Вячеслав Пьецух

Заколдованная страна

– Какое, милые, у нас

Тысячелетье на дворе?

Б. Пастернак

На дворе – второе тысячелетие новой эры, 1983 год, осень, октябрь, причем октябрь на зубной манер какой-то неприятно чувствительный, даже ноющий, и с гнильцой. Я сижу в бедной ленинградской квартирке – это 3-я линия Васильевского острова – на кухне и дую чай с хозяйками, Ольгой Кривошеевой и Верой Короткой, женщинами чисто российской, так сказать, родственной красоты. Чай – гадость, кухня… – это нужно быть крупным жизнененавистником, чтобы ее доподлинно описать: потолок протекает и оттого тронут жидко-кофейными пятками затейливой конфигурации, стены в человеческий рост выкрашены безусловно тюремной краской, трубы, вроде гигантского плюща опутывающие их, облуплены и ржавеют, около раковины снуют наши неизбывные тараканы линолеум на полу кое-где отодран, кое-где вздыбился пузырями, – словом не кухня, а чистый срам. Зато, правда, хозяйки изумительно хороши, и это нужно быть видным женолюбом, чтобы их доподлинно описать; со своей стороны, замечу, что лица у обеих не красивы даже, а именно что прекрасны, точно они, помимо всего прочего, еще и дают дополнительное освещение, или как если бы это были не лица, а самого господа бога факсимиле. Из второстепенного, обе – замечательные певуньи и в любой момент, даже не из самых подходящих, могут что-нибудь затянуть под аккомпанемент семиструнной гитары, которую Ольга день-деньской не выпускает из рук; Ольга – легкая и пружинистая, как птичка, Вера будет основательнее, несколько тяжелей, но зато в ней как будто больше любовной силы; они не родственницы, чего живут вместе, мне невдомек, поскольку я с ними едва знаком и, собственно, заскочил в эту квартирку от тоски московской, как говорится, на огонек – эх, кабы это была принципиальнейшая отечественная загадка.

Итак, мы сидели на кухне, пили грузинский чай, скучали за компанию и заводили время от времени скоротечный, беспочвенный разговор. Наконец я не утерпел и с горечью в голосе, но сторожко поинтересовался:

– Девочки, милые, чего же вы так живете?

– А как мы живем? – в свою очередь, поинтересовалась Вера, изобразив глазами недоумение и вопрос.

– Ну, я не знаю: неприютно как-то, если не сказать хуже.

– Ах, вы про это! – вступила Ольга, и черты ее, только что напрягшиеся в ожидании обиды, – так надо полагать, – в то же мгновение распрямились. – Тогда ваш вопрос не к нам, а к советской власти, которая довела до ручки жилищный фонд.

– Жилой, – поправила ее Вера.

– Ну, жилой, – согласилась Ольга.

– Вообще давайте аккуратней обращаться с терминологией, – строго сказала Вера. – Советская власть – это как вас прикажете понимать?

– Ну, пускай она называется как-то иначе, – пошла на попятную Ольга, – это решительно все равно. Главное, что живем мы в едином ритме с родной страной, страна доходит, и в квартире у нас бардак.

Вера добавила к сказанному подругой:

– Эта власть называется – западно-восточная деспотия.

– И как вы не боитесь наводить такую отчаянную критику в присутствии малознакомого человека? – заметил я, имея в виду себя. – А вдруг я в органы настучу?…

– Слава богу, за устную антисоветчину у нас теперь не сажают, – парировала Ольга эту гипотетическую угрозу. – У нас теперь застенчивый такой, квелый тоталитаризм. Вот попробуй я стишок сочинить про социалистический способ производства, тогда конечно, тогда…

Тут Ольга тронула струны и ни с того ни с сего затянула песню:

Края далекие, гольцы высокие,

Где ночи черные, где гибнут рысаки,

Без вин, без курева, житья культурного, З

а что забрал, начальник, – отпусти…

Вера было взялась подтягивать, но внезапно оборвалась.

– Типун тебе на язык! – сказала она и неожиданно предложила мне выпить спирту, под тем предлогом, что-де какое же это питье – чай для русского мужика; подозреваю, что на всякий случай она решила меня задобрить; я покобенился для виду и согласился.

Тогда Ольга вспорхнула со своего стула, достала из старинного шкапа медицинскую скляночку спирта, перелила его в заварной чайник и только собралась разводить водой, как я заявил, что употребляю спирт в первозданном виде; дамы были приятно удивлены.

Уже я опрокинул стаканчик спирта и уже справился с пожаром, возникшим у меня в горле, когда Вера сказала, глядя на свои ногти:

– Вот мы даже до такой степени живем в едином ритме с родной страной, что в верхах там у них идет реорганизация экономики, чтобы она стала, наконец, экономной, и мы вызвали из санэпидемстанции этого… как его… ну, скажем, специалиста по выведению тараканов.

Я сообщил:

– Насчет тараканов – это все напрасные усилия любви, потому что русские тараканы, как материя: вечны и бесконечны.

– Вообще, – сказала Ольга, – у нас сегодня получается какой-то приемный день. Вот вы пришли, специалист по выведению тараканов должен прийти, оценщик должен прийти и еще мой бывший благоверный придет меня убивать, – он каждый понедельник приходит меня убивать, потому что он по понедельникам выходной.

Меня огорошила эта новость. Не то чтобы я был малый робкого десятка, однако при мысли о том, что с минуты на минуту в дверь начнет ломиться бывший Ольгин супруг, да вломится, да еще, поди, с топором в руках, – во мне мгновенно созрело тягостное, нехорошее беспокойство. И дернул меня черт притащиться на этот обманчивый огонек! Короче говоря, нужно было ретироваться, выждать время и под благовидным предлогом отбыть на улицу Красных Зорь, где я остановился у троюродного брата жены моего приятеля.

– Оценщик-то зачем придет? – рассеянно спросил я.

– А имущество описывать, – как-то скучно сказала Ольга, даже обыденно, точно у нее с детства описывали имущество. – Мы с Верой за квартиру четыре года не платим, и за это нам теперь подчистую описывают имущество.

– Чего же вы за квартиру-то не платите, ведь это нехорошо?

– Из принципа, – строго сказала Вера. – Потому что это не квартира, а хижина дяди Тома. Я сказал:

– Значит, тоже диссидентствуете себе, только чисто в женском масштабе, по маленькой, как у картежников говорят. С политбюро небось боязно расплеваться, так хоть жэку родимому досадить!

– А что же делать?! – воскликнула Вера с детским воодушевлением. – Надо же ведь как-то протестовать! Должен же культурный человек хоть для очистки совести делать фронду этому чингисханству! А то как захватили власть в семнадцатом году разные сапожники да пирожники, так с тех пор слова им перпендикулярного не скажи! Слава богу, хоть разваливается на глазах этот несусветный режим, клонится к окончательному нулю – и на том спасибо!

– Еще сто пятьдесят лет тому назад, – сообщил я, – Александр Сергеевич Пушкин писал в письме к своему приятелю: Давно девиз всякого русского есть «чем хуже, тем лучше». Ну ничего не меняется на Руси!

– Это точно, – сказала Ольга. – У меня прадед был гласным в Московской городской думе и состоял в комиссии по строительству метрополитена – но это мимоходом, в качестве предисловия. Так вот эта комиссия пятнадцать проектов строительства метрополитена отклонила, и знаете, на каком основании? На том основании, что все равно разворуют деньги!

– А у меня, – подхватила Вера, – дед хлебозаготовками занимался – это уже при восточно-западной деспотии. И вот что-то в начале тридцатых годов решили они нанести удар империализму, подвести его под мировую революцию, а затем и под диктатуру пролетариата. Собрали они на Украине весь хлеб вплоть до семенного и выбросили по допинговым ценам на мировой рынок. Они полагали, что капиталистический рынок сразу рухнет от такой массы копеечного хлеба, грянет всеобщий кризис, потом революция, и товарищ Сталин возглавит наконец нашу Солнечную систему. Они только не учли, что на Западе ребята не лыком шиты, что у них все же за плечами не два класса церковно-приходской школы. Ребята на Западе просто-напросто уничтожили часть своего хлеба, стабилизировали цены, и в результате: империализм уцелел, а на Украине умерло от голода четыре миллиона советских граждан…

И вдруг в моем сознании вспыхнула… или встала во весь рост… а лучше сказать, разверзлась следующая мысль, энергическая, как вопль: отчего мы такие бедные, неопрятные, беспутные, позаброшенные какие-то – или это исконно наше, природное, вроде темнокожести африканцев? Не то чтобы во мне заговорило ни с того ни с сего оскорбленное национальное самолюбие, а скорее это я не мог примирить в душе разводы на потолке и двух ангелоподобных женщин, расположившихся по соседству, нервно-отвлеченные разговоры и тараканов. В отдельности я перечисленные обстоятельства с легкостью принимал, потому что к сорока четырем годам своей жизни я врос в Россию, как, случается, врастают деревья в ограды из чугуна, и страдал по ней не оттого, что она la belle Russie или enfant terrible[1], а оттого, что это был своего рода алкоголизм. Меня также не смутило бы, кабы в виду тараканов и разводов на потолке две ангелоподобные женщины толковали бы о болезнях, кабы разговор о несовершенстве жизни и человека развивался бы среди белоснежной мебели, каких-нибудь шелковых портьер, благоухающих хризантем в старинных китайских вазах да еще и в сопровождении стаканчика «Шато неф»; но столь наглядная дисгармония формы и существа повергала меня в несказуемую тоску, хотя я и понимал, что это всего-навсего фрагмент нашей всеобъемлющей дисгармонии, которая представляет собой хребет русского способа бытия. И вот в моем сознании разверзлась следующая мысль, энергическая, как вопль: отчего мы такие бедные, неопрятные, беспутные, позаброшенные какие-то – или это исконне наше, природное, вроде темнокожести африканцев?

Ничто не отзывалось на этот вопль. То есть вопрос, гнездящийся в моей мысли, на первых порах не находил сколько-нибудь вразумительного ответа, и я залезал все дальше, копал все глубже, пока не обнаружил себя у самых истоков истории человечества, в саду Эдемском, где-то в глубинах Азиатского континента, и прародитель Адам о праматерью Евой уже как живые стояли в моих глазах: они были маленькие, почти карлики, простоволосые и нагие, а в глазах у них жил испуг, точно они предчувствовали, что бог-Саваоф вот-вот выгонит их из рая и начнется продолжительнейший бедлам, который впоследствии назовут историей человечества. Первое, что пришло мне на ум в связи с явлением прародителей: скорее всего аллегория насчет изгнания их из рая вполне отражает действительный процесс выделения рода человеческого из природы, потому как не исключено, что бог-Отец создал первых людей слишком уж по образу и подобию своему, даром что из натурального материала, в рамках таблицы Дмитрия Ивановича Менделеева, что-то он там человеку сверх необходимого передал, например, толику чисто божественного самосознания, и поэтому человек есть бунт – бунт против природы, бога-Отца, впрочем, бунт нечаянный и комичный. За него-то, точнее, за человечность, так сказать, внепланово развившуюся в человеке, он и был исторгнут из рая, то есть вычленен из природы и обречен на исторический путь развития, который представляет собой процесс возвращения питекантропа к нормам природной жизни, когда не сеют и не жнут, а все же обретают ежедневное пропитание, но только искусственными средствами, через цивилизацию и культуру.

И вот много тысячелетий тому назад, когда человечество расплодилось уже настолько, что для выживания вида оставалось только стихийно расселяться во всех восьми направлениях, и наши отдаленные предки двинулись в долгий путь. Продвигаясь вперед много если на двести километров за поколение, люди тогда бесконечно сходились и расходились, селились и снимались с насиженного места, вытесняли соседей, отбивались от тех, кто наступал им на пятки, потому что будущие европейские народы, покуда говорившие фактически на одном языке, вызревали в непрестанном движении, похожем на броуновское, точно они панически искали потерянный рай, и лишь изредка вытягивались вдоль неких силовых линий, как если бы подчинялись тайным магнитным силам. Самые неспокойные и скорые на ногу колонны, которым, предположительно, не везло на соседей и окружающую среду, вырывались вперед, складывались волею случая в племена и соборно занимали территории, наиболее благоприятные для поддержания жизни, обретая для себя и своих потомков теплые края, плодородные земли, тучные пастбища и несаженые сады.

И вот худо-бедно сложился наш европейский мир. Так надо полагать, что пращуры древних русичей – праславяне, одними из последних среди евро-ариев явились к местам их постоянного обитания, и это чисто хронологическое обстоятельство во многом предопределило нашу историческую судьбу Верно, наши праславяне малоподвижными воспитались, верно, им чаще, чем прочим, везло на соседей и ареалы, верно, воинственности в них не выработалось ни на грош, ибо осели они на восточном конце Европы, где и зимы были лютые, и болота непролазные, и леса стояли стеной, как сельва, но, правда, они заняли огромные территории, от Одера до Оки, оттого что поначалу фортуна благоприятствовала славянам, и эта ветвь ариев оказалась чрезвычайно многочисленной, а сам славянский корень исключительно плодовитым. Кажется, они остались довольны роком, хотя заселили не самые благодатные земли, над которыми простирался не самый приветливый кусок неба, и вплоть до Великого переселения народов не зарились на райские, цитрусово-виноградные земли своих соседей.

Тем временем народы, кратчайшим путем достигшие новоявленного Эдема, который открылся им вдоль средиземноморского побережья, и не растратившие время – оно же энергия, – на бесконечные блуждания по девственным просторам Азии и Европы, созидали первые человеческие цивилизации – налаживали государственность, хозяйство, протонауки и уже приглядывались к возведению пирамид. А варварская, кельтско-славянская Европа все еще прозябала в первобытном оцепенении когда в Китае уже знали иероглифы, в Индии выработали доктрину о переселении душ, в Египте существовали налоги и сложные ирригационные сооружения, в Греции обкатывались первые демократические институты, давно пала Троя, а Римского государства еще не было и в помине, наши древние пращуры ходили в звериных шкурах и орудовали драгоценными бронзовыми ножами. Те варварские народы, которые волею случая присоседились к очагам первых цивилизаций, пользовались светом греко-римского знания и строили общественное бытие более или менее по античному образцу, а наши светловолосые-голубоглазые пребывали в кромешной тьме; они жили общинами, сохранившимися вплоть до Петра Аркадьевича Столыпина, и для них был характерен тот модус вивенди. который в наше время характерен для амазонцев. И то сказать: на западе им не давали ходу воинственные германцы, с севера всего и радости было что Северный Ледовитый океан, на востоке – непролазная гиперборейская пуща, а с юга их подпирали все новые азиатские племена, перемещавшиеся из просторов Центральной Азии, которые все дальше и дальше оттесняли на север наших сравнительно безобидных предков, покуда они окончательно не устроились в среднем течении Борисфена, он же Славутич и он же Днепр; в результате прарусичам досталась дальняя европейская периферия, и они оказались на обочине западного пути.

В то время наши прямые предки, так надо полагать, были большие домоседы и, кроме того, примерным миролюбием отличались; пока соседние народы кишели, продвигаясь во всех направлениях, отступая и наступая, а южные наши соплеменники ходили походом против Второго Рима и самих Фермопил достигли, брали приступом остров Крит и в конце концов отняли у византийцев половину Балканского полуострова, прарусичи тихо и прочно жили в медвежьем своем углу. Великое переселение народов задело их по касательной, не тронули готы, буйствовавшие на юге, если не считать столкновения с Винитаром, и та только была беда, что платили они необидную дань воинственным племенам, населявшим Дикое Поле, да терпели от случайных набегов азиатских кочевников, которые ненароком забирались далеко на жестокий север, вроде аваров, они же обры. Впрочем, и прарусичи повоевывали слегка, ибо имели пленных, которых, однако, не обращали в вечных рабов по обычаю того времени, а либо отпускали за выкуп, либо оставляли на положении домочадцев; точно известно, что наши предки потеснили на север совсем уж безобидных прафиннов и покорили мерю, весь, мурому и мордву, известно также, что наемники из наших воевали у персидского царя Хозроя против Византии и у византийского басилевса против готского короля, платили дань иногда мечами, а много раньше снабжали хлебом войска цезаря Тиберия Августа. Но то-то и было некстати, нехорошо, что изначальная русская история развивалась, похоже, уж больно мирно: например, держава короля Хлодвига только потому явилась четырьмя столетиями ранее Киевского государства, что франки, тогда такие же, как и мы, в сущности, дикари, кипели в самой гуще европейского буйабеза, что им со всех сторон грозила окончательная погибель и национальная безопасность взывала к политической организации, что лучшее средство защиты, как известно, нападение, и завоевание Галлии требовало государственного начала. Так что до обидного тихо и до обидного прочно прарусичи жили в медвежьем своем углу. Они сеяли злаки, занимались пчелой и давали своим детям отглагольные имена. Они разделяли весь ведомый им мир на славян, то есть владеющих человеческой речью, словом, и на немцев, то есть не владеющих таковой. Но, с другой стороны, славяне были издревле восприимчивы к культуре своих соседей: от аваров они переняли кровную месть и культ гостя, покойников хоронили по-скифски, плащи застегивали римскими фибулами, расплачивались византийскими монетами и дирхемами, позаимствовали у иранцев слово «собака», а у финнов – «люд»; в свою очередь, варяги приобрели через русских скифскую стилистику погребения, а гунны научились у наших пить хлебный квас и крепчайшее пиво, гнавшееся из меда. Что же до духовной жизни прарусичей, то она была именно что духовной, от существительного «дух»: роща, озера, реки, поля, леса, холмы и дороги – все было для них исполнено духами, либо враждебными, либо мирволящими к человеку, но во всяком случае помыкающими и душой, и телом, до ребяческой беззащитности перед миром; и гроза казалась им персональной карой, и земля была плоской и бесконечной, и дети невесть отчего рождались, и мертвецы всего-навсего уходили в страну теней, и непонятно было, почему ночь сменяет день, а день – ночь, почему дует ветер, реки текут, ни с того ни с сего на глаза набегают слезы, и – господи боже мой! – какая же это поэтическая была жизнь!…

– Нет уж нет! – воскликнула Вера, сделав неловкий кукиш, и я, точно очнувшись, воротился в родимый век. – У них своя компания, а у нас своя компания, и согласию между ними не бывать при данном раскладе фишек. Слава богу, хоть разваливается на глазах этот несусветный режим, клонится к окончательному нулю – и на том спасибо!

– А я вот, наоборот, никак не могу понять, – сказала Ольга, почему-то пристально глядя в чашку: – чего все радуются тому, что провалился наш революционный эксперимент? Чему тут радоваться-то, если наш загнивающий социализм в который раз доказал миру: обыкновенный среднестатистический человек – это грубый материалист, вообще большая скотина, потому что, например, добросовестно трудиться он способен исключительно из шкурного интереса.

– Какая грациозная мысль! – восхитился я.

– А я что-то не врубилась, – чистосердечно призналась Вера.

– Ну, тут имеется в виду, – продолжала Ольга, – что теоретически социализм исходил из такой идеи: освобожденный человек будет трудиться не за страх, а за совесть, потому что трудится он на общество, не на дядю, потому что свободный труд, хоть ты за него вообще ничего не плати, это единственное, чем жив порядочный человек. И я очень даже понимаю теоретиков научного социализма: и Христос безвозмездно трудился на благо простых людей, и Марку Аврелию за его сочинения не платили, и Кулибин изобретал, чтобы только изобретать… Ну, Владимир Ильич и решил, что среднестатистический человек – душка, только его надо освободить от гнета частного капитала, нужно только раздать всем сестрам по серьгам, и наступит полное благоденствие. А человек оказался – обыкновенный долдон, который способен трудиться исключительно из шкурного интереса!

– В том-то все и дело! – заявила Вера в той интонации, каковую следует определить как педагогическую. – В том-то все и дело, что ставили наш революционный эксперимент забубённые идеалисты, совершенно оторванные от жизни. Ведь они, можно сказать, выросли в эмиграции и уже думали из своего «прекрасного далека», что Ваня Пупкин, как немец какой-нибудь, тоже труженик и педант. А Ване Пупкину на самом деле только бы глаза залить и кому-нибудь набить морду…

На это я возразил

– Нет, вы напрасно изгаляетесь над православными, они такой трактовки не заслужили. Напротив: если бы я был западным европейцем, я бы взирал на русских с почтением, ужасом, изумлением и восторгом. Вот как флорентийцы с ужасом и восторгом смотрели на Данте Алигьери, побывавшего в аду и вернувшегося с того света темноликим, как бы опаленным пламенем преисподней, так и весь мир должен в ужасе и восторге смотреть на нас, побывавших по ту сторону естественного исторического процесса. И еще с благодарностью, потому что мы, аки Сын божий, искупили своими страданиями мировой грех.

Вера сказала:

– Я согласна только насчет изумления, потому что, конечно, российскую катавасию западноевропейскому разуму не понять. Ну какому здравомыслящему англичанину будет доступен наш анекдот про то, как мужики украли ящик водки, продали, а деньги пропили?! Или вот еще такое чисто русское приключение… Надо вам сказать, что у нас в институте один мужчина, кандидат химических наук, разработал методику получения спирта из атмосферы. Вы можете себе представить: из обыкновенного воздуха гнал человек спирт – такой, понимаете ли, самородок, даром что кандидат!…

– Ну, положим, если все начнут в спиртное воздух перегонять, – заявил я, – то чем мы, ребята, дышать-то будем?!

– Совершенно с вами согласна, – сказала Вера. – Но только для Нобелевского комитета это никакого значения не имеет. Видите ли, этому самородку дали Нобелевскую премию за методику получения спирта из атмосферы. Но он ее так и не получил, потому что пойди ты его отыщи, нашего тринадцатого нобелевского лауреата – он в такое из-за своего самогона ушел подполье, что его сам Чебриков не нашел!

Ольга сказала:

– А я согласна также с благодарностью и восторгом. Ведь к Октябрьской революции можно подойти еще и вот с какой стороны: это господь бог после вековой борьбы с человечеством решил пойти на последнюю, может быть, попытку справедливо, по-божески все устроить. Он подумал-подумал и доверил ее России, то есть он напоследок доверил России нормально устроить жизнь. Почему именно Ей? – местоимение «ей» я, граждане, выговариваю с большой буквы потому что Она умеет терпеть без позы, потому что люди тут живут преимущественно душой, потому что народ у нас настроен романтически, и ему нипочем никакие социальные передряги…

– Все наоборот подруга, – сказала Вера. – Если Октябрьская революция действительно результат божьего промысла, так исключительно потому, что Россия – бросовая страна!

– Нет, на это мало похоже, – возразил я – Больше похоже все-таки не избранничество. – Я исхожу в данном случае из того, что капитализм в природе вещей, он вполне, что ли, биологичен, поскольку он держится на естественном отборе и господстве сильного, хваткого, смекалистого и так далее. А социализм – это уже что-то, стоящее вне природы, или над природой, это уже чисто божеская идея в ее практическом выражении, недаром же говорится «Да будет воля Твоя, аки на небеси, тако и на земли». Другое дело, что Россия не оправдала надежд, возложенных на нее богом, и даже в очередной раз нанесла ему обидное поражение, из чего я делаю следующий частный вывод: господь бог такой же неисправимый идеалист, как и наши большевики.

– Ну, это вы загнули! – с чувством сказала Вера. – Никакие большевики не идеалисты, а обыкновенные похитители власти у народа – вроде Наполеона. Вот как Наполеон Бонапарт, который, между прочим, тоже считал себя пламенным революционером, тихой сапой прибрал к рукам Францию, так и у нас в семнадцатом году власть обманным путем захватили большевики! Обещали-то они землю крестьянам, заводы рабочим и мир народам, а когда наше блажное население поверило этим обещаниям и под горячую руку смело нежные побеги цивилизации, то они его самым беспардонным образом надули, вокруг пальца, как дитя неразумное, обвели! И заводы за собой оставили, и землю у крестьян отобрали, и вляпались в гражданскую войну, и вообще устроили из страны огромный лагерь усиленного режима! Разве не так?

Я сказал:

– Думается, что не так. То есть я полагаю, что власть не имела для большевиков самостоятельного значения. Просто таким образом у нас сложилось социал-демократическое движение, что во главе его оказались грубо, строптиво верующие фигуры. В том-то все и дело, что никакие они были не атеисты, а именно что сугубо религиозные люди, безоглядно исповедовавшие свой политический идеал. Они верили в Маркса-Энгельса-Ленина, как христиане в бога-Отца, бога-Сына, бога-Святого Духа. Как христиане различных конфессий веровали, что только за ними истина, а все прочие – еретики, и их следует сжигать на костре, так и большевики верили в то, что они правы окончательно и бесповоротно, а оппортунистов и ревизионистов надо отстреливать, как собак. Христиане веровали в чудеса, и большевики свято веровали в то, что к двадцатому году разгорится всемирная революция, а в восьмидесятом сам собой построится коммунизм Христиане стояли на том, что не согрешишь – не покаешься, не покаешься – не спасешься, и большевики стояли на том, что социальное счастье достигается только кровью, что интересы эксплуатируемого большинства выше понятий о нравственности и праве. Как истые христиане, расплевавшиеся с жизнью, вроде столпников и молчальников, презирали реальность и ради спасения за гробом шли на самые противоестественные деяния, так и у большевиков голова болела не столько о благоденствии народном, сколько о том, чтобы, дух вон, упразднить частную собственность на средства производства, а там хоть трава не расти, хоть вымри Россия до последнего человека! Я к чему, ребята, веду: я веду к тому, что все дело в стиле исповедания, не в боге, а в том, как ты его понимаешь. Если некультурно верить в народную медицину, то можно загнуться от приворотного зелья или разрыв-травы. А если культурно верить в свою звезду, то ты, по крайней мере, скостишь какой-никакой объем глупых переживаний. Короче говоря, вся беда в том, что наши большевики были, во-первых, сугубо религиозны, а во-вторых, некультурно религиозны; но банальными похитителями власти они не были никогда.

– Позвольте с вами не согласиться, – сказала Вера. Я великодушно пожал плечами.

– Вообще самое ужасное, – молвила Ольга, – что в революцию обе стороны руководствовались чисто религиозными отношениями. Ведь Россия – это тоже религия, и белогвардейцы исповедовали Ее так же бездумно и горячо, как большевики свою диктатуру пролетариата. И вот сошлись Иванов с Петровым, один как бы католик, другой – гугенот, и давай молотить друг друга ради светлого будущего России!…

Ольга, призадумавшись, замолчала и вдруг опять затянула песню:

Четвертые сутки пылают станицы,

По Дону гуляет большая война,

Не надо, не хмурьтесь, поручик Голицын,

Корнет Оболенский, налейте вина…

За входной дверью, на лестничной площадке, вроде бы послышался какой-то невнятный шум. Из-за звуков пения и гитары природу его было трудно определить, но тем не менее я подумал, что это явился-таки бывший Ольгин супруг, и в предвкушении скандала во мне все точно одеревенело. Следовало бы тут же встать, распрощаться и отправиться на улицу Красных Зорь, от греха подальше, но вместо этого я всего-навсего с тоской посмотрел в окно серое, рваное, какое-то поношенное небо, вдали торчала фабричная труба цвета свернувшейся крови, стая голубей висела над кособокими, грязными ленинградскими крышами, похожая на пестрый воздушный шар. Я подумал, что и пятьдесят лет тому назад все это можно было увидать из окошка, и сто лет тому назад, и даже сто пятьдесят, за вычетом разве что фабричной трубы, и только в середине первого тысячелетия нашей эры… Нет, не так… Около того времени, что пророк Мохаммед открыл эпоху хиждры, в Китае обособилось государство У и начала выходить первая газета, Карл Великий только-только принялся строить свою империю, а в Византии разразилась продолжительная братоубийственная война, где-то среди этих ингерманландских болот, на которых впоследствии Петр I заложил Северную Пальмиру, родилась новая общность – русь. Если я не ошибаюсь, многое намекает на то, что это было понятие не национальное, а профессиональное; скорее всего под именем «русь» проходили в то время отряды профессиональных военных, занимавшихся разбоем, но не гнушавшихся и торговлей, в которых мешались славяне и скандинавы, жившие тогда в тесном соседстве и даже свойстве, о чем говорит такое историческое обстоятельство: если на западе Европы норманны выступали преимущественно как грабители и захватчики, то в славянских землях – преимущественно как торговцы. Русью же они могли называться и по реке Рось, что впадает в Днепр, где, предполагая, как говорится, от фонаря, у них была военная база – во всяком случае царевич Иван, несчастное чадо Ивана Грозного, написал на полях канона Антонию Сийскому, дескать «нарицается Русь по реце Русе» – и еще оттого, что по-фински и ливски Швеция будет «руси», или еще почему-либо, по каким-то уж совсем темным причинам, ибо впервые это имя упоминается у пророка Изеркииля. Что бы там ни было, и шведы себя называли русью, как в случае с византийско-славянским посольством к королю Людовику Благочестивому, хотя в их языке и не имелось такого этнографического понятия, и новгородцев киевские поляне называли русью, а новгородцы впоследствии называли так киевлян, и восточные народы называли русью всех светловолосых-голубоглазых, отчаянных воинов и землепроходцев, которые разговаривали по-славянски.

В отличие от славян чистой воды, пронырливой, боевой была эта новая общность – русь, куда только не заносила их бедовая бранная доля в 229 году хиждры они осаждали Севилью, держали границы Сирии против халифа Мансура, служили у хазарского кагана, терроризировали юго-западное побережье Каспийского моря и даже обзавелись на Русском острове постоянной военной базой. Они были, как правило, хорошего роста, здоровяки, предпочитали в походах коню парусно-весельную ладью, не любили сражаться, что называется, в чистом поле, так как дружины их были по обыкновению малочисленны, для вящего устрашения противника иногда дрались в одних рубахах, разорванных до пупа, они поклонялись богу Перуну, тогда единому для язычников арийского корня, сплошь покрывали свои руки искусной татуировкой растительного характера, отличались редкостной похотливостью и часто занимались любовью посреди торга, заставляя покупателей дожидаться, покуда они не кончат своей утехи, воров они, ничтоже сумняшеся, вешали на деревьях, ревностно относились к чужому благосостоянию, носили золотые браслеты, деньги заворачивали в пояса, но детям не оставляли в наследство никакого имущества, за исключением славяно-норманнского широколезвенного меча, на пирах они соборно пели какие-то древние свои песни, а пировали так последовательно и усердно, что нередко обпивались до смерти крепким медом – впрочем, и византийского басилевса Зенона заживо погребли 9 апреля 491 года, полагая, что он скончался, в то время как монарх был просто смертельно пьян, – словом, многие национальные свойства, предположительно определившие нашу бедность, неопрятность, беспутность и позаброшенность, прослеживаются еще в раннем средневековье, особенно рельефно – та предосудительная страсть, которую потом в простонародье окрестили пьянственным окаянством…

– Кстати о выпивке, – сказал я. – Чего вы мне больше не наливаете, жалко, что ли?

Мои хозяйки мне не ответили, потому что Ольга слушала, а Вера распространялась.

– … Ничего себе заявки: не успели тридцать человек захватить власть в столице, как тут же разогнали оппозиционные партии, ввели новое летосчисление, поменяли орфографию и закрыли все демократические газеты!… Нет: первым делом они как раз закрыли все демократические газеты.

– Первым делом, – сказала Ольга, – они издали декрет о мире.

– Хорошо: вторым делом они позакрывали демократические газеты. Только все равно обидно! Ну, почему везде революции как революции, а у нас обязательно начинают с того, что аккуратно отстреливают тех, кто остался верен старому алфавиту?!

И уже мне:

– А спирта нам не жалко, потому что он ворованный.

– С чем я вас и не поздравляю, – отметил я. – Критикуете наши возмутительные порядки, а сами растаскиваете общественное добро!

Вера сказала:

– Я же вас предупреждала, что мы живем в едином ритме с родной страной – все воруют, и мы воруем. А потом: грех не красть у такого государства, которое только и делает, что обкрадывает своих граждан, как разбойник с большой дороги.

– Должна заметить, – заметила Ольга, – что именно из этого соображения и выросла Великая Октябрьская социалистическая революция.

– Тем более, – сказал я.

– Ничего не тем более! – возмутилась Вера. – В Англии вон тоже была революция, однако она кончилась не разделом имущества между нищими, которые так нищими и остались, а кончилась она… вот я уже не помню, чем именно она кончилась, но только не разбойниками с большой дороги у государственного руля.

Я самовольно налил себе из чайника спирта, опрокинул стаканчик, справился с пожаром, возникшим у меня в горле, прокашлялся и сказал:

– Как вы не понимаете: не надо нам равняться по разным европейским народам, потому что мы, как говорится, совершенно из разных опер. Они как в шестнадцатом столетии начали строить капитализм, так и строят его по сегодняшнее число, а у нас то понос, то золотуха, то в чужом пиру похмелье, то Юрьев день!… Я хочу сказать, что у нас слишком своеобычная история с географией, и равняться по западным европейцам в нашем положении так же глупо, как расстояния взвешивать на весах. Зулусы вон ни по кому не равняются и изумительно себя чувствуют, а нам обязательно нужно содрать болячку – дескать, на Западе порядок и благоденствие, а мы только тем и достопримечательны, что на босу ногу рассуждаем о бренности бытия!… Вот я вам сейчас приведу пример, чтобы показать, насколько гибельно для нас равнение на чужеземные достижения и порядки… Поехала как-то моя киевская тетка по туристической путевке в Польшу, и очень ей там понравилось улицы переходить. Как только она ступит на проезжую часть, так сразу замирает коловращение автомобилей. Она даже от группы оторвалась, все переходила Маршалковскую в разных непоказанных местах и просто парализовала движение на этой ответственной магистрали. И вот вернулась она в наш драгоценный Киев и в первый же день попала под мотоцикл!

– Жива хоть осталась? – спросила Вера.

– Жива-то она жива, да вот только что-то по-русски разговаривать перестала.

Ольга, в свою очередь, тоже поинтересовалась:

– И по-каковски она теперь говорит?

– А ни по-каковски не говорит, потому что в юности она получила довольно плачевное образование. Так, знаками объясняется: да – кивает, нет – показывает язык.

– Вот до чего доводит у нас людей реальный социализм! – гневно сказала Вера. – Народ уже по-русски отказывается разговаривать. Неужели Ленин был настолько легкомысленный человек, что ведать не ведал, к чему идем?!

Я сказал:

– Несмотря на некоторые пригорки и ручейки, очевидно следующее: Ленин – это одна из величайших фигур в истории человечества. Ведь с вавилонского столпотворения не было примера, чтобы кто-то соединил в сокрушительный кулак несколько тысяч отчаянных идеалистов и воплотил бы в жизнь несбыточную мечту! Если бы Ленин поставил целью изменить скорость вращения Земли вокруг Солнца, то эта задача оказалась бы не более фантастичной, а он ведь, собственно, изменил… Правда, новая скорость получилась безжизненной, что ли, но это другое дело. Теперь – вопрос: почему всем симпатичен Александр Македонский, который всего-навсего покорил тогдашнюю ойкумену, почему никто не в претензии к Бонапарту, хотя он тоже был банальный завоеватель, да еще и выскочка, не совсем даже чисто балакавший по-французски, почему человечество по сей день влюблено в Иисуса Христа, объявившего нам спасение, которым воспользоваться практически невозможно, и говорившего о себе «Не мир я принес, но меч», а Ленин, попытавшийся реализовать вековую мечту о том, что кто не работает, тот не ест, – интриган, узурпатор и злостный идеалист?! Вера мне возразила:

– Ну вы тоже сравнили – Ленина и Христа!

– Попомните мои слова, – провозгласил я: – через двести лет Владимир Ильич будет пользоваться такой же репутацией у человечества, как и Сын божий. Собственно, их гораздо больше соединяет, нежели разъединяет, если взяться за дело трезво. И тот, и другой возглавили два самых кардинальных переворота в истории цивилизации на Земле, и тот, и другой стали жертвами собственного учения, и тот, и другой желали невозможного и возлагали на людей обязательства не по силам, ну и, конечно, идеи ими руководили одни и те же, только Христос пытался преобразовать мир, идя, так сказать, от внутреннего к внешнему, а Ленин – наоборот.

– Ленин немецкие деньги брал! – заявила Вера.

– Да ведь и Христос был не пай-мессия' Кто воду превращал в вино? Кто апостолов своих обзывал последними словами? Кто грозил вечными муками – заметьте, не девятью граммами в затылок, а вечными муками – тем, кто не разделяет его учение? Да и распяли-то Христа не за то, что он призывал любить врагов своих, а за то, что он провозгласил себя царем иудейским. Я уже не говорю о сталиных, троцких и бериях во Христе, которые ради церковного тоталитаризма шли на такие пакости, что тут, собственно, не о чем говорить. Наконец, у Христа есть то громадное преимущество, что он не дожил до торжества своего этического учения, а Владимир Ильич дожил. Скончайся он от вражеской пули что-нибудь 27 октября 1917 года, он бы точно затмил Христа!

Только я приостановился, чтобы перевести дух, как над головой у меня что-то треснуло и угрозливо зашуршало Я посмотрел в потолок: потолок как потолок, весь в жидко-кофейных пятнах затейливой конфигурации, больше вроде бы ничего. Я ткнул пальцем вверх и поинтересовался:

– Это еще что такое?

– Наверное, потихоньку рушатся перекрытия, – спокойно сказала Вера.

– Так и потолок обвалиться может, – несмело предположил я.

– А почему бы и нет, – спокойно сказала Вера.

Вот ведь какая сложилась гадкая ситуация: мало того, что с минуты на минуту можно было ожидать бывшего Ольгиного супруга, вооруженного топором, еще и потолок мог в любое мгновение обвалиться!

– Зато между христианством и ленинизмом существует та принципиальная разница, – объявила Ольга, – что учение Христа вечно, а от социализма через пятьдесят лет не останется и следа

– А мне кажется, – сказал я, – что через пятьдесят лет только все и начнется. То есть через пятьдесят лет только-только проклюнется у нас настоящий социализм. Как станет нам ясно, что вокруг, на Западе и на Востоье, уже давно расцвел вот именно что реальный социализм, так и мы сразу схватимся за голову – дескать, родоначальники строя, а сами живем в условиях восточно-западной деспотии. И это прозрение вовсе не за горами, потому что надо принять в расчет пристойная жизнь труженика во всем промышленном мире – это, ребята, социализм, и даже главное следствие Великой Октябрьской социалистической революции. Вовсе не то, что мы уничтожили частную собственность на средства производства, разгромили гитлеровскую Германию, запустили в космос первого человека, а то, что, скажем, английский рабочий ест от пуза, одет как человек и разъезжает в собственном автомобиле – вот главное следствие Октября!

– Ну, все-то у нас наперекосяк! – со страданием в голосе сообщила Ольга и прижала к щеке ладонь. – Устраиваем революцию, вляпываемся в четырехлетнюю гражданскую войну, разоряем собственное сельское хозяйство… ну и так далее, и все для того, чтобы английский рабочий ввалился в богатство, как мышь в крупу. Вы можете себе представить эту самую Англию, которая пошла бы на уничтожение английской интеллигенции того ради, чтобы в Нижнем Тагиле появилось в продаже мясо? Вот уж, действительно…

И тут Ольга запела известную комсомольскую песенку, но запела ее протяжно и печально-печально, как саратовские страдания:

Я хату покинул,

Пошел воевать,

Чтоб землю в Гренаде

Крестьянам отдать,

Прощайте родные!

Прощайте семья!

«Гренада, Гренада,

Гренада моя!…»

А потом сказала:

– Ненормальный, конечно, народ, чокнутый, не в себе. Главное, кто его просил национализировать земли в Гренаде, кто?!

Я пропустил последнее замечание мимо ушей, потому что впал некоторым образом в сомнамбулическое состояние. Вроде бы и пустяковую песенку спела Ольга, а я в результате был очарован, заворожен. Батюшки светы! и откуда в женском пении русских песен эта грустная сила, эта лютая нежность, это непоколебимое спокойствие вечной жизни, или, может быть, сама угрюмая наша родина напрямую дает о себе знать через женские голоса, как господь бог дает о себе знать через исключения, подтверждающие правило, и через случайности, образующие закономерность, как духи с того света дают о себе знать через столоверчение, как грядущее – через истерики психопатов?… Правда, и песни у нас сами по себе вроде молитв, точно они не песни в настоящем смысле этого слова, а светлые жалобы, положенные на музыку, и вот что любопытно чисто в историческом отношении: всегда ли, изначально ли были они такими? Да нет, кажется, вроде бы не было у древних славяно-россов особых оснований для беспросветной тоски, хотя и жили они сравнительно тихо, вдали от шума и гама тогдашних цивилизаций. Даже напротив: славянские племена, тяготевшие к Славии с центром в Великом Новгороде, бодро налаживали демократическую государственность, в чем-то сродни афинской, вовсю торговали со скандинавами, ливами и германцами, а посадский Гостомысл во времена басилевса Юстиниана I совершил посольство в Константинополь; на юге же, в Куявии, – это задолго до того времени, как внуки Карла Великого, именно Карл Лысый, Людовик и Лотарь, поделили в Вердене между собой дедовскую империю – Русь установила княжеское правление, впрочем, не распространявшееся за пределы Полянских земель подконтрольных киевскому конунгу, он же князь. Как раз потому, что малочисленная, но боевитая русь верховодила в этом прагосударстве, долго ли, коротко ли, приспела пора наших завоевательных операций. Были они поначалу угловатыми, что ли, похожими скорее на пробу сил. И это немудрено: военные навыки руси еще не получили распространения среди миллионного славянства, преданного мирному житию, к варягам оно, наверное, исстари присматривалось с тихим неодобрением, уже в силу исторически сложившегося характера не принимая их ратный образ жизни и «варяжскую буесть», а от древнейших воинственных соседей – скифов, которые пили кровь первого поверженного врага и делали колчаны из кожи правой руки да еще с ногтями, – переняли только способ вялить мясо под конским седлом и нелюбовь ко всему чужому. Но, как бы там ни было, со временем славяно-россы начали последовательно наседать на владения Византии, второго Рима. Еще загадочный вождь Бравлин. который, может быть, звался ярлом, брал приступом Сурож, теперешний город Судак в Крыму. Потом последовал анонимный поход против города Амастриды, столицы провинции Пафлагония, расположенного неподалеку от теперешняго Синопа. И вот в середине IX века от рождения Христова русские конунги один за другим стали ходить походами на Царьград, как наши называли Константинополь, и около трех столетий не давали ему покоя. Трудно сейчас сказать, чем были вызваны эти последовательные набеги, потому что прежде славяне и византийцы жили в согласии, по-соседски, – наши купцы даже имели свою постоянную резиденцию в предместье св. Мамы – и, кажется, военная страда разразилась нежданно, вдруг; скорее всего боевая русь разрослась к тому времени в широкую общность уже и этнического порядка, во всяком случае, достаточно удельновесомую для того, чтобы предпринять угловатую пробу сил, чтобы и людей посмотреть, и себя показать – отчего-то думается, что это был главный мотив агрессии; норманны воевали у соседей, включая очень уж отдаленных, потому что были бедные и в силу чисто географических обстоятельств не могли себя прокормить, гунны потому вторглись в Центральную Европу, что просто-напросто были кочевники, а наши славяно-россы, объевшиеся на сказочных черноземах, с князя Оскольда, по-моему, исключительно для того ходили походами на Царьград, чтобы и людей посмотреть, и себя показать, но главное – людей посмотреть, ибо, будучи европейцами крови, стосковались в своей отдаленной периферии и были не прочь вооруженной рукой проложить себе путь к свету исконных цивилизаций.

Правда, Оскольдов преемник – Дир ходил походами главным образом на восток, на земли агарян и Хазарского каганата. Хазаре, народ, тюркского корня, пришли в Европу вслед за гуннами, которые расчистили коридор для кочевников-азиатов, оттеснили на Балканы орду хана Аспаруха, сели в среднем течении Волги, распространившись вплоть до Крымского полуострова, и основали первое в Восточной Европе феодальное государство. Во главе его был каган, то выборный, то наследный, управлявший страной через наместников, тудунов, военные задачи государства решала отменно организованная армия, закалившаяся в бесконечных войнах против Арабского халифата, числом в двенадцать тысяч профессионалов-кавалеристов, которые воевали под знаменем в виде зонта из какой-то роскошной ткани. Столицей Хазарии был город Итиль на Волге, палаточно-глинобитный, и только царский дворец Сарашен пленные агаряне выстроили из обожженного кирпича. При кагане Обадии хазаре приняли иудаизм, и знать переменила исконные азиатские имена на пришлые с берегов Мертвого моря – вот отчего Исааки, Манасии и Ароны были не редкостью среди военачальников и тудунов; простонародье же звалось по старинке разными Буками, которыми до самого последнего времени стращали русских детей, Атаачами и Элчи. Хазаре имели руническое письмо, выгодно отличались от соседей широкой грамотностью и веротерпимостью, но долго не знали денежного обращения и переплавляли награбленное серебро в женские безделушки. Благодетель наш Кирилл, приспособивший греческий алфавит под особенности славянского языка, во время оно совершил посольство к хазарскому властелину, но что-то сейчас не припоминается, выполнил он свою миссию или нет. Так вот с этим-то государством мы и соседствовали в раннем средневековье; поначалу мирно платили дань, потом началась эпоха хазарских набегов на земли молодого Русского княжества, и русь отвечала соседу тем же. На первых порах силы были очень уж неравны, и вылазки Дира не имели особенного успеха, и даже кончились они тем, что русскую дружину наголову вырезала в сражении при Итиле личная гвардия кагана из наемников-агарян.

Тем временем славянские племена, тяготевшие к Великому Новгороду, которые были обеспокоены междоусобицами и экспансией Киевской Руси после покорения полочан, отправили посольство в скандинавское зарубежье звать на новгородское княжение конунга из норманн. Наши скандинавские соседи в силу еще большей отдаленности от света исконных цивилизаций были в ту пору дичее нас: жили они преимущественно грабежом, и государственность у них намного позже родилась, нежели у восточных славян – Урманское, то есть Норвежское, королевство сложилось только в десятом веке при конунге Харальде Прекрасноволосом, а Шведское явилось в одиннадцатом столетии при Улафе Шетконунге – и христианство было принято позже нашего, и позже нашего развилась летописная литература, право и города. Зато, правда, у скандинавов намного раньше образовались свои парламенты и военное дело стояло на исключительной высоте. Дружина варягов – хирд исчислялась в так называемых больших сотнях, по сто двадцать воинов в каждой, она совершала походы на скоростных драккарах с пестрыми парусами и раскрашенным чудовищем на носу, отличалась неукоснительной дисциплиной и таким боевым азартом, что три-четыре «большие сотни», случалось, покоряли целые государства, а Лейфа Эриксона Счастливого этот азарт привел аж на американские берега, Западная Европа была объята ужасом перед лицом неистовой этой силы и молилась от Лондиния до Массалии «a furore Normanorum libera nos Domine» [2], – ибо при лютой неудержимости скандинавов уже было не на что, кроме как на Троицу, уповать. Вот к этим-то варягам и направили посольство северные славяне с прискорбно известной жалобой, дескать, земля наша велика и обильна, а порядка в ней нет, что, вероятно, по тем временам означало вовсе не отсутствие моющих средств либо беспричинную гибель доброго урожая, а нестроения чисто политического характера, именно отсутствие какой угодно верховной силы, способной пресечь внутриславянские междоусобицы и, главное, киево-русскую экспансию. Многое намекает на то, что речь шла о приглашении или найме варягов для обороны Славии от Куявии, и это, по всей видимости, многократно случалось прежде, равно как и впоследствии случалось неоднократно – и Владимир I Святой, и Ярослав Мудрый, оба наводили на Русь варягов, когда решали вопрос о власти. Почему на это больше всего похоже? Потому что звать монарха из норманнов в положении новгородских славян было бы то же самое, что в положении французов звать монарха из готтентотов, потому что у скандинавов в ту пору только военное дело стояло исключительно высоко, а у славян только оно и стояло исключительно низко в силу ряда случайностей географического порядка, потому что варяги, придя на Русь, первым делом отвоевали у Киева полоцкие земли и посадили там ярла Эдмунда с отрядом, так сказать, пограничной стражи. И вообще я не понимаю, с какой стати историки горячатся, доказывая будто бы призвание варягов – злостная выдумка, унижающая наше национальное достоинство, которую сочинили русоненавистники и классовые враги… Во-первых, варяжский призыв представлял собой чисто военное предприятие, вроде создания регулярных отрядов из немцев при Иване IV Грозном; во-вторых, это была историческая традиция – звать вождей из чужих земель, к которой в разное время прибегали и бритты, и шведы, и устроители Иерусалимского королевства; в-третьих, Рюрик явился в Великий Новгород со всею своею русью, то есть похоже, что русский, славяно-скандинавский элемент преобладал над собственно скандинавским, иначе призванные варяги не ославяиились бы в ничтожно короткий срок – разумеется, в историческом смысле, ничтожно короткий срок; наконец, тут налицо случайность чистой воды, что нашу первую царскую династию основала славяно-норманнская, или норманно-славянская аристократия из руси. Тем не менее с Михайлы Васильевича Ломоносова историки горячатся на этой почве, и вот даже родоначальник отечественной науки перед самой государыней настоял, чтобы была запрещена академическая речь профессора Миллера «О происхождении народа и имени российского», отчего бедняга-немец надолго слег. Почему-то никого особо не занимает, что последний русский монарх был чистокровный германец, а между тем наш первый монарх-варяг и говорил по-славянски, и Перуну поклонялся, и земли наши худо-бедно остерегал. Одно только по-настоящему скверно, как вспомнишь про ту эпоху, ведь это с новгородского посольства к варягам символом русской нации остаются слова – «Земля наша велика и обильна, а порядка в ней нет», как, примерно, лозунг «Свобода, равенство, братство» остается символом для французов

Итак, около 6370 года от сотворения мира, коли мне память не изменяет, на зов новгородских славян откликнулся конунг Юрий, или, если угодно, Рюрик, явившийся с братьями и всею своею русью. Княжение его было смутное и недолгое: при нем был убит посадский Вадим, начато строительство Детинца на берегу Волхова, и во все Рюриково правление то от него бегали новгородцы в Киев, то дружину его прогоняли вон. Умер конунг Юрий, видимо, молодым и оставил по себе малолетнего сына Ингвара, или, если угодно, Игоря, при котором очень долго регентствовал конунг Хольг, – если угодно, Олег, – дядя младенцу-князю по матери, вождь достойный. При этом конунге-регенте, собственно, начинается русская государственность в классическом смысле слова, и много чего коренного при нем устроилось на Руси. Он перестал платить дань хазарам, присоединил к Славии многие земли на юго-западе, уже стариком совершил свой знаменитый поход на Царьград и за всю историю русско-царьградских войн одержал над византийцами самую чувствительную победу. Но принципиальнейшее историческое деяние этого правителя было то, что в 882 году от рождения Христова он объединил Славию и Куявию, создав таким образом могучее восточно-славянское государство. Устроилось это просто: князь Хольг снарядил военную экспедицию, дошел по пути «из варяг в греки» до Киева, зарезал на пристани тамошнего князя Дира, и поскольку дирова Русь новгородской Руси почему-то не оказала сопротивления – предварительный заговор, понятное дело, не исключен – на свет явилось могучее восточно-славянское государство.

По смерти достославного князя Хольга, умершего, как известно, от укуса змеи, русский престол занял князь Ингвар, который уже был далеко не мальчик, и трудно сказать, отчего он мирился с затянувшимся регентством достославного своего дяди. Знаменит князь Ингвар остался тем, что во время одного из двух походов на Константинополь потерял весь флот, сожженный византийскими кораблями-дромонами посредством «греческого огня», то есть смеси нефти, смолы и серы, которая подавалась через своеобразные огнеметы, тем, что впервые сразился с кочевниками-печенегами, внезапно насевшими на наши южные рубежи, да еще ненасытной своей утробой: как опять же известно, князь был убит в землях древлян при попытке взять с этого племени повторную за тот год, неправедную дань. Древляне сами были не рады такому кровавому повороту, и вождь их Мал отправил в Киев два посольства к вдове убиенного князя Хельге – если угодно, Ольге – просить руки, но княгиня одно посольство заживо сожгла, другое заживо закопала и двинулась походом на столицу древлянской земли – город Искоростень. Это был первый поход малолетнего Святослава, Игорева наследника, будущей грозы всех окрестных народов, неутомимого забияки; он тогда был только-только подстрижен – кажется, мальчиков на Руси впервые подстригали в трехлетнем возрасте, в семь лет передавали на руки воспитателям из мужчин и начинали обучать грамоте, в двенадцать отправляли на войну, а по семнадцатому году наступало совершеннолетие, как только русь обложила город, Святослав, собственно, не так давно оторванный от груди, метнул копье меж ушей коня, которое у ног коня и упало – это был знак, сражение началось. Кончилось оно тем, что воевода Свенельд, который командовал хельгиными войсками, дотла сжег город Искоростень, перерезал всех его жителей и с огромной добычей вернулся в Киев.

Во время регентства княгини Хельги совершилось знаменитое ее посольство в Царьград, где она и крестилась в Христову веру. По возвращении в Киев княгиня стала склонять юного Святослава к принятию христианства, но он ни в какую не соглашался, отговариваясь тем, что над ним дружина смеяться будет; да и как же было, действительно, не смеяться удалому русскому воину, если основополагающим постулатом заморской веры считалась любовь к врагу… Князь Святослав тогда, по всей вероятности, уже вынашивал планы захватнических походов, и как только старушка-мать передала ему бразды правления государством, что-то лет за пять до своей кончины, он начал беспрерывную войну против соседей на западе и востоке. Впрочем, его походы были непопулярны среди народа, который главным образом доселе оборонялся, и князя в Киевских землях не полюбили.

Святослав Игоревич, истинный рыцарь своего времени, простецкий и задушевный в общении человек, можно сказать, демократ природного толка, был крепышом небольшого роста с блекло-голубыми глазами; он брил голову, по воинскому обычаю той поры, оставляя на темени оселедец, то есть длинную прядь волос, и носил в левом ухе золотую серьгу с рубином. Как и всякий завоеватель своей эпохи, он был до того жесток, что, взяв приступом Филиппополь – нынешний город Пловдив, пересажал на колья всех его жителей, но с другой стороны, во время морских походов греб наравне с дружинниками, всегда загодя предупреждал противника о вторжении, и ему принадлежит знаменитый клич «Мертвые срама не имут!», которым наше воинство руководствовалось даже и в Великую Отечественную войну. Видимо, русская жизнь при нем была до такой степени романтична, что византийский посол патрикий Калокир, отправленный науськать князя против Болгарии, был совершенно очарован нашим способом бытия и, по сути дела, попросил политического убежища.

За девять лет беспрерывных войн князю Святославу Игоревичу удалось сколотить империю, протянувшуюся от варяжских земель до нижнего течения Волги и предгорий Балканского полуострова. Он присоединил к Руси земли вятичей, покорил ясов и касогов, разгромил Булгарское царство, окончательно сокрушил Хазарский каганат, стерев с лица земли столицу его Итиль, захватил Таманский полуостров, где учредил Тмутараканскую колонию-княжество, вторгся в пределы балканской Болгарии и наголову разгромил войско царя Петра, которого хватил паралич при известии о разгроме, неоднократно побивал армию самого басилевса Иоанна Цимисхия и заставил его платить значительную дань, но в конце концов не выдержал натиска византийцев и с достоинством отступил. На пути в родной Киев, у больших днепровских порогов, во время стоянки на острове Хортица, Святослава Игоревича с малочисленной его ратью настиг печенежский хан Куря, который скрытно вел свою орду берегом Борисфена.

По смерти Святослава Игоревича стряслась на Руси первая междоусобица государственного масштаба, поскольку его сыновья не смогли поделить родительское наследство, то есть империю, то есть власть. Сначала киевский престол занял Ярополк Святославович, а два года спустя его брат Владимир, сын убиенного князя от рабыни Малуши, призвал варягов, частью силой, а частью обманом захватил Киев и сделался государем всея Руси

Будущий Владимир Святой, прямо скажем, начинал худо: по его приказу был убит брат Ярополк, которого непосредственно в великокняжеских покоях кончили ударом по голове, над женою брата он самым жестоким образом надругался, беспощадно подавил несколько племенных бунтов, а досуг свой проводил в беспросветном пьянстве, либо среди наложниц, каковых держал в числе, несоизмеримом с нормальными возможностями мужчины. Однако чем взрослее становился Владимир Святославович, тем больше его увлекали государственные дела. Он основал пограничную службу, укрепил наши юго-восточные рубежи, выстроив целую линию крепостей, бивал печенегов, ходил походом против булгар, но самое главное, – объединил все восточно-славянские племена, так что именно при нем сложилось единое русское государство. И хотя долго еще вятичи, кривичи, радимичи и словене называли себя вятичами, кривичами, радимичами и словенами, а никак не русью, хотя киевский князь оставался для них скорее завоевателем и стяжателем, нежели радетелем и главой, это уже было, как ни верти, единое русское государство.

Чего действительно мудрено было ожидать от женолюба и неутомимого пьяницы, так это двух религиозных реформ, которые последовали одна за другой с промежутком в каких-нибудь девять лет. Сначала Владимир Святославович преобразовал народную языческую религию, вызревшую еще тогда в сознании человечества, когда все арии говорили на предельно родственных языках; князь подсократил многочисленный языческий пантеон, упразднил упырей с берегинями, особенно почитаемых на Руси, и выстроил богов в следующей иерархии: Перун, Стрибог, Дажбог, Макошь, Семаргл, Хоре; напротив своего терема Владимир Святославович учинил капище – это от древнеславянского слова «капь», что значит «изобра-. жение» – то есть нечто вроде храма под открытым небом, где установил шесть истуканов шести богов, которым и ходил поклоняться Киев. Однако по прошествии весьма короткого времени князь вдруг надумал обратить своих подданных в христианство: то ли он решил во что бы то ни стало жениться на греческой принцессе Елене, которую ни за что не отпустили бы в языческую страну, и таким образом породниться с византийскими басилевсами, то ли искал политического сближения с Константинополем, то ли ему понадобилось внедрить благолепное вероисповедание, во всем цивилизованном мире способствовавшее упрочению монархического устройства, то ли его привлекало положение избранника божия, но около 988 года князь Владимир Святославович осадил город Корсунь, крымскую колонию Византии, и послал к басилевсу гонцов с таким воинственным заявлением, либо басилевс отдает за него принцессу Елену, чего ради он и христианство готов принять со всем своим русским племенем, либо он сотрет Корсунь с лица земли. Константинополь предпочел первое, и Владимир Святославович получил гречанку, а Русь – Христа. По возвращении в Киев князь расформировал свой языческий пантеон, а дубовую Перунову капь, голова которой была отделана кованым серебром, повелел сбросить в Днепр, отхлестав плетьми. Ближе к концу своего правления Владимир Святославович искренне проникся христианскими идеалами, и даже до такой степени, что отказывался казнить разбойников и убийц, говоря при этом – «Боюсь греха». Это превращение наводит еще и на ту догадку, что русский человек искони хладнокровно расставался с укоренившимися богами и принимал новоявленных не только безропотно, а пожалуй, и со всем пылом своей души.

По смерти князя Владимира I Святого русский престол перешел к его племяннику Святополку Окаянному, сыну убиенного Ярополка. Этот государь знаменит в нашей истории только тем, что уходил Бориса и Глеба, двоюродных своих братьев, сыновей Владимира Святославовича, которые стали первыми святыми новорожденной нашей Церкви. Святополк Окаянный просидел на престоле четыре года, а затем последний его двоюродный брат Ярослав Владимирович призвал варягов, завоевал стольный град Киев и начал править Русской землей под именем Ярослава Мудрого Кесаря, откуда и пошло великорусское слово «царь».

При этом государе было ликвидировано естественное отставание Руси от западных соседей по континенту. Около того времени, что в Китае изобрели книгопечатание, вовсю назревал раскол христианской церкви на католическую и православную, началось строительство собора Парижской Богоматери, европейские аристократы еще расписывались крестиками, за незнанием пуговиц ходили зашитыми на живую нитку, а их личная гигиена сосредоточивалась на употреблении одеколона, у нас составился свод законов, предусматривающий все мыслимые преступления, вплоть до женских драк, истязания чад родителями и оскорбления словом, грамотность получила такое распространение, что простые горожане переписывались меж собой, уже возникла литература, сложилась мудреная сословная иерархия, просуществовавшая чуть ли не до Петра, и наладились широкие династические связи с европейскими государствами: сам князь Ярослав Владимирович был женат на принцессе Ингигерд, дочери шведского короля Олафа, одну Ярославну он выдал за норвежского короля Гарольда, другую – за французского короля Генриха, и мы, как говорится, поменялись ролями со скандинавами: то наши князья к ним бегали чуть что не так, то теперь скандинавские конунги искали у нас защиты, а малолетний принц Магнус, сын Олафа Норвежского, вообще воспитывался при дворе Ярослава Владимировича, и тут из него выпестовали могучего короля. Наконец, в это царствование были окончательно рассеяны печенеги, и Русь прочно оборонилась от нового неприятеля, половцев, кочевого народа, навалившегося на наше отечество из глухой азиатской тьмы.

По смерти царя Ярослава Мудрого, создавшего самое крупное европейское государство, начинается совсем другая история, которую открывает новый приступ междоусобиц…

И вот едва я мысленно добрался до «нового приступа междоусобиц», как раздался резкий, отвратительный звонок в дверь, и я вздрогнул с испугу, да еще так энергично, что без малого не свалился со своего стула; правда, чашка, которую я все время держал в руках, должен сознаться, выскользнула из пальцев и ударилась о столешницу, но, к счастью, не раскололась – и то спасибо.

– Кого это черт несет? – безразлично спросила Вера и отправилась открывать.

Я отлично знал, кого именно несет черт: бывшего Ольгиного супруга с наточенным топором – и при мысли, что вот он сейчас ворвется и начнет рубать правых и виноватых, во мне все, понятно, похолодело. Каково же было мое облегчение, когда Вера вернулась и объявила:

– Пришел специалист по выведению тараканов.

Действительно, в кухню ввалился необыкновенно крупный мужчина, который, судя по какому-то потерянному и одновременно сосредоточенному выражению глаз, был несколько не в себе, а если и полностью был в себе, то не мог заниматься не чем иным, как только выведением тараканов. Этот человек, которого я уже мысленно окрестил Тараканьим Богом, внимательно-внимательно посмотрел на каждого из нас, как бы обременяя загадкой или вопросом, и, ни слова не говоря, вдруг начал повсеместно расклеивать маленькие таблички: лизнет ее, как почтовую марку, и присобачит.

– Что это вы делаете? – с испугом спросила Ольга.

– Как что?! – переспросил Тараканий Бог то ли с удивлением, то ли с обидой – не разберешь. – Выполняю свои служебные обязанности, за что, между прочим, мне деньги платят! Вы дезектора вызывали?

Ольга в ответ кивнула, но неуверенно, точно для нее это до некоторой степени был вопрос.

– В том-то все и дело, что вызывали! – как-то победно сказал Тараканий Бог. – Вот и в наряде записано: ответственная квартиросъемщица Вера Викторовна Короткая. Кого из вас злой рок такой фамилией наградил?

– Ну, положим, меня, – сердито сказала Вера.

– Французский король Пипин Короткий случаем вам не родственник?

– Не родственник, – сердито сказала Вера. – Теперь позвольте и вам вопрос: вы сюда пришли тараканов выводить при помощи ядохимикатов или расклеивать дурацкие объявления?

– Во-первых, это не объявления, – строго заявил Тараканий Бог, – а специальные заклинания, которые действуют на манер дудочки гамельнского крысолова. Во-вторых, химическая методика давно устарела, и ею пользуются сейчас только разные дилетанты. В-третьих, ядохимикатов нам уже третий месяц не поставляют. В-четвертых, я вообще не понимаю, зачем вам понадобилось выводить тараканов – ведь они, вроде тех же попугаев, милые и безвредные домашние существа! Вы хоть знаете, что их, как тех же попугаев, можно дрессировать?

– В первый раз слышим, – признался я. – А вообще вы сильно преувеличиваете насчет безвредности тараканов. Вот, кажется, у Чехова есть короткий рассказ о том, как технический прогресс явился в русское захолустье: в маленьком городке поставили один-единственный телефон, но в нем немедленно завелись тараканы, и он сломался – а вы говорите, безвредные существа!

– Ну, прямо с царя Гороха у нас бардак, – тихо и грустно сказала Ольга.

– И все же такого бардака, как при большевиках, – поправила ее Вера, – у нас не было никогда. Возьмите хотя бы Великую Отечественную войну: ну, слыханное ли это дело, чтобы на одного убитого захватчика приходилось чуть ли не десять русских, чтобы мы когда побеждали такой ценой!

– Вообще-то говоря, – сказал Тараканий Бог, – мы почти всегда побеждали такой ценой. Возьмем хотя бы Отечественную войну 1812 года: ведь тогда не было ни первого маршала Ворошилова, который в качестве наркома обороны совершенно развалил эту самую оборону, ни тридцать седьмого года, подкосившего нашу армию, ни сумасшедшего осетина у кормила государственного корабля, и об угрозе французской интервенции мы знали задолго, как минимум года за полтора – и, тем не менее, пожалуйте бриться: француз нас до самой Калуги гнал!…

– Да что вы стоите? – перебил я. – Садитесь к столу, раз уж такое дело…

Тараканий Бог подумал-подумал и уселся на табурет. Он немного посидел, а затем добавил:

– Про русско-японскую войну я даже не заикаюсь.

– Чайку не желаете? – спросила его Ольга и как-то несмело взялась за чайник.

– С нашим удовольствием, – сказал Тараканий Бог.

– А как насчет спирта?

– Нет слов!

– Вы что, выпиваете?

– Увлекаюсь. Правда, не каждый день. Однако вернемся к нашим баранам… Это шутка сказать: две тысячи лет как белокожий мир исповедует усмирительные принципы христианства, почти три тысячи лет как желтокожий мир учится жизни в себе у Будды – при этом, отметим, те и другие восторгаются Толстым, Достоевским, Басе, беспроволочным телеграфом, – и вдруг сотни тысяч русских и японцев, как папуасы какие-нибудь, начинают тузить друг друга из-за такой эфемерной вещи, как рынки сбыта!… О чем это говорит?

– Представления не имею, – сознался я.

– Это говорит о том, что не одни только русские – безнадежные дураки.

– Все-таки вы заикнулись про русско-японскую войну, – с улыбкой сказала Ольга.

В ответ на это замечание Тараканий Бог, как говорится, развел руками, давая понять, что-де русско-японская война это такой злободневный пункт, о котором невозможно не заикнуться.

– Дураки, конечно, дураками, – заявил я, – а литература литературой, и никогда эти две категории между собой касательства не имели. Другое дело, что история человечества – не прогресс, не смена социально-экономических формаций, не превращение количества опыта в качество жизни, а вот что она такое: ожесточенная борьба человека против конечной идеи мира. Под конечной идеей мира я подразумеваю умышленное выведение некоего фантастического существа, известного нам под именем хомо сапиенс, которое уже потому есть чудо, прямое чудо, что оно штучно, в том смысле, что оно единственный во вселенной адресат разума и добра. Но отсюда-то и проистекают все наши беды. Физически человек был сотворен из материи, из химических элементов, а дух он получил от адресанта метафизической сущности, идеальной – отсюда наша история есть ожесточенная борьба этих двух сущностей, отсюда наша история есть ожесточенная борьба человека против конечной идеи мира. И действительно: адресант учил его – не убий, напротив, возлюби врага своего, как самого себя, а крестоносцы столетиями вели войны бог весть чего ради, а инквизиция жгла на кострах инакомыслящих, знахарей и душевнобольных, адресант учил – не укради, а церковь веками эксплуатировала честных тружеников и собирала сокровища, те самые сокровища, которые «ржа истребляет, а воры подкарауливают и крадут». Но тогда, прошу прощения, и с коммунистической идеи взятки гладки, потому что на политическом уровне трудно было выдумать более благостную идею…

– Ничего себе благостная идея! – воскликнула Вера с недобрым выражением на лице. – Да ведь коммунизм – это ранжир, это в публичный дом и то строем, это «Кто был ничем, тот станет всем», и души нету как таковой, кругом одна химия, – а вы говорите, благостная идея! Только не убеждайте меня, пожалуйста, что «Капитал» извратили разные негодяи – коммунизм так и родился с необратимым параличом! Вспомните-ка фаланстеры, индульгенцию «Насилие – повивальная бабка истории», ленинскую теорию диктатуры меньшинства против абсолютного большинства, и вам сразу станет понятно, что нечего было, в сущности, извращать…

Я возразил на это:

– Но ведь и христианство – это не только «не убий», «не укради» и «возлюби врага своего», а еще и «кесарю кесарево», «несть власти, кроме как от бога» и «не мир я принес, но меч». Точно так же и в коммунизме: фаланстеры – это одно, а «от каждого по способностям, каждому по потребностям» – это уже будет совсем другое.

Вера спросила с ожесточением:

– А что вы нам всю дорогу навязываете Христа? Что он вам дался-то, не пойму?

– То есть как это?! – в недоумении сказал я.

– Да нет никакого Христа, неужели не понятно, и коммунизм ваш – обман, и Христос – обман!

– Ну, это вы хватили! – сказал Тараканий Бог. – В том-то, милые дамы, и штука, что Христос есть, причем есть, как вода, как воздух, как хлеб, как любое материальное вещество! Я хочу сказать, что даже если его и нет, то он есть уже потому, что нужен; вот он мне необходим, скажем, в качестве организационного момента, и чтобы было кому пожаловаться, и он есть! и он меня питает, как воздух, вода и хлеб! Вы, уважаемая Вера Викторовна, как-то чудно понимаете веру в бога. Вы, наверное, полагаете, что он сидит себе где-нибудь на планете Альфа-Центавра и с тоской взирает на наш бедлам. А бог не то, он совсем не то! Вот если есть на земле двести человек, способных беспричинно творить добро и мыслить безо всякого меркантильного интереса, то это и есть Иисус Христос!

– Между прочим, – заметил я, – мыслили безо всякого меркантильного интереса не только Иоанн Златоуст, но и князь Петр Александрович Кропоткин, и даже князь мыслил себе во вред. А ведь он был коммунистом в смысле конечной цели, он только средства ее достижения довольно причудливые предлагал. Но кто бы мог угадать, что еще при его жизни из анархизма сделают идеологию разгула и грабежа?! Разве можно было предугадать, что постулат «кто не работает, тот не ест», выдвинутый, между прочим, еще апостолом Петром, кажется, в «Послании к коринфянам», на практике даст совершенно непредвиденный результат: никто толком не работает, и все по-человечески не едят… В каком страшном сне могло присниться, что диктатура пролетариата, замысленная как, собственно, абсолютная свобода 99% людей, которые добывают хлеб в поте лица своего согласно завету бога-Отца, во зло 1 % притеснителей и воров, обернется диктатурой партийных мандаринов, концлагерями, возрождением крепостничества и упразднением всяких гражданских прав?! С другой стороны, вы знаете, какие гадости вытворяли первые христиане? Они целенаправленно совершали все мыслимые преступления, от разбоя па больших дорогах до отцеубийства, потому что Христос сказал: «Не праведников пришел я звать, но грешников» – недаром про них написал Тацит, что мерзостями своими они восстановили против себя весь Рим. Нет, дорогие граждане, это не христианство никуда не годится, а люди – олухи, это не коммунизм – злостная утопия, а человек – долдон! И вообще первым коммунистом был Иисус Христос!

– Первым коммунистом, – сказала Вера, – был фараон Джосер, который построил первую пирамиду.

– Нет, – возразил Тараканий Бог, – фараон Джосер, по нынешним понятиям, был троцкистом. То есть большевиком с уклоном в энтузиазм и, так сказать, лагеризацию всей страны. Иначе хрен с маслом он бы построил первую пирамиду.

Я продолжал настаивать:

– Да нет, именно что Иисус Христос был основателем пракоммунистического идеала! Ибо он обещал людям Царствие божие на земле. Да только люди-то, по бесконечной слабости своей, из Христа сделали пугало, а, фигурально выражаясь, в зале ожидания, устроили кровавую мясорубку.

– Но ведь, наверное, все это можно было как-то предугадать? – спросила Ольга так робко, мило и, я бы даже сказал, любовно, что вслед за нервными нашими восклицаниями ее вопрос прозвучал решительным диссонансом. – Ведь если нам известно, что человек любую святыню способен испоганить и извратить, то, видимо, тридцать седьмой год можно было предсказать еще в самом начале века, сразу после II съезда РСДРП?…

– Даже еще раньше, – сказал Тараканий Бог. – По следам Великой французской революции, особенно в связи с заговором Бабефа.

– И даже еще раньше, – заметил я. – Когда Платон свою «Политику» написал.

– Тогда в чем же дело? – спросила Ольга. Я ответил:

– А бог его знает, в чем… Вообще человек – бесконечно загадочное существо, а русский человек в особенности. Конечно, и немцы, скажем, откалывали номера, возьмем хотя бы их Реформацию, но такой воспламеняемости, романтичности и легкомыслия во всей земле не найдешь, только у нас в России. Да что там человек – у нас даже животные не в себе! Вот на позапрошлой неделе мои соседи оскопили по пьянке собственного кота, так что же вы думаете? – бедняга выбросился в окошко с пятого этажа!

– Трудно с вами не согласиться, – сказал Тараканий Бог, – это точно: загадочная мы нация. Приведу в пример мою матушку – ну, до святости легкомысленная старушка! Когда мы еще жили в Тамбове и я только-только начал учиться у одного знаменитого колдуна, сестра моя, Тамара Кирилловна, ненароком приглянулась одному районному прокурору. И стал он ее преследовать, месяца три проходу не давал, говорит, если ты со мной не ляжешь, я всю твою семью раскидаю по лагерям.

И, действительно, через какое-то время он мне из ничего организовал уголовное дело лет так на пять усиленного режима. Тогда Тамара Кирилловна, ангельская душа, навестила-таки этого негодяя, чтобы спасти меня от тюрьмы. Ну, сижу я на кухне, пью горькую третьи сутки, щетиной весь зарос, руки трясутся, до последнего исхудал, а матушка как-то приходит и говорит. «Ты чего это небритый, уж не влюбился ли ненароком?» Это ничего, что я рассказываю такие интимные вещи?

– Ничего, – успокоила его Ольга.

Затрудняюсь определить по какой причине, но нелепый рассказ Тараканьего Бога воротил меня в глубокую старину, которую я копал уже, наверное, битый час, надеясь разрешить для себя вопрос, отчего мы такие бедные, неопрятные, позаброшенные, – видимо, странный анекдот навел меня на какую-то историческую параллель, и я скоро сообразил, на какую именно, у Тараканьего Бога благостная старушка горе приняла за влюбленность, а киевляне в 1113 году приняли евреев за источник своих несчастий. Нет, не так…

Около того времени, что Вильгельм Завоеватель захватил Англию, папа Урбан II призвал христиан к крестовым походам в Святую землю, во Франции только-только вошла в моду поэма «Песнь о Роланде», а на Востоке появились трактаты великого целителя Авиценны, – Русское государство вступило в эпоху междоусобиц, которые привели его к расколу на несколько самостоятельных государств. Однако в самом начале XII столетия Киевская империя не только возродилась на сравнительно короткое время, но и в пространственном отношении значительно раздобрела. Случилось это при Владимире II Мономахе – между прочим, женатом на Гите Гарольдовне, дочери последнего англосаксонского короля – который был рожден от Всеволода Ярославовича и принцессы Марии, чада басилевса Константина IX Мономаха; случилось, можно сказать, вопреки исторической логике, невзначай. В апреле 1113 года взбунтовался стольный град Киев: в результате горожане побили и пограбили множество киевских пудеев, надо полагать, из чисто экономического интереса, поскольку тогдашняя Русь была до такой степени веротерпима и расположена по отношению к инородцам, что даже киевляне имели «своих поганых», то есть булгар, печенегов и берендеев, которые в зимнее время жили лагерем на Подоле, а летом откочевывали за Днепр. И вот перед лицом народной угрозы князья и князьки были вынуждены вернуться к идее единовластья и пригласили на киевский престол Владимира Всеволодовича Мономаха, крупнейший авторитет своего времени, умницу, литератора, тонкого политика и воителя; народ принял его воцарение благосклонно. Тут кстати было бы поразмышлять вот о каком предмете: несмотря на то, что у нас всегда существовала пропасть между простолюдином и самодержцем, в ту пору и князь, и смерд говорили на едином языке, и хлеб ели один и тот же, и одежды носили одинакового покроя, и на поле брани сражались вместе, в одном строю, и поэтому народ вряд ли почитал своих князей высшими существами, а разве что существами иного состава крови, славяно-варяжской, буйной, так что если между ними сложились патриархальные, в своем роде даже семейные отношения, то это немудрено; тем более что эти отношения строились на довольно простой основе – князь оберегал простолюдина с его чадами, домочадцами, имуществом и наделом от нашествия бусурман, а простолюдин за то выплачивал ему дань; и как только нарушался этот неписаный договор княжеской стороной, народ самым бесцеремонным образом восстанавливал справедливость, например, он взял и поднялся с дрекольем на сыновей Ярослава Мудрого, не сумевших в 1068 году остановить нашествие половцев, потребовал от них созыва народного ополчения, а в противном случае грозил поджечь город и всем миром уйти на жительство в Византию; то есть народ не шутя спрашивал со своих вождей и всегда был готов по-свойски их поучить – это не говоря уже о Великом Новгороде и о Пскове, где князей терпели только в силу военной необходимости. Однако со временем начал складываться иной, деспотический стйль правления и, соответственно, характер отношений потомков Рюрика со славянским простонародьем, каковой, так надо полагать, был обусловлен крайним политическим эгоизмом, двойной военной необходимостью, включающей оборону от половецких набегов и междоусобные дележи, а также той загадочной особенностью всякой русской организации, при которой сменный мастер гораздо более министра хозяин и самодур. Как-то так со временем получилось, что князья и князьки вышли у народа из-под контроля, ввязались меж собой в бесконечную неправедную войну и вообще вытворяли, что только заблагорассудится: наводили на Русь половцев и литву, жгли на кострах язычников, как это случилось в 1227 году в Новгороде, на Ярославовом дворе, где были казнены четыре волхва, то есть четыре жреца Перуна, вырезали целые русские города, продавали в рабство тысячи соотечественников, как это неоднократно проделывал владимиро-суздальский князь Андрей Боголюбский, истый христианин, строитель и книгочей. Словом, иссохла и оборвалась пуповина, соединявшая народоводителей и народ, и многочисленные Рюриковичи стали организаторами государственного нестроения, доверенными лицами злого рока; не исключено, что простой русский люд – бессознательный и неугомонный носитель национальной идеи – просто-напросто оказался бессильным перед натиском доблестных искателей престолов, земель, имущества и рабов, как добро обыкновенно бывает бессильно перед злодейством, что этот простой русский люд в конце концов расплевался со своими мелкотравчатыми князьями и впал в спасительную апатию. Но, во всяком случае, ясно, отчего в Киеве благосклонно было принято восшествие на великокняжеский престол Владимира Мономаха, который держал сердце на половцев и слыл поборником единого государства.

При этом монархе, «Которым половцы детей пугали в колыбели, При ком Литва не лезла из болот», как сказано у древнего стихотворца, возродившаяся Киевская империя потеснила соседей на западе и надолго уняла беспокойных половцев на востоке: орда хана Шарукана рассеялась под ударами русского воинства, хан Боняк увел свою рать в Дербент, хан Отрок откочевал в Грузию, и навсегда скрылся за Карпатами хан Татар. Владимир II Мономах умер глубоким старцем, оставив по себе жизнеобеспеченную империю, корону, отороченную соболем, несколько законодательных актов, одно литературное произведение и, в частности, сына Рюрика по прозвищу Долгорукий, от которого мы впервые узнали, что есть такое село – Москва.

В мае 1211 года в нашем небе показалась комета, простояла над Русью восемнадцать дней, и народ воспринял ее как предзнаменование катастрофы; такое случалось и позже, например, шестьсот лет спустя, незадолго до нашествия Бонапарта. Комета не обманула: в тысячах и тысячах верст от русских земель к востоку, в голых азиатских степях, уже сложилось воинственное государство «народа, живущего в войлочных юртах», как называли себя монголы. В шестом месяце 1206 года, года тигра, на реке Ононе собрался курултай монгольских племен, на котором хан Темучин, названный так в честь одного храброго татарского багатура, вождь племени рыжеволосых тайчиутов, сын нойона Есугея и Оэлун из рода олхонутов, был избран главой «народа, живущего в войлочных юртах», под именем Чингисхана.

Впервые о монголах русские услыхали от половцев: неведомый враг, ужасный своей многочисленностью, дикой отвагой и железной организацией, вторгся в половецкие степи и до того напугал нашего старинного неприятеля, что он послал в Киев просить о мире. Новые покорители вселенной возили за собой семьи в кибитках, снабженных огромными скрипучими колесами, лошади у них были маленькие и лохматые, как собаки, питались они преимущественно «белой пищей монголов», то есть разными молочными продуктами, например, сушеным творогом по прозванию хуруг, пили бузу – пиво из проса, носили длинные коричневые халаты, гутулы – сапоги с загнутыми носами и широкими голенищами, а на голове малахаи – большие шапки, отороченные лисьим мехом, тульи которых венчал шарик из сердолика. Они страшно казнили ослушников и врагов, вручную ломая им позвоночник, были вооружены китайскими мечами с круглыми гардами, арканами, луками и длинными копьями с крюком у жала, идя в атаку, они кричали «Урагша!», что значит «вперед» – откуда, между прочим, пошло наше «ура» – и этот боевой клич был якобы пострашней половецкого визга, к которому попривыкли наши бородачи. Их ханы, нойоны и темники заплетали волосы в длинные косы, висящие по бокам, носили сложную одежду, расшитую золотыми драконами, а Субедэ и Джебэ, непобедимые воеводы, совершали походы в подвижных ставках, то есть в юртах, поставленных на колеса, которые тянули до ста волов. На Руси прозвали этот народ – татаре, то ли по имени половецкого хана Татара, особливо ненавистного за дикий его разбой, то ли по имени одного, монгольских племен, бывшего в авангарде. В начале зимы 1237 года четырнадцать туменов татарского войска, номинально руководимого малолетним ханом Бату, внуком Чингисхана от старшего сына Джучи, вторглось в пределы Рязанского княжества, и его встретил один только тамошний князь Юрий Игоревич с десятью тысячами конницы и пехоты. В результате двух татарских рейдов вдоль и поперек нашей земли были покорены и разорены все русские княжества, за исключением Новгорода и Пскова, до которых враг не дошел какой-нибудь сотни верст; тамошний князь Александр Ярославович, правнук Владимира II Мономаха, будущий наш невский и чудский герой, расчетливо предпочел не связываться с татарами и даже пошел в приемные сыновья к хану Бату, не смутившись тем, что названный отец был младше его на четыре года. Впрочем, монголам следует отдать должное: они оставили в неприкосновенности наш государственный строй и только выдавали Рюриковичам ярлыки-лицензии на княжение, из-за каковых те постоянно грызлись промеж собой, и одна «гроза ханского гнева сдерживала забияк», как сказано у Ключевского, они не вмешивались в дела церкви, отнюдь не навязывали нам свою Великую Ясу, законодательство Чингисхана, которое он за безграмотностью продиктовал китайским писцам; в сорок пятом году татаре провели первую в истории Руси перепись населения,. и мы, наконец, узнали, сколько нас, русаков, числом, они обложили нашу страну весьма скромной данью в одну десятую часть доходов, так что от пресловутого татаро-монгольского ига, если как следует присмотреться, только и останется, что несколько карательных экспедиций, бесермены – сборщики налогов, от которых пошло наше уничижительное «бусурмане», да номинальная зависимость от Орды. Пожалуй, больше страдала Русь от своих природных князей, вообще настолько дурно показавших себя в ту драматическую эпоху, что и семьсот пятьдесят лет спустя за них совестно перед миром. Только Василько Ростовский, плененный в 1238 году, материл в глаза Бурундая и ни за благополучия не соглашался служить татарам, почему и был казнен 4 марта в Шеренском лесу, да еще выказал национальное достоинство перед лицом кочевников, которые поклонялись духам перевалов и считали письмо колдовскими знаками, князь Михаил Тверской, зарезанный за гордыню, а прочие рюриковичи настолько сжились с монголами, что охотно женились на ханских чадах, кулачно дрались в Сарае за ярлыки, интриговали друг против друга перед преемниками Бату и наводили татарские отряды на земли своих соседей. Словом, измельчали потомки Святослава Игоревича, доблестного воителя, даже как будто на руку им пришлось нашествие степняков: и без того имея опыт деспотического, так сказать, экстенсивного способа государственного правления, они до того распоясались при монголах, до того укрепились в азиатских своих ухватках, что как будто даже на руку им пришлось нашествие степняков. Видимо, именно в эту пору сложился тип русского государя, который считает единоличную власть высшим политическим идеалом, всех и вся подозревает в покушении на нее и поэтому работает исключительно на поддержание своей власти, а не на вящее государственное устройство, который в условиях перманентной войны полагает вооруженную руку средством решения всех проблем, который ни во что не ставит личность своего подданного и думает только о том, как бы его прижать. И хотя в русских монастырях еще писались и переписывались фолианты самого цивилизованного направления, жило в хижинах и хоромах сознание европейства, уже проник в нашу жизнь чисто саранский дух и, причудливо наложившись на славянскую благостность, со временем вылился во всяческое небрежение, хладнокровное отношение к внешней стороне жизни, целиком подвластной залетному баскаку-карателю и собственному князьку. В общем, как-то сник, пригас, извратился некогда бодрый способ русского бытия, оборвались всуе налаженные связи с 3ападом, и на целые столетья вперед наш народ обречен был вариться в собственном, прогорклом, московско-сарайском соку, зажатый между Золотой Ордой, ливонскими немцами, Литвой, Польшей, так что всего два века спустя в Европе были сильно удивлены, узнав от странствующего рыцаря Поппеля о существовании какой-то Руси, возглавляемой государем, который называется цезарем и контролирует огромные пространства к востоку от Даугавы; германский император Фридрих III от щедрот своих предложил было русскому самодержцу звание короля, но Иван III ему ответил, что-де и без соизволения Запада он, слава богу, помазан править своей отчизной…

В эту минуту я, видимо, краем уха зацепился за какие-то значительные слова, ибо внезапно оторвался от своих дум, как бы пришел в себя.

Ольга пела:

В те дни, когда теснились грезы

В сердцах людей, прекрасны и ясны,

Как хороши, как свежи были розы

Моей любви, и славы, и весны…

Тараканий Бог рассуждал:

– … Из чего мы делаем такой вывод: претензии не к цели, каковая у всех одна, а к средствам ее достижения, которые у всех разные. И монархисты, и христианские демократы, и консерваторы, и социалисты, и коммунисты – все в той или иной мере чают Царствия Божия на земле, только одни стремятся к нему все больше мирком да ладком, а другие непременно путем разрухи. Это, между прочим, дерзкая политическая идея, но в смысле конечной цели партийность никакого значения не имеет.

Я сказал

– Мысль продуктивная, спору нет.

– Именно, что партийность, – продолжал Тараканий Бог, – полная чепуха, поскольку это без разницы, каким путем вы, положим, идете к смерти, социал-демократическим или консервативным. Но, конечно, удивительней всего, что результаты примерно одни и те же. Просто у нас они, результаты то есть, выглядят откровенно нечистоплотными, выпукло безобразными, потому что мы меры ни в чем не знаем, а так – что у них бедлам, что у нас бедлам, разницы в принципе никакой… Разве в условиях демократической избирательной системы германские социалисты не привели к власти Гитлера, который их же вскорости уничтожил? Разве в последнюю воину американские демократы не засадили миллион своих, американских японцев на всякий пожарный случай в концентрационные лагеря? Разве английские консерваторы за два несчастных островка у берегов Аргентины, то есть «за сена клок», как сказано у Шекспира, не посылали на смерть дивизии своих подданных?

– Ну и что из этого вытекает? – заинтересованно спросил я.

– Из этого вытекает, что не одни только русские – безнадежные дураки. И хорошо было бы как-то об этом поставить в известность Запад, довести до них банальную эту мысль.

– Слаб человек, никто и не спорит, – сказала Ольга. – Да дело-то в том, насколько он слаб, в простительной степени или же до потери пульса.

– Это, на мой взгляд, несущественное различие, – заявил Тараканий Бог, – а вот позвольте предложить вашему вниманию одну фундаментальную общность: огромное большинство государственных деятелей, даже из цивилизованных, были на удивление суеверны. То, что Гитлер помешался на астрологии, это еще туда-сюда, но ведь и наш преподобный Сталин был ненормальный на этот счет! Говорят, в разгар коллективизации, в тридцатом году, собрались колдуны со всего Советского Союза в городе Моршанске, что на Тамбовщине, собрались на тот предмет, чтобы договориться, как бы им Сталина извести…

В это самое мгновение раздался звонок во входную дверь; ну, думаю, на этот раз точно явился бывший Ольгин супруг, и мне вдруг припомнился полосатый диван на улице Красных Зорь. Я с отвращением поглядел в потолок, потом на стены, выкрашенные безусловно тюремной краской, потом проследил ржавые водопроводные трубы и сделал досадный вздох. Верно, мои переживания были заметны со стороны, потому что Ольга меня спросила:

– Что это с вами, вам, быть может, нехорошо?

– Уж чего хорошего, – сказал я. – Вот так всегда в России: сидишь и гадостей ожидаешь…

Однако и на этот раз не оправдались мои предчувствия – Вера пришла и провозгласила:

– Ну вот и оценщика дождались, плакала наша мебель.

– Вообще-то я судебный исполнитель, так формулируется моя должность согласно штатного расписания, – сказал, входя в кухню, худощавый мужчина с лицом покойника: оно было у него безжизненного серого цвета, вроде цвета сумерек на исходе, с окостеневшим носом, как бы каменным лбом и фиолетовыми, ввалившимися губами; я уже назвал его Оценщиком про себя, хотя он иначе сформулировал свою должность.

Мы четверо временно замолчали, скованные присутствием постороннего человека, а Оценщик походил-походил по квартире, вернулся в кухню и отчасти разочарованно, а отчасти с возмущением, произнес:

– Позвольте, что ж тут у вас описывать?! Образно говоря, имущества максимум наберется рублей на шесть.

– Чем богаты, тем и рады, – злобно сказала Вера.

Наступила пауза, и, воспользовавшись ею, Тараканий Бог продолжил свою историю.

– Так вот в самый разгар коллективизации, в тридцатом, что ли, году, собрались колдуны со всего Советского Союза в городе Моршанске, что на Тамбовщине, собрались на тот предмет, чтобы договориться, как бы им Сталина извести. Ну, нет никакой мочи наблюдать, как он методически уничтожает сельскохозяйственное производство, – вот они и собрались, так сказать, на симпозиум по вопросу о пресечении сталинской тирании. Сидят в потаенной баньке человек двадцать колдунов изо всех уголков нашей необъятной страны, не пьют, не едят, обсуждают свой колдовской теракт. В конце концов сходятся все на том, что нужно добыть какую-то личную вещь Иосифа Сталина, хоть след его вырезать из земли, и потом уже наслать на него порчу при помощи этой вещи. А надо заметить, что у Сталина тоже были свои колдуны про всякий несчастный случай, поскольку он до того дошел по пути своего исторического материализма, что уже боялся нечистой силы. Только они были не той, как говорится, квалификации и чисто по-советски, то есть спустя рукава, делали свое дело. И вот, значит, является как-то штатный кремлевский колдун к Хозяину и докладывает, что, дескать, по его предчувствию в городе Моршанске собрались вредительски настроенные колдуны, корифеи из корифеев, и думают, как бы им Иосифа Виссарионовича извести…

– Их, конечно, после этого расстреляли? – с живым интересом осведомился Оценщик.

– Ни в коем разе! Напротив, Сталин говорит своему кремлевскому колдуну, дескать, сделай что-нибудь, уйми по своим каналам эту антисталинскую коалицию. Тот в ответ: не могу, товарищ Сталин, не тот уровень профессионального мастерства. Делать нечего, посылает Хозяин в Моршанск самого Генриха Ягоду – шефа энкавэдэ. Прибывает Ягода на место происшествия, находит ту самую злополучную баньку, скромным способом стучит в дверь и, когда ему отворяют, действует по инструкции – падает на колени и голосит: «Отцы, оставьте вы это дело, заклинаю вас от имени мирового пролетариата!» Ну, после таких уважительных слов пошли на попятную колдуны, решили, что бог с ним, с сельским хозяйством, как-нибудь проживем…

– Довольно дурацкие ваши сказки, – с неприязнью сказала Вера.

– Ну почему? – возразила Ольга. – От исторических личностей всего приходится ожидать. Христос вон тоже, говорил-говорил по-русски, а перед смертью вдруг на арамейском заголосил…

– Это вообще бывает, особенно с тонкими натурами, – подключился я. – Например, моя киевская тетка как-то поехала в Польшу по туристической путевке, и очень ей там понравилось улицы переходить. Как только она ступит на проезжую часть, так сразу замирает коловращение автомобилей…

– Вы это уже рассказывали, – перебила Вера.

– Действительно, рассказывал, – согласился я, – видимо, это спирт. Тараканий Бог заметил:

– Спирт, между прочим, ворованный, я это желудком чую.

– С чего вы взяли?! – вскричали Вера и Ольга хором.

– Просто меня ворованный не берет, потому что, как показывает история, все экспроприированное не впрок. От купленного я через пару минут балдею, а ворованного хоть канистру выпью – и ничего!

Наши хозяйки напрасно испугались разоблачения в присутствии судебного исполнителя, тот вовсе пропустил мимо ушей сообщение о принадлежности спирта, поскольку он тем временем формулировал один жизненный анекдот

– У нас в суде, месяца три это будет тому назад, – вдруг заговорил Оценщик, взявшись за подбородок, – случился похожий казус. Прямо заявляю, ни за что мы засудили одного предприимчивого гражданина. Этот гражданин ранней весной арендовал у колхоза «Маяк» четыре гектара пашни и летом выдал, образно говоря, неистовый урожай. Колхоз собирал по сорок – пятьдесят центнеров с га, а этот Эдисон выдал по сотне с лишним. Конечно, обиделся колхоз, в силу того, что какой-то отщепенец, образно говоря, подмочил ему репутацию, и подал на предприимчивого гражданина в суд. Ясное дело, мы его засудили. Восемь лет дали за частное предпринимательство со всеми вытекающими последствиями. Так представьте себе: он после суда принципиально отказался по-русски разговаривать, а стал разговаривать по-английски и даже по-ихнему кассацию написал! Все восемь лет так по-английски и говорил. Чего уж там удивляться, что Христос перед смертью на арамейском заголосил…

– Кстати о Христе, – заикнулся я. – Мне почему-то кажется, что он относится к России с особой, я бы даже сказал, трогательной симпатией…

– Ничего себе симпатия! – с горьким чувством сказала Вера. – Налицо бедная, деградирующая страна, ошалевшая от водки, земля лентяев, писателей и воров, земля беспорядка как способа существования, а вы уверяете, будто Христос к нам относится с трогательной симпатией!…

– Видите ли, у меня имеются на то веские доказательства. Например… в России самая высокая плотность прекрасных женщин на квадратный километр – это первое. Если у нас и есть что-нибудь истинно неземное, кроме литературы, так только наши женщины – это второе. Наконец, в стране все держится на женщинах, от семьи до обороноспособности государства, – это третье. Согласитесь, что коли в лице прекрасного пола России ниспослана такая-то благодать, то это, конечно же, неспроста, то в этом, по-видимому, кроется какой-то знак, некое обещание…

– А я полагаю, – сказал Тараканий Бог, – что Всевышний послал нам прекрасных женщин в качестве компенсации. Видит, что дела в стране идут через пень колоду, ну и сделал в генном коде соответствующую поправку, ведь нельзя же, чтобы все было в России плохо, это уже выходит перебор, надо чтобы что-то было и хорошо…

В этом пункте дискуссии я немного отвлекся, так как поймал на себе… я бы сказал, огненно-нежный взор обеих моих хозяек, и меня обдала теплая внутренняя волна. Когда я пришел в себя, Оценщик говорил, взявшись за подбородок

– Что касается меня, то я придерживаюсь следующей платформы. Христос давным-давно про нас позабыл. Поглядел-поглядел на российские будни и махнул рукой, мол, ну вас к чертям собачьим, живите как знаете, отщепенцы, хоть передушите друг друга до последнего человека. Образно говоря, или бога вовсе нет, или он с нами окончательно расплевался. По-другому я Россию не в состоянии объяснить.

– Хорошо, – сказал я, – а куда вы денете нового человека? Чему приписать нового-то человека, если он не продукт особого внимания Иисуса Христа по отношению к россиянам?! Ведь именно в результате общественного настроения и отсюда всяческого горя, через которое мы прошли по следам Христа, где-то в середине XIX столетия в России народился, так сказать, предбудущий человек, человек решительно не от мира сего, точно так же, как вследствие трехлетних мытарств Сына божьего народился христианин, попиравший земные блага. Или вы это будете отрицать?

– Будем отрицать! – настырно сказала Вера.

– И напрасно, – объявил я. – Потому как очевидно всем, кроме учителей литературы и русского языка: среди нас давно уже водится предбудущий человек, который, гораздо больше среднеарифметического, чадо божье, и уже потому хотя бы что он жив духом, любовью и способен быть даже счастливым на ровном месте, как говорится, из ничего. Ведь у нас даже записной негодяй – неровная, неожиданная натура, ведь он, черт такой, может походя изнасиловать в лифте бабушку, а в лагере станет писать стихи и перечислять зарплату в какой-нибудь детский дом!

– Это точно, – сказал Оценщик, – это в преступных кругах обыкновенное дело, наши урки на все способны…

– Вы бы присели с нами, – обратилась к нему Ольга и вытащила из-под стола пуфик, обитый штофом. – А то неудобно, что вы стоите. Чай будете с нами пить?

– Ну, – подтвердил Оценщик и сел к столу.

Ольга налила ему чаю, пододвинула сахарницу и тихо проговорила:

– Я что-то тоже не верю в вашего предбудущего человека.

– Хорошо! – с горячностью сказал я. – Вот ответьте мне, Ольга: будете вы счастливее оттого, что завтра отремонтируют вашу квартиру, вообще приведут ее в европейский вид?

Ольга ответила честно:

– Нет.

– Ну вот вам и решение всех вопросов, потому что голландец – будет!

– И все-таки, – это уже Тараканий Бог, – многие, ох, многие вопросы остаются по-прежнему без ответов. И знаете почему: потому что «несть ни еллина, ни иудея». То есть если мы договоримся, что национальность – понятие прежде всего этическое, а не этническое, именно что национальность – это некий комплекс ориентиров, ценностей, свычаев и обычаев, то Христос пристально опекает не русских, или евреев, или американцев, а определенный этический тип людей. Иначе говоря, это не русским такая божия благодать, но приближенному человеку, который водится и среди русских, и среди всех прочих народов мира. Вы, наверное, не будете отрицать, что немало русских по этической сути живет в Германии, немцев – во Франции, французов – в Соединенных Штатах, американцев – в пустыне Калахари, а туарегов – в СССР… Вот ведь Паскаль: он же был русский, самого что ни на есть московского разлива был русский, только что по фамилии не Петров!

– Это точно, – сказал Оценщик. – Паскаль был русский, хоть у него фамилия не Петров, а наш районный прокурор – жид! Он именно Петров, Дмитрии Ильич, но в действительности он стопроцентный жид, образно говоря, в синагогу за справкой ходить не нужно.

– Вы что, антисемит? – с легкой неприязнью спросила Ольга.

– Я? Нет… А с чего вы взяли?

– Да как-то словечко «жид» не в чести у нормального человека.

– Ну извините.

Вера сказала:

– Вообще это уже какой-то отпетый интернационализм. В Священном Писании только «несть ни еллина, ни иудея», а у вас вовсе никого «несть», кроме приближенного существа. Это уже что-то слишком по-большевистски. Кстати заметить: чего только не повыдергивали из Библии большевики, и все во вред, потому что «Слышат звон, да не знают, где он».

– В этой связи, – сказал я, – хотелось бы посетовать, что напрасно большевики проигнорировали самую суть христианского учения – любовь к врагу, очень даже зря они ее не взяли на вооружение. Поскольку коммунизм в чистом виде есть продолжение христианства в сфере социально-экономических отношений, то резонно было бы, чтобы они включили в свое учение и любовь. Ибо из ненависти, хоть персональной, хоть классовой, хоть какой, никогда ничего путного не рождалось. Возьмите Солженицына: он ненавидит, он прежде всего ненавидит, и в результате из него получился Герцен для простонародья…

– Солженицына оставьте, пожалуйста, в покое, – с затаенным взрывом сказала Вера. – Он великий писатель, и если вы этого не понимаете, то вы вообще не понимаете ничего!

– Ну не знаю… – сдался я перед лицом Вериного напора.

– Позвольте, позвольте! – вскричал Оценщик. – Кто это вам сказал, что ваш живодерский коммунизм есть продолжение христианства?!

– Нет, товарищи, нас точно в Кресты упекут, – с испуганной улыбкой сказала Ольга.

– Ничего, – продолжал Оценщик, – как говорится, раньше сядем, раньше выйдем… тем более что в Кресты за политику не сажают. А вы, гражданин хороший – не имею чести знать вас по имени-отчеству – заехали не туда! У них диктатура станочников, – образно говоря, краеугольный камень, у них сумасшедший террор – решение всех проблем.

– Это мы уже проходили, – скучно сказала Вера.

– Пустое, я повторяюсь, – уведомил я компанию. – А разве «Легче верблюду пролезть сквозь игольное ушко, чем богатому попасть в Царствие небесное» – не диктатура пролетариата? Разве «Мне отмщение, и Аз воздам», извиняюсь за выражение, не террор? Очень даже диктатура и очень даже террор! Я уже не говорю про то, что до самого последнего времени церковь именем Христа осуществляла жесточайшую диктатуру и проводила террор, который потом был по плечу только большевикам. Сталин, чтобы устранить политических соперников, обвинял их в несусветных изменах и уничтожал – это, конечно, факт. Но ведь и христианнейший Генрих IV из видов самого пошлого обогащения обвинил целомудренных тамплиеров в содомском грехе и спровадил руководство ордена на костер – это ведь тоже факт. Вообще если бы Маркс мог предвидеть, чем кончится это дело, он бы руки на себя наложил. И если бы Христос знал, какую церковь ему построит апостол Петр, он, наверное, просто отменил бы свое учение. В том-то вся и штука, что у человека есть одна гибельная способность, он, как правило, самым превратным образом перерабатывает входящее, то есть инстинктивно, на биологическом уровне борется против конечной идеи мира. Вот даже у коровы на входе клевер, а на выходе навоз, который обеспечивает плодородие; у человека же на входе, скажем, «Пролетарии всех стран, объединяйтесь» или «Возлюби врага своего как себя», а на выходе «Смерть троцкистским выродкам», «Бей жидов, спасай Россию»!

– И все же, надеюсь, вы не будете отрицать, – заговорил Тараканий Бог, – что в основе христианства лежит любовь, а в основе коммунизма в лучшем случае «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!»?

– Обязательно стану! – ответил я. – Потому что этот лозунг имеет такое же тактическое значение, как и Христов призыв «Придите ко мне все страждущие и обремененные, и я успокою вас». Я к чему, собственно, веду… – к тому, что разница между христианством и коммунизмом едва ли не терминологическая, если очистить обе идеи от патины времени и пропасти вредных версий, к которым я причисляю, в частности, ленинизм. С другой стороны, существует между этими идеями еще и разница предметная, так сказать, как между геометрией и землеустройством: геометрия – христианство, землеустройство же – коммунизм. В общем, коммунизм есть практическое христианство в сфере социально-экономических отношений – извините, я, кажется, повторяюсь…

– Ничего, – поддержал меня Тараканий Бог.

– Но ведь тогда это же идеализм чистой воды! – почему-то с испугом сказала Ольга.

– Конечно, – подтвердил я. – На данном этапе – полный идеализм. В сущности, христианство – это религия будущего. Равно как дело будущего и коммунистическое лично-общественное устройство, но коли на земле есть двести людей, способных беспричинно творить добро и мыслить безо всякого меркантильного интереса, коли масса народу безусловно верит во второе пришествие Иисуса Христа, то что нам, собственно, мешает чаять этого самого лично-общественного устройства?… Решительно ничего! Да только слаб человек на веру. Вот, положим, после нашествия хана Батыя наверняка мало кто у нас верил в то, что когда-нибудь возродится русское государство…

Кстати о возрождении русского государства… Около того времени, что началась Столетняя война, французский король стал созывать парламент, уже писал свои сонеты Петрарка, папы из Рима переехали в Авиньон, повсюду в Европе пооткрывались университеты, и арабы впервые применили артиллерию при осаде Алхезираста, в дотла разоренной и запустевшей земле, со всех сторон зажатой между врагами, в самом неприметном ее углу, некогда принадлежавшем боярам Кучкам, вокруг небольшого деревянного городка, который стоял на берегу нерыбной реки Москвы, безо всяких на то причин, а, пожалуй, и вопреки логике, мало-помалу, исподволь, вроде бы как-то даже уныло стало складываться новое русское государство. Первые московские Рюриковичи, еще вассалы великих князей Владимирских, все были Чичиковы в своем роде, то есть личности хваткие, с приобретательской жилкой, прижимистые и политичные до мелкого плутовства. В пику татарам, которые надолго законсервировали русский удельный строй, они начали упорно и кропотливо прибирать к рукам окрестные территории, руководствуясь вовсе не благородными побуждениями исторического порядка, а простой скаредностью, каковая даже малооборотистым людям позволяет сколотить себе капитал. Первый из них – Данила, младший сын Александра Невского, еще силой оружия отнял Коломну у рязанского князя Константина, но его ближайшие потомки уже предпочитали действовать хитростью и рублем. Иван I Калита, не забывший в своем предсмертном завещании ни одного поношенного салопа, подавил восстание тверцев против баскака Чолхана и за это получил ярлык на тверское княжение, а также право собирать для Сарая дань со всей Русской земли, сын его Семен Гордый так очаровал хана Узбека, что был формально поставлен над всеми Рюриковичами, Ивана II Красивого татары уже наделили высшей судебной властью, наследник его – Дмитрий I Донской, еще прежде Куликовской победы, оттягал по суду у смолян Медынь, а сын Дмитрия – Василий I за огромную взятку стяжал в Орде ярлык на Нижегородское княжение, Муром, Тарусу и прилегающие угодья. За такое хищничество и предосудительные повадки невзлюбили Москву в прочих российских землях, до такой степени невзлюбили, что в борьбе против нее все средства были для Рюриковичей хороши; да вот хотя бы в то время как Дмитрий I Донской сражался на Куликовом поле в доспехах простого ратника, князь Олег Иванович Рязанский вел к Дону литву Ягелло, состоявшего в союзе с ханом Мамаем, а двумя годами позже указал Тохтамышу броды через Оку, и ордынцы сполна отплатили нам за куликовское поражение.

Еще наша Русь оставалась на ничтожном положении одного из улусов Золотоордынского государства и русские князья трактовались в Сарае как младшие дети хана, когда между внуком Дмитрия I Донского – Василием II Слепым и его дядей Юрием Звенигородским разгорелась большая Московская война, сопровождавшаяся небывалым разгулом жестокости и коварства. Война эта, длившаяся без малого двадцать лет, прибравшая многие тысячи человеческих жизней, стоившая огромных денежных средств и в конец разорившая землепашца, которому было, конечно же, все равно, кто из внуков Дмитрия Донского займет престол, закончилась около того времени, когда Иоганн Гутенберг изобрел книгопечатание, и ознаменовала собой рождение государства Московия, второго после Киевской империи цельного русского государства. Сын Василия II Слепого – Иван III уже контролировал всю центральную Русь и, в сущности, имел все основания заявить послу германского императора, что-де и без соизволения Запада он, слава богу, помазан править своей отчизной. Тем более что новый князь уже провозгласил себя цезарем, так как вторым браком женился на племяннице последнего царьградского басилевса Софье Фоминичне Палеолог, взял за нею в качестве приданого двуглавого византийского орла, императорские бармы, пару золотых львов, которым изумлялась еще княгиня Хельга, четырех юношей-рынд с дамасскими секирами на плечах, и посему считал себя преемником древнего константинопольского величия. Этот монарх обстроил Москву отчасти на флорентийский лад с помощью Аристотеля Фьораванти, вернул под свое крыло территории, отпавшие было в ходе последней большой войны, вооруженной рукой присоединил Новгород и Пермскую землю, но, главное, положил конец монгольскому игу, перестояв Орду на реке Угре. На этом заканчивается, пожалуй, самый тяжкий период родной истории, включивший в себя 90 междоусобных и 160 внешних войн, бесчисленные моры, неурожаи, и разве что редкой живучестью славянского корня следует объяснить то, что выдюжил наш народ, прошел цел и невредим через этот апокалипсис, вот только он за четыреста лет ни на шаг не продвинулся на пути социально-экономического прогресса, история с географией не позволила, и не было по тем временам в Европе другой такой неустроенной, бедной, темной – словом, больной страны; иноземные путешественники даже не знали разницы между Персией и Россией, вернее, они знали только ту разницу, что в нашей земле не было публичных домов, каковые в Персии платили большие налоги шаху. На одной греко-российской вере держалась тогда страна, – и это обстоятельство заслуживает отдельного разговора, ибо на беду из него выросла строптивая и губительная идея Третьего Рима, земли – наследницы славы Рима первозданного и балканского, идея последней истинно христианской страны, хранительницы светоча Иисусовой веры, осажденной коварными христопродавцами и злыми еретиками. Как в прошлом столетии мы смешили цивилизованный мир, выгодно противопоставляя первобытную крестьянскую общину насквозь прогнившим западным институтам, как в нынешнем столетии пренаивно тешили себя тем, что хоть у нас и плохо с хлебом насущным, зато самое передовое общественное устройство, так и пятьсот лет назад наши бедовые предки от гордыни, оскорбленной превратностями исторического процесса, вооружились идеей национально-государственной замкнутости и противостояния погибшему миру, коснеющему в латинском и протестантском лжехристианстве, по которому плачет ад. Приверженность этой китайской идее нам дорого обошлась: в то время как Запад уходил все дальше и дальше в сторону лучезарной капиталистической перспективы, украшая себя науками, искусствами и комфортом, Русь московская оставалась глубоко средневековой державой, невесть каким образом затесавшейся в новые времена, со своими скифскими бородами, диковинными одеждами, полной невинностью в области изящного и чистого знания, огромным и слабым войском, варварскими нравами, монголизированной аристократией, ничтоже сумняшеся, именующей себя Федьками да Ваньками, холопами государя, способной на кулачные стычки и матерный лай даже на заседаниях государственного совета и до такого предела не имеющей понятия о чести, что когда однажды случилась в Москве дуэль между двумя иноземными дипломатами, обоих высекли на Ивановской площади за попытку смертоубийства; и женщин-то у нас держали взаперти по азиатскому образцу, выводя их только к воскресной обедне без малого в парандже, и мужья отмывались в бане от жен после каждой совместной ночи, а царь московский говорил Рюриковичам: «Пошел вон, смерд» – и демонстративно ополаскивал руки после того, как к ним прикладывались послы государей-христопродавцев. И только то соображение согревало тогда смурную русскую душу, что она есть единственное и последнее вместилище бога на всей земле, что немец, конечно, опрятнее, и всякие заманчивые у него штуки, и лечится он дьявольскими порошками, но зато он человек погибший, потому что не чтит Николая Угодника и по субботам не ходит в баню.

При внуке Ивана III – Иване IV Грозном царское самовластье достигло таких пределов, какие были немыслимы для Европы даже в самые темные времена. В 1547 году, около того времени, что поляк Николай Коперник основал свою гелеоцентрическую систему, в Москве, в Успенском соборе торжественно увенчал себя шапкой Мономаха семнадцатилетний юноша, который жег живьем кошек и ни одной дворцовой девке не давал проходу, который потом свято верил заморским докторам, ловко владел пером, был выдающимся оратором, трепетал перед колдунами, громко пел, когда парился в бане, отлично играл в шахматы, впервые созвал парламент, писал английской королеве Елизавете I: «Я думал ты королева a ты пошлая девка»; не возвращал долгов, создал регулярную армию из стрельцов, по-европейски – аркебузиров, смертельно боялся заговоров и народного гнева, чего ради держал свою казну в Вологде, а в порту Святого Николая – флотилию кораблей на случай побега в Англию, семь раз был женат, мог позволить себе любое политическое хулиганство вплоть до разделения державы на два самостоятельных государства и назначения русским вице-царем выкреста из татар, целиком вырезал население городов, топил в прорубях иудеев, выдумывал необычные казни вроде поочередного обливания жертвы крутым кипятком и ледяной водой, отчего кожа слезала с тела чулком, как-то велел изрубить на куски слона, который не опустился перед ним на колени, изнасиловал, по его собственным подсчетам, тысячу девок и мужних жен, убил в сердцах старшего сына, а младшего сослал в Углич, извел на корню множество боярских родов, учредил службу опричников-особистов, державших народ в постоянном страхе, – и ничего, ни одного заговора не сложилось в царствование этого дикого деспота, не произошло ни одного народного возмущения; императора Павла I, добродушного неврастеника, при котором крестьяне жили, как у Христа за пазухой, потому что он в хвост и в гриву гонял помещиков и создал государственные продовольственные запасы на случай неурожая, – удавили гвардейским шарфом, в царствование беспокойного либерала Александра I Благословенного, который бредил конституцией и принял указ «О вольности хлебопашцев», – образовалось несколько тайных обществ цареубийц, Александра II Освободителя, который упразднил крепостное право и ввел кое-какие гарантии личных прав, – растерзали народовольцы, а при Иване IV Грозном – безмолвствовал наш народ, точно столбняк на него нашел. Хотя, это обстоятельство легко объяснимо тем, что российский люд слишком долго гнули в дугу удельные государи, половцы, монголы, шведы, литва, поляки, великие князья московские, крымчаки, а ведь нам хорошо известно, что ежели зайца бить, да еще регулярным образом, он не то что спички может зажигать, но даже и напротив: единственно на продолжение рода у него и останется куражу. В общем, правление Ивана IV Грозного показало будущим неограниченным владыкам Русской земли, что над этой землей можно безнаказанно измываться как душе угодно – и ничего.

По смерти Ивана Грозного русский престол занял его средний сын Федор, больше всего любивший ездить по московским церквам и трезвонить в колокола. На этом государе первая русская династия Рюриковичей пресеклась, последнего из них, десятилетнего Дмитрия Ивановича, жившего в Угличе, то ли зарезали, то ли он сам зарезался в припадке эпилепсии, а мать его Марию Нагую, последнюю жену Грозного, отравили, но у нее вследствие этого только вылезли волосы и сошли с пальцев ногти, и она еще долго жила в далеком Белозерском монастыре. Земский Собор, наш российский парламент, время от времени созывавшийся со времен Грозного царя, избрал новым монархом костромского землевладельца Бориса Федоровича Годунова, боярина, бывшего опричника, который регентствовал при царе Федоре и фактически вершил государственные дела. В отличие от Грозного царя, царь Борис иноземной медицине не доверял, и когда опасно занемог его первенец, велел напоить младенца святой водой и снести его на ночь в храм Василия Блаженного, отчего тот вскорости и скончался, так как дело было в большую стужу. Сам монарх помер 13 апреля 1605 года, в разгар очередной гражданской войны, которые вошли у нас в обычай после крушения Киевской империи, когда на западе царские войска дрались с русско-польскими отрядами Лжедмитрия I, а на востоке поднялись казаки «царя Петра», якобы сына Федора, в действительности умершего бездетным. То есть сразу два самозванца выдвинулись на Руси, и так впоследствии эта традиция привилась, что последним самозванцем был претендент на личность убиенного в Екатеринбурге цесаревича Алексея. Это вышла своего рода политическая новация, которой мы изумили бы Западную Европу, кабы ей до нас было дело; позже мы дали миру политический терроризм, научную анархию, массовую эмиграцию революционно настроенной молодежи, но творчество в этой сфере началось именно с самозванства, развившегося из недостатка почтения к новой династии, исключительной вероспособности русского общества, любви к переменам, чрезвычайной распространяемости разных нелепых слухов и еще той разновидности русского характера, которому заурядная жизнь отвратительна как нежизнь, и любой ценой требуется выйти из ряда обыкновенного, чтобы уж либо грудь в крестах, либо голова в кустах.

Сын царя Бориса – семнадцатилетний Федор II правил всего с полгода и по приближении к Москве армии Лжедмитрия I, который не смог бы продвинуться столь далеко, если бы его не поддерживала боярская оппозиция, был задушен в своих покоях. На русском престоле его сменил сын бедного галицкого дворянина, беглый монах кремлевского Чудова монастыря Григорий Отрепьев и в самое короткое время приобрел среди москвичей широкую популярность. Это был человек странного поведения и характера он держал себя как природный царь, но только не рюриковской закваски, ибо не был мстителен и жесток, – видимо, самозванец и сам в конце концов уверовал в то, что он царевич Дмитрий, избежавший смерти при углическом покушении, во всяком случае, Мария Нагая, нарочно привезенная из Белозерска, признала в нем своего несчастного сына, – он был прост, вежлив до недоумения, лично занимался обучением войск, развивал в Боярской думе отчаянные планы цивилизации России и вообще был осуждаем только за то, что не спал после обеда по национальному образцу, и если бы не разбойные деяния польских соратников, то царствовать бы ему до скончания его дней, но 17 мая 1606 года, во время восстания Москвы против разбойной шляхты, Лжедмитрий I был изрезан, забит ногами, сброшен наземь примерно с высоты четвертого этажа, и те самые москвичи, которые не так давно артельно мочились в раскрытый гроб царя Бориса Федоровича Годунова, исторгнутый из Архангельского собора, трое суток таскали труп самозванца по столичным магистралям и площадям. Затем последовала откровенная польская агрессия, I Крестьянская война, Земский собор, избравший новым царем боярина Василия Шуйского, явление Лжедмитрия II, Тушинского вора, свержение Шуйского и пострижение его в монашеский чин, боярское правительство, пригласившее на московский престол польского принца Владислава, чтобы путем русско-польского компромисса положить конец Смуте и по старинке мирно грабить трудовой люд, потом первое народное ополчение братьев Ляпуновых – одним словом, в который раз настали на Руси последние времена. Когда государство уже расшаталось до полной анемии всех политических институтов, в Нижнем Новгороде сложилось народное ополчение, возглавленное купцом Мининым и князем Пожарским: это ополчение разбило поляков под стенами Новодевичьего монастыря, выгнало их из Москвы вместе с Тушинским вором, которого вскоре умертвили в Калуге, и таким образом восстановило русскую государственность. Зимой 1613 года в столице открылся Земский собор, чтобы избрать окончательного царя; таковым стал юный Миша Романов из боярского рода Кошкиных, сына патриарха московского Филарета; выбор на него пал, во-первых, потому что он был внучатым племянником Иоанну Грозному, во-вторых, потому что отец молодого монарха был умудренный в политике человек, в-третьих, потому что новый царь был мальчик покладистый, тихий, благообразный и, следовательно, в высшей степени угодный властолюбивой московской аристократии. При этом государе, кажется, окончательно и бесповоротно сложился тот принцип отправления государственной власти, когда таковая приобретает самодовлеющее значение, то есть функционирует не в интересах нации, а ради поддержания жизни в самой себе, когда она работает в узколичных и прямо корыстных целях тупого, алчного, необразованного чиновничества, недаром говаривал император Николай I, что-де Россией правят столоначальники, а вовсе не император. Всеконечно, этот принцип отправления государственной власти не сулил благосостояния, законности и порядка, а сулил потоп злоупотреблений, бестолковщины и всякого воровства.

Царь Михаил Федорович сидел на престоле тридцать два года, и восемь месяцев. За это время он проиграл войну шведам, которые отобрали у нас прибалтийские земли, и полякам, которые отторгли Смоленск и приднепровские территории, учредил министерство финансов, повесил двух казацких старшин, заточил в монастырь Марину Мнишек, приказал отравить сына Дмитрия, чтобы ему ненароком не достался престол, так как характером он слишком пошел в Иоанна Грозного, закрепил рабовладельческую систему, сослал князя Хворостинина в Кирилловский монастырь за чтение латинских книг, опыты в стихах и прозе, критическое направление ума и еще за то, что он без просыпу пил всю Страстную неделю, наконец, первый Романов распространил на Руси чайное зелье – больше в это царствование ничего заметного не случилось. И вот около того времени, что был изобретен микроскоп, умер Уильям Шекспир и родился Барух Спиноза, уже были совершены первые кругосветные путешествия, в Голландии сложилась буржуазная республика, а Францией заправлял утонченный поп Ришелье – Россия представляла собой огромную, едва управляемую страну, вывозившую за рубеж продукты деятельности природы и ввозившую продукты человеческого труда, употреблявшую на нужды царского двора чуть ли не пятую часть бюджета, а все прочее – на войну, монополизировавшую продажу спиртных напитков и под страхом торговой казни запрещавшую антиалкогольную пропаганду; это была единственная, так сказать, недоевропейская держава на всю Европу, которая платила дань крымскому хану и каждую весну с тревогой вглядывалась в треклятый Муравский шлях, избранный крымчаками для кровавых своих набегов, которая всякий десятый год страдала от страшных неурожаев, которую настолько обкорнали воинственные соседи, что западная граница шла уже за Можайском, а южная – за Ельцом, и все же она по-прежнему жила идеей Третьего Рима, последнего пристанища чистого христианства на всей земле. Причем народ, как водится, безмолвствовал, правительство, видимо, полагало, что прискорбное состояние России – это так уж от бога дадено, и пытаться ее устроить, подвести под общеевропейский знаменатель – только лукавого тешить, а русский монарх, как ни в чем не бывало, принародно выдавал себя за живого бога, но в узком кругу вельмож оставался смирным молодым человеком, не претендующим ни на что. Любимым его занятием называют разбор доносов; поди, каждый день сиживал молодой царь в жарко натопленной горенке и внимал…

– Из Архангельска пишут, де, пристав Курицын присвоил пятнадцать рублей и тридцать копеек с полушкой, отпущенные казной на корм посольству голштинского государя, отчего твоей царской милости вышло перед послами бесчестье, а тот пристав Курицын в воровстве своем не сознался даже и на дыбе, битый кнутом нещадно. Доподлинно известно, что означенный пристав передал те деньги на хранение пономарю Богоявленского прихода. Это ум расступается, до чего бесстрашный у нас народ! Далее… На Москве объявился слух, будто бы некая ворожея именем Ульяна, а родом невесть откуда, наводит по воздуху и прочими воровскими приемами порчу на всякого человека, и будто бы твоей царской милости конюх Иван Петров подговаривал ту ворожею вынуть из земли след твоей царской милости для учинения тебе порчи, как ты, государь, на прошлой неделе велел выпороть означенного конюха за то что он по будням таскает рубаху из кумача…

Из Зарайска сообщают: тамошний воевода боярский сын Пенков запер в погребе старшину гостинной сотни Емельяна Синькова, а сам каждый день ездит к жене того старшины Варваре и склоняет ее к блудному беззаконию…

– А сакмы[3] нынче не видно на рубежах? – может быть, поинтересуется государь.

– Про сакму ничего не пишут…

В прихожей опять зазвенел звонок, причем на этот раз так настойчиво и тревожно, что стало предельно ясно: явился-таки бывший Ольгин супруг вершить кровавое свое дело; Ольга бесстрашно отправилась в прихожую открывать, но слышно было, что она не впустила грозного гостя, и только минуты две доносилось как бы восторженное бубнение. Затем Ольга вернулась к нам в кухню и сообщила.

– Пришел, сукин сын, чтоб ему пусто было!

– Очень пьяный? – спросила Вера.

– Не то слово, подруга, – в дым!

Тараканий Бог поинтересовался у наших хозяек, кто пожаловал и зачем, а я, спустя некоторое время, спросил пересохшим горлом:

– Этот тип как-то вооружен?

– А вот мы сейчас узнаем, – ответила Ольга и сделала выжидательное лицо.

Не прошло и минуты, как выяснилось, что Ольгин разбойник вооружен, и, по всей видимости, именно топором, поскольку на входную дверь посыпались удары то глухие, наверное, обухом, то, если так можно выразиться, острые, гадательно, острием, и с потолка посыпалась штукатурка.

– Дверь-то выдержит? – нервно спросил Оценщик.

Вера сказала:

– Дверь-то выдержит, а вот за потолок я, граждане, не ручаюсь.

И все с опаской посмотрели на потолок.

Бывший Ольгин супруг еще довольно продолжительное время бодро рушил входную дверь, но постепенно удары топора становились все перебойчивее и реже, а вскоре мы настолько к ним притерпелись, что как-то невзначай возобновился давешний разговор.

– В общем, так оно, по всей видимости, и есть, – рассуждал Тараканий Бог, – именно что христианство с коммунизмом находятся в самой тесной связи и, безусловно, обеспечивают друг друга, вернее, обеспечивали бы, если бы имели место чистое христианство и истинный коммунизм. Конкретнее говоря: человеку, сознательно либо бессознательно стремящемуся исполнять заветы Иисуса Христа, и в голову не придет расправиться, скажем, с эсерами путем физического воздействия; с другой стороны, коммунист, вольно или невольно сознающий вторичность руководящей идеи, всегда будет действовать, опираясь на изначальные христианские ориентиры. Вот только хорошо бы лозунги поменять. «С Христом в башке, с наганом в руке» – разумеется, не годится. «С Христом в башке» – это бесспорно, однако что в руке-то, в руке-то что?!

– Да ничего, кроме нагана, и быть не может, – с недоброй улыбкой сказала Вера. – Как только у нас начинается борьба за правое дело, то сразу подай наган. А, вообще говоря, вы уже третий час пытаетесь соединить то, что, хоть тресни, несоединимо.

– Эх, голубка, – сказал Оценщик, – все-то соединимо, вплоть до гения с злодейством.

– Совершенно справедливо! – поддакнула ему Ольга. – Наполеон соединил «Свободу, равенство и братство» с завоевательными походами, шведы – частное предпринимательство и социализм, Фидель Кастро – бедность и первоклассную медицину.

– Во всяком случае, в России все абсолютно соединимо, – уточнил я; – например, непроходимая глупость и пылкая любовь к родине, высокие идеалы и терроризм. Наконец, в наше мрачное безвременье прекрасно соединились повальное, я бы сказал, всенародное воровство и та стилистика истинно русской жизни, которой только приходится изумляться. Ведь у нас, у русских и не совсем, что ли, русских, давно образовался внематериальный пласт жизни, совершенно особое бытие, практически недоступное прочим нациям, и оно прекрасно, оно до того прекрасно, что им следует гордиться, как гордятся курсом английского фунта стерлинга, канадскими урожаями зерновых, головокружительной карьерой и дворянским происхождением. У нас же женщины целыми днями поют под гитару, им нечего на ноги обуть, а они поют! У нас с полчаса поговоришь с каким-нибудь оборванцем, и можно со спокойной душой подниматься на эшафот! У нас тертые мужики способны плакать по пустякам, женщины стоять насмерть за своих «олухов царя небесного», нищие подавать милостыню, мотористы оспаривать Фейербаха! И все оттого, что мы люди, мы слишком люди, даже до неудобного, и душа-то у нас такова, что можно ее пощупать, и болит она кстати и некстати натурально, как голова.

– Ну, я прямо сейчас, как это говорят… прослезюсь, – ядовито сказала Вера и вдруг, действительно, прослезилась.

– Вот я вам сейчас расскажу один интересный случай, – вступила Ольга, – который свидетельствует о том, что у нас и вправду захватывающая жизнь, в том смысле, что она может захватить даже человека с дипломом Гарвардского университета. Подружка моя, Маринка Кухаревская, познакомилась на какой-то выставке с послом небольшой островной державы. Удивляться тут, в общем, нечему, потому что, во-первых, Маринка живет в Москве, во-вторых, этот посол ни одной выставки не пропускал, в-третьих, девка она – атас. Ну, значит, познакомились они, и завязался у них роман. Но что-то по дипломатическим приемам он ее особенно не водил, а все больше таскался к Маринке в гости. И как он к ней ни зайдет, вечно у нее на кухне торчат бородатые мужики, которые поют сугубую ектению, налегают на водку и толкуют о мировом значении русской мысли. Хотите верьте, хотите нет, а мало-помалу втянулся посол в это времяпрепровождение и водку пил безудержно, и сугубую ектению вместе со всеми пел – ему даже отдельную партию отвели, – и рассуждал о мировом значении русской мысли. И что особенно приятно, он необидчивый был мужик. Маринка ему говорит: «Всем ты, парень, хорош, одеваешься, упакован, как шах персидский, а души в тебе с гулькин нос. Сравнительно с русским бичем, тобой гвозди полагается забивать». «По-моему, – говорит посол, – это у вас белая горячка, а не душа». Маринка в ответ: «По-вашему, может быть, и белая горячка, а по-нашему – нормальное утонченное существо». В общем, дело дошло до того, что он у Маринки неделями пропадал, и даже через какое-то время его можно было встретить в пивном баре на улице Богдана Хмельницкого, и даже он один раз угодил в вытрезвитель – вот до чего дошло, то есть он фактически сбичевался. Мужики ему уже прямо предлагали попросить политическое убежище…

– Ну, и чем кончилось это дело, – спросил Оценщик, – поженились они потом?

– Какой там, поженились!… В конце концов этого посла объявили персоной нон грата и с позором выдворили из страны.

– Печальная история, – сказал я.

– Уж куда печальней, – согласился со мной Оценщик. – Только меня смущает этот, образно говоря, индифферентизм. Ведь нужно было как-то бороться за свое чувство!

– Ну что ты с ними будешь делать! – вскричала Вера. – И тут у них не обходится без борьбы! Да поймите вы, наконец, остолопы, что как только у нас начинается борьба – хоть за урожай, хоть за мир, хоть за всеобщую грамотность – то сразу пиши пропало! До семнадцатого года народ худо-бедно питался, судака за рыбу не считал, про очереди понятия не имел, но как только началась борьба за светлое будущее, то тут вам сразу и продовольственные карточки, и смертный голод на Украине, и спецраспределители, и торгсин!…

– Я уже не касаюсь того, – сказал Тараканий Бог, – что ради светлого будущего народа большевики вырезали его лучшую половину. Ну вот зачем они в январе восемнадцатого года расстреляли рабочую демонстрацию?!

– Тут-то большевиков как раз можно понять, – задумчиво сказал я, – ибо исходили они из мирового опыта революций. С прекраснодушной Парижской коммуной что сделали в 1871 году? А перестреляли на кладбище Пер-Лашез всех до последнего человека!

– Странно только, – вмешалась Ольга, – что большевиков ничему не научила диктатура Робеспьера, который – то есть Робеспьер – поплатился головой за свои варварские ухватки.

– Как раз диктатура Робеспьера их многому научила, – заметил я. – Робеспьер казнил по сто человек в день, и поскольку это число привело его к краху, большевики решили, что нужно казнить по тысяче. Интересно: а вообще, в принципе может обойтись революция без этой азиатчины и прочих кавалерийских выходок против элементарного чувства меры?!

Оценщик сказал:

– С точки зрения научного коммунизма, это уже получается, образно говоря, вредный идеализм, гнилая интеллигентщина получается, а не учение о победе пролетариата. Научный коммунист нам скажет: где же это видано, чтобы эксплуататоры без боя отдали власть? Дескать, ничем не улестишь буржуазию, никакими заповедями господа нашего Иисуса Христа, дескать, тут лишь на слово товарища маузера приходится полагаться…

– Да ведь в том-то вся и штука, – продолжал я, – что гражданскую войну начали не обобранные эксплуататоры, они-то по неизвестной причине почти смирились…

– Они, наверное, потому смирились, – перебила Ольга, – что сто лет ждали эту самую революцию, с восстания декабристов, да и сами, как это ни чудно, на нее работали, кто делом, кто словом, кто просто неприязнью к российскому бардаку.

– Очень может быть, – согласился я. – Так вот, гражданскую войну начали отнюдь не обобранные эксплуататоры, а сами революционеры, только иных мастей. Первый наш вандеец, атаман Каледин, как раз застрелился, а эсеры подняли восстание на Волге и совершили покушение на Владимира Ильича, из-за чего и разгорелся весь этот сыр-бор на целых четыре года! А ведь если бы не дикая политика военного коммунизма, не срамной казус с Учредительным собранием, где у эсеров было подавляющее большинство, не отмена свободы слова, с которой сжились уже даже крайние консерваторы, не поголовный отстрел петроградского офицерства, не беспардонные реквизиции, не матрос – министр иностранных дел, то, может быть, страна более или менее безболезненно вросла бы в социализм?… Да и что уж в нем, действительно, такого превратного, чтобы он не вязался с естественным порядком вещей? Ведь это когда Иванов с Петровым втыкают с утра до ночи, а Сидоров только подсчитывает барыши – не совсем нормально с точки зрения справедливости; когда же Иванов, Петров, Сидоров вкалывают как могут и получают то, что они заработали – вот это как раз нормально! Ну правда: чем нехорош социализм по идее, так сказать чистый социализм?!

– Да тем он и нехорош, – строго сказала Вера, – что никакой, ни чистый, ни дезинфицированный, ни самый что ни на есть стерильный социализм невозможен помимо предельной концентрации власти, а отсюда, граждане, и разбой.

– Какой-то прямо заколдованный круг получается, – с печалью в глазах сообщила Ольга. – Наверное, правы азиаты: благо достижимо только внутри себя…

Тараканий Бог сказал, обратившись к Вере:

– А почему вы считаете, что социализм невозможен помимо предельной концентрации власти, уважаемая Вера Викторовна?! Ведь социализм – это общинность, говоря по-русски, полная децентрализация, конфедеративность снизу доверху и коллективная собственность на средства производства, заметьте, не государственная – коллективная, как семейный автомобиль. А предельная концентрация власти нужна не тому, кому нужен социализм, а тому, кому нужна предельная концентрация власти.

– Вот именно! – сказал я. – До 1917 года у нас широкая общественность слыхом ни слыхивала ни про марксизм, ни про коммунизм, ни про его первую стадию – социализм, который невозможен помимо предельной концентрации власти, и, тем не менее, эта власть была предельно концентрирована, да еще в самом хамско-фашистском смысле. Деспотическая цензура – раз, беззаконие – два, огромный полицейский аппарат – три, подавление инакомыслия – четыре, гвардейский полковник на всесоюзном престоле – пять…

– На всероссийском, – поправил меня Оценщик.

– Ну да, конечно, на всероссийском, – уступил я.

– Это вы все выдумываете, – раздраженно сказала Вера. – Император Николай Александрович на трех языках говорил, а ваш преподобный Леонид Ильич и по-русски говорил через пень-колоду.

– Вот это мило! – воскликнул я. – Разве государственная церковь не отлучила Льва Толстого за своеобразное понимание христианства? Разве Александра Ульянова не повесили всего-навсего за намерение? – при том, что офицерика, стрелявшего в Брежнева, всего-навсего упекли в сумасшедший дом. Разве Марии Спиридоновой не выбили на допросе глаз? Стало быть, дело не в коммунизме, а в государственной традиции, может быть, даже в химическом составе крови российских рабов и рабовладельцев.

После этих моих слов наступило временное затишье. Даже слышно было, как шуршат тараканы в мойке, на которых, возможно, навели панику расклеенные таблички, и как Оценщик мелко сучит ногой. Молчание прервал Тараканий Бог; он спросил, обратившись к Ольге:

– А что это супруга вашего не слыхать?

– Видимо, притомился, – последовало в ответ. – Но вы не переживайте: он сейчас передохнет и снова станет ломиться в дверь.

Оценщик ни с того ни с сего сказал:

– Говорят, что самые жестокие рабовладельцы – это бывшие рабы.

– А самые верные жены, – добавила Ольга, – бывшие проститутки.

Вера спросила:

– Проститутки-то тут при чем?

Ольга пожала плечами и вдруг запела:

Сидишь, беременная, бледная,

Как ты переменилась, бедная.

Сидишь, одергиваешь платьице,

И плачется тебе, и плачется.

За что нас только бабы балуют

И губы, падая, дают…

На этом стихе Вера взялась подтягивать, но я как раз загорелся одной пресоблазнительной мыслью, и поэтому самым бесцеремонным образом перебил певуний:

– А вот давайте прикинем, что было бы, как бы сложилась жизнь, если бы большевики с самого начала взялись за дело христолюбиво?

– Как это, христолюбиво? – спросил Оценщик, медленно выкатывая глаза.

– Ну, не на половецкий лад, а цивилизованно, в меру возможного по-хорошему, как завещал Христос.

– Да не могли они взяться за дело христолюбиво, – сказала Вера, – на то они и большевики!

– Конечно, не могли, – согласился я. – Потому что люди подобрались в РКП(б) по преимуществу неинтеллигентные, однобоко образованные, грубо религиозные. И как следствие – узкие, нетерпимые, жестокие да к тому же отчаянные идеалисты. Но нам-то что мешает взяться за дело христолюбиво?…

– Не понял?… – сказал Оценщик.

– А ведь, в сущности, ничто не мешает, – ответил на мой вопрос Тараканий Бог и удивился, точно сделал значительное открытие.

– В том-то вся и штука! – воскликнул я. – Если мы действительно граждане своей родины, если мы веруем, что общинность, или коммунизм, есть действительно то самое светлое завтра…

– После-после-послезавтра, – поправила меня Ольга.

– После-после-послезавтра, к которому законосообразно устремлено человечество, то ничто не мешает нам основать партию христианских коммунистов – христиан-коммунистическую партию Советского Союза, если сформулировать ее по общепринятому образцу.

Наступила некоторым образом вопросительная тишина, чреватая разрядкой, может быть, даже комической, и как раз в эту самую, с моей точки зрения, достаточно торжественную минуту ненормальный Ольгин супруг принялся снова ломиться в дверь.

– А зачем? – как-то вяло спросила Вера.

– А ни зачем! – ответил ей Тараканий Бог. – Так просто, чтобы совесть была чиста. Лет через пятьдесят, уважаемая Вера Викторовна, спросит ваша внучка: а как ты, бабушка, боролась против тоталитарного режима и боролась ли вообще?

– А мы боролись, – с подъемом сказала Ольга. – Мы за квартиру принципиально не платили и таким образом противостояли всему этому чингисханству.

– Ну, это, положим, курам на смех. Другое дело, если бы вы в ответ: я была членом партии христиан-коммунистов, и поэтому совесть моя чиста!

– Я что-то не пойму, – несколько ехидно сказала Вера. – Вы же еще час тому назад утверждали, что партийность – полная чепуха…

– Так ведь это какая партийность? Которая предполагает практическую деятельность разной интенсивности во имя одной и той же конечной цели. А мы будем партия веры! Потому что и христианство есть дело веры, и коммунизм тоже есть дело веры. Социал-демократы пусть национализируют транспорт, борются с консерваторами, налаживают социальную защищенность, а мы будем исключительно верить в Царство божее на земле.

– Вот именно! – сказал я. – На самом деле партии существуют вовсе не для того, чтобы кромсать и коверкать жизнь, а для того чтобы объединять людей – ну, вот как церковь объединяет людей, – которые одинаково понимают назначение человека и конечную цель исторического развития, которые в той или иной степени отвечают этому назначению и желают способствовать законосообразному ходу дел. Вот мы как христиан-коммунисты осознаем, что общинный строй, или коммунизм, есть цель исторического развития, но это отнюдь не означает, что нам нужно немедленно браться за топоры. Большевики потому-то и погорели, что они стремились за шиворот перетащить человечество через пятьсот лет естественного развития, через естественное отмирание эксплуатации наемного труда, национальных предрассудков, товарного рынка, собственничества и прочих болезней роста.

– Ну, это еще ничего, – объявила Ольга и сделала легкий вздох. – А то я думала, и вправду нужно будет браться за топоры.

– А ведь все равно посадят! – чуть ли не с восторгом сказала Вера.

– Могут и посадить, – подтвердил Тараканий Бог. – Но ведь тут что льет воду на нашу мельницу бывают такие времена, когда порядочному человеку место исключительно за решеткой.

– В таком случае, – продолжила Вера со спокойствием обреченного, – не грех и отсидеть какой-то разумный срок. Тем более, а что, если потомок и вправду спросит: «Ты зачем, старая, довела до ручки советское государство?». Ведь им как-то нужно будет смотреть в глаза…

Я повернулся к Оценщику, который нервно крутил в руках чайную ложку, и строго его спросил:

– А вы что молчите, как истукан?

– Я думаю, – был ответ.

– Чего тут думать-то, нечего тут и думать, все ясно как божий день! Для дураков христиан-коммунизм это гибрид кролика и удава, для ребят из Большого дома – опасная ересь, подрывающая государственные устои, а для порядочного человека – последняя и единственная зацепка. И даже дело обстоит еще проще: если бог есть – все будет хорошо, если бога нет – страна идет к погибели, – выбирайте!

– А-а, хрен с вами! – сказал Оценщик. – Образно говоря, за компанию и жид удавился!

– Опять вы за старое! – выговорила ему Ольга.

– Ну извините.

– Да нет, пожалуйста…

– Манифест-то будем писать? – деловито спросил Тараканий Бог и по-писарски потер руки.

– Без этого никак нельзя, – ответил ему Оценщик. – И манифест писать надо, и прочее, что полагается, чтобы все было как у людей. Ну, у кого почерк хороший?

Ольга сообщила:

– У нас есть пишущая машинка.

– Во дают! – воскликнул в сердцах Оценщик. – А чего же вы ее не предъявили, когда я оценивал ваше возмутительное имущество?

– Так, на всякий случай. Как сердце чувствовало, что жизнь еще не кончена, что кое-что еще ожидается впереди.

С этими словами Ольга вспорхнула, легкая, как птичка, со своего стула и через минуту водрузила на кухонный стол пишущую машинку. Потом она заправила в каретку лист папиросной бумаги и занесла над клавиатурой нежные кисти рук.

Вера сказала:

– А мое сердце чувствует, что из этой затеи не будет проку. Потому что у нас любые затеи, даже из благородных, дают в результате базар-вокзал.

Я подумал: что-что, а уж это точно. Вот в 1662 году царь Алексей Михайлович Тишайший пошел на прямо революционный шаг ради упорядочения финансов – выпустил медные ассигнации, ходившие по цене привычного серебра, однако князь Илья Милославский, ответственный за эту финансовую операцию, в видах наживы накупил по себестоимости несколько пудов меди и пустил ее в обращение: естественно, курс рубля резко пал, цены выросли, и грянул… Нет, не так…

Около того времени, когда к западу от Смоленска уже оформились все основные теперешние науки, во Франции правил Людовик XIV, король-солнце, дававший в Версале ослепительные балы, в английском парламенте боролись за власть либералы и консерваторы, писал свои комедии Жан-Батист Поклен, взявший себе псевдоним – Мольер, выдвинулась Амстердамская фондовая биржа, вошли в моду накладные букли, камзолы и широкополые шляпы со страусиными перьями – российская государственность переживала тяжелый кризис. Слишком затянулось русское средневековье, а двойная изоляция от цивилизованного мира, то есть православная самоизоляция и обусловленная заслоном неприятельских государств, привела к тому, что расстроилось денежное обращение, запуталась налоговая система, деградировала промышленность и торговля, наконец, Россия была уже необороноспособна и едва отбивалась от не знавших даже огнестрельного оружия крымчаков. Словом, положение державы было настолько прискорбным и беспросветным, что первые Романовы не зря поглядывали на Запад в смутной надежде перенять его свычаи и обычаи. Царь Алексей Михайлович был далеко не глупый человек и отличным образом понимал, что, не приобщившись к западноевропейской промышленности, науке, военному делу – особенно военному делу – Россия рискует утратить самостоятельность, но по скверной русской привычке ему хотелось и честь соблюсти, и капитал приобрести, иными словами, царь и с Западом стремился войти в свойские отношения, и боялся оппозиции бородатых блюстителей древнего благочестия. Посему он выписал из Европы целую команду специалистов, положив им жалование, во много раз превышающее таковое для подданных Российского государства, но жили приезжие немцы в Кукуйской слободе на реке Яузе, как зачумленные, за высоким глухим забором, выпускал придворную газету «Куранты» и устроил театр для августейшей семьи, но завел несколько дел против московских колдунов и на заседаниях думы бранился, как пьяный сапожник, организовал Тайный приказ, который заведовал политическим сыском, соколиной охотой и метеорологическими наблюдениями, основал Славяно-греко-латинскую академию на Никольской, но наверняка подписался бы под словами «Богомерзостен всякий, кто любит геометрию», построил первый на Руси военный парусник «Орел», сожженный Степаном Разиным, завел немецкие золоченые кареты со стеклами вместо слюды, наказывал послам присматриваться к новинкам западноевропейской мысли, и боярин Лихачев доносил из Флоренции о виденной им комедии, где воины в латах рубились, из пищалей стреляли «и человека с три как будто и убили», но запросто казнил на Москве-реке заезжих еретиков. Таким образом, несмотря на уклончивые усилия Тишайшего царя по возвращению Руси в европейское лоно, она оставалась самой захудалой державой на континенте. Однако еще и то печальная истина, что это непременно должно было случиться в данных историко-географических обстоятельствах, и, наверное, переселили австрийцев в пустыню Гоби, они через пятьдесят лет будут гордиться бородами, юродствовать, бояться колдунов и относиться к католикам, как к несчастнейшим из людей.

А вот еще одна печальная истина: именно в ходе постепенного падения русского государства протяженностью в половину тысячелетия и выпестовался наш национальный характер, вернее его норовистая, разрушительная основа. Русский человек вышел глубоко и истово верующим, причем не столько даже в Христа и его заветы, сколько, так сказать, в самое веру, недаром наши раскольники, ведомые протопопом Аввакумом Петровым, с чисто российским воодушевлением шли на несказанные страдания, на костер за такие малозначительные детали отправления культа, как двуперстное крещение, хождение посолонь, двукратную аллилуйю. И тут, конечно, само собой приходит на мысль: не в двукратной аллилуйе дело, а в том, что русская душа требует мятежа во что бы то ни стало и по любому поводу, прорыва сквозь тенеты дурацкой жизни – уж на что Феодосия Прокоповна Морозова, урожденная Соковнина, тихая была женщина, и та предпочла голодную смерть в яме предательству древнего православия и только смиренно просила стражника: «Милый, дай хоть огурчика укусить». То есть следующая в нашем случае выстраивается причинно-следственная цепочка: географическое местопребывание русского народа обусловило постоянную военную угрозу со стороны, постоянная военная угроза со стороны требовала предельной концентрации власти, суровых вождей и неевропейских способов управления, а таковые возбуждали в нашем соотечественнике глухую вражду к властям предержащим и безотчетный протест против национального образа бытия. Отсюда вредная наклонность к всякому разрушению, начиная от саморазрушения посредством спиртных напитков, которые четыреста лет назад до того пленили русского человека, что еще Стоглавый собор особым пунктом осудил священников за «пиянственное питие безмерное», и кончая разрушением того, что под руку подвернется: вот зачем Степан Тимофеевич Разин спалил «Орел»? зачем во время бунта 1648 года москвичи в куски разнесли коляску боярина Морозова, немецкой работы, с серебряными ободами, которая одна такая только и была на все Российское государство? зачем император Николай I разрушил Кремль? зачем при Столыпине крестьяне жгли усадьбы соседей, пожелавших выйти на хутора и хозяйствовать вне общины? зачем летом семнадцатого года растащили по бревнышку «дворянские гнезда»? зачем наши дети пишут в подъездах хулительные слова и прилежно изничтожают телефонные автоматы?… Может быть, затем, что хазаре, половцы, монголы, крымчаки, единокровные помещики и монархи напрочь отбили в нас чувство собственности, а может быть, ни зачем, затем что просто-напросто – заколдованная страна. Ведь не готтентоты, а русские выдумали срамную пословицу «От сумы да тюрьмы не зарекайся» – и это в какой же надо родиться державе, чтобы всегда быть готовым к нищенству и тюрьме?! Аввакум Петров тоже хорош – «Мы уроды Христа ради», объяснял он русского человека, и прав ли он, нет ли, это бог весть, может быть, что и прав.

В свою очередь, государство что бы ни затевало, обязательно попадало впросак, точно оно специально норовило опростоволоситься перед нацией. Уж на что Алексей Михайлович Тишайший был воистину человек умный, душевный, любвеобильный, недаром он нарожал семнадцать детей за сравнительно недолгую свою жизнь, и тот спровоцировал целых три всенародных бунта своими невразумительными реформами.

По смерти Тишайшего страной около шести лет правил его старший сын Федор II, который отменил местничество, дававшее иерархические преимущества родовитым болванам перед худородными умниками, отчего он и умер неясной смертью. Царю Федору Алексеевичу наследовали сразу два малолетних монарха, младшие его братья, при регенстве сестрицы Софьи – Иван Алексеевич от первой жены Тишайшего и Петр Алексеевич от другой. Этот-то Петр Алексеевич, как известно, и взнуздал державу по европейскому образцу, в частности, воздвиг собственный Амстердам в местности нездоровой, исстари нежилой, построил сухопутнейшему народу военный флот, воспитал в бородачах, пятьсот лет чванившихся своей православной избранностью, преклонение перед Западом, и в конечном итоге вполне по-большевистски, за шиворот, перетащил Россию через несколько столетий естественного развития, то есть совершил переворот, с точки зрения теории, невозможный. Видно, уж так повелось у нас на Руси, что чем фантастичней, неисполнимей задача, тем больше у нее шансов быть приведенной в точное исполнение, и величайшая в нашей истории революция была-таки совершена в течение одной-единственной человеческой жизни, по существу, одним-единственным человеком, который, кстати заметить, страдал легкими эпилептическими припадками, заспиртовал в банке голову своей любовницы Гамильтон, обожал посещать пыточные камеры, ни с того ни с сего заключил в монастырь венчаную царицу, обрекал на голод целые губернии, в страдное время сгоняя крестьян на осмысленное и бессмысленное строительство, казнил старшего сына за предосудительные знакомства и бессмысленные слова, причем по делу несчастного царевича был посажен на кол последний бедолага в истории русской кары да еще и прикрыт тулупчиком, дабы не скончался от спасительного переохлаждения организма. Правда, Петр Алексеевич желал России добра, был прост, как правда, отличался беззаветной работоспособностью и умел подобрать команду, но победу его революции сверху скорее всего обеспечило то, что речь-то шла не о перерождении организма, но о переводе сердцебиения и обмена веществ на новый, сообразный эпохе ритм, что исходным материалом преобразований послужила истинно европейская нация, доведенная до безобразного состояния ходом своей истории. Хан Шагин-Гирей, последний из крымских ханов, тоже пошел было по пути Петровских реформ и даже переодел своих нукеров в Измайловские мундиры, но из-за того-то он и стал последним ханом у крымчаков.

И вот в начале просвещенного восемнадцатого столетия на крайнем востоке Европейского континента нежданно-негаданно возникла огромная размерами и страшная своей силой империя, которая в самое короткое время подмяла под себя многие соседние земли, заставила считаться с собой блистательные дворы, обзавелась собственными версалями, наукой, изящными искусствами, выписала, по замечанию Белинского, из-за границы национальную литературу – тут наш великий критик имел в виду ляйпцигского студента Михайлу Ломоносова, приславшего свою «Оду на взятие Хотина» в Северную Пальмиру, – уже имела лучшее в мире чугунолитейное производство, да еще и отличалась такой притягательностью народных традиций, что тысячи иноземцев окончательно обосновались в ее пределах, и так споро русифицировались, что излюбленным кушаньем немки Екатерины II была холодная говядина с солеными огурцами.

А впрочем, крестьянство вплоть до самой коллективизации жило примерно так же, как и при Иване Данилыче Калите, дворянство торговало рабами и держало гаремы, как при Тимуре, а русские императоры, даже из добродетельных сравнительно и культурных, правили державой, опираясь на методу ордынских ханов: Екатерина II, состоявшая в переписке с самим Вольтером, засадила в крепость невиннейшего издателя Новикова, Александр I Благословенный, бредивший конституцией, сослал Катенина только за то, что он аплодировал в непоказанном месте во время театрального представления, Александр II Освободитель, упразднивший рабовладение, в административном порядке ссылал длинноволосую молодежь, то есть только за длинноволосость он ее и ссылал. В свою очередь, стратегия и тактика российского самоуправства всегда у нас вызывали деятельное сопротивление или неотчетливый саботаж, и поэтому любое государственное мероприятие обыкновенно давало никак не ожидаемый, причудливый результат. Петр I хотел европеизации всей страны, а получил, главным образом, неуправляемый бюрократический аппарат и безмерное лихоимство, Александр I хотел гуманизации общества, а получил восстание декабристов, Александр II хотел свободы для миллионов российских подданных, а получил политический терроризм, Николай II потворствовал капитализации государства, а получил на все готовый пролетариат, бедняга же Петр Ш хотел только того, чтобы его оставили в покое, а получил, грубо говоря, подсвечником по башке. Словом, неудивительно, что около того времени, когда весь цивилизованный мир более или менее благоденствовал, во всяком случае, гласность, парламентаризм, электричество и ватерклозеты давно стали обиходными категориями, Россия, точно Персия какая-нибудь, даже конституции не имела, приобрела характер стихийного бедствия коррупция, которая обыкновенно сопутствует тирании, как бедности сопутствует вороватость, 99% населения страны еще бодрствовало при лучине, вообще не знало, что такое – уборная и не могло прочитать газеты; кроме того, Россия отличалась самой низкой в цивилизованном мире производительностью труда, каждый третий ребенок умирал у нас, не дожив до пятилетнего возраста – в этом пункте мы уступали первенство только Мексике – средний доход работника был почти вдвое ниже, чем в Сербии, а продолжительность жизни держалась на уровне Соломоновых островов.

Но вот что удивительнее всего – в середине XIX столетия смесь деспотии, страдания как способа бытия, пристрастия к чтению изящной литературы, многотерпения и ненависти к сильным мира сего дала поразительную, отчасти социально-, а отчасти персонально-химическую реакцию, в результате которой народился человек будущего – российский интеллигент. Правда, и внутри этого господнего племени у нас вышел чувствительный разнобой, потому что и Пушкин был интеллигент, которого Гоголь так прямо и назвал человеком будущего, и дед Ульянова-Ленина по женской линии был тоже интеллигент, а он съел дворовую собачку, чтобы на практике доказать: гастрономия есть злостная выдумка буржуа. И тем не менее очевидно, что если зачем-то и ведется человеческая история, то в русском варианте она, возможно от Рюрика, велась исключительно для того, чтобы показать подлинному миру образец человека будущего.

Но это тоже отчасти вера, дающая силы жить, ибо обязательно надо знать не только то, отчего я русский – не в смысле национальности русский, а в смысле судьбы, психического и социально-экономического результата – а также и то, для чего я русский. Итак, русский я для того, чтобы через меня реализовалась всемирно-историческая идея грядущего человека, а русский в смысле фатума, злого рока я оттого… это даже страшно и странно сказать, отчего я русский, оттого, что мои пращуры последними из ариев покинули безбрежные азиатские степи и недальновидно заняли северо-восточный угол Европы, который стоял поперек горла у кочевников всех времен. Только по этой бедовой причине мы суть нация-жертва, всемирные козлы отпущения, которые намучились и переболели за всю планету…

На этот раз меня возвратило к действительности неистовое, сумасшедшее уже звучание топора, которым орудовал бывший Ольгин супруг-придурок. Вера сидела, тупо уставившись в блюдце с красной каемкой, Оценщик разводил спирт, Ольга наблюдала за Оценщиком, Тараканий Бог говорил:

– … Да в том-то вся и штука, что Октябрьская революция не могла во всем свете произойти, только у нас в России с ее бедламом и пожарно-романтическими настроениями. Эта революция нам, так сказать, неудобь-родная, вроде тещи или жены, и поэтому в манифесте мы обязаны ей дать положительную оценку! Раз она свершилась, то, значит, это было угодно богу! Вот вам, между прочим, практический христиан-коммунизм, который необходимо зафиксировать в итоговом документе, а то наши политические оппоненты, действительно, скажут, что христиан-коммунизм это гибрид кролика и удава…

Оценщик в одиночку выпил свой спирт, хорошо крякнул и предложил:

– А давайте я с соседом буду коммунистическое крыло, товарищ… – далее непосредственно мне: – Как вас зовут-то, дорогой вы мой человек?

– Вячеслав Алексеевич, – сказал я.

– Вячеслав Алексеевич будет христианское крыло, а милые дамы – центр.

– Это еще зачем? – как-то вяло спросила Вера.

– Затем, чтобы уже не оставалось никаких сомнений насчет, образно говоря, кролика и удава. Кролик – отдельно, удав – отдельно.

– Вы бы лучше подумали о том, – вступил Тараканий Бог, – как мы будем на практике реализовывать нашу политическую платформу. Ибо сказано: «Вера без дел мертва».

– А очень просто! – то ли ехидно, то ли искренне объяснил Оценщик. – Утром – церковь, вечером – партсобрание…

– Какие тут могут быть шутки, – с возмущением сказал Тараканий Бог, – когда мы с вами уже повязаны, когда мы уже наговорили минимум на шесть лет усиленного режима?!

– Действительно, – согласился я, – надо как-то и практическую плоскость обмозговать.

– Ну вот! – сокрушенно сказала Ольга. – То вы твердите, что мы будем исключительно верить, а то опять намекаете на топор!…

– Кстати о топорах, – заметил Оценщик и навел на Ольгу свои мертвенные глаза. – Что-то супруга вашего не слыхать?

Ольга пожала плечами и предположила, как говорится, от фонаря:

– Не исключено, что он притомился и прикорнул.

– Дай-то бог, – с надеждой произнес я. – А то ведь пора потихонечку расходиться.

– Вы как хотите, – заговорила вдруг Вера с неженским металлом в голосе, – а я пошла сдаваться в компетентные органы. Все-таки родное государство как-никак, пакостное, но родное, а я против него выступаю исподтишка…

– Я тебе сдамся! – сказал Оценщик и показал Вере кулак, точно вылепленный из воска.

После этого мы сразу и разошлись. Когда Ольга со всеми предосторожностями открыла входную дверь, мы увидели хрупкого мужичка, который лежал у порога, упершись головой в стенку и обнявшись, как с младенцем, с аккуратно заточенным топором. Мы по очереди сторожко перешагнули через него, но выпитый спирт дал-таки себя знать, и, едва спустившись пролетом ниже, мы обнялись и затянули на разные голоса:

Назови мне такую обитель,

Я такого угла не видал,

Где бы сеятель твой и хранитель,

Где бы русский мужик не стонал?

Стонет он по полям, по дорогам,

Стонет он по тюрьмам, по острогам,

В рудниках на железной цепи;

Стонет он под овином, под стогом,

Под телегой, ночуя в степи;

Стонет в собственном бедном домишке,

Свету божьего солнца не рад;

Стонет в каждом глухом городишке,

У подъездов судов и палат.

Выдь на Волгу: чей стон раздается

Над великою русской рекой?

Этот стон у нас песней зовется –

ну и так далее, до конца.

Примечания

1

Прекрасная Россия; сорванец (фр.)

2

От напасти норманнской спаси нас, Господи (лат.)

3

След татарской конницы

Content

Вячеслав Пьецух
Заколдованная страна

Примечания