Дарья Форель

Лечебный факультет или спасти лягушку

Вот они лежат. На лицах — полный ноль. Помню, во втором классе один мальчик называл такое выражение лица «яйцовым». Лицо-яйцо. Ничего не выражающий белый овал. Яйцовые лица трупов.

И почему-то тоска. Не страх, не сочувствие. Тоска. Холодная и сырая.

Мои дорогие однокурснички потирают руки. Сейчас начнется кровавая расправа. Наконец-то можно выпустить наружу свой первобытный хищный инстинкт…

Тамара и Фарзет получили в лаборантской силиконовую почку. Обычно такой препарат выдают только старостам при наличии преподавательской расписки. Ума не приложу, каким образом девочки ее достали. Силиконовая почка — довольно упругая штука. Ее изготавливают на кафедре анатомии. Берется человеческая почка, в нее впрыскивается несколько инъекций силикона, затем препарат погружают в специальный солевой раствор. Получается резиновый пластичный комок.

— Фарзет, пасуй уже, пасуй!

Фарзет поднимает тетрадь, подкидывает силиконовую почку и размахивается. Тамара не сводит глаз со стремительного предмета. Почка летит под потолком, делает несколько сальто в воздухе и заканчивает полет на коленях Бабина. Это она зря.

— Так, — преподаватель медленно встает, — это что за бадминтон? А ну-ка быстро убрали препарат! Сейчас кто-то по ушам получит!

Фарзет с Тамарой смеются, прикрывая улыбки тонкими пальчиками, и возвращаются на свои места. Одна другой обещает: «На переменке…» Саяна смотрит на меня и говорит:

— Вот твари…

Я молча развожу руками. За три года — привыкла.

Яйцовые лица. Трупы уже начали чернеть. Ей-богу, хоть бы они среагировали как-нибудь. В моих мечтах трупы однажды отомстят за это безобразие. Один за другим поднимутся и навестят моих дорогих однокурсничков темной ночью… Но Игорек уже сделал надрез, а Цыбина включила на мобильном режим фотосъемки. Тонкая кишка выползает наружу серой змейкой.

— Приколись, а?

Лаврентьева берет кишку пинцетом, вытягивает губы в кокетливый поцелуй. Прям Моника Белуччи, ни дать ни взять. Напротив стоит Цыбина со своим телефоном. Катя Лаврентьева прикладывает кишку к блондинистой головушке, типа это у нее такая прическа.

Регина Цыбина командует:

— Улыбочку!

Получается отвратительный снимок. Он скоро появится на Катиной страничке в социальной сети. Или не было еще тогда сетей… не помню. Но знаю — на следующий день все будут обсуждать эту серию художественных работ. Прозвучат до дрожи ужасные фразы, вроде: «Лаврентьева, а тебе кишка идет! Так бы и ходила…»

За следующей партой сидят Таня с Олей. Слышу кусочек их разговора:

— Самсонов сказал, если я с ним схожу в ресторан, то он мне все проставит.

— А мне он сказал, чтоб я сходила с его другом…

Весь этот курс состоит из преступников. Одни — настоящие извращенцы, другие — так, соучастники. Пока что я отношусь ко вторым.

Одни только яйцовые лица трупов тут ни при чем. Они безмолвно лежат на железных столах. Их уже ничто не беспокоит. Эти мертвые — самые благородные из присутствующих.

Боже. Ведь все это было в реальности. Причем — не так давно… Как я тогда не сбрендила? Как?!

До свидания, мое прошлое. Буду ль я тебя еще вспоминать в холодном поту?

Небольшое отступление

Человечество не делится на «плохих» и «хороших», и мне вовсе не хочется оскорблять людей. Критиковать и обличать — не моя задача, про морализаторство и осуждение и речи нет. И вообще, если разобраться, многие из описанных ниже персонажей — неплохие ребята. Плохие, но неплохие… то есть недохорошие. Нейтральные — с теми или иными отклонениями. Их притягивают свои собственные, индивидуальные полюса. Беспристрастны только факты. Художественный текст на беспристрастность претендовать не может.

А правда… что с нее взять! Правда — штука жесткая, прямая и принципиальная. Но между ней и истиной всегда пролегает расшатанный, узкий мост. Я пока не встану на этот мост, там страшно и холодно. Над такой истиной смеяться — грех…

Давайте условимся: каждый будущий персонаж — собирательный образ. Живая Рева, грозная Толпыгина, безнравственные однокурснички или, скажем, задумчивый Бурт — не настоящие. Пускай пока так. Процентов семьдесят описанных ниже событий — реальны. Остальное — вымысел.

А еще мне страшно. Действительно страшно. Без дураков..

И вообще — эту историю мне нашептали во сне. Подсунули в почтовый ящик. Насплетничали на работе. Пересказали третьи лица. Наговорили незнакомцы в баре.

Случайно кинули на электронку, в качестве спама. Короче, все это — не про меня. Это случилось не со мной. Я тут абсолютно ни при чем. Господи, кого я обманываю?..

* * *

— Неплохие сапожки.

— Ага… А я вчера я резала, резала, смотрю — опухоль. Говорю: вот, опухоль, типа рак. Ничего такого. А этот, сука, Полянский, старый козел, отвечает: «Нет, голубушка. Это самая элементаГная пГедстательная жеГеза. Гежь дальше». Я ему, мол — Моисей Моисеевич, смотрите, образование — бесформенное, края — неровные, цвет — землистый. Вы ж сами на лекции говорили. А он только головой качает и прочерк ставит. Блин, сука Саныч мне своей черной кровью облил весь халат. Полянский сказал, что я очередной труп испоганила. Типа экономить надо.

— Да ладно, забей. Сапоги, говорю, крутые. Где брала?

— Да в этом, в «Оазисе». Блин, Тамара, какие сапоги? Мне тысяч двадцать придется отвалить за семестр. По ходу, эти — последними будут.

— Слышь, ты че? Какие двадцать? Гиста[1] у нас в кармане, фэ-зэ-эл[2] — дешево идет, а анатомию ты сама сдашь…

— Это только если попаду к Полянскому.

— Бля, с чего ты такая трусиха, а? Ой, а пятна — это у тебя от Саныча остались?

— Ну да, а я о чем? Стух уже наш Саныч, гад, нового надо брать…

— Не говори.

— Смотри, Тамара, вот Форель сидит. Пошли, спросим — проставляют уже гисту?

Энергично цокая, Фарзет с Тамарой приближаются ко мне. Я быстро здороваюсь. Между собой они всегда обмениваются поцелуйчиками, но мне слегка неловко целоваться, поэтому мы обходимся вербальным приветом.

— Дашк, а гисту уже всем зачли?

— Нет, — говорю я, — расслабьтесь. Вон, у меня двойка стоит, хотя позавчера я отрабатывала часов до девяти.

— Да ты что! Он серьезно дрючит, да?

— Нет, нормально все, просто ему постоянно кто-то звонит, и он уходит разговаривать.

— Хм… Небось это насчет проктологической клиники… — говорит осведомленная Тамара.

— Ну да. Старик весь в делах. Хочет построить бизнес.

— Рубильников — старый педрилло. Ни х…я у него не получится.

— Да ладно. Флаг ему в руки и ветра в парус, — резюмирует Фарзет. — Окей, мы пошли…

…За окном — минус двадцать. Шея мерзнет, а коленки — горят. Сижу на подоконнике, подо мной — батарея, я вникаю в учебник. Немного нервничаю. Боюсь. Мне предстоит сдавать анатомию заведующему кафедрой, Андрею Григорьевичу Висницкому. Висницкий не терпит две вещи: свою работу и студентов. Бывший военный хирург, он агрессивен, суров и груб. Но больше всего — несчастен. Профессор будто бы мстит студентам за то, что обстоятельства вынудили его покинуть армию. Как человек неглупый и целеустремленный, Висницкий быстро сделал карьеру в науке, однако однообразие дней, вялые лекции и плохо проветриваемые кабинеты угасили его пыл. Андрей Григорьевич подходил к тому возрастному рубежу, когда стремлений становится все меньше, а потолок кажется все ниже, как будто еще чуть-чуть, и ты заденешь его головой. У него стройный торс, военная выправка, жилистые руки. Лицо исчиркано мужественными морщинами, глаза розовые и водянистые. На верхней губе — узкий шрам. Большинство студентов испытывают к заведующему кафедрой анатомии сложную смесь чувств, состоящую из презрения, восторга и жалости. Висницкий — очень мрачный человек. Однако есть у нас персонажи и поярче. Но о них — потом.

Вхожу в кабинет. Чувствую, какие у меня влажные ладошки. Перед Андреем Григорьевичем довольно высокая кипа бумаг; он с шелестом перебирает их, размашисто ставит подписи.

— Эй ты, я занят.

— Но вы же…

— Выйди вон из кабинета, предварительно застегнув халат.

— Слушаюсь. — Я перебираю пальцами пуговицы. Все вроде на своих местах.

— Давай ступай.

— Андрей Григорьевич, будьте любезны, оторвитесь всего на несколько минут. Иначе меня отчислят…

— Ты что думаешь, это — мои проблемы? Чаще надо было ходить!

— Да я ходила, ходила. Просто не успела к зачету.

— Не люблю ругаться матом…

— Ну ладно, я пойду.

— И не смей больше приходить без пропуска! И вообще договариваться надо.

— Так вы же мне сами назначили.

— Так, не мешай. Сколько долей у печени?

— Три.

— Три-и?! Иди отсюда на фиг, пока я не разозлился.

На самом деле у печени действительно три доли. Но Висницкий не в духе, в общем-то, как и всегда. Анатомию мне не поставили. Придется тащиться еще и завтра…

Я приземляюсь на лавочку напротив закрытой двери. Чуть левее — плакат с фотографией студента, проводящего мокрой шваброй по стене, дальше чернеет надпись: «Стены — кафельное лицо кабинета». Ниже — приписка красным маркером: «А пол — что? Кафельный зад?» Захлопнув учебник, я понимаю — пора двигать домой.

Кафедра анатомии находится почти за городом. Раньше университету принадлежал дореволюционный особняк на одной из центральных улиц, и теоретические занятия проходили там. Однако Лаптев, тогдашний управляющий хозяйственными делами, продал дворец науки за гроши, присвоив себе неплохие проценты. С тех пор занятия проводятся этажом выше морга. На семинары приходится ездить в разные анатомические образования. «Анатомическим образованием» мы называем задницу. Так звучит культурней. Например:

— Ну что, как идет учеба?

— Она сейчас находится у меня в одном анатомическом образовании.

Или:

— В деканате просили тебе передать, чтобы ты шел в определенное анатомическое образование.

Тогда, сидя на лавочке, я думала: вот оно, анатомическое образование — как есть. С позиции сегодняшнего дня это студенческое упругое анатомическое образование кажется мне мелким и не стоящим внимания. Мятежные юношеские проблемы — усмехнуться, умилиться и забыть.

Но это сейчас, а тогда, пять лет назад, мне казалось, что кругом — тьма непроглядная. Я устала, выжата, потеряна, меня то и дело охватывает злоба и ощущение собственной беспомощности. Разговаривать — бесполезно. Играть по правилам — тем более. Выучивать, зубрить, выписывать формулы… как будто я этого не делаю. Я выбиваюсь из сил, но мои действия не дают никаких результатов и ни на что не влияют. Здесь все как-то иначе. Здесь нет правил, хотя есть твердый закон.

Нет идеологии, да ее и искать не приходится. Клятву Гиппократа, видать, писали для кого-то другого. Здесь отсутствует даже наука… О чем говорить, если в наших учебниках вскользь упоминают Хрущева — такие древние! Еще совсем недавно мне казалось — поступлю в мед, и все будет совсем иначе. Ведь говорят… Говорят — Медицинский университет — как престижно!

…С тех пор прошло несколько лет. С моего балкона виден зоопарк. Едва ощутимый сквозняк прогуливается по светлой квартире. Я прикрываю дверь.

Мне нравится вид из окна. Нравится светлая квартира. Нравится моя работа. Мне приятно вставать по утрам. До этого я совершила много всяких глупостей. Если в общих чертах, я взрослела, искала себя; если конкретизировать, происходило вот что: я не поступила в творческий институт и пошла служить в армию, а после этого — бездельничала. Затем пришлось выбирать себе ремесло.

Раньше я ставила себе всевозможные цели, бесконечно пыталась чего-то добиться, достичь, взять с бою… В результате оказалось, что я сражалась с эфемерной тенью. Спокойствие было совсем близко, стоило лишь протянуть руку. Неожиданно для себя я узнала — секрет в том, чтобы просто заниматься тем, что действительно нравится. Как я не додумалась до этого пять лет назад?..

Вечер. У меня еще два часа свободного времени, но надо торопиться, чтобы как можно больше успеть. Дел немного, они важные, но короткие. Им необходимо уделить внимание, не браться за них лишь бы как. Приятно иметь дела. Приятно заниматься тем, что нравится делать. Я — журналист. Пишу статьи о том, что мне и самой интересно. Задаю бесконечные вопросы, а потом иду и ищу на них бесконечные ответы. Смысл есть.

Мне кажется, нас учат чему-то не тому. Говорят, что надо работать не жалея себя, поставить себе цели и идти к ним, словно штурмуя горные вершины. Что ради того, чтоб из тебя вышел толк, ты должен полностью истаскаться, затереться, устать. Что профессией надо овладеть. Что работа — это монотонное занятие, приводящее тебя к мастерству. Мастерство — это… хорошая точка опоры, не отвлекающая тебя от блаженства. Или как-то так. А счастье — просто достаточно широко распространенный среди народов мира миф. Можно подумать, что человеческая жизнь сродни биатлону. Там — выстрелил, тут — прокатился, здесь — пробежался… и… все. Пора и честь знать. И ты достойно уходишь — с наградами на груди, пусть даже большая часть этих медалей напоминает копеечную бижутерию и звенит как стекляшка. Главное — на твоей усталой шее непременно что-то висит.

У меня все сложилось немного по-другому. Может, лучше просто расслабиться, а? Просто быть? Перестать бесконечно строить планы?.. Точно, вспомнила. Пора звонить Короткову.

— Дашк, это ты?

— С днем рождения!

— Ни хрена себе! Ты помнишь! Ого!

— А то как же. Чем занимаешься? Как жизнь?

— Жизнь — хорошо… — говорит Коротков, покашливая. — Но я завалил сегодня экзамен.

— Это удивительно, — отвечаю я. Леша Коротков слыл отличником-перфекционистом.

— А кроме этого?

— Подработку нашел. Перевожу медицинские тексты.

— Круто.

Прошу заметить, что этими переводами он занялся по моей старой наводке. Раньше подобным образом я подхалтуривала сама.

— А что с тобой? У нас Уварова беременная ходит, a Сашка Морозова родила. Ты что по жизни планируешь?

— А ты?

— Родил? В смысле… Нет, я за экзамен переживаю.

— Не волнуйся. Это не страшно.

— Не страшно… погоди. Как сама? Что сейчас делаешь? Рожать не собираешься? А то у нас тут все девчонки — кто замуж, а кто и в роддом…

— Нет, пока что не собираюсь. Куда мне… Я вот редактором устроилась в одно местечко. Но скоро ухожу.

— Ясно. Ну что сказать… все как обычно. Лаптев снова под следствием. Он приобрел одиннадцать фантомов[3] для анатомии, а должен был приобрести семнадцать. Как ты успела догадаться, на разницу он купил себе очередные кожаные штаны…

— А этот, слушай, Вовка Власов как? Я его тут недавно вспоминала…

— Ты что, его отчислили еще в позапрошлом году. Он же за гинекологию не заплатил.

— Точно.

— Ну.

— Кстати, а что ты в гости никак не зайдешь? Мой Гоша волнуется — почему, говорит, я не могу посмотреть на молодых докторов? Я ему, конечно же, много всего рассказала. Про тебя, про Лаптева, про Полянского… Про бессонные ночи в анатомичке… Про то, как мы нажрались возле морга…

— Зайду, зайду! Хочешь, на следующей неделе? Хотя… ты знаешь, я особо никуда не вылезаю. Одна учеба. Теперь работаю вот. Но поболтать я всегда рад. Извини, не обижайся. Ты живешь в другом ритме, понимаешь? Для тебя зайти к кому-то в гости — это норма. А у нас… ты помнишь, как мы полгода собирались пойти в кино? Помнишь, как мы торчали на фэ-зэ-эл до половины двенадцатого? Помнишь, как сдавали бэ-ха[4] четыре часа подряд?! Или забыла все уже? Да вообще, Дашк, интересно, а что ты про мед помнишь?

Пауза. Открылась нелегкая тема. Прошлое в белом халате. Три года — из арсенала лучших лет. Помню мороз, скользящие сапоги, волну тепла в прокуренном предбаннике. Я быстро стряхиваю снег с волос. Куртку — старушке с плетеной прической, взамен — номерок. Я бегу. Слышу краем уха: «Э! Где петелька? Я на что вешать буду?» Дальше — запах курицы и лекарств. Точно, на первом этаже была столовая. Затем — грязно-зеленые коридоры с хмурым освещением. Бесконечная скука и безнадежность. Атмосфера потухающей юности. Летящие халаты под стук каблуков. Очень скоро по одному этому стуку я смогу определить, кто идет. А потом — лекционный зал. Герб со змеями. И красная дверь в самом дальнем углу…

Моя бабушка очень любила цитировать свою старшую сестру: «Человек за все платит сам». К сожалению, я раз за разом убеждаюсь, что эта банальность — правдива. Мне приходилось долго и мучительно расплачиваться за каждый сделанный по неосторожности личный выбор.

В жизни было несколько отразившихся на моей психике событий. Не хочу вдаваться в подробности, ведь речь о другом. Если вкратце, то я пережила неверно поставленный смертельный диагноз, который в результате оказался врачебной ошибкой. И еще — попала на войну. И в медицине оказалась случайно, хотя мой путь туда был весьма своеобразным. Я не увлекалась, например, биологией. И не надеялась получить хорошо оплачиваемую престижную работу. В семье у меня медиков нет. Правда, мать некоторое время работала фельдшером, но и то — по стечению обстоятельств. Короче, в медицину меня привела романтика. Наверное, я была единственной, кто решил стать врачом по такой причине. (Хотя не знаю, чужая душа — потемки.) Дело в том, что я нуждалась в неком очищении после того, что перенесла, и думала, что смогу посвятить свою жизнь помощи людям, прошу прощения за пафос. В результате мне подвернулась эта романтичная детская идея — пойти в доктора. Ни таланта, ни соответствующего склада ума, ни даже элементарной усидчивости у меня никогда не было. Школу я окончила за границей, и мое образование было достаточно примитивным, совсем не таким, как в Москве. Мой российский аттестат зрелости вообще был куплен в переходе. (Кстати, не только мой.) Так что я готова опустить голову и признаться — в медицину меня привел своеобразный необдуманный импульс

Но, как я узнала уже в институте, на романтике можно уехать далеко-далеко — ко всем чертям. Можно, например, быть необразованным человеком с аттестатом из перехода и вызубрить за три месяца всю экзаменационную программу. К вступительным экзаменам я готовилась по раздобытым копиям тестов. Причем я выучила все варианты сразу. Ничего не поняла, но чередование «б» — «3», «а» — «8» — запомнила. Да, и на такое способен среднестатистический человек.

Теперь мне страшно. Я вспоминаю годы учебы и впадаю в ледяной ужас. Все эти националистические высказывания, криминал, поножовщина, секшал-харрасмент, наркотики, безразличие, обезображивание трупов — просто так, смеха ради, ничем не прикрытый, откровенный садизм… Эти события происходили каждый божий день, каждый час, каждую минуту… И выглядели так обыденно, что казалось глупым обращать на них внимание… Как случайно примеченный газетный заголовок — вот они, свежие новости, хорошего настроения не пошатнут…

Я долго не решалась даже набросать статью на эту тему. Во-первых, из страха конкретно огрести. Во-вторых, из-за ненормальности этой причудливой жизни. Но все уже. Пора. Наболело!

Сегодня этот омут с чертями и стетоскопами окончательно перестал казаться мне некой страшной и мрачной субстанцией. Сквозь мутную воду я смогла увидеть цепь нелепых характеров и абсурдных событий. И слава богу. Кто знает, может быть, когда-нибудь меня попросят об этом рассказать…

Так я и поняла, зачем мне был нужен этот университет. Под нагромождением абсурда и хаоса скрывались очень важные уроки. Но с этим еще предстоит разобраться. А теперь — по существу.

Вышка

[5]

Сложно делать выводы сразу. Лично я не обладаю соответствующей проницательностью.

Тучная дама с накладным шиньоном зашла в аудиторию и хлопнула учебником о стол.

— Теперь попрошу минутку внимания. Другими словами — заткнитесь. Итак, меня зовут Людмила Ивановна Юрченко. Я прочитаю вам свод правил. Категорически запрещается списывать, фотографировать, листать и нашептывать лекционный материал во время тестов. Сразу говорю — кого застукаю, тот получит два. Два это отработка. В лучшем случае. А в худшем — отчисление. Будем надеяться, что правило первое вам ясно. Второе. Прогул означает все ту же двойку. Любая уважительная причина вроде последней стадии туберкулеза — доказывается справкой из тридцать третьей поликлиники. Мы все прекрасно понимаем, что большинство ваших родителей — врачи. Так что бумажки со штампами уже ни на кого впечатления не производят. Третье…

Напротив меня сидели две стройные девушки кавказской наружности. Их длинные волосы струились поверх зеленых спинок стульев. Одна из них стучала остроносым сапогом по ножке стола. Это чеченка Тамара. Однажды в нее без памяти влюбится престарелый преподаватель анатомии — Моисей Моисеевич Полянский. В нее и Фарзет. Но это случится потом, а сейчас эта девушка быстро пишет свод правил в новую тетрадь в картонной обложке, подчеркивая розовым маркером важные, на ее взгляд, моменты. Возле Тамары сидит Фарзет. Фарзет прибыла к нам из далекой Осетии. На ее точеном припудренном лике — капли остывшего пота. Скромный ветхий свитер, целомудренно обернутый вокруг плеч, совершенно не соответствует сезону, под свитером — совсем не мусульманское декольте. Ради поступления дочери в медицинский ее отец продал целых два автомобиля. Чуть левее свалился на парту сонный бурят Игорь Мункоев, его тонкий пиджак гармошкой сложился на локтях. Хочется посадить ему на руку охотничьего сокола. Подле, облокотившись рукой о стол и соскальзывая вниз, — Нанзат Хутаев. Он очень молодой, даже слишком. У Нанзата правильные, красивые черты, обтекаемый свод бровей, детская женственность. Скоро он начнет выдавать глупость за глупостью. Спросит, например, у преподавателя химии: «А как вы докажете чудодейственные свойства энергетически заряженных вод Байкала, у которых кристаллическая цепочка образует герб Бурятии?» На этой фразе к нему спокойно подойдет Саран и стукнет его двухтомником «Углеродные соединения».

Она как раз сидит впереди. Знакомьтесь: красавица и умница Саран Тогутаева. Из-под ее халата струится что- то воздушное и фиолетовое. Саран проницательна, глубока, обременена житейской прожженностью. Это видно даже на очень молодом лице. В ней угадывается специфическая буддийская тишина. Даже вспылить по-человечески Саран не может. Если кому-то и надает — то по делу. Внешне Тогутаева похожа на обольстительную китаянку-мафиози из американского кино. Особенно с этими круглыми серьгами.

Круг землячества замыкает девушка с интересным творческим псевдонимом — Саяна. На самом деле Саяну зовут не менее экзотично — Акылай. Я попробую ее описать, хотя внешность в ней не главное. Итак, у Саяны замысловатая прическа с торчащими в разные стороны прядями (за это она будет еще долго получать), красные брюки в клеточку, бирюзовый лак на ногтях. Она спокойна, умна, необычна. Поразительно талантливый человек. Спустя пять лет двадцатишестилетняя Саяна станет одним из самых известных в России современных художников. Уже скоро преподавательница биологии начнет называть ее — «Наша богема».

Дальше сидят Саша Морозова и Лена Воронцова. На каждой — синтетическая мини-юбка и дырявые колготки. Эти две — мои главные ненавистницы. Естественные классовые враги. То есть для меня они не враги, но я для них — враг. При взгляде на них в голове сразу возникает череда надуманных образов: полупьяные отцы, агрессивно командующие женами, мнущие в зубах папиросу и источающие смешанный запах пива и пота. Сразу кажется, что на кухне хлопочет усталая, когда-то кокетливая, а сейчас — располневшая и потрепанная мать, а по обклеенной маловыразительными обоями квартире расползается запах жареного лука. Вот маленькая Лена, вот маленькая Саша — они бегают по дворам, играют с другими детьми, харизматично и легко устанавливают свой авторитет, шутят так, как ругается их папаша, ввергают в шок, учатся обманывать, флиртовать, курить взатяжку, пить дешевые коктейли, врать в глаза, обнажать еще не выросшую грудь, унижать мальчиков…

Однажды на гистологии профессор Рубильников спросит: «Где ты родилась, Форель?» А я нервно проглочу слюну. Дело в том, что предыдущие ответы звучали так: «В Пушкино», «В Осетии», «В Калуге». Я же появилась на свет в третьем доме по Кутузовскому проспекту? Мне будет это сложно вспомнить. Зато сразу вспомнится, как Морозова с Воронцовой зло покосились на мой толстенький переводной роман под мышкой и на розовые сапоги из Амстердама, а потом — на случайно оброненную мною фразу, которая почему-то показалась им смешной: «Как говорил Декарт…» Да, и вправду — дебильная фраза. Короче, я их и так достаточно разозлила.

— Как где? В роддоме!

Затем — Коля Игнатьев и Вова Власов. На первый взгляд кажется, что они — равны. Оба бриты налысо, грубы, не брезгуют крепким словом. От них разит драматической детской дворовостью. Носят спортивную одежду. Прямо в аудитории играются с раскладными ножами- бабочками. Прицениваются к девчонкам. В полный голос обсуждают достоинства Сараниной груди. Эти парни сразу подружились (хоть и ненадолго). Саяна и я смотрим на них с опаской. Морозова и Лена — с неприкрытым интересом. Нанзат издалека прислушивается к их разговорам и пискляво хихикает в знак лояльности. Вова толкает Колю в бок и говорит:

— Слышь, лысый, нормалек тут атмосферка…

Потом окажется, что Коля — потомственный уголовник, а Вова — парень из интеллигентной семьи преподавателей филологии.

Чуть южнее расположилась Ритка Асурова. У нее неровная бронзовая кожа; такой оттенок встречается при постоянной проверке на прочность собственной печени. Вдоль восточных скул — точечки болезненного румянца. Немного липких прозрачных капель влаги в уголках глаз. На ней — очки в крупной оправе, майка с надписью: «Я переспал со своей няней!» Эту девушку я однажды полюблю. Она чувствительна, смешна, трогательна. Ее отец — Авархан Магомедович Асуров — один из блестящих хирургов Кавказа. Он наверняка и не догадывается, что в данный момент его дочь мертвеет в душной аудитории, понимая, что накануне явно перебрала.

Первый ряд начинается с Леши Короткова. Он — главный отличник. Из врачебной семьи. Умный, тактичный, добрый. Эдакий Дядя Степа — супермен. Положительный во всех смыслах и привлекательный внешне. Эталон сына, зятя, мужа. В каждом медицинском обязательно один такой присутствует. Будь то Леша Короткое или какой-нибудь Женя Иванов — он непременно выбелит своей небесной идеальностью мрак всеобщей беспринципности. Он будет вежлив, адекватен, спокоен. Поразительно точно станет реагировать на нелепости других, подбирать до гениальности правильные слова. Умело и ненавязчиво проигнорирует чужие слабости. В нужных местах — метко и многозначительно промолчит. Я бы даже сказала — прикроет. Никого никогда не осудит. Готова поспорить — из всех моих одногруппников только реальный прототип Леши Короткова прочтет эти строки. Такие, как Леша, со всеми ладят. Их уважают бандиты и тихони. Девочки сходят по ним с ума, на них не нарадуются преподаватели, а их пациенты непременно пытаются поцеловать им руки. Как и все остальные студенты-медики, Леша будет пить какую-нибудь дешевую дрянь и даже немного злословить. Спишет как минимум один тест. Заплатит за экзамен от безысходности. Но это — неважно. Это мелочи, которые абсолютно ни о чем не говорят. В конце концов, Этот парень — тоже человек.

Подле, слева — Лешины невесты. Оля Уварова, Катя Лаврентьева и Регина Цыбина. Три отвратительные гиены. Но не будем пока заострять на них внимание, ведь им уготовано стать героинями целой главы. В общем и целом, девушки значительно преобладают. Вот такая демография.

— Третье, — добавила грудным голосом Людмила Ивановна. — Теперь — самое важное. — Она присела возле доски, содрала правой рукой очки с переносицы и придвинулась к лежащим на столе учебникам. — Не ведите себя как приезжие. Уважайте наш город. Не бросайте бумажки мимо мусорки. Не точите карандаши на пол. Я вас прошу, — она поднялась и прошла по левому ряду — помните о том, что вы — москвичи. Приезжие здесь ведут себя как животные. Кидают где ни попадя фантики. Разбрасываются пустыми банками. Мусорят. Будьте достойнее. Будьте выше этого. Покажите, что вы не понаехали из всяких дыр…

Эта простая, на первый взгляд, речь с элементами сближающего откровения, повергла меня в шок. Дело в том, что наш вуз считается федеральным. Большинство здешних студентов — так называемые «целевики», которые приезжают из разнообразных республик, учатся за счет своего медицинского департамента, а по возвращении в течение двух лет отрабатывают у себя на родине вложенные республикой деньги. Другими словами, москвичей среди нас — меньшинство. В своей группе я оказалась единственной москвичкой. Видать, прозаическое вступление Юрченко было адресовано именно мне. Моей скромной персоне с задней парты.

— …И последнее, — голос Людмилы Ивановны прозвучал откуда-то издалека, — вам мои уроки не нужны. До сих пор ума не приложу, на кой черт далась вам высшая математика. Вы же доктора. Понимая ситуацию, я буду действовать справедливо. Посажу вас писать тесты. Упражняться будем здесь. Если не начнете прогуливать, то и я не заставлю за собой бегать. Так что будьте, — она торжественно приподняла руки ладонями вверх, как это делает провинциальный конферансье перед тем, как на сцену выйдет какой-нибудь лощеный эстрадный певец, — людьми!!!

Прозвенел звонок. Я медленно открыла тетрадь. Сделала какие-то записи.

— Приветики! — окликнула меня восемнадцатилетняя девчонка. — Будем знакомы. Меня зовут Катька Лаврентьева. А ты, наверное, Дашка. — Она протянула мне холодную ладонь. — Слушай, а ты уже выбрала, кто будет старостой?

— Что?

— Это очень важно. Проголосуй за меня, ладно? Я тебе тогда с экзаменами пособлю. Мой папа помогает нашему универу.

— Спасибо, — пробормотала я, — учту.

Катя тут же спрыгнула со стола и пошла обрабатывать еще какого-то студента. Я уставилась на доску, снова и снова читая: «Potius sero quam nun quam»[6]. Стало тихо.

Профессор Юрченко сказала: «Не ведите себя как приезжие». Ну сидят эти приезжие, смотрят на нее безучастно, записывают последнюю фразу в тетрадь, прикидываются занятыми. Но никто же не умер, правда? Сказала и сказала.

Вспомнился мне такой случай. Это было в секторе Газа, во время моей армейской службы. Не могу гордо заявить, что я прямо физически участвовала в боях. Нет. Но в опасные точки нас с командой посылали. В безопасные, впрочем, тоже. В зависимости от обстоятельств.

Как-то раз во время полевого дежурства мне позвонил один знакомый. Связь была плохой, постоянно прерывалась, шипела. Мы орали в трубку. Я пошла куда-то за дюну, чтобы никому не мешать. Приятель кричит:

— Дашка! Я, мать его, дочитал «Улисса»! Это же гениальная хрень! Черт возьми, это невообразимо круто!

И вдруг раздался оглушительный щелчок. Он был настолько громким, что пару мгновений после него мне казалось, что я приложила к ушам две морские раковины. Поднялись полупрозрачные лиловые столбы песка. Я отошла назад.

Что это было? Вражеский снаряд с радиусом поражения в пятнадцать метров. Он упал на просторы пустыни в тридцати метрах от меня.

Вот так бывает, когда ты явно не собираешься умирать прямо сейчас и прямо здесь. Накатывает чувство будничной нелепости. Упал снаряд, упал мимо — слава богу большое спасибо. Но зачем, собственно, заострять на этом внимание?

— Это телевизор?

— Нет, забей, мелочь. Слушай, а ты ведь еще Маркеса не читал!..

Так же я чувствовала себя и сейчас. То, что произошло, настолько катастрофично, что его надо попросту проигнорировать. Страшно осознавать, что это самое только что прогремело возле тебя.

Меня воспитывали так, что любое националистическое высказывание — огромнейший позор. Моя покойная бабушка, та, которая говорила: «Человек за все платит сам», — выросла вместе с женщиной по имени Наташа. Они обе пережили сталинские репрессии, обе носили родителям передачки в тюрьму. Дамы дружили буквально с пеленок, вместе прошли через несчастья тех лет, держались друг за друга, как сиамские близняшки. Однажды во время Олимпиады, моя бабушка с Наташей ехали в трамвае. На соседнем сиденье ютился худой и жилистый африканский спортсмен. У него на лбу краснела махровая повязка.

— Давай пересядем, — шепнула Наташа.

Бабушка зафиксировала на подруге напряженный взгляд. Был у нее такой. Он означал: «Ты меня огорчаешь».

— Что?!

— Ну, я не хочу возле одного из «этих» сидеть.

— А я, — говорит бабушка, — готова за одного из «этих» даже замуж выйти! — Тут моя старушка встала, подошла к дверям и, ни разу не обернувшись, сошла на ближайшей остановке. После этого случая она прервала с Наташей любое общение то ли на пять, то ли даже на семь лет.

Вот такой снаряд противоречий разорвался в моей голове. Во-первых, это был первый в моей жизни день в российском институте. Во-вторых, я много всего себе надумала, предварительно обрисовав будущую мед-студенческую жизнь красками торжества демократии и благородства. Например, на моей исторической родине абитуриенты перед поступлением в медицинский проходят специальные психотесты. Эти тесты должны выявить у молодежи склонность к гуманизму. Я поймала себя на таком авангардном домысле, что Юрченко как раз и пыталась нас проверить. Еще я всячески преувеличила авторитет и достоинство медицинского университета, в частности думала, что там учатся дети очень состоятельных родителей. А если нет — то просто юные гении. Я оказалась абсолютно не права.

Я смотрела на пока еще малознакомые лица однокурсников и думала — что они испытывают сейчас? Чувствуют ли они себя настолько оскорбленными, что в это даже сложно поверить? Бурлит ли в них ярость? Кипят ли сомнения?

Саяна потом еще скажет такую вещь:

— Понимаешь, мы находимся тут на птичьих правах. Любой повод — и вылетим к чертовой матери. А если вылетим — придется возвращать все деньги республике. До последней копейки. С учетом растущим процентов…

И только в моей несчастной черепной коробке пульсирует: «Приезжие…»

На этот раз я промолчу. Посмотрим, что будет дальше.

В общем, первый день в университете я помню так себе. В столовой — плохо прожаренные котлеты и пицца с солеными огурцами. А очередь за ними — слишком длинная. Мне велик этот белый халат. Самый короткий путь к зданию лежит через парк.

Потом из первого, второго, третьего сентября заплелась однообразная цепочка. Бледные бусины дней нанизывались на прозрачную нить бытовухи. Напряженный график, своды правил, беготня. Сон моментально сокращается вдвое. С этой минуты лучше окончательно за6ыть про встречи с друзьями. Утро начинается с сонливых жалоб и нытья. Всем хочется спать, и кому сейчас легко…

Все мы, наверное, от учебы поотвыкли. Большая часть студентов-медиков — уже довольно взрослые поди, не вчерашние выпускники. Один закончил медколледж, другой уже успел поработать санитаром, третий приходит на первую лекцию после ночного дежурства. Ко многому пришлось заново привыкать. Хотя бы к системе субординации. К тому, что перед профессурой ты бесправен и три четверти каждого прожитого дня проводишь в неком подчинении. Ты вынужден извиняться, быть вежливым, слушаться, хлопотать.

И, конечно же, учиться. Через два месяца стало ясно, что экзамен я не потяну. И не то чтобы я не знала математику, я просто не способна в нее вникнуть. Математику— не вызубришь. Как ни крути. Пришлось советоваться.

— Успокойся. Юрченко — в адеквате, — сказала Фарзет. — Всунь ей штуки три, она тебе все проставит.

— Да ты что, в первый раз замужем? — удивился лысый Власов. — Ты что, иностранка?

— Слышьте, а как это делается-то? — поинтересовалась вместе со мной грузинка Мариам.

Что значит — «как»? Спокойно подходите и говорите: Людмила Ивановна, мне надо позаниматься. Не порекомендуете хорошего педагога? Деньги, что называется, не вопрос. Она тут же скажет, мол, знаю-знаю. Людмилой Ивановной зовут. В вашей группе ведет. Принимает после семи… Вот и все. Заодно и подтянете материал. Только не ссыте…

Я очень беспокоилась. Перебирала всевозможные Формулировки. Некоторые из них даже записала в блокнот. Накануне звонила друзьям, которые уже закончили учебу.

— Не было у нас ничего такого! — сказала Маша, бакалавр по живописи, выпустилась лет семь назад. — Это какой-то бред. Даже, пардон, незаконный…

…Через неделю я дрожащим голосом сказала:

— Людмила Ивановна, можно переговорить с глазу на глаз?

Урок недавно закончился. Юрченко только поднимала богатые телеса с крохотного стула. Облокотившись о парту, она собирала свои дневники. Я разговаривала с ее широкой спиной. Но спереди подлетела Фарзет.

— Я… Это… Короче, платить буду. Форель тоже хочет. Когда приходить?

Мне стало страшно.

— В семь тридцать, сорок пятая аудитория, — спокойно ответила Юрченко, не отрывая взгляда от разбросанных по столу бумаг, — тариф — тысяча пятьсот. Скидок никому не делаю. Идите, девчонки, у вас сейчас химия начнется…

Впоследствии я по два раза в неделю приходила к Юрченко одна. Передавала деньги от Фарзет. Людмила Ивановна трогательно, самоотверженно и строго учила меня математике. Толк был нулевым. Я продолжала задавать плоские вопросы и ставить там, где дельта, — икс. Изнуренная своей благодетельностью и моей тупизной, Юрченко жирными линиями вычеркивала мои корявые формулы. Я чувствовала полную безнадегу. Кроме моей первичной антипатии к личности педагога, незнания элементарных уравнений и брезгливости перед самим фактом взятки, мне было тупо скучно. Однажды Юрченко это учла.

— А… а что вы читаете?

— Да так. По-разному. Вам нравится Аксенов?

— Очень! Он замечательный. Больше всего люблю «Остров Крым».

— Согласна. Гениальное произведение.

— Да.

— Да.

— А этот, как его, Довлатов?

— О, это один из моих любимых писателей! Моя бабушка даже говорила: «то любит Довлатова, тот — из нашей семьи».

— Надо же!

— А что вам нравится?

— Ну— ну я что-то запамятовала…

— А у меня как раз «Наши» в сумке лежат. Берите.

— Спасибо большое. Ладно, если откровенно, я Довлатова не читала. Аксенова тоже. Но знаю, что они хорошие (прямо так и сказала, честное слово).

— Да, ничего.

— Даш, а зачем вы вообще пошли в медицину?

— Из романтики. А вы?

— Погодите, а что значит «из романтики»? У вас тут кавалер какой-то учится?

— Да нет. Просто я в армии служила, понабралась там всяких идей, потом познакомилась с одним человеком, узнала про Красный Крест, про врачей без границ… Мне хочется делать что-то полезное в жизни. Звучит как плохая отмазка, но так оно и есть.

— Понятно. А у меня… знаешь, у тебя будет еще полчасика? Я пойду чай заварю. Дома доделаешь все, ладно?

Душа моя заликовала.

— Разумеется…

— Я конструировала боевые ракеты. В Советском Союзе это считалось безумно престижно. Работа была хорошей, достойной, денежной. Мы даже создали «Икс Двадцать девять Эм Эн». Знаешь такую?

Бог миловал.

— Она должна была принять участие в Афгане. Но это неважно… Затем началась перестройка, меня уволили. Но муж служил в одном крупном медицинском комитете, хорошо зарабатывал. Я думала — жизнь будет спокойной, гладкой. Мы часто бывали за границей. Покупали американскую технику. Дети росли крепкими. У меня тогда было много шуб. Разных — кроличья, соболиная, шиншилловая. И очень стройная талия. Как у тебя. Но пять лет назад случилось то, что случилось. У меня умер муж. Младшему было тогда шесть. Старшим — немного больше.

Сначала мы продали пианино, на котором я так и не научилась играть. Мне казалось, после этого должно произойти какое-то чудо. Но нет. Затем распродавали все по кусочкам — шкафы, сервиз, телевизор, кухонную утварь, даже старый видеомагнитофон. Потом мы продали дачу. Лева болел. Ему требовались лекарства. Квартиру пришлось заложить. Я, как говорят, в долгах, как в жемчугах.

— А что с Левой сейчас?

— Ничего хорошего. Он, конечно, выздоровел. Но его отчислили из «полиграфа». Грызет мою спину. Работать отказывается. Слава богу, хоть не пьет… У него есть идея — создать художественный бизнес. Неплохой, надо сказать, концепт. Но Лева ничем не занят, понимаешь? Время, говорит, не наступило. А когда наступит, меня уже выкинут на пенсию-

Людмила Ивановна долго рассказывала о своих бедах. Она говорила быстро, не останавливаясь, мешая прошлое, настоящее и будущее. Ее прорвало. Обычно с таких бесед не очень молодые женщины начинают дружбу. Я покорно слушала, жалела. Мне кажется, меньше всего эта дама стремилась к сочувствию. Ей просто надо было заполнить чем-то оставшееся время. Но если уж говорить по душам — то непременно о проблемах. Нельзя понравиться новому человеку, если твоя жизнь — хороша…

И вот она нашла представителя своего, так сказать, общественного слоя. «Интеллигента» — как она потом с удовольствием стала говорить. Вскоре я замечу в этом тенденцию. Мединститутским преподавателям не хватало культуры. Большинство из них были людьми поверхностными, с некоторым налетом мещанства. А студенты, как сказала Людмила Ивановна, «понаехали из дыр». Это вызывало у таких, как Юрченко, брезгливую недоверчивость. Педагогам хочется защитить статус, покривляться. Внести гуманитарную каплю в серый быт. Стоит случайно спросить какого-нибудь профессора относительно, скажем, творчества Брехта, и к тебе моментально сменят подход.

— Брехт, говоришь? Не читал, не читал. Но слышал. А у тебя дома есть? Приноси! Что? Экзамен? Так не вопрос! Садись к Лебедевой. Она рыжая такая. Мы с ней все перетрем…

Как оказалось впоследствии, Юрченко как раз была достаточно осведомленной. Конечно, не до такой степени, чтобы добровольно сходить вечером в театр или познакомиться с современной переводной книжкой. И фамилий модных кинорежиссеров она, разумеется, не знала. Однако в ней ощущался прочный базис, свойственный людям, выросшим в эпоху оттепели и поймавших отголоски тогдашней культуры. Она ориентировалась в хрестоматийном наборе пролетария умственного труда: Бродский, художник Ситников, Евтушенко. Но больше всего ей все-таки нравилась водка.

— Даш, а может, по рюмашечке?

— Ни в коем случае. У нас урок…

После этих слов Людмила Ивановна наливала мне грамм сто — сто пятьдесят, и мы быстро расходились.

Потом был экзамен по математике. У меня его принимала Синичкина — заместитель заведующего. Юрченко пару раз мелькала подле, шепталась, плотно сжав губы, изображала конспиративный кивок.

— Интеграл написала. Ну ладно. Тут икс, тут эм. Проехали. Давай я тебе пару вопросов задам. Сколько будет… трижды пять?..

— Что?

— Молодец. Ты все усвоила. — Синичкина пригнулась. Вы с Людмилой Ивановной на сколько договаривались? Если тройку поставлю — нормально?

— Да, вполне. Ладушки.

Сжимая блестящую ручку (там была надпись: «Силикатные цементы. Пломбы «Диана»), Синичкина нарисовала в моей зачетной книжке какой-то непонятный знак — И вот такие у нас врачи… — добавила она мне вслед. Но я была довольна.

Только потом я вспомнила, что со мной еще Фарзет подтягивалась. Краем глаза увидела ее. Фарзет стояла за прикрытой дверью, барабанила длинными ногтями по стене. К ней вышел незнакомый молодой преподаватель лет двадцати пяти, не больше. Он быстро взял у нее зачетку, оглянулся по сторонам и подписал. На лице Фарзет застыл суровый взгляд. Так смотрят на продавца, подсунувшего тебе просроченный йогурт. Фарзет покрутила свою книжку, перебрала листочки, подозвала молодого человека. Они негромко поспорили, и Фарзет развернулась к выходу, пнув воздух ногой.

Химия

На факультете была обустроенная лаборатория. Ходили слухи, что старшекурсники варили там ЛСД. Хотя, конечно же, это были не просто слухи. Конечно же, все отлично знали несколько определенных фамилий. Любому было известно, где и как можно купить вещества.

Посредничеством занимались зуботехники Карим Олиев и Леня Степанцов. Они назначали встречу возле кафедры гистологии. Дальше, по цепи, вторые помощники (какие-то ребята не из нашего вуза) отправлялись на условленное место возле общежития. Там же торговали зачетными книжками, пропусками на повторную сдачу экзамена и даже старыми стетоскопами. Карим с Леней получали так называемый «откат», а клиент — липовые документы или пакетик с «продуктом». Бизнесом руководил некто Юра Магомедов — человек неопределенной должности из управления студенческой практикой. Только посвященные знали, где именно проходят сделки. Товарищей приводить строго запрещалось.

Я начала этот рассказ с наркотиков неспроста. Дело в том, что криминал — неотъемлемая часть мед-студенческой жизни. Гнет полупрозрачных событий и откровенно мутных людей, чудных разговоров и таинственных связей преследует каждого будущего врача с того самого момента, как он надевает белый халат. Видимо, это что-то вроде профессиональной подготовки. Проплаченные экзамены на этом фоне кажутся просто какой-то самодеятельностью. Серьезные преступники идут дальше, далеко вперед.

Если говорить о настоящих профессионалах, то вся кафедра пропедевтики внутренних болезней фактически не вылезала из СИЗО. Самым забавным было, когда они сталкивались там со своими же студентами. И эти встречи не всегда происходили на уголовном поприще. У нас проходил факультатив пенитенциарной, тюремной медицины. Учащихся направляли на практические занятия в надлежащие места. Как раз три года назад отличился преподаватель с этого факультета, который ограбил один из научных фондов на более чем скромную, таинственную сумму — сто тридцать семь с половиной тысяч рублей.

Оказавшись под следствием, академик Иван Сергеевич Тереньков потребовал кипучей учебной деятельности. Каково же было изумление первокурсников, когда они, сжимая в руках тетради, встретили за VIP-решеткой своего собственного, так сказать, наставника…

Любой более или менее обычный законопослушный человек, не представляющий себе условности преступного мира, вряд ли сможет вообразить, как легко оказаться втянутым в криминал. Сначала до тебя доходят обрывки шепотов. Затем — фрагменты жутковатой речи, кодовые словца, какие-то договоры и переговоры. В конце концов тебе сделают предложение. Откажешься — бог с тобой, о разговоре просто забудут. Согласишься — все. Ты попал. Дальше пойдет небольшая сделка, мнимая дружба и бесконечный шантаж. При этом все случившееся будет казаться каким-то далеким, нереальным, сверхъестественным. И долго потом не сможешь поверить, что все происходит на самом деле…

Химию у нас вел загадочный доцент среднего возраста. У него была лаконичная, ни о чем не говорящая фамилия — Бурт. Анатолий Семенович носил твидовые потертые пиджаки и плетеные туфли из кожзама. Почему-то от него довольно сильно пахло клубничными летами. Студенты относились к нему с полным пренебрежением. Они не утруждали себя даже тем, чтобы здороваться, когда Бурт тихо входил и говорил:

— Доброе утро.

Его могли случайно толкнуть плечом в институтских коридорах и даже не оглянуться после этого. Его часто обзывали вполушепот «рыжим бананом». Почему «рыжим» и почему «бананом», я не знаю до сих пор. На занятиях Анатолия Семеновича царил хаос. Студенты бросались тетрадками, швырялись карандашами и ластиками, орали, включали музыку…

Мариам, например, обладала магической кавказской красотой. Ее волнистые волосы струились поверх разжигающих страсть выпуклостей. Кошачьи глаза были гордыми и нахальными. Она любила подсесть к Бурту и спросить:

— А вы не хотели бы сходить со мной в ресторан?..

Бурт смущался, отворачивался, еле слышно отвечал:

— Учите… учите химию…

Мариам стряхивала черные волны назад, демонстрируя лунную грудь:

— Не хочу учиться. Хочу жениться! — И все вокруг хохотали.

Короче, над Буртом издевались все кому не лень. Всему виной была его молчаливая таинственность. Его могли специально пихнуть и сказать: Черт, не заметил.

Пожалуй, одним из загадочных качеств Анатолия Семеновича была его космическая безучастность. Нельзя сказать, что этот человек витал в облаках, нет. Он просто неумело жонглировал событиями, происходящими в двух мирах — на планете Земля и в его собственном Разуме. Бурт не любил долго читать лекции, что-то пояснять, учить. Он просто раздавал листочки с вопросами и отворачивался к окну. Он прекрасно видел что мы все списываем. И вместо того чтобы остановить своих студентов (а как же, ведь они сдают тесты, бесплатно!), Бурт медленно скользил глазами по кирпичам соседней стены. Однако потайным зрением доцент следил за всем, что происходило в нашей аудитории. В частности, ему было известно, кто торгует, так сказать, дарами аптеки.

Коля Игнатьев вообще был человеком не злым. Я бы назвала его — беззаботным. Он дружил с Каримом и Леней, они познакомились еще в медсестринском колледже. Игнатьев возглавлял в институте скромную, но достаточно деятельную банду. Для тех, кто был не в курсе дела, его поведение выглядело странно. К примеру, он заходил в аудиторию, где идет урок, и просил какого-нибудь студента пройти в деканат — дескать, вызывают. Студент шел к Коле мимо скучающих однокурсников, как на казнь, белея от страха. Через некоторое время потрепанный (и, возможно, избитый) студент возвращался за свою парту, не проронив ни слова. О делишках Игнатьева приходилось только гадать.

Коля походил на молодого преступника с кинематографической точностью. Он был налысо выбрит, носил под халатом красный тренировочный костюм, хвалился некрасивым шрамом на тыльной стороне ладони. Коля частенько выпивал с маргиналами неизвестного происхождения на скамье возле университета. Он дружил с отчисленными студентами, с мрачными лаборантами, которые торговали своей протекцией, с фельдшерами скорой, большинство из которых занимались бог знает чем. Коля панибратствовал даже с обветренными нахалами с кафедры физвоспитания. Время от времени ему подкидывали подработку, связанную с загадочным исчезновением медицинских препаратов или анамнезов больных. Короче, Коля был при делах.

Однажды Коля понял, что ему надо подтянуть химию, он ее плохо понимал, несмотря на медицинский колледж, и ему пришлось обращаться за помощью. Анатолий Семенович как раз собрался накопить на путешествие с женой.

Вообще, несмотря на храбрость классического социопата, Коля как бы стеснялся Бурта. Тихий таинственный доцент, время от времени погружающийся в собственный мир, заставлял Игнатьева нервничать. Мало ли о чем рассуждает этот химик-философ? Кто его знает, что у него там в голове?

Несмело подошел Коля к Бурту. Несмело протянул:

— Э-э-э…

Анатолий Семенович ответил:

— Ну… не знаю.

Коля добавил:

— Э-э-э… Я.

Бурт придавил указательным пальцем дымящийся в пепельнице окурок.

— Скажем, в полвторого?

— Ну.

— Ладно.

— Э-э-э.

Так Коля начал учить химию. Время от времени молодой бандит с несвойственным ему усердием принимался листать учебный материал. Бурт превзошел сам себя — он по-настоящему учил Колю Игнатьева. Интерактивно. Со временем этот процесс приобрел характерные для Коли обменно-бартерные свойства. Игнатьев честно посещал семинары, а Бурт его (подчеркиваю) абсолютно бесплатно учил.

Вереница безликих дней тянулась, как длинный состав за паровозом. Монотонный тихий голос Бурта, его таинственное спокойствие, не самые увлекательные лабораторные работы и пока что непонятные до анонимности формулы заставили Игнатьева подумать: а как насчет друзей?

— Парни, вам пора становиться из обезьян — человеками — сказал Игнатьев и глотнул коктейля «Ягуар». — Вот гляньте на себя. Тупые, грязные, только о выпивке думаете. Бедлам. Егоров с Серым — долбо… бы. Лелик и Саранский помимо «Буратины» ничего не читали. Санек мой друг, ты тоже, прости — урод. На х…я ты пиз…шь пенсию у бабки?

— Не пи…жу я, — оправдывался Санек, — она мне сама дает…

Остальные медленно переглянулись. Хорошо бы за такой подход пачку подправить, но, если речь идет об Игнатьеве — лучше уж молчать, как дубы. Иначе себе же хуже.

— Слышь, Колян, да на хрена нам эта химия? Мы никого лечить не собираемся, — послышался голос во мраке. Под фонарем заблестели несколько мокрых от пива ртов.

— Мужики, я вам пытаюсь дать культуру. Кто из вас в люди пробился, а?

— Ты, Колян! — звонко заявил Санек, который у бабушки ворует.

— Ну так что, муд…ла, так и будем сидеть с жестяными банками на лавочке? Вон, девчонок у нас сколько хороших! Загляденье! Все распиз…атые, бля, в халатиках… ты ж по этим делам как раз шпаришь. Вот и сходи.

— Колян, ну ты че, какие из нас химики?

— Молчать! — приказал Игнатьев. — Если вы, ху…осы, завтра не явитесь на семинар, то считайте — брата предали.

На кафедре стали мелькать коренастые молодые люди в спортивных одеждах. Некоторые из них хватали девчонок за задницы и прижимали их к желтоватым разводам на двери лаборатории, шепча любовные клятвы. Саньку, надо отметить, приглянулась Ленка Воронцова. Та, которая меня сильно не любила. Их роман развивался резво и бурно. Но… что-то мы отошли от темы.

Занятия проходили интересно. Сначала являлась игнатьевская банда. Парни рассаживались, бросали усталые ноги на парту и откидывались назад. Они ржали как кони, беспрерывно чесали бока, шутили, пинали друг друга в воздухе ленивыми ступнями в кроссовках. Чуть позже заходил Бурт. Ноги медленно, небрежно скидывались со столов. Парни скрещивали руки на груди и выдавали такой специфический взгляд. Я бы назвала его — «удиви нас».

— Итак, тема сегодняшней лекции — распад сахаров в печени.

Коля ликовал. Закинув на затылок руки, он всем поочередно подмигивал и кивал в сторону Бурта — мол, вы только посмотрите, какую развлекуху я вам откопал. Серый, Егоров и Санек тихо гоготали и громко комментировали интересные, на их взгляд, пояснения.

— Что-что, говорите? Какая в печени мочевина? Сплошной спирт!

— В моче — мочи не обнаружено…

И так далее.

Бурт белел от страха. За годы, проведенные в заточении собственных мыслей, Анатолий Семенович разучился реагировать на стремительно меняющуюся жизнь. Когда речь пошла об оплате педагогического труда, Бурт махнул рукой и сказал:

— Ладно, Коля. Только ходи. А с деньгами разберемся…

Коля хитро усмехнулся, прекрасно понимая, что ни фига никто с деньгами разбираться не будет. Бурт не посмеет требовать гонорар за свои уроки. Страшно ведь…

Работая вот уже тринадцатый год в медицинском, Бурт плохо представлял, как правильно вести себя с преступниками. Поэтому он им потакал.

Однажды вся развеселая компания, как обычно, явилась на урок. На ступеньках здания я встретила до похабности глупое лицо, принадлежащее одному из друзей Игнатьева, Антону Серых, то есть Серому. Джентльмен дернул меня за край халата.

— А какие свойства приобретает бензол при распаде?

Я запуталась.

— Прошу прощения?

— Ну, бензол, бля. При распаде, нах. Эй, ты че, не докторша?

— А вы интересуетесь бензолом на предмет чего?

— Слышь, я это. Ну это, короче. Б…дь, не всосал.

— В организм поступает бензоат натрия, и он переходит в бензол и в бензойную кислоту.

— А, ну понятно тогда. Спасибо.

Я побежала вверх по лестнице. Он сказал «спасибо», или мне послышалось?..

Когда я шла домой с Риткой Асуровой, нас снова остановил Серый.

— А глицин — это аминокислота?

— Ну, в общем, да, — бросила Ритка, чуть обернувшись назад, а потом удивленно спросила меня: — Ты видала?!

На уголовном сборище химиков было весело. Игнатьев приволок Морозову, а Санек посадил на кривые колени Воронцову. Играл неназойливый шансон. На доске едва различались окутанные сигаретным дымом формулы. Бурт немного опоздал.

— Итак, на прошлой неделе мы с вами разговаривали о распаде веществ в печени. Теперь кто мне скажет, что в ней синтезируется?

Охладевший к химии Игнатьев снисходительно потянул ленивую руку вверх.

— Х…й знает.

Бурт внимательно посмотрел на ветви покоцанной яблони, зеленевшей за окном. Не отводя взгляда от пейзажа, он сказал:

— Ну, Коля, ты же знаешь. На «г» начинается.

— Тогда — говно, — со счастливой улыбкой заявил Игнатьев. Морозова засмеялась прокуренным басом.

Бурт медленно встал. Вздохнул. Шаркающими шагами девяностолетнего инвалида подошел к окну. Отвернувшись от всеобщего гогота, доцент медленно-медленно приоткрыл форточку и приподнял нос, будто захотел понюхать уличный воздух. В таком странном положении он простоял долгие пять минут. Звуки дурацкого смеха начали потихоньку затихать. Все переглянулись. Морозова подала последний смешок — на всякий случай. И затем молодежь стихла.

— Гликоген… — прозвучал застенчивый шепот с далекой задней парты.

Бурт вцепился взглядом в яблоню — лишь бы не оборачиваться, не возвращаться в унизительную реальность.

— Гликоген! — послышалось чуть смелей.

Бурт уставился в противоположное окно, открывающее захватывающий вид на кафедру гистологии. Мелкая фигура старательно подметала там пол.

— В печени, Анатоль Семеныч, образуется гликоген.

И секундой позже:

— Бля.

— Что-что? — развернулся Бурт.

Антон Серых встал.

— Говорю же, гли-ко-ген.

Все посмотрели на Серого.

— Ты че? — спросил Санек.

— Я — ничего. Мне интересно. Продолжайте, профессор, продолжайте…

Впоследствии, как я уже говорила, Санек закрутил роман с Воронцовой. Они обжимались возле мужского туалета. Когда оттуда выходил Коротков, он стремительно пробегал мимо, будто ничего не замечая. А Серый натурально подсел на химию. В его нехитром лексиконе появились такие слова, как «глюкогенез», «аминофосфорная кислота» и «алиментарная гиперкемия». Только Анатолию Семеновичу от этого не становилось легче. Просыпаясь утром, он проклинал тот день, когда Игнатьев несмело попросил его о помощи. Правда, на горизонте уже маячила финишная ленточка — до экзамена оставалось полгода, можно было попытаться дотерпеть Но главная проблема заключалась для Анатоль Семеныча не в том, что его, мягко говоря, используют, а в том, что его буквально выдрали из естественной среды обитания, выкинули, прошу прощения, как рыбу на берег. То есть принудили к общению. Внутри педагога зрел мятеж, его спокойствие пошатнулось. Страх и подавленность породили ярость. И, согласно закону дисперсии, однажды прогремел взрыв.

Это случилось прелестным апрельским днем. Под обледеневшим снегом зачернели первые лоскуты асфальта. Дворняги повылезали из-под капотов машин…

Я шла на химию, сумка с учебниками больно оттягивала плечо. У крыльца мне встретились Коротков с Лаврентьевой. Это случилось уже после того, как мы всей группой поняли, ху из ху. Особенно относительно Кати.

Всем уже давно было ясно, что Лаврентьева к Леше неравнодушна, но ее чувство оставалось безответным. Катя топталась у двери, не позволяя нашему отличнику уйти.

— Слушай, а у тебя, значит, кто-то есть, я так понимаю.

— Катя…

— Не ври только, ладно?

— Кать…

Тут к ним подлетел Власов.

— Лаврентьева, отстань от человека. Что, не видишь — он еще морально не готов.

— А когда он будет готов, скажи? Посмотри на него — взрослый парень, сильный, перспективный… Лешка, может, ты голубой?

Леша покосился на Власова, и тот сразу пришел ему на помощь:

— Не нравишься ты ему, понимаешь? Усвой, Лаврентьева, ты не мешок с баксами. Ты не можешь нравиться всем.

— Мешок она, мешок, — вмешался откуда-то возникший Бабин, молодой и навязчивый младший преподаватель физиологии, которому почему-то хотелось дружить со студентами. — Мешок она, мешок. У нее же папаша…

Лаврентьева всхлипнула, покраснела и вбежала внутрь.

Я осталась с Коротковым и Власовым на крыльце.

— Леш, я не врубаюсь. Хоть убей. Химия для меня — мир загадок. А денег нету. Что делать, а, скажи?

Леша кивнул, посочувствовал, а Власов сказал:

— Форель, не падай духом. Выше нос, шире взгляд!

— Не понимаю…

— Попробуй стать полезной. Предложи себя, например, в качестве журналиста. Напечатай им какую-нибудь научную статью. Или, ну не знаю. Вымой, что ли, кабинет…

Короткое сказал:

— Вова, она сама все выучит. Материал-то несложный. Даш, правда, ты все выучишь?

— Нет, не выучу. Вызубрить-то я могу, а вот понять — это уже выше моих способностей.

— Ты можешь пойти подопытным на факультет. Твои химические реакции станут научным пособием.

— Правильно, Вов, — сказал Леша. — Уж лучше чтоб на тебе опыты ставили, подключали к черепу электроды и кололи ацетилхолин, чем взять и все выучить.

— Ты нас, двоечников, не поймешь, — сказал Власов с тоской. Леша вежливо улыбнулся и виновато кивнул, а я согласилась с Власовым.

После очередного краха на занятии я пошла в преподавательскую. На крохотном стуле восседал профессор Соболев. На его богатом животе лопался грязный халат. Средняя пуговица не выдержала и отскочила. В пепельнице дымилась сигара.

— Ничего не говори. Я знаю, зачем явилась.

Я медленно кивнула и села напротив.

Конечно, он знал. И все это знали. Соболев никогда не брал деньгами, у него их и так навалом. Человек занимается ремонтным бизнесом. Но и за просто так профессор никому не помогал. Через пару мгновений в преподавательскую влетел маленький, сутулый студент.

— А в какую, говорите, прачечную?

— Запомни, придурок. «Бе-ло-снеж-ка». Или тебе это слово надо записать?

— Роман Евгенич, такой на улице Правды нет.

— Ну, тупица. Ладно. Ищи другую. Но со скидкой. И запомни — под лацканом — чернильное пятно. А на воротничке у нас что?

— Жирные разводы! — уверенно выкрикнул парень.

— Молодец. Все. Вылетел пулей. А зачетку оставь у меня.

— Спасибо вам! — Мелко кланяясь, студент удалился.

Большим и указательным пальцами Соболев вытер белые сгустки слюны с уголков губ. У него была сильная одышка. Голос — хриплый и прерывистый. Халат серел от пота. Лоб украшали сверкающие испарины. В моих почти что медицинских мозгах оформился вывод: «холестерин».

— Это ты у нас, значит, Форель?

— Я. Если честно…

— Молчать. Чем родители занимаются?

— Мама — журналист, папа — психолог.

— Братья-сестры имеются?

— К сожалению, нет.

— А ты случайно не знакома с представителями шоу- индустрии?

— Что?!

— А кто-нибудь в прокуратуре служит?

— Я бы не сказала…

Соболев задумался. Он докурил сигару, качнулся назад и медленно водрузил китовые ноги на стол.

— Ммм. Что с тебя взять-то?

Затем, долгой секундой позже:

— А у тебя есть, скажем, какие-нибудь таланты? Ты танцуешь? Или, может, поешь?

— Ну разве что как любитель.

— Продемонстрируй.

— Прямо здесь?!

— А что, в анатомичке тебе спелось бы лучше?

Я опрокинула голову вниз. Кажется, это был последний раз. Да точно. Начиная с того момента я решила прекратить терпеть. Я больше не буду позволять над собой издеваться. Но пока эта мысль касалась отдаленной перспективы.

— Слушай, а как у тебя с аккуратностью? Дай тетрадь, гляну почерк.

— Переписать что-то надо? Не вопрос. Это я люблю (кстати, действительно люблю).

— Нет, не переписать. А руки у тебя — хорошие? Моешь часто?

— Прошу прощения?

— Ну, я вижу — ты девушка аккуратная. У меня для тебя серьезное партийное задание.

— Спасибо, — говорю, — товарищ Берия…

В моей голове бегущей строкой промелькнул список всевозможных вариантов, включая нехитрые хирургические манипуляции, а также действия уголовно наказуемого характера, связанные с химией или секс-услугами. Я почувствовала, что бледнею.

В общем, речь идет о пяти килограммах сельди. Ее надо порезать. Только смотри у меня, режь тонко! Чтобы каждый кусочек просвечивал!

— Извините, я что-то не пойму.

— Банкет у меня, дура! Завтра тебя встретит человек. У него в руках будет два черных полиэтиленовых пакета. Он тебя узнает. Так что сама не подходи. Дальше идешь в лабораторию, торчишь там хоть до ночи и режешь сельдь. Ясно или не ясно? Или хочешь все-таки спеть?

— Нет, — сказала я, — с сельдью у меня выйдет лучше.

— Умница. Все, дуй отсюда.

— А как же…

— Не волнуйся. Я беру это на себя.

Рита услышала все и сказала:

— Форель против сельди. Кто победит?..

На следующий день я встретила человека с пакетами. Им оказался лаборант Сережа, друг Коли Игнатьева. Он любезно помог мне дотащить пять килограммов рыбы вверх по лестнице. Я прикрыла дверь, достала доску для порошков, помыла ее и начала резать.

Работа оказалась неприятной. Ноги сразу затекли. Тогда я переместила всю рыбу на парту; при этом добрая ее часть скатилась на пол, серым мясом вниз. Моя месть заключалась в том, что я его так и не сполоснула.

Сельдь я резала долго. За окном стемнело. Кто-то уже погасил свет в коридоре. Несколько раз мигнув, зажглись уличные фонари.

А ведь я уже давно так живу. Два года. Два года унижений, мольбы и клятв. И все это из-за какого-то глупого импульсивного решения поступать в мед. Стоит один раз смириться и проглотить обиду, и это ощущение подавленности растет как снежный ком. Я же всегда могу встать, возразить, ответить. Но что-то останавливает. Ну, допустим, меня отчислят. Я ведь не помру. Лучше чего-то лишиться, чем потом долго вспоминать, как я позволяла над собой издеваться. Я — далеко не отличница. Хотя честно стараюсь, учу. Да большая часть группы не сильней меня. Периодически спасает случай, удача, деньги, в конце концов. Иногда везет, иногда — нет. Всем, кому довелось учиться в медицинском, известно: на протяжении шести лет ты словно участвуешь в автогонке. Один случайный удачный поворот — и выйдешь в финал. Одна случайная остановка — и система выплюнет тебя на просторы большого мира. И даже если ты умен как, скажем, Короткое, или хитер, как Власов, или настойчив, как Лаврентьева, — все равно надо держать руку на пульсе. И посветить этой учебе, среде, профессии всю жизнь. Другого не дано. Медицина…

Мои глубокие экзистенциальные рассуждения прервал странный грохот. Затем послышался тоненький мужской голос:

— Сука ты эдакая! Анархист! Наркоман!

Я бросила нож и скользкими руками схватилась за дверь, потом снова цапнула нож и выбежала в коридор.

— Пожалуйста, успокойтесь!!! — донеслось откуда-

то издали.

— Нет, гад! Не успокоюсь я! И не смей, не смей меня успокаивать!

В дальней по коридору аудитории горел свет. Ворвавшись туда, я увидела лежащего на полу полуживого уголовника Игнатьева. Над его дрожащим телом возвышался остервеневший Анатолий Семенович Бурт. Вот он взмахнул деревянной табуреткой…

— Форель, Форель! — застонал Коля.

— Тихо ты, — уже более спокойно выдал Бурт. — Встань. Вытри кровь.

— Анатолий Семенович, у вас все дома?! — спросила я.

— Не смей, шалава! — огрызнулся педагог и опять схватился за табурет. Коля посмотрел на него жалобным взглядом. Бурт молниеносно отвернулся, опустил мебель, собрал папки под мышку, несколько раз злобно дернул ключи в замочной скважине и быстро скрылся. Коля медленно поднялся. Он весь дрожал, из его ноздри вытекала багровая струйка.

Я спросила:

— Коль, что произошло?

— Да ничего такого.

— Да ладно тебе. Валяй.

— Ну, в общем, все шло как обычно. Я привел пацанов на химию. Мало ли, в жизни ведь пригодится. Да я их и раньше приводил. Сидим мы, значит, учим книгу. Немного болтаем между собой. Пивасик пьем. Между прочим, Сашок предложил и Семеновичу присоединиться. Тот наотрез отказался. Мы стали дальше учить. Ну, короче, парни разошлись, я остался с Семеновичем один. Говорю: не понимаю, при чем тут бета-фруктоза. Тут вдруг он затих. Молчит, на меня смотрит. Глаза прям кровавые. Он берет, медленно подходит ко мне и вдруг как заорет: «Не понимаешь?! Не понимаешь?! Я тебе сейчас покажу, не понимать! Бета-фруктоза…» Я говорю: «Алло, папаша, уймитесь», — а он мне: «Да ты мудак! Ты мудак, понял? Сука ты неблагодарная! Убью!!!» — повалил меня на пол и начал бить… По ходу, он какой-то ненормальный.

— Ладно, — бросила я, — бывает. Тебе ль привыкать…

Коля округлил глаза.

— Я такого не ожидал. Да я психопатов вообще не видел!

До самой сессии с Буртом здоровались все. Особенно Колины друзья-хулиганы (которые начали исчезать из коридоров кафедры). Но те, кто пока не исчез, медленно проплывая мимо доцента, на миг останавливались:

— Как поживаете, Анатолий Семенович?

Кто-то принес ему коньяк «Хеннесси». Под страхом, что бутылка разобьется о голову, этот кто-то не оставил даже записки. Коля старался не попадаться ему на глаза.

Антон Серых, Серый, начал посещать химию. Потом — биохимию. Потом окольными путями попал на факультатив по фармакологии, где ему позволялось сидеть на последних рядах. Этот загадочный ученик внезапно появился в нашей группе. Только немногие знали, что Серый — недавний выпускник детской исправительной колонии номер шестьдесят восемь. Что к медицине он имеет такое же отношение, как электромагнитола к слону. И что он попал сюда абсолютно случайно. Мариам стала вести себя тихо. А словосочетание «рыжий банан» больше никто не смел произносить вслух.

А потом Бурт уволился. От него осталась задумчивая тишина, звенящая в каждом хим. кабинете, и кисловатый запах клубничных леденцов. Говорят, он перешел управляющим к Соболеву, так и не покинув органически родную криминальную среду.

Но на этом история не заканчивается. Дело в том, что Серый увлекся учебой. Все принимали его за лаборанта. В университете у парня не было официального статуса, однако он исправно посещал семинары, колдовал в лаборатории и часами торчал в студенческой библиотеке.

К теперь уже скромному увлеченному молодому человеку в халате относились с добродушным безразличием. Он стал достаточно вежливым, тихо здоровался с преподавателями и быстро убегал либо в лабораторию, либо на очередной семинар. И вот объявили олимпиаду по химии. Серый зашел к Соболеву.

— Роман Евгеньевич, позвольте принять участие.

Соболев нахмурился.

— Так-с…

Соболев дал свое согласие после того, как Серый заштопал ему штаны, прибрал кабинет и починил ультрафиолетовую лампу. Пару раз мы видели замученного «лаборанта» в столовой. Он сидел в самом углу и что-то читал, читал… потом он попадался нам на глаза и возле копировальной машины, компьютерного кабинета, преподавательской.

Вскоре наши пасмурно-грязные стены украсили плакаты с объявлением: «Семнадцатая межгородская олимпиада по химии». Обсуждая будущую олимпиаду и делая ставки, студенты ожидали триумфа какого-нибудь вундеркинда из Пироговки. Нам казалось, что наши вряд ли победят. Потом все успокоились, вернулись к учебе и стали ждать результатов. В олимпиаде принимал участие и наш Короткое. Но золото досталось Серому.

Гиста

От нашего профессора Рубильникова откровенно плохо пахло. И фамилия у него была смешная. Федор Маркович вносил в нашу жизнь развлекательный элемент. Как только он входил в кабинет, у всех вдруг начинали мелко подрагивать плечи. Кроме этого, народ болтал, что Рубильников уже давно выжил из ума. Мне кажется, это не так, хотя возраст у него был подходящий. Видимо, причиной запаха была старческая рассеянность, которая заставляла Марковича забывать про душ. Я бы не сказала, что профессор был не в себе. На фоне нашего философа Рубильников сиял психическим здоровьем. Маркович был просто странноватым. Он имел золотое, ярчайшее свойство — не сдерживать себя, когда на ум приходит какая-то нестандартная мысль.

Странности Рубильникова носили резкий и случайный характер. Обычно он вел себя вразумительно. Но вдруг на него находило — и начинались провокации:

— Я вот смотрю и думаю: нельзя ли нам разделить группу на мужскую и женскую? Это значительно снизит риск преждевременной беременности.

Или:

— Зимой почему нельзя без шапки выходить? Микробы ведь цепляются за волосы. Я специально бороду сбрил…

Однажды профессор с нами поделился:

— Построю коммерческую клинику. Буду заниматься проблемами толстой кишки. Заболевание века — геморрой. Это же просто бич. У молодых предпринимателей — особенно. У них ведь деятельность располагает. Не говоря уж про чиновников… Вот на чем делаются деньги. Ну, кто со мной? Только мне нужен начальный капитал…

Федор Маркович был великолепен в своей непосредственности. Например, как-то на лекции, когда все зашумели и отвлеклись, он вдруг выдал:

— А вы слышали про синдром «черного волосатого языка»? Между прочим, британские ученые уже доказали…

На словосочетании «черного волосатого» аудитория мигом стихла.

Когда-то Рубильников был хорошим врачом. Даже не хорошим, а великим. Гистология — не самая подходящая кафедра для блестящего медика. Этот предмет — общий, не клинический. Поэтому для Федора Марковича преподавательство служило своего рода компромиссом. Ходили слухи, что по молодости Рубильников был, так сказать, шебутным. Поругался с главой своего отделения и вылетел на фиг из практической медицины. Юрченко мне насплетничала, что какое-то время Маркович занимался даже криминальными абортами. Но это маловероятно, ведь сам профессор утверждал, что работал полостным, абдоминальным хирургом.

О хирургах хочется сказать отдельно. Я хирургов видала разных и, как бывший инсайдер, могу поделиться своими наблюдениями. В общем, есть у хирургов одна черта: многие из них после долгих лет работы начинают мнить себя полубогами. Выражается это в высокомерии, полной уверенности в том, что он, хирург, видит любого человека насквозь, в неком пренебрежении к представителям других медицинских профессий. Разумеется, бывают очень скромные хирурги (обычно это, кстати, онкологи), встречаются среди них и трогательные, внимательные, тактичные люди. Мои немедицинские подруги часто спрашивали:

— Ох, наверно, хирурги — самые лучшие любовники. У них ведь такие руки, такие руки… да?

На самом деле хирурги зачастую не соизмеряют свою силу. Если хирург жмет тебе руку — рука потом больно пульсирует. Если дружески хлопнет по плечу — плечо будет ныть. Хирурги работают с анестезиологами, и о том, что чувствует больной, обычно не задумываются. Так что насчет хороших любовников, это, пожалуй, вопрос спорный. Хотя кому что нравится…

И еще. У отечественных хирургов считается особым шиком выполнить какую-нибудь проникающую манипуляцию с минимальной анестезией. Если умудрился удалить воспаленный аппендикс без наркоза — ты вообще король. Многие не знают такую штуку — хирурги действуют потом. Они начинают работать только после анестезиолога. Анестезиологи — как раз те доктора, которые перехватывают человека на пути в небо. То есть делают реанимацию. На этой почве, смею полагать, и выросла эта анекдотичная конкуренция. Это вопрос из разряда «кто главнее».

Хирургом вообще быть сложно. Это серьезный, кропотливый физический труд. При этом во время работы в срочном порядке приходится принимать роковые решения. Резать живое, корректировать своими руками тело — это не для слабонервных. Больше всего медицинских шуток — как раз о хирургах. Об их пронзительном бесстрашии. Об этой ненавязчивой игре в жизнь и смерть. В общем, хирурги бывают и кровожадными. Очень даже кровожадными…

Рубильников был не кровожадным, а гениальным. Например, он мог окинуть тебя одним взглядом и с точностью сказать, что ты вчера пил и в каком количестве. Как знаток вопроса, он называл даже правильную марку. Перед его семинарами лучше было не принимать, иначе Маркович начинал объяснять всему классу, как у тебя на лице возникла конкретно вот эта вмятина. А любимчика Маркович нашел себе сразу. Его выбор оказался необычным.

Почему-то Рубильникову очень нравился Хутаев. Остальные преподаватели к Нанзату относились либо нейтрально, либо с юмором. А вот Федор Маркович с нашего мальчика тащился.

Что Нанзат ни скажет, о чем ни спросит — на все Рубильников реагировал. Причем — мягко и спокойно. Когда запыхавшийся и красный Хутаев появлялся в дверях с неправдоподобным: «От меня ушел троллейбус», — Анатолий Семенович говорил:

— А вот и мой любимый ученик…

Сначала Хутаев приценивался к этой необъяснимой любви. Проверял Рубильникова на прочность. Задавал ему контрольные вопросы:

— А почему у вас такие белые руки? Это анемия?

Рубильников объяснял, что ладони у хирургов от частого мытья немного обесцвечиваются. Нанзат продолжал:

— А почему вы не носите обручального кольца?

Маркович рассказывал о своей покойной супруге.

Хутаев не останавливался:

— А вы еще не заболели рассеянным склерозом? В вашем-то возрасте…

Рубильников рассказывал о своих геронтологических проблемах.

Тактичность была одной из сильнейших нанзатовских черт. Через некоторое время наш отрок стал воспринимать профессора как терпеливого и заботливого папашу. Или скорее — балующего дедушку. Он постепенно прекратил умничать и начал проявлять благодарность.

Хутаев обещал, что будет стараться и работать над собой. Когда над профессором смеялись, Нанзат возмущался и всех затыкал. Гистология становилась для него все интересней и интересней. В общем, получилась у нас такая парочка — отец и сын. Очень даже симпатично.

Так бы они и жили душа в душу, если бы не новое увлечение Хутаева. Все началось с какой-то идиотской книжки…

Склонность к оккультизму Нанзат начал проявлять по окончании вторых летних каникул. Как выяснилось позже, интерес у мальчика возник после просмотра парадокументальной передачи про могучий Байкал. Нет, конечно, тигровых клыков на груди Хутаев не носил, но со временем все беседы с ним стали сводиться ко всякой дешевой эзотерике. Например, придет Нанзат на занятия и вдруг скажет:

— А вы знаете, что один бурятский шаман случайно превратился в оленя?

Нанзат и сам по себе, даже без этих реплик, был смешным. Он носил широкую отцовскую куртку, праздничные туфли с плетеным ремешком, учебники совал в коричневый дипломат. При этом его лицо отображало всю сущность не оформившейся отроческой души. Как я уже говорила, он был похож на симпатичную девочку подростка. Только со щетиной.

Отец Нанзата работал офтальмологом. Мама трудилась в косметологическом кабинете. Нанзат твердо решил, что он их непременно превзойдет как врач. Сначала он собирался стать абдоминальным хирургом, как Рубильников. Но затем его вдруг захватила одна необычная медицинская специализация — креативная кардиология, сложная смесь из сердечной хирургии и микроинженерии. Креативные кардиологи придумывают различные аппараты, которые могут заменить так называемый стент и стимулировать работу сердечной мышцы. О креативной кардиологии Нанзат узнал из не менее креативной книжки про медицину будущего некого О. Н. Правдина. Она называлась «Вены жизни», на ее обложке был нарисован бородатый мужчина (никак сам автор), у которого изо лба сочилась небесная радуга. С тех пор Хутаев сильно переменился.

Нанзат вообще был доверчивым. Он верил и Рубильникову, и этому Правдину, и даже мне. Случился у нас на патфизе[7] один инцидент. Обо мне тогда ходило множество разных слухов, в том числе, что я — наркоманка. Слухи возникали оттого, что мое поведение казалось странным, то есть не таким, как у остальных. Я дерзила, когда меня оскорбляли, отстаивала свою точку зрения, пыталась вмешаться, когда видела несправедливость. Короче, поступала как любой человек, давно находящийся под давлением и ищущий хороший предлог, чтобы уйти. И при этом носила в кармане пакетик с солью. Кто-то мне сказал, что соль приносит удачу. Однажды я достала этот пакетик, подбросила и опустила обратно в карман.

— Это что, героин? — спросил несмышленыш Нанзат.

— Нет, — ответила я, — это «кристэл». Хочешь поробовать?

— А ты что, употребляешь? — заинтересовалась Цыбина.

— Нет, продаю.

Тут вмешалась Уварова. Покачав головой, она грустно переглянулась со своими подружками, мол, бедненькая, наркоманка, фи…

— А, ну понятно тогда… — Они отвернулись и принялись шептаться. Эти девочки меня тоже немного побаивались. У нас был, как выражалась Юрченко, антагонизм. И еще — Цыбина, Уварова и Катя Лаврентьева всегда воспринимали мою скромную персону максимально серьезно. С ними и пошутить было нельзя.

Нанзат ткнул мне в руку грифелем автоматического карандаша и сказал:

— Я хочу. Давай.

— Ладно. Сначала надо натереть этим порошком верхнюю десну. Только смотри — не проглатывай. Иначе будешь видеть мультики всю жизнь…

Нанзат взял пару крупинок, нанес их на передние зубы и замер. Здание поплыло… На протяжении всего урока Хутаев таращился по сторонам. Ерзал на стуле. Потом — застывал. Потом снова ерзал и испуганно вздрагивал от резких звуков; когда за окном лопнула шина, он подскочил. Парню определенно что-то мерещилось. Когда Бабин начал объяснять механизм появления гиперемии и отвернулся к рисунку на доске, Нанзат уставился туда, как будто увидел голую девушку. Он долго не решался, но спросил:

— А почему вкус такой соленый?

— С непривычки…

Всю последующую неделю Нанзат божился:

— У Бабина из жопы вылетел огненный дракон! Форель не подвела!!

Кажется, некоторые чересчур доверчивые люди могут со временем превратиться в шарлатанов. Все дело в том, что они способны поверить, главным образом свою собственную ложь. Нанзат, например, сегодня работает обманщиком. Но об этом — чуть позже. Вернемся к науке о тканях.

Итак, за неокрепшую душу Хутаева продолжилась упорная борьба. Силы тьмы желали обрести нового слугу. Нанзат начал все на свете объяснять с мистической точки зрения: закат и восход, чередования дня и ночи, везение на экзамене. Каждому из нас, по его мнению был уготовлен свой кармический путь. Мне он предвещал скорый арест за неповиновение духам и торговлю наркотиками. Во время лекций Хутаев отвлекал педагога:

— По-вашему, кровь состоит из металла, да? А душа тогда что — комок эпителия?! Сколько весит душа? Вот когда человек умирает — сколько он теряет? В граммах? Вот видите! И зачем нам эту ложь учить?!

Коротков взывал к спокойствию:

— Нанзат, ты вправе верить во что угодно. Но необязательно же вмешиваться в учебный процесс… Мудрецы вообще, говорят, немногословны…

Замечания только распаляли Нанзата. Он искал любой предлог, чтобы обличить сомнительность и грязь эмпирических учений. Заткнуть его было невозможно. «Вены жизни» подверглись неоднократным нападкам и критике извне. Саран Тогутаева обещала их сжечь. Нанзат никого не слушал и с пеной у рта отстаивал свою веру. Однажды он даже чуть не расплакался.

Рубильников не до конца понимал, что творится с любимым студентом. Он придерживался позиции — «скоро переболеет». Слишком упрямую заумь профессор пропускал мимо ушей.

Перед экзаменами Нанзат подарил Федору Марковичу большой и красивый амулет. Он был сделан из дешевого сплава и походил на обручальное кольцо, только с тонкими прутьями внутри. Рубильников спросил:

— Нанзатик, это как понять? Ты чего хочешь сказать сим жестом?

Нанзатик объяснил:

— Федор Маркович, решил обезопасить вашу душу. Чтобы вы не болели. Носите, пожалуйста, и даже в не снимайте. Это приведет к вашим чакрам энергию ни.

Рубильников удивленно приподнял брови, но подарок все-таки взял.

Так все и шло. Нанзат продолжал разгуливать над пропастью оккультизма, и Федор Маркович уже забеспокоился. Он говорил:

— Да чушь это все! Прекрати засорять себе голову всякой дрянью! Лучше вон гистологию учи. Выучишься нормально — устрою в московскую больницу…

Но Хутаев продолжал:

— Если физраствор энергетически зарядить, то пациент будет выздоравливать гораздо быстрее… Но для этого нужен батюшка. Или, как минимум, хороший знахарь…

Рубильников прикладывал руку к щеке и качал головой. Он начал ставить под сомнение свою привязанность к Хутаеву.

Однажды Нанзат решил посоветоваться:

— Скажите, Федор Маркович, с точки зрения кармы хирургом быть — плохо или хорошо? Я имею в виду — опыт со смертями, великую ответственность…

На этот экзотический вопрос Рубильников ему все-таки ответил. Нанзат случайно, сам того не поняв, ковырнул старинный, но все еще воспаленный шрам.

— Это было в начале девяностых. Я после пяти лет без медицины наконец поступил в хорошую государственную больницу. Шло как обычно — работа, дом, работа. Ничего сверхъестественного, Хутаев… Больные у меня помирали. Как без этого… В общем, лежала у меня одна бабка. Ей было столько, сколько мне сейчас.

семьдесят шесть… Я подключил ее к аппаратуре, собирался выйти, справить нужду. Бабка говорит: «Доктор, отключите хоть на десять минуток. Жара — несусветная, дайте хоть передохну…» Я долго спорил, объяснял что не стоит, но все-таки отключил. А как из уборной вернулся, смотрю — у нее по левому веку ползает муха. Ну, там сразу все было ясно.

Мы все смотрели на Рубильникова открыв рты. Он тотчас поник и заметно потускнел.

— Что тебе, Хутаев, сказать? С точки зрения твоей кармы — да, пожалуй, плохо. Прошло уже десять лет. А бабку эту я до сих пор вспоминаю. И до сих пор себя корю — мог и не дать ей умереть.

Все задумались, притихли. И только Нанзат спрашивает:

— А вы не побоялись, что дух старушки вам отомстит?..

Саран хорошенько треснула Нанзата по башке учебником.

Время шло. Внутри Нанзата сражались две могущественные силы. Сила здравомыслия, которую воплощал профессор Рубильников, и сила потусторонняя, исходящая от некоторых ночных телепередач и прочитанной от корки до корки книги «Вены жизни». В последнее время Рубильников даже пересиливал. Хутаев записался на гистологический кружок.

…Ничто не предвещало беды. Мы сидели за столами и разглядывали в микроскоп какую-то противную желтую слизь. Точно не вспомню, откуда она была изъята. Рубильников шутил:

— Спасибо донорам, которые высморкались ради науки.

Нанзат томно поглядывал на своего учителя. Ему льстило внимание старого чудного профессора, его терпеливость и опека. Фактически юноша уже был готов учиться у него уму-разуму и отказаться от своих шаманских затей. Это был последний шанс. Никто так не влиял на нашего медиума, как пожилой гистолог. Родители Нанзата тоже, ко всеобщему сожалению, были с прибабахом. Оказывается, книги Правдина читала вся семья Хутаевых.

Профессор вышел к доске, взял указатель, провел им кривому рисунку передней доли гипофиза моего, кстати, авторства.

— Мы сейчас видим… видим…

Палочка нарисовала в воздухе несколько зигзагов, рука профессора плавно скользнула вниз, голова запрокинулась.

— Плохо что-то. Принесите кто-нибудь стул.

Коротков подлетел к нему с маленьким табуретом, Рубильников сел и уперся руками в колени. Казалось, что он из последних сил держит весь свой корпус.

Тут мы, разумеется, засуетились. Кто-то побежал за валидолом, кто-то помчался в лаборантскую за подмогой. Мы с Саяной пошли наполнить графин водой, а когда вернулись, профессор уже лежал на трех сдвинутых вместе стульях. Голова его упиралась в стену, к которой прислонили несколько больших гистологических атласов.

— Пусть вывозят меня. Скорую наберите…

У нас — целый университет докторов. Но только спустя минут двадцать подоспели умудренные наукой аспиранты. Они поместили Рубильникова на носилки и отправились вместе с ним в больницу.

То, что было дальше, мне рассказала Наташка Романова, молодая ординаторша из нашего университета. Она и пять ее коллег оказались с Рубильниковым в больнице.

Что происходит с врачом, который вдруг стал пациентом? Его терзают сложные чувства, мука и страх. Врачи боятся элементарных шприцов гораздо сильней, чем обычные люди. Медики слишком отчетливо воспринимают любой сигнал тела о том, что скоро пора уходить.

Рубильникова положили в кардиологию. Федор Маркович до последнего сопротивлялся капельнице и отказывался принимать лекарства. Анализы профессор тоже сдавать не хотел.

Вокруг него суетились самые преданные люди. Бывшие студенты, которые работали врачами в университетской клинике. Молодые аспиранты, которые не могли отойти от койки старика. Его навещали небольшие делегации с гистологической кафедры, приносили продукты, предлагали финансовую помощь.

Жена Рубильникова умерла, а дети жили в Америке. Кроме своих студентов, которым Маркович посвятил последние годы жизни, он не впускал никого. Объявились какие-то родственники, стали суетиться, беспокоиться. В результате в Россию прилетела очень занятая и состоятельная дочь.

Он не хотел ее принимать. Может, потому, что действительно сошел с ума, может — они поругались, но я думаю, причина была иная. Просто он десятки раз видел подобные сцены. Десятки раз в его кабинет стучались разные люди, беспокойные и грустные, желающие увидеть родных. Некоторым он сообщал фатальную новость. Другим доступным языком обрисовывал положение вещей. Но теперь профессор оказался по ту сторону — на койке, с катетером, с увеличивающимися пролежнями. Да еще и под властью своих молодых учеников… Это уже выше докторских сил — смиренно лежать и терпеть. Чувствовать в полудреме, как из-под тебя вытаскивают мокрую простыню. Рубильников таял быстрее апрельского снега и трепетал от страха, как дошкольник, когда к его венам подводили шприц. Оперировать было поздно. Да и Рубильников наотрез отказался. Он даже никому не читал нотаций. Через пару недель профессор зачерствел и разъярился. Молодые доктора откровенно его раздражали. Наконец в субботу, когда у его постели собрались три свежеиспеченных хирурга, профессор задал вопрос:

— Вы знаете, что сказала шпионка Мата Хари перед расстрелом?

— Федор Маркович, вы так себя настраиваете…

— Знаете, идиоты, или нет? Она сказала: «Мальчики» я готова…»

…Нам отменили лекцию, всё рассказали.

Нанзат прокомментировал:

— Он, дурак, амулет снял. Надел хотя бы крестик…

Саран хотела дать ему пощечину, но Коротков поймал ее руку на взмахе.

* * *

Буквально месяц назад я нашла в почтовом ящике журнал «Тибетские тайны здоровья». На обложке красовалась бабуля с ярко-фиолетовыми волосами и абсолютно пластмассовой улыбкой. У нас живут пенсионеры, очень приятные, добродушные люди. Этот журнальчик с фиговой версткой им подсовывают всякие шарлатаны. Или не шарлатаны, не знаю, но название у журнала — подозрительное. Я открыла первую страницу, и мне в глаза бросилось желтое объявление: «Хутаев Нанзат, потомственный тибетский шаман. Лечит онкологию, вирусные заболевания, ревматизм. Безмедикаментозное снятие аллергии». Я немедленно набрала номер:

— Ты что у нас теперь еще и шаман?

— Ну да. Эй, Дашуня! Как твои наркотики?

— Ничего наркотики, — парировала я, — тебя ждут.

Он притих. А потом сказал:

— Ну, я же с дипломом. Каждый зарабатывает как может. В конце концов, я не наношу вреда.

— Это точно.

Мы немного поговорили про жизнь, поделились личными новостями. Под конец Нанзат спросил:

— А почему ты все-таки не стала врачом? Так рвалась, так хотела…

У него сильно изменился голос. Особенно — интонации. Теперь он говорил вкрадчиво, гипнотично, с абсолютно не свойственным ему раньше акцентом. Мелодично и проникновенно, как бывалый шарлатан.

— Не смогла я. Просто не потянула.

Потом мы договорились встретиться, я настояла, таки очень уж хотелось взглянуть на его тибетскую клинику. Кстати, хочу сказать, что ни в коем случае не принижаю восточную медицину. Просто конкретно Хутаев к ней вообще никакого отношения не имел.

Мы сидели и пили чай из керамической посуды. Нанзат стал похож на человека сомнительных ремесел. Из-под его черной шелковой рубашки выглядывал золотой иероглиф на цепи. Речь, конечно, зашла о медицине.

— Да уж. Наука наша сложная, — сказал Нанзат, — но учить-то было необязательно. Ладно, давай потом. Сейчас у меня на очереди три бабульки. Мозг будут носить. Ой-ой-ой. Хочешь прикол?

— Ну?

— Людей ведь болтовня лечит. Они ходят, там, в поликлинику. Результат — никакой. А я им сую всякие травы, и опля — вдруг бабушки выздоравливают. В натуре, выздоравливают. По результатам лабораторных анализов. Потом говорят: «Вы — настоящий волшебник». А я их все равно, честное слово, пытаюсь убедить, чтоб обычными докторами не брезговали. Я же все понимаю, — он дотронулся до своего иероглифа, — это полная херня… Даже моя мамаша — и та теперь сомневается. А у ней, знаешь ли, уже давно мозги съехали куда- то вбок. Но что ты думаешь? Бабки эти головами качают, зеленеют от страха. «Никаких больниц! Ох, эти медики, эта МедЫцина, медЫцина…»

Бэ-ха

Рева сидела на автобусной остановке, посматривала в фиолетовую даль, нервно озираясь по сторонам. Вот-вот должна прийти маршрутка, украсть ее под покровом ночи и утащить в неизвестность.

— Куда вы везете меня?

Грубая рука водителя небрежно упадет на колено.

— Я каждый вечер вас подвожу. Хотелось бы услышать, как звучит ваше имя…

Хотя в первом часу ночи может произойти все что угодно. Сердце Ревы забилось. Она сжала кулаки, оставляя на ладонях следы от ногтей. Страх, перемешанный с восторгом. Колотье в груди. Прерывистое дыхание — вдох, стоп, выдох — стоп, вдох… Вдруг подойдут несколько аспирантов из недалекого общежития. Молодые, налитые силой и порхающие в поле праздной беззаботности. От них пахнет модным одеколоном и хмелем. Пара грубых замечаний:

— Смотрите, там, кажется, дама. И она сложена как надо!

— Я бы не дал ей уснуть…

Рева возмутится. Как они смеют! Но томительная безысходность лишь растет. Отчаяние стучит в висках, нагревая грудь, и одновременно — примораживает подушечки пальцев…

Кто-то добавит недавно оформившимся баритоном-

— Заметьте: леди одна!..

Затем упругая рука ляжет на мягкое бордо вельветой накидки, а шею обдаст горячее дыхание:

— Не смейте сопротивляться! Я давно уже вас приметил…

Рева пошевелилась. Язычком пламени взлетела седая прядь непослушной челки. Кажется, откуда-то послышались шаги. Затем — звук падающей воды. И в конце:

— Р-р-р-р, гав!

Когти забарабанили по мокрому асфальту. Рева услыхала далекий визг колес.

Через шесть минут на остановке затормозила маршрутка, и Екатерина Евгеньевна села на переднее сиденье. За рулем оказался пожилой худенький таджик. Он улыбнулся по-восточному мудрой беззубой улыбкой, как будто бы сказал: «Сочувствую». Рева раздраженно одернула подол юбки, отвернувшись к окну, бросила:

— Семеновская, девятнадцать.

— Двассать пась рублей.

Затем — унизительный подъезд, разбитый цветочный горшок, запах кошачьего туалета. Ключ легко входит в расшатанную замочную скважину, изнутри разит тальком и лекарствами. Рева ставит чайник на конфорку и достает из холодильника зефир.

Что ее жизнь? Десяток чулок с ажурным кружевом, дешевая косметика, советские духи. Гормональные таблетки, визиты к гинекологу, стыдливые попытки обольстить безработного Костю из тридцать седьмой при помощи нехитрых голубцов со сметаной. А если по существу? Пятнадцатый год в педагогике. Несколько тысяч выпускников. Остывшее чувство суррогатного материнства. Этими подростками ей позволяют пользоваться только временно.

Сначала был университет, потом — практика, затем — такой вот предлог, отмазка: пойду-ка я в науку. Дело в том, что мужчины почему-то сторонились Екатерины, чем-то она их отталкивала. Конечно, не всем красавицами быть, но ведь и некрасавицам порой везет. Но с Екатериной, видимо, было что-то не то на уровне флюидов нервозности, острых движений, истерично приподнятых бровей, запаха. Встретив такую впервые, вы подумаете, что эта женщина — на грани срыва. И не то что-бы она выделялась из толпы или наоборот — сливалась с пейзажем. Нет. Такое впечатление, что тут замешаны какие-то потусторонние силы. Ну не знаю, допустим — венец безбрачия. Родовое проклятие. Или, скажем, давняя обида на весь мужской род, которая перестроила всю Ревину сущность и замкнула ее окончательно.

Попробую описать ее внешность: лицо похоже на сдутый шарик, подбородок сливается с шеей. Может, это — зоб. Волосы жидкие, цвет — шатен вперемешку с сединой. Над левой бровью торчит прядь челки. Губы пухлые, но всегда сжатые в бледную мочалку. Затем — опущенные плечи, небольшой валик груди, ниже — валик живота. Широкие бедра, достаточно длинные ноги в чулках, под которыми просматривается рельеф расширенных вен. Она — не толстая и не худая, достаточно цельная, ее глаза словно постоянно удивляются чему-то. На переносице, разумеется, очки. Старомодные, с овальными линзами в золотой оправе. Я попытаюсь найти в ней что-нибудь привлекательное, ведь Рева была хоть и не самым лучшим, но и не самым отвратительным человеком в нашем институте. Наверное, ее самая привлекательная черта — стремление разобраться в окружающих, выделить среди них «хороших» и помочь им, поощрить, поддержать. Рева искала в наших рядах положительных героев. И тот, кто мог претендовать на эту роль, получал всевозможные поблажки. Реве хотелось приютить и обогреть такого человека, она буквально душила его заботой. Она даже заставила нас сообщить ей сотовые номера наших родителей: «Если кто будет прогуливать — позвоню». Я продиктовала израильский телефон своей мамы. Екатерина Евгеньевна держала в уме свой личный список «хороших» и «антихороших». Она готова была в любой момент прийти на помощь «хорошим», вот только возможность все никак не подворачивалась.

Разумеется, список «хороших» возглавлял Коротков. Затем его невесты, Лаврентьева, Уварова и Цыбина. В черном же списке находился Коля Игнатьев, Морозова с Воронцовой и почему-то Мункоев Игорь. А за конец этого списка вели упорную борьбу я и Вовка Власов. Мы с ним были не в почете у Ревы. Я особо не парилась, мне уже надоело волноваться. А Вовка тщательно скрывал свою нервозность. Его врачебное будущее висело на волоске.

К слову, Володя как раз находился тогда на грани отчисления. На него пыталась повлиять Юрченко, она вправляла ему мозги и старалась договориться с другими преподавателями. Однако Вова все равно стремительно падал. Он получал одни двойки из-за ночных дежурств. Ему хотелось независимости, и он устроился на работу, которая была несовместима как с учебой, так и с жизнью в целом. Трудясь медбратом (Вова предпочитал говорить — медсестрой), Власов не успевал готовиться к урокам. Помимо того, он постоянно всем дерзил. Дерзил интеллигентно, смешно, но все же. Особенно сильно он разозлил преподавательницу английского, которая путала слова «микроскоп» и «Майкрософт». Власов постоянно припоминал ей авторскую реплику: «Микроскоп инкорпорейтед».

…Рева уселась напротив выключенного телевизора. Еле слышно скрипнуло окно. Из форточки тянуло ароматом весеннего дождя. Она медленно потянула к себе томик Франсуазы Саган, полистала его немного, но не нашла закладку и разочарованно вернула книгу на место.

Она встала. Прошлась босиком по ковру. Ворсинки уже затвердели, царапались. Ее взгляд выхватывал отдельные детали интерьера. Вот с верхней полки шкафа свисает засушенный букет. Вдоль стен тянутся стеллажи с учебниками. У правой стены стоит буфет из ДСП, его хрупкие стекла дребезжат при каждом шаге. Строго на уровне глаз висит календарь.

Возраст — пятьдесят один. Какая прочная цифра. Точная и резкая, как стрелка, врезающаяся щелчком в отметку «двенадцать». А эта лишняя единица — да ну ее. Она здесь не нужна, действует на нервы. Пятьдесят один — это почти то же самое, что и сорок девять. Небольшая металлическая гирька возле пятидесятикилограммовой кувалды. Приехали. Из ночного двора через щели в стене просочилась тишина.

Он проведет рукой по белесым изгибам жира. Затем приподнимет подол вот этого японского халатика. Вторая рука закопошится в волосах… Рева дотронулась до своего плоского затылка, представляя, что это его прикосновение. Он смахнет шелковую лямку цветастого белья…

Было слышно, как она дышит через нос. Какое унизительное сопение… На кухне с хрустом развернулась скомканная бумажная упаковка. Дождем застучали пластмассовые жалюзи. За стенкой кто-то поставил чайник. Этажом выше, кажется, шипело радио… Внезапно раздался хлопок.

— Трр… Бум!

Тяжелый том, выпиравший из битком набитой книгами книжной полки, свалился на ковер. Это «Аминокислоты» Серебренникова. Рева сильно сжала веки. Словно ее кутком ударили в грудь… Открыв глаза и обнаружив источник звука, Екатерина Евгеньевна тихо встала, подняла учебник и с размаха вдарила им по стеллажу. Книги с грохотом посыпались вниз.

* * *

— Даш, — сказал Власов, — а ты умеешь хранить тайны? — Его руки двигались отдельно от глаз и выводили в тетради формулы.

— Нет. Не умею. Я же девушка.

— Хорошо. Я тебе ничего тогда не скажу.

Биохимия закончилась, и все вышли из кабинета, но Власов тут же вернулся туда якобы за оставленным на столе калькулятором. Короткова сегодня здорово похвалили. Сияя, как его лаковые ботинки, с триумфальной улыбкой Леша отправился в уборную. Я села на подоконник, достала чипсы. Возле меня со стуком упала фиолетовая сумка Регины, и та ловко вытащила из нее расческу и зеркальце.

Я очень люблю, когда я вижу Уварову с Цыбиной, а они меня — будто бы нет. Люблю вслушиваться в их разговоры. Больше всего девушкам нравится обсуждать отношения между мужчиной и женщиной, обмениваться кулинарными рецептами и делиться советами по хозяйству. Слушая их, любое существо, принадлежащее к женскому полу, невольно отвлечется от всего остального. Это тоже самое, что полистать глянцевый журнал.

— А ты масло добавляешь? Немножко.

— Блин, а эта волосатая сука Толпыгина влепила мне

трояк!

Из-за двери показалась густая черная шевелюра волосатой суки. Толпыгина — напарница Ревы. Начинающий педагог. Над ее верхней губой — достаточно яркие черные волоски. И брови на переносице срастаются. Прищурившись, Толпыгина сказала:

— Волосатая сука все слышала.

Регина схватилась за виски, уронив при этом косметичку.

— Ой-йоой!..

— Ну, — сказала я, — и что ты теперь будешь делать?

— А вы с Власовым, когда вас презирают, обычно что делаете?

— Лично я — ничего, мирюсь. А Власов — старается, чтоб его полюбили.

— Это как это?

— Очень просто. У него отличное чувство юмора. Он им и пользуется. Обычно за юмор любят. Это так же эффективно, как и красивые глаза.

Забыла сказать, что, как только появился волосатый фрагмент Толпыгиной, Уваровой уже и близко не было, она со скоростью пули неслась вниз по лестнице. Поэтому у Толпыгиной, конечно, создалось впечатление, что именно я была Регининой собеседницей.

— Давай, — сказала Регина, — попробуем как-нибудь ее задобрить.

— Ага, купи ей бритву или, там, депилятор.

— Форель, хватит шутить. У нас с тобой серьезные проблемы.

— А я тут при чем?!

Но я оказалась при том, и Толпыгина меня возненавидела. Впрочем, Регину она невзлюбила еще больше. Эти обстоятельства нас почти сблизили. Мы обе сидели на отработках до половины десятого. Поскольку эти занятия не входили в учебный план, я не особо напрягалась.

— Форель, — сказала мне Наталья Викторовна (волосатая сука), — как чередуются пептиды в названной аминокислоте?

— Так, как я нарисовала.

— Неправильно.

— Пока вы не видели, я срисовывала с учебника.

— Молодец. Ты срисовала не с той страницы. Видишь, Бог тебя наказал. А почему в крем от морщин добавляют липосомы?

— Спросите у Сысоевой. Она сильна в косметологии.

— Да, сильна она давать советы. Иди, начерти мне формулу витамина В12.

На первый взгляд — какая-то странная месть. Зачем свободному взрослому человеку тратить свое время на то, чтобы преподавать? Ответ прост. Толпыгина получала за внеклассные занятия прибавку к зарплате, но в силу того, что она была вредной, никто из студентов заниматься не шел. Волосатая жила беднее церковной мыши, и ей приходилось идти на любую подработку. Кроме того, она пользовалась случаем, чтобы выбить из меня и Регины взятку. Взятка могла означать прекращение наших вечерних встреч хотя бы до следующего семестра. Однако ни у меня, ни у Цыбиной денег не было. С утра она «валила» нас на занятиях, а вечером мы ходили якобы исправлять свои промахи. Однажды я потребовала проверенный тестовый бланк, чтобы удостовериться в своих «ошибках». Наталья Викторовна очень разозлилась и даже придавила случайно подвернувшемуся Мункоеву ногу своим квадратным каблуком.

Это продолжалось долго. Самой волосатой наше с Региной общество стало надоедать.

Екатерина Евгеньевна Рева оставалась в институте допоздна. Она под разными предлогами дежурила в деканате. Назначила себя куратором нашего потока. Помогала лаборантам. Дома ее никто не ждал, а в стенах альма-матер у нее было какое-никакое общество. Рева никогда не торопилась домой с работы. Волосатая сука Толпыгина решила этим воспользоваться. Она договорилась с Ревой, чтобы та помогала ей вести внеклассные занятия. С каждым днем Толпыгина уходила все раньше и раньше. В результате картина выглядела так: вечеров мы с Региной садились, открывали тетради, получали от Толпыгиной задание и начинали над ним работать. В это время приходила Екатерина Евгеньевна, а Толпыгина убегала в преподавательскую. Таким образом, волосатая сука через полчаса исчезала в неизвестном направлении получая шестьсот рублей за выполненную Ревой работу. Рева, ради приличия, бросала что-то вроде:

— Ну где же она, куда подевалась? — А потом вспоминала: — Ой, у Натальи Викторовны ребеночек заболел…

И сидела с нами до ночного посинения.

Я была наказана несправедливо и поэтому решила больше не посещать дневные, официальные занятия по биохимии. Они всегда начинались в половине девятого, и вставать так рано мне совсем не хотелось. У живущей неподалеку от университета Ревы была возможность передохнуть дома, поспать между двумя и шестью, поэтому Екатерина Евгеньевна бралась за уроки с энтузиазмом. Встречались мы поздно, в полупустом университете. Это было очень нудно.

В понедельник возле деканата появилось объявление:

«Диспансеризация для первого и второго потока. Всем явиться в тридцать третью поликлинику в двенадцать ноль-ноль. Кто не явится, того отчислим».

Мы с Власовым все прогуляли. Я — потому что занималась вечером, Власов, как оказалось позже, — из-за романтического свидания. В поликлинику мы вдвоем пришли где-то после трех. Сели на лавочки, обшитые коричневой клеенкой. Нас окружали мрачные пенсионеры. На Вове были рваные джинсы и спортивная куртка. Ботинки — модные, потертые. Я бы назвала его стиль «потасканным». Одна бабушка достала яблоко, полбатона черного хлеба и протянула их Власову:

— Не стесняйтесь, берите. И не смейте возражать.

Власов поблагодарил бабулю, громко хрустнул яблоком, сполз корпусом вниз и уставился в потолок.

Вернувшись на место, старушка шепнула своей подруге:

— Беспризорники.

Через три четверти часа меня вызвали.

Я села на стул, достала бланк. Врач спросил:

— Почему у вас листок такой мятый?

— Мне такой в регистратуре дали.

— И что теперь? Нельзя было его расправить?

— Чем?! Я с собой утюг обычно не ношу.

— А вот смотри: написано — температура — тридцать шесть… и? Дальше непонятно. Пойди померь температуру и возвращайся.

— У меня температура — в норме. Клянусь!

— Так… А тут фамилию неясно написали. Иди, — сказал врач, — принеси другой листок, и я тебя проверю.

— Слушайте, я отсидела в очереди минут сорок. Можно как-нибудь обойтись вот этим?

— Я так не могу работать! Что за отношение?! Почему я должен копаться в твоих листочках? Принеси новый. И хватит спорить. Спорит она…

— За мной — еще пятнадцать старушек. В таком раскладе я тут до вечера проторчу.

— Ничего не хочу слышать. Я сказал, ты — сделала.

— Доктор, я вас прошу.

— Никаких. Меняй листок.

— Доктор, ну пожалуйста. Я тоже — доктор. Почти. Поймите меня как коллегу…

— Хрен с тобой. На желудок жалуешься?

Маленькое отступление. Вот идет обычная беседа между врачом и пациентом. Как бы ничего такого, да? Ничего из ряда вон выходящего. Будничный разговор. Кто недавно, допустим, простужался, наверняка вспомнит аналогичную ситуацию. Там — не проставлено, тут — не помечено, идите туда-то, берите то-то. Как будто доктору жизненно необходимо прицепиться к какой-нибудь мелочи. Не послал больного в другой кабинет — считай не выполнил свой медицинский долг. Нормальный врач начинает работать только тогда, когда больной умоляет. Это, что называется, must do[8]. Иначе врачом даже зваться стыдно… Продолжим.

— Нет. Не жалуюсь, — ответила я.

— Видишь хорошо?

— Да, но вы же — хирург.

— Тихо. Когда в последний раз была у лора?

— Не помню. Не было такой необходимости…

Доктору вдруг позвонили. Он встал, подошел к телефону советского образца цвета новорожденного младенца. Я услышала:

— Да не, я домой. Что? Пускай завтра приходит. Какой экстренный? При экстренных случаях едут в больницу. Грыжа? Ладно, я Вальке позвоню. Ну все, все. У меня больная. — Он положил трубку, вернулся за стол.

— Вот что скажи мне. Ты на физкультуру ходишь?

— Ну да.

— Нравится?

— Я бы, конечно, так не сказала.

— До тебя трое приходили. Просили, чтобы я им нарисовал «эл-фэ-ка»[9]. Хочешь, сделаю тебя инвалидом? — Он усмехнулся. — В переносном смысле?

— Давайте. Класс.

— Заключение из районной поликлиники и три тысячи рублей.

— Нет, — говорю, — я бесплатно хочу стать инвалидом.

— Тогда я тебе могу предложить разве что выброситься с балкона.

— Это чревато. Да ладно, меня это уже не беспокоит. Здоровой похожу.

— А почему глаза такие красные?

— Вам, доктор, виднее.

В других кабинетах была примерно та же картина. Два раза мне перепроверяли температуру и три раза подпали в другие кабинеты, в новую очередь. Гребаный листок мне переписывали раза четыре. Обязательно забывали поставить штамп, прописать фамилию или пометить пол. Приходишь к врачу, а он как бы не понимает — мальчик ты или девочка. Я не сильно сопротивлялась. Периодически наталкивалась в коридоре на Власова, которого тоже гоняли по разным местам. Вспомнила еще, что невролог хорошенько стукнула меня по колену. Я даже вскрикнула: «А!» А седая врачиха мне в ответ: «Ты что так разоралась?!»

Если честно признаться, все-таки для меня это было ново. С тех пор как я поступила в институт, я на всякий случай не пользовалась отечественными медуслугами. Поэтому и позабыла эту беготню в госучрежденческом стиле.

В конце была самая длинная очередь в мире. Когда она наконец осталась позади, я ощутила не победу — триумф. Действительно, я превзошла саму себя. Ни разу не выругалась на этот беспредел. Ни разу не возмутилась. Спокойно дождалась. Но под конец характер меня все-таки подвел. Главврач забрала лист бумаги, а затем сказала:

— А почему у тебя рожа такая нахальная? Почему сидишь, улыбаешься?

Я ответила:

— Извините, у меня такое лицо. Это наследственное.

Женщина фыркнула:

А почему у тебя синие колготки? Какая нынче мода! Стиль, что называется, «я у мамы дурочка»…

И тут со мной что-то произошло. Язык сам собой развязался. Честное слово — оно само. Я так не планировала.

— Слушайте, тетенька, вам не стыдно, а? Я — будущий врач. Зачем вы мне такой урок преподносите? Вдруг я окончу учебу и тоже так буду с больными разговаривать? Возьму и скажу: что у вас за колготки? Нет, вы вообще слышите, что сами говорите? При чем тут колготки? Я вам что в жизни плохого сделала?!

Терапевт округлила глаза:

— Не буду тебе бумаги подписывать. Хоть тресни.

Я ей сразу не понравилась.

— Ну и не подписывайте. Идите в задницу.

Она заорала мне вслед:

— Что-о?!

В общем, ровно четыре часа пятьдесят две минуты — насмарку. Надо же было в конце так взорваться…

Я шла и думала: действительно, а что я так? В памяти промелькнула череда воспоминаний с практики. Как мои дорогие однокурснички делали все, чтобы продемонстрировать свою власть над пациентами. Пугали болезненными манипуляциями, шутили насчет диагнозов, просто хамили, обращались к больным исключительно на «ты». Я вдруг поняла, как чувствует себя пациент. И меня это разозлило. Зря я, конечно, повела себя так дико. Но все теперь, жалеть можно долго, но извиняться — уже поздно.

У выхода меня догнал Власов.

— Пошли.

Впереди над широкой автодорогой поднимались облака пыли. Мы шли мимо бесчисленных ремонтных мастерских и средних размеров фабрик. Аппетитно краснели вывески: «Шаурма, чебурек». Мы смотрели под ноги, и тут вдруг я услышала:

— Мне Сашка нравится.

— Какая, — спросила я, — Морозова?

— Да. Но она встречается с Игнатьевым.

— Ну да. Сильно нравится?

— Очень. Я в нее влюбился.

— Это твоя тайна?

— Нет. Забудь. Я вчера встретился с девчонкой из Интернета. Мы переписывались недели две, а потом она забила мне встречу. Прихожу в указанное место, оглядываюсь. Справа и слева — цветочные палатки. А денег у меня разве что на два пломбира. — Да ладно, для нас главное — внимание.

— Неправда.

— Продолжай…

— Ну, ничего такая девчонка. Блонди. В коротенькой юбочке. Из-под юбочки чулочки торчат. Берет меня за локоть, пойдем, говорит, к тебе.

— Решительно!

— Ну, мы, короче, пошли. Я открываю дверь, шмыгаю в комнату мимо родителей…

— Погоди, ты же снимал.

— Да. Но меня уволили. Родители у меня неплохие, филологи. С ними жить можно.

— А девочка учится? Работает?

— Не то и не то. Она оказалась замужней.

— О господи!

— Остались мы наедине. Слышно только, как отец в кухне диссертацию пишет. Эта Оля садится ко мне на кровать, включает ночник, смотрит на меня так по-бл…дски… мол, действуй, пацан, все готово, обед стынет, мы только тебя ждем.

— Ну, я все поняла. Дальше можешь без деталей.

— Нет, ты ничего не поняла. Я беру, значит, залезаю на стул, достаю шахматы — они у меня на шкафу пылятся. Говорю: давай-ка партеечку? Она на меня смотрит так олень и говорит: ты, Власов, мудила. К тебе женщина в гости пришла, а ты ей шахматы суешь. Действуй, говорит, стартуй. Я, говорит, уже готова.

— Такого не бывает! Тебе повезло…

— Какое «повезло»! Я иду на кухню, мне папаша подмигивает, я беру чайник, заварку, печеньки там всякие… Короче, не могу я так. Только по любви. И вообще, Форель, — он отвернулся в сторону дороги, как будто не со мной разговаривает, — я — девственник.

— Ты что, — спросила я, — Морозову ждешь?

— Не смейся ты. Да, я все прекрасно понимаю. Главный раздолбай пятнадцатой группы, первый по части выпивки, командир по зеленой дури, и девственник. Да я жду Морозову.

Кажется, я прослезилась. Может, это пыль попала в глаза, но Власов меня безумно растрогал. Ну ведь трогательно, правда? Ему двадцать два, он ждет Морозову. А Морозову ждут короткие визиты в исправительную колонию с малышом на руках. Или наоборот, если подвернется удача — кирпичный коттедж в Подмосковье, долгожданный восторг от шума тяжелых колес джипа под окном и пожилая домработница. История Власова стара как мир. Хороший парень влюбляется в плохую девчонку…

— Ну и правильно, — сказала я, — нечего тратить жизнь на тех, кто тебе не нужен. Но вот насчет твоего будущего с Морозовой я как-то не уверена.

— Я тоже не уверен. Я даже знаю, что ничего у нас не выйдет. Но я ее уже третий год люблю безответно. Люблю, и все тут.

Мы замолчали.

Возле метро разлетались синие голуби. Со скоростью гоночного автомобиля проносились занятые дворники в оранжевой форме. Из перехода вылезали люди в черном и в сером с усталыми лицами. Власов остановился возле палатки.

— Кофе будешь?

— Давай.

Усевшись на парапет, мы пили кофе и смотрели на дымящиеся трубы вдалеке. Власов явно размышлял, не сболтнул ли чего лишнего.

— Ничего, я никому не скажу.

— Да говори, какая разница. Знаешь, что меня бесит? Меня бесит, что мы всей группой ни разу вместе не пили.

— С кем ты будешь пить? С Коротковым или, может быть, с Уваровой?

— Да, — говорит он, — с ними не выпьешь.

— Хочешь, выпьем вдвоем? У меня тоже не все в жизни гладко.

— Давай. А где?

— Во-он там, смотри, вобла из папье-маше висит. Двинули.

Мы сели за дубовый стол. В углу два милиционера разглагольствовали о чем-то загадочном и непонятном, геометрическом:

— Я говорю тебе, Саня, тут у нас параллели… параллели… параллелепипед получается. Понимаешь, параллель… Ну бля! А ты все — ромб да ромб…

Подошла официантка, чем-то похожая на обсуждаемую раннее Морозову. Из прически у нее торчала авторучка.

— Ну.

— Два светлых и картошку с кетчупом, — сказал Власов. — И еще… Даш, ты водку будешь?

Я кивнула.

— Грамм триста. Потом еще возьмем.

— Ого!

— Да, повод есть.

Мы выпили. Раздражение и тревога стали постепенно уходить. Ноги и руки расслабились, в груди росли и ширились доброта и понимание. Мир стал медленно обретать гармонию. Вобла из папье-маше ритмично билась под ветром о деревянную стену. Этот стук усыплял. Я почувствовала, что улыбаюсь, не разжимая губ. Вова смотрел на меня и ждал, когда можно будет заговорить. Снаружи пошел мелкий дождь, потом вдруг грянуло и вспыхнуло. И тут я поняла, насколько мнимо и иллюзорно мое состояние. Оно навязано этой холодной мутной жидкостью — самым элементарным веществом, блокирующим разум от болевых сигналов. Изнутри поднялась дрожь. Такая возникает, когда вы чем-то брезгуете и что-то кажется вам непомерно отвратительным. Я стиснула зубы.

— Холодно?

— Да, немного. Давай попросим закрыть форточку…

— Я, — бормотал пьяный Вова, слегка пошатываясь на стуле, — хочу, мать его, любви.

— А я, — поспешно, чтобы не забыть последнюю мысль, ответила я, — хочу другой жизни…

Я выдала ему все. Как я верила в помощь, как после армии захотела стать врачом, как боялась, что не смогу помогать людям. И пусть это звучит глупо, но я действительно так думала и чувствовала. От меня требовали цинизма, трясли меня — ну пожалуйста, стань злей, оставь идиотизм, ты же выросла! А я до сих пор верю, что глаза меня обманывают. Стараюсь в это верить. Ну подумаешь, видела я кровь, коварство, злобу, боль — специально причиненную, просто так, чтобы посмеяться… Все это мне померещилось. Привиделось. Вот в таком, в точно таком же пьяном, угаре. На самом деле никто не смотрел в лицо умирающим, ожидая, когда из тела выпорхнет душа. Никто не швырял в лицо пациенту страшные слова правды и неправды, чтобы посмотреть, как тот страдает, и так смешно, бесконечно смешно боится за свою жизнь, мечется… На самом деле я смогу все исправить и стану частью этой машины, но буду совсем другой, спасу, вылечу, смогу, смогу, смогу…

Власов ни слова не понял из моей патетической речи. Он долго смотрел на меня как на космического пришельца. И правда, что это я? Зачем? Существует глубокая пропасть между событием и выводом. Событие проносится молниеносно, за долю секунды, пять минут назад его не было, а через двадцать минут оно уже в прошлом… Улыбка Никитиной, ждущей, когда погибнет щенок… Но зачем я это поднимаю, ковыряюсь в грязи и делаю выводы, почему я такая глупая?! Почему рефлексирую, как будто что-то можно изменить? Да не было ж ничего. Я останусь, нет, я уйду, нет, я промолчу, но ведь это — преступление, — да я вообще никогда не была такой социально-озабоченной, мне все по барабану, особенно — врачи, медицина в этой стране, я сама никому плохого не делала, я сама — ни в чем не виновата, но я все могу исправить, могу, могу, буду…

— Даша, — говорит Власов, — поехали домой. Ты перебрала.

Я очнулась уже на кровати, возле Алекса, моего тогдашнего бойфренда. Апекс работал художником-оформителем. Он наградил меня гневным взглядом, поднял мою руку вверх и отпустил. Ладонь хлопнула по упругому матрасу. Потом он встал и, ничего не сказав, двинул на кухню.

Я сидела за партой и пыталась нарисовать очередную формулу. Волосатая вошла в кабинет, опоздав минут на двадцать, села за преподавательский стол и открыла русско-французский словарь. Над ее верхней губой презрительно чернела причина моих вечерних мучений. Я решила рискнуть. Раньше — помогало.

— Вы что, французский знаете?

— Форель, не мешай.

— Ой, а как будет «Я люблю биохимию» на французском?

— Отвали.

— Ладно, ладно. Я так, интересуюсь…

— Форель, — сказала Толпыгина, — тебе не кажется, что с хамством пора кончать? Мало того что ты пыталась оскорбить преподавателя, так ты еще и мешаешь Цыбиной сосредоточиться.

Регина кивнула.

— Извини, — говорю, — Регин, что я тебе мешаю сосредоточиться.

— Ты мне не мешаешь. Просто ей надо постоянно кивать, — шепнула та.

— Спасибо, учту.

В общем, мне все надоело. Закрыв учебник, я встала.

— Наталья Викторовна, простите, что я вас обидела. Не стоило мне (мне, да?) вас так называть.

— Вы меня ничем не обидели. Вы саму себя только обижаете. Особенно это касается предстоящего экзамена. Там обиды будут только у вас.

— Нет, — сказала я, — обидела. Я же вижу…

— Даша, ты же самая настоящая стерва!

— А вы тогда кто? Так, мизантроп?

У Регины резко оттопырилась нижняя губа.

— Наталья Викторовна, я все сделала. Можно я пойду?

— Иди, Региночка, иди. А Форель — останется.

— Нет-нет, — сказала я, — я тоже, пожалуй, двину.

— Ты останешься тут, — зашипела Толпыгина, — до самой ночи!

— Ну и как это вы меня остановите?

— А вот так! — сказала Толпыгина, выхватила у меня сумку и куда-то ее унесла.

— Вам не стыдно? — спросила я. — Вы еще давайте пальцы мне указкой побейте.

— Над животными издеваться запрещено.

Диалог начал обретать базарно-рыночную форму.

— Слушай сюда, — сказала волосатая, — я пошла домой, а твою сумку заперла в преподавательской. Пока Екатерина Евгеньевна не придет, будешь сидеть здесь…

Поздним вечером в медицинском институте вообще происходит много всего интересного. Мертвецы выныривают из формалиновой ямы и водят хороводы вокруг хирургического стола. Души умерших лягушек, щенков и лабораторных мышей поднимаются из свежих захоронений в мусорном баке и разлетаются по лекционным залам. Проснувшиеся скелеты приглашают на танец своих коллег — муляжей. А потом в аудиториях воцарится тьма, учебники попадают на пол, раздастся дикий свист, и даже в коридоре замигает свет. Ветхие трубы застонут, когда по ним побегут разные холодные эфемерные сущности… Из соседней аудитории выскочит взлохмаченный Власов. Он заметит меня в коридоре, попытается что-то сказать, а потом полубегом унесется к выходу. Вслед за ним спокойным, вальяжным шагом в коридор ступит Рева. И вот тогда я проникну в комнату, схвачу свою сумку и уйду, а на город густым чернильным слоем ляжет таинственная ночь.

* * *

А потом я пошла в деканат и попросилась заниматься биохимией с другой группой. Меня спросили о причине, я сказала — конфликт с преподавательницей. Юрченко помогла мне переоформить бумаги, и я попала в группу к сорокапятилетнему Игорю Леонидовичу Самонову. Он меня сразу поразил:

— А вы, наверное, киноактриса.

— Что?

— Киноактриса, говорю. Вы похожи.

— Спасибо.

— Садитесь.

У Самсонова я начала делать успехи. Он был со мной подозрительно мил. Биохимия шла хорошо. У меня оставались «задолженности» за весь предыдущий семестр, и я сдавала их ему после занятий. Объяснять, почему я якобы отсутствовала три месяца, мне не хотелось. Самсонов говорил:

— Зачем вы пошли в медицину, Форель? Шли бы на какую-нибудь женственную работу. Предположим, журналистом.

Однажды я осталась на отработках одна. Я была очень простужена и часто чихала. Усевшись возле батареи, я начала решать тест. Это был последний тест перед получением зачета. И тут Игорь Леонидович вдруг ухмыльнулся. Надо сказать, ухмылка вышла отвратительной. Я обратила внимание, что у него на груди желтел гигантский крест. Он спросил:

— А почему у вас такая прическа странная?

— Извините, постараюсь найти себе гетеросексуального парикмахера.

— А ты мне нравишься. Люблю строптивых.

— Ясно.

Он подошел ко мне, обнял за плечи.

— Пересаживайтесь. Вы болеете, а здесь из окна дует.

Я вскочила, пересела и попыталась вернуться к тесту.

Не тут-то было.

— А я слышал, что вы занимались живописью. Это правда?

— Да, правда. Это было уже давно.

Самсонов подумал немного и сказал:

— Знаешь что, я вижу, тебе трудно. Вот нарисуй меня. Нарисуешь хорошо — поставлю зачет.

— А где, в тетради?

— Нет. Давай прямо тут, на доске.

Я встала и взяла мел. Самсонов выпрямился.

— Как мне сесть?

— Как вам удобно.

— Я тогда встану.

Он подошел ко мне почти вплотную.

— Мне так не видно. Отойдите, пожалуйста.

Но Самсонов подошел еще ближе. Я резко отвернулась и начала рисовать по памяти. Быстро набросала общий контур, складки на рубашке, линию роста волос. Самсонов просиял.

— Я немного расстегну рубашку, чтобы было видно грудь — и с этими словами он начал копошиться с пуговицами. Когда я развернулась к нему, у него был уже полностью голый торс.

— Вы что, с ума сошли?!

Самсонов взял меня за локоть.

— Ну, Дашенька, вы же все понимаете…

…Но я-то думала. Я-то надеялась. Я, можно сказать, лелеяла в себе самообман… оказавшись в хаосе, я пыталась поверить, что вокруг — какая-то альтернативная реальность. И все, что происходит, случается где-то мимо. Мимо меня и моей совести. Главное — чтоб не затронуло какую-то хрупкую штуку там внутри. Пусть себе творится это безобразие — это же кино, картинка, иллюзия… И сделать ничего нельзя, так что остается только сидеть, отдыхать, получать удовольствие. Жаловаться? Щаззз. Пожаловалась у нас одна. И сразу вернулась в Чувашию.

Я резко вырвалась, схватила сумку и выбежала из кабинета. Господи, где я оказалась? Ну где?!

* * *

Власов отчетливо почувствовал на своем животе желейную ногу. Стук стрелок будильника начал набирать обороты, словно полчаса назад часы стояли, а теперь внезапно заработали. Тишина начала звенеть.

Из бельевого полумрака выплыло нечто: витиеватая роза, текстильная складка, неравномерный ком одеяла. Потом Власов ощутил прохладу сумеречной комнаты, Разглядел дрожащие листья алоэ, опавший засушенный листок, плотно набитый книгами стеллаж…

За окном была видна мигающая одинокая вывеска продовольственного универмага. Красный ромб замирал, а потом вспыхивал бледно-розовой полоской. Напротив тревожно вздувалась недавно выстиранная простыня, ярко-оранжевая в свете нескольких уличных фонарей. Обрывки пьяных разговоров доносились откуда-то от цветочной палатки. Какие-то шорохи, шаги…

— Бедный, а ведь и деться тебе некуда…

Рева обрушила на Вову свои запоздалые материнские чувства крупным, влажным и лишним поцелуем. Последний раз его спасают. Последний раз. Прощай, стремительно взлетевшая мечта. До свидания, призрачно звеневшая амбиция. Привет тебе, несвобода выбора и мнимая безопасность. Прочность чужих плеч и хрупкий пазл женственных противоречий. В его голове вдруг всплыла одна тривиальная библейская цитата: «Око за око, зуб за зуб».

Пропед[10]

Шел сильный косой ливень. Громадные капли падали в лужи и рикошетили аккурат на края штанов, порой даже долетая до колен. Я торопилась в одиннадцатую городскую больницу и по дороге увидела бегущего Игоря Мункоева. На голове у него был пакет с полуголой женщиной.

— Эй, — крикнула я, — подожди меня!

Он резко затормозил, встал у остановки. Пакет торжественно вздыбился.

— Ну что, учила?

— Пальпацию?

— Ну.

— Немного. Помнишь, как? Сначала нижний легочный край, потом — верхушка.

— Точняк. А сегодня нас к больным поведут.

— Да ты что!

— Серьезно. Выдадут небось какую-нибудь диабетную бабульку в волдырях. Готовься.

— Бабульки, — говорю, — это еще не самое страшное. Страшна Ольга Геннадиевна. Особенно в гневе.

— Это кто такая?

Наша новая преподавательница. Мне чуваки с пятого курса сказали, что с ней все жестко. Она, говорят, только родила, у нее еще идет такая, знаешь, злобность материнства.

— Окей, учту. Спасибо, что предупредила.

Мы вошли в здание. Фойе украшал гигантских размеров фонтан, облепленный бутафорскими булыжниками. Внутри суетились рыжие карпы какой-то редкой азиатской породы. Мимо них проплывали две безмятежные морские черепахи, похожие на большие комки водорослей.

Игорь посмотрел в воду и отметил:

— Они красивые. Но кусаются.

Затем он аккуратно развязал шнурки, опомнился, снял с головы пакет и поместил в него мокрые туфли. Мы накинули халаты и поспешили на второй этаж.

Занятия еще не начались. Наши сидели в больничной «гостиной», возле телевизора. Мимо таскались пациенты со штативами капельниц. Они поглядывали на нас со смятенным опасением. Короткое листал учебник, а остальные пялились в экран. Там показывали рекламу лапши быстрого приготовления.

— В эти коробочки одну химию суют, — сказала Уварова.

— Совать-то суют, а при пациентах я бы спрятала баночку колы куда-нибудь подальше.

Разумеется, эта реплика была адресована мне. Я убрала свой напиток в рюкзак.

— Действительно. Кать, ты права. Надо всех предупредить — пока тут ходят больные, нельзя бегать в курилку. Мы — доктора, должны олицетворять здоровый образ жизни.

Морозова обратилась к Лене:

— Слыхала? Курить нельзя. — Она закинула ногу на соседнее кресло, развернулась. — А что, по-вашему, можно?

— Девочки, — вмешалась Катя, — нам необходимо показать пациентам, что доктора следят за своим здоровьем. Мы что, сапожники без сапог?

— Лаврентьева, замолкни, — грозно буркнула Воронцова. Катя мигом вернулась к просмотру рекламы.

Вдруг явилась Геннадиевна.

— Та-ак, вы что тут расселись? А ну быстро в холл!

Это была молодая ухоженная женщина. Ее прическа состояла из натуральных завитков русого цвета с зеленоватым отливом. Кожа тоже была оливковой — как после томительных часов в солярии. Пухлые губы (о натуральности которых долго спорили Цыбина с Уваровой) косметически мерцали. Собственно, именно поэтому ее и прозвали Жабой.

Во время первого урока мне кто-то позвонил. Я подняла руку, чтобы отпроситься.

— Иди.

Через двадцать минут позвонил мой тогдашний Алекс, решив, что еще не успел высказать все, что обо мне думает. Накануне мы поругались, потому что он нарисовал на кухонных обоях гигантского краба.

— Можно выйти?

— Куда?

— Это… в туалет.

Жаба подмигнула:

— Ты — это самое?

— Что?

— Кого-то ждешь?

— В каком смысле?

— Ждешь пополнения?

Короче, Жаба была не злой. Она оказалась глупой. Я думаю, это — гормональное. После беременности такое частенько случается.

Занимались мы прямо в холле, напротив большого фонтана, потому что нам было негде больше разместиться. Жаба всегда немного опаздывала, появлялась через тридцать минут после начала занятий, благоухая хорошими духами и детским кремом. На шее у нее висел «роллс-ройс» среди стетоскопов — прозрачный новомодный «Литманн». Эта компания выпускает самые дорогие инструменты для медицинского прослушивания. Один из их стетоскопов даже можно подключить к компьютеру. Наши говорят — стетоскоп вместо тебя Может поставить диагноз…

Сначала занимались мы так: Жаба приносила магнитофон с записью легочных шумов. Именно эти звуки мы должны услышать у больных. Мы внимательно вслушивались в каждый скрип и хрип, потом отвечали: что за патология или какую именно точку мы сейчас прослушали. Затем занялись пальпацией и простукиванием. Тут у меня была одна беда — я четко знала, какое должно быть чередование движений пальцев, но всегда путала правую и левую стороны на живом человеке. Подхожу, например, к одному добровольцу из наших и пытаюсь слева найти у него печень. Жаба не скрывала своего раздражения:

— Форель, это же ошибка на уровне… на уровне… на уровне идиотии!

Потом мы стали ходить к больным. Те, конечно, бывали приятно удивлены, когда в их крохотной палате вдруг оказывалось человек пятнадцать студентов. Некоторые сразу натягивали на себя одеяло и притворялись, что их здесь нет. Однажды я спросила у Жабы:

— А вы их предупреждаете, что мы явимся?

Жаба ответила:

— Да какая разница? Им все и так ясно. Вы же приходите как обычные доктора…

Она частенько делала нам выговоры. Жвачку — выплюнуть, ботинки — почистить, халат — погладить. Особенно доставалось Саяне.

— Этот твой бирюзовый маникюр — как вообще понять? Ты что, не видишь, что больные пугаются?

Как будто бы ее накладные ногти и ресницы больных, наоборот, располагают к себе и внушают доверие!

Студентка смотрела на нее исподлобья и прятала руки.

Стоило Саяне появиться, и Жаба немедленно на нее набрасывалась:

— Иди пригладь волосы.

— Зашнуруй кроссовки.

— Убери эту цепочку в портфель.

— Сотри с лица, наконец, эту дебильную улыбку!

Кстати говоря, Саяна под конец прервала это череду неоправданных придирок, придумав гениальную вещь. Сама она принадлежала к одному из северных народов. Родилась в Якутии, причем бабушка у нее была из Узбекистана, а тетя — из Улан-Удэ. Внешне Саяна больше всего походила на эскимоску, особенно когда зимой натягивала свой меховой капюшон. У нее была крупная симпатичная мордашка, небольшой рост, усеянная веснушками переносица. Преподаватели ее недолюбливали. Все-таки Саяна была творческим человеком, очень необычным как внешне, так и внутренне. Таскалась с папкой для рисования огромных размеров, из ее карманов торчали какие-то странные длинные ленточки… Непохожесть на общую массу вообще отпугивала наших ханжей.

Рубильников возмущался:

— Ты напоминаешь ходячую катастрофу…

Полянский замечал:

— Саяна у нас — типичный пгимег тгудного подгостка.

У Толпыгиной сердито топорщились усы, и она выкрикивала:

— Девочка! Тебе только оленей в таком виде гонять!

Сама Саяна проживала в студенческом общежитии.

Я часто гостила в ее комнате. Однажды с севера прибыла Саянина мама; у нее из-под мышки торчала огромных размеров рыба, завернутая в газетку. Оказалось — это какая-то редкая рыба, деликатес. Она предназначалась Лаптеву, который уже второй год грозился выкинуть Саяну по обвинению в… колдовстве.

Увидев родительницу, я сразу поняла: это потомственное. Мама Саяны была этническим музыкантом. Точно такие же цветные ленточки торчали и из ее карманов. Не говоря уже про фиолетовую прическу и ярко-зеленые ногти. Мать с дочкой очень мило вели себя со мной, да и просто были людьми добрыми. До сих пор мы с Саяной дружим. Тем более что она уже давным-давно покончила с медицинским и сейчас одной ногой в Нью-Йорке, а другой — в Берлине. Если на то пошло Саяна вообще не собиралась врачевать. Просто для жителей ее маленького якутского городка единственный шанс на нормальное будущее давала студенческая целевая программа.

И вот однажды на коллоквиуме Жаба сказала ей:

Ты что такая вся разноцветная? Пока не приведешь себя в порядок, ответ твой не приму.

Накануне Саяна все тщательно выучила, и ей совсем не хотелось тащиться на пересдачу. К тому же ясно, что к внешнему виду придираются только тогда, когда хотят, но не могут придраться к знаниям. Мне кажется — это такой предлог, возможность выразить то, что вслух сказать неприлично: «Не нравишься ты мне. Почему? Да просто так».

В общем, Саяна отвернулась и начала что-то нашептывать по-якутски, энергично вычерчивая в тетради какие-то странные круги. Дочертив, Саяна подняла гелевую ручку и со словами: «Пепел к пеплу», — резко вонзила ее в тетрадь.

Ой! Дурно мне что-то, — сказала Жаба и, схватившись за горло, закашлялась, а потом вдруг выбежала вон.

Я наклонилась к однокурснице.

— Ты что с ней сделала?

— С ней? Абсолютно ничего. Однажды Бабин назвал меня «тупой чукчей». Я не знала, как реагировать. И вдруг пришла в голову мысль. Говорю ему: «А между прочим, Олег Александрович, я бы так не шутила. У меня бабушка была шаманкой. И мать — шаманка. И я, кстати говоря, тоже…»

— А он что?

— Рот открыл — думала, сейчас скажет что-то умное. Но на самом деле он жутко перепугался. В результате и пошла про меня, как говорится, молва… теперь все очень просто. Когда они ведут себя по-хамски, достаточно отвернуться и начать что-то шептать. Лично я нашептываю рецепт блинов с повидлом. Потом говорю: «Пепел к пеплу», — и все. Как видишь — работает безотказно.

Больным Саяна нравилась. Она умела долго выслушивать пациента, трепетно сжимая в своих маленьких ручках старческую морщинистую ладонь. Иногда она рисовала пациентам разные картинки. Кто-то просил у нее: — Нарисуй мне лес. Я тут лежу уже месяц, соскучился… И Саяна рисовала еловую рощу, посреди которой на пне сидит пациент, смотрит на небо и курит.

Тем не менее наше появление вызывало у большинства больных тревогу. Жаба, как человек развеселый, затевала с нами такую игру: мы толпимся возле одной определенной палаты, Ольга Геннадиевна быстро открывает дверь. Внутри — больной. Он может в это время, допустим, надевать штаны. Или делать зарядку. Или просто лежать. Или, в конце концов, справлять нужду в горшок. Как только пациент поворачивается с вопросительным звуком «а?», Жаба дверь закрывает. И прямо тут же, не отходя далеко, спрашивает:

— Ну-с, кто мне скажет, что это за патология? Тому, кто быстро сообразит, сразу ставлю пять!

Еще она могла войти, к примеру, в палату, поднять какого-нибудь пациента и спросить:

— Что мы видим на этом лице, обезображенном болезнью? Ну, кто хочет сказать?

Слава богу, до некоторых больных не сразу доходило, что вообще происходит. Действия Жабы были настолько абсурдны, что многие попросту сразу их забывали. Думали — может, приснилось в температурном бреду. Или явилось под воздействием препаратов…

Как-то раз Жаба привела нас в палату к очень дряблому старику. У дедушки был серьезный артрит. Стояло лето, внутри было жарко и влажно, и он лежал на кровати в женской ночной сорочке, оголяющей стопы ног и колени.

Жаба сказала:

— Ребята, внимательно смотрим на ноги и считаем «кругляшки». («Кругляшками» она называла артритные образования на суставах.) Все хором: раз, два, три… десять, двенадцать…

Что при этом видел старичок? Четырнадцать человек хором выкрикивают какие-то цифры. Дед говорит:

— Я погляжу, Ольга Геннадиевна, вы их строите на первый-второй…

В общем, наша горе Мэри-Поппинс была на высоте. Видать, даже в своих самых ярких фантазиях она не могла представить себя по ту сторону, на койке, в клиническом отделении…

Мы не успевали привязаться к больным. Многих быстро выписывали или переселяли в другое отделение. Но больница была хорошая. Дорогая. Чтобы туда попасть, надо было иметь либо деньги, либо связи. Первый вариант мог превратить тебя в вечного больного.

Об этом, как ни странно, я узнала в столовой. Однажды мне продали там пиццу, которая лежала на отпечатанном листе бумаге. Жир сделал этот бланк почти прозрачным, однако текст вполне можно было прочесть:

«Анкета для кандидата на должность «терапевт». Отметьте галочкой те пункты, с которыми вы согласны. Пункт «А» — готовы ли вы выписать рецепт на сумму свыше пяти тысяч рублей? Пункт «Б» — готовы ли вы выписать рецепт на сумму свыше десяти тысяч рублей? Пункт «В» — готовы ли вы выписать рецепт на сумму свыше более тридцати тысяч рублей?»

И дальше, дословно:

«Готовы ли вы предложить больному дорогостоящую манипуляцию стоимостью от тридцати тысяч рублей и выше? Если нет, то по каким причинам?»

Еще правом лечиться в дорогой больнице обладали ветераны отечественного строительства. Это было связано с какими-то формальностями, о которых знало только руководство.

Среди строителей было много, как говорили Цыбина с Лаврентьевой, «доходяг». Это были очень старые или очень больные люди. Как правило, и то и другое сочеталось. Пациентов часто навещали родственники. Те, кто мог самостоятельно передвигаться, устраивали для близких экскурсию по шикарным интерьерам. Показывали фонтан, кафетерий, библиотеку.

Были у нас и больные, балансирующие на грани почти что овощной жизни и старческой смерти. Они лежали в отделении интенсивной терапии, Ряды коек стояли бок о бок, одна к другой. Сюда мы часто заглядывали по поручению медсестер. Таскали для них разные лекарства, приносили докторам нужные ампулы. Внутри монотонно звенели аппараты, поддерживающие пациентов на последних стадиях жизни. Ритм этого пиканья был очень тревожным и неприятным. Но таким живым…

Внутри отделения пульсировала громкая, сочная, оглушительная энергия бытия. Все-таки, пока человек дышит, даже если ему помогает искусственная вентиляция, он меняется, вершит поступки, издает звуки, высказывает свое мнение и приходит к различным выводам. Это касается даже тех, кто находится чуть ли не в агонии. Очень часто из отделения интенсивной терапии раздавался трехэтажный мат. Пациенты не жалели глоток.

Может, больные понимали, что скоро уйдут, и спешили дать волю тайным желаниям. Может, внутри этих интеллигентнейших старушек всю жизнь кипели определенные словосочетания, навеянные бесконечными кризисами и революциями — историей нашей страны Может, люди таким образом расставляли точки над «и», задаваясь вопросом о том, что за жизнь им сейчас предстоит покинуть. Так или иначе, умирающие делали все, чего никогда в жизни себе не позволяли.

Одна старушка в «интенсивке» не могла даже самостоятельно питаться. К ней был подключен не аппарат — целый шкаф с десятками кнопок. Так вот, эта дама орала таким матом, что вздрагивал даже Игнатьев. При этом в особо острых моментах она нецензурщину — рифмовала. Вот как она обращалась к медсестрам, споро меняющим ее подгузники:

— Бл…дь е…ная жопу тащит, х…и жует и на меня глаза таращит!

Возле ее койки серел томик Мандельштама.

Еще у «доходяг», да простит меня Господь за это слово, была такая особенность. Вот лежат они, матюгаются стихами, экспрессивно изливают ответы на вопрос «кто мы такие». (Я более чем уверена, что к старости ответ на этот вопрос максимально приближается к правде.) И вдруг заходит какой-нибудь печальный родственник с натянутой улыбкой, пакетом мандаринов в руках и наигранной или натуральной скорбью в глазах. И вот, как только родственник достигает койки «своего» больного, тот вдруг прикидывается мертвым. Не спящим, а именно мертвым. Некоторые даже выкатывают язык или имитируют замирание в замысловатой, не свойственной живому позе. Как дрессированные кони в цирке.

Родственник тут же падает на колени. Его лицо белеет, он испуган. На глазах проступает влага. Родственник мечется, озирается вокруг. Все пикает, все бурлит, из угла — матерятся, а родитель — помер. Или, допустим, бабка. Родственник отключается от разума, паникует и начинает звать медсестру.

Спокойная женщина в халате тут же одергивает больного или делает вид, что пришла пора какой-нибудь процедуры. И — вот оно, чудо:

— Сынка, привет. А я тут заснула… Фруктов принес?

Так мне же нельзя…

Однажды такую сцену мы застали вместе с Жабой. Потом все спрашивали, это вообще что?

Ольга Геннадиевна ответила:

— Как что? Генеральная репетиция…

Самое запоминающееся событие произошло за пару недель до сдачи зачета. Мы тренировались в написании анамнеза, посещали палаты, расспрашивали пациентов. В больничных коридорах образовалась гремящая суета. Вместо того чтобы лежать в покое и тишине, больные были вынуждены беспрерывно слушать топот.

К сожалению, ради нашей учебы больным доставалось по полной. Одного могли вдруг разбудить, другого — оторвать от завтрака, третьему помешать во время визита близких. Мы делились на группы по четыре человека и с тетрадями заходили в палату. К каждой группе время от времени присоединялась Жаба.

Я была в команде с Коротковым, Цыбиной и Уваровой. Жаба меня специально к ним распределила, чтобы я подтягивалась. Заходим в палату. На койке вместо классического старичка лежит молодой мужчина. На вид ему не более сорока, несмотря на внешние признаки болезни. Мужчина — простой, со спокойным пролетарским лицом. Ручища — как две лопаты. Но сразу видно по оттенку кожи, точь-в-точь как в учебнике, и по огромному красному пятну на плечевом своде, под шеей, что жить дальше ему уже не суждено.

Мужчина это чувствует. Его губы плотно сжаты, глаза изучают трещины на потолке. Он, кажется, произносит свою последнюю молитву или безмолвно прощается со всеми знакомыми, которые останутся здесь.

Больнее всего смотреть, как угасают молодые. Про детей я вообще молчу. Это нестерпимая мука для доктора

Я сажусь на табурет и первой начинаю его расспрашивать. Он еле шепчет, постоянно закатывает глаза и надрывается. Жаба говорит:

— Спроси, спроси у него — что за диагноз.

— Чем вы болеете? — спрашиваю я.

— Да гастрит у меня…

Какой гастрит, у человека рак пищевода.

— Тихонечко выходим, — говорит Жаба.

В коридоре Леша спрашивает:

— А близкие знают?

— Пока еще нет.

— А чего так? Чего мы ждем?

— Ждем до понедельника.

— В понедельник, — говорю, — он может нас уже покинуть.

— Пока ведь лежит, да?

— А почему вы ему наврали?

— Вот пройдешь медбиоэтику, тогда и поймешь.

— Ну ведь можно сказать — пока неясно. Зачем вводить в заблуждение — и его, и семью?..

— Ты, — говорит Ольга Геннадиевна, — еще маленькая. Еще не доктор. Однажды сама все узнаешь. Но я тебе лично обещаю — в понедельник все скажу.

Коротков опускает мне руку на плечо.

— Даша, мне кажется, он и так все понимает…

Сразу вспомнился мой диагноз. Он был ужасным. Даже повторять его не хочу. Но мне его сразу же сообщили. До тех пор я спокойно ходила, бегала, даже отплясывала в клубах. А как только диагноз объявили — я тут же заболела. Буквально на следующий день. Это была всего лишь ангина, но в комплексе с диагнозом она смотрелась очень страшно. Как будто — последняя стадия.

Трудно признаться, что именно мне помогло… Меня спасли наркотики. Я с утра до вечера курила марихуану. Между одним анализом и другим. Это продолжалось почти месяц. С утра — косячок, вечерком — кальянчик. И все, я не думала о болезни. Жизнь превратилась в неопределенный безграничный сон. Каждый поворот, вдох и выдох были секундным действием, проскальзывающим по блеклому полотну дней. Только придет в голову диагноз — сразу дуну. А потом — все как обычно, лето, город, друзья… Под воздействием марихуаны я и начала заниматься биологией. Первый учебник я прошла в полузабвении. Однако что-то все-таки осело. Кажется, статья про инфузорию-туфельку.

Сейчас я к наркотикам не притрагиваюсь, брезгую. Они напоминают мне про один из самых страшных периодов жизни. Но все-таки, если считать формально, именно они меня и спасли. Иначе, наверное, я бы серьезно двинулась психически.

А потом мой лечащий врач засияла. Она была искренне счастлива, что ошибалась насчет меня. Было видно, что доктор радовалась, сказав мне:

— Все. Иди домой. Анализы опровергли все предположения… — А потом спросила: — Ты окончательно решила?

— Да, — ответила я. — Теперь уже точно… буду врачом…

В общем, сложный это вопрос. Говорить или нет. Говорить ведь никому не нравится. Вдруг не скажешь, и будет хуже?

А ведь люди — священные создания. Даже которые коварные и глупые, безнравственные и слепоглухонемые к другим. А хорошие люди — и подавно… Люди — это самое красивое создание Господа. Красивей гор и снежных хлопьев, красивей цветов и широких долин… Мне кажется, самый лучший художественный материал, самая яркая краска из всех, чем можно рисовать — это человеческая нелепость. По крайней мере для меня. Она настолько наполнена сущностью мира, настолько органична и в то же время резка, настолько хрупка, глубока, сложна и бездонна…

И сама я человек нелепый, кстати. Вот угораздило меня! Я долго не могла понять, почему так отвратительно училась. Постоянно сидела на пересдачах, то и дело бегала в деканат за пропуском. Сейчас я, кажется, начинаю это понимать. На психологии нам объясняли, что у человека в единицу времени может работать только одно полушарие мозга. То есть одно трудится, выдает реакции, а второе — медленно плетется за первым. Левое полушарие отвечает за логику. Правое — за чувства. Именно поэтому, собственно, глупости вершатся под натиском эмоций. А я всегда принимала свои эмоции за окончательные, завершенные умозаключения. Я постоянно задавалась вопросами о добре и зле. Корила себя за то, что была спокойным, дубовым свидетелем случаев нарушений врачебной этики. Один раз больного при мне послали. Второй раз — унизили. Третий раз — посмеялись над ним… Единственное, о чем мне думалось в эти моменты, — как я могу? Как я могу торчать посреди этого театра абсурда и выдавать себя за постановочную декорацию? Как могу изображать студенческое рвение, когда творится… такое?! И сразу отпадают формулы, страницы из учебника, результаты всей ночной зубрежки. В этом и была проблема. Человека нелепого, человека рефлексирующего, неуверенного, подвергающего сомнению свои поступки, того, кто, как говорят, принимает все близко к сердцу, такая ситуация сбивает с толку. К тому же ум у меня на тот момент еще только начал прорезаться. Я все-таки выросла в тепличных условиях. А надо было поскорей привыкать…

Короче, я, как обычно, не сдала вовремя зачет. В любимой, близкой и хорошо знакомой компании Игнатьева, Власова и Саяны я поплелась на пересдачу.

Первым пришел Вова. Лицо его было тусклым, как утренние тени. Я устроилась в предбаннике, на единственном кресле, оставленном охранником для собственных перекуров.

— Двигай.

Он достал учебник, раскрыл его, перебрал закладки, создавая видимость труда. Я смотрела в окно и отпивала кофе из коричневого пластмассового стаканчика.

Дорогие хоромы на фоне осеннего восхода смотрелись достаточно пресно. Выкрашенные в ярко-желтый здания напоминали альбомный лист, на который падали акварельные тени неухоженных деревьев. В этом пышном пейзаже была какая-то недосказанность, какая-то своеобразная загадка. Вот с фасада покрасили, а сзади — забыли. На асфальте в нескольких местах образовались громадные пятна масляной краски. Они чередовались с округлыми подстриженными кустами, которые, судя по всему, просто забыли полить. Везде на пестром фоне выдранных с корнями трав желтели кучки опавших листьев. Такую громадную территорию сложно содержать в порядке, за ней нелегко уследить… необходим кропотливый и любовный человеческий труд…

Через прозрачные стекла было видно, как спешат домой сонные медсестры. Небольшими компаниями они направлялись к железным воротам. Их яркие пальто и высокие сапоги на каблуках выделялись на сером фоне раннего больничного утра. Вова прикрыл учебник, заложив его пальцем на главе «Пищеварительная система».

— А ты слышала насчет отчисления?

— Слышала, — ответила я. — Будут теперь отчислять не за три, а за одну задолженность.

— Да уж, несладко…

— Вот-вот. Я, честно говоря, не очень-то переживаю. Все-таки чему быть, того не миновать. Мы с тобой — хорошие, правильные двоечники.

После этих слов додумалось: «Нам пора пожинать плоды собственного безделья…»

— Мне, к сожалению, беспокоиться не о чем.

— Это как? У тебя пат-физ еще висит плюс анатомия с прошлого года. И, кстати, почему «к сожалению»?

Власов отвернулся, достал сигарету, закурил.

— Да не к радости это… явно не к радости…

— Что «это»?

— Все тебе вынь да положь. Хотя и так уже давно все знают…

— Ладно, Вов, не хочешь — не говори. Дело хозяйское. Я без твоих секретов как-нибудь перебьюсь.

Он отвел глаза, смутился…

— Да с Ревой, с этой… я, как говорится, занимаюсь альфонсством…

— Да ладно! А ее не посадят? Это же фактически растление…

— Не волнуйся. Не посадят. И прекрати ржать. Все, замяли…

— Окей. Рот на замок.

— В конце концов, она человек хороший.

— В принципе, по молодости, я думаю, она была очень даже ничего.

— Ничего, ничего. Все, ни слова.

— Ясно.

Мне очень хотелось спросить одну вещь, и я не удержалась:

— А как же Морозова?

— Я послал эту дуру. Она привалила ко мне пьяная… ладно, не хочу об этом. Давай повторим материал. Сначала делается флюктуация…

Я пришла к Жабе. На ее ухоженном лице образовались темные припухлости. Ярко светился слой грима под глазами, который должен был маскировать синяки.

— Форель, отвечай быстро. У меня было ночное дежурство. Мне к ребенку надо. Как мы делаем флюктуацию?..

Я начала отвечать, а Жаба тем временем достала свой мобильный телефон и стала быстро набирать сообщения. Пока я не закончила, она не удостоила меня даже взглядом, а потом спросила:

— Слушай, а у тебя есть хоть одна близкая подруга?

— Пожалуй.

— А что бы ты сделала, если, скажем… она попросила у тебя об одолжении, несоизмеримом с твоими силами и возможностями?

— Ну, наверное, я попыталась бы ей помочь.

Жаба снова уткнулась в свой мобильный телефон и, набирая CMC, произнесла:

— Мне кажется, ты девочка неплохая. Только у тебя нет совести. Я давно хотела с тобой поговорить про оценки. Жаль будет, если тебя отчислят.

— А мне в последнее время совсем даже не жаль…

Ольга Геннадиевна наконец оторвалась от телефона и внимательно посмотрела на меня. Ее губы были сжаты, а глаза, и без того круглые и не слишком умные, расширились, превратив лицо в огромный знак вопроса.

— Как? С утра мне такие новости совсем ни к чему. Ты что, больше не хочешь быть доктором?

— Да сложно это все. Много ответственности.

— Всем надо привыкать к ответственности. Кто-то же должен лечить людей? Кто-то же должен спасать, помогать, вытаскивать с того света?

— Но это делается так грубо, так неряшливо… Вы понимаете?

Тут я одумалась. Зачем мне это рассказывать? Если человек способен ворваться ради игры в палату больного, то суть моих мыслей ему точно не уловить. Я попыталась перефразировать:

— Мне кажется, больным нужен более гуманный подход. Им надо говорить правду, сочувствовать…

— Правду? Знаешь что, я с тобой посоветоваться хочу.

— Давайте.

— Подруга у меня сейчас лежит в Британии. Попалась ей собственная медицинская карта. Там написано: «Маркеры в анализе». И вот, значит, шлет она мне СМС-ку: «Олька, маркеры — это как понять?..» В общем, не знаю я, что ей отвечать…

Онко-маркеры — признаки рака. Их появление в крови свидетельствует о болезни.

Я долго думала, помолчала с минуту.

— И я не знаю.

— Видишь… а ты говоришь… Ладно, приходи завтра в девять. Сейчас, если честно, нет сил…

Анатомия

Весной случилось нечто невероятное. События развивались динамично, даже стремительно. Мы не успевали приходить в себя. Словно подснежник, из-под желтоватой жижи пробилась рука. Здание окружили. За окнами мелькали синие вспышки мигалок…

…Моисей Моисеевич Полянский вел у нас анатомию. У него была типичная еврейская наружность, с бородкой и животом. Он характерно картавил. Носил на шее сотовый телефон. На шнурке от мобильного зеленели рисованные листья конопли, но Моисею Моисеевичу эта флора была незнакома.

Итак, в первый раз мы были поражены. Попав к нему на семинар, все с трудом сдерживали хохот. Полянский монотонно читал лекцию, и вдруг: «Мы с вами произошли не от Адама и Евы, как говорят хитрые священники. От обезьян произошли исключительно братья наши меньшие, журналисты. А прародители человека кольчатые черви. Вопросы есть?»

Затем он перешел на высокопарный тон:

— Вот вы живете. Хотите в унивеГситет. Покупаете пГодукты в магазине. Ваша молодость не дает возможности оценить ситуацию. Вы ничего не понимаете. Капитализм… (Дальше идет непереводимая игра слов.)

В общем, Моисей Моисеевич оказался помешанным на коммунизме. Утверждал, что его отец был простым сапожником, а мать трудилась на заводе. И у них родился сын — анатом. Что интеллигенция формирует неправильные представления внутри общества, посему ее на до уничтожить как класс. Ему было хорошо за семьдесят. Каждый урок он начинал с клятвы: «На следующей неделе — уйду». Однако Полянский был плотно повязан со своей анатомией. Можно сказать, он был одним из тех немногих, кто свою работу — любил…

В принципе, пожилой профессор пребывал в здравом уме. Отчетливо и лаконично преподносил материал. Развернуто и терпеливо отвечал на вопросы. Строгим его назвать было сложно. Моисей Моисеевич предпочитал диалог. Снисходительно прощал грешки.

Дело в том, что наш институт принял так называемую Венскую конвенцию. Согласно этому экзотическому документу, за каждый пройденный семинар нам начислялись баллы — от одного до пяти. Если ты не набрал нужное количество баллов (прогуляв, допустим, лекцию) — их следовало «отрабатывать». Отработка означала мытье какого-нибудь кабинета, приготовление чая с булками или три тысячи рублей — в кассу. Полянский закрывал на это дело глаза и спокойно проставлял «баллы» в дневник. Только одна была у него слабость — девушки.

— Однажды у меня кГасавица писаная училась. Звали Юлечкой. Глазищи у нее были… как два янтаГя. И вот, как-то Газ эта Юля дежуГила в анатомичке одна. Дело шло к ночи. Она хотела достать из фоГмалиновой ямы хоГоший тГуп. Долго выбиГала, искала. Поднимала головы, смотГела…

…Прерву, что ли, рассказ Полянского небольшим пояснением. У нас всегда был дефицит трупов. Каждый труп — на вес золота. В России умершими торговать запрещено, и покойников нелегально привозили из Германии. Как правило, это были не очень свежие бездомные со страшными физиономиями. Со временем мы уже узнавали их по лицам. Опускаешь руку в формалин, нащупываешь что-то круглое и твердое, тянешь на себя. Поднимаешь знакомую голову, вытаскиваешь ее из жидкости и бросаешь тело на стол, как свежевыловленную креветку. Любимые, наименее обезображенные трупы имели клички — Саныч, Михалыч, Григорич; заморские имена вроде Ганса или Клауса как-то не приживались. Остальные трупы и части тел мы кидали обратно, отпрыгивая назад. Из формалиновой ямы вылетали мутные, смердящие брызги.

Так вот, эта Юля схватила покойника. Тянет-тянет, а он — тяжелый. ВдГуг… плюх! Девчонка свалилась пГямо в бассейн с фоГмальдегидом. И завизжала на весь институт!

— И что, что было дальше? — На Моисея Моисеевича уставились восемь пар любопытных глаз.

— Я ее спас! — гордо заявил тот, поправив висящий на марихуане сотовый телефон. — Она меня та-ак потом благодаГила!..

В общем, Полянский обожал молодых красивых студенток. Сначала, имею честь признаться, он «влюбился» в меня. Но это произошло неспроста. Обычно мы два урока учились, а на третий — сдавали коллоквиум. Моисей Моисеевич раскладывал кости, по одному подзывал к себе студентов и начинал расспрашивать. Разумеется, отвечать на коллоквиуме никто не хотел; мы предпочитали, чтобы первыми шли Оля Уварова или Леша Коротков, наши отличники. Их рассказы про бугры шейного отдела позвоночника были достаточно подробными для того, чтобы затянуться до конца коллоквиума. А там мы могли смыться, сопровождаемые недоуменными возгласами препода:

— На следующем уГоке — обязательно всех спГошу!

Но потом Полянский обо всем забывал. Так продолжалось три месяца.

Когда я была ребенком, у моей подруги на даче валялась старая, потрепанная книга «Маркс. Энгельс. Ленин. Изречения», и мы любили играть с этим бессмертным произведением. Игра называлась «Угадай, кто». Берешь книгу, открываешь цитату наугад, пытаешься предположить, кому она принадлежит. Мы проводили за этим занятием часы, увлеченно соревнуясь между собой. Несколько изречений случайно осталось в моей памяти Несмело подняв руку, я сказала:

— Моисей Моисеевич, я готова отвечать…

— Ну-с, что это у нас за обГазование? — терпеливо спросил Полянский, тыча карандашом в небольшой холм на подсохшем черепе.

— Это… это бугор!

— Это пГавда, пГавда. А конкГетнее?

— «Абстрактной истины нет. Истина — всегда конкретна» (В. И. Ленин).

Глаза Полянского наполнились изумлением. Через миг — теплом. А через два — любовью.

— «Если я знаю, что я знаю мало, то я добьюсь того, чтобы знать больше… — тихо шепнула я. А затем немного авангардней: — Фантазия — есть качество величайшей ценности…»

В эту секунду Моисей Моисеевич растаял у меня на глазах. Он нежно погладил череп по затылку.

— А вы, пГошу пГощения, уже замужем?

— Нет, зачем…

— А вас давно интеГесует ВладимиГ Ильич?

— Давно. С детства.

— А вы слышали пГо КПРФ?

— Нет-нет, о чем это вы, как интересно!

— Такс…

На протяжении двух часов Полянский зачитывал мне план партии. Я задавала наводящие вопросы:

— А что мне будет, если я — пенсионер?

Или:

— А как партия отнесется к небольшому студенческому митингу у нас во дворе? Стоит ли брать на себя такой риск и ответственность?

Полянский был на седьмом небе. И будто бы помолодел…

В течение остального семестра я так к нему и подсаживалась. Начинала с цитаты, например:

— «Мозг зависит от желудка».

Затем задавала вопросы, вроде:

— Как вы думаете, что этим Энгельс хотел сказать?

Моисей Моисеевич глубоко и долго разбирал каждую фразу, поэтично разъясняя ее значение. Время шло. Остальные спокойно занимались своими делами: укладывали челку, чистили хирургические приборы, играли в морской бой. Я получала удовольствие от самого факта беседы. Несмотря на всю абсурдность происходящего я ощущала, что главный актер в этой пьесе — я.

Однако радость продолжалась недолго. У Моисея Моисеевича был единственный сын. Мы знали о нем только то, что зовут его Боря, и он занимается канализационным водоотводом. Этих данных оказалось недостаточно, чтобы предугадать дальнейшее развитие событий.

Студенты-медики вообще не любят встречаться. Они предпочитают сидеть дома и переписываются через Интернет. Многие живут в дальних пригородах, им не хочется ехать на электричке ради свидания с теми, кого они завтра встретят в альма-матер. Так на просторах Рунета появились бесчисленные форумы, где однокурсники обсуждают свою медицинскую жизнь. В частности, речь шла о преподавателях. Например, Ангел-999 написала, что «у Полянского легко получить зачет — он про один свой коммунизм только и думает», или: «Моисея Моисеевича беспокоят исключительно девчонки. У него на семинарах все можно скатать».

Так вот. Этот Боря, сын Полянского, в отличие от отца отлично умел пользоваться компьютером. Однажды посреди лютой зимы он пролистал несколько таких сообщений и тут же рассказал отцу всю правду. Моисей Моисеевич рассвирепел.

— Вы подонки!.. Нет, вы — болваны! — орал Полянский на всю аудиторию. — Легко получить зачет, говорите; У Моисеевича все можно «скатать»?

Посреди комнаты лежала пластическая анатомия. Но не в виде учебника, а в натуре — несколько обезображенных коричневых ног и рук. Моисей Моисеевич схватил одну из конечностей и прорычал:

— Всё, негодяи. Не видать вам зачета как собственных ушей. Мы еще посмотГим, у кого легко «скатать»!

С этими словами Полянский поднял трупную руку размахнулся и выбросил ее в окно. Вплоть до весны об этом случае никто даже не вспомнил.

Пришла весна. Снег растаял. Уже с утра возле кафедры припарковались милицейские машины. Мы с Власовым и Коротковым топтались у двери.

— Здравия желаю. Вы здесь учитесь? — Мужчина в форме достал крохотный блокнот.

— Нет! — отрезал Власов на всякий случай. — Мы из швейного колледжа. Тут недалеко. Буквально за поворотом.

— Ясно. А знаете что-то про труп? — спросил недалекий майор, игнорируя торчащие из-под наших пальто халаты.

— Какой еще труп? — испугался Короткое, а я сказала:

— В этих стенах, видите ли, трупов достаточно много…

— Да, — подхватил Власов, — будьте конкретней. Назовите хоть имя, фамилию. А то знаете, как говорится, человек — целый мир!..

Майор запрокинул голову, почесал шею колпачком шариковой ручки.

— Так-так, что значит — много? Мы с коллегами тут обнаружили руку. Не буду вдаваться в подробности. В общем, одна пенсионерка сообщила… вы точно учитесь не здесь?

Власов, Короткое и я переглянулись. Следующая беседа прошла уже в отделении. Строго между майором и виновником торжества…

После этого случая Моисей Моисеевич притих. Он все чаще пропускал занятия, и его заменяли молодые аспиранты. А когда Полянский все-таки приходил, вместо привычных лекций о коммунизме мы выслушивали монотонные рассказы:

— НефГон обГазует сеть канальцев…

Мы стали для Моисея Моисеевича серой массой. Он начинал забывать наши фамилии и имена. Не ругался больше, не ставил отметки в журнал. Он просто сидел у стола и разглядывал череп.

Близились летние каникулы, и группа перепугалась. Если так дальше дело пойдет, сдать зачет мы не сможем (зачет в медицинском — то же самое, что и экзамен). Однажды утром Фарзет сказала:

— У меня проблема.

— Да, — тихо сказал Моисей Моисеевич, — говоГите.

— Домой надо.

— Это хоГошо, — ответил Полянский, не отрывая глаз от треснувшей лобной кости, — что у вас есть дом, и вам туда надо.

Фарзет встала со стула, продемонстрировав изящную хрупкую фигурку, обтянутую белоснежным халатом, и подошла к его столу.

— Я живу в Осетии.

— Великолепно, — шепнул Моисей Моисеевич.

— Мне надо ехать сейчас. Уже завтра покупать билеты.

Под натиском такого смелого утверждения Моисей Моисеевич впервые за долгие недели приподнял обвисшие веки.

— Билеты? Какие билеты?

…И тут он окончательно потерял рассудок. Кажется, это была его самая яркая, самая сочная, хоть и запоздалая, любовь. Моисей Моисеевич улыбался, болтал, хихикал, как подросток. Постоянно устраивал внеочередные коллоквиумы, чтобы пригласить Фарзет отвечать. Но вместо костей и нервных пучков речь шла исключительно о высоком.

— А как, — мурлыкал Полянский, — вы, ФаГзеточка, относитесь к Бунину?

Девушка требовательно и четко командовала пожилым педагогом:

— Всем надо проставить зачет. И не забудьте — у нас принимать экзамен будете вы.

Полянский покорно и беспомощно выполнял все требования красотки. Ему ничего не надо было говорить дважды. Как-то он даже принес для всех нас бисквитный торт.

Тем не менее, когда подошли сроки, он расписался только в трех зачетках: у меня, у Фарзет и почему-то у Нанзата Хутаева. Видимо, вспомнил про интернационализм, основу власти народа. Остальным пришлось бегать по кафедре, попадаться на глаза суровому Висницкому, выслушивать потоки издевок. В результате был экзамен, который я пропустила. У нашей группы принимал Моисей Моисеевич, всем поставил пять. А я и Фарзет сдавали анатомию отдельно. Так случилось, что в экзаменационный период Моисей Моисеевич отпустил нас с ней по домам…

Первая помощь

Рита Асурова сидела на крыльце и курила. Это было ранней осенью, и сквозь хвою дворовых сосен пробивались теплые лучи, а холодный городской ветер тем временем остужал повернутое к солнцу лицо. Рита была в широких джинсах и халате, небрежно накинутом поверх толстого свитера. В линзах ее очков отражался желточный бархат последних предвечерних часов. Она сидела и думала, мысленно перебирая свои фантазии, запутанные в сквозном потоке бытовых проблем.

Есть люди, живущие внутри своих мыслей. Отдающиеся полностью логике и теориям, выводам и домыслам, красоте земного разума. Другие живут ногами и руками, голосом, поступками, идеями, телесными наслаждениями. Обычно последние принимают первых за идиотов. Рита не относилась ни к первым, ни ко вторым. Крошечный вагончик ее жизни катился по широким рельсам мятежной души. Она жила душой, секундой, дуновением. Яркими словами и делами, энергией поводов и намерений, чувством. Физически влюбляясь и разочаровываясь, меняя мировоззрение так и эдак, получая уроки и попросту блистая всеми гранями хомо сапиенс, Рита дышала исключительно за счет какого-то яркого, горячего кома, пульсирующего в животе.

Я подошла к ней.

— Здорово.

— Эй, Дашка! Как ты? Я как раз думала — позвоню-ка я Форели, выйдем, пивка попьем…

— Рита, у нас семинар.

— Не печаль меня, старушка, я знаю.

— Рита, тебя отчислят!

— Не исключено.

— Рит, пойдем, ну ради всего святого. Давай ты перетерпишь полтора часика, а я тебя за это угощу в «Чайке».

— Мы — барышня неподкупная. Топчем свою жизнь самостоятельно. И вообще — я не готовилась. На х…я позориться. Михал Евгенич опять будет шуметь…

— Рит, а что у тебя на руке?

— Это я стукнулась на кухне. Как говорится — кто не курит и не пьет, того плитка током бьет.

На самом деле Асурова не стукнулась о плитку. Она даже не упала с лестницы и не ударилась о дверной косяк.

…Я сейчас не вспомню, как его звали. Антоном или Ярославом — сложно сказать. Допустим, Ярославом. Он учился на шестом курсе. Вел себя достаточно скромно. Мне запомнились его полупрозрачные, еле заметные волоски над верхней губой. Этот Икс был тенью. Никто из наших с ним не общался. Кроме того, Ритин молодой человек был уже взрослым. Лет тридцати — тридцати двух. Еще на прошлой неделе, месяц назад, в начале семестра мы с Ритой говорили о нем. Я молила, предлагала помочь, взывала к логике. Асурова обещала: вот найдет жилье, снимет, соберет вещи… и все. Честно. «Мамой клянусь». Но собранные самой Асуровой чемоданы раз за разом отправлялись в шкаф. На самую верхнюю полку.

Асурова не умела грустить. Астеничные эмоции были ей чужды. Она могла пребывать в своей альтернативе меланхолии — приглушенной ярости, но никогда не грустила. Она была единственным человеком, с которым мне было по-настоящему интересно. Ее пестрые мысли, оформленные острейшим языком, буквально магнитили к себе. Она говорила так, что ее собеседнику казалось, будто он читает хорошую книгу. Такую огненную речь даже сложно передать, это была смесь из Зощенко с Венечкой Ерофеевым. Не уверена, что смогу воспроизвести этот фонтан неземного красноречия. Но попытку — сделаю.

Рита родилась в богатом ингушском доме. Семья долго скиталась по разным южным областям и остановилась в столице республики — относительно свободном, ориентированном на Запад кавказском городе. Ее мать, происходившая из знатного армянского рода, занималась в основном тем, что делала себе маникюр. А отец — беспрерывно лечил людей. К нему стояла очередь аж из-за границы. Он был человеком богатым, успешным, благородным. Глубоко интеллигентный Авархан Магомедович воспитывал дочь в необычной для Кавказа свободе. Ей было разрешено гулять допоздна, сочетать с хиджабом минималистические платья, даже изредка покуривать кальян, пить вино, ходить на свидания. Доктор Асуров ни разу не ругал свою любимую дочку, ни разу не осудил ее, ни разу не повысил на нее голос. Он лишь просил: «Ради бога, не делай глупостей! У нас же с матерью больше нет никого…»

Многие подумали, что выпивающая, экспериментирующая с наркотиками и дурными компаниями Асурова типичный сорванец-с-цепи. Однако это вовсе не так, никакой цепи там отродясь и не было. Пусть девочка тормозит себя сама, считал отец. Но Рита тормозить не собиралась. В пятнадцать она уже попробовала героин. В семнадцать не узнавала спящего рядом мужчину. В девятнадцать самостоятельно поступила в литературный институт и так же самостоятельно вылетела с первого семестра. Затем шла череда беспробудных пьянок, отчаяния, нелепых отношений с женатым мужчиной, истерических суицидальных попыток, поножовщин, скандалов…

На Кавказе все обо всех говорят. Так вот, о Рите говорили плохо. Она давала для этого бесчисленные поводы. Сбегала из дому, после чего ее искал весь двор. Пару раз попадала в реанимацию из-за странных травм. Стала любовницей красавца-инспектора, правоверного мусульманина, и мужа племянницы мэра счастливого отца троих детей…

Впрочем, за редким исключением, Риту Асурову окружали настоящие неудачники, чья блеклая жизнь была сплетена из надуманных драм. Она дружила с непризнанными художниками, ворами, второсортными музыкантишками и вечно начинающими писателями. Две ее подруги (и Рита этим тайно гордилась) трудились проститутками. Все эти люди были гораздо старше, циничней, злей. Взрослела она не за пазухой у доброго, понимающего отца, а в захмелевшем тумане вечного презрения, зависти, трагедий. В этих кругах Рита явно выделялась. Ее воспринимали как всеобщую дочь, а иногда — мать, наивную посланницу из «нормального» мира. Но это было заблуждение.

Сидя на ковре, жестком от засохших физиологических выделений, подпирая ладонью смешное, детское лицо, Асурова казалась ангелом. Эти нелепые люди любили ее. Любили духовно и любили физически. Разряжали в ее молодое тело всю свою несчастность. И Асурова привыкла.

В результате Рита отравилась наркотиками. Это слу чилось на одном из богемных квартирников джазмена-неудачника Вали Юсуфова. Неся на руках позеленевшую дочь, которая уже более двадцати минут не приходила в сознание, убежденный либерал Авархан Магомедович понял: свобода оказалась для нее губительной.

Тогда шелковые нити затянулись, и Рита отправилась в ад. То есть в наш медицинский университет имени доктора Менгеле. С ее головы слетел пестрый хиджаб, а на переносице появились очки в модной оправе. Она остригла длинные волосы, стала носить простоватую одежду, ничем не напоминающую о статусе папы. Карету ей больше никто не подавал. Асурова каталась на метро и зарабатывала на жизнь в регистратуре мусульманского религиозного центра.

Разумеется, как любая девушка из хорошей семьи, Асурова была крепко образованна. Никто ее не принуждал к прочтению Фолкнера, но среда к этому располагала. Асурова отлично разбиралась в литературе, театре и живописи, но никогда не кичилась знаниями. Однако ее высокое происхождение полностью стиралось под нажимом хлещущей энергии. Восточный пыл аннулировал всю голубизну Риткиной крови. Она была настолько импульсивна, что это удивляло даже меня.

* * *

— Что мы делаем, если к нам поступило несколько ожоговых больных? — спросил аудиторию преподаватель Михаил Евгеньевич.

Коротков взметнул руку вверх.

— Леша, подожди. Ты все равно не угадаешь. В общем, записывайте. В первую очередь мы проверяем площадь ожога. — Михаил Евгеньевич быстрым жестом отмахнулся от еще не заданных вопросов. — Это потому, что больных много, а препаратов — мало. Если площадь ожога больного превышает 30 % от площади тела, измеряемого согласно таблице «Б. 14», мы не будем лечить его первым. У нас есть более перспективные пациенты.

«Перспективные, — думала я, — перспектива на жизнь… Вот как распоряжаются ею здесь… вот как…»

— Эй, Дашка, двигайся, — шепнула внезапно приползшая Ритка. — Уже отмечал?

— Нет, — ответила я, — садись.

И тут Михаил Евгеньевич ее заметил.

— Асурова! Почему мы сначала измеряем площадь ожога?

— Ничего подобного. Сначала вводятся обезболивающие.

— А сколько, скажи на милость, будет ампул в твоей сумке?

— Ну, штук двенадцать. Думаю, так.

— Неверно. Обычно вы прихватываете с собой не более трех. Так что запомни: сначала надо определить, кто выживет.

Все записали. Михаил Евгеньевич добавил:

— Вы поняли? Именно так и должны работать докторские мозги.

Я прошептала:

— Рит, а ну его на хрен. Пошли в косметологи.

— Ага. Дадим клятву — колоть ботокс во благо больного.

— Тихо! — приказал преподаватель. — Форель что- то хочет нам всем сказать.

— Я вообще сижу, молчу.

— Нет, Даша, говори. Мы слушаем.

— В общем, ну, странно это все.

— Что странно?

— Странно, что обычному человеку надо отвечать на такие вопросы. Ну не знаю. Я бы не хотела принимать решения вроде — кто будет жить, а кто не будет.

— Не хотела бы?

— Нет.

— Никогда?

— В общем и целом…

Преподаватель встал и вышел в центр комнаты.

— Кто читал «Доктора Живаго»?

Короткое поднял руку.

— Там мелькает такая фраза: «Врачу надо привыкать к двум вещам: к деньгам и к страданиям». Есть у меня один друг — гинеколог. Широкий специалист по абортам на поздних сроках. Он любит говорить: «Сую туда руки, достаю зеленые бумажки». Поняли?.. Врач — не мать Тереза. И не Махатма Ганди. Он не обязан отчитываться перед своей совестью. Он обязан лечить. Вот смотрите. В России существует правило, что доктор не должен сообщать больному диагноз. На Западе это правило уже давно отменили. Там появился закон: врач обязан предоставить больному всю информацию о его состоянии. Якобы это во благо больного. Но на самом деле закон защищает врача. Почему доктор, который лечит, должен тратить свое время на такое огромное количество морально-этических вопросов? У врачей же тоже есть своя идеология, а у некоторых даже — душа… Другими словами: измеряйте площадь ожога. А остальное пусть рассматривают более высокопоставленные инстанции. Поэтому и говорят, что врач после Бога — второй…

Через пять минут семинар окончился. Рита села на ледяные перила, достала пачку сигарет и сказала:

— Я не врубаюсь. Получается, что врач должен стремиться к черствости, к цинизму. Но с этим ведь так легко переборщить…

— Знаешь, — ответила я, — рисуется довольно смешная картина. Выходит, врач нужен только на крайняк. То есть, пока ты жив — постарайся уж не стать тем пострадавшим, чья площадь ожога превышает тридцать процентов. Ведь жизнью твоей распоряжаться будет не врач. А только ты сам…

Рита вдруг нахмурилась.

— Пошли, — сказала она, — а то холодает…

Вот еще один сигнал. Еще одно напоминание — тут нет места романтике. К сожалению (видимо, в связи со слишком юным возрастом), романтика была тем топливом, что питало меня и давало силы продолжать учебу. На лекции по физиологии нам сказали, что это топливо — самое сильное. Оно заставляет солдат лезть под пули вопреки всем теориям про инстинкт выживания. Сильное, сильное топливо. Но долговечно ли оно? Кажется, такой бензин дает мощный, но короткий эффект. Я начала это ощущать.

С кафедры первой помощи я помню многие детали и могу с точностью их воспроизвести. Кабинет, где проходили занятия, выглядел невероятно карикатурно. Он был воистину достоин малобюджетного фильма про маньяков. Там с нового тысяча девятьсот девяносто пятого года не снимали праздничных плакатов. Они желтели на стенах с потрескавшийся краской оттенка «английский голубой». Именно в этот цвет обычно выкрашены все внутренние помещения провинциальных больниц. Это такой простой, пасмурный, выбелено-ультрамариновый цвет. Он напоминает оттенок осеннего неба над спальным районом.

Вдоль стен со всевозможными винтажными гирляндами тянулись ряды застекленных ящичков. Эти ящички обрамляли кабинет и как бы служили вместо картин. Внутри были разные медицинские инструменты: пинцет, зажим, держатели, веноэкстрактор, мелкие детали из аппарата Елизарова. Поскольку сталь тех времен была не самой качественной, на лезвиях образовались пятна, будто небрежный убийца плохо вытер свои игрушки перед приходом следователя. Дальше стояли зеленые стулья со столами на ржавых ножках. Когда последний студент покидал помещение, оно казалось до ужаса пустым. Полы, выложенные плиткой с глубокими старыми надломами. Запах библиотечной пыли и плесени. Не сдвинутая с места стопка старых книг в крайнем левом углу. Низкий алюминиевый шкаф. Случайная обувная стелька в проходе. Растрепанный веник… Даже доска там была черной. На ней виднелись призрачные остатки надписей.

Уварова, наша однокурсница, которая обожала пытать лабораторных мышей, как-то раз пришла на занятия на полчаса раньше. Села за парту, достала учебник и стал картинно читать полушепотом, наивно полагая, что сейчас зайдет Михаил Евгеньевич и застанет эту ангельскую сцену. Вкруг из шкафа послышался шорох. Уварова не обратила внимания — столько загубленных мышиных душ на ее совести, что любое живое ей не страшно. Но шорох усилится. Уварова вставила наушники — пусть не мешают заниматься. И тут вдруг дверца шкафа распахнулась, и оттуда вывалилось обезображенное тело Феди, вместе с метлой, половой тряпкой и учебником по экономике. Олечка вскочила, схватила сумку и с оглушительным визгом выбежала в коридор. После этого нас ждали серьезные разборки.

— Кто, — орал Михаил Евгеньевич, — обезобразил фантом? Кто избил куклу?!

Мы молчали, смотрели вниз.

— Еще раз спрашиваю.

Коротков на всякий случай двинул правой рукой, но затем передумал.

— Труп, идиоты, стоит двадцать тысяч долларов. А фантом, дебилы, — тридцать восемь. Вы понимаете, что с вами будет, а?!

Тамара смело встала и сказала:

— Михал Евгенич, поясните, что произошло?

— А я тебе скажу, что произошло. Твои замечательные однокурсники вчера нажрались и избили медицинскую куклу. Эта кукла — копия живого человека. У нее даже есть жилы, в которые вливается искусственная кровь. На ней тренируют оказание первой медицинской помощи. Понимаешь, эти имбецилы взяли и избили фантом. Преподаватель обернулся к залу. — Отвечайте, сволочи, кто это натворил?!

Я посмотрела направо. Место возле меня пустовало. Рита снова не пришла.

— А у него ведь было имя — Федя. Федя вырастил на своем горбу не один десяток докторов. Настоящих докторов, мать вашу! Не таких, как Асурова эта, которая вечно прогуливает, или Форель с ее идиотскими вопросами. Нет, ну как вам такое могло даже в голову прийти?

— А это кто-то с педиатрии, — сказала Катя Лаврентьева, — там чурок полно. Ой… то есть кавказцев.

Фарзет с Жанной покосились на нее, выпучив глаза и Катя добавила:

— Ну, девчонки, ну ладно вам. Вы — хорошие. А чурки на рынке — плохие.

Фарзет с Жанной удивились еще сильней. Фарзет качнула головой:

— Ну, Лаврентьева!..

Внезапно в разговор вмешалась справедливость. В лице Михаила Евгеньевича.

— Катя, выйди из кабинета.

— А что я такого сказала?!

— Так, взяла свои вещи и смылась.

— Ну за что?!

Весь следующий месяц Катя нас доставала:

— Вы видели? Видели, как он меня ненавидит? А главное — за что? Знаю я таких. Они завидуют богатым. Он просто вонючий доктор в районной больнице. У него даже своей машины нет.

А Асурова тем временем стала конкретно исчезать. Она появлялась только на последних занятиях. Обнаженные руки багровели от кровоподтеков. Ритка застенчиво натягивала рукава.

— Я не могу на это больше смотреть. Рит, это ненормально. Он же может тебя убить. Одумайся. Лучше сама сбегай. Так ведь нельзя. Рита, пожалуйста…

Она не слушала. Громко рассказывала:

— Представляешь, прихожу я в гараж. На мне — ультрамини. До трусов, фактически. Для него, для суки, надела. Так вот, там мужики сидят. Его, значит, приятели. Они все — «вау, вау!». А он берет меня за локоть такой, мол. «Ритка, пошли, кое-че скажу на ушко». Ну, я ему отвечаю: «Нет, болван, тут посидим. И пойди налей даме. Бокал облагородь». Этот, значит, глазищи таращит — типа: «Сейчас как облагорожу твою физиономию!» Взял он меня за локоть, мужики все заорали: «Ярик, ты че? Долбанулся?». А он: «Спокуха, мужики. У нас чисто интимный разговор. без посторонних». И вот, когда он бил меня головой об электрошкаф…

— Рита!

— Что Рита? Я двадцать пять лет Рита.

— Ты хоть слышишь, что ты сама говоришь? Ты вникаешь?

— Даш, оставь. Я все прекрасно понимаю. Не дура. У нас, как у Стендаля, — красное по черному. И никто не может нормально, спокойно любить.

— Рита, а как же я без тебя? Тут одни фашисты с бандитами учатся. Ну ради меня, ну брось его. Я не выдержу шесть лет с этими уродами одна…

— Дашуль, — сказала она, чуть понизив свой звонкий голос, — уйду. Правда, уйду. Я ведь не заслужила такой подлости…

Целых две недели Рита отсутствовала. Обычно, если я не встречала ее в институте, то могла случайно заметить в одном из наших любимых клубов или где-то в центре. И вот пролетело столько времени, а Ритки — нет и нет. Вдруг — звонок в дверь.

— Я так ошибалась…

Мы сели на кухне. Рита достала сигареты, а я открыла форточку и заварила чай.

— Валяй.

— А что валять? Он просто стукнул меня… Дашка, смешно. Только ты не смейся, — она непроизвольно хихикнула, — Даш, он меня стукнул… огнетушителем! — Тут Асурова взорвалась громким хохотом. Тревожно затрясся белый стол.

— Рита, ты меня, конечно, извини, может, юмор у меня — не очень, не как у тебя, но что-то я не вижу тут ничего смешного. Ты что, в больнице эти две недели пролежала?

— В какой? Нет, конечно. Я ездила к знахарке.

— Что?!

— Да. Я делала заговор. Теперь он больше руки на меня не подымет. Есть бабка одна, живет под Устюгом. У нее хибара такая, куры, овощи на грядке. Все натуральное. Молитвами, говорит, вырастила, мол, старухи не могут за хозяйством ходить, так она все это богатство и «намолила» Бабка волшебная. Снимает порчу, лечит рак, алкоголизм

— А дурь?

— Дурь тоже выбивает.

— Не похоже…

— Ну, мне о ней Гавр рассказал. Друг из литинститута. Он, кстати говоря, поэт.

— Знаю я твоих поэтов…

— Гавр меня туда и отвез. Башка вся в кровище, бинт за бинтом меняли. Делали «шапочку Гиппократа», как мы на ПП[11] проходили. Ничего не помогало. Кровь хлестала красивым ручейком. Так старуха эта кровотечение остановила. Взяла куриное перо, приложила к башке, дунула…

— Рита, избавь меня, я тебя прошу.

— А ты зря, зря не веришь. Бабушка мне наколдовала, чтобы он больше не бил. Чтобы нормально учился. Стал доктором. Ну и все такое… Вот, теперь заживем с Яриком душа в душу. Он сперва рассердился, как узнал, а потом вдруг говорит: «Меня то в холод, то в жар бросает. И все перед глазами плывет. А в голове крутится: „Ярик, Ритку не трожь, не трожь Ритку!"»

— Подруга, ты в своем уме?

— А что? Я эту падлу люблю. И куда мне теперь деться?

— К психологу сходи. Скажи: «Доктор, у меня проблема. Я полюбила орангутанга. Вот влечет меня, и все. Ничего поделать не могу. Как посмотрю на эту красную жопу, так и трясет меня страсть». Короче, пойди, получи профессиональную помощь. Я себе представить не могу, как ты умудряешься терпеть. Это, повторюсь, ненормально.

— Даш, а это мысль! Хотя…

— В конце концов, ты же не такая. Ты же девочка, что называется, из хорошей семьи. Откуда у тебя эта патологическая тяга к говну?

— Ярик — мое любимое говно. Родное.

— Рита, он двух слов связать не может. Вы с ним о чем вообще говорите? Что обсуждаете? Автомобильные покрышки?

— Да, скажем, покрышки. Или бамперы. Да какая разница? Люблю гниду. Люблю, хоть убей…

— Знаешь что, я этого больше не выдержу. Все, больше ничего не говори. И не звони. Правда, сил уже нет.

…До этого был сентябрь. Месяц переменчивого белого листа. Чистое начало. Я пришла на первый в жизни университетский семинар. Идя по коридорам, я чувствовала себя как в школе. Достаточно взрослые юноши и девушки, двадцати — двадцати трех лет носятся по проходу с дурацкими криками. Впереди дерутся два темноволосых парня. В углу что-то чернело; там на полу сидела такая девчонка, или даже девчушка, и громко делилась с кем-то впечатлениями по телефону.

— Да. Х…ня, а не учеба. Никакой медициной тут не пахнет. Неужели так было и у папаши? Как после этого он умудрился стать хирургом? На ком тренировался?

Подошла малознакомая мне тогда Юрченко. Я приняла ее за гардеробщицу.

— Так, кто тут разорался? А ну иди быстро во двор!

Девушка встает.

— Там холодно.

— Как вам не стыдно!

— Слушайте, мадам, тут и так шумно. От моих воплей общая картина не изменится.

— Ой, — говорит Юрченко, — а вы случайно не Асурова?

— Да, собственной персоной. Рита Авархановна.

— Ох, ваш отец! Этот человек… Боже, так вот вы его Дочь, да? Вы не представляете, какой у вас великий папа.

— Да, дочь. Кстати, представляю. И называйте меня просто Ритой. Асуровой мне уже надоело быть…

Потом она быстро срывается, армейским шагом идет вперед. Цепляет меня рукой.

— А я тебя уже видела!

Мы выходим на крыльцо, и я достаю из сумки бутылку кока-колы.

— Ну что, давай знакомиться. Я — Рита. А ты?

— Я Даша.

— Ну как тебе?

— Пока не знаю. Не очень.

— Мне тоже не очень. Но выбора у меня нет.

— Выбор есть всегда.

— Возможно. Что делаешь после занятий?

— Пойду где-нибудь пообедаю, потом сяду за уроки.

— Пообедаем вместе?

— Давай.

— Давай.

— А знаешь, я чувствую, что мы чем-то похожи.

— Неужели?

— Да. Мне кажется, ты человек такой, творческий.

— Не знаю…

— Я училась на литфаке.

— Так почему же?..

— Меня отчислили за неуспеваемость.

— Какая там может быть неуспеваемость?

— Я выпивала.

— Ну так на литфаке небось у всех такая неуспеваемость.

— Да, но у меня все по-особенному.

— Ясно. А сейчас — выпиваешь?

— Нет! Бросила. Я сейчас стала другим человеком.

— Это хорошо.

Так мы подружились. Стали вместе ходить на спектакли, в клубы, на выставки. Обменивались музыкой и книгами. Сплетничали. Создали свою классическую женскую баррикаду. Асурова была умна от природы. Она почти никогда не готовилась, но очень хорошо понимала материал. Постоянно приходила мне на помощь. Экономила мои деньги — всегда подкидывала шпаргалки, шептала ответ.

Хочу, кстати, сказать. Я не такая тупая, как может показаться. То есть таланта к естественным наукам у меня действительно нет. Учебных способностей — тем более. Знания — минимальные. Но все-таки на первых курсах была вот такая проблема — к нам приценивались. Это выглядело так: выбирали определенных студентов и специально их «заваливали». Например, на биологии меня спросили:

— Что такое половой хроматин?

Я ответила:

— Это такие закрученные хроматиновые тельца, которые встречаются только у женщин. Обычно их соскабливают с внутренней поверхности щеки для анализа.

— Неверно, два. Уварова, половой хроматин?

— Это образование из хроматина. Из женской Х-хромосомы.

— Правильно. Точно. Пять.

Так вот, таких как я обычно «заваливали». Чтобы получить взятку. Я взятки не давала, потому что не было денег. Таким образом я стала двоечницей. А Рита мне постоянно помогала. Объясняла мне, как ответить, чтобы придраться было не к чему. Она вообще, можно сказать, компенсировала мое хилое школьное образование.

Однажды со мной случилась нелепая история. Шла лекция про половые гормоны, обсуждался тестостерон. Читал заведующий кафедрой патологической физиологии Иван Владимирович Сапожников. С виду он был очень даже симпатичным — как пожилой охранник на заводе. Как такой анонимный дедушка с автобусной остановки — с плетеной сумкой в руках и с томиком Булгакова под мышкой. Носил кругленькие очки, простенький костюм цвета некоторых физиологических выделений при патологии, из-под брюк трепетно выглядывали белые носочки. Он был совершенно лысым, с седыми бровями. По оттенку кожи можно было догадаться о былой рыжине. Его внешний вид был жалким и трогательным, речь — мягкой и тихой. Многие за одно только амплуа называли Сапожникова «душкой» Сразу после тестостерона должна была прийти «тетенька с телевизора» — журналистка с федерального канала врач, ведущая передачу о здоровье. В нашем деревенском микроклимате поднялся хай, про мужской гормон пришло послушать пол-института.

— И вот, как я уже говорил, дорогие доктора, гормоны влияют на все. На наши мысли, идеи, скорость биения сердца, дыхание… Ах, как же влияют гормоны на наши сердца. Вспомните, в каком сумасшедшем ритме забилось сердце, когда барышня впервые положила вашу ладонь на свою!

С задних рядов послышалось:

— А если это окажется молодой человек — сердце вообще на хрен выпрыгнет!

— Но не всегда, — продолжил Сапожников, — половые гормоны делают нас такими легкими, счастливыми и беззаботными. Тестостерон, например, считается гормоном агрессии. Так, когда у человека повышено содержание тестостерона в крови, он может вести себя несколько грубо. — Сапожников слегка понизил тон, перешел на более откровенные и менее торжественные ноты. — Вот возьмем хотя бы вас, уважаемые доктора. Ведь все вы — москвичи. Из интеллигентных семей. Ваши отцы работают в больницах, в университетах, а не на заводе или за баранкой такси. И вдруг, по весне, вы начинаете вести себя, как будто вы приезжие. Орете, ругаетесь матом, раскидываете повсюду мусор, хамите преподавателям. Деретесь, как больные дети. Да, я неоднократно видел, как хорошие москвичи становятся, как это слово? Ну, жаргонное, вы знаете — лимитчиками…

Я испытала хоть и ожидаемый, но все же достаточно сильный шок. Приехали. Жаль, мне казалось, что Юрченко одна такая. Быстро оборачиваюсь назад. На сцену с кафедрой спокойно смотрят восточные глаза Саран, Нанзата Хутаева, Саяны, Мункоева и прочих студентов с повышенным тестостероном». Если уточнять (ради о6щей картины), коренных москвичей, кроме моей персоны, в нашем потоке вообще не было. Ни единого человека. Более того — у половины родители как раз трудились на заводах, крутили рули и готовили общепитовскую еду. Лично я не вижу никакой связи между этими двумя фактами и «гормоном агрессии». Зато вижу отвратительный пример нищеты человеческого духа. Ведь главное заключается вот в чем: педагог отлично знает о том, что в зале — сплошь не москвичи, кроме одной девушки. Не представляю, вырабатывают ли в таком возрасте железы тестостерон, но преподаватель явно ведет себя неоправданно агрессивно.

Это чувство похоже на пчелиный укус. Сначала — мелкий щипок, потом — ничего не чувствуешь, и вдруг — тебя начинает терзать резкая точечная боль. Меня распирало.

— Иван Владимирович, как вы можете такое говорить?!

— Да, уважаемый доктор, у вас вопрос?

— Какой вопрос? Вы зачем людей оскорбляете?

— Тсс! — послышалось с обеих сторон. Саран дернула меня за рукав и прошептала:

— Он же завкафедры! Он же… Он же…

— Вы вообще кем будете? Я вас лично оскорбил? Разве не понятно, о чем идет речь?

— Мне — понятно. Я требую, чтобы вы извинились перед присутствующими.

— За что? Доктор, с вами все в порядке? Как ваша фамилия?

Вдруг я услышала:

— Асурова. Моя фамилия — Асурова. Я — лимитчица. Делайте с этим что хотите. — Рита смотрела по сторонам. Думала — сейчас каждый встанет по очереди, как в красивой древней саге. Скажет: «Я — Магомедов!» или «Я Акылаев!», а затем: «Я — лимитчик!», «У меня — тестостерон!» или «Взгляните в мои азиатские глаза и повторите последнюю фразу!» Но ничего подобного не произошло.

— Так, доктора, взяли свои вещи и вышли вон из аудитории. Вы срываете лекцию. Через полчаса жду в своем кабинете.

Когда прозвенел звонок, за пару минут до прихода «тетеньки с телевизора» к нам подошел Коротков. Он остановился и затоптался на месте.

— Вы только поймите — ведь я на красный диплом иду..

— Понимаю, — сказала Асурова.

Мне захотелось отвернуться и посмотреть на дверь. Коротков опустил голову и вышел в коридор. Мы с Ритой остались перед желтой табличкой: «Академик И. В. Сапожников. Зав. кафедрой патологической физиологии».

— Скажи, — спросила меня Рита, — а мы похожи на людей, которым нечего терять?

— Нет, конечно, нет, мы же не такие. Мы же действительно хотели поставить его на место.

Она вопросительно взглянула на меня. Я добавила:

— В общем — да, похожи…

Потом мы вошли в кабинет. В кресле Ивана Владимировича восседал Висницкий. Помните его? Мрачный бывший военный хирург, который не допустил меня до сдачи анатомии и разозлился на «три доли печени». Чуть позже зашел Сапожников. Картинно поздоровался с Висницким, пожал ему руку.

— Сегодня, — сказал Сапожников, — эти две барышни сорвали лекцию про половые гормоны. Видать, тема их слишком переволновала.

— Да, — ответил Висницкий, — я слышал.

— Как интересно! — воскликнул Иван Владимирович. — Вам студенты рассказали?

— Разумеется.

— Так, конечно, сразу видно, что девушки не слишком серьезно относятся к своему будущему. Особенно к ближайшему экзамену.

Рита сказала:

— А чего с нас, с лимитчиков, взять?

И тут Сапожников поразил меня наповал:

— Лимитчиков? Откуда вы берете такие отвратительные слова?

— А вы, — говорю, — откуда?

Иван Владимирович остановил меня величественным жестом.

— Допустим, в качестве примера я привел… Вот посмотрите, Андрей Григорьевич. Хамство не имеет границ.

Висницкий сочувствующе кивнул.

— Скажем, барышни не опасаются насчет экзамена. Скажем, им кто-то поможет. Ну а потом что? Ведь с таким подходом и на работу будет сложно устроиться. Ведь когда молодой доктор, — последняя фраза больше подходила матерому мафиози, — спорит с ака-аде-еми-ком, тут уже возникают более серьезные проблемы.

Висницкий поднял подбородок и трагично опустил бесцветные ресницы.

— Ладно, — сказал Сапожников, — насчет экзамена мы еще подумаем. А вы, — он развернулся к Андрею Григорьевичу, — поговорите с девушками. Буквально в двух словах. Знаете, на всякий случай.

С этой репликой Иван Владимирович широко улыбнулся и прикрыл за собой дверь. Повисла тишина. Некоторое время Висницкий сосредоточенно смотрел на какую-то дальнюю точку в перспективе — между мной и Ритой, потом встал и закурил, стукнув спичечным коробком о край стола.

— Ну вы и влипли. Иван Владимирович — человек серьезный. Ладно. Перед экзаменом подойдете ко мне.

— Спасибо, — сказала я, — мы как-нибудь сами.

— Хорошо. Идите. — И прокричал нам вслед: — А вы не такие гнилые, как я думал.

— Забудем, товарищ офицер, — бросила Асурова.

* * *

Я еще кое-что не успела сказать про Риту. Хотя, наверное, это уже и так ясно. Но, возможно, на всякий случай следует поднять этот вопрос. В общем, у Риты было две стороны личности. Одна — маргинальная и запутанная, другая — светлая, адекватная, благородная. Обе грани часто сливались в один ручей, а иногда — расходились в разные стороны. Я дружила со второй стороной. Но ее не существовало без первой. Я очень хотела, чтобы одна сторона Риты Асуровой стала моей родной. Я таскала ее с собой на вечеринки, чтобы познакомить с друзьями из немедицинского мира. Там ее побаивались. Почему-то в таких ситуациях Рита включала маргинала. Рассказывала о своих психоделически-наркотических путешествиях, хвалилась арестами, кокетливо делилась подробностями интимных отношений с этим дебилом Яриком. Мои товарищи намекали — больше Риту с собой не брать. Маша называла ее «твоя ненормальная подруга». Я же считала, что Рите нужно помочь. Мне казалось, что в ней непременно активизируются биологические механизмы, которые генетически заложил ее отец. Но этого не происходило. Рита отказывалась от моей медвежьей услуги.

А что оставалось делать? Вот общаешься ты с человеком. У вас много общих тем. Вы посещаете разные места. Стремительно сближаетесь. Потом — делитесь личным, отдыхаете вместе, строите планы на жизнь. Конечно, Рита мне не бойфренд, да и я ей не сестра. Но все-таки, все-таки. Посторонний человек постепенно становится близким. Близким — до определенной границы. И вот, дойдя до этой границы, он раскрывается, как бутон. А ты смотришь — внутри все пестики гнилые. Болезнь уже затронула стебель, корешок. Ты хочешь помочь и делаешь все не так. И помогать — как-то глупо, и не помогать — грех. С другой стороны, вот я смотрю, что в медицинском творится, и постоянно вмешиваюсь. Как тут не вмешаться? И все без толку. Только порчу все.

В результате Риту отчислили за непосещение института. Она перестала мне звонить. Однажды я встретила ее возле кинотеатра, она была в каком-то диком оранжевом костюме.

— Ну, ты что?

— Стыдно. У тебя ведь жизнь продолжается, а я чувствую себя по-дурацки. Все у меня не так, не то. Мы с тобой разных полей ягоды. Так что пойми и не сердись, у нас с тобой странные отношения для двух гетеросексуальных девушек. Ты вот меня все спасала, спасала…

— Да как тебя спасешь-то? Деньги у тебя есть, жилплощадь — целых две, и обе твои. А разговоры — это, знаешь, сотрясание воздуха. Ни к чему не приводящее. В конце концов, мы могли бы общаться на посторонние темы.

— У меня все темы — личные. Посторонних — нет. Даш, я очень к тебе привязалась.

— Я тоже.

— Ну ладно, звони, не пропадай.

— Позвоню…

Разумеется, она мне так и не перезвонила. Я стала изредка получать от нее CMC. Поздравления на праздник или просто так — «как дела». Отвечала нехотя. Мосты уже были сожжены, их не восстановить. Со временем я узнала, что Рита вернулась в литинститут и стала, кстати говоря, делать успехи. Она выпустила небольшой альманах в малоизвестном некоммерческом издательстве, рассталась с Ярославом, прекратила, говорят, потреблять яды. Я часто о ней думала. Часто вспоминала, какими мы были гордыми тогда — в кабинете у Сапожникова. Вспоминала ее юмор, ее речь.

Потом жизнь потекла как обычно. Уйдя из университета, я старалась не пересекаться ни с кем из тамошних знакомых. Круг моих друзей составляли молодые художники, журналисты, дизайнеры, работники маленьких творческих компаний. Свободная взрослеющая молодежь. Сейчас мне кажется, что в жизни не встречайся короли Артуры. Только Дон Кихоты. Любая потуга исправить общество или хотя бы микрообщество глупа и смехотворна. Обычно такие реформаторы — достаточно проблемные люди. Они постоянно колеблются, совершают глупости, срываются под влиянием психологических импульсов — в общем, не производят впечатления полностью адекватных личностей. Бунтарство это для неуравновешенных, каким бы справедливым оно ни было. Случаев, когда мы с Асуровой перечили педагогам, было достаточно много. Мы ужасались из-за реплик, нововведений, поступков, выходящих за грань морали. История с «лимитой», пожалуй, самая безобидная. В результате в ауте оказывались исключительно мы. В таком положении ты не чувствуешь себя бесстрашным и благородным, нет, там совсем другие ощущения. Кажется, что над тобой смеются, а ты смеешься вместе со всеми. Я бы выделила это в формулу. Сначала ты видишь, как вершится черт-те что. Затем в тебе закипает протест. Эта стадия — самая сложная, ты борешься с этим протестом, пытаешься остыть, объясняешь себе, что не все так страшно. Но если ты — из породы социальных имбецилов вроде меня, никакие уговоры не помогут. Ты вдруг срываешься, высказываешь свое мнение, пытаешься повлиять на происходящее, говоришь: вы что, не видите? Не видите, что это безумие? Вспоминается, как я хрипло выкрикивала эти высокопарные слова, когда трое студентов фотографировались с вынутой из свежего человеческого трупа кишкой, которую они держали двумя пинцетами, как китайскими палочками для еды. Или когда наши издевались в больнице над старушкой, которая утверждала, что у нее — простатит. На самом деле это был рак. А они смеялись над ней и ничего ей не объясняли.

— Откуда боли? Это же как по телевизору говорили…

— Да простатит у вас, простатит!

В общем, кричишь, хватаешь за руку, трясешь, пытаешься остановить эту машину человеческого равнодушия и получаешь результат. Уравнение заканчивается иксом. Тобой. По ту сторону стоящим. Полным идиотом, нервным психом. Причем нормальные или относительно нормальные люди никогда на себя такой ответственности не возлагают. Коротков ни разу не вмешивался в подобное. Он просто отворачивался и не смотрел. Саран — тем более. Наоборот — она безучастно так улыбалась и уходила по своим делам. Умные — никогда не попробуют все исправить. Ужасаются только дебилы. «Лимитчики», как Асурова и я.

После нашей последней беседы с Ритой прошло три с половиной года, и вдруг ее номер высветился на экране мобильного. Накануне я чувствовала, будто что-то громадное прокатилось по земле. Может, прошлись по городу грозы. Может, началась какая-то стройка в соседнем дворе. Спалось мне плохо. Всю ночь я ощущала странные вибрации. Дрожь, вихрь. Приглушенный шум. И вот с утра позвонили.

— Алло.

В трубке раздался глубокий женский голос. Не Ритин. Я почему-то вспомнила, как врала ее родителям, что Рита ночует у меня.

— А она как раз… — чуть не сболтнула я.

— Даш, подожди. — Голос в трубке задрожал, словно вибрировали стены. — Рита умерла. В тридцать второй городской больнице…

Сначала я не хотела ворошить причины Ритиной смерти. Я боялась, что придется писать о том, как эта маленькая девочка сама истоптала свою жизнь. Боялась выговорить вслух, что Асурова сама себя загубила. Но правда оказалась другой.

Авархан Магомедович сам потом мне позвонил. Мы договорились встретиться в одной кофейне в центре.

Это был низкорослый смуглый мужчина с тремя крупными родинками на скуле. Его лицо было точеным, рельефным, с шероховатой кожей. Такие лица встречаются в Европе у арабских эмигрантов первой волны. Правильность черт располагала к себе, от лица веяло умиротворением и доброжелательностью. Однако две еле заметные черточки на переносице выдавали сдержанную, спокойную, до ужаса смиренную боль. На нем был дорогой костюм редкого итальянского ярко-черного цвета, кремовая сорочка, платиновые запонки. Пиджак выглядел слишком широким в плечах. Авархан Магомедович производил впечатление постаревшего подростка. Но его голос был совсем другим. Спокойным, низким без малейшего акцента. Таким голосом можно сказать: «Дайте взглянуть на ваш анамнез», — и больной сразу почувствует, что он — в хороших руках. Авархан Магомедович вежливо придвинул ко мне чашку кофе, положил руки на стол, соединил их скрещением пальцев.

— Вы сейчас учитесь?

— Да.

— На каком курсе?

— На третьем.

— Скоро будет сложно. — Он закурил, отвернулся, пустил струйку дыма в противоположную от моего лица сторону. — Циклы начнутся, каждые две недели — экзамен. Вам легко дается материал?

— Не совсем, но я стараюсь.

— Старайтесь. Медицина того стоит.

— Авархан Магомедович… я даже не знаю…

— Дарья, я все понимаю. Не волнуйтесь. Вы, наверное, хотите узнать, как это произошло, — складки немного задрожали, сомкнулись и разошлись, — я вам скажу только то, что знаю сам…

* * *

Зимой она закашляла. Померила температуру. На градуснике высветились странные цифры — тридцать пять и два. На тот момент Асурова снимала жилье в центре, родители находились в недалеком зарубежье. Рита пыталась вылечиться народными способами. Ей подумалось, что это очередной грипп. Она делала себе примочки, пила порошки из трав, принимала анальгетики. Но температура стремительно падала, а в мокроте по явилась кровь. Затем возникло жжение в груди, потливость, ночные кошмары.

Симптомы туберкулеза знает каждый первокурсник, их проходят в обязательном порядке. Рита поняла, что придется вернуться в систему. С каждым днем ей становилось все хуже и хуже. Она таяла. Остался единственный выход — отправиться в городскую больницу. Вернуться в общество и доверить другим свою трепещущую жизнь. Так она и поступила. С трудом спустилась по лестнице, вышла в ледяной двор, поймала машину. Беспрерывно кашляя на заднем сиденье, Рита старалась, чтобы капли слюны не падали в салон авто. Туберкулез страшно заразен. И вот она попала в регистратуру и минут сорок, задыхаясь, сидела в очереди. Потом к ней вышел врач.

После осмотра ей объявили:

— А вам еще анализ мочи надо сдать. Ничего не ясно. Отправляйтесь в поликлинику номер восемнадцать и приходите с бланком.

Асурова в тот момент была близка к агонии. В таком состоянии тяжело не то что ходить, а даже двигать пальцами. В ее характере было заложено стальное чувство справедливости. Или душевная сила, позволяющая человеку постоять за себя. Однако Асурова тяжело болела. Сил протестовать не было. Она с трудом встала и отправилась по морозу в поликлинику номер восемнадцать. Дрожа изнутри, умирая, она вышла на двадцатиградусный мороз.

В поликлинике ее осмотрела терапевт. При осмотре женщина умело отворачивалась, чтобы не заразиться. Когда Рита попросила, чтобы ей помогли заполнить баночку мочой, полная медсестра с красной прической

крикнула:

— Еще чего! Может, вас еще и подтереть?

В восемнадцатой заполнили карточку — «грипп». Асурова, может, медиком окончательно не стала, но все-таки отлично понимала, что происходит в организме.

— Но у меня туберкулез, — шептала она сквозь пьяные от болезни слезы, — типичный туберкулез…

Не знаю, как Рита вернулась в больницу. И тут началось. «Принесите из дома ту справку. Заполните тот бланк. Сдайте те анализы. Езжайте в инфекционный центр и получайте там направление…»

Короче, Риту стали гонять по всему городу. Прямо как в университете. Она хотела возразить. Потребовать: «Положите меня в больницу, я же умру!» — но она вспомнила, что бывает с теми, кто идет против системы. Кто перечит. Кто возражает тем смертным, что держат в грубых руках твою судьбу. Очень редко тебе подворачивается какой-нибудь Висницкий, который сочтет, что ты поступаешь правильно. Очень редко случайный человек обращает внимание на то, что происходит. Обычно борьба выбрасывает тебя за борт. Не имея физических сил, Рита решила послушаться медиков. Она возложила на них ответственность за собственную жизнь. Она доверилась, потому что выбор — отсутствовал.

Есть такие люди, которые никогда не станут винтиками. Они рождены либо для того, чтобы изменить жизнь, либо чтобы умереть, попасть в тюрьму или на улицу, короче — нейтрализоваться. Я думаю, что так устроен наш мир. Того, кто выпадет из круга, ждут два возможных сценария: либо этот человек будет существовать отдельно, что-то меняя и верша, либо испарится. Асурова решила в последний раз войти в этот круг. Довериться ему. И ошиблась.

Диагноз «туберкулез» поставили за два дня до Ритиной смерти. Так успокоилась мятежная душа. Прощай, моя лимитчица. Прощай.

Философия или медицинская биологическая этика

Сижу с друзьями в клубе. Все они — из параллельной жизни. Инна закончила филфак, работает в галерее. Маша — кинохудожник по костюмам. Вот этих троих я не знаю, они только что навязались. Говорят — экстремальным спортом занимаются. Антон трудится репортером. Сейчас придет Юра, офисный менеджер. Мы выпиваем, говорим за жизнь. Мы достаточно юные, амбициозные, смотрим в будущее широко раскрытыми глазами. У меня довольно нелепая позиция. Я — единственная неработающая, единственный студент. Три четверти каждого прожитого мной дня проходят в учебе. Короче, я откровенно выбиваюсь из общей картины.

И в этот раз кто-то опять заплатит за мой ужин. Я буду возражать, конечно, но этот кто-то сделает все тактично и быстро. Вот сейчас начнется. Еще пара градусов, и разговор перетечет в несколько абстрактную, общую колею. Сейчас за этим столом мы определим будущее страны, нации, культуры и искусства. Я вставлю свой весомый комментарий относительно здравоохранения и отечественного образования. И их судьбу мы сейчас тоже решим. Решим, как сможем.

— Ну ты в натуре врач?

— Да. Уже на третьем курсе.

— А сколько, сколько тебе еще?

— Еще пять лет.

— Ни хрена себе! А почему ты туда пошла? Мне Машка говорила — вы вместе учились.

— Мне кажется, это достойная работа.

— В нашей стране?!

— В нашей стране.

— Я бы сказал… (Нет смысла воспроизводить, что именно сказал Антон, об этом и так можно догадаться.)

— Ну все-таки. Да, зарплаты маленькие, труд — неблагодарный, тяжелый, изнуряющий. Но ведь это того стоит…

Я везде оказываюсь, типа, лишним человеком. Смотрю на друзей и огорчаюсь. Они интеллигентные, добродушные, ориентируются в современном мире. А я даже музыку не умею с Интернета скачивать. Потому что нет времени. А ведь уже пятый год я работаю лишним человеком. До этого — служила. До службы — пыталась стать художником. Теперь вот учусь. Нахожусь не в своей среде. В общем-то, ячейки в определенном социальном пласте у меня пока нет. Перспективы до омерзения отпугивают. Куда ни сунешься — жесть.

Я звоню своим друзьям, чтобы сообщить:

— А мне поставили тройку!

Они смеются, говорят:

— Молодец…

Антон считает, например, что в журналистике появилось слишком много жаргонных словечек. Мол, язык обновляется, что хорошо, но результат получается таким безвкусным…

Маша думает вот так: кино — на редкость трудоемкая сфера. Нервов не хватает, но тема — близкая. Сложно расставить приоритеты. Может, ей попробовать для разнообразия театр?

Трое анонимных обсуждают свои путешествия. Где визы оформлять, сколько денег на что надо.

А я даже слово вставить не могу. Ей-богу, прям как по-китайски разговор идет. То есть суть мне ясна, я же не глухая. Но что мне сказать по существу? Да уж, лучше так посижу, послушаю. Мне в принципе необязательно что-то говорить. Главное, что за столиком тепло, и компания добрая. Больше ничего и не надо.

Как ни странно, но к этим тройкам (лишь бы не пересдача) вся моя жизнь и сводится. Основные мои волнения касаются учебы. Сессия — нервирует, как и всех. Вдобавок еще на первом курсе у меня обнаружилась очевидная техническая проблема. А именно — мой ужасный почерк. Я пишу настолько неразборчиво, что все преподаватели делают мне за это выговоры. Да, кажется, я забыла рассказать, что у нас проверяют тетради. Прямо как в школе — берут и ставят галочки, исправляют неверные слова, отмечают, аккуратная тетрадь или не очень. В университете продаются специальные тетради за пятьсот рублей. В них — разные картинки с пояснениями, написанные округлым почерком какой-нибудь первокурсницы, которая за эту нехитрую работу получила зачет. Кроме того — бесчисленные методички, которые мы просто обязаны приобрести за девяносто девять точка девяносто девять. Не берешь методичку — огребаешь двойку. Так формируется отношение к тебе преподавателей: Ну что, без методички ходим? А как готовимся?

Кроме этого, некоторые преподаватели даже спрашивают исключительно по покупной методичке. В этот маленький блокнот умещается минимум фактов и формул, но зато так можно подзаработать.

В общем, почерк у меня ужасный. Как у нормального врача. А меня заставляют с этим бороться. Так я обретаю любимое занятие — писать. После последнего семинара я беру методичку за девяносто девять точка девяносто девять и направляюсь в кафе. Заказываю капучино с булкой и переписываю все содержимое методички. Почерк от этого сильно не меняется. Все буквы я пищу по-разному. Иногда у меня «К» с закорючкой, иногда — прямая. Но со временем я пытаюсь выработать свой стиль. Писать либо с закорючкой, либо без. Это занятие меня буквально поглощает. Я начинаю переписывать все, что попадается под руку. Методички, лекции, главы из учебников. Через год мой почерк стал немного более читабельным. Однако пока что в нем ориентируюсь исключительно я. Мне говорят, как ребенку-дауну:

— Молодец, Форель, руки начинают расти из правильного места. Тренируйся дальше.

А дальше со мной происходит странная метаморфоза. Мне надоедает переписывать учебники, и я начинаю просто писать. Писать все, что приходит в голову. Описывать лежащие передо мной предметы. В моей тетради по биохимии появляется надпись: «Солонка прозрачная с красной крышкой. На крышке — три дырки. Солонка сделана из тусклого пластика». Или: «Пол ламинированный, блестящий. На нем немного пыли. Цвет оранжевый. Трещина в переднем левом углу».

В общем, не знаю, как это объяснить. Меня захватывает сам процесс поворота стержня на бумаге. Легкий шорох вытекающей пасты. Острая синева на ярко-белом фоне. Что я пишу — не играет никакой роли. Это набор каких-то дурацких слов, описаний того, что я вижу перед глазами.

Иногда в процессе мне кто-то звонит. Спрашивает.

— Эй, Дашка, чем ты занята?

Я отвечаю:

— Пишу.

— Что пишешь? Рассказы?

— Нет, — говорю я смущенно, — просто пишу. Пишется мне что-то.

А после письма начиналось самое страшное. Я вставала и отправлялась в никуда.

Странно получалось. Пока пишу — жизнь мне нравится. Как допишу и поплетусь на занятия — жизнь разочаровывает. Кто бы знал тогда, что этим делом можно заняться всерьез? Я даже не предполагала, что однажды стану журналистом только лишь в связи с этой диковатой привычкой писать. Сейчас могу признаться — это каллиграфические наклонности привели меня в одну крупную московскую редакцию. В общем-то, мне сильно повезло. Кстати, ведь не зря у нас в медицинском говорят — в гинекологию идут те, кому особенно сильно нравятся женщины. Про проктологию и урологию можно сделать соответствующий вывод.

Однажды моя странная привычка выручила меня на экзамене.

Мне кажется, что люди, выбравшие себе в качестве профессии преподавание философии, должны иметь тонкую душевную организацию. Даже если их работа сводится к повторению затасканного материала из потрепанного учебника. Даже если по ходу профессиональной Деятельности они задают вопросы, ответы на которые уже давно известны. Даже если все, что они из года в год видят перед собой, это скучающие молодые рожи.

В нашем институте существовала таинственная закономерность: все преподаватели философии увольнялись ровно после двух семестров занятий. Кафедра постоянно обновлялась. «Долгожителями» на ней были только два доцента, которые вообще не посещали институт. Об этой загадочной паре складывались легенды. А остальные исчезали ровно спустя семь месяцев, даже не удосужившись объяснить, почему. Мне кажется, на должность мединститутского философа наложено проклятие.

Первым выбыл Голованов. С ним мы познакомились зимой. У него была неприятная привычка хрустеть суставами. Еще он постоянно поглаживал свою правую ноздрю указательным пальцем. Это придавало облику Константина Леонидовича меланхоличную озадаченность. Впрочем, наверное, философы такими и должны быть.

Голованов относился к особому типу мужчин — мечтательным неудачникам. Обычно это бурные, очень запутанные, сложные люди. Их часто раздражает какая-нибудь маленькая деталь, случайно пророненное слово, чужая глупость. Они всегда имеют свое мнение относительно общей мировой картины, политики, человеческих поступков, чувств. Со временем до них доходит, что это мнение совсем необязательно высказывать на публику. Публика, между прочим, не резиновая. Но мнение не может вечно ютиться в воспаленном разуме, и приходится идти на хитрости, чтобы оно увидело божий свет. Мне кажется, именно это обстоятельство и привело Голованова в наш не совсем гуманитарный вуз.

Какими взглядами обладал Голованов? Каков был его, так сказать, манифест? О, на этом фоне меркнет даже его любимый Мартин Хайдеггер.

Первое занятие он начал с такой концептуальной фразы:

— А сегодня я вам расскажу, кто вы такие.

По выражению его лица можно было предположить, что следующая реплика будет:

— Вы — говнюки.

Голованов погладил ноздрю указательным пальцем.

— Вы — люди или не люди? Вы — строения из белка или душа в оболочке? Вы — слоны или леопарды? Вы — тараканы или орлы? Может, вы микробы? Вы стоите то- то чтобы зваться христианами? Мусульманами? Буддистами? Вы кто?

Я бы, конечно, ответила, но ссориться не хотелось.

Наши буддисты при одном упоминании даже оживились.

— Я, — сказал Игорь Мункоев, — например, буддист.

Нанзат сказал:

— И я. И еще Саран.

Саран кивнула. Нанзат добавил:

— У меня папа — немножко православный.

Уварова, Лаврентьева и Цыбина вообще не относились к философии всерьез. Для них это был дурацкий предмет, на котором можно получить экзамен автоматом. Они были уверены — тут можно наплести что угодно, и все будет правильно. Кстати, относительно патологической анатомии Регина придерживалась того же мнения:

— Будем отвечать: почек — три, сердце — справа, печень — в желудке. И сойдет! Патология ведь…

Во время семинара Катя читала «Гарри Поттера». Короткое, как всегда, с интересом слушал. Саяна нарисовала в своем альбоме Голованова в бикини.

И в этот момент Константин Леонидович разочаровался. Видимо, первая фраза служила ему пробным шаром. По реакции на вопрос «кто вы?» он судил, с кем имеет дело. Ответ ему явно не понравился. Тишина — нелучший знак согласия в данной ситуации. Хотя чего он, собственно, ожидал?

Зато теперь Голованов понял — здесь можно дать волю языку. Пускай его болтовня фонит, как радио. Пусть напоминает бредни шизофреника. Главное — озвучить умные мысли вслух. Эхом они донесутся до нужного слушателя. А остальное — так, обыденные мелочи…

— Я вот что думаю. Например, Абрамович купил себе яхту. Ну купил человек и купил. Я бы тоже купил. Но вот в чем дело — мы живем в эпоху потребителей. Конечно, тема эта не нова, и вы наверняка не раз о ней задумывались. И, тем не менее, она вызывает в вас, в мо лодежи, вполне оправданное беспокойство.

У Кати томно хрустнули склеенные страницы книги Морозова, Игнатьев и Нанзат тихо прокрадывались к двери. У Саяны откуда-то вдруг выпал набор для шитья

— Я полагаю, что общество перестраивается, обновляется. У человека появляются новые возможности. Однако обедняются изначально заложенные в человеке ресурсы. Мы были созданы таким образом, чтобы вспахивать луг…

Короткое поднял руку:

— Одну минуточку. Луг или плуг? Я не записал.

Голованов нахмурился и продолжил.

— Возможно, мы тратим жизнь на некую материальную субстанцию. Не возможно, а точно. Однако в нашей стране обстоятельства заставляют человека не жить, а выживать. О чем я, собственно? У нас формируется новый класс — недобуржуа. Кто эти люди? Чем они живут? Чем дышат?

Мне было скучно. Я вмешалась:

— Вы, это, марксист?

Голованов проигнорировал и меня.

— Я ношу третий год вот эти вельветовые штаны. Если вы спросите — да, они мне порядком надоели. Однако в вашем возрасте я установил, что не смогу жить одной материей. Родители мои были настроены иначе. Жалею ли я? Разумеется, нет. Нельзя жалеть о том, что судьба наделила тебя определенным складом духа. Но можно жалеть, что другие люди покупают яхты. Зависть? Нет, я бы не сказал…

Я встала.

— Вы не заметили, что полгруппы покинуло аудиторию?

Голованов огляделся по сторонам. Пару раз прошелся пальцем по правой ноздре.

— Заметил. Пускай народ не слушает. Это их дело.

— На экзамене — отражается?

— Ни в коем случае. Вы будете готовить рефераты. Поэтому садитесь и не бойтесь. И помните — кому неинтересно, тот сразу может идти.

Игорь вскочил и с муравьиной деловитостью собрал свой портфель.

Затем взгляд Константина Леонидовича рассеялся. Голос немного притих. Его речь стала напоминать электрокардиограмму умирающего. Ровная нить с редкими острыми холмами.

— Жениться? Я раньше хотел. Но каждый должен жениться на человеке, похожем на него самого. Обладающем идентичным фенотипом. Нехорошо, когда в паре один темный, а другой — светлый. Это портит общую картину. Гены смешиваются. Некоторые разновидности людей скоро вымрут, как амурский леопард. Это ненормально. Мне, например, подошла бы блондинка…

Мне было жалко Голованова. Во-первых, он надрывался. Во-вторых, он был глубоко несчастным человеком. Неудачники вообще народ несчастливый. Снова ковырнулась националистическая тематика. Столько нацизма и плюрализма в одном здании я раньше не видела. Но это — не самое грустное. Я решила с ним поговорить. Поговорить как будущий терапевт.

— А чем вы увлекаетесь?

— Охотой.

— Правда? У вас есть винтовка, ружье?

— Нет. Одалживаю у друга.

— Каким был ваш последний трофей? Вы подстрелили утку? Или, может быть, зайца?

Голованов помял свою ладонь, издав несколько звонких хрустов. Глаза его забегали. Кажись, он решил пошутить:

— Я подстрелил… егеря. То есть в ногу.

— Надо же!..

— С тех пор не могу точно сказать, что у меня есть увлечение.

— Ужас! Вас судили?

— Нет, все обошлось. Егерь оказался привыкшим, Ну ладно, приносите на следующий урок доклад. Я проставлю вам оценок на неделю вперед.

— Спасибо, принесу.

Он всем телом подался вниз, пытаясь меня разглядеть

— А вы, часом, не еврейка?

— Ну да. А что?

— Вот, я думаю, представители вашей нации — самые шустрые. Самые понимающие жизнь люди, — эта фраза была наполнена ядовитым презрением, — Вы, наверное, отличница, да? Точно отличница. Сразу видно.

— Не хочу вас разочаровывать, но я надеюсь получить свою первую четверку именно на вашем экзамене. У меня ничего никогда не шло, кроме гуманитарных предметов.

— Как, вы отстаете? Неужели вы позволите этим гоям вас обогнать?!

— Да, отстаю. И что?

— А родители вам что говорят? Наверное, вашу мать это очень беспокоит.

— Мою мать ничего не беспокоит. Она вообще человек уравновешенный. А вы, я посмотрю, тревожитесь часто. Особенно относительно национальностей.

— Нет, да вы что! Как вы могли такое подумать? У меня много друзей-евреев. Карпович, Рубинчик, Ульянский…

Есть такая закономерность: если человек говорит, что у него много друзей, предположим, евреев, или грузин, или, допустим, бурят, — он явно кривит душой. Либо не друзья они ему вовсе, либо он просто бытовой шовинист. Обычно это сочетание и того и другого. Голованов открыл дневник и пометил тех, кто покинул нас преждевременно. Вскоре прозвенел звонок.

Вот, подумала я, слава богу, нашелся антисемит. А то уже прямо неясно было, чем украсить этот торт из классовых предрассудков, гнусных стереотипов и простой мизантропии. Как раз отыскалась красивая вишенка. Прямо хочется положить на самую верхушку. К тому же антисемит — это как-то личностно. Всегда приятно ощущать индивидуальный подход.

Дальнейшие занятия проходили так же. На них присутствовали только я, Коротков и Цыбина с Лаврентьевой. Остальные для видимости заходили, потом — отпрашивались в уборную и исчезали до самого конца. Меня эти занятия развлекали. Страстные речи Голованова впервые в жизни вызвали во мне — как бы правильней выразиться? — художественный интерес. Тогда я этого еще не осознавала. Просто нравилось за ним писать, как под диктовку, а потом — читать и формировать что-то новое. Я записывала все, что он говорил. Получалось смешно. Потом этот текст я немного корректировала. Добавляла в него сцены с уроков. Отмечала, кто как реагировал на ту или иную реплику.

Голованов признался:

— Если бы это было возможно, я бы всех этих жирных попов расстрелял.

Вмешался Коротков:

— Это чья цитата? Я этого не вижу в учебнике…

И у меня появляется в тетради соответствующая сценка.

Саяна время от времени тоже приходила. Она занималась тем же, что и я, только немного в другой форме. В ее альбоме появлялись мечты Голованова. Вот он на яхте, которую купил Абрамович. Вот он идет под венец с блондинкой своей мечты. Вот он отстреливает попов из огромной винтовки.

Мы обе тайно молились, чтобы Голованов об этом ничего не узнал. Иногда даже у нас с Саяной получались комиксы. Она — рисовала, я — добавляла надписи. Вскоре вместо живого человека у нас получился самостоятельный персонаж. Мы назвали его — Голова.

За неделю до экзамена мы так же сидели на уроке. Голованов, как обычно, объяснял нам, почему, кого и как надо уничтожать. Я все внимательно записала. От и до. Получилось вкратце вот что:

— Если разобраться, евреи контролируют мир. Большинство американских политиков — евреи. Кроме того, у них есть специальная организация, которая порабощает нас — славян и буддистов. Они используют специальную психотехнику, о которой узнают на курсах боевой подготовки в армии обороны Израиля.

Я подняла руку.

— Меня еще не посвятили. Когда я тоже смогу примкнуть к своим разумным собратьям?

— Ты — не в счет. Слишком долго находишься в гойской стране. Тебя не возьмут.

— Жаль… а я надеялась…

— С другой стороны, многие люди живут и ничего не замечают. Разумеется, необязательно беспокоиться о судьбах нации. Все-таки, как мы уже выяснили, в нас заложен твердый, закоренелый социальный план. Но если по существу, как только мы рождаемся, для нас уже все предопределено. Кто-то рождается бедным, а кто-то богатым. Эта константа не меняется, как бы человек ни старался. Кто-то появляется на свет с чувством житейского опыта. Другие — всю жизнь безуспешно пытаются его обрести. Однако человек способен судить о собственной жизни исключительно субъективно. Ему может казаться, что он — очень глубокий, тонкий, умный. А по-настоящему — этот человек полнейший идиот…

Потом пришел черед экзамена. Нас рассадили, дали три вопроса, засекли время. Я достала из кармана сложенный листок с сокращенным вариантом безумных речей Голованова. Через некоторое время он меня подозвал. Я села напротив, и вдруг меня словно кто-то подтолкнул. Захотелось сделать какую-нибудь глупость. Сейчас, конечно, я жалею, что поступила так цинично, ведь Голованов, по всей видимости, был не вполне здоров. Но тогда я почему-то просто всучила ему листок с записью его речей, где маркером были выделены некоторые места — про порабощение славян и про грядущую войну религий. Что сделал Голованов? Он быстро пробежался взглядом по листку, потом снова попытался вникнуть, стремительно гладя пальцем уже покрасневшую ноздрю, и в результате расписался в моей зачетной книжке, встал, собрал вещи и ушел. А через неделю — и вовсе уволился.

Пат-физ

У щенка были крохотные лапы, которые уже начали немного чернеть. Нос все еще оставался розовым, а глаза — голубыми. Из левого глаза сочился гной. Ухо в неравном бою отгрыз один из более крупных братьев. Серая шерсть свалялась от плохо смытого шампуня, а на животе были заметны глубокие царапины. Лаврентьева вплотную уставилась на сопящую морду. Щенок дергал лапами, скулил, пытался облизнуть наманикюренные Катины пальцы. Катя улыбалась, подставляла ладони его розовому язычку.

— Сейчас, сейчас. Вот так.

Двадцатисантиметровая игла для пункции сопротивлялась, сопротивлялась, а затем проскользнула в загривок. Сзади подлетела Оля Уварова.

— Я хочу посмотреть! — И чуть тише: — А он уже умер, да?

Послышался хруст. Лаврентьева жадно впилась взглядом в заплывающие глаза. Чуть брезгуя, отвернулась, когда вывалился язык. Щенок пискнул, дернул крохотными лапами и замер навсегда.

Аудитория снова зашумела. Игорь Мункоев засмеялся:

— Вы видели, как у него отвалился язык?

Коротков с сосредоточенным лицом подошел к тельцу, приподнял лапы, прощупал живот и что-то записал. Преподаватель Бабин унес обратно в лабораторию несколько окровавленных ваток в алюминиевой утке и вернулся с микроскопом. А десять минут назад было следующее:

— Кто, — спросил Бабин, — будет обездвиживать щенка?

«Обездвиживать» — значит «убивать».

Поднялся лес рук.

— Я! Я! Я!

Лаврентьева встала:

— Я староста, можно мне?

— Хорошо.

Уварова тут же подняла руку:

— Тогда я — в следующий раз, ладно?

— Конечно, девочки, конечно.

Я сказала:

— Для чистоты эксперимента нам необязательно учиться убивать щенков. Пускай это сделает преподаватель. У него больше опыта, животное не будет мучиться.

— Форель, а ты что — не хочешь? — спросила Уварова. — Сама не хочешь — другим не мешай!

До этого была мышь, десяток лягушек, пара котят, бесчисленное количество лабораторных крыс и хомяков. И все они погибали в муках. Наши не умели правильно «обездвиживать», поэтому зверь терзался дикой болью. Были слышны сдавленные скрипы, скулеж, писк. Когти быстро царапали парты, лапы вырывались наружу. Щенок изгадил Никитиной все платье, вот хотя бы один плюс. Но откуда, откуда это берется?!

Мой отец, как профессиональный психолог, утверждает: врач — человек небрезгливый и увлеченный. Для врача живой организм — не более чем механическая конструкция. Настоящий доктор, разумеется, должен иметь некие идеалы, зачатки гуманизма, однако, в отличие от представителя любого другого ремесла, врач относится к жизни и смерти достаточно прагматично Боль, страдания, муки — все они не производят на доктора глубоких впечатлений. Эти люди созданы не для сочувствия, а для того, чтобы лечить, спасать, исправлять

Возможно, именно этого мне и не хватало. Единственное, что удерживало меня в медицине, в этом страшном продажном глухом аду — желание посвятить себя помощи. Конечно, это звучит чересчур наивно и высокопарно, но такова была правда, без доли ханжества. Если копать глубже (и в этом сложно признаться вслух) — я думала, что, помогая другим, смогу вылечить и свои «болезни», избавиться от своих чертей.

Но слова отца постоянно подтверждались на практике. Кто эти люди? Почему они не умеют сострадать? Что для них — болезнь? Всего лишь прочерк в анамнезе?

Насмотревшись на взятки, цинизм и издевательства, я думала, что самое страшное в человеке — безмерная, глубочайшая корысть. Но я ошибалась.

Катя Лаврентьева была нашей старостой. Она вообще с самого начала лезла во всевозможную самодеятельность, состояла в кавээновской команде «Нота Бене», выдвигалась на конкурс «Мисс Университет» и каждый день после уроков бегала в студенческий профком.

Как староста группы Лаврентьева постоянно на всех стучала. Сначала она вершила зло в открытую, преподнося это блюдо под соусом заботы. Она говорила: «Ведь если я не расскажу всю правду, на группу будут криво смотреть!» Или: «Я же для тебя стараюсь, дурень. Когда ж ты добровольно начнешь учиться, врач?» Бывало, подойдешь к ней, попросишь по-человечески:

— Старушка, выручай. Прогуляла математику, не проснулась, опоздала. Пометь меня как присутствовавшую.

Катя вытягивала губы и строго опускала ресницы-

— Сорри, подруга. Никак не могу.

Затем, когда Катя поняла, что ее статус старосты под угрозой, она стала доносить втайне ото всех. Улыбаясь, обещала, что поможет и отмажет, а сама бежала к куратору жаловаться. Этот — не пришел, тот — намерен заплатить, та — уже подкупила профессуру. Тем не менее к Кате относились достаточно спокойно. Прохладно, но снисходительно.

У Кати были три подруги: Оля Уварова, Лена Пахомова и Регина Цыбина. Эти девочки, видать, вместо модных журналов читали «Домострой». Они носили целомудренные свитера и юбки, общались исключительно на тему домоводства и вслух мечтали выйти замуж и родить детей (пока что получилось только у Оли). Кроме того, в отличие от Никитиной, Пахомова, Цыбина и Уварова старательно всем сочувствовали. Они качали розоватыми головками, сжимали губки и поглаживали твой локоть, приговаривая:

— Ох, бедняга ты моя. Заболела? Чайку принести? Тройку влепили? Ничего, хочешь, я с тобой позанимаюсь? С другом поругались? Не переживай, лапочка. Хочешь, переночуй у меня. Правда, раскладная постель сломалась…

Более того — одна из них, сейчас не вспомню, кто именно, даже была идейной вегетарианкой.

Патологическая физиология началась на пятом семестре. Ее преподавал мерзкий тип — Олег Александрович Бабин, тридцатилетний сильно пьющий врач со скорой. Он периодически вставлял в предложения элементы тюремного жаргона и зачем-то набивался к студентам в друзья — некоторые наши парни пили с ним в угловой пиццерии «Чайка».

Вот как началось первое занятие: Бабин вошел в аудиторию, встал спиной к доске и сделал руками такой Удивительный жест— как будто он несет огромный поднос. Эта поза характерна для египетских фресок, на которых несколько жриц обращаются с молитвой к богу Ра. Короче, руки в стороны, ладони смотрят вверх. Получается кривой и вытянутый треугольник. И тут Бабин вдруг объявил:

— Я — матка!

Игнатьев заметно напрягся. Его гематомы, приобретенные не без помощи Бурта, еще не все прошли.

Все моментально стихли. Секрет этого заявления разгадали только сидящие впереди: от Бабина несло алкогольным перегаром.

Власов тут же поднял руку:

— А я — яичник!

— Эй, вы там, не мешайте. У нас сегодня урок про строение внутренних органов. С матки, пожалуй, и начнем. Итак, как вы проходили на гистологии, у нас есть три слоя, эпителий… так, кто там телефон включил? А ну, вырубить немедленно! Теперь слушаем внимательно господина педагога. Я — человек, открытый для предложений. Так что кому лень ходить — будем общаться. Этого я вам не говорил. Это вам так, послышалось. Теперь про органы — чтобы понять, как сокращаются мышечные слои, мы будем проводить опыты на зверях. Поднимите руки, кто успел заметить, что возле нашего универа нет бездомных собак?

К сожалению, это была не шутка. Это была жуткая и гнусная правда, ввергшая всю группу в детский восторг.

— Да ладно вам! — сказал Нанзат. — Че, прям резать будем?

— Да.

— Ух ты, класс! — подал голос кто-то.

— Круто, а мы убивать сами будем, или нам уже дохлых и вонючих принесут?

— Сами, сами. Уймитесь.

Я помню, как в первый раз нам принесли мышь. Она была достаточно раскормленной, беленькой, с розовыми глазами. Шерстка пахла детским мылом. Она была чистой-чистой, как кусок только вынутой из упаковки ваты

После того как ее «обездвижил» восторженный обладатель пары неловких рук, началось самое интересное.

— Блин, а она что-то чувствует еще? — спросила Цыбина.

Подлетела Пахомова со скальпелем:

— Да не, мы ж ей отключили спиной мозг. Сейчас пойдут только физиологические движения.

— Эй, девочки, смотрите, она пасть приоткрыла. Хрена се! Давайте посмотрим, что она сделает, если ей ковырнуть живот!

— Ой, как интересненько, — сказала Лаврентьева. — Вскроем ее, девчонки, а?

Я набралась смелости (всегда боялась этой троицы) и подошла.

— Может, не стоит? Мы и так уже измучили зверя.

— Форель, да ну тебя!

— Да, — сказала Цыбина, — ты сама ни черта не учишь, так почему отвлекаешь? Иди почитай. Скоро «коллок», а ты занимаешься фигней.

Я поднапряглась.

— Девочки, но как же можно…

Три пары вылупленных глаз с густо намазанными ресницами одарили меня взглядами в стиле хмурой служащей «Сбербанка». Так смотрят, когда задергивают шторку и говорят:

— У нас обед!

Я посмотрела вокруг. Единственными непричастными к этому акту зловещего садизма были Игнатьев, Морозова, Воронцова и Саяна. Рита с Власовым в тот день вообще не явились.

Я взглянула на ребят с надеждой. Саяна что-то рисовала в тетради. Морозова, Воронцова и Игнатьев, закинув ноги на парту, о чем-то оживленно беседовали. Рассчитывать было не на кого.

Потом я заметила, что Саяна время от времени поднимает на переднюю парту свой восточный взгляд и осуждающе щурится. Я подошла к ней:

— Может, попробуем повлиять?

— На что?

— Да на это…

— Я уже пробовала. Больше пробовать не буду.

— А как?

— Я просто подошла и сказала: твари, вы что делаете? Побойтесь Бога…

— А они?

— Как видишь. Не побоялись.

Потом она закрыла тетрадь и сказала:

— Форель, не парься. Думаешь, мне это нравится? Думаешь, совесть не мучает? Думаешь, я могу на это спокойно смотреть? Нет, не могу. Но и сделать я тоже ничего не могу. Терпи. И я потерплю. Осталось еще немного.

Я села за парту. С Саяниного места ко мне долетела записка:

«Знаешь, как я чувствую себя сейчас? Точно так же, как эта мышь…»

Раздался сдавленный писк. Животное четвертовали, и оказалось, что мышь все еще жива. Позвонки отцепили не до конца, поэтому зверушка стонала от адской боли. Это была пытка. Потом была лягушка. Девочки обезглавили ее, накапали на лапы ацетилхолин, вызывающий сокращение мышц, врубили какую-то попсу и засняли на сотовый телефон, как механически дергаются почерневшие лапки.

«Я твоя невеста, я твоя любовь, не найти мне места, закипает кровь…»

И мертвая лягушка, выпрыскивая из сосудов последние капли плазмы, плясала под эту музыку ради всеобщего смеха.

— Не найти, не найти тебе места! — хихикнула Уварова.

И вправду. Не найти.

Самый зловещий гогот вызвала центрифуга — круглая деревянная доска на тонкой подставке с прибитой к ней металлической трубкой. (Ох, я сейчас чувствую себя так, будто описываю приспособление эпохи инквизиции.) В эту трубку помещается животное — в нашем случае это был очень симпатичный невинный хомяк. Затем пластина раскручивается, создается эффект карусели. Опыт должен был доказать, что под воздействием ускорения животное теряет ориентацию в пространстве. После центрифугирования хомяк на несколько минут затеряется внутри этой трубки. Бабин, для протокола, предупредил:

— В десятой группе животное случайно убили. Крутите аккуратно.

Как все визжали от удовольствия и давились смехом, когда из этой трубки брызнула кровь…

— Хорошо его там расколбасило!

— Ну что, товарищ хомяк, как вам карусель?

— Ха-ха! Он там наверное ох…ел.

— Во-во, смотрите, сейчас небось без головы выползет…

Стоп. Больше описывать это я не могу.

Читатель наверняка задаст себе такой вопрос: зачем, собственно, лишний раз убивать животных? Ведь с практической точки зрения в этом нет никакой нужды: медики умертвляют зверя для получения определенного материала, проведения опыта. Неужели нельзя закупиться всем необходимым, изготовить препараты и обойтись без жертв? Хотя бы чтобы сэкономить время… Разумеется, этот вопрос задавала себе и я. В этот раз — самой себе, не вслух, а то снова примут за наркоманку Ответ оказался достаточно простым. В премудрости отечественной педагогики меня посвятил сам Бабин. Это произошло за прохладным пивом в пиццерии «Чайка». Оказывается, возможность убить животное — это подарок. Легкое развлечение, которое должно разбавлять собой серые мед-студенческие будни. Статистика показала, что этих занятий ждут, как праздника, и именно на этом ожидании держится внимание учеников. Так что неспроста нам повторяли: через месяц — опыт; затем — через две недели будем ставить эксперимент; затем — завтра, завтра приходите! Вас ждет ее величество мышь!

Какого человека может развлечь, да, именно развлечь, смерть и мука? Какого извращенца? Какого психопата?!

Я была бы рада, если б вдруг осознала, что мои дорогие однокурснички имеют некоторые отклонения сексуального характера. Меня бы это хоть как-то примирило с действительностью. Скажем, если бы до меня дошла информация, что Катя Лаврентьева, или, там, Оля Уварова получают половое возбуждение от убийств, я бы спала спокойно. Ну мало ли, больные люди, им только посочувствовать можно. К тому же на психиатрии нам объясняли, что сегодня это поправимо: пара уколов — и все, ты не маньяк уже, к колготкам, мольбе и ночным лесопаркам больше не тянет. А тут — нет. Самые обычные люди. Садятся на диеты. Мечтают о любви и детях. И в фантазиях своих, я в этом уверена, не рисуют себя с бензопилой напротив красивого существа противоположного (или своего) пола. Я очень сомневаюсь, что их посещают кровавые видения в садистском стиле. Дело тут даже не в подростковом гормональном всплеске со всеми вытекающими, ведь это взрослые, оформившиеся люди. Как назвать эту особенность, эту черту (о господи, черту!) характера, когда человек развлекается мукой? Зовом предков? Генетикой хищника?

Есть глубокая пропасть между ребенком, пронзающим булавкой трепещущую бабочку, и взрослым человеком, человеком с определенным набором знаний, который отлично понимает весь механизм получения болевого удара и смерти. Которому досконально известно, почему через три секунды сократятся мышцы, а через пять — вывалится язык. Который не раз видел подобное в больнице, на студенческой практике. У которого нет никакой необходимости проверять учебную теорию реальными событиями. Ребенок проверяет границы жизни, пытается прощупать суть бытия, устанавливает законы существования мира. Для него эта бабочка — не что иное, как доказательство, что он сам, сам ребенок — жив. Взрослый студент-медик занимается абсолютно другим. Он ничего не доказывает и не проверяет. Он и так все знает наперед. Он развлекается.

Что это? Мне до сих пор не до конца понятно. Если раньше ради написания текста я проникала в чужую логику и разум, то теперь, увы, вынуждена признать свое поражение. Я не могу этого объяснить. Никак. Могу только сделать предположение — это бесконечно грешный, издевательский, зловещий цинизм. Цинизм, на который способен только коварный, презирающий мир человек. Цинизм гнилого, разрушенного до самых корней общества.

.. Саяна взяла учебник, громко стукнула им по столу.

— Ненавижу вас!

С этими словами она выбежала вон из класса.

Героями становятся случайно

Я хотела назвать эту главу «Медсестринская практика», но один близкий человек настоял на вот таком названии. Итак, героями становятся случайно.

Мне тогда было лет семнадцать. Я проснулась, увидела в окне не самый оптимистичный пейзаж заброшенной парковки и закурила в форточку. Из дома выходили разные пенсионеры, строгие мамаши выкатывали коляски, подростки стремительно и шумно выбегали во двор. На крыше невысокой бетонной постройки валялись проржавевшие старые автомобили. Я сидела, вникала в картину за окном, размышляла за жизнь. То есть занималась неким подобием умственного труда.

Из комнаты вышел мой отец в трусах, и снова началось:

— А тебе не кажется, что надо куда-то пристроиться? Не стыдно, говорю, в два часа дня сидеть-бездельничать?

Я подумала и ответила:

— Что-то не хочется.

— Знаешь, тебе бы устроиться на работу.

— Никаких. У меня идет интенсивное творческое развитие.

Отец у меня человек не злой. Импульсивный, но не злой. Главное — с терпением. Но прошло уже полтора года с тех пор, как меня за неуспеваемость выгнали из русской школы.

— В армию пойдешь.

— Хорошо звучит. Ты ведь всегда мечтал о сыне.

Через полгода я собрала чемодан и полетела в Израиль. Там я когда-то выросла, потом приехала в Москву. Я — возвращенец. В Москве у меня не получилось окончить школу, программа оказалась слишком сложной. В Израиле во мне сформировалось это рефлексирующее, карикатурное желание всем помогать. Я сама себе напоминала тех туристок из Австралии, которые приезжали раздавать бытовую химию жителям «территорий».

Помню, какие в Газе пески. Они мелькали за мутным окном из прочного пластика. Казались такими далекими и такими роковыми. Страшными, как яд. Сначала я села в бронированный автобус. Водитель сказал:

— Девочки на этот автобус не садятся.

Я быстро вынула пропуск. Потом — ворота базы, приветы, кофе с печеньем.

— Ну, здравствуй. Как добралась?

Я знаю, что мои военные истории сегодня смотрятся бледно. С моей стороны гордиться боевыми подвигами — дурацкое кокетство. Нашим самым крупным военным трофеем оказался ослик с тридцатью килограммами героина на спине. За время моей службы не пострадало ни одного террориста. Довлатов рассказывал, что после службы в колонии напоминал себе фронтовика, вернувшегося и обнаружившего, что его тыловые друзья добились успеха. Я вспомнила цитату: «Мои ордена позвякивали как шутовские бубенцы». Именно так и никак иначе. Если речь заходит о моей армейской службе, людей интересует лишь одно — моя половая принадлежность. Когда я в России искала работу, из-за моего резюме с пометкой «военная служба» мне беспрерывно звонили директора крупных фирм и приглашали на собеседование. По их вопросам я поняла: они просто хотели посмотреть на девушку, которая «служила в боевых войсках».

Да, я действительно носила автомат М-16. Однажды мне даже выдали к нему оптический прицел. Я служила в полевой разведке, да простят меня спецслужбы. Моя работа была совсем не секретной, но еще во время учебы нас окружили флером престижа и таинственности. И заставили поклясться, что мы врагу ничего не расскажем. Но ведь вы, дорогой читатель, не враг?

Я видела все своими глазами. Видела разрушенные дома, слышала почти беззвучный пронзительный плач вдов. Всплески детского смеха, страх товарищей, бомбы на базе, сплетни с секретами… Скотоложество иорданских солдат… Пугливые рабочие в «арафатках»… разряженные в цель патроны, политобработка, холодные полы, на которых девушкам запрещалось сидеть… и везде тянулась за мной эта проклятая черная швабра — автомат. (Кстати говоря, согласно отечественной классификации — это автоматическая винтовка. Но эпитет «швабра» ей больше подходит.) Дома она вечно валялась у меня под разобранным рюкзаком. Помню, как я раздвигала ногой скомканное белье и доставала ее, родимую, грозно чернеющую и тяжелую. На стволе случайно повисал один из моих бюстгальтеров. Два килограмма плюс магазин… в первый месяц я боялась, что она случайно выстрелит… У швабры было имя — «Шалом». Это достаточно распространенное израильское имя, означающее «мир». Так прозвала автомат одна моя знакомая. Просто я всегда забывала его почистить, и он у меня вообще не стрелял. То есть стрелял, но только лишь после того, как долбанешь Шалома о подвернувшийся булыжник. И то без особого энтузиазма… через «не хочу»…

Первый выстрел… Возле меня по-турецки сидит сержант.

— Только по моей команде.

— Что?

Я машинально разворачиваюсь к нему с заряженным автоматом. Дуло на уровне его живота.

— Ну убей меня!

Мир падает на песок, я выбегаю из тира и, как нормальная баба, начинаю глухо рыдать, сажусь под навесом и закрываю лицо руками…

— Да не волнуйся ты! Бывает… — Он гладит меня по спине. — Не волнуйся. Видишь — не убила. Да у всех первый выстрел так по-дурацки выходит… пару месяцев назад одна девочка подстрелила аэростат синоптиков… А я вон, вообще продырявил чью-то каску… Иди во-он туда, — говорит он.

Смотрю — под соседним навесом еще человек пять рыдающих. Уже, можно сказать, клуб. Среди них даже один парень…

…Учебники с легким налетом либерального патриотизма, гордость, снисходительное простодушие окружающих, чередующееся с восторгом при виде пыли на твоих берцах, материнство, источаемое взрослыми незнакомками, неформальные, полустебные выговоры командиров, ответственность, чай, разговоры по душам… А потом я познакомилась с Ули, чернокожим преподавателем философии из ЮАР. Он занимался в Палестине какой-то благотворительностью. Я спросила у него:

— А это будет вечно продолжаться?

Он ответил как истинный философ:

— Смотря для кого. Конкретно для тебя — полагаю, что нет.

— И что вы предлагаете сделать?

— Чистить.

— Как?

— Как сможешь.

— Совесть?

— Нет, ну что ты. Какую совесть. Не совесть, деточка, — грязь…

Подвернулся один малознакомый француз, очень нервный человек, доктор в Красном Кресте. Книжка, Интернет-сайты. Потом я четко сформулировала мысль: буду инфекционистом-вирусологом, врачом без границ. В Израиле с моими дырявыми мозгами на врача уж точно не поступишь. Обратная дорога была быстрой. К России я привыкнуть уже успела. Затем свет померк, рассеялся голубоватым туманом. В магазинах стало пахнуть свининой, и с лиц прохожих постирались улыбки. А еще — ностальгически-трогательный запах метро…

Врач, спасатель, офицер, пожарный — все они циничны. Не любят романтизировать свое ремесло. Иначе ведь можно сойти с ума… Закалку жизненно необходимого цинизма они получают еще учась. Во время учебы они узнают, на что похожа человеческая жизнь, разбирают ее на составные части. А врачи — они-то, пожалуй, циничнее всех. Даже есть отдельное понятие — «медицинский юмор». В медицинском вузе он гремит. Будоражит, пугает. С самых первых курсов. С первой лекции. В серых стенах с мигающими лампами, в облезлых мокрых коридорах, ведущих в морг. А дальше — ловкость рук. Чистая механика. Человеком больше, человеком меньше — я сделал свою работу. И ты обрушиваешь на них критику, злобу, ярость. Они смеются. Крутят в руках папироску возле белой «кареты», в которой — кушетка с окровавленным человеком. Безразлично швыряют умирающему старику медицинскую карту в регистратуре — «вы забыли заполнить пункт „а" и пункт „в"». Спокойно обсуждают позорящие телесные интимности чужих жизней, жуя свои бублики в столовой. В их неформальном обиходе, в курилке — каждый из нас не женщина и мужчина, не ребенок, подросток, учитель, юрист, менеджер или специалист по, скажем, налогообложению, а «клиент», «гепатитник», «инсультник», «псих», «полутруп»…

Конечно, все не так однобоко. Несмотря ни на что, кому-то спасли сына. Кого-то вытащили с того света. Кого-то — просто починили, и теперь он может бегать, спускаться по лестнице, гулять. И все это сделано играючи. Не без циничных комментариев, не с сочувствующим, полным священной доброты, лицом. А ведь это очень сложная вещь. Громадная. По ту сторону есть другой человек. С дипломом. С приставкой «доктор» к фамилии. И у него на плечах лежит такое… вся его жизнь подчинена… Ладно. Снова — кого я, собственно, обманываю? Читатель родился не вчера.

Короче, вместо «очищения» я испытала, как говорится, двойной удар. Сначала переживала за армейские годы, потом на меня обрушилась эта проклятая «медЫцина». Завершающим эпизодом в моей докторской биографии стала медсестринская практика. Она была ближе всего к врачебной работе; сразу после нее меня отчислили. Потом я некоторое время все равно посещала учебу, но это продолжалось недолго.

Меня направили в кардиологическое отделение. Оно находилось на пятом этаже одной из крупнейших городских больниц. Лифт в первый день практики не работал. Поднимаясь по лестнице, я считала ступеньки, лишь бы не подготавливать себя к ужасу, который ждал меня впереди. Лишь бы не думать, что там творится. Лишь бы не перемалывать в мозгу все триллерные подробности отечественной медицины. Сто тридцать первая, сто тридцать вторая, сто тридцать третья… Дверь.

— Привет. Я — Алла Владимировна. Сначала выпьем чаю. Кстати, а ты в жопу колоть умеешь?

Это была милая медсестричка лет тридцати пяти, с таким домашним, житейским обаянием, привлекательностью простодушной и трудолюбивой хозяйки. На ее лице светился аккуратно наложенный перламутровый макияж, одета она была в халат с розовой отделкой, широкие болотного цвета брюки, чуть оттопыренные на коленях, и простые белые кроссовки. Пухлые руки держали мой бланк для практики, на тяжелой груди болтался стетоскоп.

— Умею, теоретически.

— Ладно, потом покажешь. Есть у нас один мужчинка в тридцать второй… А ты ешь вареную колбасу?

Мы сели за шатающийся стол на кухне. Алла Владимировна достала из холодильника несколько ломтиков колбасы, нарезала свежего хлеба, заботливо подлила мне полутеплый и очень сладкий чай.

— Ты кушай, кушай, не стесняйся.

Вдруг я заметила — в углу, закрывая собой плиту, возникло нечто крупное, ярко-голубое. Моему взору предстала пологая задница старшей медсестры. Медсестра осматривала узкий проем между плинтусом и духовкой.

— А вы куда штопор дели? Уронили, может? Я везде ищу — на столе, на полу…

Алла Владимировна развела руками.

— Лен, я уже не помню. Это у докторов надо спросить…

Старшая поднялась. У нее было раскрасневшееся лицо, как у продавщиц-палаточниц на морозе.

— Дарья — это вы? Очень приятно. Где ваш бригадир? Он потом распишется?

— У меня нет бригадира. Я вот из университета пришла

— Как это так?! Нам сказали — из училища девку приведут. А ты у нас медик, значит…

Владимировна тихо шепнула:

— Памперсы и мытье — отпадают…

Лена присоединилась к нам, сделав себе приличный бутерброд.

— А ты в кардиологии уже была?

— Нет, только в кожвене и в терапии. Несколько раз — в интенсивке. А еще, кажись, в реанимации.

— Реанимация — это хорошо, — сказала Лена, жуя свой завтрак. — В реанимации всему научат. Там ни вздохнешь, ни, как говорится, пернешь.

— Лен, ты что девку смущаешь?

Я отвернулась, поглядела вокруг.

— Ну смотри. Тут у нас в основном мужики. Запомни: женщины-сердечницы встречаются редко. Мужики у нас хорошие, послушные. Тридцать четвертая и тридцать пятая — ви-ай-пи, палаты улучшенного содержания. Туда будешь носить завтрак с первого стола. Плюс возьмешь у Людочки финскую кашу. Мы тебя через пару часиков познакомим. Придешь на обед… В двадцатых — особенно в двадцать восьмой — лежат дедули. К ним нужен особый подход. Главное — не забывать прокатить их на процедуры. Коляски стоят в коридоре. Я тебе потом покажу. Что тебе еще надо знать? Белье мы меняем, когда больной выписывается. Люда тебе отдельно сообщит. Будут приставать к тебе, цыпленок, сразу зови меня. А то, видишь ли, бывали в прошлом году инциденты…

Алла Владимировна улыбчиво кивнула. Я спрашиваю:

— Какие?

— Ну, запугали тут одну. Тоже с практики. Схватил один пациент, обнял, пытался залезть под халат. Зэк у нас лежал. От него было много шуму…

— Сейчас, — говорит Алла Владимировна, — из буйных у нас только Евдокимова. Она лежит в седьмой палате, у нее был инфаркт миокарда. Что тебе о ней сказать? Баба старая, силенок у ней мало, особого вреда не нанесет.

— Бывшая психиатрша, — буркнула Лена, — на башку е…нута. Ой, извиняйте.

— С этой, — продолжила Алла Владимировна, — будь осторожней. У ней бред, галлюцинации. Может в тебя случайно воткнуть иглу. Пока ты у ней в палате, не спускай с нее глаз.

— Хорошо.

— А так, — добавила Лена, — чувствуй себя как дома. Иди на диванчик, книжечку вон почитай, пока не позовем.

Вдруг в кухню вбежал молодой санитар. За спиной у него колыхался русый хвостик.

— Э, девку привели? Срочно в карету, у нас вызов.

Сразу даже и не дошло, что «девка» — это я. Меня посадили на заднее сиденье скорой. Машина со скрипом тронулась, и сразу раздался грохот. Было слышно, как внутри деревянных ящиков заплясали ампулы и пузырьки.

— Ну что? Как тебе?

— Впервые еду на такой машине. Страшновато.

— Да. Трясет.

— А зачем вы меня с собой взяли?

С переднего сиденья развернулся фельдшер. Это тоже был молодой парень, не старше двадцати пяти, с упитанной красной физиономией.

— Да в протоколе написано — выезжать втроем. Иначе глав поймает, схватит за яйца.

— Но я ничего не умею делать!

— Не бойся. Не знаешь — научим. Не хочешь… захочешь!

Чувствовалось, что машина с трудом разъезжается со встречным потоком на узкой улице с двусторонним движением.

Передо мной сидел субтильный молодой человек в черной майке с драконом. В его оттопыренном ухе блестела серьга. Через узкое стекло было видно, как курчавая голова фельдшера подпрыгивает. Затем послышался вой сирены, и мы рванули вперед. По дороге санитар врубил тяжелый рок. Из его наушников доносились строительно- ремонтные звуки.

Мы остановились возле семнадцатиэтажного дома. Фельдшер набрал комбинацию цифр. Из домофона послышалось:

— Это скорая?

Тот, что с хвостиком, шепнул мне:

— Нет, бля, сантехник.

Железная дверь распахнулась.

Мы оказались в чистой, прибранной квартире, заставленной недорогой новой мебелью. На цветастом диване лежала девушка лет двадцати. Подле сидела ее подруга.

— Здравствуйте. Юля выпила «Антинакипин».

Хвостатый немедленно всучил мне черную папку с бумагой, и я начала заполнять анамнез больной. Парни нахально расселись в креслах, широко раскинув ноги.

— Как это произошло?

Юля сказала театрально-умирающим голосом:

— Он в чайнике остался… я случайно…

— Суицидница, — шепнул мне санитар.

— А что вы до этого приняли? — усмехнулся фельдшер.

— Она съела два сливочных йогурта, — отметила подруга.

— Не похоже, что вы себя этими йогуртами ограничиваете…

Санитар встал, подошел к девушке. Двумя табачно- желтыми пальцами он схватил ее за щеки, сплюснув лицо.

— В глаза смотреть. Даш, пиши — зрачки резко расширены.

— Ну что, — сказал фельдшер, — будем делать промывание. Поехали в больницу.

Юля простонала:

— А это больно?..

— Еще как! Раньше надо было думать.

Я окинула эту Юлю быстрым взглядом. Мне она показалась абсолютно здоровой. Ну перепугалась — это точно. А так… нормальная крепкая девушка. Даже лицо уже порозовело.

— А может, — сказала подруга, — она выпьет много-много воды? Пускай сама проблюется.

— Да вы что! Видите — человек конкретно траванулся. Надо хорошенько промыть желудок.

Юля страдала и боялась.

— Не е… я в больницу не поеду… я как-нибудь сама…

— Сама что? Что — сама? Ты этого хотела?! Лучше скажи, пока можешь разговаривать, — на кого ты собиралась произвести впечатление, а?

— Осталось в чайнике… я не нарочно… забыла смыть…

В моей душе снова зашевелился протест. На этот раз он уже был абсолютно вялым. Тут же вспомнилось, как на занятиях по рукопашному бою нам офицер говорил: «Девочки, ну посмотрите на себя. Посмотрите, как вы деретесь. Террорист вас убьет… пудингом!» Чем-то похоже на запись, которую я сделала под руководством хвостатого:

«Юлия О., 21 год, москвичка. Пыталась свести счеты с жизнью при помощи средства для снятия накипи…»

Что нас не убивает, делает нас сильнее… ладно…

Юлю уложили на носилки и отнесли в карету. Она сказала:

— Я еще могу сидеть…

Но фельдшер ответил:

— Нетушки. Пакет — у Даши. Даш, захочет рвать — достань ей из сумки.

Мы ехали молча. Я шепнула Юле:

— Не беспокойтесь. Промывание — это не больно. Они просто шутят.

Юля в ответ только прикусила губу.

По прибытии девушку отвели в комнату к аспирантам, а мне приказали писать:

«Сделана инъекция кордиамина, кофеина. Выдано три литра теплой воды для питья. При перевозке больную рвало».

— Что-то я этого не припоминаю, — сказала я.

— Не припоминаешь — запомни, — ответил фельдшер. — Смотри только, не проболтайся.

Разумеется, я проболталась. Да еще и при нем. Поймав Юлиного врача, я сказала:

— Доктор, ей никаких уколов не делали. Фельдшер с санитаром посмотрели на меня с бесконечным удивлением.

— Как нет? Ну как нет? Сама же колола!.. Седой врач, глава отделения терапии, сказал:

— Опять, охламоны, напридумывали? А ну быстро переписать анамнез!

Доктор сердито удалился. Вскоре из какого-то кабинета выкатили Юлю на инвалидной коляске. Она бросила на нас умоляющий взор.

— Даша, — сказал фельдшер, — перепиши анамнез. Напиши — одна инъекция кофеина.

Я сказала:

— Да не буду я этого писать! Что за бред? Подошла Алла Владимировна, строго посмотрела,

говорит:

— Надо же, только пришла и сразу спорит. Ладно, парни, отвалите. Непривыкшая еще. Хрен с тобой, я сама напишу, — И добавила: — Что ты суицидников жалеешь? Им надо усвоить урок: либо уж помирай окончательно, либо не прикидывайся шлангом.

Я очень переживала. Когда меня с переписанным листком послали к главе отделения, я еще по дороге к кабинету приняла твердое решение — скажу все, как было в действительности. Если кого-то, допустим, посадят, то это уже не мои проблемы. Нет, может, конечно, я подставляю людей. Но так ведь нельзя! Нельзя придумывать диагнозы! Нельзя врать, нельзя подвергать больную такому риску!.. И пускай меня отчислят за это из института. Пускай разразится громкий скандал. Пускай доктор оторвет этим парамедикам головы и вообще уволит. Да, так даже будет лучше. Пускай сегодня их разнесут в пух и прах… Но ведь не могу я такое скрывать!

— Доктор…

— Да-да? Вы с практики?

— Я — Даша из медицинского. Вот несу вам бланк. Хочу сказать — фельдшер с санитаром там все наврали. Никаких уколов не было.

— Да? Ну хорошо. Оставь как есть. Ой, знаешь что — впиши: «На квартире была оказана первая помощь — промывание желудка. Содержимое ядовитого флакона изъято для изучения».

Я отнесла анамнез обратно в медсестринскую. Вручила в руки главной медсестре Лене и сказала:

— Все. Я — пас. Делайте что хотите.

— Ладно. Я допишу, не волнуйся. Цыпленок, иди к Евдокимовой. Ей надо капельницу поменять.

— А как же?..

— Седьмая палата.

Мне кажется, медицина похожа для пациента на лихую езду, когда сидишь на пассажирском месте. Водитель несется сквозь кольца дорог, заезжает в туннели, балансирует между асфальтом и кюветом… Думаешь — вот же странно. Везут тебя куда-то (точнее — несут или катят). Будут что-то с тобой совершать. По всей вероятности — для твоего же блага. Там подпилят, тут масла подольют, здесь винтик закрепят, и, собственно, все, никаких тебе гарантий. Остается только надеяться на то, чтобы руль оказался в правильных руках. А так — можно лишь закрыть глаза и попробовать получить удовольствие. И на вьющуюся впереди дорогу уж лучше не смотреть…

В общем, страшно быть больным. При любом раскладе ты — беспомощный. Топай ногами, умоляй, требуй — не поможет. Однако всегда может случиться так, что тебя нечаянно спасут… И лучше в это верить.

…Взяв пакет с физраствором, я захожу в седьмую палату. На койке лежит очень старая женщина с растрепанными волосами. На землистом лице ее контрастно горят выцветшие глаза.

— А ты кто такой?

Я наклоняюсь к столику, достаю перчатки, надеваю.

— Я — практикантка.

— Студентка?

— Да.

— А кем ты хочешь стать?

Игла быстро выскальзывает из вены. Я смазываю ранку спиртом.

— Наверное, иммунологом.

— Рахит сведет тебя на лучшие из швабр.

— ???

— Ай, аккуратно. Смотри — какая это вена у нас?

— Локтевая.

— Умница. Рахит, рахит. Мечта близка, но…

— Мне как-то неясно.

— Что?

И тут я понимаю, что имею дело с психическим расстройством. Кстати, не в первый раз. Однажды нас отправили на новую кафедру — по топографической хирургии. Как обычно, она располагалась там, куда Макар телят гонять не догадался. Я приехала по указанному адресу. Смотрю — вроде бы больница. На вахте у меня долго перепроверяли пропуск. Когда я уже проникла в холл, на меня налетела какая-то тетка и заорала:

— Сволочь! Ты мне всю жизнь истоптала! Да как тебя земля на себе несет?! Как ноги держат?!

Я притормозила, задумалась:

— Действительно. За последние пару лет гордиться особо нечем.

Потом я позвонила Короткову, и оказалось, что я ошиблась буквально одним домом…

Сумасшедшие вообще часто правду говорят. Или просто фразы, которые легко примерить на действительность. В их бреднях порой скрывается идеальная трактовка ситуации.

Евдокимова поучала меня:

— Смотри, когда колешь, следи за перчатками. Надевай их аккуратно, чтобы концы не свисали. Можно ведь и не заметить, уколоться, а там — чужая кровь…

А порой говорила:

— Я бы на твоем месте пошла на психиатрию. Но времена сейчас не те. Раньше больных действительно лечили. А что у нас сегодня? Одни неженки. Говорят, инсулиновый шок — вреден, электричеством долбанешь — в тюрягу отправят… А как еще? Что, разговорами? Разговорами только кошки родят…

Все эти относительно логичные умозаключения чередовались с бредом:

— Не мне ль судить, какой алтарь ты прячешь, анус?!

Иногда в речах ее звучали сентиментальные нотки:

— Бывают ласточки летать, а я лежу в обнимку с сахарами…

Кстати, у нее был диабет. Стопы уже почернели и потеряли чувствительность. Проанализировав ее речь, там неожиданно можно было найти достаточно глубокую личную исповедь.

В один из понедельников к Евдокимовой подселили больную. Это была дама средних лет, плотная, с посиневшими ногтями. В пятый или шестой раз в жизни я ставила капельницу. Вены пациентки сильно выпирали но почему-то игла совсем не хотела в них попадать. Около меня стояла Алла Владимировна. Она в тот день была очень злой.

— Ну, коли давай! Быстро! И не смотри на меня так! Сама колоть будешь, поняла?!

Я старательно пыталась поймать голубую извилину. Только подведу иглу — вена уходит под жир.

— Ну сколько можно? Ты уже извела человека.

Я поднапряглась, надавила и… разорвала женщине сосуд.

— А!!! Вы кого тут держите! Мамочки, умираю!

Кровь брызнула во все стороны.

Я отскочила назад, взяла вату, придавила. Женщина тут же отпрянула.

— Не трогай меня, ненормальная! Вызовите реаниматора! Скорей!

Конечно, когда надрезается вена — это не смертельно. Да и боль не такая острая. Но эффект, что называется, феерический. Кровь хлещет, пачкает простыню. Надо ли говорить, что в этот момент я пожалела о том, что вообще родилась?

Когда все затихло, руку перевязали, а Алла Владимировна вышла в коридор, я заметила, что Евдокимова внимательно наблюдала за всем происходящим. Жестом она подозвала меня к себе.

Я осторожно прокралась мимо ее засыпающей соседки.

— Слушай, как тебя там — Оля, Толя… поняла, о чем идет речь? Догадалась, где армяне спрятали гнойник?

— Какие армяне?

— А такое будет часто. Даже, я бы сказала, всегда, каждую неделю или раз в год… но непременно будет… А если не вена? Если — жизнь? А? Как тебе, Толя? Врачом быть — не яблочко купить… не искупать башку слоновым янтарем…

* * *

Через две недели мне пришлось отпроситься — меня вызвали на серьезную беседу в деканат.

— Форель, — сказала мне Юрченко, — увы, сделать я больше ничего не смогу. У тебя долг по бэ-ха. Экзамен мы так и не сдали…

— Но там была такая ситуация…

— Слушай, я все понимаю. Но давай признаемся честно — ты откровенно не ученица года. Да, ты девочка хорошая, многие за тебя заступились. Но я вынуждена тебе сказать, что, милая, поезд ушел. Теперь только со следующего сентября…

— Что это значит?

— Отчислена. — Юрченко искренне огорчилась. Она подняла брови и сжала губы. — Но ничего. Позанимаешься, догонишь. Пропустишь год. Хоть передохнешь…

— Обратно сразу восстанавливают?

— В твоем случае — думаю, да. По крайней мере я сделаю все возможное. Дашуля, не грусти. Все что ни делается — все к лучшему.

Я поблагодарила Людмилу Ивановну и прикрыла за собой дверь.

Возле нашего деканата был парк с огромным каменным Гоголем. Там можно было прикупить липовый допуск к экзамену, поддельность которого бросалась в глаза любому преподавателю. Парк был ухоженным, пышным, безвкусным. По нему можно было пройти к метро.

Я встала посреди парка. По вечернему апрельскому небу плыли яркие, четкие облака. Рабочие уже приготовили клумбы к трехмесячному цветению, и теперь те были усеяны голубоватыми луковицами тюльпанов. Памятник Гоголю очерченно выступал на ярко-розовом фоне заката, как будто бы шагнув мне навстречу. Из фигурной урны поднимался тоненький сигаретный дымок. Меня охватило чувство нелепой победы. Так, наверное, ощущает себя спортсмен, который получил золотую медаль лишь потому, что более успешного соперника— дисквалифицировали. Однако отчетливо помню, как килограмм за килограммом скатывался с моих плеч трехлетний груз. Я стояла, не шевелясь, рассеянно смотрела на кору какого-то дерева. С медициной было покончено.

Внезапно ко мне подлетел покрасневший и взмыленный мужик.

— Девушка, девушка! Там человеку плохо! Идите сюда, сюда!

Он за рукав приволок меня к небольшой земляной насыпке. На ней в мышечных конвульсиях барахтался молодой парень в синей куртке. Изо рта у него сочилась густая пена.

Что это? Передоз? Эпилептический приступ? Инсулиновый шок? Тут же подоспели любопытные пенсионеры. Кто-то вскрикнул:

— Есть врач? Тут есть врач, спрашиваю?

Идиотизм моего положения заключался в том, что я абсолютно искренне, абсолютно честно не знала, что делать. Конечно, теоретические знания, почерпнутые на занятиях, проносились в голове с неистовой скоростью, я судорожно пыталась догадаться, как помочь, я знала — срочно надо что-то делать, но что именно?

Вдруг какой-то толстый мужчина из толпы рванулся к парню, ухватил того за голову, оттопырил ему челюсть и придавил язык.

Какой-то дедок в сером плаще праздно поинтересовался:

— Эй, а вы что — медик? Не похожи…

— Нет, — ответил толстый, — у моего дяди была эпилепсия. Надо сразу язык придавливать — чтоб не проглотил…

Я вдруг увидела сзади знакомые лица. Лицо Лаврентьевой, Игнатьева и даже Саяны. Они пялились на эту картину, переживали, сочувствовали. Или просто интересовались — кто их знает. Я сделала шаг назад — нет, вроде не они. Просто похожи. Просто в халатах…

Я так и простояла до приезда скорой возле парня и упитанного спасателя. Даже после того, как публика разошлась.

— Ты что, девочка, иди домой. Я пока тут. Поздно уже…

— Нет, я не могу как-то.

— Ладно, тогда стой.

С этой фразой мужчина отвернулся к больному, надавил на его грудную клетку, и веки лежащего парня начали размыкаться.

Последний разговор

Я думаю, пока человек предполагает, Господь напоминает ему — ты ошибся. Нельзя обрести сочувствие, понимание и благородство за счет своего эгоизма. От страха и комплексов мечты не сбываются. Врачами становятся оттого, что кто-то должен выполнять эту работу. Не знаю, по какому принципу судьба выбирает представителей того или иного ремесла. Однако я уверена, что именно судьба вершит этот выбор. Человек лишь повинуется, что бы там ему самому ни казалось.

Наверняка идеалы и системы ценностей каждого из нас хоть раз в жизни рушились или хотя бы подвергались строгому анализу, сомнению. У меня есть один знакомый, который всегда утверждал, что он мусульманин, и был свято верен своей родной Чечне. Его внешность была нейтральной и мягкой — среднеевропейская смуглость, ни о чем не говорящие разрез глаз и высота скул. Однажды в юности мы с ним шли по одной из станций метро, и его остановили милиционеры. Они попросили документы, проверили их и вскоре вернули владельцу. Один майор сказал:

— Сынок, хорошо бы уже отдать долг родине.

Приятель отрезал, стиснув зубы:

— Своей и отдам.

Сегодня этот мой знакомый работает в российском Министерстве обороны. Он занимает там достаточно средний, но приличный пост. У него дети, жена, неплохое жалованье. Это хороший, относительно успешный человек. Он стремительно поднимется по службе, занимается каким-то оформлением, юрист, что ли…

И я его не осуждаю. К тому же та фраза была проронена давно.

Мне кажется так: как ни назови эту черту, или скорее черточку — романтизмом, принципиальностью, идеализмом или, не знаю, юношеским максимализмом — Наверху (или Внизу, у кого как) уже сделан выбор, и остается только ждать. Я бы никогда не могла подумать, что отпечатывание букв на бумаге принесет мне истинное удовольствие, ощутимое на физическом уровне.

Из всех нас, пожалуй, самым типичным врачом был Леша. И не потому, что он весь такой идеальный, целеустремленный и тактичный. Просто он умел понимать людей и позволял себе прощать их слабости. Какими бы адскими они ни выглядели.

Наш с ним последний разговор был достаточно долгим. Я обещала ему скинуть ссылки на хорошие научные журналы, где можно подзаработать. Еще он интересовался, стоит ли ему наниматься в частную клинику. Я сказала, что не имею понятия, не разбираюсь в этом вопросе. Леша спросил:

— Даш, а что ты вообще про мед помнишь?

Я ответила:

— Да много всего. Я, честно тебе сказать, не очень люблю этот период в своей жизни. Помнишь, как нас заставляли по двести раз переписывать тесты, как выбивали взятки, как хамили?..

Из телефонной трубки донесся его сдержанный смех.

— Какой «помнишь»? Я и сейчас учусь.

— Ну да. Извини. Ладно, осталось недолго. А помнишь, как мы прогуливали фэ-зэ-эл и напились возле морга, а?

— Не, Дашк, не помню. Я с вами не ходил…

— Разве?!

— Да ты что… я — главный зубрила. Какой «пил» и какой «морг»…

— Точно. Ты всегда прилежно себя вел. Эх ты, ботаник…

— Не такой уж и ботаник. Слушай, а помнишь, на первой помощи у нас такой случай был — студенты избили куклу-фантом? Помнишь, как нас за это ругали?

— Ты это к чему?

— Так вот… — Он прокашлялся, вздохнул: — Это сделал я.

Я была шокирована. Только не он! Спрашиваю:

— Дошел до ручки?

— Вроде того. Да и ты доходила, помнишь? Помнишь, с лягушкой?

Это было на занятиях по патологической физиологии. Однажды нам принесли трех лягушек для расправы. Надо было смотреть на скопление эритроцитов под кожей при гиперемии. Пока все занимались двумя лягушками, я схватила третью и побежала. Боль сдавливала виски. Неужели я такая принцесса, сочувствую этой анонимной биомассе, которая разве что квакать умеет? Ком слез застрял в горле, и сердце обволакивала тягостная тоска. Я направлялась в лабораторию, к громадной алюминиевой кастрюле с коричневыми жабами. Это был один из самых ужасных дней в моей жизни. Боль буквально пульсировала во всем теле.

В этот день я получила именно то, что хотела обрести в медицинском институте. Судьба даровала ту единственную минуту, о которой я просила, когда на нашей базе слышалась стрельба. Судьба, забавная, никогда не воплощает твою мечту в полном объеме — только дает на кончике ножа попробовать, каким может быть ее вкус. Но я бесконечно благодарна ей за этот момент.

В тот день я узнала, что такое настоящая медицина. Это мука совести, перемешанная с чувством будничной апатии. Это вечный трепет перед ошибкой и внутренний импульс, движущий тебя вперед, заставляющий позабыть о том, кто ты, где ты находишься и который час тикает у тебя на руке. Это каждодневный, непрерывный суд, роковые выборы без единой передышки. Реакции у всех разные. Некоторые превращаются в садистов, лишь бы не чувствовать, какую ответственность они несут. Других порабощает спасительный регламент — выполнение правил от «а» до «я» — как надо, как уже давно придумали… Третьи понимают, обожают, боготворят людей… Это — мудрость, на которую намотаны человеческие слабость и страх. И не важно, что тебя окружает. Роскошь мраморных плит или алая доска почета с черно-белыми портретами, плесень на стенах или металлическое пиканье сверхновой японской аппаратуры, угрюмые пенсионеры или вечные оптимисты — дети, богатые и бедные люди, машины, город, деревня, операционный стал или обычный кабинет… это все — декорации, среди которых протекают твои будни, к которым ты привыкаешь, как к воздуху. И разговоры в курилке — тоже декорации. И этот гнусный юмор — тем более. И раздражение вперемешку с сочувствием, и друзья с семьей, и карьера, и родители, и любовь, и даже брак, и более того — старость… И только после одного надреза, одного вздоха, одного движения рукой, одного сжатия и разжатия сердечной мышцы больного ты, сам того не понимая, постигаешь, что не случайно родился на свет, а жизнь так мимолетна, что не успеть даже загадать желание.

Лягушка дрожала у меня в руках. На пальцах я обнаружила следы какой-то желтоватой каши — от страха земноводное на меня нагадило. Я чувствовала, что у двери лаборатории мы с ней были в безопасности, смотрела на эту коричневую кляксу и все повторяла:

— Еще денек. Еще один денек…

Примечания

1

Гистология.

2

Физиология.

3

Модель человека в натуральную величину, служащая наглядным пособием.

4

Биохимия.

5

Здесь и далее использованы иллюстрации автора

6

Лучше поздно, чем никогда (лат.).

7

Патологическая физиология.

8

Обязательно(англ.).

9

Лечебная физкультура.

10

Пропедевтика внутренних болезней.

11

Первая помощь.

Content

Дарья Форель
Лечебный факультет или спасти лягушку

Небольшое отступление

Вышка

Химия

Гиста

Бэ-ха

Пропед

Анатомия

Первая помощь

Философия или медицинская биологическая этика

Пат-физ

Героями становятся случайно

Последний разговор

Примечания