музыкой, и под нее отплясывали люди разных народов и оттенков кожи, среди которых угадывались по-залихватски удалому стилю танца и наши соотечественники. Такие же елочные блестки и гирлянды красовались в прическах и на предметах одежды присутствующих дам.

Лао сидел в уютном уголке. Он приветливо махнул нам рукой. Радости человеческого общения было не избежать. Лао предложил присоединиться к его компании. Мы присели на свободные стулья.

– С Рождеством, – весело поздравил он нас.

– Я не католик, – заметил я. – Паттайя – тем более.

– О, да, конечно. Это Мария у нас католичка.

Я поинтересовался:

– А где же ваша доблестная компания?

– Мария отплясывает с каким-то hohol, – произнес он это слово по-русски. – Шамиль помирает в номере. Вчера выпил много виски.

– А этот ваш гастарбайтер Джоник?

– Джоника, кажется, поймала ваша милиция. Но он будет молчать!

«И надолго», – подумал я, но, естественно, не стал информировать Лао о подробностях.

Подошел официант.

– Ну, что, Патка, шампанского и лягушек в честь праздника?

Ее передернуло.

– Может, лучше ананас?

– Пусть будет ананас.

Лао пристально посмотрел на меня и спросил:

– Меня на московской таможне вытрусили как бабушкину сумку. И нашли черный бриллиант. Пришили мне контрабанду. О сделке знали только трое: ты, твой друг-мафиози и сам Профессор. Вопрос: кто из вас меня сдал?

– Я тебя сдал, – бесхитростно ответил я.

Выщипанные брови Лао взметнулись вверх. После паузы он сказал:

– Хвалю за смелость. Но зачем?

– Хотел посмотреть, как быстро ты выкрутишься из этой ситуации. Согласись, немаловажно убедиться в способностях человека, который дает большие обещания.

– Как видишь, быстро. Камень отдали на экспертизу, и мне его привезут, конечно, теперь с уплатой таможенной пошлины. Безусловно, несколько таможенных чинов получили от меня поощрительные конверты…

Неожиданно появилась, будто свалилась с елки, Мария. Она раскраснелась, глаза сияли хмельным блеском.

– О, и наши голубочки уже прилетели!

За спиной Марии стоял и дышал, как конь, рослый хлопчик, судя по лицу, с Западной Украины.

– Дякую, Марийко, – сказал он, поймал ее ручку и звучно чмокнул.

– Давай, Стецько, – бросила ему Мария и переключилась на нас. – Иду соби и ось чую украинскую нашу мову, пидхожу к парубкам та дивчатам, пытаю их, звидкиля? А то – наши, с Захидной Украины!

– Говори по-русски, тут, кроме меня, никто не понимает, – остановил я национально-эмоциональный поток.

– А я для тебя и говорю! Пошли танцевать, спецназ!

– Может быть, сначала выпьем шампанского за Рождество? – предложил я.

– А я уже выпила! Вот вместе с Лао и со своими земляками тоже – горилку с перцем.

Я кивнул официанту, который стоял за моей спиной наготове. Фужеры на четыре персоны уже были расставлены. Он аккуратно налил и удалился. За радость встречи пить не хотелось, Рождество было праздником лишь для Марии, поэтому я предложил выпить за праздничное настроение. Возражений не последовало.

Я осмотрелся. Публику здесь объединяло одно: жгучее желание в каждое скоротечное мгновение как можно полней, всеми фибрами, впитать шальное курортное счастье. И каждый находил его в своем: в маниакальном стремлении отведать все национальные тайские блюда, которых только по справочникам туриста насчитывалось не менее пятисот; получить сексуально-тропический загар, изжарившись при этом до костей; или, позабыв о море, переключиться на мыслимые и немыслимые экскурсии в крокодиловые бассейны, серпентарии, на слоновьи шоу, к трансвеститам и просто на педераст-шоу, на гору к диким обезьянам, на водопады, ювелирные фабрики, бамбуковые плантации. Или, позабыв жену и семейный очаг, пуститься во все тяжкие в квартале красных фонарей со скользкими, как селедки, массажистками, ублажающими и сверху, и снизу, и так и сяк, – что только лишь снилось в разнузданных эротических снах по месту жительства.

А совершеннейшие тихие негодяи маленького роста, которых сразу определяли такие же негодяи тайцы, но, как правило, разжиревшие, предлагали young lady. Эти малышки, отданные в сексуальное рабство своими изуродованными нищетой родителями, тут же превращались в живых кукол. Что было с ними через год или три, никого не волновало.

Королевство Таиланд – не менее лицемерная страна, чем, скажем, США. (Впрочем, от американцев и научились.) Здесь с придыханием почитают короля и королевскую семью. Здесь время от времени происходят военные путчи, и все с ужасом думают о кровавой вакханалии и низложении короля. Но все заканчивается проездом танков по улицам Бангкока, комендантским часом на три с половиной дня и присягой нового премьера на верность королю. И все делают вид, что не догадываются, что вседержащему скучно просто так снять опостылевшего премьер-министра. Надо нагнать жути и после чего дать ему пинка под зад.

Тайцы очень религиозны. Они почитают Будду, монашествуют, по мере необходимости входят в нирвану. Считается недопустимым сидеть нога на ногу, носком в направлении божества. Считается оскорблением дотрагиваться до головы тайца – ибо она есть вместилище духов. Но, наверное, никто, кроме них, с такой ожесточенностью не колошматит головы друг друга, в том числе и ногами, в своем любимом тайском боксе.

В королевстве не приветствуется публичное выражение любви, поцелуи, хождение держась за руки. Тайские девушки, по правилам приличия, купаются в закрытом черном трико. На манер туркменских и прочих азиатских женщин. Строго запрещен ввоз в страну Таиланд порнографии.

Но где еще, как не в королевстве Сиама, вы увидите ожившую порнографию во всей своей порнопрелести? Подиумы с веселыми стриптизершами, тысячи проституток брошены на потраву пришельцам с Северного полушария, алчным потребителям, для них созданы зоны разврата, праздности, искушения.

Может быть, маленькое королевство «кривых зеркал» должно претерпеть все, чтобы, пройдя унижение, под покровом всевышнего воспрянуть в духовной чистоте?

…Мария плотоядно уставилась на меня. Лицо у нее заметно обгорело: успела отметиться на пляже.

– Я хочу с тобой танцевать. Вот под это танго.

Мне не хотелось танцевать с Марией, мне хотелось вычеркнуть ее из жизни. Хотя бы из своей.

– Спроси разрешения у моей невесты.

Она расхохоталась:

– Поздравляю! Ты уже сам ничего не решаешь?

– Если хочешь – танцуй, – тут же ответила Паттайя.

Я понимал, что сейчас для Патки главным было – вытерпеть, не сорваться, не спровоцировать врага…

Последний раз я танцевал на «высших курсах кройки и шитья». В пограничном училище нам факультативно преподавали классические танцы. Так что станцевать танго или вальс для меня было таким же пустяком, как, скажем, пройтись парадным строевым шагом по плацу. А что касаемо «курсов модисток» – мы бывали приглашаемы на вечера отдыха, где обучали неловких швей (втайне готовых разделить с нами судьбу на границе) тонкостям ритма, движения, поддержек, и, не требуя, конечно, четкого исполнения миниатюрного болео или «восьмерки» очо. Профессиональное танго – это ведь не столько танец, сколько маленький спектакль, который создают двое: со своей интригой, драматургией, своим интимным языком. Впрочем, с модистками это была комедия и слезы.

Какой «спектакль» мне собиралась преподнести Мария, даже предположить было трудно. Ненависть, любовь, разлука, предательство – каких только коллизий у нас не было. А вот потанцевать не успели! Значит, начнем с чистого листа…

Аргентинское танго! Танец успешных и уверенных в себе людей, которые могут свободно насладиться его внутренней драмой. Стиль жизни и стиль риска. Самовыражение, игра, импровизация. Танго – это жизнь в миниатюре.

– Ты готова, вступая в мир танго, открыть новые грани своей души? – обронил я не праздный вопрос.

– С тобой – да!

Под рыдающие аккорды пружинистым шагом мы вышли в центр зала. Часть публики, успевшая насытиться едой и выпивкой, заинтересовалась: «Что это за выскочки?»

Решительное и страстное объятие дамы – начало успеха. Мария тут же настроилась на мой ритм, но еще не прониклась моей страстью. Но я почувствовал, что в танце, как и в сексе, она не новичок. И это лишь возбудило.

– Сейчас покажу тебе, чертовка, что такое русский Ваня в аргентинском танго!

Она не успела ответить, потому что я «предложил» ей сделать совместный хиро (то есть поворот) и тут же – энроске. Она крутанулась у меня, как штопор, ушедший в бутылку с заветным вином.

Как гарцующую лошадку я повел Марию по кругу, неожиданно увлек в центр зала. Ритм нарастал. Со страстью освободившейся мусульманки Мария полумесяцем изгибалась на моей руке, потом – на моем колене, ее распущенные волосы тяжелой волной летали над полом.

На площадке появилась еще одна пара. В вихре танца я сумел заметить, что кавалер был смугл, явно испанского происхождения, а его дама – блондинка, худосочная и белесая, как моль, вероятно, из прохладной Скандинавии. У Тореадора был особый стиль: он отпускал, как бы вырывающуюся Моль, она возбужденно крутилась, будто чуяла запах шерсти. «Заскучав», Тореадор настигал партнершу с решимостью покончить с ней, как с быком на корриде, но, кроме вялого хиро и семенящего мулинете (то есть кругового танцевального движения вокруг партнера), у них ничего завораживающего не получалось.

Салида круссада. Очо назад и очо вперед. Сэндвич. Очо кортадо. Это вытворяли мы. Успех порождает успех…

Наши соперники выдохлись, и, как только мелодия несравненного Фирпо стала стихать, Тореадор, уловив момент, припал на колено перед партнершей, затем гордым гусем увел ее за столик.

Но наше состязание с Марией отнюдь не завершилось.

– Маэстро! – окликнул я солиста. – Non finite! Secondo, double, bis, bis!

Он изогнулся в почтении, и грянуло танго весельчака Тантури. Больше никто не претендовал сразиться с нами. Публика, кто за столами, а кто уже и стоя, аплодировала в такт нашему танго, испытывая вместе с нами ни с чем не сравнимый эмоциональный всплеск. Подъем без спада. Только вперед! Зажигая и поджигая, разя наповал. Русская бесшабашность и украинский задор.

Нам аплодировали огурцеголовые немцы, толстые американцы, прохладнокровные норвеги, каменнолицые голландцы, пучеглазые французы, спесивые поляки, крепкозубые швейцарцы, законопослушные китайцы и, конечно, наши, ни на кого не похожие соотечественники, которые, как дети, радовались любому неординарному событию.

– Знаешь, что такое танго? – на мгновение прижав Марию, спросил я. – Это – вертикальное выражение горизонтального желания! Танец сублимирует все эротические фантазии и желания.

– Для меня ты уже конченый мужчина, – двусмысленно ответила Мария на мои изыски.

Бурные аплодисменты заглушили финальные аккорды нашего танго.

Я джентльменисто повел даму к нашему столику, но на пути из восторгающейся публики материализовался Стецько. Он, кажется, предъявлял на Марию серьезные права. И, как многие представители Западной Украины, был лишен не только чувства юмора, но и способности к ситуативной импровизации. Попросту говоря, «не въезжал».

– Нащо ты танцювала с цим москалём? – спросил он.

Мне стало смешно.

– Мария, где ты нашла этого рогуля??

Стецько недоуменно уставился на меня. Слово «рогуль» или попросту «рог» во Львове и на «Западенщине» обозначало одно: тупое, примитивное создание в человеческом облике. Попросту говоря, быдло.

Пока он соображал, что ответить и на каком языке, Мария устало произнесла:

– Стецько, не надо с ним драться. Он тебя убьет.

И этот произнесенный Марией на неродном языке совет так потряс парубка, что он не нашелся что ответить.

Я оставил их и прошел к нашему столику.

Лао вальяжно похлопал в ладоши. Паттайя изображала скучающий вид.

– Невеста, ты ревнива, как испанская грандесса.

– Можешь дальше идти плясать со своей хохлухой.

– Я буду танцевать только с тобой! Ты – огненный танец живота, а я – шейк дикого лезгина.

Тут грянул бредовый рэп, застоявшаяся публика хлынула в центр зала. Светомузыка добавила жару. Начался, что называется, балдеж.

– Отдышись, – позволила мне невеста. – Попей шампанского…

Официант предупредил наше желание, в фужерах запенилось.

Лао выпил вместе с нами.

– Почему молодежь не танцует? – отеческим тоном спросил он нас.

«Дистанцируешься возрастом, старый паук!» – подумал я, а вслух сказал:

– Еще не время.

Ресторан, как в коктейле, смешал гостей в диком танце. Это был еще не вихрь, не ураган, это было пока лишь «землетрясение». Танцующие прыгали, скакали, извивались, тряслись, кривлялись: каждый на свой манер, темперамент, возраст. Толстые танцевали со спесивыми, огурцеголовые с каменнолицыми, прохладнокровные с пучеглазыми, крепкозубые с законопослушными. Ну а наши, ни на кого не похожие соотечественники, конечно, с евреями.

– Я приглашаю тебя на танец «Преклонение перед божеством»! – прокричал я Паттайе. – Я буду стоять на коленях, а ты будешь воплощать Царицу Южной Ночи.

Патка милостиво кивнула, и я не успел моргнуть, как она уже выпорхнула из-за столика. Я полетел вслед за ней, прямо в центр танцующего безумства. Пришлось встать на колени. Впрочем, только на одно, как перед военным флагом. Чтобы занять чем-то руки, я стал аплодировать в такт музыке. Паттайя закружилась вокруг меня в кавказском танце, потом эта лезгинка ей прискучила, и она плавно перешла на индийский танец живота, впрочем, он тоже не пошел ей – из-за отсутствия оного. И наконец она вошла в ритм, который сочетал все сразу: восточную сказку, энергию heavy metal, огонь дикого танца джунглей. Патка властно подняла меня с земли, я тут же влился в ее ритм, пытаясь зеркально отразить ее движения, но убедился, что это невозможно, и изобрел свой жестокий мужской рисунок танца. Ее руки извивались, как змейки, казалось, под ней был лед, так стремительны и невесомы были ее вращения… Описывать искусство танца – пустое занятие. Нет таких слов, чтобы выразить его гармонию. Можно лишь поделиться испытанными чувствами. И вот ими я был переполнен…

Между тем события в зале развивались все веселее и стремительнее. Группа инициативных танцоров, среди которых преобладали наши соотечественники, надумали перенести рождественскую елку в центр зала. Видно, остро нахлынули воспоминания времен детского сада. Общими усилиями, под гиканье, смех и свист сверкающее пятиметровое сооружение передвинули на новое место…

Откуда-то появились девушки из персонала, одетые под Санта-Клауса. Они раздавали всем гостям смешные рождественские колпаки, красные носы на резинках и за отдельную плату – различные маски: драконов, вампиров, заморских птиц, хищных и травоядных зверей.

И вот вокруг елки закружил хоровод Санта-Клаусов и разной живности и нечисти. В этом вихре разглядеть лица было невозможно: сплошной калейдоскоп масок, улыбок и колпаков. Неожиданно цепь разорвалась, и жгучая брюнетка, направляющая колонну, устремилась к нашему столику, вытащила меня, я подхватил Паттайю, кто-то еще позади нас утянул в хоровод сопротивляющегося Лао; цепь кольца замкнулась, круг стал шире; потом внутри его образовался новый хоровод, движущийся в противоположную сторону. Сколько продолжалось это веселье, сказать было трудно. Когда мы вынырнули наружу из хороводных колец, то увидели за нашим столиком тяжело дышавшего Лао и Марию. Она успела каким-то образом облачиться в костюм Снегурочки, который назвать костюмом можно было с большой долей натяжки: багряно-красная мини-юбка и безрукавка, отороченные белым мехом и усыпанные блестками и сверкающими снежинками.

– Эй, Патка, а не слабо тебе сейчас устроить здесь на сцене рождественский стриптиз? Как в Москве? – залихватски предложила Мария. – Пошли на пару. Ты же тогда соглашалась на дуэт? Чего боишься? Тысячу раз это делала!

– Надо знать время и место. А кто это не соблюдает – теряет и время, и место, – негромко, но внятно ответила Паттайя.

– Умная, что ли? Ладно, тогда я без тебя!

Мария развернулась и решительно направилась к сцене.

– Пошли посмотрим! – оживился Лао.

От такого неожиданного сюрприза он вспотел еще сильнее. Похоже, ему было совершенно наплевать, что у Марии могут быть серьезные неприятности от такого экспромта в местах, не выделенных для оголения телес.

Похоже, это ему было на руку.

– Мы отсюда посмотрим.

Мария не шутила – направилась к сцене подчеркнуто решительным шагом, выдающим нетрезвого человека.

Я вскочил.

– Черт побери, ее надо остановить!

Лао ухватил меня за руку:

– Тебе это надо, дурачок?

– Ее арестуют за нарушение вашей дурацкой нравственности.

Музыканты особо не отреагировали. Решили, что девушка надумала насладить присутствующих своей песенкой. Но когда в зал лихо улетела алая безрукавочка с белой каемочкой, в ее намерениях уже никто не сомневался.

Меня опередил Стецько, который, надо отдать ему должное, не спускал с землячки глаз. Но он даже не подозревал, что Мария решила «отдаться» сразу всей танцплощадке.

Под одобрительные возгласы публики (вот и мужской стриптиз подоспел!) Стецько, громко топая кроссовками по лестнице, взбежал на сцену.

– Нэ трэба, Марийко, нэ трэба! – стал он умолять ее, решительно пресекая попытки стянуть юбочку.

Под напором силищи она быстро сдалась и покорно опустила обессилевшие руки. Но вдруг (коварная мерзавка!), присев, резко сдернула у кавалера шорты. Хорошо, трусы удержались.

Народ повалился от хохота и от того, что случилась известная ситуация в хороводе, когда кто-то тормознул, раскрыв рот на зрелище.

Марийка схлопотала заслуженную оплеуху, в ответ Стецько профессионально получил молниеносную зуботычину. На этом и закончилось. Стецько утащил кралю со сцены буквально под мышкой. Вслед за ними бежал мужчина, который, как флагом, размахивал Марийкиной безрукавкой.

…Что было дальше, трудно поддавалось определению. Бал Сатаны, пир Валтасара, безумие праздности.

Но тогда все воспринималось как пребывание в раю на самом пике вожделения, соблазна, страсти, как доступный и разрешенный сладчайший грех.

В конце концов случилось то, что должно было случиться. Кто-то в вихре танца задел тянущийся к розетке провод, елка обесточилась, остались гореть лишь тусклые светильники. Потом в темноте кто-то споткнулся и повалился прямо на елку, за ним, по принципу домино, другой, третий… И пятиметровое рождественское сооружение вместе со всеми украшениями рухнуло прямо на толпу. Визг, крики, ругань на всех языках мира на какое-то время даже заглушили музыку. К счастью, никто особо не пострадал. Три или четыре человека, попавшие под химическую елку, выкарабкались самостоятельно. Кому-то искусственной хвоей поцарапало лицо, кому-то руку. Чью-то лысину уберег от ссадин рождественский колпак.

Конечно, все можно было объяснить неосторожностью, досадным следствием «несоблюдения техники безопасности». Но уцелевшие, вспоминая этот инцидент, возможно, даже на первый взгляд комичное происшествие, позднее признавали, что он явился предвестником беды. Но в тот момент ни провидцы, ни прорицатели, ни те, кто кичился способностями предчувствовать, не увидели грозного предупреждения, знака беды.

А тогда… Тогда дружными усилиями водворили елку в угол, там, где она и стояла; и праздник продолжился. После падения символа Рождества тут же ушли пожилые и респектабельные. Оркестранты перешли на медленные и спокойные мелодии. Танцующих сразу поубавилось. Впрочем, танцами это можно было назвать с большой оглядкой: в том смысле, что пары глядели не друг на друга, а все оглядывались на плохо укрепленную на подставке елку…

Мы договорились с Лао встретиться за чашкой кофе в 8.30 утра на открытой террасе второго этажа.

…Остаток ночи я предложил Паттайе провести на набережной.

– Мне страшно, Володя, – сказала она, когда мы остались наедине. – Не верь этому человеку.

– Я не верю этому человеку. Если бы он хотел меня ликвидировать, он давно бы это сделал. На этот раз он хочет использовать меня по-крупному, с дальним прицелом. И давай оставим этот разговор…

Прибой тихо шелестел, окатывая мельчайший коралловый песок. Подумалось, что на Черном море, особенно там, где берег усыпан галькой, волны создают гораздо больше шума. А здесь, на райских берегах, все до мельчайших деталей продумано природой для безмятежного существования.

Неожиданно за кронами деревьев на лужайке мы увидели слона.

– Смотри, как здорово придумали! – не удержался я от детского восторга.

Слон, точнее, его скульптура в полный рост была искусно выстрижена из лиан, по виду напоминавших плющ.

– Это новая мода, – пояснила Паттайя. – Пожалуй, лианы – это последнее, из чего только не создавали изображение слона.

Рядом стояли еще два слоника из листьев, размером поменьше.

– Тайцы – трудолюбивый народ, – похвалил я.

– И талантливый. Только вы, европейцы, не всегда хотите это признавать.

– Самая талантливая для меня – это ты!

…Мы рухнули в постель, когда уже начало светать.

Я чуть не проспал встречу. Паттайя лежала рядом, свернувшись клубочком, как котенок. Простыня сползла, обнажив смуглое бедро и грудь. Я обнял ее, подумав, что вот это и есть счастье, когда рядом с тобой есть маленький преданный человечек. Паттайя, не просыпаясь, прильнула ко мне. Я тихо встал, быстро сполоснулся в ванной и направился к «друзьям».

На террасе, кроме скучающих за столиком Лао и Шамиля, никого не было. Народ ринулся на пляжи.

Шамиль сидел ко мне спиной. Мне вдруг захотелось проверить его реакцию.

– Сержант Раззаев! – рявкнул я по старинке. – Смирно!

И Шома вскочил как ужаленный! Потому что голос первого командира, сколько бы лет ни прошло, въедается до мозга костей и срабатывает, как рефлекс.

Поняв, что оконфузился, он рухнул на стул и разразился безадресной бранью. Лао корчился от смеха. Успокоившись, он произнес:

– Значит, ты был у него командиром? Может быть, и сейчас станешь… Не против?

Я промолчал.

Шома тоже молча проглотил выпад Лао. Видно, «акции» его пошли на понижение.

– Ты обещал показать мне документы, – напомнил я.

– Они там, – ткнул пальцем Лао в узкий изящный кейс, стоявший под столом.

– Я горю от нетерпения…

Лао положил кейс на столик, крутанув колесиками замков, набрал шифр, открыл и извлек черную кожаную папку. Неторопливо, оценивая сладость момента, потянул замочек-«молнию», будто платье расстегивал на красотке. И уже из папки вытащил запечатанные в целлулоид бумаги.

Первым на обозрение (так и хотелось сказать – «на аукцион») был выставлен тот самый краеугольный, судьбоносный, роковой, фатальный – и жизнеутверждающий для меня сейчас документ Министерства внутренних дел России под грифом «Секретно». Моя фотографическая память запечатлела его вплоть до запятой. Это было распоряжение о применении мер государственной защиты. То самое, сомнений не оставалось…

МИНИСТЕРСТВО

ВНУТРЕННИХ ДЕЛ

РОССИЙСКОЙ ФЕДЕРАЦИИ

(МВД России)

Москва Секретно № 0324

12 мая 200…г.

О применении мер государственной защиты

РАСПОРЯЖЕНИЕ

На основании приказа начальника ГУБНОН МВД РФ № 023-4 от 2 апреля 200… года «О проведении оперативно-розыскных мероприятий по установлению и пресечению каналов сбыта наркотических и наркосодержащих веществ транснациональной ОПГ…» и п.4 – о привлечении к оперативно-розыскной деятельности бывшего сотрудника налоговой полиции (ФСНП РФ) Раевского Владимира Ивановича, в целях обеспечения государственной защиты указанного лица

ПРЕДЛАГАЮ:

1. Главному управлению по борьбе с незаконным оборотом наркотиков СКМ МВД России обеспечить конфиденциальность сведений о защищаемом лице в установленном порядке.

2. Паспортно-визовому управлению СОБ МВД России выдать комплект новых документов на имя, фамилию и отчество «Кузнецов Владимир Иванович»: общегражданский паспорт, заграничный паспорт, свидетельство о рождении (согласно специальному Поручению).

3. Службе тыла МВД России обеспечить переселение Раевского В.И. (Кузнецова В.И.) на другое место жительства (за счет специального фонда МВД).

4. Медицинскому управлению Службы тыла МВД России обеспечить подбор специализированной клиники пластической хирургии для проведения Раевскому В.И. (Кузнецову В.И.) операции по изменению внешности.

5. Финансово-экономическому департаменту Службы тыла МВД России оплатить расходы на проведение пластической операции указанному лицу в установленном порядке.

6. Контроль за выполнением настоящего распоряжения возлагаю на себя лично.

Заместитель Министра внутренних дел

Российской Федерации

генерал-лейтенант милиции

(подпись)

* * *

– Ну как? – весьма довольный собой, спросил Лао. – Все подлинное, не tufta! – использовал он русский лексикон. – На золотом бланке…

Золотая птичка – двуглавый орлик на «гумаге» – была почти в моих руках. Действительно, документ, подписанный замминистра, как и положено, на пронумерованном бланке и с золотым тиснением.

«Птица счастья завтрашнего дня». Точнее, вчерашнего…

Мне предлагалось вернуть, точнее, купить свое прошлое в обмен на авантюрно-непредсказуемое будущее.

– Ну, и во сколько тебе обошелся этот «раритет»? – спросил я, зная, что Лао все равно не скажет правды.

– Не дороже денег. Дороже сейчас для нас – взаимное доверие. Итак, я позволю кратко изложить ситуацию, в которой ты сейчас находишься. Документ – в моих руках. Копии не существует. Управление по борьбе с наркотиками, на которое ты работал против нас, расформировано. Точно так же расформирована налоговая полиция, в которой ты был капитаном. Замминистра внутренних дел, который подписывал это грозное распоряжение, давно уволился и делает бизнес за границей. Твой пластический хирург, я наводил справки, тоже где-то за границей скрывается. Позарился на хорошие заработки, стал делать пластические операции бандитам. В какой-то момент ему намекнули, что он слишком много знает… А может, уже и ничего не знает. Бандиты – люди неблагодарные… Да, кстати, забыл показать тебе еще четыре документа.

Лао извлек из черной папки четыре листка. Это были письма, подписанные заместителем директора налоговой полиции генерал-лейтенантом налоговой полиции Н.В. М-ским в адрес МВД России – соответственно в Главк по борьбе с незаконным оборотом наркотиков, Службу тыла, Финансово-экономический департамент, Медицинское управление и Паспортно-визовое управление. Выражалась просьба «в целях соблюдения секретности проведенных мероприятий по государственной защите Раевского В.И. и в связи с тем, что все, касаемые в этой части документы сосредоточены в секретном архиве ФСНП РФ, выслать секретной почтой "Поручения по проведенным мероприятиям" (то есть по выдаче новых документов, получению нового жилья и проведению пластической операции по изменению внешности). В общем, чтоб не осталось никаких следов. Умно, ничего не скажешь!

– Вот видишь, – удовлетворенный произведенным впечатлением, продолжил Лао, – твои бывшие начальники постарались, чтобы о Раевском и воспоминаний не осталось. Ты – никто и нигде… Ах да, забыл, извини, ты же находишься в федеральном розыске! Нормальный статус приличного гражданина… В общем, думай. Пора, Владимир Иванович, принимать решение. Я отдаю тебе пакет документов, мы подписываем строго конфиденциальное соглашение, хочешь, золотыми буквами. Ты снова станешь Раевским, или Кузнецовым, или Михельсоном, кем хочешь. Мы находим тебе опытного адвоката, он затевает судебное дело, по необходимости можно привлечь прессу. Это будет бомба. Тебя восстанавливают во всех правах, ты возвращаешься на Маросейку, 12, в нынешний наркоконтроль. Тебе возвращают звание, дают новое – досрочно. Перед тобой извиняются, ведь это именно твои налоговые полицаи упекли тебя в Бутырку… Тебе выплачивают приличную компенсацию, лишь бы о твоей фантастической истории не пронюхали журналисты. И вот ты снова служишь закону. И нам тоже… Злоупотреблять заданиями не будем, золотую курочку беречь надо. Так говорят русские? Мы будем продвигать тебя до генеральских погон. И самое главное – ты сможешь отомстить системе, которая превратила тебя в убийцу, зэка, психа. Решайся!

Из этой же черной папки Лао достал два плотных мелованных листа, обрамленных по периметру золоченым восточным орнаментом. Первый лист на английском и русском языках был озаглавлен: «СОГЛАШЕНИЕ О СОТРУДНИЧЕСТВЕ». Далее на английском следовало, что я такой-то, такого-то года рождения, обязуюсь следовать договору, и в частности… Далее достаточно подробно были расписаны мои обязанности по предоставлению информации.

– Торжественное обещание предателя! – оценил я проект. – А ты не боишься, что я стану вести двойную игру?

– Ты можешь вести хоть тройную игру. Но твоя работа будет оцениваться по наркотрафику. По объемам перевозок грузов. Ты будешь сообщать о проводимых операциях против нас и наших партнеров. А мы будем для отчетности сбрасывать тебе мелкоту, которая не будет знать нашей сети и наших маршрутов.

Лао придвинул мне листы с каемкой. Присмотревшись, я увидел, что в орнаменте изящно вплетены извивающиеся змейки.

– Надо всего лишь переписать этот текст на русском языке, – пояснил Лао. – И расписаться…

– А под какой фамилией?

Лао призадумался.

– Под двумя – Кузнецов и Раевский… Поработаешь года три-четыре на нас. Купишь на Пхукете виллу. Что еще нужно для счастья: белоснежный коралловый песок, изумрудное море, красавица жена…

Напоминание о Паттайе из уст мерзавца Лао как резануло. Он тоже заметил, что Патка уже давно терпеливо ждала меня в дальнем углу террасы.

Я сказал, что ответственные решения надо принимать на свежую голову и, окликнув Паттайю, сообщил «компаньонам», что хочу освежиться в море.

На пляже мы быстро разоблачились. На мне были плавки «командора» с пятью звездами на бедре, а Паттайя, стянув джинсы и футболку, оказалась в приличествующем тайской девушке облегающем черном трико, правда, укороченного варианта.

– Ты похожа на подводного диверсанта! – похвалил я.

Взявшись за руки, мы вошли в лазурную и теплую, как в озере, воду. На море не было ни морщинки. Мы не проплавали и пяти минут, как почувствовали, что вода буквально уходит из-под ног. Отлив был такой стремительный, что исчезающее море пенилось, как пиво. Оно будто сделало гигантский вдох. За считаные минуты вода ушла от берега метров на двести и обнажила песок. Отдыхающие, особенно дети, с визгом и восторгом восприняли этот неожиданный подарок природы. Все бросились собирать кораллы, всевозможных размеров моллюсков, трепыхающихся в маленьких лужицах рыбок. Прямо у наших ног сердито затаился, выставив иглы, морской еж.

– Это нехорошо, – серьезно произнесла Паттайя. – В это время прилива не должно быть. Скоро пойдет большая волна. Я знаю!

– Ты уверена?

– Да! – раздраженно ответила Паттайя. – Надо предупредить людей!

Тут я увидел Марию в алом купальнике со своим новым другом Стецьком. Они самозабвенно собирали ракушки.

– Мария! Сейчас за отливом пойдет большая волна. Немедленно уходите, Паттайя сказала, она знает…

– Ага, хитрые, а сами все ракушки соберете, – весело отказалась она. – Смотри, какую нашли!

Она показала раковину размером с хороший мужской кулак с нежно-розовым перламутром изнутри.

– Ну, и черт с вами!

Стецько недовольно покосился на меня.

Я вздрогнул, когда Паттайя закричала что есть силы:

– Go away! Danger! Big waves! Tsunami!

Я тоже подключился, но и моя мощная глотка не возымела эффекта. На нас смотрели, как на умалишенных, к тому же разрушающих своими криками райскую прелесть морского утра. Цивилизованная Европа всегда предпочитала выполнять лишь официальные инструкции и предписания. Мы же своим видом никак не походили на местный персонал.

Лишь одна семейная пара с двумя малышами, собрав вещи, торопливо покинула пляж.

– Ну, я не знаю, как им еще объяснить, – в отчаянии произнесла Паттайя. – Это цунами! Оно всегда начинается с резкого отлива… Хотя, может, пронесет. На море цунами бывает слабее, чем в океане…

– Смотри! – не удержался я от возгласа.

На линии горизонта моря появилась полоска, будто тщательно приглаженная складка. Беззвучно двигаясь к берегу, она стала похожа на светлую кайму, вроде меховой оторочки вчерашнего Марийкиного костюма Снегурочки.

– Пошли в отель! – не выдержал я.

Лао и Шамиль сидели на террасе в тех же позах и о чем-то лениво переговаривались. Только документы были вновь упакованы в кейс.

– Как водичка? – игриво спросил Лао.

Шамиль при моем появлении снова закаменел. Не мог простить мою «проверку на реакцию».

– Мало не покажется, – ответил я. – Прогнозируется цунами.

– Ну что ж, посмотрим отсюда за разгулом морской стихии… Ну, ты как, решился? – после паузы напомнил он. – Кстати, знаешь, кто первыми облюбовали Пхукет как место для отдыха? Американские вояки, они проходили здесь реабилитацию и быстро смекнули, что лучшего места в мире просто не существует. Тебе, как бывшему военному, тоже должно понравиться «бросить здесь кости».

– Звучит двусмысленно, – усмехнулся я.

Солнце жарило все сильней, в синем небе – ни облачка. Наш «саммит» достиг точки кипения. Я должен был дать ответ. Паттайя стояла неподалеку от нас, облокотившись на балюстраду.

– Смотрите! – неожиданно позвала она.

Я вскочил, вслед за мной нехотя поднялись Шамиль и Лао.

Светлая кайма на горизонте превратилась в белую кипящую волну, стремительно надвигающуюся на берег. Но люди на пляже, похоже, не сознавали опасности, как завороженные продолжали смотреть на неожиданное зрелище. И вдруг волна как обезумела: подхватила и погнала перед собой с огромной скоростью лодки рыбаков, парусники, корабли, так мирно и естественно дополнявшие морскую идиллию. Лишь тогда пляжники запоздало осознали коварную силу стихии. Женщины, мужчины, подхватив детей, в панике бросились к набережной. Могучий рев морского вала, как от снижающихся самолетов, заглушил крики ужаса. Не дойдя до берега, волна вздыбилась двенадцатиметровой белой стеной и взорвалась, обрушившись на пляж мегатонной мощью и в мгновение уничтожив прибрежные постройки, набережную. Очередным, кроваво-коричневого цвета взрывом волна смыла с лица земли вторую линию – пальмы, деревья, лужайки, кусты и саму почву.

В реве стихии смешались жуткие тысячеголосые крики, треск проломанных стен и крыш, грохот падающих столбов…

Будто для фронтального прорыва стихия собрала воедино с набережной и улиц сотни автомобилей, подняла их на гребень и швырнула на людскую массу. Следом, вторым эшелоном обрушились рыбацкие лодки, парусники, прогулочные корабли. Словно в кошмарном фильме они врезались в здания, в пальмы, в груды автомобилей, которые, как спичечные коробки, переворачиваясь, плыли по улицам.

Пенистый поток проносил мимо нас тысячи обломков киосков, снесенных построек, пляжных настилов, надувных матрасов, вырванных с корнем кустов, машин, и среди этого месива, в котором все больше и больше появлялось мертвых тел, плыли, стараясь удержаться за деревья, доски, обломки мебели, паукообразные пни, обреченные люди. Мы ничем не могли помочь им. Первый этаж нашего отеля сразу затопило, постояльцы в панике перебрались на второй этаж; многие, как и мы, стояли, оцепенев, на террасе и смотрели, как буквально под ногами кипели серо-коричневые воды и пальмы отбивались от них ветками-лапами.

Пляж исчез. Вдруг метрах в ста от нашего отеля, среди бушующих волн я увидел Марию и ее дружка Стецька. Они делали отчаянные попытки удержаться за ствол пальмы. Это была, несомненно, она: мокрые черные волосы и мелькнувший красный купальник. Стецько после нескольких попыток сумел уцепиться за ветви пальмы, а Мария, держась за ствол, никак не могла дотянуться до ветвей, хватала его то за плечо, то за руку. Она обессилела и очень мешала парубку. В какой-то момент он резко оттолкнул ее, она отпустила ствол, пучина тут же подхватила ее, понесла в море и тут же поглотила…

Мы не поверили своим глазам. Только что Мария была жива, весела, строила планы, флиртовала… И вдруг бессмысленно и просто исчезла. Будто никогда и не существовала.

– Какая же скотина! – тихо произнесла Паттайя.

– Если он выживет, я его утоплю! – мрачно пообещал Лао. Он побледнел, у него заметно тряслись руки.

Лишь Шамиль не выразил никаких чувств, попыхивал сигареткой и явно любовался безумной разрушающей силой потопа. Может, вспоминал свой кровавый вояж в Первомайский времен чеченской войны…

Тем временем Стецько, освободившись от обузы, по-обезьяньи вскарабкался на вершину пальмы и затих.

– Мне кажется, что это кошмарный сон, – дрожащим голосом произнесла Паттайя. – Сколько людей погибает, и ты ничего не можешь сделать. За что всевышний наказал мою страну?

– Туристам больше досталось…

Я тоже не мог избавиться от ощущения нереальности происходящего. Клокочущие потоки, взбесившаяся вода, сметающая все на пути, крики, стоны, смерть – все мелькало, как в апокалипсическом сне, как в хаотично склеенном фильме безумца-режиссера.

Будто чудовище-гигант сгребло огромными ручищами отели, машины, лодки, корабли, людей, бросило в гигантскую бочку, потрясло что есть силы и высыпало наружу.

…Кто-то из собравшихся на террасе обитателей отеля включил радиоприемник. Диктор вещал на английском языке.

«Первый и самый мощный подземный толчок произошел около часа ночи по среднеевропейскому времени в акватории Индийского океана в Андаманском море. Его сила достигала 8,9 балла по шкале Рихтера. Он явился, как предполагают, причиной разрушительной волны-цунами, которая через несколько минут достигла суши – в первую очередь острова Суматра, потом Малайзии, Таиланда, Мьянмы, Индии, Шри-Ланки и Мальдивских островов. Очевидцы свидетельствуют, что вода внезапно стала отступать от пляжа, а затем образовалась огромная волна. Спаслись те, кто за эти несколько минут смогли убежать. Есть человеческие жертвы и разрушения…»

– Слышала, не только твою страну «наказали»! – заметил я мрачно.

– За первой должна быть и вторая волна, – упавшим голосом отозвалась Паттайя. – Мне бабушка рассказывала. Такое цунами было лет сорок назад.

– Переживем и второе, – оптимистично произнес Лао. К нему уже полностью вернулось самообладание.

Приливная волна явно достигла высшей точки. И тот же стремительный поток понесся уже обратно к морю, унося с собой еще большее количество обломков, плавающего мусора, искореженные машины, холодильники, мотоциклы, мебель, деревья и, что самое страшное, сотни мертвых тел. Больше всего среди них было детских.

– Лучше всякого театра! – изрек Шамиль. Он облокотился на балюстраду и стряхивал пепел в мутный поток. – В искусстве главное – подлинность. Наверное, так же чувствуют себя грешники в аду…

Что мне стоило сейчас схватить Раззаева за ноги, швырнуть в кровавый поток и одним мигом рассчитать его за все его грехи. С не меньшим удовольствием, под изумленные взгляды ошалевших от страха постояльцев, я бы отправил в соленую «магму» и жирного Лао. Но я не господь бог, не архангел Михаил, чтобы отправлять в ад, не верховный судия и не палач, чтобы выносить и править приговор.

Я зарекся – не проливать больше человеческой крови…

Природа издевалась над нами и показывала, как мы слабы, как ничтожны достижения нашей цивилизации, которые казались нам такими могущественными. Мы, дети разных народов, как зверюшки на Ноевом ковчеге, сгрудились на террасе; с запозданием до каждого из нас дошло, что мы оказались в мышеловке. Мы стали узниками отеля и со страхом ждали, когда море сделает очередной выдох, чтобы, слизнув уцелевших, собрать новый жертвенный урожай.

Уже знакомый гул, извергнутый из пучины, возвестил явление второй волны. Она несла в себе невообразимую окрошку из мусора человеческой цивилизации, растительного мира и мертвых тел.

Никто из нас, окаменевших от ожидания, даже не успел понять, что произошло. Волна внесла, буквально швырнула на террасу перевернутый вверх колесами автомобиль и с силой ударила его о стену. Я лишь успел заметить его нелепый желтый цвет и содрогнуться от душераздирающих криков. Шквал сбил нас с ног, я прижал к себе Паттайю, машинально схватил злополучный кейс, нас тут же поволокло по течению. Краем глаза успел увидеть Лао, он судорожно вцепился в столик. Шамиля, стоявшего у балюстрады, наверное, смыло сразу. В считаные мгновения вода затопила отель по самую крышу. Нас с нарастающей силой понесло в сторону от моря, в глубь острова. Течение волокло нас, как мусор, – увы, вдалеке от других отелей. На их крышах, как вороны во время ненастья, сидели люди.

Паттайя крепко вцепилась в меня, и я понял, что мне надо расставаться или с ней, или с чемоданчиком. Я отпустил его без сожаления, и мое засекреченное прошлое отправилось в самостоятельное плавание, чтобы больше никогда ко мне не вернуться.

Среди взбесившейся воды чувства, мысли, ощущения становятся простыми, как черно-белое кино. В этом аду Паттайя была единственным существом, которое являлось смыслом моей жизни. И если мы не спасемся, бултыхаясь в грязной воде, то уйдем в глубину вместе, навсегда крепко обнявшись.

Вода несла нас с такой силой, что не имело никакого значения, умеешь ты плавать или нет. Паттайя ухватила мою футболку рукой, а второй делала отчаянные попытки остаться на плаву. Мы стали единым живым, пока еще дышащим реактивным снарядом. Пару раз я пытался ухватиться за стену затопленного дома и лишь обдирал ладони. Буквально чудом мы уворачивались от торчащих обломков оцинкованных крыш, разбитых витрин, столбов. Мы были на «скоростной дороге»: наткнешься на что-то твердое – и ты мертв… Удержаться на поверхности волны было все труднее, Паттайя явно ослабела, она наглоталась воды и, задыхаясь, умоляла:

– Оставь меня, а то погибнем оба.

Но я лишь крепче, мертвой крабьей хваткой сжимал ее руку.

Наверное, мы бы утонули и течение унесло бы нас вместе с другими телами утопших. Спасло нас чудо. Это был плывущий островок зелени. Мы вцепились в него, постарались забраться повыше, но так, чтобы не отправить его ко дну. Лишь придя в себя, с изумлением увидели, что это был наш зеленый слон, доброе чудище, рожденное тайскими садовниками из растения, похожего на плющ. Унесенный стихией со своей лужайки, он тоже стал невольной жертвой, плывущей на боку неведомо куда. Я поблагодарил бога и тайских кудесников, которые поместили внутрь слона не только проволочный каркас, но и другое наполнение, вроде пенопласта, позволявшего уверенно держаться на плаву. Я заставил Патку влезть на бок нашего спасителя, сам же решил по примеру романтичного героя с «Титаника» остаться в воде, держась за каркас. Благо смерть от замерзания мне не грозила: вода была теплой, как суп. Я поймал доску, бросил ее Паттайе с наказом рулить и отталкиваться от препятствий, которых, как на слаломе, было с избытком.

Люди спасались, как могли. Мы видели слона, наверное, из местного слоновьего шоу. Он плыл, как корабль, а на его спине, съежившиеся от страха, сидели четверо детишек лет шести-семи: две девочки и два мальчика.

– Слон их спас! – пробормотала потрясенная Патка. – Он сам, сам их спас! Он посадил детишек на себя, он их вывезет на сушу! Ты понимаешь?! – Паттайя начала всхлипывать, ее затрясло. – Слоны лучше людей, умней, только они сказать ничего не могут и нам все прощают. А люди, люди не стоят слонов. Он их спас, понимаешь?

Паттайя закрыла лицо руками, она содрогалась от рыданий и все повторяла:

– Он их спас! Он их спас. Они лучше нас…

– А ну, кончай истерику! – грубо прикрикнул я. – Следи за фарватером! А то мы с нашим слоником напоремся…

Патка послушно взяла доску. Течение вдруг замедлилось.

Слон-спасатель уловил этот момент и усиленно заработал ногами. И поплыл-поплыл, пока не ступил на твердую почву. Детишки на его спине поняли это и радостно загалдели. Потом слон устало приблизился к подтопленному одноэтажному дому. И стало ясно, что свою миссию он выполнил.

Патка тут же успокоилась, виновато посмотрела на меня.

– Эх, жаль, что наш слоник ножками не шевелит, а то мы бы тоже зацепились за тот дом, – заметил я. – Ничего, где-нибудь да причалим.

Недолгий «штиль» закончился, пошел отлив, и нас потянуло в сторону моря. Небывалые, фантастические зрелища, достойные времен Всемирного потопа, представали перед нами. Мимо нас проплыл старик-таец, мертвой хваткой вцепившийся в бревно. Приглядевшись, мы с ужасом поняли, что это трехметровый крокодил. Рептилия явно была настроена миролюбиво. Знала, что главное пиршество у нее впереди.

Мы видели двух обессилевших, мокрых, как промокашки, белокурых девчушек, буквально повисших на огромном питоне. Тот, приподняв голову, величаво плыл в сторону уцелевших пальм.

Мы видели обезумевшую женщину, вцепившуюся в огромный пень, вывороченный волной. Почему-то запомнились ее ярко-красные накрашенные ногти. Глаза несчастной блуждали, она икала и повторяла одно и то же слово:

– Джесси… Джесси… Джесси…

Отливная волна все более усиливалась, наш зеленый плот закручивало в водоворотах. Переменчивая судьба грозила унести нас в открытое море. А там – вариантов не счесть. Или выживать на ловле рыбы (неясно только как), или самим быть сожранными акулами. Я стану первым. Зримо представилось, как зубастые твари, покончив со мной, дербанят нашего слоника, чтобы добраться до моей невесты и слопать ее аппетитное тело.

Бр-р…

Мы старались не смотреть на мертвые тела. И неожиданно увидели живых. Метрах в пятидесяти от нас молодая пара с девочкой отчаянно пыталась удержаться на плаву. Как и нас, их несло течением в никуда. Ребенок ухватился за шею отца. Силы у всех троих давно иссякли. Вряд ли они продержатся хотя бы несколько минут.

– Греби к ним! – крикнул я и сам стал, как мог, толкать наш плавучий остров.

Я сознавал, что наш плот из плюща, если все попытаются забраться на него, сразу пойдет ко дну. К тому же течение усиливалось. Мы видели, что силы покидали молодую женщину. Волны окатывали ее с головой, она выныривала, отчаянно размахивая руками, снова исчезала под водой. В какой-то момент ее голова больше не появилась на поверхности. Прошло мучительно долгое время. Но она так и не вынырнула. Мужчина, плывший с ребенком впереди, все понял, закричал, инстинктивно рванулся на помощь, назад, против течения. Он не увидел страшной опасности, которую увидели мы: течение несло его прямо на бетонный столб.

Мы закричали в два голоса, на английском и русском:

– Осторожно! Опасность!

Но он ничего не слышал и не понимал. Что может быть страшней внезапной, на глазах, гибели жены? Только смерть ребенка, его дочери, которая из последних сил держалась за его шею.

Он мог бы увернуться от опасности… Но ангелы-хранители не спустились с небес к этой семье в черный день цунами. Лишь в последнее мгновение мужчина, осознав обреченность своих попыток спасти жену, повернулся, чтобы вновь с дочкой плыть по течению, но было поздно. Он сильно ударился о столб виском и тут же ушел под воду. Прошли невыносимо мучительные мгновения, и, к счастью, детская головка появилась над водой. Инстинкт сработал, девочка разжала руки, отпустив уходящее в глубину тело отца. Она попыталась ухватиться за столб, который погубил ее папу. Но сил не хватило, ее слабые ручки соскользнули, и девочку тут же подхватило течение.

Вся бессмысленность моей жизни вдруг предстала ярко, как вспышка. В доли секунды я понял, что она будет окончательно и бесповоротно никчемной, если девочка погибнет на моих глазах. Ее жизнь стала в одно мгновение смыслом моей жизни.

С силой оттолкнувшись от «острова», я поплыл, моля всех святых, чтобы она еще чуть-чуть продержалась на воде.

– Держись! – кричал я, задыхаясь.

Я успел схватить девочку, когда она уже почти захлебнулась. Она вцепилась в мою футболку, я был благодарен, что не за шею, и со всей мочи, загребая, как Тарзан, поплыл к «острову». Последние метры были самыми трудными. Течение уносило меня быстрее, чем нашего слона. Зримый, но удаляющийся «остров», стал символом нашей с девочкой жизни.

Паттайя делала отчаянные, но бесполезные попытки маневрировать в нашу сторону.

…Доплывал уже из последних сил, с рваным дыханием, бешено колотящимся сердцем. Зубами вцепился в доску, которую мне протянула Патка. В следующее мгновение она приняла в свои руки девочку, усадила на зеленый бок нашего слона. Она прижала к себе маленькое мокрое существо, единственное, что могла сделать для нее в эти минуты.

…Девочке было не больше пяти лет. Мы не знали, на каком языке она разговаривает, из какой страны, это сейчас не имело никакого значения. Ее колотила дрожь, она тихо плакала, наверное, никак не сознавая, что больше никогда не увидит свою маму и своего папу. Райская поездка к морю обернулась непостижимой для ее детского ума бедой.

Что говорить, и мы с Паттайей, побитые жизнью странники, чудом уцелевшие, не смытые, но изрядно обмытые волнами, продолжали свое странствие, не вполне отчетливо понимая, почему провидению было угодно расправиться с нашими врагами, а нам – дать шанс, чтобы выжить…

Вода спадала, обнажая свои злодеяния. По острову словно пронеслась ударная волна ядерного взрыва. Повсюду, куда ни кинь взгляд, – вывороченные сатанинской силой деревья, сваленные бетонные столбы со спутанными проводами, искореженные металлоконструкции, доски, разваленные дома и груды раздавленных машин вперемешку с разбитыми в щепки лодками, рядом с которыми, как в насмешку, торчал чудом уцелевший дорожный знак «парковка запрещена». И кругом – утопленники: застрявшие в проволочных заборах вокруг пляжных домиков, даже в кронах деревьев виднелись мертвые тела несчастных, пытавшихся на ветвях найти спасение.

А впереди уже блестели мокрые крыши нашего утопленника-отеля. Нас неумолимо несло к нему. Море, наигравшись, возвращало нас по месту обитания. На крыше главного корпуса оцепенело сидели оставшиеся в живых пять или шесть незнакомых нам туристов и два тайца, вероятно, из персонала. Они проводили нас пустыми взглядами и долго еще смотрели, как смешной островок в виде слона уносит в открытое море.

Последним, кто нас видел, был Стецько. Цунами его не смыло. Он по-прежнему сидел на пальме, крепко вцепившись в облысевшие ветки, и хрипло кричал в мобильник:

– Я сижу на пальме, чуешь? На пальме сижу я, на пальме. Ну, дерево такое. Позвони в посольство Украины, скажи, что ее гражданин, Степан Волокитюк, уже два часа сидит на пальме на острове Пхукет!

Увидев нас, Стецько стал отчаянно махать рукой, умолять, чтоб мы его спасли. Он даже не сознавал, что наш утлый островок обреченно дрейфует в открытое море.

Возвращение в «Palmer Beach» не состоялось. Странно, но это обстоятельство нас совершенно не тронуло; очевидная опасность не казалась такой грозной, мы уже привычно доверились провидению. Впереди было все такое же лазурное море, позади нас – хаос и несчастья. Наша юная спутница тоже восприняла продолжение дрейфа с полным равнодушием как необходимость, ведомую взрослым. До сих пор она не произнесла ни слова. Ей было все равно. Паттайя таки заставила меня с предосторожностями забраться на наш плавучий остров. Он покачнулся, но выдержал мой вес. Я от души поблагодарил зеленого слоника и с наслаждением подставил свое вымокшее тело под палящее солнце Андаманского моря. Помощи нам ждать было не от кого. Цунами уничтожило весь флот на Пхукете. Несколько вертолетов-стрекоз, бестолково кружащих над побережьем, упорно не замечали в море зеленый островок с тремя фигурками. Нас стала мучить жажда. Хорошо, что среди мусорных потоков мы сумели выловить несколько жестяных баночек с соками и водой. Но это был неприкосновенный запас. Мы опускали в воду наши майки и смачивали воспаленные головы. Паттайя на всех языках, которые знала, пыталась узнать хотя бы имя девочки. Но она продолжала молчать, устремив взгляд за горизонт, откуда несколько часов назад пришла гигантская волна-убийца.

Мы плыли по воле волн. Горизонт не приближался, зато неумолимо удалялся берег. Потерянный рай таял на глазах и, превратившись в едва заметный холмик, вскоре исчез за горизонтом. Теперь вокруг нас было лишь море. Андаманское море… Нам оставалось лишь вновь уповать на благосклонность судьбы, свои силы и запасы питья. Иногда очень далеко от нас проплывали корабли, они казались такими же призрачными и нереальными, как и мы сами на нашем ковчеге. Мучительней всего было сознавать, что мы пассивно отдались воле течения и не смогли зацепиться, удержаться на берегу, и теперь просто-напросто растянули агонию. Чтобы не погибнуть под жесткими лучами экваториального солнца, мы постоянно смачивали в воде всю имеющуюся одежду и накрывали прежде всего нашу маленькую спутницу. Время от времени мы с Паттайей поочередно окунались в море. Но эти единственные приятные процедуры пришлось проводить с большими предосторожностями. Мои фантазии сбылись: нас учуяли акулы. Они то появлялись, то вновь стремительно исчезали, рассекая вокруг нас волны треугольными, как бритвы, плавниками. Акулы, морское воронье, ждали нашей смерти… Не сговариваясь, первую баночку из пяти имевшихся в нашем запасе мы решили отдать девочке. Откупорив, я протянул баночку ребенку. Это был апельсиновый сок.

– Спасибо, – прошептала наша спутница.

Если б грянул гром, я бы меньше был поражен. Паттайя тоже открыла рот. Пока девочка пила сок, я понял, почему мы были шокированы всего лишь одним словом благодарности. Это было доброе знамение, знак свыше, она станет нашим ангелом-хранителем. Мы выживем, выплывем, нас непременно спасут, и силы нам будет придавать маленькая фея…

Девочка протянула банку Паттайе:

– Там еще вам осталось.

Пат не выдержала, расплакалась. У меня тоже навернулись слезы…

– Допивай, дочка, мы потерпим.

– Спасибо…

Она допила сок и устало легла на листву нашего острова. Мы не стали докучать ей вопросами. Мне пришла идея сделать навес, чтобы защитить ребенка от прямых солнечных лучей. Приложив еще не утраченные силы, отогнул в месте предполагаемых «ребер» несколько металлических прутьев, а в виде крыши приспособил доску, на которой и растянул курточку и футболку. Слоник стоически вынес эту операцию, мы же получили клочок тени среди полыхающего неба.

Ночная прохлада принесла облегчение. Мы распили на троих очередную банку. Эта обыкновенная минеральная вода по вкусу казалась слаще любого нектара, свежее любого нарзана. Ничто так не отупляет, как жажда… Густеющая кровь засушивает мозги… Когда выпьем последнюю каплю из своих запасов, мы будем пить морскую воду.

…Наша маленькая спутница сказала, что ее зовут Люба. Любовь… Ей уже пять лет. На отдых в Таиланд семья прилетела из Новосибирска. Страшная волна настигла их, когда они были в отеле. Дом сразу затопило по самую крышу. Папа подхватил дочку, мама выплыла сама. А потом течение понесло их. После долгого молчания Люба спросила:

– Дядя Володя, а где мои мама и папа?

Горло перехватило от спазм.

– Они сейчас вместе, Люба. Они далеко-далеко, но души их рядом. Они сверху смотрят на тебя и знают, что ты сильная девочка, ты вытерпишь и обязательно спасешься, добрые люди помогут тебе.

– Мы вместе спасемся, правда?

– Правда…

Еще сутки нас носило по воле волн, ветра и провидения. И была ночь, и был день. У нас осталась последняя жестяная банка с надписью на английском: «Вода 0,33L». По три глотка на человека… Никогда еще вода не была для всех нас такой непостижимой роскошью. Мы взывали к своим богам, кто наяву, кто в душе, моля о едином – спасении. Но спасение не приходило. Пришла ночь… В эти недолгие прохладные часы каждый из нас по очереди рассказывал о чем-то хорошем, что было в жизни. Я вспомнил свою дочурку Оленьку, вспомнил о ее забавных проделках в нежном возрасте. Она была любимицей нашей коммунальной квартиры. Раздаривала с чистой душой соседям чашки, вилки, вазы. Устраивала в комнате «дождик», выплескивая на потолок воду из чашки. А однажды, когда никого не было, выбросила в окно с пятого этажа будильник, который она невзлюбила за то, что он громко трезвонил по утрам… Люба смеялась, слушая мои рассказы, и я был счастлив, что принес хоть маленькую радость ребенку, у которого даже не было сил плакать. Люба тихо спросила:

– Когда мы спасемся, ты расскажешь Олечке, как мы плавали?

Я с грустью ответил, что она сейчас живет с другим папой. Люба тоже опечалилась. Потом была ее очередь рассказывать, и мы вместе с ней окунулись в маленькие цветные картинки ее детства: дельфинарий с веселыми добрыми дельфинами, один из которых поцеловал ее в лобик; поход в кукольный театр; подарок от Деда Мороза на Новый год – набор смешных кукол для домашнего кукольного театра. Папа потом показывал веселые спектакли… Неожиданно мы узнали, что папа и мама Любы – детдомовские и у нее нет ни дедушек, ни бабушек, ни другой родни. Работали родители на каком-то заводе и вот, впервые накопив денег, решили поехать к морю…

Не надо было пускаться в воспоминания. Люба вдруг закрыла лицо руками и горько, как могут только дети, заплакала. Худые ее плечики сотрясались от рыданий… Что мы могли поделать? Паттайя обняла девочку, я спросил, не хочет ли она воды. Люба отрицательно покачала головой, держала уговор, как и мы, взрослые: оставить последнюю банку на последний день… Успокоившись, она вдруг сказала:

– А теперь ты расскажи что-нибудь.

Паттайя растерялась. Подумав, кивнула и стала рассказывать о том, как мечтала стать танцовщицей, поступила в школу танцев…

– Ты – балерина? – спросила Люба.

– Я танцую современные танцы.

Люба спросила:

– А ты покажешь?

Патка восприняла просьбу буквально и, выпрямившись на нашем шатком островке, исполнила «танец папуаски». Я захотел присоединиться, но наше плавсредство стало так раскачиваться, что мы чуть не свалились в воду.

Это был последний выплеск нашей энергии. Обессиленные, мы легли на гостеприимный, уже порядком ободранный зеленый бок нашего слоника и молча уставились в звездное небо.

Под утро в моем горячечном воображении привиделся чудный сон. Наш слон из листьев внезапно ожил и лениво пасся у домика под черепичной крышей. На его крыльце – Паттайя и Любаша. Они зовут меня, отчаянно машут руками, но я сильно занят. Я строю большую лодку и кричу, что слон уже не будет нас катать по морю. Меня совершенно не удивляет, что я без труда управляюсь с незнакомым делом. Ведь мой отец был кораблестроителем… Да вот он и сам появляется и придирчиво осматривает мою работу. Подсознательно я понимаю, что он давно умер… Но все окружающее так ярко и реально: морщинки отца, его руки, голос с хрипотцой, запахи дерева, соленый ветер; и у меня исчезают все сомнения… Я наконец вхожу в дом и вижу на подставке, в обрамлении веночка из веселых цветов, жестяную баночку с водой. «Мы ее разве не выпили?» – удивляюсь я. «Нет, – отвечает Паттайя. – Ведь последний день еще не настал».

Я очнулся. «Экипаж» забылся в тяжелом сне. Злосчастная последняя банка сияла, отражая луч утреннего солнца… Вдруг я отчетливо понял, что мы движемся. Нас подхватило течение, к тому же поднялся сильный ветер. Судя по солнцу, мы, к счастью, плыли в нашем направлении – на восток. В сторону солнца! Я выпрямился во весь рост, чтобы моя широкая спина стала парусом и помогла нашему «кораблю» как можно скорей достичь берега.

Почувствовав ветер, проснулась Паттайя, за ней – Люба. Я крикнул: «Девчонки, мы плывем к острову!» Паттайя тоже стала рядом со мной, всерьез оценив мое стремление стать парусом. Сколько мы так простояли – три или четыре часа? Откуда только силы взялись…

Судьба улыбнулась нам. Да иначе как: Таиланд – страна улыбок! На горизонте выплыл знакомый холм – Пхукет! А вскоре, как по заказу, мы увидели небольшой кораблик под черным парусом.

Но это видение почему-то сильно встревожило Паттайю.

– Это «чаолай»! – произнесла она упавшим голосом. – Это пираты! Морские цыгане!

– Откуда они тут взялись, на курорте? – Мне стало смешно.

– Взялись?! – вспыхнула Патка. – Да они еще 800 лет назад первыми обосновались здесь, приплыли с Андаманских островов. У них свой язык, своя языческая религия. А своей письменности нет! Никак не простят, что их вытеснили… Как были разбойниками, так и остались.

Парусник шел прямо навстречу нам.

– И что, они до сих пор грабят и пиратствуют? – спросил я.

– Сейчас в основном рыбу ловят, – хмуро ответила Паттайя. – Кочуют из бухты в бухту и остаются на одном месте, пока не выловят. А что у этих на уме, – кивнула она в сторону приближающегося судна, – бог знает…

Только Люба воспринимала происходящее с чисто детским восторгом:

– Это правда настоящие пираты?

Судно приблизилось к нашему ковчегу и остановилось. Это был ботик с двигателем. Теперь мы увидели, что парус на нем – не сплошь черный, а с еле заметными белыми полосками. Капитан, более темнокожий, чем обычные тайцы, с черными курчавыми волосами и серьгой в ухе, что-то приказал своему помощнику – второму члену экипажа. Тот достал свернутый трос с крюком, швырнул мне, показав знаками: «Зацепляй!»

– Может, не надо? – мертвенным голосом спросила Патка.

– Ну, что, Любовь моя, – спросил я у третьего члена команды, – на абордаж?!

– Плывем! – радостно ответила девочка.

Я быстро зацепил трос с крюком за арматурную конструкцию нашего слона и махнул рукой. Взревел двигатель, наш плот дернулся, мы чуть не свалились в море. Мы легли, поместив Любу между нами. Каждый уцепился за свой кусок арматуры. И нас понесло… Что-то подобное, наверное, испытывал каждый курортник, подскакивая на волнах в резиновой «ватрушке» вслед за катером. К счастью, скорость ботика была невелика. Но мы все равно промокли до нитки. Наверное, у этого «пирата» были старые морские принципы не брать на борт чужеземцев, тем более женщин. Но задумывались ли мы об этом в те счастливые мгновения?

Парусник остановился метров за тридцать до кромки прибоя. Я отцепил трос. Помощник, такой же черный, как и капитан, быстро свернул его.

Я попросил Паттайю сказать капитану, что я могу заплатить ему, только позже. Она добросовестно перевела. Капитан хмыкнул и, весело ощерив зубы, ответил. Потом небрежно махнул нам рукой на прощание. Ботик кашлянул двигателем, отплыл от берега и затем тихо поплыл под парусом.

– Что он ответил? – спросил я Паттайю.

– Он сказал: «Пираты или грабят, или спасают. Третьего не дано…»

Доска со следами моих зубов послужила веслом. Когда отчетливо проглянуло дно, я спрыгнул в воду и, как бурлак, вытащил наш ковчег на сушу. Мы сразу упали на жемчужный песок. Это была неведомая, но бесконечно родная земля. За нами молча наблюдали местные аборигены, те самые коварные «чаолай»: пацаны и девочки возраста примерно такого же, как и наша Люба. Потом появились взрослые: двое смуглых курчавых мужчин. Паттайя попросила у них воды. Тот, что помоложе, пошел в хижину, стоявшую на сваях, принес чайник и кружку… Мы опустошили его целиком и попросили принести еще.

Цунами и здесь оставило свои разрушительные следы: разбитые в щепки лодки, хижины с сорванными крышами и обрушенными стенами. И лица людей – опечаленные, без привычных улыбок. Вдруг я ощутил, что нашел свою землю. Судьба подвергла меня жестокому испытанию, она же дала мне шанс спасти Паттайю, вытащить из пучины маленькую девочку по имени Любовь… И, что бы ни случилось, я теперь в ответе за эти две жизни, которые таким невообразимым, фантастическим образом переплелись с моей.

Что было потом – рассказывать долго…

Но все, что привиделось мне в воспаленном видении на зеленом островке, стало сбываться, будто кто-то сверху напоминал мне время от времени о моем сущем предназначении…

– Мы забыли нашу баночку с водой! – вдруг вспомнила Люба.

– Мы и слоника заберем, правда? – отозвалась Паттайя.

Content

Сергей Дышев
Куплю чужое лицо

* * *