Фредерика Грэхем

Твое нежное имя

1

Молодая женщина открыла глаза и увидела свет. Он ударил ей в лицо с такой силой, что она передернулась от боли. Боль. Боль была привычной, и ее нужно как-то избежать.

Инстинктивно защищаясь, она захотела погрузиться в темноту. Но на этот раз спасения не пришло.

Когда она снова открыла глаза, они были полны беспомощности и страха. В ее сознании возникли слова, призывающие назад пустоту, но произнесенные, они лишь отогнали ее еще дальше. Пожалуйста. Пожалуйста. Не надо снова. Каждое слово только приближало ее к реальности. С каждым словом туман, обволакивающий ее сознание, становился все более прозрачным. Благословенного забвения больше не существовало. Она была жива, и теперь это уже необратимо.

Она дотронулась рукой до головы. Дрожащие пальцы скользнули по непривычно коротким прядям волос. Медленно, дюйм за дюймом, она ощупала голову и остановилась, наткнувшись на шрам, который пересекал голову ото лба к затылку. Содрогнувшись от ужаса, она уронила руку и сосредоточила взгляд на коленях.

Ей пришлось сделать усилие, чтобы унять в них дрожь. Теперь она уже немного владела собой. И вновь подняла глаза. Стараясь не смотреть на собственное тело, она стала медленно разглядывать все вокруг.

Белое вокруг нее – это простыня, твердая опора под ней – кровать. Свет шел от небольшого окна сбоку. Оно было закрыто прочной сеткой, больше, пожалуй, похожей на решетку. Во всяком случае, окно надежно защищено.

В поле ее зрения оказались белые стены и металлическая дверь с маленьким окошком, закрытым такой же сеткой. И больше не на чем было остановить взгляд. Все образы, которые возникали перед ней, напоминали фрагменты головоломки, старинной большой мозаики, у которой отсутствовала картинка с образцом.

А еще был звук. Тихое горестное бормотание доносилось из той части комнаты, которую женщина еще не исследовала. Когда она с трудом повернула голову на несколько дюймов, обнаружился и источник звука.

На такой же, как у нее, кровати, раскачиваясь взад-вперед, сидела старуха. Глаза ее были пусты, тело как будто бы одеревенело. Руки старухи, которыми она судорожно обхватила себя, сжимая тело в неистовом, отчаянном объятии, были напряжены. Она раскачивалась взад-вперед, и это мерное покачивание было так же реально, как и все во Вселенной.

Молодая женщина отвернулась и крепко сомкнула веки, ее захлестнул знакомый страх. Но не было больше спасительной пустоты, в которой она могла бы укрыться. Звук собственного голоса разрушил темноту навсегда.

Джизус Бертон осторожно закрыл за собой дверь комнаты и вышел в тускло освещенный коридор. В привычке тихо прикрывать дверь не было в данном случае никакого смысла. Двум женщинам по ту сторону двери это так же безразлично, как если бы он с силой хлопнул ею. Обе они были настолько далеки от действительности, что вряд ли обратили бы внимание на этот звук, если бы вообще услышали его.

Старая миссис Трирз продолжала бы безостановочно раскачиваться. Длительное терапевтическое и медикаментозное лечение и даже электрошок не привели к положительному результату, – она оставалась равнодушной к внешнему миру. Ее любящая дочь, потеряв всякую надежду, вынуждена была не так давно поместить ее в это психиатрическое отделение госпиталя в Батон-Руж, откуда больную, вероятно, переведут, и уже окончательно, в федеральный институт в Брендвиле. Там она будет, возможно, раскачиваться до конца своих дней, запертая от мира, который она не желала знать на протяжении почти десяти лет.

И еще одна пациентка. Вспоминая о молодой женщине, лежащей без движения в соседней комнате, Джизус остановился около двери и прислонился к стене. Энни Нил. Она выглядела очень хрупкой и нежной. Ее каштановые волосы, безжалостно подрезанные, были мягкими и невесомо легкими, как у ребенка. Он уверен, что ее движения, если бы она могла двигаться, были бы такими же грациозными, как у стремительно несущейся лани. Но она не могла двигаться. Она тихо лежала на кровати, распахивая иногда свои огромные голубые глаза и глядя ими прямо перед собой. Глаза у нее были как у раненой лани.

Энни Нил потрясла душу Джизуса как никогда раньше ни один из его пациентов. За вес годы практики и общения с сотнями пациентов ни один из них не тронул его так, как эта молодая женщина. И не в голубых глазах дело или нежной, почти прозрачной коже и тонких чертах лица. Это слишком просто. Кем она была или не была на самом деле? В этом загадка. Это была ее тайна, она окутывала ее и не могла быть раскрыта.

Возможно, если бы она очнулась от своего сна и поднялась с постели, все его фантазии были бы тотчас же развеяны. Действительно, ее аристократическая внешность никак не вязалась с тем, что говорили о ней полицейские. Если она на самом деле та, чем все ее считали, то это женщина, которая отказалась от себя задолго до того, как была найдена истекающей кровью на пустыре.

– На какой вы планете?

Джизус поднял глаза на крупную негритянку, которая стояла перед ним, уперев руки в бока и слегка улыбаясь полными накрашенными губами.

– Кэрри, я не слышал, как вы подошли, – сказал он, возвращаясь к действительности.

– Похоже, вы были за миллионы миль отсюда.

– Сегодня какой-то очень длинный день.

– Пойдемте, выпьем по чашечке кофе.

Покорно – поскольку Кэрри повиновались все – Джизус прошел за идущей вперевалку женщиной в холл. Кэрри Янг – старшая медсестра – правила на восьмом этаже госпиталя железной рукой, не заботясь о том, чтобы одеть ее в бархатную перчатку. Она знала все и всех, каждую щелку и закоулок подведомственной ей территории. Ничто не ускользало от ее внимания, и Джизус Бертон, с его интересом к молодой женщине из пятнадцатой палаты, не был исключением.

– Как идут дела в пятнадцатой?

Джизус пожал плечами. Глубокое разочарование, которое он испытывал, не видя положительных изменений в состоянии Энни Нил, опять овладело им.

Кэрри понимающе покачала головой, отвернулась и, протиснувшись мимо стола дежурного, распахнула дверь в комнату медперсонала, где всегда наготове был полный кофейник. Джизус вошел следом, кивнув двум ассистенткам психиатра и еще одной старшей сестре, которые, облокотясь на длинные стойки, потягивали темное густое пиво.

– Вечеринка, а меня не позвали, да? – спросила Кэрри, встряхивая черными кудрями.

– Барта Кевина нет на этаже, – объяснила белокурая медсестра скучающим голосом, – а большинство пациентов – на трудотерапии.

– Спасибо, Рози. Я знаю, где пациенты, – сказала Кэрри.

Это была обычная перепалка – Бертон облокотился на стойку, – и он уже привык к ним. Рози, надменная и элегантная, не любила работу, а авторитет Кэрри просто не переносила. Та же не уступала ей ни на йоту. Для доктора Бертона они олицетворяли собой два типа людей, работавших в отделении. У Кэрри были и сила и сострадание. У Рози – сила воли и холодная строгость. К счастью, среди персонала преобладали люди типа Кэрри.

Одна из ассистенток повернулась к Джизусу.

– Как ваша «подруга»?

Все взгляды обратились на Бертона, и он попытался улыбнуться.

– По-прежнему.

– Я была в приемном покое, когда к нам поступила эта девушка, – сказала Рози. Давно, еще, когда ее только назначили на восьмой этаж, она поняла, что Бертон не станет приветствовать ее нападки на Кэрри Янг. С тех пор Рози демонстрировала по отношению к нему подчеркнутую неприязнь. – Вы замещали священника этой ночью, не так ли, Джизус?

Он кивнул, но уже без улыбки.

Джизус, когда-то посвященный в сан священника, обнаружил, что его стремление служить одновременно Богу и человеку неосуществимо, и был вынужден отказаться от карьеры пастора ради психологии. Теперь он выполнял обязанности духовника только в исключительных случаях. Работа с пациентами, духовная поддержка их на пути к выздоровлению оказались его подлинным призванием. Именно в длительном общении с пациентами, каждый раз требующем от него полной отдачи сил, нашел он то, в чем видел для себя смысл деятельности. Ночь, когда молодая женщина была доставлена в госпиталь – окровавленная и без сознания, машиной полицейской «скорой помощи», – положила начало именно такого рода терапии.

Энни Нил поступила к ним пять месяцев назад. Это произошло поздно ночью. Бертон смог продержаться эту ночь только благодаря кофе и в надежде на то, что его, вероятно, больше никогда не попросят замещать госпитального священника. Больница договорилась, наконец, о найме еще одного священника в помощь чрезвычайно перегруженному молодому человеку, занимающемуся этим сейчас.

Двое из вновь поступивших уже скончались. В первом случае было смертельное ножевое ранение во время драки в закусочной, во втором – автокатастрофа. Он успокаивал родственников, читал молитвы, воздевал руки к Небесам. Он то качал на коленях корчащегося от колик ребенка, то утирал слезы маленькой девочке, ожидающей рентгеноскопии сломанной руки.

Когда машина полицейской «скорой помощи», завывая сиреной, снова подъехала к дверям приемного покоя, он уже приготовился к следующей трагедии и ждал, пока квалифицированная бригада приемного покоя делала свое дело. Молодая женщина, которую пронесли мимо него на носилках, была слишком бледна и неподвижна для живого человека, но дежурная бригада отказалась признать ее безнадежной.

Ей повезло, что ее доставили именно в этот госпиталь. Персонал часто имел дело с такими случаями и был готов к ним. Слабые признаки жизни еще теплились в ней. Джизус наблюдал, как с женщины стянули дешевую блестящую ночную рубашку и подключили реанимационную аппаратуру. Длинные до пояса волосы, скомканные, в грязи и крови, были срезаны, голову выбрили, и стала видна зияющая рана. Лицо отмыли от безвкусной косметики. Бесстрастные манипуляции медсестер покоробили его, и он возмутился. Они рассмеялись и продолжали обрабатывать пациентку с грубоватой тщательностью. И спасли ей жизнь.

Потом он пошел в кафе с сержантом полиции, сопровождавшим «скорую помощь». Это был его старый друг. Джизус Бертон и Чак Лоуч выросли в одном и том же квартале Батон-Ружа. Вместе они пробивали себе дорогу от бедности и мелкого уличного хулиганства к другой жизни. Местные уроженцы, оба считали своим долгом работать, хотя и по-разному, на благо города, который был их родным домом.

– Что тебе известно о девушке? – спросил Джизус у Чака.

Золотовласый Чак, отличавшийся внешностью фотомодели мужского журнала мод, а также потрясающей меткостью в стрельбе, которая не раз находила применение, кивком подозвал сонную официантку, чтобы та налила им еще кофе.

– Очередная попытка убийства проститутки. Только на этот раз не доведенная до конца. Если девчонка выживет, мы, может быть, арестуем ублюдка.

– Расскажи, что ты знаешь.

– Мы нашли ее лежащей лицом в грязи, на пустыре за баром «Красный бык» в конце Мэлком-стрит.

– Долго она там пробыла?

– Не очень. Иначе бы умерла. Ты давно не был на улице?

Джис кивнул.

– Там холодина, а на ней почти ничего не было. Я удивлюсь, если, несмотря на потерю крови и переохлаждение, она выживет.

– А почему ты решил, что она проститутка?

Чак рассмеялся, обнажив крепкие белые зубы.

– Окрестности бара, где ее нашли, – не для благородной леди. Я не думаю, что девчонка занималась там общественно-полезной деятельностью. Ты же видел, как она была одета и накрашена. Все приметы точно копируют убийства проституток, о которых мы знаем. Только на этот раз преступник сработал небрежно.

– Продолжай.

– Ну, обычно он бьет наповал. А затем душит их шарфом, который оставляет намотанным на шею как свою визитную карточку. Он проделал все так же и в этот раз, но, уходя, забыл убедиться, что она не дышит.

– Тебе не кажется, что для него это довольно грубая ошибка?

– Я уверен, что и он так подумает, когда прочтет об этом происшествии в завтрашней газете. Конечно, она к тому времени может умереть.

Однако она выжила. Но что, же за насмешка Небес это была – прекрасная молодая женщина, висевшая на волосок от смерти в течение трех месяцев, в конце концов, вышла из коматозного состояния, чтобы оказаться в другом – состоянии полного равнодушия к окружающему миру?

Вначале врачи думали, что из-за перенесенной ею травмы черепа у нее серьезно поврежден мозг. Затем стали полагать, что шок, который она испытала, находясь так близко от смерти, и драматические обстоятельства, предшествовавшие этому, привели ее рассудок в такое состояние, из которого ему уже никогда не выбраться. Прошло пять месяцев со дня трагедии. Полностью отключенная от внешнего мира, она была живой, но не жила.

– Мистер Бертон не собирается сдаваться, не правда ли? – Кэрри легонько подтолкнула его в бок. – Если бы было можно одной только силой воли вылечить кого-нибудь, эта девушка давно бы уже ходила и разговаривала.

– Мне кажется, что я заметил у нее сегодня какую-то ответную реакцию, – сказал Джис, допивая кофе. – Когда я обратился к ней, она слегка повернула голову, как бы следуя за звуком, и ее глаза казались менее пустыми.

– А старая миссис Трирз ходила по воде, – съязвила Рози, – ведь среди нас появился волшебник.

Джизус перевел взгляд на всегда невозмутимую и элегантную Рози. Она стояла в независимой позе, но со сложенными на груди руками и как бы защищалась от возможных нападок. Острый язык Джиса был хорошо всем известен. Это была еще одна черта, которая не соответствовала общепринятому образу доброго, сдержанного психолога. На этот раз, однако, он простил колкость.

– Вы знаете, – серьезно спросила Кэрри, – что доктор Фогрел собирается перевести Энни Нил в Брендвил вместе с миссис Трирз?

Бертон об этом не знал, но это его не удивило. У молодой женщины не было никаких признаков улучшения. С медицинской точки зрения она достаточно окрепла и не требовала специального ухода. Ей не позволили бы продолжать занимать место, необходимое для тяжелобольных. В Брендвиле ей будет предоставлен необходимый уход. Там станут поддерживать ее жизнь.

– Ну, конечно, – сказал он, запуская пальцы в свои густые темные волосы. – Я удивляюсь, что он не сделал этого раньше…

Пронзительный вопль оборвал конец его фразы. За ним последовал еще один. Бертон, уже на бегу резко опустил чашку на стойку, обогнул стол, выскочил из комнаты и устремился в направлении, откуда доносились крики. Пациенты толпились в коридоре, одни возбужденно переговаривались, другие плакали, как потерявшиеся дети. Несколько человек выглядывало из дверей кафетерия, где одновременно располагалось помещение для добровольной трудотерапии.

Подоспевшие вслед за Джизусом врачи и сестры занялись этой возбужденной кучкой пациентов, предоставив Джису и Рози разбираться с источником криков. Опередив белокурую медсестру на несколько шагов, Джис остановился перед дверью пятнадцатой палаты. Ужасные вопли доносились оттуда.

– Позвольте мне самому все уладить, – поспешно обратился он к Рози. – Если мы войдем оба, это может напугать ее еще больше. – Он толкнул дверь и шагнул в палату.

Изменение в поведении Энни Нил было так разительно, что на секунду Джизус в изумлении остановился. Она теперь сидела на кровати, хотя, когда он оставил ее, она лежала без движения. Ее руки были прижаты к лицу. В этот момент крики смолкли, перейдя на жалобную мольбу.

– Нет, нет, – раздавались стенания, которые, казалось, исходили из самой глубины существа Энни.

«Процедура общения с пациентом, выходящим из коматозного состояния». Бертон мысленно перелистывал страницы, посвященные этой теме, во множестве внимательно изученных им журналов и учебников. Ничего из того, что ему удалось припомнить, не годилось в данной ситуации. Не найдя себе применения в качестве бесстрастного психолога, он взял на себя роль утешителя.

– Все хорошо, – произнес он тихо. – Вы в полной безопасности. Все будет хорошо. – Поскольку Энни никто и никогда не навещал, стула у ее кровати не было. Джис переставил стул от кровати миссис Трирз и сел. – Все хорошо, – снова подтвердил он.

Отняв руки от лица, молодая женщина повернула голову и взглянула на него так, как будто узнала. Чувства переполнили Джизуса. В его памяти возникли бесконечные часы, которые он провел у ее кровати, беседуя с ней, уговаривая ее вернуться к жизни. И вот она начинает возвращаться. Успех был небольшой. Но, начиная работу с Энни Нил, он не рассчитывал и на это.

Рука Энни неподвижно лежала на кровати, и Джис прикоснулся к ней. И тут же понял, что совершает ошибку. Действуя поспешно, он мог спугнуть ее и заставить вновь уйти в себя. Ее возвращение должно быть постепенным. Но молодая женщина не отдернула руку. Рука была тонкой и неожиданно холодной. Он сжал ее крепко, но без усилия, давая ей понять, что она может отнять ладонь в любой момент.

– Вы поправляетесь, – произнес он. – Вы в безопасности. Вам никто не причинит вреда.

Ее била дрожь. Изящная тонкая ладонь трепетала в его руке. Весь ее организм переживал тяжелый кризис. Однако Энни, похоже, пыталась успокоиться, обрести контроль. Она всхлипывала все реже, иногда замолкая на несколько минут. Помогая ей преодолеть шок, Джизус изучал полные ужаса голубые глаза. Они не были больше пустыми, они искрились слезами, повисшими на кончиках обрамлявших их угольно-черных ресниц.

Дверь со стуком открылась, и с деловитым видом в комнату вошла Рози.

– Это успокоит ее, – объявила она. – Пятьдесят миллилитров торазина должны на время ее унять.

– Выйдите отсюда. – Бертон сказал это спокойно, не отрывая взгляда от Энни. Та снова задрожала и начала всхлипывать.

– Это постоянное предписание, оставленное доктором Фогрелом в ее карте. Пустите меня.

– Рози, сейчас же выйдите из комнаты.

Авторитет Бертона в отделении был несравнимо выше, Рози повернулась и недовольно пошла прочь, бормоча угрозы и хлопнув напоследок дверью.

– Они стараются помочь, – попытался он ободрить свою пациентку.

Молодая женщина перестала дрожать, успокаиваясь от звука голоса Джиса. Он видел, как она сделала глубокий вдох и осторожно выдохнула. Он с удовлетворением наблюдал за тем, как она повторила это еще раз. Это была здоровая реакция на страх – попытка овладеть собой. Дважды еще она всхлипнула, порывисто вбирая в себя воздух, и наконец, затихла. Она сосредоточенно рассматривала свои ладони, потом медленно подняла взгляд на него.

Джизус с трудом поборол желание снова дотронуться до ее руки. Все то спокойствие, которое хотел передать ей, он постарался вложить в интонации голоса и во взгляд.

– Сейчас вы себя лучше чувствуете?

Она кивнула. Бертон глотнул воздуха: он не ожидал ответа.

– Вы действительно выглядите лучше, – продолжил он осторожно.

– Где я?

Голос у нее был приятный, мелодично-музыкальный. Джизусу хотелось танцевать и петь под его аккомпанемент, но он старался не выдавать волнения.

– Вы находитесь в Батон-Ружском городском госпитале.

– Батон-Руж? – Она опять перевела взгляд на свои руки. Беспокойно переплетая пальцы, она пыталась понять смысл сказанного. Бертон заметил, как слезинка скатилась у нее по щеке к подбородку и упала на простыню. – Не понимаю.

– Я знаю, вы испытываете сильное замешательство.

– Кто я? – Она посмотрела ему в глаза, как бы пытаясь найти в них ответ на этот очень важный вопрос. – Кто я? – повторила она. – Пожалуйста, ответьте мне.

Джизус многое отдал бы за то, чтобы знать это. Он не был готов к тому, что она может забыть все. Она была Энни Нил, проститутка.

Полиция провела детальное расследование по фактам этого неудавшегося убийства. Они разослали фотографии Энни, расспрашивали всех, кто мог что-либо знать. Когда все нити оборвались, ни к чему не приведя, они прекратили поиски. Будь она кем-нибудь другим, а не тем, кем ее считали, они, возможно, продолжили бы попытки идентифицировать ее личность. Но в данном случае, – какой имело смысл опознание такого типа девицы, находящейся к тому же в коматозном состоянии?

– Вы можете вспомнить хоть что-нибудь? – спросил Джис.

Ее глаза были мягкого насыщенного голубого цвета, цвета дикого лесного цветка. Сейчас они затуманены страхом. Пытаясь побороть его, она встряхнула головой.

– Кто я? – повторила она с отчаянием в голосе.

– Мне очень жаль. Я не знаю.

Она задышала чаще, с силой втягивая в себя воздух, слезы покатились по ее щекам и закапали на простыню.

– О, мой Бог, – простонала она.

Джис присел на край кровати. Инстинктивно он притянул ее к себе. В другом конце комнаты миссис Трирз по-прежнему раскачивалась взад-вперед, не подозревая о происходящей рядом драме. Бертон вторил движениям старухи, успокаивая расстроенную пациентку, плачущую у него на плече. Внезапно дверь открылась, и в палату вошел невысокий человек.

– Что здесь происходит? – Тихую комнату заполнил требовательный голос.

Молодая женщина застыла, закрыв лицо руками. Джизус поднялся и встал рядом с ней. Доктор Фогрел подошел к больной и взял ее за подбородок влажной, мягкой рукой.

– Итак, у нас тут перемены. – Он рывком поднял ее голову, с раздражением отрывая ее руки от лица. – Вы знаете, где вы находитесь?

Глядя на него дикими глазами, она пыталась освободиться.

– Все еще не может говорить, – сделал он вывод.

– Она заговорит, – процедил Джизус сквозь стиснутые зубы. – Если вы дадите ей такую возможность.

– Вы знаете, где вы находитесь? – спросил психиатр.

Освободившись от цепких пальцев доктора Фогрела, женщина несколько раз тряхнула головой. Потом остановилась и медленно кивнула.

– Да. Я в Батон-Ружском городском госпитале.

– Хорошо. – Он взял Энни за кисть руки, как бы желая нащупать пульс. – Назовите ваше имя.

– Я… Я не знаю. – Девушка заплакала.

– Она не ориентируется в окружающей ситуации, – объявил доктор Фогрел. – Растеряна, вероятно, галлюцинирует. Я назначил ей торазин. Не вмешивайтесь больше, Бертон, или я буду вынужден выдворить вас из отделения навсегда.

– Если вы будете накачивать ее транквилизаторами, она никогда ничего не вспомнит.

– Вы ставите под сомнение мой профессионализм?

Они остановились у двери:

– Да.

– Да как вы смеете?!

– Если вы не отмените свое предписание, я поставлю вопрос о вас перед комиссией по этике, Фогрел.

Оба знали, что это пустая угроза. Было очень мало психиатров, желающих работать в такой больнице. Если только он умышленно не уморит пациента, доктор Фогрел мог быть уверен, что не потеряет работу, пока не захочет уйти сам. Но даже, несмотря на то, что Джизус не мог причинить доктору Фогрелу серьезных неприятностей, он мог существенно затруднить его работу. А тому меньше всего хотелось осложнять себе жизнь.

– Я предупреждаю вас, – сказал психиатр, распахивая дверь и устремляясь в коридор, – или вы прекратите вмешиваться, или перейдете на работу в обслуживающий персонал.

Джизус спокойно слушал угрозы, стоя у двери. Удовлетворенный тем, что Фогрел, хотя бы временно, ретировался, Джис вернулся к кровати молодой женщины.

Энни была еще более бледной, чем раньше, темные ресницы только подчеркивали белизну кожи. Почувствовав его приближение, она открыла глаза и попыталась улыбнуться:

– Спасибо. Вы хотели мне помочь. Я благодарю вас за это, – прошептала она.

Ее слова, ее безукоризненная интеллигентная речь звучали странно, если учитывать то, что он знал о ней. Джис рассматривал очертания ее лица. Они вполне соответствовали манере разговаривать. Она говорила как выпускница престижного университета. В речи слышался мягкий южный акцент.

– За последние полчаса на вас обрушилась масса впечатлений. Вам следует отдохнуть.

Ее веки сомкнулись раньше, чем он успел договорить. Бертон прислушался к ее ровному дыханию. Когда оно стало более глубоким и редким, он тихо встал и вышел в коридор.

Было время передачи дежурства вечерней смене. Джис увидел Рози и двух ее помощниц, ожидавших, пока отопрут дверь, находящуюся рядом с постом медсестры, и выпустят их из отделения. Кэрри еще сидела за столом, передавая дела женщине, которая займет ее место в следующей смене. Взглянув на направлявшегося к ней Джизуса, она нахмурилась и покачала головой, как бы предостерегая его.

Он понял, в чем дело, когда увидел выходящего из ординаторской высокого человека, Бертон надеялся, что доктор Спайк Томпсон, главный психиатр, отложит объяснение с ним до завтрашнего дня. Очевидно, он надеялся, напрасно.

– Бертон? Я хочу видеть вас в комнате отдыха. Прямо сейчас.

Кивнув, Джизус проследовал по коридору за доктором Томпсоном. В комнате отдыха, как обычно, никого не было. Ее редко посещали, потому что она находилась в конце коридора. Сестры предпочитали пить кофе в ординаторской, куда они могли забежать ненадолго, чтобы поболтать.

Сев на свободный стул рядом с шефом, Бертон стал ждать.

– Я думаю, вы догадались, что доктор Фогрел говорил со мной о вашем вмешательстве в его дела.

Доктор Томпсон был человеком с внушительной внешностью и говорил всегда спокойно, хорошо поставленным голосом. Свое недовольство он выражал, приподнимая брови, поджимая губы и сверкая карими глазами. Джис прекрасно ощущал его ярость, которая скрывалась за осторожным подбором слов.

– Я знал, что он будет говорить с вами. Но рассчитывал, что это будет завтра.

– Почему?

– Потому что, – Джис взглянул на часы, – я нахожусь здесь вот уже двенадцать часов.

– Тогда будем говорить коротко и конкретно. Вы не имеете права отменять никаких предписаний лечащего врача.

– Я знаю. – Бертон старался не показать своего раздражения.

– Почему тогда вы спорили с Фогрелом?

– Потому что его предписание наносило вред здоровью пациента. Я долгое время работал с ней. Для Фогрела она – лишь имя на табличке. Даже нет. Просто обозначение покоящегося на кровати тела, которое он видит не чаще двух раз в неделю на протяжении одной минуты.

– Вы же знаете, как он загружен.

– Да. И каков он сам, я тоже знаю.

– То есть?

– То есть у него на все один ответ – доза торазина. Между тем сегодня в состоянии пациентки произошли огромные изменения. – Голос Джизуса смягчился, в нем зазвучала гордость. – Пять месяцев она ни на что не реагировала, Спайк. Сегодня она говорила со мной; она задавала вопросы. Для того, кто не видел ее прежнего состояния, ее поведение выглядело бы совершенно нормальным. Фогрел даже не заметил этого.

Слушая Бертона, доктор Томпсон молчал. Каждый из них знал, в чем дело. Джизус понимал, что Спайк Томпсон обязан поддерживать авторитет лечащих врачей, но он знал также, что главный психиатр был честным человеком. Он не принимал доктора Фогрела на работу и, возможно, не одобрял многих его решений. Сам прекрасный психиатр, Спайк оказался в щекотливом положении. Это не та ситуация, в которой он хотел бы находиться. И он слишком уважал себя, чтобы поступать не так, как считал нужным.

– Я передам доктору Фогрелу, чтобы он не назначал ей ничего, кроме обычных успокоительных, – сказал Томпсон. – Курс ее лечения он будет согласовывать со мной. – Доктор Томпсон встал и подал Бертону руку. – Идите домой и основательно выспитесь.

2

Свернувшись на кровати клубочком, девушка из пятнадцатой палаты смотрела, как раннее утреннее солнце с трудом пробивается сквозь частую сетку на окне. Она всеми силами пыталась преодолеть овладевавший ею страх. Прошлая ночь была бесконечной. Сиделки входили несколько раз, нарушая ее тревожную полудрему. Им не приходило в голову, что она их замечает, а ей не хотелось показывать им, что она не спит. Вместо этого она тихонько наблюдала, как они хлопочут в палате.

Почему она здесь? Она пыталась отогнать от себя самый страшный вопрос, но он всю ночь мучил ее, всплывая из глубины подсознания. Кто она такая? Какие обстоятельства привели ее в это место и стерли из памяти воспоминания о прошлой жизни?

Паника охватывала ее, проникая в каждую клеточку существа. Она знала, что если поддастся ей, то найти какой-нибудь ответ будет вообще невозможно. Но, казалось, что паника была сильней ее. Все подавляющая, все разрушающая.

Отчаявшись, она отвернулась к стене и попыталась вспомнить лицо того темноволосого человека, который пришел к ней на помощь прошлой ночью. У него было волевое лицо. Не красивое в классическом смысле, но удивительно мужественное. Его глаза притягивали к себе, смягчая резкие, почти грубые черты лица. Она не могла припомнить цвет его глаз, но сила, которая исходила из них, поразила ее. Он очень располагал к себе, он чувствовал и понимал ее страдания. Но была у него еще одна особенность, которая угадывалась в его пристальном взгляде. Этот человек не привык уступать. Он привык бороться за то, во что верил.

Какое-то движение за дверью вывело ее из задумчивости. Инстинктивно она напряглась, ожидая, что ей причинят боль. Слезы подступили к глазам, и она непроизвольно застонала. В отчаянии попыталась она уйти снова от реальности, но этот путь к спасению больше не существовал. Тот человек лишил ее этой возможности, но он сказал также, что она в безопасности.

Это была всего лишь сиделка с подносом. С привычной заботливостью она скользнула взглядом по женщине.

– Я принесла вам завтрак. Сейчас я его поставлю и покормлю сначала миссис Трирз. А потом вас.

Она говорила так, как обычно матери разговаривают, не ожидая ответа, со своими младенцами. Ее слова зажгли слабую искру несогласия в девушке. Накануне, будучи слишком уставшей и растерянной, она позволила сиделкам накормить себя. Сегодня утром все будет по-другому.

– Спасибо, – сказала она с усилием. – Я поем сама. Не могли бы вы сказать мне сначала, где ванная?

Сиделка уставилась на нее, и от удивления поднос в ее руках задребезжал. Благодаря профессиональному опыту, она, к своей чести, не уронила его. Вместо этого она аккуратно поставила его на подоконник и подошла к кровати.

– С огромным удовольствием, – сказала она, широко улыбаясь.

Девушка несмело улыбнулась в ответ. Она очень мало понимала из того, что происходило с ней, никак не могла разобраться в своих опасениях. Но одно было совершенно ясно. Она должна восстановить свои силы. Она должна восстановить свою память. Глубоко вздохнув, она села на кровати и опустила ноги на пол.

Джизус спал как убитый. Он все спал и спал. Только далеко за полночь попал он к себе домой и добрался, наконец, до кровати. Выйдя из больницы, он почувствовал, что вовсе не стремится к уединению, которое ожидало его дома и которое он обычно ценил. Ему хотелось женского общества.

Джанет Кертис, психолог, его подруга по аспирантуре, не сочла за обиду его внезапное приглашение. Они пообедали в ресторане «Аркада» возле ее дома, долго разговаривали, пока глаза их не стали закрываться от усталости. Говорил преимущественно он, а Джанет слушала.

Джанет понимала его. Она однажды призналась Джису, что почти любит его, хотя не рассчитывает, что их отношения станут когда-нибудь чем-то большим, чем крепкая дружба. Жизнь не вовремя свела их вместе. Первые интимные встречи показали им, что именно является главным для каждого из них: их карьера, независимость и, что не свойственно любовникам, желание сохранить в неприкосновенности какую-то часть своей души. Теперь она осталась для него только собеседником, человеком, который может поддержать, подругой, которую иногда он мог бы обнять.

– Мы никогда не говорили так о других пациентах, – заметила Джанет, когда Джизус рассказал ей о женщине из пятнадцатой палаты. Она откинулась в кресле и закурила свою послеобеденную сигарету.

– Она поразила мое воображение. Она настолько беззащитна. Это чудо, что она жива и что теперь ожило и ее сознание.

– Джис, в твоей жизни явно не хватает женщины.

Он пожал плечами, спрашивая себя, неужели Джанет заметила в нем что-то такое, чего не ощущал он сам?

– Я думал, что мы пришли к соглашению, что я не буду предлагать себя тебе в иной роли кроме друга.

– Это было много месяцев назад. Теперь, похоже, ты готов к тому, чтобы испытать себя в ином качестве.

Он разделил с Джанет постель, а ее слова все продолжали звучать у него в голове.

В половине десятого он, наконец, проснулся. Хотя это его выходной день, но ему некогда было валяться в постели и строить планы, чем сегодня заняться, ведь он обещал Энни Нил, что будет утром в госпитале и зайдет, к ней. Джис не собирался нарушать своего слова. Было бы жестоко в такой момент оставлять ее один на один с самой собой.

В одиннадцать часов, выбритый и освеженный душем, он уже входил на восьмой этаж больницы.

Перемены, которые произошли в пятнадцатой палате, заставили его остановиться и постучать, прежде чем открыть дверь. Миссис Трирз монотонно раскачивалась на своей кровати, но другая была пуста. У окна он увидел худенькую фигурку Энни Нил.

– Привет. – Джизус дал ей знать о своем присутствии как можно более обыденным и естественным тоном.

Она удивленно обернулась на звук его голоса. Розовая краска проступила у нее на щеках, пальцы ухватились за ворот больничной ночной рубашки, инстинктивно пытаясь запахнуть его.

Ее, очевидно, смущала скудость одеяния. Хотя в результате перенесенной травмы девушка сильно похудела, все равно бросалось в глаза, что она очень изящно сложена. Голова была гордо посажена, ее красивые очертания угадывались под коротко остриженными мягкими вьющимися волосами. Маленькие каштановые пряди обрамляли лицо и спускались сзади до середины шеи. Они частично закрывали шрам, который со временем побледнеет и скроется под пышными кудрями.

– Я рада, что вы пришли, – сказала Энни, как бы извиняясь за свое замешательство. Она присела на край кровати и попыталась улыбнуться, но затравленное выражение глаз почти свело на нет все ее усилия.

– Как вы себя чувствуете сегодня? – спросил Бертон.

– Растерянной.

– Это понятно. – Он не торопил ее.

– Слабой.

– Тоже понятно.

– Никто мне ничего не объясняет.

Джизус помрачнел. Он знал, что сиделки опасались, что могут невольно вернуть ее в прежнее состояние. Но ощущения, которые она должна была испытывать, не получая ни от кого никаких сведений, могли привести ее в это состояние гораздо быстрее.

– Я постараюсь ответить на ваши вопросы.

Она явно почувствовала облегчение. Джис увидел, как затрепетали длинные ресницы, когда она опустила взгляд на, руки и еще раз удивилась их непривычному сочетанию с рукавами больничной рубашки.

– Расскажите мне, что это за место?

– Лучше я покажу вам его. – Джизус вышел в холл и привез оттуда кресло на колесиках. Толкнув дверь спиной, он подкатил его к кровати. – Мы поедем на прогулку.

Она колебалась. Он почти физически ощущал внутреннюю борьбу, которая в ней происходила. Кровать была уже знакомым и безопасным местом, кресло – незнакомым.

– Вы все время будете со мной?

Он кивнул.

С легким вздохом она встала и пересела в кресло. Джис стянул с кровати одеяло и закутал ее. Она была так тонка, что в кресле оставалось еще достаточно много свободного места.

– Мы намерены вас немного откормить, – сказал он, чувствуя, что ее смущают его невольные прикосновения.

– Еда очень вкусная.

– Значит, вы явно поправляетесь. А госпитальная еда и должна быть вкусной.

По коридору бродили пациенты, и, толкая коляску к выходу, Бертон то и дело останавливался поговорить с ними. Подкатив кресло к выходу с этажа, он подождал, пока Кэрри сходит за ключом, чтобы отпереть дверь, выходящую на лестничную клетку, и через минуту они были уже у лифта.

Джис взглянул на руки женщины, сжавшие подлокотники кресла. Костяшки пальцев побелели от напряжения. Он присел на корточки, чтобы быть с ней вровень.

– Если это слишком пугает, я могу доставить вас обратно в вашу комнату.

Секунду Энни взвешивала его предложение. Она колебалась между желанием начать возвращение к жизни и страхом, опасалась, что, согласившись, окажется лицом к лицу с неведомой опасностью, ощущение которой все еще существовало в глубине ее сознания.

– Все слишком пугающе, – мягко ответила она. – Но не думаю, что я когда-либо была трусихой. – Она слегка выпрямилась в кресле. – Я хочу посмотреть, где нахожусь.

– Я как раз собираюсь показать вам часть нашего госпиталя. Об остальном расскажу потом.

В лифте он нажал кнопку следующего этажа, где находился солярий.

– Батон-Ружский городской госпиталь – это больница общего типа, рассчитанная на пятьсот коек. Госпиталь славится своей службой «скорой помощи», кардиологией, блоком интенсивной терапии и психиатрическим отделением.

Услышав последние слова, Энни насторожилась.

На девятом этаже Джизус направил кресло в сторону солярия, кивая в ответ на приветствия тамошнего персонала. Это был теплый день. В апреле погода в этих местах неустойчива – то жара, то холод, сегодня же ярко светило солнце. Бертон распахнул стеклянные двери, ведущие на вымощенную плитами террасу, и вывез туда кресло. Выбрав местечко, где тень, отбрасываемая стеной здания, защитила бы пациентку от ярких лучей, он остановил коляску.

Ее глаза были зажмурены, казалось, что появление на открытом воздухе стало слишком сильным потрясением для Энни. Но Джис с удовлетворением заметил, что она делала отчаянные попытки открыть их. Она сделала глубокий выдох, вытесняя из легких остатки тяжелого больничного воздуха, после чего они оба продолжительное время молчали.

Когда Бертон снова взглянул на ее лицо, он увидел на щеках слезы.

– Вы знаете, почему плачете? – спросил он мягко.

– Это все солнце.

Он, молча, смотрел на нее.

– Я почти забыла.

Джизус понял. Она заново знакомилась с самыми естественными вещами. Отталкиваясь от них, она сможет перейти потом и к более сложным.

– Я постараюсь как-нибудь привести вас сюда во время дождя. Капли ударяются о плиты и, собираясь в ручьи, струятся вниз. Вся терраса сверкает.

Она не поддержала его попытку свести разговор к легкой болтовне.

– Почему входные двери запираются на ключ?

– Чтобы пациенты не выходили за пределы этажа.

– А почему этого нельзя делать?

– Потому что это может им повредить.

Бертон знал, к чему она ведет разговор. Он хотел, чтобы осознание положения пришло к ней постепенно. Тогда это меньше травмировало бы ее душу.

– Почему сиделки не измеряют температуру? Почему эта старая женщина все время раскачивается? Почему я в психиатрическом отделении? – В ее голосе прозвучала мольба.

Джизус полез в карман за носовым платком.

– Потому что ваш мозг был отключен от внешнего мира.

Он прижимал к себе ее голову. Узенькие плечи вздрагивали от рыданий. В ее позе было столько безнадежности и отчаяния! Если бы он мог взять на себя ее боль, если бы это было возможно! Положив платок ей на колени, он погладил короткие пряди волос. Они были словно шелковые.

– Сколько же времени? – спросила, наконец, Энни, все еще всхлипывая.

– Вы поступили в ноябре. Сейчас апрель.

Она подняла голову, видно было, что она пытается сосредоточиться.

– Целых пять месяцев!

– Какое-то время вы находились в состоянии комы, потом физическое состояние пришло в норму.

Было непостижимо, что они сейчас сидят на террасе и обсуждают ее избавление от психического кризиса, которое еще день назад казалось просто невозможным. Но Джизус знал, что в психиатрии, как и в любой другой области медицины, бывают свои чудеса.

– Сейчас ваш мозг выздоравливает, – осторожно объяснил Джис. – И пройдет еще немало времени, прежде чем все, что вы забыли, встанет на свои места. Со временем вы все вспомните.

– Вы сказали, что меня нашли полицейские.

– Да.

– Где?

Он постарался приукрасить неприятную правду.

– На пустыре позади ресторана. – Бар «Красный бык» вряд ли можно было назвать рестораном, но небольшое преувеличение в данном случае можно было простить.

– Было у меня что-нибудь особенное, что-нибудь характерное?

– Нет. За исключением раны, оставленной убийцей.

– Вы знаете, что на мне было надето?

– Ночная рубашка.

– Только ночная рубашка?

Джизус был уверен, что его слова привели ее в замешательство. Как-то это противоречило сведениям о ней.

– Рентгеноскопия показала, что вам около двадцати пяти лет. До получения травмы у вас было хорошее здоровье, хотя остались следы прошлых ушибов и обезвоживания организма.

Девушка встряхнула головой, как бы пытаясь избавиться от той картины, которую он нарисовал.

– Должно быть что-то еще.

– Я бы очень хотел вам помочь, – сказал Бертон.

Это было правдой. Он, действительно, очень хотел.

Энни Нил не была исключительной пациенткой, о которой он так заботился, но она была первой, которая завоевала его сердце. Она доверяла ему, он вызвал ее из мрака, и с ним она чувствовала себя в безопасности. Через некоторое время это чувство могло перерасти в нечто большее. Но для этого не было времени. Пройдет еще несколько дней, и ее переведут в федеральный институт в Брендвиле.

– Полиция пыталась узнать, кто я такая? – Она слегка нахмурилась. – Кто-нибудь пытался разыскивать меня?

Джизус сделал усилие, чтобы его голос звучал как можно более ободряюще.

– Полиция пыталась, но им не за что было ухватиться. И никто из тех, кто знает вас, до сих пор не заявил о себе. Это, конечно, не значит, что они никогда не объявятся. – Он не добавил, что были приглашены многие известные батон-ружские и нью-орлеанские сводники, чтобы опознать ее, и что почти каждый из них выказывал желание непременно позаботиться о ней, когда она выйдет из больницы.

Она сложила руки на коленях и смотрела на них пристально, перебирая пальцами, пока не успокоилась.

– Почему вы не рассказываете о себе? Вы психиатр?

Он улыбнулся тому, с какой нескрываемой неприязнью произнесла она последнее слово.

– Нет. Я психотерапевт.

– Я не знаю, как вас зовут.

– Джизус Бертон.

– Доктор Бертон?

– Джизус, можно Джис.

Она позволила себе слегка улыбнуться.

– Теперь я, в свою очередь, должна была бы представиться. Только я не могу.

– Вы были записаны как Энни Нил.

Она поморщила нос, вслушиваясь в звучание непривычного для нее имени.

– Это не значит, что его нельзя изменить. Хотите придумать что-нибудь, что вам понравится больше?

Она не ответила на вопрос.

– Вы знаете много случаев, похожих на мой?

– Нет.

– Это означает, что мое будет трудно помочь, да? – Нескончаемый ряд лет, которые она проведет, не зная собственного настоящего имени и своего прошлого, возник в ее воображении.

– Есть случаи заболеваний, с которыми мы сталкиваемся очень часто, и все же не нашли способа преодолеть их. Тот факт, что они хорошо изучены нами, мало помогает. В вашем же конкретном случае я рассчитываю на успех.

Она медленно подняла на него глаза.

– Потому что вы хотите, чтобы так было.

Бертон удивился тому, как она задает вопросы.

Ход ее мыслей был последователен, форма выражения – очень точной и каждый раз соответствующей ситуации. Человеческий мозг все-таки оставался загадкой. Ученые исследуют его, выдвигают гипотезы, формулируют теории; но его тайны оказываются неподвластны самому острому уму.

– Почему вы так смотрите?

– Вы изумляете меня, – честно ответил Джис. – Восстановление вашей памяти происходит прямо на глазах.

– А вы долгое время считали, что этого вообще никогда не произойдет?

Теперь она уже даже читала мысли по выражению его лица. Бертон улыбнулся.

– Я никогда не оставлял надежды.

– Спасибо вам за это.

Их роли теперь не соответствовали прежним. Она уже не только пациентка, он не только психотерапевт. Беседовали два человека, которые верили друг в друга, два человека, которые соучаствовали в появлении чуда.

– Теперь я отвезу вас назад. – Он поднялся и встал за спинкой кресла.

– Джис?

Он удивился тому, как приятно звучит его имя.

– Да?

– Я никогда не забуду того, что вы сделали для меня.

– Вы все это сами сделали.

– Но не самостоятельно.

Она устало откинула голову на спинку кресла. К тому времени, как они добрались до лифта, Энни уже крепко спала.

– Она не проснулась даже тогда, когда я укладывал ее на кровать.

Джизус рассказывал Кэрри Янг об их разговоре с Энни. На секунду он вспомнил, как ощутил хрупкую женственность Энни, когда поднял ее на руки и уложил, накрыв одеялом. Она продолжала крепко спать, слишком измученная, чтобы чем-то, кроме благодарного вздоха, отреагировать на его заботу.

Энни Нил скованно улыбнулась женщине средних лет, которая была представлена ей как дочь миссис Трирз. Та не смогла скрыть удивления той поразительной переменой, которая произошла с соседкой ее матери. Пока женщина суетилась, подготавливая мать к прогулке на кресле-каталке, она продолжала бросать изумленные взгляды на противоположную кровать.

– Если бы моя мать могла так поправляться…

Ее слова относились к сиделке, которая помогала ей вывезти кресло в коридор, и, когда дверь закрылась, оборвав конец фразы, слезы выступили на глазах Энни. Для нее стало совершенно ясно, что еще день назад она была такой же, как миссис Трирз.

– Возможно, лучше было бы, если бы я никогда не очнулась, – прошептала она тихо. – Чудо произошло не с той пациенткой. Не с той, которая это заслуживала.

Почти весь день Энни просидела на кровати и только перед обедом, утомленная и упавшая духом, немного вздремнула. Она лежала, прикрыв глаза, и ей хотелось прогнать голоса, звучавшие в возбужденном мозгу. Но они все продолжали настойчиво повторять разговор, который она вела с Бертоном несколько часов назад. Жаль, что ее воспоминания обо всей остальной жизни не были такими же кристально ясными. У нее не было слез, чтобы плакать. Девушка лежала на кровати совершенно неподвижно, и ей хотелось забыть ту правду, которую обрушил на нее, как ушат воды, доктор Фогрел. Правда была отвратительной и ужасной.

Дверь открылась и тихо закрылась, и, как всегда, она напряглась, боясь открыть глаза. Ее преследователь мог явиться и сюда. Энни не могла подобрать другого слова для человека, внушавшего мистический ужас каждой клеточке ее существа. Беспомощная, она ждала, что ей причинят боль, и, когда этого не произошло, заставила себя открыть глаза, все еще чего-то опасаясь. Джизус стоял около кровати, и чувство облегчения заполнило ее всю, разметая страшные раздумья.

– Я думал, вы спите.

Слова доктора Фогрела снова возникли у нее в памяти. Они были так же ужасны, как и образ ее преследователя. Слезы наполнили ее глаза, и она опять закрыла их.

– Уходите.

Она услышала звук пододвигаемого к кровати стула и отвернулась, желая, чтобы Бертон оставил ее одну.

– Уходите, – повторила она.

Джизус смотрел на нее, пытаясь понять, что заставляет Энни так страдать.

– Что вас так расстроило?

– Правда.

Джис не спешил отвечать.

– Правда, которую вы не позаботились мне открыть.

– А что это за, правда?

Она не могла заставить себя произнести эти слова. Они застревали у нее в горле, лишая Энни дара речи. Склонив голову, она смотрела затуманенными от слез глазами на свои руки.

– Вы с кем-то разговаривали?

Энни не пошевелилась. Только слезы, покатившиеся по щекам, показали ему, что она слышит его.

– С сиделкой?

Она слегка покачала головой.

– С доктором?

Энни не ответила, и только глубокий вздох дал понять Джису, что он на правильном пути.

– Итак, доктор Фогрел приходил сюда повидать вас.

– Почему вы не сказали мне, что я была… была… проституткой? – От усилия, с которым она произнесла последнее слово, ее голос дрогнул. – Почему вы не сказали мне, что кто-то пытался убить меня? О Боже, лучше бы ему это удалось!

В какой-то момент Бертону захотелось схватить ее и встряхнуть. Его переполняла ярость. Зачем доктор Фогрел рассказал то, к чему она была еще совсем не готова? Но он злился и на нее тоже. Она стала сдаваться.

– Каждая жизнь бесценна, – наконец произнес он.

– Ну да. Теперь, по крайней мере, понятен ваш интерес ко мне. Кто же, как не заблудшая душа, нуждается в том, чтобы ее наставили на путь истинный.

Ее слова больно ранили Джизуса. Но он врач и ответил так, как должен был ответить:

– Что вы сделаете со своей жизнью, решать вам. Я здесь только для того, чтобы помочь вам вернуться к ней.

– Простите, – сказала Энни, всхлипнув.

Она спрятала лицо в ладонях, промокая слезы простыней. Ему мучительно хотелось утешить ее. Вместо этого он заставил себя наблюдать за тем, как она выплакивает свою боль.

– Вам не за что извиняться.

– Безусловно, есть. – Она старалась преодолеть страдание. – Безусловно, есть много такого, о чем я должна сожалеть.

Для Бертона было совершенно очевидно, что беседа с ней доктора Фогрела ничуть не приоткрыла завесу ее памяти. Энни все так же блуждала в потемках, пытаясь собрать воедино обрывки известной ей информации. Она не помнила своего прошлого. Получалось так, как будто она родилась только сейчас, но Энни не чувствовала себя виноватой в прошлых ошибках. Действительно, это были ошибки, о которых она даже не могла вспомнить.

Наконец, она стала спокойней.

– Я не хочу об этом больше говорить.

– Хорошо. Мы и не будем. – Он попытался найти более безопасную тему. – Мне нужна ваша помощь в одном вопросе.

Она подняла на него еще мокрые от слез глаза.

– Я не хочу больше называть вас пациенткой из пятнадцатой палаты. И, как я понял, Энни Нил тоже вас не устраивает. Вам нужно подобрать себе новое имя. – Он не стал говорить, что это может пригодиться, если до выписки из больницы память не вернется к ней.

– Мне все равно. Называйте меня, как хотите.

Джизус не отступал.

– Есть ли какая-нибудь запомнившаяся вам историческая личность или персонаж, чье имя вы хотели бы взять себе?

– Как насчет Марии Магдалины? – Вся горечь открытия своей прежней жизни, которая обрушилась на нее сегодня, прозвучала в ее вопросе. – Это такая замечательная аналогия. Проститутка, спасенная сыном Божьим.

– Вы сейчас не проститутка, а я – не священник. Я просто Джизус Бертон, а вы – женщина, которой нужно иметь имя. – Он склонился к ней и заглянул ей в глаза. – Но мне нравится это имя. Мария Магдалина прожила полезную, поучительную жизнь. Я буду звать вас Мари.

Она избегала смотреть на него, отводя взгляд от его глаз, светившихся теплотой и сочувствием. Но его слова все еще звенели у нее в ушах. Мария… Мари. Она почувствовала, что погружается во мглу, и только присутствие Джизуса связывает ее с действительностью.

Мари, дорогая, не беги так быстро по ступенькам. Это голос человека, зовущего ее из тьмы. В отличие от ее преследователя, его образ не становился туманно расплывчатым, только он был очень далеко. Мари, дорогая… Потом все исчезло.

Она не знала, сколько времени это длилось. Когда она открыла глаза, Джизус все еще смотрел на нее, его пальцы лежали на ее руке. Их глаза встретились. В его взгляде было сочувствие, но не только это. Что-то первобытное промелькнуло в нем. Она инстинктивно поняла, что не являлась для него такой же пациенткой, как все остальные.

– С Мари будет все хорошо, – прошептала она. – Просто отлично. – Она опустила глаза и глубоко вздохнула. – Спасибо, Джис. Я чувствовала себя такой… мерзкой.

На секунду он сжал ей плечо, затем повернулся, чтобы уйти.

– Спите спокойно ночью.

– Спасибо. – Новоиспеченная Мари проводила его взглядом, пока дверь за ним не закрылась, и заставила себя поверить в то, что ее смелость и сила не исчезли вместе с его уходом.

3

Мари сидела на кровати и читала февральский выпуск журнала «Ньюсуик». Он давно устарел, но это не имело для нее никакого значения. Она ничего не знала о тогдашнем положении в мире. Она ничего и ни о чем не знала.

Это один из парадоксов потери памяти – она помнила общие сведения, такие, как имя президента или названия сорока трех из пятидесяти столиц штатов. Она была в курсе полемики об экономике и разоружении. Легко всплывали в памяти названия телевизионных передач, и иногда она обнаруживала, что может подпевать некоторым песенкам, передаваемым по дребезжащему радиоприемнику, который постоянно бубнил в больничном кафетерии. Правда, так обстояло только со старыми песнями.

Она только что вымыла голову, и мягкие локоны рассыпались вокруг лица. Переодевшись в чистую больничную рубашку, она приспособила вторую в качестве платья. Грубая ткань касалась ее бедер, и она завидовала другим пациентам, у которых были настоящие ночные рубашки и какая-то верхняя одежда. Но некому было принести ей все это из дома. Возможно, у нее и не было дома. Пытаясь стряхнуть с себя эти печальнее мысли, она старалась сосредоточиться на статье о ядерном разоружении.

– Мари?

Знакомый голос мгновенно наполнил ее ощущением тепла.

– Джис. Входи.

Он подошел к кровати, отметив с удовлетворением, что они одни. Она улыбалась, и весь ее вид явно свидетельствовал о начавшемся выздоровлении. Джизус внимательно разглядывал ее. За неделю, прошедшую со времени возрождения, Энни немного прибавила в весе, и угловатые формы ее тела стали округляться. Бескровное лицо изменило цвет, сквозь белизну кожи проступил нежный оттенок бледной розы. Ее полосы с каждым днем все больше отрастали. И она научилась очень искусно прикрывать ими свой шрам. Глядя на нее, уже очень трудно было заметить следы полученной ею травмы.

– Где ваша соседка?

– Дочь повезла ее на прогулку по этажу. Никогда в жизни я не встречала такой преданности. – Мари замолчала, поняв внезапно, что именно она сказала. На ее губах появилась слабая улыбка. – Интересно, так ли это на самом деле? Откуда мне знать, что я встречала? Иногда я забываю на секунду, что не владею своей памятью.

– Где-то внутри вас воспоминания продолжают жить. Вы потеряли не память, а только свои воспоминания о прошлом. Они непременно вернутся.

– Когда я пытаюсь заглянуть в него, то всегда испытываю страх. Мой… – Она внезапно оборвала себя, и Бертон заметил, как напряглись у нее пальцы.

– Мари, – тихонько позвал он ее.

– Мой… ночной кошмар.

Джизус напряженно слушал.

– Но ведь это не память, это сон, страшный сон.

– Расскажите, Мари.

Выражение его глаз завораживало. Было очень трудно противостоять Бертону, даже если он вынуждал ее идти дальше, чем она хотела.

Она попыталась мысленно воспроизвести сон.

– Это всегда бывает одинаково, снова и снова одно и то же. Я лежу на кровати в маленькой темной комнате. Ко мне приближается человек. Я не могу разглядеть его лица, потому что он всегда окутан туманом. Я цепенею от ужаса, ожидая, что он причинит мне боль. Хочу вскочить с кровати и бежать, но не могу. Он наклоняется ко мне и шепчет.

– Что он говорит?

Мари словно бы не слышала вопроса.

– Когда он подходит ко мне, я просыпаюсь.

– Что он говорит?

Она пыталась совладать с голосом, чтобы не выдать чувства унижения. Если она не ответит, Джизус поймет, как больно это ранит ее.

– Он говорит, что я и есть та, кем вы все меня считаете.

Джис почувствовал, как Мари отдаляется от него.

– Простите, мне больно видеть, как вы страдаете, – искренне признался он. – Я знаю, вы не хотели мне этого говорить.

Мари пожала плечами.

– Это лишь доказывает то, что все так и есть на самом деле, не правда ли? Даже человек из ночного кошмара называет меня проституткой.

– Потому что это вы постоянно думаете об этом.

– Что я думаю, так это то, что ни в чем нет никакого смысла. Снова и снова я мысленно возвращаюсь к этому, но ничего не помогает.

– Все образуется. Главное, вы набираетесь сил.

– И кошмары приходят все реже.

Джизус положил руку ей на плечо.

– Я рад этому.

На секунду их глаза встретились, и оба почувствовали, что их связывает нечто такое, чего никто из них не решился бы облечь в слова.

* * *

Новый санитар был на редкость неаккуратен. Сэлли Хоторн, старшая сиделка шестого этажа, в жизни не встречала более неорганизованного подчиненного. К тому же он оказался ленив и дерзок. Всю неделю она жаловалась, что на шестом этаже не хватает рабочих рук, особенно в ночную смену. Этой весной повальные заболевания гриппом скосили треть персонала. Руководство госпиталя, наконец, вняло мольбам и наняло ей нового сотрудника, правда, с испытательным сроком. Если бы она прогнала его, то никакие жалобы больше не были бы приняты всерьез.

– После того как вы помоете руки, – с неприязнью обратилась она к нему, – можете начать раздавать пациентам воду со льдом. – Ее выворачивало наизнанку только от одной мысли, что он пойдет к пациентам, независимо от того, помыл он руки или нет. Было в нем что-то неприятное, липкое, такое, чего не смоешь, даже водой с мылом. Она надеялась, что это хотя бы не заразно.

– Они не будут пить воду со льдом в два часа ночи. У меня в это время перерыв. – Рыжеватые усы нависли над его оскалившимся ртом.

– Хорошо. Вы позаботитесь о воде, когда вернетесь. Но не забудьте, что перерыв у вас всего пятнадцать минут.

Пятнадцати минут будет как раз достаточно. Вытерев руки о белый халат, он лениво направился к лестнице. На лестничной площадке он прислушался. Никого. Как можно спокойнее он начал подниматься. Один пролет, другой…

Здесь прошлой ночью его план сорвался. Он достиг восьмого этажа, вынул из кармана украденный ключ и стал вставлять его в замочную скважину, когда внезапно услышал, как этажом выше хлопнула дверь. Он понял, что не успеет открыть дверь и проскользнуть незамеченным. Он опустил ключ в карман и стал подниматься выше, сделав вид, что идет на перерыв в солярий. Потом он услышал голоса. На следующей площадке стояла парочка. Он знал, что эти двое из ординатуры, прислушиваясь к звуку его шагов, ждут, когда останутся наедине. Он проклял свое невезение и сдался, но лишь до следующей ночи.

Сегодня все будет иначе. Время сейчас более позднее. И он гораздо спокойнее. Сегодня все пройдет удачно. Самую трудную часть работы он уже сделал. Чтобы украсть ключ, нужно было поработать мозгами. А убить девушку не составит труда.

Он достал из кармана добытый с такими большими усилиями ключ, вставил его в замочную скважину и медленно повернул. Заглянув в дверной проем, он убедился, что коридор пуст. Пациенты, накачанные снотворным, беспокойно спали. Персонал? Ну, они, скорее всего, дремали в комнате сиделок. Все знали, что персонал восьмого этажа использовал для отдыха каждую свободную минуту.

Если кто-нибудь спросит его, он ответит, что заблудился, что дверь на лестницу была открыта и что он думал, что находится на своем этаже.

В конце концов, замки существовали для пациентов, а не для сотрудников.

Его ботинки на каучуковой подошве тихо поскрипывали. Найти комнату девушки оказалось удивительно легким делом. Он не знал, под каким именем она здесь записана. Но ему удалось угадать это. Так же просто будет проникнуть в ее комнату и придушить подушкой.

На мгновение он остановился, представляя себе, как станет извиваться ее слабое тело, пытаясь освободиться от его хватки. Эта мысль возбудила его. Он хотел только, чтобы это случилось как можно скорее. Если бы у него была возможность, он доставил бы себе удовольствие сделать это не торопясь. Но тогда его будут посещать сновидения, сновидения, которые смогут, как он думал, превратить жизнь в ад.

Человек остановился перед номером пятнадцать. Коридор был по-прежнему пуст. Он открыл дверь и проскользнул внутрь. Его сновидения растаяли. Скоро исчезнут и ее.

Мари лежала, прислушиваясь к негромким звукам. Она слышала тяжелое дыхание миссис Трирз и тихий шелест машин за окном. Из коридора доносился мягкий шорох чьих-то шагов. Одна из сиделок, видимо, делала обход.

Это была знакомая мысль, и она подействовала на нее успокаивающе. Она привыкла к больничным порядкам, и Джизус убедил ее, что ей не нужно ничего бояться. Шаги приближались. В последнее время, пробуждаясь от своих ночных кошмаров, она приходила в себя гораздо быстрее и довольно скоро засыпала снова. Сегодня, после того как она рассказала наконец Бертону свой сон, будет именно такая ночь. Мучительные образы возвращались снова, но уже меньше пугали ее. Она гораздо спокойнее теперь. Она знала, где находится. А сон был всего лишь сном. Никто здесь не причинит ей вреда.

Шаги смолкли перед ее дверью. Мари постаралась не предаваться панике. Это не мог быть ее безликий преследователь. Это всего лишь сиделка, обходящая пациентов. Однако лишь тогда, когда дверь открылась и тихо закрылась, Мари заставила себя открыть глаза. Она подавила желание, позвав сиделку, убедиться, что услышит в ответ знакомый женский голос. Она научилась справляться со своими страхами. В комнате было темно. Мари смогла различить что-то белеющее у двери, как будто сиделка остановилась на пороге, ожидая, пока глаза привыкнут к темноте. Затем осторожно направилась к се кровати. Мари почувствовала, как зрачки глаз расширяются, предвещая начало знакомой паники. Светлое пятно было слишком большим, слишком угловатым для женщины. Это был мужчина, знакомый безликий образ, выступивший из мрака комнаты. Внезапно она оказалась под влиянием своего ночного кошмара. Это не могло быть явью, это только сон. И она захотела проснуться и вырваться из его цепких объятий, но пробуждение было невозможно. Человек в белом стоял рядом с ней. Он выдернул у нее из-под головы подушку. Мари хотела закричать, но тяжелая рука закрыла рот.

– Ага, ты не спишь. Неужели тебе не дали снотворного? – хриплый скрипучий голос звучал знакомо. Девушка сопротивлялась изо всех своих слабых сил, но куда ей было соперничать с мужчиной из ночного кошмара'? – Давай, давай, попробуй вырваться. Мне приятно ощущать, как ты бьешься и руках.

Мари ощутила, как ужас парализует тело. Желчь подступила к горлу, и она почувствовала, что задыхается.

– Мне не хотелось бы торопиться, – фальшиво оправдывался он, – но я не могу задерживаться дольше.

У нее слишком короткие ногти, чтобы царапаться; она могла только что было сил колотить по руке, которая душила подушкой. Мари ощущала тяжесть навалившегося на нее тела. Она брыкалась и пиналась, безуспешно пытаясь освободиться. Ее поражение было полным. Она приготовилась умереть. Начав погружаться во тьму, она подумала о Джизусе.

* * *

– Почему, черт побери, никто не позвал меня?

– Вас не позвали, потому что вы непосредственно не занимаетесь ее лечением. Вы даже не ее психиатр, – ответила Кэрри.

Джизус нервно мерил шагами комнату отдыха. Каждый раз, когда он в бешенстве ударял кулаком по ладони, она с сочувствием поглядывала на него.

– Проклятие, ведь я единственный человек на земле, которому она доверяет. Я смог бы ее успокоить.

– Насколько я слышала, вчера ночью здесь был настоящий сумасшедший дом. – Бертон остановился и внимательно посмотрел на нее. Кэрри передернула плечами. – Мне очень жаль. В любом случае, все были так взбудоражены криками, что никому не пришло в голову позвать вас. В конце концов, они поместили Мари в девятую палату, чтобы она не смогла травмировать себя.

– А что с миссис Трирз?

– Она все в том же состоянии.

Бертон запустил пальцы в волосы.

– Чем же это было вызвано?

– Мари ничего не говорит. Как мы считаем, у нее был очередной ночной кошмар или галлюцинация, и она принялась истошно кричать. Миссис Трирз проснулась и тоже стала вопить, Или, может быть, старая миссис закричала первой. Мы точно не знаем.

– Но ведь что-то послужило этому причиной?

– Возможно, Мари больна более серьезно, чем мы все полагаем. – Кэрри положила руку на плечо Бертона. – Вы хотите попробовать поговорить с ней?

– Конечно.

– Тогда вы должны знать еще кое-что.

Джизус понял, что плохие новости еще не кончились.

– Что еще?

– Доктор Фогрел собирается перевести Мари в клинику федерального института в Брендвиле. Он назначил конференцию на послезавтра.

– На основании чего?

– Потому что она представляет опасность для самой себя. Она ничего не помнит из прежней жизни и не сможет заботиться о себе, пока ее память не восстановится. После минувшей ночи ему не составит большого труда убедить в этом всех. – Кэрри выглядела крайне огорченной. Она понимала, как много Бертон сделал для этой пациентки.

– Спайк Томпсон не одобрит этого.

– Доктора Томпсона на следующей неделе не будет в городе. Заместителем назначен доктор Мидлер. Он не пойдет против доктора Фогрела.

– Кто адвокат Мари?

– Диген из юридической конторы.

Джис знал, что приглашение на конференцию адвоката, защищающего интересы пациента, обычная, вполне законная процедура. Он знал также, что в ситуации с Мари, не имеющей семьи или друзей, которые могли бы защитить ее права, и с общественным защитником, лишь формально знакомым со всеми деталями ее истории, шансы Мари избежать перевода были минимальны.

– Ей, должно быть, теперь кажется, что мы все враждебны по отношению к ней. И тот прогресс, которого добились, теперь не стоит и выеденного яйца, – сказал Бертон, ударяя по ладони кулаком.

– Если вы тоже сдадитесь, то не останется никого, кто боролся бы за эту девочку.

Джизус кивнул, но его лицо не выражало оптимизма.

– Отоприте мне, пожалуйста, девятую палату.

Кэрри одобрительно посмотрела на него.

– Если она будет сутки вести себя спокойно, Фогрел, возможно, переведет ее обратно в пятнадцатую.

* * *

Мари лежа считала отверстия в звукопоглощающей плитке на потолке. Она спрашивала себя, почему и потолок не обшит мягкой прокладкой. Все остальное было противоударным – пол, стены. Сюда помещали умалишенных. Ей еще повезло: на нее, по крайней мере, не надели смирительную рубашку. Она подозревала, что и до этого дойдет дело в том случае, если она снова выйдет из равновесия. Если кто-нибудь опять попытается убить ее, ей следует учесть, что смерть надо встретить спокойно.

Она все еще считала отверстия, когда услышала, как в замочной скважине повернулся ключ и дверь распахнулась. Ее преследователь приходил только по ночам, поэтому она на этот раз не испугалась.

– Мари?

Голос Джизуса заставил вздрогнуть. Мари внезапно охватило чувство стыда. Он не должен видеть ее в таком плачевном состоянии. Ей казалось, что человеческая сущность покинула ее окончательно. Духовно она была совершенно опустошена.

Однако остатки гордости еще сохранились. Мари постаралась собрать их в кулак.

– Я предложила бы вам стул, если бы он тут был.

Действие транквилизаторов, которыми накачали ее прошлой ночью, было на исходе. Голос звучал отчетливо. Она была рада, что хоть это у нее осталось.

– Мари, я ничего не знал об этой ночи. Как только мне стало известно, сразу пришел.

Она выкрикивала его имя снова, и снова, и снова. Как мог он не знать?

– Все в порядке, Джизус. У вас другие обязанности.

Она скорее почувствовала, чем увидела, что он стоит на коленях рядом с ней. Ее глаза все еще были обращены к потолку.

– Мари, что случилось?

– Я уверена, что в моей истории болезни все отражено.

– Я хотел бы услышать от вас.

– Я все время сбиваюсь, подсчитывая эти отверстия на потолке. Если они действительно хотят, чтобы пациенты здесь успокаивались, следовало выбрать плитку с симметрично расположенными дырками, иначе кто угодно выйдет из себя.

– Вы что, намерены шутить? – Бертон сел, скрестив ноги.

– Почему бы и нет? Это поможет убить время, пока кто-нибудь снова не соберется придушить меня.

Холодок пробежал по спине Джиса. Он не знал, то ли прижать ее к себе, то ли отшлепать за подобные шуточки. Ни того, ни другого он не сделал.

– Скажите мне, что произошло, – спокойно попросил он.

– Вам нужна неофициальная версия? То, во что не поверит никто? Прошлой ночью кто-то пытался убить меня. Это был человек из моих кошмаров. Он вошел в комнату в белом халате и хотел придушить меня подушкой. Когда я начала уже сдаваться, вдруг пронзительно завопила миссис Трирз. Думаю, его это спугнуло. Когда я снова смогла дышать, тоже закричала. Затем меня напичкали какими-то лекарствами, а когда пришла в себя, то обнаружила, что нахожусь в прекрасной, обитой мягкой тканью отдельной комнате.

Джизус был потрясен до глубины души. Пациенты часто считали, что кто-то пытается их убить, но Мари никогда раньше не проявляла никаких признаков паранойи. Она всегда четко могла отделить свои ночные кошмары от действительности.

– Прошлой ночью вы были уверены в этом. А как сейчас?

Мари почувствовала, что теряет самообладание. Она села и прямо взглянула на Бертона.

– Тот, кто оставил меня умирать на пустыре, мог сильно перепугаться, узнав, что я жива. Не правда ли, очень трудно поверить в то, что он вернулся закончить свою работу?

– Я уже думал об этом.

Тень надежды ободрила Мари. Джис не пытался разубедить ее в реальности того, что случилось. Он продолжал:

– Однако все двери запираются. У постоянного персонала есть, конечно, ключи, но кому-нибудь другому очень трудно завладеть ими. И, насколько я понимаю, никого постороннего во время вчерашней суматохи не было замечено.

– Никто и не пытался обратить на это внимание. – Мари подняла голову. – Я хотела объяснить, что произошло, но никто даже не собирался меня слушать.

– Я готов тебя выслушать.

– Да? Все здесь считают меня сумасшедшей. Никто не принял всерьез то, что я говорила. Проще решить, что это галлюцинация, чем допустить, что это могло действительно произойти. – Она предприняла большое усилие, чтобы продолжить говорить, и понизила голос. Лицо Бертона выражало большое душевное напряжение, но она не знала, понимает ли он ее переживания. – Послушайте, – начала она снова, – все, чего я сейчас хочу – это поскорее выбраться отсюда.

– Если вы не будете волноваться, то к вечеру вас переведут обратно в вашу палату. – Джис заметил, что при этих словах Мари побледнела.

– Я не хочу возвращаться в мою комнату. Он будет знать, где найти меня. Лучше я останусь здесь. По крайней мере, чтобы добраться сюда, понадобится два ключа.

Джизус мучительно сопереживал душевные терзания, но заставил свой голос звучать ровно.

– Вы ведь сказали, что стремитесь выбраться отсюда.

– Выбраться из госпиталя. Из города. Я хочу исчезнуть. Можете вы организовать это? – Она повернулась к нему и, молитвенно сложив ладони, посмотрела ему прямо в глаза. – Я никогда ни о чем не просила вас. – Ее голос сорвался, и глаза наполнились слезами. – Пожалуйста, помогите мне.

Джизусу удавалось сохранять самообладание, когда Мари была в ярости, но слез он вынести не мог. Потеряв власть над собой, он привлек ее к себе. Она была так нежна и хрупка и дрожала всем телом. Он гладил ее волосы и проклинал все то, что довело ее до такого отчаяния. Джис проклинал и себя за то, что не сумел сдержать порыв и свое тело, жарко отозвавшееся на близость к ней. Ее нежная грудь касалась его ладони, и, при всем усилии, он не мог не замечать этого. Джис ощущал сладкий тонкий аромат ее кожи. Он постарался, чтобы голос не выдал его чувств.

– Мари, я хочу помочь вам, но это не так просто сделать. – Она молчала, и он еще крепче прижал ее к себе. – Ваш случай был особенным, и вас продержали здесь дольше, чем положено. Когда стало ясно, что в нашем госпитале вам больше ничем помочь не могут, началась подготовка к переводу вас в другую больницу, в Брендвиле.

– Я не собираюсь менять одну больницу на другую. Я хочу просто исчезнуть.

– Боюсь, что это невозможно. Официально вы находитесь под опекой государства. Процедура перевода была запущена в ход еще до того, как ваше состояние улучшилось. Теперь по этому вопросу назначена конференция. Она должна состояться послезавтра. – Джизус почувствовал, как напряглось при этих словах ее тело.

– Если уж это слушание состоится, неплохо было бы выяснить и мое мнение, не так ли?

– Мари, не волнуйтесь. Вам будут задавать там вопросы. Отвечайте спокойно и уверенно.

Она высвободилась из его рук и повернула к нему лицо.

– Но что же я буду отвечать? Я ничего не помню из моего прошлого. Не знаю даже, как меня зовут. А что, если они спросят о прошлой ночи? О Боже, что, если они спросят об этом? – Она была снова растерянна и испуганна.

Бертон взял ее за подбородок и заставил посмотреть в глаза.

– Что бы ни случилось, нужно пройти через это. Даже если вас решат перевести в другую клинику, это произойдет не сразу.

– Что это за больница?

Джис не хотел об этом думать. Конференция была явно не для Мари. Он не знал, что сказать, чтобы не расстроить ее, а его молчание было для нее красноречивее любого ответа. Он почувствовал, что она готова сдаться. Почти физически он ощутил, как она удаляется от него, уходит в себя.

– Это не самое лучшее место на земле, – быстро произнес он, хватаясь за любую возможность, чтобы удержать ее, – но о вас будут заботиться. Там будут люди, которые помогут вам.

– И где-нибудь рядом – этот человек, который, наконец, выследит меня и убьет. – Прислонившись к стене, Мари покачала головой. – Пожалуйста, оставьте меня, – сказала она спокойно. Ей стало мучительно больно переносить его присутствие.

– Еще ничего не решено по поводу перевода. Я уверен, что на адвоката большое впечатление произведет перемена в вашем состоянии.

Покачивая головой из стороны в сторону, Мари смотрела прямо перед собой. Глаза ее стали пустыми, взгляд застывшим. Она напряженно пыталась заставить себя ничего не ощущать. В ее ситуации это была естественная реакция. Она была, как человек, которого только что обвинили в преступлении. Которого он не совершал.

– Вы не должны сдаваться, – сказал Бертон, положив руки ей на плечи. – Вы должны попробовать выкарабкаться.

– Я попробую, – произнесла она безжизненным тоном.

К вечеру Мари снова была в пятнадцатой, но она не надеялась, что сможет заснуть. Она попробовала успокоить себя тем соображением, что человек из кошмаров вряд ли был настолько глуп, чтобы вторую ночь подряд покушаться на ее жизнь. Это мало помогло.

Тот человек уже показал себя достаточно безрассудным, когда пробрался на восьмой этаж с намерением убить ее, хотя знал, что рядом находятся десятки возможных свидетелей. То же самое безрассудство могло заставить его предпринять новую отчаянную попытку. Сегодня ночью.

Мари не рассчитывала, что сможет бороться со сном бесконечно долго, но твердо настроила себя на то, что постарается продержаться до раннего утра, когда пациенты начнут просыпаться и сиделки, снующие по коридору, затруднят незнакомцу задачу остаться незамеченным.

Она попытается не уснуть, будет настороже и сможет совладать с паническим страхом, который испытала прошлой ночью. Теперь, если этот человек войдет в комнату, она попробует задержать его до того момента, пока персонал не сбежится на крики. Если при этом удастся выжить, она будет реабилитирована. Возможно, ее даже выпустят из госпиталя.

Надежда на это была достаточно слабой, но она поддерживала ее по мере того, как надвигалась ночь и шум в коридоре стихал. Когда всякое движение в отделении прекратилось, она начала ощущать себя все более и более беззащитной. Миссис Трирз, которая, возможно, спасла ей жизнь прошлой ночью, хоть и спала беспокойным сном, и была рядом, но ее присутствие мало успокаивало Мари. Старая женщина часто стонала и вскрикивала. Вряд ли, однако, это снова сможет в нужный момент спугнуть преступника. Нет, Мари осталась совсем одна. Даже Джизус не поверил ее словам.

И все же она решительно заставила себя отбросить все сомнения. Мари была еще физически слаба после болезни, психика не пришла в норму, ее мучило то, что она не может вспомнить своего прошлого, но она теперь была способна отличить воображаемое от действительного. Человек из ночного кошмара был реальностью.

Шаги в коридоре внезапно оборвали размышления. Мари услышала, как перед дверью комнаты они замедлились. Она держала глаза широко открытыми, и они хорошо адаптировались к темноте. Она спокойно лежала на кровати и ждала.

Дверь распахнулась с характерным скрипом. В резком потоке света из коридора на пороге вырисовалась мужская фигура. Дверь закрылась. Медленно, вытянув вперед руки, он приближался к кровати. Мари была охвачена ужасом, но все-таки продолжала владеть собой. Она терпеливо выжидала. Если она закричит сейчас, он мгновенно скроется. Ей нужно дождаться, пока он подойдет достаточно близко, чтобы можно было схватить его.

Он продвигался медленно, как бы на ощупь. Мари подумала, что он выглядел как-то иначе, не так, как прошлой ночью. Когда он подошел к краю кровати, она поняла, что теперь он не одет в белый халат. На нем была обычная одежда.

– Мари? Вы не спите? Это Джизус.

Облегчение наступило так внезапно, что она чуть было, не потеряла сознание. Глубоко вздохнув полной грудью, она обнаружила, что ей давно уже не хватает воздуха. Она выдохнула и снова вздохнула, сев на кровати и обхватив колени руками, чтобы не дать телу разлететься на тысячи мелких кусочков.

– Это что, новая форма шоковой терапии? – спросила Мари тихим дрожащим голосом. – Как могли вы прийти сюда после того, что случилось прошлой ночью! – Выражение ее лица стало гневным. – Вы что, хотели услышать мои крики?

Джизусу некогда было оправдываться.

– Успокойтесь, дорогая, и выслушайте меня. Я решил помочь вам выбраться отсюда.

Он стоял так близко от нее, что даже темнота не могла скрыть от него огромные голубые озера ее глаз. Они были полны недоверия.

– Зачем вам это нужно? – Его слова мгновенно охладили ее гнев. Агрессивный настрой сразу пропал. – Ведь вы не верите, что кто-то покушался на мою жизнь прошлой ночью. Зачем же вам помогать мне спастись?

Бросив на нее нежный взгляд, Бертой коротко улыбнулся.

– Потому что меня волнует ваша судьба. Вам незачем переезжать в больницу в Брендвиле, и я уверен, что главный психиатр, доктор Томпсон, согласится с этим. К сожалению, его нет в городе, и с ним невозможно связаться, так что на помощь Спайка при слушании на конференции не приходится рассчитывать. Я хочу забрать вас отсюда и дождаться его возвращения. Затем мы сможем выписать вас уже официально.

– Вы рискуете навлечь на себя большие неприятности, не так ли?

Джис отметил, что, несмотря на весь ужас, который испытывала она перед собственным будущим, ее первая мысль была о нем. Этого было достаточно, чтобы у него исчезли последние мучительные сомнения, помогать ей или нет.

– Чрезвычайные обстоятельства вынуждают совершать отчаянные поступки.

– Я не могу позволить вам пойти на это. – Глаза Мари наполнились слезами, а рука потянулась к его руке и накрыла ладонь. – Джис, ваша готовность помочь мне придаст мне мужества во время слушания.

Как всегда, ее легкое касание наполнило его блаженной теплотой. Джизус старался не думать о том, как сильно повлияла на его решение его симпатия к ней.

– Вам не придется присутствовать на нем. Через пять минут вы и я – оба – покинем больницу.

Мари изучала выражение непоколебимой решимости, появившееся на лице Бертона. Как же хорошо изучила она эти черты! По ночам, когда она закрывала глаза, перед ней возникал его образ. Это была ее палочка-выручалочка в борьбе с ночными кошмарами. Множество раз она наблюдала, как меняется его лицо, передавая те или иные оттенки чувств. Она помнила, каким бывает заботливым выражение, когда Джис словно бы отстраняется от нее, чтобы взглянуть на ее проблемы со стороны. Сейчас оно было спокойным, но глаза светились теплотой и пониманием, которые проникали в нее, разгоняя мглу глубокой депрессии.

– Я не могу вам это позволить.

– У вас нет выбора.

Она разрывалась между необходимостью в интересах собственной безопасности бежать из госпиталя и необходимостью предостеречь Джизуса от последствий его решения. Видя ее колебания, он стал настойчивей.

– Мари, если через пять минут мы не выберемся отсюда, у нас больше не будет такой возможности. – Ему было ясно, что если он даст ей время на раздумья, она может отказаться от побега. Джизус встал и подал ей руку, заставляя ее тоже подняться.

На ней была только больничная рубаха.

– У меня есть еще одна на стуле, чтобы надеть поверх этой.

– Она вам не понадобится. – Бертон направился к двери.

– Но я не могу в таком виде выйти на улицу.

Он обернулся и, видя ее замешательство, возвратился назад. Джис положил руки ей на плечи и мягко привлек к себе. Мимоходом он удивился, как такое маленькое и хрупкое создание смогло возбудить в его душе такое глубокое чувство.

– Я позаботился обо всем. Просто вам надо беспрекословно слушаться меня, и все будет в порядки. Вы можете это сделать?

Она кивнула.

– Вы ведь не покинете меня, да?

– Я буду рядом с вами все время. Ну, готовы?

Мари расправила плечи и высвободилась из его рук. Она очень мало что знала о Джизусе Бертоне, кем он был и что испытывал по отношению к ней. Но она точно сознавала одно: он не сделает ей ничего дурного. И сейчас он был единственным человеком на земле, в ком она так уверена.

– Показывайте дорогу, – решительно сказала Мари.

4

В коридоре горел неяркий ночной свет. Сейчас было тихо, но не было никакой гарантии, что и дальше все пройдет без помех. Измеряя взглядом значительное расстояние до входной двери, Джизус пытался оценить их шансы на успех.

– Идите впереди, – шепнул он Мари. – Держитесь ближе к стене – там немного темнее. Идите как можно осторожнее. Я пойду сзади. Как только доберетесь до дверей, прижмитесь к стене, пока я буду их отпирать. Если нас остановят, молча, ждите, пока я объяснюсь.

Это его требование ей будет выполнить проще всего, подумала Мари. При всем желании она не смогла бы вымолвить ни слова – страх сдавил горло, лишив дара речи. По его сигналу она ступила вперед, бросила взгляд в глубину коридора и начала путь к спасению.

Сильные руки неожиданно втолкнули ее, схватив за талию, в полуоткрытые двери какой-то палаты. Она споткнулась и с трудом удержалась от того, чтобы не вскрикнуть. Не увидев рядом с собой Джизуса, она прислонилась к стене и замерла.

– Джис, вы нашли то, что искали?

Мари узнала голос одной из ночных сиделок. Он доносился откуда-то из дальнего конца коридора.

– Нет, но я вспомнил, что оставил его в комнате отдыха. Ну как, сегодня спокойная ночь?

– Я как раз хотела взглянуть на пациенток из пятнадцатой.

Девушка закрыла глаза. Все рушилось. Словно сквозь туман услышала она голос Джиса.

– Я только что заходил к ним по дороге из ординаторской. После вчерашней ночи они меня тоже беспокоят. Там все в порядке, обе крепко спят.

– Ну и хорошо. Я тогда не пойду, не буду шуметь там лишний раз. Зайдете выпить кофе?

– Спасибо, хочется побыстрей выбраться на свежий воздух, ведь сегодня чудесная ночь. – Голос Джизуса стал удаляться.

Ей показалось, что прошла вечность. Она разглядела в темноте палаты две кровати, на одной из которых сильно храпел какой-то старик. Она с ужасом подумала, что произойдет, если тот вдруг проснется. Наконец дверь со скрипом приоткрылась, и Бертон появился на пороге.

Теперь они уже без помех преодолели коридор и выскользнули за двери. Стоя на ярко освещенной лестничной площадке, девушка удивилась, увидев, как сильно дрожит. Джизус сжал ее руку в своей и повел вниз. На следующей площадке он нагнулся и поднял стоявшую в углу дорожную сумку.

– Наденьте это, побыстрей.

Мари обнаружила в сумке плащ, пару белых медсестринских туфель и легкий шарф.

– Откуда все это?

Он мельком улыбнулся ей и тут же нахмурился, видя, что она не двигается с места.

– Ну же, Мари, быстрей.

Она накинула плащ, затянула пояс, вдела ноги и туфли и обвязала шарф вокруг головы. Все, кроме шарфа, оказалось очень большого размера.

Мари знала, что похожа скорее на беженку, чем на медсестру, которая спешит домой.

Пока она облачалась, Джис негромко ее инструктировал.

– Нам нужно будет пройти восемь этажей. Персонал почти никогда не пользуется лестницей. На следующем этаже – хирургия. Там мы наверняка никого не встретим. – Он внимательно осмотрел девушку и слегка улыбнулся. – Да, чуть было не забыл. – Он достал из кармана очки с дымчатыми стеклами. – Ваши глаза просто незабываемы. Это нам поможет.

Его голос звучал со сдержанной теплотой. Мари нацепила очки, и они тут же сползли на кончик носа. Девушка подтянула их вверх и слегка задрала голову, чтобы они не соскакивали. Теперь она все видела вокруг несколько расплывчато.

Джис взял ее под руку и повел вниз.

– Если мы встретим кого-нибудь, улыбайтесь и продолжайте идти, – сказал он мягко.

За все время им повстречалось двое сотрудников. В первый раз Бертон приветливо назвал молодую медсестру по имени, а во второй раз они просто ускорили шаги.

* * *

Пощипывая рыжеватые усы, человек ждал, когда парочка проследует мимо него. Еще одна романтическая встреча на лестнице. Он пробормотал набор ругательств, что, правда, ничуть не уменьшило его раздражения. Прошло несколько долгих минут, пока мужчина в джинсах и молоденькая медсестра миновали, наконец, шестой этаж. Теперь нельзя медлить.

Ему всегда не везло. Он просто родился невезучим. Это несправедливо. Как бы сильно он ни старался, вечно что-нибудь было не так. Прошлой ночью он решил, что судьба повернулась к нему лицом. Еще минута и девушка была бы мертва. Но тут пронзительно закричала старуха. И дело провалено.

Ну, может быть, не совсем. Пока он прятался, пережидая суматоху, в соседней с пятнадцатой палатой ванной комнате, он понял, что никто не поверил словам его жертвы. Сегодня он сделает все так же, но теперь уж ему непременно повезет. Он точно знает, куда идти и где стоит ее кровать. Сегодня он завершит начатое.

Парочка на лестнице не помешала ему, только задержала немного. Сегодня удача будет на его стороне.

Мари и Джизус без помех прошли через зал ожидания. Они уже достигли середины вестибюля, когда до них донесся мужской голос.

– Бертон? Что ты тут делаешь в такое позднее время?

От противоположной стены отделилась и стала приближаться к ним могучая фигура сержанта Чака Лоуча. Бертон склонился к Мари и, легко скользнув по ее щеке поцелуем, зашептал ей в самое ухо.

– Отвернитесь, когда будете проходить мимо него. Он видел вас раньше. Продолжайте идти по коридору, пока не дойдете до гаража. Поднимитесь на третий этаж. Моя машина – коричневый «понтиак». Ну же, Мари.

Она не двигалась с места. Бертон положил руку ей на плечо и больно сжал его.

– Ну же, Мари!

Как сомнамбула, она повернулась и пошла через вестибюль. Она не видела удивленного взгляда Чака, она старательно выполняла указания Бертона. Каждую секунду ожидая, что ее остановят, она двигалась туда, куда ей указали, заучивая данные ей инструкций, пока они окончательно не запечатлелись у нее в мозгу.

Бертон повернулся к Чаку. Краешком глаза он увидел с удовлетворением, как девушка дошла до дверей гаража и скрылась внутри.

Чак изучающе оглядывал Бертона.

– Ты не сказал, что ты делаешь здесь так поздно.

– Встречал кое-кого.

– Ту девушку?

– Да.

Легкая улыбка придала мягкость мужественным чертам лица Чака.

– Давно пора. Дина Бенд, твоя бывшая любовь, уже снова вышла замуж и развелась, а ты до сих пор все зализываешь старые раны.

– Слышу речи закоренелого холостяка, – отозвался Бертон, отметив с удивлением, что упоминание имени его бывшей жены впервые не вызвало у него никаких чувств. – Тебе самому давно уже следовало бы найти себе кого-нибудь.

– Единственный, кого я хочу сейчас найти, – тот ублюдок, который совершил все эти убийства.

– Я очень хотел бы, чтобы тебе это удалось.

Кивнув на прощание, Чак отошел. Быстро шагая по третьему этажу слабо освещенного гаража, Джис выискивал взглядом белый шарф Мари. Подойдя к своей машине, он увидел ее, грустно притулившуюся на заднем бампере автомобиля.

– Теперь все худшее осталось позади, – мягко сказал он, присаживаясь на минуту рядом с ней и обнимая ее рукой.

Затем Джис помог ей подняться и, придерживая девушку за плечи, усадил на заднее сиденье машины. Они без приключений миновали ворота гаража и оказались на улице. Когда они, наконец, присоединились к потоку машин на главной магистрали, Бертон позволил себе облегченно вздохнуть.

– Ну, все. Получилось.

Мари размотала шарф и взбила свои короткие локоны. Ее загипнотизировали свет и шум уличного движения. Она покинула стены больницы. Пока что она была в безопасности, Интересно, сможет ли она сегодня заснуть?

– Что же дальше?

– Я отвезу вас туда, где вы сможете переночевать.

– Куда?

– К одному моему хорошему другу. Район там не самый лучший, зато Бенни Дигену можно доверять.

– Бенни?

– Мы с ним выросли вместе. Он художник… кроме всего прочего.

– Вы собираетесь оставить меня там одну? – Девушка чувствовала, что голос выдал, как катастрофически улетучивается ее смелость.

– Нет, – мягко пообещал он. – Я останусь с вами до тех пор, пока все не уладится и мы не найдем вам подходящее жилье и работу.

Оба вдруг поняли, что дорога из госпиталя приводит их к новому типу взаимоотношений. Не будет больше ни пациентки, ни врача, а будут лишь мужчина и женщина, волей судеб оказавшиеся вместе. Что последует дальше, было тайной, такой же, как и та, что послужила причиной их первой встречи.

Обиталище Дигена располагалось не в лучшем месте. Фактически в одном из худших. Это был пригород Нового Орлеана. Как и большинство больших городов в Штатах, здесь решали проблемы городской бедноты, расселяя ее в громадных, протянувшихся на многие мили районах-новостройках. Это создавало почву для превращения их в рассадник нищеты и преступности. Бенни хоть и не жил в таком районе, однако соседствовал с ним, причем с одним из наиболее печально известных.

Бертон затормозил перед строением, покрытым выцветшей салатовой краской, и остановился позади светло-зеленого фургона, являвшегося радостью и гордостью Дигена.

– На крыльце будьте осторожны, – предупредил он девушку, помогая ей выбраться из машины.

Вдвоем они осторожно обогнули дыру в полу крыльца, образовавшуюся из-за отсутствия доски. Диген упорно не желал ее заделывать. Он утверждал, что это отпугивает нежелательных визитеров. По ночам он выключал на крыльце свет и предоставлял возможность любому нарушителю его спокойствия возможность сломать шею или уцелеть, преодолевая препятствие. Это было дешевле, чем установка сигнализации, и эффективнее, чем использование сторожевой собаки. И типично для Бенни.

Бертон постучал, подождал и постучал снова. Наконец он толкнул скрипучую наружную дверь и тут же уткнулся лбом в следующую за ней, деревянную.

– Бенни, это Джис. – Едва он поднял руку, чтобы постучать еще раз, как и эта дверь распахнулась.

– Ну, ты и упорный.

В дверном проеме стоял, почесывая голую грудь, крепкий, среднего роста мужчина. Он был смугл, прямые блестящие черные волосы, остриженные под пажа, ниспадали ему почти до плеч, а лихие, закрученные вверх усы едва не доставали до мочек ушей.

– Ты не предложишь войти?

Мужчина отступил на шаг, сделав приглашающий жест рукой.

Продолжая придерживать девушку за плечи, Джис почти что силой затащил се в дом. Войдя в комнату, он подвел ее к заваленному газетами дивану и аккуратно усадил, смахнув их на пол.

– Я прибрался бы, если бы знал, что его высокопреподобие и сопровождающая его дама собираются нанести мне визит. – Бенни растянул рот в улыбке, слегка подталкивая Бертона в бок. – По какому поводу, Джис?

– Мне нужна твоя помощь.

Диген прищурился и, отведя взгляд от друга, перевел его на женщину на диване. Стаза девушки были закрыты, измотанная двумя ночами бессонницы, она была чрезмерно утомлена. Обоим мужчинам стало ясно, что она вот-вот заснет. Бен понизил голос.

– Что случилось?

– Мари была пациенткой госпиталя. Сегодня ночью я вытащил ее оттуда. Ее собирались переправить в федеральную больницу. Это безосновательно и жестоко. Она так же разумна, как и мы с тобой. Тебя-то, пожалуй, даже разумнее.

Диген улыбнулся, и уголки его рта утонули в обширных усах.

– И ты спас ее.

Джизус кивнул.

– Может ли она остаться здесь на несколько дней? Я думаю, что смогу оформить все это официально, когда шеф вернется в город. А до той поры ей нужно скрываться.

– Лучшего места тебе не найти. Ни один более-менее здравомыслящий человек не станет искать ее здесь, – согласился Диген. – Конечно, она может остаться. – Он окинул взглядом фигуру спящей Мари. – Мне даже будет приятно побыть и се обществе.

– Но ведь и я в этом тоже замешан, – сказал Джизус – В госпитале обязательно догадаются, каким образом она исчезла. Мне тоже придется скрываться. И учти, Бен, Мари – запретная зона. Понятно?

– Очень жаль. Теперь мне понятно, почему ты оказался замешан в это дело. Она – это что-то вроде… У меня есть лишняя комната. Вы оба можете ее занять. – Диген ухмыльнулся. – Не волнуйся, там есть две отдельные кровати.

Вдвоем они вошли в спальню и, не сговариваясь, передвинули обе кровати в противоположные концы комнаты. Бенни достал чистые простыни, и через минуту комната была готова к заселению.

– Я сам устрою здесь Мари, – сказал Джис. – Ты, если хочешь, иди досыпай.

Бенни мельком взглянул на часы, стоявшие, наряду со множеством разных вещей, на полке одного из кухонных шкафов.

– Эх, мне нужно идти. Сегодня вечером у меня выставка портретов в холле одного из отелей. Там еще кое-что нужно доделать.

– Только, пожалуйста, не нарушай законов, пока я здесь. Это все, что мне от тебя требуется.

– Мои прегрешения настолько незначительны, что вряд ли кого-нибудь заинтересуют. Я никого в последнее время не похищал – в отличие от тебя, дружище.

Джис устало улыбнулся и пошел за Мари. Он осторожно подсунул руки под безвольное тело и перенес спящую девушку в спальню. Расстегнув на ней плащ, он высвободил из него руки и осторожно вытянул его из-под крепко спящей беглянки. Затем стянул тяжелые казенные туфли. Ее скудное больничное одеяние оставляло мало простора для его фантазии. Он быстро прикрыл Мари простыней и одеялом, выключил свет и закрыл за собой дверь.

Бенни был облачен в какие-то несуразные, непонятного цвета вызывающие джинсы и красную в разноцветный горох кофту с блестками.

– В холодильнике, наверное, есть что-нибудь съедобное, – сообщил он Бертону. – Я вернусь завтра утром или что-то около того.

Когда машина Дигена отъехала от дома, Джис запер дверь и обшарил холодильник в поисках банки холодного пива. Отпив полбанки, он позвонил в госпиталь.

Старшая сиделка восьмого этажа была разгневана и имела на это полное право.

– Вас нужно расстрелять, – заявила она.

– Я знаю.

Последовало долгое молчание. Наконец она произнесла:

– Если прямо сейчас вы привезете ее назад, все останется между нами.

Джизус был тронут.

– Спасибо, но я сделал то, что было необходимо. И не переменю решения. Просто передайте, что я буду говорить с доктором Томпсоном, когда тот вернется. – Он повесил трубку.

Теперь, когда все пути к отступлению отрезаны, Бертон понял, что готов пойти почти на все, чтобы помочь девушке. Его собственные интересы были в этой истории на последнем месте. Все, что он натворил, он сделал для нее.

Долго потом он сидел на диване, забыв о своем пиве и уставясь ничего не видящими глазами на потрескавшуюся штукатурку противоположной стены.

– Нет. Нет… пожалуйста!

Бертон подскочил с дивана и одним огромным прыжком преодолел расстояние до двери в спальню. Щелкнув выключателем верхнего света в холле, он распахнул дверь и в три шага оказался около Мари. Та металась из стороны в сторону и стонала, мучимая ночным кошмаром.

– Мари!

Она села на кровати, выставив вперед руки.

– Уходите! Пожалуйста, не троньте меня!

– Это я, Джизус, дорогая. Я здесь, с тобой. – Он склонился над ней, пытаясь успокоить.

Но девушка оставалась во власти видений. Она откинулась на подушку и закрыла лицо руками.

– Не надо. Пожалуйста!

Бертон боялся дотронуться до нее. Он понимал, что она может увидеть в нем новую, более страшную опасность.

– Мари, проспись. Проснись, моя дорогая. Это Джис. Тебе ничего не угрожает. – Он нежно накрыл се ладони своими и отвел их от лица. – Открой глаза, Мари. Ну же, моя дорогая.

Наконец она подчинилась; даже в полутьме комнаты было видно, что глаза ее наполнены страхом, который, однако, она всеми силами старалась преодолеть. Джизус понимал, что она опасалась не его.

– Кого вы рассчитывали увидеть? – мягко спросил он у нее.

– Моего преследователя.

Он кивнул.

– Расскажите мне об этом.

При свете ночное видение быстро исчезало.

– Это было так же, как и всегда. Только на этот раз он держал в руках подушку. Может быть… может быть, это вовсе и не кошмары. Может быть, я действительно сумасшедшая.

Джис прижал ее к себе, не позволяя отодвинуться. Неожиданно она сама обвила его руками и склонила голову ему на грудь. Бертон обнимал ее и раньше, но еще никогда она не делала это сама. Впервые она ощутила его тело. Джизус был крупным и физически сильным мужчиной. Мари ощущала ладонями его упругие мышцы. Ей было очень хорошо, как будто она находилась под надежной защитой скалы, способной противостоять всему хаосу этого сумасшедшего мира.

Джизус гладил ее волосы, нежно перебирая короткие вьющиеся пряди. Ни один из них не мог вымолвить ни слова. Ни один не решался нарушить опасную близость. Они сидели на кровати, обнимая друг друга и стараясь не думать о том, как невероятно то, что происходит.

– Мне кажется, что мы знакомы тысячу лет, – сказала девушка.

Джис улыбнулся и, прежде чем встать, поцеловал ее в лоб.

– Пока еще нет. Теперь сможете заснуть?

– А вы уходите?

– Бенни не располагает слишком роскошными апартаментами. Я могу лечь вот там, – Джизус указал на вторую кровать, – или в гостиной, чтобы не беспокоить.

– Останьтесь, пожалуйста. – Слова вылетели слишком быстро. Она попыталась их объяснить. – Я имею в виду, что здесь вам, наверное, будет удобнее.

– И вам не будет так страшно, если кто-то будет рядом.

– Не кто-то, а Джис. Да.

– Не надо стыдиться этого. Я буду здесь.

Он вышел в холл и, выключив свет, вернулся в спальню на свою кровать. Сидя на краю кровати, он стал раздеваться. Лунный свет проникал через полузанавешенные окна, Мари отвернулась к стене, чтобы не стеснять его.

– Джис?

– Что?

– Почему вас так заботит то, что происходит со мной?

Мне хорошо платят за заботу о пациентах? Я нужен тебе больше, чем кто-либо еще? Я полюбил тебя?– пронеслось в голове.

– Потому что ты – Мари, – спокойно ответил он, переходя на «ты».

– Джис?

– Да, Мари.

– Мне приятно, что ты здесь.

– Мне тоже.

– Спокойной ночи. – Ее голос прозвучал предательски хрипло и очень искренне.

Вначале Джизус спал очень чутко, опасаясь, что ночной кошмар девушки может повториться. По прошествии нескольких часов, видя, что она спит спокойно, он тоже позволил себе погрузиться в глубокий сон. Когда он проснулся, разбуженный светом позднего утра, то удивился тому, насколько бодрым и выспавшимся чувствует себя. Посмотрев на кровать Мари, он обнаружил, что ее там нет. Из соседней комнаты он услышал звуки голосов, встал, оделся и отправился на поиски. Мари и Бенни по-свойски сидели рядом за кухонным столом. На ней был плащ, запахнутый как халат, босые ноги касались потрескавшегося линолеума пола. Диген, одетый, как и предыдущей ночью, зачарованно слушал, как девушка рассказывала ему все, что знала о собственной истории.

– Кажется, я чувствую запах кофе?

Мари просияла.

– Джис, садись. Сейчас налью горяченького.

Он знал, что тем самым доставляет ей удовольствие. Она явно была в восторге оттого, что может что-то сделать и для него.

– Спасибо, – сказал Джизус, принимая от нее горячую чашку. – Ты хорошо выспалась?

– Очень.

Мари не добавила, что впервые с тех пор, как пришла в сознание, чувствовала себя в достаточной безопасности, чтобы позволить роскошь безмятежного сна. Она проснулась удивительно свежей, вспомнив, что Джизус спит на соседней кровати.

– Мари как раз рассказывала о себе. – Диген ел сладкую кашу, приготовленную из детского питания. Девушка отвернулась от Джизуса и наблюдала с благоговейным восхищением, как каша, ложка за ложкой, исчезает под его необыкновенными усами. – Ты никогда не думал о том, чтобы привлечь Чака к этому делу? – спросил Бенни.

– Он уже привлечен.

– Кто этот Чак? – спросила Мари, потягивая кофе, первую чашку с той поры, как пришла в себя в госпитале.

– Чак – это тот человек, с которым прошлой ночью мы встретились в вестибюле, – ответил Бертон. – Он был одним из полицейских, которые доставили вас… тебя в приемный покой.

Лицо Мари вытянулось, она поставила чашку на стол.

Диген взглянул на нее с ободряющей улыбкой.

– Бертон никогда не рассказывал о своем детстве?

Девушка покачала головой.

Бен покончил с кашей и протянул упаковку Джису, тот с отвращением поморщился. Пожав плечами, Диген обернулся к Мари.

– Джизус, Чак и я были тремя мушкетерами. Один за всех и все за одного. Чак стал полицейским, что стало с Джисом – вы знаете, а вот еще и я.

– Давай не будем уточнять, что вышло из тебя, – сказал Бертон полушутя.

– Джис и Чак до сих пор пытаются переделать меня, – объяснил Бенни девушке.

– Мне нравятся ваши рисунки. – Мари показала на несколько небольших акварелей с видами Чикаго и Мемфиса, беспорядочно развешанных над столом.

– Как вы догадались, что они мои?

Она собралась было объяснить. Но, не подобрав нужных слов, сдалась и пожала плечами.

– Они похожи на вас. Резкие, темные линии и туманное, почти абстрактное содержание. Кстати, совсем неожиданное использование акварели для таких сюжетов.

На большинстве рисунков были изображены сцены из жизни трущоб. На одной был старик, который сидел на крыльце, опустив голову на руки.

– Вы очень хороший, только они много чего говорят о вас, не правда ли?

Бенни и Джизус оторопело уставились на нее. Наконец Диген повернулся к другу:

– Я понимаю теперь, почему ты выкрал ее оттуда.

– Да.

Девушка растерянно улыбалась, пытаясь понять, что именно эти двое имели в виду.

– Вам нужно поесть, – Бенни поднялся. – В холодильнике полно еды. По дороге домой я зашел в магазин. – Он открыл дверцу, приглашающе махнув рукой. – Угощайтесь. А я пошел спать.

– Бен?

Он обернулся от двери и улыбнулся молодой женщине, которая так точно сумела разглядеть чужую душу.

– Мне неудобно просить, но нет ли у вас какой-нибудь одежды, которую я смогла бы надеть? Если нужно, я ее выстираю, но…

– Я принесу несколько вещей на выбор. Вы такая маленькая, боюсь, что на вас все будет висеть, но, в любом случае это лучше, чем плащ.

Бенни вернулся с целым ворохом джинсов и маек.

– Здесь есть пара брюк на резинках, которые, возможно, подойдут, если их подвернуть, и пара рубашек, которые сильно сели, с тех пор как я купил их.

Мари чувствовала себя так, как будто получила целую коллекцию из дома моделей.

– Спасибо. Так приятно будет выбраться из этой больничной рубашки. Извините меня. – Забрав с собой всю кипу, она вышла в спальню.

5

Ночь была теплой и влажной, магнолии на заднем дворе дома Дигена наполняли воздух сладким ароматом с привкусом лимона. Девушка сидела под деревом на деревянной скамье и слушала пение птиц, смешанное с рок-музыкой соседского радио. Она закрыла глаза и старалась сосредоточиться. Обнаружилось, что чем больше усилий прикладывает она, пытаясь восстановить подробности своей жизни, тем хуже у нее это получается. А если она просто отдается течению мыслей, никуда их не направляя, они как будто приближают ее к прошлому. Порой ей казалось, что еще немного – и она все вспомнит.

И влажный воздух под деревьями был хорош, и даже редкие комары, звенящие над ухом, не портили общей картины, и все же что-то в мире было не так. То ли воздух был слишком неподвижен то ли далекое пение птиц – слишком мелодично.

– Мари?

– Я не знала, что вы вернулись.

Девушка жестом пригласила Джиса присесть на скамью, не зная, что уместнее – «ты» или «вы». Он уходил, чтобы купить кое-что в ближайшей аптеке. Вместо того чтобы приучать себя обходиться без него, Мари без него тосковала.

– Чем ты занималась?

Девушка не сразу нашлась, что ответить.

– Познавала ночь, – сказала она, наконец.

– Ну и как, знакомое ощущение?

– И да, и нет.

– Хочешь, поговорим об этом?

Ее мысли блуждали настолько далеко, что она не сразу поняла его вопрос.

– О чем?

– О впечатлениях от ночи.

Ей вовсе не хотелось обсуждать нюансы своей потерянной памяти. Ей хотелось просто сидеть здесь, под этим темным небом, и чтобы руки Бертона обнимали ее. Девушка желала прижаться к нему и ощутить на губах его поцелуй. Ей хотелось услышать, как это будет – почувствовать его прикосновения. Ей хотелось не лечения, а объятий врача. Она нервно поднялась и, отойдя на шаг, прислонилась к дереву.

– Разговоры не помогут.

Джизус почувствовал ее внезапное отчуждение.

– Что-то случилось?

– Просто я не настроена сегодня быть объектом медицинского исследования.

– А что, разве прежде была им?

Она стояла и смотрела на него при свете луны. За те два дня, что она провела вне стен госпиталя, они редко оставались вдвоем. Их отношения, не связанные теперь больничными условностями, стали напряженными и непредсказуемыми. Мари подозревала, что их желание избегать друг друга было взаимным. Она собралась было ответить, когда высунувшийся из задней двери дома Бенни прервал их разговор.

Мари лежала в постели без сна и прислушивалась к тяжелым шагам Бертона в гостиной. Их отношения так осложнились, что она иногда уже не понимала, что же происходит. То он был нежным и внимательным, то становился вдруг крайне раздражительным. Она знала, что его мучает перспектива потерять работу. Но неуравновешенность была вызвана не только этим. Бертон, так же как и она, не видел ясности в их отношениях.

Безусловно, он испытывал к ней нечто большее, чем сострадание или даже дружбу. Мари не знала, как можно назвать это чувство. Она была не настолько наивна, чтобы надеяться на любовь. Бертон был не из тех, кто легко влюбляется, хотя, если бы это и случилось, то он отдался бы чувству без остатка. Но если уж он полюбит, то это будет женщина, которой он сможет доверять, а не та, прошлое которой туманно и темно.

И в своей любви Мари не была уверена. Девушка не могла утверждать, что то, что она испытывала, не было смесью признательности и физического влечения. Но она твердо знала, что хочет его. Какая-то предательская часть ее существа, которая отказывалась прислушаться к здравому смыслу, стремилась к нему с первобытной силой, грозя сделать Мари своей пленницей.

Шаги затихли, затем она услышала их вновь, приближающихся к спальне. Дверь заскрипела, и Бертон остановился на пороге.

– Не спите? – тихо спросил он.

– Нет. Включите свет, если хотите.

Он не стал зажигать свет, в темноте прошел к своей кровати и сел.

– Мари, – начал он, – я не хочу, чтобы вы обольщались. Выяснение того, кто вы такая, может быть очень длительным.

Джизус разулся, потом стал снимать рубашку. Мари не стала отворачиваться, она разглядывала его при слабом свете луны, проникавшем через незанавешенное окно.

– Чего вы не хотите, так это – чтобы я стала надеяться оказаться кем-то, кем я на самом деле не являюсь. – Она произнесла это без всякого выражения.

Бертон поднялся, сбросил с себя рубашку, потом стал стягивать джинсы.

– Я просто хочу, чтобы вы были более реалистичны.

У Мари перехватило дыхание. Он был так по-мужски красив, так замечательно сложен. Она испытала настойчивое желание встать и подойти к нему, прильнуть своим телом к его и ощутить их непохожесть. Возможно, это прояснило бы отношения между ними так, как не смогли бы сделать никакие слова. И потом, возможно, это докажет ему, что она – именно та, кем он ее считает. Она с трудом сдержала чувственное желание и сосредоточилась на том, чтобы достойно ответить ему.

– Реалистична? В действительности вы имеете в виду, что мне нужно признаться, что я проститутка. Что я ходила по улицам и спала с любым мужчиной, который этого хотел, и столько, сколько выдержит его кошелек. – На этот раз она говорила с вызовом.

– Вы не должны отбрасывать такую возможность.

– Говорите прямо. Вы не сомневаетесь в этом. Вы уверены, что так оно и есть. И как бы вы ни отрицали, это влияет на ваше отношение ко мне. Даже странно, как вы можете спать со мной в одной комнате.

Бертон лег и подложил руку под голову.

– Я не хочу вас переделывать, Мари.

– А чего вы хотите?

Это было абсолютно очевидно. Встать со своей кровати и лечь с ней. Он хотел прижать ее к себе и ощутить Мари своим телом всю. Он хотел обнимать ее до тех пор, пока она не растворится в нем. Он хотел, чтобы она была в безопасности, была счастлива, была всегда с ним. Все было очень просто… и безумно сложно.

– Я не знаю. Но я не хочу причинять вам боль.

Девушка закрыла глаза.

– Вы не поняли еще, что мы оба все равно испытаем боль, что бы мы ни сделали?

Бертон продолжал смотреть в потолок. У него не было ответа. Звуки тихого и ровного дыхания Мари наполнили комнату гораздо раньше, чем он смог наконец закрыть глаза.

Следующим вечером Бенни стоял, сложив руки на груди, в проеме кухонной двери и наблюдал за тем, как Мари, ползая на четвереньках, отскабливала черно-белый кафель.

– Пол не обязательно должен быть настолько чистым, чтобы с него можно было есть. А что, разве швабру изобрели после того, как ты попала в госпиталь, малышка?

Девушка остановилась и краем футболки вытерла со лба пот.

– Такой способ полезнее для всех. Твой пол становится чище, а мои руки сильнее…

– А я могу наблюдать, как твой маленький привлекательный задик снует туда-сюда.

– Сомнительное удовольствие. – Мари присела на пятки.

– Ну, весь дом сверкает. – Диген протянул ей руку, помогая подняться. – Если ты считала, что должна отплатить мне за гостеприимство, то была не права.

– Я все равно всегда буду тебе признательна. – Девушка встала и пожала ему руку.

– Ну, раз уж ты все равно столь признательна мне, я тут добыл кое-что для тебя. – Бен вышел из комнаты и вернулся с сумкой. – Хотя ты очень мила в моей жуткой футболке, но спать в ней – мало радости. Это тебе.

В сумке оказалась бледно-розовая хлопчатобумажная ночная рубашка. Она была длинной, почти до пят, и без каких-либо соблазнительных вырезов, но Мари она казалась воплощением ее мечты. Она обвила руками шею Бенни и чмокнула его в щеку.

– Ты такой милый. Спасибо, Бен.

– Там еще кое-что из нижнего белья и блузка с парой шорт, которые, похоже, должны подойти тебе.

– Я просто счастлива!

Стоя на кухне и глядя на то, как Мари прикладывает ночную рубашку к стройному телу, Диген снова, в который уже раз, пожалел, что не он первый узнал ее.

– Настоящая демонстрация мод? – Джизус стоял, прислонясь к дверному косяку, и наблюдал за ними.

Мари обернулась и одарила его улыбкой феи.

– Бенни купил мне кое-что из одежды.

Диген следил за выражением лица Бертона. Оно не изменилось. Джизус не собирался показывать девушке, что именно он переживает. Вздохнув, Бен пожал Мари руку.

– Пользуйся, малышка. – Кивнув Джису, он отправился по своим делам.

– Бен – это что-то особенное, не так ли? – Мари с улыбкой смотрела на Джизуса, удивляясь про себя его суровому виду.

– Мари, Бенни – это запретная зона.

Она не была уверена, правильно ли расслышала его фразу.

– Прошу прощения?

Прошу прощения? Перед ним была опять выпускница престижного университета. Бертон закрыл глаза. Он чувствовал, как холод заполняет его изнутри. Впервые он ощутил этот ледяной комок, когда увидел Мари, обнимавшую Бенни, потом – когда она прикладывала ночную рубашку к своему соблазнительному телу, приглашая того полюбоваться ею. Нет, неправда. Это длилось уже на протяжении последних трех дней. И повторялось каждый раз, когда Мари смотрела на Дигена, или касалась его, или поддразнивала. Каждый раз, когда она оказывалась наедине с ним в комнате. Джизус тряхнул головой и открыл глаза.

– Я сказал, что Диген – это запретная зона.

Она все еще не понимала.

– Что значит запретная зона? Какая зона? Он живет здесь… ест свою… – Внезапно она поняла. Ее глаза расширились, наполнились болью, она была потрясена до глубины женского естества. – А… ясно. – Она не в силах была двинуться с места, не в силах отвести взора. Она продолжала беспомощно смотреть на человека, который мог думать о ней таким образом. Человека, которому она так доверяла.

Бертон увидел боль в ее глазах. Он хотел бы вернуть свои слова обратно, но они уже стояли между ними стеной. Холодные жестокие звуки, разрушившие теплоту их отношений, привязанность, которая существовала между ними.

– Извини, – сказал он, делая шаг в ее сторону.

Мари отступила назад, бессознательно выставив вперед руки со скомканной ночной рубашкой. Она отступила еще на шаг, чувствуя, что почти теряет сознание.

– Я иду спать.

– Мари.

– Спокойной ночи.

Она сделала шаг в сторону, осторожно обошла Бертона и скрылась за дверью. Пройдя в ванную, Мари плотно закрыла за собой дверь и включила душ. Только гораздо позже, уже в постели, демонстративно одетая в розовую ночную рубашку, она дала волю сердитым, горьким слезам.

Джизус сидел в гостиной, пристально глядя в окно на уличный фонарь. Никогда раньше он не испытывал такого чувства стыда. Он был очень хорошим психологом, чтобы притворяться, что не понимает тех чувств, которые заставили его нанести ей такое оскорбление. Он ревновал. Он безумно, слепо ревновал, хотя Бенни можно доверять полностью. Сцена на кухне была совершенно невинной. То, как он на это отреагировал, стало откровением для него самого.

Джизус не испытывал этого жгучего чувства с той поры, как обнаружил однажды, что жена постоянно ему изменяет. Но даже тогда не было этого пронизывающего ощущения, что его предали, ощущения, которое вынудило нанести такой жестокий удар слабой молодой женщине, пытающейся сейчас заснуть в соседней комнате.

О Боже, разве можно забыть выражение глаз, когда она поняла, наконец, смысл его слов. Невозможно изобразить такую боль искусственно. Она была неподдельной. И он причина.

Бертон поднялся и стал шагать по комнате из угла в угол.

– Джис?

Он остановился и обернулся. На пороге стояла Мари.

– Джис, я не заслужила вашего оскорбления.

Она вошла в освещенную приглушенным светом гостиную. Закутанная от шеи до пят в розовый хлопок, она представлялась ему символом чистоты и женственности. Свет мягко обрисовывал контуры фигуры, и Мари выглядела удивительно слабой и беззащитной. И все же в ней чувствовалось внутреннее достоинство, которого не смогли сломить даже его жестокие слова.

– Нет. Не заслужили. Вы не заслужили этого. Дело во мне, а не в вас. Простите.

Он направился к ней. Девушка спокойно смотрела на него.

– Вы не давали мне никакого повода так грубо разговаривать.

Джизус подошел к ней так близко, что мог бы заключить в объятия. Он был намного выше Мари, но она даже не потрудилась поднять голову, чтобы заглянуть ему в лицо.

– Я ревновал, – сказал Джизус, зная, что только правда сможет унять боль, которую он ей причинил.

Девушка засмеялась. Звук – ее голоса прозвучал как-то надтреснуто и был похож на жалобный звон разбиваемого стекла.

– Как вы можете такое говорить?

Подойдя вплотную, он положил ладони ей на плечи и притянул к своей груди.

– Это правда. Я ревновал.

Она уже не знала, как оценить ситуацию. Заставив себя посмотреть ему прямо в глаза, она сказала:

– Я не понимаю. Но в любом случае, не могли бы вы еще некоторое время подержать меня так?

Джизус прижал ее сильнее и медленно провел рукой по спине. Сначала девушка была напряжена. Но она ощущала его тепло, его запах, его ладонь на спине, и постепенно в ней возникало ответное чувство. Она расслабилась всем телом, приникнув к нему каждой частичкой своего естества.

Ее руки скользнули за спину мужчины и остановились на его талии. Грубая, шершавая ткань мешала ладоням, им хотелось потрогать его кожу. Пальцы потихоньку пробрались под рубашку и прикоснулись к разгоряченному телу. Эта маленькая вольность для Бертона не прошла незамеченной. Он прижал ее еще теснее к себе, и она ощутила на своих волосах его жаркое дыхание. Так они стояли некоторое время, потом Джис тихонько приподнял ее и взял на руки.

Войдя в спальню, он, не зажигая света, пронес Мари на кровать и осторожно усадил, обращаясь с ней, как с чем-то необыкновенно хрупким и требующим бережного обращения. Потом он прямо в одежде лег рядом с ней и притянул к себе, замкнув ее снова в кольцо своих рук. Его подбородок зарылся в ее волосы, и он еще сильнее сомкнул свои объятия.

– Спи, дорогая, – прошептал он.

Девушка закрыла глаза, больше не в силах бороться с измождением. У нее не было сил, чтобы уяснить, что же произошло между ними. Ее боль уходила, уносимая прочь всепобеждающим сном. На свете не было такого, чего она не могла бы простить Джизусу Бертону. И не было такого, чего Мари не отдала бы ему, если бы он только захотел. Он мог взять ее тело, ее сердце, ее душу.

И она не догадывалась о том, что, передай она ему свои мысли, и он тут же предложит ей в ответ все то же самое.

Когда следующим утром Мари проснулась, она была в комнате одна. Где-то среди ночи она почувствовала, как Джизус, выскользнув из постели, перебрался на свою кровать. Хотя почти сразу после этого она снова уснула, ее сон не был столь крепким.

Оказавшись, в поисках Джизуса, в гостиной, она застала там Бенни.

– Что-то ты рановато встал, – поддразнила она его.

Бен взглянул на часы.

– Это ты слишком поздно поднялась. Я уже собираюсь уходить. Ты сможешь некоторое время побыть одна?

– А где Джизус?

– Он сегодня утром звонил в госпиталь, и его просили прийти в десять часов на общее собрание.

К двенадцати часам девушка уже протоптала дорожку на ковре, шагая из угла в угол гостиной в ожидании возвращения Бертона. Когда коричневый «понтиак» остановился перед домом, Мари заставила себя сесть на диван и приготовилась услышать новости, которые, как она была уверена, не сулили радости.

– Мари? – Джизус стоял у входной двери и смотрел на нее.

День был теплый. Она была одета в белые шорты и небесно-голубой пуловер, который принес ей Диген. Если не принимать во внимание бледность ее лица, она была олицетворением молодости и женственности.

Она выдавила из себя улыбку.

– Я ждала тебя.

– Я вижу. – Джизус пересек комнату и осторожно сел рядом с ней. Она выглядела такой хрупкой, что он боялся даже прикоснуться к ней, чтобы не сломать. – Все хорошо, Мари. Все вышло гораздо лучше, чем я предполагал.

– Рассказывай.

– Тебя выписали из госпиталя. Ты свободна и можешь начинать новую жизнь.

Она закрыла на секунду глаза и снова открыла их, ожидая продолжения.

– А ты?

Его удивило, как мало внимания она уделила собственным проблемам.

– Меня не расстреляли. Меня всего-навсего отстранили от работы на три месяца. К концу этого срока меня, возможно, восстановят в должности.

Собрание прошло удачнее, чем Бертон смел надеяться. Его только наказали, хотя он заслуживал увольнения. Каждый сотрудник, который каким-либо образом участвовал в деле Мари, был приглашен и высказал свою точку зрения. Спайк Томпсон выслушал всех и сделал заключение. Бертона отстранили, потому что вне зависимости от благородства его намерений такой поступок грубо нарушал законы медицины.

То, что Мари оказывалась теперь свободной, было, пожалуй, лучшей новостью из всех. Слушание по поводу ее перевода в клинику института отменено, и назначение нового срока не предусматривалось. А так как Джизус убедил доктора Томпсона, что вне больницы Мари чувствует себя хорошо, персонал, за исключением доктора Фогрела, согласился с тем, что нет необходимости возвращать ее обратно. Джис должен был обеспечить ей необходимое лечение до той поры, пока ее память окончательно не восстановится.

Девушка пыталась осмыслить свое новое положение. Вначале потрясенная неожиданным известием о вновь обретенной свободе, она постепенно стала успокаиваться. Мари была теперь хозяйкой самой себе, но у нее не было места, где она могла бы преклонить голову, денег и сил, чтобы найти работу.

Быть независимой было, конечно, прекрасно, но проблемы, которые возникали в связи с этим, казались ей неразрешимыми.

Джизус размышлял, как тактичнее поговорить с Мари и предложить свою помощь в устройстве ее будущего. Он потратил три дня, чтобы продумать все варианты. Наконец нашел решение, которое считал наилучшим, однако в теперешнем положении Джис не мог на нем настаивать.

– Мари, я знаю, что ты хочешь быть независимой и скоро станешь такой, я обещаю. Но сейчас ты еще слишком слаба, чтобы трудиться. Разреши мне откровенно высказаться по этому поводу.

Девушка медленно кивнула.

– У меня есть квартира, там две спальни… Я хочу, чтобы ты переехала туда вместе со мной. Ты будешь располагать полной свободой, и я буду всегда рядом, если понадоблюсь тебе.

– Я и так слишком многим обязана тебе.

Он не счел нужным отвечать на эти слова и продолжил:

– Потом, если будет безопасно и когда достаточно окрепнешь, ты сможешь найти себе работу.

– Безопасно?

Не думая о том, что делает, Джизус привлек Мари к себе, сжимая в своих объятиях.

– Человек, который пытался убить тебя, все еще на свободе. Полиция не хотела бы, чтобы ты снова стала его жертвой. – Он чувствовал, как она дрожит. – Дорогая, я смогу тебя защитить. Чак уверяет меня, что полиция уже подбирается к этому типу. Возможно, не пройдет и нескольких недель, как они найдут его. И ты к тому времени наберешься сил и сможешь работать. А пока что тебе лучше не выходить из дома без меня. Но если ты выйдешь и столкнешься с этим маньяком, и он узнает тебя…

– О, ну то, что он сразу же узнает меня – в этом нет никакого сомнения. – Девушка поняла, что, говоря это, Джис имеет в виду то, первое покушение на нее. – Он нашел меня даже в темной больничной палате.

Бертой не сказал ни слова.

– Знаю, – покорно сказала она, – ты все еще считаешь, что тогда был только ночной кошмар.

– Я не думаю, что это играет какую-либо роль, – осторожно сказал он. – Для дополнительной безопасности я собираюсь попросить Чака поместить заметку в газете, что тебя перевели в федеральный госпиталь для выздоравливающих где-нибудь в другом штате, например в Джорджии или Калифорнии.

– В газете?

– Тогда, в ноябре, все это широко освещалось в прессе. Все, что творил этот тип. Журналисты до сих пор время от времени запрашивают госпиталь о твоем состоянии здоровья.

Девушке хотелось найти какой-нибудь выход, чтобы избавить Джизуса от ответственности за себя, которую он возложил на свои плечи.

– А что, разве в штате не существует какой-нибудь благотворительной организации, которая призвана заботиться о таких, как я? Почему именно ты должен этим заниматься?

– Потому что я сам этого желаю. – Бертон взял се за плечи и повернул к себе. Осторожно он убрал прядь волос у нее со лба. – Я уже слишком заинтересован в этом. Неужели ты думаешь, я могу упустить шанс увидеть тот момент, когда ты полностью выздоровеешь?

Оказавшись лицом к лицу с Джизусом, Мари закрыла глаза, поэтому прикосновение его губ к ее устам было для нее полной неожиданностью. Она ожидала совсем другого – братского поцелуя в лоб. Вместо этого невинный поцелуй быстро перерос в нечто совсем иное. Она задержала дыхание – он ласкал ее губы своими, изучал их, пробовал на вкус. Боясь пошевелиться, боясь ответить, чтобы не нарушить эту близость, Мари покоилась на руках Джиса и позволяла ему целовать себя. Это были очень короткие, очень нежные поцелуи, но они таили в себе бурное продолжение.

Когда Джис осторожно попытался языком раскрыть ее рот, она, ожидая, что он может отпрянуть, бессознательно обвила руками его шею. Вместо этого его поцелуи стали еще более настойчивыми, более горячими, и внезапно вся напряженность, все опасения исчезли. Она ответила ему со всей страстью, которую так долго подавляла. Джис целовал Мари. И в один блаженный момент все, что разделяло их, перестало существовать.

Она жадно приоткрыла рот и задрожала, когда он крепче прижал ее к себе. Ее пальцы перебирали пряди волос на его затылке, и она счастливо вздыхала, прислушиваясь к ощущениям, которые переполняли ее тело. Джизус на мгновение прервал поцелуй, и его руки заскользили по ее нежному телу. Ее возбуждение все возрастало. Она трепетала от каждого его прикосновения, зная, что нет ничего, в чем она могла бы отказать Джису. Она уже была частью его, и никакие официальные церемонии, никакие ритуалы уже не смогли бы ничего к этому добавить. Теперь Мари принадлежала только Джизусу Бертону и была уверена, что такого у нее никогда и ни с кем не было.

– Мари. – Джизус осторожно отстранился. Ее руки все еще обнимали его шею и продолжали ласково перебирать волосы, когда он внезапно опамятовался. – Прости, – хрипло произнес он. – Я не ожидал, что все это так получится.

– Почему?

Мари выглядела трогательно растерянной. Она выглядела так, как будто ее целовали впервые в жизни, и она все еще переживает это как потрясение. Он, молча, мотал головой. Слова были бессмысленны. Все встало на свои места.

– А, понятно. – Она осторожно сняла руки с его плеч. – Врач не должен целовать свою пациентку. Священник не должен целовать женщину легкого поведения. Джизус не должен целовать Мари. – Она встала. Ноги не слушались ее. Она откинула голову назад и с горечью взглянула на Бертона.

– Я буду готова, когда нужно, Джизус. Я сделаю все, как ты говоришь. Но как только появится возможность, я уйду из твоей жизни. Ева собирается исчезнуть и захватить с собой яблоко. Тогда тебе не нужно будет опасаться искушения. – Гордо подняв голову и грациозно выпрямившись, она покинула комнату.

6

Квартира Бертона занимала четвертую часть старого особняка. Потолки здесь были высотой в двенадцать футов, стены украшали ореховые панели, «паркетные полы – настоящие отполированные шедевры, мебель – сплошной антиквариат. Поскольку жилье считалось временным, и дом частично находился в состоянии ремонта, плату брали вполне приемлемую.

Мари расхаживала по квартире и восхищалась всем, что видела. По сравнению со стерильной больничной палатой здесь был сущий рай.

Предназначенная для нее спальня оказалась просторной и наполненной свежим воздухом. Оба окна, обустроенные балконами с решетками из кованого железа, на которые можно было выходить, перешагнув через низкий подоконник, выходили на улицу. Девушка смотрела на проносившиеся внизу автомобили и пыталась представить себе более тихие и спокойные времена.

– Замечательная улица. Я чувствую себя так, будто нахожусь на движущейся площадке.

– Я использовал эту комнату как кладовую, – извинялся Джизус, вынимая из шкафа кипу книг.

– Не утруждай себя. – Мари положила руку на ладонь Бертона. – Оставь все как есть. Я здесь долго не задержусь.

Джизус после поцелуя, который так потряс его, всячески старался как-нибудь случайно не прикоснуться к Марии. Теперь же он твердо положил руки ей на плечи. Он хотел попросить у нее прощения. И он желал целовать ее снова и снова.

– Знаю, что ты смущена и рассержена. Я тоже пребываю в растерянности. Но есть одна вещь, в которой не сомневаюсь. Хочу, чтобы ты была здесь. В этом я абсолютно уверен. Поцелуй в данном случае ничего не изменил. Может быть, теперь мы заключим перемирие?

– Не люблю быть, кому бы то ни было в тягость, я, возможно, мало что знаю о себе, но это уж знаю точно. – Девушка вызывающе посмотрела на него.

– Я хочу, чтобы ты была здесь, но не собираюсь умолять тебя, чтобы ты осталась навсегда. Это ты решишь сама.

После этих слов Мари почувствовала, что борцовский запал у нее окончательно пропал. Ситуация была очень непростая, но, даже если ей было бы куда податься, она все равно предпочла бы остаться с Джизусом.

– Я хочу отработать свое содержание.

– Что ты предлагаешь?

– Пока я нахожусь здесь буду убирать и готовить.

Бертон пожал плечами.

– Идет. А теперь я намерен отправиться с тобой по магазинам и приобрести что-нибудь из одежды.

В универмаге Джизусу пришлось настоять на том, чтобы Мари купила себе хотя бы самое необходимое. Как только он предлагал ей то, без чего, как она считала, можно обойтись, она тут же возвращала эту вещь обратно. Поход за покупками превратился в противоборство характеров, и, когда они возвращались домой, трудно было определить, кто же из них победил.

Как терапевт, Джизус наблюдал за реакцией Мари на окружающую ее толпу, на суету в магазинах и на все коллизии во время путешествия по шумному городу. Она прекрасно освоилась в этом море впечатлений. Когда пришло время ей окунуться вновь в поток жизни, он оказался вовсе не таким уж пугающим.

– Ну и как это было – снова войти в мир обыкновенных людей?

Девушка не сразу нашлась с ответом. Она и не задумывалась о том, что посещение магазинов было чем-то, чего она долгое время не делала.

– Абсолютно нормально.

– Хорошее начало.

– И что же мне теперь предпринять, чтобы закрепить успех?

Вопрос пришелся очень кстати. Госпиталь обязал его проводить лечение, пока память Мари не восстановится.

– Тебе нужен кто-нибудь, с кем ты могла бы поговорить, кто помог бы тебе вспомнить подробности твоей жизни.

– Как насчет тебя?

– Я уже есть в твоих воспоминаниях?

Мари кивнула.

– Другими словами, мне нужен кто-нибудь, с кем я чувствовала бы себя более раскованно.

– У меня есть друг – Джанет Кертис, у нее частная практика. Она согласна встретиться с тобой, если ты захочешь.

– Ты думаешь, это поможет?

– Во всяком случае, не повредит.

Мари смотрела в окно на проносящиеся мимо машины.

– Готова делать все, лишь бы узнать, кто я такая. Буду рада встретиться с ней.

– Итак, вы – Мари. – Джанет Кертис изучала сидящую в удобном кресле по ту сторону стола молодую женщину.

– Возможно, нет. – Девушка разглядывала небольшой кабинет, восхищаясь тем, с каким вкусом и как изысканно просто он был обставлен.

– Я впервые слышу, чтобы всего два слова можно было использовать так результативно. – Джанет откинулась на спинку стула. Она сразу же поняла, почему Бертон так рисковал и почему он был так очарован этой прекрасной молодой женщиной.

Мари переключила внимание на Кертис. Она думала, что та окажется, старше. Она не ожидала увидеть такое изумительное сочетание ума и изящества. Мари задавалась вопросом, каковы были их отношения с Джизусом. Оба психолога стоили один другого. Ни тайны, ни темное прошлое не стояли между ними.

– Вы когда-нибудь имели дело с таким случаем, как у меня? – спросила она.

– Нет.

– И все же намерены ринуться в бой? – Мари улыбнулась. – Мне кажется, я боюсь своего прошлого.

– В таком случае, вот что мы должны будем с вами делать – снимать постепенно, слой за слоем, то, что мешает вашей памяти, пока вы не почувствуете себя достаточно сильной, чтобы взглянуть на все целиком.

– Но у меня не так много времени. – Мари подняла голову, и Джанет ощутила сильный характер, скрывавшийся за ее хрупкой внешностью. – Я должна узнать ровно столько, сколько нужно, чтобы дальше как-то самостоятельно жить.

– Нельзя торопить события. Все должно случиться само собой.

– Вы можете загипнотизировать меня и заставить вспомнить?

Джанет задумалась.

– Гипноз может помочь вам, но несколько позже. Сейчас в нем нет необходимости.

– Я вам скажу, в чем нет необходимости. В том, чтобы я жила на средства Бертона, дожидаясь, пока моя память окончательно восстановится. И в том, чтобы оставаться в городе, где находится человек, дважды пытавшийся убить меня. – Мари удалось произнести все это спокойным голосом, хотя она чувствовала себя так, будто при большом стечении народа произносила пламенную речь.

– Вы сердитесь, дорогая. Это в данной ситуации нормально, и не нужно так старательно это скрывать.

От спокойного замечания Джанет возмущение Мари, которое она пыталась подавить, стало постепенно угасать. Наконец она, глубоко, вздохнула.

– Кажется, мне понравится работать с вами, – сказала она, глядя прямо в глаза психологу. – Только вряд ли я окажусь таким пациентом, какого вам хотелось бы иметь.

– Я хочу, чтобы вы просто двигались в выбранном вами темпе. Обещаю только сопровождать вас.

Мари кивнула.

– Тогда разрешите, я расскажу все, что, как мне кажется, знаю о себе.

Джанет устроилась поудобней и приготовилась слушать.

Дружеская близость, характерная для взаимоотношений Мари и Джизуса, теперь, когда они вынуждены были постоянно находиться рядом, стала просто неприемлема.

Взаимное влечение, скрывавшееся за их внешне спокойными контактами, заставило их перейти в общении друг с другом к осторожной вежливости.

Прошла неделя. Две недели. Каждый вечер они ходили гулять, и их прогулки становились все продолжительнее. Мари несколько прибавила в весе и уже меньше спала днем. Ночные кошмары хотя и возобновлялись иногда, но их воздействие становилось менее сильным. Впервые с того времени, как она пришла в сознание в госпитале, девушка чувствовала, что действительно поправляется.

Однако это ничуть не приблизило ее к решению загадки своего прошлого. Она не обсуждала с Джизусом детали своих занятий с Джанет, однако ей становилось все ясней, что пройдет еще немало времени, прежде чем она что-то узнает о себе. Джанет помогала ей погружаться в глубины сознания, но крошечные кусочки информации, которые им удавалось выловить, не оправдывали ее ожиданий. Психолог говорила, что это подготавливает ее к тому, чтобы однажды, когда придет время, она смело взглянула в. глаза своему прошлому. Но Мари обнаружила, что по мере того, как она становится физически все более крепкой, возрастает и ее нетерпение.

Минуло уже почти три недели с той поры, как девушка покинула госпиталь, когда однажды среди дня Джизус вернулся домой после визита в полицейский участок, где шел разговор о ней. Чак, восседавший за столом в окружении постоянно стрекочущих печатных машинок и бешено трезвонящих телефонов, еще раз подтвердил Бертону, что маньяк вот-вот будет арестован.

– И отнюдь не благодаря твоей Мари, – язвительно добавил он.

Неделей раньше он добился разрешения побеседовать с девушкой. На квартире у Джизуса он задавал ей каверзные, сложно сформулированные вопросы, на которые Мари не знала даже, как и ответить. Она стойко выдержала допрос, но ничего не смогла прибавить к его сведениям.

Чак явно не верил, когда она говорила о полной потере памяти. Теперь, рассчитывая настигнуть убийцу в ближайшее время, он вновь предостерег друга от серьезного отношения к его подопечной.

– Я видел сотни таких, как она. Когда этот тип будет обезврежен, отошли ее обратно.

Джис сдержал возмущение и только покачал головой.

– Позаботься о том, чтобы найти преступника. А я позабочусь о своей жизни сам.

Несмотря на неприятные слова Чака, Джис был рад, что принес домой хорошие новости. Скоро город для девушки будет не более опасен, чем для любого другого жителя. Было и еще одно соображение относительно поимки маньяка. Если повезет, он, возможно, сообщит о Мари какие-нибудь сведения, что поможет идентифицировать ее личность.

Девушки на кухне не было. Окликнув ее, чтобы дать знать о своем приходе, он сначала прошел в свою комнату. Там он переоделся, потом пересек холл и постучал в дверь ее спальни. Ответа не последовало.

Так как она иногда заходила на первый этаж к их домохозяйке, Джизус приготовил обед и стал ждать. Когда через час Мари все еще не явилась, он спустился к миссис Дюкло.

Миссис Дюкло пригласила его войти. Это была пожилая приветливая женщина, считавшая не напрасно потерянным только то время, которое она провела, занимаясь сплетнями и болтовней. Джизусу нравилась его хозяйка, но он избегал ее, как только мог. Только у Мари хватало терпения часами напролет выслушивать ее истории.

– Не видела ее весь день, – сказала миссис Дюкло, покачав головой. – Последний раз я встретила ее на улице.

– Когда это было?

– Довольно рано. Я выходила за почтой.

Прервав миссис Дюкло на середине одной из ее продолжительных сентенций, Бертон извинился и бросился к машине. Разыскивать девушку на улицах города было все равно, что искать иголку в стоге сена. Вдобавок ко всему из-за начавшегося дождя грязные струи все время заливали ветровое стекло. Около часа он прочесывал ближайшие улицы в радиусе двух миль. Наконец, поняв безнадежность усилий, он повернул машину назад.

Стараясь сохранять спокойствие, Джис убеждал себя, что вряд ли с Мари что-нибудь случилось.

Вероятность того, что она наткнулась на убийцу, слишком мала. Однако это все-таки беспокоило его, а некоторые другие соображения бередили душу еще больше. Возможно, память вернулась к ней, и она отправилась на поиски старых знакомых, а может быть, ее состояние еще не стабилизировалось, и у нее возник новый рецидив. Для него не было чем-то неожиданным, когда его пациенты с повреждениями мозга периодически теряли чувство реальности. Но чем больше он раздумывал над этим, тем больше убеждался, что Мари попала в беду.

Бертон поставил машину возле дома и взбежал по ступенькам. Он вновь постучался в дверь комнаты Мари. Ответа опять не последовало. Стоя посреди гостиной, Джизус ощущал себя абсолютно беспомощным. Когда дождь прекратится, он снова отправится на поиски. А до той поры он мог только сменить свою мокрую одежду и ждать.

* * *

Даже продолжительные вечерние прогулки с Бертоном недостаточно подготовили девушку к длительному путешествию до бара «Красный бык». Она выписала адрес из телефонной книги и, выйдя из дожа, несколько раз спрашивала дорогу. Теперь она стояла перед выкрашенным в ярко-красный цвет зданием, наблюдала за входящими и выходящими людьми и ждала, чтобы ее память как-либо отреагировала на то, что она видит.

– Я была здесь. Здесь меня нашли, – шептала она, как будто слова, произнесенные вслух, могли подстегнуть ее воспоминания. – Я лежала на пустыре вот там. Испытывая неприятное чувство, она обогнула здание, стараясь не наступать на битое стекло, обходя старые покрышки и кучи другого хлама. Заброшенный пустырь был не хуже и не лучше любого другого бесхозного участка городской территории и не вызывал никакого отзвука в душе, ни тени волнения.

Ее воспоминания были отрезаны от внешнего мира так же надежно, как когда-то и она сама в госпитале, а теперь в доме Бертона. У нее не было ничего. Ни прошлого, ни будущего. Настоящее? Настоящее было мучительно.

На протяжении нескольких недель она старалась свыкнуться с мыслью о том, что Джизус никогда не станет частью ее жизни. Да и с какой стати? Он и так уже сделал для нее слишком много. Она не имела права рассчитывать на большее.

Мари пыталась отдалиться от него, оставаясь внешне приветливой и дружелюбной, что не имело ничего общего с болью, постоянно терзавшей ее душу. До сегодняшнего дня. Сегодня что-то надломилось в ней. Ее терпению пришел конец. Она не могла больше переносить своего бессилия и затянувшейся неопределенности будущего.

Она должна непременно выяснить, кто же она такая. Возможно, в прошлом кто-то заботился о ней, кто-то, кто простит и примет ее сейчас. Родители, брат или сестра, бывший любовник. Существует же кто-нибудь где-нибудь, кто объяснил бы ей, почему она стала проституткой. Кто-нибудь где-нибудь, кто способен ее любить.

Дни шли за днями, безрадостно сменяя друг друга. Она представляла себе одинокую, полную скитаний жизнь, которая может ее ожидать. Проснувшись сегодня утром, Мари впервые поняла, что ей безразлично, кем она была. Каким бы ни было ее прошлое, она готова смириться с ним. Но она не могла больше мириться с необходимостью ждать.

Она ощутила на лице капли дождя. С тротуара перед баром ее окликнули из группы мужчин, предлагая что-то, чего она не расслышала. Когда же некоторые из них направились в ее сторону, она повернулась и быстро обошла вокруг здания, чтобы выйти на тротуар с другой стороны. И только тогда она стала замечать, как отвратительно все вокруг.

Девушка так увлеклась обследованием каждого дома, каждой улицы, по которой проходила, что не заметила, насколько запущена эта часть города. Ею двигало желание узнать что-нибудь о себе. И между делом она забыла о безопасности. К счастью, мужчины, следовавшие за ней, прекратили вялую погоню благодаря усилившемуся дождю.

День был теплый, но капли дождя охлаждали кожу. Спешно удаляясь от «Красного быка», Мари проклинала слабость, не позволявшую двигаться быстрее. Девушка была измучена и обескуражена. И она, в конце концов, заблудилась.

По мере усиления дождя увеличивалась и ее растерянность. Мари плохо помнила, как вновь оказалась у бара. Она стала блуждать по боковым улицам и запуталась еще больше. Спросить дорогу было не у кого, потому что разразилась типичная для этих мест гроза, и все, кто, где мог, укрылись. Небольшие лавчонки, мимо которых она проходила, не являлись тем местом, куда можно было зайти и переждать дождь. Инстинктивно она чувствовала, что лучше оставаться на улице, чем искать первое попавшееся пристанище.

Мари взяла вправо, потом повернула налево, все больше теряя ориентацию в лабиринте улиц. Наконец она оказалась, посреди, бедняцкого квартала, застроенного темными некрашеными домами с просевшими ступенями крылец и двориками, которые заросли бурьяном. Она остановилась на несколько минут под кроной большого дуба, надеясь, что дождь прекратится до того, как она соберется двинуться дальше.

Все здесь выглядело бедным и жалким, но все-таки она завидовала тем, кто сейчас находился в своем доме, в тепле и безопасности. В какой-то момент она чуть было не решилась перейти улицу, постучать в ближайшую дверь и попросить приюта. Оттуда она сможет позвонить Джизусу, и он приедет за ней. Тогда она скоро окажется дома и сможет, наконец, обсохнуть.

Однако, поразмыслив, Мари решила двинуться дальше. Ей не понравилось, как выглядит этот дом. По сравнению со своими соседями он был самым ветхим, неряшливым, двор завален помоями, а на задней дорожке громоздился ржавеющий автомобиль. Нет, ей не хотелось идти туда. Она зябко передернула плечами и быстро пошла дальше по тротуару. В какой-то момент она вдруг ощутила, что, несмотря на все усилия, вовсе не удаляется от этого дома. Что она не может оторваться от этого дома и от целой вереницы других, как две капли воды похожих на этот. В конце улицы она свернула за угол, затем еще раз. Дождь заливал глаза. Крупные капли попадали на ресницы и почти ослепляли ее. Небо совсем потемнело, лишь иногда его озаряли вспышки молний.

Мари вспомнила, что Джизус однажды рассказывал ей о бесконечных рядах блочных домов в беднейших кварталах города. Когда, повернув за угол, она обнаружила, что находится перед одним из таких жилых массивов, Мари развернулась, пытаясь выбраться, и наконец, уже совершенно безнадежно затерялась в лабиринте улиц.

На грани полного изнеможения она прислонилась к стене углового дома, не в силах сделать дальше ни одного шага. Она подняла глаза и сквозь завесу дождя увидела автобус, который, разбрызгивая лужи, двигался в ее сторону. На маршрутной табличке пыла указана Харпер-стрит – улица, на которой жил Бертон.

Мари шагнула на проезжую часть, и автобус, подъехав к ней, остановился. У нее не было ни цента, но водитель, не говоря ни слова, жестом пригласил в салон. Она упала на сиденье, не обращая внимания на удивленные взгляды пассажиров.

Через десять минут она уже стояла перед входом в особняк на Харпер-стрит, пытаясь как можно лучше отжать на себе просторную блузку и джинсы. Наконец удовлетворенная результатами усилий, она открыла входную дверь и стала взбираться вверх по ступеням.

– Мари, где, черт побери, ты была? – Дверь в комнату Джизуса распахнулась, и он босиком выбежал в холл.

Девушка вздрогнула, увидев его глаза, сверкавшие от ярости, и у нее пошел мороз по коже от дуновения холодного ветерка, повеявшего на ее мокрое тело из раскрытой двери. С трудом удерживаясь на ногах, она повернулась и, не отвечая на вопрос, протиснулась мимо Бертона и направилась к своей комнате. Он шел следом за ней.

– Минуточку, разве ты не собираешься мне ответить? – Джизус стоял в дверях, возвышаясь над ней. Он походил на разъяренного охранника из тюрьмы.

Не в силах произнести ни слова, Мари отвернулась от него и, подойдя к шкафу, вынула оттуда блузку и шорты, подаренные Дигеном. Она очень озябла, и вряд ли шорты были подходящей одеждой, но ее единственные джинсы промокли насквозь. Включив свет в ванной, она заперла за собой дверь, налила горячей воды и долго лежала в ней, добавляя еще по мере того, как та остывала. Наконец она согрелась. Тогда девушка вылезла из ванны, надела блузку и шорты, открыла дверь и лицом к лицу столкнулась с Джисом.

– В шортах, пожалуй, будет холодновато.

Не обращая на него внимания, Мари прошла в комнату, сняла со спинки кровати шерстяное одеяло, завернулась в него и плюхнулась на кровать поверх покрывала.

– Я искала бар «Красный бык», – сказала она, уже засыпая. – Как ты помнишь, это одно из моих любимых мест. – С огромным усилием Мари заставила себя открыть глаза. – Ты это хотел услышать, не правда ли, Джизус?

Ее глаза готовы были снова бессильно закрыться, когда она ощутила, что его рука сжимает ей плечи.

– Мари, дорогая, зачем ты ходила туда? Ты понимаешь, как это опасно?

– Я ходила туда, чтобы найти себя, – пробормотала она.

– Ну и как?

– Нет. Это место мне не знакомо. Я никогда там не была…

Ею овладел сон.

Бертон наблюдал, как она, засыпая, успокаивается. Он не смог заставить себя уйти. Взяв стул, он поставил его рядом с кроватью. Девушка спала, не зная о том, что он находится с ней рядом.

7

Когда Мари открыла глаза, в комнате было темно, уже наступил вечер. Просыпаясь после глубокого сна, она всегда чувствовала себя растерянной, а тело сковал страх.

Глядя в стену напротив кровати, она стала беседовать сама с собой с отвагой маленькой девочки, которая покрикивает в темноту, чтобы спугнуть чудовище, прячущееся в чулане. Ей нечего бояться в этой комнате. Нет, она не могла вспомнить ничего из того, что было с ней до госпиталя, но все, что произошло после, она помнила абсолютно ясно.

– Мари?

Голос испугал се. Она совсем забыла, что, когда засыпала, Джис оставался в ее комнате. Обернувшись на голос, Мари приподнялась и оперлась о локоть.

– Привет.

Он стоял у окна и теперь пересек комнату и подошел к кровати.

– Я не был уверен, что ты проснулась.

– Я не знала, что ты все еще здесь.

– Я волновался за тебя.

– Тебе следует теперь найти кого-нибудь другого, о ком беспокоиться.

– Это почему?

– Потому, что со мной все будет в порядке. – Мари присела, положив подбородок на колени, накрытые одеялом. – Я знаю теперь, что со мной все будет в порядке.

Девушка улыбнулась и указала ему, чтобы он сел рядом.

– Не смотри так сурово. Все ведь не так уж плохо.

– Но почему? – Он тут же пожалел, что задал этот глупый вопрос, но Мари потянула его за руку и усадила рядом с собой.

– Потому что я выздоравливаю.

– Ты что-нибудь вспомнила?

Она покачала головой.

– Только неясные тени, бередящие воображение, больше ничего. Но думаю, в конце концов, память вернется ко мне. И когда это случится, смогу взглянут правде в глаза. Сегодня я в этом убедилась. Всего час назад я пыталась найти частичку своего прошлого и смогла выжить. У меня, похоже, просто талант на выживание, и я горжусь этим. Я устала от постоянного чувства вины за свою жизнь. Что бы я ни делала, кем бы ни была, я должна с этим смириться. Я не собираюсь больше тратить данное мне Богом драгоценное время на то, чтобы стыдиться чего-то, чего я даже не помню.

На этот раз Джизус улыбнулся.

– Ну и правильно.

– А еще я обнаружила сегодня, что не могу торопить события. – Грустная улыбка мелькнула на ее губах. – Это слова Джанет Кертис, не мои. Но это правда. Я не могу насильно заставить себя что-нибудь вспомнить. Сегодня я попробовала, и мне не удалось. Теперь я собираюсь решить, что делать дальше.

– Увы, это не так просто.

Она кивнула.

– И еще, я не хочу все время только брать. Это тяготит. Мне необходимо найти работу.

Бертон был обескуражен и рассержен.

– Какую бы работу ты ни собиралась подыскать, меня тревожит состояние твоего здоровья и то, что ты подвергаешь себя опасности. Меня это очень волнует.

– Неужели? – спросила она тихо.

Мужчина глухо застонал, его руки потянулись к Мари, и он, обхватив ее за талию, привлек к себе на колени. Он развернул Марию, заставив отклониться назад, чтобы его губы могли касаться лица. Он стал жадно целовать девушку. Бертон, который постоянно только давал, теперь, наконец, брал свое. Брал то, чего ему хотелось: он так страстно желал Мари… Ей, которая раньше только брала и брала, было позволено, наконец, отдавать.

– Да, меня это волнует, – пробормотал он среди бурной череды поцелуев, все глубже зарываясь рукой в ее волосы. – Меня это волнует больше, чем следовало бы для блага каждого из нас.

Она не смогла ответить, ее чувства были в смятении, тело полностью отдалось ласке. Когда его руки, наконец, проникли под блузку и обнаружили, что под ней нет бюстгальтера, это заставило ее задрожать не меньше, чем его. Не дыша, она ждала, пока его руки насладятся ее телом. Она замирала от страстного желания, каждое его прикосновение порождало внутри нее взрыв. Удовольствие, которое она испытывала, было незнакомо ей, как и многое другое в этой новой жизни.

Полная новых ощущений, она выгнулась с закрытыми глазами и крепче прильнула к нему, издав стон наслаждения.

– Мари, ты прекрасна. – Голос Джиса стал низким и срывающимся. – Я так тебя хочу.

– Разве ты не знаешь, что я вся твоя? – спросила она, открывая глаза, чтобы посмотреть на него. – Разве ты этого не знал раньше?

Дрожащими руками он стал расстегивать пуговицы на ее блузке.

– Но, может быть, ты не желаешь этого? – вспыхнула она.

Его не надо было спрашивать. Он хотел ее слишком сильно, чтобы быть осторожным и деликатным, как того требовало ее еще неокрепшее после болезни тело. Он желал ее слишком сильно, чтобы бороться со своей страстью. Но все-таки рассудок, наконец, напомнил ему об этом. Он не мог взять ее сейчас. Он не мог взять ее, когда столько сложных проблем между ними.

– Мы не должны, – пробормотал он обреченно.

– Я ничего не желаю знать. – Мари покрывала его шею нежными поцелуями.

Пальцы скользили по ее спине, нерешительно останавливаясь, когда начинали продвигаться к груди. Она знала, что он возбужден, что остановиться им сейчас будет неимоверно трудно.

– Мари, не надо больше, – наконец простонал он.

Мари пропустила его мольбу мимо ушей, опьяненная страстью, прозвучавшей в его голосе. Она до сих пор думала, что он заботился о ней только из чувства долга, но теперь обнаружила, что сильно ошибалась. Она значила для него гораздо больше, она была для него чем-то особенным. И ничего другого в жизни она теперь не желала. Если бы это было возможно, она променяла бы все свои потерянные воспоминания на одну ночь его любви.

Кончиками пальцев девушка ласкала его грудь. Она приникла к ней лицом, вдыхая полной грудью запах его тела, и потерлась о нее щекой. Она впитывала в себя каждое новое ощущение и никак не могла остановиться. Ей хотелось владеть им и слиться с ним не только физически. Ей хотелось обладать всем, что только мог дать ей этот мужчина. Убедившись в невозможности словами выразить свои чувства, Мари вздохнула и принялась исследовать его тело губами и языком.

Сладкий огонь овладел каждой клеточкой тела Бертона, грозя полностью испепелить его. Он знал, что должен остановить се, и не мог. Ее прикосновения и поцелуи лились нескончаемым, восхитительным потоком. Она была сама захвачена им, изучая Джиса так, как будто он был заповедным островом, а она первооткрывателем. Они оба потеряли счет этим открытиям.

Она нашла губами его рот и неопытно прикоснулась к нему поцелуем, совершенно потеряв всякий контроль над собой, когда инициатива перешла к нему.

Он накрыл ее рот губами, держа его в добровольном заточении и пытаясь поймать кончик ее языка своим. Она почувствовала, как поцелуи осыпают все се тело, которое превратилось словно бы в трепетный музыкальный инструмент, отзывающийся на каждое его прикосновение ответной дрожью. Она сейчас испытывала настолько сильное желание, что не могла ни думать, ни дышать. Она была готова сделать сейчас все, только бы Джис принадлежал ей.

– Мы не должны… – пробормотал он.

Ей хотелось протестовать, бунтовать, продлить мгновения страсти. Она не могла остановиться. Она слишком любила Джиса, чтобы заставить его страдать.

Отступление потребовало от них огромных усилий. Наконец Мари положила голову ему на грудь. Оба они тяжело дышали. Она слышала глухие удары его сердца.

– Мари, – прошептал он, наконец, – ты еще слишком слаба.

– Нет, это только ты так думаешь.

Он промолчал.

– И ты все еще не знаешь, кто я такая на самом деле.

Он не мог с ней согласиться, хотя она была права. Когда Бертон сидел у ее кровати, ожидая, пока она проснется, то вдруг понял, что, каким бы ни оказалось ее прошлое, он готов смириться с ним и остаться с ней, несмотря ни на что.

Потом новая мысль его поразила. Если полиция ошиблась, и она никогда не была проституткой, в любом случае прошлое за ней стоит. Может быть, Мари когда-то имела мужа или любовника?

Эта мысль потрясла его не меньше, чем та, что она могла быть проституткой. Где-то, возможно, существовал человек, который мог иметь преимущественное право на ее любовь. А вдруг в мире существовал мужчина, к которому она захочет вернуться, когда все вспомнит, И он не знал, какой вариант ее прошлого терзал его больше.

Бертон невольно содрогнулся при мысли, что Мари когда-то могла любить другого человека. Любить не только телом, но всем своим существом. И снова, уже во второй раз с тех пор, как она вошла в его жизнь, на него обрушились муки ревности.

– Мы должны все знать. Ради нас обоих.

– А что, если откроется, что полиция была права и моя жизнь похожа на страничку из криминально хроники? Сможешь ли ты тогда прикоснуться ко мне? – Мари уперлась ладонями ему в грудь и оттолкнула. Ее захлестнула волна глубокого разочарования.

Он понял, что ему следует сказать ей обо всем, нужно дать возможность обдумать и этот новый вариант.

– Никто из нас не знает, что нас ожидает. Задумывалась ли ты когда-нибудь, что в твоей жизни мог существовать человек, к которому ты захочешь вернуться, когда память восстановится?

Джис попытался удержать ее, но девушка выскользнула из его рук и села рядом с ним на кровати. В ответ на это предположение она лишь пожала плечами, не понимая, что именно смущает его.

– Почему ты уверен, что мы тогда вычеркнем из жизни все связывающее нас? Разве ты станешь мне менее дорог?

– Это вполне возможно.

– Джис, я хотела бы знать, какой была она. Он откинул со лба темную прядь волос.

– Что ты сказала?

– Кто была та женщина, которая заставила тебя так отчаянно опасаться всего на свете?

– Мое прошлое не имеет к этому никакого отношения.

– Я начинаю думать, что именно твое прошлое имеет к этому гораздо большее отношение, чем мое.

Ему не хотелось признавать, что она, возможно, права.

– За закрытыми дверями твоей памяти может оказаться кто-то, кто ждет тебя, – снова повторил он.

Неожиданно Мари поняла, что у Джиса были свои собственные тайны, о существовании которых она даже и не подозревала. Тайна ее прошлого рано или поздно будет раскрыта, а вот его, возможно, останется для нее навсегда загадкой.

Похоже, он не способен отдать сердце другой женщине.

* * *

Девушка расставила чашки и блюдца и, пока Джизус варил кофе, бесцельно бродила по квартире. Столовая находилась в том крыле особняка, которое выходило на Харпер-стрит, и через ее высокие окна открывался вид на город с рекой вдалеке. Мари остановилась у одного из них, наблюдая за оживленным движением. Ночная жизнь в этом районе была такой же бурной, как и днем.

Вдоль улицы росло несколько больших дубов, и каждый из старинных особняков, выходящих фасадом на нее, представлял собой живописную картину.

– Я никогда здесь не была, – прошептала Мари. – Никогда.

Она закрыла глаза, и в ее памяти возник образ искрящейся водной глади. И был там крейсер, и порт, и где-то позади него – белые строения.

– Что такое?

– Вода, – ответила она, открывая глаза и глядя на Джиса. – Много воды и большой корабль. И дом. Его стены покрыты белой штукатуркой.

– Что-нибудь еще?

Она покачала головой, видение пропадало. Ее охватила внезапная тоска; она отчаянно пыталась удержать в памяти исчезающий образ. Но он пропал, и ее глаза наполнились слезами.

– Больше ничего, – сказала она прерывающимся голосом. – Но я уверена, что была там счастлива.

– Ну и хорошо, дорогая. – Джизус, обняв, притянул ее к себе. – Хорошо, что ты была там счастлива.

Девушка прижалась к нему, и ее руки проскользнули ему за спину.

– Я не хочу возвращаться туда, я просто хочу знать правду.

– Ты можешь вернуться к прежней жизни, – осторожно предположил он. – Не лишай себя права выбора.

– Я хочу быть с тобой, дорогой. Я покину тебя только тогда, когда ты сам прогонишь меня.

Он резко отвел руки.

– Давай пить кофе.

Они, молча, потягивали черный кофе. Напряжение, возникшее между ними, отнюдь не соответствовало их мирному занятию.

– Когда я говорила о поисках работы, я имела в виду именно то, что сказала. – Девушка видела, что лицо мужчины выражает неодобрение, однако продолжала: – Завтра я собираюсь начать что-нибудь подыскивать.

– Какую работу ты бы предпочла?

– Еще не решила. Так как я не знаю, на что способна, соглашусь на то, что мне предложат.

– Без карточки социального обеспечения это будет трудно сделать. А без свидетельства о рождении сложно будет получить карточку.

– А, не зная, где и когда я родилась, трудно будет получить свидетельство, – логично завершила она цепь его предположений. – Где-то должен быть выход из этой ситуации.

– Если мы найдем его, чем бы ты хотела заниматься?

Она опустила глаза. Его тактичная подсказка не прошла для нее незамеченной.

– Хотела бы работать с детьми, но знаю, что это просто невозможно. Кто же доверит мне ребенка, принимая во внимание… ну все это?

В ее голосе Джис уловил тоску.

– Ты любишь детей?

Она кивнула.

– Да, уверена в этом. Я почему-то знаю, что такое ощутить в своих руках маленькое живое тельце и пару маленьких ручек, обхвативших мою шею…

– Ты думаешь, что у тебя когда-то был ребенок?

Вопрос потряс Мари. Она в упор взглянула на Джизуса. Эта мысль никогда не приходила ей в голову. Она попробовала примерить к себе это новое ощущение, наконец, покачала головой.

– Нет, я так не думаю. Мне приятно представлять себе, что я держу на руках ребенка. Если бы у меня был когда-то малыш и нас разлучили, я наверняка бы почувствовала потерю. – От нее не ускользнуло одобрительное выражение глаз Джиса. – Ты, должно быть, тоже любишь детей.

– Очень.

– Почему же ты до сих пор не женился и не завел своих собственных?

Учитывая все, что их связывало, вопрос ему не показался нетактичным, но он все же отвел глаза.

– Я был однажды женат, но супруга не хотела иметь детей.

Мари не могла представить себе, как можно такого не желать. Ей захотелось обнять Джиса и уверить, что не все женщины таковы, что она с радостью согласилась бы на это. Вместо этого все сочувствие и понимание она попыталась передать теплотой своего голоса.

– Но ведь ты хотел, да?

Он в знак согласия кивнул головой.

– Я хотел иметь детей и жить в нормальной семье. Ей же хотелось чего-то совсем иного.

Девушка догадывалась, что, рассказав о своей, жизни, он поделился с ней своей болью. Теперь он – и сам понимал, что его недоверие к ней как-то связано с неудавшейся семейной жизнью. Она ждала. Вместо дальнейших откровений он переменил тему.

– Как ты отнесешься к работе в дневном детском центре?

Его идея привела Мари в восторг.

– Где?

– В больнице. Ставки там, правда, низкие, а требования большие, зато там нам пойдут навстречу. Мы можем представить это как трудовую терапию, и тогда, возможно, не потребуется оформления социального статуса.

– Расскажи мне об этом центре. – Девушка все больше оживлялась.

– Он очень маленький, экспериментальный. Днем там находятся дети сотрудников госпиталя. Если бы у нас было побольше средств, мы могли бы принять втрое больше детей, но пока что центр располагается в тесном старом крыле больницы, которое собираются перестраивать.

– Захотят ли меня принять туда, Джизус? Учитывая мою историю?

– Нам трудно нанять опытный персонал, потому что зарплата очень низкая. Они с радостью примут тебя. Я уверен. Это означает, что каждый день ты должна будешь ходить в госпиталь.

– Я буду относиться к этому совершенно спокойно до тех пор, пока меня не захотят снова запереть в палате.

– Мне необходимо несколько дней, чтобы все устроить.

– Обещай мне, что не станешь затягивать с этим.

– Ты слишком проницательна. – Джис улыбнулся.

– Обещай.

– Хорошо.

– Джис? – Громкий мужской голос за дверью сопроводил восклицание решительным стуком в дверь. – Джис, это Чак.

Бертон быстро поставил чашку и поднялся. Как ни близки они были с Чаком Лоучем, тот редко заходил к нему без повода.

– Сейчас открою.

Чак стоял на пороге. Он оценил интимность представившейся ему сцены, и его глаза сузились.

– Твоя хозяйка будет не против? – Он кивнул в сторону Мари.

Джис направился к дивану.

– Заходи и садись.

– У меня нет времени. Мне нужно ненадолго забрать твою подопечную в участок.

– Зачем это? – спросил хозяин дома, нахмурив брови.

Мари встала и жестом остановила его.

– Зачем я понадобилась вам? – обратилась она к Чаку.

– Маньяк, пытавшийся убить вас, находится в полиции. Завтра его фотографии появятся во всех газетах. Я хочу, чтобы вы сначала опознали его.

Бертон видел, как побледнело лицо его любимой. В тот же момент он оказался рядом с ней и усадил на диван.

– Все будет в порядке, дорогая, – успокоил он ее.

Джис продолжал поддерживать ее. Женщина взглянула на Чака. Она заметила, что, наблюдая за действиями Джиса, он изменился в лице.

– Он дал какие-нибудь показания относительно той ночи, когда пытался убить меня?

Чак покачал головой.

– Он настаивает на своей невиновности, но у нас достаточно улик, чтобы утверждать, что это не так.

– Тогда есть ли необходимость, чтобы Мари прошла через все это? – резко спросил Бертон.

– Ничего не надо говорить. Я согласна на это, – вмешалась девушка.

Чак игнорировал ее слова, продолжая обращаться только к другу.

– Это необходимо, чтобы добавить еще один прут в его тюремную решетку. Сейчас я могу обвинять его в совершении трех убийств из семи. Если Мари опознает его, это будет еще одно очко не в его пользу.

– Я не хочу травмировать ее…

– Прекратите! – Мари прислушалась на секунду к звенящей тишине, затем высвободилась из рук Бертона. – Я пойду в участок и попытаюсь опознать его. Дайте мне только переодеться.

Оба мужчины проводили ее взглядом до дверей гостиной.

– Она не помнит собственного имени. Как ты можешь рассчитывать на то, что она опознает своего вероятного убийцу? – Джизус обернулся к Чаку.

– Просто удивительно, на что способны люди, когда преследуют только собственные интересы.

– Это что значит? Похоже, ты занялся психологией?

– Я знаком с психологией некоторых личностей. Особенно тех, которых я регулярно подбираю на задворках баров. Я могу читать лекции о психологии маньяков, подобных тому, которого мы взяли этой ночью. Ты знаешь, как, в конце концов, мы поймали его? Мы попросили одну из наших сотрудниц сыграть роль приманки. И он запорхнул в нашу ловушку, как бабочка на огонь.

– Ты не понимаешь Мари.

– А ты понимаешь? – Чак покачал головой, и на секунду его, всегда суровое выражение строгих глаз сменилось на жалостливое. – Дину ты тоже не понимал.

– Если ты собираешься продолжать запугивать Мари, мы не сможем больше оставаться друзьями. – Лицо Джизуса приняло жесткое, решительное выражение.

– Все зашло уже так далеко?

– Да.

В комнату вошла Мари и, почувствовав царившую в комнате напряженность, догадалась, что была причиной их размолвки.

– Я готова, – объявила она, подходя к ним.

Она вглядывалась в лицо Джиса, давая ему понять, что сожалеет о его жертвах ради нее и что ей вовсе не хотелось бы разрушать их дружбу.

Джизус кивнул, будто услышав не высказанные ею слова и успокаивая ее.

– Я иду с тобой, – спокойно сказал он. – Мы сделаем это вместе.

Девушка обернулась к Чаку, но его лицо оставалось бесстрастным.

– Идемте, – сказал он.

Мари ничего не оставалось, как только последовать за ним.

* * *

Несколько часов спустя они покинули участок. Ночь была холодной, поэтому Бертон снял пиджак и накинул его Мари на плечи. Но и это не помогло ей унять нервную дрожь.

Казалось, она даже не заметила, что пиджак на ней.

– Я действительно думала, что смогу опознать его. Когда включили свет и все эти люди уставились на меня, я вначале была уверена, что кто-то из них мне знаком.

– Это не важно, – Его слова звучали ободряюще, но Бертон был разочарован не меньше, чем девушка. Он наблюдал за ней, когда она изучала выстроившихся перед ней людей. Ее внимание было максимально напряжено. Он ждал, что ее мозг как-то отреагирует и шлюзы памяти, наконец, откроются. Вместо этого она потерпела очередной провал.

– Тот человек из моих кошмаров выше ростом и вообще какой-то другой.

– Сны искажают действительность.

– Я хотела вспомнить.

– Ты теперь в полной безопасности, – напомнил он. – Хотя и расстроена тем, что не вернулась память, зато теперь нечего опасаться. Того человека поймали. Если он сознается, то, возможно, сообщит что-нибудь о тебе, и это поможет нам. Во всяком случае, ты можешь теперь строить свою жизнь, ничего не опасаясь.

Мари задумчиво смотрела на Джиса. Он был прав. Пусть дверь в ее прошлое осталась закрытой, зато будущее распахнуто перед ней.

– Ты сможешь завтра поговорить насчет работы?

– Я все разузнаю. Теперь нам нужно поскорее добраться до дома и выспаться. – Обняв девушку за плечи, он повел ее вниз по ступеням лестницы и дальше, мимо шеренги бело-голубых патрульных машин. – Завтра наступит очень скоро.

– Недостаточно скоро, – мягко возразила она. – Не настолько скоро, насколько мне хотелось бы.

8

В середине июня пекло стояло несусветное. Кондиционеры, охлаждавшие воздух в том крыле госпиталя, где располагался детский центр, уже давно, как говорится, еле дышали. Эту часть здания вот-вот должны начать перестраивать, поэтому средств на ремонт не выделяли. Окна были широко распахнуты, и во всех комнатах крутились вентиляторы. Так как Мари работала в центре уже четыре недели, она не могла не заметить, что с каждым днем в помещении становится все жарче и жарче. К августу здесь станет просто невозможно дышать. Сконструированные с расчетом на кондиционеры, окна пропускали недостаточно воздуха, или, может быть, вентиляторы были недостаточно мощными, чтобы в нужной мере освежать воздух.

– Завтра утром отправимся на прогулку к реке Миссисипи, – пообещала девушка детям. – Мы будем гулять по набережной, а там гораздо прохладней. Потом купим, молока и пончиков, сядем где-нибудь в тенек и устроим пир.

Ободренные такими щедрыми обещаниями, дети старались быть послушными. Мари радовалась, что сможет повести детей на прогулку из этого душного здания. Помимо того, что кондиционеры неисправны, комнаты в нем были слишком темными и маленькими, и, как считала Мари, в них недостаточно мебели и оборудования. Но обслуживающий персонал старался сделать все, чтобы детям здесь было хорошо.

– Мари?

Девушка улыбнулась белокурой женщине, заведующей центром. Целых двадцать пять лет Делия Ирвин руководила школой медсестер, расположенной неподалеку от госпиталя. Когда она собиралась уже уходить в отставку, администрация попросила ее взять на себя реализацию программы детского центра. Делия подписала договор на год. В декабре она должна будет передать кому-нибудь бразды правления, если центр просуществует до того времени. Правда, в этом никто не был уверен, потому, что все попытки изыскать для него средства пока что не давали никаких результатов.

– Мари, Сельма нездорова. Я не хочу, чтобы в таком состоянии она занималась малышами. Нам только эпидемии не хватает в такую жару. Не могла бы ты побыть там до конца дня. Я и Элен возьмем на себя четырехлеток.

Мари обняла маленькую девочку, сидевшую у нее на коленях, потом шутливо шлепнула ее и встала. Элен, стройная обаятельная женщина, всегда готовая подменить любого, вошла в комнату и тут же вовлекла детей в игру.

– Надеюсь, ты не будешь против, – сказала Делия, вытирая со лба капли пота, – правда, Элен, когда брала малышей в последний раз, к концу дня готова была уволиться.

– Я с удовольствием поработаю там, – уверила ее Мари. – Ведь я так редко бываю с ними.

– Посмотрим, что ты скажешь вечером.

На каждого воспитателя приходилось в малышовой группе по шесть детишек. Мари и остальные служащие хотели бы, чтобы их было не более четырех, но сейчас, из-за недостатка финансов, это считалось невозможным. Сельма, женщина, которая обычно занималась малышами, напоминала воистину этакого мини-Геркулеса с запасом выносливости, которого хватило бы на трех человек. Хотя Мари с каждым днем чувствовала себя все более окрепшей, к середине дня, как правило, была совершенно измотана.

– Разве они всегда так кричат?

Мари подняла глаза на Джиса, который стоял в дверях, обозревая орущих малышей.

Она только что перепеленала их всех и теперь кормила одновременно двух малюток, сидя на расстеленном на полу одеяле и засовывая бутылки с сосками в крошечные ротики. Она знала, что у Бертона назначен на сегодня разговор с доктором Томпсоном, но не ожидала, что он зайдет к ней. Глядя на его мускулистое тело, она словно бы получила заряд энергии.

– Естественный отбор, – сообщила она ему. – Все, что я успеваю, – это ухаживать только за теми, кто громче других заявляет о себе. Это ужасно.

Джизус пересек комнату, взял на руки плачущего младенца из кроватки и начал что-то бормотать ему на ухо, пока тот не успокоился. На секунду в комнате воцарилась тишина. Один малыш заснул, а двое других в манеже перестали хныкать, как только затих младенец на руках психолога.

– Спасибо, мой волшебник, – пошутила Мари. – Ты всегда являешься, когда я нуждаюсь в тебе.

Она смотрела, как он покачивается, убаюкивая малыша. На нем были новые синие брюки и рубашка с короткими рукавами бледно-голубого цвета, которая очень ему шла. Неделю назад, в один из редких вечеров, которые они провели вместе, Мари слегка подровняла ему волосы. С этой повой стрижкой его волевой подбородок больше бросался в глаза и стал резче выделяться широкий разлет темных бровей. Мари нашла его, как и всегда, удивительно привлекательным. Она была уверена, что никогда он не станет для нее другим.

А вот их отношения изменились. От этой нежной ночи, которую она провела в его объятиях, не осталось и следа. После того как девушка определилась на работу, они стали реже видеться. Несмотря на его протесты, она убедила миссис Дюкло разрешить ей перебраться в однокомнатную квартиру, располагавшуюся на том же этаже, комната, которой ранее использовалась как склад мебели, не пригодной для использования в других квартирах. Однако для Мари, которая сама могла теперь вносить скромную плату за жилье, она стала символом начала ее независимой жизни.

Девушка целиком жила настоящим. Она не думала о прошлом, хотя мучительные проблески воспоминаний все еще изредка являлись к ней во время занятий с Джанет. Она не думала и о будущем. Мари жила день за днем, радуясь всему, что имеет сейчас, и, отказавшись от сожалений о том, что ей было недоступно. Ее день был заполнен хлопотами, и, если иногда ей не хватало объятий Джиса, она принимала это как должное.

Сегодня, наблюдая за тем, как он пестует малыша, такой большой, сильный и нежный, Мари постаралась заглушить тоску, терзавшую ее сердце из-за того, что ей хотелось большего в их взаимоотношениях.

– Ты делаешь это, как опытный отец, – заметила она.

Джизус склонился над кроваткой, осторожно положил успокоившегося малыша и накрыл его ножки одеялом. Вернув другому ребенку в манеже зубное кольцо, которое тот бессознательно бросил, он присел рядом с Мари, забрал у нее плачущего ребеночка и принялся кормить из соски.

– Я всегда был убежден, что эта роль подойдет мне. – На мгновение мужественные черты его лица смягчились. Прежде чем девушка успела ответить, он продолжил: – Дели сказала, что ты сегодня спасла ей жизнь.

– Мне нравится эта работа. Хотелось бы только, чтобы кто-нибудь помогал мне. Нельзя допускать, чтобы эти маленькие беззащитные создания плакали.

Устроив очередного кричащего малыша поудобнее на руках, Мари продолжала кормить его. Она представляла собой воплощение материнства, этакую мадонну с младенцем, правда, в голубых джинсах и муаровой кофте. Дни, проведенные вместе с детьми на воздухе, придали ее коже теплый, золотистый оттенок, разбрызгав на носу крошечные веснушки. Волосы у Мари отросли, оставаясь такими же вьющимися и густыми. Прическа придавала ей еще больше женственности. Джизусу казалось, что с каждым днем она становится все более прекрасной.

Подняв глаза, девушка заметила, что Джис внимательно рассматривает ее. Она слегка улыбнулась ему.

– У меня что, нос испачкан краской?

– Веснушки.

– Так всегда бывает на солнце. Мой папа всегда говорил… – Она остановилась, широко раскрыв голубые глаза, пораженная. – Дорогой! Мой папа всегда говорил, что летом я похожа на щенка долматина! – Ее лицо расплылось в неудержимой улыбке, глаза подозрительно заблестели. – Мне кажется, я отчетливо слышу, как он говорит это.

Джизус обрадовался не менее ее. Все чаще и чаще проблески воспоминаний проникали через завесу забвения, которая отгораживала Мари от прошлого. Скоро она сможет вспомнить все.

– Твой папа был тебе очень дорог, – предположив он, – Это не первое воспоминание, связанное с ним.

Она кивнула, соглашаясь.

– Ты прав. Если бы только я могла вспомнит его лицо!

– Или его имя. – Джис улыбнулся.

Она решила переменить тему.

– Завтра мы ведем детей на прогулку к реке. Хочешь прийти помочь?

– Завтра мой первый рабочий день.

– На месяц раньше? – Счастливая улыбка появилась на лице Мари – Вот здорово! Почему?

– Персонала не хватает. И доктор Фогрел подал в отставку.

– Это хорошие новости. – За время работы в центре Мари только дважды сталкивалась с этим коротышкой-психиатром. Этих двух раз было более чем достаточно.

– Это хорошие новости и для госпиталя, хотя я не вижу ничего хорошего для других. Ведь он собирается занять место ведущего психиатра в маленькой частной клинике где-то на Западе. Но он ушел, и доктор Томпсон согласился восстановить меня в должности.

Мари поднялась на цыпочки и чмокнула его в щеку.

– Ты ведь знаешь, как мне это приятно.

– А ты не хочешь доказать это, пожертвовав для меня завтрашним вечерним отдыхом и согласившись поужинать со мной?

Ей понравилось то, как он пригласил ее.

– Может быть, мне следует для подстраховки слегка отдохнуть перед этим?

– Давай договоримся на семь часов, если это тебе удобно. – Он прикоснулся рукой к ее волосам, осторожно отведя локоны со лба, и встал. – Наверняка там будут подавать блюда из морских продуктов. – Бертон уже заметил, что девушка явно неравнодушна к жареной рыбе. Иногда казалось, что она никогда не сможет ею до конца насытиться.

– Отлично.

Джизус положил малыша, которого он кормил, в кровать, придвинув ему гирлянду погремушек, чтобы он мог развлекаться. Мари со своими четырехлетками соорудила эти гирлянды для малышовой группы, используя разноцветные пластмассовые ложки, цветную фольгу и яркие кусочки кожи. Делия как-то доверительно сообщила Джизусу, что без изобретательности Мари центр был бы совсем унылым местом. Она собиралась, уходя, попытаться определить ее на свою должность. Однако если к девушке не вернется память и прошлое не прояснится, у Делии было мало шансов на успех. Мари взяла на руки одного из ползунков.

– Спасибо, дорогой. Завтра вечером увидимся. – Теперь два малыша, что ползали на полу, поглощали все ее внимание.

Джизус видел, какое наслаждение испытывает она, возясь с ними. В ее обращении с детьми просматривался явный опыт, который не мог быть случайным. Он как-то упомянул об этом обстоятельстве в разговоре с Чаком, но тот только пожал плечами.

– Возможно, она работала в каком-нибудь детском центре до того, как стала проституткой. А может быть, просто у них была большая семья. Мне это мало что может дать, слишком незначительно, чтобы мы могли воспользоваться этой информацией.

Все больше и больше Джизус убеждался в том, что Мари никогда не подрабатывала телом на улицах, и он пытался убедить в этом Чака.

– Ты к ней необъективен, Джис. – Чак произнес это строгим командным тоном. – Я же вижу, как ты на нее смотришь. Однажды утром, ты проснешься, и все предстанет перед тобой в реальном свете, и тогда тебе будет очень тяжело.

Чак Лоуч оказался прав. Джизус проснулся однажды утром и при ярком солнечном свете ясно осознал происходящее. Он действительно любит Мари. Это не было слепой страстью или физическим влечением, хотя и это все тоже имело место. Это была любовь, которую он не испытывал ни к бывшей жене, ни к какому-либо иному существу на Земле. Он окончательно перестал принимать во внимание мнение Чака относительно ее истории, и все же в одном тот оказался прав. Жить дальше, неся в себе это чувство, оказалось на редкость трудно. Ничего не изменилось – только его чувство. Девушка оставалась все той же, а ее загадка неразгаданной.

– Это замечательно. Спасибо, что ты привел меня сюда.

Джизус и Мари сидели за маленьким столиком в ресторане на берегу прекрасного озера, расположенного между Батон-Ружем и Новым Орлеаном. Солнце только что село, и небо было окрашено в золотисто-розовые тона. Чайка пролетела над их головами, а внизу, прямо под ними, троица уток лениво чертила круги по воде.

– Я не смог, найти здесь белого оштукатуренного дома и катера с роскошной каютой из твоих воспоминаний. Тебе придется удовольствоваться только водой и случайными лодками, хотя для них, пожалуй, сейчас уже слишком поздно.

Мари протянула руку через столик и пожала ладонь любимого мужчины.

– Неважно, вспомню я что-нибудь или нет, мне очень приятно быть здесь, с тобой.

Он накрыл ее ладонь своей, и они не разомкнули рук и тогда, когда пришла официантка, чтобы принять заказ на большую порцию рыбного ассорти.

– Расскажи, как вы сходили с детьми на прогулку к Миссисипи, – попросил. Бертон.

Мари стала рассказывать, пытаясь передать ему восторженные детские ощущения, ни на минуту не забывая о том, что ее ладонь лежит под его рукой. С той ночи, месяц назад, когда они почти отдались друг другу, их отношения свелись к торопливым дружеским объятиям и целомудренным поцелуям. Теперь тепло его рук медленно разжигало в ней огонь желания.

– Каждый малыш принес с собой что-то из фруктов или овощей на обед, – рассказывала она. – В результате мы оказались нагруженными спаржей, авокадо, виноградом, персиками, помидорами, перцем, а один карапуз взял себе сахарный тростник. Это был роскошный обед.

Она изредка поглядывала на Джиса, пытаясь решить, стоит ли упомянуть об одном событии, произошедшем во время прогулки. Когда она вела по набережной вереницу детей, другой конец которой замыкала Элен, то, подняв глаза, неожиданно столкнулась взглядом с каким-то мужчиной, который смотрел на нее в упор. Он остановился в дверях одного из баров через дорогу от набережной, выходящей к рынку.

Когда они подошли ближе, он отступил в тень, как бы не желая, чтобы его увидели. Пройдя мимо, девушка оглянулась, удивляясь его пристальному вниманию.

Он стоял, прислонившись спиной к стене, надвинув кепку низко на глаза и оставив для обозрения только густую рыжую бороду, покрывавшую почти все лицо. Он казался ничуть не более зловещим, чем любой другой человек, уделявший много времени спиртному. Но Мари внезапно охватил ужас. Ее тело покрылось холодным потом, а ноги стали словно ватные. Ей пришлось проявить неимоверную выдержку, чтобы продолжать идти вперед. Каждый шаг давался с трудом.

Немного спустя она, как во сне, оглянулась снова, чтобы взглянуть на него еще раз. Человек исчез.

Почти целый час после этого она не могла унять сердцебиение и одолеть слабость в ногах. Она пыталась переключиться на детей, развлечь себя их радостным смехом, но холод у нее в груди не исчезал. Только опыт преодоления последствий прежних кошмаров позволил ей, наконец, вернуться в нормальное состояние.

И теперь Мари колебалась, раздумывая, стоит ли рассказывать Бертону о своих переживаниях. Она вспомнила, как он реагировал, когда за день до бегства из больницы она пыталась убедить его, что тот человек покушался на ее жизнь. Что он подумает сейчас о состоянии се психики? Джизус держал ее руку в своей и говорил с ней тихим нежным голосом, от которого все внутри у нее трепетало. Если она сейчас не нарушит начинавшую возникать атмосферу интимности сообщением о своем невротическом поведении, вечер может быть многообещающим.

– Ты о чем-то задумалась?

Мари улыбнулась, окончательно убедившись, что приняла правильное решение.

– Я пыталась припомнить, не было ли там еще чего-нибудь интересного, о чем стоило бы рассказать. Нет, мне кажется, больше ничего.

Джизус поднес ее ладонь к своим губам и стал целовать каждый палец. Девушка закрыла глаза. Она не открыла их даже тогда, когда Джис отпустил ее руку. Мари продолжала сидеть так же, вдыхая терпкий запах морских продуктов и пытаясь продлить ощущение его губ на кончиках своих пальцев. Когда она, наконец, взглянула на него, глаза любимого светились теплотой.

Была уже ночь, когда они рука об руку брели вдоль берега озера, наблюдая за волнами, которые плескались об уходившие в воду ступеньки набережной.

– Мне нравится этот город, – сказала Мари. – Но все, что я вижу, кажется мне совсем незнакомым. Они вступили под крону ветвистого дуба. Свет луны не проникал сюда, и здесь было совсем темно. Рука Джиса крепче сжала ее руку. Она знала, что если сейчас приблизится к нему, он поцелует ее. Но месяц назад Мари решила, что больше никогда не будет провоцировать его. Джизус должен решить все сам. Он должен был доверять ей, чтобы не сомневаться в чистоте ее намерений.

– Посмотри на меня. – Джис взял ее за подбородок и заставил приподнять голову. Он склонился над ней так, что они едва не соприкасались носами. – Ничего не изменилось. Мы все еще не знаем, кто ты и как отреагируешь на свое прошлое, узнав правду. И все же все в моей жизни стало иным. До встречи с тобой мне казалось, что у меня есть все, что мне необходимо. За те несколько месяцев, что знаю тебя, я обнаружил, как ошибался. – Он склонился еще ниже и накрыл ее губы своими, и тут Мари ответила ему со всем пылом, который накопился в ней за долгий месяц, проведенный без его ласки.

Несколько минут они стояли, словно бы слившись воедино и прикосновениями изучали друг друга, как любовники, встретившиеся после долгой разлуки.

– Я все так же сильно желаю тебя, – глухо прошептал Джис Мари на ухо.

– Я очень, очень рада, – ответила она, крепче обняв его за талию.

Смех Джизуса прозвучал надсадно и чем-то напомнил стон.

– Целый месяц я пытался убедить себя, что это не так.

– Столько времени ты мучил себя, отказываясь от того, что тебе так необходимо. Я не желаю, чтобы ты страдал. Я хочу отдавать, а не брать.

– Я привык, что женщины только берут. – Он накрыл ее рот губами, руки жадно ласкали тело, как будто наверстывая упущенное.

Мари слегка отстранилась и подняла ладонь до уровня глаз. Ее большой и указательный пальцы почти смыкались.

– Месяц назад всего вот столько отделяло нас от того, чтобы отдаться друг другу, но ты не захотел этого. Какое же расстояние разделяет нас сейчас?

– Это ты должна сказать, – ответил Джис, глядя Мари в глаза.

Она сомкнула пальцы.

– Вот столько.

Его взгляд пылал страстью.

– Я хочу, чтобы мы были даже еще ближе.

Возвращение домой прошло в полном молчании. Открывая ключом дверь, Бертон не выпускал девушку из объятий. Он вспомнил ту ночь, когда почти овладел ею. Тогда он остановил себя, убежденный в том, что они своей близостью только причинят друг другу боль. Теперь он не думал об этом. Ничто не могло причинить им больше страданий, чем постоянное подавление своих чувств.

Борясь с желанием дать ей одуматься, отметая сомнения, что при данных обстоятельствах они причинят друг другу непоправимый вред, он склонился к ее уху и прошептал:

– Ты уверена?

– Абсолютно.

Выбор сделан. Без лишних слов он распахнул дверь. Перед ними предстала картина дикого погрома.

Все было перевернуто вверх дном. Ящики письменного стола выдвинуты, некоторые валялись на полу. Настольные лампы, стулья и книжный шкаф опрокинуты; в столе явно рылись, бумаги разлетелись по всей комнате.

– Мари, назад, – спокойно скомандовал Джизус.

Девушка потянула его за руку, ее глаза расширились от ужаса.

– Не входи, дорогой. Давай спустимся вниз и вызовем полицию. Может быть, там все еще кто-то есть.

– Ты иди, – сказал он, слегка подталкивая ее. – Я хочу посмотреть, так ли это.

– Нет, – взмолилась она шепотом. – Пожалуйста! – Но Бертон был уже в комнате.

Повернувшись, она сбежала по ступеням вниз и стала отчаянно стучать в дверь миссис Дюкло. Когда та открыла, она рванулась к телефону и вызвала полицию, потом предупредила хозяйку дома, чтобы та ожидала прибытия патрульной машины, и бегом вернулась наверх.

– Джис? – Ее сердце бешено колотилось. – Джис?

– Все в порядке. – Из спальни, появился Джизус. – Кто бы ни приготовил нам этот маленький сюрприз, он пожелал остаться неизвестным. Никого нет.

– Слава Богу. – Она прошла вслед за Бертоном в спальню, которая представляла собой картину еще большего разорения. – Ты не должен ни к чему прикасаться, – предостерегла она его.

Джизус кивнул.

– Я не буду, но вряд ли это имеет какое-нибудь значение. Даже если они попытаются снять отпечатки пальцев, это может ничего не дать. Тебе известно, сколько ограблений регистрируется полицией каждый день?

– Давай подождем у меня. Что толку стоять здесь, если все равно ничего нельзя трогать? – Мари взяла его под руку, чтобы увести. – Ну, пожалуйста.

В голосе девушки Джис услышал отчаянную мольбу. Картина погрома, учиненного преступником, сильно расстроила ее, но Мари не хотела даже своим видом показывать этого. Она напомнила ей о другом преступлении, жертвой которого чуть было, не стала сама.

– Хорошая мысль. Пойдем пить кофе.

Девушка с благодарностью позволила Джизусу увести себя из квартиры. Выйдя на площадку, оба неожиданно обнаружили, что нападению поверглась не только квартира Бертона.

– Моя дверь тоже взломана. – Мари постаралась, чтобы голос не выдал панического настроения, внезапно охватившего ее.

– Спускайся вниз и жди. Не возвращайся, пока я не позову тебя или пока не приедет полиция. – Слова психолога прозвучали жестко.

– Пожалуйста, не входи, – попросила она.

– Да уж, лучше не геройствуй, ваше преподобие. – Голос Чака Лоуча донесся до них с лестницы одновременно со скрипом закрываемой входной двери.

Девушка перегнулась через перила и увидела, как миссис Дюкло запирает дверь за двумя мужчинами. Сержант полиции и его напарник поднялись по лестнице. Миссис Дюкло осталась внизу, ее поблекшие голубые глаза округлились от волнения.

– Хорошо, что подоспел, но разве такие преступления входят в сферу твоих обязанностей? – приветствовал друга Бертон.

– Нет, специальная бригада будет здесь через несколько минут. Я случайно услышал вызов по рации и твой адрес. Я был недалеко отсюда. – Чак вытащил пистолет. – Теперь уйди с дороги и отведи девушку вниз.

Бертон крепко взял Мари под руку и, проводив ее на первый этаж, вверил заботам домохозяйки.

– Идите обе в квартиру. Я приду за вами, когда все прояснится.

Девушка вся извелась, слушая болтовню миссис Дюкло. Наконец ей стало казаться, что она сейчас расплачется от напряжения. Стук в дверь спас ее от этого.

– Вы можете подниматься. – Чак стоял в дверях, взгляд его был непроницаемым.

– Там никого нет?

– Мда…

Она хотела еще о многом спросить, но откровенная неприязнь полицейского Чака Лоуча заставила ее приберечь вопросы до той поры, пока она останется наедине с Джизусом. Она последовала за ним в холл.

– Не сделал ли это кто-нибудь из твоих прежних дружков? – Чак скептически усмехнулся.

Вопрос поставил Мари в тупик. Она вообще не ожидала, что сержант будет разговаривать с ней.

– Каких дружков?

– Ну, друзей, которых, как утверждаешь, ты не помнишь.

Отчаяние сжало ей горло. Хотя Мари редко общалась с Чаком, она знала, что тот не доверяет ей. Но она не подозревала, что его недоверие может дойти до такой крайности. Она понимала, что Чак – друг Джизуса и защищает его интересы, но явное презрение, прозвучавшее в тоне сказанного, резануло ее.

– Несмотря на то, что в полиции твое дело считается закрытым, – продолжал он, – я веду свое собственное расследование, потому что не хочу, чтобы Джис пострадал. Я раскрою твои секреты, и, когда это произойдет, он будет первым, кто узнает всю правду.

– Отлично. – В голосе девушки прозвучал гнев. – Это именно то, чего и я хочу. Мы оба стоим на страже его интересов.

В ответ Чак только фыркнул. То, что Мари увидела в своей квартире, просто потрясло ее. Все было перерыто. Те скромные приобретения, которые она смогла сделать за последнее время, изломанные и искореженные, валялись на полу. Детские рисунки, принесенные ею из центра, были сорваны со стены; одеяла и покрывала – изрезаны на мелкие кусочки.

– Почему? – Она стояла посреди комнаты, со страхом и горечью обозревая картину дикого погрома. – У меня нет ничего такого, ради чего стоило бы взламывать дверь в квартиру.

Джизус подошел к ней и встал рядом.

– Они не знали этого. Может быть, именно это их и взбесило.

Прибыли еще и другие полицейские, царившая вокруг суматоха прервала их разговор. Потом все ушли, а Мари все бродила по комнате, определяя на свои места то, что можно было оставить, и складывала в кучу то, что уже никуда не годилось.

– Я все же не понимаю, – произнесла она так, как будто бы их разговор не прерывался.

– Это было случайное нападение, Мари. Тут нечего понимать. – Джизус поднимал и расставлял мебель.

– Но они ничего не унесли. Ни из твоей, ни из моей квартиры.

Это было самое странное. После того как были сняты отпечатки пальцев, Бертон попытался определить, какие вещи пропали. Воры не взяли ни единой нитки.

– Полиция считает, что грабитель ворвался сначала в твою квартиру и, ничего там не найдя, перешел к моей. Он собирался уже взять что-то, когда его спугнули.

– Это все только предположения. – Они сделали все, что возможно, чтобы комната приобрела более-менее нормальный вид. Мари осмотрелась. – Ну вот. Здесь все. Пойдем теперь уберем у тебя.

Джис положил руку на плечо девушки.

– Мы можем приступить к этому завтра. Тебе нужно как следует выспаться.

Вечер, так много суливший, завершился печально. Их мечтам сегодня не суждено было сбыться. Варварская рука грабителя разрушила их надежды на близость. Не договариваясь, они решили отложить все до подходящего момента.

– Где ты будешь спать? – спросила Мари. – У тебя там все перевернуто вверх дном.

– Я расчищу дорожку до кровати. Ты можешь запереться на задвижку, пока не починят замок. Миссис Дюкло уже вызвала слесаря, и он сейчас ставит надежный запор на входную дверь.

Мари кивнула.

– Со мной все будет в порядке. Я слишком устала, чтобы волноваться.

– Ну, тогда до завтра. – Джизус привлек ее к себе и поцеловал. – Постарайся побыстрей заснуть.

– Я постараюсь. – Она проводила Бертона и заперла дверь на задвижку.

Ночь, которая должна была сыграть большую роль в ее жизни, закончилась на редкость уныло. Убеждая себя в том, что впереди их ждут другие, лучшие времена, девушка выключила свет и улеглась в постель.

Мужчина, сидевший в баре на Харпер-стрит, неподалеку от дома, где жили Мари и Джизус, не был удивлен тем, что прибыли копы. Он сделал все, что мог в обеих квартирах. Он слегка улыбнулся, но улыбка потонула в густой рыжей бороде, которая полностью прикрывала его рот. Бородач отхлебнул приличный глоток пива и продолжал наблюдать за ходом событий из окна бара. Было очень удобно, что девушка проживала совсем недалеко от одного из его любимых пунктов дозаправки алкоголем. Бары в городе встречались на каждом шагу, и ему не приходилось подолгу страдать от жажды. Все остальное здесь он ненавидел: ужасный климат, мерзкий район, в котором обитал, и свою работу в госпитале. Не далее как накануне он уже хотел уложить вещи и убраться отсюда, махнув рукой на девушку и на то, что было ей известно. Ведь ее рассудок, как он убедился теперь, существовал всего лишь на растительном уровне. Что могла она рассказать полиции? Ее отправили в какую-то больницу для выздоравливающих, потому что она ни на что не годилась; кроме того, копы поймали человека, который, как они полагали, совершил попытку покушения на нее.

Рыжебородый почти убедил себя, что, наконец, может покинуть эту дыру. Конечно, существовала кое-какая опасность того, что к ней может вернуться память, и она расскажет свою историю. Если это произойдет, полиция перевернет все вверх дном, чтобы найти его. И не будет места, где он смог бы укрыться, даже если не принимать во внимание то, кем являлась эта девушка. Но он все же почти решился уехать.

Мужчина издал грубый утробный смешок. Это было вчера. Сегодня же все обернулось по-другому. Он чувствовал себя прекрасно. Черт побери, он отлично чувствовал себя. Он почти потерял надежду найти ее снова, а теперь она находилась всего лишь в каких-то несчастных нескольких ярдах от него. И вот уже месяц как трудилась в госпитале. Ее никуда не отправляли; она работала прямо у него под носом. Он гоготнул по поводу курьезности ситуации, не обращая внимания на неприязненные взгляды человека, сидящего в баре недалеко от него.

Он увидел ее сегодня, она сопровождала группу детей на прогулке по набережной Миссисипи. Она узнала его, но не вскрикнула и никого не позвала на помощь. Он проследил за тем, как она помогала детям садиться в автобус с эмблемой городской больницы, а затем выяснил, почему она была там и куда потом направилась. Ему не пришлось даже следить за ней. Он просто узнал ее новое имя и место жительства.

– Мари Хэйс. – Он произнес это имя вслух и снова гоготнул.

Это замечательно. Что подумал бы об этом ее отец? Его драгоценная дочь называет себя Мари Хэйс. В ее квартире он не обнаружил ни малейшего намека на то, что она хоть в какой-нибудь мере представляла себе, кто она на самом деле такая. Никаких писем, никаких воспоминаний. Он все еще находился в безопасности. Скоро он будет в еще большей безопасности, когда завершит то, что задумал.

Он снова гоготнул и допил остатки пива.

– Принесите еще, – бросил он через плечо, ни к кому конкретно не обращаясь. Ему предстояли долгие часы ожидания, но он уверен, что они не окажутся напрасными, а пока что готовился насладиться каждой секундой своего триумфа.

9

И снова, как обычно, прежние сны стали явью. Мари лежала на жесткой койке в небольшой комнате, лучи света просачивались сквозь маленькое окошко над ее головой. Ее тело было сковано, хотя она и не понимала почему. Она только знала, что свобода движений была нереальна. Ее взгляд был прикован к двери. Прошло много времени. Вдруг дверь стала медленно открываться, и знакомая ей фигура человека показалась на пороге. Одет он во все черное, а на глаза надвинута кепка.

Рассеянный свет сзади четко очерчивал контуры его фигуры. Он тихо приближался к ней. Чем ближе он подходил, тем все больший ужас овладевал ею.

– Не трогайте меня, – взмолилась, наконец, она.

В ответ он только усмехнулся, потом его рот разверзся, чтобы осыпать ее градом мерзких ругательств.

Раньше в этот момент она всегда просыпалась. Сон повторялся так часто, что девушка научилась освобождаться из его плена, убеждая себя, даже во сне, что все происходящее не является явью. Сегодня она не смогла применить всю силу воли. Человек продолжал приближаться, весь вытянувшись вперед и пристально вглядываясь ей в глаза, будто бы повторяя сюжет фильма ужасов. Мари, парализованная страхом, не в силах была отвести взгляда от его лица.

У него были карие, близко поставленные, налитые кровью глаза и крупный сизый нос. Подбородок покрыт рыжей щетиной, словно бы он не брился несколько дней подряд. Она оцепенело следила за тем, как он приближается все ближе и ближе.

Слабо вскрикнув, Мари проснулась и села на кровати, сживая в руках край единственной простыни, чудом оставшейся целой после учиненного погрома. Она вся дрожала с головы до пят. Ее парализовал страх, он был настолько силен, что девушка подумала, сумеет ли она когда-нибудь освободиться из его плена. Окончательно очнувшись, она обвела взглядом комнату, озаренную первыми лучами утреннего солнца. Она была в комнате одна. Тот человек существовал только в ее ночном кошмаре.

Пытаясь убедить себя в этом, она точно знала, что это неправда. Он действительно существовал на самом деле. Человек из ее сновидений был тем, кого она видела во время прогулки с детьми по набережной Миссисипи. За исключением отросшей бороды, он выглядел абсолютно так же. Ей навсегда запомнилось его лицо, и она включила его в свои сны. Преследователь не был больше плодом ее воображения. Теперь конкретный человек стал для нее воплощением кошмарных снов.

Девушка поняла, что заснуть сегодня больше не сможет.

Когда ужас от пережитого прошел настолько, что она смогла встать и принять душ, Мари вытерлась остатками изодранного в клочья банного полотенца и оделась. Затем, достав из холодильника сыр, хлеб и апельсиновый сок, позавтракала. Было раннее утро, и ее психика настоятельно требовала разрядки, ей хотелось избавиться от остатков страха, пережитого во сне. Пребывание одной в четырех стенах было в таком состоянии просто невозможно – ей необходимо выйти на улицу. За неимением какого-либо другого дела, которым можно заняться в столь ранний час, она решила сходить в дежурную прачечную. Хотя грабитель вышвырнул весь ее скромный наряд из шкафа и изрезал, грязная одежда в бельевой корзинке не пострадала. По крайней мере, в ней хоть что-то сохранилось.

Зная, что, не обнаружив ее дома, Джизус станет волноваться, Мари написала записку и подсунула под его дверь, а затем направилась в сторону прачечной. Она рассчитывала, что он найдет ее там, если проснется рано.

Как она и думала, время оказалось удачным – обычные посетители прачечной еще спали. Мари перемолвилась парой слов с пожилой женщиной, которая убирала помещение и разменивала деньги.

– Да, в это время обычно никого не бывает. К тому же мы сейчас получили распоряжение не держать в кассе более двадцати долларов для размена.

– А… – Девушка отмерила стиральный порошок для автомата.

Внезапно дверь за ее спиной распахнулась, и потянуло сквозняком.

– Отойди к стене, – сзади нее раздался мужской голос.

Мари обернулась, удивленная тем, что голос звучал как-то глухо. В дверях, в каучуковой маске гориллы, натянутой на голову, стоял высокий человек в джинсах и белой футболке. Страх вызывала не столько его маска, сколько пистолет, направленный прямо на нее.

– Ну! – скомандовал он.

Мари была не в силах даже пошевелиться. Она так и стояла, склонившись над бельем и глядя на маску. Слабость охватила ее и, хотя сознание продолжало оставаться совершенно ясным, она не могла двинуться с места.

– Здесь тебе не кино, – смело сказала пожилая женщина. – Убирайся отсюда.

– Ну, ты, – пригрозила маска, растягивая слова, – замолчи, или завтра кто-нибудь другой вместо тебя будет разменивать здесь деньги. – Он покачал перед Мари пистолетом. – Мне еще долго ждать, дорогая?

Девушка двигалась как во сне. В следующий момент она обнаружила, что стоит в дальнем конце помещения позади ряда автоматов. Человек в маске облокотился на один из них.

– Так-то лучше. Теперь давай деньги.

Мари даже не захватила с собой кошелька, лишь немного мелочи для стирки.

– У меня только мелочь, – сказала она, роясь в карманах.

– Очень плохо, дорогая. Очень плохо для тебя.

– Эй, ты, – вмешалась служительница, – возьми все, что у меня есть. Около двадцати долларов. Они здесь, в задней комнате, в ящике стола. – Она показала рукой в сторону кладовки, и Мари обратила внимание на решительность ее жеста. Ограбление было обычным событием и не испугало ее.

– Мы пойдем все вместе. – Размахивая пистолетом, человек в маске приказал Мари и служительнице идти впереди него. Через несколько секунд пожилая женщина уже отпирала ящик. – Вот, – сказала она. – Тебе повезло, я только что вынула деньги из автоматов.

– Действительно, повезло. – Мужчина положил деньги в карман. – А теперь, дамы, быстро на пол. Если будете делать то, что я говорю, вы не пострадаете.

Колени девушки не гнулись. Она беспомощно смотрела на человека-гориллу.

– Тебе помочь, дорогая?

Хотя голос приглушался маской, и грабитель явно старался его изменить, он показался ей знакомым. Ей казалось, что она вот-вот проснется и, как обычно, обнаружит себя лежащей в постели.

– Делай, что он говорит, милая. Он получил то, что хотел. Ложись на пол, и он не причинит тебе вреда. – Пожилая женщина, ничуть не смущенная, была уже на полу.

Мари подогнула колени и почувствовала, что падает.

– Просто лежи спокойно, – сказала служительница, – через минуту он уйдет.

Девушка закрыла глаза. Пол под ней был настоящим, и она могла даже потрогать его. Не оставалось сомнения, что это не сон. Мужчина с ужасающе знакомым голосом продолжал стоять над ней. Сначала в комнате было тихо, а потом послышался щелчок, который прозвучал подобно грому. Мари знала, что это звук взводимого курка.

Удивительно, но в этот момент испуг прошел и ей стало очень грустно. Ее жизнь должна была завершиться на грязном полу прачечной. Ей больше не суждено ощутить объятия Джизуса и никогда уже не разгадать загадку своего прошлого. Она умрет в одиночестве, никем не оплаканная, кроме Бертона. Да и он тоже скоро забудет ее.

Когда раздался выстрел, Мари ждала, что последует резкая боль, но ничего не было. Открыв глаза, она поняла в чем дело. Сильная мужская рука сжимала запястье человека-гориллы, пистолет был отброшен в сторону, отчего, видимо, и произошел выстрел. Сзади человека в маске стоял Джизус. Через мгновение оба они сцепились в жестокой схватке.

Присутствие Джиса ничуть не помогло Мари избавиться от ощущения, что все происходит как во сне. Анализируя позже свои действия, она поняла причину тогдашнего состоянии: это была уловка тела и разума, защищающая ее от реальной оценки степени опасности. Теперь, все еще находясь в полубессознательном состоянии, она медленно проползла по полу к пистолету и схватила его. Он скользил в ее руках: металл и пластик, страшное, смертельное оружие, вид которого говорил сам за себя. Она, молча, сидела на полу и внимательно рассматривала его.

Рядом с ней шла ожесточенная схватка, борющиеся мужчины перекатывались друг через друга. Служительница вскочила и бросилась к телефону.

– Он забрал все деньги, – причитала она.

Медленно поднявшись на ноги и держа пистолет прямо перед собой, Мари шагнула вперед.

Джизус был крупнее и сильнее человека в маске. Но тот, напрягая все силы, боролся за свою свободу, и ярость его сопротивления все не угасала. Как завороженная девушка наблюдала за тем, как Бертон демонстрирует опыт юношеских уличных драк. Его четкие движения ясно говорили о том образе жизни, который ему приходилось вести раньше.

– Прекратите или я буду стрелять. – Слова, пришедшие ей на ум, прозвучали словно бы с экрана телевизора. Мари не помнила, какой телебоевик надоумил ее произнести эту фразу. Она не испытывала никаких эмоций и сказала все это спокойным, отрешенным от происходящего тоном.

Мужчины никак не реагировали на ее слова. Теперь Джис восседал на человеке в маске, и его сильные руки, привыкшие исцелять и успокаивать пациентов, сжимали плечи бандита, припечатав тело к черно-белому кафелю пола.

С невероятным усилием тот извернулся и опрокинул противника на пол. В ответ Джизус изогнулся и ухватился за съехавшую маску, стараясь сорвать ее и вцепиться руками грабителю в волосы. Потом мужчина поднялся и, отскочив в сторону, схватил одну из металлических тележек, стоявших в проходе, двинулся с ней на Бертона. С силой толкнув ее вперед, он повернулся и бросился к выходу из прачечной. Когда он оказался лицом к лицу с Мари, она успела хорошо рассмотреть рыжую бороду, близко поставленные, налитые кровью глаза и крупный нос.

Это был человек из ее ночных кошмаров. Спокойно, знакомым движением, она взвела курок и нацелила пистолет на бегущего. Приняв боевую стойку, вытянув вперед руки, твердо сжимавшие оружие, она отслеживала каждое движение преступника. Сталь курка под пальцем показалась ей до ужаса знакомой, она медленно нажала на него, ожидая выстрела, но его не последовало. Она попыталась снова. И снова осечка.

– Ради Бога, Мари, брось пистолет. Голос Джизуса удивил ее. Мари моргнула, и комната поплыла перед се глазами. Она осторожно опустилась на пол. Пистолет упал и клацнул у ног. Мари ничего не понимала. Ведь только что она спокойно и уверенно держала на приделе безоружного человека и нажимала на курок. Она хотела убить его.

Девушка подняла голову и поймала на себе взгляд Бертона. Ей казалось, что он находится где-то далеко и прошли целые часы, прежде чем он подошел к ней. Она заметила царапину на его щеке и свежий кровоподтек под глазом. Хотя его рубашка выбилась из джинсов и запачкалась, он никогда раньше не казался ей столь прекрасным.

– Ты спас мне жизнь.

Это прозвучало только как констатация факта. Ей продолжало казаться, что она все видит во сне, и Мари произнесла эту фразу таким же тоном, каким она говорила своим малышам: «А теперь я расскажу вам сказку».

Джизус стал на колени рядом с ней и схватил ее за плечи. Ощущение от его прикосновения тоже было нереальным. Никакие слова больше не приходили ей в голову.

– Я вызвала полисменов. Я вспомнила, наконец, что существует специальный телефон службы безопасности, куда можно звонить бесплатно. – Пожилая женщина появилась из задней комнаты. – Вы оба в порядке?

Бертон кивнул. А Мари только закрыла глаза и привалилась к нему.

Не прошло и нескольких минут, как прибыла полиция. Мари и служительница дали показания; Джизус сообщил все, что видел и знал.

– Кто-нибудь из вас сумел рассмотреть, его? – спросил один из полицейских.

– Я. – Голос Мари был едва слышен. – Я могу дать подробное описание грабителя.

– Ты уверена? – Джизус озадаченно смотрел на нее. – Он был без маски всего секунду или две, прежде чем выбежал за дверь.

– Я видела его раньше. – Девушка не хотела смотреть в глаза Джиса. Она повернулась к полицейскому: – Это долгая история, но около семи месяцев назад кто-то пытался убить меня. Долгое время я ничего не могла вспомнить. Вчера я видела его во время прогулки с детьми по набережной и узнала, хотя сама не знаю как. Просто его вид вселил в меня ужас. Это был тот же человек, который пытался убить меня и сегодня.

С недоверием полицейский переводил взгляд с одного участника события на другого.

– Мадемуазель, это же было ограбление, а не покушение на убийство.

– Нет. Мне самой бы хотелось, чтобы вы оказались правы. Тогда все было бы проще. Но вы ошибаетесь. Ему не нужны деньги. Прошлой ночью он ворвался в мою квартиру, а этим утром выследил меня здесь, чтобы убить. Он взвел курок и хотел стрелять, когда Бертон схватил его за руку. Вот почему пистолет при падении выстрелил.

– Почему он хотел убить вас?

– Я не знаю. Если бы я только знала.

– Поэтому ты пыталась застрелить его. – Голос Джизуса прозвучал бесстрастно.

– Пыталась застрелить его?

Мари вздрогнула, уловив интерес в голосе полицейского.

– Я хотела выстрелить в него, когда он убегал. Очевидно, в пистолете больше не оказалось патронов.

Полицейский покачал головой.

– Я проверил. Он заряжен. Это была осечка. Иначе, я думаю, мы имели бы сейчас в наличии раненого подозреваемого.

– Мертвого подозреваемого. – Голос Джизуса был холоден. – Она отлично прицелилась.

– Где вы научились обращаться с оружием, мадемуазель?

– Я не знаю.

Полицейские переглянулись.

– Мне кажется, вам лучше будет пройти с нами в отделение, – подытожил один из них. – Нам понадобится полный отчет и описание.

– Сержант Лоуч может ввести вас в курс этого дела, – вмешался Бертон. – Я потом доставлю ее к вам в отделение, чтобы уточнить детали.

Дом Дигена выглядел точно так же, как и два месяца назад. В замешательстве Мари стояла позади Джизуса, пока он настойчиво стучал во входную дверь.

– Опять визит? – Зевая, Бенни стоял в дверях, прикрывая рот кулаком. Жестом другой руки он приглашал их войти.

Посещение полицейского участка не дало никаких результатов. Чак Лоуч слушал рассказ Мари, поминутно приподнимая брови.

– Итак, ты полагаешь, что узнала этого человека, – сказал сержант, переходя на «ты». – А я думал, у тебя была полная потеря памяти.

Обстановка допроса становилась все более напряженной. Ни Мари, ни Джизус не сомневались, покинув участок, что ничего из того, что рассказала Мари, не произвело на полицию, а особенно на Чака, никакого впечатления. Они все еще считали, что инцидент в прачечной был попыткой ограбления, а не убийства. Даже просмотр множества фотографий предполагаемых преступников оказался бесполезным.

– Тебе нельзя возвращаться домой, – заметил Бертон, постукивая ботинком по заднему колесу машины. – Совершенно очевидно, что этот тип знает, где ты живешь.

Раздумывая над его словами, девушка обхватила голову руками. Все рушилось – и временное пристанище, которое она, наконец, обрела, и ее новая работа.

Она не могла вернуться домой, она не могла выйти на работу. Человек, который выследил и пытался убить ее в прачечной, способен был напасть на нее даже в комнате, полной малолетних детей.

– Я уеду из этого города, – наконец произнесла она упавшим голосом.

– Даже если Чак не верит тебе, он слишком хороший полицейский, чтобы пустить дело на произвол судьбы. Если кто-нибудь когда-нибудь найдет того типа, то им непременно окажется Чак. Мы переждем до утра у Дигена.

Они оказались теперь там же, откуда начинали совместную жизнь. Войдя, Джизус рассказал Дигену о происшедших событиях. Бенни это сильно озадачило. Он сел рядом с Мари на диван и, положив руку ей на плечо, спросил:

– И ты не знаешь, как все это расхлебать?

Это прозвучало скорее не как вопрос, а как проявление сочувствия. После натянутого разговора с Джизусом и недоверия Чака это было очень кстати.

– Да. Если бы я знала, что мне делать!

– Как ты думаешь, смогла бы ты описать мне этого типа? Я мог бы нарисовать и размножить его портрет. У меня, скорее всего, связей не меньше, чем у Чака.

Бертон стоял у окна. Было заметно, как он напряжен. После последних слов Бенни Джизус обернулся.

– Это хорошая мысль. Я тоже мельком видел его, так что смогу помочь.

Он ни разу не прикоснулся к Мари с тех пор, как они покинули участок. Его чувства были в таком беспорядке, что он не доверял даже сам себе. Он остро переживал случившееся и был в растерянности. А теперь, наблюдая за их воркотней на диване, Джис должен бороться еще и с муками ревности. Однако его голос не выдал ни одного из этих переживаний.

– Сейчас я принесу карандаши. Если картинка получится удачной, мы сделаем с нее фотокопии, и я распространю их по своим каналам.

Диген вернулся с блокнотом в руках.

– Где тебе будет удобнее? Я могу сесть где угодно.

– Давайте прямо здесь. – Джизус подошел и сел рядом с Мари так, чтобы они оба смогли комментировать то, что будет делать Диген.

Полчаса спустя Бенни держал в руках портрет преследователя. Он выглядел настолько пугающе схожим, что Мари, одобрив работу, отказалась дальше разглядывать его.

– Я возьму его с собой и сделаю для начала сотню копий, – сказал Диген. – Этот вечер я потрачу на то, чтобы распространить их.

– У Чака тоже должен быть свой экземпляр.

Бенни кивнул.

– Я занесу и ему. – Он взглянул на девушку. – Ты знаешь, как коробит меня, когда я подыгрываю законникам, – поддразнил он ее.

Она попыталась благодарно улыбнуться.

– Спасибо тебе за эту жертву.

Когда Диген ушел, Мари и Джизус остались наедине.

Джизус наблюдал за согбенной фигуркой Мари, которая в саду Дигена выпалывала сорняки с энергией евангелиста, спасающего души грешников. Он видел, как она устало подняла руку, чтобы утереть пот со лба. Бертон понимал, что твердое намерение Мари избегать оставаться с ним наедине было единственной причиной, которая заставляла ее страдать под лучами палящего солнца.

Утром, когда они, наконец, остались наедине, ему хотелось взять Мари на руки и извиниться за свою подозрительность. В то же время он не мог полностью избавиться от недоверия, которое ему пришлось испытать. Ведь Мари не рассказала ему о встрече на набережной. Она с профессиональной сноровкой навела дуло пистолета на безоружного человека и нажала на курок. Это была не прежняя нежная, чувственная женщина, которую он любил, а незнакомка с загадочным – прошлым, возможно, связанным с целой серией преступлений.

Он был психологом, привыкшим предельно объективно и тщательно анализировать события. Вопреки всему он страстно любил эту женщину, несмотря на все свои подозрения.

– Она – это что-то бесподобное, не так ли?

Бертон так глубоко углубился в раздумья, что не слышал, как Диген открыл дверь и вошел. Теперь тот стоял рядом с ним.

– Да, она – это что-то такое… – горько согласился Джизус. – Хотел бы я знать, что именно. А что ты думаешь, Бенни, скажи, мне. Я уже совсем ничего не понимаю.

– Думаю, что вижу мужчину, который любит женщину. И женщину, которая любит этого мужчину. Думаю, что он зря не подпускает ее ближе, чем на расстояние вытянутой руки, напрасно боится поверить снова, боится безоговорочно отдать свою любовь. – Бенни остановился, как бы колеблясь, стоит ли продолжать. – И я вижу, как возможность счастья ускользает от них, потому что он нужен этой женщине сейчас, а не завтра. Он нужен ей именно сейчас, пока существуют сомнения, а не тогда, когда они будут окончательно развеяны.

Не в силах больше продолжать жариться под палящим солнцем, Мари вымыла руки, освежила лицо струей воды из садового шланга и вошла в дом. Она удивилась, увидев на кухне Джизуса, готовившего бобы. Сдобренные сельдереем, луком и специями, они были самым любимом его блюдом. Кулинарная версия Джиса издавала восхитительный аромат.

Бертон подошел к ней, поднял руку и коснулся лица кончиками пальцев.

– У тебя восхитительный загар. Он тебе идет. Правда, я насчитал, по крайней мере, двадцать новых веснушек.

Девушка отступила назад, чтобы избежать его прикосновений.

– Я собираюсь принять душ. Потому что я так хочу. Потом я собираюсь переодеться. Потому что я так хочу. Потом я собираюсь позавтракать…

– Потому что ты так хочешь. Да?

Мари гордо повернулась и вышла из комнаты, прежде чем он смог заметить, какое впечатление на нее произвела его шутливая ласка. Оказавшись под душем, она попыталась смыть с себя гнев. Ее возмущало, что Джис то был готов любить ее, то становился недоверчивым и желчным. Эта двойственность безумно мучила ее. Она пыталась с пониманием отнестись к его подозрениям, но все ее попытки оказались тщетными.

Она наконец убедила себя в том, что любила человека, который, никогда не будет легкомысленно относиться к любви и к своим обязательствам. Ее злость потихоньку угасла. А вместе с ней исчезла и преграда, которую она пыталась воздвигнуть вокруг своего сердца. Мари в отношениях с Джисом оставалась все такой же беззащитной. И могла только наблюдать за тем, как рушится их взаимопонимание и исчезают надежды на счастливый конец.

Позже, облаченная в шорты и блузку, она нашла Джиса на кухне сервирующим завтрак.

– Запеченный сыр пойдет? – спросил он.

Она кивнула.

– Я могла бы сделать все сама.

– Мне доставляет большое удовольствие готовить для тебя.

Мари уселась за стол, наблюдая за быстрыми движениями рук Джизуса.

– Ты когда-нибудь задавался вопросом, почему тратишь столько времени, чтобы заботиться о людях?

– Конечно. Иногда это упрощает взаимоотношения. И вообще мне нравится роль няньки. Она была поражена его откровенностью.

– И ты именно поэтому так заботишься обо мне?

Скрестив руки, он облокотился на кухонный стол.

– Нет, дорогая. Я забочусь о тебе, потому что люблю тебя.

Все события последних суток были ничто по сравнению с этими словами.

– Как ты можешь так говорить? – Мари попыталась похоронить в себе чувства, грозившие выплеснуться наружу и излиться в словах.

– Потому что это правда.

– Но ты же не знаешь меня!

– Я знаю все, что мне нужно. Я не доверял не тебе, а себе. – Бертон выключил плиту, подошел к Мари и встал на колени перед ней. – Я пытался найти предлог, чтобы не любить тебя. Ничего не получается. Я люблю. Кем бы ты ни была, я люблю тебя.

– А что, если я была проституткой?

– Не имеет значения.

– Я пыталась убить человека.

– У тебя есть оправдание.

– Никакая причина не может быть достаточно веской, чтобы оправдать убийство.

– Да, если иметь возможность спокойно обдумать все. Но он пытался убить тебя. В такой момент твоя реакция была абсолютно нормальной.

– Я владею оружием как профессионал.

– Да, не хотел бы я встретиться, с тобой один на один в темной аллее. – Бертон протянул к ней руки. – Я люблю тебя, Мари. Я хочу тебя, кем бы ты ни была.

Мари рассмеялась, но голос ее предательски задрожал.

– Это может оказаться слишком опасным. – Она не хотела замечать его простертых к ней рук. – А что, если мы обнаружим, что я замужем или у меня есть любовник?

– Тогда и будем разбираться с этим, когда придет время. – Джизус потянулся к ней и обнял.

Девушка не могла поверить ему, хотя ей этого и хотелось. Он просто продолжал защищать ее и защищать себя.

– Я не нуждаюсь больше в твоем лечении, Джис.

Мари почувствовала, как напряглись его руки. Ничего более жестокого она не могла ему сказать. Она вовсе не стремилась к этому. Она просто сказала то, о чем давно думала.

– В лечении? – Его голос прозвучал хрипло.

– Я не хочу, чтобы ты любил меня из-за того, что это принесет мне пользу. – Она попыталась высвободиться из объятий. – Теперь я уже не та беспомощная девчонка, что когда-то лежала на больничной койке. Я женщина, которая желает, чтобы ее любили, чтобы ей доверяли. Ты ведь согласен мне все простить? Мне не нужно твоего прощения. Я хочу, чтобы ты доверял мне настолько, чтобы смог понять, что прощать-то нечего. И чтобы ты желал меня настолько сильно, чтобы бороться за меня вне зависимости от того, что мы обнаружим в моем прошлом.

– Я повторяю, что схожу с ума от тебя. Мари, дорогая, я готов отдать тебе свое сердце.

Она перестала сопротивляться и немного успокоилась. Слезы катились по ее щекам. Бертон предлагал ей свою любовь, но она не уверена в том, что, если всплывут новые отрицательные факты из ее жизни, он не отвернется от нее.

И все же это было гораздо большее, чем то, что он когда-либо предлагал какой-либо женщине. Мари инстинктивно чувствовала это.

Она приникла лицом к его груди, а Джизус прижал ее к себе так сильно, что она чуть было, не задохнулась.

Он поднял ее на руки и понес в спальню. В последний раз, когда они здесь были, она почти всю ночь провела в его объятиях. Сегодня, еще несколько минут назад, ни один из них даже не помышлял о том, чтобы отправиться в постель. Он опустил ее на пол перед двумя сдвинутыми вплотную кроватями.

– Знаешь ли ты, – спросил он хриплым шепотом, – что почти каждую ночь я просыпаюсь от того, что мне снится, как я люблю тебя. Я ощущаю под своими пальцами твою кожу, шелковистую, мягкую и такую же эфемерную, как сон. Потом ты ускользаешь, и я просыпаюсь. Знаешь ли ты, скольких усилий стоит мне не являться к тебе среди ночи?

– Знаешь ли ты, – отозвалась Мари, – что почти каждую ночь я просыпаюсь от того, что мне снится, как ты приходишь ко мне в комнату и говоришь мне, что любишь и страстно желаешь.

Он улыбнулся с теплотой и нежностью.

– А что ты отвечаешь мне?

– Я говорю – да. А потом ты подходишь ко мне, и я ощущаю прикосновение твоих пальцев. И ты медленно-медленно наклоняешься, чтобы поцеловать меня.

– Вот так? – Джис погладил ладонями ее загорелые руки.

– Да. – Мари закрыла глаза, наслаждаясь его колдовской нежностью.

Он гладил ей шею, плечи, искал ее губы.

– И вот так? – прошептал Джис перед тем, как прильнуть к ним поцелуем.

– Да.

После его поцелуев время остановилось для них, и они были способны хоть целую вечность наслаждаться друг другом. Он нежно пощипывал ее нижнюю губу, пробовал ее на вкус, пока она наконец не вздохнула и не раскрыла рот, впуская его.

Теперь она уже не была той хрупкой, слабой Мари, какую Джизус знал несколько месяцев назад. Но, целуя ее, Джизус чувствовал ее душевные колебания, ее неуверенность.

– Иди ко мне. Отдайся мне, – уговаривал он Мари. – Я хочу иметь тебя всю без остатка.

Обвив его шею руками, Мари обмякла в его объятиях. Ее грудь оказалась прижата к его сильному телу. Его тепло проникало внутрь. Он страстно желал ее. Она ощущала его возбуждение всем своим естеством, но чувствовала также, как на нее накатывает волна страха. Джизус тоже почувствовал это.

– Дорогая, – прошептал он, лаская губами ее ухо. – Ты боишься?

Ей не удалось притвориться, что это не так. В знак согласия она кивнула.

– Ты боишься заниматься любовью?

– Не уверена, что когда-либо пробовала это.

Меньше всего ожидал он такого ответа на свой вопрос. Он осторожно погладил ее.

– Тогда понятно, чего ты боишься.

– Ты, скорее всего, будешь разочарован.

– А ты думала, что я ожидаю профессионального исполнения моих желаний? – Нежность голоса заглушила горечь, сквозившую в его словах.

– А чего ты ожидаешь? – Она подняла глаза и прямо посмотрела на него.

– По крайней мере, я ожидаю, что увижу не недотрогу, но и не проститутку. Что я буду держать в своих руках женщину, которую люблю, и буду доказывать ей свою любовь. И я думаю, что впечатления будут непредсказуемыми и абсолютно восхитительными. – Его пальцы скользили по краю, ее блузки, проникали под нее и ласкали нежную кожу. – А чего ожидаешь ты?

– Я ожидаю, что испытаю все, что только возможно испытать любимой женщине.

– Скажи, что любишь меня.

– Я люблю тебя. – Мари встала на цыпочки, чтобы поцелуем подтвердить свои права на любовь дорогого ей человека.

– Если ты любишь меня, тебе нечего бояться.

– Не может быть никакого «если». – Уверенно и спокойно девушка стала раздевать его.

Замерев, Джизус впитывал в себя каждое прикосновение ее пальцев, которые своими движениями передавали восхищение Мари его телом. Прошедшие месяцы научили ее тому, что жизнь слишком коротка и полна неожиданностей, чтобы откладывать что-либо на завтрашний день.

Она с радостью открывала для себя каждый дюйм его тела: широкие плечи, такие широкие, что они могли выдержать любое бремя; мускулистую грудь, являвшую замечательный контраст с ее собственной; узкий таз и поджарые ягодицы; его, жаждущее ее женской плоти, напряженное мужское естество; сильные бедра; хорошо сложенные ноги. Обнаженный, он был прекрасен. Она заметила шрам – след юношеской драки. Всем своим видом он представлял собой человека, сотворенного по тем же канонам, как и всякий другой представитель его пола на Земле, но для нее Джизус был чем-то совершенно особенным.

Когда черед раздеваться дошел до нее, Мари стала наблюдать за выражением лица Джиса, изменявшимся по мере того, как все меньше одежды оставалось на ней. Она стояла перед ним, наслаждаясь его любованием. Мари ощущала, как напрягается ее грудь под его ладонями, чувствовала теплый поток желания внизу живота.

Они легли на кровать, продолжая ласкать друг друга. Жар, исходящий от ее тела, говорил мужчине, что она его жаждет. Он следил за тем, как, закрыв глаза, Мари стала ритмично отвечать на его нежные движения. Он знал, что учит ее основам секса, и видел, как мало знает ее тело о себе.

– Джизус? – Глаза девушки открылись и явили ему всю глубину ее любви. – Иди ко мне. – Полусидя, она осторожно проводила по его коже своими ноготками, следуя за ними языком. Она пробовала ее на вкус и смаковала, покусывая ему шею, посасывая самые чувствительные места на его груди. Он отозвался неистово и пылко, неожиданно водрузившись на нее. Его руки мягко обводили контуры стройных ног Мари, изучая и поглаживая их. Он потянулся вверх, подлаживаясь под ее ритм. Глаза у Мари расширились, но в них не было ни тени сомнения, лишь струилось полное доверие. И только это позволило Джису совладать с собой, чтобы ввести член более медленно и осторожно, чем ему того хотелось.

Она была горячей и влажной и плотно сжимала его плоть. Джис не был ее первым любовником, однако инстинктивно он ощутил всю скудость ее чувственного опыта. Мари была необыкновенно свежа. Ощущение, которое он испытал, потрясло его почти до слез.

Она была тоже потрясена. Об этом говорило все ее трепещущее тело. Как оказалось, ощущать мужчину внутри себя не было привычным для нее делом. Она вздрогнула и покорно затихла.

– Мари. Дорогая моя. – Его голос сорвался. – Любовь моя. – Джизус прижал Мари к себе, сомкнув руки за ее спиной, придавив грудью и зарывшись лицом в каштановые волосы, разметавшиеся по подушке.

– Джис, люби меня. – В ее голосе звучала мольба.

Мари, казалось, не знала, как убедить его, что желает испытать полный экстаз. Она повернула голову, целуя его в шею; ее руки беспокойно заскользили по его спине. Неуверенно она стала ритмично двигаться под ним, стараясь, чтобы ее движения соответствовали движениям его плоти.

– Ну, пожалуйста, любимый!

Острое ощущение вины почти заставило его остановиться. Сколько бы он ни отрицал вслух всякие сомнения по поводу прошлого Мари, до этого момента внутри себя самого он не мог избавиться от них до конца. Он, наконец осознал, что женщина, лежащая в его объятиях и так робко двигавшаяся навстречу ему, никогда не была проституткой. Ее действия были так безыскусны и простодушны, ее старания сделать все, чтобы ему стало приятно, были так трогательно наивны и искренни, что он не удержался и пробормотал:

– Мари, прости, что я когда-то сомневался в тебе.

– Ты просто люби меня и молчи.

Джизус приподнялся на руках, еще больше возбуждаясь от вида горячего румянца, заливавшего щеки Мари, от нового восприятия ее нежного тела. Девушка закрыла глаза, прислушиваясь к женскому инстинкту и надеясь, что он подскажет ей правильное поведение. Каждое прикосновение его бедер разливало по ее телу сладкий огонь, однако она чувствовала некоторое замешательство. Напряжение нарастало, но без ее внутреннего усилия, казалось, начинало спадать и было далеко не той силы, какой она добивалась. Разочарованная в своих ощущениях, Мари стала двигаться беспорядочно, скорее отдаляя, чем приближая настоящее наслаждение.

– Мари? – Мужчина отстранился, тело его напряглось от попыток сдержать себя. Ему хотелось все глубже погружаться в нее, предаваясь ритму мерных движений, и наконец, испытать экстаз. Он знал, что она поймет его и разделит с ним получаемое им удовольствие. Но ему нужно было большее. Джизус подложил под нее ладони. – Двигайся в ритм со мной, любимая. – Когда он снова проник в нее, она приподнялась ему навстречу. Джизус взглядом подбодрил ее. Со сверхъестественным терпением он учил ее любви. Не доверяя вначале собственному телу, она наконец подчинилась опытному руководству своего любимого, ведущего ее к вершинам наслаждения.

И скоро уже не нужно было уроков. Каждое прикосновение, каждое соприкосновение бедер, каждый вскрик уносил их туда, где Мари не была раньше никогда. Она обвила его ногами, отчаянно пытаясь слиться плотнее. Она дрожала от напряжения, выдыхая его имя и слова мольбы. Потом уже не было слов. С последним вскриком, страстно и нежно, Мари отдала всю себя человеку, которого безумно любила. Несколько сильных содроганий, сотрясших ее тело, породили ответный взрыв плоти Джизуса. Потом, покоясь в его бережных объятиях, она ощущала, как медленно возвращается на землю.

10

Они лежали рядом, ласково прикасаясь, друг к другу. Каждому из них было приятно дотрагиваться до тела другого, только что доставившего ему любовное наслаждение. А вот говорить они не спешили. Когда молчать дольше стало просто невозможно, Джизус начал:

– Похоже, дорогая, мы неправильно назвали тебя Марией.

– Я оказалась не девственницей.

– Не совсем. – Он заскользил пальцами вдоль ее руки. – Опытной тебя тоже не назовешь.

– Может быть, я забыла.

– Думаю, нет. – Его ладонь медленно путешествовала по ее груди, он чувствовал, как она вздрагивает. – Наверное, нам будет не просто найти ответ.

– Человек, который пытался убить меня, считал, что я проститутка.

– Не уверен, что это был тот же человек, который совершил все остальные убийства. Чак убежден, что тот, кого они держат у себя, может быть обвинен сразу в трех преступлениях. По-моему, человек, который преследовал тебя, до сих пор находится на свободе.

Мари закрыла глаза и попыталась заставить себя вспомнить что-нибудь новое из своего забытого прошлого. Хоть что-нибудь. Она уже приучила себя вызывать в памяти образ белого оштукатуренного дома и сверкающей водной глади. Голос ее отца… лодка… звуки ружейной пальбы.

Это было чем-то новым, однако она не почувствовала ответного толчка страха. Она сосредоточилась на звуках выстрелов. Беглый огонь. Никаких криков. Она следовала памятью за звуками. Они исходили из помещения, казавшегося полутемным из-за окрашенных в серый цвет стен. Оно выглядело как амбар или кегельбан. На противоположной от входа стене помещался силуэт человека; часть его, с нарисованным кругом, была изрешечена крошечными отверстиями. Следы пуль. Она открыла глаза.

– Стрельбище. Я была когда-то на стрельбище.

– Это объясняет тот профессионализм, с которым ты держала оружие.

– Но зачем?

– Возможно, этого требовала твоя работа?

Девушка покачала головой.

– Я уверена, что когда-то работала с детьми.

– Тогда, может быть, самооборона?

– Но почему?

– Возможно, ты жила в большом городе в криминальном районе.

– Нет, я жила у воды в белом оштукатуренном доме.

Джизус улыбнулся. Этот эпизод ее жизни был не более реален, чем все остальные ее воспоминания.

– Уже будучи взрослой?

Она медленно кивнула.

– Из-за всего того, что говорилось обо мне, я решила сначала, что вспоминаю детство, но теперь я уверена, это было позже. – Она снова закрыла глаза. – Дом двухэтажный, у него высокая красная крыша. – Ее глаза широко раскрылись. – Дом какого-то испанского типа. Может быть, я жила где-то в южных штатах? А может быть, и нет, если принимать во внимание всю эту воду. – Она пожала плечами. – Когда я представляю себе дом, вижу густые заросли кустарников, окружающие его, и большой двор, спускающийся к воде.

– А еще что?

Мари снова закрыла глаза:

– Яркое солнце и железные ворота. Высокие железные ворота. Стена из вечнозеленых растений и тут же апельсиновые деревья. – Она посмотрела прямо на Бертона. – Апельсины! Калифорния.

– Больше похоже на Флориду.

Она села и захлопала в ладоши:

– Флорида. Держу пари, что ты прав, Джизус.

Он тоже сел.

– Центральная или южная часть штата. Возможно, на одном из побережий.

– Пусть Флорида. – Мари закинула руку ему на шею. – Джис, откуда бы я ни явилась, кем бы я ни оказалась, это никогда не встанет между нами. Такое не должно произойти. – Ее губы потянулись к нему. Руки заскользили по его телу. – Люби меня снова, дорогой. Я хочу показать тебе, чему научилась.

Он положил ее на подушки, и в этот раз не было ни колебаний, ни осторожного руководства. Они отдавали друг другу все и брали все без остатка, наслаждаясь тем, что происходило с ними в эти минуты, не думая ни о прошлом, ни о будущем.

Солнце уже село, когда они вернулись на кухню. Поджаренный сыр на бутерброде Мари уже превратился в подобие скрюченной подошвы, но красные бобы дошли до восхитительного состояния и напоминали ароматный крем. В ожидании риса они сели за стол друг против друга. Никому не хотелось ничего говорить.

Мари смотрела на Бертона, подмечая множество милых ее сердцу деталей. Спадавшие на лоб пряди темных волос, суровые морщинки в уголках глаз, которые смягчались, когда он смотрел на нее, гладкую загорелую кожу его щек, которая к утру покроется щетиной. Даже сейчас, пресыщенная любовью, она хотела, потянувшись к нему через стол, взять его руки и говорить безостановочно об огромной силе своего желания.

Прежде чем Мари смогла это сделать, он взял ее ладони в свои.

– Ты только что была моей, а я все еще продолжаю страстно желать тебя. – Он поднес ее пальцы к губам. – И так будет всегда.

– Я надеюсь, что так и будет, – ответила она. – И я знаю, что всегда буду хотеть тебя.

Была уже почти полночь, когда Джизус услышал звук отпираемой входной двери. Незадолго до этого он проснулся и теперь лежал, наблюдая за спящей рядом с ним любимой. Она лежала, подложив ладони под голову, и ее лицо было безмятежно спокойным, как у ребенка, не знающего печалей. Он испытывал мучительное чувство вины за свою жадную страсть. Множество раз он любил ее и не насыщался, не мог укротить своего желания. Завтра она узнает, насколько неосмотрительным он был.

Каждый раз Мари с готовностью отвечала ему. Она отдавалась ему снова и снова с той же страстностью, с какой он хотел ее. Теперь она спала, уставшая и удовлетворенная.

Услышав, как Диген открывает дверь, Джизус встал, оделся и вышел ему навстречу.

– Бенни, я думал, что ты обычно так рано не возвращаешься домой, – приветствовал друга Джис.

– Я хотел застать тебя, пока ты не лег. – Диген жестом позвал Джизуса с собой на кухню. – Появилась ниточка, которая, возможно, приведет нас к преследователю нашей девочки. Оригинал его портрета я оставил себе. Он был сделан так хорошо, что я решил поместить его на выставочной панели моего мольберта. – Чтобы привлечь посетителей, все портретисты, работавшие на площади Объединения, помещали лучшие работы позади мольбертов, за которыми работали. Часто они изображали знаменитостей, но еще чаще были просто хорошие портреты обычных людей.

– Ну?

– Пока я был на площади, он не привлек чье-либо внимание. Но потом, когда перебрался в «Роки-бар», я снова поместил его на мольберте. Приблизительно через час подошел один тип. Он был вдребезги пьян и едва держался на ногах. Он уставился на портрет, и я спросил его, не знает ли он этого человека. Он ответил: «Еще бы» и собрался было уходить.

– Продолжай. – Джизус сел.

– Ну, я пошел за ним, догнал и сказал, что изображенный заказал мне портрет и заплатил, но я потерял адрес и не смог доставить его.

– И он поверил?

– Он был настолько пьян, что поверил бы, если бы я сказал ему, что я президент Штатов. Он поведал мне, что того человека зовут Пэрли Харбисон, и рассказал, где он обитает. Теперь слушай. Этот тип живет в районе улицы Рейнджер. Приблизительно в нескольких кварталах от бара «Красный бык».

– Боже. – Бертон был поражен.

Диген кивнул.

– Пора вызывать войска. Они нам понадобятся. Этот молодчик говорил, что Пэрли – сущий дьявол. Он как-то одолжил ему деньги, а когда потребовал их обратно, тот бросился на него с ножом. Харбисон как-то говорил ему, что во Флориде его разыскивают за серьезное преступление. Но в Луизиане он сумел остаться чистым.

– А почему этот тип не обратился в полицию?

Диген фыркнул.

– Ты что, забыл о кодексе чести воров, Джис? А ты как думал? У него самого рыльце в пушку.

– Надо немедленно поставить в известность Чака.

Заложив руки за голову, Бенни откинулся на спинку стула.

– А если ты увидишь этого человека, то сможешь опознать?

Бертон пытался представить себе лицо преступника, который был изображен на портрете. Он видел его всего лишь несколько секунд, но его облик четко отпечатался в мозгу.

– Да.

– Я уже сам пытался найти Чака. Дома у него никто не отвечает, а в участке мне сказали, что он должен появиться там не раньше завтрашнего вечера.

Джизус поймал себя на том, что в глубине души рад этому, потому что за это время Пэрли может исчезнуть и тогда они, возможно, никогда уже не смогут идентифицировать личность Мари. Ему мучительно не хотелось отпускать Мари в ее прошлое. Джис встряхнул головой. Он не имеет права лишать ее шанса в жизни, как бы ему этого ни хотелось. Кроме того, если не начать действовать прямо сейчас, они могут потерять его след, и тогда девушка снова может оказаться в опасности.

– Я не хочу дожидаться Чака. – Джизус встал и начал расхаживать по комнате. – А что, если он узнает, что кто-то распространяет его портреты, и решит покинуть город?

Бенни согласно кивнул.

– Я думаю, первое, что мы должны сделать завтра утром, это найти дом, где он живет. У моего фургона затемненные стекла, из него можно наблюдать, оставаясь незамеченным. Мы найдем этого молодчика и под каким-нибудь предлогом выманим из дома, тогда ты постарайся рассмотреть его. Если это окажется тот самый тип, мы будем следить за домом до тех пор, пока не прибудет Чак Лоуч.

– Не хочу втягивать тебя в эту историю. Я сделаю все сам.

– Он видел тебя, а я человек посторонний.

Бертон знал, что Диген прав.

– Значит, мы будем просто наблюдать за домом, пока не сможем связаться с Чаком. Мы можем подождать с его опознанием и не рисковать твоей жизнью.

– Я так не думаю.

– Почему?

– Потому что Чак не клюнет на это. Я же виделся с ним, когда передавал ему портрет. Он считает, что Мари старается окрутить тебя. Я пытался возражать ему как можно более убедительно. Если мы сообщим ему, что ты опознал человека из прачечной, он наверняка заинтересуется этим. А если скажем, что нашли того, кто соответствует описаниям Мари, наш доблестный сержант не пошевельнет и пальцем. Так что будем действовать.

– Чак по отношению к ней необъективен.

– Но он ведь любит тебя. Мы оба тебя любим.

Джизус улыбнулся, глядя на друга.

– Ты любишь не столько меня, сколько кого-то еще, не так ли?

Диген покачал головой.

– Я ведь знаю, от кого Мари без ума. Но она дает мне возможность хотя бы немного помечтать.

Джизус понял его.

– Я думаю, нам не стоит посвящать ее в наши дела. Расскажем ей все прямо перед отъездом, завтра утром, – сказал Бенни, вставая и направляясь в свою комнату. – Иначе она не отпустит нас.

Джис тоже встал.

– Прямо не знаю, как тебя и благодарить.

Бенни на секунду остановился.

– Помнишь, шесть месяцев назад меня арестовали?

Диген не любил говорить об этом. Он был одним из тех, кто попался во время облавы на продавцов наркотиков. Он занимался этим крайне редко и случайно угодил в сети, расставленные на профессиональных торговцев. Но приговор был суров. Кампания по борьбе с наркотиками велась очень активно, и он получил пять лет.

– Ты отстоял меня тогда, Джис. Если бы не ты и Чак, я бы вряд ли выжил в тюрьме. Вы оба рисковали ради меня карьерой. Вы сделали это, не думая о благодарности. Дружба выше благодарности.

Они шагнули друг к другу и обнялись. Их суровые детство и юность прошли на улицах, где не принято проявлять излишние эмоции. Сегодня вечером, столько доверив друг другу, они уже не боялись показаться чересчур сентиментальными.

– Что вы так на меня смотрите? – По обилию солнечного света, заливавшему кухню Дигена, Мари поняла, что проснулась довольно поздно. Бенни и Джис были уже на ногах, одетые так, как будто собирались куда-то отправиться. Она встретилась взглядом с Джизусом и почувствовала, что краснеет. Воспоминание о прошедшем вечере, полном страстной любви, искрами промелькнуло в их глазах.

– Не каждый день такие очаровательные женщины появляются на моей кухне, – пошутил Диген. – Этим утром ты выглядишь очаровательнее, чем когда-либо, дорогая.

Девушка снова залилась краской, глядя на Джизуса, и только потом улыбнулась Бенни.

– Спасибо. – Она налила себе кофе.

– Мари, у нас появилась зацепка в твоем, деле. Диген и я хотим разузнать все сегодня. – Голос Джиса был настолько спокоен, будто он объявил, что собирается сходить купить газету.

– Какая зацепка? – Она положила ложечку и посмотрела на них.

– Один человек опознал того, кто изображен на рисунке. И мы, кажется, знаем, где он живет.

– Где? – Девушка плотно зажмурила глаза и вцепилась в край стола.

– Приблизительно в трех кварталах от бара «Красный бык». – Джизус встал, подошел к Мари и обнял ее за плечи. – Не бойся, дорогая. Все будет хорошо.

– Не ходи туда, милый. Лучше вызови полицию. Пусть они этим занимаются.

– Так нужно. Чак появится в участке только вечером. Мы вызовем его.

– Вас могут убить!

– Мы так просто не поддадимся. – Неосознанно Джизус, ослабив объятия, стал поглаживать нежную кожу ее шеи, проскальзывая пальцами за край блузки. – Мы уходим сейчас. Запри за нами дверь. Ты не успеешь и оглянуться, как мы уже вернемся.

Теперь кровь отхлынула от ее щек. Мари побелела как полотно. Казалось, на ее лице остались только одни беспокойные глаза.

– Пожалуйста, не ходи. – Она все еще отчаянно пыталась удержать его.

– Нет. – Бертон прижал ее к себе. – Один поцелуй на прощание, – потребовал он. – И запри дверь.

Губами и всем телом, приникшим к нему, она попыталась передать любимому, как боится за него, но он был непреклонен.

– Как только сделаем все что нужно, мы сразу же вернемся.

Стоя на крыльце, Мари смотрела, как фургон Дигена отъезжает от дома. Когда он скрылся за углом, она заперла за собой дверь. Ее мысли метались в поиске каких-нибудь действий, которые она могла бы предпринять. Ничего стоящего не приходило в голову. Если даже она сможет найти ключи от машины Бертона, вряд ли разыщет место, куда они поехали. А если и разыщет, от нее, вероятно, будет мало пользы. У нее не было и друзей, к которым она могла бы, в крайнем случае, обратиться; ей оставалось только ждать.

Мари мерила шагами гостиную. Почему Бенни и Джизус хотели сначала сами опознать того человека? Как они выманят его из дома? Он трижды пытался убить ее, поэтому с ним опасно разыгрывать сыщиков. Джис и Бенни, пусть даже физически крепкие и имеющие опыт уличных драк, вряд ли могли соперничать с его коварством.

А вот Чак смог бы. Меньше всего девушке хотелось снова подвергнуться издевательским насмешкам Чака Лоуча. Она знала, что думает о ней сержант. Он убежден, что она пытается самым подлым образом поймать на крючок его лучшего друга. Однако если он сможет защитить Джиса и Бенни, пусть думает о ней все что угодно, лишь бы только спас их. Чак оставался для нее единственной надеждой. Она остановилась, закрыв глаза. Самое отчетливое и яркое видение ее преследователя предстало перед ней. Человек на портрете, сощурив глаза, смотрел на нее в упор. Он протягивал к ней грязные, пожелтевшие от табака пальцы. За пояс у него был засунут пистолет, в руке шарф.

Когда Мари открыла глаза, все ее тело содрогалось от дрожи, она бросилась к телефону.

Прошло несколько долгих минут, прежде чем она убедила дежурную в отделении полиции, что связаться с сержантом Лоучем для нее вопрос жизни и смерти. В конце концов, та обещала позвонить по нескольким телефонам и попытаться разыскать его. Но девушка не была уверена, что, даже если его найдут, он станет перезванивать ей. Когда телефон наконец зазвонил, она схватила трубку, прежде чем прозвучала вторая трель сигнала.

– Что у тебя там случилось? – сразу спросил Чак, игнорируя предварительное расшаркивание.

От радости девушка даже почувствовала слабость в ногах.

Однако на Лоуча ее мольбы не произвели никакого впечатления. Он был в клубе и собирался выиграть партию в теннис; он не любил, когда нарушали его планы. Наконец что-то в тоне сказанного задело, его за живое. Он попросил ее успокоиться – ему не нравились истеричные женщины. Мари заявила, что ее не волнует, нравится она ему или нет, а просто просит его исполнять обязанности. Еще раз она повторила в отчаянии, что Джизус и Бенни в опасности.

Она рассказала ему то немногое, что ей было известно. Нет, она не знает номер фургона Дигена. Нет, она не может дать его точное описание. Да, она, конечно, смогла бы узнать его, если бы только увидела, но у нее вряд ли есть возможность сделать это, если Чак не потрудится поднять свое большое грузное тело со стула и не соизволит приехать за ней. В трубке раздался сильный шум, и она поняла, что, кажется, совершила невозможное. Она заставила сержанта Лоуча откликнуться на свою просьбу.

Машина, которая через пятнадцать минут остановилась перед домом Дигена, не имела опознавательных знаков, а Чак и его напарник были одеты в шорты и обычные рубашки. Мари оказалась рядом и, прежде чем Чак опомнился, уже открывала заднюю дверцу машины.

– Я не знаю, по какую сторону от бара они находятся, – сказала она, забираясь на заднее сиденье и захлопывая дверцу. – Они, наверное, нарочно не сказали мне этого.

– Они оба тратят на тебя слишком много сил.

– Да, и я знаю, что вы этого не одобряете, но меня это мало беспокоит. – Мари почти выкрикнула эти слова. – Забудьте на минутку о своем отношении ко мне и давайте, скорее, поедем туда.

Впервые она заметила на его красивом лице что-то вроде одобрительного восхищения.

– Пушистый маленький котенок показал коготки.

– Да, если это необходимо. – Она откинулась на спинку сиденья. – Как вы собираетесь их искать?

– Мы будем кругами прочесывать улицы вокруг «Красного быка», начиная с каждого седьмого квартала от него и постепенно приближаясь к бару. Когда я предупрежу, что заметил фургон, будьте наготове.

– Я думаю, это не понадобится. – Мари сосредоточенно смотрела в окно.

– Что-нибудь из окружающего тебе знакомо? – В том, как Чак задал вопрос, не ощущалось обычного сарказма.

Девушка задумалась.

– Не знаю, – сказала она, наконец, в ее голосе сквозила полная растерянность. – Что-то всегда мешает моим воспоминаниям. Как будто я смотрю сквозь колышущуюся занавеску. Только мелькнет что-то значимое, и вот уже ничего не видно.

Она ожидала, что Чак в ответ усмехнется, но ошиблась.

Мари чувствовала, что еще немного – и ее нервы не выдержат. Страх все нарастал. Возможно, в этот момент Джизус стоит перед ее преследователем. Она опасалась за его жизнь в такой степени, что ни о чем другом больше не могла думать. Медленно, один за другим, в ее сознании стали возникать образы.

Бертон, пытающийся найти ее преследователя стоящий лицом к лицу с вооруженным преступником. Это видение настойчиво сверлило ей мозг. На преступнике была маска… Маска гориллы. Он навел пистолет на Джиса. Нет! Это был не Джизус. Это был пожилой человек среднего роста, у него волнистые каштановые волосы. Он протягивал ей руку, а она пыталась подойти к нему. Но не могла… Человек в маске удерживал ее, однако его маска стала постепенно исчезать. Это был не тот тип из прачечной.

– О нет, – произнесла Мари, закрыла лицо руками. – Нет!

Чак обернулся к ней:

– Что случилось?

Она не слышала его. Картина изменилась. Теперь она видела человека из прачечной. Она была привязана к кровати, и он глумился над ней.

– Все женщины таковы! – кричал он. – И ты такая же!

Мари съежилась на сиденье.

– Нет!

– Мари, возьми себя в руки.

Она не обратила на него никакого внимания. Воспоминания наплывали на нее одно за другим. Тот, первый человек, тащил ее на автостоянку. Пожилой человек с волнистыми волосами безжизненно лежал на земле. Темнота. Страшные тиски, сдавливающие тело, и невыносимо душный воздух. Она находилась в комнате. Человек из прачечной глумился над ней, издевался; она пыталась сопротивляться. Темнота…

– Чак, – жалобно прозвучал ее голос.

– Что случилось, Мари?

– Чак, мой отец…

Она не могла говорить. Человек, лежавший на земле, ее отец. Он был мертв. Тот, другой, оттаскивал ее прочь. Она кричала. Он ударил ее один раз, потом еще. Потом наступила темнота. И страшные тиски. И воздух, которым невозможно дышать. Какая-то женщина. Снова издевательства.

– Пожалуйста, оставьте меня в покое. – Это был ее голос. – Вы убили моего отца, теперь никто не заплатит вам выкуп!

– Твой отец не умер.

Но ведь он умер, она сама видела, как он упал.

– Убейте теперь и меня.

Потом темнота.

– Чак!

– Продолжай, Мари. Ты здесь в безопасности. Что ты видишь?

– Я не знаю. Мой отец… тот человек убил его и оттащил меня.

– Тот, которого ищут Джизус и Бенни?

– Нет. Другой. Там была еще женщина. – Мари наконец отняла руки от лица, залитого слезами. – Нет, Чак. Человек, которого ищет Бертон, появился позже. Я была привязана к кровати. Он называл меня шлюхой. Он… пытался изнасиловать меня. – Мари закрыла глаза и плотно сжала веки. – Он убьет Бертона. Найди его, Чак, найди.

– Тогда открой глаза, Мари. – Лоуч повернулся и протянул руку. – Возьми мою руку, дорогая. С тобою все в порядке. Ты сильная. Ты выдержишь это. Но сейчас нам нужна твоя помощь. Мы непременно должны найти Бенни и Джиса.

Рука Чака была где-то далеко-далеко. Но Мари преодолела это страшное расстояние и ухватилась за нее. Девушку так сильно трясло, что Чак с трудом удерживал ее руку.

– Мы, кажется, приближаемся к нужному месту. Ты можешь помочь нам?

Она кивнула, слезы все еще текли по ее лицу.

– Я все-таки ничего не понимаю.

– Ты все поймешь. Сначала нужно найти Джизуса.

Держась за руку Лоуча, Мари посмотрела в окно.

Она не знала этой улицы.

– Мы в трех кварталах от бара, – сказал напарник Чака.

– Ну, дорогая, смотри внимательно. Что-нибудь ты помнишь о фургоне?

– Он светло-голубой, с широким хромированным молдингом вдоль кузова и с помятым задним бампером. Большие окна по бокам. Он был переделан из грузового фургона.

Лицо Чака расплылось в улыбке.

– Не думал, что ты сможешь его так точно описать.

– Я старалась. Я должна была это сделать.

Она ждала, что Лоуч рассердится, но вместо этого он слегка сжал ее руку. Затем он открыл бардачок машины и достал пистолет.

– Когда мы прибудем туда, – предупредил Чак, – ты не сделаешь ни шагу из машины.

– Смотри, Чак! – Напарник указал на дом впереди. Перед ним на обочине дороги стоял точно такой фургон, какой описала Мари.

– Тебе знакомы эти места?

Мари напрягла память. Ничего знакомого. Вокруг были жалкие, маленькие домишки. По сравнению с ними район, где жил Диген, выглядел, словно квартал миллионеров.

Они остановились позади фургона, немного не доезжая до него, и Чак негромко передал по рации их координаты в полицейский участок. Затем он выключил рацию, чтобы кто-нибудь не услышал ее.

– А где же, черт побери, Бенни и Джис? – пробормотал он. – Они что, пьют с этим парнем чай? – Внезапно их внимание привлек какой-то шум, доносящийся из дома на противоположной стороне улицы. С упавшим сердцем Мари узнала в нем дом, перед которым стояла во время страшной грозы. Дверь распахнулась, и из нее вышел Диген, смеясь и болтая, как будто со старым другом. За ним следовал человек с рыжей бородой. Похоже было, будто Бенни пытается объяснить ему, что перепутал адрес.

– Какого черта? – Чак слегка повернулся к Мари. – Этот тот самый малый?

Девушке хотелось закричать, но она удержалась.

– Да, – выдавила она. – Да.

– Тогда все очень просто. Как только Бенни окажется в фургоне, я постучу в дверь, и мы арестуем этого типа. Ты останешься здесь. Понятно?

Мари парализовал ужас. В тот самый момент, когда Чак инструктировал ее, дверь фургона Дигена внезапно открылась. Джизус стоял теперь на тротуаре. Человек с рыжей бородой увидел его одновременно с Мари.

– Джис! – закричала она.

Размышлять было некогда, как и обдумывать действия. Мари знала только одно – ее любимый в опасности. Она оказалась на улице, прежде чем поняла, что делает.

– Джис! Он убьет тебя.

Бертон посмотрел на нее.

– Мари!

Какой-то металлический предмет ярко блеснул на солнце. Послышался звук, похожий на тихий взрыв. Мари упала на землю. Последовал еще один взрыв.

– Джис! – крикнула она.

Потом вокруг наступила тишина. И темнота. И снова пустота.

– Тали, дорогая, не бегай так быстро по ступенькам.

– Нет, папа. Я никогда этого не делаю. Мама бранит меня за это.

Она была в огромном белом доме, и она плакала.

– Почему мама умерла, папа?

– Тали, дорогая, этого нам не понять.

– Не называй меня так, папа. Маме это бы не понравилось.

Дальше. Она была во внутреннем дворике, какой-то мужчина обнимал ее за талию. Внезапно ей стало грустно. Почему?

– Кевин, перестань. Я не хочу выходить замуж.

Потом были выстрелы. Она сжимала в руках пистолет и расстреливала картонную мишень снова и снова. Потом тот человек схватил ее. Нет! Отец пытался спасти ее. Папа! Он лежит у ее ног.

Воображение уносило ее дальше. И некому остановить ее. Джизус был мертв. Она вспомнила его ласковые руки, ощущение его губ на своих. Джизус теперь был мертв. Она приговорена к участи все терять, терять и снова терять безвозвратно.

– Мари?

Она все еще плыла, уносимая прочь течением своих воспоминаний.

– Мари. Дорогая. Это я, Джис.

Удивительно, какие трюки выделывает с ней память. Она знала, что, открыв глаза, обнаружит себя на больничной койке. Рядом с ней будет сидеть, раскачиваясь, пожилая женщина. Энни Нил безумна настолько, насколько может быть безумным любой смертный.

– Мари. Открой глаза.

Ей хотелось умереть. Но чтобы умереть, нужно оставаться какое-то время в живых. Сейчас она уже не жила, но и не была при смерти. Мари находилась где-то посреди между жизнью и загробным миром.

Она столько пережила, что наверняка сможет переступить и этот порог. Ей нужно немного посуществовать, чтобы потом умереть. Это было парадоксально, но и сама жизнь – ужасный парадокс.

– Мари!

Она ощутила, как ее веки медленно приподнимаются. Рядом с ней на коленях стоял ее Джизус. Невдалеке раздавались звуки сирен полицейских машин. Она моргнула, пытаясь сфокусировать зрение.

– О, любимая. Ты жива. – Бертон сгреб ее в объятия.

– Я же просил тебя не трогать ее. Боюсь, не расшибла ли она голову, когда я сбил ее с ног. – Она узнала голос Чака.

Мари осторожно погладила любимого по щеке. Кожа под пальцами была теплой. Он был совершенно реален.

– Джизус, ты жив.

Он рассмеялся, но голос его дрожал.

– К тому же совершенно здоров.

– Бенни?

– Я здесь, Мари.

Она подняла глаза.

– Чак?

– Чак застрелил Пэрли Харбисона, прежде чем тот успел выстрелить во второй раз. В первый раз он чуть было не попал в меня.

– Пэрли Харбисон. Да, действительно его так звали. – Она положила голову на грудь Джису. – Я рада, что его больше нет.

Джис тихонько покачивал ее, словно ребенка.

– Он больше не причинит тебе вреда, дорогая. Все худшее уже позади, Мари.

Она прислушалась к тому, как нежно звучит в его устах это имя. Ей неловко было поправлять его. И все же он должен знать правду. Чувствуя сильные руки, обнимающие ее, тепло, исходящее от его ладоней, она собиралась с силами.

– Мари?

– Милый, Мари тоже звучит очень хорошо, но мое настоящее имя Натали Рэйми.

11

Мари почувствовала, как напряглись руки Бертона, обнимавшие ее, когда наконец он осознал смысл слов.

– Натали Рэйми?

– Я попала сюда из Палм-Бич… и, думаю, не так уж давно.

Она выпрямилась.

– Я дочь покойного Найджела Рэйми, убитого человеком, которого я знаю под именем Джон Морел. – В ее голосе Джис уловил слезы.

– Успокойся, дорогая. Не обязательно рассказывать все сейчас.

Они слышали, как Чак разговаривал с только что прибывшим полицейским. Джизус ласково гладил ее волосы, продолжая удивляться услышанному.

Натали Рэйми. Он пробовал про себя произнести это имя. Оно удивительно подходило ей.

– Папа называл меня Тали, когда я была еще совсем маленькой. Моей маме это имя очень не нравилось. Она считала, что все должно быть по правилам. И маленьких девочек нужно называть теми именами, которые были им даны при рождении. После ее смерти я не разрешала папе называть себя иначе, кроме как Натали. – Она дрожала, и Джизус, успокаивая, стал гладить ее по спине.

– Джис! Ну как она? – Рядом с ними стоял Чак.

– Она вспоминает. – Он пытался глазами дать понять Лоучу, чтобы он оставил их вдвоем, но тот, казалось, ничего не понимал.

– Мари?

– Чак. – Мари отодвинулась от Бертона и обратилась к человеку, который спас жизнь ее любимому: – Ты застрелил Пэрли Харбисона.

– Да.

– Это был ужасный человек.

– Мне необходимо, чтобы ты написала заявление, дорогая.

Джизуса удивило такое проявление нежности. В устах Чака это было знаком высочайшего уважения.

– Я могу все рассказать.

– Мари вспомнила свое настоящее имя, – объяснил Бертон, – и откуда она родом.

Чак кивнул.

Она повторила теперь уже более уверенно:

– Я Натали Рэйми родом из Палм-Бич, во Флориде.

Джизус снова обернулся к Мари, собираясь обнять ее, когда в глаза ему бросилось растерянное выражение на лице Чака. Он выглядел так, словно бы присутствовал при воскрешении из мертвых.

– Черт побери!

– Что случилось, Чак? – Джис совершенно не понимал, что же тут происходит.

– Ты что, газет не читаешь? – Чак склонился к Мари. – Ты уверена, дорогая? Ты ничего не путаешь?

Она слегка улыбнулась.

– Уверена больше, чем когда бы то ни было. Ты думаешь, я не знаю собственного имени?

С сочувствием глядя на Мари, Лоуч горько рассмеялся:

– Как же ты попала сюда, Натали Рэйми?

– Я не знаю всех подробностей, потому что некоторое время была изолирована от окружающего мира. – Мари устало опустилась на руки Бертона. – Я расскажу все, что знаю. Только, если возможно, чуточку попозже? Мне необходимо какое-то время, чтобы прийти в себя.

Чак поднялся.

– Джис. Попробуй увести ее отсюда, пока не налетели журналисты. Они организуют шабаш, если узнают, кто она такая на самом деле.

Джизус чувствовал себя таким же растерянным, какой была все эти месяцы Мари. Он понимал также, что сейчас не время требовать от нее каких-либо объяснений.

– Я пока отвезу ее обратно к Дигену.

– Буду ждать вас обоих в участке к пяти часам, если она к тому времени оправится. Мне нужно будет сделать несколько звонков, чтобы получить подтверждение ее версии.

Бертон помог девушке подняться на ноги. Она улыбнулась на последние слова Чака.

– Ты все еще не доверяешь мне, да?

Чак посмотрел на нее и осторожно погладил по щеке.

– А как же? Воскрешение из мертвых—это больше по части Джизуса, чем по моей. – Он повернулся к Джису. – Доставь ее домой, и пусть она хоть немного придет в себя.

Мари выглядела такой измученной, что последнее замечание Чака было более чем уместным. Джизус понимал также, что его любопытство не может быть пока удовлетворено. Мари слишком устала, чтобы что-либо объяснять. Она все еще находилась под впечатлением событий этого утра и пыталась расставить все по своим местам.

Бертон помог девушке забраться в фургон и усадил ее поудобней.

– Отдыхай, дорогая. Все, что ты хочешь сказать, узнаем потом.

Она ответила ему усталой улыбкой.

– Мари?

Джизус прошел в спальню, которая так о многом напоминала ему, собираясь разбудить Мари, чтобы отправиться с ней в участок. Она лежала на кровати, подложив руки под голову и глядя в потолок.

– Я не сплю. – Она улыбнулась ему. – Теперь наконец-то я окончательно проснулась.

Джис осторожно присел на кровать на некотором расстоянии от нее.

– Ты себя достаточно хорошо чувствуешь, чтобы отправиться в полицию?

– Да. – Девушка повернула голову и посмотрела на него. – Я чувствую, что нам необходимо перед этим поговорить.

– Ты хочешь рассказать мне что-то важное сейчас?

– Нет. – Она села на кровати и протянула руку, чтобы положить ему ладонь на плечо. – Джис, люби меня, сейчас, прежде чем мы поедем туда.

С тех пор, как ее память вернулась, Бертон избегал по отношению к ней всякого проявления интимности. Даже теперь он уклонился от малейшего прикосновения. Но нежные пальцы, скользнувшие по его руке, заставили его тело ныть от нового желания.

– Не думаю, что это самая хорошая мысль, Мари.

– Посмотри на меня. – Он не шевельнулся. Тогда она придвинулась к нему вплотную и, обхватив его голову руками, повернула к себе. – Между нами ничего не изменилось. Я тебя по-прежнему люблю. Только тебя.

– Дорогая. – Он взял ее пальцы в руки и бесконечно долго смотрел на них, держа перед собой. – Ты, должно быть, испытываешь страшное замешательство. Ты только что оправилась от травмы, которую мало кто смог бы перенести.

– Перестань! – Она выдернула руки из его ладоней и положила ему на плечи. – Я не нуждаюсь больше в защите. Я нуждаюсь в любви. В твоей любви. Ты веришь мне?

Джизус молчал.

– Веришь?

– Верю. Но тебе необходимо время, чтобы заново переосмыслить свою жизнь.

– Мне не надо ничего переосмысливать. Мне нужен ты. – Она уронила руки и попыталась отодвинуться от него.

Джизус вздохнул и крепко обнял ее за талию, пресекая попытку ее поспешного бегства.

– Мари, я уверен, что у тебя был другой мужчина до меня. Что же будет с ним?

Мари видела, как Джис борется с собой, стараясь быть объективным. Ей хотелось приласкать его и объяснить, что ему незачем так мучиться. Больше того, ей хотелось быть с ним абсолютно честной. Он должен знать правду. Скоро он узнает все. А пока она расскажет ему о Кевине.

– Я обручена с человеком по имени Кевин Пайк.

– Понятно.

Она почувствовала, как напряглась его ладонь, лежавшая на ее талии. Потом он убрал ее. Его лицо ничего не выражало.

– Кевин работал с моим отцом. Отец был очень состоятельным человеком, а Кевин помогал ему управлять делами. – Она подтянула колени к подбородку и обхватила их руками. – Чтобы понять все, тебе следует знать обстоятельства моей жизни. Я росла среди очень ограниченного круга лиц. Частная школа. Небольшой женский колледж. Я была очень застенчивой и, хотя часто встречалась с молодыми людьми, в действительности очень мало что знала о мужчинах. В конце концов, я получила степень бакалавра педагогики…

– Понятно.

Мари слегка улыбнулась.

– А потом я преподавала в платной школе для одаренных детей. Я жила в собственном доме, общалась только в кругу знакомых отца. Папа замечательный человек, но очень старомоден. Я была для него все равно, что свет в окошке. В старые времена он бы непременно подобрал мне жениха и велел бы выйти замуж, а в наше просвещенное время он лишь подобрал кандидатуру. Потом только манипулировал нами, пока я и Кевин не обручились.

– Но сейчас же двадцатый век. Если бы ты захотела, могла быть и менее послушной.

– А я и не хотела. Кевин был… есть, – поправила она себя, – приятный, умный молодой человек. Я убедила себя, что он будет мне идеальным мужем.

Лицо Джизуса по-прежнему ничего не выражало.

– Как долго вы были помолвлены?

– Гораздо дольше, чем, по мнению Кевина и моего отца, было необходимо. Я никак не могла заставить себя назначить день свадьбы.

– Почему?

Мари подняла руку и осторожно погладила Джиса по щеке. Он даже не пошевелился.

– Я считала, что между людьми должно быть нечто большее. Мне было хорошо с Кевином. Он оберегал меня и заботился обо мне. Но любви между нами не было. В конце концов, я сказала ему об этом, и он почувствовал огромное облегчение, что меня останавливает только этот «пустяк».

– Можешь не продолжать. – Голос выдавал Джизуса больше, чем выражение лица. Девушка чувствовала, как он подавлен.

– Думаю, я должна. Это не может быть тебе безразлично. – Она продолжала гладить его по лицу. – Мы только однажды занимались с ним любовью. Кевин убедил меня, что я должна сгореть от страсти, едва только ему удастся заманить меня в постель. Результат получился обратным. В конце концов, я запретила ему даже дотрагиваться до меня.

– Вы расторгли помолвку?

Мари отрицательно покачала головой.

– Нет. Я думала, проблема во мне, а не в Кевине. Его, казалось, не беспокоила моя фригидность. Он все еще упорно желал жениться на мне, а я думала, что никогда не встречу другого такого человека, столь спокойного и понимающего.

– Итак, ты помолвлена до сих пор.

Мари дернула плечом.

– Меня не было в Палм-Бич семь месяцев. Возможно, Пайк уже женился. Насколько я его знаю… я думаю, что он так и сделал. Я надеюсь.

– Ты говоришь, как всегда, сгоряча. Но Мари, а что ты почувствуешь, когда увидишь его снова? – Джизус хотел подняться. – Ты сейчас не в том состоянии, чтобы принять окончательное решение.

– Я не хочу принимать никаких решений. Мне уже давно все ясно. – Она ухватила его за руку и потянула к себе. – Люби меня, любимый. Неужели прошлая ночь ничего не значит для тебя? Ты можешь так просто забыть все, что было между нами?

Он не смог ничего возразить. Рационально мыслящий психолог куда-то вдруг исчез, уступив место страстному мужчине, который любил эту женщину больше всего на свете. Каждой частичкой своего естества они стремились слиться друг с другом, желая только чувственных наслаждений.

Он держал ее губы в плену, пока его руки быстро расправлялись с джинсами и блузкой. Мари раздевала Джиса сама, восхищаясь прекрасным сложением его тела. Она взяла инициативу на себя, доказывая любимому мужчине губами и руками, что он на самом деле означает для нее. Отыскивая его самые чувственные зоны, она овладела им так, как до нее никто и никогда не делал. Мари любила самозабвенно. Джис, забыв обо всем на свете, наслаждался телом Мари. Когда они достигли кульминации чувств, Мари оказалась наверху и медленным уверенным движением бедер ввела его в себя полностью, чтобы он мог ощутить ее всю без остатка. Приговоренный к сладкой агонии, Джизус зачарованно смотрел, как Мари, стоя на коленях, движется над ним. Бушующий в нем огонь сливался с ее образом: он видел запрокинутую назад голову, глаза, закрытые от экстаза любви. Эта женщина отдавала ему всю себя без остатка.

Ее грудь наполняла его ладони, его плоть глубоко проникала в ее тело. Каждый толчок, каждое колебание вызывало новые сумасшедшие ощущения.

– Мари, – простонал, наконец, он.

Торжествующе она двинулась еще один, последний раз, перенося их туда, где могут оказаться настоящие любовники. Мари обмякла и упала ему на груда, и он удерживал ее, зарывшись лицом в волосы.

– А все остальное не важно, любимый. Скажи мне, что все остальное абсолютно не имеет никакого значения.

– Я всегда буду любить тебя.

– Ну, вот теперь и все остальное абсолютно не важно.

Бертон не стал возражать, он только поцеловал Мари. Ему оставалось лишь надеяться, что она была права.

Они на десять минут опоздали к указанному сроку в полицейский участок. Дигена также пригласили прийти, поскольку он принимал активное участие в поисках преследователя Мари. С разрешения Чака психолог Джанет Кертис тоже присутствовала здесь. В машине, по дороге к участку, Мари молчала, погруженная в воспоминания.

Чак провел их в кабинет начальника полиции, возможно, единственное тихое место в этом приземистом, длинном здании. Там уже находились сам начальник полиции и еще два человека в штатском, которые были представлены вошедшим только по именам. Никаких объяснений по поводу их присутствия дано не было. Джанет прибыла последней. Она дружески обняла Мари, потом Джизуса и устроилась на стуле возле стены.

Чак предложил Мари расположиться поудобнее и осведомился, не хочет ли она чего-нибудь прохладительного. Она отказалась, и было видно, что ведет себя она очень скованно.

– Мари, ты нервничаешь?

Джизус сидел рядом и при этих словах Чака положил руку на ее ладонь. Мари кивнула.

– Не так просто все рассказать. – Она посмотрела на Бертона. – Я не смогла бы повторить эту историю еще раз. Теперь ты понимаешь?

– Конечно. – Он ободряюще сжал и отпустил ее руку. История девушки была той заповедной зоной, где он не мог ей ничем помочь. Джизус понимал, что его прикосновение будет только помехой. Мари должна была отстраниться от всего, чтобы полностью погрузиться в воспоминания.

– Начинай, когда будешь готова, я сейчас включу магнитофон. – Голос Чака звучал спокойно. Все ждали.

Мари закрыла глаза.

– Меня зовут Натали Рэйми. Мне двадцать пять лет. – Она остановилась, и слабая улыбка тронула ее губы. – Недавно исполнилось. День рождения был пятнадцатого мая. Я – единственная дочь Найджела Рэйми, убитого человеком по имени Джон Морел.

Бертон увидел, как двое в штатском переглянулись и обменялись какими-то знаками. Мари открыла глаза.

– Я не знаю, насколько подробно следует рассказывать о предшествующих событиях? О своем похищении расскажу подробнее.

Чак и те двое быстро посовещались. Джизус не мог скрыть изумления:

– Похищении?

– Успокойся, Джис. Пусть она говорит то, что ей хочется. Мари, не могла бы ты кратко описать всю свою жизнь? Хотя бы основные факты. – Чак ободряюще улыбнулся ей.

Мари снова закрыла глаза.

– Я выросла в Палм-Бич. Мы жили в имении, расположенном на берегу моря, в белом оштукатуренном доме испанского стиля. Моя мать умерла, когда мне было шесть лет. Я училась в школе для привилегированных девочек при американской академии, а потом в Роллинз-колледже. – Она слегка улыбнулась. – У меня был немец-гувернер по имени Хельмут Фокс. А еще у меня было множество длиннохвостых попугаев. Они просто сводили с ума моего отца. Как-то я научила одного из них говорить фразу: «Найд – хулиган» – и позволила ему свободно летать среди гостей, приглашенных отцом на коктейль. Мне было тогда лет одиннадцать.

– Хорошо, Мари. Я понимаю, что это будет невесело, но мы хотели бы услышать о похищении.

Секунду она молчала, собираясь с силами.

– С раннего детства возможность похищения была фактом, о котором мне напоминали всегда. Дом наш охранялся, а шофер, очень милый человек, который отвозил меня в школу и обратно, всегда имел при себе оружие. Если вы выросли в Палм-Бич, то с детства привыкаете не забывать об опасности, связанной со своим общественным положением. В полиции там даже есть специальная «красная кнопка», используемая при случаях попытки похищения: тогда разводятся три главных моста и отряды патрульных машин перекрывают все дороги, ведущие на побережье.

Став взрослой, я стала бунтовать, когда ограничивали мою свободу. Особенно я бунтовала тогда, когда папа нанял для меня личного телохранителя. Уступая его заботам, я согласилась научиться стрелять из пистолета и обещала всегда носить его при себе, если выходила вечером из дома одна.

Мой папа услышал как-то об одном человеке, Джоне Мореле. – На секунду она остановилась и с трудом проглотила ком в горле. – Он жил на западном побережье Палм-Бич и специализировался на обучении молодых девушек стрельбе из пистолета в целях самозащиты. Отец собрал сведения о нем. Это был бывший полицейский и, насколько папа выяснил, добропорядочный член общины. Тогда папа не знал всего.

Мари открыла глаза.

– Подайте мне, пожалуйста, стакан воды. – Джис увидел, что девушка в этот момент изо всех сил борется со слезами.

Чак достал воду из холодильника и молча подал ей.

– Спасибо. – Она отпила и продолжила рассказ: – Я стала заниматься на стрельбище, чтобы угодить отцу. В последний вечер занятий попросила отца прийти и посмотреть, как я стреляю. Думала, что это сможет развеять все его страхи. Я научилась очень хорошо обращаться с пистолетом. Джон говорил, что я его самая блестящая ученица. Отец обещал присутствовать, если сможет. Когда я пришла в тир, никто уже не упражнялся, что показалось мне странным, но я не придала этому особого значения. Я ждала отца, но он не появлялся. Морел сказал, что необходимо продолжать урок. Я стала стрелять, а Джон хвалил меня за все, что я делала. Мне показалось, что он нервничает, но и на это я обратила мало внимания, потому что очень старалась отличиться.

Ее взгляд был отрешенным, но при этих словах она взглянула на Чака.

– Я никогда не думала, что мне придется стрелять в человека, хотя попадать в мишень мне нравилось.

– Понимаю. – Чак кивнул, чтобы она продолжала.

– Джон сказал мне, что в задней комнате у него заготовлено для меня свидетельство. Я гордилась своими достижениями и хотела, чтобы отец хотя бы увидел официальную бумагу, раз уж он не смог прийти. Я последовала за Морелем в эту комнату. Он предложил мне расписаться, а когда я склонилась над столом, ударил меня по голове.

Она судорожно вздохнула.

– Но удар только оглушил меня. У меня тогда были очень длинные волосы, и они были собраны в узел. Это, думаю, смягчило удар. Я упала, и Джон связал мне руки. Я пыталась сопротивляться, и тогда он снова ударил. Но я все-таки не потеряла сознания. Я стала кричать.

Прежде чем он заткнул мне рот и связал руки, в комнату ворвался отец. Он бросился на Мореля и стал драться с ним.

Мари положила голову на руки. Джизус до боли захотел прикоснуться к ней и утешить.

– Джон выстрелил в отца. Потом еще раз. Папа упал. Он был очень бледным, и из раны на голове струилась кровь. Я пыталась добраться до него, но Морел опять ударил меня, и я потеряла сознание.

Джизус видел, как плечи Мари вздрагивают от рыданий. Он хотел успокоить ее, но Чак взглядом остановил его. Бертон сдержался, всей душой желая, чтобы все как можно скорее закончилось и он смог бы наконец взять Мари на руки и унести отсюда.

В конце концов, она успокоилась настолько, что смогла продолжить рассказ.

– Когда я очнулась, то почувствовала страшную боль. Все тело было истерзано, и я не могла даже пошевелиться. Позже я обнаружила, что находилась в багажнике машины, но тогда не знала об этом. Какое-то время мне казалось, что меня заживо погребли. Я едва могла дышать. Я теряла сознание, приходила в себя и снова его теряла.

– Черт!

– Джизус, пожалуйста, держи себя в руках, – строго приказал Чак. – Продолжай, Мари.

– Наконец я очнулся в комнате какого-то мотеля. Там были Джон и какая-то женщина. Она растирала мне руки и ноги, чтобы восстановить кровообращение. Во рту у меня был кляп, мне сказали, что если я не буду пытаться бежать, то меня на некоторое время оставят несвязанной. Мое тело страшно ныло, и я не могла пошевелиться, даже если бы и захотела. Позже женщина отвела меня в ванную, но есть и пить мне не давали. Думаю, они боялись, что, если вынут кляп, я закричу.

– У тебя есть какие-нибудь соображения о том, где ты была? Можешь ты вспомнить что-нибудь об этой комнате? – обратился к Мари один из мужчин в штатском.

Девушка покачала головой.

– Они снова, еще крепче, связали меня, и я уснула. Я думала, что худшее уже позади, но через некоторое время Джон снова потащил меня к машине и закрыл в багажнике. – Слезы катились по ее щекам. – Он просил у меня прощения. Забавно, не правда ли? Он даже положил мне подушку под голову. – Ее голос внезапно сорвался. – Я мало что помню об этой поездке. Она казалась мне сплошным кошмаром. Если я могла глотнуть свежего воздуха, то знала, что мы где-то остановились и багажник приоткрыли. Однажды я услышала голоса. Женщина сказала: «Она не станет этого делать», а Джон ответил: «Станет. У нее нет выбора».

Я снова очнулась в маленькой, темной комнатушке. Там было одно окно, и свет едва пробивался сквозь стекло. Джон и еще какой-то человек стояли возле моей кровати. – Она остановилась и отпила воды. – Тот человек был Пэрли Харбисон. Вошла женщина и дала мне попить. Меня сразу же вырвало, и Пэрли ударил меня. Морел пытался остановить его, но тому нравилось причинять мне боль. Ему предоставилась масса возможностей. – Рука, державшая чашку, задрожала, и Мари поставила ее на стол. – Пэрли сказал мне, что если я не буду помогать им, он убьет меня голыми руками. Они хотели сделать магнитофонную запись и послать ее отцу. Я не могла понять этого. Морел убил моего отца, но когда я заговорила об этом, Пэрли снова ударил меня. Он сказал: «Если твой старик мертв, мы пошлем пленку твоему милому дружку. В любом случае мы сделаем запись».

– Ты согласилась?

Мари кивнула.

Чак подался вперед.

– Что в ней говорилось?

– Это Натали Рэйми. Я жива и здорова. Пожалуйста, сделай, что они просят, и со мной ничего не случится.

Двое в штатском переглянулись и кивнули друг другу.

– Что случилось потом?

– Дальнейшее видится мне как в тумане. Мне дали снотворного, кучу таблеток, и я заснула. Когда я проснулась, Джон и женщина все еще были там, потом, когда они ушли, я осталась наедине с Пэрли.

– Как долго это длилось?

Мари всю передернуло.

– Это длилось целую вечность. Вначале я едва могла разглядеть его. Он вошел в комнату вечером, поставил на кровать тарелку с едой и вынул у меня изо рта кляп. Потом Харбисон кормил меня из огромной ложки, набирая ее до краев и быстро пихая мне в рот, и смеялся, если я давилась. Потом он поднял меня и отнес в ванную. Даже там меня не оставлял одну. Он издевался надо мной, и я плакала.

Во время ее рассказа Бертон испытывал такую страшную ярость, на которую он никогда не был способен. Впервые в жизни он понял, что значит по-настоящему ненавидеть.

Мари продолжала:

– Меня постоянно мучила жажда. Мне почти не давали пить, и я была очень слаба из-за таблеток и из-за того, что меня все время держали связанной. Однажды ночью Пэрли вошел в комнату взбешенный. Он стал называть меня отвратительным прозвищем. Он сказал, что Джон и та женщина были убиты при попытке получить выкуп за меня. Он был вне себя. Он называл меня шлюхой и сукой. Я почти не могла сопротивляться, но пыталась. Чем больше я боролась, тем больше он озлоблялся. Наконец поняла, что он собирается сделать. – Мари остановилась и поглядела на Бертона, ища у него поддержки.

Выражение его глаз дало ей силы говорить дальше.

– Он пытался изнасиловать меня. Я знала, что, если буду продолжать сопротивляться, он убьет меня. Я оставила попытки, и это, казалось, подстегнуло его еще больше. Он бил меня снова и снова, но не мог… не мог…

– Все в порядке, Мари. – Джизус протянул ей руку. Его больше не волновало, что своим вмешательством он может преградить поток ее воспоминаний.

Мари схватилась за его руку, как за спасательный круг.

– А потом он раздражался все больше и больше. Он много пил. И приходил в мою комнату, чтобы глумиться надо мной, называя по-всякому. Он ненавидел женщин. Потом он начал бессвязно болтать. Что есть какой-то человек, который убивает проституток, и что ему нужно за это вручить медаль. Однажды ночью он принес какую-то аляповатую одежонку и велел мне надеть ее. Он нелепо раскрасил мое лицо косметикой и повязал на шею длинный шарф. «Человек, который убивал проституток, – сказал он, – душил их вот таким шарфом». Он продолжал затягивать его на мне, пока я не стала задыхаться.

Мари видела, как ее рассказ действует на Джизуса.

– Это была жуткая игра, которую он решил разыграть со мной. Но я уже мало что понимала. Когда Пэрли стал связывать меня, он был уже настолько пьян, что сделал все хуже, чем обычно.

Он вышел, а я постаралась ослабить веревки, и мне это удалось. Но стянуть шарф не смогла. Я освободилась, однако едва могла двигаться. Ноги жгло огнем, но все же я выбралась из комнаты. Мне удалось выйти из дома. Я уже брела по тротуару, когда услышала звук подъезжающей машины. Я спряталась за дерево. Машина остановилась перед домом, из нее вышел Пэрли Харбисон. Он вошел в дом, а я попыталась бежать, но была так слаба, что все время падала. Начал моросить дождь, я замерзла и все время поскальзывалась. Потом я увидела Пэрли. Он тоже увидел меня, и я побежала. Не знаю, откуда взялись силы. Я услышала сзади его тяжелое дыхание и закричала. Потом наступила темнота.

В комнате воцарилась тишина. Мари продолжала смотреть в глаза Джизусу и сжимать его руку.

– А потом появился Бертон.

– Господи, Мари. Что ты пережила! – Он притянул ее к себе и, усадив на колени, крепко обнял.

– Что вы думаете обо всем этом, джентльмены? – спросил начальник полиции.

– Ее рассказ совпадает с нашими данными. Она напоминает девушку с фотографии, но она тоньше, волосы другие и нос. Нам нужна точная идентификация. Пришло время доставить сюда самого Найджела Рэйми.

Мари не прислушивалась к их разговору, но последние слова долетели до нее.

– Рэйми?

Чак подошел к Мари и присел перед ней на корточки.

– Мари. Ты готова выслушать хорошие новости?

Она неуверенно кивнула, боясь ответить вслух.

– Найджел Рэйми жив. Он не был убит тогда, он только потерял сознание.

Мари поднесла руку ко рту, она глотала слезы, струящиеся по щекам, потом взяла себя в руки.

– Я не верю, – прошептала она.

– Когда Морел отправился за выкупом, с ним была какая-то женщина. Позже полиция решила, что это была дочь Рэйми. Полиция следила за ними. Джон стал нервничать, прибавил скорость и, въехав на мост, врезался в ограждение. Машина взорвалась и рухнула в воду. И Морел и его пассажирка погибли. – Чак заметил, как Мари побледнела. – Прости.

– Но мой отец…

– Найджел Рэйми до сих пор не может пережить горе. – Один из мужчин в штатском подошел к девушке. – Мы пока не говорили ему о вас. Если вы не та, за которую себя выдаете, это лишит его последних сил.

Мари встала перед ним во весь рост.

– Кто вы такой?

– Мы из ФБР.

Мари смотрела на него в упор.

– Вы могли бы взять у меня отпечатки пальцев?

– У нас нет отпечатков пальцев Натали Рэйми.

– Нет, есть. Вы могли найти их в моем школьном альбоме. Когда я была в шестом классе, у нас было организовано учебное патрулирование, у всех взяли такие отпечатки. Я сохранила их. Попросите Эстел посмотреть на верхней полке чулана, на дне коробки с моими наградами за плавание.

– Кто такая Эстел?

– Наша домохозяйка.

Человек в штатском изменился в лице. Он схватил Мари за руку.

– Мисс Рэйми, я думаю, вечером вы сможете встретиться со своим отцом.

– А вы уверены, что… – вмешался начальник полиции.

– Я сам видел эти награды, но не стал просматривать альбом. Эстел была в ярости, что я рылся в их чулане.

– Прошу вас, можно я позвоню ему сейчас? – Мари дрожала от волнения.

– Я думаю, что в его же интересах его следует подготовить…

– Где тебя можно будет найти, Мари? – спросил Чак.

Она вопросительно взглянула на Джизуса.

– Мы поедем ко мне и будем ждать.

– Мисс Рэйми. Если вы достаточно хорошо себя чувствуете, мы попросили бы вас просмотреть несколько фотографий. Нам нужно опознать женщину, которая была вместе с Джоном Морелем.

– Пожалуйста. Все что угодно, лишь бы покончить с этим побыстрее. – Вслед за агентом ФБР она направилась к двери.

Бенни, все это время сохранявший безмолвие, вдруг поднялся и положил руку ей на плечо.

– Ты удивительная женщина, – сказал он, склонившись, чтобы поцеловать Мари в щеку.

– А ты удивительный друг. – Она быстро обняла его и обернулась к Джанет. – Если бы не ваша помощь, я никогда бы не смогла, хоть что-то припомнить.

– Ты сделала это сама, дорогая. Я только помогала тебе. Хочешь, я пойду туда вместе с тобой?

Мари кивнула, и они вышли. Вместе с начальником полиции и вторым агентом они прошли в другой кабинет, а Бенни с Чаком и Джисом остались одни.

– Ну как ты, Джизус? – сочувственно спросил Бенни. Бертон кивнул в ответ успокаивающе.

– Да, она действительно сильная женщина. – Чак чувствовал себя несколько неловко. – Ну что же, я жду.

– Чего? Чтобы я напомнил тебе, что всегда говорил: «Забудь»? Ты сегодня спас мою жизнь. Это избавит тебя от необходимости есть землю.

– А почему же ты вышел из фургона, когда увидел Харбисона? – спросил Чак, искренне удивленный таким неосмотрительным поведением друга.

– Я только думал о том, как он наставил пистолет на Мари там, в прачечной. Даже не заметил, как оказался на мостовой. Наверное, я собирался его просто удавить.

– Хорошо, что ты не избрал карьеру полицейского. Ты был бы весьма паршивым копом.

– Да, с таким импульсивным проявлением чувств я выгляжу и довольно паршивым психологом.

– Ты же человек. Возможно, теперь будешь лучше понимать своих пациентов. – Чак похлопал друга по спине.

– Все-таки я многого не понимаю в этом деле, – признался Бертон. – Почему отец Мари считал, что ей непременно нужен телохранитель? Зачем такая предосторожность?

– Ты все понял бы, если бы пожил во Флориде хоть день. Мистеру Рэйми принадлежит добрая половина штата.

– Мари говорила, что он владел недвижимостью.

– Рэйми и сейчас владеет недвижимостью. Он там настоящий король, а Мари унаследует его состояние.

Лицо Джизуса стало непроницаемо.

– Брось, Джис, – понимая состояние его души, Диген хотел ободрить его. – Это не значит, что она такая же, как твоя бывшая жена, только потому, что она богата.

– Нет, – произнес Джизус без всякого выражения. – Дина никогда не была так богата.

– Джис, ты ведь понимаешь, что я не это имею в виду. – Пытаясь переменить тему, Бенни обратился к Чаку: – У меня тоже есть вопрос. Почему Харбисон продолжал держать Мари после того, как первая попытка получить выкуп сорвалась?

– Наверное, он думал, – предположил Чак, – что, обнаружив в конце концов, что Мари жива, ее отец будет готов заплатить любую сумму и согласится на все условия. Кроме того, он был просто садист. Ему нравилось мучить ее.

Джизус тихо застонал.

– Почему тогда он оставил ее умирать на пустыре? – спросил Диген, положив руку на плечо Бертона.

Чак пожал плечами.

– Мари говорила, что он был в стельку пьян. Он чуть было не убил ее той ночью. Возможно, позже он пришел за ней, но ее уже там не было. А может быть, он был уверен, что она мертва?

– А когда узнал, что она жива? Все газеты были полны сообщениями о ней.

– Он нанялся санитаром в госпиталь, в ночную смену. Наверное, надеялся, что сможет проникнуть к ней в палату.

– Он смог, – горько проговорил Джизус. – Никто, однако, ей тогда не поверил. И я тоже.

– Не будь по отношению к себе слишком суров. В конце концов, вытащив ее из госпиталя, ты спас ей жизнь. Иначе это превратилось бы для них в игру в кошки-мышки, и рано или поздно его попытка удалась.

– Ублюдок! – Джис кипел от негодования.

– Успокойся, Джис. Он умер. Пусть теперь горит в аду.

12

– Как приятно наконец оказаться дома, – робко попыталась начать разговор Мари. Бертон казался спокойным, но по дороге из участка они не проронили ни слова.

– Да. – На Джизуса ее слова произвели странное впечатление. «Дома». Где же был на самом деле дом Натали Рэйми? – Приготовить тебе что-нибудь поесть? Кажется, у нас есть сыр. Я могу сделать тебе…

– Джис! – Девушка тронула его за руку. – Мне нужно кое-что знать.

Он молча ждал вопроса.

– Что-нибудь изменилось после того, как ты узнал все, что случилось со мной? Некоторые подробности отвратительны. – Она внимательно изучала носок своего ботинка.

– Изменилось для меня? – Он крепко взял ее за плечи. – Конечно изменилось. Я яснее, чем когда-либо, понял, как ты дорога мне и как призрачна наша жизнь. – Касаясь губами ее волос, Джис прошептал: – Это просто чудо Господне, что ты жива.

Они поцеловались, но он не старался продлить поцелуй.

– Пойду приготовлю бутерброды, – заторопился он.

Мари снова положила руку на его ладонь.

– Тогда в чем же дело'? Почему ты спешишь уйти? Если это не касается того, что со мной случилось, то что же все-таки происходит?

– Давай поедим сначала, а потом поговорим.

Ее глаза заполыхали гневом.

– Нет! Скажи сейчас. Я не хочу, чтобы со мной обращались как с младенцем. Что же не так? – Она прошла за Джисом на кухню и решительно остановилась рядом с ним.

– Я не хочу теперь обсуждать это, дорогая. Тебе предстоит встреча с отцом. Давай все споры оставим на потом.

– Нет. Говори сейчас!

– Ты привыкла всегда получать то, чего тебе только захочется?

Она собиралась было привести кучу аргументов, почему им нужно выяснить отношения именно сейчас, но, ошеломленная его словами, остановилась, даже не начав разговора.

– Как ты сказал?

– Признайся, что ты привыкла всегда получать все немедленно? Ты требуешь раболепного подчинения? А я не собираюсь этого делать.

– Конечно нет. Потому что ты упрямый человек, который делает только то, чего желает. Когда поженимся, придется много потрудиться, чтобы заставлять тебя выслушивать мое мнение. – Девушку удивило выражение боли, промелькнувшее на его лице. Внезапно догадка пронзила ее. – Или ты не собираешься жениться на мне?

– Сейчас совсем неподходящее время для разговора о свадьбе.

Она растерялась.

– Ты больше не хочешь меня? – тихо спросила Мари.

Джис закрыл глаза, чтобы не видеть опечаленного лица.

– Только ненормальный может не желать этого, дорогая. Но я не настолько глуп, чтобы надеяться на то, что счастье поджидает меня за углом. – Он почувствовал руки на своих плечах.

– Я люблю тебя.

От него потребовалось огромное усилие, чтобы открыть глаза и ответить ей.

– Ты любишь то, чем я был для тебя до сих пор. Но то, что я смогу дать тебе теперь, может оказаться совсем ненужным. Рядом с тобой должен быть человек, который будет соответствовать твоему образу жизни. А я никогда не смогу стать другим. Моя жизнь совсем не такая, как твоя.

– Понятно. – Мари убрала руки. – Опять встал вопрос о доверии, не так ли? – Она негромко рассмеялась, и звук ее смеха печально рассыпался по комнате. – Забавно, не так ли? Когда ты думал, что я проститутка, ты готов был смириться с этим. Однако ты не можешь простить мне моего знатного происхождения. Богатство отца заслонило меня от тебя, и ты не знаешь, как со мною быть. – Она сделала шаг назад.

– Все не так просто.

– А я думаю, все очень просто.

Бертон покачал головой:

– Нельзя пережить то, что ты пережила за последние месяцы, не испытав страшного потрясения. Необходимо определиться, разобраться в себе. Ты должна точно знать, чего же ты хочешь.

– А ты этого не знаешь, да? – Мари отступила еще на шаг. – Уж ты-то должен был бы знать. Ты единственный человек, который меня понимал. С самого начала.

– Дорогая…

Она подняла голову, глаза ее были полны слез.

– Ты не можешь простить мне, что я из богатой семьи. Хорошо, есть вещи, которых я тоже не могу простить. Например, я не могла простить, когда меня обвиняли в том, в чем я не была виновата. Я не хочу второй раз пережить то же самое. Никогда. Я не маленькая эгоистичная девчонка, как ты считаешь. Я та, которую ты всегда знал. Не больше и не меньше. – Мари обошла его, желая выйти из комнаты.

– Ты куда?

– К себе, собирать вещи. Не волнуйся, я не уйду, не простившись. Когда избавлю тебя от своего присутствия, то поставлю в известность об этом. – Боль, которую она испытывала, лишила ее дара речи.

– Ты не можешь уйти отсюда так просто. Тебе нужно время, чтобы все обдумать, – мягко сказал Бертон.

Мари остановилась в дверях и обернулась.

– Нет, это тебе нужно время. А мне нужен ты. И это то, чего ты не желаешь.

Найджел Рэйми был грузным мужчиной среднего возраста. Его каштановые волосы, теперь основательно поседевшие, были когда-то такими же, как у Мари, а голубые глаза оставались такими же яркими, как у нее. Он прибыл незадолго до полуночи в сопровождении высокого темноволосого человека, одетого в безупречный дорогой костюм, и одного из тех агентов ФБР, которые присутствовали при рассказе девушки.

– Где моя дочь?

Джизус сразу понял, почему мистер Рэйми имел в этом мире все, что хотел. Сила и власть, словно мантия, лежали на его плечах.

– Она в соседней комнате. Проходите. Я скажу ей, что вы уже здесь. – Бертон отступил в сторону, и трое посетителей прошли в квартиру.

Час назад Джизус заглядывал в ее комнату. Мари спала. Ее лицо было мокрым от слез. Сердце Джиса разрывалось на части. Не важно, что он говорил ей, но он не мог пережить разлуки с ней. Ему нетерпелось взять ее на руки и утереть слезы. Он хотел сказать ей, что верит в их счастье, что верит в глубину их чувств. Джис желал сказать ей, что деньги ее отца не имеют никакого значения, что разница в их происхождении тоже не имеет ни малейшего значения, что помолвку с женихом можно расторгнуть. Вместо этого он молча стоял у ее кровати, а его слова умерли, так и не родившись.

Теперь он снова стоял у ее кровати.

– Мари!

– Джис? – Она потянулась и на секунду ее лицо озарилось улыбкой. Потом она вспомнила, что произошло, и улыбка угасла: – Что случилось?

– Твой отец здесь.

Она вскочила, нервно провела рукой по волосам и оправила одежду.

– Я выгляжу нормально?

– Замечательно.

Она пересекла комнату, и Бертон последовал за ней на почтительном расстоянии. Он смотрел, как она прошла через холл и остановилась в дверях.

– Папа?

Они обнимались и плакали, и на своих щеках Джизус тоже почувствовал слезы.

Позже, когда они горячо и беспорядочно рассказывали друг другу о своих переживаниях, она вспомнила, что должна представить отцу человека, спасшего ее. Она встала и, стараясь казаться спокойной, взяла его за руку.

– Папа, это Джизус Бертон, человек, который спас меня. Джизус, это мой папа—Найджел Рэйми. – Потом обернулась к человеку в строгом костюме: – А это Кевин Пайк.

– Я думал, ты меня вообще забыла, – сказал Кевин ровным голосом. Он встал, пожал Бертону руку и обратился к Мари: – Ты не хочешь обнять меня и поцеловать?

Джизус почувствовал, что Мари смущена. Сделав над собой усилие, она отпустила его руку, покорно подошла к Кевину и поцеловала его в щеку. Бертон не выдержал и отвернулся.

– Могу ли я предложить вам что-нибудь выпить, мистер Рэйми?

– Спасибо, нет. Я хочу немедленно увезти дочь домой.

Кевин, держа девушку за руку, вел се к дверям.

– Если вы не возражаете, – сказал он как-то по-детски, – мы с Мари уединимся на минутку.

Человек из ФБР тоже поднялся, собираясь уходить.

– Ну, все в порядке, – сказал он. – Я буду ждать вас на улице. – Он пожал Джизусу руку и исчез в дверях.

– Бертон!

– Да, мистер Рэйми. – Джизус смотрел на отца любимой, ожидая, пока тот заговорит. Все признаки его недовольства были налицо. Джизус понял, что сейчас ему предстоит выслушать целую лекцию.

– В ФБР посвятили меня во все детали дела Тали. Я понял, что вы и она очень близки.

– Это так.

– Вы любите мою дочь?

Это вопрос, на который было легко ответить.

– Да.

– Вы знаете, что она помолвлена?

– Знаю.

– Каковы ваши намерения?

Намерения? Он не знал, можно ли запутанный клубок не зависящих от него обстоятельств и бушевавших внутри него чувств назвать намерениями. Никогда прежде он так не сомневался в своих намерениях.

Прищурив глаза, Найджел Рэйми смотрел на него. Он, казалось, ясно видел происходившую в душе Бертона борьбу. Этот человек привык достигать намеченной цели.

– Что вы можете ей предложить, Бертон? Она никогда не будет счастлива с вами, – сказал мистер Рэйми, приняв окончательное решение. – Я не хочу, чтобы вы считали меня неблагодарным, – продолжал мистер Рэйми, – но я желаю для своей дочери действительно того, что ей нужно. И чувство благодарности не должно мне помешать. Я хочу, чтобы она была счастлива. Она – самое главное в моей жизни.

– В этом мы с вами солидарны, не правда ли? – горько улыбнулся Джизус.

Рэйми хотел продолжить, но сбился и удивленно посмотрел на Джизуса.

– Папа. – Мари стояла в дверях, глядя только на Бертона.

– Ты готова? Мне хочется побыстрее забрать тебя домой, – сказал Найджел Рэйми.

Мари наблюдала за выражением лица Джизуса. Оно не оставляло ей никакой надежды. Непереносимое чувство разочарования охватило ее. Разочарования и сожаления. Она переживала, что не смогла заставить полюбить достаточно сильно. Что он был готов дать ей уйти из своей жизни. Что она всегда будет любить его. О последнем она сожалела больше всего.

Ей хотелось остаться помочь ему, дать Бертону последний шанс, но она знала, что это приведет только к поражению. Джизус должен все сделать сам. Она не могла за него выиграть это сражение.

– Она никуда не поедет, Рэйми. – Его слова произвели впечатление разорвавшейся бомбы. – Мари останется здесь и выйдет за меня замуж, как только мы сделаем все приготовления к свадьбе.

Казалось, опыт последних месяцев научил девушку держать себя в руках, но все уроки прошлого не смогли помочь ей сейчас. Она закрыла глаза, и слезы градом покатились по щекам.

– Черт побери! – После минуты изумления мистер Найджел Рэйми наконец обрел дар речи. – Посмотрите на нее, – гневно проговорил он. – Вы хотите добиться своего, воспользовавшись ее растерянностью. Натали, у тебя будет время подумать обо всем дома.

– Это касается только меня и вашей дочери, – твердо сказал Джизус.

Как бы сильно Мари ни любила Джиса, существовали вопросы, на которые она должна была получить ответ. Только тогда она могла быть спокойна. Она крепко закрыла глаза.

– Ты знаешь, что мой отец богат, как древний Мидас?

– Знаю.

– Ты знаешь, что я всегда делала только то, что хотела?

Джис мягко рассмеялся.

– И ты знаешь, что я могу быть упрямой и порой со мной будет трудновато? Почти так же, как с тобой.

– Открой глаза, Мари.

Она послушалась и заглянула ему в глаза.

– И ты знаешь, что ни на что на свете нет никаких гарантий? – прошептала она.

– Нет, есть, – ответила Джизус. – Я уверен, что всегда буду тебя любить. Обещаю, что всегда буду верить в твою любовь. Клянусь, что всю оставшуюся жизнь буду стараться делать все, чтобы ты была счастливой. А на все остальное действительно нет никаких гарантий. – Джизус протянул ей руку.

Мари подала свою, и их пальцы сомкнулись.

– И ты отдашь мне всего себя, Джизус? Все плохое и хорошее, что только в тебе есть? Я хочу получить все без остатка.

– Все. Даже то, о чем я сам не подозреваю. – Он прижал Мари к себе, и, забыв о присутствии мистера Рэйми, они целиком отдались поцелую, который ни один из них не собирался заканчивать.

– Черт меня побери! – Голос мистера Рэйми потерял былую уверенность. – Ты, кажется, действительно любишь его?

– Да.

– А как же Кевин?

Не размыкая рук, обнимавших Джиса, Мари обернулась к отцу.

– Я сказала Кевину, что расторгаю помолвку. Он сидит там в машине и дуется. По-моему, он оплакивает потерю твоего королевства.

Мистер Рэйми нахмурился.

– Он бы тебе прекрасно подошел.

– Это плохая замена любви, папа.

Он попытался еще раз убедить дочь.

– По крайней мере, обдумай свои действия. Ну, пойдем же!

– Я приеду потом. Сейчас я должна быть с любимым. Ты можешь уже составить список приглашенных на свадьбу. – Мари оторвала взгляд от Джиса и перевела на отца. – Я люблю тебя, папа. Я даже не могла вспомнить, кто я такая, потому что думала, что ты убит, и воспоминание об этом было слишком мучительно. Только теперь я уже не та маленькая девочка. Я взрослая женщина и знаю, чего хочу.

– И ты хочешь остаться с ним. – Мистер Рэйми кивнул в сторону Бертона. – Ясно. – Он вздохнул и стал нервно сжимать и разжимать пальцы. В нем происходила внутренняя борьба. – Похоже, я снова потерял тебя. – Его голос дрогнул.

– Что-то ты потерял, но кое-что и приобрел, – нежно сказала Мари. – Со временем это станет для тебя очевидным.

Мистер Рэйми повернулся к двери, собираясь выйти, но остановился. Он обернулся к Джизусу, посмотрел на него внимательным взглядом и кивнул на прощание.

Мари и Джис наконец остались одни.

Джизус гладил ее волосы, потом склонился к ней и долго изучал губами ее нежную кожу, пока наконец не встретился с ее устами. Она тихонько вздохнула и закрыла глаза. Потом некоторое время он ничего не видел и не слышал, всецело занятый поцелуем, подбирая необходимые для этого случая слова. Они должны были поговорить. Ему было необходимо объясниться, но он не мог оторваться. Тело Мари обмякло в его руках. Ее руки обнимали его шею.

– Люби меня, любимый.

– Я люблю тебя, любимая.

– Покажи мне, как.

Чувствуя его желание, Мари выбралась из его рук и, наблюдая за выражением его лица, стала быстро расстегивать крошечные жемчужные пуговицы блузки. Через минуту она стояла перед ним полностью обнаженная.

Ее тело представляло собой восхитительное сочетание гармонии и мягкости форм. Джизусу хотелось слиться с этим телом воедино и забыться навсегда. Он прижал Мари к себе и ощутил, как ее пальцы торопливо раздевают и его. Он поднял ее на руки, и она обвила его ногами вокруг талии. Его плоть была раскалена от желания, но он старался сдерживать себя, чтобы позволить Мари полностью насладиться. Но она сама торопила миг слияния.

Джизус отнес ее на кровать и, нашептывая ласковые слова, снова принялся за свою сладкую работу. Он следил за тем, как изменяется выражение ее лица, пока он осторожными и утонченными ласками давал ей возможность испытать наслаждение от постепенного и мучительно медленного восхождения к вершинам чувственного удовольствия. Когда она достигла пика наслаждения, он сделал это вместе с ней. Мари в экстазе выкрикнула его имя. Он прижал ее к себе и почувствовал, как сильно бьется ее сердце. Потом они лежали рядом и отдыхали, крепко обняв друг друга.

Позже, почувствовав, что она зашевелилась, он неохотно выпустил Мари из объятий.

– Ты уже проснулся? – прошептала она.

Джизус не стал разубеждать ее.

– Только что, – сказал он и приподнялся, чтобы нежно поцеловать Мари.

– Ты все еще хочешь поговорить?

– Нет, но это необходимо. Ты простила меня, я знаю. Но я хочу, чтобы ты поняла, чем я руководствовался, разговаривая с твоим отцом.

– Ты боялся.

Он вздохнул.

– Тебе очень трудно примириться даже с самим собой, Джис. У тебя такие высокие идеалы, всегда и для всех ты хочешь быть самым правильным, самым справедливым. В тебе все еще живет прежний священник. Тебе было трудно смириться с тем, что ты сам нуждаешься в чем-то. Мне кажется, что ты боялся меня, потому что я понимала это.

Эпилог

– Джизус, Джис, проснись. – Мари пыталась растолкать его бесчувственное тело. – Дорогой, теперь твоя очередь заняться ею.

– Я надеялся, что ты не вспомнишь. – Джизус притянул Мари к себе, уютно упокоив ее на руках. Он снова закрыл глаза. – А может быть, если мы не будем обращать на нее никакого внимания, она забудет о том, что ей необходимо наше общество?

Продолжительный вопль из соседней комнаты был ответом на его вопрос. Джис зарылся лицом в роскошные кудри Мари, потом рывком заставил себя встать.

Мари лежала, подложив руки под голову. Рассеянные лучи говорили о приближении рассвета. Стены большой комнаты порозовели, и кружевные занавески на высоких окнах зашевелились от утреннего ветерка.

– Я блаженствую, просыпаясь в этом доме, – сказала Мари вошедшему в комнату Джису. Перед собой на вытянутых руках он нес их дочь.

– А я люблю просыпаться вместе с тобой.

– Ну, в последнее время у тебя была масса причин для этого.

Он прижался лицом к крошечному тельцу ребенка, а потом с очевидным облегчением передал его матери.

Мари села повыше, облокотившись на спинку кровати из орехового дерева, и положила трехмесячную Дайану на руку. Через секунду малышка жадно поглощала утренний завтрак.

– Я прожил здесь не один год, – сказал Джизус, наблюдая за ними, – но только сейчас почувствовал, что нахожусь у себя дома.

Когда Джизус и Мари обнаружили, что ждут ребенка, они решили обновить дом Бертона. После смерти матери он выехал оттуда и сдавал дом в аренду. Реконструкция и ремонт дома, поделенного когда-то на квартиры, отняли у них массу сил.

– Не могу поверить, что начну сегодня работать, – сказала Мари, прикладывая Дайану к другой груди.

– Жду не дождусь увидеть тебя там. – Джису никогда не надоедало наблюдать, как Мари нянчит девочку.

– Немногие отцы имеют возможность так часто среди дня видеть жену и ребенка. Ты можешь в любое время сбежать вниз по лестнице и повидать нас.

– Это благодаря твоему отцу.

– Да. – Мари передала дочь мужу, и тот нежно прижал ее к груди.

Мистер Рэйми в благодарность за спасение дочери сделал пожертвования госпиталю, а их использовали для обновления детского центра. Мари по рекомендации Делии Ирвин была назначена директором и руководила его перестройкой.

– Поцелуй перед сном дочку. – Джизус поднес малышку к Мари.

– Ты думаешь, нам стоит снова уложить ее? Ведь скоро придется разбудить, чтобы взять с собой в госпиталь.

– Я думаю о том, как замечательно проведем мы это время, если она только заснет.

Мари поцеловала Дайану и скользнула под одеяло. Через секунды Джис присоединился к ней.

– Как ни люблю я это крохотное существо, мне хочется подольше оставаться без нее с ее мамой.

Мари улыбнулась и протянула ему руки.

– Доктор Бертон, – мягко сказала она. – Есть один сон, который я часто вижу и о котором хочу рассказать тебе. Мне снится, что у меня есть все, чего я только могу пожелать. Потом я просыпаюсь и не могу отличить сон от яви. – Она простонала, когда его губы стали целовать то место, от которого только что оторвалась малышка. – Что ты об этом думаешь?

– Я думаю, – сказал Джизус, прижимаясь губами к нежной коже ее груди, – что остаток жизни потрачу на то, чтобы это всегда было так.

– А я думаю, – сказала Мари с глубоким вздохом, – что мне стоит усовершенствовать содержание моего сна.

Content

Фредерика Грэхем
Твое нежное имя

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

Эпилог