Джордж Гордон Байрон

Корсар

Повесть

I suoi pensieri in lui dormir non ponno.

Тasso. «Gerusalemme Liberata», canto X.[1]

ТОМАСУ МУРУ, ЭСКВАЙРУ

Дорогой Мур, посвящаю вам это произведение, последнее, которым я обременю терпение публики[2] и вашу снисходительность, замолкая на несколько лет. Поверьте, что я с восторгом пользуюсь случаем украсить мои страницы именем, столь прославленным как твердостью политических принципов его носителя, так и общепризнанными многообразными талантами его. Поскольку Ирландия числит вас в рядах испытаннейших своих патриотов и чтит вас, бесспорно, первым из своих бардов, а Британия повторяет и подтверждает эту оценку, — позвольте тому, кто считает потерянными годы, предшествовавшие знакомству с вами, присоединить скромное, но искреннее свидетельство дружбы к голосу нескольких народов. Это по крайней мере докажет вам, что я не забыл радости общения с вами и не отказался от надежды возобновить его, когда ваш досуг и ваше желание побудят вас вознаградить друзей за слишком долгую разлуку с вами. Ваши друзья говорят, — и я уверен в этом, — что вы заняты созданием поэмы, действие которой происходит на Востоке;[3] никто не мог бы сделать это лучше вас. Там вы должны найти несчастия вашей родины,[4] пламенное и пышное воображение ее сынов, красоту и чувствительность ее дочерей; когда Коллинз[5] дал своим ирландским эклогам название «восточных», он сам не знал, насколько верно было, хотя бы отчасти, его сопоставление. Ваша фантазия создает более горячее солнце, менее мглистое небо; но вы обладаете непосредственностью, нежностью и своеобразием, оправдывающими ваши притязания на восточное происхождение, которое вы один доказываете убедительнее, чем все археологи вашей страны.

Нельзя ли прибавить мне несколько слов о предмете, о котором, как принято всеми думать, говорят обычно пространно и скучно, — о себе? Я много писал вполне достаточно печатал, чтобы оправдать и более долгое молчание, чем то, которое предстоит мне; во всяком случае я намерен в течение нескольких ближайших лет не испытывать терпения «богов, людей, столбцов журнальных». Для настоящего произведения я избрал не самый трудный, но, быть может, самый свойственный нашему языку стихотворный размер — наше прекрасное старое, ныне находящееся в пренебрежении, героическое двустишие. Спенсерова строфа, возможно слишком медлительна и торжественна для повествования, хотя, должен признаться, она наиболее приятна моему слуху. Скотт — единственный в нашем поколении, кто смог полностью восторжествовать над роковой легкостью восьмисложного стиха, и это далеко не маловажная победа его плодовитого и мощного дарования. В области белого стиха Мильтон,[6] Томсон[7] и наши драматурги сверкают, как маяки над пучиной, но и убеждают нас в существовании бесплодных и опасных скал; на которых они воздвигнуты. Героическое двустишие конечно, не очень популярная строфа, но так как я никогда не избирал тех или других размеров, чтобы угодить вкусам читателя, то и теперь вправе отказаться от любого из них без всяких излишних объяснений и еще раз сделать опыт со стихом, которым я до сих пор не написал ничего, кроме произведений, о напечатании которых я не перестаю и не перестану сожалеть.

Что касается самой этой повести и моих повестей вообще, — я был бы рад, если б мог изобразить моих героев более совершенными и привлекательными, потому что критика высказывалась преимущественно об их характерах и делала меня ответственным за их деяния и свойства, как будто последние были моими личными. Что ж — пусть: если я впал в мрачное тщеславие и стал «изображать себя», то изображение, по-видимому, верно, поскольку непривлекательно; если же нет — пускай знающие меня судят о сродстве; а не знающих я не считаю нужным разубеждать. У меня нет особенного желания, чтобы кто-либо, за исключением моих знакомых, считал автора лучше созданий его фантазии. Но все же, должен признаться, меня слегка удивило и даже позабавило весьма странное отношение ко мне критики, поскольку я вижу, что многие поэты (бесспорно, более достойные, чем я) пользуются прекрасной репутацией и никем не заподозрены в близости к ошибкам их героев, которые часто ничуть не более нравственны, чем мой Гяур, или же… но нет: я должен признать, что Чайльд-Гарольд — в высшей степени отталкивающая личность; что же касается его прототипа, пусть, кто хочет, забавляется подыскиванием для него любого лица. Если бы тем не менее был смысл произвести хорошее впечатление, то огромную услугу оказал бы мне тот человек, который приводит в восхищение как своих читателей, так и своих друзей, тот поэт, кто признан всеми кружками и является кумиром своего, — если бы он позволил мне здесь и всюду подписаться

его вернейшим,

признательным

и покорным слугою,

Байроном.

2 января 1814

ПЕСНЬ ПЕРВАЯ

…nessun maggior dolore,

Che ricordarsi dei tempo felice

Nella miseria…

Dante. Inferno, v. 121.[8]

I

«Наш вольный дух вьет вольный свой полет

Над радостною ширью синих вод:

Везде, где ветры пенный вал ведут,

Владенья наши, дом наш и приют.

Вот наше царство, нет ему границ;

Наш флаг — наш скипетр — всех склоняет ниц.

Досуг и труд, сменяясь в буйстве дней,

Нас одаряют радостью своей.

О, кто поймет? Не раб ли жалких нег,

Кто весь дрожит, волны завидя бег?

Не паразит ли, чей развратный дух

Покоем сыт и к зову счастья глух?

Кто, кроме смелых, чья душа поет

И сердце пляшет над простором вод,

Поймет восторг и пьяный пульс бродяг,

Что без дорог несут в морях свой флаг?

То чувство ищет схватки и борьбы:

Нам — упоенье, где дрожат рабы;

Нам любо там, где трус, полуживой,

Теряет ум, и чудной полнотой

Тогда живут в нас тело и душа,

Надеждою и мужеством дыша.

Что смерть? покой, хоть глубже сон и мрак,

Она ль страшна, коль рядом гибнет враг?

Готовы к ней, жизнь жизни мы берем,

А смерть одна — в болезни ль, под мечом;

Пусть ползают привыкшие страдать,

Из года в год цепляясь за кровать;

Полумертва, пусть никнет голова;

Наш смертный одр — зеленая трава;

За вздохом вздох пусть гаснет жизнь у них;

У нас — удар, и нету мук земных;

Пусть гордость мертвых — роскошь урн и плит,

Пусть клеветник надгробья золотит,

А нас почтит слезою дружный стан,

Наш саван — волны, гроб наш — океан;

А на попойке память воздана

Нам будет кружкой красного вина;

Друзья, победой кончив абордаж,

Деля добычу, вспомнят облик наш

И скажут, с тенью хмурою у глаз:

„Как бы убитый ликовал сейчас!“»

II

Так на Пиратском острове, средь скал,

Когда костер бивачный полыхал,

Гремела речь о доле удальца,

Ложась как песня в грубые сердца!

Рассыпавшись по золоту песка,

Кто пел, кто пил, кто кровь счищал с клинка.

Достав из общей груды свой кинжал,

И, видя кровь, никто не задрожал.

Те руль строгали, те чинили бот;

Иной бродил задумчиво у вод;

Иные птицам ставили силок

Иль мокрый невод стлали на припек;

Кто с алчным взором на море глядел,

Где, показалось, парус забелел;

Те — о былых вели победах речь

Или гадали в жажде новых встреч;

Но что гадать? Все — дело вожака,

Все им укажет властная рука.

Но кто вожак? прославленный пират,

О нем везде со страхом говорят.

Он чужд им, он повелевать привык;

Речь коротка, но грозен взор и лик;

И на пирах его не слышен смех,

Но все ему прощают за успех;

Вином он кубок не наполнит свой

И не разделит чаши круговой;

Его еда — кто всех грубей, и тот

Ее с негодованьем оттолкнет:

Лишь черный хлеб, да горстка овощей,

Да изредка — дар солнечных лучей

Плоды, вот весь его убогий стол,

Что и монах бы за беду почел.

Но, от услад животных далека,

Суровостью душа его крепка:

«Правь к берегу». — Готово. — «Сделай так».

Есть. — «Все за мной». — И разом сломлен враг.

Вот быстрота и слов его и дел;

Покорны все, а кто спросить посмел

Два слова и презренья полный взгляд

Отважного надолго усмирят.

III

«Корабль! Корабль!» Надежды светлый знак.

В трубу глядят — откуда он? Чей флаг?

Нет, не добыча! Все ж ему привет:

То наш корабль; гляди: на мачту вздет

Кровавый флаг. Дуй крепче, аквилон,[9]

И до заката бросит якорь он.

Обогнут мыс; он входит в наш залив,

Надменный штевень в пену волн вонзив.

Как гордо взмыли крылья парусов,

Вовек не знавших бегства от врагов;

Он по волнам несется как живой

И все стихии звать готов на бой.

Кто б не презрел свист пуль и штормов бег,

Чтоб капитаном встать на людный дек?

IV

Бежит по борту якорный канат,

И паруса уже вдоль рей лежат;

Легко качается корабль. Народ

Глядит, как опустили быстрый бот,

Сошли в него; всяк на весло налег,

Гребут, и киль врезается в песок;

Приветный крик, и вот на берегу

Рукопожатья в дружеском кругу,

Расспросы, смех и шутки без конца

И скорый пир уже манит сердца!

V

Толпа растет: весть облетела всех:

Но в оживленный говор, грубый смех

Тревогой нежной женский голос вдруг

Врывается: «Где муж? любимый? друг?

Кто жив, кто мертв? Успех у нас всегда,

Но с милыми мы встретимся когда?

Мы знаем — в бурях, средь опасных дел

Все были храбры, — кто же уцелел?

Пусть поспешат, чтоб успокоить нас

И поцелуем скорбь изгнать из глаз!»

VI

«Где атаман? Мы с рапортом к нему,

И встрече нашей, видно по всему,

Недолгой быть, как вы ни рады нам.

Веди, Жуан, к начальнику, а там,

Покончив, мы попойку заведем

И вам расскажем все и обо всем».

Ползут пираты по уступам скал,

На мыс, где стан дозорной башни встал;

Там заросли, там дикие цветы,

Там свежий ключ, спадая с высоты

Серебряной струею на гранит,

Встречает жизнь и путников поит.

Они ползут… Кто близ пещеры той

Стоит, один, глядя в простор пустой,

Склонясь на меч, задумчив и далек?

Как посох пастуха, всегда клинок

В его руке… «То Конрад! Как всегда

Один. Жуан, скажи, что мы сюда

Пришли. Он видел бриг. Скажи, что есть

У нас безотлагательная весть.

Самим нам страшно, — знаешь, как он лют,

Когда внезапно мысль его спугнут».

VII

Жуан вошел и доложил. Вожак

Все выслушал и властный сделал знак

Приблизиться. Идут. На их привет

Ни слова и сухой кивок в ответ.

«Вам, атаман, письмо: наводчик тот,

Грек, о добыче весть нам подает

Иль об угрозе. Все же мы должны

Еще…» — «Молчать», — прервал он. Смущены,

Попятившись, они стоят; потом

Догадками меняются тайком

И робко ловят атаманский взгляд,

Где прочитать решение хотят.

Но атаман лицо отводит вбок

Укрыть игру волнений и тревог.

Прочел письмо. «Бумаги дай, Жуан.

Гонзальво где?»

«На бриге, атаман».

«Пускай не сходит; вот — снесешь приказ.

Все по местам! Готовьтесь в путь сейчас.

Сам в эту ночь веду я в битву вас».

«Сегодня?»

«Да. Пусть солнце лишь зайдет:

С закатом ветер крепче дуть начнет.

Плащ и кольчугу! Через час — вперед.

Рог не забудь. Пусть вычистят мою

Пистоль, чтобы не выдала в бою:

Там ржавчина скопилась на курке;

Пусть кортик абордажный по руке

Приладят мне: эфес там слишком мал,

Сильней, чем враг, меня он утомлял;

Пусть пушечным сигналом в должный срок

Оповестят, что сборов час истек».

VIII

Безропотно они спешат, опять

Морскую ширь готовы рассекать.

Покорны все: сам Конрад их ведет.

И кто судить его приказ дерзнет?

Загадочен и вечно одинок,

Казалось, улыбаться он не мог;

При имени его у храбреца

Бледнели краски смуглого лица;

Он знал искусство власти, что толпой

Всегда владеет, робкой и слепой.

Постиг он приказаний волшебство,

И, с завистью, все слушают его.

Что верностью спаяло их, — реши!

Величье Мысли, магия Души!

Затем успех, которым он умел

Всех ослепить, и обаянье дел

Отчаянных, что слабым он сердцам

Тайком внушал, стяжая славу сам.

Всегда так было, будет так всегда:

Лишь одному плод общего труда!

Закон природы! Но пускай илот

Простит[10] тому, кому достался плод:

О, знай он гнет блистательных цепей,

Он с долей примирился бы своей!

IX

Несхож с героем древности, кто мог

Быть зол, как демон, но красив, как бог,

Нас Конрад бы собой не поразил,

Хоть огненный в ресницах взор таил.

Не Геркулес, но на диво сложен,

Не выделялся крупным ростом он;

Но глаз того, кто лица изучил,

Его в толпе мгновенно б отличил:

Глядящего он удивлял, — но что

Таилось в нем, сказать не мог никто.

Он загорел, но тем бледней чело,

Что в черноту густых кудрей ушло;

Порой, непроизвольно дрогнув, рот

Изобличал таимых дум полет,

Но ровный голос и бесстрастный вид

Скрывают все, что он в себе хранит.

Кто б мог без страха на него смотреть?

Его лицо морщин покрыла сеть,

Как будто он таил в душе своей

Горение неведомых страстей.

Да, это так! Единой вспышкой глаз

Он любопытство пресекал тотчас:

Едва ли кто, коль глянет он в упор,

Мог вынести его пытливый взор.

Заметив, что за ним следят, стремясь

Понять лица и тайн душевных связь,

Он так на любопытного глядел,

Что тот бледнел и глаз поднять не смел.

И что бы выведать в нем удалось?

Он взором сам умел пронзать насквозь

С усмешкой дьявольскою на устах,

Чья ярость скрытая рождает страх;

Когда ж в нем гнев вздымался невзначай,

Вздыхало Милосердие: «Прощай!»

X

Злых дум извне не ловит взор и слух:

Внутри, внутри змеится злобый дух!

Любовь — ясна, а Злобу, Зависть, Месть

Порой в усмешке можно лишь прочесть,

Дрожанье губ да бледности налет

На строгом лбу — вот все, что выдает

Глубины страсти. Но подметит их

Лишь тот, кто сам невидим для других.

Тогда — хруст пальцев, торопливый шаг,

Полуопущенные веки; знак

Безмолвного терзанья — робкий вздох,

Оглядка: не подкрался ль кто врасплох.

Тогда — душа в любой черте видна,

Кипенье чувств, поднявшихся со дна,

Чтоб не исчезнуть, — мука, жар, озноб,

Лицо в огне, в поту холодном лоб;

И каждый может увидать, какой

Ужасный дан его душе покой!

Гляди, как жжет, вливая в сердце бред,

Воспоминанье ненавистных лет!

Нет, никому не увидать вовек,

Чтоб сам раскрыл все тайны человек!

XI

Но не природа Конраду дала

Вести злодеев, быть орудьем зла;

Он изменился раньше, чем порок

С людьми и небом в бой его вовлек.

Он средь людей тягчайшую из школ

Путь разочарования — прошел;

Для сделок горд и для уступок тверд,

Тем самым он пред ложью был простерт

И беззащитен. Проклял честность он,

А не бесчестных, кем был обольщен.

Не верил он, что лучше люди есть

И что отрадно им добро принесть.

Оттолкнут, оклеветан с юных дней,

Безумно ненавидел он людей.

Священный гнев звучал в нем как призыв

Отмстить немногим, миру отомстив.

Себя он мнил преступником, других

Такими же, каким он был для них,

А лучших — лицемерами, чей грех

Трусливо ими спрятан ото всех.

Он знал их ненависть, но знал и то,

Что не дрожать пред ним не мог никто.

Его — хоть был он дик и одинок

Ни сожалеть, ни презирать не мог

Никто. Страшило имя, странность дел;

Всяк трепетал, но пренебречь не смел:

Червя отбросит всякий, но навряд

Змеи коснется, затаившей яд.

Червь отползет: он повредить не мог;

Она ж издохнет, сплетясь вкруг ног.

Но жало все ж она вонзит свое,

Несчастному не скрыться от нее!

XII

Нет злых вполне. И он в душе таил

Живого чувства уцелевший пыл;

Не раз язвил он страстные сердца

Влюбленного безумца иль юнца,

Теперь же сам свою смирял он кровь,

Где (даже в нем!) жила не страсть — любовь.

Да, то была любовь, и отдана

Была одной, всегда одной она.

Прекрасных пленниц он видал порой,

Но проходил холодный и чужой;

Красавиц много плакало в плену,

Он не увлек в покой свой ни одну.

Да, то была любовь, всегда нежна,

Тверда в соблазнах, в горестях верна,

Все та ж в разлуке и под вихрем бед

И — о, венец! — нетленна в смене лет.

Что крах надежд ему, что боль обид,

Когда она с улыбкою глядит?

Стихал мгновенно ярый гнев при ней,

И стон смолкал, — пусть раны жгли сильней.

Ждал жадно встреч он, твердо ждал разлук,

Стараясь лишь не уделить ей мук.

Та страсть была все та ж, всегда и вновь,

И если есть любовь — то вот любовь.

XIII

Он был преступен — мы его клеймим!

Но чистой был любовью он палим;

Ее одну, последний дар, не мог,

В душе холодной заглушить порок!..

Он подождал, пока за поворот

Последний из пиратов не уйдет.

«Вот странно… Мне опасность не страшна,

Что ж кажется последнею она?

Нет, прочь предчувствия! Не мне вдохнуть

В моих людей смущение и жуть!

Идти навстречу? Да… ведь смертный час

Иначе здесь, в ловушке, встретит нас.

План есть; лишь брось фортуна добрый взор

Оплачут погребальный ваш костер!

Спи, враг! Прекрасных снов! Тебя заря

Будила ли, таким огнем горя,

Как ночь борьбы (лишь ветер мчись быстрей!)

Что вдохновляет мстителей морей?

Теперь к Медоре. Камень лег на грудь;

Когда б она могла легко вздохнуть!..

Ведь я был храбр. Но храбры все порой:

Пчела, и та за улей мстит родной;

И мы и зверь отвагою полны,

Когда отчаяньем принуждены,

Заслуга ль в ней? Моя ж мечта была,

Чтоб горсть бойцов — всех пред собой гнала.

Не ради крови мною предводим

Отряд мой, — мы умрем иль победим!

Меня страшит не смерть моя, а то,

Что не вернется, может быть, никто:

Я к смерти равнодушен с давних пор,

Но очутиться в западне — позор!

Моя ль то хитрость, мой ли верный путь

Последней ставкой власть и жизнь метнуть?

О рок!.. Вини порыв свой, а не рок:

Он, может быть, поможет в должный срок!»

XIV

Так думал он, покуда не достиг

Старинной башни, увенчавшей пик.

В тени портала он замедлил вдруг,

Заслышав нежный, вечно сладкий звук;

Сквозь жалюзи высокого окна

Прекрасной птицы песнь была слышна:

«В моей душе, куда ни глянет свет,

Я тайну нежную храню давно.

Лишь редко сердце, твоему в ответ,

Забьется — и опять молчит оно.

Там, в глубине, лампады гробовой

Горит огонь, незрим, бессмертен, жгуч;

Отчаянье над ним сгустилось тьмой,

Но все он светит — бесполезный луч.

О, вспомни обо мне, о, не забудь

Мой бедный гроб, мой прах не обходи!

Одну лишь боль моя не стерпит грудь

Узнать, что нет меня в твоей груди.

Скорбеть о мертвых и бойцу не стыд;

И я надежду робкую таю,

Что вдруг ко мне слеза твоя слетит

Единый дар за всю любовь мою!»

Он в комнату прошел вдоль галерей,

Когда уже умолкла песня в ней.

«Медора! Что за песню ты нашла?»

«Без Конрада и я невесела.

Тебя все нет, мне не с кем говорить,

И надо в песне душу мне излить.

Пусть в звуках нежность прозвучит моя.

Ведь сердце то ж, хоть все безмолвна я.

О, сколько раз, в ночи, во тьме, одной,

Мне чудилось, что бури слышен вой;

В том бризе, что ласкает паруса,

Мне урагана мнились голоса;

Он погребальной жалобой звучал,

Когда твой бриг — я знала — пенил вал.

Бежала я маяк разжечь скорей,

Погасший у небрежных сторожей;

Спать не могла я, и вставал рассвет,

И гасли звезды — а тебя все нет.

О, как меня под ветром бил озноб,

И взору день был темен, точно гроб;

Глядишь-глядишь, а бриг, как ни зови,

Все не летит на стон моей любви.

Жду; полдень; наконец — вдали бушприт!

О счастье! Но, увы, он прочь скользит.

Вот новый! Боже! Дождалась я — твой!

Когда ж конец тревогам?.. Конрад мой,

Ужель совсем тебе не мил покой?

Ты так богат: ужель мы не найдем

В краю, прекрасней этого, свой дом?

Ты знаешь, мне не страшен целый свет,

Но я дрожу, когда тебя здесь нет,

За жизнь дрожу — не за мою — твою,

Что ласк бежит и жаждет быть в бою.

Как странно: сердце, нежное со мной,

Идет на мир и на себя — войной!»

«Да, странно. Но, растоптано давно,

Как жалкий червь, мстит, как змея, оно!

К нему не снидет благость неба вновь,

В нем нет надежд, одна твоя любовь.

А твой упрек… знай, я вдвойне палим:

Любовь к тебе есть ненависть к другим.

Связь эту разорви, и, полюбя

Других людей, — я разлюблю тебя.

Но не страшись. Былое — вот залог,

Что и в грядущем ты мой светлый рок.

Теперь же, о Медора, твердой будь:

Сейчас пора мне — ненадолго — в путь».

«В путь! Сердце точно чуяло во сне,

Что вновь солжет мечта о счастье мне!

Сейчас? Но как же? Ведь едва ли миг,

Как подошел и кинул якорь бриг;

Второго нет еще, и отдохнуть

Им надо, прежде чем пуститься в путь.

Нет, шутишь ты; иль хочешь укрепить

Мой дух заране, порешив отплыть?

Не мучь меня. Пойми: в игре такой

Отчаянье родится, не покой.

Молчи, любимый! Поспеши со мной

За скудный стол, что с радостью живой

Сбирала я, чтоб быть тебе слугой.

Гляди, что за плоды я собрала!

Ища, перебирая все, рвала

Я лучшие. За ледяным ключом

Я трижды гору обошла кругом.

Да, ночью свежим будет твой шербет:

Как блещет он в сосуде, в снег одет!

Сок пьяных лоз тебя не веселит,

К вину суровей ты, чем исламит;

Я — рада, хоть воздержанность твою

Все принимают за эпитимью.

Идем; фонарь серебряный зажжен,

Сирокко злого не боится он;

Идем; тебя моих служанок рой

Потешит пляской, песней иль игрой,

Иль я сама, гитару взяв мою,

Любимой песней душу напою,

Иль Ариосто[11] мы рассказ вдвоем

О брошенной Олимпии прочтем.

А ты бы хуже был, уйдя теперь,

Чем тот, забывший клятву, злобный зверь,

Изменник… Твой блеснул улыбкой взор,

Когда я сквозь безоблачный простор

Брег Ариадны показала с гор,[12]

Когда шутила, с болью пополам,

Что воплотиться горестным мечтам,

Что так же море Конрад предпочтет…

И Конрад обманул: он — здесь, он — вот!»

«Да, здесь я, здесь и буду здесь опять,

Пока надеждам суждено сиять

И жизни цвесть. Но мигов быстрый лет,

Неудержим, разлуку нам несет.

Что толковать, в какой плыву я край?

Всему конец в мучительном „прощай“.

Я все б открыл, но некогда. Итак

Не бойся: ждет нас неопасный враг,

А здесь на страже опытный отряд,

Что не боится никаких осад;

И без меня ты будешь не одна,

Толпою жен и дев окружена;

И помни, что опять нам быть с тобой,

Нас безопасный, сладкий ждет покой.

Чу! Рог! Жуан зовет. Пора идти.

Дай губы. И еще! Еще! Прости!»

Взвилась, метнулась вновь к нему на грудь,

Что тяжко силится передохнуть,

И он не смеет ей взглянуть в глаза,

Где спряталась бесслезная гроза;

В его руках прекрасных кос волна

Плеснула, дикой прелести полна;

Любовью переполнено сверх сил,

Чуть билось сердце то, где он царил!

О! выстрел пушки грянул в небосклон:

Закат; и солнце проклинает он.

Безумно стан он обнял дорогой;

Вновь льнет она с безмолвною мольбой!

Ее на ложе снес он, жарких глаз

Не отводя, как бы в последний раз;

Он знал: в ней все, что в мире он обрел.

Устами жаркими коснулся лба. — Ушел?

XV

«Ушел?» — как часто страшный тот вопрос

Тут прозвучит средь одиноких слез!

«Лишь миг назад здесь был он!..» На утес

Она спешит через портал и там

Дает свободу хлынувшим слезам.

Течет струя их, так светла, чиста,

Но не хотят сказать «прощай» уста:

Как мы ни верим, ни хотим, ни ждем

Отчаянье в том слове роковом.

На все черты прозрачного лица

Легла печаль; не будет ей конца;

Заледенел лазурный кроткий взор

И неподвижно устремлен в простор

Вдруг вдалеке встает как призрак он,

И меркнет взор, слезами затемнен.

Из-за ресниц они плывут росой

И так им часто литься в час ночной.

«Ушел!» — и к сердцу руки поднесла,

Потом их к небу кротко подняла;

Взглянула: пену океан клубил

И парус мчал; глядеть не стало сил;

Через портал пошла назад она:

«Нет, то не сон; я брошена одна!»

XVI

Поспешно вдоль утесистых громад

Шел Конрад вниз, не поглядев назад:

Боялся, огибая поворот,

Увидеть он с тропы, что вниз ведет,

Тот одинокий, живописный дом,

Что слал привет ему в пути морском,

А в нем — она, печальная звезда,

Чей нежный свет ему сиял всегда;

Нельзя глядеть, да и мечтать нельзя:

Покой манит, но — гибелью грозя.

Все ж замер он на миг, желанья полн

Не жертвовать покоем ради волн.

Но нет — нельзя! Пусть льется слезный дождь

Сдержав волненье, не отступит вождь!

Он слышит бриз попутный, видит бриг;

Все силы духа он собрал в тот миг,

Ускорив шаг. Когда ж его ушей

Коснулся шум погрузки, скрип снастей,

Все звуки суеты береговой,

Слова команды, весел плеск живой;

Когда на мачту юнга влез пред ним,

И вздулся парус выгибом тугим,

И каждый с побережья замахал

Платками тем, кто будут пенить вал,

И взмыл кровавый флаг, — как хладно он

Был слабостью недавней удивлен!

С огнем в глазах и с сердцем ледяным,

Он чувствует, что стал собой самим;

Летит он, мчится — и замедлить смог

Лишь там, где скалы сходят на песок,

Безумный шаг; но не затем, чтоб грудь

Могла вольней прохладный бриз вдохнуть,

А чтоб вернуть медлительную стать

И пред толпой смятенным не предстать:

Он знал искусство покорять сердца

Надменной маской хладного лица;

Он сух и замкнут — и нескромный взгляд

Его черты отводят иль страшат:

Его движенья, непреклонный взор

Всегда учтивы, но таят отпор;

И всякий знал: не слушаться нельзя.

Когда ж хотел он чаровать, — скользя

В сердца людей той музыкою слов,

Что шла от сердца, — всякий был готов

Ему внимать, бессилен и смущен,

Дарами доброты обворожен.

Но к этому он редко снисходил:

Он не пленять — повелевать любил.

Дурным страстям предавшись, с юных дней

Ценил он страх, а не любил людей.

XVII

Его конвой уже стоит в рядах,

С Жуаном во главе. «Все на местах?»

«Все; погрузились; лишь один баркас

Ждет атамана».

«Плащ и меч». — «Тотчас».

И в перевязь он продевает меч,

Скрепив ее, и плащ струится с плеч.

«Позвать мне Педро». Тот пришел. Быстрей,

С учтивостью, хранимой для друзей,

Раскланялся с ним Конрад, «Вот листок,

Где несколько доверья полных строк;

Прочти. Удвой охрану. Как придет

Ансельмо в гавань, пусть и он прочтет.

Три дня (при ветре) — и закончим путь,

Здесь жди нас на заре; спокоен будь!»

Пожав пирату руку, он идет

И горделиво прыгает в вельбот;

Плеснули волны, вмиг окружены

Мерцаньем фосфорящейся волны;

Достигли судна; он взошел на ют;

Свисток залился: все к снастям бегут;

Он видит, как послушен бриг; он прыть

Своих людей снисходит похвалить.

На юного Гонзальво он глядит

Но что он вздрогнул? Что печален вид?

Увы! Он видит замок над хребтом,

И снова ожил миг разлуки в нем:

А видно ли Медоре судно их?

Ее вдвойне любил он в этот миг!

Но до утра ему немало дел,

Сдержался он и больше не глядел,

Сошел в каюту и с Гонзальво там

Дал волю планам, замыслам, мечтам;

Приборы взял, опору моряка,

И карту развернул у ночника;

До полночи они беседу длят,

Но на часы не смотрит зоркий взгляд.

Меж тем свежеет ветер, и вперед

Корабль, как сокол, свой стремит полет.

Скользят хребты вдоль пенной полосы,

Земля близка, и дороги часы;

И вдруг в трубу замечен узкий вход

В залив, где скрыт Паши галерный флот;

Все сочтено; огней дозорных стан

Чуть светит у беспечных мусульман.

Бриг проскользнул, невидим вдалеке,

И стал в засаде, как бы в тайнике,

Среди крутых и прихотливых скал,

Чей резкий очерк небо пронизал.

Без сна все, за работу: близко цель;

Все рвутся в бой — на суше, на воде ль.

Склонясь над зыбью, атаман их вновь

Спокойно речь ведет, и речь — про кровь!

ПЕСНЬ ВТОРАЯ

Conosceste i dubiosi desiri?

Dante. Inferno, v. 120.[13]

I

В порту Корони[14] шхун проворных рой;

В домах огни за ставнею резной:

Сеид-паша устроил пир ночной.

Ведь он в цепях пиратов привезет

И празднует победу наперед;

Султанскому фирману верный, в чем

Поклялся он Аллахом и мечом,

Весь флот, все войско он готовит в бой:

Бахвалятся бойцы наперебой,

Считают пленных, делят горы благ,

Хотя еще не побежден их враг.

Лишь в путь, а завтра (каждый убежден)

Пиратов — в цепи, в пламя — их притон!

Пока ж дозор пусть дремлет, коль готов

И наяву, как в грезах, бить врагов,

Кто мог, тот на прибрежье поспешил

Воинственный излить на греков пыл:

Пристало чалмоносным храбрецам

Грозить блестящей саблею рабам!

Врываются в дома — но без резни,

И потому столь благостны они,

Что все разрешено им в эти дни!

Лишь иногда обрушится удар

Для практики: бой завтра будет яр.

Всю ночь гульба; кто жизнью дорожит,

Обязан тот хранить веселый вид

И потчевать непрошеных гостей,

Проклятия тая до лучших дней.

II

Повит чалмой, высоко сел Сеид;

Толпа вождей вокруг него сидит.

Плов съеден, и посуда убрана;

Сеид велел себе подать вина,

Хоть на вино у мусульман запрет;

Гостям подносят ягодный шербет;

Дым чубуков клубится меж гостей;

Под дикий бубен пляшет рой алмей;[15]

Вожди лишь утром сядут на суда:

Во мраке ведь коварнее вода,

А после пира сладостней покой

Здесь, на шелках, чем там — над глубиной.

Пируем же, пока не пробил час,

А там коран помчит к победе нас!

Но все ж те орды, что собрал паша,

Опорой мнит хвастливая душа.

III

Робея, в зал тревожно раб идет,

Что сторожить обязан у ворот;

Склонясь, земли коснулся он на миг

И лишь тогда смел развязать язык.

«К нам от пиратов убежал дервиш;

Он хочет все тебе открыть. Велишь?»

Паша взглянул; согласье раб прочел

И молча беглеца святого ввел.

Темно-зеленый запахнув халат,

Тот еле шел, уставя скорбный взгляд;

Постом он — не годами — изнурен,

От голода — не страха — бледен он.

Под острой шапкой черная волна

Его кудрей — Алле посвящена;

Широкая одежда облекла

Грудь, что лишь горьких радостей ждала;

Смирен, но тверд, спокойно он взирал

На возбужденный любопытством зал,

Что замер весь, предугадать спеша

Все, что позволит рассказать паша.

IV[16]

«Откуда ты?»

«Взял в плен меня пират,

Но я бежал».

«Когда и где ты взят?»

«От Скалановы плыл в Хиос саик;[17]

Но отвратил от нас Алла свой лик:

Груз, что турецких ожидал купцов,

Разбойник отнял, дав нам — гнет оков.

Я смерти не боялся: я богат

Был только тем, что путь свой наугад

Мог направлять, куда хочу… челнок

Свободу эту мне вернуть помог.

Я выбрал ночь, бежал — и вот я здесь,

А близ тебя мне мир не страшен весь!»

«Ну, как злодеи? Сильно ль укреплен,

С награбленным богатством, их притон?

Известно ль им, что мы пришли сюда

С огнем для скорпионьего гнезда?»

«Паша! Ведь пленник рвется к одному:

К свободе. Как шпионом быть ему?

Я слышал лишь привольных волн прибой,

Что не хотел умчать меня с собой.

Я видел лишь лазурный небосклон,

Был слишком синь и слишком ясен он

Рабу. Я знал, что надо цепь разбить,

Чтоб ветром воли слезы осушить.

По бегству моему ты сам суди,

Ждут ли беды пираты впереди.

Я, сколь ни плачь, не мог бы убежать,

Когда б они умели охранять.

Страж, не видавший, как их раб бежит,

И приближенье войск твоих проспит…

Без сил я; хлеб и отдых мне нужны:

Был долгим пост, свирепым гнев волны;

Позволь уйти мне. Мир тебе и всем.

Даруй покой мне, отпусти совсем».

«Стой, я еще спросить хочу, дервиш.

Сказал я! Сядь. Ты слышишь? Что стоишь?

Я должен знать… Тебе поесть дадут:

Насытишься, коль мы пируем тут.

Когда поешь, мне ясный дашь ответ,

Но помни: тайн передо мною нет!»

Но что дервиш волненьем обуян?

Так зло на шумный он взглянул Диван:

Он не спешит поесть, он все стоит

И, мрачный, на соседей не глядит;

Тень омрачила исхудалый лик

Зловещая, исчезнув в тот же миг.

Но молча сел он, как ему велят,

И снова стал его спокоен взгляд.

Внесли еду — не прикоснулся он,

Как будто плов был ядом напоен,

И странно это было для того,

Кто столько суток был лишен всего.

«Ешь! Что с тобой? Иль трапеза моя

Пир христиан? Иль рядом — не друзья?

Ты соль отверг — священный тот залог,

Что притупляет сабельный клинок,

Что племена умеет примирять,

Что укрощает вражескую рать!»

«Ведь соль — для вкуса: есть же клялся я

Одни коренья, пить — лишь из ручья:

У дервишей есть правило притом

Хлеб не делить ни с другом, ни с врагом;

Пусть это странно — но обычай тот

Опасности меня лишь предает;

Ни ты, ни сам султан меня вовек

Не склонят есть, коль рядом человек:

Забыть устав — пророка обмануть,

И, гневный, в Мекку заградит он путь».

«Пусть будет так, коль ты аскет такой.

Один вопрос, и после — мир с тобой.

Их много?.. Что?! Уже заря встает?

Комета? Солнце над простором вод?

Там море пламени! Вперед! вперед!

Предательство! Где стража? Меч мой? Весь

Пылает флот, а я далеко! здесь!

Дервиш проклятый! Вот ты кто! Средь нас

Лазутчик гнусный! Смерть ему! Тотчас!»

Дервиш вскочил, весь в зареве, и сам,

Преобразясь, внушает страх сердцам.

Дервиш вскочил — где мир в его лице?

Он — воин на арабском жеребце:

Сорвав колпак, халат он сбросил с плеч,

Блеснули латы на груди и меч!

С плюмажем вороненый шлем блистал,

Но взор горел мрачнее, чем металл!

Он был страшней, чем адский дух Африт,

Чей меч смертельный наповал разит.

Смятенье, крик: там — пламя в высоте,

Здесь — факелы в безумной суете,

Все спуталось, бегут вперед, назад,

Звон стали, вопли, ужас, дым и смрад,

И на земле как бы разверзся ад.

Рабы бегут — напрасно; слепнет взор,

В крови весь берег, и в огне простор.

Напрасно им кричит паша: «Вперед!

Взять сатану! От нас он не уйдет!»

Смятенье видя, Конрад гонит прочь

Нахлынувшую было в сердце ночь;

Он смерти ждал; пираты корабли,

Сигнала не дождавшись, подожгли!

Смятенье видя, он схватил свой рог

И кратко звук пронзительный извлек.

Звучит ответ. «Отряд мой недалек;

О храбрецы! Как мог подумать я,

Что не пойдут на выручку друзья!»

Он руку вздел — клинок сверкает в ней,

Он бьет, льет кровь, тревоге мстя своей.

Он ужас множит, лют, неукротим,

И все бегут постыдно пред одним.

Летят чалмы разрубленные прочь,

И из врагов никто мечом помочь

Себе не может. Потрясен Сеид,

Он пятится, хоть все еще грозит:

Хоть и не трус он, но удара ждет,

Столь возвеличен общим страхом тог.

Вдруг, вспомня флот пылающий, Сеид

Рвет бороду и, свет кляня, бежит.

Ждать — смерть: гарем врагами окружен;

Пираты рвутся внутрь со всех сторон;

Там — бред: бросают сабли, стон и вой,

Все на коленях — тщетно! Кровь рекой!

Корсары мчатся в тот парадный зал,

Куда их рог сигнальный призывал,

Где слышат вопли и мольбы они

Как знак удачно конченой резни.

Там их вожак: один, свиреп, глядел

Он сытым тигром средь кровавых тел.

Привет был краток, кратче был ответ:

«Неплохо, но паши средь мертвых нет;

Немало сделано, но больше — ждет;

Что ж город вы не подожгли, как флот?»

V

И факелы хватают все в ответ:

Дворец в огне, пылает минарет.

Восторгом злым взор Конрада зардел

И вдруг погас: до слуха долетел

Вопль женщины; как погребальный стон,

Пронзил вождю стальное сердце он.

«В гарем! Но помнить: я убью тотчас

Того, кто женщин тронет! И у нас

Есть жены. Рок отплатит местью им.

Мужчина — враг: жестоки будьте с ним;

Но женщин мы щадили и щадим.

Как мог забыть я? Небо не простит,

Коль мой приказ им жизнь не охранит!

За мною все! Грех этот — время есть

От наших душ успеем мы отвесть!»

По лестнице летит он, рвет замок,

Не чувствуя огня у самых ног;

Хоть там от дыма не передохнуть,

По всем покоям проложил он путь.

Бегут, нашли, спасают, сквозь костер

Несут красавиц, отвращая взор,

Их страх гася, даря заботы все,

Что надлежат беспомощной красе:

Так атаман умеет нрав смирять

И руки, в брызгах крови, укрощать!

Но кто ж она, кого он сам несет,

Когда уж рухнул обгорелый свод?

Она — любовь того, кому он мстит,

Гарема свет, раба твоя, Сеид!

VI

С Гюльнар он сдержан; кратко, второпях,

Ей говорит, чтоб позабыла страх.

Все ж прерванный тем благородством бой

Врагам дал время совладать с собой.

Погони нет; у всех яснеет взор;

Сплотиться можно, можно дать отпор.

Паша глядит: впервые ловит взгляд,

Как малочислен Конрадов отряд;

Стыдится он ошибки: столько зла

Им паника внезапно принесла!

«Алла! Алла!» — крик бешенством звучит.

Месть или смерть! Стал исступленьем стыд.

За пламя — пламя, кровь за кровь! Должна

Отхлынуть прочь приливная волна!

Бой снова разразился, дик и яр;

Кто нападал, должны принять удар.

Опасность понял Конрад, перед ним

Друзья слабеют, враг неукротим.

«Прорвать кольцо! Дружней!» С бойцом боец

Сомкнулись — бьются — дрогнули! Конец!

Кругом теснимы, без надежд — и все ж

Пираты рубятся и гибнут сплошь.

Уже раскидан их упорный строй!

Враг смял его и топчет под пятой!

Они уж в одиночку бьются так,

Что, падая, не уклоняют шаг

И опускают на врага сплеча

Предсмертный взмах усталого меча!

VII

Пока еще ряды свои сомкнуть

Враг не успел, чтоб драться с грудью грудь,

Гарем был во главе с Гюльнар укрыт,

По воле Конрада, от всех обид

В турецком доме; стонам и слезам

Уже умолкнуть можно было там.

Свой ужас вспоминая и пожар,

Дивилась темноокая Гюльнар,

Что с ней учтивы, что пирата взор

Был мягок и приветлив разговор.

Пират, на ком еще дымится кровь,

Нежней Сеида, в чьей душе — любовь?

Паша, любя, считал: раба должна

Такою честью быть упоена;

Корсар же с ней старался нежным быть,

Как с женщиной, кого он должен чтить.

«Желанье — грех, бесплодное — вдвойне,

Но хочется корсара видеть мне:

Благодарить мне ужас не дал мой

Его за жизнь, забытую пашой!»

VIII

Старался он поймать, рубя мечом,

Хоть смертный вздох простершихся кругом;

Отрезан, дрался он что было сил:

Враг за победу страшно заплатил;

Изрублен, смерть он звал, но не пришла,

И он — в плену до искупленья зла.

Он пощажен, чтоб в муках жить: готовь,

О мщение, терзанья вновь и вновь,

Остановись, но после выпей кровь

По каплям! Чтоб Сеид ненасытим,

Знал, что он жив, но смерть все время с ним!

Гюльнар глядит: то он ли? Час назад

Законом был и жест его и взгляд!

Да, он! В плену, и все ж, неукрощен,

О смерти лишь теперь тоскует он.

Ничтожны раны, — как он их искал!

Он руки бы убийцам целовал!

Дух не снесет ли этих ран роса…

Он не договорил: «на небеса?»

Ужель дыханье будет в нем одном,

Кто, в жажде смерти, бился ярым львом?

Всю боль узнал он, что наш дух гнетет,

Когда удача взор свой отведет,

Когда — воздать желая по делам!

Она грозит ужасной мукой нам.

Всю боль он терпит, но, как прежде, горд

И злобы полн, — он остается тверд.

Храня суровый и надменный вид,

Не пленником — владыкой он глядит:

Он слаб, в крови, — но раскаленный взор

Никто не может выдержать в упор.

Хотя звучат проклятия вокруг

Угрозы тех, кто мстит за свой испуг,

С ним лучшие почтительны: бойца

Всегда влечет величье храбреца;

Конвой, ведущий пленника в цепях,

В лицо ему глядел, смиряя страх.

IX

Явился врач, но не лечить, — взглянуть,

Довольно ль жизни кроет эта грудь:

Нашел, что он снесет и груз оков

И вытерпит жар пыточных щипцов,

А завтра — завтра поглядит закат,

Как будет на колу сидеть пират,

А там заря, с улыбкой цвета роз,

Увидит, как он муку перенес.

Всех казней в мире эта казнь страшней;

Мученья — жажда обостряет в ней,

Дни тянутся, а смерть — все нет ее,

И над тобой кружится коршунье.

«Пить! пить!» — Но Ненависть глядит смеясь:

Пить не дают; коль жертва напилась

Ей смерть. Ушли и врач и страж. И вот,

В оковах, казни гордый Конрад ждет.

X

Как описать вихрь чувств, борьбу ума?

Едва ли жертва знала их сама!

Был хаос духа, смута и разлад,

Когда все чувства, мысли все глушат

Друг друга, и, как будто демон злой,

Глумится Угрызенье над душой

(Но не Раскаянье) и, запоздав,

Твердит: «Я говорило; ты неправ».

Напрасный звук! Коль дух неукротим,

В ней все — мятеж: скорбь — слабым лишь одним?

И в час, когда с собой наедине

Душа, горя, раскроется вполне,

Нет страсти, что отпор дала бы им

Смятенным чувствам, чуждым и пустым.

К душе на смотр по тысячам дорог

Спешит туманных образов поток;

Сны гордости ушли, в слезах — любовь,

Померкла слава, скоро брызнет кровь;

Несбывшаяся радость; темный гнев

На тех, кто торжествует, одолев;

Скорбь о былом; судьбы столь спешный шаг,

Что не узнать: с ней — небо? адский мрак?

Поступки, речи, мысли сотни раз

Забытые, но яркие сейчас,

Воскреснувшие в памяти дела,

Что дышат терпким ароматом зла;

Мысль, что душа разъедена до дна

Грехом, хоть эта язва не видна;

Здесь все, что взору обнажит тайком

Разверстый гроб; здесь сердца страшный ком;

Сведенный мукой; гордость, чей порыв

Душой владеет, зеркало разбив

Пред ней. Отвага с гордостью вдвоем

Прикроют сердце, павшее щитом!

Все знают страх, но кто свой трепет скрыл.

Тот честь, хоть и притворством, заслужил.

Трус, похвалясь, бежит, а храбрецу

Пристало смерть встречать лицом к лицу;

О Неизбежном думой закален,

На полдороги ближе к смерти он!

XI

Велел паша, чтоб заперт был пират

В высокой башне в тесный каземат.

Дворец сгорел, и крепостной затвор

Укрыл пашу, и узника, и двор.

Казнь Конрада не устрашает; он

Казнил бы сам, будь им Сеид пленен.

Один, пытливо, в сердце он читал

И в нем, преступном, бодрость обретал.

Одну лишь мысль не мог он перенесть:

«Как встретит весть Медора, злую весть?»

О, лишь тогда цепями он гремел,

Ломая руки, свой кляня удел!

Но вдруг утих — самообман? мечта?

И усмехнулись гордые уста:

«Что ж, пусть казнят, когда угодно им:

Мне нужен отдых перед днем таким!»

Сказав, с трудом подполз к цыновке он

И вмиг заснул — каков бы ни был сон.

Была лишь полночь, как начался бой:

Раз план созрел — он должен быть судьбой;

Резня не любит медлить: в краткий срок

Злодей свершит все, что свершить он мог.

Лишь час прошел — и в этот час пират

Покинул бриг, носил чужой наряд,

Был узнан, дрался, взвил пожара гул,

Губил, спасал, взят, осужден, уснул!

XII

Он мирно спит, не дрогнет очерк век;

О, если б это был покой навек!

Он спит… Но кто глядит на этот сон?

Враги ушли, друзей утратил он.

То не спустился ль ангел с высоты?

Нет: женщины небесные черты!

В руке лампада, но заслонена

Она рукой, чтоб не согнала сна

С его на муку обреченных глаз,

Что, раз открывшись, вновь уснут сейчас.

Глубокий взор и губы цвета роз,

Блеск жемчуга в изгибах черных кос,

Легчайший стан и стройность белых ног,

Что лишь со снегом ты сравнить бы мог…

Как женщине пройти средь янычар?

Но нет преград, коль в сердце юный жар

И жалость кличут, — как тебя, Гюльнар!

Ей не спалось: пока паша дремал

И о пирате пленном бормотал,

Она с него кольцо-тамгу[18] сняла,

Что, забавляясь, много раз брала,

И с ним прошла чрез полусонный ряд

Тамге повиновавшихся солдат.

Устали те от боя и тревог:

Пирату всяк завидовать бы мог

Уснувшему; иззябши, у ворот

Они лежат; никто не стережет:

На миг привстали посмотреть кольцо

И, без вопросов, клонят вновь лицо.

XIII

Она дивилась: «Как он мирно спит!

А кто-то плачет от его обид

Или о нем. И мне тревожно здесь;

Иль колдовством он стал мне дорог весь?

Да, он мне спас и жизнь и больше: честь,

От нас от всех успев позор отвесть.

Но поздно думать… Тише… Дрогнул сон…

Как тяжко дышит! О, проснулся он!»

Поднялся Конрад, ослепленный вдруг,

С недоуменьем он глядит вокруг;

Он шевельнул рукой — железный звон

Его уверил, что пред ним не сон.

«Коль здесь не призрак, то тюремщик мой

Неотразимой блещет красотой!»

«Меня, пират, не знаешь ты. Твоя

Добром не так богата жизнь, и я

Одна из тех, кого ты в страшный час

И от огня и от насилья спас.

Не знаю я, что мне в тебе, пират.

Но я не враг: не пытки ищет взгляд».

«Ты добрая. Когда меня казнят,

Твой только взор восторгом не блеснет.

Что ж: побежден, я гибну в свой черед.

Их и твою любезность я ценю,

Коль исповедь к такой красе склоню!»

Как странно! Миг отчаянья согрет

Шутливостью! В ней облегченья нет,

Не отменить ей роковой исход;

В улыбке — боль, и все ж она цветет!

Не мало мудрых было до сих пор,

Кто с шуткою ложились под топор!

Но горек и насильствен это смех.

Хоть и обманет, кроме жертвы, всех.

Что б Конрад ни испытывал, — легло

Веселое безумье на чело,

Его разгладив; голос так звучал,

Как если б напоследок счастье звал.

То было не по нем: так редко он

Был не задумчив иль не разъярен.

XIV

«Ты осужден, корсар, но я пашой

Могу владеть, когда он слаб душой.

Ты должен жить, — хочу тебя спасти,

Но поздно, трудно: слаб ты, чтоб уйти.

Пока одно берусь устроить я:

Чтоб казнь была отложена твоя;

Просить о жизни можно не сейчас,

А всякий риск двоих погубит нас».

«Я б не рискнул; душа закалена

Иль пала так, что бездна не страшна.

Что звать опасность, что меня манить

Бежать от тех, кого мне не сломить?

Ужель как трус (коль победить не мог)

Бегу один, а весь отряд полег?

Но есть любовь… душа горит; слеза

В ответ слезе туманит мне глаза.

Привязанностей мало дал мне рок;

То были: судно, меч, она и бог.

Забыл я бога, бросил он меня:

Паша свершает суд его, казня.

Мольбой не оскверню его престол,

Как трус, что голос в ужасе обрел;

Я жив, дышу, мне жребий не тяжел!

Меч отдала врагу моя рука,

Не стоившая верного клинка.

Мой бриг потоплен. Но моя любовь!..

Лишь за нее могу молиться вновь!

Лишь для нее хотел я жить — и вот

Ей сердце гибель друга разобьет

И красоту сотрет… Когда б не ты

Я не встречал ей равной красоты!»

«Ты любишь?.. Это безразлично мне…

Теперь, потом ли… Я ведь в стороне…

Но все же… любишь! Счастливы сердца,

Что преданы друг другу до конца,

Что не томятся тайной пустотой

Бесплодных грез, как я в тиши ночной!»

«Ужель его не любишь ты, Гюльнар,

Кому тебя вернул я сквозь пожар?»

«Любить пашу свирепого? О нет!

Душа мертва, хоть силилась ответ

В себе найти на страсть его… давно…

Увы! Любить свободным лишь дано!

Ведь я раба, — пусть первая из всех,

Счастливой я кажусь среди утех!

Вопрос: „Ты любишь?“ — колет, как стилет;

Я вся горю, не смея крикнуть „нет!“

О! тяжко эту нежность выносить

И в сердце отвращение гасить,

Но горше думать, что не он — другой

По праву б мог владеть моей душой.

Возьмет он руку — я не отниму,

Но кровь не хлынет к сердцу моему;

Отпустит — вяло упадет рука:

Коль нет любви — и злоба далека.

Целуя, губ он не согреет мне,

А вспомнив, корчусь я наедине!

Когда б любовь я знала, может быть,

Я ненависть могла бы ощутить,

А так — все пусто: он уйдет — не жаль.

С ним рядом я — а мысль несется вдаль.

Боюсь раздумья: ведь во мне оно

Лишь отвращенье закрепить должно.

Я не женой паши, хоть я горда,

Рабыней быть хотела б навсегда.

О, если бы его любовь прошла,

И, брошена, я б вольною была!

Еще вчера я так желать могла.

Теперь же с ним хочу быть нежной я,

Но лишь затем, чтоб спала цепь твоя,

Чтоб жизнь тебе за жизнь мою вернуть,

Чтобы открыть тебе к любимой путь,

К любви, какой моя не знает грудь.

Прощай: рассвет. Хоть дорого плачу

Не будешь нынче отдан палачу!»

XV

Его ладони к сердцу поднеся,

Звеня цепями, побледнела вся

И, как чудесный сон, исчезла с глаз.

Вновь он один? Была ль она сейчас?

Кто светлый перл к его цепям принес?

Да, то была святейшая из слез

Из чистых копей Жалости святой,

Шлифованная божеской рукой!

О, как опасна, как страшна для нас

Порой слеза из кротких женских глаз!

Оружье слабых, все ж она грозит:

Для женщины и меч она и щит;

Прочь! Доблесть никнет, меркнет мысль, когда

В слезах к нам сходит женская беда!

Кем сгублен мир, кем посрамлен герой?

Лишь Клеопатры кроткою слезой.

Но триумвиру слабость мы простим:[19]

Пришлось не землю — рай терять иным,

Вступая с сатаною в договор,

Чтоб лишь прелестный прояснился взор!

XVI

Встает заря, бросая нежный свет

На гордый лоб, — но в ней надежды нет.

Кем к вечеру он станет? Мертвецом;

И будет ворон траурным крылом

Над ним махать, незрим для мертвых глаз;

И солнце сядет, и в вечерний час

Падет роса отрадна для всего

Живого, но — увы! — не для него!

ПЕСНЬ ТРЕТЬЯ

Come vedi — ancor non m'abbandona.

Dante. Inferno, v. 105.[20]

I

Пышней, чем утром, вдоль Морейских гряд[21]

Лениво сходит солнце на закат;

Не тускло, как на Севере, оно:

Полнеба чистым блеском зажжено;

Янтарный луч слетает на залив,

Отливы волн зеленых озлатив,

И озаряет древний мыс Эгин[22]

Прощальною улыбкой властелин;

Своей стране любовно льет он свет,

Хоть алтарей ему давно там нет.

С гор тени сходят, вьются вдоль долин,

Твой рейд целуя, славный Саламин!

Их синий свод, скрывая небосклон,

От взоров бога пурпуром зажжен,

А вдоль вершин веселый бег коней

Роняет отблеск, радуги нежней,

Пока, минув Дельфийскую скалу,[23]

Бог не отыдет на покой, во мглу.

Так и Сократ в бледнеющий простор

Бросал — Афины! — свой предсмертный взор,[24]

А лучшие твои сыны с тоской

Встречали мрак, венчавший путь земной

Страдальца. — Нет, о нет: еще горят

Хребты и медлит благостный закат!

Но смертной мукой затемненный взор

Не видит блеска и волшебных гор:

Как будто Феб скрыл тьмою небосклон,

Край, где вовек бровей не хмурил он.

Лишь он ушел, за Кифероном,[25] в ночь,

Был выпит яд, и дух умчался прочь,

Тот, что презрел и бегство и боязнь,

И, как никто, и жил и встретил казнь!

С вершин Гимета[26] озаряя дол,

Царица ночи всходит на престол;

Не с темной дымкой, вестницею бурь,

Лик беспорочно осиял лазурь.

Блестят колонны, тень бросая вниз,

Мерцает лунным отблеском карниз,

И, знак богини, тонкий серп ушел

Над минаретом в зыбкий ореол.

Вдали темнеют заросли олив,

Нить кроткого Кефиса[27] осенив;

К мечети льнет унылый кипарис,

Блестит киоска[28] многоцветный фриз,

И в скорбной думе пальма гнется там,

Где поднялся Тезея древний храм.[29]

Игра тонов, блеск, сумрак — все влечет,

И равнодушно лишь глупец пройдет.

Борьбу стихий забыв, Архипелаг

Едва доносит сонный лепет влаг;

А в переливах медленной волны

Сапфирно-золотые пелены

И острова, чей строг и мрачен вид,

Хоть океан улыбки им дарит.

II

Не о тебе рассказ, но что влечет

К тебе мой дух? Величье ль древних вод?

Иль просто имя магией своей

Сердца чарует и манит людей?

Прекрасный град Афины! Кто закат

Твой дивный видел, тот придет назад

Иль всюду, вечно будет изнывать,

Как я, кому Циклад[30] не увидать.

Тебе не чужд моей поэмы лад,

Твоим был остров, где царит Пират.

Верни ж его и вольность с ним — назад!

III

В последний раз лучом задев маяк,

Закат померк, и вот — полночный мрак

В душе Медоры: третий день печаль;

Хотя попутным ветром веет даль,

Нет Конрада, и нет вестей о нем;

Ансельмо бриг еще вчера пристал,

Но Конрада нигде он не встречал…

Была б развязка страшная иной,

Когда б корсар взял этот бриг с собой!

Свежеет бриз. Весь день ждала она,

Что будет мачта ей вдали видна;

Теперь, тоскуя, тропкою с высот

Она на берег в тьме ночной идет

И бродит там, хоть брызгами прибой

Одежды мочит ей, гоня домой.

Бесчувственно она стоит, глядит

И холод лишь ей душу леденит.

Все глубже ужас, беспросветней тьма:

Явись он вдруг — она сошла б с ума!

Вдруг перед ней полуразбитый бот,

Как бы ее нашедший, пристает.

Без сил гребцы; кто — ранен, но никто

В рассказах кратких не сказал про то:

Всяк, затаясь, предоставлял потом

Угадывать, что стало с вожаком,

Кой-что и знали, но боялись весть

До слуха их владычицы довесть.

Но ясно все. Не дрогнула она,

Отчаянья глубокого полна:

В ней, хрупкой, был великий дух — такой,

Что действует, лишь овладев собой.

С надеждой жили трепет, слезы, страх;

Теперь конец — все обратилось в прах.

Но сила из дремоты говорит:

«Любимый умер, — что ж еще грозит?»

Но силы той в простой природе нет:

С ней сходен лишь горячки жаркий бред.

«Безмолвны вы… Я не спрошу… Зачем?

Все поняла… Пусть каждый будет нем…

Но все же… все ж… не разомкнуть мне губ!.

Я знать хочу… скорее… Где же труп?»

«Как знать? Едва спаслись мы: но твердит

Один из нас, что не был он убит;

Что в плен был взят; что был в крови, но — жив».

Она не слышит: чувства, как прилив,

Плотину воли смыли; ужас в ней

Не смел прорваться, был он слов сильней.

Вдруг, пошатнувшись, рухнула она,

И ей была б могилою волна,

Когда бы руки грубые гребцов

Ее не подхватили средь валов.

В слезах, ее водою моряки

Кропят, обвеивают, трут виски.

Она очнулась. Женщин к ней зовут

И, горестно с ней распростясь, идут

К Ансельмо в грот, чтоб рассказать тому,

Что краткий блеск победы канул в тьму.

IV

Кипит совет. Все требуют отбить

Начальника! Дать выкуп! Отомстить!

Все рвутся в бой, как будто сам вожак

Указывает им, где скрылся враг.

Что б ни случилось — с ним все души в лад:

Жив он — спасут, погиб он — отомстят.

Беда врагу, коль затаили месть

Те, в ком жива и сила их и честь!

V

В гареме, в тайной комнате, сидит,

Решая участь узника, Сеид.

Любовь и злоба — вперемежку в нем:

То он с Гюльнар, то с Конрадом вдвоем.

Гюльнар — у ног, готовая согнать

С его чела угрюмую печать,

И черные глаза ее горят,

Стремясь привлечь его смягченный взгляд;

Но он лишь четки движет вновь и вновь,

Как бы по каплям жертвы точит кровь.

«Паша! Твой шлем победою повит;

Сам Конрад взят, а весь отряд убит.

Ему уделом смерть — и поделом!

Но все ж — тебе ль его считать врагом?

Ты так велик! Не лучше ли сперва

Ему дать откупиться? Есть молва,

Что он несметно, сказочно богат!

Ты мог бы взять, паша, бесценный клад!

Потом же — нищ, гоним и угнетен

Твоей добычей снова станет он.

А так — остатки шайки заберут

Сокровища и в дальний край уйдут».

«Гюльнар! Когда б он мне сулил тотчас

За каплю крови каждую — алмаз,

Когда б за каждый волос предложил

Любую из золотоносных жил,

Когда б дары арабских сказок он

Здесь разложил — все ж был бы он казнен!

И даже казни б не отсрочил я,

Раз он в цепях, раз власть над ним — моя!

Ему я пытку все изобретал,

Чтоб, мучась, он подольше смерти ждал!»

«Нет, нет, Сеид! Он слишком прав, твой гнев,

Чтобы простить, вину врага презрев.

Хотела я, чтоб ты в свою казну

Богатства взял: без них он как в плену;

Без власти, без людей, без сил, пират,

Лишь ты захочешь, снова будет взят».

«Он будет взят!.. Я даже дня ему

Не дам, злодею, ныне — моему.

И для тебя — раскрыть пред ним тюрьму,

Прелестная заступница? Ведь ты

Ему воздать за проблеск доброты

Великодушно хочешь? Ведь он спас

Вас всех — конечно, не вглядевшись в вас!

Ведь должен чтить я столь высокий дух!..

К словам моим склони твой нежный слух;

Тебе не верю; речь твоя и взгляд

Во мне лишь подозренье укрепят.

Когда с тобой покинул он гарем,

Ты не мечтала ль с ним уйти совсем?

Ответь! Молчи! уловкам всем конец:

Ты вспыхнула — предательский багрец!

Поберегись, красавица! Поверь:

Не только он в опасности теперь!

Ведь с ним… Но нет!.. Да будет проклят миг,

Когда тебя он в пламени настиг

И вынес, обнимая!.. Лучше б… Нет!

Меня томил бы горькой муки бред!

Теперь же лживой говорю рабе:

Как бы я крыльев не подстриг тебе!

Смотри же, берегись; я не шучу,

Я за измену страшно отплачу!»

Он встал и вышел, отвратив глаза;

В них гнев блеснул, в прощании — гроза!

Ах, плохо знал он женщину: ее ль

Смирит угроза и удержит боль?

Он мало сердце знал твое, Гюльнар,

Где нынче — нежность, а чрез миг — пожар!

Обидны подозренья; ей самой

Неведомо, что в жалости такой

Зерно иное; мнилось ей: она,

Раба, рабу сочувствовать должна

Иль пленнику; неосторожно вновь

Она в паше разгорячила кровь;

Он, в бешенстве, был с нею груб, и вот

В ней буря дум — ключ женских бед — растет.

VI

Дней и ночей меж тем тянулась нить

Жуть, мрак, тоска… Сумел он победить

Уверенностью темную боязнь:

Ведь каждый час нес худшее, чем казнь;

Ведь каждый шаг мог шагом стражи быть,

Что явится его на казнь влачить;

Ведь каждый оклик, что порхнет над ним,

Мог быть последним голосом людским!

Смирил он ужас, но надменный дух

Все жить хотел, был к зову гроба глух.

Он был истерзан, слаб — и все же снес

Борение, что битв страшней и гроз.

В кипенье боя, в яростных волнах

Едва ли с мыслью будет сплавлен страх;

Но быть в цепях, сознав ужасный рок,

Коснеть в когтях изменчивых тревог,

Глядеть в себя, ошибок числить рой

Непоправимых, гнуться пред судьбой,

О невозвратном сожалеть, дрожать

Пред неизбежным и часы считать,

И знать, что друга нет, кто б людям мог

Сказать, что твердо встретил он свой рок

И рядом враг, бесстыдный клеветник,

Рад грязью бросить в твой последний миг;

А пытка — ждет; пусть духу не страшна,

Но тело может одолеть она;

А лишь простонешь, вскрикнешь лишь едва

На мужество утрачены права.

Здесь — гроб, а рай — не для твоей души:

Владеют им святые торгаши;

Земной же рай, не лживый рай небес,

Навек — в разлуке с милою! — исчез.

Вот чем терзался в эти дни пират,

И мысли те страшней, чем самый ад.

Боролся он — и так или не так,

Но выдержал, а это не пустяк!

VII

День первый минул, а Гюльнар все нет;

Еще два дня — все то же. Вновь рассвет.

Но, видно, чар немало у Гюльнар,

А то бы дня не встретил вновь корсар.

Четвертый день ушел за небосклон,

И ночь примчала за собой циклон.

Как бы впервые шторм ревел над ним,

Так он внимал просторам ветровым!

И дикий дух, желаний диких полн,

Весь откликался на призывы волн.

Среди стихий, бывало, мчался он,

Их буйством и безумием пленен,

И тот же гул звучит средь этих стен,

Звучит, зовет, и… там — простор, здесь — плен!

Свирепым ветром завывала тьма,

Еще свирепей рушились громá,

И за решеткой молнии зигзаг

Прорезывал порой беззвездный мрак.

Подполз к бойнице он и кандалы

Подставил молниям — пусть бьет из мглы!

Так, руки вздев, просил себе корсар

У неба искупительный удар.

Но и молитву дерзкую и сталь

Гроза презрела и умчалась вдаль;

Гром тише, смолк… И вновь пират померк,

Как будто друг его мольбы отверг!

VIII

Уже за полночь легкий шаг на миг

Скользнул у двери, стих… и вновь возник;

Ключ ржавый скрипнул, завизжал засов

Она! Кого он столько ждал часов!

Он грешен — и все ж дивный ангел с ним,

Что мнится лишь отшельникам святым!

Но, в первый раз входя сюда, она

Была не так пуглива и бледна;

Тревожный темный взор ее, без слов,

Сказал: «Ты к смерти должен быть готов.

Казнь близко, и не будут медлить с ней;

Есть выход — страшный, — но ведь кол страшней!»

«Я не хочу спасенья: от меня

Ты это слышала назад три дня;

Я не меняюсь. Что тебе во мне?

Свой приговор я заслужил вполне.

Немало всюду дел за мною злых,

Так пусть паша мне здесь отметит за них!»

«Что мне в тебе? Но ведь… Ты от судьбы

Меня спас худшей, чем удел рабы!

Что мне в тебе? Иль ты, как в страшном сне,

Слеп и не видишь нежности во мне?

Мне ль говорить? Хоть вся душа полна,

Но женщина молчать о том должна…

Но… пусть злодей — ты смог меня смутить:

Боясь, жалея, стала я… любить!

Мне о другой не говори, молю:

Я знаю — любишь, тщетно я люблю.

Она прекрасней, пусть, но, и любя,

Она рискнула б жизнью для тебя?

Будь ты ей дорог, как ты дорог мне,

Ты б не был тут, с тоской наедине!

Жена корсара — с ним разит врага!

Лишь неженки сидят у очага!

Не время спорить, надо жизнь сберечь:

На ниточке висит над нами меч;

Будь снова смел, свобода впереди;

Вот — на кинжал, встань и за мной иди!»

«В цепях? Конечно, самый верный путь,

Вдоль стражи незаметно проскользнуть!

Для бегства ли воздушный твой наряд?

Кинжалом ли врага в бою разят?»

«Оставь сомненья! Стража за меня:

Я всех купила, золотом маня;

Скажу лишь слово — нет твоих цепей;

Пройти сюда могла б я без друзей?

Я провела недаром эти дни:

Мои же козни — для тебя они!

Месть деспоту злодейством не зови;

Твой враг презренный должен пасть в крови!

Ты вздрогнул? Да, я стать иной хочу:

Оттолкнута, оскорблена — я мщу!

Я незаслуженно обвинена:

Хоть и рабыня, я была верна!

Да, смейся. Но не смел смеяться — он!

Мой дух тобой не так был потрясен!

Но он — сказал, хоть я была чиста!

Так пусть над ним свершится кара та,

Что злобные нам предрекли уста!

Меня купив, пожалуй, заплатил

Он дорого, коль сердца не купил;

Он смел сказать, — хоть я чиста душой,

Что, победи ты, я б ушла с тобой!

Он лгал, ты знаешь. Но пускай пророк

Обиду стерпит, коль ее предрек.

Не я тебе спасла три этих дня:

Изобретал он, мрачный взор клоня,

И казнь тебе и муку для меня!

Да, мне грозит он, но пока горит

В нем страсть — меня, как прихоть, он щадит.

Когда ж остынет, стану не нужна

Тогда в мешке меня возьмет волна!

Что ж я — игрушка? и могу дитя

Лишь позолотой забавлять, блестя?

Тебя, любя, спасала я; тебе

Явить хотела душу я в рабе;

Пашу б я пожалела. Но теперь

И жизнь и честь пожрать он хочет, зверь

(Сказав, он не отступит ни пред чем);

И я решилась! Я твоя! Совсем!

Ты можешь все подозревать, корсар,

Верь: гнев и нежность в первый раз в Гюльнар!

Ты б не боялся, если б знал меня.

В душе восточной много есть огня!

Он — твой маяк: укажет он средь волн,

Где в гавани стоит майнотский челн.

Но в том покое, где пройдем мы, — спит

И должен не проснуться — он, Сеид!»

«Гюльнар, Гюльнар! Увядшей славы лик

Теперь лишь, страшный, предо мной возник!

Сеид мой враг; он шел на остров мой

С открытой, хоть безжалостной, душой;

Вот почему мой бриг сюда приплыл.

Мой грозный меч моей грозе грозил,

Меч — но не тайный нож! Ужели тот,

Кто женщин спас, уснувшего убьет?

Я жизнь твою не для того сберег;

Не дай мне думать, что смеялся рок.

Теперь прощай; да будет мир с тобой!

Ночь коротка — последний отдых мой!»

«Что ж, отдыхай! Лишь солнце сгонит мглу,

Весь корчиться ты будешь на колу.

Готов он, я видала… Поутру,

Знай, ты умрешь, но раньше я умру.

Все — жизнь, любовь и ненависть Гюльнар

Тут ставкою. И — лишь один удар!

Без этого нам не уйти; вослед

Погоня будет… Муки долгих лет,

Твои тревоги, мой девичий стыд

Все тот удар сотрет и отвратит!

Меч — но не нож? Как знаешь, а пока

Пусть будет верной женская рука!

Лишь миг один — конец, корсар, беде;

Мы встретимся на воле иль нигде!

А дрогну — завтра озарит восход

Мой саван, твой кровавый эшафот».

IX

Она исчезла; опоздал ответ,

Но пламенно корсар глядел ей вслед,

Потом оковы подтянул, как мог,

Чтоб не звенели, волочась у ног,

И (нет засова, путь ему открыт)

Вслед за Гюльнар, закованный, спешит.

Куда ведет извилистый проход?

Повсюду мрак; никто не стережет.

Вот слабый свет стал вдалеке мерцать,

Идти ль к нему? иль от него бежать?

Он наугад идет. Вдруг холодок

Предутренний коснулся ветром щек;

Вот на открытой галерее он;

В последних звездах блекнет небосклон;

Но он не смотрит: на него другой

Струится свет из двери запертой:

Сквозь щель лампады брезжит огонек,

Но различить он ничего не мог.

Скользнула вдруг фигура из дверей,

Метнулась, стала — то Гюльнар! Он к ней,

Глядит: о счастье! с нею нет клинка!

Смягчилась, значит, гневная рука!

Но с ужасом вдруг взор ее, горя,

Взлетел туда, где льет багрец заря!

Она волос откинула волну

Ей грудь скрывающую пелену:

Казалось, что недавно лишь она

Была над чем-то страшным склонена,

К чему-то прикоснулась, и у ней

Остался след кровавый меж бровей;

И Конрад вздрогнул, мукой полон вновь:

То был знак злодеянья верный — кровь!

X

Он был в боях; он думал, глядя в тьму,

О пытке страшной, что грозит ему;

Он знал соблазны и возмездья; он

Мог быть навек в цепях похоронен;

Но, зная битвы, ужас, муки, плен,

Вихрь всех страстей, — ни разу в глуби вен

Он льда того не чуял, как сейчас

Пред алой точкой меж горящих глаз!

След крови, чуть заметная черта

Но вся в Гюльнар померкла красота!

Пред кровью не дрожал он, но такой,

Что в битвах пролита мужской рукой!

XI

«Конец! Проснуться не успев, он пал!

Корсар, он мертв!.. Ты дорого мне стал.

Но ни к чему слова теперь. Вперед!

День наступает. В бухте лодка ждет.

Те, кто мне предан, — тоже с нами в путь:

К твоим бойцам они хотят примкнуть.

Я мой поступок оправдать смогу

Не здесь, на ненавистном берегу!»

XII

В ладони хлопнув, ждет; вдоль галерей

Все слуги — греки, мавры — мчатся к ней,

С корсара цепи молча снять спешат;

Вновь волен он, как ветер горных гряд,

Но на душе столь тяжкий гнет и груз,

Как будто в ней железо этих уз.

Молчат. Гюльнар безмолвно знак дает;

Открыт ведущий к морю тайный ход.

Покинут город; вот у ног — прибой,

Играя, брызжет в берег золотой.

Гюльнар покорный, Конрад брел вослед:

Не все ль равно — в плену он или нет?

Он холоден, как в дни, когда паша

Мечтал о пытках, ревностью дыша.

XIII

В бот сели. Бриз помчал их в кипень воли.

Корсар сидел, воспоминаний полн,

Пока вблизи громадой не возник

Мыс, где недавно укрывался бриг.

Ах! с ночи той в такой ничтожный срок

Вместилась вечность крови, и тревог,

И ужаса! Когда же скрылся мыс,

Он замер весь, лицо склоняя вниз.

Он вспоминал Гонзальво, свой отряд,

Триумф минутный, счастья лживый взгляд.

И вдруг, о милой думая, корсар

Взглянул: пред ним — преступница Гюльнар!

XIV

Та не смогла снести прямой, в упор

Уставленный и леденящий взор;

В ее глазах жестокий блеск погас,

И разом слезы хлынули из глаз.

Моля, она склоняется у ног:

«Пусть мстит Алла, но ты простить бы мог!

Чем стал бы ты, не будь повержен зверь?

Кляни меня, но только не теперь!

Я не такая; за три этих дня

Мой ум померк; не добивай меня!

Я, не любя, не занесла б кинжал,

И ты — мертвец — меня б не проклинал!»

XV

Она ошиблась: он себя винил,

Что ей беду невольно причинил;

Но тяжко немы, сплошь в кровавой тьме,

Бродили чувства в сердце, как в тюрьме.

Вокруг кормы, играя синью волн,

Попутный бриз все дальше гонит челн;

Вдали вдруг точка, пятнышко, пятно:

То парус, бриг — и пушек там полно;

Челнок замечен с вахтенных мостков;

Прибавили немедля парусов;

Бриг величаво мчится, все скорей,

И грозно смотрят жерла батарей.

Вдруг — блеск! Ядро, давая перелет,

С шипеньем тонет в глуби темных вод.

Выходит Конрад из оцепененья. Взор

С восторгом устремляется в простор:

«То он — мой алый флаг! Я не один!

Я не покинут средь морских пучин!»

Он машет им. Там узнают сигнал:

Убавив ход, спускают мигом ял.

«Наш Конрад! Конрад!» — с палубы гремит,

И дисциплина крик не заглушит!

С восторгом все и с гордостью глядят,

Как всходит вновь на свой корабль пират;

В любой улыбке блещет торжество;

Всем хочется в объятьях сжать его.

А он, забыв несчастный свой поход,

Как вождь, привет им гордо отдает,

Ансельмо руку жмет он — и опять

Готов сражаться и повелевать!

XVI

Порыв утих; всех втайне мучит стыд,

Что не был силой атаман отбит:

Все ждали мести. А узнай они,

Что женщина свершила в эти дни

Стать ей царицей: им была всегда

Разборчивость надменная чужда.

Перед Гюльнар они столпились в ряд,

С улыбкой вопрошающей глядят;

Она слабее женщин и сильней,

И знает кровь — и все же робость в ней|

На Конрада она с мольбой глядит

И, на лицо спустив чадру, молчит;

Скрестив ладони, кротко ждет она:

Раз он спасен, судьба ей не страшна.

Хоть все в ней буйно: ненависть и дрожь,

Добро и зло, любовь, коварство, нож

В ней женщина не исчезала все ж!

XVII

И дрогнул Конрад: гнусно дело рук.

Но грешница жалка в минуты мук.

Нет слез таких, чтоб грех ее омыть,

И небу должно суд над ней творить.

Свершилось! Пусть вина тяжка — он знал:

Лишь для него ту пролил кровь кинжал,

И принесла его свободе в дар

Все на земле, все в небесах Гюльнар!

Потупиться ее принудив, взор

К рабыне черноокой он простер;

Совсем иной теперь была она:

Робка, слаба, смиренна и бледна,

И в этой смертной бледности — багрец,

Кровавый след запечатлел мертвец!

Он руку взял, дрожит (теперь!) рука,

Нежна в любви, а в гневе жестока:

Он сжал ее — дрожит! И в нем самом

Нет сил, нет звука в голосе глухом.

«Гюльнар!» Безмолвна. «Милая Гюльнар!»

Она взглянула взором, полным чар,

И ринулась в объятия к нему.

Чудовищем бы надо быть тому,

Кто б в этом ей приюте отказал!

Добро ль в том, зло ль, но Конрад крепко сжал

Ее в объятьях. И, не будь томим

Тревогой он; — сошла бы измена к ним!

Тут и Медору б гнев не охватил:

Их поцелуй столь братски-нежен был,

Что — первый и последний! — он не мог

Взять Ветреность у Верности, хоть жег

Дыхание Гюльнар, как ветер тот,

Что навевает крыльями Эрот!

XVIII

В вечерний час их остров встал из вод.

Скала, казалось, им улыбки шлет;

Над гаванью стоит веселый гул;

Огонь сигнальный, где всегда, блеснул;

Скользят по волнам шлюпки, и дельфин,

Резвясь, их обгоняет средь пучин;

Крикливых чаек резкий стон — и тот,

Казалось, всем приветствие несет!

За ставнями, что озарились вдруг,

Фантазия друзей рисует круг;

Огонь священный, пламенный очаг,

Надежды взор, простертый в бурный мрак!

XIX

Огни в домах, на маяке горят;

Медоры башню разглядел пират;

Глядит он — странно! Видят все: одно

Ее во мрак погружено окно!

Как странно! В первый раз ему привет

Не шлет Медора. Иль завешен свет?

Он первым сходит в поданный челнок,

Гребцов торопит… О, когда б он мог,

Как легкий сокол, развернуть крыла,

Помчаться на вершину, как стрела!

Гребцы хотят передохнуть — и вот,

Не в силах ждать, он выпрыгнул — плывет,

На берегу — и быстрою стопой

Бежит наверх знакомою тропой.

Он у дверей; прислушался: весь дом

Внутри безмолвен. Все во тьме кругом.

Он стукнул громко, но знакомый шаг

Не прозвучал в ответ на этот знак.

Весь холодея, стукнул он опять,

Но слабо: руку еле смог поднять.

Открыли; женщина — увы! — не та,

Которую обнять влечет мечта.

Она молчит; и дважды он хотел

Задать вопрос, и все ж не смог, не смел!

Он выхватил у ней лампаду; вдруг

Та выскользнула из неверных рук,

Разбилась: а другого ждать огня,

Не то же ли, что наступленья дня?

Но, вглядываясь в темный коридор,

Мерцанье слабое приметил взор;

Увидел Конрад, в тот войдя покой,

Все, что уже угадано душой!

XX

И стон, и дрожь, и ужас подавив,

Он замер возле, взор в нее вперив.

Глядел он, в пытке, как мы все, боясь

Признаться, что надежда унеслась.

Столь хороша она была живой,

Что смерть не совладала с красотой;

Держала стебель хладного цветка,

Сжимая нежно, хладная рука,

Как бы живая, как в притворном сне,

Чтоб зарыдавший смерть узнал вдвойне.

Под снегом век, под трауром ресниц

Укрылось то, что повергает ниц:

Всего яснее Смерть в глазах видна,

Сиянье духа гасит в них она!

Двух синих звезд прозрачный блеск угас,

Но рот еще прекрасен и сейчас:

Вот-вот сверкнет улыбкою живой,

И нужен лишь на миг ему покой.

Но белый саван, но недвижность кос,

Столь светлых, пышных, — а давно ль меж роз

Они струились и срывал венок

С них шаловливый летний ветерок…

Но бледность щек — все гроба кличет тьму.

Она — ничто. Так что ж быть здесь ему?

XXI

Вопросов нет. Ответ на все — одна

Лба хладно-мраморная белизна.

Не все ль равно, как умерла она?

Страсть юных лет, надежды лучших дней,

Ключ нежности и ласки — с нею, с ней,

С единственной, кого любить он мог,

Исчезли вмиг. Он заслужил свой рок,

Но мука — жгла. Для чистых душ есть путь,

Куда не смеет грешник и взглянуть.

Гордец, чья радость только на земле,

В дни горьких мук в земной же рыщет мгле.

Пусть малое все гибнет здесь для них,

Но кто сносил утрату грез своих?

Как часто гордый маскирует взор

Все виды мук, таимых с давних пор;

И скрыта боль в улыбке той как раз,

Которой щеголяют напоказ.

XXII

Кто глубже скорбь в своей груди таит,

Тот всех скупей о скорби говорит;

Все думы в нем сливаются в одной,

И тщетно в них ему искать покой;

Нет слов раскрыть всю жизнь души до дна,

Правдивость речи горю не дана.

Пират застыл, оледенен тоской,

Найдя на миг в том холоде покой;

Так слаб он, что — как в детстве — вновь слеза

Ему смочила дикие глаза;

Вся немощь сердца в тех слезах была,

И все же мук душа не излила.

Никто не видел этих слез поток;

Будь не один — он их сдержать бы мог;

Он их сдержал, он твердо стер их с вежд,

Уйдя без дум, без счастья, без надежд.

Блеснет заря — пирату темен день,

Ночь спустится — и с ним навеки тень.

Нет мглы темней, чем сердца мрак густой,

И взор тоски — средь всех слепых слепой!

Та слепота бежит любой зари,

И ненавистны ей поводыри!

XXIII

Родясь для блага, он злодеем стал;

Обманут рано, долго верил, ждал;

Ток чистых чувств, как влага та, что в грот,

Чтоб сталактитом затвердеть, течет,

Сквозь толщу лет пробившись, замутнел

И, наконец, застыл, закаменел.

Но молния скалу дробит порой

И Конрад снес удар тот грозовой!

Цветок у камня сумрачного рос;

В тени укрыв, его хранил утес;

Обоих беспощадный гром разит

И лилию и вековой гранит!

Чтоб рассказать о нежности цветка.

Не сохранила смерть ни лепестка;

И тут же, на земле бесплодной, он,

Суровый друг, чернеет, раздроблен!

XXIV

Рассвет. Кто, дерзкий, Конрада смутит

Покой? Ансельмо все ж к нему спешит.

Его нет в башне, нет на берегу;

Обшарили весь остров на бегу,

Бесплодно… Ночь; и снова день настал

Лишь эхо отзывалось им средь скал.

Обыскан каждый потаенный грот;

Обрывок цепи, закреплявшей бот,

Внушал надежду: бриг за ним пойдет!

Бесплодно! Дней проходит череда,

Нет Конрада, он скрылся навсегда,

И ни один намек не возвестил,

Где он страдал, где муку схоронил!

Он шайкой лишь оплакан был своей;

Его подругу принял мавзолей;

Ему надгробья не дано — затем,

Что трупа нет; дела ж известны всем:

Он будет жить в преданиях семейств

С одной любовью, с тысячью злодейств.

Примечания

1

Его тревоги в нем уснуть не могут.

Тассо. «Освобожденный Иерусалим», песнь X.

Тассо, Торквато (1544–1595) — итальянский поэт.

2

…посвящаю вам это произведение, последнее, которым я обременю терпение публики… — Байрон тогда предполагал, что «Корсар» будет его последним произведением.

3

…Вы заняты созданием поэмы, действие которой происходит на Востоке… — Поэт Томас Мур в этот период писал поэму «Лалла Рук».

4

Там вы должны найти несчастия вашей родины… — Байрон, проводя параллель между странами Востока и Ирландией, подчеркивает фактически ее бесправное положение: с 1 января 1801 г. на основе «Акта об унии» Ирландия была лишена самоуправления.

5

Коллинз, Уильям (1720–1756) — английский поэт, автор «Восточных эклог» и «Од».

6

Мильтон, Джон (1608–1674) — английский поэт, публицист, политический деятель, автор эпических поэм «Потерянный рай» и «Возвращенный рай».

7

Томсон, Джеймс (1700–1748) — английский поэт, автор поэм «Времена года», «Замок праздности» и др.

8

…нет большей скорби,

Чем вспоминать о времени счастливом

Среди несчастий…

Данте. Ад.

9

Дуй крепче, аквилон… — Аквилон — сильный северный или северо-восточный ветер.

10

…илот простит… — Илоты — земледельцы древней Спарты, считались собственностью государства, по своему положению почти не отличались от рабов.

11

Ариосто, Лудовико (1474–1533) — итальянский поэт, автор поэмы «Неистовый Роланд» в 46 песнях. Эпизод, о котором здесь идет речь, дан поэтом в Песни десятой.

12

…брег Ариадны показала с гор… — По древнегреческому мифу Ариадна, дочь критского царя Миноса, помогла Тесею выбраться из лабиринта.

13

Вам двойственные ведомы желанья?

Данте. Ад.

14

В порту Корони… — Корони — порт на юге полуострова Пелопоннес.

15

Алмеи — танцовщицы.

16

К строфе IV Байрон дал примечание: «Отмечали, что появление на пиру переодетого Конрада в качестве разведчика — неестественно. Возможно. Нечто подобное я нашел в истории… Смотри Гиббона „История упадка и разрушения Римской империи“, том VI, стр. 180».

17

От Скалановы плыл в Хиос саик… — Скалановы — порт близ Смирны. Хиос — остров в Эгейском море. Саик — быстроходный турецкий парусник.

18

Кольцо-тамга — перстень, служивший пропуском при проходе через сторожевые посты.

19

Кем сгублен мир, кем посрамлен герой? — // Лишь Клеопатры кровавою слезой. // Но триумвиру слабость мы простим… — Римский триумвир Марк Антоний (82–30 гг. до н. э.) изменил Риму ради любви к Клеопатре (69–30 гг. до н. э.).

20

Как видишь — он еще меня не предал.

Данте. Ад.

21

…вдоль Морейских гряд… — Морея — полуостров Пелопоннес. Остров Гидра — один из островов в Эгейском море, близ восточного побережья Морей.

22

Мыс Эгин — скала на острове Эгина.

23

Дельфийская скала — гора Парнас в Фокиде (Средняя Греция).

24

…Сократ в бледнеющий простор // Бросал — Афины! — свой предсмертный взор… — Сократ (ок. 469–399 до н. э.), приговоренный к смерти, выпил яд, не ожидая срока казни — захода солнца.

25

Киферон — горный кряж.

26

Гимет — горный массив близ Афин.

27

Кефис — река в Греции.

28

Киоск — летнее загородное строение.

29

…Тезея древний храм. — Тезей (Тесей) — герой древнегреческих мифов.

30

Циклады (Киклады) — группа островов в Эгейском море.

Content

Джордж Гордон Байрон
Корсар

ТОМАСУ МУРУ, ЭСКВАЙРУ

ПЕСНЬ ПЕРВАЯ

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

XIV

XV

XVI

XVII

ПЕСНЬ ВТОРАЯ

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

XIV

XV

XVI

ПЕСНЬ ТРЕТЬЯ

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

XIV

XV

XVI

XVII

XVIII

XIX

XX

XXI

XXII

XXIII

XXIV

Примечания