Анна Берсенева

Женщина из шелкового мира

Часть I

Глава 1

Если твоим родителям в момент твоего рождения почему-то пришло в голову необычное имя, то тебе всю жизнь предстоит отвечать на глупейшие вопросы: отчего тебя назвали именно так, да есть ли такое имя в святцах, да как будет сокращенно…

Мадина так к этому привыкла, что уже и не пыталась отвечать на эти расспросы каким-нибудь внятным образом. А говорила, например: «Сокращенно будет Мадо. Как у Ремарка». И расспросы после этого обычно прекращались. Либо потому, что собеседник читал «Триумфальную арку», либо потому, что не читал.

Если же сказать правду, довольно, между прочим, незатейливую — что мама назвала ее Мадиной в честь лучшей подружки своих студенческих лет, — то за этим следовал целый поток вопросов: а откуда родом была подружка, а почему ее так звали, а где она теперь? Мадина этой маминой подружки в глаза не видала. Та вышла замуж сразу после института, и муж оказался суровый — не отпускал ее ни в какие самостоятельные поездки; так студенческая дружба и угасла. Поэтому мамина фантазия вызывала у Мадины только недоумение и даже обиду: зачем было осложнять ее жизнь такой вот экзотикой с восточным оттенком?

Но это была единственная обида, которую Мадина могла иметь на маму, и, в сущности, обида такая ерундовая, что ее можно было считать вовсе не существующей.

Да в обычной своей жизни Мадина об этом и не думала. Может, если бы она жила в большом городе и знакомилась каждый день с новыми людьми, то необходимость постоянно им что-то объяснять действовала бы на нее раздражающе. А в поселке Бегичево все и всех знали в лицо, даже приезжих. Мадина родилась в Бегичеве тридцать лет назад и уезжала отсюда только на те пять лет, которые училась в Твери на филфаке, но за те годы никто ее, конечно, не забыл. Да и родители ее никуда ведь не уезжали: как приехали в Бегичево по распределению после своих институтов, так и осели навсегда, и дом построили, и дочку родили, и деревьев посадили множество.

Так что думала Мадина совсем о других вещах.

Сейчас, например, она стояла у железнодорожного переезда и, ожидая, пока пройдет очередной бесконечный состав, думала, что вот мама затеяла шить ей к командировке блузочку и ужасно переживает от того, что может не успеть, потому что ей очень хочется, чтобы дочка выглядела в Москве необычно и непровинциально, а ручная работа — это ведь, Мадиночка, теперь очень модно, и все на тебя внимание обратят, вот увидишь.

Мадина улыбнулась. Мама относилась к ее неожиданной командировке как к дару небес. И даже стыдно кому-то сказать почему: надеялась, что дочка найдет в Москве свою судьбу и счастье, а попросту говоря — мужа. Возможность найти мужа на конференции библиотекарей, то есть, вернее, библиотекарш, хотя бы и в Москве, представлялась Мадине сомнительной. Но маме она об этом не сообщала. Родители так переживали из-за дочкиной личной неустроенности, так искренне считали, что неустроенность эту обязательно следует преодолеть, что разубеждать их в этом было бы просто безжалостно.

«Вагоны шли привычной линией, — подумала Мадина, глядя на громыхающий перед нею состав. — Подрагивали и скрипели. Молчали желтые и синие, в зеленых плакали и пели».

Думать так было для нее естественно и привычно; мир, очерченный стихами, казался ей точнее и правильнее обычного и обыденного мира. Правда, вслух она стихов не читала никогда, потому что слышать их большинству людей было как раз неестественно и непривычно. И зачем же ловить на себе недоуменные взгляды?

Никто, конечно, не пел в вагонах. Но линия их в самом деле была привычна, как череда времен года. Бегичево и появилось-то двести лет назад в лесах Тверской губернии лишь потому, что помещица Анна Васильевна Бегичева добилась, чтобы Московско-Виндавская железная дорога прошла по ее землям. И с тех пор поселок стал жить от железной дороги — работал на ней, выносил к ее поездам на продажу вареную картошку и яблоки, ездил в Москву, Питер и Тверь… Ожидание у железнодорожного переезда, пока пройдет очередной состав, было в Бегичеве таким привычным, таким повседневным занятием, что его никто и как ожидание не воспринимал.

Земля подрагивала вдоль рельсов, и летели вдоль дороги золотые ветки осенних берез — то ли от ветра, то ли от этого вот подрагивания земли.

Поезд прошел. Мадина перешла через затихающие рельсы и направилась вдоль усаженной березами улицы к дому.

Блузочка висела на деревянных плечиках, зацепленных за дверцу платяного шкафа, так что выглядела самым главным предметом в комнате. То ли потому, что была ярко-белой, то ли потому, что вся была пронизана маминой радостью.

— Ну как? — спросила мама, едва Мадина открыла дверь. — Такой ни у кого не будет!

— Это уж без сомнений, — кивнул папа.

Это утверждение было, конечно, отголоском времен всеобщего дефицита, то есть тех как раз времен, в которых прошла почти вся родительская жизнь. Мадина привыкла к другим временам, когда даже обычная турецкая блузочка с рынка едва ли могла в точности повториться на ком-нибудь из знакомых. Просто потому, что торговцы предусмотрительно не закупали одинаковых блузочек.

— Это наша бегичевская вышивка, — авторитетно разъяснил папа. — Видишь, нитка сперва вот таким жгутиком сворачивается, а потом уж этот жгутик на ткань нашивается. Так даже в соседнем уезде не вышивали.

Точно такая бегичевская вышивка была представлена в поселковом краеведческом музее, где папа, когда закончил работу в своем строительном управлении и вышел на пенсию, стал членом общественного совета. По его рекомендациям мама специально изучила эту вышивку получше и теперь вот использовала для дочкиной кофточки.

Папа собственноручно добыл для краеведческого музея многие экспонаты — кубышку из деревни Тархово, например. Кубышка вопреки Мадининым представлениям оказалась не бочонком, а глиняным кувшином с узеньким горлом. Папа купил ее у какой-то древней тарховской старушки и подарил музею.

— Почему про скупых говорят, что они деньги в кубышку складывают? — объяснял он. — Вот из-за такого узкого горлышка и говорят. Если в него деньги опустить, то обратно уже не вынешь.

Простые, изначальные вещи вызывали у папы уважение, смешанное с восторгом; его привлекала разумность их устройства.

Из-за бегичевской вышивки блузочка выглядела такой простенькой, такой незатейливой, что ее хотелось не надеть, а оплакать. Но говорить об этом маме Мадина, конечно, не стала.

— Спасибо, — улыбнулась она. — Ни у кого такой не будет точно.

Ее слова были вполне искренними, такими же, как и благодарность маме.

— Я тебе все уже перегладила, — сказала та. — Отбери только, что с собой возьмешь. Свитер, я считаю, обязательно. Дети в Интернете смотрели — в ближайшую неделю в Москве похолодает.

Мама работала в школе, поэтому в повседневной жизни вела себя продвинуто: знала, какие группы принято слушать, а какие нет, почем продали в «Реал» игрока «Зенита», и о погоде справлялась в Интернете, через учеников, правда.

— Ну что уж такого особенного отбирать? — пожала плечами Мадина. — Я же всего на три дня еду.

— Я твой чемодан уже вычистил, — включился в сборы папа. — В саду сохнет. Только молния вот-вот сломается. Вернешься — отдадим заменить.

Мадина всегда удивлялась, как можно придавать столько значения подобным мелочам. При этом ее родители вовсе не были мелочными. Они словно секрет какой-то знали — секрет правильных жизненных сочетаний. Сама она так и не смогла найти точного соотношения между главным в жизни и неглавным.

— А что такое Высшие дизайнерские курсы? — спросил папа.

— Понятия не имею, — пожала плечами Мадина.

— Но ты же будешь жить в их общежитии! — удивился он.

— Но учиться ведь я на этих курсах не собираюсь. Откуда мне знать, что это такое?

«Да и зачем мне это знать?» — подумала она.

Мир, в котором она жила и который кому угодно показался бы замкнутым, представлялся ей вполне обширным, и жизнь в этом мире не выглядела для нее однообразной.

— Они где-то в центре находятся. Большая Калужская — где это? — спросила мама. — Я завтра Сережу Семенова попрошу, чтобы на карте Москвы посмотрел. А может, он и так знает.

Сережа Семенов был ее любимый ученик. Он заканчивал одиннадцатый класс, собирался поступать на филфак МГУ, и мама всячески поощряла его в этом стремлении. Она когда-то и дочку уговорила пойти именно на филфак Тверского университета. Правда, особенно уговаривать не пришлось: Мадина не очень представляла, кем хочет быть, а читать любила всегда, вот и пошла учиться филологии.

— Ну, будем обедать, — сказала мама. — Игорь, вынеси Шарику супу, и садимся.

— Я вынесу, — сказала Мадина.

Она взяла кастрюльку, в которую мама всегда при готовке отливала бульон для Шарика. Пес был старый, и жирный борщ, любимый папой, ему был уже противопоказан, поэтому суп для Шарика готовился отдельно.

В саду осень чувствовалась еще яснее, чем на улицах Бегичева. Листья на яблонях уже начали облетать, и сад от этого сделался прозрачным, светлым. Между просветленными деревьями, совсем низко, пролетела сорока. Сороки, летающие по осеннему саду, почему-то всегда казались Мадине какими-то странными существами; их полет напоминал ей фантастический фильм. Хотя птицы ведь они были самые обыкновенные.

Мадина подошла к будке, позвала:

— Шарик, иди сюда.

Пес высунул из будки морду, потом медленно, с трудом вылез сам. Он давно уже не сидел на цепи, и его не раз пытались перевести на жительство в дом, но он хранил верность своей любимой будке, стоящей под старой антоновкой. Глаза у него всегда были печальные. Не от тяжелой жизни — она-то у него была, как говорила соседка Веневцовых, иным людям на зависть, — а просто так, от природы. А когда он состарился, глаза приобрели совсем уж трагическое выражение.

Мадина перелила бульон из кастрюльки в Шарикову миску, погладила пса по седой голове и подождала, пока он поест. Папа беспокоился, что Шарик от старости может подавиться, и, хотя мама разминала собачью еду вилкой, все-таки обычно ожидал окончания его обеда. И Мадина ожидала тоже.

Поев, Шарик благодарно потерся лбом о ее руку и полез обратно в будку. Когда шестнадцать лет назад папа подобрал щенка на станции, главной чертой его характера было любопытство. Он совал свой влажный черный нос во все щели — так, что однажды его даже прищемило мышеловкой, — и целыми днями бегал за Мадиной, интересуясь всеми ее делами. А теперь от всего его долгого, целую собачью жизнь наполнившего интереса к хозяевам осталась только вот эта немножко равнодушная благодарность.

«Охлажденны лета, — подумала Мадина. — Вот такие они, значит, и есть».

Еще она подумала, что, может, когда Пушкин писал про годы старческой охлажденности, то тоже смотрел на какого-нибудь старого пса у себя в Михайловском. А может, и нет: стариков и среди людей ведь достаточно.

Вдоль садовой дорожки росли розы. Если осень выдавалась теплой, как в этом году, они цвели до ноября. Каждый раз, когда Мадина шла из сада в дом, то замечала рядом с большими облетающими цветами вновь раскрывающиеся бутоны — желтые, алые, бордовые. Из всего Бегичева только у них в саду розы цвели до самых заморозков, потому что мама любила с ними возиться и выращивала особенные сорта.

Стол к обеду был накрыт, то есть поверх вязаной скатерти покрыт прозрачной клеенкой, и на ней уже стояли тарелки. Посередине стола лежал в корзиночке черный хлеб. Он всегда был свежий, потому что хлебозавод находился рядом с домом и папа покупал хлеб каждый день, приходя точно к тому моменту, когда еще теплые буханки приносили в заводской магазин прямо из пекарни.

Мадина выросла среди множества таких вот чистых и ясных подробностей и не представляла без них своей жизни, да и жизни вообще.

— Хотела сегодня пирог испечь, да поленилась, — улыбнулась мама. — Вернее, с глажкой завозилась. Ну ничего, папа розанчики купил.

Булочки-розанчики тоже выпекались на хлебозаводе. Все московские дачники, которые в последние несколько лет как одержимые скупали дома в Бегичеве и окрестных деревнях, брали их да еще творожные булочки-венгерки десятками, уверяя, что ни в одной московской кондитерской ничего подобного уже не найдешь. То, что купленные утром розанчики черствели уже к вечеру, считалось одним из главных их достоинств. Это значило, что в тесто не добавляется никаких искусственных примесей, от которых оно могло бы не черстветь и не плесневеть по месяцу и больше.

Домашнего пирога сегодня к обеду не было, но компот был, конечно.

— У нас дома как во Франции, — сказала Мадина.

— Почему? — удивилась мама.

— Там не принято обедать без десерта.

— Я всегда считал, что французы знают толк в жизни, — кивнул папа. — И постоянно нахожу все новые тому подтверждения.

— У немцев тоже прекрасная выпечка, — заметила мама. — Кельнские кондитерские — это незабываемо!

В Кельн мама ездила в начале перестройки: немцы тогда во множестве приглашали школьных учителей для обмена опытом. Потом интерес к России постепенно угас, и учителей приглашать перестали, во всяком случае, из Бегичева. Впрочем, мама была уверена, что приглашают их по-прежнему, но уже из других мест.

— Ведь немцы очень последовательны, — объясняла она свою уверенность. — Конечно, не раз в их истории эта черта характера приводила к ужасным поступкам. Но теперь она нашла свое правильное место в их сознании.

Как устроено нынешнее немецкое сознание, Мадина знала только по книжкам. А следы немецкой последовательности присутствовали сплошь и рядом. И в Бегичеве, и в его окрестностях, и в соседних ржевских лесах бои и в сорок первом, и в сорок втором году были такие, что русские солдаты гибли целыми дивизиями.

На обед, кроме компота с розанчиками, был суп с клецками и жаркое.

— Ты куда торопишься? — спросила мама, сразу заметив, что дочка ест как-то слишком быстро.

Мама вообще замечала любые особенности ее поведения.

— Мне в библиотеку надо вернуться, — объяснила Мадина.

— Но ты ведь завтра уезжаешь, — удивился папа. — Неужели полдня на сборы не дадут?

— Па, зачем мне полдня? Вечером за час соберусь, — улыбнулась Мадина. — За полчаса даже. А у нас сейчас пополнение фондов, работы много.

Вообще-то, как только Мадина попадала домой, ей сразу и самой начинало казаться, что жизнь идет примерно вдвое неторопливее, чем во внешнем мире. Хотя и во внешнем мире Бегичева особой спешки ни в чем не наблюдалось.

— Зонтик возьми, — напомнила мама, когда, пообедав, Мадина уже стояла в дверях. — К вечеру дождь обещали.

Конечно, это иногда раздражало, но все-таки не слишком. Если ты у родителей поздний и единственный ребенок, то приходится быть готовой к тому, что они будут опекать тебя не только до своей, но и до твоей старости. И дай им бог на это здоровья!

— Возьму, — кивнула она. — Но дождь вряд ли будет. Туман только.

Ее зонтик был сломан, поэтому брать его с собой Мадина не собиралась. Но с родителями проще было согласиться, чем объяснять, почему ты с ними не согласна.

Она положила в сумку сломанный зонтик и вышла на улицу.

Глава 2

В библиотеку Мадина вошла, словно вынырнув из осеннего тумана. Это звучало, может, излишне красиво, но было именно так: туман окутал Бегичево сплошь, от поросших травой улиц до верхушек берез. В этом было даже какое-то событие — в таком неожиданном и таинственном тумане.

Мадина не зря спешила в библиотеку: ей не терпелось разобрать только что поступившие книги. Она даже запах их различала отдельно сквозь общий, привычный и любимый запах библиотеки. Тот, привычный, запах был — долгого чтения, которое давно стало частью жизни. А этот запах, новый, был совсем другой — какого-то будоражащего обещания.

Когда Мадина была маленькая, она приходила в библиотеку сразу после уроков и еще по дороге от школы — это была довольно долгая дорога, потому что автобус по Бегичеву не ходил ни тогда, ни теперь, — внутри у нее, в точности между сердцем и горлом, подрагивало счастье: вот сейчас, сейчас… Час или два она бродила между полками, выбирая книги, а потом, подпрыгивая от нетерпения, бежала домой и уже там читала до головокружения, до ночи, и засыпала с книжкой в руках.

Поэтому ей казалось, что в библиотеке прошла вся ее жизнь; да так, собственно, и было. И поэтому, окончив университет, она даже не попыталась устроиться в Твери, может быть, найти там какое-нибудь престижное занятие, а вернулась в Бегичево и пошла работать в районную библиотеку.

— Ой, Мадинка! — удивилась и обрадовалась Зоя, увидев Мадину в дверях. — А я думала, ты после обеда не придешь.

Мадина иногда думала, что Зоя чувствует себя на работе не как рыба, а как кошка, оказавшаяся в воде: вроде и плавает, не тонет, но уж слишком не свойственно ей такое занятие.

— Серию «Повседневная жизнь» как оформлять? — то ли спросила, то ли пожаловалась Зоя. — Как художественную или как документальную? Я думала, как документальную, а потом смотрю, там Ходасевича книжка. А Ходасевич — это же писатель?

— Писатель, — улыбнулась Мадина. — И даже поэт.

— Значит, как художественную. Или нет? — с сомнением произнесла Зоя.

— Сейчас разберемся, — успокоила ее Мадина.

«Надо будет папе их принести, — подумала она, листая новенькие, напечатанные на прекрасной белой бумаге книги из новой серии „Повседневная жизнь“ нового же московского издательства. — Он такое любит».

Она и сама любила «такое» — описания того, как жили люди сто лет назад в русских поместьях, или триста лет назад при дворе французских королей, или как живут они сейчас в Латинском квартале. От того, что обыденная жизнь этих людей попадала в книжки, она переставала быть обыденной, наполнялась особенным смыслом. Или она и была таким смыслом наполнена, потому и в книжках не тускнела?

Мадина разбирала книги, вынимая их из картонных коробок, записывала, описывала; стопка росла на ее столе. Это занятие увлекло ее необыкновенно! Погрузившись в особенную книжную жизнь, она не заметила, как светлый золотящийся туман за окном сначала потускнел, потом стал сизым и наконец превратился в вечерний сумрак.

— Мадин… — Зоя заглянула за стеллажи, за которыми стоял Мадинин стол. — Я пойду? Семь часов уже. Если что, Наташа в читальном зале. Позовешь, она поможет.

— Конечно, иди, — поднимая от книжек туманные глаза, кивнула Мадина. — И зачем помогать? Я уже почти закончила.

— Везет тебе, завтра в Москве будешь, — сказала Зоя. В ее голосе не прозвучало, впрочем, ни тени зависти. Понятно же, что на московскую конференцию следовало послать лучшего представителя их библиотеки; Мадину и послали. — Крем мне купить не забудь. Только какой-нибудь такой, знаешь, необыкновенный, которого у нас тут нету. И чтобы для стареющей кожи был.

— Ладно, — кивнула Мадина. — Только разве у тебя кожа стареет?

— Да уж не молодеет, — усмехнулась Зоя. — Тридцатник стукнул. Ужас! И как ты не боишься только? — с каким-то опасливым удивлением добавила она.

— Не знаю, — пожала плечами Мадина. — Ну да, и мне тридцать. Но я этого как-то не чувствую. Из-за библиотеки, может, — улыбнулась она.

Мадина ничуть не лукавила. Стоило ей оказаться в библиотеке, и она чувствовала себя точно так же, как десять лет назад, и пятнадцать лет назад, и двадцать… В таком постоянстве самоощущения было что-то завораживающее. Во всяком случае, Мадине нравилось плавать по своему возрасту свободно и нестесненно. А ее родителей это как раз и пугало.

— Ну, счастливо тебе, — помахала рукой Зоя. И, подмигнув, добавила: — Смотри не скучай там. А то заберешься в Третьяковку какую-нибудь и Москвы толком не увидишь.

— Третьяковка тоже в Москве, — улыбнулась Мадина.

— В Москве и поинтересней кое-что есть. По крайней мере, поновее.

Зоя скрылась за стеллажами; хлопнула, закрываясь за нею, дверь.

«Так оно и есть, — подумала Мадина. — Конечно, так и есть. Но что же делать, если мне и без этого нового-интересного хорошо?»

Эта была очень простая и в простоте своей смущающая правда. Мадина в самом деле не понимала, почему где-нибудь в ночном клубе за коктейлем «Мохито» ей должно быть интереснее, чем в своей тихой комнате за книжкой. И от одного только взгляда на какую-нибудь компьютерную игру, даже, как считалось, интеллектуальную, а не примитивную стрелялку, у нее начинала болеть голова и она не могла представить, чем может увлечь это однообразное мельтешение на мониторе. А такое увлекательное занятие, как шопинг, который, как уверяли все глянцевые журналы и все ее подружки, непременно поднимает женщине настроение, — выматывал ее так, что даже после недолгого похода по магазинам ноги-руки у нее слабели, будто после болезни.

Конечно, она была синим чулком. Типичным! Мадина прекрасно это сознавала. Но ни малейшего сожаления по этому поводу не испытывала. В конце концов, все люди разные. И кто сказал, что быть синим чулком хуже, чем задавленной жизнью матерью недружного семейства или, к примеру, женой олигарха, которые, как пишут в книжках их соседки по рублевским особнякам, погибают от скуки в своих золотых клетках?

Все в мире не относительное, а такое, каким мы его видим. И если тебя устраивает твоя жизнь и участь, то не все ли тебе равно, как относятся к этому окружающие?

Мадина просидела в библиотеке до самого закрытия и вышла на улицу вместе с Наташей, которая работала в читальном зале.

— Столько людей сегодня было! — вздохнула та, запирая входную дверь. — И сидят, и сидят… Казалось бы, полистай быстренько газеты, набери книжек на абонементе да и читай себе дома.

— Людям здесь хочется читать, — пожала плечами Мадина. — Там, где чисто, светло.

— Можно подумать, у них дома темно! — фыркнула Наташа.

Что «Там, где чисто, светло» называется рассказ Хемингуэя, Мадина уточнять не стала. Люди не любят, когда им указывают на их незнание и ставят их таким образом в неловкое положение; она старалась этого не делать.

Они с Наташей простились у поворота. Мадина пошла к себе, за железнодорожные пути, в Завеличье. А Наташа жила на соседней с библиотекой улице. Только потому в библиотеке и работала.

«И правда ведь завтра в Москве буду, — думала Мадина, глядя, как исчезают в темноте огоньки экспресса Санкт-Петербург — Москва; в Бегичеве он не останавливался. — Все-таки событие».

Это было не просто событие, а событие из тех, которые давно уже стали в ее жизни редкостью и к которым она перестала поэтому стремиться. Конечно, считается, что человек сам творит свою судьбу и, для того чтобы быть счастливым, надо совершать решительные поступки и стремиться изменить свою жизнь. Но кто знает, в чем оно, счастье? И не оттого ли миллионы людей не чувствуют себя счастливыми, что составили для себя какое-то общее, абстрактное представление о каком-то абстрактном же, якобы для всех годящемся счастье и, не находя его в своей жизни, не замечают ее прекрасного, только лично для них предназначенного течения?

Мадина к таким людям не относилась. Ей нравилась ее жизнь, и она чувствовала себя в ней гармонично.

Глава 3

Мадина помнила, как остро изумляло ее с самого детства одно удивительное московское свойство. Девочкой она не понимала, как такое может быть, что проведешь в поезде всего три часа, даже проголодаться не успеешь, и выйдешь из вагона в другую жизнь. Совершенно в другую!

Москва была другая. Какая, этого Мадина не знала. Но другая, совсем другая. Отличие московской жизни от бегичевской не надо было даже осмыслять, оно ощущалось просто физически.

Правда, осмыслять такие вот отвлеченные вещи у Мадины на этот раз и времени не было. Она уставала от московского ритма и московских расстояний, и поэтому самая обыкновенная конференция библиотекарей — с докладами, по ее представлениям, скучноватыми, с разговорами в курилке и прочими атрибутами подобных мероприятий, — утомила ее так, словно была марафонской дистанцией.

К тому же следовало найти время для похода по магазинам, и об этом Мадина думала с унынием: от магазинов она уставала всегда, не только в Москве. Она не любила разговоров об энергетике, ауре, карме и прочих неясных материях, к которым почему-то испытывает особый интерес поверхностное сознание, но, когда ей время от времени приходилось покупать одежду, готова была поверить в любые энергетические штучки. Вещи, самые обыкновенные вещи, висящие на кронштейнах или лежащие на магазинных полках, выматывали Мадину так, словно одним лишь прикосновением к ним вытягивались все ее силы. Поэтому она старалась избегать походов по магазинам, насколько это было возможно.

Но не устроить сейчас такой поход не представлялось возможным уже потому, что никто в их семье не возвращался из поездок без подарков, притом не случайных подарков, купленных впопыхах, а таких, которые доставляли бы радость. Да и Зое она пообещала же купить какой-нибудь необыкновенный, только в Москве продающийся крем.

Обещание это Мадина считала теперь опрометчивым. Ну откуда ей знать, какой крем обыкновенный, а какой нет? Кремами она не пользовалась совсем — не потому, что была какой-нибудь особенной поборницей естественности, а потому, что не испытывала в этом необходимости. Вода в Бегичеве была мягкая, без примесей железа и известняка, к тому же в саду стояла баня, и распаренный березовый веник казался Мадине лучшим косметическим средством; кожа после него становилась младенческой, ее просто грех было вымазывать кремами.

И что именно следует купить Зое, она не представляла.

Поэтому магазин «Косметика ручной работы», который Мадина увидела на Тверской улице, оказался очень кстати. Магазина с таким названием в Бегичеве не было точно.

Магазинчик был небольшой, даже тесный, но, едва войдя в него, Мадина поняла, что он до невозможности дорогой. Впрочем, в трех шагах от Кремля и не могло быть дешевых магазинов, и Мадина это знала, когда отправлялась на Тверскую в поисках Зоиного крема. Но этот магазинчик выглядел уж очень необычно, вот ей и захотелось сюда зайти.

По его стенам тянулись открытые деревянные полки, на которых была расставлена и разложена косметика — разнообразная, но вся сплошь странная. На больших фаянсовых блюдах, как в какой-нибудь старинной лавке колониальных товаров, лежали огромные куски мыла — коричневые, желтые, зеленые, розовые, синие, оранжевые, белые. У Мадины в глазах зарябило от многоцветья, к тому же каждый кусок источал свой особенный запах, и от их обилия кружилась голова. Как раз когда она вошла в магазин — дверь при этом звякнула медным колокольчиком, — маленькая продавщица в длинном льняном переднике отрезала от одного из этих кусков маленький кусочек и заворачивала его в переливчатую, как шелк, бумагу. Пока Мадина разглядывала полки, продавщица положила сверток с мылом еще и в пакетик, тоже шелковистый, и протянула его покупательнице, высокой девушке с таким холеным лицом, что не приходилось сомневаться: такие девушки дешевую косметику не покупают. На девушке был серебряный шуршащий плащ, как на фее из сказки. Только вряд ли у сказочной феи мог быть такой холодный и надменный взгляд. Даже ее высокие тонкие каблуки сверкали резким и жестким блеском, словно в них были сделаны какие-нибудь особенные металлические вкрапления.

Мадина проводила серебряную фею взглядом и снова принялась осматривать здешние необычайные товары.

Повыше блюд с кусками мыла стояли стеклянные вазы, наполненные разноцветными шарами и шариками. Еще повыше — другие вазы, уже с какой-то воздушной стружкой. Были здесь и большие флаконы с разноцветными жидкостями, и коробки, обитые шелком и доверху наполненные морскими звездами, сделанными из непонятного материала, и фарфоровые банки, крышки с которых были сняты, открывая загадочное содержимое — то ли крем, то ли какую-то смесь с мелкими темными зернышками.

Мадина разглядывала все это с открытым ртом, как ребенок, попавший в волшебные чертоги. Она и не предполагала, что обычный магазин косметики может вызвать у нее такое изумление!

— Я могу вам чем-нибудь помочь?

Маленькая продавщица подошла теперь к ней. К ее длинному фартуку был приколот значок с именем — Надя. Вообще-то Мадина смущалась каждый раз, когда слышала подобное предложение. Может, потому, что ей редко случалось это слышать, но она так и не привыкла к такому вот, на европейский лад, предупредительному магазинному общению. Да в Бегичеве его и не было вообще-то.

Надя, смотревшая на нее с доброжелательной улыбкой, несомненно, усвоила именно европейские стандарты торговли. Улыбка ее, впрочем, казалась вполне искренней, нисколько не натянутой.

— Я не знаю… — пробормотала Мадина. — То есть, вернее, мне нужен крем. Для стареющей кожи.

— Для вашей? — удивленно спросила Надя.

— Нет. Подружка попросила.

— Тогда возьмите вот этот! — радостно предложила Надя. — Он из свежих груш и меда. Питает кожу в течение целого дня, а потом…

Она щебетала без умолку, описывая несравненный эффект, производимый кремом, Мадина слушала, кивала и со все возрастающим удивлением ловила себя на том, что вся эта рекламная болтовня не утомляет ее, не раздражает, а увлекает и даже восхищает. И это тоже было то самое другое, которым вся сплошь была Москва. Какая-то другая жизнь, другие возможности, другие радости… И как же она раньше не обращала внимания на этот необыкновенный мир, состоящий из таких увлекательных мелочей?

— Я возьму его, — кивнула Мадина, когда Надя замолчала.

Та немедленно и ловко извлекла откуда-то маленькую баночку, фарфоровой лопаточкой набрала крем из большой банки и положила его туда.

— Вот, с горкой, — сказала она, улыбаясь. — Вашей подруге понравится. Ну а себе?

— Что — себе? — спросила Мадина.

— Себе ведь тоже надо что-нибудь купить.

— Зачем? — не поняла она.

— Чтобы обрадоваться, — как само собой разумеющееся объяснила Надя.

— Обрадоваться? — недоуменно переспросила Мадина.

И тут же поняла, что ей этого хочется и, главное, что это возможно. Она действительно может обрадоваться оттого, что купит в этом необыкновенном магазине какой-нибудь волшебный крем, или непонятный шар, вот хоть этот, с золотистыми искрами, или кусочек оливкового мыла, который ей отрежут от большого куска, лежащего на фаянсовом блюде, и завернут в шелковистую бумагу… И стоило ей об этом подумать, как желание купить что-нибудь вот такое, необыкновенное, никогда ею прежде не виданное и не желаемое, стало таким сильным, что у нее даже голова закружилась — сильнее, чем от обилия запахов, наполнявших магазин.

— Д-да… — пробормотала Мадина. — Я хочу… что-нибудь.

Это желание было таким неожиданным, что она испугалась его.

— Возьмите мыло, — доверительным тоном посоветовала Надя. — Оно совершенно натуральное, таким наши бабушки мылись. То есть, наверное, не наши, а каких-нибудь английских лордов. И еще… Знаете, вам обязательно надо взять бальзам для губ.

— Почему именно для губ? — улыбнувшись, спросила Мадина.

Она потихоньку стала приходить в себя. Жгучее желание непременно купить что-нибудь необычное не то чтобы ушло, но сменилось более простым чувством — любопытством.

— Губы никогда не будут трескаться, — объяснила Надя. — А скоро ведь зима. Но главное даже не в этом.

— А в чем? — спросила Мадина.

При этом она с удивлением отметила, что сердце у нее замерло так, словно продавщица Надя в самом деле могла сообщить ей что-то главное, такое, чего она никогда прежде не знала.

— Главное, что мужчины теряют голову, когда у вас на губах этот бальзам.

— Но я… — начала было Мадина.

И замолчала. Ей неловко было признаться этой улыбающейся, говорящей доверительным тоном девушке, что у нее нет мужчины, который мог бы потерять голову от запаха ее губ. Никогда Мадина не чувствовала по этому поводу ни сожаления, ни тем более неловкости, а теперь вот почувствовала, и у нее даже щеки вспыхнули.

— Вы попробуйте! — горячо проговорила Надя; кажется, она не поняла причину Мадининого смущения. — Вот этот возьмите, «Яблочный поцелуй». Попробуйте. — С этими словами она поднесла к Мадининым губам нежно-зеленую бумажную полоску. — Намажьте, намажьте. Ну как?

Мадине в самом деле показалось, что она надкусила яблоко, настоящее, осеннее, крепкое, только что снятое с дерева в саду и еще не утратившее своего живого запаха.

— Необыкновенно! — с чувством ответила она.

— Я же вам говорила! — торжествующе воскликнула Надя. — А есть еще «Жасминовый поцелуй». И «Сиреневый поцелуй». И…

— Хватит, хватит, — улыбнулась Мадина. — Я возьму. И яблочный, и жасминовый, и сиреневый тоже. Хотя я и не…

— Что — вы не? — спросила Надя.

— Ничего.

— И еще вам надо взять пенные бомбы, — тут же заявила Надя. — Можно такие же — жасминовые, яблочные. Вот эти. — Она показала на лежащие в стеклянных вазах шары, о назначении которых Мадина не успела догадаться. — Бросаете в ванну, наслаждаетесь — от них вода как газировка делается, знаете, как приятно пузырьки покалывают? — а потом все тело пахнет так же, как и губы. Со всеми вытекающими последствиями в личной жизни, — с многообещающей улыбкой добавила она.

В бегичевском доме ванны не было, только душ и баня. Но Мадина взяла и пенные бомбы: очень уж ловко Надя укладывала каждую из них в шелковый пакетик. И бальзамы для губ взяла — все эти завораживающе разнообразные поцелуи. Она вообще чувствовала себя завороженной, и маленький магазинчик, в который то и дело входили покупатели, казался ей зачарованным царством.

Сумма, которая значилась на чеке, показалась Мадине такой заоблачной, что она уж подумала, правильно ли сосчитала количество нулей. Но, отдавая эти немыслимые деньги за небольшой благоухающий пакет, она не чувствовала ни малейшего сожаления. Какое там! Мадина вышла из магазина какой-то… совершенно преображенной. Ну да, именно так, хотя ничего ведь в ней не изменилось от того, что она пересмотрела и перенюхала все эти необыкновенные штучки. Разве что губы еле ощутимо пахли осенними яблоками.

Но то, что с нею произошло, то, что всколыхнулось, сдвинулось, взорвалось у нее внутри, было совершенно ошеломляющим. И, стоя посреди Тверской улицы, которая уже начинала посверкивать первыми вечерними огнями, светиться по-европейски богатыми витринами, Мадина чувствовала растерянность и смятение.

Впрочем, предаваться этим ощущениям слишком долго ей все-таки было некогда. Конференция еще не закончилась, и надо было успеть вернуться в Тушино, где эта конференция проходила, к вечернему заседанию, на которое был назначен Мадинин доклад о формировании библиотечных фондов как важном факторе влияния на круг чтения.

«Фонды? — с каким-то недоумением, почти удивлением подумала она. — Круг чтения?»

Эти слова вдруг показались ей странными, несуществующими. Хотя вся ее жизнь шла ведь в этом тихом кругу — чтения, одиноких размышлений, — и у нее никогда не возникало ощущения, что жизнь ее проходит не так, как следовало бы.

Она тряхнула головой, то ли прогоняя некстати пришедшие мысли, то ли возвращая себя в свой привычный мир, и торопливо пошла к Пушкинской площади, к метро.

Глава 4

Мадина сидела на подоконнике в конце общежитского коридора и смотрела на Нескучный сад, переливающийся внизу вечерним осенним золотом. Фонари просвечивали сад насквозь, и она уже полчаса, не меньше, бродила взглядом по его пустынным аллеям.

Хотя конференция и проходила в Тушине, ее участников поселили в самом центре — вот здесь, на берегу Москвы-реки, напротив Нескучного сада. У устроителей было какое-то знакомство с начальством общежития, принадлежащего Высшим дизайнерским курсам, и аренда жилья обошлась им дешево, несмотря на его дорогое местоположение.

Мадина чувствовала растерянность, рассеянность и тревогу, и оттого, что все эти чувства не имели внятной причины, они лишь усиливались.

Она смотрела вниз, фонари над аллеями Нескучного сада расплывались у нее в глазах, дробились, множились, и от этого почему-то усиливался ее сердечный трепет и горел лоб, прижатый к холодному оконному стеклу.

— Извините, — вдруг услышала она у себя за спиной, — можно я тут на минутку присяду?

От неожиданности Мадина вздрогнула, ударилась лбом о стекло и обернулась. Молодой человек, стоящий перед ней, уткнулся взглядом в большой альбом, который держал в руках, и, кажется, не совсем даже понимал, к кому и зачем обращается. Куда он собирался присесть и почему для этого требовалось чье-либо разрешение, было непонятно.

— Пожалуйста, — сказала Мадина, спрыгивая с подоконника и делая шаг в сторону.

«Может, он на подоконник сесть хочет?» — подумала она.

Но молодой человек присел не на подоконник, а просто на корточки. Присел возле холодного радиатора, положил альбом себе на колени и погрузился в его разглядывание, совершенно не замечая ничего вокруг. Что Мадинины колени оказались при этом возле его головы, он не заметил тоже.

Мадина хотела отойти еще подальше в сторонку, чтобы не мешать странному молодому человеку, но сделать это незаметно не удалось: стоило ей двинуться с места, как ее колено коснулось его виска. Мадина отпрянула обратно, ударившись локтем о край оконного проема, а молодой человек поднял руку и потер висок с той же великолепной безучастностью, с какой только что присел на корточки под окном.

Мадина стояла, прижавшись к подоконнику, у ее ног маячила светлая макушка, плечи в черном свитере и разноцветный альбом, она чувствовала себя круглой идиоткой, и вместе с тем ей почему-то было смешно.

— Что вы изучаете, можно узнать? — спросила она.

Надо же было хоть что-нибудь произнести, не усугублять же свой идиотизм еще и благоговейным молчанием! К тому же она решила, что, услышав громкий голос, молодой человек, может быть, оторвется от своего занятия и заметит нелепость положения, в котором она по его милости оказалась.

— Морфогенезис частоты, — ответил он.

Удивительным образом у него работала только одна часть внимания — та, что была связана со слухом; внимание, связанное со зрительным восприятием посторонних предметов, было полностью отключено. Одним из таких посторонних предметов была Мадина — отвечая на ее вопрос, молодой человек так на нее и не взглянул.

— Что-что? — переспросила она. — Что — частоты?

— Морфогенезис, — повторил он.

И наконец поднял на Мадину глаза. Не факт, впрочем, что он ее при этом увидел: в глазах клубился светлый туман. Он смотрел на нее снизу вверх, по-прежнему сидя на корточках, и в его взгляде не было ни тени удивления.

— Морфогенезис? Это что такое? — с некоторой оторопью спросила Мадина.

Ей неловко было задавать глупые в своей настойчивости вопросы, но желание узнать, что же может привлечь внимание так сильно, чтобы человек напрочь забыл о внешнем мире, все-таки победило. Хотя человек этот был совершенно посторонний, и что уж там привлекает его внимание, вообще-то не должно было ее волновать.

— Это как рождается эмбрион звука, — нисколько не удивившись ее вопросу, ответил он. — Как он рождается и как потом живет. Его пульсирующее существование.

Мадина перевела взгляд с его лица на альбом. Ничего похожего на термины из физики на страницах этого альбома не было. Скорее, то, что было там изображено, напоминало абстрактную живопись.

— Это у вас что-нибудь по физике? — все же поинтересовалась она.

— Нет, — улыбнулся он. — По анимации.

Его реакции были непредсказуемы: он отвечал на вопросы, которых, казалось, не мог слышать, и улыбался вопросам, в которых не содержалось ничего смешного. Но сама его улыбка была так хороша, что Мадина улыбнулась тоже.

— Понятно, — кивнула она, хотя ничего ей понятно не было. — Извините, вы не позволите мне отойти от подоконника? Я не хочу вам мешать.

— Вы мне нисколько не мешаете, — сказал он. — Если хотите, можете тоже присесть и посмотреть.

В его голосе не слышалось ни тени приказа или хотя бы указания; его тон был так же прост и прям, как и взгляд. Но Мадина тут же присела на корточки рядом с ним — так, словно этот погруженный неизвестно во что человек в самом деле приказал ей это сделать.

— Вот, смотрите, — сказал он. — Это последовательные кадры из анимационного фильма. Сначала рождается эмбрион звука. Потом он становится графической линией, своего рода звуковой феерией. Положим, музыкой Шнитке. Видите, вот это стаккато. Клавиши не выдерживают и взлетают.

Он вел пальцем по странице альбома, и Мадина не отрываясь следила за движением его пальца — длинного, крепкого и широкого в суставах. Почему-то это движение действовало на нее так завораживающе, что она не очень замечала даже сами картинки.

— И музыка взлетает вслед за клавишами, — тем временем продолжал он. — Сначала в виде бабочки. Потом она превращается в воздушного змея. Потом проныривает в ухо и через него — в глубь сознания.

То, что он говорил, было необычно, странно, даже как-то тревожно. Но его палец двигался по картинкам с той же простотой, с какой звучал его голос и клубился в его глазах туман непонятного ей воодушевления.

— Вы здесь живете? — вдруг спросил он.

Похоже, его мысль развивалась очень прихотливо, и конкретное легко перемежалось в его голове с отвлеченным.

— Да, — ответила Мадина. — То есть нет. Я здесь до завтра только живу.

— Жаль, — сказал он.

— Почему? — улыбнулась Мадина.

Он говорил так искренне, что можно было поверить, будто он в самом деле об этом сожалеет.

— Я оставил бы у вас альбом, — объяснил он. — Принес приятелю вернуть, а его нету. Когда появится, неизвестно. Может, в мастерской у кого-нибудь завис, тогда это надолго.

— И вы больше никого здесь не знаете? — спросила Мадина.

— Да всех почти знаю. Но оставлять им уязвимые вещи нельзя. Потеряют, зачитают, вином обольют. Ненадежный всё народ.

Он снова улыбнулся своей прекрасной улыбкой, такой же простой и необыкновенной, как его слова про уязвимые вещи.

— Но как же вы у меня альбом оставили бы? — Мадина тоже не смогла сдержать улыбку. — Меня-то вы и совсем не знаете. Вдруг я его тоже чем-нибудь оболью?

— Да нет, — сказал он. — Понятно, что вы этого не сделаете.

— Когда это вы успели такое понять? — удивилась Мадина. — Вы со мной и пяти минут не разговаривали.

«И даже как меня зовут, не знаете», — подумала она.

И тут же поняла, что ей хочется знать, как зовут его. Как его зовут, чем он занимается, куда сейчас пойдет, а главное, придет ли снова. То есть увидит ли она его снова. Это понимание так ошеломило Мадину, что улыбка сползла с ее лица.

— Это понятно с первого взгляда, — пожал плечами он.

И она легко поверила его словам. Потому что ей тоже что-то было понятно о нем с первого взгляда. Только ее такое неожиданное понимание испугало.

Она сидела рядом с ним на корточках, касаясь плечом его плеча, и что-то необъяснимое, очень сильное, прежде неведомое происходило с ней при этом.

— Ладно, — сказал он и поднялся на ноги. Мадина чуть не упала, но он быстро положил руку ей на плечо и упасть не дал. Она вышла из комнаты в халате и сквозь неплотную поплиновую ткань почувствовала тепло его ладони. — В другой раз зайду. Игорь сам виноват, вот и потерпит без альбома. Тем более я его еще и рассмотреть толком не успел.

— А что это за альбом?

Она тоже встала. Теперь его глаза были прямо напротив ее глаз, и он смотрел ей в глаза прямо, как смотрели в окно деревья.

— Кадры из анимационных фильмов, — ответил он. — Этот альбом после фестиваля выпустили. Ну, я пойду. Проводите меня?

Он спросил об этом не тем снисходительным тоном, который содержит в себе утвердительный, поддерживаемый самоуверенностью спрашивающего ответ. Но и робкой неуверенности в его вопросе не слышалось. Это был просто вопрос о том, как оно теперь будет: сможет ли она, захочет ли его проводить?

— Да, — сказала Мадина. — Я только оденусь. Вы подождете?

— Конечно, — кивнул он.

Когда Мадина вошла — не вошла, а вбежала, влетела — в комнату и остановилась на пороге, ее соседки пили чай с вином. То есть, конечно, не чай с вином, а чай отдельно, вино отдельно. Это она почему-то заметила; смятенное сознание всегда замечает и отмечает неважные вещи. Она хотела снять халат, но руки у нее дрожали и движения были такими бестолковыми и беспомощными, что переодеваться она не стала. К тому же для того, чтобы это сделать, надо было не застыть на пороге, а войти в комнату, открыть свою сумку, выбрать, что надеть, при этом отвечать на вопросы соседок о том, куда и зачем она собирается на ночь глядя… Мадина не представляла, как она все это проделает. Поэтому она просто сняла с вешалки свое пальто, сбросила тапочки, нырнула в туфли, чуть не перепутав правую с левой, и выбежала обратно в коридор быстрее, чем нагнали ее неизбежные вопросы — куда и зачем…

Она не знала, что на них отвечать.

В кармане пальто лежала маленькая баночка; Мадина нащупала ее случайно, когда заталкивала в карман выпавшую из него перчатку. Она достала баночку, повертела в руке. Это был бальзам «Яблочный поцелуй». Когда она вынула его из бумажного пакета, зачем положила в карман пальто? Мадина отвернула крышечку, коснулась пальцем крема, потом губ… Ей показалось, что запах яблок плывет вокруг нее, как облако.

— Так быстро?

Он по-прежнему стоял у подоконника, но альбом уже не рассматривал, а держал под мышкой.

— Да, — кивнула Мадина.

— А голова у вас не замерзнет? — спросил он. — Хотя вообще-то у вас волосы такие, что ничего.

Она машинально коснулась ладонью своих волос — может, растрепанные? Но они просто лежали на плечах.

— А вы сами-то не замерзнете? — спросила Мадина, когда он открыл перед ней тяжелую входную дверь. — Вы и без пальто даже, не то что без шапки.

— Ничего, — сказал он. — У меня такая особенность организма — вообще не мерзну. Ну, может, в каких-нибудь экстремальных условиях и замерз бы, — улыбнулся он. — В диких степях Забайкалья, что ли. Но в городе — ничего.

Песню про дикие степи Забайкалья, по которым бродяга тащился, судьбу проклиная, очень любил папа. Его предки были родом как раз оттуда, из Даурии, и он, с его вечным интересом ко всему этнографическому, много знал забайкальских песен, не только эту, самую известную. Когда Мадина была маленькая, у нее сердце замирало от слов: «Пред ним простирался Байкал», хотя она и до сих пор не объяснила бы, что такого особенного было в этих словах.

— К тому же я здесь рядом живу, — добавил ее спутник. — Прямо возле Нескучного сада. Кстати, — вдруг предложил он, — если вам не холодно, можем через него и пройти.

— Мне не холодно, — сказала Мадина. — Но сад же на ночь закрыт, наверное.

— Ну, в любом заборе всегда найдется дырка, — улыбнулся он. — Да, вот это правильно будет: мы с вами по саду погуляем, а потом я вас обратно провожу. А то что-то я странное ляпнул — чтобы вы меня проводили. Меня зовут Альгердас.

— Красивое имя.

— Обычно все переспрашивают: «Как-как?»

— Я не переспрашиваю, — улыбнулась она. — Потому что меня саму вечно переспрашивают. Меня Мадина зовут.

— Ух ты! — восхитился он. — Никогда такого имени не слышал.

Туман, который клубился в его глазах, когда он разглядывал альбом, уже совершенно развеялся. Теперь глаза у него были ясные, и прямота его взгляда была от этого особенно заметна.

— Я и сама не слышала, — сказала Мадина. — Даже не знаю, чье оно. Какое-то восточное. А у вас литовское.

— Ну да, — кивнул он. — Довольно смешная традиция, давать сыновьям литовские имена.

— Что смешного? — удивилась Мадина.

— То, что последним литовцем в роду был мой прапрадед. Он что-то еще не до революции даже, а до Первой мировой войны из Вильно в Москву перебрался. Женился на дочке московского профессора и застрял здесь навек. Но впоследствии выяснилась такая интересная особенность биографии, что первенцами в семье всегда оказывались сыновья. И, конечно, вся родня говорила: ну как при фамилии Будинас назвать мальчика Васей? Глупо будет звучать. Назовем уж Эймантас. Или Гедиминас. Или Альгердас вот. Так оно сто лет и тянется.

— Все равно красиво, — сказала Мадина. — А сокращенно как будет?

Она тут же смутилась чуть не до слез. Какое ей дело, как звучит его имя сокращенно? Он теперь подумает, что она не собирается ограничивать знакомство с ним вот этой вот вечерней прогулкой! А он ведь ей никакого продолжения не делал.

— Сокращенно как хотят, так и называют, — сказал он. — Гердом, например. Кому что в голову взбредет.

Глава 5

В решетке Нескучного сада обнаружился выломанный прут. Альгердас отодвинул его и, забравшись в сад, помог проскользнуть в проем и Мадине. Ощущение нереальности происходящего не оставляло ее. Пустынный сад, залитые фонарным и лунным светом аллеи, белые от этого света полуоблетевшие деревья, светлые даже в темноте глаза Альгердаса, тепло его руки, держащей ее за руку, когда она пробиралась сквозь проем в решетке… Все это и создавало ощущение нереальности. Но вместе с тем — такое же отчетливое ощущение простоты и счастья. Мира, в котором она жила до сих пор, больше не существовало. Нет, он не исчез, но вот именно заполнился счастьем. И в этой непривычной, необычной, невиданной его наполненности она плыла, как в прозрачной воде.

— А про какой фестиваль вы говорили? — спросила Мадина.

Ей показалось, что если она помолчит еще минуту, то не выдержит и непонятно отчего заплачет. И еще ей очень хотелось услышать его голос. Ей все время хотелось его слышать.

— Про анимационный, — ответил Альгердас. У Мадины сердце дрогнуло от его голоса точно так же, как от слов старой забайкальской песни. — Этот фестиваль каждый год проводят. Сажают человек сто киношников на теплоход и везут по реке. В этом году мы по Волге плыли. От Москвы до Ярославля, Рыбинска, ну и так далее.

В первые мгновения, когда он начал говорить, Мадина не понимала смысла его слов, только вслушивалась в его голос. Но интонации его голоса были так просты и ясны, что она успокоилась и слова стала понимать тоже.

— Хорошо как! — сказала она. — Плыть и плыть по реке… Лучше, чем в гостинице жить и ходить на заседания.

— Может, и лучше. Но главным образом просто дешевле, — объяснил Альгердас. — Такую ораву в гостинице поселить — это сколько ж денег нужно? А корабль раз, снял — и плыви себе. И слушай, смотри, чего умные люди за год навыдумывали. Все равно деваться некуда. Как с подводной лодки. Тем более народ не скучный. Один раз заштормило что-то, — вспомнил он. — Мы со стульев все попадали. И дальше уже в упоре лежа разговаривали. Никто и внимания не обратил, по-моему.

Мадина вспомнила, как он сидел на корточках под подоконником, рассматривая альбом, и мысленно согласилась: конечно, если все на том корабле были такие, как он, то никто не заметил, что разговор продолжается в упоре лежа. Альгердас был из каких-то таких людей, которых она прежде не знала.

За разговором с ним она не заметила, как они вышли на широкую аллею и оказались прямо перед трехэтажным, с арочными окнами дворцом. Он был ярко освещен, и от этого становилась особенно отчетливой простота его классических линий.

— Красиво как! — сказала Мадина.

— А вы здесь что, никогда не были? — удивился Альгердас.

— Я же не в Москве живу, — извиняющимся тоном объяснила она.

Конечно, если бы она жила в Москве, было бы странно ни разу не побывать в Нескучном саду. Да и вообще это было странно: все-таки она приезжала в Москву не так уж редко и бывала во всех ее местах, которые принято называть достопримечательностями. Но в них во всех она бывала одна. А ведь одно дело пойти в одиночестве в Третьяковку, и совсем другое — предпринять какую-нибудь одинокую прогулку по улице, пусть даже и по историческому саду. Гулять одной — от этого все-таки становится не по себе. Потому в Нескучном саду Мадина никогда не была.

Они обошли дворец и двинулись в глубь сада — туда, где аллеи превращались в неширокие тропинки между деревьями.

— Я как раз в этот приезд собиралась сюда пойти, — поспешно соврала Мадина. — Думала, может, завтра успею.

— Вот и успели, — сказал Альгердас. — Теперь уже завтра. Первый час ночи.

— Где вы увидели?

Мадина завертела головой и заметила большие смешные часы, украшенные двумя сердечками. Часы показывали без пяти шесть.

— Не на этих, — проследив за ее взглядом, улыбнулся Альгердас. — Там возле дворца другие были. А эти часы так, для влюбленных повесили. На них всегда без пяти шесть. Получается, что на свидание никто никогда не опаздывает. Такой приятный самообман. А вы замерзли, — вдруг заметил он.

Они как раз поднялись на арочный мост — старинный, сложенный из выщербленного, но, сразу видно, крепкого кирпича. Мадина заметила его издалека, и он сразу ей понравился. Но, стоя на этом мосту, она впервые ощутила, что на улице не так уж тепло: порыв ветра качнул макушки старых берез и пробрался в рукава ее пальто. Наверное, она вздрогнула, потому Альгердас и догадался, что она замерзла.

Он обеими руками взял ее руку и сказал:

— У вас рука совсем холодная. Пойдемте отсюда.

— Нет, зачем! — воскликнула Мадина.

От его прикосновения у нее закружилась голова — по-настоящему и очень сильно, так, что она даже схватилась другой рукой за шаткие, составленные из металлических прутьев перила. Она готова была вцепиться в эти перила так, что ее не оторвал бы от них даже тягач. Лишь бы Альгердас не отпускал ее руку.

— Ну, постоим, — кивнул он.

Они стояли на мосту, над прекрасной и строгой кирпичной аркой, и Мадина чувствовала, как ее рука согревается в обеих его руках.

— И вторую давайте. — Голос его дрогнул. — Наверное, тоже холодная.

Мадина протянула ему вторую руку. Эта, правая, ее рука была еще холоднее из-за того, что она держалась ею за металлические перила. Альгердас сразу это почувствовал — он поднес Мадинину правую руку к губам и подышал на нее.

Странность, необъяснимость происходящего усиливалась с каждым мгновением и с каждым мгновением все меньше казалась им странностью. Да, именно им обоим — Мадина чувствовала, что с Альгердасом происходит то же, что и с нею.

Он дышал на ее руку, согревая, и пар от его дыхания вился вокруг его губ и вокруг ее пальцев. Потом он вдруг отпустил ее руку и сразу же, словно боясь, что она куда-нибудь исчезнет, притянул Мадину к себе — обхватил за плечи и замер, держа ее в объятиях. Они были одного роста, Мадина еще в общежитии это заметила. И теперь ее губы оказались прямо перед его губами. И ему не пришлось даже наклоняться, чтобы поцеловать ее.

Его губы были так же теплы, как руки, как плечи, как все его тело под вязаным черным свитером. Мадина чувствовала это тепло всем своим телом, хотя тело ее было упрятано в одежду — в пальто, в халат; все это казалось ей сейчас до ужаса ненужным.

Словно угадав ее мысли, Альгердас расстегнул верхнюю пуговицу ее пальто. Он сделал это, не отрываясь от ее губ, одновременно с поцелуем. И оторвался от них только для того, чтобы поцеловать ее снова — во впадинку между ключицами.

— Пойдемте, — чуть слышно произнес он, когда и этот поцелуй все-таки закончился. — Мне стыдно, что я вас на холод вытащил.

Ей совсем не хотелось уходить, и холода она уже не чувствовала. Но Альгердас разомкнул объятья, сразу же взял ее за руку и быстро повел за собой. Спустившись с моста, он оглянулся и сказал:

— Ага, мы же на мосту влюбленных поцеловались.

— Вот это мост влюбленных? — с трудом проговорила Мадина.

Губы у нее почти не двигались, но не от холода, а от ошеломления: его поцелуй все длился и длился на них.

— Ну да, — кивнул он. — Если по нему двое, взявшись за руки, пройдут, то будут жить вместе долго и счастливо. — И, наверное заметив ошеломление в Мадининых глазах, добавил: — А если на нем поцелуются, то будут вместе до гробовой доски. Пойдемте!

Парковые дорожки сами собою стелились им под ноги все быстрее, быстрее, и мелькали за поредевшими осенними деревьями павильоны, ротонды, и какое-то здание, похожее на дворец, только маленькое, и еще одно, похожее на Манеж, и пруд мелькнул, и еще один мост… Мадина бежала рядом с Альгердасом, не отпуская его руки — или это он не отпускал ее руки? — и щеки у нее пылали от их общего стремительного бега.

Кажется, они вышли из Нескучного сада уже не через дыру в заборе, а через неприметную боковую калитку; впрочем, Мадина не сказала бы с уверенностью. Она не понимала и того, куда они идут, вернее, бегут; оказавшись на улице, широкой и не по-вечернему шумной, они не стали двигаться медленнее. Конечно, они должны были теперь расстаться, ну да, наверное, они ведь и вышли снова к общежитию; Мадина всегда плохо ориентировалась на городских улицах, на московских особенно. Ей совсем не хотелось с ним расставаться, но сказать ему об этом она не могла, и оттого, что расставание все-таки неизбежно, и прямо сейчас неизбежно, она чувствовала такую сильную внутреннюю дрожь, какой не чувствовала ни от ветра, ни от вечернего осеннего мороза.

Они прошли вдоль решетки Нескучного сада и сразу оказались во дворе многоэтажного дома. У подъезда Альгердас остановился и, обернувшись к Мадине, спросил:

— Вы… правда со мной пойдете?

В его глазах мелькнула тревога.

— Правда, — сказала Мадина.

«Как я могу с тобой не пойти?» — подумала она.

Его глаза просияли. Тем самым ясным огнем, о котором пелось в любимой песне и который всегда казался ей загадкой. Только теперь она поняла, о чем же в той песне пелось.

Лампочка над ступеньками горела тускло, дверцы сломанных почтовых ящиков были распахнуты, тесный лифт громыхал, поднимая их вверх, — в общем, это был самый обыкновенный подъезд самого обыкновенного дома. Но Мадина чувствовала, что ее колотит мелкая дрожь — так, словно она попала в какой-нибудь загадочный лес. Или в лабиринт. Или в подводное царство. Ничего обычного не осталось у нее внутри, и эта необычность внутреннего существования преобразила окружающий ее мир до полной неузнаваемости.

Альгердас открыл дверь квартиры, пропустил Мадину перед собой в прихожую и, войдя, сразу включил свет.

— Ну… вот, — сказал он.

В его голосе Мадина расслышала растерянность. Но сожаления в нем не было, это она тоже расслышала сразу.

Сама же она чувствовала не то что растерянность — ужас она чувствовала, вот что. Дрожь, колотившая ее, стала такой сильной и крупной, словно сквозь нее пропускали электрический ток. Руки, отогревшиеся еще в Нескучном саду, теперь не то что похолодели, а заледенели. Она не могла произнести ни слова — губы не слушались.

Она стояла, прижавшись спиной ко входной двери, и не знала, что ей делать.

К счастью, та растерянность, которая мелькнула в голосе Альгердаса, прошла у него очень быстро. Он помедлил всего мгновение и положил руки Мадине на плечи. Подержал их у нее на плечах, будто проверяя, что она действительно существует, и осторожно, медленно расстегнул пуговицы ее пальто. Потом снял с нее пальто и не глядя положил его на тумбочку для обуви. И, склонив голову, снова поцеловал ее во впадинку между ключицами — как там, на арочном мосту Нескучного сада.

Когда он поднял голову, глаза у него были подернуты туманом.

— Не сердитесь на меня, — чуть слышно произнес он. — Я сам не понимаю, что происходит.

Мадина тоже не понимала, что происходит, но это почему-то перестало ее пугать. Да, все происходило ошеломляюще, непонятно, слишком быстро, наверное. Но она чувствовала теперь только счастье, и оказалось, что счастье сильнее страха.

Пуговки ее халата расстегивались легко. Альгердас расстегнул их до половины, потом взял ее за руку и повел в комнату. Что там было, в этой комнате, она не разглядела. Кровать стояла, это точно. Она была освещена неизвестно откуда падающим неярким светом и застелена белым лохматым покрывалом. Альгердас не стал это покрывало снимать, и оно щекотало голые Мадинины плечи, когда он положил ее на кровать. И его плечи, наверное, оно щекотало — он разделся тоже. И когда он разделся, то все его тело стало светиться так, будто источник света находился где-то у него внутри.

— Свет какой, — шепнул он, целуя Мадину. — Вот здесь…

И, чтобы она точно знала, откуда исходит свет, поцеловал ее снова. Хорошо, что, выбегая из общежития, она не успела переодеться во что-нибудь из этого своего мгновенно снимающегося халата: Мадина не представляла, как стала бы раздеваться перед ним. Как это было бы долго, неловко. А так — халат упал на пол легко, и даже колготки, которые она вечно цепляла ногтями, снимая, на этот раз снялись как-то незаметно. И они с Альгердасом лежали теперь рядом обнявшись, оба сияли в глазах друг друга волшебным светом, и никакой неловкости между ними не было.

— Я как пьяный, — шепнул Альгердас, коснувшись губами Мадининых губ. — Но не пил ни капли, честное слово.

Она улыбнулась: смешно было, что он клянется в своей трезвости. Она понимала его состояние, потому что оно и у нее было таким же — она тоже как будто погружена была в странный, необъяснимый мир, в котором все, что ни сделай, получается правильно и объяснимо, но только на каком-то новом языке объяснимо.

Они полежали еще немного молча, обнявшись, не делая ни единого движения, только вслушиваясь друг в друга. Мадина знала, что может лежать так сколько угодно долго, да что долго — всегда она может так лежать, и ничего ей больше не надо.

Но Альгердасу надо было другое; она почувствовала это по тому, как участилось его дыхание, напряглось все тело. Рука его скользнула по ее плечу, двинулась вниз, задерживаясь на каждом попутном изгибе, и чем ниже опускалась рука, тем больше напряжения чувствовалось во всем его теле. Он гладил ее и одновременно переворачивал на спину, и вот она уже видела его лицо над своим, и глаза его сияли совсем близко, так, что расплывались перед нею, заполняли все поле ее зрения. А ей и не хотелось видеть ничего, кроме этого бескрайнего светлого поля его глаз. И то, что происходило в это время с ее телом, ощущалось ею лишь как помеха, неловкость, неудобство, боль… Да, боль! Она вдруг пронзила ее всю, и Мадина еле удержалась от вскрика. Она не понимала, откуда взялась эта боль, какое отношение она имеет к тому прекрасному светлому пространству, в которое она только что была так безоглядно погружена. Такое состояние — когда все, что с тобой происходит, является непонятно откуда и непонятно чем обусловлено, — и в самом деле могло быть связано только с опьянением, притом с опьянением очень сильным; Мадина и припомнить не могла, чтобы когда-нибудь бывала так пьяна. Но теперь это было именно так: она вся была пронизана болью, она не понимала, почему и как это случилось, она слышала быстрое, прерывистое дыхание Альгердаса, чувствовала тяжесть, резкость его тела в себе и с трудом сдерживала вскрик, который рвался у нее из горла оттого, что ей казалось, будто все ее тело разрывается снаружи и изнутри одновременно.

В какой-то момент ей показалось, что больше она этого не выдержит. Она разомкнула губы, до сих пор, чтобы не закричать, плотно сжатые, и хотела сказать ему, просить его… Она не представляла, как скажет ему, что ей только больно, только невыносимо все это, и чтобы он прекратил, не надо больше, не надо!.. Стон уже сорвался с ее губ, но тут его лицо, которое она все время видела над собою, словно морозом сковало: оно застыло, побелело, и в следующее мгновение Альгердас уронил голову ей на плечо и, вздрагивая, вдавил ее в кровать. При этом у него вырывались какие-то короткие, похожие на вскрики слова, которых она не разобрала.

Он сразу стал такой тяжелый, что она задыхалась, придавленная им к кровати, вдавленная в белое покрывало. Хорошо, что оно хотя бы не колючее было, просто мохнатое, как шкура какого-то зверя. Первобытная пещера могла быть застелена такой шкурой, да Мадина и себя сейчас чувствовала каким-то первобытным существом, для которого весь мир существует лишь в виде физических ощущений — боли, тяжести, напряжения… И как это вдруг получилось, как превратилось в эту грубую тяжесть то счастье, в котором она плыла так невесомо всего несколько минут назад?

Альгердас приподнялся на локтях и перекатился на спину. Мадина вздохнула с облегчением. Он притянул ее к себе и поцеловал в висок. Это был короткий, мимолетный, какой-то рассеянный поцелуй.

— Спасибо, — сказал он.

— За что? — глупо вырвалось у нее.

— За смелость. — Он улыбнулся, и сердце ее сразу залила та счастливая волна, которая, ей казалось, уже к нему не подступит. — Я не знаю женщин, которые не побоялись бы пойти к незнакомому мужчине ночью и… И все остальное. Я думал, придется объяснять тебе что-то, успокаивать. А ты просто пошла, и все. Ты хорошая.

С этими словами он потерся носом о ее плечо. Волна, заливающая ее сердце, стала горячей.

— Не обижайся на меня, правда, — сказал Альгердас. — Со мной никогда такого не было. Я знаю, все всегда так говорят, — торопливо добавил он. — Но на этот раз так и есть.

Мадине никто никогда такого не говорил. Просто потому, что никто никогда не делал с ней такого. Но она не стала ему возражать. Ну как признаться мужчине, что с тобой никогда такого не было по той банальной причине, что он у тебя первый? Может, в шестнадцать лет это звучит и трогательно, и возвышенно, но в тридцать — неловко и просто глупо. Хорошо еще, если он сам этого не заметил.

Скосив глаза, Мадина с опаской посмотрела на Альгердаса. Он смотрел на нее немножко виновато, немножко рассеянно, немножко как-то еще. И, хотя его желание было удовлетворено, все лицо по-прежнему подсвечивалось изнутри тем ясным огнем, который особенно сильно горел в его светлых глазах. Наверное, этот свет был присущ ему от природы, был частью его самого и не зависел от любых изменчивых обстоятельств, в том числе и от удовлетворенности телесного желания.

Да, по счастью, ничего он не заметил — этой ее запоздалой и глупой девственности. Может, просто не мог себе представить, что такое возможно.

Только теперь Мадина заметила, что Альгердас моложе ее. Ему было лет двадцать пять, а то и меньше. Собственно, он был еще совсем мальчишка. Кровь бросилась ей в лицо. Что бы он ни говорил про ее какую-то там необыкновенную смелость, но сейчас она задыхалась не от сознания этой мифической смелости, а просто от стыда. Господи, что же такое должно было с ней произойти, чтобы она в мгновение ока пошла бы вдруг с совершенно незнакомым мужчиной, да что с мужчиной, вот именно с мальчишкой, гулять ночью по саду, и стала бы с ним целоваться, а потом пошла бы к нему домой, и позволила бы себя раздеть, и еще сама помогала бы ему раздеваться, ну да, она же помогала ему стягивать свитер и даже, кажется, джинсы его расстегивала… Что-то сверхобычное должно было с нею произойти для всего этого!

— Что-то со мной произошло, — сказал Альгердас. — Что-то такое необычное.

Мадина вздрогнула: он вслух произнес то, о чем она думала. И это происходило уже не в первый раз. Вдруг он быстро повернулся на бок и сказал:

— Хотя чему удивляться? Зря мы, что ли, на мосту влюбленных поцеловались?

И, прежде чем Мадина успела что-нибудь ответить — хотя что на это можно было отвечать? — он положил ладонь ей на затылок и притянул к себе ее голову так, что она уперлась лбом в его лоб. Его ласки были неожиданными и какими-то… мужественными. Конечно, Мадине не с чем было сравнивать, но почему-то ей казалось, что именно такими бывают мужественные ласки. Что именно в таком вот сочетании мимолетности и силы эта самая мужественность как раз и заключается.

Альгердас быстро поцеловал ее в нос, оказавшийся прямо перед его губами, отпустил ее голову и одним легким движением поднялся с кровати.

— Сейчас чай согрею, — сказал он. — А то у тебя ноги как ледышки.

Что ноги у нее такие не от холода, а непонятно от чего, Мадина говорить не стала. К тому же она не знала, что теперь делать, и то, что Альгердас решил заняться чаем, ее обрадовало: по крайней мере, он не посмотрит на нее с нетерпеливым ожиданием и не спросит, каковы ее ближайшие планы. Или хотя бы не сразу посмотрит и спросит.

Никаких планов у нее не было. Она даже с недоумением думала, что когда-то — собственно, не когда-то, а всегда, всю ее жизнь — у нее бывали какие-то планы.

Альгердас надел джинсы, лежащие на полу, и вышел из комнаты. Через минуту в кухне зашумел чайник. Мадина вскочила с кровати, посмотрела на покрывало. К счастью, на нем не осталось следов, а то ведь она еще и об этом думала все время, и от этой мысли ее бросало в жар… Она подняла с пола свой халат, поскорее надела его и застегнула. Когда Альгердас вернулся в комнату, она так же поспешно приглаживала волосы.

В руках он держал два стакана в серебряных подстаканниках. От стаканов шел пар и пахло крепким, без примесей чаем.

— Не надо. — Он улыбнулся, поставил стаканы на пол и, сев на край кровати, взял Мадину за руку. — Не причесывайся. У тебя волосы очень красивые. Особенно когда растрепанные.

Он поднес ее руку к губам и быстро, коротко поцеловал. Это было так хорошо, так просто! И слова его, и этот поцелуй были частью какой-то очень длинной и, главное, непрерывной жизни, в которой все бывает не однократно, а всегда: он всегда гладит ее волосы и всегда знает, какими они больше нравятся ему, растрепанными или причесанными, и это не изменится ни через минуту, ни через много лет…

Конечно, глупо было так думать. Мадина потрясла головой, чтобы избавиться от своего обманчивого представления. Альгердас этого не видел: он поднимал с пола стаканы. Один из них он протянул Мадине.

— Грейся, — сказал он.

— Я вообще-то не замерзла. Но как же ты не замерз! В одном свитере на улице. А уже ведь минус, наверное.

— Может, останешься? — сказал он. — Как-то глупо было бы теперь тебе уходить.

Он сказал это с той же прямой простотою, с какой лежал, вслушиваясь в нее всю, или целовал ее в висок, или притягивал к себе ее голову, положив руку ей на затылок. В нем была бездна простоты и силы, хотя трудно было это понять при первом на него взгляде. Но Мадина смотрела на него уже не первым взглядом — у них уже было много общих воспоминаний; во всяком случае, так ей казалось.

— Да. Глупо было бы, — сказала она.

Но останется или нет, не сказала. Она растерялась и не знала, что сказать.

Но Альгердас понял ее слова как согласие. Лицо его просияло, и у нее сердце дрогнуло от счастья. Значит, то, что она останется, оказалось для него радостью?

— Залезем с тобой под одеяло и будем альбом смотреть, — сказал Альгердас тем тоном, каким обещают ребенку сказку на ночь; на мгновение Мадина забыла, что он моложе ее, хотя помнила об этом все время и все время это ее тревожило. — Или ты голодная? — вдруг спохватился он.

— Нет. — Она не выдержала и улыбнулась.

— Тогда я тебе полотенце дам и, пока ты в ванной, постель постелю. Это же здорово будет, — сказал он.

Усомниться в этом было невозможно. Во всяком случае, Мадина не собиралась в этом сомневаться.

Одна из стен комнаты была одновременно раздвижной дверью шкафа. Альгердас открыл шкаф наполовину, достал большое белое полотенце. Мадина взяла его и пошла в ванную. Если бы он сказал ей выпрыгнуть из окна, она, пожалуй, сделала бы и это. Страх, неловкость, физическая боль — все, что угнетало ее еще совсем недавно, — забылось совершенно, и при взгляде на Альгердаса она чувствовала теперь только восторг, от которого у нее покалывало в носу так, что даже хотелось плакать.

Халат снова оказался очень кстати: его удобно было надеть после душа.

Когда Мадина вернулась в комнату, покрывало с кровати было уже снято и постель белела так, что в нее хотелось забраться немедленно. Хотелось накрыться с головой одеялом и чувствовать в темноте только дыхание Альгердаса. Ну и его поцелуи, конечно, тоже.

— Я быстро, — сказал он, выходя из комнаты.

Пока шумела в ванной вода, Мадина быстро разделась и нырнула под одеяло. С головой она, конечно, укрываться не стала, но возвращения Альгердаса ждала с совершенно детским предчувствием счастья. Так она когда-то, ей еще и пяти лет не было, ждала вечером, когда наконец откроет книжку — самую увлекательную, такую, от которой невозможно будет оторваться. То детское ожидание не длилось долго, ведь книжку надо было всего лишь взять с полки, но вот тогдашнее предчувствие счастья было таким сильным, что до сих пор помнилось каждое его мгновение.

Альгердаса тоже не пришлось долго ждать. Полотенце было завязано у него на боку, капли воды сверкали на плечах, и волосы были мокрые, но все равно светлые. И глаза все равно горели ясным огнем.

«Я влюбилась в него с первого взгляда, — подумала Мадина, глядя, как он развязывает узел полотенца. — Неужели это в самом деле бывает? Да еще со мной?»

Альгердас лег рядом с нею. Ноги их сплелись под одеялом.

— У тебя губы чем-то осенним пахли, — шепнул он. — Яблоком, что ли?

Мадина вспомнила про бальзам «Яблочный поцелуй» и пожалела, что не догадалась намазать им губы еще раз, уже после душа. А сказать Альгердасу, что запах происходил просто от бальзама, ей почему-то было неловко. Хотя, наверное, нормальная женщина не должна была испытывать никакой неловкости от того, что пользуется косметикой, которая нравится мужчине. Но себя-то Мадина нормальной женщиной не считала, по крайней мере до сегодняшнего вечера. Или то, что произошло с ней сегодня вечером, точнее, уже ночью, тоже невозможно было считать нормой? Нет, про это ей думать не хотелось. Не хотелось соотносить происшедшее с какими-то посторонними представлениями о том, как должно и как не должно быть.

«Никто ничего не знает, — подумала она. — Никто не знает настоящей правды».

— Мне показалось, тебе неприятно было, — вдруг, тоже шепотом, сказал Альгердас. Мадина вздрогнула. Неужели он понял, отчего ей было больно? И что же ей теперь делать? — Но ты ведь ко мне еще не привыкла, да? У нас все это проще. А у вас как-то слишком сложно, по-моему. Но ничего. Мне с тобой по-любому хорошо. Ложись. Альбом завтра посмотрим, ладно?

Он положил ладонь ей на висок тем же очень мужским движением, каким прежде клал на затылок, пригнул ее голову — она как раз оторвала ее от подушки, потому что, испугавшись его слов, с тревогой стала вглядываться ему в лицо, — и погладил ее по щеке, успокаивая. Вторая ее щека уже касалась его плеча: подчиняясь его движению, Мадина легла ему на плечо и притихла.

— Тебе завтра рано надо? — спросил он. — Мне вообще никуда не надо. Целый день. Я тебя могу проводить, а потом встретить. Спи, Динка.

И тут же, противореча своим словам, он принялся ее целовать, и желание его сразу стало сильным, и в следующие полчаса все в общем-то происходило так же, как в первый раз: страсть с его стороны, страсть нескрываемая, и боль, и неловкость — с ее, и она изо всех сил постаралась скрыть свою боль, и, кажется, ей это удалось.

Альгердас, впрочем, и не заметил даже, что его действия противоречат словам. А она заметила, но не обиделась на него. Она ведь сразу заметила его непоследовательность, и ей сразу это понравилось в нем, потому что непоследовательность его была живая и очень какая-то мужская. Мадина никогда прежде не сталкивалась с мужской непоследовательностью, только догадывалась о ее существовании, а когда столкнулась, то ей очень понравилось это неведомое прежде качество.

— Спи, спи, — сказал Альгердас, когда все кончилось. Так сказал, как будто ничего особенного между ними и не произошло. Но поцеловал ее при этом с такой нежностью, что у нее занялось дыхание. — Когда тебя разбудить? Я все равно рано проснусь. Такой организм.

— Хороший у тебя организм. — Мадина улыбнулась, касаясь губами его губ. — Не мерзнешь, просыпаешься рано… Не волнуйся, я сама встану.

«Да и не усну, может», — подумала она.

Но Альгердас обнял ее, прижал к себе, и она тут же окунулась в сон безоглядно, как в его объятия.

Глава 6

— Как вы дожили до сегодняшнего дня, Нэк, вот чего я искренне не понимаю.

Альгердас покрутил в руках емкость из коры какого-то южноамериканского дерева и с удовольствием затянулся матэ через трубочку. Никита тоже отхлебнул из своего стакана. Он, как и Альгердас, не курил, но, в отличие от него, пил не матэ, а мартини.

— Мы — это кто? — поинтересовался он.

— Вы — это те, кому за сорок. Нет, ну сам посуди. Кроватки ваши были выкрашены красками с высоким содержанием свинца. — Альгердас загнул палец. — Так?

— Вероятно, — улыбнулся Никита. — Моя, помню, была зеленого цвета и вся изгрызена. Сначала я грыз, потом младший брат, потом племянник.

— Вот видишь! Далее. — Альгердас загнул еще один палец. — Пузырьки с лекарствами закрывались такими крышками, что их любой ребенок мог открыть без малейшего усилия. Потом розетки — для них вообще никаких закрывашек не было. Кто не отравился свинцом, пока грыз кроватку, должен был отравиться бабушкиным лекарством или убиться током. Или как минимум отхлопнуть себе пальцы дверцами шкафа, стопоров-то для них тогда еще не придумали.

— Да-а… — с элегическим видом произнес Никита. — А воду мы, помню, пили из колонки на углу. Знаешь, где депо Павелецкого вокзала? Ну, ты не знаешь. И никому из пацанов в голову не вошло бы кататься на велике в шлеме.

— Я и говорю, как вы выжили, ума не приложу.

Тут Альгердас и Никита дружно захохотали и сразу стали похожи, как близнецы-братья. Почти двадцатилетняя разница в возрасте перестала ощущаться совершенно. Правда, она и раньше не очень была заметна: несмотря на седые виски и некоторую сухость лица, которая, вероятно, появилась именно с возрастом, Никита выглядел молодо, фигура у него была подтянутая, и одевался он точно так же, как Альгердас, — в одежду, которая не казалась ни старомодной, ни остромодной и привлекала внимание лишь каким-то особенным неброским своеобразием; цена этой одежды была неопределима.

У Никиты был свой бизнес, кажется, немаленький, но оставляющий ему достаточно свободного времени для того, чтобы заниматься руферством, то есть забираться на крыши домов и фотографировать город с высоты птичьего полета. Не город, а города, впрочем: Никита объездил с фотоаппаратом весь мир. С Альгердасом он познакомился, когда тот выполнял для его фирмы какой-то дизайнерский заказ, и с тех пор они не то чтобы дружили, но приятельствовали, то есть встречались время от времени в каком-нибудь клубе или кафе, чтобы вместе выпить. Правда, в общепринятом смысле слова пил только Никита — мартини или стаканчик виски со льдом. Альгердас предпочитал матэ или зеленый чай.

Мадина смотрела, как они смеются, и ей самой становилось весело от их молодой беззаботности. Ни возраст ничего не значил в той жизни, которой она теперь жила, ни тягости быта. Просто не было никаких тягостей: достаточно было о них не думать, не пускать их в свое сознание, и они сразу же исчезали наяву.

Сегодня приятели встретились не вечером, а днем; было воскресенье. Мадина пошла на эту встречу вместе с Альгердасом, потому что ходила с ним повсюду. Ей ни разу не становилось скучно, и, наверное, ему в ее присутствии не было скучно тоже, ведь он каждый раз просил ее пойти с ним, неважно куда — к знакомому в мастерскую для каких-нибудь общих дизайнерских дел, или на встречу с клиентом, для которого он делал какой-нибудь проект, или на такую вот приятельскую встречу, не имеющую никакой прагматичной цели. Получалось, что Мадина нужна была ему всегда, во всех проявлениях его жизни? Когда она об этом думала, волна счастья окатывала ее изнутри, как в ту первую ночь, которая так неожиданно и просто их с Альгердасом соединила.

Клуб был не из дорогих, но оформлен с большим вкусом. Его залы были разделены не стенами, а прозрачными пластинами. На них были отпечатаны фотографии московских улиц, но отпечатаны таким необычным способом, что казалось, ты сидишь за столиком прямо в уличном пространстве со всеми его поворотами и даже подворотнями. Это выглядело необычно и почему-то создавало ощущение беззаботности. Той легкой беззаботности, которою полна была Москва.

— Ладно, Нэк, — сказал Альгердас, отсмеявшись. — Мы пойдем. Спасибо. Хорошо посидели.

Никита хотел что-то ответить — наверное, поблагодарить в ответ, потому что посидели в самом деле хорошо и вряд ли он думал иначе, — но тут он заметил кого-то за спиной у Альгердаса, и лицо его просияло.

— Женька! — воскликнул он.

Мадина обернулась. К их столику шла от двери совсем молоденькая девчонка, лет восемнадцати, не больше. Она была маленькая, тоненькая, очень московская; Мадина уже научилась с первого взгляда распознавать черты, присущие облику всех московских девчонок. То есть не всех, а вот этих, милых, симпатичных, которые составляли дневное большинство в кафе и в не очень дорогих, непафосных клубах. Этим девчонкам вообще был чужд пафос. Улыбка у них была открытая и веселая, одевались они с милой простотой, но обязательно с какой-нибудь очаровательной необычностью вроде вышитых валенок и такого же, валяного и вышитого, шарфика.

Именно так была одета девушка, мгновенно оказавшаяся рядом со столиком, за которым сидели Никита и Мадина с Альгердасом. Впрочем, Никита за столиком уже не сидел — он вскочил, и девушка попала прямо к нему в объятия. Она с радостным смехом повисла у него на шее, а он с такой же радостью подхватил ее и расцеловал. При этом ее шапочка, тоже валяная, упала на пол и звякнула: к ней были пришиты бубенчики.

— Вы знакомы? — спросил Никита, опуская девушку на пол. — Это моя Женька.

Женьку можно было бы принять за его дочь, если бы не особенный тон их объятий и не то, как он положил руку ей на плечи, усаживая рядом с собой за столик. В самом движении его руки, в том, как сжались у Женьки на плече его пальцы, было заметно очень сильное чувственное притяжение.

— С Герди мы знакомы, — улыбнулась она Альгердасу. — А…

— А это Мадина, — представил тот.

— Ой, какое имя красивое! — восхитилась Женька. — Можно я тебя буду звать Мадо?

— Пожалуйста, — кивнула Мадина. И добавила: — Ты первый человек, который сразу вспомнил про «Триумфальную арку».

— Про какую арку? — удивилась Женька.

Конечно, романа Ремарка она не читала. Даже странно, как Мадина могла предположить, чтобы эта милая девочка с неомраченным взглядом могла интересоваться такими доисторическими окаменелостями.

Никита «Триумфальную арку», конечно, читал. Они быстро переглянулись с Мадиной. Он усмехнулся.

Но расспрашивать, что это за арка такая, Женька не стала. Она весело улыбнулась, и Мадина улыбнулась тоже: трудно было не откликнуться на такое искреннее обаяние.

— Я и не знал, что ты сегодня сюда забежишь, — сказал Никита, разматывая на Женькиной шее валяный шарфик.

— Я и сама не знала, — снова улыбнулась она. — На самом деле собиралась весь день курсовую писать.

— Надо же, какая ты у меня прилежная, — улыбнулся и Никита. — По-моему, сейчас курсовых никто уже не пишет, все из Интернета скачивают.

— А у нас в институте какую-то программу поставили, — объяснила Женька. — И теперь по одному абзацу определяют, что ты списал и откуда. Пришлось самой париться. — Она засмеялась. Ее смех звенел, как бубенчик с ее шапки. — Ну вот, и я на самом деле быстро устала. И решила пойти выпить кофе. А куда? Конечно, сюда. Я и не знала, что ты здесь.

При этих последних словах она ласково потерлась о Никитину руку щекой. Он тут же притянул ее к себе и поцеловал в нос. В этой их быстрой общей ласке было еще больше очарования, чем в Женькином смехе, хотя, когда она смеялась, больше уже, казалось, было некуда.

— Ну, не будем вам мешать, — сказал Альгердас, вставая.

— Вы нам не мешаете, — засмеялась Женька. — Ой, Герди, может, ты мне поможешь с курсовой, а? Через три дня сдавать, а я зависла совершенно.

Смех у нее был просто серебряный.

— Ну давай, — пожал плечами Альгердас. — Только я в ваших архитектурных делах не очень разбираюсь.

— Да там ничего особенного! — воскликнула Женька. — На самом деле обыкновенный дизайн. Я тебе текстик сброшу, ладно? Сильно грузить тебя не буду, я же не зверь. — Она опять улыбнулась своей открытой улыбкой. — Глянешь и скажешь, про что мне дальше писать.

— Ладно, — кивнул Альгердас.

На улице уже стемнело. Ноябрьский вечерний мороз ущипнул Мадину за уши.

«Валяная шапка не помешала бы, — подумала она. — Можно и с бубенчиками».

Ей теперь в самом деле казалось, что она вполне могла бы носить такую же смешную шапку, как у Женьки. Все было возможно в этом легком городе, в этом пронизанном веселыми огнями сумраке, в этой счастливой жизни, которая все длилась и длилась и не собиралась уменьшаться в своем счастье…

— Никита давно знаком с Женей? — спросила Мадина.

Ей хотелось понять, долго ли могут продолжаться такие чудесные, такие чувственные и вместе с тем легкие отношения.

— Да сколько и со мной, — ответил Альгердас. — Ну да, почти столько же. Мы с Нэком месяц были знакомы, а потом Женька появилась. Он сразу преобразился, — хмыкнул он. — Одеваться стал по-другому, стричься. Даже походка изменилась. Вообще совершенно иначе стал выглядеть.

— Моложе? — спросила Мадина.

— Нет, не сказал бы. Даже наоборот: возраст стал заметнее. Не моложе, а бодрее, живее. Алертнее. Ну, и образ жизни изменился, конечно. Крышелазаньем вот увлекся. А то, говорит, раньше, кроме работы, только спать успевал, больше ни на что ни времени, ни сил не оставалось.

— Они вместе живут? — спросила Мадина.

Правда, она тут же сообразила, что Никита и Женька встретились в кафе не так, как встретились бы люди, которые расстались несколько часов назад в общем жилье.

— Да нет, у него же семья. Или он от жены ушел уже? Да, кажется, уже ушел.

Альгердас сказал об этом так, словно уход от жены разумелся сам собою и дело было только в сроках. Как к этому относиться, Мадина не знала. С одной стороны, конечно, жаль Никитину жену, но с другой — ее существование кажется таким призрачным, таким каким-то маловероятным, когда видишь искреннюю, совсем юную нежность, которая связывает Никиту и Женьку…

Клуб, в котором они встречались с Никитой, находился на Ленинском проспекте, неподалеку от дома, и они пошли пешком.

Мадине нравилось причудливое кружево старых переулков в центре, где-нибудь возле Чистых Прудов, но не меньше нравился ей и размах широких московских улиц — проспекта Мира, Ленинского, Кутузовского. И вечное их оживление, ночью лишь немного притихающее, нравилось тоже.

Альгердас жил в старом блочном доме рядом с Ленинским проспектом. В ту ночь, когда Мадина впервые попала сюда, она этих подробностей, конечно, не заметила. И уж тем более не заметила, далеко ли находится дом от метро. А теперь она знала, что от Калужской Заставы это совсем близко, что дом хоть и старый, но вполне приличный, правда, в подъезде пальмы в вазонах не растут, но и кошками все-таки не пахнет, что однокомнатная квартира не кажется тесной, потому что обставлена удобно и просто, без излишеств, что главный предмет в комнате — компьютер, который хоть и стоит бешеных денег, зато дает такие возможности в анимации, за которые никаких денег не жалко… Она знала теперь так много прекрасных подробностей его жизни! Она не специально их узнавала, просто они жили вместе так, что Мадина чувствовала себя с Альгердасом единым целым, и он, кажется, чувствовал то же самое, а потому подробности жизни друг друга становились им известны и понятны как-то сами собою, без усилия, без того труда и напряжения, которые вообще-то неизбежны в то время, когда люди привыкают друг к другу.

Они друг к другу как-то и не привыкали, просто стали жить общей жизнью, и сразу им стало казаться, что так было всегда.

Сначала Мадина удивлялась, как такое могло с ней произойти. Все-таки уж слишком не похожа была ее нынешняя жизнь с Альгердасом на ту жизнь, которую она вела до него, и не год ведь, не два, а с самого рождения.

Но потом это перестало ее удивлять.

А чему ей было удивляться? Ее прошлая жизнь проходила в том кругу, который она сама для себя очертила. Может, это был слишком замкнутый круг и слишком он выпадал из реальности, но зато в его пределах Мадина могла жить так, как это было необходимо ее сердцу и уму. В том ее зачарованном кругу не имели значения ориентиры и правила, которые имели значение для большинства знакомых ей людей.

В том ее личном кругу не обязательно было выходить замуж и даже не обязательно было иметь мужчину, за которого следовало стремиться выйти замуж. Зато в нем имел значение поцелуй Печорина и княжны Мери — Мадина любила Лермонтова и перечитывала его роман каждый раз, когда чувствовала в собственной жизни некоторую нетвердость, да и просто так она его перечитывала.

И птицы, низко перелетающие в прозрачном осеннем саду, имели в том ее мире большое значение. И яблоки, лежащие на дорожках вдоль облетающих розовых кустов. И шелест берез над гудящими рельсами. И… Весь он был подчинен чувствам, тот ее прежний мир, весь покоился на каких-то очень тонких основах.

И именно поэтому она так легко, без привыкания и труда, перешла в мир, связанный с Альгердасом. Значение чувств, их удельный вес в ее жизни при этом не изменился.

Мадина едва ли сумела бы высказать вслух это свое понимание. Да, пожалуй, и постеснялась бы она высказывать его Альгердасу. Но она почему-то знала, что и для него тонкая, едва называемая, но очень сильно ощутимая жизнь человеческого духа имеет такое же значение, как для нее.

Он был необычный человек, необычный мужчина, и необычность его заключалась именно в этом.

Глава 7

В комнате было тепло, монитор переливался в темноте таинственными огнями — уходя, Альгердас не выключил компьютер. При взгляде на эти ласковые переливы Мадина почувствовала, что сердце у нее заливается счастьем и волна этого счастья подбрасывает ее сердце вверх, к самому горлу.

— Ну вот, — сказал Альгердас. — Вот мы и дома. Есть хочешь?

— Ты хочешь? — спросила она.

— Нет. Доделаем фазовку?

— Да, — кивнула Мадина.

В анимационных терминах она разобралась довольно быстро, Альгердас без труда их ей объяснил. Фазовка — это была вставка между основными кадрами мультфильма кадров промежуточных. Это было необходимо, чтобы жесты и мимика персонажей выглядели живыми, последовательными. Альгердас как раз заканчивал сейчас свой новый фильм, небольшой, на три минуты; фазовка была одной из завершающих стадий работы.

В его мультфильме танцовщица кружилась в каком-то странном стремительном танце, похожем на танец дервишей, и вместе с ней начинала кружиться сначала маленькая травяная полянка вокруг нее, потом весь лес, а потом вся земля, которая, раскружившись, улетала во вселенскую бесконечность.

Движения танцовщицы Альгердас и соединял теперь фазовкой.

— Не устала? — спросил он, глядя на экран и водя мышкой по столу.

Картинка на экране менялась от каждого движения его руки и даже, Мадине казалось, вовсе без всяких движений — просто возникала в каком-то неуловимо новом качестве, тут же рассыпалась, снова соединялась, разбрызгивалась множеством искр, вдруг приобретала точные черты… Мадина сидела у Альгердаса за спиной и как завороженная наблюдала за жизнью, подчиняющейся движениям его пальцев.

— Нет, — сказала она и, положив голову Альгердасу на плечо, подышала ему в затылок. — А ты?

— Тоже нет. Посидим еще немного?

— Конечно.

Он с самого начала, с того дня, когда Мадина вошла в его комнату и поставила у стены чемодан со своими вещами, постаравшись сделать это как-нибудь понезаметнее, потому что ей казалось, Альгердаса может испугать появление женщины с вещами, — с того самого дня он начал работать вот так: Мадина сидела у него за спиной, следила за соединеньем и россыпью картинок на мониторе, они время от времени что-нибудь друг другу говорили, или она целовала его в затылок, или он вдруг оборачивался и, притянув ее голову тем движением, которое с самого начала так ее потрясло, целовал ее сам… Все это как-то сразу стало их общей жизнью, их общим занятием, и Мадина была счастлива оттого, что оно все длится и длится, не прерываясь.

— Все! — сказал наконец Альгердас. Монитор погас, словно подчиняясь его волшебному слову. — Теперь ты точно устала и точно голодная. Я пиццу закажу.

— У нас, между прочим, есть суп, — улыбнулась Мадина.

Туман еще застилал его глаза, но это был светлый туман. Он возникал всегда, когда Альгердас погружался в свою работу, в тот необыкновенный мир, который его работой охватывался и создавался.

— Правда? — удивился он. — А когда ты успела сварить?

Суп Мадина успела сварить накануне вечером, когда Альгердас уже спал. Проснуться раньше, чем он, и заняться супом было невозможно, потому что он просыпался совсем рано. А тратить на суп то время, когда он сидит за компьютером и можно сидеть у него за спиной, дыша ему в затылок, Мадине было жалко.

Она ушла в кухню, поставила кастрюльку с супом на плиту. Через открытую дверь ей было видно, как Альгердас стелет постель, включает белый торшер, стоящий у кровати. В его квартире было много белого цвета, и это создавало ощущение уединенной чистоты. То же самое ощущение было у Мадины в старом родительском саду в Бегичеве, и это стало, наверное, еще одной причиной того, почему она сразу почувствовала себя легко в Альгердасовом доме.

Он погасил в комнате верхний свет и тоже пришел в кухню.

— Садись, Алька, — не оборачиваясь от плиты, сказала Мадина и выключила огонь под кастрюлькой. — Суп уже разогрелся.

Прежде чем сесть за стол, Альгердас поцеловал ее в затылок и нарезал хлеб. За то время, что Мадина жила у него, им ни разу не пришлось распределять домашние обязанности, решать, кто будет выносить мусор, а кто мыть посуду. Посуду, впрочем, мыла машина; только здесь Мадина увидела этот кухонный механизм впервые и поразилась, как и, главное, зачем люди обходятся без него. Мусор обычно выносил Альгердас, потому что он чаще выходил из дому и ему удобнее было делать это по дороге. Еду готовила Мадина, но Альгердас никогда не требовал этого от нее и всегда готов был бы довольствоваться заказанной по телефону пиццей, если бы приготовленной еды вдруг не обнаружилось. И хлеб к столу он нарезал сейчас машинально, потому что заметил краем глаза, что хлеба на столе еще нет.

В его быте была та же доброжелательная простота и легкость, какая была и во всей той жизни, в которую Мадина теперь окунулась. И в милой улыбке юной Женьки она была, и в Никитиных фотографиях Мельбурна с высоты птичьего полета, и в переливающемся таинственными огоньками мониторе… Ей нравился такой быт, и она уже не очень понимала, как быт может быть другим и зачем он должен быть другим, если существует такой вот простой и легкий способ его устройства.

— Мне показалось, тебе не очень нравится, — сказал Альгердас.

Он покрутил над своей тарелкой стеклянную меленку с разноцветными горошинами, и в кухне запахло свежесмолотым перцем.

— Что не очень мне нравится? — не поняла Мадина.

— Мой фильм. Ты как-то скептически на экран смотрела, по-моему.

Как он мог заметить, скептически она смотрела на экран или как-нибудь иначе, ведь она сидела у него за спиной, Мадина не знала. Но заметил же, и это не могло быть случайным, и ей это было очень приятно. Даже мало сказать приятно — счастливо ей это было.

— Не то что не понравился, — ответила она. — Просто показалось, что он слишком умозрительный.

— Как это? — удивился Альгердас. — Как он может быть умозрительный, если ты его уже видишь? Значит, он уже не в уме у меня, а на самом деле существует.

— Конечно, — кивнула Мадина. — Но все-таки в нем не хватает жизни. По-моему, — добавила она.

— Это как? — снова спросил Альгердас. — Что значит не хватает жизни?

— Значит он слишком головной, слишком… сложенный, слаженный. В нем слишком много логики.

— Ну да! — не поверил Альгердас. — А по-моему, вполне абстрактный фильм. И непредсказуемый.

Мадине хотелось сказать, что он совершенно прав. Ей жаль было его разочаровывать: она видела, что к этому своему фильму Альгердас относится с трепетом. Но вместе с тем еще больше жаль ей было бы ему солгать. Да и не думала она, чтобы Альгердас нуждался в ее лжи.

— Непредсказуемости ему как раз и не хватает, — повторила Мадина. — И жизни.

По выражению глаз Альгердаса она догадалась, что он все-таки не понимает ее слов. Он вообще думал совсем иным способом, чем она, это Мадина уже поняла. Образами он думал, картинами, и для того чтобы какая бы то ни было мысль сделалась для него убедительной и важной, она должна была стать образом.

И тут она поняла, что ему надо сказать! Точнее, не поняла, а вспомнила.

— Вот, например, сны Толстого, — сказала Мадина. — Они совершенно непредсказуемы. И потому полны жизни.

— Какого Толстого? — спросил Альгердас.

— Льва Николаевича.

— Ну-у, это уж как-то вообще…

По его лицу и по тому, как он скептически покрутил головой, Мадина поняла, что Лев Толстой — это для Альгердаса существо настолько древнее, монументальное и застывшее, что ссылаться на него в чем бы то ни было, относящемся к современной жизни, кажется ему по меньшей мере странным.

— И совсем не вообще! — Мадина расслышала в своем голосе девчачью запальчивость.

Кажется, последний раз она разговаривала таким тоном в пятом классе, когда доказывала подружке Ирке, что украсить золотым «дождиком» платье на Новый год — это будет очень красиво и ничуть не хуже, чем стразами, которых у них в Бегичеве ни за что не достанешь. С тех пор в ее жизни становилось все меньше предметов, которые могли бы вызвать такую вот наивную запальчивость. В своем собственном, для всех других закрытом мире ничего не надо было доказывать никому и запальчивость была не нужна, и Мадина привыкла обходиться без нее.

Но сейчас девчачья запальчивость прозвучала в ее голосе снова, притом сама собой, даже без ее желания.

— Он очень живой, Толстой, — сказала Мадина. — И если только захочет, то может быть совершенно сюрреалистическим. Притом это не доставляет ему никакого труда — само собой у него получается. Вот смотри!

Она сказала «смотри», хотя надо было бы сказать «слушай», ведь сны Толстого она, конечно, могла не изобразить для Альгердаса, а только пересказать. Ей нетрудно было это сделать, потому что все они были яркими, а один и вообще такой, что Мадина запомнила его дословно.

— Вот слушай, — сказала она. Альгердас опустил ложку в тарелку, положил хлеб на стол и посмотрел на нее со вниманием и одновременно с едва заметным недоумением. — Это у Толстого был такой сон, и он его запомнил и записал в письме. «Я видел сон: ехали в мальпосте два голубя, один голубь пел, другой был одет в польском костюме, третий, не столько голубь, сколько офицер, курил папиросы. Из папиросы выходил не дым, а масло, и масло это было любовь. В доме жили две другие птицы; у них не было крыльев, а был пузырь; на пузыре был только один пупок, в пупке была рыба из охотного ряда. В охотном ряду Купфершмит играл на валторне, и Катерина Егоровна хотела его обнять и не могла. У ней было на голове надето 500 целковых жалованья и сетка для волос из телячьих ножек. Они не могли выскочить, и это очень огорчало меня».

Мадина не выдержала и засмеялась. Не потому что сон Толстого казался ей каким-нибудь особенно смешным, а потому что свобода и живость его воображения всякий раз вызывали у нее восторг. Потом она посмотрела на Альгердаса и сразу перестала смеяться.

— Что ты, Алька? — встревоженно спросила она. — Что у тебя вид такой потерянный?

Вид у него в самом деле был такой, словно на него вдруг свалилась гигантская снежная глыба, разбилась у него на голове, рассыпалась тонной снега, и вот он выбрался из-под этого снега и не может прийти в себя.

— Это что, правда Толстой написал? — спросил он наконец. — Лев Николаевич? Который «Война и мир»?

— Ну да, — кивнула Мадина. — А что такого странного?

— Да все странное! — воскликнул Альгердас. Он вскочил из-за стола, чуть не опрокинув тарелку, и зачем-то бросился к холодильнику, потом к подоконнику, потом обратно к столу. — Как же ты не понимаешь! Ведь это же… Он же нас всех одной левой, мимоходом, без усилия!..

— Кого — нас?

— Всех нас! Мы из кожи вон лезем, сценарии изобретаем, друг перед другом выворачиваемся — у одного эмбрион звука в ухо проныривает, у другого женщина становится треугольным пирожком, у меня вот танец в планету превращается… А он раз — и играючи придумал — или в самом деле увидел, это теперь уже неважно! — такое, на что другие жизнь готовы положить! Одной левой всех нас сделал, — повторил Альгердас.

Он был так взволнован, что Мадина почти испугалась за него. Но все-таки только почти; ей нравилось его волнение. Вот в нем-то — и в волнении, и в самом этом мужчине — жизни как раз было в избытке.

Она подошла к Альгердасу — он уже сидел у стола и нервно вертел в руке ложку, — обняла его и поцеловала в макушку. Он прижался лбом к ее груди и замер.

Тихо постукивали часы на стене. Закрепленный на циферблате маленький гном с рюкзаком шагал куда-то, волоча за собой секундную стрелку.

— А ты…

Альгердас поднял на Мадину глаза. В них стояло не удивление даже, а самое настоящее изумление.

— Что — я?

Наверное, ее голос прозвучал встревоженно, даже испуганно. Он улыбнулся.

— Просто… Знаешь, такое ощущение, что ты собиралась анимацией заниматься. Ну как? — объяснил он в ответ на Мадинин недоуменный взгляд. — Запомнила же ты этот сон Толстого зачем-то. Тут какой-нибудь стишок про унылую пору, очей очарованье три дня в школе учишь — не выучишь. Потому что какое тебе дело до унылой поры или там, наоборот, до вешних вод. А ты про этих голубей в мальпосте запомнила ведь, и наизусть к тому же! Что такое, кстати, мальпост?

— Почтовая карета, — сказала Мадина. — Но я этот сон специально не запоминала. Он как-то сам собой запомнился. И мультфильмы придумывать я не готовилась, — улыбнулась она.

— Тогда уж точно загадка. — Он улыбнулся в ответ своей прекрасной улыбкой, от которой глаза его сразу начинали светиться. — Ты вообще совершенная загадка.

— Так уж и совершенная! — засмеялась Мадина.

— Совершенная…

Это он повторил уже в постели, засыпая. Он прижал Мадину к себе, шепнул ей в висок, что она совершенная, и больше ничего не успел сказать — уснул. На него близость всегда действовала вот так вот, усыпляюще. Мадина нисколько на это не обижалась. Она понимала, чувствовала, от чего происходит такая вот мгновенная его усталость: от того, что он отдается любви весь, самозабвенно и безоглядно. И ей радостно было сознавать, что его любовь направлена на нее…

Альгердас уснул, а она лежала рядом, разглядывая сплетение теней на белом потолке. Тени были легкие, изменчивые, и непонятно было, от чего они падают, ведь шторы задернуты.

Мадина думала о том, что сказал Альгердас.

Конечно, она не готовилась придумывать мультфильмы, о которых еще совсем недавно имела даже не представление, а лишь смутное детское воспоминание. Она вообще ни к чему не готовилась — она просто жила так, как это казалось ей единственно правильным и даже единственно для нее возможным.

И совсем не готовилась она жить в Москве. Дыхание огромного мегаполиса не чувствовалось в маленьком придорожном Бегичеве, а если и чувствовалось — не дыхание даже, а лишь гул в рельсах, — то нисколько не будоражило Мадинино воображение.

И вдруг ее жизнь сделала стремительный, совершенно непредсказуемый вираж, и она оказалась в Москве, и мультфильмы вошли в ее жизнь как самое естественное занятие… И, главное, все эти головокружительные перемены произошли так естественно, так просто, что Мадине казалось теперь, иначе в ее жизни и быть не могло.

«Иначе и быть не могло. — Она перевела взгляд на Альгердаса. Он вздохнул во сне коротким и тихим детским вздохом. — Без тебя — не могло…»

В этом было все дело. Москва, перемена занятий… Эти огромные, невероятные по своей неожиданности события не воспринимались ею как главные. Главное было — он. Главный, единственный, тот, ради кого была, оказывается, и уединенная чистота тихого сада, и шелест книжных страниц в световом круге от настольной лампы, и неторопливые размышления, и вся ее долгая, почти на тридцать лет, одинокая жизнь в том мире, который она для себя создала.

Она оставила тот мир, но не жалела о нем — так, как не жалеет бабочка о шелковом коконе, в котором готовилась к новой, главной своей жизни.

Глава 8

— Не относись к этому так фундаментально, — сказал Альгердас. — Правда, Динка, ну что с тобой? У тебя сердце как у птички бьется. — Он притянул Мадину к себе и положил руку ей на грудь. — Даже через пальто слышно.

— Как же не относиться, Алька? — жалобно сказала Мадина. — Конечно, я волнуюсь.

То, что Альгердас так легко воспринимает их первый визит к его маме, могло бы вообще-то Мадину и обидеть. Но во всем его поведении и в этом вот отношении к предстоящему событию было столько естественности, что обижаться казалось невозможным. Такая уж у него была природа, неуловимая и этой своей неуловимостью привлекательная. Какая-то в этой природе чувствовалась загадка, которую Мадина не могла не то что разгадать, но даже обозначить ясными словами.

Но сейчас ей было не до загадок мужской природы. Она стояла перед зеркалом в прихожей и уже в третий раз перевязывала шелковый платочек у себя на шее; все ей казалось, что он завязан не так, как следует.

Альгердас снял с нее платочек.

— Брось, — сказал он. — Брось, Динка, глупости. Ну зачем он тебе сдался?

— Мне кажется, — тем же жалобным голосом сказала она, — что я выгляжу вульгарно. Только не пойму, то ли в платочке, то ли, наоборот, без него.

— Прекрасно ты выглядишь. — Он коснулся щекой ее волос, подышал ей в макушку. — Ну сама посмотри. Глаза у тебя вон какие.

— Какие? — заинтересовалась Мадина.

Он никогда не говорил ей ничего такого, что можно было бы считать комплиментами. И теперь его слова и его голос, чуть дрогнувший, прозвучали так, что она даже о волнении своем на мгновение позабыла.

— Загадочные, как… Как не знаю что! Может, потому что поставлены широко. Это, между прочим, считается признаком художественной одаренности, знаешь?

— Не знаю, — улыбнулась Мадина. — А глаза у меня просто папины. То есть в его предков. Из диких степей Забайкалья.

— Возможно, — кивнул Альгердас. — Зато все остальные твои черты входят с глазами в контраст.

— Почему? — удивилась Мадина.

Как ей нравилось это слушать! Сердце счастливо трепетало от того, что он, оказывается, замечает такие тонкости ее внешности.

— Потому что они нежные. — Альгердас коснулся ладонью ее волос, и вот в этом-то его прикосновении нежности было так много, что она не нуждалась в словах. — Волосы легкие, лицо как световой линией обрисовано… И улыбка у тебя такая, что мне то ли в небо хочется взлететь, то ли стать младенцем в колыбельке.

Услышав про колыбельку, она рассмеялась.

— Милый ты мой, милый, — сказала Мадина, обнимая его. — Кем угодно становись. Вряд ли ты от этого изменишься. Только далеко не улетай, — попросила она.

— Пойдем, — сказал Альгердас. — Все хорошо.

Квартира, в которой он жил на Ленинском, была бабушкина — Альгердас поселился там после ее смерти. А мама жила на Таганке, прямо за знаменитым театром; там он и вырос.

— Мне отсюда страшно жаль было уезжать, — сказал Альгердас. Они с Мадиной поднялись из метро, обогнули Таганскую площадь и шли теперь вдоль театральной стены. — Эти дворы ничем не заменить. Я когда маленький был, то мне, знаешь, казалось, что Высоцкий все свои песни у нас во дворе написал. — Он улыбнулся, вспомнив это. — Правда, теперь возле меня все-таки Нескучный сад есть. Да и самостоятельности мне хотелось, конечно. Потому и перебрался.

Эту последнюю фразу он произнес в ответ на непроизнесенный Мадинин вопрос. Они часто так разговаривали — отвечали друг другу, не дожидаясь вопросов.

Трехэтажный дом был выкрашен в белесо-желтый цвет. И дом, и подъезд под невысоким козырьком, на котором сидела полосатая кошка, и весь небольшой, засаженный тополями двор выглядели просто и обыденно. Но это была очень насыщенная, очень какая-то… подсвеченная изнутри обыденность; Мадина сразу чувствовала такие вещи.

— А вот мама, — сказал Альгердас, открывая дверь квартиры на втором этаже. — Привет.

Мама вышла им навстречу из комнаты — наверное, услышала, как ключ поворачивается в замке.

— Если бы ты в детстве не полюбил читать, то я бы тебя теперь вообще не видела, — сказала она и быстрым, как у Альгердаса, движением пригнула его голову и поцеловала сына в лоб. — Привет, милый. Здравствуйте, Мадина. Я Елена Андреевна.

И с этих, самых первых, ее слов Мадине стало понятно, откуда у Альгердаса то выражение абсолютной естественности, живой простоты каждого жеста, взгляда, слова, которое было так привлекательно в нем. В естественности этой сын и мама были похожи как две капли воды, как зеркальные отражения друг друга. Хотя вообще-то внешнего сходства между ними, кажется, было немного; впрочем, от волнения Мадина не могла толком разглядеть внешность Елены Андреевны.

— Лёка только ради книжек у меня и появляется, — объяснила она Мадине. — И то до последнего Интернетом обходится. Забегает, когда уж вовсе невмоготу станет. Проходите, пожалуйста.

— И ничего не только ради книжек, — возразил Альгердас. — Я к тебе прихожу за едой и мудрыми советами.

— К которым не слишком прислушиваешься, — кивнула Елена Андреевна.

— А вот и книги, — сказал Альгердас, когда они вошли в комнату.

Книг в комнате было так много, что стены были, собственно, и не стенами, а сплошными книжными полками. Мадинино волнение прошло в такой комнате совершенно: книжный мир всегда ее успокаивал.

— Еда уже готова, — сказала Елена Андреевна. — Ничего, если мы на кухне пообедаем?

— Ничего, — кивнул Альгердас. — Динка без заскоков, ма, не волнуйся.

Чтобы его мама волновалась, было не похоже. Даже в том, как она позвякивала в кухне посудой, чувствовалось такое же безмятежное спокойствие, каким веяло от всего ее облика.

— До того, как я погрузился в сюрреалистический мир анимации, жизнь моя, как видишь, была довольно основательной. — Альгердас кивнул на книжки. — Мама до сих пор понять не может, почему у меня фильмы такие странные. Она живет среди внятных явлений.

— Это сразу чувствуется, — сказала Мадина. — И ты на нее очень похож.

— Разве? — удивился он. — Я вроде бы на отца похож. Если по фотографиям судить. Так-то я его и не видел никогда, он до моего еще рождения умер.

Он никогда раньше не говорил Мадине о ранней смерти отца, вообще о таких подробностях своей жизни. Ее как будто и не было у него, прежней жизни, как и у Мадины, впрочем. Они жили только тем, что было у них общим, и если какой-то мир казался им сюрреалистическим, то явно лишь тот, в котором их жизни протекали раздельно.

А теперь вдруг оказалось, что прежняя, отдельная жизнь у Альгердаса не только была, но что она составляла основу его характера, привычек, пристрастий. Это открытие произошло для Мадины так неожиданно! Было от чего взволноваться и даже оторопеть. Но Альгердас держался с обычной своей естественностью, и волнение ее прошло, не начавшись.

Что обед вкусный, но простой, ничуть не парадный, тоже не удивило ее. Трудно было представить, чтобы Альгердас или Елена Андреевна торжественно откупоривали шампанское, подавали омаров… Правда, Мадина не знала, подают ли омаров в каких-нибудь других домах. Она вдруг поняла, что дом Елены Андреевны — это первый московский дом, в который она попала. Не считая дома Альгердаса, конечно. Но тот и не домом был, а каким-то неназываемым, особенным, не имеющим границ пространством.

Ели куриный суп с ярко-желтой итальянской лапшой, потом котлеты, тоже куриные. Салат из огурцов и помидоров подавался не в начале обеда, а, как Мадина любила, вместе со вторым. Потом пили чай с тортом и конфетами и разговаривали о Мадининой прежней работе.

— Я свою первую библиотекаршу до сих пор помню. — Елена Андреевна подлила Мадине чаю. — Это в войну было. Папа был на фронте, а мы с мамой в эвакуации в Куйбышеве. Книг с собой, конечно, никто из Москвы не привез, и все ходили в городскую библиотеку. На хорошие книги такая очередь была! — улыбнулась она. — А мне Тамара Ильинична, так библиотекаршу звали, в первую очередь их выдавала. Иногда и без очереди даже.

— Почему? — спросил Альгердас.

— Потому что я любую книгу за одну ночь могла прочитать. Даже взрослую и толстую. Я только взрослые и читала, впрочем. Тамара Ильинична сначала не верила, что я в самом деле их читаю, и заставляла меня пересказывать содержание. А когда убедилась, что все без обмана, то я у нее стала самой любимой читательницей. А вы любили свою работу? — спросила она Мадину.

— Мне трудно ответить. — Мадина улыбнулась немного виновато. — Наверное, любила. Но не работу, а как-то… Свое состояние.

Она подумала, что слова ее прозвучали неясно, и ожидала, что Елена Андреевна примется расспрашивать, что она имеет в виду. Но та расспрашивать ни о чем не стала. Что главное в Елене Андреевне, что такое вообще эта женщина — понять этого Мадина не могла. В естественности всей ее натуры было что-то скользящее, ускользающее.

Пока они разговаривали о библиотеке в Куйбышеве и о Мадининой работе, Альгердас отбирал книги, которые хотел взять с собой.

Мадина поблагодарила Елену Андреевну, встала из-за стола и ушла к нему в комнату. Он брал книги с полок и складывал их в стопку на низеньком журнальном столике. Верхним в стопке лежал томик Канта — «Критика чистого разума». Мадина взяла его в руки, полистала, улыбнулась.

— Ты почему смеешься? — спросил Альгердас.

— Так. Радуюсь.

— Чему? — удивился он.

— Совпадению. Я Канта люблю. И ни одного человека на свете еще не встречала, который его тоже любил бы. Не к экзамену в институте готовился, а просто так читал бы. А я всегда думала: это же так красиво, что он звездное небо с человеческой душой сравнил. И мне сами эти слова так нравились: чистый разум… Очень красиво и точно. Видишь, теперь ты сам смеешься! — заметила она Альгердасову улыбку.

— Я не смеюсь. — Улыбка светилась у него в глазах. — Я тоже его люблю. Видишь, перечитываю. Я, знаешь, даже думал: вот бы фильм такой снять, про чистый разум. Только не представляю пока, как этот чистый разум показать. Здесь какой-то очень сильный образ нужен.

Мадина быстро прижалась щекой к его плечу, зажмурилась на секунду. Потом открыла глаза и спросила:

— А еще какие книги возьмешь?

— Я сразу помногу стараюсь не брать, — ответил он.

— Почему? — спросила Мадина.

— Страшноватые получаются зияния. — Он кивнул на пустоты, образовавшиеся на полках. — Может, конечно, и глупости, но мне не по себе становится, когда книг на полках не хватает. Как будто кто-нибудь умер.

Мадина успокаивающе сжала его руку. Обед был окончен. Книги отобраны. Можно было уходить.

Елена Андреевна простилась с ней, по видимости, сердечно, но утверждать это с уверенностью Мадина не могла. Спрашивать же у Альгердаса: «Как ты думаешь, я понравилась твоей маме?» — казалось ей глупым. Да и не похоже было, что он привел ее сюда для того, чтобы она понравилась или не понравилась Елене Андреевне. А для чего он ее сюда привел? Мадина не знала.

Она ни о чем его не расспрашивала, идя по вечерней Таганке вдоль тихих в воскресный день дворов, вдоль голых, с резкими темными ветками деревьев, вдоль простых домов с давно не штукатуренными стенами. Пошел снег. Он был тяжелый, мокрый и не задерживался на ветках.

— А почему ты сказала, что любила не работу, а свое состояние? — спросил Альгердас.

Его вопрос был неожиданным. Мадина не думала, что из комнаты, да еще поглощенный книгами, он слышал ее разговор с Еленой Андреевной.

— Потому что так и было, — ответила она. — Я не очень похожа на библиотекаря.

— Это да, — кивнул Альгердас. — Ты слишком красивая.

— Разве? — удивилась Мадина. — Не знаю. Но это и совсем ни при чем. У нас Наташа Рязанцева из читального зала в сто раз красивее, чем я. Просто библиотекари, как правило, очень активные. Конференции проводят, клубы по интересам организуют, встречи всякие. Что они свою работу любят, это сразу видно. А Наташа, знаешь, — вдруг вспомнила она, — даже семью одну восстановила.

— Это как? — улыбнулся Альгердас.

— Довольно неожиданно. Через книги. К нам вдруг стал ходить мужчина, Никитиного примерно возраста. Ходит, газеты читает, журналы — все вечера в читальном зале сидит. А это ведь необычно. Мужчины в расцвете лет вообще редко в библиотеку ходят, а тем более так подолгу в читальном зале не сидят. Ну, Наташа его и разговорила потихоньку. Оказалось, от него жена ушла. То ли другого полюбила, то ли еще какая-то глупость среднего возраста с ней приключилась. Ушла и дочку четырнадцатилетнюю с собой забрала. Вот как раз жену его мы отлично знали, она к нам раньше часто ходила, а стала редко. Он все книжки про холотропные модели сознания искал, — улыбнулась Мадина. — Думал, что ему готовые модели помогут. Вообще, очень его было жалко, он совсем растерялся. И Наташа стала ему и его жене одни и те же книги подсовывать. Чтобы они про одно и то же думали и одинаково чувствовали.

— Ну да! — не поверил Альгердас. — Думаешь, люди чувствуют то, о чем читают?

— Может, и не совсем то, но в их случае это сработало. Его исключительно философия интересовала, и жена его тоже философией увлеклась. Правда, Наташа с ними и разговаривала ведь еще, и подолгу. Не смейся, — сказала Мадина, заметив, что он улыбнулся. — Ведь помогло же!

— Что, жена к нему вернулась?

— Представь себе. Сначала стала чаще к нам ходить, книжки брать. Хайдеггера прочитала. Потом они в читальном зале встретились. Потом еще раз, и еще… И она к нему вернулась.

— И что? — спросил Альгердас.

— Пришли в воскресенье все втроем, с дочкой. Он сиял, как медный тазик. Взял детектив, жена любовный роман, а девочка «Гарри Поттера».

Альгердас расхохотался.

— И настал конец философии! — сказал он.

— Да. — Мадина улыбнулась тоже. — Ну и пусть.

— Я понял, что ты имела в виду. — Он смотрел на нее светлыми, как летящий над его головой снег, глазами. — Тебя в самом деле трудно представить в таком качестве.

— В каком? — не поняла Мадина.

— В таком… Просветительском. Трогательном и примитивном. Ты сложнее. То есть в тебе простота и сложность очень необычно переплетены.

Мадина почувствовала, что у нее розовеют щеки. Это не было банальным комплиментом. Это значило, что Альгердасу не все равно, что она такое, значило, что ему важно происходящее у нее в душе, что его отношение к ней глубоко и серьезно… Очень много это значило!

Она смотрела в его глаза и задыхалась от растерянности. И от растерянности же вдруг спросила:

— А почему твой папа рано умер?

Альгердас не удивился ее вопросу.

— Погиб, — ответил он. — Неожиданно.

— Но разве этого вообще можно ожидать?

— Ну, бывают же профессии, от которых всего можно ожидать. Моряк-подводник, что ли. А он был просто художник-оформитель. Афиши рисовал в Кинотеатре повторного фильма. У Никитских Ворот. Шел вечером домой, а во дворе была драка.

— Но зачем же он в нее ввязался! — воскликнула Мадина.

В том, как Альгердас это рассказывал, не было ничего особенного — никакого сильного выражения чувств. Но было что-то сильнее силы, и это ее взволновало.

— Да это, в общем, и не драка была. Девчонку за гаражи тащили, за те, которые справа от подъезда, может, ты обратила внимание, они и сейчас там стоят. Мужиков трое было, и один ей рот зажал, чтобы не кричала: тогда ведь люди на крик еще реагировали, из дома могли выбежать. Так что кричать она не могла. Отец, наверное, сам догадался, что происходит. Вот и ввязался.

— И… что? — чуть слышно спросила Мадина.

— Ножом в живот ударили. Почти сразу умер.

— Он, наверное, смелый человек был… — медленно проговорила она.

— Не знаю. Мама говорит, никакой особенной смелости она в нем не замечала. Я, знаешь, тоже думаю, тут дело не в смелости.

— А в чем?

— Ну, в том… В том, что ты вообще есть. Что ты сделаешь сразу, не думая. Если начнешь думать, рассуждать, то тогда уже важно, смелый ты или нет. А если сразу — это не имеет значения. То есть что-то другое имеет значение.

Он замолчал.

— Я тебя люблю, Алька, — сказала Мадина, глядя в его глаза, похожие на летящий вдоль неба снег.

Глава 9

В Бегичеве всегда было тихо, а теперь, зимой, эта тишина стала просто всеобъемлющей. Поселок утопал в снегах так глубоко и полно, будто находился не в трех часах езды от Москвы, а где-нибудь в бескрайних просторах Сибири.

И сад за окном казался под этим снегом бескрайним, как волнистая равнина с редкими холмами. Холмами стали розовые кусты, укрытые на зиму еловым лапником и теперь занесенные снегом, и смородиновые кусты, и крыжовник, и клубничные грядки, и лейка с ведром, забытые осенью возле теплицы. Все это было освещено праздничным зимним солнцем, снег блестел и переливался в его играющих лучах. Мадина с детства знала, что про этот вот зимний солнечный свет так и говорят — «солнце играет». Удивительно, что Альгердас до сих пор спал! Никогда он не вставал так поздно, как сегодня в Бегичеве.

— Алик хороший. — Мама накрыла льняным полотенцем доску с выложенными на нее только что слепленными пирожками. — Пусть пирожки подойдут. Он очень хороший, и это сразу понятно. Хотя в общем он не кажется мне понятным.

Папа с утра побежал за какими-то особенными хлопушками, которые только вчера привезли в магазин, а Мадина с мамой пекли пирожки к праздничному столу. Вторая порция пирожков была в духовке, первая, уже испеченная и уложенная в миску, благоухала на весь дом, а третья ждала своей очереди под полотенцем.

— Мне он тоже не кажется понятным, — сказала Мадина. — Но это ведь хорошо.

— Не знаю, Мадиночка. Может быть, и хорошо, но как-то… тревожно. К тому же он такой молодой! Сколько ему лет?

— Двадцать четыре.

— Выглядит еще моложе. Совсем мальчиком. У меня некоторые одиннадцатиклассники постарше выглядят. Ну, это неважно, конечно. Главное, чтобы был хороший человек.

Только мама с папой умели говорить абсолютные банальности так, что они казались не банальностями, а единственной правдой. И так превращать простые действия в праздничные тоже умели только они.

Именно это сейчас и происходило в доме. Подготовка к Новому году всегда была у Веневцовых праздником и даже священнодейством. Конечно, все это было Мадине знакомо — и пирожки с пятью разными начинками, и кружевные гирлянды из фольги, которые папа изготавливал собственноручно, и крюшон, который мама делала из замороженных летом ягод — клубники, малины, брусники, черники, голубики, смородины… Все это было ей знакомо, но все приобретало теперь особенный смысл оттого, что происходило в присутствии Альгердаса.

Они приехали в Бегичево тридцатого декабря и застали предновогодние хлопоты в самом разгаре. К тому же вперемежку с хлопотами по приему гостя, что было для родителей священнодейством не меньшим, если не большим, чем любой другой праздник. Видимо, вся эта суета вокруг него и утомила Альгердаса так, что теперь он спал и спал, несмотря на яркое солнце за окном.

Стоило Мадине о нем подумать, как Альгердас появился на пороге кухни. Вид у него был сонный и удивленный.

— Это что, двенадцать уже? — спросил он. — Или часы неправильно идут?

— Часы правильно идут, — улыбнулась Мадина. — И солнце тоже.

— Ничего себе! Доброе утро, Ольга Тимофеевна, — спохватился он. — Надо было меня разбудить.

— Зачем? — Мадина подошла к нему и поцеловала в щеку, в сонную полоску от подушки. — Здесь никуда не надо торопиться, разве ты еще не понял?

— Понял, — улыбнулся он.

— Умывайся, Алик, как раз пирожки горячие, — сказала мама. — И хорошо, что ты подольше поспал. Раньше они и не испеклись бы.

Мадина вышла вслед за Альгердасом в коридор и шепнула ему на ухо:

— Умывайся, завтракай, и пойдем гулять. А то ты от всего этого уже оторопел, наверное.

— И ничего не оторопел, — возразил Альгердас. — Хотя непривычно, конечно. Но погулять и правда не помешало бы. Хочется это ваше зачарованное царство разглядеть, — добавил он, кивнув на снежный сад за окном.

Зачарованным царством казался не только сад, но и весь поселок. Мороз был легкий, безветренный, и гулять можно было долго, с удовольствием. Все, что весной или дождливой осенью показалось бы в Бегичеве унылым, тусклым и глубоко провинциальным, теперь выглядело таким же праздничным, как елка в доме Веневцовых.

Ветки берез над железной дорогой застыли в инее. Они даже не вздрагивали, когда под ними мчался из Москвы в Петербург скорый поезд.

Стоя у шлагбаума на переезде, Альгердас проводил поезд взглядом.

— Как-то не по себе становится, — сказал он.

— Почему? — не поняла Мадина.

Солнце уже клонилось к закату, и иней на березах стал розовым. В этом румянящемся инее, во всем заснеженном просторе, пронизанном блестящими рельсами, не было ничего такого, от чего могло бы стать не по себе.

— Как представишь, что это может быть всей жизнью… Непонятно, да? — Альгердас покосился на Мадину. — Вот это все: станция эта, улица без машин, тропинки вместо тротуаров… Все-таки я дитя мегаполиса, — добавил он, словно извиняясь. — Для меня здесь слишком много природы. Хорошо, что ты в Москву решила переехать.

Мадина хотела сказать, что вовсе и не решала переезжать в Москву, что ей-то как раз нравилась здешняя жизнь и менять эту жизнь на какую-то другую она не собиралась… Но не стала всего этого говорить. Потому что все это было теперь неправдой. Москва оказалась для нее не городом, не мегаполисом, не образом жизни, а местом, где живет Альгердас. И по сравнению с этим все, чем еще была Москва для каких-нибудь других людей или даже объективно, по сути своей, — уже ничего для Мадины не значило.

— А там что? — спросил Альгердас. — Вон там, где сосны?

— Там парк, — ответила она. — На самом-то деле, конечно, не парк, а просто сквер, но у нас называют парком. Парк Победы.

Сосны, высаженные вокруг военного памятника вперемежку с кленами, были совсем молоденькие, а в свежем снегу и в зимних солнечных лучах казались еще моложе.

— Много народу погибло, — заметил Альгердас, когда они с Мадиной подошли по расчищенной аллее к большой гранитной плите, на которой были выбиты имена и цифры. — Вон фамилий сколько.

— Здесь в каждой деревне столько, даже больше, — сказала Мадина. — Мы от школы в поход ходили и все эти памятники для стенгазеты фотографировали. Я до сих пор все названия помню — в Ванине-Моторине, в Дубровке, в Глазках, в Медведице, в Хлебниках. И в Иструбенке еще, в Татеве, в Тархове… Это только там, куда из Бегичева пешком можно дойти.

— Так много? — удивленно спросил Альгердас.

— По лесам еще больше непохороненными лежит. Это же Ржевский выступ. Перед Москвой стратегический плацдарм. Сюда немцы как в начале войны вошли, так их не выбить было. В сорок втором году попытались — наших больше погибло, чем под Сталинградом. От дивизии одной, из московских ополченцев, вообще ни единого человека в живых не осталось. И все равно ничего тогда сделать не смогли.

— Страшно здесь было умирать, — сказал Альгердас.

— Умирать везде страшно.

— Не везде. Когда побеждаешь, то азарт может захватить, и обо всем забудешь, ничего не испугаешься. А когда сплошное поражение… Тоска тогда страшная на сердце, и умирать тоже страшно.

В его лице было что-то суровое, совсем непривычное.

— Откуда ты это знаешь? — спросила Мадина.

— Так. Не обязательно же знаешь только то, что сам рукой потрогал.

Он улыбнулся, тряхнул головой. Снег, лежащий на ветках сосен, отразился в его глазах коротким промельком. Суровость из его облика исчезла. Мадине вдруг показалось, что ему не страшно ничего. И что о том, чего нельзя потрогать рукою, он знает все. Откуда — непонятно, но знает.

— Пошли, Динка, — сказал Альгердас. — Замерзла ты.

Мадина не знала, замерзла она или нет. Ей было так хорошо рядом с ним, что все остальные ощущения оставались только физическими, а потому не имели значения.

Альгердас обнял ее, они вышли из парка и медленно пошли по тропинке, протоптанной вдоль проезжей дороги.

— Хочется куда-нибудь уехать, — сказал он.

— Надоело здесь, да? — встрепенулась Мадина. — Родители заботами замучили?

— Нет, что ты. Они у тебя такие деликатные, что мне за себя неудобно. А вообще-то мне здесь вполне комфортно. Не отсюда хочется уехать. Вообще — уехать.

— Куда? — спросила Мадина.

Сердце у нее вздрогнуло и забилось чаще. Он не сказал, что ему хочется поехать куда-нибудь вместе с нею — к морю отдохнуть, или в Италию — старину посмотреть, или куда еще люди обычно ездят, — и она не знала, что это значит.

— Куда-нибудь в неизвестное место. Путешествовать.

— Как у Жюля Верна?

Мадина улыбнулась, но улыбка у нее, кажется, получилась не слишком убедительная.

— Ну, не обязательно на необитаемый остров. Но не в Европу точно. Может, в Гималаи. Может, в Индию, во Вьетнам. Или в Южную Америку — в Перу, например. Мы часто так ездим.

— Мы — это кто? — осторожно спросила она.

— Новые люди, наверное, — улыбнулся Альгердас. — Во всяком случае, новые путешественники. Не туристы.

— Я думала, сейчас путешественником быть невозможно, — пожала плечами Мадина. — Только туристом. Путешественник должен ведь что-то открывать. Если не континент, то хоть мыс, пролив какой-нибудь. А сейчас все уже открыто.

— Открывать себя не менее интересно, чем мыс.

А вот он, в отличие от родителей, совсем не умел говорить такие вещи. Они оставались в его устах тем, чем и являлись, — банальностями. Но Мадину они не то что не задевали, даже слух ей не резали. Он мог говорить что угодно. Это было в нем неважно. А то, что было в нем важно, она чувствовала вне слов.

— Я сейчас в Китай поехал бы, — задумчиво проговорил Альгердас. — Да, наверное, туда. Загадочное место, хочется в нем разобраться. Вдумчиво, не спеша. Снять квартиру — там, говорят, дешево, — годик пожить… Только так ведь настоящую жизнь и узнаешь. Когда по улицам без цели бродишь, с людьми знакомишься.

— Целый год? — с замиранием сердца спросила Мадина.

— Думаешь, надоест? То есть, конечно, если просто так шляться, то может и надоесть. Но если работать, то в принципе точно так же живешь, как в Москве, только при этом каждый день что-то новое видишь, жизнь по-новому чувствуешь.

— Но кем же ты в Китае стал бы работать? — спросила она.

— Ну, Интернет-то и в Китае существует. Можно все то же самое делать, что и здесь, — дизайн чего-нибудь для кого-нибудь. И фильмы.

— Про морфогенезис частоты? — усмехнулась Мадина.

Наверное, горечь, которую она чувствовала просто физически, во рту, прозвучала и в ее голосе.

— Что с тобой? У тебя тень по лицу пробежала.

Альгердас остановился и встревоженно заглянул ей в глаза.

— Нет, ничего.

Ей хотелось спросить: «А я? Я поеду с тобой? Или ты один? Или… не один?»

Но спросить его об этом она не могла. А он смотрел на нее с тревогой и, кажется, искренне не понимал, отчего у нее по лицу пробежала тень.

— Пойдем, — вздохнула Мадина. Она с детства была выдержанная и умела брать себя в руки. — Папа уже вернулся, наверное. Пора елку наряжать.

Елку у Веневцовых всегда наряжали перед самым праздником, буквально за несколько часов до боя курантов. Считалось, что ей ведь стоять еще целых две недели, до Старого Нового года, и не стоит поэтому вешать игрушки заранее, не то они могут надоесть.

Конфетти от папиных хлопушек рассыпались по всему дому. И в постель они как-то попали тоже, и несколько разноцветных блестящих кружочков прилипли к Альгердасову мокрому лбу. У Мадины не осталось сил даже на то, чтобы поднять руку и снять конфетти у него со лба. К тому же ей нравилось смотреть, как они таинственно поблескивают среди капелек пота.

«О чем он думает?» — думала она, глядя на его лицо.

Глаза у Альгердаса были закрыты. Улыбка была едва заметна на губах.

— О чем ты думаешь? — спросила Мадина.

— Так. Ни о чем определенном. Мне просто хорошо. Кажется, лечу куда-то, и такая свобода…

Не открывая глаз, он притянул ее к себе. Как только Мадина прикоснулась к его плечу, свобода, которая была в нем, сразу же охватила и ее. А за несколько минут до этого ее охватывала та же страсть, которая была в нем, и то же вожделение… Они сообщались друг с другом, как сосуды, и чувства стояли в них на одинаковом уровне.

Наверное, Альгердас тоже это понимал.

— Правда? — спросил он, когда голова Мадины легла на его плечо.

Она сразу поняла, о чем он спрашивает — как раз о том, чувствует ли она такую же свободу, какую чувствует он, — и ответила:

— Правда.

— Спасибо тебе.

Во рту у Мадины пересохло. Значит, и у Альгердаса пересохло тоже. Она опустила руку с кровати, взяла стоящий на полу стеклянный кувшин с крюшоном.

— Из кувшина пить будешь? — спросила она.

Стаканы они, уходя в спальню, захватить со стола забыли, и идти за ними сейчас совсем не хотелось.

— Ага.

Альгердас пил крюшон большими глотками, как воду.

— Вишней пахнет, — сказал он, вытирая губы. — Или малиной? Не разберу.

— И вишней, и малиной. И клубникой еще. И земляникой. Мама все ягоды смешала.

— Все-таки здесь правильная жизнь.

— Да.

— Тяжело тебе в Москве? — помолчав, спросил он.

— Нет. Почему ты вдруг решил? — удивленно спросила Мадина.

— Так. Подумал, каково мне было бы, если бы я после всего вот этого, — он повел рукой, задев при этом гирлянду, которой папа успел украсить спинку кровати в Мадининой комнате, — попал бы в наш бедлам.

Москва вовсе не казалась Мадине бедламом. Правда, она и не знала, чем кажется ей Москва. Что-то неопределимое, летящее, как снег в Альгердасовых глазах.

— Глупости, — сказала она. — Давай крюшон, у меня тоже во рту пересохло.

Мадина допила крюшон, в котором еще чувствовался легкий хмельной оттенок, поставила кувшин на пол… И тут же с визгом отдернула руку и, поджав ноги, вцепилась в спинку кровати.

Альгердас стремительно сел на постели.

— Что?! — воскликнул он. — Динка, что случилось?!

— Там… — Зубы у Мадины стучали. — Там мышь!

— Где?

— П-под кроватью… Я к ней прямо рукой прикоснулась!

— О господи!

Альгердас упал на подушку и расхохотался.

— Ну что ты смеешься? — жалобно проговорила Мадина.

— Просто мистика какая-то!

— Почему мистика? Самая настоящая мышь. Мохнатая…

— Как медведь, да? — улыбнулся он. — А мистика потому, что страх перед мышами невозможно объяснить. Ну что, если подумать, она человеку может сделать? Не съест ведь, даже укусит вряд ли. А боятся ее, как, в самом деле, медведя. Ложись, Динка. Спи и про мышь не думай.

— Ага, не думай! — тем же тоном произнесла Мадина. — Как я могу не думать, если она под кроватью сидит?

— Да она убежала давно. У нее там, наверное, норка, она в норку спряталась и сама тебя боится. Будь умнее, чем она.

— Не могу, — чуть не плача, сказала Мадина.

— Ну давай ее выгоним, — предложил Альгердас.

— Как же мы ее выгоним?

— Поймаем и выгоним.

Он встал и, взявшись за спинку кровати, отодвинул ее от стены вместе с Мадиной. Свет они еще не выключали, потому что им все время хотелось смотреть друг на друга, и угол, который раньше был закрыт кроватью, стал теперь хорошо виден. Мадина с опаской глянула в ту сторону и даже не вскрикнула, а лишь пискнула от ужаса.

Норка в углу действительно была, но мышь в нее почему-то не спряталась. Она сидела у стены и смотрела крошечными темными глазами. Кажется, это и не мышь была, а просто мышонок; может, потому он и вел себя так глупо.

— Ну что с ним будешь делать? — сказал Альгердас. — Смотри, какой!

Мадина зажмурилась и замотала головой. Наверное, в человеческом страхе перед мышами и правда было что-то мистическое. Во всяком случае, смотреть на мышонка она не могла.

Наконец она решилась приоткрыть глаза. И увидела, что Альгердас, присев на корточки, положил ладонь на пол прямо перед мышонком. Того, что произошло в следующую секунду, Мадина и представить себе не могла. Мышонок совершил какое-то быстрое, совершенно неуловимое движение, но оказался не в норке, а у Альгердаса на ладони! Он сидел, вертя мордочкой, и вид у него был такой, словно в таком его мышином поведении не было ничего странного, словно эта ладонь была для него самым надежным местом на свете.

— Видишь, а он не боится.

Альгердас осторожно сжал пальцы и выпрямился. Теперь не только его глаза, но и все голое тело светилось в рассеянном свете лампы. А глаза смеялись так, что свет, казалось, шел прямо из них.

Свободной рукой он взял со стоящего у кровати стула свою рубашку и закрутил ее вокруг бедер.

— Где у вас тут, кроме дома, тепло? — спросил он. — Не на мороз же его выбрасывать.

— В погребе… — ответила Мадина.

— Это где?

— В саду, возле теплицы. Ты куда? — подхватилась она, увидев, что Альгердас идет к двери, шлепая по полу босыми ногами.

— Отнесу его в погреб. — Улыбка мгновенно мелькнула в его глазах, когда он взглянул на перепуганное Мадинино лицо. — Все-таки ты мне дороже, чем он.

— Но это же на улицу надо выходить! Ты же замерзнешь! И ты же босиком!

— Не замерзну. Там в сенях валенки стоят, я надену.

И прежде чем Мадина успела его остановить, Альгердас вышел из комнаты.

Прильнув к окну, она увидела, как он идет по тропинке к погребу, чуть приволакивая по снегу ноги в больших валенках. Старый Шарик высунул голову из будки и проводил его взглядом. Альгердас был освещен только луной да неярким оконным светом. И в этом общем свете жилья и природы все его тело сияло как волшебный, наполненный особенной жизнью сосуд.

Плечи у него были неширокие, но расправлены они были широко, и от этого разлета, и от того, что походка у него оставалась легкой даже в великоватых валенках, — от всего этого веяло такой свободой и силой, от которой захватывало дух.

Мадина смотрела, как он идет, как удаляется от нее, но остается видим весь, каждым своим движением, каждым изгибом прекрасного тела, и сердце ее трепетало на самом острие жизни, в самой главной этой жизни точке.

Глава 10

С того дня, как Мадина стала жить с Альгердасом, время для нее исчезло.

Не остановилось, а вот именно исчезло — растворилось в сплошном потоке счастья. И в этом же потоке перестало иметь какое-либо значение все, что прежде казалось ей значимым или хотя бы насущным. Она с некоторым недоумением вспоминала, например, о том, как проводила целые дни за книгами. Теперь Мадина могла читать, только если Альгердас куда-нибудь уходил, да и в это время чтение не увлекало ее полностью. Она не погружалась в книжный мир, а просто читала — с той счастливой рассеянностью, которая позволяла ей думать о нем.

Конечно, они не только смотрели друг на друга, не только целовались или отдавались своей друг к другу тяге, очень сильной. Они разговаривали о самых разных вещах, и даже много разговаривали; их обоих это увлекало. Но все, что становилось предметом этих разговоров, приобретало для Мадины значение только в тот момент, когда соединялось с Альгердасом. И ее уже не удивляло, что он освещает жизнь вокруг себя, как лампа, и что имеют смысл только те предметы и явления, которые попадают в этот его световой круг.

Но все-таки ей следовало подумать о работе; это она понимала. Правда, недостатка в деньгах Мадина не ощущала. И Альгердас получал за свои дизайнерские работы достаточно, чтобы они могли жить не богато — в богатой жизни никто из них не чувствовал необходимости, — но безбедно, и у нее самой были отложены кое-какие деньги. То есть она ничего специально не откладывала, просто, живя в Бегичеве, не находила, на что тратить даже свою маленькую библиотекарскую зарплату. Так и образовались эти деньги, и Мадина забрала их в Москву, когда они приезжали с Альгердасом на Новый год.

И все-таки ей не хотелось сидеть дома. Она опасалась такого вот сидения, хотя, правда, как-то лишь умом опасалась. Сердце говорило ей, что Альгердасу с ней хорошо и что пресловутый отдых друг от друга ему совсем не нужен. Но в уме ее то и дело мелькал опасливый вопрос: а вдруг все же?..

Когда она сказала, что пойдет работать, Альгердас удивился.

— Зачем? — спросил он. — Тебе скучно?

— Нет, — покачала головой Мадина. — Но мне показалось, что ты…

— Что — я?

— Ничего. — Она улыбнулась. — Все-таки человек должен работать. Нас ведь для этого из рая и выгнали.

— А мне, знаешь, сейчас кажется, что ниоткуда нас не выгнали. Во всяком случае, нас с тобой… Но если ты хочешь работать, то конечно. А где?

— В библиотеке, наверное, — пожала плечами Мадина. — Где еще?

— Ну, мало ли. Все-таки жизнь у тебя изменилась. Может, тебе совсем другого теперь хочется. Нового.

Ничего нового, связанного с работой, ей как раз не хотелось. Да, ее жизнь действительно изменилась разительно. Но главное состояло в том, что и сама она изменилась точно так же. И этой своей внутренней новизны ей было так много, что ни в какой внешней новизне она уже не нуждалась.

Но объяснять это Альгердасу Мадина постеснялась.

— Да нет, — сказала она, — в библиотеке мне хорошо работалось. От добра добра не ищут.

Возражать он не стал.

Она решила обойти те библиотеки, которые находились поблизости от Нескучного сада, и поискать работу в них. Чтобы во время обеда можно было забегать домой. Она знала, что и Альгердас будет этому рад. Не потому, что нуждается, чтобы кто-нибудь разогревал для него еду и накрывал на стол, а потому что, как и сама Мадина, захочет лишний раз ее увидеть.

Ближе всего, через дорогу, располагалась районная детская библиотека. Мадина чуть было не пошла туда, так ей хотелось не удаляться от дома. Но все-таки решила, что делать этого не стоит: в детской библиотеке она, правда, никогда не работала, но догадывалась, что это отнимет у нее гораздо больше времени и сил, чем она готова была сейчас отдавать работе.

Во взрослую библиотеку быстрее всего можно было пройти через Нескучный сад.

Чем дольше Мадина здесь жила и бывала, тем больше нравилось ей это название. Не только нравилось, а казалось очень точным. В этом саду действительно невозможно было скучать, так полон он был каким-то непреходящим очарованием.

Она думала об этом всегда, когда они с Альгердасом гуляли по его аллеям; он тоже любил этот сад, и гуляли они здесь часто. Но сейчас, впервые войдя в Нескучный сад одна, Мадина вдруг осознала, что он полон для нее уже не одним только внешним очарованием, но и тем, что не имеет внешнего выражения, — воспоминаниями. И хотя они живут с Альгердасом совсем недолго, даже полугода еще нет, но воспоминания уже вплетены в их жизнь, уже сделались ее большой, а главное, общей частью.

Это показалось ей таким радостным, что, пройдя через каменные ворота, украшенные скульптурами Изобилия, она не шла, а чуть не вприпрыжку летела по парадной аллее.

Стоял мороз, и снегопада не было. Сквозь темные нестройные древесные ряды виднелись в глубине сада старинные каменные здания — Орловский манеж, Чайный домик. Мелькнул бурыми кирпичами арочный мост. Мадина хотела свернуть к нему — это был тот самый мост, на котором Альгердас впервые поцеловал ее, — но все же решила не задерживаться. Она хотела вернуться домой раньше его и потому торопилась.

Как только Мадина вошла в библиотеку, ее охватила такая знакомая, такая привычная тишина, что у нее даже сердце дрогнуло.

«Что это? — подумала она с легким удивлением. — Соскучилась я, что ли?»

Но едва ли ее сердечное движение объяснялось именно этим. Скорее всего, оно было связано лишь с привычкой.

Мадина сдала в гардероб пальто и отправилась искать кабинет заведующей. Сквозь приоткрытую дверь виден был читальный зал. За столами сидели несколько пенсионеров и студентов, у стеллажей перебирала книги женщина, беременная, но совсем юная, не женщина, а просто девчонка. Из зала доносился тихий шелест газетных листов.

«Куда я иду, зачем? — со все возрастающим удивлением подумала Мадина. — Это ведь кончено!»

Она не успела понять, жалеет ли о том, что большая, огромная часть ее жизни закончилась навсегда. Кабинет заведующей находился рядом с читальным залом. Мадина постучала в дверь.

Заведующая была в точности похожа на Клавдию Павловну, которая была Мадининой начальницей в Бегичеве. И возраст тот же, что-то около пятидесяти, и прическа уложена так же тщательно, волосок к волоску, — видно, что женщина следит за собой, совсем не сознавая старомодную наивность своих представлений о том, что это означает. У подобных женщин Мадина всегда вызывала приязнь.

— У тебя внешность особенная, — объясняла ей когда-то Клавдия Павловна. — Такую у современной женщины редко встретишь. Просто «Вешние воды» какие-то! Сразу хочется тебя обогреть, накормить и защитить от жестокого мира.

Ничего особенного Мадина в своей внешности не находила. Обычная женщина под тридцать, бессемейная, а потому, с одной стороны, не измученная заботами, но с другой — уже немного напоминающая цветок из гербария. Во всяком случае, именно такой она выглядела до недавних пор. Какой она выглядит в чужих глазах теперь, Мадина не знала. Впрочем, взгляды чужих глаз ее теперь и не интересовали.

— Здравствуйте, — сказала она. — Меня зовут Мадина Игоревна Веневцова. Если возможно, я хотела бы у вас работать.

— Здравствуйте, — кивнула заведующая. — Присаживайтесь, Мадина Игоревна. И кем же вы хотели бы работать?

Рассказ о том, что работать она хотела бы в отделе комплектации, что опыт у нее есть и стаж немаленький, занял всего несколько минут. И все это время Мадина чувствовала только одно: нарастающее недоумение, даже тревогу. Она не понимала, зачем сюда пришла, она уже точно знала, что не хочет здесь работать, и не знала только, что ей в связи с этим делать — продолжать разговор вот так, через силу, или подняться и без объяснений уйти, или наоборот — пробормотать какие-то неловкие извинения неизвестно за что?.. Тревога эта вскоре стала так сильна, что Мадина ощутила ее даже физически, в виде легкой тошноты.

— Что ж… Регистрация у вас, надеюсь, имеется? — спросила заведующая.

К своему стыду, Мадина забыла, как заведующую зовут, в ту же секунду, как только та представилась.

— Регистрация? — удивленно переспросила она.

— Ну да, — кивнула заведующая. — Регистрация по месту жительства. У ваших у всех она обычно в порядке.

Этому заявлению Мадина не удивилась. Экзотика имени преследовала ее всю жизнь, а в последние годы, из-за бесконечных кавказских сложностей, доставляла уже и прямые неприятности, пока, правда, только в виде таких вот вопросов.

— Я русская, — вздохнув, сказала она. — Просто имя такое.

Заведующая замахала руками:

— Что вы, что вы! Для меня это не имеет никакого значения. Это я так, по инерции сказала. Да у вас и внешность совсем не кавказская. И ставка у нас свободная есть, и, представьте, как раз в отделе комплектации. Так вы москвичка?

— Нет, — ответила Мадина.

При этом ей пришлось сглотнуть слюну, которая неожиданно заполнила рот. И сразу ее затошнило так, словно она сидела не на обычном стуле, а в кресле идущего на посадку самолета.

— Тогда регистрацию принесите, пожалуйста. Без этого я вас оформить не смогу, вы же понимаете. Только зарплата у нас, даже со всеми надбавками, к сожале…

Заведующая говорила что-то еще, и довольно громко, но голос ее звучал в Мадининых ушах все тише, тише, потом затих почти совершенно… Затошнило так сильно, что Мадина зажала рот рукой. К тому же закружилась голова, и тоже так сильно, что ей пришлось схватиться другой рукой за край стола, чтобы не упасть.

— Что с вами, Мадина Игоревна? — как сквозь вату донесся до нее встревоженный голос заведующей. — Вам плохо?

Ответить Мадина не смогла. Все силы ушли у нее на то, чтобы подняться со стула и добрести до двери.

— Извините… — чуть слышно пробормотала она, уже стоя на пороге.

И тошнота, и внезапная слабость прошли так же мгновенно, как начались. К тому времени, когда Мадина вышла из библиотеки, на ходу застегивая пальто, от них уже и следа не осталось.

«Да что же это со мной было? — подумала она в полном недоумении. — Так сильно мне здесь работать не хотелось?»

Впрочем, от природы обладая здравым умом, Мадина не привыкла искать чересчур возвышенные объяснения для того, что можно было объяснить простыми причинами; именно такие причины она всегда искала в первую очередь.

Причина неожиданной тошноты, слабости, головокружения, конечно, должна была лежать в области физической, даже физиологической. И особенно гадать, что это за причина, не приходилось…

Повод насторожиться появился две недели назад, и если бы не то обстоятельство, что задержки у нее случались и раньше, то Мадина давно уже насторожилась бы по-настоящему. Но ведь прежние задержки объяснялись ее затянувшимся девичеством, а нынешняя, наверное, тем, что оно наконец закончилось… Поэтому она не придала и этой, последней, задержке особого значения.

Но теперь, когда к ней добавились все остальные признаки, просто-таки хрестоматийные — вот эта вот тошнота, слабость, — Мадина наконец поняла, что с ней происходит.

Она не понимала только, как ей к этому относиться.

Любовь к Альгердасу настигла, охватила, с головой накрыла ее настолько неожиданно, что все внешние обстоятельства отодвинулись так далеко, как если бы их не существовало вовсе.

Вот не задумывалась ведь она о том, что в обычном, обыденном мире существует такая обычная и обыденная вещь, как регистрация по месту жительства, и, когда заведующая спросила, есть ли она у нее, Мадина не нашлась с ответом.

И что задержка месячных с большой вероятностью может означать беременность — тоже прошло мимо ее сознания.

Но теперь это было очевидным фактом, и в связи с этим надо было что-то, наверное, делать.

То есть ничего особенного делать было, конечно, не надо, во всяком случае, пока. Потом — другое дело: надо будет идти к врачу, вставать на учет, ведь ей уже немало лет, а она никогда не интересовалась своим здоровьем, вдруг окажется, что у нее что-нибудь не в порядке… В общем, потом, конечно, хлопот будет немало.

Но сейчас, в состоянии первого ошеломления, Мадине не хотелось об этом думать.

Она шла в одиночестве по Нескучному саду и думала о них с Альгердасом. Это были обрывистые, растерянные и счастливые мысли.

«Как странно… — думала Мадина. — Он — всё. Он весь мир заполняет, всю мою жизнь. А теперь, получается, его будет больше, то есть не больше, а… Он будет у меня как будто бы не один? Господи, какие глупости я думаю, как глупо вообще думаю! Если б Алька мои мысли услышал, то смеялся бы».

Она вспомнила, как он хохотал, упав на подушку, когда она испугалась мыши. Он смеялся весь, каждой своей частичкой, он вообще весь отдавался всему, что делал, и любви тоже, и это было в нем так удивительно, так прекрасно!

Мадина брела по саду, не разбирая дороги. Опять мелькнул где-то сбоку арочный кирпичный мост, но сейчас ей уже не хотелось на него подняться, так поглощена она была своими мыслями. Она не заметила, как задела головой ветку, и очнулась, только когда ветка распрямилась, осыпав ее снегом. Она ошеломленно заморгала мокрыми ресницами, растерла снег по лицу…

И наконец рассмеялась! Растерянность ее прошла совершенно, и она просто расхохоталась — громко, беззаботно. Потому что все заботы, которые ей предстояли в будущем, и не заботами были вовсе, а сплошным нескончаемым счастьем.

Только так она ощущала теперь свое будущее — их общее будущее.

Альгердас уехал на первый разговор с заказчиком, и это был важный разговор, потому что результатом его мог оказаться даже не проект, а целая серия последовательных проектов, которые, как он сказал, длились бы и длились год или даже два, а главное, заказчик был денежный и надежный. В общем, он волновался и, выходя из дому, попросил:

— Динка, поцелуй меня на счастье.

И Мадина, конечно, с удовольствием его просьбу выполнила.

Она думала, что такой разговор продлится долго, но, когда вошла в квартиру, Альгердас был уже дома.

Он вышел ей навстречу из кухни. Вид у него был сияющий.

— Йес, Динка! — воскликнул он. — Договор подписал, представляешь?

— Как договор? — удивилась Мадина. — Ты же только знакомиться шел.

— Мало ли! Мужик оказался толковый, мы с ним общий язык сразу нашли. И чего было тянуть? Тем более он аванс сразу дал. У него издательство, вполне, между прочим, приличное, деловую литературу издает. Ну и хочет новый имидж. Ребрендинг! Что ты смеешься?

Мадина улыбалась оттого, что Альгердас такой радостный, такой веселый. И оттого, что впереди у них сплошное счастье.

— Слово смешное, — ответила она. — Довольно глупое. Ребрендинг…

— Ерунда! Хочет человек меняться, развиваться, так не все ли равно, как он это называет? Хоть горшком пусть назовется! Главное, ему столько всего-всякого напридумывать надо, что у меня даже в животе закололо. От алчности! Кормить он нас, похоже, будет долго. Кстати, — вспомнил он, — я тут еды разной накупил. В том числе фуа-гра. В ресторан французский зашел, мне там целый лоток навалили. Видно, французы после Рождества неликвиды свои нам прислали. Ты фуа-гра когда-нибудь ела?

— Никогда!

Мадина произнесла это так радостно, будто сообщила, что всю жизнь питалась только фуа-гра и прочими деликатесами — устрицами, что ли.

— Руки мой, — сказал Альгердас. — Все уже на столе. Ну как, нашла библиотеку?

Он всегда был внимателен к ней, и внимателен во всем. Чтобы она поела вкусно и чистыми руками, чтобы нашла такую работу, какую ей хочется… И в этой его заботе, как во всем его поведении, как в самой его натуре, не было ничего нарочитого. Он жил как дышал, и Мадина была частью его дыхания.

Она вымыла руки, переоделась, села за стол. Что такое фуа-гра, она знала из книг. И, по правде говоря, ей совсем не хотелось сейчас паштета из жирной гусиной печенки. У нее даже горло сжималось спазмами, когда она эту фуа-гра себе представляла. Но обижать Альгердаса ей не хотелось еще больше. Он подписал удачный контракт, он радовался, он хотел порадовать ее — он любил ее! Все это стоило того, чтобы немножко себя пересилить в таком пустяковом деле, как еда.

— И еще сыры, — сказал он, когда Мадина уселась за стол. — Пять сортов. И «Вдова Клико», раз уж у нас такой французский обед.

Шкафчик, в котором стояли бокалы, был полностью сделан из стекла, то есть просто выдут, как елочный шар. У Альгердаса в квартире было много таких необычных, не очень дорогих, но очень красивых вещей.

Он поставил бокалы на стол; сухо и заманчиво хлопнула пробка шампанского.

«Шампанское мне, наверное, можно, — подумала она. — Это же просто виноградный сок».

— За удачный день! — сказал Альгердас, поднимая бокал.

— Да! — радостно кивнула Мадина.

«Ты еще и не знаешь, какой это день!» — подумала она.

Фуа-гра она проглотила с трудом, пахучий козий сыр тоже, но вид у нее при этом был самый безмятежный. К счастью, ее больше не тошнило, а хочется или не хочется какой-то еды — на такую мелочь она легко могла не обращать внимания.

— В Париже принято сидеть на табурете у контуара, — сказал Альгердас. — У стойки в кафе то есть. Это такое место для завсегдатаев, для своих. Я туда, правда, не садился, как-то наглости не хватало. Все-таки это особенный мир, неловко в него врываться. Хотя никто бы и слова не сказал, конечно. Но мне не хотелось. Я только наблюдал за всем этим, сколько в Париже жил. Три месяца. И вот садился каждое утро к контуару такой пожилой господин, брал кофе и рюмку перно. И был он, знаешь, так как-то… случайно одет.

— Плохо одет? — не поняла Мадина.

— Нет, не плохо. И не бедно. Но именно что случайно. Чувствовалось, что когда-то ему интересно было покупать хорошие вещи — пиджаки разные, пуловеры, шарфы. Я туда каждое утро ходил, в то кафе, и каждое утро он, конечно, был одет заново, как у приличных людей положено. Но ничего в его одежде не сочеталось. Можно было представить, как он вынимает из шкафа что под руку попадается, не подбирая. Может, жена у него умерла, и все ему стало безразлично. А может, просто так все стало безразлично, без причины. Возраст такой подошел, и все. Если это так, то даже не по себе становится.

— Почему? — спросила Мадина.

— Потому что, значит, все мы на это обречены? На это вот равнодушие к жизни. Просто от возраста. Получается, так?

Мадина слушала его, смотрела, как меняются его глаза в каждую следующую минуту рассказа, как блеск интереса сменяется в них налетом грусти…

— Что-то ты какая-то странная, — вдруг сказал Альгердас. — У тебя ничего не случилось?

Мадина и не ожидала, что он так чуток к ее состояниям! Он был необычный, но все-таки мужчина, а мужчинам, она знала, не присуща особая чуткость к таким вещам. Уж на что был заботлив ее папа, но даже он, и даже за сорок лет своей семейной жизни, не научился угадывать, когда у мамы бывали неприятности по работе, и если что-то казалось ему в ее облике настораживающим, то он спрашивал только, не болит ли у нее живот.

А Альгердас сразу заметил необычность Мадининого состояния. Она действительно чувствовала себя странно — как-то летяще.

— А что у меня могло случиться? — с интересом спросила она, подумав: «Ну, что ты можешь предположить?»

— Мало ли, — пожал плечами Альгердас. — Какая-нибудь дурная начальница каких-нибудь глупостей могла тебе наговорить. Плюнь, Динка, не обращай внимания на климактерических теток!

Он сказал это так смешно и так смешно сморщил нос, что Мадина расхохоталась. Она весь день сегодня смеялась как ненормальная.

— Думаешь, все начальницы обязательно преклонного возраста? — спросила она, отсмеявшись.

— А какого же еще? Я, конечно, в ваших этих библиотечных делах не специалист, но что-то мне сдается, это не та сфера, в которой возможна стремительная карьера. Вряд ли у вас начальниками назначают за молодую креативность.

— Вообще-то да, — согласилась Мадина. — Но знаешь…

В другой раз она, может, поддержала бы разговор, который касался такого большого куска ее прежней жизни, но сейчас все это было ей совсем неважно.

— Я и говорю, плюнь, — повторил Альгердас.

— Алька, знаешь, я хотела тебе сказать… — Мадина вдохнула поглубже. — Мне кажется, я беременна.

Она не вглядывалась в него специально, не отслеживала реакцию. Она просто смотрела на его лицо, потому что куда же еще она могла сейчас смотреть?

И она увидела, как меняется его лицо. Темные тонкие брови рванулись вверх и сразу же застыли, как будто художника, который их так замысловато и прекрасно прорисовывал, вдруг разбил паралич. И от этого лицо тоже застыло — все застыло, от высокого чистого лба до по-мужски твердых, но волшебно, заманчиво изогнутых губ.

— Как?.. — сказал он. — Ты что?..

— Так. — Мадина почувствовала, что сердце у нее словно зависает в замкнутом, безвоздушном пространстве. — Разве это так уж странно?

— Конечно! — воскликнул Альгердас.

Лицо у него наконец ожило, и Мадина смогла отдышаться. Она и представить не могла, чтобы у него могла быть такая мертвенная маска вместо лица, и это сильно ее испугало.

Но выражение, которым тут же сменилась эта мертвенность, испугало ее не меньше. Что это за выражение, она поняла сразу.

Это была досада. Он не то что не обрадовался ее словам — теперь Мадина казалась себе полной идиоткой от того, что могла предполагать, будто он обрадуется, — он даже не рассердился. Он только раздосадовался тем, что в его жизнь вмешивается что-то неожиданное, непонятное и… ненужное. Это слово — «ненужное» — проступило у него на лице яснее, чем «мене, текел, фарес» на пиру у Валтасара.

Она смотрела в его любимое незнакомое лицо и не понимала, как будет жить дальше.

Глава 11

«Что ж, значит, теперь жизнь пойдет иначе. И что в этом удивительного? Так ведь уже было. Так оно и было, когда мы познакомились. То есть и не познакомились, просто друг на друга посмотрели, и сразу… Вот чему надо было удивляться! Что мы друг на друга посмотрели — и жизнь сразу дала такой вираж. А теперь… Теперь удивляться нечему».

Мадина шла по Большой Калужской к дому. То есть не к дому — квартиру, в которой она еще жила, считать домом было уже неправильно и не нужно, — а просто… Ну, под кров, что ли. Не бродить же ей было по улицам с утра до ночи. Хотя беременным это, наверное, полезно, потому она, собственно, и вышла гулять.

Нет, конечно, не только потому.

Она не знала, что ей делать. То есть в общем смысле она это знала: она собиралась родить ребенка, она поняла это тогда же, когда поняла, что беременна, и это ее понимание не изменилось. Но что ей следовало делать теперь, немедленно, вот чего Мадина не знала совершенно.

Наверное, ей следовало собрать вещи и уехать. Это было бы не только правильным, но даже единственно возможным с ее стороны поступком. После всего, что наговорил ей Альгердас, представить их дальнейшую общую жизнь было невозможно.

— Я к этому не готов. — Это были его первые внятные слова после того, как она сообщила свою новость. — И я этого не хочу.

Брови его сдвинулись, глаза прищурились, лоб прорезала резкая морщинка.

Мадина молчала. Не дождавшись от нее хоть какого-нибудь ответа, он сказал:

— Я мог бы схитрить, сказать, что всю жизнь об этом мечтал, вот только давай немного подождем, а уж потом… Но зачем, Динка? Зачем я буду тебя обманывать? Это… стыдно как-то. Я тебе прямо говорю: ребенка я не хочу. И чего тут стоило бы ждать, мне непонятно. Я про детей вообще не думал никогда, я их и не понимаю, и не замечаю даже. И умиления, когда случайно вижу, они у меня не вызывают. Я с ними как будто на разных планетах живу, понимаешь?

— Понимаю, — с трудом произнесла Мадина.

Она не могла даже кивнуть, как будто ей кол в шею вогнали, и лицо у нее, наверное, теперь у самой было как маска.

— И как это тебе вдруг в голову пришло? — Альгердас раздосадованно покрутил головой. — Я был уверен, что ты предохраняешься! Иначе сам бы…

— Мне не приходило это в голову.

— Ты хоть меня бы спросила! Кем ты меня, получается, все это время считала? Дураком, которого легко вокруг пальца обвести? Или подонком, которому вообще на все это плевать?

— А тебе не плевать?

Мадина почувствовала, как лицо ее кривится от того, что усмешка с трудом пробивается сквозь онемевшие губы.

— Представь себе! Я тебя люблю, и мне не плевать, что с тобой происходит! Но и на себя мне тоже не плевать. Я не готов к тому, чтобы иметь ребенка. И когда буду готов, и буду ли когда-нибудь готов вообще, не знаю. Зачем ты ставишь меня в такое положение, когда я должен сам с собой лбами сталкиваться?

— Странно… — проговорила Мадина.

— Что странного? Что я не хочу детей?

— Что ты делаешь эти фильмы… Мультфильмы. Они ведь детские вообще-то. Для детей.

— Вот только давай не будем переводить стрелки на творчество, — поморщился он. — Для детей анимация или не для детей, это спорный вопрос. Не о том сейчас речь!

— Я понимаю. — Мадина наконец смогла кивнуть. Она почувствовала, что оцепенение понемногу сходит с нее. — Речь о том, что ты не хочешь, чтобы я родила.

— Да. Не хочу. И не понимаю, почему я должен этого хотеть.

Она молчала. И Альгердас замолчал тоже. Да и что еще он должен был сказать? Все уже было сказано. И сказано определенно.

Непонятно было только, почему она не ушла в тот же день. Надеялась, что он переменит свое мнение? Нисколько она на это не надеялась. Что они как-нибудь помирятся и все само собой уладится? Тем более нет. Они не ссорились — то, что между ними произошло, невозможно было считать ссорой.

Ее просто охватило безразличие. Она словно бы видела себя со стороны, и видела так, как будто смотрела замедленное кино. Существует на экране какая-то женщина, производит какие-то машинальные действия, все это длится и длится без цели…

Собственно, длилось все это только один день. Один! А вовсе не целую вечность, как Мадине казалось. Но уже и того, как они с Альгердасом провели прошедшую ночь, было для нее слишком много. Хотя ничего особенного не происходило — они просто лежали на разных половинах кровати. Кровать была широкая, и им даже ноги поджимать не приходилось, они и так друг к другу не прикасались.

А утром она ушла гулять и вот теперь, к вечеру только, возвращалась домой.

Альгердаса дома не было. Самое время было собрать вещи. Но Мадина не находила в себе сил даже для того, чтобы раздвинуть дверцы шкафа и достать свою дорожную сумку.

Она забралась с ногами в кресло, подтянула колени к подбородку. В этой позе, с виду такой уютной, такой домашней, ей было так неудобно, словно ее в тиски зажали. Но и менять положение ей не хотелось. Так она и просидела до тех пор, пока не стукнула входная дверь.

— Ты дома? — Не сняв куртку, Альгердас заглянул в комнату. — Давно?

— Не знаю.

— Перестань. — Он поморщился. — Ну зачем эти скорбные красивости?

Мадина в самом деле не знала, давно ли она дома, и, отвечая так, никакой нарочитой красивости не предполагала. Но, наверное, ее ответ в самом деле прозвучал именно так. Альгердас был чуток ко всякой фальши, да и сама она тоже.

— Лучше мне уехать, — сказал он.

— Не нужно тебе никуда уезжать, — пожала плечами Мадина. — Я…

— Почему не нужно? Я же все равно хотел в Китай. И вот так совпало.

— Да. Так совпало.

Горечь, наверное, тоже относилась к разряду скорбных красивостей. Но Мадина не могла ее сдержать.

— Я в агентстве был. Визу обещают быстро сделать. Послушай, Дин. — Он присел на корточки перед креслом. Мадина видела его светлые глаза прямо перед собою. В глазах было сочувствие. Но больше в них не было ничего. — Я скоро уеду. А до отъезда у мамы поживу.

— Это не нужно, — повторила она.

— Это нужно. Я не хочу, чтобы ты дергалась туда-сюда. Вот как раз тебе необязательно уезжать. То есть… То есть нам необязательно расставаться, — твердо произнес он.

— Но ребенка ты не хочешь.

— Ребенка я не хочу.

Головоломка была не из трудных. Даже проще, чем знаменитая, про волка, козу и капусту в лодке.

— Я сброшу кое-что в ноутбук, — сказал Альгердас.

Пока что-то копировалось из одного компьютера в другой, он снял с вешалок в шкафу несколько рубашек, взял с полки несколько свитеров, джинсы. Собрал белье в небольшой пакет. Сложил все это в чемодан на колесиках и выкатил чемодан в прихожую, а сам ушел в ванную — слышно было, как выдвигается ящик под раковиной и хлопает дверца навесного зеркального шкафчика, в котором Альгердас держал бритвенные принадлежности.

Ясно было, что перед Китаем он не собирается заходить за вещами еще раз. Наверное, действительно не хочет, чтобы Мадина дергалась туда-сюда.

Он был легкий человек. Новый человек.

«Как у Чернышевского. Да — нет», — подумала Мадина все с той же горечью.

Глупо было думать сейчас вот так, какими-то замшелыми книжными образами, но такой способ мышления въелся в нее слишком глубоко, и она ничего не могла с этим поделать. Да, собственно, это было сейчас и неважно.

Она по-прежнему сидела с ногами в кресле, когда Альгердас снова зашел в комнату.

— Все, — сказал он. — Я готов.

Он подошел к столу, разъединил компьютеры, спрятал ноутбук в сумку, накинул ремень этой сумки себе на плечо… Что-то фантасмагорическое, невозможное было в последовательном спокойствии его сборов.

Потом Альгердас подошел к креслу.

— Все, — повторил он.

И, не наклоняясь, обнял Мадину одним движением, кратким и сильным. Она успела почувствовать, что сердце у него бьется порывисто и прерывисто. И тут же он отпустил ее и не оглядываясь вышел из комнаты.

Хлопнула входная дверь. Мадина осталась одна.

Глава 12

Если и верно было пошлое утверждение, что у природы нет плохой погоды, то, во всяком случае, оно не имело отношения к Бегичеву. Здесь не только бывала плохая погода, но и целые времена года выглядели мрачно и уныло.

Именно такой, мрачной и унылой, всегда казалась Мадине ранняя весна. Вот это вот время в конце марта, когда, если не случалось каких-нибудь особенных природных неурядиц, начинал наконец таять снег. Окрестности сразу принимали вид совершенной безжизненности. Казалось, что новая трава никогда не пробьется сквозь покрытую серой коркой грязь, что земля обречена навечно оставаться под травой старой и жухлой.

Потом все менялось, конечно, все зеленело и расцветало. Но Мадина каждый раз глупо опасалась, что это раньше все менялось, а теперь вот возьмет и не изменится.

Нынешним мартом настроение у нее было особенно подавленное. И, главное, оно было какое-то… долго подавленное. Она жила в Бегичеве уже почти три месяца, а настроение ее не менялось нисколько.

Родители хлопотали вокруг нее так, словно она была тяжело больна и не могла сама себя обслуживать. Но в то же время они были безмерно счастливы из-за ее беременности, и это их состояние совсем не соотносилось с заботами о тяжелобольной. От такого несоответствия, от их суетливого, хлопотливого счастья можно было сойти с ума. Иногда Мадине казалось, что это вот-вот с нею и произойдет.

Жизнь, которую она теперь вела, можно было назвать только растительной.

Мама умолила ее не устраиваться на работу, вернее, погодить с этим до лета.

— Доченька, милая, — совсем по-бабьи, как никогда прежде, причитала она, — ну как ты будешь сейчас в свою библиотеку ходить? Ведь это не близкий свет, а холод, а скользота! А возвращаешься ты вечно на ночь глядя! Разве можно? Ты теперь должна в первую очередь о ребенке думать. А устроиться успеешь. Потом, летом. В августе. Оформишься — и сразу в декрет. Клавдия Павловна пойдет тебе навстречу, я уверена.

Ребенок должен был родиться в конце сентября. Это был новогодний ребенок. От той ночи, когда Альгердас пил крюшон из кувшина и ловил мышь в ладонь.

Но об этом Мадина старалась сейчас не думать.

И получалось, что думать ей в общем-то не о чем. Все остальное в ее нынешней жизни не относилось к области мысли. Она ела, спала, гуляла по саду, в положенное время посещала врачей — и все. Если и возникали какие-либо неурядицы, то настолько мелкие, что их можно было считать вовсе не существующими.

Только один раз такая вот внешняя, житейская неурядица зацепила ее сознание — когда оказалось, что она забыла в Москве свой паспорт.

Это выяснилось в женской консультации, куда мама привела ее, чтобы она встала на учет по беременности. Впрочем, когда Мадина не обнаружила паспорта у себя в сумке и вспомнила, что вообще не привезла его с собой в Бегичево, то в ту же секунду оказалось, что в этом нет ничего страшного. Врач Ирина Ивановна была не только доброй знакомой, но даже и соседкой, жила через два дома от Веневцовых. К тому же выяснилось, что и номер Мадининого паспорта у мамы зачем-то записан и его нетрудно переписать во все необходимые графы и строчки, было бы желание. А желание такое у врача, конечно, было, свои ведь люди.

— Вот видишь, Мадиночка, — сказала Ирина Ивановна. — Все проблемы решаемы. Главное — здоровье. Что-то мне твой гемоглобин не нравится. Вы ей, Ольга Тимофеевна, гранаты давайте, — распорядилась она. — И на воздух почаще выводите.

В другой раз Мадина улыбнулась бы, услышав, что про нее говорят таким образом. Будто про комнатную собачку! Но сейчас ей было все равно. Она не сопротивлялась ни гранатам, которые папа стал закупать для нее просто в оптовых количествах, ни свежему воздуху, ни ягодам, которые размораживались для нее ежедневно…

— Внук! — говорила мама со счастливым придыханием. — Боже мой, ведь мы уже отчаялись дождаться!

— Или внучка, — тут же уточнял папа.

— Ну, это вообще не имеет значения. Лишь бы здоровенький родился.

Они не говорили ничего особенного, только то, что говорят все хорошие люди перед рождением первого внука. Они не приставали к Мадине с расспросами о том, как же все-таки складываются ее отношения с Альгердасом, и он ли отец будущего ребенка, и появится ли он когда-нибудь на ее горизонте. В общем, они вели себя тактично, безупречно, идеально. И Мадина ни за что не сумела бы объяснить, почему так тягостны ей и родительские заботы, и вся ее нынешняя жизнь.

Она по-прежнему была уверена, что все сделала правильно. Ответить на его «не хочу ребенка» согласием — это было для нее непредставимо. Но несмотря на сознание своей правоты, тоска впилась в ее сердце так сильно, что ей стало невыносимо жить. Да, именно тоска впилась; Мадина просто физически понимала теперь точность этих истертых слов.

Она была уверена, что ее решение родить было правильным, но вместе с тем само существование ребенка казалось ей каким-то нереальным. Может, потому, что он еще не шевелился в ней и не обнаруживал себя ничем, кроме тошноты, да и то не слишком сильной.

— На четвертом месяце уже может зашевелиться, — говорила мама. — Я отлично помню, как ты зашевелилась. Я открытый урок давала по «Евгению Онегину». И когда детям вслух читала: «Он верил, что душа родная соединиться с ним должна», тогда и почувствовала. Ты тоненько так, нежно в животе у меня вздрогнула, как будто всплеснулась, и опять затихла. Дальше, наверное, захотела стихи слушать, — улыбалась она. — Ты с самого начала была книжная девочка.

Оттого, что никакой отдельной от себя жизни Мадина в себе не чувствовала, не было у нее и ощущения, что она чего-то ожидает. Была просто ровная, мерная, однообразная жизнь, и единственное, что она про свою жизнь понимала, — это то, что ее жизнь лишена смысла.

«Но ведь не казалось же мне раньше так? — с недоумением думала она иногда. — Я же всегда так жила — мерно, ровно. И событий особенных в моей жизни не было. Да что там особенных, вообще никаких событий не было! Но ведь я этого даже не замечала. Почему же теперь всё… вот так?»

Но что толку было задавать себе вопросы, на которые не существовало ответов? Точнее, ответ существовал, и это был один-единственный ответ, но его она от себя гнала.

Мадина никогда не просыпалась в предутренний час. Она лишь понаслышке знала, что это время считается тревожным, опасным, трепетным. Сон у нее всегда был крепкий, в экстренных службах она не работала, и никаких причин для неурочного пробуждения у нее не бывало.

И поэтому когда она впервые в жизни проснулась в половине четвертого утра, то даже не сразу поняла, который час. В окне за незадернутыми шторами стояла тьма. Но такая же тьма могла быть в марте и в семь часов утра, и даже в восемь. К тому же и погода всю неделю была пасмурная.

Присмотревшись, Мадина все-таки разобрала, что стрелки на светлом циферблате настенных часов показывают непривычно раннее время. И, наверное, именно с этим была связана тревога, которая почему-то нарастала в ней. К тому же у нее кружилась голова, хотя она просто лежала в кровати. Чтобы унять головокружение, Мадина села, опустив ноги на пол.

И тут же почувствовала, как всю ее, от шеи до ступней, пронзила резкая, как удар молнии, боль! Она вскрикнула, схватилась за живот — почему за живот? — но прежде чем успела это понять, боль именно в нем и сгустилась. И уже в следующую секунду постель под нею стала горячей, мокрой, отвратительной!

— Мама! — даже не позвала, а просто жалобно вскрикнула Мадина. — Ой, мама!

И упала на бок, скрючившись, наизнанку выкручиваясь от невыносимой боли.

Мама вбежала в комнату так быстро, как будто вообще не спала. Папа тоже появился в дверях. В предрассветный час лица у людей вообще, наверное, не бывают спокойными — редко просыпаются люди в этот час без тревожной причины. Но у мамы на лице была даже не тревога, а самый настоящий ужас.

— Что?! — Она бросилась к кровати. — Мадиночка, что с тобой?!

Что с ней, Мадина объяснить не успела, да она и сама этого не понимала. Боль заполнила ее всю, и сознание, вспыхнув коротко и сильно, как перегорающая лампочка, от этой боли погасло.

Мадина не поняла, когда эта лампочка снова загорелась, точнее, тускло засветилась. Она видела ее над собою, лампочка была большая, даже не большая, а какая-то широкая, она становилась все ярче, но края ее оставались размытыми. Мадина смотрела, как радужно переливается свет по этим краям. Потом она попыталась приподнять голову, чтобы узнать, где находится.

— Лежи, лежи, — раздался незнакомый женский голос. — Сейчас в палату тебя повезем.

Тут сознание ее наконец стало отчетливее, и она поняла, что находится в операционной. Она не по опыту это поняла, потому что в операционной никогда не бывала. Но из множества прочитанных книг она знала, как должна выглядеть бестеневая лампа и прочие подобные атрибуты. И даже какое состояние бывает у человека, который приходит в себя после наркоза, она из книг знала тоже.

Именно такое состояние у нее сейчас и было.

Две медсестры помогли ей перебраться с операционного стола — точнее, это был не стол, а длинное гинекологическое кресло — на каталку. Третья медсестра вывезла каталку в коридор и покатила перед собою.

В коридоре стояла мама. Она бросилась навстречу и пошла рядом с каталкой.

— Деточка, как же ты нас напугала! — всхлипывала она на ходу. — Слава богу, что обошлось! А если бы… Страшно подумать!

— Что обошлось? — спросила Мадина.

— Что ты живая, — как-то чересчур поспешно, слишком торопливо ответила мама. — Случись на улице, неизвестно, как бы обернулось.

— Что бы я стала делать ночью на улице? — поморщилась Мадина. — Мама, что… с ребенком?

— Ну что же? — отводя глаза, пробормотала мама. — Ничего, Мадиночка, ничего. Могло быть хуже. Если бы с тобой что-нибудь… Слава богу, что хотя бы так.

Мадина почувствовала, что горло у нее перехватывают спазмы, а на глазах выступают слезы.

— Но почему? — сквозь эти спазмы, сквозь слезы проговорила она. — Почему… так?.. Что я не так делала?

— Доченька, ты что! — воскликнула мама. — Все ты так делала, даже не думай! И береглась, и питание. Видно…

Мама замолчала, словно поперхнулась словами. Но Мадина и без слов догадалась, что она хотела сказать: видно, не судьба.

— Не переживайте, — сочувственно произнесла медсестра. — Женские дела все такие — не разберешь. Я сколько лет уже в гинекологии работаю, а не перестаю удивляться. У другой, смотришь, и болезней без счета, и предлежание неправильное, а ребеночек рождается на загляденье. А другая и молодая, и здоровая, а сплошные выкидыши. Тут уж что кому на роду написано.

От такого утешения Мадине захотелось в голос закричать. Но она не закричала, конечно. Слезы лились у нее из глаз, скатывались по вискам.

— Выздоровеешь, окрепнешь, и все у тебя наладится, — приговаривала мама, помогая медсестре вкатить каталку в дверь палаты. — Что ни делается, все к лучшему.

Может, это и не банальность была, а простая истина; этого Мадина не понимала. Она понимала только, что и банальностей, и даже простых истин для жизни ей уже недостаточно.

Часть II

Глава 1

Она никогда не поехала бы в Москву.

Ей становилось тошно при одной мысли об этом городе. Хотя город был, конечно, ни в чем не виноват. Он был даже красив в мае — весь светился первой зеленью и выглядел невероятно молодым.

Но Мадина приехала не для того, чтобы любоваться его красотами. Дело было только в том, что она забыла в квартире Альгердаса паспорт. И как ни хотелось ей этого избежать, но приезд в Москву, в его квартиру, был неизбежен.

Она надеялась только, что квартира сейчас пуста. Она даже была в этом почти уверена, ведь он собирался в Китай, и надолго. Может, правда, никуда он и не поехал: планы у таких легких на подъем людей меняются так же быстро, как настроение. Правда, Альгердас не страдал от перепадов настроения, характер у него был твердый…

Мадина тряхнула головой, прогоняя ненужные мысли.

Надеялась-то она надеялась, а все же, подходя к дому возле Нескучного сада, чувствовала себя тревожно. Что, если он все-таки не уехал? Она не представляла, какой может быть встреча с ним, она не могла об этом даже думать.

Позвонить ему заранее и узнать, где он, было невозможно. И не только потому, что она, как выяснилось, не знала его номера: он был записан в ее телефоне, который, уезжая из Москвы, Мадина забыла в Альгердасовой квартире вместе с паспортом и ключами от бегичевского дома. Но и просто невозможно было ему позвонить, даже если бы она и помнила его номер.

Ключи от его квартиры у нее были: она не знала, уезжая, куда их девать. Бросить в почтовый ящик? Отнести его маме? Все это было либо глупо, либо немыслимо.

Что Альгердаса нет, Мадина поняла сразу же, как только вошла в квартиру. Здесь стояла та душная тишина, которая устанавливается только в доме, в котором давно никто не жил.

Войдя в комнату, она поняла, что Альгердас вряд ли и заходил сюда после ее отъезда. Во всяком случае, все здесь выглядело так, как в тот день, когда она сидела с ногами в кресле, а он собирал вещи, а потом коротко обнял ее, сказал: «Все» — и вышел.

Мадина снова тряхнула головой. Кажется, этот дурацкий лошадиный жест становился уже у нее привычкой.

Паспорт нашелся сразу — лежал в ящике шкафа. Там же лежали бегичевские ключи. Мадинин телефон, давно разряженный, обнаружился на подоконнике. Непонятно, зачем она его туда положила, но потому, конечно, и забыла его, уезжая.

В ящике, где лежал паспорт, Мадина обнаружила и деньги, довольно толстую пачку. Альгердас всегда клал в этот ящик деньги. Наверное, это был аванс, который он получил за тот самый заказ, что они отмечали фуа-гра и «Вдовой Клико». Странно, что он их не забрал, уезжая в Китай. Ну да это было теперь неважно.

Мадина взяла из ящика паспорт и ключи, с подоконника телефон и вышла из комнаты, не обведя ее даже взглядом. На вокзал ей следовало поспешить, потому что хотя поезда из Москвы в Петербург шли через Бегичево во множестве, но не все они там останавливались, и был риск заночевать на Ленинградском вокзале.

Но, уже выйдя из подъезда, она все-таки заколебалась. Ей не хотелось оставлять у себя ключи от этой квартиры. Вряд ли Альгердас придал бы этому хоть какое-то значение, но… Ей не хотелось, чтобы он знал, что у нее есть ключи от его квартиры, не хотелось, и все!

Значит, надо было у кого-то эти ключи оставить. Но не у соседей же — никого из них Мадина не знала. Может, они пьяницы или даже воры. А у кого тогда?

Через минуту таких размышлений она поняла, что единственный человек, которому она может отдать ключи, это Никита. Во всяком случае, он был единственным из знакомых Альгердаса, телефон которого был ей известен. Однажды Альгердас попросил ее позвонить Никите, чтобы предупредить, что они немного опоздают на встречу в кафе, потому что он должен закончить срочную работу. За этой работой он и сидел у компьютера, и не хотел от нее отвлекаться, потому что она требовала сосредоточенности. И попросил Мадину позвонить. Вообще-то у нее была плохая память на цифры, даже просто отвратительная, но у Никиты оказался эффектный номер, состоящий из сплошных семерок, и Мадина его запомнила.

В тот вечер Альгердас делал фазовку для своего фильма, а Мадина просто сидела у него за спиной и время от времени целовала его в затылок, а потом он обернулся и, притянув к себе ее голову таким сильным, таким любовным движением, поцеловал ее, и сердце у нее замерло от счастья… А потом они еще долго разговаривали, и она рассказывала ему про сон Толстого, и это так его взволновало…

Думать об этом было не нужно. Но позвонить Никите было все же необходимо.

Он не удивился ее звонку, хотя они не виделись несколько месяцев, да и вообще виделись всего несколько раз. Но это было понятно: Никита был деловой человек, и, наверное, ему проще было вообще не удивляться любому прорезавшемуся в его жизни постороннему, чем тратить время и силы на удивление.

Точно так же он не стал расспрашивать, почему Мадина хочет отдать ему ключи, что это вообще за ключи, — просто сказал, что она может подъезжать к его офису прямо сейчас, и лучше всего вот именно сейчас, потому что после обеда он будет занят. Она предложила оставить для него ключи внизу, у вахтера, охранника или у кого он скажет, но он повторил:

— Подъезжай, подъезжай. Через полчаса я сам тебя внизу буду ждать.

Офис Никиты находился на Тверской; он точно угадал время, которое понадобилось Мадине на дорогу. И в вестибюль она вошла в ту самую минуту, когда Никита выходил из лифта.

— Привет, — сказал он таким тоном, как будто они виделись пару дней назад или даже вчера. — Рад тебя видеть.

И выглядел он точно таким же, каким она увидела его впервые, — подтянутым, моложавым, улыбающимся. Разве что одет он был не в джинсы, а в деловой костюм.

Мадина не могла сказать, что рада его видеть. Даже наоборот, когда она увидела его, в сердце у нее как будто острый осколок повернулся.

Но не объяснять же было такие глупости постороннему в общем-то человеку.

— Здравствуй, Никита, — сказала она. — Я тоже рада. Вот ключи. Передай, пожалуйста, Альгердасу, когда его увидишь.

— Передам, — кивнул он, кладя ключи в карман. — Надеюсь, когда он вернется из Китая, я его увижу.

Значит, Альгердас поехал в Китай. Что ж, он последовал своему желанию. И мелкие житейские неурядицы, конечно, не могли этому помешать.

— Ты прекрасно выглядишь, Мадо, — сказал Никита.

— Мадо? — удивленно повторила Мадина. — А, ну да!..

Именно так назвала ее Никитина юная подружка.

Мадине совсем не казалось, что она хорошо выглядит. Даже наоборот, она была уверена, что выглядит плохо. Когда она смотрела в зеркало, то не могла не замечать, что похудела и от этого черты ее лица стали резче, жестче. А может, и не от этого.

Так что воспринимать всерьез дежурный комплимент, конечно, не стоило.

Никита словно подслушал ее мысли.

— А мне действительно приятно тебя видеть, — сказал он. — Может, пообедаем вместе?

— Зачем? — пожала плечами Мадина.

Никита расхохотался.

— Ты стала прагматична, Мадо, — сказал он. — Той милой провинциальной девочке, какой я тебя видел, в голову бы не пришло задать подобный вопрос.

— Мне тридцать лет, Никита, — сказала Мадина. — Как-то странно считать меня девочкой.

— Когда Альгердас таскал тебя за собой по кафешкам, ты была именно девочкой, — возразил он. — У тебя были огромные голубые глаза и легкие светлые локоны.

Он произнес это так, что Мадина не выдержала и улыбнулась.

— Я как будто не перекрасилась, — сказала она. — И цветные линзы не вставила.

— Но если бы теперь меня попросили описать твою внешность, я сказал бы, что ты платиновая блондинка с ледяными глазами. Согласись, есть разница.

Мадина вдруг поняла, что ей интересно его слушать. И еще она с удивлением поняла, что ей впервые за последнее время хоть что-то стало интересно.

— Пойдем, пойдем, — сказал Никита. — Здесь недалеко. Пообедаем, поболтаем. Ты ведь не торопишься?

— Да, в общем, нет… — проговорила Мадина.

Полчаса назад она как раз считала, что торопится к поезду. Но теперь эта причина не казалась ей основательной для того, чтобы отказаться от интересного общества и разговора.

Место обеда оказалось рестораном на Тверском бульваре. Прежде Мадина бывала только в кафе и недорогих клубах, поэтому и представление о Никите связывалось у нее именно с такими заведениями. И поэтому же, когда они подошли к двери, которую никак невозможно было считать дверью простенькой кафешки, Мадина даже приостановилась. Но тут же взглянула на Никиту и поняла, что прежние представления пора оставить.

Рядом с ней стоял мужчина, уверенный в себе. Об этой уверенности свидетельствовал весь его облик: и элегантный плащ из темно-синей ткани, явно дорогой, и шарф сдержанного, но запоминающегося тона, и, главное, взгляд. Взгляд его был спокоен, но в этом своем спокойствии оценивал все, что было вокруг, от пейзажа до собеседника, так резко и точно, что правота этой оценки не могла вызывать сомнения.

Такого человека даже трудно было себе представить в непринужденной обстановке простой кафешки.

Швейцар, одетый не в маскарадный кафтан а-ля рюс, а в безупречный костюм, открыл перед Мадиной тяжелую старинную дверь. Никита стоял рядом, ожидая, чтобы она вошла. И она вошла в полутемный, обдавший ее дорогим теплом вестибюль.

Перед ней открылась широкая лестница, покрытая темно-бордовым ковром. Ковер был прижат к лестнице латунными спицами, которые выглядели одновременно натертыми до блеска и потертыми от времени. Мадине показалось, что она вошла не в ресторан, расположенный на современной улице, где ровным гулом гудит нескончаемая череда машин, а в старинный особняк, принадлежащий очень знатному и очень богатому семейству из тех, что принято называть хорошей московской фамилией.

— Это особняк Разумовских, — опять словно бы угадав ее мысли, сказал Никита, пока гардеробщик снимал с Мадины плащ. — Потому и ресторан так же называется.

Мадина не успела прочитать вывеску над входом. Но название «Разумовский» значилось на многих предметах обстановки — и на гардеробной стойке, и даже на массивной латунной подставке для газет, которая стояла рядом с этой стойкой.

— Но я же, наверное, неподходяще одета… — растерянно пробормотала Мадина.

Конечно, она была одета совсем не так, как того требовала обстановка. Ей стало неловко даже за свой простой черный плащ, который гардеробщик, впрочем, принял так бережно, словно он был сшит из паутинного шелка. И платье на ней было до неприличия обыкновенное — тоже черное, прямое, с длинными узкими рукавами и овальным, без воротничка, неглубоким вырезом. Обычно Мадина прикалывала к этому платью серебряную брошку, чтобы хоть немного его украсить. Но она собиралась в дорогу в состоянии такого душевного раздрая, что даже и об этом незамысловатом украшении забыла.

— Подходяще, — сказал Никита. — Ты одета так, что одежда на тебе не видна.

— Как на Анне Карениной?

Мадина невольно улыбнулась тому, как легко и уместно он упомянул эту толстовскую фразу. Никита бросил на нее быстрый одобрительный взгляд.

— Именно так. И, главное, ты умеешь держаться. Похоже, это у тебя природное, потому что научиться этому тебе вроде бы негде было. А при таком умении можно смело надевать любую одежду.

Мадина почувствовала, что при этих словах ей становится легко и ее интерес к происходящему усиливается. И еще она почувствовала, это произошло с ней потому, что Никита словно бы передал ей часть своей уверенности.

Она благодарно улыбнулась и пошла рядом с ним к лестнице.

Если ресторанный вестибюль показался Мадине подавляюще респектабельным, то зал ее просто ошеломил.

Главным образом тем, что весь он утопал в живых и очень красивых цветах. Они не только стояли в вазах на столах и подоконниках — цветочными гирляндами были увиты мраморные статуи, украшавшие зал, и даже в воде фонтана, который тихо журчал среди этих статуй, плавали розы. Цветы были представлены здесь так щедро и вместе с тем так непринужденно, что уже через минуту начинало казаться, что такое их изобилие — самое простое и естественное дело.

— Зимой здесь, наверное, очень хорошо, — невольно вырвалось у Мадины.

— Безусловно, — кивнул Никита. — Зимой контраст с действительностью особенно очевиден. И особенно приятен.

Подошедший метрдотель улыбнулся, поздоровался и провел их к столику на двоих, который стоял возле зеркальной колонны. Едва они уселись, как к столику подошел такой же в меру улыбчивый официант и положил перед ними меню в переплетах из тисненой кожи.

Колонна, возле которой они разместились, была сделана не из цельного зеркала, а из необычно соединенных поверхностей, которые преломляли свет странным и даже фантастическим образом. Но фантастичность эта была не мрачная, не загадочная, а, наоборот, светлая и волнующая, как отблески от всех этих многочисленных зеркал, которые трепетали на потолке и на расписанных фресками стенах.

К собственному удивлению, Мадина сразу почувствовала себя легко в этом необыкновенном пространстве. Конечно, все здесь и было сделано таким образом, чтобы каждому, кто сюда попадает, становилось вот именно легко и приятно. Однако Мадина ведь никогда не то что не бывала в подобных ресторанах, но даже и не знала об их существовании. То есть теоретически она знала, конечно, что на свете бывают дорогие рестораны и что в Москве таковых немало. Но жизнь ее настолько не имела отношения ко всей этой роскоши, что, можно считать, протекала в параллельном мире.

И потому она удивилась, что, попав в совсем другой мир, почувствовала себя в нем легко.

— Ты что, всегда здесь обедаешь? — спросила Мадина.

Все-таки ощущение легкости сказалось на ней странным образом: она стала задавать дурацкие вопросы. Никита улыбнулся, но совсем не обидно.

— Да нет, — ответил он. — А почему ты так решила?

— Ну… Ты же не знал, что я позвоню. А позвал меня сюда так, как будто встретил знакомую на привычном маршруте.

— Но это же почти так и есть, — кивнул Никита. — И ты действительно моя знакомая, и маршрут довольно привычный.

— Но здесь же дорого… — глупо пробормотала Мадина. — В такие места просто знакомых не приглашают.

От этих ее слов он уже не улыбнулся, а рассмеялся.

— Расслабься, Мадо, — сказал Никита. — Времена, когда я относился к таким приглашениям прагматично, давно прошли. Я могу пообедать с любым приятным мне человеком, не высчитывая при этом, какую пользу извлеку из потраченных на еду денег. Ну, чтобы ты чувствовала себя спокойнее, — добавил он, открывая тисненую папку, — сообщаю, что у меня была назначена встреча с деловым партнером. Но он заболел, представь себе, корью. А я-то уже настроился на респектабельный обед в соответствующей обстановке, и заменять его гамбургером как-то не хотелось. И тут ты звонишь. Очень кстати!

От такого логичного объяснения Мадина в самом деле успокоилась.

— Как дела у Жени? — спросила она.

— У какой Жени? — удивился Никита. И тут же вспомнил: — А!.. Понятия не имею, — пожал плечами он.

— Извини… — пробормотала Мадина.

— Извиняться совершенно не за что. Мужчины моего возраста не задерживают при себе надолго таких девочек, как Женя. — По тому, как изменилось Мадинино лицо, Никита, наверное, понял, что ей не очень нравятся такие слова и, главное, такой взгляд на вещи. Он едва заметно улыбнулся и спокойно объяснил: — Не считай меня бездушным монстром, Мадо. Что такое Женя и чего ей надо от меня, вернее, даже не лично от меня, а вот именно от мужчины моего опасного среднего возраста и выше среднего положения, — это понятно с первого взгляда. Да и без взгляда даже понятно.

— Да?.. — неопределенно проговорила Мадина.

— Да. Этим девочкам нужна материальная поддержка и не только.

— А что еще?

Она снова почувствовала интерес к тому, что говорит Никита.

— Еще — образ жизни, приятный во всех отношениях. Если девочка неглупая, то она понимает под этим не только дорогостоящие подарки, хотя их она в любом случае считает обязательными. Но, повторяю, если она не совсем примитивна, то ожидает также и того образа жизни, который ей не может обеспечить мальчик-ровесник. То есть содержательного общения непосредственно с любовником и с интересной компанией его друзей, еще — каких-нибудь оригинальных путешествий, еще… Да мало ли чего еще! От него она как раз и ждет нестандартных идей. И в том случае, если получает ожидаемое, то может быть очень даже мила, потому что легко внушает себе, что будто бы влюбилась.

— Но, может, она действительно влюбилась.

Мадина вспомнила, как Женя радостно повисла у Никиты на шее — там, в кафе с городскими пейзажами на прозрачных стенах.

— Не может этого быть, Мадо, — все так же спокойно возразил Никита. — Она может внушать себе это только до тех пор, пока эта идея для нее необременительна. Но как только в общении со взрослым дядей возникают проблемы — а они возникают обязательно, за сорок с лишним лет, как ни крути, проблем каждый из нас в себе взрастил немало, — так вот, как только возникают проблемы, девочка моментально смекает, что сильно как-то увлеклась любовью. И начинает считать. Напивается раз в месяц? За колечко с бриллиантом потерплю. Раз в неделю? Пожалуй, этого даже за колечко будет многовато. Тащит в кровать каждую встречную девчонку? За это — хорошенькую машинку. А за что-нибудь похлеще — однокомнатную у метро. Ну, и так далее. Неинтересно все это, Мадо. Очень понятно, потому и неинтересно. Быстро они исчерпываются, такие девочки. Тут Жванецкий совершенно прав: сначала приятно, что она слушает тебя открыв рот, а потом хочется сказать — закрой рот, дура, я уже все сказал. Ну, хватит, — улыбнулся он. — Что за разговор мы затеяли перед обедом! Что ты будешь пить?

— Закажи сам, Никита, — сказала Мадина. — И пить, и есть. Я в этом ничего не понимаю.

— Ладно, — кивнул он. — Здесь отличная кухня. Этакая смесь французского с нижегородским, очень, между прочим, правильная. Именно она в хороших русских домах сто лет назад и была представлена. И все вставали из-за стола сытыми и при этом знать не знали, что такое изжога. Так что лангуста мы с тобой заказывать не будем, а возьмем хорошую стерлядку под каким-нибудь легким французским соусом. И когда ее принесут, то мы, может быть, покраснеем от радости и смущения. Помнишь, как граф Илья Андреевич стерлядь встречал?

— Да, — улыбнувшись, кивнула Мадина. — Когда обед в честь князя Багратиона устраивал?

— А ты еще удивляешься, что я тебя пригласил! — усмехнулся Никита. — Попробуй-ка найди в этом зале — да что там в зале, на всем Тверском бульваре! — хоть одного человека, который с ходу вспомнил бы, кто такой граф Илья Андреевич Ростов, что там за обед он устраивал, что за книжка такая «Война и мир» и даже кто ее написал.

— Ну уж! — возразила Мадина. — Кто «Войну и мир» написал, это все помнят.

— Может, и помнят. Чтобы кроссворды разгадывать. Но уже для того даже, чтобы девчонкам голову дурить своим великим интеллектом, такие книжки не нужны. А для чего они нужны, мало кто имеет представление.

От белого вина, которое официант принес немедленно, голова у Мадины приятно закружилась, и она почувствовала, что на скулах у нее вспыхнули яркие пятна. Никита был более стоек к спиртному, да еще к такому легкому: выпив полбокала, он нисколько не изменился в лице.

— Ну, Мадо, — сказал он, откидываясь на резную спинку кресла, — скажи-ка, пожалуйста, почему вы с Гердом расстались.

— Никита, я не хочу об этом говорить, — ответила она.

Но, наверное, тон у нее был не слишком уверенный, потому что Никита не обратил на ее слова ни малейшего внимания.

— А ты через не хочу, — сказал он. — Ты мне и раньше нравилась своей очевидной человечностью, а сегодня ты меня просто восхитила. Да и Герд всегда вызывал у меня приязнь. Так что мне небезразлично, что у вас случилось. Разлюбили друг друга, что ли?

— Разлюбили?.. — медленно произнесла Мадина. — Я не знаю… Про него не знаю, — уточнила она.

— А про себя?

— Мне казалось, мы очень близки. Я понимаю, это звучит наивно, но ты не смейся. Мне казалось, мы с ним дышим одним дыханием. Мы с ним как будто под куполом каким-то жили и были одно целое. То есть это я неправильно сказала, что мне так казалось. Не казалось, а так оно и было, я чувствовала.

Она замолчала. Ей было трудно говорить.

— И что же потом случилось?

Никита спросил об этом совершенно спокойно, и сочувствия в его голосе не прозвучало. Но это его спокойствие не оскорбляло, а как-то отрезвляло. Мадина посмотрела на него с благодарностью.

— Ничего, — ответила она. — Я забеременела, и он сказал, что ребенка не хочет и никогда не захочет.

— Так ты беременна? — с живым интересом спросил Никита.

— Нет. Выкидыш.

— Жаль, — сказал он. И уточнил: — Тебя жаль. Тебе это, конечно, показалось вселенской катастрофой.

— Никита! — укоризненно сказала Мадина. — Ну зачем ты так?

— Затем, что тебе имеет смысл взглянуть на все это под другим углом зрения. Ты собиралась родить ребенка, несмотря ни на что? И растить его одна?

— Да, — кивнула Мадина.

— Ну так ведь ты в любую минуту можешь это сделать! От любого подходящего мужчины, с которым познакомишься на курорте и с которым без сожаления распрощаешься уже по дороге в аэропорт. В конце концов, просто от донора спермы. Ну что ты так смутилась? Сама сказала, что тебе тридцать лет и ты не девочка, — усмехнулся Никита.

— Нет, ничего… — смущенно пробормотала Мадина. — Но все-таки мне кажется, это не все равно, от кого.

— Пока ты своего возлюбленного живо помнишь, согласен, тебе будет нравиться, что младенец похож на него, и напоминает тебе о ваших счастливых днях, и все прочее в том же духе. Но как только ты его забудешь, а ты его забудешь, — остановил он попытавшуюся возразить Мадину, — чуть раньше или чуть позже, неважно, — так вот, когда забудешь, тебе станет совершенно все равно, на кого похож твой ребенок. Это будет просто твой ребенок, и ты просто будешь его любить, без возвышенных отвлеченностей. Поверь мне, это так. Поэтому успокойся и подумай о другом.

— О чем? — спросила Мадина.

Ни один разговор в ее жизни не вызывал у нее такого жгучего интереса! Только с Альгердасом… Но с ним не интерес был, а совсем другое.

А в разговоре с Никитой она чувствовала именно интерес, и очень сильный, очень какой-то насущный интерес.

— О своей дальнейшей жизни.

— А что о ней думать? — пожала плечами Мадина. — И почему о дальнейшей? Моя жизнь уже есть. Идет себе как идет.

— Мадо! — Никита поставил бокал на стол так сердито, что из него выплеснулось вино и мгновенно впиталось в вышитую белой гладью скатерть. — Тебе нельзя быть такой дурой!

— Почему? — улыбнулась Мадина. — Почему именно мне нельзя быть дурой?

— Потому что ты ею не родилась. И не для того ты прочитала кучу книжек, чтобы в жизни утешаться пошляцкой философией.

— Но чем же мне утешаться в жизни, Никита? — тихо проговорила она. — Я не знаю…

— Да ничем! — так же сердито ответил он. — Рановато утешаться, дорогая. Тебе еще и пожить можно, и очень ярко пожить.

— Я в самом деле не понимаю, как бы это могло вдруг произойти, — сказала Мадина. — Я же не кокетничаю, Никита. Действительно, живу себе и живу, и не представляю, что в моей жизни могло бы измениться.

— Сначала все должно измениться в твоей голове. Это непреложный закон, Мадо. Все изменения нашей жизни начинаются у нас в голове. Происходит такой легкий щелчок — и мы начинаем видеть события совершенно по-другому, чем раньше. Иногда этот щелчок происходит сам собой, чаще — в результате нашего личного усилия, иногда весьма существенного усилия, но алгоритм именно такой: щелчок — новый взгляд — изменение жизни. Это я тебе как человек с математическим образованием говорю, — добавил он.

— Ты математик? — с интересом спросила Мадина.

Все теперь вызывало у нее интерес! Никогда прежде подробности жизни, ее детали не привлекали к себе такого пристального ее внимания. Ей было интересно, какое образование получил Никита, и какие цветы стоят в низкой вазе на столе — похожи на колокольчики, но нежно-лимонного цвета, как необыкновенно! — и что за мелодии наигрывает музыкант, незаметно усевшийся за белый рояль, который стоит в глубине зала между колоннами…

Мадина вдруг вспомнила, когда у нее впервые появился интерес к таким вот подробностям жизни. Когда она разглядывала в магазинчике на Тверской необыкновенные куски разноцветного мыла, и непонятную воздушную стружку, и пахнущие нежно и остро бальзамы, вот когда! Но сразу после этого она встретила Альгердаса, и подробности внешнего мира потеряли для нее всякое значение, и она забыла тот волшебный магазинчик, а теперь вот вспомнила.

— Я даже кандидат математических наук, — ответил Никита. — Правда, по специальности никогда не работал. Но, скажу тебе, дисциплинированный и вместе с тем свободный ум, а именно таким делает ум математика, очень мне в жизни пригодился. Вот что, Мадо, — сказал он, — давай-ка мы с тобой завтра встретимся.

— Опять за обедом? — улыбнулась Мадина. — Спасибо, Никита. Но это не нужно.

— Не за обедом. Ты придешь завтра утром ко мне в офис, и мы решим, что ты будешь делать.

— Где делать? — не поняла Мадина.

— У меня в офисе.

— Никита! — воскликнула она. — Вот это уж точно ни к чему. Эта благотворительность с твоей стороны. Ну что я могу делать у тебя в офисе? Разве что полы мыть. Я-то ведь даже не математик — филфак заканчивала.

— Ничего, — усмехнулся он. — Дороги к разуму бывают разные.

— Но я даже не знаю, чем ты занимаешься!

— Вот завтра и узнаешь. — Никитин тон не допускал возражений. — Тогда и обсудим, чем заняться тебе. А сейчас, извини, я хочу просто поесть, не обсуждая производственных вопросов. Кстати, и еду нашу несут.

Официант расставил на столе маленькие фарфоровые тарелочки с закусками — красиво нарезанными рыбой и мясом, украшенными кружевами из овощей. В фарфоровой же мисочке лежали какие-то темно-бордовые дольки, которые оказались вялеными калабрийскими помидорами. И все это было интересно, во всем этом было очарование внешнего мира, которого Мадина прежде не знала, а теперь вдруг почувствовала свежо и остро.

— Приятного аппетита, Мадо, — пожелал Никита. — О делах — завтра. А ты не помнишь, какое вино подавали на обеде в честь князя Багратиона?

Простившись с Никитой, Мадина стояла посреди Тверского бульвара. Растерянность боролась в ней с воодушевлением.

«Неужели все так и есть? — думала она. — У меня может быть какая-то другая жизнь — яркая, необыкновенная? И для этого надо только захотеть, чтобы она такой стала?»

Она присела на лавочку под большим, с раскидистыми узловатыми ветками дубом. Он был такой старый, что мог видеть Пушкина, когда тот гулял по Тверскому бульвару, и даже, пожалуй, наполеоновский пожар Москвы.

Мадина улыбнулась.

«Осталось только сказать себе: нет, жизнь не кончена в тридцать лет! — подумала она. — Интересно, в самом деле никто на всем Тверском бульваре не помнит, что там написано в „Войне и мире“? Как глупо люди живут! И почему же они потом жалуются, что жизнь у них убогая?»

Думать об отвлеченных вещах Мадине всегда было легко, и она всегда думала о них с удовольствием. Но сейчас следовало подумать о том, каким образом прийти завтра в офис к Никите. То есть не о самом походе в офис, в этом-то не было ничего трудного, а о том, где она проведет сегодняшнюю ночь. В том, что она не поедет сегодня домой в Бегичево, Мадина уже не сомневалась.

Но во всем этом огромном городе не было ни одного человека, к которому она могла бы пойти. Полгода назад она попала в этот город случайно, без целей и планов, и ее пребывание здесь осталось бессвязным, каким-то призрачным. Раньше она этого не замечала, а теперь сознавать это было ей неприятно.

«Пойду на вокзал, — решила Мадина. — Возьму билет на завтрашний поезд, чтобы милиция не приставала, и переночую в зале ожидания. А перед этим погуляю. Может, в театр схожу или хотя бы в кино. Мало ли куда можно пойти вечером в Москве!»

От такого простого и твердого решения и от того, что она приняла его сразу, не сомневаясь и не колеблясь, ей стало легко и приятно.

Мадина встала с лавочки и, никуда не спеша, радуясь каждому своему шагу и скрипу песка на дорожке, пошла по Тверскому бульвару к Никитским Воротам.

Глава 2

Ночевка на вокзале была неприятна главным образом тем, что наутро Мадина даже испугалась немного, взглянув на себя в зеркало.

Правда, лицо ее не выглядело помятым, потому что она совсем не спала. Ложиться на скамью в зале ожидания она побрезговала, а уснуть сидя не сумела. Так и просидела всю ночь — сначала вспоминала прелестную английскую комедию, которую посмотрела в Театре Маяковского по купленному с рук билету, а потом время от времени проваливалась в короткое забытье.

Так что помятостей и отеков Мадина на своем утреннем лице не наблюдала. Но наблюдала другие знаки бессонной ночи, и главным из них был блеск в глазах, который показался ей лихорадочным.

«Если бы ко мне пришел устраиваться на работу человек с такими глазами, я его не приняла бы», — подумала она, причесываясь перед зеркалом в туалете.

Но придавать своим соображениям чересчур большое значение Мадина не стала. В конце концов, она никогда никого не принимала на работу, так что могла и неправильно себе представлять, из каких соображений при этом исходят.

Никитин офис находился на третьем этаже новенького бизнес-центра, ловко вкрапленного между старинными домами Тверской улицы. Вообще-то Мадина могла подняться пешком, но охранник, посмотрев ее паспорт и сверив фамилию со своим списком, сказал:

— На нечетных этажах останавливается правый лифт.

И Мадина постеснялась спросить, где находится лестница.

Наверное, по этажам бизнес-центра перемещалось немало народу, раз лифты были разделены по месту назначения. Впрочем, здешняя жизнь не показалась Мадине чересчур оживленной. Во всяком случае, лифта ожидала она одна. И только когда она уже вошла в его блестящие металлические двери и собиралась нажать кнопку третьего этажа, то услышала оклик:

— Подождите, пожалуйста.

Обернувшись, Мадина увидела мужчину, который показался ей родным братом Никиты — такой же элегантный, хорошо одетый, тщательно подстриженный. Разве что фигура не такая поджарая: когда он торопливо шел к лифту, то было заметно, что живот у него слегка подрагивает в такт быстрым шагам.

Вслед за ним шли еще двое мужчин, в которых даже Мадина со всей своей неопытностью распознала охранников. Но когда они хотели войти вслед за ним в лифт, он распорядился:

— Идите пешком. — И добавил, глядя на Мадину: — Дама меня, надеюсь, не обидит.

При этом он улыбнулся так располагающе, что Мадина улыбнулась в ответ.

Двери закрылись. Лифт тронулся вверх так плавно, что движение его почти не чувствовалось. Мадина молчала, ее визави тоже. После первого доброжелательного взгляда он больше не смотрел ей в глаза и делал это как-то естественно, без усилия. Ясно было, что ему привычно не надоедать постороннему человеку даже случайным взглядом. У Мадины же такого навыка не было — она не знала, куда девать взгляд, и с некоторым напряжением разглядывала крупные кнопки этажей.

И вдруг, когда на табло уже промелькнула цифра 2, лифт остановился. Он замер так плавно и бесшумно, что Мадина даже не сразу это поняла. Тем более что и ее спутник не произнес ни слова — не сказал ничего такого, что всякий сказал бы в такой ситуации: «В чем дело? Вот тебе и здрасьте! Это как понимать?» — или еще что-нибудь подобное.

Через несколько секунд Мадина все же сообразила, что лифт стоит. Иначе они ведь уже доехали бы до третьего этажа.

— А что случилось? — спросила она.

Вопрос не отличался осмысленностью.

— Не знаю, — пожал плечами ее спутник.

Объяснять, что не знает этого потому, что не является лифтером, он не стал. Наверное, по той же причине, по которой Никита вчера не удивился Мадининому появлению. Ясно, что люди такого склада не привыкли тратить время и силы на пустые действия и разговоры.

Впрочем, тратить время на что-либо осмысленное в застывшем лифте не представлялось возможным. И Мадинин спутник произвел единственно возможное действие — нажал кнопку вызова диспетчера.

— Сколько будет стоять лифт? — поинтересовался он.

«Почему лифт вообще стоит, его не интересует», — подумала Мадина.

Она подумала об этом одобрительно. Ведь в самом деле, какое им могло быть дело до причин поломки?

— Ой, извините! — раздался из динамика растерянный и чуть не плачущий голос. — Мы сами не знаем, что случилось. Никогда у нас такого не было! Уже вызвали механика, потерпите минуточку, пожалуйста.

— Потерпим, куда деваться, — пожал плечами он. Телефон зазвонил у него в кармане. — Да, — сказал он в трубку. — Все в порядке. Ждите. Вы не курите? — обратился он к Мадине.

— Нет.

— Жаль.

— Почему? — удивилась она.

— Мы бы с вами пока покурили. Вентиляция, надеюсь, все-таки работает. А то я только что был в одном офисе, где ведут омерзительно здоровый образ жизни. И мало того что сами ведут, еще и посторонних людей заставляют. То есть курение запрещено во всем здании, и вдобавок везде датчики стоят, так что попробуй закури — сразу взвоют. Ну вот, я сюда шел и мечтал, как сейчас наконец всласть накурюсь за разговором.

— Так вы курите, пожалуйста, — улыбнулась Мадина. — Мне это нисколько не помешает.

— Правда? — обрадовался он. Но тут же покачал головой: — Нет, не буду. Неужели я похож на человека, невоспитанного до такой степени, что он курит в лифте при некурящей даме?

— Не до такой степени, — сказала Мадина. — То есть, я хотела сказать, совсем не похожи!

От этой ее оговорки и от ее смущения оба улыбнулись.

— Вы торопитесь? — спросил он.

— Вообще-то да, — ответила Мадина. — Но, думаю, человек, к которому я иду, меня извинит.

— Смотря зачем вы к нему идете.

— Устраиваться на работу. Но он сам предложил мне прийти, и мы с ним раньше были знакомы… Не по работе, а просто так. Мы с ним довольно непринужденно общались.

— Не придавайте этому значения.

Он коротко, почти незаметно улыбнулся. Мадине показалось, в этой его улыбке было понимание чего-то такого, чего она не то чтобы не способна понять, но просто еще не знает.

— Почему? — спросила она.

Ей интересно было узнать, почему не надо придавать значения такой важной вещи, как непринужденное общение.

— Потому что, если он предложил вам работу, вы с ним вступаете совсем в другие отношения. В них есть определенная субординация. И если вы этого сразу же не поймете, то недолго у него проработаете.

Конечно, он был прав. Но от его правоты Мадине стало не по себе. Она впервые подумала о том, что, в сущности, совсем не знает Никиту, и что он за начальник, понятия не имеет, и чем ей предстоит у него заниматься, и даже чем он сам занимается… Она вдруг показалась себе абсолютной дурой, которая понадеялась непонятно на что и непонятно на каком основании, да еще пришла от этой призрачной надежды в состояние глупейшего воодушевления.

— Я испортил вам настроение, — сказал ее спутник.

В его голосе прозвучали сокрушенные нотки.

— Да нет… — промямлила Мадина.

— Не нет, а да.

— Нет, с чего вы взяли? — сказала она немного тверже.

— У вас глаза изменились. И все лицо.

— Как это?

Теперь Мадина расслышала в собственном голосе удивление.

— Очень заметно. Глаза у вас блестели. Это было красиво. И все лицо от этого как-то даже светилось. А теперь и глаза не блестят, и лицо грустное стало, — расстроенно добавил он.

— Это они просто свет отражали. От лампочки, — улыбнулась Мадина.

Ей совсем не хотелось, чтобы этот человек расстраивался. Даже удивительно — почему? Мало того что он был человеком посторонним и незнакомым, она и разговаривала-то с ним всего несколько минут.

— Но лампочка и сейчас горит, — возразил он.

Словно в ответ на его слова, лампочка погасла. В лифте стало темно, хоть глаз выколи. Но такая кромешная тьма застилала Мадине глаза лишь в первую секунду. Потом она заметила, что из маленьких отверстий под потолком пробивается едва уловимый свет. В этом свете были видны очертания ее собеседника — его лица, его немного приземистой, но привлекательной фигуры.

— Как темно! — сказала Мадина.

Это вырвалось у нее невольно и прозвучало по-детски; ее смутило собственное восклицание. Но тут же она почувствовала, как он улыбнулся в темноте.

— Ничего, — сказал он. — Сейчас опять светло станет.

На этот раз его слова оказались точными: свет зажегся мгновенно. Мадина чуть в ладоши не захлопала.

— А откуда вы узнали? — с интересом спросила она.

— Вычислил логически.

— А теперь что будет?

— Теперь поедем.

Тому, что в ту же секунду лифт плавно пополз вверх, Мадина уже не удивилась.

— И это вы тоже логически высчитали? — спросила она.

Лифт остановился, двери открылись. Перед лифтом топтались два телохранителя. Лица у них были обеспокоенные.

— Именно, — ответил Мадинин спутник, пропуская ее перед собою.

— Но как? — спросила она.

— Очень просто. — Они медленно пошли по коридору. — Мы в Москве. Землетрясений и прочих катаклизмов природного толка здесь обычно не бывает. Здание новое, лифт в нем — тоже. Значит, он остановился по какой-то пустяковой причине. И, значит, механик запустил его сразу же, как только пришел. Видимо, запуская, он сдвинул какой-нибудь регулятор света. И тут же вернул его в прежнее положение. Вот и вся логика. Вот я и на месте, — добавил он.

Они стояли перед дверью, над которой висел маленький ромб с цифрой 7.

— Вам сюда? — удивленно спросила Мадина. — И мне тоже…

— Так вы к Никите Алферову идете устраиваться? — почему-то обрадовался он. — Вы программист?

— Нет. То есть да, иду к Никите… Алферову. — Мадина только теперь узнала фамилию Никиты. — Но я не программист.

— А кто?

«Никто», — таким был бы честный ответ, и именно так Мадина ответила бы на этот вопрос еще вчера.

Но сегодня что-то изменилось. Она еще и сама не понимала что, но чувствовала эту перемену, произошедшую то ли с ней, то ли с миром вокруг нее. Она чувствовала эту перемену будоражаще и остро.

— Это мне как раз и предстоит понять, — чуть заметно улыбнувшись, сказала она.

— Что ж, прошу.

Он открыл перед нею дверь, и они оказались в просторном помещении, в которое выходило несколько дверей. За стойкой в центре сидела девушка, очень молоденькая и очень милая. Она приветливо улыбнулась вошедшим.

— Никита Алексеевич ждет вас, Аркадий Андреевич, — сказала она, обращаясь к Мадининому спутнику.

Ждет ли Никита Алексеевич также и Мадину и кого он ждет в первую очередь, девушка не сказала. Она вообще не взглянула на нее — все ее внимание было отдано человеку, которого, оказывается, звали Аркадием Андреевичем.

Но прежде чем Мадина успела спросить, что же делать ей, одна из дверей открылась и из нее вышел Никита.

— Здравствуйте, — сказал он, обращаясь одновременно к Мадине и к Аркадию Андреевичу. — Рад вас видеть.

Сегодня, у себя в офисе, он выглядел совершенно иначе, чем вчера в ресторане, и уж тем более иначе, чем когда-то в простеньком кафе. Во всем его поведении чувствовалась дистанция — та самая субординация, о которой предупредил Мадину ее неожиданный собеседник.

Только вот непонятно было, к кому же все-таки обращается этот новый, холодноватый, отстраненный Никита. И кто должен первым войти к нему для беседы, непонятно было тоже.

— Знаете, — повернувшись к Мадине, вдруг сказал Аркадий Андреевич, — я должен был бы предложить войти вам. И потому что вы дама, и, главное, потому что я напросился к Никите Алексеевичу всего час назад и он не смог мне отказать. Но я попрошу вас подождать. Не сочтите за труд.

Его слова не прозвучали ни приказом, ни вопросом. Они прозвучали так, что с ними хотелось согласиться. Или это именно Мадине хотелось с ними согласиться, и именно в той ситуации, в которой она так неожиданно оказалась? Что-то было в этой ситуации странное, будоражащее. Она, эта ситуация, была частью общей перемены мира, которую Мадина чувствовала.

— Я подожду, — кивнула она.

— Наташа, свари даме кофе, — распорядился Никита. — Пойдемте, Аркадий Андреевич.

И они скрылись за дверью кабинета.

Глава 3

«Медные крыши, — думала Мадина, глядя в окно. — Да нет, не могут они быть медными. Но почему они такие зеленые?»

Крыши, раскинувшиеся сколько простора хватало за окнами дома, в самом деле выглядели так, словно были подернуты медной патиной. Мадина думала об этом каждый раз, когда на них падал ее взгляд.

А это происходило часто, потому что окна в ее теперешнем жилище были панорамные — они опоясывали квартиру по всему ее периметру. Собственно, это и не квартира была, а то, что называется пентхаусом.

Когда Мадина вошла сюда в первый раз, квартира состояла только из этих вот окон. Она была так просторна и так светла, что показалось бы странным, если бы кому-то вздумалось разгородить ее стенами.

— Моя студия, — сказал Аркадий Андреевич. — Нравится?

— Да, — кивнула Мадина.

Ей в самом деле понравилось то, что она увидела, и зачем же она стала бы это свое впечатление скрывать? Она вообще чувствовала себя так свободно и, пожалуй, даже раскованно, да-да, именно раскованно, как никогда в жизни.

И это тоже было частью ее нового состояния — осознания того, что мир меняется и она меняется вместе с ним. Или наоборот — мир вместе с нею.

Если бы не такое вот осознание, она вообще не оказалась бы в этой квартире. Хотя ей и до сих пор было не очень понятно, как же это все-таки произошло.

Она сидела за стеклянным столиком у окна, смотрела, как мокнут, становясь резче, под ясным июльским дождем зеленые крыши старых домов на Чистых Прудах, и думала о том, как странно и неотвратимо повернулась ее жизнь.

Когда Аркадий Андреевич вышел из Никитиного кабинета, Мадина допивала уже третью чашку кофе. Секретарша Леночка потчевала посетительницу с большим энтузиазмом и радушием; видимо, в интонациях Никитиного голоса было что-то такое, что заставило ее отнестись к Мадине именно так.

— Извините, Мадо, — сказал Аркадий Андреевич, закрывая за собой дверь кабинета; Никита почему-то не вышел его проводить, хотя встречать выходил же. — Из-за меня вам пришлось задержаться.

— Ничего, — сказала Мадина, вставая. — Теперь я могу войти?

— Можете, — кивнул он. — Но…

Мадина приостановилась, ожидая, в чем будет заключаться «но». Аркадий Андреевич молчал, пристально глядя на нее.

— Но — что? — не выдержала она наконец.

— Но очень ли вам это нужно?

— Что нужно? — не поняла Мадина.

— Входить в этот кабинет.

— То есть как? — удивилась она. — Конечно, нужно.

— Зачем?

— Я хочу устроиться на работу, — сердито сказала она.

Ее начал раздражать этот странный разговор. И особенно этот интерес постороннего человека к ее намерениям, к тому же интерес какой-то недосказанный.

— Вы действительно хотите именно этого? — продолжал он свои странные расспросы.

— Да! — совсем уж сердитым тоном ответила Мадина.

Леночка переводила взгляд с Аркадия Андреевича на нее. Взгляд просто-таки полыхал любопытством.

— А я думаю, вы хотите другого, — усмехнулся он.

— Чего же, по-вашему, я хочу?

— Перемены участи.

Мадина оторопела. Откуда он это узнал? Хотя, правда, по тому, что, выйдя из кабинета, он назвал ее Мадо, нетрудно было догадаться, что он говорил о ней с Никитой. Но зачем?

— Ведь так? — настаивал он.

— Ну… В общем, да. Но какое это имеет значение? — сказала Мадина.

— Существенное. Если вы хотите именно этого, то я предлагаю вам поехать со мной.

— Зачем?

Мадина настолько не ожидала такого предложения, что даже не возмутилась, а лишь удивилась.

— Затем, чтобы ваш выбор лежал в более широком диапазоне, — усмехнулся Аркадий Андреевич.

Это была чеканная формулировка. Они с Мадиной стояли друг напротив друга и смотрели друг на друга прямо, неуклончиво.

— Ведь вы хотите перемен? — повторил он.

Она молчала секунду, не больше. И ответила:

— Да.

— Пойдемте.

И она пошла вслед за ним, и прошла перед ним в дверь, ведущую в коридор, от ошеломления забыв даже проститься с Леночкой.

И вот теперь она сидела в его квартире, которая словно плыла над Москвой всеми своими окнами, и понимала, что участь ее действительно переменилась.

Когда Аркадий Андреевич привез ее сюда, Мадина растерялась. Держаться непринужденно ей удалось только в первую минуту.

— А… почему студия? — глупо пролепетала она, оглядывая серые бетонные стены.

— Вообще-то студией это не назовешь, конечно. Разве что из-за формы помещения. Но я здесь не танцую и не рисую. Это просто квартира, — невозмутимо ответил он. — Новая квартира.

— Но… зачем вы меня сюда привезли? — выговорила она еще более глупым тоном.

Аркадий Андреевич коротко улыбнулся.

— Не бойтесь, — сказал он. — Мои намерения чисты, как слеза младенца. Я всего лишь хочу предложить вам другой вариант трудоустройства.

— То есть какого же трудоустройства? Здесь?

— Да. А что в этом странного? Вы же видите, квартира не отделана. Кто-то должен заняться ее отделкой.

— Как? — оторопело произнесла Мадина. — Вы хотите, чтобы я отделывала вам квартиру?

— А что в этом особенного? — пожал плечами он.

— То есть как что особенного?! — возмутилась она. — Я… И вообще, я не умею!

— А вам и не надо ничего уметь. Маляры-штукатуры имеются. И даже прораб, который будет ими руководить, тоже в наличии. Вам надо просто придумать, какой должна быть эта квартира. Задача несложная и даже приятная.

— Но я же не дизайнер! — воскликнула Мадина.

Его предложение показалось ей таким абсурдным, что она даже не знала, как ей ко всему этому относиться. Как к оскорблению? Или как к недоразумению? Или… Непонятно!

— У вас есть вкус, — сказал Аркадий Андреевич. — А это, собственно, единственное, что необходимо для данной цели.

Он говорил об этом с такой уверенностью, как будто они не познакомились всего пару часов назад — да и не познакомились ведь, просто случайно узнали, как кого зовут! — а были знакомы много лет и у него была тысяча случаев убедиться в Мадинином вкусе.

— И вообще, рассудите логически, — продолжал он. — Куда бы вы ни устроились на работу, надо же вам будет где-то жить. А здесь вы можете совместить одно с другим. — И, не дожидаясь Мадининого ответа, он положил на подоконник ключи. — Вот. Устраивайтесь. Привезите вещи, какие вам нужны. Я загляну в ближайшее время, обсудим подробности.

И вышел. Не в силах произнести ни слова от ошеломления, Мадина подошла к окну, точнее, к оконной стене, только так можно было назвать это сооружение. Тогда она и увидела впервые эти бесконечные поля зеленых крыш, тогда и мелькнула у нее в голове странная мысль, что они, наверное, медные… И тогда же ее охватил восторг.

«А ведь это она и есть! — подумала Мадина. — Перемена участи. Перемена жизни. Да, это странно. Но, значит, моя жизнь будет теперь странной. Она долго была у меня отчетливой и ясной, а теперь вот, значит, будет совсем другой. Кто сказал, что это плохо?»

Московские крыши, казалось, говорили ей что-то в ответ, и между собою они разговаривали на разные голоса, и было в этом их разговоре такое волшебное обещание, что Мадина зажмурилась от предчувствия своего необычайного будущего.

Кофе, который она поставила на плиту, незаметно поднялся и чуть не пролился; Мадина успела к плите в последнюю секунду. Но налить кофе в чашку она уже не успела: раздался звонок домофона.

Аркадий никогда не открывал дверь своими ключами — всегда звонил внизу, предоставляя Мадине открыть самой. Возможно, в этом проявлялась его тактичность, но ей казалось, что он поступает так из каких-то иных соображений. А просто так, вообще без каких бы то ни было соображений, он не делал ничего.

На маленьком экране, установленном у двери, лицо его выглядело перекошенным. Хотя на самом деле у него было приятное лицо — с немного размытым от возраста, но не оплывшим, а мягким и от этого каким-то располагающим контуром, с очень близко, почти возле самого носа поставленными глазами, в которых всегда сохранялось внимательное выражение.

Мадина нажала на кнопку, открывающую дверь подъезда, отперла дверь в квартиру и, оставив ее приоткрытой, ушла обратно к столику. Она не любила остывший кофе.

— Здравствуй, дорогая, — сказал Аркадий, входя. — Ну как, собралась?

— Да, — кивнула Мадина. — Допью кофе, и можем ехать.

— Налей и мне. — Не снимая плащ, он присел на стул рядом с нею. — Дождь на улице.

— Да.

— В дорогу хорошо.

— Да.

Мадину не угнетал такой односложный и бессодержательный обмен словами. Она чувствовала себя с Аркадием непринужденно. Это с самого начала было так, не изменилось и за те три месяца, что они были вместе.

Кофе они выпили одновременно. Пока Мадина мыла свою чашку, Аркадий перевернул свою на блюдце.

— Давай помою.

Она протянула руку. Аркадий не ответил — разглядывал кофейные узоры. Его погруженность в это занятие могла показаться странной, потому что Мадина уже знала, что ни в какие знаки судьбы он не верит. Но странной ей такая погруженность не казалась, потому что она уже знала про него и другое: он всегда полностью погружался в то, чем занимался в данную минуту, пусть даже это занятие являлось для него совершенно пустяковым.

Он просто не мог думать о двух вещах одновременно. Мадина даже удивлялась, как он при этом занимается бизнесом, и бизнесом огромным, успешным. Но, возможно, в деловой сфере своей жизни он думал каким-нибудь другим способом.

— Все. — Аркадий поднялся и подал чашечку Мадине; она быстро ополоснула ее. — Летим.

Это была долгожданная поездка. Кажется, и для Аркадия долгожданная, потому что он никак не мог найти для нее сколько-нибудь длительный перерыв в своих делах, и вот наконец нашел. А уж для Мадины тем более. Они летели в Париж, а она принадлежала к тем людям, для которых это слово было главным символом мечты.

Из-за того что опасались пробок, в Шереметьево приехали слишком рано. Но сразу прошли в VIP-зал, а там ожидание почти не казалось тягостным. Мадина впервые была в этом зале, она вообще впервые улетала из Москвы, но за последние три месяца она уже побывала с Аркадием во множестве разных богатых залов — ресторанных, клубных, — поэтому не чувствовала сейчас никакого нового любопытства. Хотя радостную дорожную взбудораженность чувствовала, даже очень.

— Ты много бывал в Париже? — спросила она у Аркадия.

Сидя на диване, он изучал коричневую вкладку в какую-то толстую газету. Наверное, вкладка была о бизнесе, потому что в основном состояла из таблиц и цифр.

Услышав Мадинин вопрос, Аркадий оторвался от газеты.

— В Париже? Нет, не много. Раза два был, кажется. И то по делам.

— Но почему? — удивилась Мадина.

— Не знаю, — пожал плечами он. — Мне нравится Лондон, туда часто езжу. Тоже в основном по делам, конечно, но всегда задерживаюсь подольше. А Париж меня никогда не привлекал.

— Почему же ты мне не сказал? — укоризненно заметила она. — Получается, мы только из-за меня летим.

— Ну и что? — Аркадий улыбнулся. — Мне доставляет удовольствие сделать что-то приятное для тебя. Слетать ради этого в Париж — не самое большое затруднение, Мадо, поверь. Правда, показать его тебе как следует я не смогу, потому что сам его не знаю. Но мы возьмем хорошего гида.

— Не надо гида, — отказалась Мадина. — Я сама погуляю.

Она так много читала о Париже, особенно после того, как Аркадий спросил, куда она хотела бы съездить, и заверил, что выполнит ее желание обязательно, — что ей казалось теперь, она может гулять по этому городу с закрытыми глазами. Правда, гулять по нему с закрытыми глазами ей, конечно, совсем не хотелось.

Она сидела на мягком диване в VIP-зале, пила мартини и предвкушала Париж. И все это очень ей нравилось. И взгляды Аркадия, который отложил газету и, не донимая Мадину разговорами, то и дело все же на нее посматривал, — нравились ей тоже.

В общем-то ей все нравилось в нем. А что не нравилось, точнее, не вызывало особенного воодушевления, то по крайней мере не раздражало. За три месяца не было ни одной встречи с ним, которая была бы для нее тягостна.

И первая ночь не оказалась исключением.

В тот день, когда Аркадий Андреевич сделал ей свое ошеломительное предложение, Мадина не уехала в Бегичево. Почему — она и сама не объяснила бы, во всяком случае, внятными словами. Она позвонила родителям, сказала, что нашла в Москве хорошую работу, что скоро приедет за вещами и расскажет подробности… При этом разговоре ей приходилось стараться, чтобы ее голос звучал непринужденно и мама не встревожилась бы.

Неотделанная квартира казалась кромешно пустой только на первый взгляд. При более внимательном изучении за одним из ее причудливых поворотов обнаружилась мебель: приземистая, на восточный лад тахта, электроплитка, офисный стул. Понятно было, что все это свезли сюда без разбору, видимо, на время предстоящего ремонта. Вода и тепло тоже имелись.

В общем, жизнь здесь можно было считать райской. Только вот на каких условиях ей предлагалось жить в этом недоделанном раю?

Не требовалось быть семи пядей во лбу, чтобы об этом догадаться. Мадина представила Аркадия Андреевича и задумалась.

Он не вызывал у нее неприязни, а вызывал даже интерес. Скорее всего, желание с ним общаться только этим интересом и объяснялось, но оно было, такое желание, и делать перед самой собою вид, будто его нет, Мадина не хотела.

Итак, он ей понравился. Не как мужчина — не любовно, не страстно. Вряд ли он мог понравиться ей и просто по-человечески, ведь она совсем его не знала. Но нравился он ей безусловно, и в этой загадке собственного к нему отношения было для Мадины что-то необычное, и необычностью своей привлекательное.

«Нет, что-то в этом есть нехорошее! — размышляла она. — Ведь ясно же, чего он рано или поздно от меня потребует. И скорее рано, чем поздно. Получается, я должна буду согласиться? Вот за эту квартиру, вообще за какое-то неясное, но заманчивое будущее?»

И тут же она сама себе отвечала.

«Какая чушь! — звучал у нее в голове ответ. — Какая надуманная, сконструированная, книжная неправда! Ведь я еще не знаю даже, как все это будет, что вообще будет, и тем более не знаю, что почувствую в тот момент, когда… Когда что-нибудь произойдет. Не знаю, но уже извожу себя какими-то возвышенными мыслями… о чем? О долге порядочной женщины? Интересно, перед кем? Я никому ничего не должна! Начиталась в детстве про блеск и нищету куртизанок и порчу теперь себе настроение глупыми сравнениями. Какая пошлость!»

Но, несмотря на все эти самоуговоры, она провела день вот именно в сравнениях и сомнениях, из-за чего к вечеру чувствовала себя совсем расстроенной и просто физически усталой, хотя ничего не делала и даже из дому не выходила.

Что из дому она не выходила напрасно, это Мадина сообразила слишком поздно, когда пришло время устраиваться на ночь. Она открыла бельевой ящик под тахтой, но постельного белья там не обнаружила, только комковатого вида подушку и ватное одеяло неприятного красного цвета.

«Целый день у окошка просидела, как царевна в тереме, вместо того чтобы белье постельное купить! — сердясь на себя, подумала Мадина. — Вот и спи теперь как на вокзале. Как будто кто-то обещал обустраивать твой быт!»

У нее даже пижамы с собой не было, ведь она ехала в Москву только на день. Хорошо еще, что зубная щетка была: Мадина купила ее как раз на вокзале, когда провела там ночь накануне встречи с Никитой.

Она легла не раздеваясь. Занавесок на окнах не было, и негаснущий свет огромного города мешал уснуть, тахта была чересчур мягкая — продавливалась почти до пола, перья вылезали из подушки и кололи щеку, одеяло казалось невыносимо тяжелым… Все беспокоило и тяготило, все было неудобным и неуютным!

«Завтра же уеду, — думала Мадина, глядя снизу, почти с пола, на темно-розовое тревожное свечение московского ночного неба в окнах. — Прямо утром. Первым же поездом! Надо постараться уснуть, чтобы время поскорее прошло».

Мысли эти были какие-то детские, потому что она сердилась на весь мир, тогда как сердиться следовало только на себя, на свои наивные, книжные фантазии, на свою склонность, тоже книжную, переусложнять самую обыкновенную жизнь. Житейскую жизнь.

Мадина закрыла глаза так решительно, что, будь у нее ресницы пластмассовые, как у куклы, они громко хлопнули бы. В ее детстве все взрослые так и говорили: «Девочка, а у тебя реснички-то настоящие? Смотри-ка, длинные, как у куколки!»

Она закрыла глаза и сразу услышала, как поворачивается в замке ключ. Она дернулась было, чтобы сесть, или вскочить, или броситься к двери, к окну… Но вместо этого осталась лежать, замерев в напряженной неподвижности.

В падающем из окон свете она увидела Аркадия Андреевича ясно, почти как днем. Он вышел из-за поворота стены. В руках у него были объемистые пакеты.

Он остановился. В массивности его фигуры была какая-то индейская, из детских приключенческих книжек, грация. Хотя для индейца фигура у него была явно тяжеловата.

— Мадо… — наконец проговорил он. — Вы спите?

Голос его звучал неуверенно. Мадина лежала на краю тахты молча и не шевелясь.

— Я только хотел… Постельное белье, — тем же тоном сказал он. — Ведь здесь, наверное, ничего нет. Вот, возьмите.

Он подождал еще немного. Потом, так и не дождавшись ответа, сделал несколько шагов к тахте. Пакеты похрустывали у него в руках, и это был единственный звук в сплошной тишине; походка у него была бесшумная, в самом деле как у индейца на тропе войны. Мадина затаила дыхание.

Она не знала, чего хочет сейчас: чтобы он ушел, чтобы… не уходил? Кажется, ей хотелось только, чтобы все это наконец хоть чем-нибудь разрешилось.

Аркадий Андреевич остановился у самых ее ног.

— Вот. Постель, — повторил он.

И замолчал. Так они оба молчали целую минуту, очень долгую. Потом Мадина почувствовала, как тахта с громким стоном оседает еще ниже, до самого пола. Она осторожно, почти не поворачивая головы, посмотрела на другой край тахты. Аркадий Андреевич возвышался на том краю, как гора. И так же, как гора, он был неподвижен, и так же беззвучен.

Это их общее молчание в конце концов показалось Мадине неловким, почти тягостным.

— Спасибо, — сказала она. — Постель очень кстати.

— Я так рад, — ответил он невпопад.

— Чему?

— Что вы меня не прогоняете.

— Вы ведь не кошка. — Мадина улыбнулась в полутьме. — Как же я могла бы вас прогнать?

Она перевернулась на спину и наблюдала теперь за Аркадием Андреевичем краем глаза. И увидела, что он тоже улыбнулся.

— Какая странная ночь, — сказал он. — Мне кажется, я плыву в лодке. Никогда в жизни у меня не было такого ощущения.

— Да, странно все. Для меня тоже, — согласилась Мадина.

Они еще помолчали. Но теперь из их молчания совершенно ушел холод неловкости — наоборот, оно словно согревало обоих. Мадина нарушила его первой.

— В Москве как будто пожар, — сказала она. — Видите?

Зарево за окнами из темно-розового сделалось оранжевым. Но тревога осталась в нем прежней.

— Да, — сказал Аркадий Андреевич. — Но здесь всегда так.

— Вы не москвич?

— Почему вы решили?

В его голосе прозвучало удивление, но очень легкое, не удивление даже, а всего лишь его отзвук.

— Потому что вы сказали не «у нас», а «здесь».

— Просто я неточно выразился. Странно, правда?

Он уже второй раз употреблял это слово. Мадина подумала, что оно ему вообще-то не свойственно, наверное.

— Что странно? — спросила она.

— Что в минуты самой большой искренности произносишь самые неточные слова. Искренности трудно не выглядеть лживой. Я только сейчас впервые об этом подумал. Это глупо?

— Нет. Наоборот. Это очень точно, по-моему.

— Вам не надо меня бояться.

— Я и не боюсь.

Это была правда. Мадина сама не понимала, что испытывает к Аркадию Андреевичу, но это чувство уж точно не было страхом.

— Как только я вас увидел, то сразу же почувствовал к вам глубокое душевное расположение.

Она улыбнулась старомодной торжественности его слов и порадовалась тому, что вряд ли он разглядел в темноте ее улыбку. Она верила в его искренность и не хотела его обижать.

— Благодарю вас, — в тон ему ответила Мадина. — Это расположение взаимно.

— Я глупость сказал про ремонт. Вы можете просто жить здесь, сколько сочтете возможным.

— Но здесь в самом деле нужен ремонт, — возразила Мадина. — То есть отделка.

— Всё сделают очень быстро. Вам не придется беспокоиться, только потерпеть некоторые удобства. Совсем недолго. Если вы сочтете это возможным…

На последней фразе в его голосе мелькнули почти робкие интонации. Вот это было в самом деле странно! Мадина не могла себе представить, чтобы человек, занимающий в жизни такое положение, как Аркадий Андреевич, сохранил в себе способность быть робким с женщиной. Да еще с женщиной случайной, почти незнакомой, да еще с такой, которая по первому его слову идет за ним, как собачка на веревочке, и остается ночевать в его квартире, и позволяет ему лечь рядом с ней на кровать…

Все это было так, но робость в его голосе звучала; Мадина знала, что не ошибается в оценке этой интонации.

— Вы, наверное, спать хотите, — невпопад сказала она.

— А как вы догадались? — спросил он удивленно. — Да, как ни странно. Опять странно! Но я в самом деле хочу спать. Такая вот неожиданная реакция организма на сильное потрясение.

— Но чем же я могла вас так уж сильно потрясти?

— Вы выпадаете из действительности. Я сразу это почувствовал. В вас нет ничего, что можно было бы назвать «не от мира сего», но вместе с тем вы как-то… ничем не связаны с действительностью. Во всяком случае, с той, в которой живу я. И это потрясает очень сильно.

«Он умен, — подумала Мадина. В ее мыслях об Аркадии Андреевиче приязнь непонятным образом сочеталась с безразличием. — Умен, тактичен, с ним приятно общаться. Даже сейчас, в таком вот довольно глупом положении».

— Спите, Аркадий Андреевич, — сказала она.

— А вам это не покажется бестактным? Точнее, глупым.

— Не покажется. Ни глупым, ни бестактным. Я тоже устала и тоже буду спать. Спокойной ночи.

— Спокойной ночи, — ответил он.

Его дыхание стало ровным уже через минуту. Он не храпел, не присвистывал, но Мадина не сомневалась, что он уснул. Она понимала это по тому ощущению покоя, которое разлилось вокруг него, как масло по бурным океанским волнам. В старину, она читала, моряки так успокаивали шторм — лили на воду масло из бочек. Хотя, наверное, это был всего лишь миф, очень уж эффектной, неестественной и потому неправдоподобной представлялась такая картина.

А Аркадий Андреевич вел себя очень естественно. Во всем, что он говорил и делал, не было ни грана фальши. И поэтому Мадина думала о нем с душевным расположением.

«Что ж, если так, то пусть все и будет как он хочет», — со всей отчетливостью сознательного решения подумала она.

— Мадо, нам пора, — сказал Аркадий. — Слышишь, объявили регистрацию.

Мадина не слышала объявления, но в этом не было ничего удивительного: в присутствии Аркадия она вообще не обращала внимания на житейские подробности. Он управлялся с ними так умело, что еще и ее к ним внимание было уже необязательно.

— Ну, полетели, — сказала она, вставая. И, прижмурившись от чистейшего удовольствия, добавила: — В Париж!

Глава 4

— Все-таки красота их какая-то особенная.

Мадина повернула руку, и косметичка-минодьер, помещавшаяся в ее ладони, бросила целый сноп бриллиантовых искр и на ее платье из гладкого шелка, и на лицо стоящего рядом с нею Аркадия, и даже на стены маленького антикварного магазинчика.

— Не знаю, — пожал плечами Аркадий. — По-моему, просто красиво, и все. Добротная старая работа. И кольцо тоже симпатичное.

Кольцо, о котором он говорил, составляло комплект с косметичкой. Золотые ленточки, из которых оно состояло, сплетались ивовым узором, а по диагонали кольцо было перевито такими же тончайшими бриллиантовыми нитями, как и те, что украшали косметичку.

— Простая у них красота или какая-то особенная, — заключил Аркадий, — я этот комплект тебе подарю. Раз он тебе понравился. А себе вот это куплю.

Он указал на колокольчик, предназначенный для вызова прислуги. На колокольчике сидела усыпанная бриллиантами лягушка, а у нее на спине сидел лягушонок. Лягушки Мадине совсем не понравились, но нельзя было не признать, что в них есть определенное обаяние. Это была — вещичка, безделушка. Той жизни, для которой делались подобные вещички, давно уже не существовало, и трудно было представить, что когда-нибудь такая жизнь наступит снова.

А косметичка и колечко, при том что они были проникнуты очарованием старины, вполне могли принадлежать и современной жизни. Той, которой жила теперь Мадина.

Они с Аркадием зашли в эту антикварную лавку, когда гуляли по Латинскому кварталу. Всевозможных лавок здесь было множество, и Мадине нравилось перебирать впечатления, заходя в них поочередно.

— Ну, я рад! — сказал Аркадий, когда они вышли на улицу с оклеенными бронзовой бумагой коробками, в которые хозяин лавки упаковал футляры с их покупками. — А то представить не мог, что тебе подарить на память об этой поездке. Не водить же тебя по «Галери Лафайетт», как гарем саудовского шейха.

Мадина засмеялась. Антикварные драгоценности были хороши, но и делать покупки в сияющей «Галери Лафайетт» ей тоже понравилось. Наблюдая за парижской уличной толпой, она заметила, что француженки считают обязательным, чтобы в их одежде было представлено по меньшей мере три цвета. Это показалось ей правильным, и в соответствии с этим она подбирала теперь свой гардероб.

— Спасибо, — сказала Мадина и быстро поцеловала Аркадия в щеку. — Подарок чудесный.

— Значит, можем идти обедать? — обрадовался он.

— Да мы и раньше могли, — пожала плечами Мадина.

— Нет, раньше я чувствовал себя как-то неуютно. День казался незавершенным. Я, знаешь, люблю материальные следы событий, — объяснил он. — А вот так вот, чтобы бродишь-бродишь целый день по городу, а в результате одно только приятное настроение — этого я не понимаю.

— Пойдем обедать, — улыбнулась Мадина. — Мы это заслужили. Ты особенно.

Обедать они отправились в «Кафе Де Ла Пэ» на углу бульвара Капуцинов и площади Оперы. Вопреки названию, это было не кафе, а дорогой ресторан. Мадина не стала возражать, когда Аркадий сказал, что ему надоело обаяние маленьких дешевых кафешек и хочется наконец скромного обаяния даже не просто буржуазии, а очень богатой буржуазии. Собственно, именно к таковой он и принадлежал; Мадина даже удивлялась, что в Париже его не сопровождают телохранители, как они обычно сопровождали его в Москве.

А в маленькие кафе она приходила одна, всю неделю, которую они провели в Париже. И ей не хотелось сейчас, с Аркадием, входить в них снова.

Каждый день она сидела в таких кафе у контуаров, разглядывая завсегдатаев, и винные бутылки в баре, и корзинки с нарезанными багетами, и гравюры на стенах, и что-то еще, не поддающееся рациональному восприятию, неуловимое взглядом так же, как неуловимы и неостановимы были ее воспоминания… Очень непросто ей было сидеть в парижских кафе среди несуществующих воспоминаний! И переживать это свое состояние снова она теперь не хотела.

«Кафе Де Ла Пэ» напоминало музей. Собственно, этот ресторан, открытый еще в девятнадцатом веке, и был настоящим музеем настоящего французского ресторанного искусства — с огромными картинами на стенах и потолке, с золотой и бронзовой лепниной и особенной, темного дерева, старинной мебелью.

По просьбе Аркадия меню подали на английском, хотя, Мадина заметила это сразу, как только оказалась в Париже, французы были настроены по отношению ко всему остальному миру снобистски и считали, что он, весь этот мир, обязан знать французский язык, раз уж посещает их столицу.

— Французская кухня — это что-то не вполне мне понятное, — сказал Аркадий, проглядывая меню. — По-моему, это и не кухня, а в основном дизайн тарелок. Предлагаю попросить лучшее, что у них есть, и не ломать себе голову. Как ты относишься к такой идее?

— Положительно, — кивнула она.

По-английски Аркадий говорил с запинками, это даже Мадина расслышала, когда он делал заказ официанту, хотя сама она знала язык отвлеченно, толком не умея ни говорить, ни понимать сказанное.

«Вернемся в Москву, надо будет английским заняться, — думала она, рассеянно разглядывая картины на высоких потолках ресторанного зала. — А может быть, и французским тоже. На курсы пойти или к преподавателю».

Ее московская жизнь текла так неспешно, что в ней вполне нашлось бы место для любых занятий, даже и не таких полезных, как занятия языком. Сначала Аркадий даже беспокоился, что такая жизнь кажется Мадине скучной, но она легко убедила его в том, что это совсем не так.

Ей нравилась ее нынешняя жизнь, и она считала, что этого достаточно. Она не позволяла себе заглядывать за ту границу, за которой были возможны чувства накалом повыше, чем просто «нравится».

— Сейчас наедимся, и в театр не захочется, — сказал Аркадий. И поспешно добавил: — Нет-нет, пойдем, не волнуйся.

— Я не волнуюсь, — улыбнулась Мадина.

«Раз уж ты решил идти в театр, значит, пойдешь обязательно», — подумала она.

В продуманности, последовательности каждого шага был весь Аркадий. Возможно, это показалось бы скучным какой-нибудь другой женщине, и даже большинству женщин. Но Мадину это устраивало.

Дизайн тарелок, на которых подали обед, в самом деле был продуман тщательно: они были расписаны тоненькими узорами — горчичными, шафранными, шоколадными и карамельными — так, что блюда на них выглядели как картины.

Официант выглядел так, что от него трудно было отвести любопытный взгляд — пожилой, с платиновой сединой, в черном жилете и черном же галстуке-папийоне, а главное, исполненный учтивости, которая принимала в его поведении чудесно непринужденную форму. Его движения казались медленными, но на самом деле были скорыми и точными, и это придавало ему отчетливое чувство собственного достоинства.

За обедом Мадина с Аркадием выпили парижский напиток — смородиновую настойку с белым вином, после обеда он выпил арманьяк, а она — остро пахнущий травами ликер… Вечер они собирались провести в Опере, то есть им предстояло еще одно приятное впечатление… А пока они сидели за столом и разговаривали о впечатлениях, уже полученных за день.

— Что же ты такого необычного в этих украшениях разглядела? — вспомнил Аркадий. — Ты обещала рассказать.

Мадина не помнила, чтобы она обещала ему что-то подобное, но почему бы и не рассказать, если ему интересно?

— В них чувствуется дух, — сказала она. — Вот как здесь, в этом кафе. Извини за патетику, но это так.

— Ничего, — кивнул Аркадий. — Время сейчас такое циничное, что немного патетики не помешает. Только я не очень понимаю: что значит дух?

— Значит, тот, кто делал эти украшения, знал в жизни не только бытовые впечатления.

После этих Мадининых слов Аркадий неожиданно рассмеялся.

— Что ты? — удивилась она.

— Не обижайся, — спохватился он. — Просто мне нравятся твои формулировки. Ты умна, Мадо.

— Говорят, для женщины это недостаток, — пожала плечами Мадина.

— Не знаю, кто тебе такое говорил. А мне нравятся умные женщины.

Комплимент, высказанный во множественном числе, прозвучал двусмысленно. Но Мадина не обиделась. Суть сказанного была ей понятна, а на неловкость оттенков не стоило обращать внимания.

— Ты сыта? — спросил Аркадий, заметив, что она отставила пустую рюмку из-под ликера.

— Сыта, пьяна и готова идти, — кивнула Мадина.

— Время еще есть, — сказал он. — Можем пока прокатиться по Парижу.

Если они не гуляли пешком, то их возила по городу машина с шофером. Наверное, Аркадий нанял ее на время их жизни в Париже, а может, она находилась в его собственности всегда; Мадина не вникала в такие подробности его жизни. Она вообще не задавала ему лишних вопросов — не потому, что он не ответил бы на них, а потому, что ей не очень нужны были ответы.

Ей, например, достаточно было знать, что его бизнес — это большое строительство, а строительство чего, она не уточняла.

Что он не женат, Аркадий сообщил ей сам, а почему он при этом продолжает жить отдельно от нее, хотя выказывает ей всяческое свое расположение, — об этом Мадина его не расспрашивала. В конце концов, ее ведь и саму устраивала та жизнь, которую он ей предложил: близость на некоторой житейской дистанции.

После той, первой, ночи, когда они так странно и доверительно уснули на разных краях тахты и в одежде, Аркадий больше никогда не открывал дверь своим ключом и вообще не являлся к Мадине без предупреждения. И зачем бы ей понадобилось менять такой удобный порядок вещей?

Машина — блестящий черной эмалью «Мерседес» — ожидала у ресторана.

— Ты безумно хороша, Мадо, — шепнул Аркадий, когда они уселись на заднем сиденье. — У тебя глаза блестят так загадочно… Так, знаешь, как-то отрешенно… Как меня это заводит!

Он притянул ее к себе и поцеловал. Его шепот звучал горячо, а в поцелуе чувствовалось вожделение. Его страстность не была постоянной, но в те минуты, когда желание пробуждалось в нем, оно всегда бывало сильным.

— Может, немного погодим с театром? — спросил он тем же горячим шепотом.

— Не думаю, что ради нас задержат спектакль. — Мадина улыбнулась. — Но если хочешь, можем вообще не пойти.

— А когда ты улыбаешься, то просто сводишь меня с ума!.. Я даже жалею, что обычно ты серьезная. Хотя вообще-то мне это нравится в тебе. — Аркадий достал из кармана пиджака платок и вытер мгновенно вспотевший лоб. — Нет, едем в театр. В конце концов, у нас потом целая ночь впереди.

Билеты он заказал, конечно, на самые дорогие места. Не для того чтобы пустить кому-то пыль в глаза — Аркадий не страдал пустым тщеславием, — а просто: почему бы и нет? Он пользовался своим богатством с удовольствием и умел это делать.

«Интересно, кем он был в прежней жизни? — подумала Мадина. — Когда богатых еще не было?»

Но подумала она об этом лишь мельком: все ее внимание было приковано к сцене.

Никогда она не видела такого спектакля!

Он был красив. Он был не просто красив, а красив немыслимо, ошеломляюще.

Из пола сцены вдруг вырастали свечи — тысячи свечей. Наверное, они были электрические, но лампочки в них были сделаны так, что их трепетный свет невозможно было отличить от настоящего пламени. И между этими бесчисленными свечами плыла по сцене ладья. Она плыла не прямо, а по какой-то причудливой извилистой линии, и вся была тоже украшена свечами, но уже не маленькими, как на сцене, а большими. Она плыла, и свечи на полу словно бы расступались перед нею, волновались, колыхались.

Все это море огней завораживало так, что Мадина даже забыла на некоторое время о смысле того, что происходило на сцене, — только любовалась этой чистой, самодостаточной красотой.

Об Аркадии она тем более забыла и вспомнила только в ту минуту, когда он коснулся ее руки и, наклонившись к ее уху, негромко произнес:

— Фантастически красиво. Спасибо, что ты меня сюда вытащила.

Ладья скрылась за кулисами. Свечи одна за другой померкли.

— Я тоже рада, что мы сюда пошли, — сказала Мадина.

Она оценила его такт. «Ты меня вытащила!» Да она и не попала бы никогда в Гранд Опера, если бы… Понятно, что — «если бы».

Ужинать после театра не пошли — были сыты обедом. Отель, в котором они жили, находился рядом с Оперой; Мадина из-за этого и выбрала его, просмотрев каталог парижских отелей, который Аркадий принес ей перед поездкой. Ей захотелось жить в «золотом треугольнике Парижа» — до Тюильри или Лувра можно было дойти пешком. Но в отель все равно вернулись уже ночью: и спектакль закончился поздно, и еще долго гуляли по городу, останавливались у берегов Сены, смотрели на играющую яркими ночными бликами воду… Прошлись по широкому мосту Александра Третьего и по неширокому Пон Мари, полюбовались таинственно подсвеченным Лувром, Нотр-Дам и чередой прекрасных зданий вдоль реки…

Конечно, все это было обычным набором туристических красот. Но когда Мадина вошла после этой прогулки в номер, она чувствовала такое сильное возбуждение, как будто пережила какое-то очень яркое событие.

Номер, в котором они жили, выглядел точно так же, как сто лет назад; отреставрирован он был виртуозно. Ампирная мебель, камин, зеленая с золотом драпировка над кроватью, мрамор в ванной… Все это понравилось даже Аркадию, хотя он предлагал выбрать какой-нибудь отель посовременнее и подороже.

— Хорошо, что поехали в театр. — Не включая свет, Аркадий обнял ее прямо в прихожей. — И что потом прогулялись, тоже хорошо. Теперь ты готова…

Собственно, Мадина и всегда была готова ответить на его желание — она понимала, что так устроена ее с ним жизнь. Но он был прав: теперь она чувствовала не только его желание, но и собственное. Правда, оно было вот именно ее собственным желанием, потому что исходило у нее изнутри, а не возникло ему в ответ. Но вряд ли он понимал такие нюансы ее состояния. Да и не надо ему было их понимать.

— Подожди, я разденусь.

Не оборачиваясь — Аркадий обнимал ее сзади, — Мадина осторожно высвободилась из его объятий.

— Не надо, — возразил он. — Так лучше. В этом платье ты соблазнительнее, чем раздетая.

Что уж такого особенного в ее платье, Мадина не понимала. Обычное, шелковое, ее любимого черного цвета. Даже декольте не слишком глубокое. И длина не вызывающая — до колен. Правда, при длине миди впереди платья был разрез, открывающий ноги довольно высоко. Неужели Аркадия возбуждает такая мелочь?

Но, наверное, для него это было совсем не мелочью. Он присел на корточки — тяжеловесно, немного неуклюже, — развел руками разрезанный подол Мадининого платья и стал целовать ее ноги. Это были страстные, даже жадные поцелуи, их нетерпеливость добавила Мадине возбуждения. И когда Аркадий уже не просто развел подол ее платья, а завернул его вверх, припав губами к ее животу, она почувствовала, как пульсирующее тепло разливается по всему ее телу.

— Все-таки пойдем на кровать, — проговорила она, почти задыхаясь.

— Как хочешь, Мадо… — Он задыхался так сильно, что его слова едва можно было разобрать. — Как прикажешь…

Ей не требовалось ничего ему приказывать — они оба, каждый по отдельности, делали то, что было им приятно. Они лежали поперек кровати, такой широкой, что на ней можно было лежать как угодно, и наслаждались друг другом так, словно пили друг из друга какой-то волшебный нектар.

«Да, нектар, — медленно, сквозь свое сильное телесное наслаждение, успевала думать Мадина. — Что с того, если это и слишком красиво?.. Пусть будет красиво… Хорошо…»

Ей была приятна тяжесть его тела, и почти исчезнувший за день, но все же возбуждающе ощутимый запах его одеколона — ведь они оба не успели даже душ принять, — и то, как он дышит, то глубоко, то, наоборот, быстро и поверхностно… И то, что все у нее внутри словно бы горячей водою залито и только сердце не тронуто этим страстным теплом, а бьется в горячем теле легко и ровно, — это было ей приятно тоже.

В какой-то момент она почувствовала, что Аркадий сдерживает свое возбуждение, и поняла, что он делает это ради нее — наверное, думает, что ей необходимо время для того, чтобы дойти до самого большого удовольствия. Но ей нисколько не хотелось, чтобы он сдерживал себя ради нее, и она поторопила его легким, снизу вверх, движением, после которого, она знала, он уже не может сдерживаться и полностью отдается своему желанию.

Так получилось и на этот раз — что-то булькнуло у Аркадия в горле, он судорожно дернулся и замер. Потом он еще несколько секунд оставался в прежнем положении, потом лег рядом и, помолчав, спросил:

— Ты не успела?

В его голосе прозвучало беспокойство. Мадина сдержала улыбку. Она никогда не ожидала от близости с ним какого-то сверхъестественного наслаждения — ей было приятно все время, которое они проводили в кровати, она видела и чувствовала, что Аркадий тоже доволен, и считала, что этого достаточно. А какие-то неземные взлеты… Так ли уж они необходимы?

— Все было прекрасно, — ответила она и успокаивающе провела по груди Аркадия. — Кто первый в душ пойдет?

— Можешь ты, — предложил он. — Я приду в себя. — И добавил несколько смущенным тоном: — Все-таки возраст мой уже не располагает…

— А сколько тебе лет? — спросила Мадина.

Это вырвалось невольно — до сих пор она не считала возможным задавать ему такие вопросы.

Аркадий молчал, и она хотела уже извиниться, когда он наконец произнес:

— Порядком. Через два года юбилей. Пятьдесят стукнет.

Восторга в его голосе не слышалось. Мадине стало его жаль.

— Ты зря переживаешь, — сказала она. — Выглядишь ты моложе, а остальное и вовсе…

Она положила руку ему на живот, опустила пониже. Она сделала это не для того, чтобы снова поощрить его к сексу, а так, для настроения. Для его настроения, конечно.

Все-таки Аркадий не отличался чрезмерной сложностью душевного устройства — от чувственного Мадининого жеста он сразу повеселел.

— Еще? — спросил он, приподнимаясь на локтях. — Я с удовольствием!

— Я тоже! — засмеялась Мадина. — Но потом. По годам ты старше, но темпераментом меня опережаешь.

Она врала и сознавала, что врет. Ну и что? Ее саму темперамент Аркадия вполне устраивал, а ему явно приятнее была ее ложь, чем какая-то абстрактная правда.

Когда, поочередно вернувшись из душа, они улеглись наконец спать, Мадина попросила, чтобы он не задергивал шторы на окнах. Ночное свечение Парижа было совсем другим, чем зарево в небе Москвы. И ей хотелось, чтобы оно не исчезало из поля ее взгляда до тех пор, пока, сверкнув последним образом, не погрузится в сон ее сознание.

Сверкнув тем единственным, как ясный огонь, образом, который она гнала от себя наяву.

Глава 5

Оказалось, что иностранные языки даются ей легко; до сих пор у Мадины просто не было случая в этом убедиться. Выбор в пользу английского или французского разрешился просто: она стала изучать оба языка, пойдя для этого на курсы. Курсы были настоящие, а не торопливый интенсив, так что занятия происходили каждый день и занимали почти все ее время.

Аркадий эти ее занятия очень одобрял, добавляя, правда, что готовить себя в переводчицы ей нет никакой необходимости. А Мадина себя в переводчицы и не готовила — Аркадий давал ей деньги с той же непринужденностью, с какой пользовался любыми благами, которые они могли ему доставить, и она видела, что тратить деньги на нее доставляет ему искреннее удовольствие, а потому не разводила вокруг этого фальшивых антимоний — мол, не надо так много… ах, я обойдусь как-нибудь попросту…

Он явно не хотел, чтобы она обходилась чем-либо попросту. Ему нравилось ее умение одеваться красиво и просто, а сочетание красоты и простоты было делом недешевым, и он это отлично понимал. И то, как она пользуется косметикой — так, что тени, пудры, помады и прочие уловки очарования почти незаметны на ее лице, — ему нравилось тоже. И что косметика, которая почти незаметна на лице, тоже стоит дорого, не являлось для него загадкой.

Еще ему нравилось, когда она надевала какие-нибудь красивые шелковые платья. Почему-то именно шелковые — он находил, что эта ткань создает ни с чем не сравнимое ощущение роскоши и что эта роскошь необыкновенно идет Мадине.

«Возможно, — думала она. — Я столько лет в шелковом коконе провела — неудивительно, если мне идут все эти шелка».

В общем, он поощрял Мадинину способность толково и вместе с тем не мелочно тратить деньги. Аркадий называл такую способность аристократичной, добавляя при этом, правда, что сам он про аристократизм только в книжках читал.

Эта способность открылась у Мадины неожиданно для нее самой, и так же неожиданно для себя самой она поняла, что обладают ею далеко не все женщины, у которых есть возможность ни в чем себе не отказывать.

Однажды Аркадий позвонил ей днем, пригласил поужинать и предложил, чтобы к вечернему походу в ресторан она купила себе какую-нибудь, как он выразился, прелестную обновку.

— Что-нибудь такое, как ты умеешь, Мадо, — сказал он. — А то я тут погряз в нудных делах, и хочется мне ярких новых впечатлений.

Наверное, дел у него и правда было в последнее время много. Мадина и сама уже догадалась об этом по тому, что он не был у нее больше недели; обычно он заезжал не реже, чем раз в три дня.

«Впечатления? — Она мысленно улыбнулась. — Что ж, пожалуйста!»

Долго бродить по Москве в поисках чего-нибудь необычного Мадине не пришлось. Искомый предмет нашелся в первом же обувном магазине на Маросейке, куда она зашла, не слишком удаляясь от дома.

Этим необычным предметом оказались туфли. Остроносые, легкие, на тонком высоком каблуке, они были словно бы сшиты из матового серебра. Поверх серебра были нанесены черно-белые рисунки — оттиски французских газет, а множество темно-серебряных кнопок впереди были переплетены ярко-красными кожаными шнурками. Все вместе это выглядело так выразительно и необычно, что притягивало взгляд прямо с порога.

Каково же было Мадинино удивление, когда, примеряя туфли и уже точно зная, что обязательно их возьмет, она услышала, как дама, с вялым видом бродящая по магазину, рассказывает в телефонную трубку:

— Пусто. Не на чем взгляд остановить. Я уже полмагазина перемерила — ни-че-го!

Каким изъяном взгляда отличается эта дама, телефон которой сверкает бриллиантами, понять было невозможно. На серебряные туфельки обратил внимание даже Аркадий — сразу же, как только Мадина вошла в ресторан.

— Ну, Мадо! — воскликнул он. — Тебе нет равных!

Возможно, он имел в виду не только туфли, но и туфли похвалил тоже.

К ее появлению Аркадий уже сделал заказ: за полгода, проведенные с Мадиной, он успел понять, что она непереборчива в еде и обычно предоставляет выбор блюд ему. Такую беспечность в отношении неважных вещей он называл одним из признаков ее идеальности.

— Ты совершенно права, Мадо, — объяснял он свой приятный комплимент. — Женщина, которая постоянно суетится и вникает во все подряд, напоминает квохтуху. Расслабься — ты с мужчиной! Ты это понимаешь, и это правильно.

Вряд ли Мадина понимала это сознательно. Во всем своем поведении с Аркадием она подчинялась одной лишь интуиции, и всегда оказывалось, что интуиция ее не обманывает.

— Выглядишь усталым, — заметила она, садясь за стол. — Неделя была тяжелая?

— Да, — кивнул он. — Много было заморочек, и все какие-то глупые, неприятные. Только Алферов порадовал.

— Никита? — оживилась Мадина. — Чем?

— Наладил мне систему компьютерной безопасности. Я ведь за этим к нему тогда и обращался.

Мадина вспомнила то утро, когда она шла в Никитин офис и думала о какой-то новой жизни, которая у нее теперь будет… И встречу с Аркадием в лифте она вспомнила тоже.

Эти воспоминания почему-то были ей неприятны. Хотя Аркадий был ей ведь, безусловно, приятен и новая жизнь у нее в самом деле началась, хотя и не так, как она могла тогда предполагать.

Но это ощущение неприятности, какой-то неловкости воспоминаний мелькнуло в ней слишком быстро, чтобы она могла его осознать. Да ей и не хотелось его осознавать вообще-то.

Аркадий всегда выбирал рестораны, где музыка звучала негромко, не мешая разговаривать. Именно эти рестораны отличались особенной респектабельностью, и Мадине это нравилось. Этот, итальянский на Садовой-Самотечной, не был исключением. К тому же здесь была простая, прямо-таки домашняя кухня; Мадина уже разбиралась в таких вещах.

Они ели пасту с морепродуктами, и Аркадий рассуждал, правда ли, что от настоящей итальянской пасты невозможно поправиться.

— Для меня это актуально, — объяснял он, позвякивая красивым мельхиоровым столовым прибором. — Это ты, дорогая, обладаешь счастливой способностью ни от чего не набирать вес. А мне того и гляди фитнесом придется заняться.

— Что же в этом плохого? — рассеянно спросила Мадина.

— Да только то, что я со школы терпеть не могу физкультуру.

Разговор о еде и фитнесе был ей совершенно неинтересен, но она уже научилась поддерживать такие вот неинтересные разговоры машинально, не вникая в их смысл, но и не пропуская вопросов, которые к ней могли быть обращены. Может, она даже не научилась этому, а умела это делать всегда, ведь и в те времена, когда она работала в библиотеке, ей часто приходилось участвовать в общих беседах за чаем на такие темы, которые оставляли ее совершенно равнодушной.

До знакомства с Аркадием Мадина считала, что таким умением обладает каждый взрослый человек. И, лишь общаясь с его знакомыми — правда, это бывало очень редко, потому что он предпочитал ее общество без посторонних, — она заметила, что большинство людей вообще не умеют слушать друг друга, что они нетерпеливы, упрямы, задиристы, суетливы до суетности… Каким странным показалось ей это открытие!

Но слушать рассуждения о различиях между несколькими привилегированными фитнес-клубами, один из которых Аркадий собирался посещать, ей все-таки надоело.

— Я сейчас вернусь, — сказала Мадина, вставая. — Попроси принести кофе.

Она постояла в дамской комнате у зеркала, подкрашивая губы чуть дольше, чем это было необходимо. Когда она вглядывалась в свое отражение — холодноватые серо-голубые глаза, высокий лоб, тоже кажущийся мраморно-холодным, — воспоминания почему-то нахлынули снова, и о том же самом дне. Вот точно так же она всматривалась в свое отражение в зеркале, когда причесывалась в вокзальном туалете, чтобы идти к Никите, и думала о чем-то неясном, о чем-то… счастливом? Да нет, едва ли счастливом. Того, что называют счастьем, в ее жизни тогда уже не было. Но что же, что же в том дне так задевает, так тревожит теперь ее память? Что она сделала неправильно?

Мадина вошла обратно в зал, чувствуя легкое, но отчетливое недовольство собой. Заметив, что за стол к Аркадию подсел какой-то незнакомый ей мужчина, она замедлила шаг, а потом даже приостановилась невдалеке за колонной. Судя по виду — костюм, часы, все очень дорогое и неброское; Мадина уже умела разбираться в таких вещах, — это был какой-нибудь знакомый Аркадия по бизнесу, и она понадеялась, что он, может быть, не засидится за столом, к которому его не приглашали. Ей совсем не хотелось сейчас знакомиться, улыбаться, может быть, выслушивать комплименты, а если не выслушивать их, то принимать участие в очередном разговоре ни о чем… Зачем ей было все это?

К тому же этот Аркадиев знакомый был, кажется, пьян. Во всяком случае, он говорил так громко, что, стоя в отдалении, Мадина тем не менее разбирала каждое его слово.

— Потрясающая женщина, Аркан! — услышала она. — Я за вами весь вечер наблюдаю.

Аркадий что-то ответил — кажется, недовольное. Вряд ли ему могло понравиться, что за ним кто-то наблюдает.

— Так ни за чем! — воскликнул его собеседник. — Из эстетических, так сказать, потребностей. Тем более я тебя уже не первый раз с ней вижу. Такая женщина, говорю! Фигура, походка, ну, вообще!.. И волосы такие. — Он сделал вокруг головы неопределенный жест, видимо призванный изобразить красоту Мадининых волос. — Ну, ты на блондинок всегда западал. Как, кстати, Ольга — знает про нее? — Аркадий снова что-то коротко ответил. — Ну да, ну да, — поспешно подхватил его знакомый. — Жене про эти дела знать не обязательно. — И тут же добавил с ухмылкой: — А я тебе, Аркан, всегда говорил: не женись на однокласснице. Куда ты спешил, не понимаю! Только-только школу закончили, вся жизнь впереди была.

Видимо, на эти слова Аркадий ответил совсем уж резко, потому что его знакомый вскочил и, торопливо махнув рукой в знак прощания, вернулся к своему столику, который находился в другом конце зала.

Но это было Мадине уже все равно. Она замерла в таком ошеломлении, которого давно за собой не знала.

Жена? Одноклассница?! То есть, значит… Значит, все это время он ее обманывал?! Так примитивно, так… Даже не выдумывал ничего особенного, просто говорил, что не женат!

Мадина попятилась, зацепилась каблуком серебряной туфельки за край ковра, чуть не упала, но удержалась, схватившись за высокую спинку чьего-то стула… И, стремительно развернувшись, выбежала из ресторанного зала.

Глава 6

Она не помнила, как доехала до дому, как открыла дверь квартиры. Смятение, охватившее ее, было таким сильным, что даже руки у нее дрожали, когда она возилась ключом в замке.

И смятение это было связано только с одним: она чувствовала себя смертельно оскорбленной.

«Да как он смел?! — дрожа от смятенного своего гнева, думала Мадина. — Кем он меня считал все это время, раз позволял себе так нагло, так грубо меня использовать? Втемную — так, кажется, это у уголовников называется? Еще и комплименты говорил: „Ты умна, Мадо!“ Хорошо же он думал о моем уме!»

Она сбросила туфли с такой яростью, как будто они были виноваты в том, что случилось. Еще и радовалась, выбирая их, дура, комплименты предвкушала!

Туфли сверкнули матовым серебром и с глухим стуком ударились о стену.

Чтобы успокоиться, Мадина открыла бар — его попросил устроить в квартире Аркадий, он иногда любил пропустить рюмку-другую какого-нибудь хорошего спиртного, — и одним махом выпила полбокала мартини. Но, наверное, в такой ситуации надо было предпочесть водку: легкий алкоголь не успокоил нисколько. Разве что ноги чуть-чуть ослабели.

Мадина присела на край кровати, но тут же вскочила, как пружиной подброшенная.

«Нектар!.. — подумала она, с отвращением озираясь на это широкое ложе. — Наслаждение!.. Господи, какая пошлость!»

Вообще-то удивляться собственному гневу не стоило. Никогда и никто не обманывал ее так цинично. И какие же чувства это должно было у нее вызвать: умиление, восторг? Но вот предаваться гневу слишком долго все-таки не имело смысла. Надо было успокоиться и немедленно решить, что делать дальше. В том, что Аркадий появится здесь в ближайшее время, Мадина не сомневалась.

Успокоиться-то она успела, но вот обдумать ситуацию — уже нет. Домофон зазвенел прежде, чем в голову ей пришла хоть одна здравая мысль.

«А вот не открою! — решила Мадина. — Интересно, что ты будешь делать?»

На экране домофона она видела, как Аркадий нетерпеливо топчется у подъездной двери, снова и снова нажимая кнопку. Потом он перестал топтаться и вынул из кармана ключ. Прежде чем отпереть дверь, он все-таки помедлил, нажал кнопку еще раз. И, опять не получив ответа, вошел в подъезд.

Мадина стояла у оконной стены, ожидая. Открылась входная дверь.

— Ты дома? — спросил Аркадий. — А что случилось?

— Я услышала твой разговор с приятелем, — ответила Мадина. Отмалчиваться, сохранять интригу — этого она делать не собиралась. — И больше я тебя видеть не желаю. Догадываешься, почему?

— Мадо… — Голос Аркадия прозвучал хрипло. Он откашлялся. — Мадо, подожди… Что за ерунда? Ты его не так поняла. И… меня не так поняла…

— Понимать его мне не было никакой необходимости, — отчеканила она. — А тебя я поняла правильно. Ты почему-то не хотел, чтобы твоя любовница знала о существовании твоей жены.

— Я не почему-то… — пробормотал Аркадий. — Я потому, что…

— Мне неважно, почему ты этого не хотел. Мне достаточно того, что я не хочу вранья. Оно мне противно.

Войдя в квартиру, она не заметила, как включила весь свет — и люстру со множеством лампочек, и торшер с тремя плафонами, которые покачивались на длинных металлических дугах, и даже ночник в виде переливчатого напольного шара. Зачем она это сделала, Мадина не сумела бы объяснить. Но теперь комната была освещена так ярко, будто в ней собирались давать бал. И в этом ярком, беспощадном свете было видно, как краснеют, багровеют, становятся бурыми лицо, шея и даже руки Аркадия.

— Мадо! — воскликнул он. — Да, я повел себя малодушно. Ну, извини. Я собирался тебе… Потом, когда ты ко мне… привыкнешь.

— Привяжусь, ты это хотел сказать? — усмехнулась Мадина. — Привяжусь к тебе и никуда не денусь? Тонкий расчет! Или, — вдруг догадалась она, — ты просто хотел, чтобы я привыкла к своему новому образу жизни? То есть попросту к твоим деньгам?

По тому, как торопливо отвел глаза Аркадий, она поняла, что попала в самую точку. Он был человеком дела, а не душевного состояния и тем более не таких нюансов этого состояния, как сердечная привязанность. Конечно, он ожидал только одного: чтобы Мадина привыкла к его деньгам. А уж тогда, возможно, он и в самом деле сообщил бы любовнице о существовании жены. Если бы она, например, стала настаивать на законном браке. И любовница, здраво рассудив, разумеется, решила бы, что лучше иметь при себе богатого мужчину в неясном статусе, чем не иметь его вовсе.

Поняв это, Мадина, к своему удивлению, почувствовала, что успокаивается.

— Как ты примитивен, — сказала она. — До смешного. Или… до скучного? Да, мне с тобой просто скучно…

Последние слова она произнесла с задумчивым удивлением. И отвернулась к окну.

Октябрь в этом году выдался сухой и холодный, а дождей совсем не было. Но крыши, широкие поля московских крыш, все равно поблескивали в темноте просторно и таинственно, будто город стоял под дождем.

«Мне стало с ним скучно? — мелькнуло у нее в голове. — Или… всегда было с ним так?»

Но разбираться, с какого момента возникло в ней чувство, которое, безусловно, было скукой и ничем иным, Мадина не стала.

Сразу после этого открытия она почувствовала радость. У нее не было причин длить свои с ним отношения. Как хорошо! Она была свободна, и будущее открывалось перед ней, как бескрайние поля вот этих медных крыш. Прекрасно!

Аркадий кашлянул, напоминая о себе. Мадина обернулась и посмотрела на него с недоумением. Чего он здесь ожидает? Ведь все понятно.

— Я прошу тебя уйти, — сказала она. — Потом мы разберемся в дальнейшем. В наших дальнейших действиях. А сейчас мне скучно тебя видеть.

— Ага-ага… Ладно!

Аркадий поспешно закивал. Нетрудно было догадаться, на что он рассчитывает, — на то, что по здравом размышлении, к которому Мадина всегда была склонна, она иначе оценит ситуацию, отнесется к нему снисходительно и не станет делать резких движений.

Он быстро пошел к выходу. И вдруг, приостановившись, сказал:

— Ты просто королева, Мадо. Держишься как королева. И где научилась только?

После этого Аркадий торопливо вышел. Наверное, хотел, чтобы Мадина запомнила его комплимент. А может, был совершенно искренен в своем восхищении. Но это было для нее уже неважно.

После изумления, смятения, гнева, а потом спокойствия и даже восторга ее охватило безразличие. Ей хотелось только одного: снять ресторанное платье из переливчатого темно-голубого шелка, влезть в толстый халат, сесть за столик у окна — и чтобы ничего не было перед глазами, кроме мерцающих московских огней, и вот этого вот ночного тревожного зарева в небе, и свободного простора разновеликих крыш…

Так она и сделала, и еще бросила в бокал с мартини побольше льда, чтобы вино становилось все слабее по мере того, как будет становиться все сильнее освобождающее круженье у нее в голове.

Огни подмигивали, халат согревал плечи, вино холодило нёбо… Все, о чем следовало подумать — где теперь жить, чем заниматься, что вообще ей делать, — все казалось неважным и даже несуществующим…

Когда домофон разразился резким звоном, Мадина вздрогнула от неожиданности.

«Что ему еще? — подумала она. — Надо же, как тактично — сам дверь не отпирает!»

Поколебавшись, она все же подошла к двери. В конце концов, Аркадий имел полное право являться в эту квартиру, когда ему угодно. Лучше бы, конечно, он подождал, пока Мадина освободит жилплощадь. Однако воспитывать своего бывшего любовника она все же не собиралась.

Но, вглядевшись в экран, она увидела вовсе не Аркадия. Перед подъездной дверью стояла женщина. Разглядеть ее получше не представлялось возможным — видно было только, что она высокая, стройная и одета в длинное пальто.

— Кто вы? — настороженно спросила Мадина.

Еще в Бегичеве она читала о предприимчивости московских аферисток, об этом подробно писали все газеты.

— Ольга Золотовец, — прозвучало из динамика.

— Кто? — удивленно переспросила Мадина.

И только после этого догадалась, кто стоит перед подъездной дверью! Она так мало интересовалась жизнью, которая происходила у Аркадия за порогом этого дома, за порогом их отношений, что и фамилию-то его впервые узнала, когда ей доставили из агентства заказанные им билеты в Париж.

— Поднимайтесь, пожалуйста. Последний этаж, — сказала она, поспешно нажимая кнопку.

— Я знаю.

Мадине показалось, что голос в домофоне прозвучал насмешливо. Впрочем, это могло быть просто искажением звука.

Открыв дверь, она отступила на несколько шагов назад и ждала, когда выйдет из лифта ночная посетительница.

Но Ольга Золотовец появилась в дверном проеме так, словно не из лифта вышла, а соткалась из воздуха. В ее появлении была неожиданность. И во всем ее облике было что-то такое, что совершенно точно подходило под это определение.

Она действительно было одета в длинное темное пальто, это Мадина верно разглядела на экране домофона, а теперь было видно еще, что оно сшито из легкого и, значит, очень дорогого кашемира. Да и странно было бы, если бы жена Аркадия носила дешевую одежду. На вид ей было лет сорок, но, возможно, она была старше и просто хорошо выглядела. И седины, конечно, не было заметно в ее волосах, прекрасно подстриженных и виртуозно окрашенных, — прическа у нее была такая, словно Ольга стояла на ветру и под дождем, и от этого пряди ее волос все время разлетались, и каждая была немного другого цвета: чуть темнее, чуть светлее, а вместе — естественный русый тон.

Все это придавало ее облику стремительность и ту самую неожиданность, с которой она появилась в дверях.

— Вы знаете, кто я? — спросила она, стоя на пороге и не проходя в квартиру.

Понятно было, что она не привыкла вести беседу «с подходцем» или, как называла это Мадинина мама, разводить антимонии. Это Мадине понравилось.

— Знаю, — кивнула она. — Вы жена Аркадия Золотовца.

— Вашего любовника, — уточнила та.

— До сегодняшнего вечера — да.

— А что такого особенного случилось сегодня вечером? — насмешливо поинтересовалась Ольга. — Поссорились?

— Расстались.

— Даже так?

— Именно так. Я не выдумала это для вас.

Ольга помолчала несколько секунд, словно размышляя, потом наконец произнесла:

— Вы позволите войти?

— Да, конечно, — ответила Мадина, может быть, чуть более поспешно, чем требовалось.

Но эта женщина уже вызвала у нее приязнь, не имевшую рационального объяснения, а нерациональным чувствам Мадина привыкла доверять. Поэтому ей не казалось необходимым взвешивать каждое свое слово и каждую интонацию.

Ольга прошла в комнату с панорамными окнами. Когда она шла, то казалось, что в замкнутом пространстве комнаты ей приходится сдерживать стремительность своей походки.

— Мило, — сказала она, оглядевшись. — Это ваша квартира?

Вопрос был довольно бесцеремонный. Но обращать внимание на такую бесцеремонность не стоило. В конце концов, Мадина не знала, что сама стала бы делать на месте этой женщины. Может, окна бить!

— Нет, — ответила она. — Это квартира вашего мужа.

— Значит, он даже не счел нужным ее вам подарить, — усмехнулась Ольга. — Обустроил универсальное любовное гнездышко. Пригодное для каждой новой птички. Боже мой, какая пошлость!

— Вы напрасно хотите меня оскорбить, — пожала плечами Мадина.

Ее удивила интонация, с которой Ольга произнесла последнюю фразу. Это была точно такая же интонация — искреннего возмущения и брезгливости, — с которой Мадина мысленно разговаривала сама с собой, когда узнала о лжи Аркадия.

— Я не хочу вас оскорбить, — сказала Ольга. — Я от вас, чтобы вы правильно понимали, вообще ничего не хочу. Я хочу только понять: зачем ему это понадобилось?

— Что — это?

— Иметь такую любовницу.

— Какую — такую? — спросила Мадина с интересом.

Интерес был вполне искренний. Конечно, она чувствовала себя немного уязвленной тем, что Ольга размышляет о ней вслух, как о неодушевленном предмете. Но сами по себе ее размышления показались Мадине незаурядными. К тому же она нисколько не переживала из-за своего расставания с Аркадием. И почему ей в таком случае было не заинтересоваться размышлениями явно умной женщины?

— Явно умную, — ответила Ольга. — И незаурядную, тоже явно.

Мадина даже вздрогнула. Ее мысли снова совпадали с Ольгиными почти слово в слово!

— Не понимаю, зачем ему это понадобилось, — повторила та. И, встретив Мадинин удивленный взгляд, объяснила: — Я поняла бы, если бы он завел себе маленькую смазливенькую дурочку, нимфетку-переростка, которая смотрела бы ему в рот и восхищалась каждым его чихом. На это все мужики под пятьдесят становятся падки — у них от гормональной бури просто едет крыша. Но то, что привлекло его в вас… Господи, да ведь это у него и так было всю жизнь!..

Ольга вдруг резко отвернулась, подошла к окну и остановилась, постукивая ладонью по подоконнику. Рука у нее была такая, которую называют породистой, — тонкая, с длинными пальцами. На руке было два кольца: одно антикварное, с крупным бриллиантом, второе обручальное, недорогое и тоненькое. Конечно, оно было из тех времен, когда они с Аркадием окончили школу и сыграли свадьбу…

Мадина отвела взгляд. Ей было стыдно смотреть на это тоненькое, съеденное временем обручальное кольцо.

— Я давно о вас знаю, — непонятно зачем, ведь Мадина не требовала от нее объяснений, обернувшись, сказала Ольга. — Мне добрые люди с самого начала доложили. Это я к тому, что первый шок я уже пережила. И обиду, и злость, и ярость даже. Я к вам и пришла, только когда поняла, что уже могу поговорить с вами спокойно. Но теперь…

Она замолчала.

— Что — теперь? — Мадина первой не выдержала затянувшейся паузы.

— Теперь я не уверена, что мне надо с вами говорить. Когда я вас увидела, мне кое-что стало про вас понятно. Это вы читаете? — Она кивнула на книгу, лежащую на столе. — Ну конечно, не Аркадий же.

Книга была — Томас Манн, «Волшебная гора». Мадина перечитывала Томаса Манна часто — ее поражало, как медленно, размеренно, но неотвратимо мысль в его книгах становится искусством. Даже у любимого ею Толстого, ей казалось, это не выходило.

Но с Ольгой ей меньше всего хотелось говорить о книгах. Она чувствовала стыд перед этой женщиной, и вряд ли этот стыд можно было избыть отвлеченным разговором.

— Я не знала, что он женат, — сказала Мадина. — Просто не знала. Иначе ничего у меня с ним не было бы, поверьте.

— Даже так? — хмыкнула Ольга. — Он вам не сказал? Боже мой, каким же он стал ничтожеством! Или не стал, а всегда был, просто я не замечала?.. Ладно, теперь это уже неважно.

— Мы расстались, — повторила Мадина.

— Дело ваше, — пожала плечами Ольга.

Несмотря на некоторую приязнь, которую она, похоже, испытывала к своей сопернице, она продолжала сохранять холодноватую дистанцию. И это все больше нравилось Мадине.

— Ладно, — сказала Ольга, — я пойду. Разговаривать нам, собственно, не о чем. Предмета для разговора у нас больше нет. Я вам верю.

Ольга пошла к двери. Она и так была высокая и статная, а классические каблуки-шпильки придавали ее походке и всему ее облику и вовсе нечто величественное.

«Просто королева!» — подумала Мадина.

И сразу вспомнила, что точно так назвал ее саму Аркадий. Вот здесь, в этой комнате, всего какой-нибудь час назад. От этого воспоминания ей стало так противно и муторно на душе, что она даже зажмурилась.

— Подождите! — сказала Мадина.

Ольга остановилась и недоуменно посмотрела на нее.

— Подождите, — повторила она. — Я сейчас…

— Что — сейчас? — спросила Ольга.

— Сейчас оденусь, вещи соберу. И выйду вместе с вами.

— Зачем? — не поняла та.

— Ни за чем. Просто… Я не думаю, что должна здесь оставаться. В этой квартире. Без вас.

— Что за глупости? — Ольга поморщилась. — Какие-то эффектные жесты. Мне показалось, вы умнее.

— Это не жесты, — упрямо повторила Мадина. — Мне в самом деле противно. Я никогда никому не лгала. Я просто этого не умею. И зачем мне этому учиться теперь?

— На старости лет, что ли? — Ольга чуть заметно улыбнулась. — Ну вот что. Уйдете вы отсюда сразу после меня, или через некоторое время, или вообще здесь останетесь — это меня не касается. А вместе со мной уходить не надо точно. Мы что, выйдем под ручку, как подружки? Нет. А других причин для совместного ночного выхода на улицу я не вижу. Я, во всяком случае, на панель с горя не собираюсь, — усмехнулась она. — И вам не советую. Найдете себе нового любовника. С вашими данными это не так уж трудно.

Мадина не стала говорить, что меньше всего думает сейчас о новом любовнике, да и вообще о той стороне жизни, которую по какому-то недоразумению принято называть любовью. Ее вдруг залила изнутри горечь. Просто ни с того ни с сего поднялась в душе и подступила к самому горлу — так, что даже во рту стало горько.

Что-то кончилось в жизни — не событийно, не сюжетно, а так… неназываемо. Может, именно так чувствует себя змея, когда меняет кожу?

То, что она сравнила себя со змеей, не принесло Мадине радости.

— Да, вы правы, — чуть слышно сказала она. — Это не надо… Жесты…

И, не глядя больше на Ольгу, ушла в глубь комнаты. Ольга еще мгновение помедлила, а потом исчезла — так же стремительно, как появилась здесь, и с той же живой неожиданностью.

Хлопнула входная дверь. Мадина осталась одна.

Глава 7

— Ну что ты грустишь, Мадо? Расстались и расстались. Горевать не о чем, ты же понимаешь.

— Понимаю, — кивнула Мадина. — Я и не горюю. Так… Тоска на сердце, — объяснила она, словно извиняясь за свою излишнюю чувствительность. — Без причины. Хандра не от худа и не от добра.

— Как-как? — сразу заинтересовалась Ольга. — От чего, ты говоришь, хандра?

— И в сердце растрава, и дождик с утра, — улыбнулась Мадина. — Откуда бы, право, такая хандра? О дождик желанный, твой шорох — предлог душе бесталанной всплакнуть под шумок. Это не я говорю, это Верлен, — сказала она. — В переводе Пастернака.

— Тебе ли переживать! — сказала Ольга. — При такой-то поддержке.

Мадина поняла, о какой поддержке она говорит. Об этих вот стихах, и о других стихах, и обо всем множестве мыслей и чувств, которые содержались в книгах, уже прочитанных Мадиной и еще читаемых. Все это действительно было поддержкой, тем, на что опирались ее собственные чувства; это она понимала.

Но иногда не помогала даже самая крепкая опора.

Вряд ли тоска, которая взяла ее за сердце сильной рукою, была связана с тем, что она рассталась с Антоном. В конце концов, он был просто ее любовником, к тому же недолгим: с того дня, как они познакомились у Ольги в галерее, до дня вчерашнего, когда Мадина поняла, что с Антоном ей скучно, а значит, отношения исчерпаны, — прошло всего три месяца.

— Я не горюю, — повторила она. — Во всяком случае, об Антоне не переживаю.

— Ну и отлично, — сказала Ольга. — Вот и нечего дома киснуть. Одевайся, едем развлекаться.

— Куда? — улыбнулась Мадина.

— По дороге решим. Или у тебя есть пожелания?

Никаких пожеланий у Мадины не было. По правде говоря, ей и развлекаться нисколько не хотелось. Но, во-первых, они с Ольгой виделись теперь нечасто, и она была не прочь с ней поболтать, куда-нибудь вместе съездить. А главное, за время общения с Ольгой Мадина поняла, что та права в своей главной жизненной установке: не стоит ожидать, пока сами собой исправятся дела, наладятся отношения, улучшится настроение — надо предпринять какие-то действия для их исправления, налаживания и улучшения, пусть даже непродуманные действия, главное, чтобы решительные, и тогда жизнь сама тебя повезет и куда-нибудь да вывезет.

— Пожеланий нет, — отрапортовала Мадина. — Какие будут указания по форме одежды, товарищ командир?

— Форма одежды прекрасная! — заявила Ольга. — Чтобы ты себе нравилась, а мужики бы при виде тебя падали, падали и в штабеля складывались. Не хандри, Мадо!

Она сразу стала называть Мадину этим именем. То, что так называл любовницу Аркадий, Ольгу нисколько не смущало. Мадина вообще поражалась ее самообладанию. Точнее, это даже не самообладание было, или, во всяком случае, не только оно. Ольга не просто умела держать себя в руках — она не позволяла обстоятельствам себя ломать; так, наверное.

Мадина удивлялась только: чем она-то могла вызвать интерес у такой женщины, да еще при всем том, чем сопровождалось их знакомство?

В ту ночь, когда Ольга Золотовец нанесла ей свой стремительный визит, Мадина собирать вещи не стала. У нее просто не было на это сил. Да и мартини гудело в голове, и, кажется, даже температура поднялась, наверное, от напряжения нервов. И, главное, она понимала, что Ольга права: делать эффектные жесты, выскакивая на улицу ночью, было бы просто пошлостью.

Но уехать из квартиры на Чистых Прудах не получилось и назавтра. Температура, которую Мадина считала следствием нервного напряжения, оказалась началом банального гриппа. То есть не банального, а очень сильного — с ознобом, со столбиком термометра на делении «сорок», с ночным бредом и дневной слабостью, абсолютной, до невозможности руку поднять, проглотить хоть кусочек какой-нибудь еды…

Это длилось неделю, и в эту неделю Мадина забыла думать и про Аркадия, и тем более про его жену. Вся эта история казалась ей призрачной, небывшей, она уплыла, провалилась даже не в подсознание, а куда-то в темный мрак, не имеющий отношения к ее душе.

Душе же ее было в эти дни так легко и хорошо, словно она не помещалась в горящем от температуры теле, а летала где-то на свободе, не подвластная ничему житейскому.

Она, ее душа, принадлежала бесконечному счастью, и Мадина не просто чувствовала, а знала, в чем это счастье заключается, — в постоянном соприкосновении, да, именно в соприкосновении, в тончайшем трепете, который есть признак совершенного единства… И этот ясный огонь… В глазах, которые она видела прямо перед собою… К нему она и прикасалась, к этому огню, но он не обжигал, а создавал счастье, он-то и был счастьем, и ничто не могло этому счастью помешать, даже расставание, и зачем было это расставание, и не может же оно быть вечным, или может?..

Мадина едва слышала какой-то отдаленный звон, который врывался в это странствие ее души по просторам счастья. Звон, наверное, тоже что-то означал, но у нее не было сил сообразить, что именно. И только когда этот звон стал долгим, настойчивым, непрерывным, Мадина стала догадываться, что он исходит из того несуществующего пространства, которое называется реальным миром.

Звон доносился от двери. Это был просто звонок в дверь. На звонок следовало ответить. Дверь следовало открыть. Или не следовало? Понять этого Мадина не могла.

Кажется, она медленно встала с кровати. Так же медленно добрела до двери. Не глядя на экран домофона, нажала кнопку. Повернула ключ в замке. Открыла дверь. И пошла обратно к кровати. Но, наверное, не дошла.

Когда Мадина открыла глаза, то обнаружила, что сидит на полу, привалившись спиной к ножкам кресла, а прямо напротив ее глаз встревоженно сверкают чужие глаза. Еще Мадина почувствовала какую-то неловкость в лице и, с трудом подняв руку, провела ею по своему лбу. Лоб был мокрый, и щеки тоже, и шея. Почему? Непонятно.

— Ну как? — услышала Мадина. — Живая?

— Ага… — пробормотала она, не понимая, кому отвечает. — А… что такое случилось?

— Так ведь и я не прочь бы понять. Ты случайно не отравилась? От любовного горя?

— Нет, — едва шевеля языком, проговорила Мадина. — Я, кажется, заболела. Голова болит… И все болит…

Она почувствовала у себя на мокром лбу сухую ладонь. Ладонь была страшно холодна. Или это лоб у Мадины был страшно горяч?

— Да у тебя же температура за сорок! — услышала она. — А я-то воды на тебя набрызгала, дура! Ну-ка давай в кровать. Ты лекарства какие-нибудь принимаешь?

— Нет, — с трудом выговорила Мадина.

— А врача хотя бы вызывала?

На этот вопрос Мадина уже не могла ответить. Схватившись за руку высокой женщины, которая стояла перед нею — как ее зовут, эту женщину, кто она вообще? нет, не вспомнить, — она поднялась с пола и, пошатываясь, дошла до кровати. Как она упала на эту кровать, как, сотрясаясь от непрекращающегося озноба, накрылась одеялом, этого Мадина не то что не чувствовала уже, но даже не помнила.

— У тебя, может, от нервов горячка приключилась? — услышала она. — Да нет, на дуру ты вроде не похожа. Ладно, что зря рассуждать? Пусть врач разбирается.

Все, что происходило дальше, Мадина помнила лишь короткими вспышками. Все они оказывались связаны только с чем-нибудь физически ощутимым — например, с тем, что стетоскоп, которым выслушивал ее врач, был холодный, или с резким запахом лекарства, которое зачем-то пришлось выпить, или с крепким духом водки, которой обтирала ее спину и грудь какая-то пожилая, с мягкими руками, женщина…

Сознавать что-либо, кроме физических примет реальности, Мадина стала не скоро.

И когда наступил день, начало которого она смогла осознать именно как начало, как утро, — она даже удивилась. Возвращаться в обычный мир было странно и как-то не очень радостно.

День начался с появления Ольги. Теперь-то, окончательно придя в сознание, Мадина сумела вспомнить, как ее зовут и кто она такая. Вспомнить это было так же нерадостно, как и осознать себя частью бессмысленного, непонятно зачем существующего мира.

— Ну что, очухалась? — спросила Ольга, едва войдя в комнату и даже не успев поздороваться. Или она и не собиралась этого делать? — Можно Анну Семеновну отменить?

— Какую Анну Семеновну? Здравствуйте, — проговорила Мадина.

— Да, привет. Сиделку. Она через два часа должна прийти. Но, по-моему, ты уже и без нее обойдешься.

— Конечно! — воскликнула Мадина. — Здесь что, сиделка была? Но зачем?

— Ну не мне же было за тобой ухаживать, — усмехнулась Ольга. — У меня ни опыта, ни, извини, желания. А сама ты себя обслуживать не могла. Ты хоть соображаешь, что чуть на тот свет не отправилась?

— Но почему?.. — снова глупо пробормотала Мадина.

— Какой-то хитрый грипп. Где ты его подхватила, непонятно. Что-то вроде испанки, — объяснила Ольга. — Читала про такую болезнь? В Гражданскую войну была. Ну да, ты наверняка читала. У тебя же тут книг и книг!

За полгода, которые Мадина прожила в квартире на Чистых Прудах, она в самом деле успела собрать здесь целую библиотеку. Она не привыкла жить в отсутствие книг и чувствовала себя без них неуютно, поэтому чуть не каждый день ходила за ними в книжные магазины на Лубянке, или на Тверской, или на Новом Арбате, да и из дому кое-какие, особо любимые, привезла, ту же «Волшебную гору», например.

— Извините… — пробормотала Мадина. — Я в ближайшее время уеду.

— Да ладно, — махнула рукой Ольга. — Не забивай голову ерундой. Приходи в себя. Куда тебе спешить? Или у тебя где-нибудь дети по лавкам плачут?

— Нет, — невесело усмехнулась Мадина. — Никто у меня нигде не плачет.

— Ну и прекрасно. Отдыхай.

— Но… — начала было Мадина.

— Без «но», — тоном, не терпящим возражений, заявила Ольга. — Об Аркашкиной недвижимости беспокоишься? Не стоит волнений. Ни недвижимость, ни он сам.

То, что она говорит о своем муже безразлично-насмешливым тоном, не могло обмануть Мадину. Она видела, что Ольга вовсе не так равнодушна ко всему произошедшему, как хочет показать. Ее самообладание вызывало уважение.

Как бы там ни было, а освободить жилплощадь в ближайшее время все равно не представлялось возможным. Хоть выздоровление и началось, но происходило оно не быстро. Только назавтра после того, как к ней вернулось сознание, Мадина смогла сама пройти в дальний закоулок, где была оборудована кухня, и заварить себе чаю. А есть ей захотелось вообще лишь через два дня, но зато захотелось так сильно, что она ела не останавливаясь, будто не в себя; так назвала это Ольга.

Та приезжала каждый вечер и каждый вечер привозила еду. Когда Ольга в первый раз втащила в квартиру два битком набитых пакета, Мадина попыталась отказаться и даже возмутиться. Но эта ее попытка не произвела на Ольгу ни малейшего впечатления.

— Брось глупости, — сказала она. — От гриппа не померла, так от голода помереть собираешься? Так сильно по любовнику страдаешь?

— Не так сильно. — Мадина невольно улыбнулась Ольгиной бесцеремонности. — Даже совсем не страдаю.

— Отрадно. Значит, голова на место встала.

— Да она у меня вообще-то никогда с места и не сходила, — пожала плечами Мадина. — Я имею в виду, когда я…

Тут она все-таки смутилась. Бестактно ведь было напоминать Ольге о том, что муж был ей неверен.

Но Ольга, кажется, относилась к этому иначе.

— Про тебя мне все понятно, — сказала она. — Да и что уж ты такого сделала? Мужчина видный, богатый, щедрый, неженатый — почему нет? Вот он в этой ситуации — подлец. Но ты к этому отношения не имеешь.

— Почему же? — пробормотала Мадина. — Все-таки имею.

— Не имеешь, — жестко отрезала Ольга. — Это была его личная подлая фантазия. И он ее осуществил.

— Какая фантазия? — не поняла Мадина.

— Иметь красивую и умную любовницу. При наличии красивой и умной жены. В том-то и подлость!

Все-таки она разволновалась в этом разговоре. И самообладание ей изменило. Мадина сидела на кровати, а Ольга в другом конце комнаты, в кресле возле стеклянного столика. И даже с немаленького расстояния, на котором происходил их разговор, видно было, как сверкнули каким-то сильным чувством ее яркие синие глаза и алым огнем полыхнули щеки.

— Конечно, у него и раньше бывали романы, интрижки, просто перетрах на бегу. — Ольга встала, нервно заходила по комнате. — О некоторых я знала. Но не придавала этому значения. Ну не дура же я, понимаю, что, если мы с ним в восемнадцать лет поженились, не может такого быть, чтобы за всю остальную жизнь ему не захотелось новых сексуальных впечатлений. Но каждый раз это были вот именно новые впечатления, понимаешь? Просто — но-вы-е! — в этом была их суть. То девочки-припевочки, то секретутки, то просто откровенные проститутки, чуть не уличные… Однажды негритянка даже была, он к ней в Лондон пару раз летал — экзотики захотелось. Но все это было разнообразие впечатлений, больше ничего. И я это понимала и даже, скажу тебе, уважала. В конце концов, каждому хочется разные возможности в этой жизни попробовать, и глупо же себе в этом отказывать. Зачем — чтобы потом жалеть? Но когда ты появилась…

— Он не был в меня влюблен, — твердо сказала Мадина. — Если бы был, я почувствовала бы. Не был. Он просто… Да, вы правы: ему просто нравилось иметь при себе красивую и умную женщину. Это он так говорил, что я красивая и умная, — поспешила добавить она.

— Не он говорил, а так оно и есть, — кивнула Ольга. — Так и есть, и сразу видно. Это меня и возмутило. Ладно бы влюбился! Или, я же говорю, разнообразия бы захотел. Но он ведь… Просто решил продублировать ситуацию. Годы-то идут, я скоро из строя выйду. Ума, может, не убавится, но красоты со временем убавляется точно, а там и вовсе следа от нее не останется. А у него пожалуйста — новая женщина про запас есть! Точно такая же, как прежняя. Уверена, именно так он и рассуждал. Аркадий же обо всем, что не бизнес, готовыми конструкциями думает. Как кирпичи складывает, — усмехнулась она. — Поочередно — сначала один кирпич, потом второй, потом третий. Одновременно не умеет.

— Да. — Мадина тоже невольно усмехнулась. — Он однодум.

— Как-как? — заинтересовалась Ольга. — Однодум?

— Ну да, — кивнула Мадина. — В романтическом варианте это будет: я знал одной лишь думы власть, одну, но пламенную страсть. А в житейском — то, о чем вы говорите.

— Где он тебя только отыскал? — задумчиво проговорила Ольга. — Он и в местах таких не бывает, где такие женщины водятся.

— Он меня встретил в лифте. — Мадина почувствовала, как жесткая усмешка искажает ее лицо. — И перехватил у менее удачливого мужчины, который, как я теперь понимаю, имел на меня те же самые виды. Даже не у менее удачливого, а просто у менее богатого. Тот ему меня уступил, чтобы не осложнять себе жизнь соперничеством.

Вся эта картина в самом деле была ей теперь совершенно ясна. Как будто прокатилось золотое яблочко по серебряному блюдечку и показало ей все, что раньше почему-то не было для нее очевидным.

— Между прочим, зря ты об этом переживаешь.

Ольга остановилась посреди комнаты и внимательно посмотрела на Мадину.

— О чем — об этом?

— О том, что мужики оказались подонками. Согласна, столкнуться с этим неприятно. Но приходить от этого в шок глупо. Люди вообще не очень-то совершенны, такая уж, видно, их природа. Неужели у тебя не было случая в этом убедиться?

— Было… — медленно проговорила Мадина. — Был у меня такой случай.

— Вот видишь. И ничего, пережила ты как-то этот твой случай, правда? И сделала правильный вывод — нашла удобного любовника.

Мадина слегка вздрогнула: очень уж жестко, без обиняков Ольга обозначила ее отношение к Аркадию. Но ведь оно в самом деле было именно таким, это отношение…

— Вот и в дальнейшем не страдать надо, — так же жестко произнесла Ольга, — а сделать правильные выводы и начать относиться к мужчинам адекватно. Как они того заслуживают.

— Я не знаю… — проговорила Мадина. — Я ничего уже не понимаю…

— Пока не понимаешь. Просто от болезни еще не отошла. Так что подкрепляйся чем бог послал. И выздоравливай. А на здоровую голову и относиться ко всему этому станешь иначе.

С этими словами она вышла — не прощаясь, как вошла — не здороваясь. Один из оставленных ею пакетов скособочился, и из него выпал кусок твердого итальянского сыра. Мадина вздрогнула от громкого стука, с которым он ударился о пол. К собственному удивлению, после разговора с Ольгой она чувствовала не смущение, не неловкость или стыд, а только одно: зверский голод. Как будто этот разговор, сам Ольгин голос с его не терпящими возражения интонациями содрали с нее какую-то липкую пелену, очистили ее от всего, что казалось существенным и важным, но в действительности было наносным и поверхностным.

Она подняла с полу сыр, понюхала его, зажмурившись от удовольствия, и, торопливо перебрав содержимое пакета, отрезала большой кусок колбасы и стала есть его жадно, без хлеба.

Это был первый разговор с Ольгой, после которого Мадина почувствовала себя обновленной, освобожденной и способной к совершенно другой жизни.

Второй такой разговор состоялся, когда она окончательно выздоровела. Ольга, приезжавшая к ней каждый день, чтобы поболтать о том о сем, или расспросить о ее прошлом, или обсудить какую-нибудь новую книгу, которую она же Мадине и привозила накануне, — на этот раз явилась для того, чтобы вытащить ее куда-нибудь прошвырнуться.

— Но мне не очень хочется, — отказалась было Мадина.

Вообще-то она уже не чувствовала в обществе Ольги ни малейшей неловкости. Просто ей действительно не хотелось на люди. Шума не хотелось, какого-нибудь неизбежного общения, возможно, новых знакомств, ведь у Ольги явно немало каких-нибудь светских приятелей… Мадина покосилась на томик Пушкина, раскрытый на середине.

— Успеешь начитаться, — проследив ее взгляд, заявила Ольга. — Пушкин никуда от тебя не денется. А сидеть тут, как сова, больше незачем.

Не то чтобы Мадина была безропотной или бесхарактерной. Просто у Ольги характер был такой, что спорить с ней не представлялось возможным.

— И куда мы поедем? — вздохнула Мадина.

— Ко мне в галерею.

— В какую галерею? — не поняла она.

— В обыкновенную, где картинки. И инсталляции.

— У тебя своя галерея? — наконец сообразила Мадина.

— Именно. Галерея современного искусства. И сегодня у меня как раз вернисаж. Есть один художник, слегка сумасшедший, но это уж как водится. Вот его выставка и открывается. Он объекты разные необычные на природе делает, а потом их фотографирует. Тебе интересно будет.

Тут уж Мадине в самом деле стало интересно. Настоящая художественная галерея! И не Третьяковка, в которой все так незыблемо, что и на сантиметр ничего сдвинуть невозможно, а какая-то совсем другая, неизвестная, непонятная. Все это сразу взбудоражило ее любопытство, и она оделась мигом, как солдат в казарме.

— Прилично, — окинув взглядом ее узкую черную юбку и черную же, всю какую-то острую, резкую блузку из плотного шелка, оценила Ольга. — Черное в любом случае эффектно. Правда, чересчур как-то правильно все это. Продуманность слишком заметна. Ничего, со временем научишься посвободнее одеваться. И поэротичнее, кстати. На тебя же все равно все мужики оглядываются, — объяснила она. — Ну так не стесняйся щекотать им нервы, они этого только и хотят.

Когда Мадина вышла из подъезда, у нее закружилась голова. Немудрено: из-за болезни она провела дома больше месяца! А на улице тем временем наступил слякотный ноябрь. Небо лежало даже не на крышах домов, а прямо на крышах машин, и пространство дворов было так плотно забито серым туманом, что казалось душным.

Ольгина машина являла собою самое яркое пятно в унылом городском пейзаже — это была алая «Мазда».

— А как называется твоя галерея? — спросила Мадина, когда они уселись в машину.

— «Ольга» и называется. Без затей, как киоск. — Ольга чуть заметно улыбнулась. — Так Аркадий когда-то назвал. Он мне ее и подарил. Сто лет назад, на тридцатилетие… — Она сидела за рулем, не поворачивая ключ, и невидящим взглядом смотрела в покрытое туманной пылью ветровое стекло. — Я же на искусствоведа выучилась. А он у нас в классе был двоечник, и отец у него на ЗИЛе работал и пил по-черному. Никто не понимал, как это я, отличница, девочка из хорошей семьи, за него замуж пошла, да еще сразу после школы. Но я безумно была влюблена, с восьмого класса, и никакого мне дела не было, кто там чего про нас понимает или не понимает. Мы с ним комнату снимали на Люсиновской, я в МГУ училась, а он в котельной работал, больше никуда мальчишку без образования не брали. Потом его в армию загребли. Ну а когда вернулся, то как будто другой человек стал — оборотистый, предприимчивый. Фирму свою открыл, строительством занялся. И не успела я оглянуться, как он в такую гору пошел, что только дух захватывало. Все на меня уже смотрели с завистью и в лицо не стеснялись говорить, какая я с детства, оказывается, была прозорливая — надо же, сумела разглядеть… кто бы мог подумать… Идиоты! Как будто мужчин из окошечка в готовом виде выдают. Детей вот только бог нам не дал… В общем, к тридцатилетию забрал он меня из Третьяковки, я там после университета работала, и вручил мне эту «Ольгу». Такой вот был подарок — перемена участи. Так он мне тогда сказал — так оно и вышло.

Мадина вспомнила, как Аркадий сказал ей в тот, первый день: «Я думаю, вы хотите перемены участи». И предложил идти с ним.

Ей стало до тошноты противно от этого воспоминания. Она испытывала неодолимое отвращение к Аркадию и особенно к тем его словам, потому что они были подлейшим предательством вот этой вот женщины, которая невидящим взглядом смотрела теперь сквозь стекло с ползущими по нему каплями тяжелого ноябрьского дождя, и все ее самообладание не могло ей помочь.

«Он же и в самом деле запасной аэродром себе готовил! — дрожа от отвращения, подумала Мадина. — Еще одну такую же женщину, только помоложе. Предусмотрительное ничтожество…»

— Все, хватит соплей! — Ольга легонько стукнула ребром ладони по рулю и повернула ключ зажигания. — Все когда-нибудь кончается. Или, по меньшей мере, меняется. Не могли же отношения с человеком всю жизнь сохраняться на одной ноте. Заведу себе любовника, и все наладится.

Настроение, с которым Мадина ехала в галерею, было испорчено. Но от того, как прошел вечер в этой галерее, оно поправилось так, что она этого даже не заметила. Оно словно бы тонко перенастроилось, ее настроение, и, выходя вечером из ярко освещенных стеклянных дверей с ярко же сияющей надписью «Ольга» над ними, Мадина чувствовала если не воодушевление, то все же легкий душевный подъем.

— Понравилось тебе? — спросила Ольга.

Она собиралась еще остаться, чтобы продолжить празднование выставки Тима Котлова, и вышла только проводить Мадину.

— Ага, — улыбаясь, кивнула та. И добавила: — Знаешь, я ведь никогда не видела живых художников.

Наверное, эти слова прозвучали очень уж наивно — Ольга расхохоталась.

— Ну и как они тебе? — спросила она сквозь смех.

— Смешные. Но довольно искренние, по-моему.

— В раздолбайстве своем искренние безусловно, — согласилась Ольга. — А в таланте — кто как. Среди этих, что сегодня собрались, совершенно искренних нету, все играют, кто больше, кто меньше. Но результат, как видишь, получается небезынтересный.

— Мне фотографии понравились, — вспомнила Мадина. — На которых ноты на проводах сидят.

На фотографиях, выставленных Тимом Котловым, были запечатлены электрические провода, у столбов которых он закрепил скрипичный и басовый ключи. Потом на проводах расселись птицы, и зрелище получилось необычное: природа будто бы записала какую-то свою мелодию. К тому же оказалось, что мелодию вполне гармоничную — так сказали про нее музыканты.

— Да, ничего фотографии, — кивнула Ольга. — И объекты, должно быть, симпатичные. Тим звал посмотреть, да у меня тогда настроения не было. Он сейчас еще одну инсталляцию готовит. Каких-то гигантских животных сооружает, что ли. И где-то в чистом поле их собирается выпустить, и они вроде бы от ветра двигаться должны. Ну, сделает — посмотрим. Подожди, сейчас такси придет.

— Зачем такси? — удивилась Мадина. — Я и на метро отлично доеду. И вообще…

— Ну? И что же вообще?

Ольга прищурилась. Взгляд ее стал жестким.

— Я уеду, — твердо сказала Мадина. — Спокойно соберу вещи и уеду. И это уже не будет красивым жестом — просто вернусь в Бегичево. Я там родилась, тридцать лет прожила, и…

— И теперь надеешься второй раз войти в ту же реку? — насмешливо спросила Ольга. — Это кто сказал? Геродот?

— Гераклит, — машинально ответила Мадина.

— Ну, неважно, кто сказал. Главное, что войти в нее невозможно. И ты сама это прекрасно знаешь. Посмотри! — вдруг произнесла она с такой сильной, такой непонятной в этой своей силе интонацией, что Мадина невольно огляделась. — Посмотри! Все светится, сверкает, сияет, кровь начинает играть, будто в нее шампанского влили! — Она повела вокруг себя рукой, как Василиса Премудрая, из рукава которой волшебным образом являлось озеро с лебедями. — И для кого все это, а? Нет, ты скажи, скажи! Почему все это должно доставаться каким-нибудь дурам, которые ничего, кроме пары ярких тряпок или блестящих камешков, не только осознать, но даже разглядеть не способны? Это все должно быть твоим, — решительно заявила она. — Ты имеешь на это право.

— Но какое же у меня право? — пролепетала ошеломленная Мадина. — Откуда оно у меня?

— От природы. От Бога, если тебе так больше нравится. Оно тебе дано вместе с умом и красотой.

Отблески сверкающих над галереей огоньков мелькали у Ольги на лице. Наверное, это они придавали ему странное, тревожное, вдохновенное выражение. Или не они?..

Это было выражение очень сильной, очень глубокой уверенности в каждом своем слове. И Мадина невольно поддалась этой уверенности.

— Но ведь… — начала было она.

— Квартира, в которой ты живешь, теперь оформлена на меня, — оборвала ее Ольга. — Я этого потребовала, а Аркадий ради искупления вины был на что угодно готов, не только на такую ерунду. Так что освобождать жилплощадь тебе теперь незачем.

— Но что же я буду делать? — все же сказала Мадина. — В библиотеке работать? Я не хочу. А больше я ведь ничего и не умею.

— По уму, так ты вообще не должна работать, — усмехнулась Ольга. — Ты должна читать книжки, вести неторопливые беседы с приятными людьми, сидя где-нибудь на солнечной веранде, путешествовать и размышлять о прекрасном. И ты опять-таки имеешь на это право просто по своим врожденным способностям. Не так уж много на свете людей, которые такими способностями обладают. Но жизнь, к сожалению, устроена не по уму. Поэтому до тех пор, пока не появится на горизонте мужчина, готовый тебя содержать… — Заметив Мадинин протестующий жест, Ольга поморщилась. — Ну что ты распрыгалась? — сказала она. — Да, тебя должен содержать мужчина. Не вижу в этом ничего постыдного. Они для того и существуют со своими глупыми деньгами, чтобы содержать таких женщин, как ты. Между прочим, они и сами ничего против этого не имеют. Да они таких чмошниц содержат, что тебя сам Бог велел! В общем, пока не появится соответствующий мужчина, можешь работать у меня в галерее.

— Как это? — изумленно спросила Мадина. — Кем?

— Какая разница, как мы это назовем, — пожала плечами Ольга. — Придумаем что-нибудь. Будешь организовывать диких художников в человекоподобное сообщество. Выставками будешь заниматься, прессой, мало ли чем еще.

— Но я же не умею! — воскликнула Мадина. — Я ничему такому не училась, я этого не знаю!

— Неужели? — усмехнулась Ольга. — Ничего, научишься. Дело нехитрое, можешь мне поверить. То, что они считают искусством, штука вообще сомнительная. За редким исключением — чистейшее шарлатанство. Но тебе в этом разбираться не придется. Я же говорю: ты будешь организовывать процесс. Потому что у меня, Мадо, интерес ко всему этому пропал. — Эти последние слова она произнесла совсем другим тоном: нисколько не воодушевленным, наоборот, усталым и простым. И добавила: — Но надо же занимать в этой жизни какое-то место. А новое для себя отвоевывать — запал уже не тот. Так что галерею закрывать я не собираюсь. А собираюсь передать часть дел тебе. Наконец-то такси! — вдруг воскликнула она, взглянув Мадине за спину. — Надоели душеспасительные разговоры. Я уже до костей промерзла. Езжай, переваривай впечатления. Завтра подробности обсудим.

И, торопливо помахав рукой на прощанье, Ольга скрылась за стеклянными дверьми своей сверкающей галереи.

В ту ночь Мадина долго не могла уснуть. Волнение, недоумение, любопытство — вся чувственная палитра, которая создается широко распахнутым будущим, переливалась в ее сознании. Даже тревога, которая в этом смешении чувств присутствовала тоже, была заманчива.

«Конечно, это нетрудно, — вспоминая сегодняшний вечер, думала Мадина. — Ольга права: художники всё выдумывают о том, что делают. Ну, может, не совсем всё, но больше половины точно. Эта елка из водопроводных труб! — Она вспомнила незамысловатое сооружение, установленное у входа в выставочный зал; ржавые трубы, из которых оно состояло, были скреплены ржавой же проволокой. — Фотографии, те, с нотами на проводах, правда, были оригинальные. Но ведь только оригинальные, не больше».

Эта мысль ее успокоила. Вернее, придала уверенности в собственных силах.

«Да и во всем остальном Ольга права, — думала она дальше. — Я же понимаю, почему колеблюсь. Потому что считала, что жизнь стоит на твердых основах, я с детства такую только жизнь и видела, и думала, другой она не бывает, не должна быть. А она оказалась совсем другая. Ничего в ней незыблемого нет. Любовь, близость, не то что близость даже — соединенье полное… А потом — „я к этому не готов, и я этого не хочу“. А потом и вообще — ничего „этого“ и нет, оказывается. Не судьба. Так к чему же цепляться за прежние призрачности? Пусть все будет, как она сказала! Как там она сказала? Читать книги и беседовать с приятными людьми на солнечной веранде? Да, пусть все так и будет».

Мадина улыбнулась решительности своих мыслей. Как будто эта мифическая веранда уже приветливо открывалась перед нею в ярких солнечных лучах! А не лепился к оконным стеклам мокрый снег позднего ноября.

Под мелькание заоконного снега веки ее стали потихоньку тяжелеть, смыкаться.

«Да-да… — медленно проплыло у нее в голове. — Да, так… И вот…»

И вот они с Ольгой ехали по омытой утренним дождиком, по-летнему пустой Москве, машина легко несла их к выезду из города, и не было у Мадины в сердце ни тревог, ни сомнений.

Ничего в нем не было, в ее сердце. Оно было пусто и свободно.

Глава 8

Гольфом Ольга увлеклась недавно. Мадина ее увлечения не разделяла, но в гольф-клуб с ней иногда ездила. Причина была в одном: общение с безбашенными художниками, среди которых теперь проходила ее жизнь, в больших количествах утомляло, и хотелось общения совсем другого, размеренного, даже респектабельного. Правда, Ольга утверждала, что респектабельность бывает в Англии, а среди родных осин — только ее имитация, но Мадина считала, что если никто рядом с тобой не напивается в хлам, не пристает к окружающим с требованием немедленно восхититься его гениальностью, не грозится отрезать себе ухо, как Ван Гог, то и это уже немало.

Она довольно быстро разобралась в укладе богемной жизни, и нельзя сказать, чтобы этот уклад показался ей совершенным. Забавным — да, но не более.

А здесь, в гольф-клубе «Ноговицыно», царил совсем другой жизненный уклад.

Вдалеке неторопливо ходили по изумрудной траве фигурки в белом, гулко стучали клюшки, бегали по полю мальчики, подающие игрокам мячики; как-то они назывались по-английски, эти мальчики, но Мадина их название позабыла.

Среди далеких белых фигурок бродила по полю и Ольга. А Мадина сидела под белым зонтиком за одним из белых же столиков, которые стояли на клубной веранде, и пила освежающую смесь трех цитрусовых соков со льдом. Чувствовала она при этом такой покой, какой, наверное, могла бы чувствовать лишь в нирване, если бы являлась последовательницей Будды.

Единственной помехой этому покою, и помехой досадной, был Костик. Он сидел напротив Мадины за столиком и допивал уже неведомо который стакан виски со льдом. Льдом Костик, впрочем, не увлекался: как только очередная порция виски подходила к концу и в рот ему попадал холодный шарик, он брезгливо кривился и выбрасывал лед из стакана в траву.

Самое неприятное заключалось в том, что при этом Костик отнюдь не молчал. Выпив, он всегда становился разговорчивым, и, зная это, Ольга отправляла его домой уже после второй рюмки. Но сейчас она была занята игрой, и Мадине приходилось выслушивать его пьяную болтовню.

Ничего она выслушивать, конечно, не стала бы, если бы Костик не был Ольгиным любовником. Как она терпит этого откровенного альфонса, стриптизера из ночного клуба, было Мадине непонятно. Но с Ольгой она своим недоумением не делилась. Может, она держит его при себе назло мужу, с которым не разошлась и даже не рассталась, а может, просто от безысходности; этого Мадина не знала. И с чего она стала бы указывать Ольге, каких мужчин ей выбирать в любовники?

— Вот ты считаешь, я альфонс, — пьяно растягивая гласные, произнес Костик. — Да, в результате — альфонс.

— В результате чего? — вздохнула Мадина.

Она надеялась, что он, может быть, задумается над ответом и замолчит хотя бы на минуту.

Но надежда не сбылась.

— В результате отношений, — туманно пояснил Костик. — Но сам процесс отношений я воспринимаю иначе, да-а, иначе… Они имеют философскую подоплеку. — Он взглянул на Мадину обволакивающим сценическим взглядом, который, видимо, считал обольстительным. Умная фраза про подоплеку, неизвестно где им подхваченная, тоже считалась частью обольщения. Мадине стало противно. — Вот представь, Мадо. Все эти богатые женщины дают мне деньги, которые берут у своих богатых мужей. А те предпринимают огромные, да, о-гром-ны-е усилия, чтобы эти деньги получить. Воруют, нефть добывают, руководят промышленными империями… И что получается? — Костик торжествующе поднял вверх палец. — И получается, вся эта гигантская работа делается для того, чтобы я мог ни в чем себе не отказывать! Скажи, грандиозно?

— Заткнись, а? — сказала Мадина. — Меня сейчас вытошнит.

— Так пожалуйста, поблюй! — Костик обвел рукой вокруг себя. — Тут же природа.

Кроме природы, вокруг присутствовали и люди, хотя и немногочисленные, — сидели за столиками и в шезлонгах, негромко разговаривали, так же негромко смеялись. Как все-таки досадно, что Костик портил своим присутствием такой хороший, такой солнечный день!

Наверное, так думала не только Мадина. Во всяком случае, ей показалось, что мужчина, сидящий в одиночестве за соседним столиком, смотрит на нее с сочувствием.

— Ну сама рассуди, Мадо. — Костик никак не хотел умолкнуть; его пьяный голос неприятно впивался в уши. — Почему я должен стесняться? Да, я хочу жить красиво. А кто не хочет? Все хотят. Особенно такие, как я. — Он сделал паузу, видимо ожидая от Мадины расспросов, но, не дождавшись, продолжил: — Родился я в городе Мирном. Знаешь, что такое город Мирный в Республике Саха (Якутия)? Правильно, лучше тебе этого не знать. Никому я этого знать не пожелаю. И что я должен был в той жизни делать? На руднике пахать и водку жрать в ночь с пятницы на понедельник? Не-ет… — Он снова поднял палец, пьяно им покачал. Потом передвинул свое кресло почти вплотную к Мадининому и проговорил ей прямо в ухо: — Лучше в Москве стриптизером работать, правильно? По крайней мере, кругом женщины с достатком, без поддержки не останешься. А для души — отдельная песня.

Сразу после этих слов Костик опрокинул в горло остаток виски из своего стакана и повертел коленкой — так, что она прижалась к Мадининой. Этого ему показалось мало — он сделал еще какое-то волнообразное движение и прижался к Мадине уже всей ногой, от щиколотки до бедра. Одновременно он положил руку ей на плечи и, как-то по-особенному извернувшись, впился в ее губы мокрым от виски поцелуем.

Все это он проделал так ловко и быстро — сказалась стриптизерская практика, — что Мадина даже не успела уклониться. Впрочем, ожидать, пока Костик нацелуется, она тоже, конечно, не стала — оттолкнула его от себя с такой силой, что он с грохотом свалился на мраморный пол веранды вместе с белым креслом.

— Ты что, дура?!

Костик вскочил, потирая ушибленный бок. Вид у него был такой возмущенный, словно его оскорбили в самых чистых чувствах. Мадина тоже резко встала.

— Конечно, дура, — зло бросила она. — Иначе не стала бы всяких уродов слушать.

От Костиковой пьяной расслабленности не осталось и следа. Глаза его сузились, лицо побелело. Он шагнул к Мадине и, дыша ей в лицо тяжелым спиртным духом, процедил сквозь зубы:

— Ты, сучка, выбирай выражения. А то ведь и по морде можно получить.

Мадина тут же влепила ему пощечину. Ей никогда не приходилось давать кому-нибудь пощечины, и она даже никогда не воображала ситуацию, в которой это могло бы произойти, но сейчас хлестнула Костика по щеке так, словно делала это не раз.

Неизвестно, приходилось ли ему пощечины получать. Но он тоже повел себя так, словно это случалось с ним не однажды. И словно он находился не на сверкающей белым мрамором веранде элитного клуба, а на каком-нибудь заплеванном пятачке перед танцплощадкой в городе Мирном. Издав горлом глухой рычащий звук, Костик мгновенно выбросил вперед кулак и ударил Мадину в лицо.

Ей просто повезло. Повезло, что он был уже порядочно пьян. Иначе удар пришелся бы точно, а не просвистел мимо виска; Мадина не сумела бы уклониться, даже если бы сообразила, что это надо сделать. А так — Костиков кулак задел только ее ухо.

Но и этого оказалось достаточно. Ей показалось, что в голове у нее разорвалась граната. От боли слезы брызнули из ее глаз фонтанами, и Мадина вскрикнула так, что второе ухо у нее заложило от собственного вскрика.

На ее крик обернулись все посетители клуба, сидевшие на веранде. Наверное, эта сцена выглядела так отвратительно, что они замерли, не понимая, что происходит.

— Огребла? — прошипел Костик. Лицо у него было уже не просто белое, а бело-зеленое. — Поговори еще!

Мадина хватала воздух ртом, не в силах произнести ни слова. Обычно все, что она делала, делалось ею обдуманно. Но сейчас все произошло так быстро, что она не понимала, как ей быть. Не понимала, как ей жить после такого унижения!

Но прежде чем она успела сообразить, что ей делать вообще и что делать именно сейчас, Костик вдруг начал валиться в сторону, как будто его ударило боковым ветром. Но это не ветер был, конечно — откуда может взяться такой ветер в ясный августовский день? — а сильный толчок в плечо.

Мужчина, который сочувственно посматривал на Мадину из-за соседнего столика еще в то время, когда она вынуждена была выслушивать пьяную исповедь, теперь стоял рядом с Костиком. То есть не совсем рядом: он стоял, а Костик лежал на полу веранды и пытался подняться, но тщетно, потому что два ражих парня прижимали его к полу, не давая этого сделать. В парнях нетрудно было опознать телохранителей.

— Что он вам сделал?

Мужчина повернулся к Мадине. Тон у него был сочувственный.

— Н-ничего… — пробормотала она; ухо болело нестерпимо. — Мы просто поспорили.

— Да? — усмехнулся он. — С трудом представляю, о чем бы с ним можно было поспорить. Извините, но я слышал ваш разговор. Не прислушивался, а просто вы беседовали на повышенных тонах. Ну что, отправить его отсюда малой скоростью?

Он произнес все это с таким видом, как будто только от него зависело, как повернутся события.

«Да так оно и есть вообще-то, — подумала Мадина. — Охранники-то его».

— Так как? — повторил он свой вопрос. — Вам тоже кажется, что его присутствие здесь не обязательно?

Ответить, что ей так не кажется, было бы глупо. Конечно, она хотела, чтобы Костик немедленно исчез куда подальше. Что и говорить, этот ее неожиданный защитник умел правильно формулировать вопросы! Он не навязывал свою волю, но незаметным образом делал так, что его желания начинали соответствовать желаниям окружающих. И, кажется, эта особенность его общения относилась не только к вот этой вот истории с Костиком.

Мадина поняла это как-то сразу, с первой минуты. И когда поняла, то посмотрела на него с интересом.

Он был довольно молод — лет тридцати пяти, наверное, — невысок, подтянут, спортивен. Глаза у него были умные, и от такого очевидного ума в глазах все его лицо имело внимательное и незаурядное выражение. Одним словом, он являл собою образец идеального мужчины.

— Да, — сказала Мадина, глядя ему в лицо с интересом, который она не считала нужным скрывать. — Было бы хорошо, если бы он мне больше не надоедал.

— Вообще? — уточнил тот.

— Вообще он не имеет ко мне отношения, — пожала плечами Мадина. — Так что мне все равно, что он будет делать. А вот сегодня, именно сейчас, — в самом деле было бы неплохо избавиться от его общества.

— Отлично. — Ее собеседник повернулся к охранникам, которые продолжали удерживать Костика на полу — тот, впрочем, правильно оценил свое положение, поэтому биться-рваться перестал, — и негромко распорядился: — Николай, отвезешь его куда требуется.

— В ментовку? — уточнил один из охранников.

— Не стоит возни, — поморщился его босс. — Просто по месту жительства. Только объясни ему популярно, что возвращаться сюда не надо.

Все это он говорил так, словно Костика при разговоре не было вовсе.

— Есть, — кивнул Николай.

Его начальник тут же отвернулся от него и посмотрел на Мадину все тем же внимательным взглядом. Что ей сразу понравилось: в его взгляде видно было вот именно одно лишь внимание, без того оценивающего выражения, которое обычно появлялось во взглядах мужчин сразу же, как только они смотрели в ее сторону. Тем более если это оказывались такие мужчины, как он, — такие, которые могли мимоходом распоряжаться чьим-то поведением и даже, возможно, судьбой.

Мадина проводила взглядом Костика. Тот безропотно шел рядом с телохранителем Николаем. Впрочем, трудно было себе представить, как он стал бы роптать против такого здоровенного шкафа.

— Не беспокойтесь, — услышала она. — Его доставят домой в целости и сохранности.

— Меня его целость и сохранность совершенно не интересуют, — пожала плечами Мадина. — Но он приятель моей подруги, и я беспокоюсь, вдруг она будет недовольна.

— Вы ей сумеете все толково объяснить, и она не станет о нем беспокоиться.

— Откуда вы знаете, что я сумею все объяснить толково? — засмеялась Мадина.

Он тоже улыбнулся — не широко, а полуулыбкой. Как Джоконда.

— Это не вызывает сомнений, — заметил он. И представился: — Меня зовут Игорь.

— Очень приятно. А меня Мадо.

— Звучит необычно. По-французски.

— Возможно, — с такой же загадочной полуулыбкой, какая только что мелькала на его губах, ответила Мадина.

— А как вы относитесь к французскому вину? Я обратил внимание, что вы пили только сок.

— К французскому вину я отношусь положительно, — кивнула Мадина. — Просто мне хотелось сока, и я его пила. А теперь не прочь выпить и вина.

— Вы всегда делаете только то, чего вам хочется? — Игорь кивнул на свой столик. — Прошу, Мадо.

— Да. — Мадина села в кресло, которое предупредительно отодвинул для нее от столика соткавшийся из воздуха официант во фраке. — Не вижу причин себе в этом отказывать.

— Верно.

Пока она устраивалась за столом, официант мгновенно отодвинул кресло и для Игоря.

— Что будете пить, Игорь Валерьевич? — негромко поинтересовался он.

Мадина уже заметила, что таким вот негромким, но при этом очень дистантным, без малейшей фамильярности тоном разговаривает с ним весь обслуживающий персонал — сначала охранник, теперь вот официант.

— «Шато-Марго» тридцать четвертого года, — сказал Игорь. — Я прав? — спросил он Мадину.

Про «Шато-Марго» 1934 года она слышала в Париже. И не только слышала, но даже пила это безумно дорогое вино; его заказывал в ресторане Аркадий. Цена его показалась Мадине непристойной, а вкус — самым обыкновенным. Но, конечно, она просто не в состоянии была его оценить, потому что совсем не разбиралась в винах.

Игорь в винах, похоже, разбирался. Но подыгрывать ему с небрежным видом знатока Мадина не стала.

— Я ничего не понимаю в винах, — сказала она. — Честное слово, если вы закажете не антикварное «Шато-Марго», а обычное бордо, я не замечу разницы.

— Все-таки я закажу «Шато-Марго». — Улыбка Джоконды снова мелькнула на его губах. Он сделал какой-то короткий знак официанту, и тот, кивнув, исчез. — Мне будет приятно угостить вас у себя хорошим вином. Ведь я владелец этого заведения.

— Какого заведения? — уточнила Мадина.

— Гольф-клуба. Вам здесь нравится?

— Нравится, — ответила она. — Только я не играю в гольф. Просто приезжаю иногда с подругой. Вон она, по полю бродит.

— Почему же не играете?

— Да как-то не вижу азарта в этой игре. Слишком она медлительна, по-моему. За ней, правда, приятно наблюдать. Создается ощущение, что мир незыблем и ничего катастрофического в нем быть не может, потому что этого не может быть никогда.

Игорь засмеялся.

— Вы любите Чехова? — поинтересовался он.

Ого! Мадина еще не встречала в своей жизни ни одного человека, который знал бы, что фраза: «Этого не может быть, потому что этого не может быть никогда» — принадлежит Чехову. Ну, мама, конечно, знала, но мама ведь была исключением из правил.

Выходит, исключением из правил был и этот Игорь Валерьевич, владелец гольф-клуба. Мадина смотрела на него со все возрастающим интересом.

— Люблю, — ответила она. — Но меня, знаете, всегда изумляло, что людям, во всяком случае большинству людей, эта фраза вовсе не кажется абсурдной. Они находят в ней логику и даже выдумывают множество других фраз по ее образу и подобию. «Учение Маркса всесильно, потому что оно верно», например.

— А откуда вы знаете такие древности? — удивился Игорь. — Про учение Маркса.

— Мне не так уж мало лет, — улыбнулась Мадина. — Я еще успела изучить эти древности в университете.

— Филфак заканчивали?

— Да.

— МГУ?

— Нет, в Твери.

Официант, снова материализовавшийся рядом со столиком, прервал их ученую беседу. То есть не прервал, конечно, — он так бесшумно расставил на столике бокалы, тарелки, бутылку, что его присутствия можно было и не заметить. Просто с появлением вина и поданных к нему сыра с фруктами внимание Игоря, да и Мадины тоже, переключилось на эти более интересные предметы.

— Что ж, выпьем за знакомство.

Он поднял бокал.

— Да, — сказала Мадина, поднимая свой бокал. — Выпьем. Сегодня прекрасный день.

Она отпила глоток — вкус этого вина снова, как тогда в Париже с Аркадием, показался ей самым обыкновенным — и поставила бокал на столик. Игорь держал свой бокал в руке, но не пил, ожидая, не скажет ли она что-нибудь еще.

— Прекрасный день, — задумчиво повторила Мадина. — Мы сидим на солнечной веранде и разговариваем…

Эти слова ничего не могли значить для него, но он слушал с тем же вниманием, которое было в его взгляде с самого начала. Потом сделал несколько глотков из своего бокала. Мадина не слишком присматривалась к нему, занятая собственными мыслями, но ей показалось, что вино он глотнул как-то слишком торопливо. И природа этой едва заметной его торопливости не осталась для нее загадкой. Для нее вообще уже мало оставалось загадок в природе человеческой…

За полгода, проведенные в эпицентре и даже, можно сказать, в вихре московской жизни, Мадина научилась разбираться в людях не хуже какого-нибудь изощренного политика. Политических целей она при этом, конечно, не преследовала, да и никаких она не преследовала целей. Ей даже и непонятно было, как могло получиться, что вот эта вот странная вещь, природа человеческая, вдруг стала ей настолько ясна, причем в таких проявлениях, которые она, как и «живых художников», увидела впервые совсем ведь недавно.

Люди словно бы сделались в ее глазах прозрачными — у нее открылось по отношению к ним какое-то особенное, совершенно для нее новое зрение.

Да, как, в какой последовательности это произошло, она не понимала. Но зато с удивлением понимала другое: все ее прежние знания о жизни — знания, которые она считала исключительно книжными, да они таковыми в самом деле и были, — оказались знаниями настоящими, абсолютно точными, глубокими, проникающими вот именно в самую природу человеческую. Все, что она за свою жизнь прочитала и обдумала в одиночестве, в своем тихом, почти лишенном каких-либо событий и тем более лишенном ее собственных действий мире, вступило в очень сильный резонанс с миром людей — активным, бурным, суетливым и суетным миром. Это был ее личный, только для нее возможный резонанс, в результате которого оказалось, что она знает о природе людей и явлений больше, чем те, кто провели жизнь в самой их круговерти.

В необъяснимой точности этого своего знания она не ошиблась ни разу и ни в чем.

И это-то знание подсказывало ей теперь, что Игорь Валерьевич жгуче ею заинтересован. Вот именно жгуче, так, что у него даже в горле пересыхает, оттого он и делает эти торопливые глотки из своего бокала.

Это была победа, и победа тем более триумфальная, что Мадина не приложила к ее достижению ни малейшего усилия.

Она оторвала взгляд от игры вина в бокале и перевела его на своего визави. Теперь ее взгляд сам играл не хуже вина, и Мадина это чувствовала, знала. И точно так же она знала, что, взбреди ей сейчас на ум заставить Игоря совершить какой-нибудь безумный поступок, это удалось бы ей без особого труда.

Но торопиться, форсируя события, она не стала. Он был совершенно в ее власти, и она имела полное право этим насладиться. То есть просто насладиться общением, вот этим вот первым, ни к чему не обязывающим, непринужденным. Раз уж ей не дано было наслаждаться вином.

— Да, — повторила Мадина, — мы с вами разговариваем на солнечной веранде, и нам хорошо. Мне, во всяком случае.

Эту последнюю фразу она произнесла с совершенно безмятежным видом, так, чтобы ее невозможно было понять в том смысле, что будто бы ей хорошо от разговора с ним, от самого его общества. Но не подумать об этом скрытом, дразнящем смысле ее слов он все же никак не мог. Конечно, он об этом подумал. И снова несколько раз глотнул из своего бокала; горло его при этом судорожно дернулось.

К тому же — это получилось совершенно непроизвольно — широкий вырез блузки чуть сдвинулся в сторону, открывая одно Мадинино плечо. На ней даже не блузка была, а простая белая майка с маленьким красным бантиком над грудью. И ничего не было удивительного в том, что декольте в такой простой летней майке глубокое и широкое, ведь оно рассчитано на жаркую погоду и потому свободно гуляет по плечам.

Под майку был надет красный лифчик. Он чуть просвечивался через тонкую хлопковую ткань, а бретельки его, тоненькие шелковые косички, поочередно показывались из-под майки, когда она сползала то с одного, то с другого плеча.

Мадина мгновенно чувствовала любую вульгарность, в том числе и в одежде. В ее сегодняшнем наряде вульгарности не было и следа. Зато в нем была та самая эротичность, о необходимости которой когда-то говорила ей Ольга. Мадина давно уже научилась одеваться так, чтобы эта эротичность чувствовалась во всем ее облике. И сегодня она чувствовалась особенно остро.

И, конечно, ее чувствовал Игорь. По всему было понятно, что в человеческих отношениях он многоопытен и отношения с женщинами занимают в этом его опыте немалое место.

Это Мадину устраивало. С Антоном, например, она рассталась не в последнюю очередь потому, что ее стала раздражать его недогадливость, почти тупость во всем, что относилось к тонкостям женского восприятия жизни. Этот же Игорь Валерьевич, похоже, не станет делать грубых ошибок в отношениях с ней.

Мадина поймала себя на мысли, что уже думает о неких с ним отношениях, то есть рассматривает его как свою собственность. От таких мыслей ей стало смешно, и она не смогла сдержать улыбку. Впрочем, улыбка эта была едва заметна на ее лице.

— Мне тоже приятно с вами разговаривать, — сказал Игорь.

Пока в голове у нее носились все эти легкие мысли, прошло всего несколько секунд, и он просто ответил на ее последнюю фразу.

— А чем я вас насмешил? — тут же спросил он.

Значит, заметил улыбку, которую Мадина и сама, пожалуй, не заметила бы, так она была легка и мимолетна.

Она поправила майку на плече, скрыв дразнящую алую бретельку. Игорь сопроводил это ее движение таким вожделеющим взглядом, что в природе его к ней отношения сомневаться не приходилось. Но при этом он держался с такой безупречной вежливостью, которая могла быть только врожденной. Нет, он в самом деле являл собою идеал мужчины!

И упускать такой идеал Мадина не собиралась.

— Мне просто хорошо, — глядя Игорю в глаза играющим взглядом, повторила она. — Бывает же, когда все так соединяется, правда? Солнце, трава, весь этот день… Мне легко, приятно и даже радостно.

— Мне тоже. — Мадина видела, как с каждым словом у него пересыхают губы. — И я не хочу, чтобы все это оказалось коротким эпизодом.

— Это только от нас с вами зависит, — сказала Мадина.

— Все, что зависит от меня, я сделаю. А вы?

Голова ее была холодна, несмотря на жаркий июльский день. Не стоило торопить события прямым ответом.

И Мадина засмеялась — понимай как знаешь!

Глава 9

— Да, автобус пойдет от галереи. Конечно, все поместятся. Только сообщите, пожалуйста, заранее, поедете вы или нет.

Эти слова с небольшими вариациями Мадина повторяла уже, ей казалось, в тысячный раз. Ольгино решение превратить в большой перформанс съемку новых объектов, изготовленных Тимом Котловым, повлекло за собой множество действий, причем таких, которые требовали скрупулезности и терпения. Впрочем, этих качеств Мадине было не занимать.

Перформанс был назначен еще только через две недели, но возни с ним было предостаточно уже сейчас. Тим Котлов неохотно выдавал сведения о своих объектах, но было понятно, что они представляют собой что-то вроде гигантских животных и составлены из частей, скрепленных таким необычным образом, что они могли двигаться от ветра. Значит, для перформанса требовался ветреный день и большие пространства. Если пространства худо-бедно можно было отыскать в ближнем Подмосковье, то угадать, какой именно день в сентябре окажется ветреным, и подгадать именно под этот день большое скопление народу на выбранных заранее пространствах — это была задачка не из легких.

Ее-то Мадина и решала уже который день, одновременно отвечая на многочисленные — наполовину глупые — вопросы тех, кого они с Ольгой приглашали на мероприятие.

— Что бы я без тебя делала? — заметила Ольга, когда Мадина повесила трубку.

Она забежала в галерею ненадолго и уже стояла в дверях, собираясь уходить. Теперь она вообще бывала здесь редко, предоставляя Мадине ведение все большего количества дел.

Нельзя сказать, чтобы это Мадине нравилось. В организации выставок и даже, как ни странно, в общении с художниками оказалось гораздо больше рутины, чем она предполагала. Но отказать Ольге она не могла, и не потому, что жила в ее квартире, а лишь потому, что ей было Ольгу невыносимо жаль.

С того дня, как Мадина рассталась с Аркадием, прошел уже почти год, а отношения Ольги с мужем так и не наладились. Впрочем, они и не разладились тоже: супруги не разводились и даже не разъезжались по разным квартирам. Мадина не расспрашивала, почему это так, но видела, что Ольга стремительно теряет интерес ко всему и вся и увядает на глазах — неужели из-за этих неопределенных, межеумочных отношений с мужем?

Так что избавить ее от дел по галерее Мадина считала для себя обязательным. Да и не так уж это было трудно. А что все эти дела проходили где-то по краю ее сознания, по краю души… В конце концов, во всей ее нынешней жизни и не было ничего такого, что задевало бы душу. Но надо же было чем-то в этой жизни заниматься, и почему бы не галерейными делами, раз уж они ей удаются?

— Да ведь я ничего особенного не делаю, — отвечая Ольге, сказала она. — Просто выставку устраиваю, только на свежем воздухе.

— Для тебя, может, и ничего особенного, а для меня спасение, — улыбнулась Ольга. И добавила уже без улыбки: — Что-то у меня сил для жизни совсем не осталось. Очень заметно, да?

— Вообще-то да, — кивнула Мадина. И, наконец решившись, спросила: — А что у тебя с Аркадием, Оля?

— Ничего, — пожала плечами та. — Самое точное слово для наших теперешних отношений: ни-че-го.

— Но вы ведь не расходитесь.

— Не расходимся. Он, по-моему, ленится совершать какие бы то ни было действия по отношению ко мне. Или, вернее, не ленится, а просто не считает нужным тратить на это время и силы. А я… — Ольга задумалась. — А я и сама не понимаю… Да нет, понимаю, — твердо сказала она. — Я боюсь одинокой старости, вот и все. И по сравнению с этим страхом все остальное отходит на второй план. Да, мне противно жить с мужчиной, который меня расчетливо предал. Не изменил мне, а вот именно предал. После всего, что у нас с ним в жизни было. Но «противно» — это очень маленькое чувство по сравнению со страхом одиночества и немощи. Это и не чувство даже, а просто ощущение. В общем, пусть все идет как идет.

Она тряхнула головой, словно отгоняя ненужные, мешающие ей жить мысли. В эту минуту залился мелодией телефон — не галерейный, а Мадинин.

— Да, Игорь, — ответила она. — Да, уже можешь приехать. Я освобожусь через полчаса.

— Ну как он тебе? — поинтересовалась Ольга.

— Хорошо, — пожала плечами Мадина. — Воспитанный. Приятный во всех отношениях.

Она сама расслышала в своих словах недоговоренность. И, конечно, Ольга ее расслышала тоже.

— Но — что? — спросила она.

— Да ничего. Все «но» настолько незначительны, что их можно вообще не принимать во внимание. Да их, собственно, и нет. Он даже не женат. Ситуация просто уникальная.

— Ты, однако же, не похожа на счастливую возлюбленную, — с усмешкой заметила Ольга.

— Наверное, уже вышла из того возраста, когда счастье гуляет по лицу.

— Что-то я не помню, чтобы оно у тебя когда-нибудь по лицу гуляло. Наверное, не застала тебя в тот период твоей жизни. Но была же ты в кого-то влюблена? Ну, хоть в пятом классе или на выпускном вечере, когда рассвет с одноклассниками встречала. То березка, то рябина, куст ракиты над рекой — как там в песне поется?

— Это про край родной песня, — засмеялась Мадина. — Да, край в ней родной и навек любимый, и я эту песню когда-то пела. Ее все в детском саду пели. Так что тот период и можно считать временем моей влюбленности.

Хорошо, что все легко свелось к шутке. Говорить об этом всерьез Мадина не могла. Даже удивительно! Ведь столько времени прошло. Ей вообще казалось, что прошло не время, а целая жизнь — так она изменилась с того вечера, когда стояла с Альгердасом на арочном мосту Нескучного сада.

— Ладно, пойду, — вздохнула Ольга. — У меня через полчаса фитнес. Надо же форму поддерживать. Как же глупо все это! — вдруг сказала она. Неизвестно, к чему относились ее слова. — Мне тоже кажется, что он перспективный, — добавила она — это, ясно, уже об Игоре. — А не женат он почему? Интригующе!

— Да просто разведен, — ответила Мадина. — Никакой интриги. Три года назад разошлись с женой по обоюдному согласию, а почему, я его пока не расспрашиваю.

— Ты его, может, и паспорт попросила предъявить? — хмыкнула Ольга. — С тебя станется. Да ладно, Мадо, не щепетильничай. В конце концов, если мужик желает блядовать, то это проблема его жены, а не твоя. Ты о себе позаботься, а они о себе пусть сами заботятся. Пока! Привет твоему денди.

Ольга не зря называла Игоря денди. Когда он появился в дверях, это оказалось первое слово, которое Мадина захотела бы к нему отнести.

Они собрались на светскую вечеринку, и Игорь был одет так, как требовалось по ситуации, — в смокинг. Самое удивительное, что этот странный пиджачок, делающий смешным практически любого мужчину, особенно небольшого роста, сидел на нем так, как мог бы сидеть разве что на принце Уэльском.

Игорь всегда одевался в точности по ситуации. Мадине казалось, что к каждой ситуации, даже самой неожиданной, у него имеется предусмотрительно подобранная одежда.

А в том, что он понимает толк не только в мужском, но и в женском гардеробе, она убедилась месяц назад.

Игорь пригласил ее на Канары, причем пригласил необычным образом: позвонил ей оттуда, сказал, что находится в командировке — изучает какие-то особенные канарские поля для гольфа, и предложил приехать к нему, чтобы его пребывание на острове Тенерифе завершилось обоюдно приятным образом. К тому времени их отношения как раз находились в той не вполне определенной стадии, которую принято называть конфетно-букетной, и было понятно, что в ближайшее время они должны перейти в стадию более интимную или прекратиться совсем. Прекращать их Мадина не планировала, а потому приняла приглашение и прилетела на Канары, благо и билет для нее был заказан.

К ее удивлению, в аэропорту ее встретил не Игорь, а предупредительный мужчина, который оказался водителем гостиничной машины. Он и отвез ее в отель, издалека напоминавший очень дорогую виллу, только увеличенную в несколько раз, а внутри и вовсе похожий на дворец. Территория его оказалась огромна — в номер Мадину провожали по каким-то бесконечным террасам, по переходам под деревьями и между цветущими кустами, и она думала, что сама не выберется отсюда ни при каких обстоятельствах, до того запутанным выглядел этот роскошный лабиринт.

Ей показалось, что номер, в который она наконец вошла, освещен как-то не слишком ярко. Но уже в следующую секунду она поняла, чем вызвано такое впечатление.

На всей стоящей в номере мебели — на креслах, на кровати, на открытых дверцах шкафов и даже на столе — были закреплены маленькие, похожие на свечи лампочки. Казалось, что они разбросаны по комнате не просто причудливо, а даже беспорядочно. Но, присмотревшись, Мадина заметила, что порядок в их расположении есть: каждая лампочка освещала какой-нибудь предмет дамского гардероба. Под их веселыми огоньками переливались вечернее платье из черной тафты с радужной органзой, и театральная сумочка, украшенная стразами, и шелковые чулки… Завершали впечатление крошечные туфельки — они стояли на столе и волшебно посверкивали золотыми каблучками.

Да и все в этой комнате посверкивало, мерцало и подмигивало Мадине, уверенно обещая ей праздник.

Нельзя сказать, чтобы эта фантазия привела ее в умиление. Было во всем этом что-то излишне эффектное, а Мадина относилась к продуманным эффектам без восторга. Но вещи, разложенные под лампочками, были подобраны тщательно и со вкусом. Такая тщательность производила все же не только показное, но и трогательное впечатление.

Игоря при этом в комнате не было. Поколебавшись — что выбрать? — Мадина, как оказалось, выбор сделала совершенно правильно. Когда Игорь постучался в дверь, она открыла ее, одетая в нежно-голубой пеньюар, состоящий из сплошной пены шелковых кружев. Может, сам по себе этот наряд и выглядел пошловато, но к ситуации подошел как нельзя лучше. Игорь подхватил ее на руки и прямо с порога отнес на кровать.

Так завершился период приятной неопределенности в их отношениях, и завершился к обоюдному удовольствию. Игорь оказался прекрасным любовником, сильным и деликатным. А туалеты, которые он подарил ей таким оригинальным образом, подошли точно, размер в размер.

Он вообще умел ухаживать. Когда они встречались, у Мадины каждый раз создавалось впечатление, что Игорь не занят в жизни ничем, кроме общения с нею. Конечно, она понимала, что впечатление это не имеет никакого отношения к реальности: его бизнес был достаточно разветвлен, и даже престижный гольф-клуб являлся для Игоря не главным видом деятельности, а чем-то вроде дополнительного удовольствия, и Мадине это было известно. Но видеть при каждой встрече, что все его внимание сосредоточено только на ней, было очень приятно. И ей нравилось поэтому встречаться с Игорем.

— Мы едем-едем-едем! — сказала она, вставая из-за стола ему навстречу. — Только придется заехать ко мне. Не могла же я прийти на работу в вечернем платье.

Игорь подошел к ее столу, и она подставила ему губы для поцелуя.

Вечеринка, на которую он ее пригласил, была посвящена награждению каких-то людей под не вполне понятным определением «Личность года». Что это значило, кто это решал, было загадкой, но событие подавалось как значительное, и Игорь хотел присутствовать на этом вечере, потому что был светским человеком. И хотел, чтобы Мадина присутствовала на этом вечере вместе с ним, потому что, она понимала, ему нравилось, что его спутницей является очень красивая, умеющая правильно держаться женщина.

Что она умеет правильно держаться, Мадина знала о себе так же, как и то, что она красива. А о красоте говорило ей зеркало. Глядя на свое отражение бесстрастным, трезво оценивающим взглядом, она удивлялась лишь одному: почему раньше, все тридцать с хвостиком ее предыдущих лет, это не было очевидным ни для нее самой, ни для окружающих?

Что-то произошло с ней за этот последний год, за этот огромный год. Внутренне она переменилась совершенно, и эта внутренняя перемена так же совершенно переменила ее внешность.

Было что-то смешное в том, как тщательно требовали организаторы мероприятия, чтобы гости непременно явились в вечерних туалетах. Особенно пострадали от такой взыскательности мужчины. Мало кто из них выглядел в смокинге так же естественно и непринужденно, как Игорь. У большинства даже движения менялись от непривычной и неудобной одежды. Они явно чувствовали себя в смокингах неловко и, фланируя по ярко освещенному Колонному залу, напоминали однообразную стайку настороженных, в любую минуту готовых сорваться и улететь птиц.

Кресла в зале были убраны — награждение происходило в свободной обстановке. Пока на подиуме вручались награды в виде огромных кубков, украшенных орлами, официанты разносили шампанское и крошечные канапе, а гости активно общались, перемещаясь по залу.

— Собственно, главный смысл этого мероприятия состоит в том, чтобы каждый мог публично обозначить свой статус, — наклонившись к Мадининому уху, сказал Игорь. И поинтересовался: — Ты скучаешь, Мадо?

— Нет, — пожала плечами Мадина. — Не могу сказать, что мне интересно. Но не тягостно. Не беспокойся.

Она еле заметно улыбнулась и коротко поцеловала Игоря в висок. Он был чуть ниже ее ростом, и ей нетрудно было целовать его вот так, мимолетно. А ему это, она сразу заметила, нравилось.

Когда Мадина целовала Игоря, взгляд ее упал на одно из зеркал, украшавших стены, и она увидела в нем, как холодно и роскошно сверкнули бриллианты на ее открытой шее. Бриллианты подарил Игорь еще в тот самый конфетно-букетный период, и они пришлись очень кстати к сегодняшней пафосной вечеринке.

Мадине нравился и холодный блеск камней, и мраморный холод всего ее облика. И не было ничего удивительного в том, что она нравилась окружающим. Связь здесь была прямая.

«Я стала расчетлива, — тоже холодно, будто о посторонней, подумала она. — Плохо? Да нет, расчет ведет к счастью. Если только это верный расчет».

Игорь подвел ее к какому-то своему знакомому, и они минут пять поговорили о погоде и о последней выставке в галерее «Ольга». Оказалось, этот человек, банкир, недавно заинтересовался концептуальным искусством и предполагал теперь купить несколько картин — «или как это у вас называется?» — для своей коллекции.

— В таком, знаете, роде.

Он неопределенно повел рукой. Мадина улыбнулась. Этот вялый жест очень точно выражал суть того, что выставлялось в Ольгиной галерее.

— Позвоните мне, — сказала она и, открыв крошечную сумочку, достала из нее визитку. — Я помогу вам что-нибудь выбрать.

— С удовольствием! — обрадовался он. — А то я, знаете, не очень в этом понимаю. Вот все говорят, искусство, а я хоть убей не отличу обычный унитаз от актуального объекта. Но практика показывает, что это может оказаться неплохим вложением денег.

Банкир и Игорь отошли в сторонку, продолжая разговор, который, наверное, уже не мог быть Мадине интересен, а она повернулась к подиуму и принялась разглядывать букеты, точнее, цветочные композиции, которыми он был украшен. Это оказалось интересно. Одна композиция представляла собой аквариум с разноцветными рыбками. Аквариум был обрамлен орхидеями. Присмотревшись, Мадина поняла, что орхидеи подобраны точно в цвет рыбок, которые плавали за стеклом в этих странных джунглях.

Обернувшись, Мадина встретила внимательный Игорев взгляд.

— Что ты? — спросила она.

— Так. — Он пожал плечами. — Просто любуюсь тобой. Как античной статуей. Ты фантастически красива, Мадо. И загадочна.

— Разве? — улыбнулась Мадина. — Что во мне уж такого загадочного?

— Все. Абсолютно все. Я не могу прочитать ни одной мысли в твоей прелестной головке.

Мадина слегка поморщилась от этих пошловатых слов, но говорить Игорю о своем от них впечатлении не стала. В конце концов, их можно было считать не пошлыми, а просто книжными. Чем-нибудь вроде цитаты из «Ярмарки тщеславия» Теккерея.

— И выглядишь ты потрясающе, — добавил Игорь. — И держишься так, как будто тебя воспитывали… ну, не знаю где… Что-нибудь вроде Итона, только для женщин.

— Вряд ли бывает Итон для женщин! — засмеялась Мадина. — И меня никто специально для таких мероприятий не воспитывал.

— Это я понимаю. Значит, сама воспиталась. Ты, например, обладаешь интуитивным чувством беседы.

— Да. Сама… — задумчиво проговорила Мадина.

Она понимала, что Игорь прав. Он и сам обладал некоторой интуицией, не слишком тонкой, но достаточной для понимания основополагающих вещей. Да и опыт разнообразного общения, тот самый опыт, который она сразу почувствовала в нем, тоже имел значение.

Конечно, она многому научилась за этот год, и научилась главным образом сама. Она впитывала в себя все, что советовала ей Ольга, кроме того, она и вообще стала наблюдательна и подмечала теперь внешне незначительные, но по сути очень даже значимые детали того, как люди здесь, в Москве, вели себя друг с другом, как они одевались, разговаривали. А главное, она умела правильно распоряжаться результатами своих наблюдений и, не подражая увиденному, претворяла их в собственный стиль.

Мадина понимала, почему так легко далась ей та пресловутая стильность, которую многие так и не сумели в себе выработать за целую жизнь. Стильность эта была — свобода. Свобода быть самой собою. Не раскованность — она легко перешла бы в развязность. Не отсутствие комплексов — оно делало человека самоуверенным, и только. Для того чтобы иметь собственный стиль, нужна была вот именно внутренняя свобода, а у этой внутренней свободы должна была иметься прочная основа — самостоятельное мышление. Именно такое мышление наилучшим образом вырабатывается чтением, а в чтении у Мадины не было недостатка.

Кроме того, для такой внутренней свободы надо было обладать независимостью от расхожих мнений, а Мадина как раз и обладала этим качеством в полной мере. Ну могла ли она считать авторитетным мнение какого-нибудь телеведущего-однодневки, или звезды шоу-бизнеса, или модного художника, если с детства привыкла прислушиваться к мнениям Пушкина, Чехова, Толстого, которые разговаривали с нею с книжных страниц так, словно были ее прямыми собеседниками!

Она ни за что не стала бы высказывать эти свои соображения вслух — они прозвучали бы пафосно и пошло, — но для себя знала это крепко и потому всегда чувствовала себя во всеоружии.

Ну и внешность, конечно, имела значение, и немалое. Мадина давно уже поняла, что внешность у нее как раз такая, которая считается красивой именно здесь и сейчас. Во всех ее чертах не было ничего преувеличенного, ничего излишне яркого, чрезмерного; они словно были прорисованы очень тонким и очень талантливым пером. При этом их нельзя было назвать неброскими — любой взгляд они притягивали сразу и не нуждались в усилении.

Раз поняв это, Мадина, и прежде не злоупотреблявшая косметикой, вовсе перестала ею пользоваться. И волосы она теперь не укладывала ни в какую прическу, а просто распускала по плечам. И одежду подбирала соответствующую, очень простую, без изысков. Она только непременно должна была быть очень дорогой, эта одежда, иначе не создавалось правильного ощущения простоты, такой, над которой потрудились очень непростые люди.

Она не понимала, сделало ли все это ее счастливой, и не старалась понять. Но что все это сообщило ей уверенность в себе, она знала точно.

И что эта ее уверенность, для многих недостижимая, притягивает к ней мужчин, Мадина знала тоже. Именно поэтому она не прикладывала ни малейшего усилия для их завоевания и не испытывала ни малейшего огорчения от расставания с ними. Так было с Антоном, и с кинопродюсером, который был у нее до Антона, и еще с одним мужчиной в промежутке между продюсером и Антоном — с тем у нее намечался роман, да так и не наметился, потому что ей вдруг стало с ним скучно…

А вот с Игорем ей скучно не было. В их отношениях еще была неокончательность, и это будоражило воображение.

— Вообще-то мы можем ехать, — сказал Игорь. — Будет еще концерт, но, говорят, малоинтересный. Ты как?

— Как ты, так и я, — улыбнулась Мадина. — Если ты хочешь ехать…

Это были очень правильные для отношений с Игорем слова, но хотя в правильности своей они казались продуманными, Мадина произнесла их спонтанно, не размышляя. Если она и стала расчетлива, то ее расчет не был примитивным.

— Я хочу ехать. — Игорь посмотрел на нее тем взглядом, в котором всегда, с первой их встречи было нескрываемое желание и который так нравился ей. — Очень хочу, Мадо, — с подчеркнутым значением повторил он. — Ко мне?

Все, что имело отношение к ее поступкам или планам, он произносил именно так — не утверждающим, а вопросительным тоном. Он уважал ее поступки и планы и готов был с ними считаться. А она за это была готова отвечать его желаниям.

Это был равноценный и приятный для обоих обмен.

— Да, — ответила Мадина. — К тебе.

Игорь жил неподалеку от нее, на Маросейке. После развода с женой он купил для себя небольшую квартиру в старом доме. То есть это он называл свою квартиру небольшой, исходя из своего социального статуса — владельца заводов, гольф-клуба и пароходов. Мадине же казалось, что три комнаты — это вполне достаточная жилплощадь для одинокого мужчины. Да и по-старинному высокие потолки усиливали ощущение простора.

Она лежала в постели, смотрела на высокий потолок, украшенный строгой лепниной, и чувствовала одну только свободу — полную свободу от всего, что могло бы тяготить ее, тревожить или хотя бы просто беспокоить. Тело ее было удовлетворено, а душа… Наверное, душа была уравновешена; да, именно так. Во всяком случае, она ничем Мадину не тревожила.

Игорь лежал рядом, набросив на ноги легкое одеяло в темном шелковом пододеяльнике. Скорее всего, он чувствовал что-то подобное тому, что чувствовала и Мадина. А может, он чувствовал что-нибудь другое, не могла же она знать о нем такие вещи наверняка.

— Мадо, — вдруг произнес он, — я давно хотел тебе предложить.

— Что, Игорь?

Мадина повернула голову. Его профиль был четко прорисован на фоне окна. Это был правильный, гармоничный профиль.

— Пожениться, — сказал Игорь. — Я хотел предложить тебе пожениться. — Мадина молчала, и, подождав несколько мгновений, он пояснил: — Мы с тобой не дети. У нас есть определенный опыт прежних отношений, возможно, непростой опыт. Во всяком случае, у меня он именно такой. Жена ушла от меня к более успешному, как ей казалось, человеку. Что ж, это стало для меня стимулом добиться еще большего успеха. И стать более осторожным. Поэтому я долго присматривался к тебе.

— Не так уж долго, Игорь, — сказала Мадина. — Мы с тобой знакомы всего три месяца.

— Этого мало только для неопытного человека. Для меня этого достаточно. За это время я понял, что ты именно такая женщина, какую я всегда искал. Поэтому я хочу, чтобы ты была моей женой. Я не заблуждаюсь в своем желании. И, думаю, ты уже поняла, что я сделаю все возможное для того, чтобы ты не разочаровалась в своем решении. Если, конечно, оно будет положительным.

Он говорил четко, внятно, будто не лежал голый в постели, едва прикрывшись одеялом, а вел переговоры. Но при этом его речь совсем не казалась холодной или нарочитой, просто это была правильная речь человека, который говорит продуманные вещи.

«Он прав, — подумала Мадина. Ее тело отдыхало после приятных ощущений, именно поэтому мысли ее текли так спокойно и ровно. — Он понял, что я буду ему хорошей женой, и я именно такой ему и буду. Я не стану ему изменять, не уйду от него к более успешному мужчине. Я буду производить на его друзей и знакомых именно такое впечатление, которое ему необходимо. У нас будет правильный дом, тот самый, который крепость. И, надеюсь, я все-таки смогу родить. Есть же хорошие врачи, платные больницы, за границей, в конце концов. У нас с ним будет все, чего мы оба для себя хотим. Я должна согласиться».

— Спасибо, Игорь, — сказала она. — Я уверена, что буду с тобой… — Она хотела сказать «счастлива», но сказала иначе: — У нас с тобой будет удачная жизнь. Но дай мне подумать, ладно? Ты прав, мы не дети.

Она не понимала, зачем сказала это. Хотя, в общем, это было правильно, сказать именно так, вместо того чтобы броситься ему на шею с воплями восторга. И по его одобрительному взгляду она поняла, что повела себя правильно.

— Конечно, — кивнул Игорь. — Мне приятно, что ты относишься к этому серьезно.

— Ты не обиделся? — на всякий случай уточнила Мадина.

— Что ты! Наоборот.

Он притянул ее к себе и поцеловал. Уже через секунду этот поцелуй, начавшийся лишь как подтверждение его слов, сделался просто мужским поцелуем — жадным, требовательным. Что ж, она готова была отвечать его требованиям. И его приоткрытым во время поцелуя губам, и подвижному языку, и всему его явному, нескрываемому — а что скрывать, зачем? — желанию.

Шелковые простыни приятно холодили тело. Ей вообще был приятен тот мир, в котором она теперь жила.

Мадина обняла Игоря, обвилась вокруг него вся — руками, ногами, всем телом — и ответила на его желание так, как он от нее ожидал.

Глава 10

Только сойдя с поезда, Мадина поняла, что не была в Бегичеве целый год.

Она звонила родителям почти каждый день, и они дважды приезжали к ней в Москву: привозили вещи, вообще беспокоились о том, как она устроена. Даже познакомились с Ольгой, чтобы быть уверенными, что их девочка не попала в плохую компанию. Мадина только улыбалась, видя это их беспокойство.

Она давно уже была сильнее, чем думали о ней папа с мамой. Наверное, она всегда была сильнее, просто они этого не знали, да она ведь и сама не знала этого о себе.

И вот теперь она шла по длинной, пустынной, пересекающей железнодорожные пути бегичевской улице и не понимала двух вещей: почему не приезжала сюда раньше и почему приехала сейчас?

Конечно, она предупредила о своем приезде, но хлопоты в доме стояли такие, будто она явилась неожиданно. И как же это было хорошо! Вот эти умопомрачительные запахи из кухни, и розы в хрустальной вазе на парадной скатерти, и разноцветные яблоки, рассыпанные по деревянному некрашеному полу веранды, и золотые листья у самых окон, словно льющиеся из сада в дом…

Все здесь было хорошо, все вносило в душу мир, и ничего из здешней жизни невозможно было взять в жизнь ее нынешнюю.

— Все бы хорошо, доченька, да плохо, что ты одна и одна. — Мама придвинула к ней плетеную сухарницу со свежими булочками. — Ешь, ты же любишь венгерки. Годы-то у тебя уже не маленькие. И такая ведь красавица ты стала! Прическу поменяла, что ли? Не пойму. Но красавица невозможная, поверь. Неужели никто внимания не обращает?

— Обращает, мама, обращает, — улыбнулась Мадина. — Вниманием я не обойдена.

— И ничего серьезного? Не понимаю! Мне кажется, — осторожно заметила она, — что ты сама, возможно, ведешь себя неправильно. Ты привыкла жить в книжном мире, Мадиночка. А в жизни ведь все иначе, к сожалению. Надо не стесняться, проявлять инициативу. Если ты видишь, что нравишься и человек хороший… И если он тебе нравится, конечно.

— Я знаю, мама, — сказала Мадина. — Ты не беспокойся. Я все теперь знаю, все умею, и жизнь у меня налажена правильно. И всё у меня… будет, — помедлив, добавила она.

— Ну, дай бог, дай бог, — совсем по-стариковски закивала мама.

Когда Мадина вышла в кухню за компотом, то услышала, как в комнате папа торопливо произнес:

— Оля, ну зачем ты со своими советами? Может быть, девочке неприятно, что ей напоминают о личной неустроенности. Может, это для нее больная тема, мы ведь не знаем.

— Да-да, не буду, — так же торопливо, пока Мадина не вернулась, согласилась мама.

Как чиста была их деликатность, как чиста и прекрасна! И почему нельзя было прожить всю жизнь в этом чистом пространстве, в этом уютном коконе простой любви и заботы?

Почему — Мадина не знала. Но что это теперь уже невозможно для нее, она знала точно.

Москва стояла в глубине ее сознания и что-то говорила ей — что-то сильное, может быть, даже властное. Но что, Мадина не могла разобрать, и это тревожило ее, беспокоило.

Вообще же все в ее жизни было понятно и определенно. И надо было только сообщить об этой определенности, которая наконец наступила в ее жизни, родителям. Конечно, они обрадуются. И конечно, сразу подумают о том же, о чем подумала она: что у нее могут быть дети и что Игорь хороший, возможно, наилучший кандидат на роль отца ее детей… Ну, об этом они, впрочем, не подумают, они ведь его даже не знают. Ничего, познакомятся. В ближайшее время.

Она понимала, что заставляет ее колебаться в такой бесспорной, в такой очевидной ситуации. Конечно, это были мысли о… О прошлом. Мадина не хотела называть это свое прошлое по имени, словно бы опасаясь произносить его даже мысленно. Но с нынешней своей холодной проницательностью она оценивала то свое прошлое правильно и внятно.

«Кто он был? — думала она, стоя у кухонного окна. — Обычный московский мальчик, ни рыба ни мясо. Вот говорят: офисный планктон. Ну и он был планктон, только не офисный, а московский. Планктон мегаполиса. Их же тысячи, сотни тысяч, миллионы, может, таких, как он. Приятные, необременительные, легкие, воспитанные… Поверхностные. Никакие. А вокруг искусства их вообще несчитано вьется, я же вижу теперь. Морфогенезис частоты… Какая надуманная, какая пустая игра! И хорошо, что так с ним все получилось. Жестоко, но вовремя. Иначе я не стала бы кем стала. Так и жила бы, глядя ему в рот. Подумаешь, мышь ради меня поймал… Зачем?»

С той минуты, как Игорь предложил ей выйти за него замуж и она сказала, что подумает, Мадина повторяла себе все это постоянно.

Она вернулась из кухни в комнату, держа в руках стеклянный кувшин, от которого шел чудесный запах, то ли малиновый, то ли вишневый. В этот кувшин мама всегда наливала компот. Или крюшон. Если к празднику.

— Как у тебя дела на работе? — спросил папа. — Есть какие-нибудь интересные выставки?

Он всегда интересовался дочкиной работой, и в те времена, когда она работала в библиотеке, и теперь, когда она занялась таким неожиданным делом.

— Есть, — кивнула Мадина. — У нас всегда интересно, Ольга умеет привлечь незаурядных людей. Хотя и своеобразных, конечно, — улыбнулась она.

В те дни, когда родители приезжали в Москву и заходили в галерею, там были выставлены довольно простые картины — так, линии и пятна, ненавязчивая претензия на авангард. Даже удивительно, что Ольга предоставила для них зал; кажется, она сделала это только потому, что художник был сыном ее подруги детства. Так что удивиться каким-нибудь особенным концептуальным затеям папа тогда не мог. И, значит, не совсем теперь понимал, что имеет в виду его дочь, говоря о своеобразии художников, выставляющихся в галерее «Ольга».

— А теперь я выставку под открытым небом организую, — сказала Мадина. — Послезавтра. То есть это не выставка будет, а перформанс. Ну, что-то вроде театрального представления.

— Про перформансы я знаю, — кивнул папа. — В газете «Культура» про них пишут. Правда, не всегда одобрительно. Но это может быть просто неуместным консерватизмом.

Мадина едва сдержала улыбку. Папа всегда считал неприличным критиковать новые времена, молодежь и вообще все, что было ему не очень понятно. Он называл такое свое отношение «идти в ногу со временем» и очень гордился тем, что старается это делать. И было бы просто безжалостно даже намекнуть ему на трогательную наивность его стараний.

— Послезавтра? — насторожилась мама. — Так ты, получается, и дома не побудешь?

— Ну почему не побуду? — возразила Мадина. — Еще только сегодня. Потом будет завтра. И только потом я уеду. Ночным поездом.

Все, что надо было подготовить к выставке, она подготовила, так что могла съездить на два дня домой. И ей необходимо было это сделать, только вот она сама не понимала почему… Ну, наверное, чтобы сообщить родителям, что она выходит замуж.

— Я пойду погуляю немного, — сказала Мадина, вставая из-за стола.

— К девочкам сходишь? — спросила мама. — В библиотеку? Наташа каждый раз про тебя спрашивает, когда на родительские собрания приходит.

Мама до сих пор работала: директор никак не хотел отпускать ее на пенсию, да она и сама не хотела. А у Наташиного сына она была классной руководительницей.

— Нет, в библиотеку завтра, — сказала Мадина. — Сегодня просто так погуляю.

Она вышла на улицу через сад. Антоновку еще не снимали, и ее золотые яблоки, как всегда осенью, светились на деревьях радостно и молодо. И розы цвели со всегдашней своей сентябрьской прелестью. Только Шарика уже не было в будке — его вообще уже не было на свете. Мадина шла по дорожке между розами, и ей казалось, что она погружена в какое-то особенное пространство. Доброе к ней, тихое, но такое, в котором она уже не может существовать.

Что ж, жизнь меняется. Люди меняются. И она изменилась тоже. И все это — яблоки, розы, пустую будку — видит как-то совсем иначе, чем прежде. Словно бы и не видит, а только знает, отмечает у себя в голове: вот яблони… розы… Шарик умер…

Автобус по Бегичеву по-прежнему не ходил. Мадина уже отвыкла от таких долгих прогулок. В Москве — метро, такси, дела требуют быстрого передвижения, и тратить время на пешие прогулки некогда. Не зря же Ольга увлеклась гольфом — хоть пешком погуляю, говорила она.

А когда свободное время, не требующее быстрых перемещений, у Мадины все же выдавалось, она предпочитала проводить его более приятно, чем бродя по улицам. Его можно было провести в одиночестве с книжкой или просто в неторопливых размышлениях. Выдавалось такое время редко, и Мадина научилась его ценить.

С непривычки она даже устала слегка, пока прошла через весь поселок, из своего Завеличья до центра. И в парк Победы — не в парк, конечно, а просто в тихий сквер — зашла, чтобы посидеть на лавочке под соснами. Но вместо того чтобы усесться на ближайшую ко входу лавочку, зачем-то пошла по аллее к памятнику.

День был солнечный, по-осеннему яркий, но вчера, наверное, шел дождь: пятипалые листья кленов и сосновые иголки прилипли к гранитной плите, на которой был выбит длинный список фамилий.

Мадина остановилась перед этой плитой.

Ванино-Моторино, Дубровка, Глазки, Медведица, Хлебники. И Иструбенка еще, Татево, Тархово… Зачем вдруг возник в ее сознании этот знакомый список деревень, где стояли точно такие же памятники солдатам, погибшим в тяжелом, безнадежном, безысходном сражении на Ржевском выступе? Зачем встал он у нее перед глазами, этот длинный ряд?..

Этого она не понимала. Но того, что вдруг произошло в ее душе, когда перед глазами, и не перед глазами даже, а перед тем, что так книжно и так точно называют мысленным взором, прошли эти названия, эти фамилии, — не понять этого было невозможно.

Эти имена, совершенно от нее отдельные, вдруг коснулись ее сердца простым и очень сильным движением. Как будто кто-то провел по ее сердцу рукою.

И вслед за этим беспощадным в своей силе прикосновением прояснилась, промылась прямая дорожка, по которой Мадина словно бы сама прошла вдоль своего сердца в самую глубину своей памяти — не умственной памяти, но сердечной.

И все, что происходило тогда, ясным зимним днем, встало перед нею тоже ясно, отчетливо — единственно оно перед нею встало!

Как он сказал тогда: «Страшно здесь было умирать». И еще сказал о тоске, которая ложится на сердце от сплошного поражения… И как на лицо его вдруг легла суровая тень — знания, правды?.. И еще он сказал: «Не обязательно же знаешь только то, что сам рукой потрогал», и это тоже было правдой, единственной правдой… А потом он улыбнулся, тряхнул головой, и снег, лежавший в тот день на ветках сосен, отразился в его глазах коротким промельком, и суровость из его облика исчезла, и Мадине вдруг показалось тогда, что ему не страшно ничего. И что о том, чего нельзя потрогать рукою, он знает все, откуда — непонятно, но знает.

Все это вспомнилось ей так мгновенно, так отчетливо, что это и не воспоминание уже было, а… Вся ее жизнь это была! И никакой другой жизни у нее не было и быть не могло, и не нужна ей была никакая другая жизнь.

Но какой же болью отдалось в ее сердце, во всем ее существе это воспоминание! Вот именно во всем существе, просто физически отдалось — как будто электрический ток прошел по костям. От этого сильного, по всему телу, удара словно вспыхнуло что-то перед глазами. Ярко осветились желто-алые листья кленов, и иглистые сосновые ветки, и имена, выведенные потускневшим золотом на темной плите… Все, что ее окружало, вдруг перестало быть у нее внутри холодным знанием, а сделалось тем, чем и было всегда, — чувством, ярким, жарким.

Это произошло так неожиданно и оказалось так сильно, что Мадина едва сдержала вскрик. К счастью, оно, это неожиданное ее ощущение, не длилось долго — оно просто не могло долго длиться в такой своей силе.

Мадина вздрогнула и растерянно огляделась, с трудом переводя дыхание. Что это было с нею сейчас, из-за чего это было? Она не понимала. Она не хотела об этом думать!

Быстро повернувшись, оскользнувшись на кленовых листьях — снова обыкновенных, снова потускневших у нее в глазах, — она торопливо пошла к выходу из парка.

Глава 11

Перформанс назывался «Освобождение сущностей». Мадина только вздохнула, услышав это название впервые. Но что поделаешь, хозяин — барин. В данном случае барином был Тим Котлов, изготовивший объекты для перформанса, и оспаривать его взгляд на собственное творчество не представлялось возможным.

Да Мадине и не очень хотелось это делать. Сущности так сущности. Как хочет, так пусть и называет свои создания.

После возвращения из Бегичева она с трудом пришла в себя; ей едва хватило для этого времени, остававшегося до выставки. И все равно — стоя на берегу Истринского водохранилища и глядя на бегущие по воде пенные барашки, она чувствовала себя такой разбитой, будто накануне разгружала вагоны.

— Ты, Мадо, гений организации, — сказала Ольга.

Она стояла рядом с Мадиной и, зябко кутаясь в шиншилловый палантин, тоже смотрела на легкие волны.

— Что я уж такого сделала гениального? — улыбнулась Мадина. — Ты преувеличиваешь, Оль.

— Ничего я не преувеличиваю. У тебя есть чутье и есть способность поймать удачу. Как ты день ветреный угадала, а? Весь же сентябрь сплошная тишь да гладь была. А теперь — смотри. — Она кивнула на водную зыбь. — То-то.

Сущности, предназначенные для освобождения, Тим Котлов привез сюда еще два дня назад. Сейчас, следовало надеяться, они были уже собраны. Но убедиться в этом наверняка было невозможно: Тим никого не пускал в брезентовый ангар, в котором производил сборку; это было его условие.

Народу на берегу собралось немало. Некоторые добрались своим транспортом, но большинство воспользовались заказанным Мадиной автобусом, чтобы без помех выпить потом за здоровье освобожденных сущностей. В ожидании этого события все нетерпеливо топтались теперь на ветру, на широком и ровном поле, которое простиралось от дальнего леса до самой воды.

Ожидание затягивалось.

— Глотнешь, Мадо? — предложил немолодой скульптор, протягивая Мадине серебряную фляжку.

Он являл собою типичный образчик художника, подвизающегося в Ольгиной галерее: бородатый, лохматый, в широкополой шляпе и в тельняшке, виднеющейся из-под засаленного тулупа. Из его фляжки, которую Мадина от холода даже поднесла было ко рту, пахнуло на нее чем-то таким невыносимым, что она закашлялась и, не отпив, поспешно вернула фляжку владельцу.

— Вон они! — вдруг воскликнула маленькая, как птичка, девчонка; она выставляла в галерее «Ольга» свои офорты, довольно профессиональные по технике, хотя по сути и бессмысленные. — Вон, смотрите!

Брезентовый ангар, стоящий посередине поля, сначала разошелся в стороны, как занавес, а потом сложился и тряпкой упал на землю. И на его месте наконец появились создания Тима Котлова. Это были гигантские, метров по десять в высоту и в длину, существа, напоминающие животных. Они стояли в чистом поле стаей, словно боялись неожиданно открывшегося вокруг пустого пространства. Один из них был похож на оленя, другой на льва, третий на паука. Но сходство это было лишь самым приблизительным, вообще же это были существа вот именно фантастические. Они покачивались на высоких ногах, готовые сорваться с места.

— Вот это да! — воскликнула девчонка. — Ой, правда же сейчас побегут! А я не верила!

Восторг, прозвучавший в ее голосе, был так по-детски чист, что Мадина невольно улыбнулась. Ей сразу же понравилась эта девочка, умевшая, оказывается, так просто радоваться необычностям жизни, и сразу стало понятно, что все проникнутые ложной многозначительностью офорты, зачем-то этой девочкой изготовляемые, ничего о ней не говорят.

— Ветер, ветер! — Девочка подпрыгивала на месте и махала руками, словно надеясь вызвать таким образом ветер. — Ветра мало!

Но ветра было достаточно. Он дул ровно и сильно, продувал поле насквозь. И фантастические животные подчинились наконец его силе. Сначала медленно, будто нехотя, а потом все быстрее они стали переставлять свои высокие конечности и двинулись по полю. Они двинулись в разные стороны, хотя ветер был на всех один. Это было удивительно и к тому же очень красиво, потому что оказалось, что все они разного цвета. Лев был зеленый, а олень синий, а тот, желтый, который показался Мадине пауком, теперь напоминал солнце — то самое, которое, раскинув лучи-шаги, приходило на Акулову гору к Маяковскому. И это солнце шагало вперед, отталкиваясь лучами от палевой осенней травы.

Лев, олень, солнце, еще кто-то длинношеий, вроде жирафа, — все они набрали скорость и неслись теперь по полю плавно и стремительно.

— Да-а, неслабо… — протянул у Мадины за спиной кто-то, видимо не такой восторженный, как девочка-офортистка. — Интересно, кто их остановит?

— А никто их не остановит! — не оборачиваясь к нему, весело ответил бородатый скульптор. — Так и будут бежать, пока не устанут. Освободили же их, ну, они и бегут. Молодец Котел! Лучшая его идея.

Мадина была с этим согласна. Впервые за все время, которое работала в галерее, она испытывала какие-то непосредственные чувства — волнение, изумление.

Хотя, правда, такого восторга, как прыгавшая рядом с нею девочка-художница, она испытывать все же не могла. Словно препятствие какое-то было поставлено у нее внутри. Оно было того же рода, что и тусклая пленка, затянувшая для нее картину мира. Да, именно так — тусклая пленка. Она появилась так незаметно, что Мадина этого даже не осознавала. До тех пор, пока два дня назад эта пленка на мгновение не содралась с ее души воспоминанием…

Но ведь только на мгновение. А теперь все стало по-прежнему.

Разноцветные сущности плавно неслись по полю. Она еще несколько минут посмотрела им вслед, а потом повернулась и пошла к машине, рядом с которой курила Ольга.

— Ну как тебе? — спросила Мадина, останавливаясь рядом с нею.

— Отлично, — кивнула Ольга. — Эффектные вышли зверюшки. И на фотках хорошо будут смотреться, и на видео. Тим их уже отснял.

— Когда же он успел? — удивилась Мадина. — Я его даже и не видела.

— Да у него тут пять камер установлено. Отснял со всех точек. Послезавтра все отпечатает, и можем выставку открывать. Роскошная получилась акция, спасибо, Мадо.

— Не за что, — улыбнулась Мадина.

Каким все-таки будничным казалось ей все это… И холодная зыбь водохранилища, и ветер, и поле с несущимися по нему странными созданиями. Ведь все это, по сути, было необычно, фантастично и должно было производить очень сильное, просто-таки фантасмагорическое впечатление. Но на нее производило — обыденное. А почему, Мадина не знала.

По Ольгиному виду тоже нельзя было сказать, что она воодушевлена. Словно бы услышав Мадинин безмолвный вопрос, она сказала:

— Жаль. Кончилось всё.

И замолчала, ничего больше не объясняя.

— Что — всё? — спросила Мадина.

— Да всё — всё. Радость, восторг. Правда, и горе тоже кончилось. Вообще — чувства. Как-то прошла способность их испытывать.

— И… теперь что? — осторожно спросила Мадина.

— И ничего теперь, — пожала плечами Ольга. — Как-то, знаешь, оказалось, что просто ничего. Неужели это уже навсегда? — спросила она с недоумением.

Непонятно кого спросила. Саму себя, наверное.

«Охлажденны лета, — подумала Мадина. — Вот это они и есть. Когда-то я уже думала так… Когда, почему? Не помню! Ничего я о себе прежней не помню. Значит, и мои чувства тоже прошли. Это правда».

В отличие от Ольги, которая говорила об этом своем состоянии с одним лишь недоумением, Мадине стало страшно. Неужели и у нее вот это навсегда? Вот это вот холодное спокойствие — там, где должно быть волнение, радость, даже страсть?

«Надо Игорю позвонить, — подумала она. — Да, я же обещала ему позвонить, как только буду знать, когда освобожусь».

Но звонить Игорю не хотелось. Да пока, наверное, и рано было ему звонить. Ведь предстоял еще пикник по случаю освобождения сущностей, и неизвестно было, сколько он продлится, а присутствовать на нем Мадина должна была до конца, потому что отвечала за его проведение.

У края поля, на берегу, уже были расставлены длинной вереницей столы. Официанты накрывали их скатертями, откупоривали бутылки, расставляли закуски. Все это Мадина заказала заранее, и все происходило теперь вовремя, без промедления.

Присмотревшись, она увидела, что вдоль столов быстро идет приземистый, коренастый мужичок. Это был виновник торжества и освободитель сущностей Тим Котлов.

— Мадо! Ольга! — закричал он издалека. — Роскошь, а? Гигантская идея, и сделано грандиозно!

— Поздравляю, Тим, — сказала Мадина, когда Котлов подошел поближе. — Все действительно получилось необыкновенно. И всем понравилось.

— А!.. — махнул рукой Котлов. — Всем!.. Художник сам свой высший суд, как известно. Но сегодня я доволен. Одно жаль — развернуться тут негде моим зверюшкам.

— Ну почему? — возразила Ольга. — Большое ведь поле. Смотри, просторы какие.

— Это разве просторы? — поморщился Котлов. — Вот в Забайкалье я недавно был, там просторы. Прям как в песне, ей-богу, — дикие степи. И вообще дикость такая, что дух захватывает. — Он покрутил головой то ли с восхищением, то ли с опаской. — Я там приятеля встретил, так не знал, не то завидовать ему, не то оплакивать его надо.

— Чего его оплакивать? — усмехнулась Ольга. — Живет себе в своих диких степях и счастлив. А перевези его в Москву, запьет, и все. От перемены ритма жизни.

— Да он же не из степей сам, — сказал Котлов. — Наш, московский. Обычный такой был мальчишечка. «Полиграф» окончил, дизайнерствовал. Потом анимацией увлекся. Ну, мультики на компе рисовал, — пояснил он Мадине, видимо заметив, как переменилось ее лицо — побелело, глаза расширились.

— Как же он в диких степях оказался, твой мажорчик? — поинтересовалась Ольга. — Он, часом, не буддист? Медитирует, наверное, под звездным небом. Чакры вычищает.

— Да вроде он этими делами не увлекался, — пожал плечами Котлов. — Он вообще самый обыкновенный был. Такой… Ну, как все они. — Он презрительно повел рукой, изображая нечто неопределенное и легковесное. — Черт его знает, чего ему в Забайкалье понадобилось. Зачем-то живет же. Опростился, может. Или бабу красивую нашел, — хмыкнул он. — Хотя как по мне, так они там, на Дальнем Востоке, не очень. Фигурки ничего, а на лицо грубоваты.

— Тебя-то зачем на Дальний Восток занесло? — спросила Ольга.

— Ну так я же художник, — важным тоном объяснил он. — Судьба повела.

— Ой, Тимоша, хоть мне-то не надо… — начала было Ольга.

— Он… кто?.. — вдруг спросила Мадина. И почти выкрикнула: — Как его зовут?!

— Да никто. — Котлов посмотрел на нее удивленно. — Говорю же, обыкновенный он. Зовут, правда, оригинально — Герд. Литовец, кажется. Не то латыш. Эй, Мадо, что с тобой? Ты куда?

На эти его вопросы Мадина уже не ответила. И Ольге не ответила, когда та догнала ее посреди поля.

«По диким степям Забайкалья… — пронзительно звенело у нее в голове. Зачем звенело, почему? — И грустную песню заводит — о родине что-то поет… Как же это может быть?!»

— Что случилось? — повторила Ольга, не отпуская Мадинину руку. — Господи, да что с тобой?! Ты же сама не своя!

— Этого не может быть! И не надо этого, Оля! — с отчаянием глядя Ольге в глаза, сказала Мадина. — Этого… не хочу! Я не хочу больше входить в эту реку!

Часть III

Глава 1

Река все тянулась и тянулась вдоль дороги, неизменная, долгая и унылая.

Здесь вообще все было унылым — холмы, скалы, редколесье. Уныние было сутью этого пейзажа. Особенно ночью — Альгердасу не спалось, он долго смотрел в окно и почувствовал наконец такую тоску, что хоть, прямо по поговорке, волком вой. И только под утро сообразил, почему она его преследовала, тоска эта: за два, три, четыре часа пути не промелькнуло за окном ни единого огонька. Поезд все ехал и ехал по бесконечной Транссибирской магистрали через бескрайние пространства, и ничто в этих пространствах не напоминало о существовании на земле человека. Только степи, скалистые камни да редколесье. Степи, скалы да редколесье. Вот, река потянулась, но и она не внесла оживления в пейзаж.

— Не знаете, как эта река называется? — зачем-то спросил Альгердас.

Будто не все равно ему это было! Да и знает ли этот опухший от многодневной пьянки мужик на соседней полке, как называется река? Заметил ли он ее хотя бы?

Оказалось, что реку мужик заметил и название ее знает.

— Ингода-река, — просипел он.

Вчера он вместе с собутыльником из соседнего вагонного отсека вдруг взялся петь про дикие степи Забайкалья. Пение было так заунывно и длилось так долго, что он сорвал голос, вот и сипел теперь.

— Ингода, — повторил мужик. — Чита скоро, значит. Дома буду.

Восторга от того, что скоро он окажется дома, в его голосе не послышалось. Наверное, дома была жена — какая ни есть, а помеха беспросветной пьянке.

— Скоро — это когда? — спросил Альгердас.

— Да к вечеру.

«Хорошенькое скоро! — с тоской подумал Альгердас. — Сейчас же утро только. И зачем, в самом деле, такие пространства? Никому не нужные… Каково, представляю, китайцам это видеть».

Он вспомнил, как многолюдно было на пекинских улицах, когда праздновали Новый год по лунному календарю — там он назывался праздником Весны. Как сияла иллюминация, светились и перемигивались бесчисленные фонарики, как небо над городом полыхало фейерверками и сколько было радостных лиц, лиц, лиц — бесконечное число веселых людей на праздничных улицах!

— Пойду. — Сосед спустил ноги с верхней полки. — Может, у Кольки выпить осталось. Башка трещит. Хотя навряд он оставил. Тоже ужратый вчера был.

Тяжело маялся с утра не только Альгердасов сосед, но и почти весь вагон. Дембеля-пограничники, которые ехали в последних трех отсеках, давно уже сновали туда-сюда в поисках опохмела и громко матерились из-за полного отсутствия такового.

Сто раз Альгердас последними словами уже обругал себя за то, что не подождал — день, два, неделю, да хоть сколько! — пока будут билеты из Пекина до Москвы в купейный вагон. По-хорошему, так и поездом не надо было ехать, для таких расстояний придуман самолет. Но ему мало того что сдуру захотелось проехаться по Транссибу, так еще почему-то и не терпелось вернуться в Москву скорее, скорее — а зачем? Он и сам не знал. Вот и решил, что доберется плацкартом. Вот и меряй теперь просторы родины, придурок!

День был так же однообразен, как пейзаж. Хотя в весенних забайкальских степях было что-то такое, что тревожило, и даже сладко тревожило сердце. Но тревога эта только сердила Альгердаса. За год, проведенный в Китае, он вообще много раз сердился на себя. Он перестал себя любить; дело было в этом.

«Хоть бы станция какая! — зло подумал он. — Хотя зачем?»

Просто его измучило долгое движение вперед. Из-за своей безостановочности оно выглядело бессмысленным. Он смотрел в темнеющее окно, и ему казалось, что оттуда, из вечерней синевы, смотрят на него глаза, смотрят с той любовной пристальностью, которую он вспоминал весь этот год, проведенный в одиночестве.

Но никто на него не смотрел, конечно.

Наконец поезд притормозил, подъезжая к станции. Альгердас спрыгнул с верхней полки. Вагон был битком набит багажом — в основном это был товар, который везли из Китая на продажу. Он с трудом протиснулся по проходу в тамбур, где уже толпились пассажиры, которым тоже не терпелось спрыгнуть на платформу, размяться, глотнуть свежего весеннего воздуха.

Платформа выглядела неказисто. Какое-то одноэтажное строение, напоминающее скорее будку, чем вокзал, и все.

— Буфет хоть есть тут? — озираясь, спросил помятого вида старичок в куртке, наброшенной поверх линялой майки, у местной женщины, которая держала в руках большую клеенчатую сумку.

— Зачем тебе буфет, дед? — бодро ответила она. — У меня все есть.

Она живо расстегнула сумку и продемонстрировала батарею бутылок с пивом и водкой. Имелась и закуска — пакетики с чипсами и сушеным кальмаром. Один вид этих товаров усилил Альгердасово уныние до последней степени.

Он пошел вдоль поезда к станционному зданию. Не то чтобы оно его интересовало, буфет ему был без надобности, но хоть какое-то разнообразие.

Вдоль платформы уже выстроился целый ряд женщин с точно такими же клеенчатыми сумками. Не все они продавали водку и пиво — у некоторых была вареная картошка. Когда-то в детстве ездили с мамой поездом в Крым, и эта вареная картошка на станциях казалась самым вкусным, самым праздничным лакомством. Альгердас с самого Курского вокзала начинал ждать, когда же будет Тула, нет, близ Тулы еще рано, мама еще считала, что мальчик не успел проголодаться после домашнего завтрака, а вот возле Орла и Белгорода она уже покупала на платформах желтую, рассыпчатую, горячую, по-домашнему сваренную картошку… А потом, после Харькова, начинались спелые, самые вкусные на свете украинские фрукты. Как прекрасен был тот мир, переполненный… Чем он был переполнен? Теперь ему, наверное, никогда уже этого не понять.

Вареная картошка на этой неизвестной забайкальской станции была серого цвета и даже на вид казалась склизкой. С первого же взгляда на нее было понятно, что сварена она для чужих людей, к которым испытывают в лучшем случае безразличие.

Да Альгердасу и не хотелось никакой картошки. Ему хотелось как можно скорее оказаться в Москве.

— Эй, парень! — вдруг услышал он.

Женский голос, окликнувший его, был молодой и, главное, очень необычный. Не пронзительно зазывающий, как голоса торговок, а какой-то… Обещание в нем было, что ли? В чем состоит это обещание, Альгердас не понял. Он обернулся на голос.

И увидел его обладательницу.

На вид она была лет двадцати, может, годом-двумя постарше. А внешность у нее была такая, что на ней невозможно было не задержаться взгляду. Такую внешность трудно было представить на этих унылых просторах, она с ними совершенно не соотносилась.

Волосы у этой женщины — да какой там женщины, просто у девчонки — были длинные, прямые и такого яркого белого цвета, которого мечтают добиться у самых дорогих колористов самые эффектные московские дамы. И даже при смутном станционном освещении было видно, что цвет этот у нее естественный. Лоб девчонки до самых бровей был закрыт челкой, и оттого, что она смотрела из-под такой длинной челки, казалось, будто смотрит она исподлобья, настороженно и вместе с тем дерзко. И, опять-таки даже при неярком свете, было видно, что глаза у нее изумрудно-зеленые.

Как жить в глухой этой местности с такой внешностью, уму непостижимо!

Однако то, что девушка местная, было очевидно. Красиво в ее облике было лишь то, что было дано природой. То же, что зависело от собственного вкуса, сразу выдавало полное отсутствие такового, причем отсутствие именно в сторону глубокой провинциальности, даже захолустности. Она была одета в какой-то немыслимый зеленый свитер с люрексом, чем-то блестящим была украшена и ядовито-голубая джинсовая юбка, а каблуки туфель были такой высоты, что непонятно было, как же она передвигается по ухабам, которые начинались сразу за платформой. Тщательность всего ее наряда была так очевидна, что девушку было более жалко, чем если бы она была одета в рубище.

Рядом с ней стоял мальчишка лет восьми, наверное, брат, во всяком случае, похож он был на нее как две капли воды и смотрел тоже исподлобья, из-под такой же длинной белой челки, и с такой же непонятной дерзостью.

— Парень, — повторила девчонка, как только Альгердас обернулся, — ты с этого поезда?

Никакого обещания вообще-то не было в ее голосе, просто он был хрипловатый — видимо, прокуренный. И вопрос она задала глупый до изумления. Поезд на платформе стоял единственный, Альгердас явно не напоминал местного жителя, и кем же еще он мог быть, как не пассажиром этого поезда?

— С этого, — все-таки ответил он.

— А с какого вагона?

Зачем ей знать, из какого он вагона, было вовсе уж непонятно.

— Ну, из того.

Он кивнул на свой последний вагон.

— О! — обрадовалась она. — Дальше, значит, вместе поедем. — И тут же спросила: — А ты мне вещи в поезд занесешь?

— Какие вещи? — спросил он.

— Так мои, какие еще? Чемоданы у меня тяжелые. Вон там. — Она кивнула в сторону станционной хибары. — Занеси, а?

Несмотря на хрипотцу, говорила она все же как-то… не похоже на свою внешность. Точнее, речь-то у нее как раз была обычная, как у всех здесь, а вот внешность не была похожа на речь.

Альгердас легко схватывал особенности человеческого облика, а потому сразу, еще в начале пути, заметил, что женский тип на Дальнем Востоке отличается от того, к которому он привык. Чересчур простонародной была внешность здешних женщин, причем это не зависело ни от возраста их, ни от образования, ни от образа жизни. Мужчинам эта простонародность была присуща тоже, но выглядела она органично: у них просто была внешность охотников и рыболовов. А вот женщинам здешним, даже при правильных чертах лица, слишком явно недоставало миловидности.

Всем здешним женщинам, только не этой. Эта была просто красавица, и непонятно было, как она — точнее, наверное, не она, а какие-нибудь ее предки — оказалась в здешних местах.

— Ну так чего? — повторила она. — Сходишь за чемоданами? Все равно ж в твой вагон нести.

Просьба была дурацкая. Но что на нее можно было ответить? Нет, не пойду за твоими чемоданами, потому что не знаю, сколько поезд здесь простоит, опоздать боюсь? Так ведь ей и самой в этот же поезд надо, она-то опаздывать не собирается. Да и вообще, Альгердас не привык размышлять над просьбами, с которыми к нему обращались. И евангельская фраза о том, что просящему у тебя следует дать, когда он впервые ее услышал, показалась ему само собой разумеющейся; он и без Евангелия так всегда и делал.

— Ну, пошли за твоими чемоданами, — сказал он.

— Сходи с Лешкой, а? Он тебе их покажет, — тут же предложила она. — А я пока проводнице билет покажу.

Почему нельзя показать проводнице билет в тот момент, когда будешь уже входить в вагон, было непонятно. Но за три минуты общения с Альгердасом эта девчонка и не произнесла ни одного разумного слова. Видно, таков уж был способ ее мышления — вне логики.

Как бы там ни было, а препираться с ней было некогда. Да и не все ли равно, кто укажет ему на ее чемоданы?

— Пошли, — позвал он мальчишку.

Тот молча пошел рядом с ним к станционному строению.

Теперь, в начале весны, на улице уже не было холодно, но состоящее из единственной небольшой комнаты здание почему-то было набито людьми так, будто за окном стоял трескучий мороз и все они поспешили здесь укрыться. И накурено было — хоть топор вешай.

В сплошном дыму и тесноте маячили людские силуэты и витал запах перегара.

— Ну, где ваши чемоданы? — спросил Альгердас.

Ему никто не ответил. Оглядевшись, он увидел, что мальчишки рядом нет.

«Черт! — подумал он. — Понесла же меня нелегкая! Сколько времени зря потерял».

Зачем понадобился беловолосой девице этот дурацкий розыгрыш, Альгердас не понял, но вдаваться в размышления на эту тему не стал. Не все ли ему равно, в конце концов, зачем и почему совершает те или иные поступки безбашенная девчонка? От скуки, наверное, от чего же еще? Он быстро пошел к выходу из тесного помещения.

Но до двери дойти не успел. Дорогу ему преградили два парня.

— Ты куда? — спросил тот из них, который был помоложе и на котором были спортивные штаны.

Несмотря на эти пузырящиеся на коленях штаны, по всему его виду, да и по виду его спутника было понятно, что оба они не пассажиры поезда, а местные жители.

Не отвечая на его вопрос, Альгердас обогнул парня сбоку, чтобы пройти к выходу.

— Ты чё, не понял, чё ли? — произнес второй, уже не в спортивных, а в камуфляжных штанах. — Стой, тебе сказали!

Все дальнейшее произошло так молниеносно, что, казалось, не длилось, а случилось одномоментно, как молния. Альгердас успел сделать еще один шаг вперед, и сразу что-то вспыхнуло у него перед глазами, и сразу — померкло. И все это произошло не только очень быстро, но как-то очень буднично, обыденно.

И тьма, сменившая у него перед глазами, да и во всем его существе первую молниеносную вспышку, — эта тьма тоже не длилась. Она просто наступила, и все.

Глава 2

А потом тьма закончилась.

Точнее, сначала закончилась не тьма, а тишина. Альгердас различил во тьме голоса.

— Да не, живой. Глянь, глаза зашевелились.

— Дура ты, Нинка. Как глаза шевелиться могут?

— А вон как. Счас откроются. Еще на него побрызгай.

Сразу вслед за этими словами Альгердас почувствовал у себя на лице брызги. Они попали и на губы, и он судорожно их слизнул — вода была сладкая.

Альгердас открыл глаза. Он сделал это с трудом: от сладкой воды слиплись ресницы.

И сразу же боль пронзила его голову. Он застонал.

— Очухался? — произнес женский голос. — Ну и слава богу. Давай-ка садись. Покрути головой-то, покрути. Ничего? Шею не сломали?

Сознание возвращалось быстро, и его возвращение сопровождалось головной болью. Правда, она, кажется, не усиливалась, а, наоборот, ослабевала — из нее исчезала первоначальная острота.

И тьма рассеялась быстро — он снова видел перед собой сизый сигаретный дым. В этом дыму маячили над ним, сидящим на полу у стены, две крупные женские фигуры. Обе женщины смотрели на него с сочувствием. Одна из них держала в руке бутылку «Фанты».

— Чего ж ты с ними связался-то, а? — спросила она. — Это ж Селивановы братья, шпана известная. Скажи еще спасибо, ножом не пырнули.

— Ну откуда ему было знать, Нин? — возразила вторая. — Он же с поезда. Пристали, видно, Селивановы. А у мужиков же известно: слово за слово, вот и подрались.

— Я с ними не дрался, — с трудом проговорил Альгердас.

Он сам расслышал, как смешно прозвучали эти его слова — будто у несправедливо обиженного ребенка.

«На обиженных воду возят», — зло подумал он.

— Ну, вставай давай, — сказала Нина. — Можешь? А то полы холодные. Сейчас милиционер придет.

— Зачем? — тупо спросил Альгердас.

— Так поезд-то твой уехал. Они тут у нас пять минут стоят. Как догонять будешь? Небось без денег выскочил, безо всего. И следующий, как назло, через шесть часов только. Не повезло тебе!

Идиотизм ситуации постепенно доходил до Альгердаса во всем его объеме. Он оказался на какой-то богом забытой станции посреди забайкальских степей, одетый в то, в чем ходил в поезде, — в футболку, джинсы и резиновые тапки на босу ногу. Правда, выходя из вагона, успел набросить куртку, и это можно было считать огромной удачей, потому что в ее внутреннем кармане лежал бумажник, а в нем деньги, которые он перед дорогой снял в Пекине с кредитки, да и сама кредитка тоже.

Альгердас судорожно схватился за внутренний карман. Бумажник был на месте; у него немного отлегло от сердца.

Но вся эта ситуация! Просто бред, кошмарный сон какой-то!

У милиционера, явившегося через час, вид был хмурый и недовольный. Ему эта история ни кошмаром, ни бредом не казалась. А по виду уборщицы Нины и буфетчицы Вали понятно было, что такие истории здесь дело самое обычное.

— Надурила тебя девка эта, — объяснила Валя. — Кто ж она есть, интересно? Беловолосая, говоришь? Что-то я у нас такую не знаю. Сама приезжая, наверно. Гастролерша. Вещи твои своровала с вагона, пока Селивановы тебя отвлекали. Их бы порасспросить как следует, так отопрутся ведь. А кому с ими связываться охота? Витька, старший ихний, только-только с тюрьмы пришел, и ненадолго, я считаю. Ну, ничего теперь не поделаешь. Жди теперь. На следующий поезд тебя посадим.

Оказалось, что следующий поезд на Москву будет даже не через шесть, а через десять часов. Когда Альгердас представил, что придется провести это время вот здесь, в сизой от дыма хибаре, у него снова потемнело в глазах, хотя боль от удара вроде бы уже прошла.

«Может, на ночлег к кому-нибудь попроситься? — с тоской подумал он. — Десять часов! Тут кошка и та взвоет».

После отправления поезда Пекин — Москва станционное здание опустело. Видно, жители станции Беловодная приходили сюда именно к прибытию дальних поездов; такое у них было развлечение.

Альгердас вышел на улицу. Пока он общался с аферисткой и ее подельниками, а потом с сердобольными женщинами и с милиционером, прозрачные весенние сумерки сменились глухой, беспросветной тьмой. Ее рассеивал лишь тусклый свет фонарей на платформе. Альгердас пошел туда, под фонари: там стояли лавочки, росли подстриженные кусты, и от этого создавалось впечатление какой-никакой цивилизации.

Он сел на лавочку возле куста и стал смотреть на рельсы. В неярком фонарном свете они блестели остро и зло. Но они хотя бы вели куда-то! В другую жизнь они вели, в жизнь, наполненную каким-то смыслом. А какой смысл был в этой хибаре, прокуренной изнутри и облезлой снаружи, и в этих лавочках, покрашенных грязно-синей краской, и в этих криво подстриженных кустах?

Оглянувшись на кусты, Альгердас вдруг заметил рядом с ними маленькую фигурку. Она сидела на земле и была почти не видна в тени.

Альгердас пригляделся и тут же вскочил с лавочки. Это был тот самый мальчишка, которого беловолосая аферистка отправила с ним за чемоданами! Он-то наверняка знал, куда подевалась эта чертова девка вместе с украденными вещами. И добиться от него ответа было, конечно, проще, чем от уродов Селивановых.

— Ну-ка иди сюда, — потребовал Альгердас, подойдя к мальчишке.

На всякий случай он встал так, чтобы успеть схватить маленького разбойника, если тот попробует сбежать.

Но бежать мальчишка, кажется, никуда не собирался. Он даже не встал с земли, только поднял на Альгердаса глаза и хмуро взглянул на него из-под длинной белой челки.

— Пошли, — повторил Альгердас.

— Куда? — спросил тот.

Вопрос прозвучал с таким усталым безразличием, словно задал его не мальчишка, а уставший от жизни старик.

— Ну… На лавочку.

Альгердас даже растерялся: он ожидал чего угодно — грубости, вызова, агрессии, — но не этой безнадежной интонации.

— Зачем? — тем же тоном спросил мальчишка.

— Поговорим. Расскажешь, кто ты и что ты. А главное, что твоя сестра за штучка и куда она с моими вещами подевалась.

Мальчишка молча поднялся с земли и пошел к лавочке, не глядя на Альгердаса.

— Ну? — сказал он, усаживаясь на лавочку. — Чего тебе сказать?

— Куда твоя сестра подевалась, — повторил Альгердас. — И где мои вещи.

— Она мне не сестра, — пожал плечами мальчишка. Это снова был какой-то очень взрослый жест. — А мамка. А подевалась она в Москву. На твоем месте в твоем поезде уехала.

— Как?

Альгердас не понял, от чего пришел в большую оторопь: от того, что двадцатилетняя девчонка является матерью восьмилетнего мальчишки, или от того, что она спокойно катит сейчас в Москву, как будто ничего особенного не совершила.

— Как, как… Каком кверху, — усмехнулся мальчишка. — С проводницей сговорилась. Она давно в Москву хотела. Ну и придумала, чего сделать, чтоб уехать.

— Хорошо она придумала! — сердито воскликнул Альгердас. — Сообразительная девушка!

— А тебе-то что? — хмыкнул мальчишка. — Будешь ты в своей Москве, не бзди. Следующим поездом уедешь.

— Ты, я смотрю, философ, — сквозь зубы процедил Альгердас.

— Не, я не философ. Это Кант философ. А я нет.

Альгердас чуть с лавочки не свалился от такого ответа.

— Ты, может, и «Критику чистого разума» читал? — поинтересовался он, обретя дар речи.

— Ага, — как ни в чем не бывало кивнул мальчишка. — Только больше не читал ничего. У Канта, в смысле. У нас только «Критика чистого разума» в библиотеке была.

— А с Шопенгауэром знаком? — уже с куда меньшей иронией спросил Альгердас.

Хоть иронии у него поубавилось, но на утвердительный ответ он все же не рассчитывал.

Однако именно утвердительный ответ и услышал.

— Ну, — кивнул мальчишка. — «Мир как воля и представление» читал. Тоже библиотечная книжка. Как библиотеку закрыли, так мне их обе и отдали. Все равно их не брал никто.

— И кто же тебе больше понравился?

Это Альгердас спросил уже без малейшей иронии. Белоголовый нестриженый мальчишка, который говорит «не бзди», сидя на привокзальной скамейке, и читает Канта с Шопенгауэром… До иронии ли тут?

— Мне Шопенгауэр вообще не понравился, — ответил тот. — Мутный какой-то. Чего хочет, не поймешь.

— А Канта поймешь?

— Конечно. На небе звезды, а у тебя внутри — чтоб человеком быть. И не делай никому, чего не хочешь, чтоб тебе делали. Что ж тут непонятного?

По тому, как был изложен кантовский категорический императив, ясно было, что мальчишка освоил «Критику чистого разума» самостоятельно.

— Как тебя зовут? — спросил Альгердас.

— А тебе зачем? — насторожился тот.

— Мы же с тобой разговариваем. Надо друг другу представиться. Я Альгердас, — спохватился он. — А ты?

— Ну, Логантий, — нехотя ответил мальчишка.

— Кто-о?!

— Конь в пальто, — сердито буркнул он. — Что такого? Тебя и самого вон как зовут.

— Извини, — смутился Альгердас. — В самом деле, мало ли что родителям в голову придет.

Тут он вспомнил, что девица называла ребенка Лешкой. Полностью, значит, он Логантий. Что и говорить, в оригинальности его мамаше не откажешь! Во всех отношениях. Но как же она может быть его матерью? В пятом классе она его родила, что ли?

— Почему же она тебя с собой не взяла? — спросил он. — Мама твоя.

— А я ей в Москве без надобности, — усмехнулся Логантий.

— Почему ты так решил?

— Сама сказала.

Он объяснил это вроде бы спокойно, но его нарочитое спокойствие Альгердаса не обмануло.

— И… что? — осторожно спросил он.

— И ничего. Сказала, чтоб домой возвращался.

— Почему же ты не возвращаешься?

— Не хочу.

— Почему? — не отставал Альгердас.

Его настойчивость наконец рассердила Логантия.

— А тебе какое дело? — сердито бросил он. — Не хочу и не возвращаюсь.

Какое ему до всего этого дело, Альгердас и сам не объяснил бы. Но он почему-то уже не мог безразлично пожать плечами и отойти подальше от этого странного мальчишки.

— Дело мне такое, — сказал он, — что мамаша твоя меня ограбила. И, может, никуда она не уехала. Сидит себе уже преспокойно дома и вещи чужие сортирует. Мои то есть. А у меня там, между прочим, ноутбук, а в нем рисунки всякие, и мне они нужны.

— Рисунки? — сразу заинтересовался Логантий. — А много рисунков?

— Еще сколько! Целый год работал. И просто так рисунки, и фильм почти готовый. А ты говоришь — зачем!

— Не, не дома она, — снова сникнув, проговорил Логантий. — Уехала. Как хотела, так и сделала. Из окна мне махнула, из вагона — чтоб уходил…

И вдруг он отвернулся, и Альгердас увидел, как затряслись его плечи, мелко и судорожно. Несмотря на весенний холод, он был без куртки, в одном только свитере, и что плечи у него трясутся, было поэтому очень заметно.

Альгердас вскочил с лавочки и присел на корточки перед всхлипывающим мальчишкой.

— Что ты? — расстроенно спросил он, пытаясь заглянуть ему в лицо. — Леш, ну что ты плачешь? Вернется твоя мама. Ей просто мир посмотреть захотелось. Этого же всем хочется. Мне вон тоже… Побудет в Москве и вернется!

Логантий поднял голову и взглянул на Альгердаса. Лицо его было залито слезами. И это было совершенно детское, именно по-детски несчастное лицо… Даже не верилось, что минуту назад этот растерянный, обиженный и брошенный ребенок рассуждал о кантовской философии.

— Ты правда думаешь? — всхлипывая, спросил он. — Правда думаешь, вернется?

— Конечно! Ну что ей в Москве делать? Тем более ты здесь.

— Я!.. — В его голосе снова послышались те самые, совершенно взрослые интонации. — До меня ей никакого дела нету. А что самой делать, она не больно-то задумывается. Делает, и все. Баба Марья говорит, мамка от роду отчаянная была.

— Баба Марья — это бабушка твоя?

— Не, не моя. Так просто бабка, одинокая. С соседнего дома. Ей сто лет.

— А ты один живешь? То есть… Теперь один будешь жить? Пока мама не вернется.

Логантий молчал.

— Леша! — расстроенно произнес Альгердас. — Ну ответь ты мне, а? Не могу же я тебя одного домой отправить.

— Почему это не можешь? — невесело усмехнулся тот. — Мамка смогла, а ты не можешь? Иди давай. — Он дернул подбородком в сторону вокзала. Щеки его сухо блеснули следами слез. — Билет себе оформляй или там что.

— Как-нибудь без тебя разберусь, что мне делать, — сердито сказал Альгердас. — Так кто у тебя дома?

— Ну отчим. Хоть и не расписывались, но мамка с ним год уже живет, — нехотя объяснил Логантий. — Он с зоны откинулся, ну и прибился к нам. Идти, говорит, ему некуда. Она от него и сбежала. — И горячо добавил: — Ты не думай, что от меня!

— Я не думаю… — медленно проговорил Альгердас. — Ты потому и не хочешь домой возвращаться, что там отчим?

— А ты бы захотел?

Все-таки, наверное, лет ему было совсем немного. Даже не потому, что выглядел он маленьким и хрупким, как веточка, а потому что ершистость его была еще не подростковая — не естественная, а лишь напускная. Он словно бы спохватывался, что должен быть вот таким вот ершистым с посторонним человеком, но все время сбивался на обычное свое состояние — детской, наивной доверчивости.

— Вот что, Логантий-Леша, — сказал Альгердас, — деваться мне пока все равно некуда. До поезда десять часов. Давай-ка я тебя домой отведу.

— Нет, — покачал головой Леша.

— Что, нет?

— Не отведешь. Я ж не тут живу, не на Беловодной.

— А где?

— В Балаковке.

— Это что за населенный пункт такой?

— Деревня обыкновенная.

— И далеко она отсюда?

— Далеко. Пятьдесят километров.

— Но автобус же, наверное, туда ходит, — сказал Альгердас. — Как-то же вы с матерью до станции добрались.

— Нас сюда бабы-Катеринин внук привез, — объяснил Лешка. — У него грузовик, он ей раз в месяц продукты завозит с Беловодной. Ну и захватил нас, когда обратно возвращался. А автобус в Балаковку не ходит. Не к кому там ходить. Деревня, считай, брошенная. В пяти домах только старики живут. Ну, мы с мамкой.

— А ты как должен был домой вернуться? Пешком? — хмыкнул Альгердас.

Как ни старался, он не мог сдержать злобы на мамашу, которая бросила ребенка одного фактически посреди степи.

— Не, не пешком. С автолавкой. Пятница завтра, к нам автолавка поедет — с ней.

— Так вернешься, значит?

Лешка не ответил. Ясно было, что к отчиму он возвращаться не хочет и что обсуждать это с посторонним человеком не хочет тоже.

— Давай знаешь как? — сказал Альгердас. — Вместе в твою Балаковку приедем, а на месте уже решим, что дальше делать. По обстановке. Все-таки две головы лучше, чем одна.

— А на поезд ты как же? Опоздаешь ведь.

Лешка произнес это недоверчивым тоном, но надежда пробивалась сквозь его недоверчивость слишком ощутимо. Конечно, ему не верилось, что незнакомый, к тому же обманутый его матерью человек станет принимать участие в его жизни. Еще два часа назад Альгердасу и самому в это не поверилось бы. Но как же он этого хотел! Лешка, а не Альгердас. Впрочем, и Альгердас тоже.

— Опоздаю, так следующим уеду. Час туда, час сюда — это уже все равно, — сказал он. — Во сколько твоя автолавка отправится?

Глава 3

Деревня Балаковка примиряла своим видом со здешней действительностью. Очень как-то правильно она была расположена — над вьющейся по равнине рекой, под невысокими скалистыми холмами. При взгляде на нее издалека было сразу понятно, что люди, когда-то выбиравшие для нее место, обладали очень точным чувством пространства.

— Красиво у вас, — сказал Альгердас, глядя на деревню.

Он и предложил Лешке выйти из автолавки пораньше, потому что ему хотелось получше разглядеть Балаковку с холма.

Альгердас ожидал, что Лешка только плечами пожмет на эти слова. Станет ли мальчишка его возраста любоваться видами, да еще теми, среди которых прожил всю жизнь! Но, к его удивлению, Лешка кивнул.

— Ага, — согласился он. — Главное, каждый раз по-другому красиво. В дождь скалы так блестят… Сурово. Будто бы сильными от дождя становятся.

Он тут же смутился от таких своих слов. Видимо, очень был взволнован, потому они и вырвались. Чтобы не смущать его еще больше, Альгердас сделал вид, что не заметил этой его чрезмерной чувствительности.

— Ну, где твой дом? — спросил он. — Веди.

Дом, очень старый, сложенный из потемневших бревен, но крепкий, стоял в начале единственной деревенской улицы. Расположенный за ним сад спускался к самой реке. Деревья в саду еще стояли по-весеннему без листьев, их голые ветки остро расчерчивали утреннее небо.

— Ты пока тут побудь, — предложил Лешка, когда они вошли во двор.

— Почему? — удивился Альгердас.

— Мало ли…

Вид у него был унылый. И по этому его виду, и по голосу было понятно: он ожидает от возвращения домой одних только неприятностей.

— Нет уж, давай вместе войдем, — сказал Альгердас. — Именно что мало ли…

Но войти в дом они не успели. Дверь с грохотом распахнулась, и на пороге показался мужчина.

Он был так высок ростом и так широк в плечах, что закрыл собою весь дверной проем. Эта его объемность производила не просто внушительное, а угрожающее впечатление, которое усиливалось тем, что все его тело до пояса — рубашки на нем не было, только мятые сатиновые штаны — было покрыто татуировками. По их содержанию — купола, кресты и прочее подобное — нетрудно было догадаться об их тюремном происхождении.

— Леха! — прохрипел он. — А Маринка где?

— Уехала, — ответил Лешка.

Было заметно, что он изо всех сил старается держаться с небрежной невозмутимостью. Но она давалась ему плохо: слишком уж мрачно выглядел этот его отчим.

— Куда уехала? — переспросил тот.

— В Москву.

— На хера?

— Жить там будет. Насовсем уехала. Так что делать тебе тут теперь нечего, Колян. Уезжай давай тоже. Ты ж все время грозился, что подальше нас с мамкой пошлешь. Вот и посылай.

Лешкин голос все-таки дрогнул. Еще бы! Нелегко было заявить такому амбалу, чтобы он выметался из дому.

— Чего-о?! — прохрипел Колян. — Ты на кого… Я те счас!.. В какую, на хер, Москву?.. — Тут в его голове, видимо, шевельнулась какая-то мысль, и он яростно выкрикнул: — К кому это она уехала, а?!

Альгердасу надоело слушать этот невразумительный рев.

— К кому уехала, нам не доложила, — сказал он, отодвигая Лешку в сторону и подходя поближе к дому, на пороге которого стоял Колян. — Но не вернется точно. Так что Логантий правильно говорит: тебя здесь больше никто не задерживает.

— А ты кто такой?

Колян взглянул на Альгердаса с каким-то даже недоумением, как взглянул бы на букашку, если бы она вдруг заговорила.

— Родственник его. Логантия родственник.

Альгердас произнес это сразу, без размышлений, и сразу же понял, что идея правильная. На такого, как Колян, могли подействовать только бесспорные доводы — право родства, например.

— Папаша его, что ли? — хмыкнул тот. — А Маринка говорила, ты старый. Мозги у нее, что ли, замутились? От перетраха, наверно! — заржал он. Но тут же насупился, оборвав смех. — Ну и чего тебе надо, папаша? — процедил он. — За Маринкой приехал? Поздно спохватился! Выблядка своего забирай, если хочешь. А Маринка теперь моя.

— Вот и езжай к своей Маринке, — зло бросил Альгердас. — А ребенка оставь в покое. Это его дом.

— Смотри, какой агент по недвижимости выискался! — хмыкнул Колян. Несмотря на свою внешнюю незамысловатость, к тому же явно усиленную похмельем, говорил он довольно грамотно. — Это я сам решу, что мне делать, понял? И с домом тоже. Мал еще твой щенок, чтоб жильем распоряжаться. А ты тут вообще никто. Ну-ка вали, пока я тебе бошку не снес! Леха, иди в дом, — повернулся он к притихшему мальчишке.

— Не пойду! — выкрикнул тот.

— Ну, не пойдешь, и не надо, — осклабился Колян. — Воздух чище будет. Там вон живи! — Он кивнул на стоящий поодаль сарай. — Проситься будешь, не пущу! Блядин сын…

Воспоминание о сбежавшей от него Маринке заставило Коляна помрачнеть. Он протянул руку, схватил с завалинки бутылку, на дне которой плескался мутный самогон, и быстро к ней прильнул. Дернулась небритая шея — самогон влился в горло. И хоть в бутылке его оставалось немного, но действие он оказал сильное: Колян мгновенно налился злобой.

— А ну пшел домой! — рявкнул он на Лешку. — Расскажешь, как было.

Не ограничившись на этот раз словами, он протянул к нему руку и схватил его за плечо. Наверное, мальчишка просто не ожидал, что отчим это сделает, иначе, конечно, увернулся бы. Но тот ведь сказал, что не пустит его в дом… Вот он и зазевался.

Захват у Коляна был железный — когда его рука оказалась у Лешки на плече, тот вскрикнул, тонко и жалобно. От этого вскрика Альгердаса охватила такая злоба, что даже в глазах у него потемнело.

Но злоба плохой советчик, это он усвоил хорошо. И брать себя в руки в ситуациях, когда это необходимо, научился в совершенстве.

Он сделал к Коляну несколько вкрадчивых шагов и остановился, словно бы в нерешительности. Лешка бился у отчима в руках. Тот уже втащил бы его в дом, но на минуту отвлекся на Альгердаса.

— Вали отсюда, — повторил он. — И скажи спасибо, что не до тебя мне.

Отвечать на его слова Альгердас не стал. Он стоял уже достаточно близко, чтобы отреагировать на них правильно.

Он занялся восточными единоборствами сразу же, как только приехал в Китай. Причем привлекла его не внутренняя система этих единоборств — развитие энергии, например, — которая обычно привлекала продвинутую московскую молодежь, а прагматическая составляющая, которая и делала их боевым искусством: способность наносить быстрые и сильные удары. Уже потом, занимаясь, он понял, что одними лишь тренировками тела настоящего умения все же не добьешься, и энергетическими тренировками занялся тоже, благо в Китае они были поставлены так, что в них не чувствовалось ни капли нарочитости. Но главное, чего он хотел добиться, была все же способность защитить себя. Неожиданно выяснилось, что, в отличие от большинства иностранцев, Альгердас отлично осваивает приемы восточной борьбы, которые с трудом даются неазиатам, по всему своему сложению к ним не приспособленным. У него проявилась такая природная гибкость, что даже его учитель приходил от нее в удивление. К тому же он был высокого роста, а значит, и удары у него были более дальние, чем те, на которые были способны даже сами китайцы.

И такой вот длинный стремительный удар он нанес Коляну прямо в солнечное сплетение. Это был один из так называемых ударов вдоль серединной линии — той, которая проходит по центру человеческого тела через самые чувствительные его места.

«Хорошо, что кеды купил», — успел подумать Альгердас.

Китайские кеды он купил в автолавке: не ходить же было в тапках, в которых он выскочил из вагона.

Колян явно не ожидал, что какой-то хмырь, на которого он и внимания почти не обратил, проявит такое проворство. От удара он согнулся пополам и упал на четвереньки, хватая воздух ртом. Освобожденный Лешка сразу отпрыгнул от него в сторону.

Но, видно, зэковская выучка тоже кое-что значила даже в сравнении с восточными единоборствами. Колян недолго стоял на четвереньках — он вскочил с такой зловещей быстротой, что, не будь Альгердас к этому готов, наверное, попал бы под его удар. Удар же этот был нанесен не кулаком, а разбитым бутылочным горлышком — «розочкой»: вставая с четверенек, Колян успел разбить бутылку из-под самогона об угол дома.

— Я тебя… падла! — выкрикнул он на выдохе и на броске вперед.

Лешка снова вскрикнул — на этот раз от страха.

Альгердас увернулся: правильно реагировать на такие движения его научили сразу и сразу внушили, что умение обманывать противника, вроде бы уступая ему, становясь как будто бы даже расслабленным, на самом же деле точно перенаправляя собственную силу, — одно из главных умений. Это было едва ли не самое трудное, что ему пришлось освоить, потому что естественным казалось, конечно, совсем другое: сразу ответить на силу силой.

От его обмана Колян пришел в полную ярость. Он ринулся на него уже со звериным рычанием. И это было точным признаком его поражения: бороться с противником, который совершенно себя не контролирует, не представляло для Альгердаса большого труда, даже если этот противник выглядел более сильным физически.

В чем на самом деле состоит сила человеческая и в чем слабость, Альгердас уже понимал. А потому понимал и то, как претворять настоящую, внутреннюю силу в удары.

Через минуту Колян катался по земле, корчась от боли. Правда, он все же пытался встать, и Альгердасу приходилось бить его снова, чтобы не дать этого сделать.

— Су-ука!.. — задыхаясь, выл Колян. — За какого-то бляденыша!.. Да на кой он мне сдался?! Все, все… — наконец просипел он. — Не бей больше. Не буду больше…

Конечно, это тоже была зэковская выучка, трусливая по самой сути своей: не уступать никаким проявлениям человеческой натуры, но силе уступать безусловно и безговорочно.

Альгердас сделал шаг в сторону. Колян тяжело поднялся с земли и, отплевываясь, пробормотал:

— Брюс Ли, бля… Ладно, хер с тобой. Чего хочешь?

— Сказали же тебе: уезжай, — ответил Альгердас.

— Куда?

— Твои проблемы. Что-то же ты собирался делать, когда из тюрьмы выходил.

— То и собирался. — Колян растянул разбитые губы в ухмылке. — Бабу найти и у нее перекантоваться. Какое-то время.

— Время твое вышло, — отрубил Альгердас.

— И баба вся вышла. — Колян скрипнул зубами. — Вот же сука Маринка! Убью падлу, — зловеще пообещал он. — Знаю, к кому она поехала.

Вряд ли за его угрозами стояло что-то реальное, поэтому Альгердас не стал обращать на них внимание. Но и чересчур доверять словам этого типа о том, что он мирно уберется отсюда подобру-поздорову, тоже не стоило.

— Иди вещи собирай, — сказал Альгердас. — С автолавкой уедешь.

Что с автолавкой собирался уехать он сам, вспоминать он не стал. Ну куда он сейчас поедет? А если этот так называемый отчим сразу же и вернется? Как оставить одного совершенно беззащитного мальчишку? Надо хотя бы первое время… О том, сколько может продлиться это первое время и что он станет делать во второе или в третье время, Альгердас пока думать не хотел.

Собирать вещи Коляну не пришлось. Окно дома распахнулось, и из него вылетел брезентовый рюкзак. Вслед за ним полетела телогрейка. Потом в окне показалось Лешкино лицо.

— Дядь Алик, нечего ему тут собирать! — обращаясь к Альгердасу, крикнул он. — У него и вещей-то не было. Вон они все, в рюкзаке. А в дом его пусти, так он нож схватит или еще чего надумает. Он же злобный, как пес! Мамку бил… И…

Кого еще бил отчим, Лешка не договорил. Но это и так было понятно.

— Слышал? — сказал Альгердас. — Забирай свои манатки и уходи. Учти, я здесь остаюсь. Не вздумай вернуться.

— Да пошли вы!.. — зло бросил Колян, поднимая с земли рюкзак. — Больно надо возвращаться! Чего мне тут ловить в вашей глухомани?

Он, не оглядываясь, пошел к выходу со двора, но у калитки, у серого, наполовину сломанного частокола все же обернулся.

— А Маринку все равно достану! — выкрикнул Колян. — Хоть в Москве, хоть где. Так и передайте, если объявится.

Хлопнула калитка. Альгердас молча смотрел, как Колян идет по дороге, на ходу натягивая телогрейку на голое тело.

— Думаешь, не вернется? — спросил Лешка.

Он вышел из избы и остановился рядом с Альгердасом.

— Думаю, не вернется. Трус он, Лешка. Да и незачем ему, в самом деле, сюда возвращаться. Такие, как он, подолгу на одном месте не задерживаются.

«А такие, как я?» — мелькнуло у него в голове.

— Как же ты с ним вместе поедешь? — вздохнул Лешка.

— Я с ним не поеду. Переночую у тебя, если ты не против.

— Так следующий раз автолавка только через неделю будет! — всполошился Лешка. — Тебе ж на станцию надо!

— Разберемся, — уклончиво ответил Альгердас. — Завтрашний день сам о себе подумает.

— Так и завтра ж никто до Беловодной не поедет…

Судя по этим словам, Евангелие было Лешке незнакомо и его философское образование ограничилось лишь Кантом и Шопенгауэром.

Вспомнив его пересказ «Критики чистого разума», Альгердас засмеялся.

— Ты чего? — удивленно спросил Лешка.

— Пойдем в дом, Логантий, — сказал Альгердас. — Покажешь, что у тебя тут за библиотека.

Глава 4

Альгердас проснулся от невыносимой жары.

Пот лил по его лбу ручьями, стекал в глаза. Он хотел стереть с лица эту липкую влагу, но с удивлением почувствовал, что не может поднять руку. Собственное тело не слушалось его, и он не понимал почему.

— Поболе пить ему давай, — услышал он. — Чуть глаза откроет иль вскинется, сразу взвар подноси. Чтоб потел посильнее и болезнь из его с потом выходила. Понял, Логантий?

— Понял, баб Марья, — ответил детский голос. — Я и так пою его уже, пою… Боюсь, не захлебнулся бы. Он же, если глаза и открывает, все равно в сознание не приходит.

— Ничего, придет. — Женский голос звучал спокойно. — Парень молодой, здоровый. Лихоманка к нему прилучилась. Выздоровеет, ничего.

Пока происходила эта беседа, Альгердас чувствовал, как медленно, но определенно возвращается к нему способность управлять своим телом. Он сумел не только пошевелиться, но даже приподняться немного на локтях.

— Ой! — воскликнул Лешка. — Очнулся!

Ответить Альгердас не мог: язык его еще не слушался, он был сухой, шершавый и, казалось, заполнял весь рот.

Альгердас обвел взглядом комнату. Она была небольшая и по виду совершенно деревенская; он в таких и не бывал никогда. Бревенчатые, без обоев или хотя бы штукатурки стены, между бревнами которых торчит мох… По стенам лавки и сундуки… Большая печь, на торце которой угадываются какие-то блеклые узоры…

В печи сильно гудели дрова — она топилась, и от этого в избе было так невыносимо жарко. Рядом с кроватью, на которой лежал Альгердас, стоял Лешка. Лицо у него было радостное, хотя и немного испуганное. У двери, ведущей, скорее всего, на улицу, стояла старуха, уже собираясь выходить. Она была сгорбленная не просто от старости, а от самой настоящей древности, но при этом все же оставалась высокой. Наверное, в молодости она была статной и видной, но теперь об этом можно было только догадываться.

— Вот и очнулся. Доброе утро — с веселым днем! — сказала она. И, обернувшись к Лешке, добавила: — Видишь, а ты уж страху натерпелся. Теперь выздоравливать начнет гость-то твой.

Старуха вышла. Альгердас посмотрел на Лешку. Отсвет испуга в мальчишечьих глазах заставил его все-таки выговорить:

— Я… правда… выздоровел… Все хорошо уже…

— Ты лежи, лежи! — воскликнул Лешка. — Какое ж хорошо, когда ты мокрый весь? Я тебя сейчас вытру.

Он сорвал со спинки кровати какую-то серую тряпку и принялся вытирать Альгердасу лоб. Тот хотел было воспротивиться, сказать, что может это сделать и сам, но понял, что ничего он сам еще сделать не может. Он снова упал на подушку, почувствовал затылком, какая она твердая, комковатая, и опять закрыл глаза.

«Что такое со мной случилось? — медленно подумал он. — Когда это я успел заболеть?»

Эта медленная мысль растворилась где-то в глубине его головы, и он снова уснул. Кажется, именно уснул, а не потерял сознание; уже хорошо.

В следующий раз Альгердас проснулся, когда в комнате было темно. Точнее, почти совсем темно — в углу, на столе, все же горел тусклый огонек. Прищурившись и присмотревшись, он понял, что это лампа, но свет у нее не электрический, а какой-то другой. Ну да, лампа была керосиновая. Она освещала Лешкину лохматую голову: он сидел у стола на табуретке и что-то рисовал на большом листе бумаги.

— Леш, — позвал Альгердас, — дай, пожалуйста, попить. — И добавил извиняющимся тоном: — В горле пересохло.

— Сейчас! — Лешка вскочил из-за стола так стремительно, что опрокинул табуретку. — Наконец хоть чего тебе захотелось!

Альгердас жадно пил теплый отвар, противно пахнущий какими-то травами, и просто физически чувствовал, что мозг его словно бы насыщается влагой и от этого оживает.

— Что это со мной случилось? — наконец произнес он, оторвавшись от помятой алюминиевой кружки, в которой Лешка подал ему питье. — Давно я такой?

— Неделю уже, — ответил тот. — Совсем ничего не помнишь? Мы с тобой в дом вошли — ну, когда ты Коляна побил, — потом ты книжки мои смотрел… Канта, помнишь? Расстроился почему-то, такой стал, будто по башке стукнутый. Потом разговаривали мы, только ты уже вроде и не в себе был. Потом поели, и ты прилечь попросился. Ну понятно же, устал ты от всего-то. Лег — и все. Сначала метался, кричал, вроде Инку какую-то звал, а потом как затих — мне так страшно стало… Лежишь и дрожишь, дрожишь. У нас собака была, так она, когда помирала, точно так дрожала. Я за бабой Марьей побежал, а она говорит: нутро у него повредилось, от того и лихоманка. Она ж старая, — снисходительно добавил Лешка. — Ничего толком объяснить не умеет. Я ее спрашиваю: ударили его, может? Думал, вдруг Колян тебя достал, а я и не заметил. А она талдычит: нет, нутро у него разболелось, потому как душа повредилась. А при чем тут душа, если у человека лихорадка? Лихорадка от простуды бывает, а не от души. — Он замолчал и вдруг тихо проговорил: — Я всю неделю боялся, что ты помрешь.

И всхлипнул, и замолчал снова.

— Леш, не бойся, — сказал Альгердас. — Я не умру. Вы меня с бабой Марьей уже вылечили.

Может, это были не очень убедительные в медицинском отношении слова. Но Альгердас помнил, что, когда он был маленький, его убеждали совсем иные вещи, чем теперь. Очень простые слова его убеждали, и главными были даже не слова, а то, кто и как их произносил.

И все, что было неделю назад, когда он вошел в эту избу, он вспомнил теперь тоже. Конечно, это началось с книги Канта, Лешка правильно заметил…

Книги лежали на Лешкином столе — это и не стол даже был, а просто доски, прибитые к стене. Их было немного, и подбор их был случаен. То есть и не было никакого подбора: «Малая земля» Брежнева соседствовала с какой-то брошюркой без обложки, в которой шла речь о народных песнях, и со сборником статей о коневодстве. Был здесь и Шопенгауэр, который показался Лешке «мутным», и Кант, в философии которого он столь удивительным образом сумел разобраться.

Альгердас взял «Критику чистого разума», открыл. На титульном листе стоял штамп деревенской библиотеки, конечно, той самой, после закрытия которой Лешке и достались все эти книги.

Альгердас полистал Канта. Мелькнули знакомые слова — те, которые он мечтал сделать фильмом, для которых все искал и не находил какой-то особенный, необыкновенный образный строй… И вдруг воспоминание пронзило его! Оно ударило его, это воспоминание, так сильно и так больно, что он задохнулся и вцепился в неструганые доски стола, хватая ртом воздух, как выброшенная на берег рыба.

Он вспомнил, как Динка улыбалась, глядя ему в глаза, как таинственно, неразгаданно — да-да, вот именно неразгаданно, какое точное он вдруг нашел слово! — звучал ее голос, когда она говорила про Канта: «Это же так красиво, что он звездное небо с человеческой душой сравнил». И как шли они потом домой под летящим снегом, и она была похожа на чудесное, невозможное, прямо из этого снежного полета явившееся виденье…

Никогда, ни с одной женщиной он не чувствовал себя так легко, так свободно! Нет, это неправильное было слово — легко. Не легкость с нею была, а простота жизни, великая простота, та самая, в которую вся жизненная сложность умещается без малейшего усилия и существует в этой простоте скрыто и полно. Только она, только Динка была равна этой великой простоте — сама она и была ею. И только такое ничтожество, каким он был тогда, могло этого не понимать…

Альгердас ясно помнил еще, как книжка выпала из его рук на пол, — боль, пронзившая его при мысли о Динке, все не проходила, и у него не было сил даже на то, чтобы удерживать в руках книжку. Как сидели потом с Лешкой, о чем разговаривали, что ели, это он помнил уже смутно. А как оказался в кровати и что было потом — лихорадка, болезнь, — этого он уже не помнил вовсе.

Но надо было начинать жить, и для начала надо было встать с кровати.

— Помоги-ка мне, Леш, — вздохнув, сказал он. — Я встану.

— Может, еще полежишь? — сочувственно спросил Лешка. — Ты ж без сил совсем. Считай, всю неделю не ел. Кашку полбяную баба Марья приносила, ты по паре ложек глотал, а больше ничего. Пил только.

— Ничего, — сказал Альгердас. — Я же травы какие-то пил, да? Они, наверно, целебные. Я здоров. А силы восстановятся.

Восстанавливать силы он научился не хуже, чем драться. Этот год вообще не прошел для него зря — Китай переменил его совершенно. Хотя, может, дело было совсем не в Китае.

Глава 5

Альгердас поправлялся быстро. Правда, он не знал, от чего поправляется, от какой болезни. Сразу же, как только удалось подняться с кровати, он возобновил тренировки, к которым привык за последний год. Сначала пришлось заниматься совсем понемногу, но уже через неделю он начал делать это в полную силу — с подъемом в пять утра, с долгим бегом по идущей в гору дороге, с бесконечными упражнениями на гибкость, быстроту ударов и концентрацию энергии. Эту энергию, которую китайцы называли ци, можно было использовать не только для борьбы, но и для самолечения; именно это последнее он теперь и делал.

Единственное, что вызывало у него неловкость, был аппетит, неожиданный и непомерный. То есть, конечно, ничего странного не было в том, что после болезненного голодания на него напал неимоверный жор. Вот только жизнь в Балаковке не способствовала его удовлетворению. Альгердас скупил чуть не все продукты из приехавшей в очередную пятницу автолавки, но это не очень помогло: в забытую богом деревню не привозили ничего, кроме круп, сахара, кильки в томате и твердых, как камни, карамелек из какого-то доисторического прошлого. Возить старухам, доживающим свой век в глуши, мясо или хотя бы приличные консервы было, как видно, невыгодно. А про мальчишку со странным именем Логантий и вовсе, как казалось Альгердасу, никто не знал на Большой земле.

Откуда у мальчика такое имя, сообщила Альгердасу баба Марья. Может, ей в самом деле было сто лет, но голова у нее была ясная. То есть дурости-то в ее голове хватало, Альгердас не обольщался насчет великой народной мудрости, но дурость эта была все же не возрастная, а природная.

— Из-за меня Маринка сына так-то назвала, — объяснила баба Марья. — Когда она беременная ходила, я ей и рассказала, что у нас, у семейских, старые имена в ходу.

— У кого-кого? — переспросил Альгердас. — У вас в семье?

— У семейских, — повторила баба Марья. — У староверов, значит. При Катерине-царице мы в здешние места пришли. А до того в польских землях жили, покуда нас там за веру притеснять не стали. Ну вот, а она, Катерина-то царица, велела нас не трогать, вере нашей не препятствовать. Главное — пускай, повелела, земли забайкальские блюдут, а молятся пускай, как им бог на душу положил. С тех пор и живем. Теперя-то, понятное дело, уж не по прежним нашим правилам живем. А все ж кое-что сбереглось. Имена вот — старинные у нас имена. Моего отца Аникой звали, а брата Фирсом, а братовых сынов Логантием да Мамонтом. Маринка как услыхала про Логантия, так и сказала: красивое имя, сын родится, так и назову. Потом-то надоело ей, стала его Лешкой звать. А посля и вовсе он ей стал без надобности. Нет, мил-человек, ты мне чаю не лей, — остановила она Альгердасову руку. — Не служит мне чай-то. Я вот травки своей лучше попью.

— А отец у мальчика есть? — осторожно поинтересовался Альгердас.

Он не очень понимал, зачем ему это знать, но вопрос этот остро его тревожил.

— Как не быть? — усмехнулась старуха. — Без отца, чай, дети не родятся.

— И кто он?

— Кто, не знаю, а человек ученый. По нашим краям аспедиция ходила. Не золото искали, а так — сказки всё записывали, песни. Я им тоже попела, песни-то у нас, у семейских, особые, да я, правда, позабыла уж почти все. Очень начальнику ихнему наши песни нравились. Видный он был мужчина, в годах уже, солидный такой. Ну, я ему попела от души, а Маринка, значит, по-иному его приветила… Она тогда еще в школу ходила.

— У вас же здесь нет школы, — напомнил Альгердас.

То, что Лешка с его феноменальным умом в восемь лет до сих пор не учится, приводило его в оторопь и возмущение.

— Прежде была школа. И библиотека была. У нас и телевизор тогда показывал, в Балаковке-то. Бывало, как съезд в Кремле, так мы и смотрим, и смотрим… Или концерт на праздник. При советской-то власти все для людей было! — мечтательно вздохнула бабка.

— Девять лет назад советской власти уже не было, — уточнил Альгердас. — Ладно, это неважно. Так что же фольклористы?

— Кто? — переспросила баба Марья.

— Те, которым вы песни пели. Куда их начальник потом подевался?

— Известно куда! — хмыкнула бабка. — В Москву свою поехал аль еще куда. В большой город. А Маринка с пузом осталась, школу бросила. Да она не больно-то горевала. У них все девки в семье шебутные. Мамка ее тоже с дому свилась незнамо куда, Маринке тринадцать годков тогда было. Скучно им по-людски жить. Да я и сама такая была. — Баба Марья улыбнулась так радостно, точно сообщила о себе прекраснейшую новость. — Чего, думаешь, я в Балаковке живу, а не на Бичуре? На Бичуре-реке семейская деревня есть большая, — пояснила она. — Там вся родня моя живет. Вот где песни-то поют — заслушаешься! На много голосов. Как, бывало, тяжелые песни заведут — про любовь, значит, — так слезы-то сами и потекут. А я вот тута живу. А все с того, что в молодости из дому утекла. С Акулиной Веневцовой, с Маринкиной прабабкой, мы подружки были.

— С кем?! — Альгердас чуть с табуретки не упал. — Как, вы сказали, ее фамилия?

— Веневцова Акулина. А чего ты напужался?

— Так… Я эту фамилию… слышал уже, — с трудом проговорил он.

— А у нас много фамилий одинаких в Забайкалье, — объяснила баба Марья. — В деревне, с какой Акулькин муж родом, в Даурии, чуть не все Веневцовы. А я из Антиповых сама. Считай, полдеревни нас Антиповых было, да… Ну так вот, к казакам мы с Акулькой утекли. Тут у нас в Забайкалье не только семейские, а и казаки с давней поры поселились. Чтоб границы, значит, оберегать. Ну а мы девки молодые были, ядреные. Вот из дому-то и сбежали к казакам. Батьки нас знать не захотели за такие дела. А после революция проклятая пришла, не стало людям жизни. Моего казака комиссары расстреляли, Акулькин к Колчаку ушел да сгинул. Детей мне Бог не дал. А Акулька потом себе девчоночку нагуляла. От комиссара же и нагуляла, да… А та девчоночка, Маринкина бабка, значит, на комсомольскую стройку подалась да там и родила — с прибавлением домой вернулась. Говорю же, так у их у всех ведется, без мужей рожать. А Логантий ничего парнишка, разумный. Ты и сам видишь.

— Разумный… — задумчиво проговорил Альгердас. — Он, значит, тоже Веневцов?

— Ну а кем ему быть? — закивала баба Марья. — Говорю же, с отцом его Маринка на одну ночку спозналась только. Может, и не спросила фамилие его даже.

Баба Марья говорила что-то еще, она вообще была говорлива, но Альгердас в ее речь уже не вслушивался. Фамилия, которую он услышал и которая каким-то загадочным, сложным, даже пугающим образом принадлежала мальчику, случайно им встреченному, тревожила его, будоражила душу. К чему это было, что значило? Он не понимал.

Только однажды Альгердас вздрогнул, расслышав какие-то странные бабкины слова.

— Чем, вы говорите, его лечили? — переспросил он.

— Оконной слезой, — охотно повторила баба Марья.

— Это что еще такое?

— От лишая первое средство. У собаки он лишай подхватил, Логантий-то. Пять лет ему было. Маринка мази какой-то с Беловодной привезла — она все на Беловодную ездила, видно, тогда уж сбежать помышляла. Да, помазала Маринка его разок мазью, не помогло, она и бросила. Ну а я стала как следовает лечить. Дождалась, когда окошко у меня в избе запотеет, собрала оконную слезу на тряпочку да и помазала ему лишаи-то. И что ты думаешь? Враз все прошло!

«Кант! — с тоской подумал Альгердас. — Чистый разум!.. Что же это творится такое?!»

Но это был праздный вопрос. А вот закупка еды была делом не праздным. И этим следовало озаботиться поскорее. В конце концов, не только его ослабленному странной болезнью организму, но и растущему детскому была необходима нормальная еда, а не тухлые крупы и вонючие травяные отвары.

— Леш, — спросил он, — помнишь, ты говорил, тут к какой-то бабке родственник на грузовике приезжает? Не знаешь, когда он в следующий раз будет?

— А зачем тебе? — насторожился Лешка.

— На станцию поеду.

— А!..

Лешка сразу сник и будто бы даже нахохлился.

— Так не знаешь? — повторил Альгердас.

— Днями должен быть, — не глядя на него, буркнул Лешка. — Может, и завтра.

— Ты мне скажи, когда он приедет, ладно?

— Ладно, — так же, не глядя на Альгердаса, мрачно ответил он.

Альгердас удивился этой его неожиданной мрачности, но все же не очень: Лешкины реакции вообще бывали непредсказуемы. И Альгердас даже понимал почему: он связывал это с Лешкиной способностью к рисованию. Правда, тот стеснялся этого занятия и прятал свои рисунки, поэтому Альгердас видел их только однажды, да и то мельком, и не успел рассмотреть подробно. Но и то, что он успел увидеть, пока Лешка не утащил изрисованные ватманские листы куда-то в сени, а оттуда, кажется, на чердак, — и это убедило его, что способности у мальчишки незаурядные.

То, что Альгердас успел разглядеть, было жанровыми зарисовками и пейзажами. Сразу бросалась в глаза какая-то глубокая, сущностная точность, с которой они были выполнены. Они словно привораживали, причем непонятно чем.

Альгердас только однажды смотрел на рисунки вот так, будто завороженный, — он учился тогда на первом курсе полиграфического института и впервые увидел рисунки Пикассо. И вот теперь то же впечатление — как будто белый лист втягивает в себя с помощью проведенных по нему замысловатых черных линий — повторилось в глухой деревне, затерянной среди диких степей. И как это могло быть, и зачем? Он не знал.

Глава 6

Время будто остановилось на станции Беловодная.

Оно, правда, и в деревне шло неспешно, но на станции это ощущение становилось особенно острым из-за постоянного движения, которое естественным образом было связано со станционным бытом. Шли по Транссибу поезда — когда Альгердас приехал на станцию, один из них как раз стоял у перрона, — суетились на платформе торговки… Казалось, что жизнь кипит вдоль этих рельсов, но на самом деле она стояла здесь в полной неподвижности, словно в заколдованном лесу.

«Вот так и приходила сюда эта Маринка, — вдруг подумал Альгердас, глядя, как бросаются к пассажирам женщины с сумками, предлагая водку и чипсы. — Приходила, на поезда смотрела… Потом взяла да и уехала — не оглянулась».

Эта мгновенно скользнувшая в голове мысль о беспутной беловолосой красавице, которая взяла да и бросила своего ребенка, была ему неприятна. Но задуматься об этом глубже Альгердас не успел. Другая мысль охватила его, и не мысль даже, а воспоминание, такое же сильное, как тогда, когда он взял в руки книгу Канта, лежавшую у Лешки на столе.

С той же мучительной силой, что и в тот день, он вспомнил окруженный бесконечными лесами поселок подо Ржевом, и пронизывающие этот поселок рельсы, ярко-синие от утреннего зимнего солнца, и Динкины смеющиеся глаза…

Они тогда стояли вдвоем у переезда, ожидая, пока пройдет поезд, и Динка рассказывала ему, что тридцать лет ее жизни прошли вот так, у железной дороги, но ей совсем не жаль тех однотонных лет, потому что их однотонность оказалась необыкновенно насыщенной, и еще оказалось, что именно в той однотонности дней, как в шелковом коконе, росла ее душа — для него… Она говорила все это и смотрела ему прямо в глаза — она была немаленького роста, и глаза их всегда смотрели прямо друг на друга, — а ветки берез застыли у нее над головою так, как удержал их внезапный мороз, и казалось, что эти прекрасные заиндевелые ветки летят, улетают куда-то…

Сердце у Альгердаса заныло при этом воспоминании так, словно кто-то сжал его сердце стальной рукою.

— Герд! — вдруг услышал он. — Ох, ну ни фига себе! Ты что здесь делаешь?

Альгердас обернулся на голос. От ближайшего вагона к нему торопливо шел приземистый мужичок. У Альгердаса была хорошая память на лица, и он сразу вспомнил, кто это, хотя был знаком с ним лишь шапочно. Это был художник, называвший себя концептуалистом. Кажется, он устраивал перформансы, а потом фотографировал их и показывал на выставках. Звали его, кажется, Тимофей; припомнить фамилию Альгердас все же не сумел, впрочем, это было и ни к чему.

— Ты что здесь делаешь? — повторил Тимофей, подходя к нему.

По помятости его лица и рубашки было понятно, что он едет вот этим самым, стоящим сейчас у перрона поездом, и едет уже долго. Об этом же говорили и его замутненные глаза: выдержать такую дорогу насухую, конечно, не представлялось возможным.

— Привет. — Альгердас пожал руку Тимофея. — Да ничего не делаю. — Он собирался сказать, что просто отстал от поезда и вот выясняет, как теперь добраться до Москвы, то есть собирался объяснить все как есть, но что-то его удержало. — Я… — пробормотал он. И уже более внятно произнес: — Живу.

— Где живешь, здесь? — удивился Тимофей. — А зачем?

Это был хороший вопрос! Главное, что ответить на него не представлялось возможным. Альгердас не знал, как назвать то чувство, которое удерживало его здесь, в этих однообразных степях, да еще назвать его постороннему человеку.

— А ты куда едешь? — спросил он вместо ответа.

Не приходилось ожидать, что Тимофей окажется чересчур настойчивым в своем интересе к житью-бытью случайно встреченного знакомого. Как и большинство художников, да и большинство людей, наверное, его по-настоящему интересовало лишь собственное житье-бытье.

— А я площадки выбираю, — забыв свой только что заданный вопрос, с готовностью ответил он. И сразу принялся рассказывать: — Я такой проект зафигачил, типа зашибись. Таких существ изготовил, Толкиен отдыхает. Они у меня по полям будут бегать. Есть тема — от Москвы до Владивостока их запустить. В смысле, перформансы по всему Транссибу устроить. Конечно, на Дальний Восток основная надежда, в Европе-то все застроено, плюнуть негде.

Альгердас кивал, слушая Тимофея, и ожидал только одного: чтобы поезд, стоящий у платформы, поскорее подал какой-нибудь сигнал к отъезду, загудел, что ли.

Странно — ему неприятен был рассказ из той жизни, которой всегда жил он сам и которая никогда его не тяготила. Хотя художник Тимофей был ему понятен весь, во всех своих проявлениях, и сам по себе не вызывал неприязни.

Что-то завершалось в нем, внутренне завершалось прямо сейчас; Альгердас ощущал остроту этих минут, и ему не хотелось в такие минуты слышать о чем-то призрачном, прежнем, облетавшем с него теперь как шелуха.

К счастью, поезд наконец ожил — зафыркал как конь, потом призывно загудел.

— Ну, пока, — торопливо простился Тимофей. — Слушай, — вдруг сообразил он, — у тебя какой телефон? Я тебе, как только бабло под проект найду, сразу отзвоню, поможешь тут с организацией. — Он выудил из кармана своих мешковатых штанов телефон. — Диктуй.

— У меня телефон не работает, — сказал Альгердас. — Я в Балаковке живу, это деревня такая. Там даже телевизор не идет.

— Ну ты даешь! — восхитился Тимофей. — Как, говоришь, эта прекрасная местность называется? Балаковка? Реально нирвана!

Поняв, что от Альгердаса никакой практической пользы не будет, он тут же потерял к нему всякий интерес и бросился к вагону; проводница уже убирала подножку.

«Да, позвонить, — подумал Альгердас. — Со станции надо».

Позвонить надо было маме, ведь он сообщил ей, что возвращается в Москву, и она могла заволноваться, почему он едет так долго. А могла и не заволноваться: он давно приучил ее не беспокоиться о нем. Да она и не имела склонности к такому беспокойству.

Здесь, на станции, телефон все-таки работал, хотя и с перебоями: если Беловодная и отличалась по степени заброшенности от деревни Балаковки, то очень ненамного.

— Лёка! — обрадовалась мама. — Наконец-то! Ты в Москве?

В трубке был слышен гул, играла музыка и доносились характерные звуки, которые всегда бывают у кассы супермаркета. Наверное, у кассы мама сейчас и стояла.

— Еще не доехал, — сказал Альгердас. — Я задержусь немного, мама, не волнуйся.

— Только звони почаще, — ответила она. — Информируй меня, где ты находишься. Ты здоров?

— Здоров. Но звонить почаще не получится. Я путешествую.

— По Китаю? — заинтересовалась мама. — Обязательно мне потом расскажешь! Удивительная, я думаю, страна. Все, Лёкочка, моя очередь подошла. Целую.

Это был обычный разговор. Да ведь Альгердас и не ожидал, что он будет каким-то особенным. Он с детства привык к тому, что мама относится к людям так, как относится: с доброжелательным и поверхностным вниманием. Ее отношение к нему самому не было в этом смысле исключением, но его это никогда не задевало. Он и сам так относился к людям и считал, что это правильно, потому что удобно.

И что же так изменилось в нем теперь? Он не знал, как назвать эту перемену. Он только понимал, когда она произошла в нем и из-за чего, но старался об этом не думать. Тяжело было об этом думать, и он не чувствовал у себя внутри никакой опоры, которая позволяла бы выдержать эту тяжесть.

Альгердасу повезло, что родственник бабы Кати привез его сюда, на Беловодную, как раз накануне заезда в Балаковку автолавки. Но автолавка должна была отправиться туда завтрашним утром, а сейчас был только ранний вечер, и, значит, после закупки продуктов ему предстояло провести еще целую ночь в вокзальном здании, один вид которого вызывал у него неприятные воспоминания и вообще глухую тоску.

Приходили и уходили поезда, в тесную комнату отправления-ожидания входили шумные люди, потом уходили… Их появление и исчезновение было так же бессмысленно, как лечение лишая оконной слезой. И уже через два часа, проведенных в этом помещении, собственное существование стало казаться Альгердасу таким же бессмысленным. От этого его охватил не ужас даже, а одно лишь тоскливое безразличие.

Он смотрел в тусклое, словно задымленное окошко, из которого видно было железнодорожное полотно, и думал о маме.

Она всегда относилась к нему так. Как — так? Долгое время Альгердас не понимал, в чем отличие ее отношения к нему от того отношения, которое он видел у мам своих друзей. Но он всегда чувствовал это отличие, и оно всегда ему нравилось, с самого детства. Потому что его мама, например, никогда не орала на весь двор из окошка в самый разгар игры в футбол: «Деточка, зайди домой, пододень теплые штанишки, а то простудишься!» — как свободно могла заорать мамаша жирного Генки из второго подъезда.

И толстым Альгердас, кстати, никогда не был, потому что мама не пичкала его полезной манной кашкой, да и ничем не пичкала — она вообще не придавала большого значения приготовлению пищи, не священнодействовала на кухне и не возражала, если сын готовил что-нибудь сам, и он не прочь был самостоятельно что-нибудь приготовить, а еще лучше просто разогреть какой-нибудь полуфабрикат из «Кулинарии».

И в школу по три раза на неделе она не бегала, и не донимала учителей расспросами о том, какие параграфы по физике ребенку надо выучить к контрольной, которая будет через месяц. Она вообще не интересовалась подробностями его учебы, знала только, что он учится, и неплохо учится, и этого было ей достаточно.

И все это было, безусловно, правильно. И если всему этому неизбежно сопутствовала ее легкая отстраненность, отдельность, несоприкосновенность с ним — что ж, пусть. Альгердас в общем-то даже и не осознавал этой особенности маминого к нему отношения.

До тех пор, пока не услышал один разговор, заставивший его увидеть ее отношение иначе. Ему было тогда десять лет.

Разговор этот происходил вечером, когда Альгердас уже лежал в кровати, а мама с бабушкой сидели на кухне. Бабушка должна была пожить у них на Таганке три дня, потому что мама уезжала в командировку. Она работала в Москонцерте, организовывала выступления танцоров и певцов, поэтому в командировки ездила часто.

Глаза у Альгердаса уже закрывались сами собою: стояло лето, он целыми днями пропадал во дворе и к вечеру засыпал обычно как убитый, даже странно, что сегодня слышал еще какие-то разговоры за полуприкрытой дверью, ну да, правда, слышал смутно, как будто уже засыпая… уже во сне…

— Но почему, Лена? — сказала бабушка. — Если ты думаешь, что я против, то ошибаешься. Я только за. Гедиминас умер десять лет назад. А ты молодая женщина, тебе надо устраивать свою судьбу.

— Анна Степановна! — В мамином голосе послышалось что-то вроде насмешливой укоризны. — Зачем вы повторяете эти расхожие формулы? Что значит устраивать судьбу?

— Ну… — Слышно было, что бабушка слегка смутилась. — Значит, выйти замуж за порядочного человека. Да, формула расхожая, но все-таки верная. А Андрей Сергеевич, безусловно, порядочный человек. Я его знаю много лет, еще с тех пор, как он у Гедиминаса в Полиграфе преподавал. И он тебя любит. Это важно.

— Может быть, это и важно, но не в моем случае.

— Почему?

— Потому что я его не люблю.

Разговор оказался таким интересным, что Альгердас и сам не заметил, как улетучился его сон.

— Лена… — Бабушка помедлила, потом решительно произнесла: — Лена, мне кажется, в твоем случае это как раз неважно. То, что ты его не любишь.

— Почему? — Настала мамина очередь удивляться.

— Потому что ты вообще не настроена любить. Признаюсь, мне это странно. Я же видела, что моего сына ты любила. И не совсем понимаю, что… Что с тобой происходит теперь.

— Со мной? Ничего особенного со мной не происходит.

Мама произнесла это тем самым тоном, каким всегда разговаривала с Альгердасом. Тем тоном, который он считал правильным и даже единственно возможным. Но бабушка, кажется, так не считала.

— Вот это с тобой и происходит! — воскликнула она. — То, как ты сейчас говоришь! То, как ты живешь. Ведь ты никого по-настоящему не любишь, Лена! Ну хорошо, пусть ты не любишь Андрея Сергеевича. Он хороший человек, но все же посторонний. Но ведь даже… Алика. Даже к Алику ты относишься с этой твоей дистантностью. Откуда она у тебя, почему? Не понимаю!

Бабушка выговорила имя внука словно бы с трудом. Наверное, ей трудно было произносить его имя в этой связи. В связи с нелюбовью…

Мама молчала так долго, что Альгердасу показалось, она вышла куда-нибудь из кухни. Но звука ее шагов он ведь не слышал.

— Я не могу по-другому, — наконец сказала мама. Ее голос звучал так тихо, что ему пришлось даже сесть в кровати, чтобы не пропустить ни слова. — И не хочу! — добавила она с какой-то глубокой, неожиданно вырвавшейся наружу страстью.

Альгердас никогда не слышал, чтобы у нее был такой голос.

— Не хочешь? — Бабушкин голос прозвучал почти с испугом.

— Да, не хочу! Я его любила. Вашего сына. — Мама словно бы не могла себя заставить произнести отцовское имя. — Больше жизни любила, себя не помнила. И что?

— Но ведь и он, Лена! — воскликнула бабушка. — Гедиминас очень тебя любил. У него один свет в окошке был — ты, я же видела. Мне грешным делом тогда казалось, это оттого, что он не состоялся в профессиональном плане. С его способностями — и рисовать афиши в кинотеатре!.. Но теперь я понимаю, что дело было не в том. Он просто тебя любил.

— Но он умер. — Мама проговорила это жестко, словно гвозди вбила. — Он умер, а я осталась со своей к нему любовью. А зачем, может мне кто-нибудь объяснить? И кому известно, что мне пришлось из-за этой своей любви тогда пережить? И главное, зачем, зачем?! Нет. Больше я этого повторять не хочу. Без этого куда как спокойнее. А Лёка… Все равно рано или поздно он вырастет и уйдет от меня. Лучше мне уже сейчас… не привыкать. И для него лучше, что я над ним не квохчу, как наседка. И какая разница, почему не квохчу? И вообще, мне кажется, это единственный способ вырастить полноценного мужчину без отца. Да, вот такой ценой, ничего не поделаешь. Зато у него никогда не будет отчима. Уж если я с собственным сыном, как вы говорите, дистантна, — усмехнулась она, — то неужели стану тратить душу на постороннего мужчину?

Теперь долго молчала бабушка.

— Не знаю, Лена, — произнесла она наконец. — Может, ты и права. Алик привыкнет… к этому, и ему потом проще будет жить среди людей. Но… Ах, не знаю, не знаю! Ты кеды ему купила?

Бабушка поменяла тему резко и мгновенно, но мама ничуть этому не удивилась. Она вообще ничему никогда не удивлялась, ко всему относилась спокойно и ровно; только теперь Альгердас понял почему. И от этого понимания его охватила такая страшная тоска, что он еле сдержал слезы.

— Купила, — ответила мама совершенно безмятежным тоном. Будто и не было этого напряженного, трудного разговора! — Вчера в «Детском мире».

— Ну и хорошо. А то я думала завтра с ним за кедами съездить. Тогда я ему лучше футбольный мячик куплю, он давно хочет.

— Он обрадуется, — сказала мама.

Собственный футбольный мяч — тут, конечно, было чему обрадоваться. Это была мечта — давняя, заветная. Но тоска заполнила его сердце так, что ничему в нем больше не осталось места.

И теперь, много лет спустя, после разговора с мамой, отзвук той тоски, давно уже позабытой, вдруг всколыхнулся в его сердце снова.

Альгердас сидел на валуне под скалой и смотрел вниз — на речную излучину, на покосившиеся избы у берега, на редкие деревья в садах возле этих изб… Машина-автолавка сломалась, немного не доехав до Балаковки, водитель сказал, что помощь в ремонте ему не нужна, и Альгердас пошел пешком. И вот, поднявшись на последний перед деревней невысокий перевал, сидел теперь на сером валуне — обломке большой скалы — и смотрел вниз, в долину. Машина давно уже проехала мимо него, а он все не мог отвести взгляд от пронзительной в своей скудости картины, которая открывалась перед ним.

Утро было пасмурное, но теплое, и он не чувствовал холода, хотя при взгляде на скалу казалось, что она пронизана холодом вся, насквозь и навсегда. Туман обволакивал ее и словно бы проступал на ней крупными каплями влаги. Странное чувство вызывало у него все это! Эта горестная деревня, и река, исполненная гармонии в каждом своем необъяснимом повороте, и туман…

Альгердас поднялся с валуна, подошел к скале. Ее поверхность была похожа на темное зеркало — ему казалось, он видит в ней свое лицо. Глаза его смотрели оттуда, из скалы, спокойно и сурово. Или не его это были глаза?.. Их взгляд пронизывал насквозь, и мысли, которые рождались в голове под этим взглядом, тоже пронизывали насквозь, безжалостно и честно.

Кто он был? Мальчишка, такой же, как тысячи, миллионы других мальчишек большого города. Скользил по самой поверхности жизни, ни разу не заглянул в ее глубину и считал, что живет правильно, потому что жить так было ему удобно. И ничего он не видел, не чувствовал по-настоящему в этом своем приятном скольжении, и мимо женщины, любящей, любимой, которую явила ему жизнь из самой своей глубины, проскользнул так, словно это может повторяться и повторяться бесконечно — счастье, любовь… Только теперь он понял наконец, что натворил!

Но понимать это было теперь поздно. Поздно! Альгердас будто бы слышал страшное это слово, глядя на темную, сурово блестящую поверхность мокрой скалы.

— А-али-ик! — вдруг услышал он.

Альгердас обернулся. Кричать так пронзительно, так звонко мог только один человек на свете. Он и бежал сейчас по дороге вверх, в гору, этот человек, и голос его звенел отчаянием. Альгердас бросился вниз, навстречу Лешке.

— Что?! — закричал он на бегу. Ужас пронизал его, смертельный страх, причины которого он не понимал! — Леш, что с тобой?!

Лешка чуть не сбил его с ног — налетел со всего разбега.

— Там… — задыхаясь, проговорил он. — Она… Он… Я думал, ты никогда больше не приедешь!

И заплакал. Не заплакал, а зарыдал в голос, судорожно всхлипывая и задыхаясь.

— Как же я мог не приехать? Леш, ты что? — растерянно проговорил Альгердас. — Глупый ты… Ну что ты себе навыдумывал, а? Ты скажи лучше, что случилось.

Он присел перед Лешкой на корточки и то ли тряс, то ли ощупывал его — цел ли?

— Она… Он ее… убил… — провыл Лешка.

Альгердас заглядывал ему в глаза, ничего не понимая.

Глава 7

— А еще такие есть фонарики, что в них можно воду наливать. Они тогда вращаются, всякие трюки выделывают. А еще — в виде зверей. Есть фонарик-баран, он головой кивает. Обязьяна есть, верблюд, краб — он клешнями шевелит. Есть большие фонари, они как шары, и их можно по земле катать. А есть фонарики в виде бумажных цилиндров, у них внутри свеча, и они от теплого воздуха вращаются, а расписаны они всякими картинками — всадники на конях скачут, лодки плывут, дети играют…

— И чего с ними потом делают?

В Лешкином голосе впервые прозвучало любопытство. Альгердас обрадовался: подавленное безразличие, в котором мальчишка находился всю последнюю неделю, приводило его в отчаяние.

— Когда потом? — спросил он.

— Ну, когда этот ихний праздник фонарей кончается.

— Не знаю, — улыбнулся Альгердас. — Честно говоря, не сообразил этим поинтересоваться. Ну, наверное, до следующего праздника прячут. А может, друзьям раздаривают. В Китае красивых обычаев много.

— А у нас тут китайцы самые обыкновенные. — Лешка шмыгнул носом. — Работают только хорошо, а так ничего особенного. Мамка говорила, они нас скоро завоюют, потому что их много, а у нас земля пустая и мужики все вдрызг спились.

При воспоминании о матери на его лицо снова набежала мрачная тень.

«Чертова Маринка! — со злостью подумал Альгердас. — И хахаль этот ее!»

Наверное, нельзя было думать плохо о покойнице, но он не мог заставить себя думать о ней хорошо.

В то утро неделю назад ему с трудом удалось добиться от Лешки, а потом и от бабы Марьи сколько-нибудь внятного объяснения того, что случилось за время его недолгого отсутствия. Объяснение, впрочем, можно было считать лишь относительно внятным: Лешка трясся, всхлипывал, и Альгердас боялся расспрашивать его о подробностях, а баба Марья давала этим подробностям такие толкования, от идиотизма которых всякому нормальному человеку хотелось биться головой о стену.

И все-таки суть дела была слишком понятна.

Когда Лешкин самозваный отчим Колян грозился где угодно достать беглую Маринку, он, как выяснилось, не шутил. Куда она могла податься, было ему известно, потому что месяца три назад в Балаковку приезжала ее школьная подруга Зинка и хвасталась, как хорошо она устроилась в самой Москве: нашла богатого мужика, тот, не смотри что женатый, одел ее как куколку, снял ей квартиру, записал на автомобильные курсы и обещает купить красный «Ниссан». Красный «Ниссан» Маринку не впечатлил — по части японских машин Дальний Восток мог дать фору столице, — но все остальное заставило ее глаза заблестеть. А через две недели после отъезда Зинка прислала письмо, в котором звала подружку к себе, обещая помочь на первое время с устройством.

— Колян письмо то у мамки отобрал и в печке пожег, и побил ее сильно, — рассказал Лешка. — Знает он, сказал, какое там в Москве для красивой девки бывает устройство. Ну, мамка и затаилась. А он, видать, адрес-то Зинкин с конверта запомнил…

О том, что обманутый любовник нашел свою неверную возлюбленную в Москве и поквитался с ней за обман по-своему, по-зэковски, сообщил Лешке участковый, приехавший в деревню на мотоцикле сразу после того, как Альгердас уехал на станцию. Участковый был молодой, в здешних местах новый, и сам находился в некоторой растерянности насчет того, как отвечать на пришедшую из Москвы бумагу. Везти Маринку в Балаковку на захоронение? Так на какие шиши и кто повезет? Везти ее сына в Москву на похороны? Те же самые вопросы.

— Напишите им, чтоб подождали, — мрачно попросил Альгердас. Для разговора он вывел участкового из дома во двор: не хотелось обсуждать такие подробности при ребенке. — Хоть пару недель.

— А через пару недель что такого нового случится? — пожал плечами участковый.

— Разберемся.

О том, как решатся все эти вопросы через пару недель, Альгердасу говорить с участковым не хотелось. Он и себе самому не мог решиться это сказать…

А пока, уже седьмой день, он не отходил от Лешки. Его пугала задумчивость, подавленность, в которую тот впал. И вот наконец хоть какой-то интерес! Хоть к китайским фонарикам.

— Там у них много всего интересного есть, — закрепляя успех, сказал Альгердас. — Вот, например, воздушные змеи.

— Я знаю, они на Беловодной в супермаркете продаются.

Лешка снова сник и отвел глаза.

— При чем здесь супермаркет на Беловодной! — Альгердас даже обиделся, вспомнив пристанционный ларек, носящий это название, и бумажные поделки, которые продавались там под видом воздушных змеев. — В Китае знаешь какие змеи? Драконы! И как орлы бывают, как бабочки, как улитки. А в Вэйфане я змея видел, так он в длину был триста шестьдесят метров!

— Ну да? — В Лешкиных глазах снова мелькнул интерес. — Как же он взлетел, такой здоровенный?

— Еще как взлетел! Их обычно весной запускают. Китайцы говорят, что после зимы надо пережить семь ветров — они из Сибири дуют через пустыню Гоби, и от них бывает много промозглых минут, — а потом можно и змеев запускать. В Пекине есть большая-большая площадь, называется Тяньаньмэнь, на ней люди собираются и запускают змеев. Говорят, раньше к ним приделывали бамбуковые палочки, и они тогда пели в воздухе, как арфы.

Лешка слушал уже совсем внимательно, открыв рот.

— А ты умеешь змеев делать? — спросил он.

— Вообще-то пробовал. Но это оказалось довольно трудно. Труднее, чем ногами драться, — улыбнулся он. — К тому же материалы нужны — шелк, бамбук.

— А правда, что ты фильмы умеешь рисовать? — вдруг спросил Лешка. — Ну, помнишь, рассказывал, что они у тебя в ноутбуке были?

Альгердас молчал. Все, что произошло с ним в последнее время, мешало ему ответить на этот вопрос с уверенностью.

Он хорошо помнил, с чего начались его занятия анимацией. Это был выбор, вот именно сознательный выбор дела, от которого веяло безграничной свободой, а свобода казалась ему главным, что только есть в жизни. Обычное кино было в его представлении делом ограниченным, потому что требовало постоянной оглядки на актеров, на их возможности. В живописи не было движения — во всяком случае, все его опыты во время учебы в полиграфическом институте доказали ему, что он добиться такого движения не умеет. А в анимации возможно было все, этим она его и привлекла. Ну, и еще тем, что ею занимались именно те люди, которые казались ему правильными людьми: любознательные, раскованные, легкие в быту, не связанные банальными житейскими догмами и правилами… Свободные во всех своих проявлениях. Они жили так, как считали нужным, и так же хотел жить он сам, потому и занялся анимацией. Альгердас был уверен, что умственная и житейская свобода и есть главный залог успеха в этом занятии.

И вдруг оказалось, что это не так. Почему не так, он не мог еще объяснить, но при одном воспоминании, например, о фильме под названием «Морфогенезис частоты» ему делалось так противно, просто физически противно, словно он наелся дерьма.

И как теперь ему было отвечать на простой Лешкин вопрос?

Но не ответить было нельзя. Иначе огонек интереса, который наконец разгорелся в Лешкиных глазах, сразу погас бы. А этого Альгердас себе не простил бы.

— Правда, — сказал он. — Только я теперь совсем по-другому хочу их рисовать, чем раньше.

— По-другому — это как? — снова спросил Лешка.

— Ну, мне трудно объяснить… А мы с тобой возьмем и новый фильм нарисуем, — вдруг сказал Альгердас.

Он совсем не собирался ни говорить этого, ни тем более делать. Он вообще не думал ни о каких фильмах — совсем другими мыслями, свербящими, мучительными, была занята его голова.

Но как только он произнес эти неожиданные слова, его охватила такая радость, какой он давно уже не испытывал и не надеялся испытать.

Он смотрел в глаза ребенка, в которых удивление было смешано с доверием и недоверием, и понимал, чего хочет от себя и как этого добиться.

— Как же мы его нарисуем?.. — протянул Лешка. — На бумаге, что ли? Ноутбук-то твой уехал.

— На бумаге, — кивнул Альгердас. — Это от техники, знаешь, гораздо меньше зависит, чем кажется.

— Ну да! — не поверил Лешка.

— Да. Я и сам только сейчас понял. Краски же есть у тебя? Вот мы с тобой мультфильм и нарисуем.

— А про что?

Теперь в Лешкиных глазах уже не просто вспыхивали огоньки — в них пылал пожар сильнейшего интереса.

— Да про что-нибудь простое. Очень простое! Как любил, например, один мальчик одну девочку. И очень ему хотелось, чтобы она это поняла — что он ее любит. А сказать ей об этом по-настоящему он не умел. Не научила его жизнь настоящим словам. Да и чувствам-то настоящим не научила… И тогда он поймал для нее мышь.

— Мышь? — удивленно переспросил Лешка. — А зачем?

— Ему казалось, она обрадуется. Не мышь, конечно, а девочка. Хотя мышь тоже на него не обиделась. Он ее потом выпустил.

— И что, влюбилась она в него? Ну, эта, для которой он мышь поймал?

— Да. Они любили друг друга всю жизнь до самой смерти.

— Так не бывает, — вздохнул Лешка.

— Бывает. Только так и должно быть. Все остальное не имеет смысла. В общем, — решительно сказал Альгердас, — завтра же мы этот мультик и начнем рисовать.

Он поднялся с прибитых к стене избы досок, на которых они с Лешкой сидели; кажется, эти доски и назывались завалинкой, о которой он читал в детских сказках.

— Алик… — Лешка остался сидеть и теперь смотрел на него снизу вверх из-под длинной челки, и от этого взгляд у него был совсем детский. — А ты разве… уехать не хочешь?

Что он должен был ответить? Конечно, он хотел уехать. Больше всего на свете он хотел сейчас уехать в Москву! Он ведь и рванулся из Китая, подчиняясь этому желанию, и даже плацкартный вагон не показался ему помехой. Он уехал, потому что хотел увидеть Динку. И слово «хотел» было слишком слабым обозначением того, что он чувствовал теперь, когда так много ему стало понятно о себе прежнем, когда он ощутил к себе прежнему такое отвращение, что ему физически необходимо было перемениться, выбраться из той своей шкуры, которая стала теперь для него отвратительна!

— Я от тебя не уеду, — сказал он.

— Правда?

В Лешкином голосе прозвенел немного недоверчивый, но чистейший восторг.

— Правда.

Он отвечал, словно гвозди вбивал. А как можно было отвечать иначе? Подвесить мальчишку на страшную ниточку ожидания: вот сейчас, вот еще немного счастья — и все кончится?

— У меня знаешь какие краски есть! — воскликнул Лешка, вскакивая с завалинки. — Сто пятьдесят цветов! И бумага есть хорошая, я ее еще не открывал даже! Сейчас принесу!

Он сломя голову бросился в дом, в спешке ударившись плечом о дверной косяк.

Альгердас остался стоять у стены. Он чувствовал себя камнем — мертвым, бессмысленным. Надежда на встречу с Динкой и так была слабенькой, почти несуществующей, потому что… Потому что сам он не простил бы себя за то, что сделал с нею и с… Ведь там, наверное, ребенок уже родился? У него темнело в глазах, когда он думал о том, в каком предательстве родился его ребенок, и ненависть к себе становилась в эти минуты невыносимой.

Но даже эта призрачная надежда исчезала, когда он понимал, что не может оставить Лешку. Не может, и все.

Альгердас никогда не думал, что какой бы то ни было человек, да еще ребенок, возьмет его в такой плен. Дети всегда представлялись ему кем-то вроде жителей другой планеты или даже параллельного мира. Каждое пересечение с этим их миром — если, например, кто-нибудь из знакомых вдруг приводил с собой детей на вечеринку или, того хуже, их включали в жюри какого-нибудь фестиваля анимационных фильмов, — каждое такое пересечение вызывало у него лишь ощущение тягостной опаски. Он не понимал, зачем нужно пускать детей в свою жизнь, если ты не чувствуешь в их присутствии ни малейшей необходимости. Ведь есть же люди, которым они интересны, вот они и должны их рожать, воспитывать, делать для них фильмы и что угодно еще. А он — другой человек. Наверное, новый человек, во всяком случае, с совершенно не таким отношением к жизни, которое он наблюдал у большинства людей вокруг.

Кажется, что-то подобное он и говорил в тот день, когда Динка пришла домой с мороза такая прекрасная, что у него сердце занялось, и щеки ее алели как заря, и они пили французское шампанское, а потом… Альгердаса прошибал холодный пот, когда он вспоминал все, что говорил ей потом. Но сказал же и долго был уверен, что сделал все правильно!

И вдруг, вот теперь, все его такие стройные представления о мире разрушились, растаяли, испарились — исчезли без следа. И осталась только мучительная жалость к одинокому ребенку, о существовании которого он всего лишь месяц назад даже представления не имел, и осталось ощущение тупика, в который он сам себя загнал.

И что ему делать с этими своими новыми, совершенно незнакомыми чувствами, Альгердас не понимал.

— Алик, — проговорил Лешка, — я тебе давно сказать хотел…

— Что?

Альгердас не заметил, когда тот вернулся к завалинке, и вздрогнул, возвращаясь из клубящегося тумана своих мыслей.

— Насчет Канта… Я ж не то чтобы сам все понял. Ну, про звезды и закон внутри нас. Там предисловие есть, в книжке, я прочитал… А так бы, может, и не понял ничего.

Он смотрел виноватыми глазами и пошмыгивал носом. Наверное, нелегко ему далось это признание!

— Ничего, — улыбнулся Альгердас. — Я тоже многие вещи не сразу понял. Не только у Канта — вообще. Ничего, разберемся.

Глава 8

Источник находился так далеко от деревни, что даже Альгердас устал в пути. А Лешка шагал бодро и не выказывал никаких признаков усталости, наоборот, был очень воодушевлен. Правда, он был так воодушевлен все время, с той самой минуты, когда Альгердас сказал, что не уедет из Балаковки.

Рисунки к фильму они делали целыми днями, с утра до вечера. Альгердас отвлекался только на необходимые домашние дела — натаскать воды из реки, вытопить баню, приготовить что-нибудь поесть, — а Лешка, будь его воля, и вообще ни на что не отвлекался бы. Ко всему, что касалось быта, он относился с полной беспечностью; видно, удался в мать.

Зато рисунки увлекали его чрезвычайно. Вернее, не увлекали даже, а полностью поглощали. Занимаясь ими, он мог не спать, не есть, не замечать жары и дождя. В кого он удался этим своим качеством, было непонятно.

— А в тебя, может, — заявил Лешка, когда Альгердас однажды высказал ему свое на этот счет удивление.

— Как же в меня? — Теперь уже он сам удивился.

— А что такого? Я ж не знаю, от кого меня мамка родила. Может, и от тебя. А? Не зря же ты тут появился…

Лешка взглянул на него с такой пронзительной робостью, что Альгердас растерялся, не зная, что сказать. Он пробормотал что-то невнятное, поскорее придвинул к себе очередной лист ватмана с намеченными контурами мальчика и мыши и больше к этому разговору не возвращался.

Технические возможности в самом деле не играли решающей роли в работе над фильмом; Альгердас и раньше это понимал, а теперь убедился совершенно. Правда, и фильм, который он теперь делал с Лешкой, отличался от всего, чем он занимался раньше. Только теперь он понял, что имела в виду Динка, когда говорила об умозрительности его фантазий. Это еще мягко было сказано! Ему противно было вспоминать о тех своих потугах на искусство, о единственном своем тогдашнем желании — удивить, потрясти чужое воображение. Это жалкое его желание не могло быть локомотивом, которым движется жизнь, а значит, с его помощью и невозможно было создать что-то стоящее.

А теперь он чувствовал движение жизни всем своим существом. Простота и внутренняя напряженность истории, которую он рассказывал с помощью переливающихся друг в друга картинок, втягивали его в себя, завораживали. А в способности делать завораживающие рисунки Лешке было не отказать, так что он являлся отличным соавтором в этой новой для Альгердаса работе.

И они сидели целыми днями над листами ватмана и рисовали бесчисленные картинки, отличающиеся друг от друга лишь едва заметными переменами фигур: то мышь чуть выше приподнимала хвостик, то девочка чуть шире улыбалась… В такой работе было много рутины, и Альгердас хотел, чтобы Лешка это понял.

Правда, раньше, чем Лешка, он сам понял, что у него уже ум начинает заходить за разум от этого однообразия и надо сделать хотя бы небольшой перерыв. И тогда Лешка предложил сходить к минеральному источнику, из которого, по его уверениям, била настоящая живая вода.

«Да-а, пока до этой живой воды дойдешь, как раз трупом станешь», — думал Альгердас, с трудом вышагивая по дороге, которая то вилась вдоль скал, то поднималась вверх, то заставляла его скользить по каменной осыпи вниз.

— Вон он! — наконец объявил Лешка. — Живой источник.

Вода вытекала из расщелины между темными валунами, под которыми образовалась неглубокая, но широкая скалистая чаша с пологими, до блеска отполированными краями. Над чашей стоял едва ощутимый запах сероводорода.

— Ее с собой нельзя набрать, воды этой, — предупредил Лешка. — Если в банку налить, через полчаса завоняет. Так что пей тут. И купайся.

— В ней и купаться можно?

— Конечно! На то она и живая. Залазь!

Когда Альгердас погрузился на неглубокое дно чаши, ему показалось, что он нырнул в бутылку с газировкой. Вода покалывала тело множеством крепких пузырьков, и эти уколы действительно бодрили так, словно через них вливалась в него сама жизнь.

— Ты и плавай, и сразу пей, — подсказывал, стоя у края, Лешка. — Сюда знаешь сколько больных привозят? Из Читы, из Хабаровска даже. И баба Марья два раза в год сюда купаться ходит, потому сто лет и живет.

Альгердас хлебал воду прямо у себя под подбородком, фыркая при этом как лошадь, да он и чувствовал себя лошадью, вернее, каким-то необыкновенным животным, сильным и свободным. Его свободе ничто не могло помешать, и уж точно не мог ей помешать мальчик, который прыгал у края скалистой чаши и заливисто хохотал, слушая его лошадиное фырканье.

Потом Альгердас сидел на краю чаши и ждал, пока наплавается в живой воде Лешка, потом снова плавал сам, потом растирался суровым полотенцем и разжигал костер… В жарких отблесках пламени Лешкины глаза сияли как две счастливых звезды.

Когда костер догорел, Альгердас закопал в угли принесенную с собой картошку.

— Леш, — сказал он, глядя на легкий пепел, которым подернулись головешки в кострище, — поехали со мной в Москву, а?

— Как?.. — пробормотал Лешка; голос у него стал хриплым, будто бы он враз простудился. — Я — с тобой? В Москву?

— Ну да, — кивнул Альгердас. — Что тут такого?

— А зачем я тебе там нужен? — совсем уж сдавленным голосом спросил Лешка.

— Что значит зачем нужен? Зачем вообще близкие люди друг другу нужны?

— Я не знаю, — чуть слышно произнес Лешка. — Не знаю я, Алик… Я никому еще нужен не был. Даже мамке.

— Мне ты нужен, — твердо сказал Альгердас. — Думаешь, я не подумав тебя зову? Нет. Я подумал. Здесь у вас хорошо, конечно. Скалы, речка, вода вот живая. Не хлорка из крана. Но в Москве тебе будет лучше. Вообще лучше, не только потому, что… — Договорить эту фразу: «… потому, что ты теперь сирота» — Альгердас не мог. — В общем, живи у меня. Квартира у меня, правда, однокомнатная, но не тесная. Кухня есть. Там и компьютер второй можно поставить, и просто так рисовать, на бумаге. А главное, в Москве учиться можно по-человечески. У меня школа во дворе, я, правда, не знаю, хорошая ли, но это ничего, можно и другую поискать, и вообще, тебе лучше сразу в художественную…

Альгердас говорил все это и чувствовал, просто физически чувствовал, как меняет свою жизнь — бесповоротно. Но по-другому он говорить не мог. То есть не говорить, а жить он теперь не мог по-другому.

— Алик, — совсем уж неслышно произнес Лешка, — ты чего меня уговариваешь? Да я ж с тобой не то что в Москву… Я же… Ты что?!

Лешка как-то судорожно всхлипнул и быстро отвернулся.

— Ну и хорошо, — сказал Альгердас. — Сейчас картошки поедим и пойдем. Успеть бы до темноты вернуться, а то в скалах заблудимся. Придем, вечером еще порисуем. А завтра поедем, Леш. Хватит тебе здесь. Что ты, Илья Муромец, до тридцати трех лет сиднем сидеть?

До темноты они вернуться все-таки не успели. Деревня открылась перед ними, когда вся низина, в которой она стояла у реки, уже тонула в густой сумеречной синеве.

— Свет забыли потушить, что ли? — сказал Лешка. — Вон, окошко светится. Лампа моя горит. Сколько керосину зазря пожглось!

— Наверное, — пожал плечами Альгердас. — Ты, если сто раз не напомнить, так зарисуешься, что голову дома забудешь, не то что лампу. В Москве, учти, такие штуки опасны. Там плитки, пылесосы, утюги! — страшным голосом прорычал он.

Лешка счастливо засмеялся.

С горы к деревне спустились быстро. Лешка подошел к двери, пошарил справа между бревнами, где всегда оставлял ключ.

— Мы и дверь, что ли, не заперли? — удивленно сказал он. — Мы чего, совсем, что ли…

Дверь перед ними распахнулась. Альгердас замер как соляной столп.

Глава 9

«Такое впечатление, что всей стране в Забайкалье понадобилось, — сердито думала Мадина, глядя в окно. — Как такое может быть, чтобы билетов на самолет не было?»

Конечно, она не собиралась ехать на Дальний Восток поездом. Но стоило ей только заняться покупкой билета, как сразу же выяснилось, что билет на самолет можно взять не меньше чем за неделю до вылета.

Ждать неделю она не могла. Она вообще не могла больше ждать. Хотя не понимала, даже представить не могла, зачем едет в эту забайкальскую деревню, и что ее там ждет, и, главное, чего от всего этого ждет она сама.

«Что ж, хоть посмотрю, откуда предки были родом», — говорила себе Мадина.

Она оправдывалась перед собою за бессмысленность своего поступка. А еще больше — за необъяснимость чувств, которые ее к этому поступку привели.

Хорошо еще, что полка ей досталась верхняя: можно было не участвовать в разговорах, которые велись в купе с опостылевшей дорожной бесконечностью.

— Вот, помню, отец мой рассказывал, — говорила полная женщина, разместившаяся на нижней полке с такой основательностью, словно собиралась ездить в этом поезде всю оставшуюся жизнь. — Ехал он в тридцать седьмом году в Хабаровск, двоюродную тетку хоронить. А тогда ведь не как сейчас по Транссибу ездили — и неделю, и две, и больше. И вот едет он, едет… Водку, конечно, прямо с Москвы начали пить. Пять дней едет, шесть, семь — уже счет потерял. И, рассказывал, за Читой где-то выходит он ночью на полустанке, хоть воздуха глотнуть. Уже, наверное, горло и то от пьянки опухло. Ну вот, выходит он на платформу. Домишко станционный — без слез не взглянешь. Фонарь керосиновый над крылечком еле-еле видно, такая метель метет. А кругом — мама дорогая! — снега на тысячи верст, и тьма-тьмущая, только луна сквозь метель пробирается, хоть волком на нее вой. А на домике этом, под фонарем, значит, плакат висит: «Чужой земли мы не хотим ни пяди, но и своей врагу не отдадим!» Ему, рассказывал, аж кричать захотелось. Господи, думает, какой еще чужой земли?! На что она нужна?! Тут с этой бы разобраться! На станции Беловодная было…

— Не скажите, Анна Васильевна, — вступила вторая пассажирка, тоже сидевшая внизу. — Я вот считаю, нечего землю китайцам раздавать. Мало ли, детям пригодится, а они же…

Мадина слышала этот разговор лишь краем уха, вернее, краем сознания, которое было занято совсем другим. Только при упоминании станции Беловодная она вздрогнула.

Ей повезло, что Тим Котлов обладал отличной памятью, а потому запомнил названия и станции этой на Транссибирской магистрали за Читой, и деревни Балаковка.

«Повезло? — растерянно подумала она. — Ох не знаю…»

Все, что Мадина делала в те два дня, которые прошли от «Освобождения сущностей» до ее отъезда на Дальний Восток, — она делала, подчиняясь лишь неясному чувству, которое и пугало ее, и твердо вело. Собственно, «все» — это было лишь объяснение с Игорем, и то не объяснение даже, а определенный ему отказ. Остальное же — укладывание в чемодан каких-то вещей, суета с билетами — было не более чем пустыми хлопотами, тщету которых она прекрасно сознавала.

И вот все это закончилось. Все — даже тягостный, бесконечный путь через страну. В путешествии поездом была, впрочем, одна положительная сторона: Мадина вышла как раз на нужной станции, то есть теперь ей надо было проделать еще только один отрезок пути — до деревни Балаковка, о существовании которой неделю назад она не имела представления.

Она и сейчас не очень верила, что эта деревня существует.

Но везло ей определенно. Просто пугающе как-то везло.

Водитель, который подрядился довезти ее до Балаковки на массивном японском джипе, так и сказал:

— Повезло тебе, красивая. Это ж глушь такая, что туда и транспорт не ходит. А я вот бабку еду навещать, захвачу уж тебя. Я сам оттуда, из Балаковки, теперь в Чите живу.

В дороге, по счастью для джипа недолгой, он тоже начал было что-то рассказывать и о чем-то расспрашивать, но Мадина отвечала на его вопросы невпопад, и он расспрашивать перестал. Он вообще оказался человеком понятливым, с простым, но здравым умом, поэтому ничему особенно не удивлялся. Возможно, и все здесь, в Забайкалье, были такими.

Во всяком случае, древняя, но шустрая бабка, к которой Мадина зашла, добравшись наконец до этой Балаковки — бабкин дом был крайним в деревне, и Мадина попросила высадить ее рядом с ним, — тоже ничуть не удивилась тому, что приезжая разыскивает парня из Москвы, не зная даже толком, правда ли, что он здесь живет.

— Живет, живет Алик твой, а как же! — охотно подтвердила бабка. — Алик он, так? Городское имя, да… У Маринки в избе живет.

— У какой Маринки? — невольно вырвалось у Мадины.

Она вовсе не собиралась наводить о нем справки! Она вообще не знала, что ей делать, — может, просто уехать, пока его нет? В какую-то минуту она готова была даже уйти отсюда пешком, настолько диким, бессмысленным показался ей собственный приезд в эту деревню.

— Самой-то ее на белом свете уж нету, Маринки, — объяснила бабка. — Покойница она, да… А сынок еёный, Логантий, тот остался. У его твой парень и живет. Ты подожди, скоро вернется. На живой родник они с Логантием пошли, к вечеру будут. Подожди, подожди.

— Да-да… — пробормотала Мадина. — Я на улице там…

— А и нечего тебе на улице! — махнула рукой бабка. — Ключ возьми да в дом заходи. Справа возле двери меж бревен пошарь, он там, ключ-то.

Когда Мадина входила в избу, ее била такая дрожь, что, ей казалось, из головы у нее вытряхнулись от этого все сколько-нибудь разумные мысли. Вертелись только пушкинские строчки про то, как Царевна в гости к семи богатырям зашла, хоть звана и не была.

Правда, эта изба мало напоминала светлую горницу семи богатырей. Все здесь было бедно, скудно и так как-то бестолково, что после пяти минут пребывания в этих бревенчатых стенах становилось тяжело на душе.

Когда Мадина представила, что в этих стенах почему-то живет Альгердас, на душе у нее стало еще тяжелее.

В полумраке она с трудом разглядела керосиновую лампу, стоящую на столе. Рядом лежали и спички; Мадина зажгла лампу.

И тут она увидела рисунки.

Они лежали на грубом дощатом столе, на полу под столом, на полу вдоль стен — их было так много, что они занимали, казалось, всю эту неуютную комнату. Только из-за смятения, в котором Мадина сюда вошла, она не заметила их сразу.

Она подошла к столу, взяла верхний рисунок. На большом листе ватмана была изображена комната, освещенная неярким рассеянным светом, который исходил от настольной лампы — такой же, при свете которой Мадина рассматривала сейчас этот рисунок. В углу нарисованной комнаты сидел на корточках мальчик, положив ладонь перед собою на пол. Рядом с ним стоял кувшин, полный какого-то яркого, веселого напитка, а на ладони у него сидела крошечная мышь. Это было так как-то просто, что казалось необыкновенным, хотя ничего особенного не было ведь в том, чтобы мальчик держал на ладони мышь. Нет, было особенное! Оно было в том, что на мальчика смотрела девочка. Она стояла на стуле — наверное, забралась туда от страха перед мышью — и улыбалась.

Картина так явно, так сильно дышала счастьем, что от этого, а не от изображенной на ней настольной лампы светился, казалось, даже сам ватманский лист.

Мальчик и девочка совсем не были похожи на нее и Альгердаса, вернее, они просто были гораздо младше, но Мадина сразу узнала и себя, и его — вот по этому ощущению полного, всеохватного счастья. Ну и по мыши, конечно. Мышь была точно такая, как в ту новогоднюю ночь в Бегичеве, — маленькая, доверчивая.

Мадина улыбнулась, проглотив подступившие к горлу слезы. Перебрала рисунки на столе — на всех было изображено одно и то же, лишь с небольшими изменениями. По этому однообразию она догадалась, что рисунки — это кадры для мультфильма. Она помнила, как Алька рисовал точно такие же на компьютере, повторяя и повторяя их до бесконечности, а она сидела у него за спиной, и смотрела на его руку, на крепкие его пальцы, и сдерживала желание их поцеловать, а потом целовала его в затылок…

Нет, все-таки те, прежние, его рисунки были совсем не такие, как нынешние! Эти светились любовью так, словно в каждый из них была вделана лампочка.

Под окном раздались быстрые шаги. Слышно было, что по траве, которой зарос весь двор, идет маленький человек. Потом добавились еще шаги, совсем другие… Услышав их, Мадина выронила рисунок и замерла. Потом бросилась к двери и распахнула ее.

Она стояла на пороге, смотрела на Альку поверх головы маленького беловолосого мальчика и чувствовала, как сердце ее наполняется жизнью.

Глава 10

— Знаешь, как здесь песни про любовь называют? Тяжелые.

— Глупость это.

— Вообще-то я так сразу и подумал, что глупость. Но мне казалось, ты с этим согласишься.

— Нет. Не соглашусь. Я переменилась, Алька.

— Я тоже переменился. Надеюсь.

— Я стала холодная, жесткая. С этим уже ничего не поделаешь.

— Я ничего не хочу с этим поделывать. Тем более что сам в этом виноват.

Мадина вспомнила, как он сидел на краю кровати, обхватив голову руками и глядя в пол, когда она говорила, что никакого ребенка у нее нет, а значит, нет у него перед ней и никаких обязательств, которые он для себя неизвестно почему придумал. Она говорила это, жестко бросая слова, а он молчал и смотрел в пол. А потом вдруг сказал про тяжелые песни.

Все это происходило уже после того, как их бросило друг к другу, будто провода под током, бросило прямо на пороге, и они целовались, стоя в открытых дверях, и объятья их были нескончаемы… И после того, как они наконец пришли в себя и увидели, что лежат на кровати, а одежда их разбросана по полу, и в комнате они одни, и дверь плотно закрыта.

Она думала, что после всего этого уже невозможен будет между ними такой вот жесткий, внятный разговор. Но, наверное, они действительно переменились — оба.

— Я посмотрела твои рисунки, — сказала Мадина. — Это ведь мультфильм?

— Да.

— Какой-то заказ?

— Нет. Так. Ну, Лешке было интересно, как мультики делают, я и стал с ним рисовать. Лешка — это мальчик. Куда он, кстати, подевался? У бабы Марьи, наверное. Вообще-то его Логантием зовут. Здесь странные имена.

— Мои предки отсюда родом.

— Я знаю.

— Знаешь? Разве я тебе говорила?

— Не говорила. Просто здесь целые деревни… Ну, неважно. В здешней жизни вообще много мистики. Но рассуждать об этом глупо, даже стыдно.

Молчание снова повисло в комнате. Мадина покрепче закрутила одеяло, углы которого стягивала у себя на груди. Она завернулась в него, когда говорила Альгердасу про отсутствие ребенка и обязательств. Невозможно ведь было говорить ему все это, стоя перед ним голой, даже в том полумраке, который царил в комнате при свете тусклой настольной лампы.

А может, и возможно. Вот он, кажется, вообще не помнил о себе — смотрел на нее не отрываясь, и капельки пота светились у него на лбу, и глаза светились ясным огнем — вопреки его словам о тяжести любви.

— Динка, — вдруг сказал он.

И замолчал. Как будто просто так захотел произнести ее имя, без всякой дальнейшей цели. Мадина молчала тоже. Она не знала, что будет с ними дальше. Она видела, что и Альгердас не знает этого. Он просто смотрел на нее.

— Все дело в Лешке, — сказал он вдруг.

— В каком Лешке? — удивилась Мадина.

Она уже и забыла про мальчишку, который сначала мелькал рядом с Альгердасом, а потом незаметно исчез.

— В Логантии. Его нельзя здесь оставлять, и потому… В общем, теперь не о чем говорить.

— О чем — не о чем?

Наверное, их разговор отдавал сумасшествием.

— Динка, — повторил он. — Динка. — И вдруг вдохнул, словно в холодную воду собрался броситься, и выговорил: — Я тебя люблю. Больше всего в жизни, больше жизни.

Он никогда не говорил ей этого так по-детски неуклюже, так прямо, с такой глубокой силой. У нее занялось дыхание и потемнело в глазах.

— Алька… — с трудом проговорила она.

Дрогнули его брови, резкая прямая морщина пересекла лоб. Что-то ему было мучительно, но что?

— Алька… — повторила Мадина. — Но — что?

— Но… Ты про обязательства говорила. Так вот, я себя ими связал. Но тебе их не могу навязывать. И так я уже тебе… В общем, Лешка теперь у меня будет жить. И того, как все у нас с тобой было, уже не будет. Чтобы так удобно, легко, как тогда, необременительно так…

— Ты об этом жалеешь? — помолчав, спросила Мадина. — О той… легкости?

— Да при чем здесь я! Ты в самом деле переменилась, Динка, ты! Я тебя люблю так, что сердце заходится, но не могу же я этого не понимать, не замечать. Ты в другом мире теперь живешь, это сразу видно. У тебя голос другой, взгляд, вся ты другая…

Мадина почувствовала, что у нее слабеют руки. Одеяло выскользнуло из них, упало на пол. Еще мгновение, и она сама упала бы, потому что ноги у нее тоже ослабели и подкосились.

Но мгновения этого не случилось. Альгердас вскочил с кровати и подхватил ее прежде, чем она успела понять, что с ней происходит.

— Глупость какая, — сквозь слезы проговорила Мадина. — Не хватало только в обморок упасть!

— Падай. — Он улыбнулся. Улыбка просияла в его глазах, как солнечный луч в речной воде. — Я же тебя держу. А что, очень даже красиво получится. Как в старинных романах. Ты их еще не разлюбила?

— Не разлюбила. Алька… Неужели ты думаешь, я переменилась вот так, совсем? Так сильно, что для меня какая-то дурацкая легкость стала дороже тебя?

Свет в его глазах погас. Он отвел взгляд.

— Не знаю, — сказал он. — Жизнь не стоит на месте.

— А я знаю! — воскликнула Мадина. Она высвободилась из его рук, больше не обращая внимания на то, что стоит перед ним голая. — И какая мне разница, что там с какой-то жизнью происходит? Думаешь, я о своем удобстве могу думать? Я без тебя вообще ни о чем не могу… не хочу!..

И тут из самой глубины ее сознания, из темноты, которая застилала ей глаза, сплошным потоком хлынули слезы. Они были так горячи, что обжигали щеки, они лились и лились, и капали на ее голую грудь, на пол, на Альгердасовы руки, которыми он пытался утереть их с ее щек.

Наконец он оставил эти попытки и взял Мадину за плечи, повернул к себе. Его руки были горячее, чем ее слезы, и держали крепко.

— Динка, — шепнул он ей в самое ухо, — ну не плачь, а? Я же все это понимаю, ты что? Все я про тебя понимаю. Как про себя. То есть про себя я не все понимаю, ну и про тебя, значит…

Он говорил это быстро, путаясь, дыша Мадине в висок. И все горячее становилось его дыхание, все горячее… Они снова оказались на кровати, и слезы ее исчезли, испарились от его горячего шепота, и от его поцелуев, и от света, который лился из его глаз сплошным потоком.

Он в самом деле изменился за то время, что они не виделись. Мужество, даже суровость, которые раньше лишь мелькали иногда в его облике, теперь стали в нем главными. Но трепетность, с которой он прикасался к ней, с которой весь он был в ней, — не изменилась совершенно. И в этом его трепете все, что изменилось за этот год в ней самой, стало неважным, несуществующим.

Она обнимала его так, как в первый их вечер на арочном мосту в Нескучном саду и во все их вечера, во все их общие ночи.

Все менялось, мир менялся и менял всех до неузнаваемости, а это не подлежало переменам.

Он длился и длился, этот трепет его тела в ее теле, и наконец разрешился вскриком, сильным, до темноты и вспышки в глазах, объятьем!..

Лампа на столе зачадила и погасла. Комната была освещена теперь одним только лунным светом. Мадина приподнялась на локте, посмотрела на Альгердаса. Он лежал рядом неподвижно, и глаза у него были закрыты.

— Ты нас с тобой нарисовал, да? — спросила она.

Ей хотелось услышать его голос. Ей необходимо было услышать его голос.

— Конечно. — Он улыбнулся, не открывая глаз. — У меня еще в Китае это в голове мелькнуло. Там в третий день Нового года мыши женятся.

— Мыши? — удивилась Мадина.

— Ну да. И поэтому на ночь не оставляют никаких источников света. — Он открыл глаза и, встретив Мадинин изумленный взгляд, объяснил: — К мышам ведь гости приходят. И люди не хотят их спугнуть. И угощение для мышей по полу рассыпают — рис и соль.

— Разве мыши любят соль?

Мадина еле сдерживала смех. Ее охватила чистая, ничем не замутненная радость.

— Наверное, любят. Ну вот, я как про мышей услышал, так сразу и вспомнил… Помнишь?

Конечно, она сразу вспомнила то же, что и он, — ту новогоднюю ночь в Бегичеве, и ягодный пьянящий вкус крюшона во рту, и мышонка у него на ладони.

— Конечно. Алька… — Мадина наклонилась, коснулась губами краешка его губ. — Ты не думай, что это невозможно… То, о чем ты сказал. Обязательства…

Она говорила осторожно, обиняками, боясь разрушить трепетную близость, которая наконец установилась между ними. Но, кажется, это ей не удалось: глаза у Альгердаса помрачнели.

— Не будем об этом говорить, а? — сказал он. — Я не хочу об этом… сейчас.

Она поняла, что он имеет в виду. Он сказал ей то, в чем был уверен — что ей не надо брать на себя те обязательства, которые взял на себя он, — и считал, что эта его уверенность правильная. И это означало для него, что они уже не смогут быть вместе. И именно об этом он не хотел думать сейчас, в мгновения их близости, которые он считал последними.

— Я здесь такие странные вещи понял. — Альгердас сел на кровати. — То есть не странные, а, наоборот, точные. Жесткие и жестокие. Про себя прошлого. Но почему именно здесь — не объяснишь. На скалы смотрел, на туман — и понял… Ладно, Динка, ты не слушай! — Он тряхнул головой, словно сердясь на себя за неясность, сбивчивость собственных слов. — Раз не могу объяснить, то и говорить нечего.

— Почему нечего? — Она тоже села на кровати, оказавшись чуть у него за спиной, и положила подбородок ему на плечо. — Со мной точно так же было. Вдруг такое сильное понимание приходит, а почему, в какой связи — не знаешь. Я ведь действительно провела этот год, даже два года почти… иначе, чем всю прежнюю свою жизнь. Тоже — жестко и жестоко. И думала, что к прошлому не вернуться. К себе прошлой не вернуться. В ту же реку не войти. А потом фамилии на памятнике читала — помнишь, на том, который в Бегичеве? — и как будто рукою по сердцу кто-то провел. И такая вдруг боль… Я поняла, что не могу без тебя жить. Но этого не объяснить, конечно, ты прав.

— Вообще-то можно это объяснить. — Альгердас обернулся к Мадине. Свет луны сиял в его глазах ярче, чем в небе. — Мы с тобой прикоснулись к правде.

— К какой правде? — не поняла она.

— Просто — к правде. Прикоснулись, где не ожидали. И только тогда смогли увидеть все по-настоящему.

Мадина заметила, что Альгердас смутился чрезмерной возвышенности своих слов. Он был совершенно чужд пустой патетики. Значит, это не изменилось в нем.

— Значит, ты узнал, что на Новый год мыши женятся, и сразу вспомнил про нас? — сказала Мадина.

— Ага, — смущенно кивнул Альгердас. — Ты обиделась, да? Но мы же своим сознанием не очень управляем — вспомнилось, я и вспомнил. Динка, — вдруг сказал он еще более смущенным тоном, — можно я посплю? У меня глаза закрываются — ничего поделать не могу…

«Интересно, что было бы, если бы я сказала „нельзя“?» — подумала Мадина.

Альгердас уснул мгновенно, кажется, еще даже не коснувшись головою подушки. Она чувствовала природу его неожиданного сна — не усталость, а сильное потрясение. Она вообще чувствовала его всего, в каждом проявлении, и это тоже не изменилось от времени.

Мадина осторожно встала с кровати. Можно было, впрочем, и не осторожничать: Альгердас спал как убитый, даже дыхание его было едва слышно. Она оделась, благо одежда у нее была дорожная, простая, джинсы и свитер, и, на цыпочках пройдя через комнату, вышла на улицу.

И остановилась, оторопев.

Мир был объят сплошной тьмою. И в этой глубокой, всеобъемлющей тьме сияли только небесные светила — луна и звезды, и звезды были такие, что их свету не мешала даже луна. Только там, в небе, была настоящая жизнь. В небе и в сердце.

Мадина завороженно смотрела, как звезды дышат, переливаются, подмигивают. Никогда она не видела таких огромных, таких живых звезд! Эта их могучая жизнь в самом деле была равна только одному — тому, что происходило в ее душе, от чего занималось дыхание.

Она вспомнила, как они шли с Алькой по Таганке, падал мокрый тяжелый снег и они говорили о звездном небе, человеческом сердце и чистом разуме. От того, что у них, оказывается, так много общих воспоминаний — вот приходят и приходят все новые, — Мадина почувствовала такое счастье, что даже в носу стало щекотно.

И еще — только теперь она почувствовала, что такое настоящая осень. Как она дышит, пахнет, живет и увядает. Оказывается, она и не различала смены времен всего этого бесконечного, без Альки прошедшего года. А теперь природа затопила ее, закружила голову бесчисленными запахами — земли, увядающей травы, опавших листьев, реки. Здесь, в Забайкалье, эти запахи были такими сильными, каких она не чувствовала даже в тверских лесах, окружавших Бегичево.

Мадина прошла по двору как пьяная, схватилась за кривые колья полуразвалившегося забора, покрутила головой, пытаясь прийти в себя.

И вдруг увидела у бревенчатой стены дома, на завалинке, маленькую тень. Это мог быть только один человек — она сразу поняла.

Мадина подошла к дому. Тень на завалинке не шелохнулась.

— Леша, — позвала Мадина.

Мальчик молчал.

— Тебя Логантием зовут? — спросила она. — А фамилия как?

— А тебе зачем? — буркнул мальчик.

Теперь Мадина различала его не только как тень. Она видела давно не стриженную светлую голову, плотно сжатые губы. Глаза у Логантия были сердитые, это было заметно даже в темноте. Зачем ей его фамилия, она и сама не знала — так, спросила от растерянности.

— Ну Веневцов, — нехотя ответил он.

— Как?! — воскликнула Мадина.

— А чего такого? — пожал плечами Логантий. — Обыкновенная фамилия.

— Да… Только это моя фамилия, — проговорила она. — Хотя, конечно, ничего удивительного. Мои предки из Забайкалья были, из Даурии.

— Ты его теперь отсюда увезешь, — помолчав, сказал Логантий.

Голос его прозвучал взросло и горестно.

— Естественнее было бы мне увезти тебя, — усмехнулась Мадина. — Ты же мой родственник, оказывается.

Она почувствовала, что с этим мальчиком нельзя разговаривать с пошлой задушевностью. Похоже, он был так же чуток к пошлости, как и Алька.

— У вас красиво, — сказала она. — Звезды огромные.

— Алик тоже на звезды любил смотреть.

— Почему «любил»? Он и теперь любит.

— Теперь он с тобой уедет.

— Ты тоже уедешь.

— С тобой, что ли? — хмыкнул он.

— С нами.

— Ага! С вами! Кому другому расскажи. Ты меня на порог не пустишь. На что я тебе? Захочешь, так своих нарожаешь.

Мадина отвернулась, скрывая улыбку. Наверное, он казался сам себе всезнающим, прошедшим огонь и воду, этот растрепанный мальчик. Но ничто в нем не было для нее загадкой. Даже удивительно! Ведь у нее никогда не было детей… И все-таки каждый его внутренний, тщательно скрываемый от нее порыв был ей понятен.

Она хорошо узнала людей за это бесконечное и бескрайнее время в Москве, она чувствовала их теперь сразу и насквозь. В их природе не осталось для нее загадок, и Логантий не был исключением.

— Ладно, об этом мы потом поговорим, — сказала Мадина. — В поезде. Дорога до Москвы долгая, времени хватит.

Логантий бросил на нее быстрый взгляд — кажется, удивился, что она не обиделась и даже не обратила внимания на его сердитые слова.

— Видала, какой Алик фильм нарисовал? — спросил он.

Тон у него стал примирительный, в нем мелькнул даже чуть слышный отзвук доверия.

— Видала, — кивнула Мадина. — Только он сказал, это вы вместе нарисовали.

— Не, я так, помогал только. Он меня потом по-настоящему все делать научит. Сказал, что научит…

— Значит, научит, раз сказал. Ты подожди, Лешка, ладно? — Мадина села на завалинку и задрала голову. Ей было жаль каждой минуты, в которую она не видела этих огромных звезд — так много они ей говорили. — Давай на звезды посмотрим.

— Смотри.

Он улыбнулся снисходительно, как взрослые улыбаются детским причудам, и сел рядом на завалинку.

Мадина смотрела в сияющее небо, слышала дыхание светловолосого мальчика рядом и дыхание Альки в доме, ей казалось, слышала тоже… И чувствовала, как от всего этого: от звезд, от любимого дыхания, от ясного небесного огня — нисходит в ее сердце та единственная, простая правда, которая и есть любовь.

Content

Анна Берсенева
Женщина из шелкового мира

Часть I

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Часть II

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Часть III

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10