Александр Арсаньев

Третье дело Карозиных

ПРОЛОГ

Май 1883 года ознаменовался событием, которого ждали двадцать шесть месяцев – именно столько прошло со дня столь трагической смерти Императора Александра II Освободителя до коронации его сына Александра Александровича. Новый монарх взялся за дело круто, что тотчас повлекло за собой недовольство либерально настроенного общества. Петербург роптал, но что до Москвы, где по традиции проходили коронации, то Первопрестольная куда больше благоговела перед силой и волей. В Москве ожидали этого важнейшего события с большим нетерпением. Все разговоры были только о том, сколько денег потрачено и кто из высокопоставленных гостей прибудет.

Накануне высочайшего приезда, когда в Москву прибыли не только иностранные особы королевский фамилий, но стянулась и тьма-тьмущая народу попроще, а в гостиницах и пансионах уже и буквально яблоку негде было упасть, Катерина Дмитриевна Карозина, жена надворного советника, профессора алгебры Московского университета, которой надлежит сыграть немаловажную роль во всех нижеописываемых событиях, ожидала своего супруга с необычным нетерпением.

Никита Сергеевич, как всегда, вернувшись домой к обеду, в скромный классический особнячок в Брюсовском переулке, застал свою красавицу жену в сильном волнении.

– Что с тобой, Катюша? – удивленно спросил супруг, встретившись взглядом с горящими от нетерпения глазами Катеньки.

– Никита… Никита, ты не поверишь! – воскликнула вместо ответа жена и, ничего толком не объясняя, взяла мужа за руку и увлекла за собой в кабинет. – Садись, – попросила она с самым таинственным видом.

– Да в чем дело-то, милая? – нахмурившись, снова задал свой вопрос Никита Сергеевич, предполагая уже самое ужасное.

– Только обещай, – начала Катенька, – что не станешь сердиться! Что выслушаешь меня! – от волнения ее щечки покрыл очаровательный румянец, и муж, залюбовавшись на мгновение, рассеянно кивнул. – Обещаешь? – уточнила Катенька, останавливаясь перед ним.

Никита Сергеевич вздохнул, поднял руки и больше для порядку произнес:

– Что-то случилось…

Катя кивнула с самым заговорщическим видом. Никита Сергеевич вздохнул еще раз, усадил жену напротив себя в кресло и сдался:

– Рассказывай.

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Происшествие, о котором намеревалась поведать мужу очаровательная хозяйка особняка, имело самое непосредственное отношение к событиям пятимесячной давности и, можно сказать, было даже продолжением всего, что тогда случилось, хотя об этом еще мало кто догадывается. Впрочем, не будем забегать вперед, не будем отвлекать вас пересказом того, что стало уже историей, скажем только для тех, кто еще не знаком с четою Карозиных, что с некоторых пор оба они под влиянием таинственных обстоятельств вынуждены были раскрывать довольно запутанные дела, соперничая в этом с профессиональными сыщиками. Однако давайте послушаем, что же так взволновало Катерину Дмитриевну Карозину на этот раз.

– Никита, – начала свой рассказ Катенька, – ты помнишь Галину Сергеевну Морошкину?

– Вдову генерал-майора? – уточнил Карозин.

– Ее, – подтвердила Катенька. – Я встретила нынче после церкви ее племянницу, Наташу, что живет у Галины Сергеевны, и она мне рассказала ужасную новость. Галина Сергеевна вчера ездила в банк, чтобы обменять векселя, и что же ты думаешь?.. – Катерина Дмитриевна расширила глаза и замолчала.

– Катя, рассказывай, не надо театральных пауз, – чуть поморщившись заметил супруг.

– Хорошо, mon cher, – вздохнула Катенька. – Обойдемся без пауз, – и легко улыбнулась мужу. – Векселей, которые собиралась обменять Галина Сергеевна, было на несколько тысяч, она хотела сделать Наташе подарок на день рождения. Однако, когда Галина Сергеевна предъявила их к оплате, выяснилось, что векселя поддельные.

– Вот как? – вскинул густые темные брови Никита Сергеевич. – А каким же образом они ей достались?

– В том-то и дело, Никита, – все с той же легкой улыбкой продолжила Катерина Дмитриевна, – что векселя эти ей никак не доставались, то есть они хранились у нее уже пару лет. А до этого, кажется, ее покойный супруг получил их от кого-то за проигранную партию в карты.

– И что же, он их даже не проверил? – хмыкнул Никита Сергеевич, подивившись такой глупости со стороны генерал-майора.

– Галина Сергеевна уверяет, что он их проверял и они были настоящие. А теперь вот выяснилось, что…

– Та-а-ак, – многозначительно протянул Карозин. – Вариантов может быть два. Либо еще в тот раз Морошкина обманули, заявив, что векселя не подделка, либо… Либо настоящие выкрали из дома Галины Сергеевны и подменили их поддельными.

– Вот именно, – довольно кивнула Катенька и взгляд ее зеленых глаз как-то незаметно изменился.

– Катя, – тут же отреагировал чуткий к своей супруге Карозин, – почему ты так на меня смотришь?

Катерина Дмитриевна промолчала, а Никита Сергеевич спросил снова, но уже подозрительней:

– Катя, что еще? Только не говори мне, что мы должны…

– Мы должны, – кивнула Катерина Дмитриевна.

– Нет, – покачал головой профессор. – Нет, нет и еще раз нет. Мы ничего не должны, Катя. Ты ведь не обещала никому, что мы с тобой…

– Я бы не пообещала, Никита, – вздохнула Катерина Дмитриевна и пухленькие губки ее сложились в лукавую улыбку, – если бы меня не попросили.

– Как? – растерянно пробормотал профессор. – Когда?

– Вот! – Катерина Дмитриевна поднялась из кресла и взяла со стола розовый конверт. – Сам почитай, – и она протянула конверт Никите Сергеевичу.

Карозин нехотя взял конверт у супруги и, бросив на нее недовольный короткий взгляд, достал сложенный вдвое надушенный лист бумаги, на котором чрезвычайно красивым почерком со множеством завитушек было написано вот что:

"Уважаемые Никита Сергеевич и Катерина Дмитриевна! Поверьте, ни за что не осмелилась бы вас беспокоить, но обстоятельства, вынуждающие меня это делать, таковы, что никто кроме вас мне не в силах помочь! Прошу принять меня нынче, в шесть часов вечера. Выслушайте мою просьбу, умоляю!

Во всем к услугам Вашим – Галина Морошкина".

Карозин дочитал эту коротенькую записку, посмотрел на часы и вздохнув, заметил:

– Полагаю, ты ей не отказала.

– Нет, – подтвердила Катенька. – Она приедет через три четверти часа.

– Полагаю, что более того, ты ее даже обнадежила, – все в том же тоне проговорил супруг.

– Никита, ну, пожалуйста, – Катерина Дмитриевна порывисто обняла мужа, – ну, не начинай же заново! Разве мы с тобой не обсуждали это уже не единожды?

– Обсуждали, – кивнул супруг, однако ни тон его, ни выражение его породистого лица с крупными чертами не изменилось и не смягчилось ни на чуточку. – И все-таки я снова тебе скажу, мой ангел. Одно дело – соглашаться теоретически с тем, что мы можем принимать участие в расследованиях, а совсем другое – принимать это участие! Я этого делать не намерен, – добавил он холодно и, отстранив жену, поднялся, чтобы покинуть кабинет.

Катерина Дмитриевна не сделала, вопреки ожиданиям, ни малейшей попытки его остановить, вместо этого она села в кресло с самым безмятежным видом. Карозин вышел из кабинета, а его миловидная, более того – красивая супруга только пожала плечиками и подумала про себя: «Упрям, как всегда! Ну да ничего, еще успокоится и одумается!» И она, как мудрая жена, хорошо знающая своего супруга, оказалась права, поскольку Никита Сергеевич, поднимавшийся в этот момент по лестнице в свою спальню, подумал вот о чем: «Неужели снова ссориться из-за этих расследований? Не пора ли тебе, Никита Сергеевич, примириться со своею судьбой окончательно?!» Однако подумать-то он так подумал, но шагу не сбавил и к жене не вернулся.

Более того, когда подали обед, он ни словом не обмолвился о давешнем разговоре, а Катерина Дмитриевна, опять же зная уже по опыту, что данная сцена неминуема, ничуть не огорчалась его молчанием. Она же, не в пример угрюмому мужу, была весела, улыбалась, пыталась его разговорить и кушала с завидным аппетитом, обед у нее удался на славу.

Закончив с трапезой, Никита Сергеевич, сердито вздохнув, посмотрел на Катеньку и спросил с самым строгим видом:

– Что же, я согласен выслушать Морошкину. – Катенька при этих его словах потупила взгляд, не желая выдать невольное торжество, которое она испытала в этот момент, и просто кивнула. – Однако, – поспешил добавить тут же Карозин, – это не говорит о том, что я соглашусь ей помочь. Не вижу, что мы вообще способны сделать в данной ситуации.

– Хорошо, – только и сказала супруга, понимая, что последнее было добавлено просто так, для порядку, и уж если Никита Сергеевич согласился принять и выслушать Галину Сергеевну, то и дело ее расследовать согласится. Иначе и быть не может.

В назначенное время оба супруга сидели в малой гостиной, отделанной в фиолетовых тонах, и ожидали гостью. Галина Сергеевна Морошкина появилась в дверях комнаты без доклада, как то и было велено слугам. Вдова генерала была дамой довольно тучной комплекции, лет сорока с небольшим, с круглым розовощеким лицом, с натурально рыжими волосами, ресницами, бровями и россыпью веснушек, обильно припудренных, впрочем, с небольшими синими и живыми глазками, с носиком пуговкой и пухлыми детскими губами. Всякому, кто хоть раз взглянул бы на ее открытое лицо, стало бы тотчас ясно, что Галина Сергеевна неисправимая хохотушка, о веселом нраве ее характера свидетельствовала даже ее манера одеваться – ленточки чепца игриво развевались, а обилие рюшечек на полосатом платье, сшитом по модному и крайне неудобному в ношении фасону, словно бы говорили, что ж, мол, поделать, приходится соответствовать строгим требованиям, хотя вообще-то… Одним словом, Галина Сергеевна была существом презабавным и это тоже всякому было ясно. Оттого сейчас опечаленное – и несколько, должно быть, намеренно опечаленное – выражение добродушного лица ей явно не шло и уже через несколько мгновений сменилось привычным и задорным.

Ее сопровождала крайне бледная и высокая девица лет девятнадцати с черными косами, убранными в невысокую прическу, с задумчивым лицом, на котором особенно выделялся ее остренький подбородочек и остренький носик, с круглыми и умными серыми глазами, с тонкой ленточкой губ, одетая просто и строго, хотя и тоже по моде, и являвшая собою поразительный контраст с шумной и веселой генеральшей. Это и была Натали, племянница Галины Сергеевны.

Никита Сергеевич приложился к ручке, дамы пролепетали приветствия и, заняв фиолетовые изящные кресла, приступили наконец к делу, по которому явились.

– Перво-наперво разрешите вас поблагодарить, – заговорила Галина Сергеевна. Хозяева сделали жест, означающий, что не стоит благодарностей. – Вы ведь знаете уже кое-что?

– Только в самых общих чертах, – согласился Карозин, поощрив вдову на рассказ с подробностями.

– Векселя эти, пропади они пропадом, достались мне от покойника мужа, а ему, в свою очередь, отданы были за проигранную партию в карты. Любил покойник-то, Михаил Иванович, земля ему пухом, в картишки переброситься, – Галина Сергеевна отчего-то перекрестилась, отыскав взглядом в углу гостиной образок. – Все мы грешны, Господи… – Она вздохнула, вернулась взглядом к хозяевам и, словно скинув с себя воспоминания, продолжила: – Было это за год до его смерти, а кто там в должниках у него ходил… Уж простите меня, Никита Сергеевич, но мне того не ведомо. Однако Михаил Иванович проверил векселя-то, за это я вам могу поручиться, он знал, как поступать в таких делах… Так вот и лежали они, векселя-то. Сумма-то не ахти какая, всего-то пять тысяч, я бы до них и не дотронулась, ведь, слава Богу, деньгами не обделена. Но вот решила племяннице подарок сделать, присмотрела даже кое-что, – Галина Сергеевна не без нежности посмотрела на скромно сидящую рядом Натали и, приласкав ее взглядом, проговорила: – И тут вот какая оказия! – воскликнула в сердцах Галина Сергеевна, видимо, припомнив неприятную сцену в банке. – Оказалось-то, что векселя эти поддельные! И чья это, мол, подпись на них, и кто это такой, никому не известно! Что делать-то, батюшка, Никита Сергеевич? – спросила она с той интонацией доверчивости, с какой обычно обращаются к духовнику, полностью и заранее принимая его совет.

Никита Сергеевич вздохнул, а затем заговорил мягко и осторожно, но вполне все-таки твердо, хотя заметила это только его жена:

– А может, ну их, векселя-то? Сами ведь говорите, что деньгами, слава Богу, не обделены?

– Так ведь это же… – попыталась было слабо запротестовать Морошкина, но смотрела она на Никиту Сергеевича взглядом, полным совершенного доверия, а потому фраза, должно быть, так и осталась недоговоренной.

Наташа же только тихонечко вздохнула и потупилась, а Катерина Дмитриевна, оглядев присутствующих, остановила свой взгляд на супруге. Карозин мягко улыбнулся. Мол, давайте лучше оставим все так, как оно есть, стоит ли ради такого пустяка волноваться.

Еще несколько мгновений в комнате висела тишина, а потом Галина Сергеевна, словно бы очнувшись от какого-то забытья, промолвила, все еще глядя на Никиту Сергеевича:

– Стало быть, полагаете, что и волноваться не о чем?

– Не о чем, уважаемая Галина Сергеевна, все с той же мягкой убедительной ноткой подтвердил Карозин. – Если для вас эти деньги не так уж и важны, да и не сказать, что слишком необходимы, то о чем же беспокоиться? Пусть останется все на совести тех, кто смошенничал. У каждого из нас свои счеты с Богом, – заключил он, и Катенька при этих его словах удивленно вскинула бровки.

Нельзя сказать, чтобы Никита Сергеевич был человеком неверующим вовсе, но до женитьбы на молодой барышне Бекетовой, считал, как и все прогрессивные и передовые люди, что есть, обязательно должно быть во вселенной нечто такое, что человеческому уму не подвластно, но только предпочитал над этим не задумываться, а называть не иначе как Судьбой или Высшим Разумом, хотя и воспитывался в православной семье, и молитвы знал с детства, и церковь ходил, как и всякий. Но искренняя религиозность его жены, которую Никита Сергеевич обожал нежно и безмерно, зажгла и в нем искру истинной веры, и теперь он при случае сопровождал Катеньку в церковь, да и самого туда тянуло, что он уже вполне признавал. Воистину «неверный муж верною женой освящается». Возможно, происходило это из глубокого его опасения, что с Катенькой, не приведи Господи, может что-то случиться, и Господь, пославший ему такую жену, о которой только и можно мечтать да грезить, возьмет да и отнимет ее… И чтобы такого не случилось, Никита Сергеевич вроде как пытался умилостивить Всевышнего, хотя в таком течении мысли не признался бы даже на исповеди.

– Что ж, – повторила Галина Сергеевна, – вы, должно быть, правы, батюшка мой, – и она вздохнула уже свободней и облегченнее. Бог простит и нам велит. Так тому и быть, а то уж я распереживалась, думаю, да как же тут отыскать злодея? Да и что его отыскивать? Верно? – Карозин все с той же улыбкой кивнул. – И что с него взять? Да и нам-то что с того? – Галина Сергеевна недоуменно пожала плечами и, кажется, окончательно успокоилась. – Ох, спасибо, что надоумили! – с искренним чувством воскликнула она и даже, кажется, прослезилась.

Было заметно, что ей и правда легче простить да и забыть, чем пытаться что-то выяснять, что-то доказывать и мучиться от сомнений и переживаний, ожидая, чем все это обернется.

– Ну, не будем больше вас задерживать, – спохватилась она, широко и довольно улыбнувшись, а ее небольшие веселые глазки вновь наполнились выражением довольства и безмятежности.

– Быть может, не откажетесь от чаю? – подала голос Катенька, до этого с интересом наблюдавшая сцену, происходящую между супругом и генеральшей.

– Да что вы, душечка! – всплеснула пухленькими, затянутыми в ажурные перчатки ручками Морошкина. – Конечно же, не откажемся!

– Минутку, я распоряжусь, – улыбнулась Катенька и выскользнула из гостиной.

За дверью Катенька не сдержала все-таки смешок, подозвала Груню и велела подать чай, а в комнату вернулась, когда там уже перешли к обсуждению предстоящей коронации Императора. Говорила, конечно, Галина Сергеевна, причем говорила с таким жаром, с каким дети обычно обсуждают предстоящие праздники, а Никита Сергеевич, легко и как-то даже блаженно улыбаясь, кивал головой или то и дело вставлял какую-нибудь фразочку, что еще больше подзадоривало генеральскую вдову. Одна только Наташа была по-прежнему задумчива и больше смотрела на носки своих ботинок или разглядывала узор ковра, но так и не проронила ни единого словечка. Катенька хотела было и ее занять разговором, но быстрый и остерегающий взгляд, брошенный Наташей, остановил этот ее порыв. Она только подумала, что вот этакая задумчивость не свойственна Наташе, надо полагать, ее что-то весьма тревожит.

Подали чай, за которым опять-таки больше всех говорила Морошкина, что, впрочем, нисколько никого не смущало и не тяготило, каждый из присутствующих по сути был занят своими мыслями, хотя Карозины вежливо поддерживали и направляли монолог Галины Сергеевны. К концу этого вечера стало ясно, что об неприятном инциденте с векселями их незадачливая хозяйка, кажется, вовсе забыла и более того, испытывала, судя по всему, чувство облегчения. Это чувство наверняка разделял с ней и Никита Сергеевич. Прощаясь с гостьями, Катенька все же улучила минуточку и шепнула Наташе, пожимая ее тонкую руку:

– Natali, вас что-то мучит. – Наташа бросила на Катю такой же предостерегающий взгляд. – Если вам захочется это рассказать, вы можете мною располагать, – сказано это было самым дружеским и участливым тоном, и Наташа это поняла и осторожно пожала Катенькину ручку в ответ.

Когда гостьи покинули особняк Карозиных, Катерина Дмитриевна подошла к супругу и спросила, с лукавой улыбкой заглянув ему в глаза:

– Ну, что Никита Сергеевич, вы собою, надо полагать, довольны?

– Весьма! – искренне согласился Карозин.

– И не жаль вам бедняжку? – уточнила Катенька.

– Бедняжку? – не понимая, переспросил Карозин. – Это генеральшу-то?

– Ох, Никита! – покачала головой Катя. – Ну при чем же здесь Галина Сергеевна? Я про Наташу говорю!

– А что с ней? – слегка нахмурился супруг, увлекая за собой по лестнице Катеньку. – По-моему, очень милая барышня. Правда немного бледна и молчалива, да и худовата на мой вкус чересчур…

– На твой-то вкус… – с непонятной интонацией проговорила Катенька.

– Да что с ней? – Никита Сергеевич остановился у дверей спальни и при свете лампы, вгляделся в Катино лицо.

– А ты не понял, Никита? – осторожно спросила она, отвечая таким же внимательным взглядом. – Эта девушка несчастна. Она очень страдает.

– Ну, Катя, все барышни в ее возрасте несчастны, – не без облегчения вымолвил супруг. – Все страдают от напридуманной любви, или от недостатка этой любви, или…

– Все-то все, – окликнула Катенька, отводя взгляд, – но она несчастна по-особенному… Впрочем, – Катя посмотрела на мужа лукаво, – тебе и впрямь было не до нее. Ты старался очаровать Галину Сергеевну!

– И, кажется, в этом я преуспел, – по-гусарски крутанув усы шутливо похвалился супруг. – Теперь посмотрим, удастся ли мне очаровать собственную жену! – и, подхватив Катеньку на руки, отчего она не сдержала легкий удивленный возглас, Никита Сергеевич вошел со своей драгоценной ношей в спальню.

Дверь за ними закрылась, и что было дальше – осталось совершеннейшей тайной, хотя на следующий день вся прислуга в доме замечала, что супруги оба так и светятся от счастья.

ГЛАВА ВТОРАЯ

А еще через день Катерина Дмитриевна, только что покончившая с утренним туалетом и проводившая мужа в университет, получила коротенькую записочку от Наташи. В ней было всего несколько слов о том, что Наташа просит ее принять нынче же, в полдень, если, конечно, не затруднит Катерину Дмитриевну. Катенька сдержанно улыбнулась, прочитав это маленькое послание – чего-то подобного она и ждала, – и тут же написала лаконичный ответ.

В полдень Наташа, как всегда, одетая строго в темные тона, что, признаться, весьма удивляло Катерину Дмитриевну, и было, согласитесь, странно для молоденькой барышни, уже сидела в фиолетовом кресле напротив Кати.

– Спасибо вам большое за то, – тихим голосом, видимо, отчаянно конфузясь, заговорила Наташа, пряча глаза и в очередной раз с пристальным вниманием разглядывая носки своих аккуратных ботиночек, – что вы согласились оказать мне услугу…

– Полноте вам, друг мой, – ласково прервала ее Катенька, сияя улыбкой, и даже протянула руку, чтобы пожатием подбодрить бедняжку. – О каких это услугах идет речь? Я предложила вам свое дружеское расположение, вы мне ответили, так что, скорее это вы оказали мне услугу.

Наташа подняла свои серые глаза на Катю и взгляд ее полон был такой признательности, что любое сердце, даже самое холодное и жестокое, дрогнуло бы от этого взгляда. А Катеньке так и вовсе самой захотелось прослезиться.

– Что же вас так мучит, милая моя? – спросила она участливо и нежно, как спросила бы мать или старшая сестра.

Наташа молчала, словно бы все не решаясь открыть свое сердце, но наконец потребность выплеснуть свое страдание, облегчить невыносимую муку молчания перевесила ее опасения и она заговорила. Поначалу тон ее был нервным и сбивчивым, Наташа теребила своими тонкими пальчиками платочек, скользила взглядом по стенам и предметам, ненадолго только останавливаясь на Катином лице, а потом снова отводя глаза, краснея и смущаясь самым отчаянным образом. Она стыдилась, верно, самое себя, но не в силах теперь уже была остановиться и справиться с потоком признаний и слов. Таковы все сдержанные натуры – они могут носить боль и стыд в себе невесть сколько времени, тщательно скрывая ее под маской приветливости или замкнутости, но уж если хоть одно слово вырвется из их сердца, из их уст, то вырвется и все остальное.

– Катерина Дмитриевна! Я не рассчитываю на ваше понимание, потому что понять это невозможно!.. Невозможно оправдать!.. А простить!.. Но вы захотели выслушать меня, а я не могу… Я должна… Я не могу больше… – Наташа сглотнула, пересилила подступившие было слезы и, глубоко вздохнув, словно перед тем, как нырнуть в воду, заговорила снова: – Мне нет прощения! Я совершила самый ужасный для женщины грех! Я избавилась от ребенка! – Катя подавила возглас и опустила глаза. – Мне нет оправдания, меня никто к этому не принуждал, я струсила сама, я испугалась… Я пошла в один дом и там мне одна акушерка помогла это сделать… Ребеночку было пять месяцев и она сказала, что это была девочка… – Наташины глаза были совершенно сухими и говорила она чем дальше, тем отчетливей и жестче, видимо, не щадя уже никого, ни себя, ни Катю.

– Я даже не стану говорить, что я пережила там, в этом месте, и какие боли, и какие муки. Все это не искупит моей вины. Ничем я не оправдываюсь. И его ни в чем не виню. Сама. Я сама хотела этого, понимаете ли вы меня?! – воскликнула она, зло сузив глаза и посмотрев на Катю. – Впрочем, не важно, понимаете ли вы меня! Мне даже все равно, что вы теперь обо мне подумаете или скажете! Я хотела рассказать о другом! О нем, потому что… – тут Наташа снова глубоко вздохнула и продолжила более спокойно: – Потому что это важно. Моя тетя ничего обо всем этом не знает, да и никто не знает… Какой он?

Наташины глаза слегка затуманились и по ее миловидному бледному личику прошло нечто вроде легкой судороги, отчего Катя тотчас заключила, что каким бы «он» ни был, а Наташа, видимо, любит его со всей силой первой отчаянной страсти.

– Он не похож на других, – с легкой улыбкой сказала она, но тут же смутилась и поправилась: – Так, верно, все говорят. И все-таки он не похож. В нем, знаете, есть какая-то неправильность. И чувство такое всякий раз, как смотришь на него, будто что-то тебя… – она на мгновение задумалась, подбирая слово. – Нечто вроде постоянного раздражителя, что ли. Но не неприятного, не холодного, а теплого и мягкого, понимаете? – она бросила на Катю пытливый взгляд из-под ресниц, Катя поспешила кивнуть, действительно понимая, что имеется в виду. – Он не отпускает от себя, понимаете? А ты и рада бы оставить, но не можешь… Не хочешь этого делать. И в то же время в нем чувствуется такая внутренняя сила, что, кажется, ему все подвластно. Нет, он не красив, то есть, не красив в привычном понимании этого слова, но он… он притягателен, – Наташа подавила вздох. – И я понимаю, что быть с ним опасно, что ни к чему хорошему это не приведет, да и не может привести, но… Я должна быть с ним!

Катя опустила глаза. На какую-то секунду ей самой даже показалось, что она позавидовала, хотя чему? Тому, как отважно это девочка говорит о своей любви? Как отважно бросает вызов, а ведь сейчас Наташа именно бросала вызов. Кому? Чему?.. Обществу? Но что такое общество, в конце-то концов? «Что станет говорить княгиня Марья Алексеевна…»

– И мне все равно, понимаете вы меня? Мне все равно, что о нем говорят и что он сам делает! Я знаю, что мое место рядом с ним! – Наташины щечки залились румянцем.

– Наташа, милая, – осторожно заговорила Катенька, взяв девушку за руку. – Так в чем же дело? Ваша тетушка не хочет отдавать вас за него? В этом причина ваших мук?

– Ах, Катерина Дмитриевна! – в сердцах бросила Наташа, но руки не отняла. – Да ведь он беден! То есть, он, как сказала бы не только моя тетушка, но вот и вы бы сказали тоже… Он мне не ровня! – она с горечью произнесла эти слова. – У него отец, знаете кто? Обходчик путей на железной дороге! Каково это? А сам он – художник, учится в Ляпинке и живет там же! Какая уж там свадьба, какая?

Катя приподняла брови.

– Вот, – болезненно отреагировала на это Наташа, – вот видите, и вы… Кто же меня за него отдаст? А если сама к нему уйду, то что же будет? Я ведь понимаю все это. Да и его винить не могу, сама хотела, сама… И ничего он не знает о нашем с ним ребенке. Даже он ничего не знает. Только вот вы и акушерка. И Господь Бог, – добавила она тише и снова опустила взгляд на ковер.

– Но как же, Наташа?.. – спросила было Катенька.

– Как мы с ним повстречались, хотите узнать? – уточнила Наташа. Катя в ответ кивнула. – Да очень просто. Он художник, я ведь вам говорила. Вот была прошлым летом выставка, мы на нее ездили, тетенька хотела портрет кому-нибудь из них заказать. Мой. Ну вот выбор ее на на него и пал. То есть, сначала-то она картину увидела. Знаете, какая картина была? – Катя покачала головой. – Называлась она «Белая нежность». Барышня была на ней, почти еще ребенок. В белом платье, на фоне белой сирени. Вот тетенька и захотела, чтобы и меня он как-то так написал. Я-то не хотела никаких портретов, к чему они, если фотография имеется, но тетенька – ни в какую, вот, говорит, выйдешь замуж, уедешь от меня, а мне на память портрет твой останется. – Наташа слабо улыбнулась. – Она по этой его картине о нем и судила, только вообще-то он пишет вещи страшные чаще… – ее серые глаза сузились. – Но не будем об этом. Так вот, подзывает она его к себе и говорит, так, мол, и так, сударь, не возьметесь ли за работу?.. Это он мне потом сказал, что ни за что не согласился бы, ни за какие деньги, но вот меня увидел… – Наташа протяжно вздохнула. – И я, не поверите, наверное, Катерина Дмитриевна, как только в глаза ему посмотрела, так внутри все и оборвалось. Не поверите? – доверчиво, словно маленькая девочка, спросила она, заглянув Катеньке в глаза.

– Отчего же, Наташенька? – мягко улыбнувшись, проговорила Катенька, вспомнив кое-что и из своей жизни. – Поверю.

– Так вот и со мной было. Вот и начал он к нам ходить, меня писать. А я сижу перед ним, ни живая ни мертвая, как в глаза мне глянет, так словно прижжет. Тетенька поначалу с нами была, а потом как-то к нему попривыкла, да и ко мне тогда один военный сватался, да и не думала она никогда даже, что на нищего художника можно как-то иначе посмотреть, понимаете меня? – Катя кивнула. – Ну так вот, после, недели уж через две, она нас оставлять с ним стала. Сначала так, минут на пять, а потом и вообще перестала почти в гостиную заходить. Так только, на портрет глянуть. Тут они, кстати, сильно поначалу спорили. Ему хотелось меня в темно-синем написать, а тетушка на белом настаивала, но он ее все-таки переубедил, и она сдалась. Портрет, кстати сказать, удался… Это я не к тому говорю, чтобы собой похвалиться, – тут же добавила она. – Я на нем вообще такая, что сама себя не узнаю, но тетушка довольна, а он говорит, что вот такой меня и видит.

– Интересно бы взглянуть, – промолвила Катенька.

– О, да ради Бога, он в большой гостиной висит, над камином, приезжайте и посмотрите.

– Хорошо, – улыбнулась Карозина. – Заеду обязательно.

– Вот, – продолжила Наташа, – мы с ним общались, то о книгах поговорим, то еще о чем. Только не это все главное, главное – его глаза. Он мой портрет полтора месяца писал, до тех пор, пока тетушка не стала недовольство потихоньку проявлять. Пришлось ему заканчивать. А после уж мы с ним так встречались. У нас родственница одна есть, Полина Михайловна. Я к ней раз в неделю захожу, проведать, да и кое-что от тетушки передать. В Замоскворечье она живет, у нее муж купец был, да что-то там стряслось, разорился да и помер. Вот теперь тетушка ей и помогает. Женщина она хорошая, ей и рассказывать ничего не пришлось, сама все поняла и сказала мне: «Наташа, уж коли любишь, то не бойся ничего! Уж лучше любить да ошибки делать, чем вовсе не любить! Если сейчас струсишь, то потом никогда себе этого не простишь!» У нее самой в молодости какая-то история такая была… Словом, там мы с ним и встречаемся.

Катя слегка нахмурилась, не то чтобы не разделяя такой вот взгляд, но считая, что не следует все ж таки говорить такие вещи молоденьким барышням. Впрочем, Наташа не походила на тех, кто делает что-то только по чьему-то совету. Видимо, она привыкла принимать решения сама за себя, что было даже и удивительно для ее возраста и воспитания.

– Вот, Катерина Дмитриевна, – вздохнула Наташа. – Но это не все еще, что я вам сказать хотела. Дело в том, что когда портрет был закончен, тетенька решила его на ужин пригласить и говорит, мол, можете и друзей своих привести. Пришло их человек двенадцать, и знаете, что я думаю?

– Что же? – спросила Катенька.

– Что, может быть, кто-то из них эти векселя-то?.. – неуверенно проговорила она, и сама, кажется, испугалась сказанного.

– Но ведь, Наташа, – тут же заговорила Катенька серьезней, – сделать это мог человек, который знал о том, что эти векселя у Галины Сергеевны имеются, и даже то, где они лежат тоже. И потом, чтобы подделку изготовить, время, мне кажется, требуется, то есть этот человек должен был принести их уже с собой и подменить. А если все так, то кто… Прости меня, но кто, как не этот молодой человек?.. Как его зовут-то?

– Михаил Соколов, – ответила Наташа тише прежнего. – Только вы не подумайте, что я на него такое… – обидчиво проговорила она. – Нет, но только вот никто чужой в нашем доме не бывал, а векселя-то все-таки фальшивые! Супруг ваш вчера правильно все сказал тетушке, только ему, по-моему, самому не хочется… Ну, вы понимаете меня?

– Ты права, Наташа, – кивнула Катенька. – Ему-то не хочется, только мы с тобой это дело так не оставим!

– Да, мне важно узнать, что он ни к чему этому не имеет никакого отношения! – искренне промолвила Наташа и Катя не удержалась, пожала ручку этой милой отважной девочке.

– Значит так, Наташенька, – через некоторое время произнесла Катя. – Первым делом нам следует выяснить, кто же мог подменить эти векселя, если, конечно, их подменили.

– Катерина Дмитриевна, тетушка говорила, что проверял их тогда… или как там это называется? Ну да вы понимаете? – Катя кивнула. – Так вот, тогда их заверял нотариус Гольдштейн, именно к нему всегда дядя обращался.

– Это хорошая новость, Наташа, – довольно улыбнулась Катенька. – С нотариуса и начнем, таким образом хотя бы выясним, кто был тот человек, от которого Михаил Иванович получил векселя на такую сумму. Пять тысяч, говоришь?

Наташа кивнула.

– Хорошо, я съезжу к этому нотариусу. Кажется, одна из моих родственниц может мне помочь его найти. А ты пока вот что, Наташенька, ты сама подумай еще раз и припомни, где у тетушки эти векселя хранились, и кто мог о них знать, хорошо?

– Да, Катерина Дмитриевна, – согласилась Наташа. – Я все сделаю, как вы скажете. Мне просто невыносима сама мысль о том, что Мишель может…

– Ничего никому пока не говори, тут же попросила Катенька. – И ему, увы, тоже. Сначала узнаем, кто же был тот проигравший, – и Катя еще раз вполне довольно улыбнулась.

После того, как Наташа, успокоенная и обнадеженная, покинула Катю, договорившись с ней о том, что завтра же Карозина заедет к Галине Сергеевне, Катенька принялась за сборы. Безусловно, помочь отыскать ей некоего нотариуса с фамилией Гольдштейн, могла только одна особа – Анна Антоновна Васильева, дальняя Катенькина родственница, вдова и хозяйка небольшого литературного салона. Ко всему прочему, Анна Антоновна увлекалась различными спиритическими явлениями и самой разнообразной магией, для нее это было нечто вроде вышивания – занятие для свободных вечеров. По причине такового довольно странного, хотя и не редкого нынче развлечения, Никита Сергеевич Анну Антоновну не жаловал, и она отвечала ему полнейшей взаимностью. И хотя Карозин не запрещал своей супруге видеться с этой экстравагантной, как он полагал, особой, но предпочитал самолично с ней не сталкиваться.

Катерина Дмитриевна оделась в новое светлое платье, полученное только два дня назад от портнихи, m-m Rohsa, сшитое по последней лондонской моде – узкое, приталенное, с турнюром и кружевной отделкой. Груня убрала роскошные Катенькины косы в высокую прическу и помогла одеть небольшую, в тон платью, шляпку. За это время лошадей уже заложили и, прихватив перчатки, Катенька вышла из дома, велев передать Никите Сергеевичу, что если, мол, она задержится, так пусть муж не волнуется, она у Анны Антоновны.

К этой милой женщине Катенька могла ехать без предупреждения, настолько Анна Антоновна всегда рада была ее видеть. Поэтому Катенька села в легкий изящный двухместный экипаж с открытым верхом и кучер, стегнув хорошеньких выхоленных гнедых лошадок, выехал из Брюсовского на Тверскую улицу, как всегда – а нынче, в ожидании коронации, особенно – полную самого разного народу, который, кстати сказать, изрядно по временам затруднял продвижение. Городские жители, понятное дело, под копыта лошадей не лезли, а вот многочисленные деревенские, собравшиеся в Первопрестольную по торжественному случаю со всех окрестных селений, то и дело вызывали недовольный окрик карозинского кучера.

Добрались до Петровских ворот, но и тут легче не стало – на углу застрял водовоз, и пока ждали, когда он проедет, кучер сердито сплевывал и что-то там сердито ворчал себе под нос. Однако уже в Каретном ряду дело пошло на лад, и очень скоро экипаж свернул в Средний Каретный переулок и остановился перед классический особняком в три этажа, с обилием дорических колонн и высоким крыльцом. Здесь и жила Анна Антоновна.

Денек выдался преотличнейший, и пока ехали по городу, в котором уже вовсю чувствовалась атмосфера предстоящего через несколько дней торжественного события, Катенькино настроение, и без того хорошее, еще только улучшилось, возможно, благодаря совсем даже не погожему весеннему деньку, а тому, что она снова ощутила то пьянящее чувство азарта от предвкушения нового расследования. Кто знает, возможно, именно поэтому она и участвовала, и даже с радостью участвовала, в этих расследованиях?

В просторном холле с непременным чучелом бурого медведя с серебряным подносом на вытянутых лапах – кстати, эта мода уже отходила в прошлое – Катеньку встретил слуга Антон, разулыбавшийся ей, как старинной знакомой, и без доклада повел ее в кабинет хозяйки, находившийся под лестницей. Это было нечто вроде библиотеки, отделанной в темный тонах, с книжными полками красного дерева, полностью заставленными разнообразнейшими фолиантами, в основном довольно странного содержания. Здесь были самые разные руководства по магии и оккультизму, толкования снов и предсказания, гадания и даже фокусы. Что и говорить, а вкус книгам у Анны Антоновны был довольно своеобычный. Сама она сидела на кожаном диване, а перед ней на столе лежала раскрытая книга.

– Катенька! – радостно воскликнула Анна Антоновна, едва Катенька ступила на пушистый темно-бордовый ковер. – Как же я рада тебя видеть! Иди сюда, голубка, я тебя поцелую! – и Анна Антоновна уютно похлопала ладонью по дивану рядом с собой.

– Добрый день, – улыбаясь, ответила Катенька и, сев рядом, поцеловала в щеку свою родственницу.

Анна Антоновна была дамой слегка за сорок, как говорят французы – очаровательной полноты, но при этом сохранила еще большую часть своей женской привлекательности. Ее живые карие глазки по-прежнему горели лукавым огоньком, а темные косы еще почти и не тронула седина. Одевалась она по последней моде, вот и сейчас на ней было домашнее платье в мелкий рисунок, сшитое по модели последнего английского журнала. А чепцы, которые принято носить дамам ее возраста, Анна Антоновна вообще не признавала. Поговаривали, что среди ее поклонников и по сию пору числились весьма молодые люди.

– Что случилось, голубушка? – спросила Анна Антоновна, слегка отстраняясь и закрывая раскрытую книгу, как успела заметить Катенька, о каких-то индийских гаданиях или что-то в этом роде. – Выглядишь ты замечательно, – добавила она с легкой ласковой улыбкой.

– Что же, вы полагаете, что я так вот просто к вам и приехать не могу? – лукаво заметила Катенька.

– Отчего же, голубка, – мягко возразила Анна Антоновна, – можешь, конечно, можешь, но меня-то ты не обманешь, вижу, что на сей раз у тебя ко мне дело.

– Вы правы, – вздохнула Катенька, – но дело очень простое и даже и не дело, а так, за советом я к вам.

– Что же, можешь спрашивать любого моего совета, ты знаешь, я всегда к твоим услугам. Только вот чаю велю нам подать, – и она, потянувшись к стене, дернула за пеструю ленту звонка.

Почти сразу на пороге появился Антон и, получив распоряжение насчет чаю, деликатно удалился.

– Ну, рассказывай, – повернулась к Катеньке Анна Антоновна и тотчас будто вся обратилась в слух.

– Дело вот в чем, – начала говорить Катенька, – вчера к нам пожаловала госпожа Морошкина, вы ведь ее знаете?

– Галину-то Сергевну, эту вечно юную хохотушку? – с полуулыбкой уточнила Анна Антоновна. – Как же мне ее не знать. А тебе вот известно, что Морошкин, царствие ему небесное, женился на ней на Украине, когда был там, на маневрах, что ли? Очаровала его местная панночка.

– А я все удивляюсь, что за имя у нее такое редкое, – как бы про себя заметила Катенька.

– Да, – подтвердила Анна Антоновна. – Ну так что у нее стряслось?

– Она хотела получить деньги по векселям, которые пару лет назад ее супруг получил за карточный долг, но в банке выяснилось, что векселя – поддельные, а по настоящим деньги давно уже получены. Правда вот когда, этого я к сожалению, не знаю.

– Ах, вот как! – всплеснула ручками Анна Антоновна. – И что, большая сумма? Хотя ей-то, конечно, сумма не важна, но сам факт!

– Да и сумма приличная, – ответила Катенька. – Пять тысяч рублей.

– Вот это новость! – еще больше изумилась Анна Антоновна. – И что же, она к вам, значит, со своей бедой пришла? Никита-то твой ей на этот раз не отказал? – Она была в курсе того, как Никита Сергеевич относится к расследованиям, в которых волею случая, да и собственного, следует это признать, желания, принимает участие его жена.

– Никита, – усмехнулась Катенька, – нет… Никите удалось ее переубедить, что не стоит, мол, всем этим заниматься. Но вот я так не считаю, поскольку на это у меня есть веские причины. Только вы уж меня простите, Анна Антоновна, но вам я их не открою. Это не моя тайна.

– Что ж, очень подозреваю, что тут не обошлось без одной молодой особы, проживающей в доме Галины Сергеевны? – полуспросила, полууточнила Анна Антоновна, чем, признаться, немало удивила Катеньку, но тут же спохватилась: – Я и не настаиваю.

– Кстати, особа эта, если тебе это тоже не известно, живет у Галины Сергеевны пятый год, до этого ее отец служил по военному же ведомству в столице, а маменька скончалась, когда Наталье и пяти лет не было. Девушка она скромная и неглупая, к тому же невеста с хорошим приданым.

Катя помолчала.

– Ладно, оставим, – промолвила Анна Антоновна. – Так ты говорила, тебе мой совет нужен?

В этот момент Антон принес поднос с чайными принадлежностями и, поставив его на стол, удалился. Анна Антоновна налила чаю в тонкие фарфоровые чашки и посмотрела на Катеньку вопросительно.

– Да, совет, – кивнула та. – Хотя, не знаю, можно ли это так назвать, – Анна Антоновна сделала нетерпеливый жест. – Словом, вы как-то говаривали мне, что ведете дела с нотариусом Гольдштейном. Ведь я от вас слышала эту фамилию?

– От меня, от меня, – покивала Анна Антоновна. – А что, выходит, и Михаил Иванович с ним дела вел? Вот уж не знала.

– Да, – подтвердила Катенька. – Так вот, мне бы с ним увидеться и поговорить. У него ведь должны быть какие-то бумаги, подтверждающие подлинность тех векселей?

– Ну, если он и вправду вел дела Михаила Ивановича, то, конечно, должны быть, куда же им деваться. – Анна Антоновна замолчала, прищурив глаза. – Вот что, Катенька. Мы с тобой сейчас пьем чай, а после поедем-ка к нему, к Марку Соломоновичу. Уж мне-то в таком деле он точно не откажет, да и мое присутствие избавит тебя от объяснений. Согласна?

Катя признательно улыбнулась и кивнула. Она и не ожидала такого горячего участия.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Нотариус проживал неподалеку – в Петровском переулке, куда Катенька с Анной Антоновной добрались в карозинском экипаже. Они въехали в ворота многоквартирного дома, на обширном дворе которого располагались, по всей видимости, различные службы и конюшня, и Васильева, отлично знающая дорогу, указала на боковой подъезд с левой стороны от ворот. Катенька тут же увидала вывеску и подивилась тому, что скромная табличка с именем нотариуса не висит с проезжей стороны улицы.

Дамы вышли из экипажа. По обеденному времени двор был непривычно пуст, но тут из подвального помещения появился здоровенный чернобородый дворник в засаленном фартуке и старом картузе. Увидев незнакомых дам, он было скорчил недовольную рожу, но Анна Антоновна не обратила на него ни малейшего внимания, а нарочито громко сказала Катеньке:

– Катюша, я знаю, он в такое время дома, – и пошла в подъезд.

Катя последовала за ней. Контора нотариуса располагалась прямо на первом этаже и Анна Антоновна деловито постучала по крепкой двери кончиком летнего зонта, который она прихватила с собой.

Через пару мгновений эта массивная дверь распахнулась и на пороге предстал мальчик-подросточек. Черные и кудрявые его волосы и большие влажные глаза, а также удлиненный овал лица и хищный нос с заметной горбинкой, заставляли подозревать, что мальчишка – близкий родственник нотариуса. Так и оказалось.

– День добрый, – вежливо поклонился он, признав Анну Антоновну и добавил: – Проходите, дядя здесь.

Дамы пошли за мальчиком внутрь конторы, состоящей из трех комнат – прихожей, приемной и собственно конторы, где их встретил самолично Марк Соломонович. Внешность его удивила Катеньку – он поразительно походил на собственного племянника. Точнее, это племянник был полной копией дяди. Марк Соломонович был лет около пятидесяти, но сохранил еще юношескую гибкость членов, был довольно высок, строен, а черные и кудрявые его волосы были аккуратно подстрижены и только слегка серебрились на висках. Лицо его, продолговатое, с характерным носом, почти не имело возрастных морщин, только у тонких губ лежали две складки, а большие и влажные карие глаза, спрятанные за пенсне, смотрели не без задора, хотя и с надлежащим почтением. Одет он был строго и аккуратно, как и все нотариусы – в черный костюм-тройку и белую сорочку с крахмальным воротничком, а шелковый галстук был повязан не без щегольства. Глядя на него, Катенька отчего-то подумала, что этот нотариус принадлежит к породе, как выражался Аверин, «хитрых лисов», и еще о том, как хорошо, что Анна Антоновна поехала с ней.

– Добрый день, добрый день, милые дамы, – мягко проговорил Марк Соломонович, склоняясь над ручкой Анны Антоновны. – Чем обязан столь лестному визиту? – и хитро прищурился, переведя взгляд на Катеньку.

– Здравствуй, Марк, – ответила на это приветствие Анна Антоновна, и Катеньку удивило в очередной раз, что она с ним на «ты». – Вот, привезла к тебе мою родственницу, безмерно мной обожаемую. Знакомься, Катенька, это и есть Марк Соломонович Гольдштейн. – Катя кивнула и улыбнулась. Нотариус ответил приязненной улыбкой и заинтересованный взглядом. – А это Катерина Дмитриевна Карозина. Мы к тебе, Марк, по одному весьма деликатному вопросу.

– Ах, ну у меня же все вопросы деликатные, – тотчас откликнулся нотариус и предложил дамам сесть в высокие кресла, а сам занял место за обширным столом, который занимал добрую половину небольшой его конторы. Другую половину занимал шкаф с хитроумным замком, а у двери еще и пристроился сейф. – Я весь внимание, дражайшая Анна Антоновна, – проворковал он, впрочем, без всякого подхалимажа.

– Катюша, ты не против, если я сама всю эту историю изложу? – глянула на Катеньку Анна Антоновна, и Катя согласно кивнула. – Ну, а ты, если что не так, поправишь. В общем, так, Марк, – заговорила Анна Антоновна, глядя на нотариуса, – дело это давнее… Сколько?.. Да уже года два, должно быть, прошло. Еще когда Михаил Иванович Морошкин был жив, помнишь ты такого?

– Ах, ну как же мне его не помнить, – снова откликнулся Марк Соломонович.

– Так вот, дело касается векселей на пять тысяч, которые ты заверял. Помнишь такое дело?

Гольдштейн помолчал, энергично подвигал тонкой ленточкой бровей, причем его пенсне осталось на месте, что снова удивило Катеньку, а затем порывисто поднялся и шагнул к шкапу. Погремев связкой ключей и повозившись с замком, он наконец открыл дверцу и деловито принялся что-то там искать. Через несколько минут он положил на стол перед собой довольно объемный фолиант.

– Если же память мне не изменяет, – с улыбкой сказал он, открывая книгу, – а она мне не изменяла до сих пор, то то, что вас интересует, многоуважаемые дамы, должно находиться именно здесь. Посмотрим. – Он зашуршал листами, просматривая записи. – Я же почему это помню, Анна Антоновна, – то и дело поглядывая на Васильеву, заговорил он. – Не только потому, что Михаил Иванович был одном из моих лучших клиентов, но и потому, что когда меня вызвали заверять эти векселя, я же точно это помню, как сейчас, – он прищурился и пробежал тонким пальцем по странице. – Так вот, – Марк Соломонович недовольно качнул головой и перевернул лист, – меня в первую очередь поразила внешность того молодого человека, что оплачивал свой проигрыш. А знаете, что в нем было удивительного?

– И что же? – с легкой, какой-то покровительственной улыбкой, спросила Анна Антоновна.

– То, что он был чрезвычайно красив. Да-да, многоуважаемые дамы, – многозначительно добавил он. – Такая внешность для мужчины, это большая редкость.

– Ну и что, каков он был собой? – уточнила Васильева не без интереса.

– Породистый такой, – на минуту отвлекся от книги Гольдштейн. – Синеглазый брюнет. Ах, ну вот же ж оно! – нотариус довольно улыбнулся и покивал головой. – Вот, конечно же. Звали его Ковалев Сергей Юрьевич, коллежский советник. А проживал он тогда на Чистопрудном бульваре. Да, вот так у меня все и записано.

Услышав это имя, Катенька слегка вздрогнула и заметно побледнела. Ей тут же вспомнился непростительно красивый жгучий брюнет с пронзительно-синими глазами, и то, как она с ним познакомилась, и то, какой была его смерть, и… И тот ужасный, последний и тяжелый его взгляд. Господи, ну вот разве думала она, что ей снова придется с ним повстречаться? Точнее, не с ним лично, разумеется, но снова напасть на его след? Ведь она старалась забыть всю ту историю, все вообще о том времени забыть, но вот… Катя тяжело и глубоко вздохнула и покачала головой.

– Тебе знакомо это имя? – тотчас отреагировала Анна Антоновна. – Подожди-ка, а это не тот ли господин… – ее карие глазки прищурились, но Анна Антоновна прикусила язычок. Нотариус поглядывал на дам с особенным интересом.

– Значит, векселя были подлинными? – медленно промолвила Катенька, отогнав от себя усилием воли неприятные и болезненные воспоминания.

– Ах, ну безусловно же, конечно же, подлинные, – ответил Марк Соломонович совершенно уверенно и спокойно. – Я могу вам за это поручиться, уважаемая госпожа Карозина. Я самолично проверял, а я в этом деле кое-что понимаю. Молодой человек ставил подпись. Ошибки быть не могло.

– Что же, – помолчав немного промолвила Катенька. – Вы нам помогли. Спасибо. Значит, это исключено.

– Ах, ну конечно же, – все в той же ровной интонации подтвердил Гольдштейн. – Угодно что-нибудь еще? – вежливо осведомился он.

– Нет, это все, что мы хотели узнать, – ответила Анна Антоновна, посмотрев на Катеньку пристальней. – Что ж, спасибо, Марк.

– Ах, ну позвольте же, я вас провожу, – он поднялся из-за стола следом за дамами и проводил их до входных дверей, у которых еще раз приложился к ручке Анны Антоновны, а Катеньке почтительно поклонился.

– Всего вам самого наилучшего, – попрощался он с дамами.

– До свидания, – пролепетала Катенька, спускаясь по невысокой лестнице.

– Ну так что? – озабоченно поинтересовалась Анна Антоновна, когда обе они при помощи карозинского кучера сели в экипаж, который уже выехал со двора.

– Анна Антоновна, – задумчиво проговорила Катенька, – а вы вполне ему доверяете?

– Марку-то? – вскинула брови Васильева. – Да, вполне. Он хитрый лис, но я ему доверяю. Интересы его клиентов для него важнее всего, и он чрезвычайно дорожит своей репутацией. Марк не способен на двурушничество, так, кажется, это называется.

– Что ж, это хорошо, – покивала Катенька.

– А Ковалев этот, он не тот ли человек, что застрелился пять или шесть месяцев назад, когда, помнишь, ты пыталась помочь в расследовании графининой смерти?

– Он самый и есть, – снова не удержалась от вздоха Катенька.

– Что же, и впрямь был так хорош? – с лукавым интересом спросила Анна Антоновна.

– Так, именно так, – печально ответила Катенька. – Но он был не только вот так хорош, – добавила она, опуская глаза, – он был страшен. Это был страшный человек, – и Карозина замолчала надолго.

Анна Антоновна кинула на нее еще несколько заинтересованных взглядов, но печальное молчание Катеньки так и не решилась нарушить. А Катерина Дмитриевна, между тем, думала вот о чем. Вспомнив Сергея Юрьевича Ковалева, она вспомнила и все обстоятельства того дела, в котором ей пришлось принимать участие. Дело о графининой смерти было, что называется, полно щекотливых подробностей, но во всей этой истории присутствовали поддельные, как выяснилось позже, рекомендательные письма. После же смерти главных злодеев – господина Ковалева, как уже известно читателю, покончившего жизнь самоубийством, и его сообщника Николая Ольшанского, которого, к слову сказать, сам Ковалев тоже не пощадил, решено было как можно скорее унять шум, поднявшийся было в прессе. Графиня К. занимала далеко не последнее место в московском свете, а ее племянница, по просьбе которой Катенька и взялась за расследование, очень болезненно реагировала на регулярно циркулирующие о своей тетушке слухи. Словом, дело замяли, поскольку главные ответчики были мертвы. И при этом выпустили совершенно из виду, что в нужные им дома эти два страшных человека попадали как раз через поддельные письма.

И вот теперь, подумав о поддельных векселях, Катенька подумала и о том, что обе эти истории оказались связаны не только именем Сергея Юрьевича. И тогда, и вот теперь, был с ним и с Ольшанским еще кто-то, кто помогал им, но оставался все это время в тени. И этот кто-то прекрасно подделывал чужой почерк. Когда же именно были подменены векселя? Об этом могли сообщить в банке и из этого сообщения можно было бы сделать вывод и о том, когда, или хотя бы примерно когда, были выкрадены настоящие бумаги и заменены подделкой. Ведь деньги-то, все пять тысяч, были кем-то получены. Выходило, что нужно ехать в банк. Что ж, кое-кто из банковских служащих был знаком им с Никитой. Катя вспомнила вечера у Поляковых. Кажется, фамилия этого человека была Никифоров, а вот имя? Впрочем, не это главное.

Конечно, проще всего было бы обвинить во всем того молодого художника, уж кто как не художники горазды на подделку почерков? Но Катенька не спешила с этим выводом. Слишком уж он сам напрашивался в главные подозреваемые, то-то и было подозрительно. И потом, Наташа… Девочку было искренне жаль. Не следует торопиться с обвинениями, ведь известно, что лучше оправдать закоренелого преступника, чем обвинить честного человека, не имеющего к преступлениям никакого отношения. «Попробуем съездить в банк», – решила для себя Катенька и успокоенно улыбнулась.

– Спасибо, Анна Антоновна, – заговорила она веселей, когда коляска уже подъехала к васильевскому особнячку. – Я вам так признательна, что вы поехали со мной.

– Ну что ты, голубка, – потрепала ее по руке Анна Антоновна, – какие тут благодарности. Всегда рада тебе помочь. Да и для меня это было развлечением. Если что-то еще вдруг понадобится, ты знаешь, что я всегда готова помочь. А теперь целуй меня, деточка, да я пойду.

Катенька послушно поцеловала свою родственницу в подставленную щеку, и госпожа Васильева вышла из экипажа.

– Всего тебе хорошего, голубка моя, – сказала она на прощание.

Катя махнула ей ручкой и велела кучеру ехать к зданию банка, что на Рождественке. Именно там, как обмолвилась ей еще давеча Наташа, Галина Сергеевна и пыталась получить по векселям деньги.

Кучер от Петровский ворот поехал по Кузнецкому мосту, забитому, как всегда, прогуливающимся народом, повозками и экипажами дам, посещающих многочисленные магазины. По вечерам, Катенька это знала, здесь народу не меньше, только вот цель иная – театры, Большой и Малый. Они с Никитой и сами нередко сюда ездят. Да и высокое здание магазина «Мюр и Мерилиз» ей знакомо, вот как раз его миновали. На углу Неглинной пришлось задержаться, поскольку два экипажа впереди никак не могли разъехаться. В одном из них сидела красивая высокомерной красотой дама в фиолетовом платье и, презрительно выгнув капризные губки, наблюдала за тем, как ее кучер перебранивается с другим, заставляя того освободить им дорогу. Второй экипаж был куда скромнее и сидели в нем два молоденьких господина, возможно, студенты, что трудно было утверждать наверняка, поскольку надеты на них были сюртуки.

Везший их «ванька» было начал перебранку с хозяйским кучером, но потом все же уступил после того, как один из молодых людей наклонился к нему и что-то проговорил. Дама высокомерно им кивнула, а молодые люди в восхищении приподняли мягкие модные шляпы. Проезд освободился и карозинский экипаж поехал дальше, к углу Рождественки, где и располагалось здание Торгового банка. Кучер остановился у подъезда, между прочих экипажей, и помог Катеньке выйти.

Высокие стеклянные двери ей открыл средних лет швейцар и, войдя в просторный и светлый вестибюль, Катя направилась к широкой и длинной стойке, где ей тотчас приветливо и выучено улыбнулся молодой клерк.

– Чем могу быть полезен, сударыня?

– Не уверена, – чуть улыбнувшись в ответ, проговорила Катенька, – что вы сможете мне помочь. Дело несколько запутано, и мне бы хотелось поговорить с… – она на минуту прищурилась, припоминая. – Господин Никифоров, вот кто сможет мне помочь. Надеюсь, – добавила она с некоторым сомнением, тут же подумав, что, может, не стоило спешить. – Передайте, что к нему госпожа Карозина.

– Одну минуту, – вежливо улыбнулся клерк и куда-то исчез.

Катенька вздохнула и прошла к диванчику, стоявшему у стены. Что ж, раз господин Никифоров здесь, то ничего другого не остается, придется поговорить с ним… Однако времени для сомнений и волнений уже не осталось, поскольку к ней вернулся тот самый милый юноша и попросил следовать за ним.

Катя вошла в боковой вход, поднялась по лестнице на второй этаж, и у дубовой двери молодой человек ее оставил, предварительно, впрочем, отворив ее перед Катей.

– О! – тут же попала она чуть ли не в объятия добродушного толстяка, поскольку хозяин кабинета поднялся ей навстречу из-за обширного стола и пошел, распахнув руки. – Милая Катерина Дмитриевна! – Катенька несколько оторопела, не ожидая, что этот господин Никифоров может ее так хорошо запомнить. – Чем могу быть полезен вам? – он склонился к ее ручке и проводил до кресла. – Польщен вашим вниманием, это такая честь для меня! – Катя выгнула бровки, подумав, уж не переборщил ли Никифоров с лестью, но тотчас все и выяснилось, поскольку он, понизив голос, тут же добавил, усевшись за свой огромный стол:

– Должно быть, новое расследование, не так ли?

– Так, – не удержав улыбки, кивнула Катенька. – И вы можете мне в этом помочь.

– Что же, всегда, всегда только рад оказать услугу лично вам и вашему супругу, – красноречиво покачав большой лысоватой головой, заверил ее Никифоров.

«Как же его все-таки зовут? – чуть нахмурившись, попыталась снова вспомнить Катенька, но так и не смогла. – Пантелеймон Терентьевич? Пантелеймон Прокофьевич? Как-то так, но вот как именно? Бесполезно», – она вздохнула.

– Дело вот в чем, господин Никифоров, – заговорила она, видя, что собеседник буквально превратился в слух и так и буравит ее своими большими водянистыми глазами навыкате.

– Да что вы, Катерина Дмитриевна, – тут же перебил он. – Уже не раз мы с вами встречались, а вы все по-прежнему со мной так официально держитесь, – добродушно, как отец, пожурил он ее. По возрасту, впрочем, он ей как раз и годился в отцы. – Зовите же меня наконец по имени-отчеству, Прокофий Пантелеймонович.

Катя признательно и облегченно заулыбалась и только было открыла ротик, чтобы рассказать, наконец, зачем она его побеспокоила, но Никифоров ее снова перебил:

– Не желаете ли чаю?

– Не откажусь, – вежливо ответила она, понимая, что лучше с ним не спорить даже в мелочах, тогда, может, и толку больше выйдет.

– Замечательно, сейчас нам его подадут! – и тут же дверь открылась и на пороге предстала миниатюрная барышня с подносом. – Это я уж заранее распорядился. Знал, что не откажетесь, – довольно ухмыльнулся Прокофий Пантелеймонович, демонстрируя всем своим видом родительскую опеку над Катенькой.

Наконец чай был разлит в тонкие белые чашки, барышня удалилась и Катенька снова сделала попытку рассказать, в чем суть дела. На этот раз Никифоров и правда слушал ее с самым пристальным вниманием. И по мере того, как она говорила, Катеньке становилось понятно, что кое-что из обстоятельств этого дела Прокофию Пантелеймоновичу уже известно. «Тем лучше, – подумала она про себя. – Наверняка поможет. Уж больно ему самому хочется в сыщика поиграть». Она ничуть не ошиблась, ибо через полчаса уже покинула кабинет, да и здание банка, во вполне хорошем настроении, а Прокофий Пантелеймонович, целуя ей на прощание ручку и передавая наилучшие пожелания Никите Сергеевичу, не преминул добавить, что всегда рад оказать помощь. И сказано это было самым недвусмысленным тоном, мол, даже не сомневайтесь, помочь смогу только я.

По дороге домой Катенька обдумывала услышанное от Прокофия Пантелеймоновича. А услышала она вот что. Как оказалось, те самые злосчастные векселя были предъявлены к оплате около года назад. Точнее, прошлым летом. Прокофий Пантелеймонович даже какие-то бумаги по этому поводу показывал и выходило, что деньги по векселям были получены в июне месяце. То есть, еще тогда, когда господин Ковалев – тут Катенька снова вздохнула, припомнив гордого красавца – был еще жив. Получалось, что по времени вполне могло оказаться так, что и подменил, а возможно, и подделал векселя тот самый художник, к которому Наташа пылала такой серьезной страстью. И опять этот вывод, лежащий, казалось бы, на поверхности, Катеньку не удовлетворил. Именно из-за того, что лежал он на поверхности.

Было тут что-то другое, но вот что и как до этого «другого» добраться, она не знала. Даже и не знала еще, с какой стороны попробовать, образно выражаясь, потянуть веревочку. Впрочем, время близилось к обеду и Катенька решила пока оставить свои размышления, справедливо рассудив, что, во-первых, лучше пока держать от Никиты в секрете то, что она все же взялась за это дело, а во-вторых, следует встретиться с Наташей, обещавшей кое-что узнать.

Экипаж подъехал к карозинскому особнячку, Катенька вышла из него и велела распрягать. В доме большие часы в прихожей показывали без четверти пять, чему она порадовалась, так как Никиты еще не было из университета, хотя и должен был он вернуться с минуты на минуту.

Груня тотчас доложила, что обед готов и еще то, что Никита Сергеевич не далее как пару часов назад звонил по новомодному приобретению, аппарату господина Белла, который был куплен перед Рождеством и, как подозревала сама Катенька, именно затем, чтобы можно было в любой момент связаться и узнать, чем она занимается. Так вот, Никита Сергеевич звонил и сообщил, что задержится в Английском клубе, членами которого они с Авериным, закадычным его другом, стали совсем недавно.

– Спасибо, – улыбнулась Катенька в ответ. – Ты ему сказала, что я у Анны Антоновны?

– Конечно же, Катерина Дмитриевна, – послушно кивнула хорошенькой белокурой головкой Груни. – Никита Сергеевич ничего не сказали по этому поводу. Только, кажется, выругались, – тише добавила она.

– И это никого не удивляет, – со вздохом откликнулась Катенька. – Что ж, подавайте обед. Я проголодалась.

Горничная еще раз кивнула и удалилась, а Катя прошла в столовую и уселась за стол. Никиту нечего ждать раньше одиннадцати, подумала она. Говорить ему, конечно же, ничего не следует, а то он опять разозлиться не на шутку и, чего доброго, опять все обернется ссорой. Но в то время, как Катерина Дмитриевна решила для себя упрямо молчать о новом расследовании, ее супруг решил кое-что другое.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

Английский клуб, считавшийся в Москве старейшим, занимал единственный уцелевший на Тверской после пожара 181 года дворец. Выстроено это великолепное здание было лет сто с лишним назад поэтом Херасковым, при Екатерине в нем происходили тайные заседания масонов, а после их ареста в конце восемнадцатого столетия дворец перешел во владение графа Разумовского, который распорядился пристроить ко дворцу два боковых крыла. Роскошное здание с обилием залов с мраморными колоннами, где с тех пор собирался цвет московского, да и вообще всего российского общества, с 1831 года принадлежало Английскому клубу, который в свое время посещали и Пушкин, и Грибоедов, и граф Толстой, да и многие другие видные и знаменитые люди. После Разумовских зданием владел Шаблыкин, большой гурман и умелец устраивать замечательные обеды и ужины по средам и субботам.

Розовый дворец с белыми стройными колоннами, с лепниной на фасаде и гербом Разумовских, с каменными львами у ворот, с неизменной толчеей разнообразнейших колясок и экипажей, кучера которых поджидали своих хозяев порой до самого утра, каждый вечер гостеприимно принимал своих «членов».

Карозин, которому наведаться туда нынче предложил старый университетский товарищ и близкий друг, а с некоторых пор и родственник – Виктор Семенович Аверин, заехавший к нему на кафедру, вышел из аверинского экипажа вслед за другом.

– Вот так, Никита, – добродушно промолвил Виктор Семенович, – Татьяна моя ни за что не хочет пропустить коронацию, потому завтра и прибывает. Вместе с Николенькой, разумеется, ну и со всеми няньками да мамками. И хотя я этому безумно рад, но вот обилие деревенских нянюшек, а их будет не меньше четырех, вот увидишь, – как бы в скобках заметил он, – меня буквально убивает.

Виктор Семенович театрально вздохнул, взял друга под руку и повел к дверям.

– Только вот наш с тобою тесть не приедет. Хворает Дмитрий Аркадьевич, – вздохнул Аверин. – Возраст, что поделать. Да вот только мне отчего-то жаль. Славный он у нас старикан.

– Славный, – искренне подтвердил Карозин, поднимаясь по ступеням на крыльцо. – Действительно жаль, что он не приедет. Я бы повидался с ним. А до лета, как думаешь?.. – Никита Сергеевич не договорил, но взглянул на Аверина так, что тот понял его вопрос.

– А кто же это знает, Никита, – снова вздохнул Виктор Семенович.

Мужчины постояли немного на ступеньках, вспоминая первое лето их знакомства с барышнями Бекетовыми, на который вскорости оба и женились, вспомнили и Дмитрия Аркадьевича, погрустили, что тот болеет и… Делать нечего, вошли в клуб, двери которого перед ними предусмотрительно распахнул здоровенный швейцар с замечательными бакенбардами, одетый в синий мундир с блестящими позолоченными пуговицами.

– Здравствуй, Федор, – поздоровался Аверин.

– Вечер добрый, господа, – ответил он и поклонился.

Карозин вошел следом за другом. В приемной, скинув на руки гардеробщику летние пальто, мужчины на минуту остановились.

– Что ж, считай, что у нас с тобой, Никита, – уже веселей промолвил Аверин, – сегодня последний холостой вечерок.

– У тебя холостой, – тут же поправил друга Карозин.

– Ну, Никита, – слегка нахмурившись и не теряя шутливости тона, проговорил Аверин, – ты уж давай, поддержи меня.

Карозин промолчал, но не сдержал легкой усмешки. Мужчины вышли из приемной и прошли небольшую комнату, называемую «лифостротон», а проще говоря судной, поскольку здесь на стене висела «черная доска», в которой записывались имена лиц, исключенных за неуплату клубных долгов. Каждый из них не удержался и бросил неспокойный взгляд на длинный список, хотя оба знали, что им опасаться нечего.

– Что ж, нынче в среду чем угощать будут? – подмигнул Аверин своему другу, находясь уже в аванзале, с которого и начинался собственно клуб.

Большая комната, посередине которой стоял огромный стол, использующийся только в известные дни, когда на него ставились баллотировочные ящики и каждый член клуба, входя в сопровождении клубного старшины, должен был положить в ящики шары. Таким образом решалось, принимать ли кандидата в члены клуба. И Карозину и Аверину пришлось пережить эту процедуру и испытать легкое, но все же волнение, пока решались их судьбы. Уже пару лет они периодически посещали этот «храм роскоши», но только в качестве гостей или кандидатов в члены. И только на масленой неделе наконец получили право входить в этот дворец как хозяева. Поскольку в азартные игры приятели почти не играли, разве что иной раз по-маленькой, потому это мужское развлечение, как называла Катенька походы в клуб, было необременительно для их кармана.

Мужчины раскланялись со старейшими членами, как правило, довольно уже пожилыми людьми, сидящими тут же на удобнейших диванах, стоявших вдоль стен. Здесь было крайне приятно и покойно посидеть после сытного и вкусного обеда или ужина и выкурить сигару.

Из аванзала вели несколько дверей. В «портретной», называемой еще в шутку «детской», заставленной ломберными столами, которые обычно по средам и субботам были почти все заняты тихими старичками, игравшими по-маленькой, из-за чего, собственно комната и получила название «детской», на этот раз народу было еще маловато. Карозин и Аверин раскланялись с почетными членами клуба, у каждого из которых было свое, десятилетиями насиженное место, и прошли дальше. Здесь, как всегда, тишина стояла необыкновенная, такая, что даже пламя свечей не колыхалось и ступать хотелось тише, и разговаривать шепотом.

За крайним столом сидел почтенный старикан – сухенький, с Владимиром на шее, с большими седыми бакенбардами и маленькими остренькими выцветшими от времени глазками.

Он приязненно улыбнулся приятелям и даже сделал какой-то слабый жест, на что Карозин тут же к нему подошел. Это был действительный статский советник Аллюров Вадим Давыдович, в свое время прекрасно знавший отца Никиты Сергеевича и до сих пор относившийся к самому Никите, как к молоденькому студентику.

– Никита, – старческим, дребезжащим голосом проговорил Вадим Давыдович, и тут же к ним обратились глаза всех присутствующих, а кое-кто из этой старой гвардии даже вымолвил недовольное «Те!», но Аллюров продолжил, не обращая ни малейшего внимания на присутствующих: – С тобой один человек хочет перемолвится. Он в «говорильне», так ты уж поди туда, душа моя, – и тотчас вернулся к своей игре в ералаш.

Карозин поклонился и увлек за собой Аверина. Когда приятели вышли из «портретной», Виктор Семенович было поинтересовался, что это может быть за человек, желающий переговорить с Никитой Сергеевичем, но тот только пожал плечами. В «говорильне», или как ее еще называли в «умной комнате», где члены и гости клуба обычно пили после обедов и ужинов кофе и обсуждали самые разнообразные темы, на этот раз народу тоже было немного. Ничего удивительного – было только начало шестого, а обеды господин Шаблыкин устраивал в семь.

Мужчины вошли в комнату и остановились на пороге. Среди присутствующих, каковых было человек семь, выделялся один, в черном сюртуке, с седеющими волосами, в пенсне, стоявший перед угловым диваном, на котором сидели двое военных и какой-то штатский. Человек ругательски ругал «придворную накипь», которую Государь рассылал управлять губерниями. Видимо, спор шел давно, потому что человек распалился не на шутку. Это был известный по Москве винодел Лев Голицын, которого между собой в клубе не особенно жаловали, однако терпели, непонятно даже по какой причине. Скорее всего, она была одна – деньги, которыми Голицын сыпал без счету.

– Вот и наш «дикий барин» тут как тут, – прошептал Аверин с улыбкой.

Никита Сергеевич рассеянно кивнул, пытаясь понять, кто же из присутствующих хотел его видеть. В этот самый момент с одного из диванов поднялся пожилой лысеющий человек и посеменил к Карозину. Никита Сергеевич пристально вглядывался в него, прежде чем сообразил, что это, кажется, некий господин Шишковский, родственник генерала Морошкина. Вспомнив это, Карозин невольно вздохнул. Получалось, что разговор пойдет, скорее всего, о злосчастных векселях. Так и оказалось.

– Добрый вечер, – тихо проговорил Шишковский. – Мне бы с вами словечком перемолвится, – добавил он многозначительно, раскланявшись с Авериным.

Виктор Семенович удивленно глянул на Никиту, но ничего не сказал, а вместо этого подошел к тем двум военным и штатскому, что сидели и со скучающим видом слушали Голицына, который как раз развивал мысль о том, что все – и служащие, и рабочие – должны иметь право на то, чтобы пить хорошее вино. Это был ответ на чье-то замечание о том, что Голицын продает собственные чистейшие вина по двадцать пять копеек за бутылку.

Карозин вышел вслед за Шишковским и проследовал дальше, в читальный зал. Здесь, по обыкновению, никого не было. Комната эта, прежде бывшая кабинетом первого владельца, поэта Хераскова, с мраморными колоннами с лепными карнизами, поддерживающими расписные своды, была заставлена вдоль стен стеклянными шкафами с обилием самых разнообразных книг. А на большом, красного дерева столе лежали аккуратные стопки журналов и книг и стояли лампы под зелеными абажурами. Окно было занавешено и только в верхнюю часть его полукругом заглядывало вечернее небо. Как и повсюду, не считая, пожалуй, только «говорильни» да «инфернальной» комнаты, здесь стояла необыкновенная тишина, нарушаемая только тиканием больших настенных часов.

Мужчины сели в кресла и Никита Сергеевич внимательно посмотрел на пожилого господина. К сожалению, он не помнил его имени-отчества.

– Слушаю вас, – вежливо поощрил Карозин.

– Никита Сергеевич, простите уж мою дерзость, – приглушенно заговорил Шишковский. – Вы, верно, догадались, о чем речь пойдет?

– Допустим, что так, – откликнулся Карозин.

– Мне стало известно, – вздохнув и сложив сухенькие старческие руки на коленях, продолжил Шишковский, – что вдова моего родственника, ныне покойного уже, Михаила Ивановича, попала в неприятную историю с некими векселями. Я вполне понятно выражаюсь? – вдруг с некоторой опаской спросил он, как бы спохватившись, да тому ли человеку он рассказывать собрался.

– Вполне, – заверил Карозин и сцепил руки, приготовившись дослушать до конца. И не потому, что ему самому было это интересно, а потому, что не хотелось обижать человека.

– Так вот, она обращалась к вам, и это мне тоже известно. Говорят, что вы умело распутываете самые затруднительные и щекотливые дела, – добавил он многозначительно. Карозин на это замечание промолчал. – Так вот, я имею кое-что сообщить вам о том, как эти векселя попали к моему родственнику. Я при этом присутствовал самолично.

Никита Сергеевич снова ничего не ответил, Шишковский немного помолчал, но все-таки решил договорить до конца, поэтому набрал полную грудь воздуха – так показалось Никите Сергеевичу – и почти на одном дыхании выпалил:

– Было это у генерала дома, партию, кроме нас с ним, составляли еще двое молодых людей, которых я никогда ни до, ни после уж не видел, хотя имена их не так давно мелькали в газетах в связи с совершенно другим делом, в котором вы, господин Карозин, принимали участие.

Карозину это заявление понравилось еще меньше, но делать нечего, он посмотрел на своего собеседника с участием.

– В дом к Михаилу Ивановичу они попали благодаря рекомендательным письмам одной достойной особы. И если мне не изменяет память, звали их господин Ковалев и господин Штайниц, – услышав эти имена Карозин вспыхнул. – Вижу, что они и вам знакомы, – не без удовлетворения заметил Шишковский. – Словом, составили партию. Ковалев проигрался, но поскольку денег у него в тот вечер не было, то он и предложил расплатиться векселями. Вызвали нотариуса, господина Гольдштейна. Он заверил векселя и на том расстались. А теперь вот выясняется, что векселя-то эти были поддельными? Так ведь?

– Именно так, – нехотя согласился Карозин, думая только об одном человеке, о некоем господине Ковалеве.

– К сожалению, больше ничего добавить не могу, – вздохнул Шишковский. – Я только и знал, каким образом Михаилу Ивановичу эти векселя достались.

– Благодарю вас, – промолвил Карозин, впрочем, таким тоном, что Шишковский невольно поежился.

– Извините, – как-то виновато улыбнулся он и, поднявшись из кресла, покинул читальню.

А Никита Сергеевич погрузился в мрачные и неприятные раздумья. Однако вскоре по всем комнатам забили часы – шесть, а это значит, что подали закуски. Карозин стряхнул с себя неприятные размышления и поднялся, ощутив вдруг голод, да и не желая, между прочим, оставаться дольше в одиночестве.

Карозин вернулся в «говорильню», где его тотчас увидел Аверин, но расспрашивать не спешил. Двери в большую гостиную уже распахнулись и мужчины, а к этому времени прибыли почти все члены клуба, большой и довольно шумной толпой вошли в залу, посреди которой был, по заведенному обычаю, накрыт огромнейший стол с закусками и выпивкой. Что уж говорить, а старшина клуба по хозяйственной части Шаблыкин, сам великий гурман, умел угодить привередливым своим гостям.

Карозин из-за неприятного разговора, а больше-то из-за неприятных воспоминаний, как-то особенно увлекся водочкой, что вообще-то было на него совсем не похоже.

– Никита, друг мой, – несколько удивленно проговорил Аверин, глядя, как Карозин выпивает уже третью рюмку, – что это на тебя нашло?

– Ну ты ведь сам сказал, – ответил невесело Карозин, закусывая греночкой с мозгами, – что нынче у нас с тобой холостяцкий вечер.

– Что-то скажет на это Катенька?.. – недовольно заметил Виктор Семенович, но Никита Сергеевич так глянул на него из-под густых бровей, что дальнейшие слова Аверина просто застряли у него в горле и он сам поспешил опрокинуть рюмку и закусить белужьей икоркой.

Через час, по заведенному обычаю, по всему клубу снова забили часы и здоровенный лакей, церемонно распахнув двери в столовую, провозгласил торжественно и важно:

– Кушанье поставлено!

Тотчас блестящие господа, среди которых и сам генерал-губернатор нередко бывал, а обер-полицмейстер Иван Иванович Красовский, большой любитель женского пола и шуток, так и вовсе не пропускал ни одного клубного обеда, двинулись через «говорильню», «детскую» и «фруктовую» комнаты в столовую, отделенную от клуба аванзалом.

Нынче приглашен был русский хор от «Яра», который уже расположился на сцене. Едва только господа вступили в комнату и расселись по местам, как хор тут же грянул что-то заводное, отчего Карозин даже несколько опешил.

На эстраду вышла какая-то тоненькая барышня со взбитыми волосами в темно-пурпурном платье с оголенными плечами и нежным томным голосом запела «Рябину».

Карозин на этот раз больше опять-таки налегал на водочку и лакеи успели принести не один полный графин и унести взамен опустевший. Как ни пытался поначалу разговорить своего друга Аверин – ничего не выходило, и он вскоре махнул рукой, позволил ему, как это иногда говорят, «надираться», рассудив, что даже такому трезвеннику и исключительно положительному человеку, как Никита Сергеевич порой тоже нужно «выпускать пары».

Никита Сергеевич же все мрачнел и мрачнел с каждой выпитой рюмкой. Часа через два он, мрачнее тучи, поднялся из-за стола, раскланялся с некоторыми из знакомых, бросил Аверину: «Не провожай!» и нетвердой, но исполненной какой-то странной и нехорошей решимости походкой вышел из столовой.

У клуба он уселся в пролетку подкатившего по знаку лихача и весьма уже заплетающимся голосом велел ехать в Брюсовский. У освещенного особнячка Карозин вышел, вручив кучеру серебряный рубль, чем вызвал у последнего неописуемое удивление.

– Барин, еще куда едем? – осторожно спросил «лихач».

– Едем? – переспросил Карозин, глядя на него мутными глазами. – А не поехать ли и правда? – Но двери его дома уже были распахнуты, на ступеньки вышел преданный Григорий и, ласково взяв барина под ручку, сердито махнул на кучера. Проваливай, мол, не видишь, барин мой не в себе.

Лихача дважды просить не пришлось, он стеганул лошадку и был таков, а Карозин, привалившись к плечу Григория, пьяным и как-то вдруг ослабевшим голосом спросил:

– Катерина Дмитриевна где?

– У себя они, у себя, – заботливо ответил Григорий. – К обеду приехали. – И помог барину подняться в дом.

ГЛАВА ПЯТАЯ

Никита Сергеевич, прежде чем пройти к жене, ненадолго заперся у себя в кабинете. Течение его не слишком трезвых мыслей было примерно таким: «Ковалев… Если она узнает, что он… Опять он! – Карозин досадливо хлопнул рукой по столу и даже не почувствовал боли. – Нет! Она не должна ничего знать о том, что он участвовал в этом! А что, если она его не забыла? Что, если думала о нем все это время? Вспоминала его, когда я ее целовал, думала, представляла, что это он ее целует! – Он стиснул зубы и от пронзившей его от этой мысли боли чуть не застонал. – Что же делать?.. Неужели я ревную? Катеньку мою ревную к покойнику? – через некоторое время подумал Никита Сергеевич, уставившись невидящим взглядом в стену. – Да, так и есть, жену ревную к покойнику! Никита, да ты сходишь с ума! – попытался он себя высмеять со злостью и горечью. – Но разве таких красавчиков, как этот мерзавец, женщины могут так просто забыть? Ведь я сам слышал, как он с ней разговаривал, и видел, как она на него смотрела, в тот, последний миг. И он… Он смотрел только на нее!.. Стыдись, Карозин, ты уж не мальчик, чтобы вот эдак… – снова попытался он себя урезонить, но муки ревности были настолько сильны, что Никита Сергеевич не выдержал, поддался этому наваждению и, вскочив из кресла, метнулся к двери, решив про себя: – Нет! Пусть она мне ответит! Я все ей скажу и пусть она мне ответит! Пусть все мне расскажет!»

Вот в этаком состоянии он и поднялся по лестнице, буквально взлетел, перемахивая через две ступени, и, без стука распахнув дверь в Катенькину спальню, замер на пороге от увиденного.

Катерина Дмитриевна лежала на нерасправленной еще постели. Она, очевидно, задремала, ожидая мужа, но не решаясь лечь спать без него. Одета она была в легкое дезабилье, которое Карозин так любил на ней, и лежала сейчас, свернувшись калачиком, потому что в комнате было довольно свежо от открытого окна. Мягкий неяркий свет от ночника, стоявшего в изголовье кровати, заливал Катенькину фигурку и сердце неукротимого ревнивца дрогнуло. «Боже! – со сладкой болью подумал он. – Как же я ее люблю!» Весь его гнев куда-то мгновенно улетучился от одной этой мысли, как это бывало с ним всегда. Он тихо притворил за собой дверь и подошел к постели, чтобы присесть на краешек.

Катенька была прекрасна. Несколько непослушных золотистых локонов, выбившихся из косы, лежали на ее нежной румяной щечке и Никита Сергеевич, замирая от какого-то трепетного восторга, осторожно отвел их с ее лица, боясь потревожить сон жены, любуясь ею и желая, чтобы это мгновение никогда не кончалось.

Но оно кончилось, потому что Катерина Дмитриевна вздохнула и открыла глаза. Очевидно, он все же потревожил ее. На какую-то долю секунды ее взгляд был далеким, потом она вздохнула еще раз и прошептала:

– Ах, Никита, это ты…

И прошептала-то вроде как обычно, но все прежние ревнивые мысли Никиты Сергеевича тотчас вернулись к нему с удвоенной силой. Он тут же вообразил, что видела она во сне не иначе как «мерзавца Ковалева», оттого и разочарована сейчас тем, что видит не его перед собой наяву и что все это был только лишь сон. Темные глаза Никиты Сергеевича тотчас налились кровью, он отстранился от жены, которая в это же самое время протянула к нему свою тонкую белую ручку и промолвила, лукаво улыбнувшись:

– Да ты изрядно выпил, друг мой.

Она ничем не хотела его обидеть, да и не видела в своем коротком сне никакого Ковалева, но было поздно. Карозин вскочил с постели, метнулся к окну и на озадаченный Катенькин вопрос о том, что с ним, развернулся к жене и, прямо-таки ударив ее взглядом, кривя губы, выплюнул:

– Ты думаешь о нем!

По тону, которым это было сказано, Катерина Дмитриевна тотчас поняла, о ком именно идет речь. Она на минуту прикрыла глаза и, вздохнув полной грудью, вымолвила:

– Ты не прав, Никита. Так, – она выделила это слово, – я о нем не думаю, – и посмотрела на мужа открыто и даже с вызовом.

– Неправда! – рявкнул на это Карозин. – Ты мне лжешь! Не лги мне, Катя, – добавил он спокойней, но в этом спокойствии была угроза.

– Это правда, Никита, – откликнулась Катерина Дмитриевна и села на постели, выпрямившись и вскинув голову. – И я не лгу тебе. Я не думаю о нем так, чтобы это могло задевать тебя, ранить тебя или причинять тебе боль. Он умер, Никита. И потом, ничего такого не было даже и тогда, когда он был жив. Тебе не к чему меня ревновать.

– Я ревную?! – горько воскликнул Карозин, сев в кресло. – Ты права, я ревную, – добавил он, прикрывая глаза рукой. – Но только потому, что очень тебя люблю, Катя, – со страданием в голосе вымолвил Карозин.

– Никита, но ведь и я люблю тебя ничуть не меньше, – нежно проговорила Катерина Дмитриевна и, встав с постели, подошла к мужу. Она опустилась на пол перед ним и мягко отняла его руку от лица. – Никита, верь мне, – попросила Катенька. – Ведь прежде ты мне верил. Верь и сейчас. Ничего не изменилось и я по-прежнему твоя. Твоя Катенька, – с любовью глядя ему в глаза, говорила она.

– Знаешь, о чем я нынче узнал? – спросил Карозин. – О том, что он и был тем человеком, от которого Морошкин получил те несчастные векселя. – И Никита Сергеевич очень внимательно посмотрел на свою жену.

На ее прекрасном личике ничего не отразилось, она только слабо вздохнула и погладила мужа по руке.

– Тебя это не удивляет? – с недоверием спросил он. – Почему?

– А разве я должна удивиться? – мягко улыбаясь проговорила она. – Нет, я не удивлена. Но теперь я понимаю, отчего ты вспылил и отчего у тебя такие мысли нынче.

– Я был не прав? – осторожно поинтересовался Никита Сергеевич.

– Не прав, – успокоила его супруга. – Но ничего, такое бывает.

– Ты не сердишься на меня?

– Нет, ничуть не сержусь. Ведь я тебя люблю и ты мой муж. Я ничуть не сержусь, Никита.

– Тогда иди сюда, – позвал он ее и Катя повиновалась.

* * *

Вспомнили Сергея Юрьевича Ковалева супруги Карозины только на следующий день, когда вполне успокоенный да и протрезвевший Никита Сергеевич, желая окончательно загладить свою вспышку, за утренним кофе проговорил:

– Катюша, а разве ты оставила это дело?

Катерина Дмитриевна поставила тонкую белую чашку на стол и, помолчав немного, сказала:

– А разве ты меня так плохо знаешь? – и посмотрела на мужа лукаво.

– Нет, я знаю тебя достаточно, – усмехнулся он. – Потому и спрашиваю. И знаешь, думаю, что это я поторопился, отказавшись от него и отговорив Галину Сергеевну.

– Значит, ты передумал? – удивилась Катенька, вскинув бровки. – А вот это на тебя совсем не похоже.

– Все мы меняемся, – улыбнулся муж. – И потом, какой смысл упорствовать, все равно ведь придется сказать «да». Уж лучше я сразу так и скажу, – и вздохнул.

– Спасибо, Никита, – благодарно пожала его руку Катенька. – Это важно для меня, ты ведь знаешь. И потом, вчера у меня была Натали. И она… – тут Катерина Дмитриевна вкратце рассказала своему мужу все, что узнала от Наташи. Правда умолчала о том, что была вчера и у нотариуса, и в банке, решив, что расскажет об это после, скажем, нынче же, но вечером.

– Что ж, значит, нужно сделать все, чтобы помочь бедняжке, – вымолвил Никита Сергеевич после того, как Катя договорила. – Что ты намерена сделать?

– Побывать у нотариуса, – тут же откликнулась Катя. – Я знаю, что Анна Антоновна… Ну, не кривись, не кривись, – попросила она мужа, тотчас при этом имени изобразившего какую-то кислую мину. – Так вот, Анна Антоновна имеет дело с тем самым нотариусом. Я вчера это как раз узнала, когда была у нее, – добавила Катя, вспомнив, что муж телефонировал домой. – И она, между прочим, пообещала, что съездит со мной к нему.

– Она невероятно добра, – не без язвительности заметил Карозин. – Впрочем, я молчу, – тут же поправился он.

– Вот, – улыбнулась Катя. – А после думаю наведаться в банк. Теперь мы знаем, кто вручил Морошкину векселя, и это во многом упростит задачу. К тому же, сегодня обещала заехать Наташа с некоторыми новостями. Словом, вечером нам будет что обсудить, – вот так заключила Катенька изложение планов.

– Хорошо, мой друг, – поднимаясь из-за стола, согласился Никита Сергеевич. – Сейчас мне пора, но я обещаю сегодня не задерживаться и вечер посвятить этому делу. – Он чмокнул жену в лоб и, улыбнувшись на прощание вполне успокоенной улыбкой, покинул дом.

Катерина Дмитриевна тоже вполне осталась довольна, надеясь только, что дражайшему ее супругу не придет в голову шальная мысль самому съездить в банк.

* * *

Через пару часов белокаменный хорошенький особнячок Карозиных посетила Натали. Катерина Дмитриевна встретила ее в кабинете и, едва только Наташа вошла в комнату, тут же поднялась к ней навстречу.

– Доброе утро, Катерина Дмитриевна, – со слабой улыбкой поздоровалась Наташа.

– Здравствуй, милая моя Наташенька, – тепло поприветствовала гостью хозяйка. – Садись вот сюда. Каковы новости? – осведомилась она чуть погодя, когда Наташа устроилась в кресле. Катенька села напротив нее и посмотрела на Натали внимательно, словно заботливая мать, отыскивающая в лице любимого чада какие-то, только ей одной заметные следы, которые смогли бы рассказать всю правду о душевном самочувствии дорогого существа.

– Новости есть, – откликнулась Наташа и вздохнула. – Боюсь только, неутешительные, – и ее глаза подозрительно блеснули.

– У меня тоже есть новости, – тверже проговорила Катенька, тотчас решив, что начать следует ей, поскольку Наташу нужно было срочно каким-то образом отвлечь от печальных, по всей видимости, мыслей. И Катерина Дмитриевна самым подробным образом рассказала о том, что ей удалось узнать вчера и что читатель уже знает. А заключила она свой рассказ такой фразой: – Зная господина Ковалева, – Катенька смогла выговорить это имя недрогнувшим голосом, – мой муж решился нам помочь, поскольку человек этот при жизни был весьма беспринципным и от его тогдашних поступков и сейчас еще, как выяснилось, можно ожидать самых непредсказуемых сюрпризов. Как только я узнала, что это дело связано с его именем, – Катя не удержалась от вздоха, – я тотчас подумала, что тут наверняка все обстоит гораздо сложнее и запутаннее, чем может показаться на первый взгляд. Но что же у тебя?

– Я узнала, что векселя эти хранились у тетушки в будуаре, в ее письменном столе. Туда, насколько я знаю, мало кто заглядывает, потому что тетушка предпочитает принимать в гостиной. Конечно, не считая прислуги, управляющего и меня, – тут же добавила она.

– А в то время, когда твой художник бывал у вас?.. – тут же осведомилась Катенька.

– Я не знаю, – пожала плечами Наташа. – Расположение комнат таково, что…

– Да, я ведь обещала нынче к вам приехать. Ты предупредила Галину Сергевну? Наверное, мне лучше самой все увидеть.

– Да-да, – тотчас спохватилась Наташа. – Я, собственно, за вами и прибыла. Как только я завела с тетушкой разговор на эту тему, так она сразу же и велела ехать за вами.

– Вот это хорошо, – улыбнулась Катенька. – Я ей сама скажу о том, что расследование будет, с чем согласился и мой супруг, – промолвила Катя и кивнула в ответ на Наташин удивленный взгляд. – Да, да, Никита Сергеевич все обдумал и решил, что дело это не следует оставлять, ну хотя бы потому, чтобы другим неповадно было. Хотя не факт, совсем не факт еще, что нам что-то удастся выяснить, – уже задумчивей добавила она более для себя, чем для Наташи, но тут же, глянув на бедную барышню, улыбнулась и закончила бодрее: – Ну, что ты, Наташенька, не отчаивайся, это так, всего лишь невеселые мысли. Нам слишком рано делать какие бы то ни было выводы. Что же, едем? Заодно и на твой портрет полюбуюсь, – и Катерина Дмитриевна поднялась из кресла.

Доехали они скоро. Морошкины проживали не далеко, на Большой Дмитровке, в прекрасном особняке с колоннами и широким мраморным крыльцом. Дом в два этажа стоял в конце улицы и выглядел довольно странновато, лишенный каких бы то ни было архитектурных излишеств – строгий, белокаменный и большой невероятно.

Впрочем, стоило в него только войти, чтобы понять – внешние размеры здания всего лишь зрительный обман, поскольку, несмотря на высоту потолков, комнаты вовсе не казались огромными, хотя и было их тут без счету.

Лакей в зеленой ливрее, расшитой золотом, был предупрежден о визите и сразу же проводил Катеньку в большую гостиную, поскольку Наташа извинилась и поднялась к себе, сказав, что присоединится чуть позже. От Катеньки не ускользнул короткий и многозначительный взгляд, которым перекинулись Наташенька и миловидная ее горничная, сбежавшая по широкой лестнице, едва они вошли в прихожую.

Миновав длинную анфиладу комнат, Катенька оказалась, наконец, в большой гостиной, посередине которой выделялся размерами и многочисленной лепниной камин, а над ним – портрет в темно-синих чрезвычайно насыщенных тонах. Катя так и замерла, глядя на тонкую, изящную бледную девушку, изображенную на портрете. Неужели это Натали? Сомнений быть не могло – это ее глаза, ее остренькое личико, ее темные косы, но Боже, до чего же хороша!

– Вот и я так все время думаю! – услышала Катенька за своей спиной, и поняла, что последнюю фразу, должно быть, сказала вслух. – Добрый день, Катерина Дмитриевна, душечка, – тут же улыбнулась Галина Сергеевна, которая, оказывается, все это время сидела в одном из кресел и наблюдала за ее впечатлением.

– Добрый день, – ласково ответила Катенька, подходя к хозяйке. – Невероятно, как сильно написано! – она показала взглядом на большой портрет. – Простите, что я вас не сразу заметила.

– Так он на то тут и висит, голубушка, – лукаво улыбнулась генеральша, – чтобы всякий, кто входит, поначалу от эффектов ничего кругом не замечал. – Она поднялась из креслица и подошла к портрету. – Вот уж почти год висит, а я все налюбоваться не могу. Какой плут, ведь не зря же я в нем разглядела этакое дарование!

– Не зря, – совершенно искренне согласилась Катя. – Прекрасный художник, картина с таким чувством написана…

– Эх, видели бы вы его, Катерина Дмитриевна, – тут же сердобольно отозвалась Галина Сергеевна, отрывая взгляд от портрета. – Так вот посмотреть, ну чисто юродивый. Плакать хочется, до чего неказист. А вот как кисти свои в руки возьмет, так и с лица даже меняется. Ну, Наталья-то хороша получилась, – еще раз довольно проговорила она и окончательно уже отвернулась от портрета, правда и после нет-нет да и бросала на него ласковый и восхищенный взгляд.

– А что, – тут же поддержала Катенька начатую тему, – так уж и неказист художник-то? Трудно поверить, глядя на его творение. Видно, что человек умеет чувствовать красоту, разгадывать ее.

– Это так, – подтвердила генеральша. – Да вы, голубушка, присядьте, сейчас чайку подадут. – Катя послушно села напротив Галины Сергеевны на диванчик у столика. – Да вот и не сказать, что он уж больно страшен, это нет, конечно, только… – она засомневалась, видимо, не зная, как подобрать правильное слово. – Есть в нем червоточина какая-то, что ли. Не знаю, как и сказать-то. Будто он не умеет различить, что ли, где дурно, а где хорошо, а потому и способен сотворить всякое. Да что же мы все о нем-то? – вскинулась она. – Что же, нам и поговорить больше не о чем?.. – и посмотрела на Катеньку с тайным любопытством в синих своих глазках.

– Есть, – поддержала ее и на этот раз Катенька. – У меня ведь для вас новость, Галина Сергеевна. Правда, не знаю, порадует ли она вас, но новость имеется.

– Предполагаю даже, какая именно, – проницательно заметила Галина Сергеевна. – Неужто что узнали относительно моего дела?

– Кое-что действительно узнали, – кивнула Катенька, – хотя я, если позволите, пока предпочла бы об этом помолчать, чтобы зря вас не обнадеживать.

– Ох, да Господь с вами, голубушка, Катерина Дмитриевна, – всплеснула ручками генеральша. – Делайте так, как вам надобно.

– Спасибо, вот и мой муж, обдумав, решил, что следует вам постараться помочь по мере наших сил.

– Вот как! – обрадовалась Галина Сергеевна. – Так я ведь и не сомневалась… Вы уж меня простите, Катерина Дмитриевна, но только вот я и в самом деле ни капельки не сомневалась ни в вас, ни в супруге вашем. И раз уж вы решили мне помочь, то уж видно дело стоящее, да и я со своей стороны в долгу не останусь. Только вот как же вы решились-то?

– Это я попросила, – сказала Наташа, входя в комнату.

– Ты, Наташенька? – вот тут Галина Сергеевна всерьез удивилась.

– Да, тетушка, – Наташа села подле нее. – Помните того художника, что мой портрет писал? – Генеральша кивнула. – А помните, как вы его приятелям ужин устраивали? – И снова последовал кивок. – Вот я и подумала, что… Тем более что ваш, тетушка, будуар, находится…

– Ах, так вот оно что! – перебила ее в волнении Галина Сергеевна. – Катерина Дмитриевна, а ведь Наталья-то права!

Катя помолчала.

– Идемте, я вам покажу, как дело было, – она встала и двинулась из комнаты. Наташа и Катя обменялись улыбками и обе последовали за ней.

Выяснилось, что малая гостиная, в которой работал Соколов, находилась как раз по соседству с тетушкиным будуаром. Карозину это положение вещей ничуть не обрадовало – опять получалось, что проще предположить, будто именно Михаил Соколов и был причастным к подмене векселей. Все сходилось так быстро и легко, что Катя про себя подумала – пора, пора уже повидаться с господином живописцем.

– И что же, он оставался здесь один? – спросила она Наташу. – Ну, хотя бы один раз на несколько минут?

Наташенька сдвинула бровки, припоминая, было ли такое, а потом, под пристальным взглядом Галины Сергеевны, отрицательно покачала головой:

– Нет, такого не было. Но в тот вечер, когда тетушка изволили устроить обед, тогда… Вы помните, тетушка? Мы все были поначалу в столовой, а это вон та комната, – Наташа показала на закрытые двери слева. – А потом перешли сюда.

– Так припомните, дамы, – серьезно попросила Катенька, – могло ли это случиться именно тогда?

– Нет, – в голос ответили обе.

– Я весь вечер была с ними, – добавила сразу же Галина Сергеевна.

– Что ж, пусть так, – вздохнула Катенька. – А где хранились бумаги? – спросила она.

Ее тотчас провели в будуар – небольшую миленькую комнатку и показали бюро, в котором хранилась шкатулка с бумагами.

– А ваш управляющий?.. – спросила Катя, обращаясь к Галине Сергеевне. – Ведь он знал о бумагах?

– Петр Петрович? – переспросила генеральша. – О, ну он-то, должно быть, знал. То есть, если и знал, то от супруга еще, но вот чтобы от меня? – она на минуту задумалась. – Не припомню, чтобы мы с ним это обсуждали.

– Хотелось бы с ним встретиться, – сказала Катя. – Думаю даже, что было бы лучше, если бы Никита Сергеевич с ним сам побеседовал.

– О, ну это извольте, когда пожелаете, – тут же согласно покивала Морошкина. – Известите, в какой день вашему супругу удобнее, и пожалуйста… – она даже пожала кругленькими плечиками, как бы подтверждая, что никаких осложнений в этом вопросе нет и быть не может.

– Хорошо, так и сделаем, а сейчас, извините, мне пора, – Катя улыбнулась.

Галина Сергеевна тотчас ответила улыбкой, а Наташа посмотрела на Катю чуть вопросительно, после чего Катерина Дмитриевна сказала:

– Вы позволите, если Натали меня проводит?

– О, ну конечно же! – тут же согласилась Галина Сергеевна. – Она у меня, бедняжка, и так редко куда выбирается. Больно уж домоседка. Вот только что в Замоскворечье к одной нашей родственнице наведывается регулярно, да и вот в церковь еще, а так… – генеральша приласкала Наташу взглядом, а та ничем не выдала своего волнения при упоминании о «замоскворецкой родственнице», только плотнее сжала губки.

Оказавшись вдвоем, в экипаже, и на прощанье помахав Галине Сергеевне, обе помолчали и только после того, как открытая коляска отъехала от дома, Катя сказала:

– Наташенька, пора бы нам с вашим художником познакомиться. Вы не находите?

Наташа посмотрела на Карозину как-то испуганно, но согласно кивнула.

– Быть может, вы скажете ему, что мне бы хотелось заказать портрет? Мне кажется, не стоит сейчас говорить про векселя, будет лучше познакомится с ним под каким-нибудь более благовидным предлогом.

– Мы встречаемся с ним как раз завтра, – тихо ответила она, – я передам ему. Постараюсь сделать все, чтобы он согласился.

– Вот и славно, – по-доброму улыбнулась Катенька и пожала Наташеньке ручку.

После они стали говорить о коронации, до которой оставалось всего три дня.

Конечно, дома Катенька все обсудила с супругом и Никита Сергеевич согласился, что ему следует поговорить с управляющим. Поддержал он и Катенькино желание познакомится поближе с художником Соколовым.

– Получается, ангел мой, – сказал добродушно Карозин после обеда, когда оба они перешли в гостиную, – что подмена векселей состоялась именно в то время, когда этот самый живописец как раз бывал в доме генеральши? – Катя кивнула. – Тогда отчего же ты сопротивляешься простому соображению, что это он и есть?

Катенька минутку помолчала, не желая рассказывать мужу истинное положение вещей, касающееся Натали, а потом ответила, упрямо выставив вперед кругленький подбородочек:

– А потому, Никита, что именно на него, с первого-то взгляда, все и указывает. Разве эта простая мысль тебя самого не настораживает?

– Нет, – не без улыбки откликнулся супруг. – По-моему, это как раз и есть самый логичный вывод. Ведь ты сама говорила, что поначалу этот бедный художник не желал принимать приглашение генеральши. Быть может, он согласился только после того, как узнал, кто она.

– Нет, Никита, я не согласна, – уверенно, но больше для виду, откликнулась Катенька. – В любом случае, я намерена сама с ним познакомиться и составить свое собственное мнение.

– Что ж, милая, поступай как знаешь, – уступил Карозин тем самым тоном, каким уступают детям.

ГЛАВА ШЕСТАЯ

И вот на следующий день, уже ввечеру Катерина Дмитриевна Карозина получила записочку от Натали, в которой говорилось, что господин Соколов согласен писать ее портрет и прибудет завтра в одиннадцать, чтобы познакомиться с очаровательной хозяйкой особнячка в Брюсовском переулке и обсудить кое-какие детали. Под деталями, тут же решила Катенька, должно быть, подразумевалась в первую очередь оплата за портрет. Что ж, посмотрим, подумала она, каковы аппетиты у господина художника.

Как раз следующим днем Карозин собирался встретиться с управляющим и тоже, как выразилась его супруга, составить свое о нем мнение. Этот день от лекций был у профессора свободный – достигшее пределов напряжение в ожидании коронации все равно делало невозможным занятия. Словом, Никита Сергеевич предупредил госпожу Морошкину, что хотел бы повидаться с ее управляющим, и та ответила согласием, назначив на полдень.

Таким образом, Карозин еще и успел познакомиться с живописцем, прибывшим в условленное время в их скромный особнячок.

На первый взгляд, не было в нем ничего привлекательного. То есть, не было ничего ярко-привлекательного. Сложен он был хорошо – высок, худощав, у него были замечательной формы руки, точные и скупые жесты. Его коротко стриженные волосы были того неопределимого оттенка, который наиболее правильно можно было бы сравнить, пожалуй, с густым туманом или золой, так же неброски, почти незаметны были его брови и ресницы. Но вот продолговатое лицо притягивало с первого взгляда, хотя поначалу поражало именно своей некрасивостью, а точнее было бы сказать – будто бы некоторой неправильностью черт. Высокий бледный лоб, тонкий крупный и немного хищный нос, упрямо выставленный вперед подбородок, нечетко очерченные яркие губы и глаза – небольшие, глубоко посаженные, с каким-то надменным и даже циничным прищуром, меняющие цвет от стального до карего… От него исходила такая сила, что чувствовалось и понималось как-то сразу – этот человек способен на поступок, на любой поступок. И тем не менее, он был невероятно, как-то пугающе привлекателен.

Одет он был, как и прочие его собратья, в длиннополый видавший виды сюртук, а в руках, помимо мягкой широкополой шляпы тоже, впрочем, далеко не первой свежести, держал папку. Едва войдя в малую гостиную, где его ожидали хозяева, господин Соколов поклонился без лишней суетливости и посмотрел на супругов взглядом спокойным и выжидающим. Катеньке на мгновение даже показалось, что это не он к ней, а она к нему прибыла и изволила тревожить. Она удивилась про себя, каким же образом Наташе удалось уговорить этого, по всей видимости, несговорчивого человека к ним приехать.

– Михаил Андреевич Соколов, – представился он.

Карозин тотчас представился сам и представил свою супругу.

– Добрый день, – улыбнулась она приветливо. – Проходите. Благодарим вас за то, что согласились.

– Спасибо, – откликнулся Соколов, но не сел на указанный стул. – Однако вы поспешили, я еще не согласился, – и тон, которым это было сказано, самым странным образом ничуть не оскорбил хозяев. Они только согласно кивнули, понимая, что замечание полностью оправданно. – Что же, Катерина Дмитриевна, – художник оценивающе прищурился, – вы хотите портрет? – Катя улыбнулась в подтверждение. – Но знаете ли вы, сколько это будет стоить?

– Назовите вашу цену, – тотчас откликнулся Карозин.

– Быть может, прежде вы захотите взглянуть на мои рисунки? – чуть вскинув брови, спросил Соколов.

– Я видела сделанный вами портрет одной особы, – тут же сказала Катенька. – На мой взгляд, этого вполне достаточно.

– Вы не правы, – мягко возразил художник. – Тот портрет, – выделил он своим слегка хрипловатым голосом, – это особая история, вообще же я работаю в несколько иной манере. И не знаю, поверите ли вы, – и его строгое лицо на миг озарила неожиданная открытая улыбка, – но я сам до сих пор удивляюсь, как он у меня вышел.

Карозины переглянулись.

– Да, – кивнул Соколов, – к сожалению, я не могу пообещать вам, что и ваш, в случае заказа, конечно, – совершенно спокойно и с видом полного достоинства продолжил он, – портрет получится хотя бы отчасти столь же хорош. В манере исполнения, разумеется. Не могу поручиться, нет, – повторил он скорее себе, нежели Карозиным.

– Что ж, – пожал плечами Никита Сергеевич, который, безусловно, с любым другим человеком, держащимся так обособленно и чуть ли не с вызовом, давно бы уже вскипел, а тут, удивительное дело, воспринимал происходящее как само собой разумеющееся. – Что ж, – повторил он, – тогда позвольте взглянуть на ваши рисунки.

– Пожалуйста, – с мягкой слабой улыбкой Соколов передал ему папку, а сам сейчас же сел на стул и откинулся на спинку.

Никита Сергеевич опустился рядом с женой на диванчик и развязал тесемки дешевенького бювара.

И тут же оба они были неожиданно поражены, поскольку на первом же рисунке был изображен настоящий хаос, состоящий из большого обилия тел – и мужских, и женских и детских, одетых в туники. Что это такое, толком разобрать было и невозможно, за помощью они оба обратились взглядом к сидящему напротив художнику, но тот только снова слабо улыбнулся и пожал плечами, как бы говоря – ведь я вас, господа, предупреждал.

В замешательстве супруги посмотрели на другой рисунок – на нем была с мельчайшей точностью нарисована голова – лицо, искаженное гримасой боли, и опять было окончательно непонятно, кому же, например, принадлежит это лицо – мужчине, женщине или ребенку. Но общее впечатление было кошмарным, в глазах несчастной жертвы, а именно так и хотелось назвать увиденное, застыл ужас, рот искривил немой крик, и все складочки этого лица, все морщинки были прорисованы с такой поражающей отчетливостью, что хотелось закрыть уши и глаза, только бы не видеть этого ужаса, не слышать этого немого крика.

Катенька сглотнула и невольно придвинулась к Никите поближе, уже опасаясь переворачивать лист бумаги. Однако со следующего листа бумаги на них смотрела милая девочка – большие, бездонные какие-то глаза, крохотный носик, мягкие губы, слабый подбородочек, растрепавшиеся косички. И только потом оба они, не сдержав облегченный вздох, заметили, что у милой крошки нет пальчиков на правой руке, которой она прижимала к себе полотняную куколку. Катя снова взглянула на Соколова с вопросом во взгляде.

– Нет, она такой родилась, – ответил он тихо. Катя кивнула.

Перевернули очередной лист бумаги. Большой стол, а за ним крестьянская семья трапезничает. Штрихи сильные, нервные какие-то, но схвачено все очень точно – изможденные фигуры и лица, почти лишенные выражения, только старик следит голодным взглядом за тем, как молодой парень отправляет деревянную ложку в рот.

– Довольно, – сказала Катя и поднялась с дивана, чтобы подойти к окну.

Соколов почтительно поднялся следом за ней.

– Что же, вы, надо полагать, откажетесь? – не без иронии спросил он. – Но эти рисунки это и есть мои настоящие работы.

– А как же тот портрет, что был на выставке? – как-то беспомощно спросила она, обернувшись к Соколову. – Он назывался «Белая нежность»?

– И был написан таким же загадочным способом, как и портрет одной знакомой вам особы, – почтительно ответил Соколов. – Это нетипично для меня, но иногда случается. И потом, все, что в этой папке, – он метнул на бювар быстрый взгляд, – вряд ли увидит свет. Никто не захочет приобрести такие, – выделил он голосом, – картины.

– Однако я не понимаю, – вмешался Никита Сергеевич, просмотрев еще несколько рисунков и закрывая папку, – каким образом это может помешать вам написать портрет моей супруги.

– А если она на портрете покажется вам похожей на эти лица? – с интересом спросил Михаил Андреевич.

– И что, это вероятно? – Карозин оценивающе поглядел на жену, все еще стоящую у окна. – Мне кажется, что нет.

– Я просто хотел, чтобы вы знали, – с мягкой, но в то же время уверенной какой-то интонацией откликнулся Соколов, – что я вижу в первую очередь.

– Убожество, – задумчиво промолвил Карозин.

– Несчастье, – в тон ему откликнулась Катенька.

Соколов слабо усмехнулся и принял бювар из рук Никиты Сергеевича.

– Ну так что же вы скажете? – поинтересовался он у Карозиных.

– Катя, что скажешь ты? – обратился супруг к Катеньке. – Решать тебе.

– Я хотела бы заказать вам свой портрет, – уверенно откликнулась Катенька через минуту. – Михаил Андреевич, – Катя повернулась к художнику, – мне кажется, что вы видите в людях что-то самое главное, и я бы хотела сама увидеть это главное в себе.

– Ну, не уверен, что то, что мне видится и есть главное, – совершенно спокойно, не смущаясь, заметил Соколов. – Просто я не закрываю глаза на то, на что обычно их принято закрывать.

Катя кивнула, Карозин поднялся с дивана, глянув на часы.

– Извините, но я вынужден вас оставить, – проговорил он. – Мне нужно отлучиться по делу. Полагаю, детали, а так же цену вы смело можете обсуждать с моей супругой.

Мужчины раскланялись и Никита Сергеевич, кивнув Кате, вышел их гостиной.

– Что же, когда вы хотите приступить? – спросила она Соколова, снова возвращаясь на диванчик.

Он опустился на свой стул, задумчиво посмотрел на Катеньку, прищурился, помолчал, как бы прикидывая, и ответил:

– Завтра начинаются грандиозные по масштабу события, – сказал он. – Возможно, это первые такие торжества и последние на моем веку. Поэтому…

– Конечно, я ничуть не настаиваю, – тотчас откликнулась Катенька.

– Хорошо, договоримся так. После коронации. Какого размера вы хотите заказать портрет? – заговорил он новым, деловым тоном и Катенька опять поймала себя на мысли, что человек этот обладает какой-то невероятной внутренней силой. Он будто бы живет по каким-то своим законам и ничуть не стесняется в этом признаваться, хотя и тон его, и поза ничем, казалось бы, не вызывали таких мыслей. Однако же это было слишком очевидно.

– Выберите тот размер холста, – ответила она, глядя ему открыто в глаза, – который наиболее устроит вас.

– Что ж, благодарю, – чуть поклонился он. – Уверяю вас, Катерина Дмитриевна, что не стану настаивать на большом холсте, хотя чем больше, как вы понимаете, тем дороже. Мне кажется, вы хотите создать для меня иллюзию комфорта? – он снова чуть вскинул свои бледные брови. – Не обиделись на мой вопрос?

– Ничуть, – легко пожала Катенька плечами. – И это правда. Работайте так, как вам удобно. Я совершенно доверяю вам.

– Благодарю за аванс, – с очередным сдержанным поклоном проговорил Соколов. – Значит, вы хотите увидеть в себе то, на что обычно принято закрывать глаза? – еще раз уточнил он.

– Да.

– И не боитесь, что это окажется обидным? – с легкой иронией уточнил художник.

– Не боюсь, – улыбнулась Катенька.

– Вы так уверены в себе? – задал он очередной вопрос и в комнате вдруг установилась весьма напряженная атмосфера.

Секунду назад они просто мирно беседовали, а сейчас их взгляды скрестились, как клинки, и Катенька ощутила странное борение их воль. Она вскинула головку и упрямо выставила вперед подбородочек, не желая поддаваться его внутренней силе, хотя и чувствуя, что та превосходит ее едва ли не десятикратно. Более того, ей отчего-то даже показалась соблазнительной мысль о подчинении этому незаурядному человеку. И Катерине Дмитриевне стоило большого труда отогнать ее, это было тем более сложно, что она видела перед собой совсем даже не нищего художника, а просто мужчину, мужчину, который привык… нет, не добиваться, а просто брать то, что ему нужно.

Глядя в его темные сейчас глаза, опасно прищуренные, Катенька поняла, что именно так привлекало в нем Наташу, она ощутила даже это сама, в полной мере будучи женщиной, и не могла поручиться за исход этого поединка, но господин Соколов, как-то тонко и едко улыбнувшись, опустил свой взгляд на Катенькины ручки и повторил свой вопрос:

– Вы уверены в себе, Катерина Дмитриевна? – и на этот раз его голос прозвучал как-то заботливо.

– Вполне, – кивнула она, переведя дыхание и так и не поняв, чем же окончилась эта битва, выиграла ли она ее или проиграла.

– Что ж, – поднимаясь, продолжил Михаил Андреевич, – в таком случае позвольте откланяться. Портрет обойдется вам в двести рублей, – как бы на ходу заметил он.

– Хорошо, – согласилась Катенька.

– Значит, условимся о… – он окинул взглядом комнату. – Где мне придется работать? Здесь?

– Полагаю, это лучший вариант, – подтвердила Катя. – Комната достаточно светлая и не слишком большая.

– Да, – кивнул он. – Что ж, тогда, скажем, часов в одиннадцать? Здесь удобное в этот час освещение, – и он снова прошелся по комнате взглядом, наверное, уже даже решив, куда посадит Катю. – У меня будет к вам одна просьба… Я не часто берусь за заказы и не люблю, когда мне в работе дают советы или в чем-то не соглашаются. – Михаил Андреевич посмотрел на Катеньку как-то сбоку. – У вас есть темно-зеленое платье? Больше закрытое, чем наоборот?

– Изумрудного оттенка подойдет? – тут же осведомилась она.

– Да, вполне, – загадочно и довольно улыбнулся он. – Что ж, позвольте, – и наклонился над ней, целуя ручку. – Через неделю я буду у вас.

Катенька дернула за шнурок и в дверях появился лакей.

– Проводи господина Соколова, – распорядилась Катенька и не удержалась от последнего вопроса, когда Соколов уже был в дверях: – Скажите, отчего же вы все-таки согласились писать меня?

– Я пишу только тех, кто мне лично интересен, – откликнулся он, лаская ее взглядом и, учтиво поклонившись, вышел вон.

Катя осталась в рассеянной задумчивости. Что и говорить, а господин художник произвел на нее самое небывалое впечатление. Теперь она очень хорошо понимала Наташу, которая сказала, что этот человек нечто вроде приятного раздражителя. Катя вздохнула. И тем не менее, это странный человек. Человек страшный, сказала бы она. А его рисунки? Дрожь пробирает. Однако вот она с ним наконец-то познакомилась и должна была задать себе вопрос – как же ей показалось, способен ли этот человек на подмену векселей?

И тут же Катерина Дмитриевна ответила себе честно и отрицательно – нет. Не способен. Будто бы уровень не его. Слишком мелко, слишком просто, такой из-за подделки пачкаться не станет. Масштабность не та. Подумав так, Катя усмехнулась. Если верить интуиции, то господин Соколов не имеет никакого отношения к случившемуся подлогу… Тогда что же случилось с этими несчастными векселями?

И ей вдруг захотелось вообще оставить всю эту историю и просто встретиться с Наташей и заверить ее, что нет, он не имеет к случившемуся никакого отношения. Не может иметь, никак не может. Что, может быть, да, он способен, вполне способен на нечто пострашнее, но уж только не на подмену векселей.

В такой уверенности Катерина Дмитриевна пребывала еще пару часов, до тех пор, пока не вернулся Никита Сергеевич.

– Ну так что? – спросил он с ласковой улыбкой. – Договорились с художником?

– Да, – кивнула Катя. – А что у тебя? Какие новости?

– Боюсь, что никаких, – вздохнув, ответил Карозин и сел в кресло. Разговор происходил в его кабинете. – Катя, объясни мне, пожалуйста, зачем мы этим занимаемся?

– Не знаю, – честно ответила она. – Я и сама теперь понять этого не могу.

Они немного помолчали, глядя друг на друга.

– И все же, что тебе сказал управляющий? – спросила Катенька.

– Да ничего! – воскликнул Никита Сергеевич. – Ничего особенного он мне не сказал! Ничего он не знает, для него для самого все это было полнейшей неожиданностью, ну и все в таком вот духе. Забавный этакий мужичина, видать, из крестьян. Но смекалистый. Да, тебе вот записочка от Натальи. А портрет ее, что и говорить, хорош. Сколько он денег спросил за твой? – Никита Сергеевич достал из кармана розовый конверт и протянул Катеньке.

– Двести рублей всего-то, – ответила она. – И знаешь, Никита, он, конечно, человек весьма странный, но, по-моему, не имеет никакого отношения к этому делу. – Катя не спешила распечатывать конверт. – Что скажешь?

– Он странный, это так, – согласился Карозин. – Но к этому делу, если вот этак подходить, вообще непонятно, имеет ли кто отношение, кроме покойного господина Ковалева.

– Да, – отозвалась Катя со вздохом. – И что теперь делать? У меня как-то пропало желание этим заниматься, – доверительно проговорила она.

– Что же, ты готова согласиться, что я был прав? – не преминул уколоть ее Никита Сергеевич.

– Готова, Никита, – устало улыбнулась супруга. – Только вот теперь, боюсь, отступать уже поздновато. Еще бы Галина Сергеевна была не в курсе…

– Сделаем перерыв? – тут же предложил Карозин. – Завтра начинаются торжества, и мы непременно должны в них участвовать, а саму коронацию должны увидеть. Я вот уже даже договорился с профессором Катцем, из его окон нам как раз будет видно все самым наилучшим образом. Ты согласна?

– Хорошо, – улыбнулась Катенька. – Сделаем перерыв.

Она наконец-то распечатала конверт и нашла там короткую записочку, в которой Наташенька интересовалась, как прошла встреча с «г. С.». Катя поднялась к себе и написала ей довольно длинное и нежное письмо, в котором сообщала, что полностью поддерживает Наташу и «г. С.», на ее взгляд, не имеет ровным счетом никакого отношения к случившемуся. А в конце приписала, что он будет у Карозиных через неделю, в одиннадцать утра. Написав это, Катя подумала, что, возможно, Наташа тоже приедет. Что ж, пусть так.

И только после того, как письмо было отправлено, до Катерины Дмитриевны дошло, что благодаря этой своей приписочке, выглядевшей как приглашение, она и сама стала похожа на ту «замоскворецкую родственницу», в доме которой встречались молодые возлюбленные. Это соображение как-то угнетающе подействовало на нее и Никите Сергеевичу стоило большого труда разговорить жену и отвлечь ее от неприятного ощущения причастности к сводничеству.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

Коронация, на которую начали съезжаться сотни тысяч гостей из всех губерний России и из-за границы, открылась торжественным въездом Государя и его семьи в Первопрестольную десятого мая. А на следующий день в десять часов утра из Троицкого дворца выехал блестящий и длинный кортеж Императора, который сопровождали иностранные принцы и великие князья. Впереди ехал эскадрон кавалергардов, возвещавший приближение Императора народу и войскам, стоящим вдоль всего пути следования до Кремля. Сам Александр ехал впереди родственников верхом на прекрасном жеребце и приветливо улыбался на практически несмолкаемые «Ура!»

Профессор Катц, о котором упомянул накануне Никита Сергеевич, квартировал на Воздвиженке, в мансарде одного высокого дома, и из окон его скромной квартиры как раз была замечательнейшим образом видна проезжающая блестящая кавалькада, которую заканчивал длинный поезд золотых карет, везущих принцесс крови и великих княжен, а так же придворных статс-дам. Торжественный поезд остановился у Иверской часовни, где Император и Императрица поклонились Чудотворной Иконе, а после двинулись к Спасским воротам, через которые и въехали в Кремль.

В программе торжеств указывалось, что официальная часть празднования этого дня оканчивается молебствием, который в Кремле отслужит митрополит Московский. Когда процессия въехала в Кремль, Катерина Дмитриевна, наблюдавшая за царским проездом, даже прослезилась от переполнявшего ее чувства гордости и патриотизма, да и все, наверное, кто видел в тот день Императора, чувствовали примерно то же самое. Однако волнение еще не достигло своего апогея, все ждали пятнадцатого числа, на которое и была назначена сама коронация.

Карозин давно уж озаботился тем, чтобы видеть это знаменательнейшее событие, а потому, когда они, сославшись на обещание навести кое-кому визиты, покинули квартиру профессора Катца, шепнул Катеньке, что через два дня они непременно увидят торжественный проход Императора в Успенский собор, где по обычаю и состоится коронация.

– Как это прекрасно все, Никита, – сказала Катя. – Ты согласен, что невозможно не испытывать гордость, видя императорскую семью? А сам Александр!..

– Да, да, согласен, – улыбнулся Никита Сергеевич, которого тоже переполняли патриотические настроения.

Ближайшие два дня были заняты визитами, как это обычно случалось на праздники, и первыми визитерами были Аверины. Катерина Дмитриевна очень обрадовалась тому, что на коронацию приехала из деревни ее сестра Татьяна со своим маленьким сынишкой Николенькой.

Пятнадцатое мая началось салютом в сто один выстрел со стен Кремля, а Карозины и Аверины уже заняли заранее купленные места в Кремле, как раз неподалеку от специально выстроенного помоста, по которому императорская чета должна была пройти в Успенский собор. Волнение переполняло многотысячную толпу, все с минуты на минуту ожидали появления Императора на Красном Крыльце, и вот, отдавая честь традиции, вышли они оба – могучего сложения Александр III и его миниатюрная супруга Мария Федоровна. Оба они троекратно поклонились собравшимся, на что им тут же откликнулось эхо взвившегося и широко пролетевшего «Ура!»

Императорская чета в сопровождении ближайших родственников и первых сановников двора, несущих императорские регалии – скипетр, державу, знамя, меч, щит и императорскую корону – ступила на помост, крытый красным сукном, вдоль которого стояли гренадеры в форме 181 года. Восемь генерал-адъютантов держали над Государем золотисто-красный балдахин, восемь камергеров – точно такой же над Императрицей, чей длинный шлейф, вышитый золотом и отороченный горностаем, несли четыре камер-пажа. Все великие княгини и князья, все придворные сверкали таким обилием драгоценностей, которые буквально слепили глаза своим ярким в солнечном свете блеском.

Зрелище было, что и говорить, такое, что просто дух захватывало и на глаза наворачивались слезы радости и гордости. Казалось, невозможно уже больше и сильнее проникнуться атмосферой торжества, но вот тяжело ударил колокол Ивана Великого, которому тут же завторили все сорок сороков московских храмов в торжественном перезвоне. Многие начали креститься и даже не скрывали свои слезы, то и дело кричали приветствие Императору, а после, когда хор в пятьсот человек, как это было известно из той же программы официальных торжеств, затянул гимн, почти все мужчины поснимали головные уборы и, наверняка, всем присутствующим хотелось в ту минуту, чтобы миг застыл, остановился и не кончался никогда.

Но вот у входа в храм Императора встретили митрополиты и архиепископы и, вслед за самодержцем, в него вошли и прочие сопровождавшие. Напряжение от увиденного и прочувствованного несколько спало, но радостное волнение ничуть не улеглось.

– Хорошо, что Николеньку дома оставили, – прошептала Татьяна. – Он бы, наверное, перепугался до смерти.

– Это так, – улыбнулась ей сестра.

Их мужья о чем-то тихонько переговаривались, и в это самое мгновение, когда Катенька уже начала раздумывать, как бы провести несколько часов ожидания, пока в соборе идет служба, кто-то тихонько тронул ее за плечо. Она удивленно обернулась и увидела за своей спиной какого-то совсем незнакомого ей юношу. Едва только Катя открыла ротик, чтобы поинтересоваться, кто он такой и что ему надобно, юноша ловко сунул ей в ручку небольшой сверток и тут же начал протискиваться в толпе. Катя ничего толком не успела понять, когда к ним с Таней обратился Никита Сергеевич:

– Милые мои, мы, конечно, понимаем, что вам бы хотелось увидать Императора при выходе, но представьте только, что это два, а то и три часа ожидания… И потом, ведь мы их уже видали, так, может, поедем теперь перекусим?

– Признаться, я подустала, – улыбнулась Татьяна зятю и посмотрела на своего супруга с какой-то особенной нежностью. – Все эти волнения…

– Я согласна, – откликнулась и Катенька, успев уже убрать странный сверток в ридикюль, чтобы рассмотреть его позднее.

И они вчетвером начали пробираться к выходу из Кремля. Оказалось, что желающих «перекусить», как скромно выразился Никита Сергеевич, нашлось не так уж мало, и скоро они были подхвачены людским течением и вот уже оказались за пределами Кремлевской стены. Решено было позавтракать в «Славянском базаре».

– Гулять так гулять! – так аргументировал этот выбор Аверин.

Когда обе четы сели в карозинский экипаж и кучер с большим трудом выехал на Никольскую, поскольку вся площадь была буквально запружена народом, на минуту Катеньке показалось, что она увидела того странного юношу, что сунул ей в руки сверток. Он стоял на углу Никольской и что-то говорил некоему господину, одетому в темный долгополый сюртук и мягкую шляпу. Но вот господин этот обернулся и Катя едва удержалась от того, чтобы вскрикнуть – это был не кто иной, как господин Соколов. Она даже хотела, чтобы кучер притормозил, но он уже ехал дальше, да и оба молодых человека, словно бы удостоверившись, что это она, тотчас смешались с толпою.

Тут же злополучный сверток, лежащий в сумочке на коленях, буквально начал их прижигать и Катя дождаться не могла, когда же они наконец приедут и можно будет в дамской комнате рассмотреть, что же ей передал Соколов. А в том, что сверток был от него, Катя ни на минуту не сомневалась. Но отчего же он передан-то был таким странным способом? Ах, не все ли равно! Все это выяснится, она была уверена, что обязательно выяснится, едва она только узнает, что в нем.

Наконец проехали Заиконоспасский монастырь, Печатный двор, и на углу Большого Черкасского переулка экипаж остановился перед скромным фасадом, за которым скрывалась фешенебельная гостиница и известнейшая ресторация с двухсветным залом со стеклянной крышей.

Вход в ресторацию был через коридор отдельных кабинетов, которые, как слышно было по приглушенным голосам, доносившимся из-за дверей, были в этот час переполнены. Не одни Аверины и Карозины завтракали нынче в «Славянском базаре».

Только здесь была мода – половые носили фраки и назывались официантами. Едва только наши пары вошли в просторный зал, наполовину заполненный клиентами, к ним подошел один такой молодец во фраке и с напомаженными волосами и учтиво пригласил пройти за ним. Столик, который он предложил, оказался у окна, и только сели, как тут же подошел другой и, слегка согнувшись, спросил, чего господа и дамы желают.

– А что предложить можете? – спросил Карозин.

– Это смотря чего желаете-с, – откликнулся официант. – Какую кухню предпочитаете-с, французскую или русскую. Сегодня вот как раз в честь коронации-с особливо русская удалась… Балычок с Дона получили-с, так степным ветерком и пахнет-с… Икорка белужья парная-с… Поросеночек с хреном… Селяночка-с… С осетринкой, со стерлядочкой… Расстегайчики с налимьими печенками… Потом натуральные котлетки телячьи а-ля Жардиньер. Телятинка беленькая, как снег… От Александра Григорьевича Щербатова получаем-с… Между мясным рекомендую лососинку петербургскую со спаржею. Спаржа у нас, как масло… Что прикажете-с? – и застыл с подобострастной улыбочкой.

Карозин переглянулся с Авериным и, махнув рукой, сказал:

– Подавай!

Дамы молча улыбнулись друг другу.

И вот уже несут подносы с кухни, а на столе выстраиваются холодная смирновка во льду, шустовская рябиновка, бутылки белого и красного вина. Принесли окорок провесной, тонко, едва ли не бумажной толщины ломтиками нарезанной. Жбан икры, блюдо семги, украшенное ломтиками лимона, крошечные расстегаи, янтарный балык, все это раскладывали по тарелочкам подручные.

Мужчины начали с водочки, после каждой рюмки тарелочки с закусками сменялись новыми. Дамы пили белое вино. Говорили немного, все больше о коронации. Впрочем, при виде этакой красотищи, разложенной по тарелкам и блюдам, как-то и говорить особенно не хотелось. Постепенно закуски исчезали и на их месте появились фарфоровые тарелки и засверкало серебро приборов. Дошла очередь и до селяночки, и до розовых круглых расстегаев.

Официант уже резал на десятки тонких ломтиков зарумяненный пирог с серой аппетитной налимьей печенкой.

– Розан китайский, – не удержался от замечания Аверин, пробуя пирог.

– На десерт позвольте гурьевскую кашку-с предложить, – предложил официант и все четверо тут же согласились.

Лица их уже порозовели от выпитого и съеденного, а завтрак еще и не кончался.

– Никита, – сказала Катенька с улыбкой, – я чувствую себя чревоугодницей. Всего попробовать хочется.

– Ну, иногда, милая Катерина Дмитриевна, – довольно и важно откликнулся вместо Карозина Аверин, – можно устроить себе вот такой вот праздник. Пир души!

Закончили кофе и ликерами и назавтракались так, что про таинственный сверток Катерина Дмитриевна вспомнила только вечером, поскольку после ресторана, где они оставили почти сорок рублей, все поехали кататься. И домой вернулись уже часам к шести, расставшись, наконец, со своими родственниками и пребывая в самом прекрасном расположении духа.

И вот только оказавшись в тишине своей комнаты, Катерина Дмитриевна, после легкого обеда желая немного отдохнуть, переоделась в домашнее платье и прилегла было уже, когда ее взгляд упал на бордовый ридикюльчик. Что-то было с ним связано, сначала подумала она. И только прокрутив в памяти события этого весьма насыщенного дня, она вспомнила, что же именно! Тотчас она поднялась с постели и достала из сумочки небольшой сверток белой бумаги, перетянутый простой веревочкой.

Катя вернулась на постель, села, положила сверток на колени и отчего-то не спешила его развязывать. «Может быть, – думала она, – лучше позвать Никиту? И посмотреть вместе с ним, что там? Но он начнет непременно спрашивать, почему она сразу ничего не сказала? И потом, мало ли что1 там может быть…» Ей вспомнился Соколов, его странный и властный взгляд, его последнее замечание о том, что пишет он только тех, кто ему интересен. Ей вспомнилось, каким взглядом он окинул ее нынче, когда они проезжали мимо. «Да уж, мало ли что там может быть…»

Казалось бы, печальная история с господином Ковалевым должна была бы научить Катеньку тому, что лучше уж ничего не скрывать от супруга. Но женские сердца!.. Как подвластны они минутному впечатлению, как падки на тайны, как оживают они от одной лишь мечты о чем-то этаком! И вот, стоит появиться в поле зрения чему-нибудь «этакому», как дамы спешат сами придумать остальное, навоображать себе невесть каких тайн, да чтобы непременно предмет этих тайн был непонят и несчастен, чтобы непременно была тут роковая страсть и роковая судьба, да чтобы…

И Катерина Дмитриевна Карозина, несмотря на известный здравый смысл, которым она в полной мере обладала, порой оказывалась падка, как все женщины, на что-нибудь «этакое»… И роковая страсть была уже налицо, и роковая судьба, и был он несомненно не понят, а про несчастность… Ну, стоит ли думать о таком пустяке, несчастность очень скоро могла обнаружиться. Да и разве не несчастен Соколов, не имея возможности жениться на Натали? Катя вздохнула. И все же, что там, в этом свертке?

Едва она потянула за бечевку, как в дверь ее постучали, и Катя, сама даже не осознавая, что и зачем она делает, быстренько спрятала сверток под подушку, удивилась такому своему поведению, и ровным голосом проговорила:

– Войдите!

– Катерина Дмитриевна, – в приоткрытую дверь заглянула Груня, горничная, – вас там спрашивают по аппарату.

– И кто же? – слегка удивилась Катенька. – Не представились?

– Никак нет-с, – откликнулась Груня. – Велели сказать, что оченно срочно.

– Хорошо, иду, – Катенька спустилась вслед за своей горничной и подошла к чуду техники – аппарату господина Белла, купленному Никитой Сергеевичем на Рождество.

Аппарат этот был установлен в небольшом закутке прихожей, прямо под лестницей, рядом стояло кресло, в которое Катя села, взглядом отпуская горничную, и поднесла рожок к уху.

– Слушаю, – проговорила она.

Через слабый треск и помехи она услышала мужской голос, совершенно ей незнакомый, как казалось, которому вторило небольшое эхо:

– Катерина-а Дмитриевна-а?

– Да, – подтвердила Катя. – С кем имею честь?

– Это Соколов-ов, – тут же услышала она и удивилась. – Извините-е, что беспокою-ою. Вы получили-и нынче сверток?

– Да.

– Прошу вас-ас, – моляще проговорил голос, неузнаваемо искаженный, – сохраните его у себя-я. Это весьма важно-ажно!

– Но… – попыталась было что-то возразить Катя, однако голос ее прервал:

– Нет-ет! Умоляю-аю! Сделайте это!

– Но что в нем?

– Вы не вскрывали-али?! – удивился Соколов. – И не надо тогда, просто сохраните, это важно-ажно! Для одной особы, вы понимаете-аете?!

Кажется, Катя поняла, что речь идет о Натали.

– Но до каких пор? – спросила она после некоторого молчания.

В рожке послышалась серия каких-то тресков, да таких сильных, что пришлось отодвинуть его от уха. Когда Катя снова приблизила рожок и попыталась договорить с Соколовым, выяснилось, что их уже разъединили. Она повесила рожок и вздохнула.

Получалось куда как странно. Все еще сидя в кресле под лестницей, Катя вспоминала, каким образом к ней попал таинственный сверток. Какой-то незнакомый молодой человек, в котором вполне можно было бы предположить студента, возможно, даже студента Училища живописи и ваяния, отыскал ее и, ничего не объясняя, отдал, буквально всунул ей этот сверток. Конечно, она должна была тотчас его рассмотреть, но как раз в этот момент они стали пробираться к выходу и у нее просто не имелось возможности это сделать в обступавшей со всех сторон толпе. А потом, когда они оказались уже на площади, тотчас сели в экипаж и Катя собиралась было наконец рассмотреть сверток, но тут она увидала Соколова и того молодого человека…

А теперь вот сам Соколов телефонировал и просил сохранить, неизвестно еще, надолго ли, этот сверток, намекая при этом на Натали? Что за чепуха? И что же все-таки в нем?

Катя решительно поднялась из кресла и пошла к себе, с твердым намерением узнать наконец, что же это такое ей подсунули.

Но в тот момент, когда она стала подниматься по лестнице, раздался звонок у двери, и Катя остановилась, чтобы посмотреть, кто же это пожаловал. Ефим отворил двери и Катенькиному удивлению не было предела, когда она увидала на пороге подполковника Фарапонова и с ним еще одного молоденького жандарма.

– Впусти, Ефим! – велела она лакею и тотчас спустилась вниз.

– Здравствуйте, Катерина Дмитриевна, – как-то невесело поздоровался подполковник. Прежде он всегда был ласков и учтив, а сейчас по недовольному выражению его круглой физиономии, украшенной усами, было заметно, что человек этот нисколько не рад той роли, что возложена на него обстоятельствами.

– Добрый день, Денис Николаевич, чем обязаны? – осведомилась Катя вежливо, но прохладно, ощутив, что сейчас перед ней не просто знакомый, не просто друг дома, а лицо официальное.

– Могу ли я с вами побеседовать? – с тяжелым вздохом спросил Фарапонов. – С глазу на глаз, так сказать. Обстоятельства таковы, что…

– Не объясняйте, Денис Николаевич, – мягко остановила его Катя, видя, как неловко он себя чувствует. – Пойдемте в кабинет.

– Кириллов, жди меня здесь, – хмуро приказал подполковник молоденькому жандарму, с интересом разглядывающему Катю. Жандарм тут же резво кивнул и буквально застыл на месте.

Катя, сдержав улыбку, провела подполковника в кабинет.

– Может быть, мне велеть позвать Никиту Сергеевича? – спросила она.

– Пока, Катерина Дмитриевна, я бы хотел поговорить только с вами, – откликнулся на это Фарапонов.

– Хорошо, – кивнула она. – Присаживайтесь, – и сама села в кресло. – Так что же случилось, Денис Николаевич? – заговорила Катя, желая помочь подполковнику с объяснением и видя, как ему самому тяжело дается вся эта ситуация. – Что заставило вас прийти к нам в качестве официального лица?

– Катерина Дмитриевна, – не удержавшись от очередного вздоха, заговорил Фарапонов, – мы с вами знакомы не так уж давно, зато вашего супруга я знаю по меньшей мере лет пять. И знаю, что оба вы – люди, заслуживающие уважения и доверия. Безусловного уважения и доверия. Люди благонадежные, если позволите так выразиться.

Катя приподняла бровки, несколько удивленная таким вот вступлением, но промолчала.

– Так вот, Катерина Дмитриевна, если бы не эти соображения, я был бы должен явиться к вам с обыском, потому как имеются основания… – тут подполковник отчего-то окончательно стушевался и причиной тому, видимо, был изумленный Катенькин взгляд.

Повисла пауза.

– Так что же все-таки случилось-то, Денис Николаевич? – не выдержала Катенька.

– Все дело в том, – проговорил он, – что буквально сегодня мы получили письмо. – На этих словах подполковник полез в карман и извлек оттуда конверт. – Прочтите его сами, Катерина Дмитриевна.

Катя приняла конверт, достала из него небольшой лист бумаги и прочла несколько фраз, отпечатанных на машинке:

"Будучи верным слугой закона, не могу не сообщить Вам, что известная Вам госпожа Карозина Катерина Дмитриевна по некоторым неопровержимым данным является участницей заговора против Престола, к тому же, в ее доме хранятся вредные прокламации антиправительственного толка. Прошу принять меры и установить, по возможности, слежку за этим домом.

Примите и проч.

Доброжелатель".

– Какая чушь! – воскликнула Катенька, прочитав эту нелепую записку. – Денис Николаевич, и вы этому поверили? – и посмотрела на подполковника в совершеннейшем недоумении.

– Я пришел к вам и говорю с вами, – как-то не без облегчения откликнулся он. – Ведь я не прислал жандармов с обыском, хотя мог бы, наверное.

– Подозревать меня в заговоре?! – Катя все еще не могла прийти в себя. – Боже мой, что можно придумать глупее? И с чего бы? О, Господи!

– Катерина Дмитриевна, вы мне только одно скажите, – попросил ее Фарапонов, – не бывали ли у вас в доме за последнее время какие-нибудь подозрительные личности? Ну, вот хотя бы кто из студентов вашего мужа? В студенческой среде, сами наверное, знаете, нередки вот такие вот, – он кивнул на письмо, лежащее сейчас на столике, – настроения. Ведь с чего-то же кто-то такое напридумывал. Дыма-то без огня, сами ведь знаете, не бывает.

– Нет, студентов не бывало, Никита Сергеевич не имеет такой привычки приглашать своих учеников в дом. – Но Катя задумалась. – Знаете что, был у нас один человек. Студент.

Небольшие карие глаза Фарапонова вспыхнули.

– Студент Училища живописи и ваяния. Я заказала ему портрет, он как раз через два дня и должен ко мне прийти на первый сеанс. А больше? – Катя покачала головой. – Нет, Денис Николаевич, больше никаких молодых людей, да и просто даже новых людей у нас не бывало.

– Художник? – прищурился подполковник. – Расскажите-ка о нем, Катерина Дмитриевна, поподробнее.

– Да я и сама мало что о нем знаю, – пожала плечами Катенька. – Просто увидала его работу у знакомых. У генеральши Морошкиной, мы с ее племянницей дружим, вот ее портрет и видала. Понравилось очень, узнала, что за художник такой, и решила заказать ему свой портрет. Он согласился, приехал, мы сговорились в цене, вот и все, Денис Николаевич, – заключила Катя, а потом спохватилась. – Да, зовут его Соколов Михаил Андреевич. Вот все, что мне о нем известно.

– Что ж, надо проверить его, – заметил Фарапонов. – Возможно, он у нас уже и числится среди неблагонадежных. Ну да со студентами со многими так. Далеко не все из тех, кого мы на заметке у себя держим, потом оказываются революционерами, – как-то утешительно говорил он. – Чаще так бывает, что оканчивают они учебу, покидают студенческие свои кружки, да и начинают вести нормальную человеческую жизнь. Атмосфера на них там, видать, влияет. Но этот, надо полагать, в Ляпинке живет? – Катя кивнула. – Да, туда просто так не сунешься. Ну да ничего, авось, что и придумаем.

Они помолчали, каждый увлеченный своими мыслями.

– Денис Николаевич, ведь вы же всерьез на меня не подумали, правда? – спросила Катя.

– Катерина Дмитриевна, если бы я вас не знал так, как знаю, – добродушно откликнулся подполковник. – И потом, ведь вы нам уже оказали, помнится, одну услугу…

Катя улыбнулась ему в ответ. Злосчастный Ковалев как раз и был «обезврежен» благодаря ей и подполковник при этом присутствовал. И тут Катя подумала, а не рассказать ли ему о том, что и сейчас они с Никитой взялись за дело, к которому, по всей видимости, имеет самое прямое касательство покойный господин Ковалев? Она даже почти решилась на это, но потом то соображение, что придется рассказывать и все остальное, Катю остановило. А сверток? Надо все-таки посмотреть, что в нем. И Катя решила отложить свой рассказ до времени, только проговорила:

– Денис Николаевич, к нам с Никитой обратились с одним деликатным делом. Можем ли мы рассчитывать, если потребуется, на вашу помощь?

– О, ну конечно же, Катерина Дмитриевна! – воскликнул подполковник. – Я всегда к вашим услугам. И знаете, что еще? Я рад, что мы с вами вот так поговорили. Если мне что-то станет известно про этого художника, ну, что-нибудь этакое, компрометирующее, то я вам непременно сообщу.

– Благодарю заранее, Денис Николаевич, – улыбнулась ему Катенька. – К тому же, сдается мне, что мы опять с вами делаем одно дело, но т-с-с… я пока не могу ничего более добавить, придется это несколько отложить. Вы меня извините? Тут сердечные дела замешаны, – добавила она таким тоном, которым и принято упоминать о таинственных «делах сердечных».

– Связаны словом? Что ж, – Фарапонов поднялся, чтобы откланяться. – Пусть будет так. И знайте, милая Катерина Дмитриевна, я полагаю вас и вашего супруга людьми, заслуживающими всяческого уважения и доверия. Забудемте это недоразумение? – он вложил в конверт письмо и положил его в карман. – Обещаю, что никто более не узнает о нем. К тому же, мне передали это письмо лично, и никто ни до меня, ни после меня его не читал.

– Спасибо вам, что вы вот так решили со мной объясниться, – Катенька тоже поднялась из кресла. – И я рада, что могу вами располагать при случае.

– Это завсегда, – заверил ее Фарапонов и поцеловал ручку. – Всего вам хорошего и не прощаюсь надолго, ибо смею рассчитывать на обмен полезною информацией. И все же, будьте внимательней и осторожней, Катерина Дмитриевна. Времена такие, что следует не только доверять, но и проверять, – он улыбнулся ей по-отечески и вышел из кабинета.

Катя села в кресло и задумалась. И было о чем.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

Впрочем, следующие два дня после коронации Катерина Дмитриевна была весела, они были приглашены на бал в Дворянское собрание, который почтили своим присутствием Великие князья. А на другой день участвовали в городских гуляньях и окончили его посещением представления Императорского балета. Катя старалась не думать о том, что сказал ей Фарапонов, а таинственный сверток по-прежнему лежал нераспечатанным в ее бюро. В тот вечер, когда ее посетил подполковник, она долго не могла уснуть, но так и не решилась его распечатать и вообще постаралась отогнать от себя все мысли о нем. Она смалодушничала и сама это за собой откровенно признавала, но ей хотелось хотя бы на время забыть историю, в которую ее попытались втянуть, а может, уже и втянули вполне благополучно. Это выглядело по-детски, тем более что она отчего-то упрямо не желала никому, даже Никите, рассказывать об этом маленьком свертке. В конце концов она просто решила, что что-нибудь придумает после, потом, когда Соколов сам придет. Тогда она с ним объяснится. А сейчас ей просто хотелось кружиться в вальсе на балу и чувствовать беззаботное веселье.

Но вот настал день, когда веселье осталось позади, коронационные торжества окончились, Император с семьей отбыл в Нескучное, свою подмосковную резиденцию, а на улицах поубывало народу и уже не слышалась, как в предыдущие дни, музыка и пение. Москва возвращалась к своим неспешным будням.

Поутру Катя, проводив Никиту Сергеевича в университет, с особенной тщательностью причесалась и оделась в темно-зеленое платье, как они и договаривались с Соколовым.

В одиннадцать в дверь позвонили, и Катя, слыша треньканье звонка из малой гостиной, вдруг заволновалась. Она встала с кресла, прошлась по комнате, удивляясь и спрашивая себя, отчего же сердце забилось сильнее, отчего же она волнуется? Успокоить себя она пыталась мыслью о том, что во всем виноват злосчастный сверток, да еще и тем, что нынче у нее первый сеанс, а она никогда прежде не позировала.

Но едва только двери в гостиную открылись и лакей пропустил в комнату Соколова, как Катя с ужасающей ясностью поняла – вот этот высокий и ничем с первого взгляда не примечательный бедный художник и есть причина ее волнения. Не сверток, не первый сеанс и ничто иное, как только он сам. Она нахмурилась и подумала о том, что, должно быть, становится особой легкомысленной, коль так падка на романтические увлечения, будучи законной женой чудесного человека, но Михаил Андреевич уже приблизился к ней с поклоном и поздоровался.

– День добрый, – ответила Катенька с принужденною улыбкой, все еще ругая себя за свое волнение.

– Я привез холст, – проговорил он. – Его сейчас принесут и после того, как я его установлю, можно будет начинать. – Он оглядел гостиную, потом пристальней посмотрел на Катю. – Это платье как раз то, что необходимо. А теперь сядьте, пожалуйста, вот на этот диван, – он указал Кате на небольшой изящный диванчик напротив высокого окна.

Катя, удивляясь его спокойствию, а более тому, что он ни словом не обмолвился о том, что было во время коронации, так же как и о телефонном разговоре, прошла к дивану. «Что ж, пусть так, я подожду, пока он сам заговорит», – решила она, пристальней вглядываясь в его черты и желая увидеть в них скользнувшее хотя бы на мгновение нетерпение. Но тщетно – Михаил Андреевич окинул ее взглядом не мужчины, а живописца, попросил немного подвинуться, приподнять голову, откинуться на спинку и, поймав, видимо, то выражение и ту позицию, какая ему была надобна, удовлетворительно кивнул.

– Вот так хорошо, – сказал он. – Сейчас установим холст, и можно будет сделать набросок. Вы пока свободны.

Катя осталась на диване и наблюдала за тем, как лакей помогла устанавливать на подставку не слишком большой холст, как Соколов готовился к работе. Ушло на это около получаса.

– Что ж, начнем, – наконец проговорил художник, и Катя опять поймала себя на удивленной мысли, отчего же он молчит и не заговаривает о том, что было.

Она сама уже собралась сказать что-то, но вдруг передумала. Смутная догадка о том, что телефонировал ей не он, и о том, что он может вообще ничего не знать о свертке, хранящемся сейчас в ее спальне – вот что заняло ее внимание. И чем больше она за ним наблюдала, тем упорнее решала молчать и ждать хоть какой-то, хоть слабой реакции его самого.

Так прошло полтора часа. Соколов сосредоточенно работал, что-то подправляя, а Катя сосредоточенно за ним наблюдала. Оба они за это время едва ли перекинулись и парой фраз. Катя было спросила, какое впечатление произвела на него коронация, на что он глянул на нее довольно хмуро и не слишком-то вежливо бросил:

– Позвольте ответить позже.

И Катя сдалась. Ровно в час он отошел от холста, накинул на него заботливо привезенное с собой покрывало и, вытирая руки какой-то тряпицей, улыбнулся:

– Что, устали, Катерина Дмитриевна? – и его глаза зажглись озорным огоньком.

Что ж, подумала Катенька, теперь, пожалуй, можно бы и побеседовать.

– Да, признаться, устала, – она с удовольствием встала с дивана. – Хотите чаю? И не отказывайтесь.

– Хорошо, – улыбнулся он. – Если вы настаиваете, то не смею отказаться.

Откуда такие манеры, мелькнуло у Кати. Ведь он же не вращался никогда в обществе, да и не дворянин даже. Отец у него, как говорила Наташа, обходчик путей на железной дороге. Уж откуда там манерам взяться… Она с новым интересом посмотрела на Соколова. И тут поняла, что же именно, по выражению той же Наташи, служило неким раздражителем в этом человеке. Это именно несоответствие его манеры держаться с его происхождением. Вот ведь он сидел сейчас в ее гостиной, в ее кресле, с чашкой чаю так, будто привык к этому и всю жизнь провел в изящных гостиных. Он делал это так, будто бы имел на это право, данное с самого рождения.

– Скажите, Михаил Андреевич, – обратилась она к нему, – так что же вам коронация? – Катя хотела было спросить о его происхождении, но вовремя прикусила себе язычок, посчитав вопрос нетактичным, а для дворянина и вовсе оскорбительным, если спрашивает он не дворянина.

– Я под впечатлением, – заговорил Соколов. – Даже и не думал, что во мне проснуться такие вот чувства: патриотизм, гордость и сентиментальность. Привязанность к старым традициям, одним словом.

– Да, я вас прекрасно понимаю, – улыбнулась ему Катя. – Знаете, а ведь я, кажется, вас видела.

– Да, – в ответ улыбнулся он. – И я видел вас и вашего супруга, – и сказал это самым обычным тоном. – Вы проехали мимо в экипаже.

Катя подождала продолжения, но его не последовало. Тогда она извинилась и сказала, что вернется через минуту. Когда она поднялась из кресла, он сделал то же самое, и это было еще одним жестом в пользу того, что человек знает о правилах приличия, принятых в обществе, не понаслышке.

Катя поднялась к себе в комнату и вынула из бюро загадочный сверточек. Все это в конце концов следовало прояснить. Она спустилась вниз, чтобы наконец показать ему этот сверток и посмотреть на его реакцию, но застала его не в гостиной, а в прихожей. Он держал в руках шляпу и, видимо, собирался уходить.

– Вы уходите? – Катенька удивилась сверх всякой меры.

– Простите меня, Катерина Дмитриевна, – с поклоном ответил Соколов. – Я совершенно забыл, что у меня в два часа важная встреча. Вы меня простите? – спросил он с самым обезоруживающим видом и с такой доверительной интонацией, что невозможно его было в этот момент не простить.

Катя просто кивнула, теребя в руках сверток, на который, к слову сказать, Соколов не обратил никакого внимания, так только, мельком глянул, как на впервые увиденную вещь, не имеющую к нему ровным счетом никакого отношения, что снова не ускользнуло от Катеньки.

– Вы что-то хотели мне показать? Это может подождать до завтра? – продолжил Соколов. – Я и правда очень спешу.

– Хорошо, – снова кивнула Катенька. – Тогда отложим до завтра.

И он удалился. Катя подошла в растерянности к витражному окну в прихожей и увидела, как он, сбежав по ступенькам крыльца, сел в ожидающий его экипаж, у которого был поднят верх. Один ли он был?

Катя вернулась к себе и только несколько времени спустя, наконец, развязала веревку и развернула бумагу. В свертке оказались четьи-минеи. Это абсолютно сбило Катю с толку, она совершенно не понимала, зачем к ней попали жития святых, которые можно было купить в любой церкви. Тем более она не понимала, к чему вся та таинственность и кому это было нужно. Правда, книга была старая – листочки желтые, в переплете из телячьей кожи. Но текст был такой же, как и в нынешних житиях святых.

Она перелистала книгу, не обнаружила в ней ровным счетом ничего особенного и со смешанным чувством отложила ее. Оказалось, что это далеко не все странности, выпавшие на этот день.

В два пополудни Кате доложили, что приехала барышня Сидельникова. Такой была фамилия Наташи и Катя спустилась к ней вместе с книгой, надеясь, что, может быть, та что-то знает обо всем об этом.

Наташу проводили в будуар, где она и встретила Катю с милой улыбкой. Дамы поприветствовали друг друга и сели в кресла.

– Читали жития святых? – взглядом указала Наташа на книгу в Катиных руках. – Вижу, старинная, – не без уважения добавила она.

– Что? – переспросила Катя. – Ах, да, причем эта, – выделила она тоном, – книга попала ко мне довольно необычным образом.

– А что случилось такого необычного? – тут же с ласковостью поинтересовалась Наташа.

Катя посмотрела на нее в раздумье, а потом вздохнула и отложила небольшой томик.

– Это не важно, – улыбнулась она чуть устало. – Как у тебя дела? Есть что-нибудь новое?

– Он был у вас? – не выдержала наконец Натали и глазки ее заблестели.

– Был, приступил к портрету, ушел не так давно. Ты, наверное, думала его застать?

– Ах, нет, что вы! – воскликнула Наташа. – Наоборот, я намеренно задержалась, чтобы не встретиться с ним. Я всего лишь хотела спросить ваше мнение.

– Мое мнение, Наташа, очень противоречивое, – со вздохом промолвила Катенька. – Ты ведь сама мне сказывала, что происхождения он самого простого, а между тем, держит себя вовсе не как простой человек. И ведет себя так, будто он нам ровня, не тушуется, не смущается и не дерзит. Отчего вот так, ты как думаешь?

– Я спрашивала его об этом, – ответила Наташа с мягкой улыбкой, – да только ведь он такой. Если не желает о чем-то говорить, то из него это и клещами не вытянешь. Вот я и не стала настаивать, чтобы не огорчать его.

– Хорошо, а что ты вообще о нем знаешь? – Катя посмотрела на свою подругу. – С кем он общается, какие взгляды у него, что это вообще за человек? Чего он от жизни хочет?

– У него есть какой-то особенный круг приятелей, но он о них мне тоже не рассказывает. И вообще, боюсь, Катерина Дмитриевна, я вам тут мало чем могу помочь. Он когда со мной, мало о чем таком отвлеченном говорит. Да и говорит вообще мало. – Она помолчала. – Так он вам больше понравился или наоборот?

– Я и сама этого не пойму, – честно призналась Катенька. – Только совсем это не простой человек. Это так. И это единственное, что могу сказать сейчас с полной уверенностью.

Обе помолчали, думая о Соколове. Однако молчание их и задумчивость были прерваны появлением лакея, сообщившего, что Катерину Дмитриевну дожидается «давешний господин».

– Какой давешний? – не поняла Катенька.

– Те, что дня два назад изволили с жандармом приезжать, – ответил Ефим.

– Наташа, это подполковник Фарапонов, у нас с ним был один договор. Если ты не торопишься, то обожди меня. Проводи господина в кабинет, – добавила она Ефиму.

– Нет, Катерина Дмитриевна, я пойду, – ответила Наташа, поднявшись. – У вас дела и не стану я вас от них отвлекать.

– Ну, хорошо, встретимся завтра. Я к вам сама заеду.

Наташа согласилась с этим и Катя, прихватив с собой четьи-минеи, проводила ее и вошла в кабинет, где ее уже ожидал господин подполковник.

– Добрый день, добрый день, Катерина Дмитриевна! – поприветствовал ее Фарапонов и по всему видно было, что он находится в самом замечательном расположении духа. – А у меня для вас интереснейшие новости! – сообщил он с воодушевлением.

– А у меня для вас тоже, – откликнулась Катя, правда, в противовес подполковнику, тихо и невесело.

– А что же таким вот тоном-то, Катерина Дмитриевна? – тут же не удержался подполковник. – Ну да ладно, с вашего позволения я начну, авось, мои новости вас немного воодушевят.

– Да уж нет, наверное, начну я, Денис Николаевич, – мягко возразила Катенька. – Мои-то новости и есть, должно быть, начало… – подполковник согласно кивнул и Катя рассказала ему все, что знала, не утаила ничего. И даже о Наташином увлечении пришлось рассказать.

Во-первых, ей нужно было посоветоваться с кем-то, кто не имеет никакого отношения ко всему происходящему, чтобы человек этот, к тому же весьма сведущий в такого рода делах, мог посмотреть на все услышанное не только беспристрастно, но и с позиции знающего человека, а не дилетанта. Во-вторых, Катенька пыталась ничего не упускать и попробовать свести все детали к единому знаменателю, как говаривал Никита Сергеевич. Ну, и в-третьих, Денис Николаевич слыл тем человеком, на которого можно положиться и который в состоянии хранить чужие секреты, как священник хранит тайну исповеди. Когда же Катя заключила свой рассказ тем, что ни Соколов, ни Наташа ничем не выдали того, что книга им эта знакома, Денис Николаевич взял четьи-минеи в руки и, повертев ее так и эдак, пролистал.

– Действительно, – проговорил он слегка озадаченно, – ничем не примечательная книга, кроме того, что, видать, весьма старинная. Но вы бы позволили мне ее с собою забрать, может, мы в своем отделении что-то и выкопаем?

– Конечно, берите, – ответила Катя. – Но что теперь вы мне расскажете?

– А вот что, – он сел снова в кресло и заговорил другим, более деловым тоном. – Что касается вашего живописца, то вы правы, Катерина Дмитриевна, никакой он не простой. То есть, происхождения он доподлинно дворянского, только больно обнищавшая фамилия. Отец его и поныне жив и живет в своей деревеньке в Калужской губернии. И по документам Михаил Андреевич – дворянин, можете не сомневаться, у нас на него имеются кое-какие сведения. И я вот совершенно не зря так подумал, что это подметное письмишко из-за него писано было. Состоит он в одном кружке, но мы за теми молодцами хорошо приглядываем, и пока у них ничего, кроме разговоров об Французской революции нету. Да кто нынче вот такими беседами не балуется! – махнул рукой Фарапонов. – Интересней-то другое. То, что встречаются эти революционеры не где-нибудь, а отчего-то в сторожке на Божедомке.

– На кладбище? – не сдержала удивленного вопроса Катенька. – Но при чем же здесь?..

– А вот и не поймешь их, Катерина Дмитриевна, – усмехнулся в ответ Фарапонов. – В Мясницкой части о том знают, знают, что каждый месяц двадцать первого числа они там, человек двенадцать, собираются. Только у них всегда в сторожке тихо и с улицы ничего не видать и не слыхать. Да и место довольно странное. Что, в Москве больше и кладбищ нет? – он пожал плечами. – Это же ведь на Божедомку всех беспаспортных, да нищих, да праздношатающихся везут. – Он несколько помолчал, нахмурившись, и продолжил: – Про революционные разговоры тогда откуда известно, спросите. Ну так слежка-то за ними установлена, и потом все они, все эти двенадцать человек – студенты, которые в своем обычном студенческом кругу, в трактирах или вот общежитиях типа Ляпинского – вот тут-то они и ведут эти самые разговоры. А вот чем они раз в месяц на кладбище занимаются?.. – он вздохнул. – Вот это нам и неясно.

– Денис Николаевич, – растерянно проговорила Катя, – я вообще ничего во всем этом понять не могу. Началось-то все, куда как просто, с подмены векселей, а выворачивает-то куда? К тайным сборищам на кладбище… Постойте-ка, а ведь и на том обеде, у Морошкиной, было их человек двенадцать, так мне Наташа говорила. Те самые личности, выходит, у нее трапезничали?

– Сомнительно, – проговорил Фарапонов, подкрутив усы, – поскольку они не подают обычно виду, что знакомы, и не раз такое бывало, что, встретившись на улице, даже не поклонятся друг другу. Впрочем, все может быть.

– И давно вам о них известно? – спросила Катя.

– Да уж около года, – ответил подполковник. – Ну, этим у нас особые люди занимаются, я решился справки навести, так они мне вот такое и выдали.

– Но если они собираются на кладбище, то логично предположить, что тут дело не обходится без магии? – высказала догадку Катя.

– Логично-то логично, но пока вот никаких загадочных случаев или там вредительства какого не было. Когда они стали собираться на Божедомке, за ними честь по чести установили слежку, все про каждого выяснили, последили, как полагается. Они вроде букашек, пока безобидные, так и оставили их в покое, – подполковник пожал плечами.

– И все же, – решила не отступать Катя, – если тут дело в каких-то магических обрядах, а это вполне возможно предположить, то тогда можно объяснить и четьи-минеи, и молчание о сем предмете Соколова. – В чем же там дело? – Катенька нахмурилась, поглядывая на книгу.

– Катерина Дмитриевна, голубушка, послушайтесь старого опытного человека, – со вздохом проговорил Фарапонов, – оставьте эти мысли. А вот что с векселями-то?

– Полагаю, что Соколов был каким-то образом связан с покойным Ковалевым, – отрапортовала по-молодецки Катя. – Именно Соколов и был тем человеком, что подделывал почерки и подпись Сергея Юрьевича. Подменить векселя мог кто угодно из слуг, или вот даже управляющий…

– Или вот племянница генеральшина, – с усмешкой продолжил подполковник.

Катя на минуту задумалась и пожала плечами. Она ничего более не сказала, но, кажется, Фарапонов понял ее молчание так, как и следовало, потому что он опять вздохнул и снова повторил:

– Выбросьте из головы шайку этих сумасшедших. Может, они там в карты режутся до утра?

Катя усмехнулась. Фарапонов тоже.

– И вообще, какое нам до них дело? – не унимался сердобольный полицейский, наблюдая за решительным Катенькиным личиком.

– Нам до них, Денис Николаевич, и правда дела никакого нет. Но вот им до нас, а точнее, до меня…

Тут в кабинет вошел вернувшийся из университета Карозин, несказанно удивился подполковнику, и пришлось все рассказывать заново.

– Не нравится мне эта история, – сказал Никита Сергеевич. И, конечно, его супруга и их гость согласились с замечанием профессора.

Наконец решено было, что книга останется у Кати, которая обратится за консультацией к небезызвестной Анне Антоновне. Может, та увидит в ней что-то такое, что поможет понять, зачем жития святых были Кате вверены. Подполковник распрощался и обещал заглянуть на днях.

– Следовало бы нам все это выкинуть из головы, – сердился Карозин.

– Но что же, Никита, ты хочешь сказать, что пусть некие личности продолжают вмешиваться в нашу жизнь? – не унималась его супруга. – Здесь какая-то тайна и нас, по крайней мере меня, в нее пытаются впутать.

– Тайны, тайны!.. Все бы вам в таинственность поиграть, – проворчал Карозин.

Катя не стала далее с ним препираться, а после обеда, часов в восемь, переоделась и сказала, что прямо сейчас же и едет к Васильевой.

– И правильно, – хмуро отозвался Никита Сергеевич. – Покончи со всем этим как можно скорее!

Катерину Дмитриевну, как и ее мужа, злило только одно – то, что во всем происходящем они не понимали ровным счетом ничего. И так-то было неясно, что там с этими векселями, а тут еще и ночные сборища на кладбище откуда-то. «Вот только мистики и не хватало!» – сердито думала Катенька по дороге к Анне Антоновне. И все-таки был же какой-то скрытый смысл во всем происходящем, обязательно был, но только вот какой?

Ей почему-то казалось, что центральная фигура во всей этой путанице не кто иной, как Соколов, и чем больше она о нем думала, тем более утверждалась в этой мысли. Но тут обычно безошибочная интуиция Катерины Дмитриевны подвела ее самым непростительным образом… Хотя, зачем же вперед заглядывать? Посмотрим, чем обернулась ее встреча с родственницей.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

У Анны Антоновны Катеньку, как всегда, встретили весьма радушно. Нынче у Васильевой был один из тех самых вечеров, на которых, как правило, собирались любители мистики. Небольшой круг, состоящий человек из восьми, уже собрался в гостиной. Катя, войдя в небольшую, неярко освещенную комнату, подумала, что попала как нельзя кстати, возможно, если и не сама Анна Антоновна, то кто-то из ее гостей что-либо знает или слышал о тех ночных сборищах на Божедомке.

Анна Антоновна поднялась Катеньке навстречу и, извинившись, отвела ее в будуар – соседнюю с гостиной комнату.

– Что случилось, голубушка? – спросила она, заглядывая Кате в глаза.

– Я, как всегда, приехала посоветоваться, – улыбнулась Катя. – Разве на чью-то еще помощь я могу рассчитывать так, как на вашу?

– Я всегда рада тебе помочь и всегда это говорю, – откликнулась Анна Антоновна, – но сегодня, друг мой, боюсь, не смогу уделить тебе необходимое внимание.

– О, как раз наоборот, – сказала на это Катя и вкратце поведала суть дела и показала четьи-минеи.

Васильева кивнула и книжку положила на бюро.

– Что ж, тогда ты пришла вовремя, – слегка нахмурившись, проговорила Васильева. – Тебе даже не надо специально что-то объяснять этим людям, разговор так или иначе, но все равно пойдет о подобного рода вещах. Сама-то я, признаться, ничего о тех двенадцати до сих пор не слыхивала, но, возможно, кто-то их моих гостей что-то да знает. Словом, сделаем так, – Анна Антоновна прошлась по маленькой комнатке и, решительно кивнув, продолжила: – Я представлю тебя им, а там как-нибудь поверну разговор в нужное русло. В полночь у нас сеанс спиритизма, если захочешь – можешь остаться. Будем вызывать дух Александра Македонского, – заключила она с самым серьезным видом.

Катя только кивнула, стараясь не улыбнуться, чтобы не задеть чувства своей родственницы. Сама она, конечно, ничуть не верила в такие вот вещи и совершенно не собиралась в них участвовать.

Дамы вышли к гостям и Васильева представила собравшихся.

– Полина Аркадьевна Шпильтц, – указала Васильева на полную даму, нещадно затянутую в малиновый шелк и обмахивающуюся веером, хотя в гостиной было и не жарко, несмотря на горящий камин. Дама покровительственно улыбнулась.

Дальше Катю представили Анастасии Викентьевне Бровской – довольно молодой еще худосочной особе в черном муслине, чье лицо – тонкое и строгое – было бледным и сосредоточенным, и всякому стало бы понятно, что ее гложет какая-то глубокая и давняя печаль. Еще одной женщиной была маленькая старушка, сидящая у самого огня, вся какая-то сморщенная и неприветливая, судя по колючему взгляду ее карих глазок. На ней было старомодное платье и чепец и звали ее Марфа Алексеевна Сугробина. Катя вспомнила, что она была вдовой какого-то генерала и о ней ходили уж вовсе неприличные слухи – будто это она отравила своего супруга. Заглянув ей на мгновение в глаза, Катерина Дмитриевна отчего-то даже поверила в это, так же как и в то, что она, может быть, вообще ведьма. А ведь и такое о Марфе Алексеевне говаривали.

Мужчин было четверо – Всеволод Семенович Теличкин, бывший военный, лет шестидесяти на вид, с большой проплешиной на самой макушке, одетый в коричневую чесучовую пару, гладко выбритый, с большими водянистыми глазами. Второй был моложе, сорока с небольшим, и по виду тоже из бывших военных, одет он был во все черное, звали его Павел Павлович Никитин, и его хмурое бледное лицо Кате не понравилось совершенно. Третьим был штатский, совсем молодой человек лет двадцати, одетый в серый сюртук, миловидный, как барышня, секретарь Александр Александрович Плутягин. Он взглянул на Катю и его розовое личико как-то даже засветилось. И наконец, последним мужчиной в этом, как показалось Кате, странном обществе был смешной маленький человечек с крючковатым носом и франтоватыми усишками, звали его Владимир Сергеевич Подольцев и, как стало ясно чуть позже, он-то и был здесь первым лицом.

Катя скромно устроилась на боковом диванчике, общество продолжило прерванный ее появлением разговор, который, как выяснилось, касался недавних событий – и здесь говорили о коронации.

– По всем приметам, – подала голос полная дама, – царствование будет сильным.

– Ну для этаких выводов, матушка, – неприятно хихикнул Подольцев, – вовсе не нужны приметы. Государь уже зарекомендовал себя человеком сильной воли.

Присутствующие помолчали и одобрительно похмыкали, и тут Анна Антоновна проговорила:

– А что это, Владимир Сергеевич, за слухи идут, будто появилось какое-то тайное общество из двенадцати студентов, которые раз в месяц собираются в сторожке на Божедомке. Это кто же таковые будут и чем они там занимаются?

– Прослышали уже, матушка, – слащаво заулыбался Подольцев в ответ и прижег Катю неприятным взглядом темных своих глазок. – Да что там, дилетанты, – пшикнул он, из чего Катя сделала вывод, что свою компанию Подольцев таковой не считает. – Прослышали они одну историю, помните, о некоей особе, – с самым невинным видом промолвил он, – которая неподалеку проживала и будто был у ней договор с самим… – выделил он голосом, отчего всем присутствующим стало ясно, о ком идет речь. – И будто бы, когда ее хоронили…

– Экая чушь! – фыркнула Анна Антоновна, бесцеремонно его перебив, поскольку историю эту, как видно, вполне хорошо знали все присутствующие, кроме Катеньки, разумеется. – Неужели молодые и вполне образованные люди могут в такие вот бабушкины сказки верить!

– А чего бы им не верить? – невозмутимо пожал плечами Подольцев. – Вон ведь и в приметы многие до сих пор верят, а чем это не бабушкины сказки?

– Ну, не скажите… – попыталась было возразить полная дама, но Анна Антоновна снова перебила:

– Так и что же, голубчик Владимир Сергеевич, неужто они верят в то, что особа эта может в любое время появиться снова? И что же, за тем они там и собираются, что ли?

– Вот именно, – с достоинством ответил Подольцев. – Верят именно в это-с.

Катя ничего не понимала, так как не слышала ни разу ничего подобного той истории, о которой шла речь. Она посмотрела на Анну Антоновну вопросительно, но та только нахмурилась и чуть заметно кивнула. Потом, мол, после расскажу.

Катя подавила вздох.

– Поверить не могу! – возмущенно заявила Анна Антоновна и тема, видимо, этим возгласом была закрыта.

Катя посидела еще какое-то время, а потом, когда гости пили чай, Анна Антоновна выманила ее потихоньку в будуар и проговорила:

– Вот что, голубушка, я никак не ожидала, что может выплыть та история, и сроду бы не поверила, что кто-то еще в такое способен верить, но… Расскажу ее тебе после. Хочешь, даже завтра расскажу, но не сейчас. И книжку твою посмотрю, обещаю. Если там и правда… – тут она сама себя оборвала и вздохнула.

– Тогда я, наверное, поеду домой, – не слишком уверенно проговорила Катя.

– Это как захочешь, – откликнулась Анна Антоновна и Катю ее тон несколько удивил. Васильева была не на шутку взволнована.

– С ними я сама за тебя попрощаюсь, – сказала Анна Антоновна, целуя Катенькину щеку. Катя кивнула и отправилась домой.

Что же это за таинственная история, воспоминание о которой так неприятно подействовало на Анну Антоновну, – думала Катя по дороге домой. Что касается ее, то она ничего похожего не могла и припомнить. Получалось как-то совсем уж не очень. Катя еще больше против прежнего расстроилась и огорчилась, но для себя уже решила втайне от всех, что она-то уж не побоится сама поглядеть, зачем эти странные молодые люди собираются на кладбище. Нынче восемнадцатое, до двадцать первого ждать недолго. Катя вспомнила, как следила за одной опереточной красоткой, дурачащей молоденьких девушек – и тогда она не побоялась, не побоится и теперь. И когда вот так подумала, то тогда только и поняла, что собралась, похоже, проследить за таинственным сборищем на кладбище. Это ее решение удивило Катеньку, а настроение ее вконец было испорчено.

Никита встретил ее внизу и тотчас поинтересовался, что новенького.

– Да ничего, – расстроенно проговорила Катенька. – Какая-то там история, но какая именно, мне нынче узнать не довелось. – Никита, – вдруг поддавшись минутному порыву, прильнула к мужу Катя, – давай уедем куда-нибудь. Все это мне так не нравится! Чувство такое, будто я в какой-то паутине увязла. Не хочу так!

– Ну что ты, маленькая, – ласково улыбнулся Карозин и погладил ее по волосам. – Ведь ничего страшного не происходит.

– Никита, – снова жалостливо проговорила Катя и замолчала. Минутный порыв прошел и она вздохнула – свободней и отчего-то обреченной.

* * *

На следующий день Катя ждала Соколова. Однако вот часы показали четверть двенадцатого, вот и половина, а Соколова нет как нет. Без четверти двенадцать Кате, которая уже успела основательно наволноваться, Ефим доложил, что приехала Васильева. Катя, конечно, велела просить. Анна Антоновна была явно расстроена, она мимоходом чмокнула Катю в щеку и опустилась в кресло.

– Ну вот так, голубушка, книжка твоя, – она достала из ридикюля четьи-минеи, – принадлежит одной особе, той самой, про которую мы вечером говорили.

Катя села напротив и приготовилась слушать.

– Эх, голубка, что-то не нравится мне все это! – как-то совсем уж по-простому проговорила Анна Антоновна. Потом помолчала немножко и снова заговорила:

– Ни за что бы не поверила, что до сих пор такие предрассудки могут существовать, а вот поди ж ты, не могу не верить. Не знаю, слышала ли ты, что в той части города жила незаконная дочь графа Шереметева. Он хоть и не признал ее официально, но только воспитывалась она с младенчества честь по чести, как настоящая графиня, и жила – ни в чем отказу никогда не знала. Мать ее при родах скончалась, а записали ее как дочь одного бедного дальнего графского родственника. Звали ее Натальей и, говорят, была она чудо как собой хороша. Лет до семнадцати ходили за ней мамки да няньки – дело-то было в конце прошлого века. И хоть привыкла она к роскоши с детства, а в свет ей дорога была заказана, слухи-то, сама знаешь, как ползут. Словом, ни для кого здесь не секрет был, что граф ее со своей служанкой прижил. Положение у девушки было незавидное, о хорошей партии и думать было нечего. И вот приехала к ней как-то одна родственница, и тотчас пошли другие слухи – будто стало что-то странное в особняке творится – по ночам бегают по окнам огни, собаки на дворе воем воют, да и сама Наташа изменилась. Из приветливой да ласковой барышни, у которой один только недостаток и был, что незаконное ее происхождение, превратилась она в особу хмурую и молчаливую. От соседей слух и пошел, будто родственница та, Прасковьей ее звали, не иначе как ведьма. Сказки бабушкины, скажешь? – перебила сама себя Анна Антоновна. – Но только было это давно, – заметила она таким тоном, будто прежнюю дремучесть это извиняло. Катя молча слушала. – Но я тебе только то рассказываю, что до нас дошло. Так вот, в день Наташиного рождения, когда должно было ей восемнадцать исполниться, слуги сказывали, что заперлась с ней Прасковья в дальней комнате, и что они там делали – о том никому до сих пор неизвестно, но только после той ночи открылся у Наташи дар – стала она людям будущее предсказывать. Да так ловко говорила, что скоро об ней молва разнеслась на всю Москву, и стали к ней все ходить. Только тяжело Наташе эти прорицания давались – она зачахла за год, сгорела будто свечка. Когда позвали священника отходную читать, так его Прасковья взашей выгнала и похоронить Наташу по православному обряду не позволила, а потому сделали ей могилку за кладбищенской оградой. И там, говорят, не раз ворона черного видали. Слухи нехорошие дошли до губернатора и велел он Прасковью эту арестовать, а могилку освятить. Только сколько не пытались вызнать у старухи, что там на самом деле было, да и почему она не позволила похоронить как следовало свою племянницу, та только одно говорила, что, мол, в одну из годовщин вернется Наташин дух и тому, кто не побоится, все предскажет, а больше-то от нее ничего и не узнали. И четьи-минеи эти, – кивнула на книгу Васильева, – Наташины, только сдается мне, что освятить их надо, потому что неизвестно еще, для каких целей ими пользовались. – Васильева замолчала.

– Анна Антоновна! – не удержалась от удивленного восклицания Катя. – Неужели вы во все это верите?

– И не поверила бы, – фыркнула Васильева, – да только… – но тут она как-то прикусила себе язычок и, поморгав, заговорила иначе: – Катенька, голубушка, ты вот сказывала, что собираются на Божедомке молодые люди? – Катя кивнула. – И числом их будто бы двенадцать? – Катя снова кивнула в подтверждение. – А собираются они каждый месяц двадцать первого числа?..

– Анна Антоновна, я вижу вы не все мне рассказали? – вместо ответа проговорила Катя. – Говорите, в чем же дело? Неужели эти мальчики верят в то, что дух этой несчастной вернется? И что же, они хотят, чтобы она им будущее предсказала? Но неужели нынче в Москве мало прорицателей и гадателей всех мастей? К чему же все эти старания, ведь они там около году уже собираются.

– Эх, Катенька, – вздохнула Васильева. – Что толку-то от всех этих гадателей? Я и сама к ним захаживала, хотела проверить, действительно ли на что способны или так, шарлатаны. И что же, поняла, что никого путного у нас здесь не имеется.

– А как же ваши спиритические сеансы? – поинтересовалась Катя. – Вы ведь, наверное, тоже вопросы о будущем на них задаете.

– Это совсем другое. И потом… – Но Анна Антоновна снова осеклась и не дала себе договорить. – В общем так, Катюша, лучше бы тебе снести эти четьи-минеи в церковь, да освятить. А про эту историю лучше забудь. Авось ничего у них там не выйдет… – заключила она каким-то особенным тоном.

Катя посмотрела на нее внимательней и на мгновение выражение ее лица показалось ей чужим и незнакомым. Но тут же впечатление это пропало, потому что Анна Антоновна улыбнулась и заговорила иначе:

– Так что, хотела ты знать, чем там могут они заниматься, вот я тебе и рассказала.

– Спасибо, Анна Антоновна, – благодарно промолвила Карозина. – В который уж раз вы меня выручаете.

– Пустяки, голубушка, а теперь прости, мне надо еще с визитами заехать.

Они, как принято было, обменялись поцелуями и Анна Антоновна покинула Катенькин дом. Катя осталась в задумчивости, а вечером все пересказала Карозину. Тот, конечно, поиздевался от души и во всей этой истории не осталось ничего более-менее серьезного после того, как Никита Сергеевич постарался над нею. Впрочем, для себя Катя решила, что четьи-минеи она завтра же отнесет в церковь. И вот только следующим днем, в церкви, освятив уже книгу, она раскрыла ее и тут ей показалось, что книга очень похожа на ту, что была ей столь странным образом передана, но не та. Чувство было очень сильным и Катя, возвращаясь с ранней обедни, старалась в деталях припомнить, как выглядели подброшенные ей жития святых, перелистывала этот том, но ничем кроме своего личного чувства не могла ни подтвердить эту догадку, ни опровергнуть.

Что же до Соколова, то и на следующий день он тоже не пришел. Катя опять прождала его до двенадцати, волновалась, собиралась объясниться с ним, все ему высказать, спросить, причем же тут она-то. Но он так и не приехал. А после обеда Ефим доложил, что прибыл подполковник Фарапонов. Катя устало спустилась вниз и по мрачному виду подполковника заключила, что у него какие-то неутешительные новости. Так и оказалось.

– Ожидаете своего живописца? – невесело поинтересовался Фарапонов после приветствия.

– Ждала, – кивнула Катя, проходя с ним в кабинет. – Но ни вчера, ни сегодня его не было, а я даже не знаю, куда послать за ним. Наташе же писать не рискнула, не хочу ее расстраивать.

Фарапонов помолчал, вздохнул и выговорил:

– Нынче его нашли. На чердаке в Ляпинке.

– Что? – ахнула Катя. – Вы что хотите сказать, Денис Николаевич?

– Не похоже, чтобы сам, – исчерпывающе ответил полицейский подполковник.

– Так он мертв? – все еще не могла поверить Катя.

– Мертвее не бывает.

Катя встала, прошла к окну, помолчала и выговорила приглушенно:

– А сегодня двадцать первое. Когда они там собираются? Нынче должны?

– Да, – откликнулся Фарапонов. – Только вот неизвестно, соберутся ли теперь.

– Знаете что, Денис Николаевич, – обернулась Катя, – надо за ними проследить непременно. А что же там, на чердаке, и почему вы говорите, что не похоже, чтобы сам?

– Нашел его смотритель, он там зачем-то на крышу решил слазить, – начал рассказывать Фарапонов. – Накануне Соколов ночевать не приходил, это сказали его соседи по комнате. И последний, кто его видел, так это его сокурсник. Мол, Соколов собирался к вам, портрет писать.

– Когда это было?

– Вчера. Вот, почитай, со вчерашнего утра его и не видали.

– Но его вчера у меня не было, – возразила Катя.

– Знаю, – кивнул Фарапонов. – Только вот из Ляпинки он вышел часов в девять утра, а потом туда не возвращался, и как его тело на чердак попало – непонятно. Только, видать, его мертвого уже принесли и попытались изобразить это так, будто он там сам себе петлю на шею накинул. А между тем наш доктор уверенно заявил, что к моменту обследования мертв он был вторые уж сутки.

– Значит, еще вчера, – промолвила Катя.

– Значит.

– И что же, у вас никакой зацепки? – спросила она. – Я вот думаю, странно, что накануне их ежемесячного ночного бдения это случилось.

– Полагаете, что это они между собой чего-то не поделили, что ли? – недоверчиво поинтересовался Фарапонов.

– А вы знаете, зачем они там вообще собираются? – подполковник энергично помотал головой и Катя продолжила:

– Я не уверена, что все это действительно так, но слышали ли вы такую историю…

После того, как она закончила свой рассказ, подполковник еще какое-то время сидел молча, а потом проговорил:

– Воля ваша, Катерина Дмитриевна, только я бы в такое верить не стал. Не иначе, как это все для отводу глаз.

– А четьи-минеи как объясните? – вскинула Катя брови. – Хотя я с вами, Денис Николаевич, полностью согласна.

– Что ж, посмотрим, соберутся ли они там нынче.

– Сами поедете? – Катя как-то встрепенулась.

– Вижу, Катерина Дмитриевна, желаете компанию на прогулке составить? Но что скажет на это ваш супруг?

– А мы и его с собой возьмем. Ночи нынче теплые, ему полезно будет, – лукаво улыбаясь, ответила Катя, порадовавшись тому, как они замечательно понимают друг друга с подполковником.

– Тогда я за вами заеду, – предложил Фарапонов. На том они и расстались.

А Кате вспомнился тот вчерашний взгляд Анны Антоновны и ее слова о том, что «авось ничего у них там не выйдет…»

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

В одиннадцатом часу, как и договаривались, к карозинскому особнячку подъехала казенная крытая карета, из нее вышел подполковник Фарапонов, одетый в штатское, можно сказать, даже неказистое какое-то платье, все черное, ни единого светлого пятнышка. Он поднялся по ступенькам и позвонил, Ефим отворил дверь и пропустил его в прихожую, куда тотчас вышли супруги Карозины – оба в таких же неприметных, черных одеждах. Обменялись скупыми приветствиями – нервы у всех троих были на взводе от предстоящего кладбищенского променаду. Уж, казалось бы, полицейскому чиновнику чего только не приходилось видать и делать, а и он не мог удержаться, нет-нет, да и теребил нафабренные усы.

– Ну что ж, кажется, успеем, – проговорил Фарапонов, посмотрев на брегет. – Рад, что и вы с нами, – добавил он, обращаясь к профессору Карозину. Со мной только еще один человек, больше я не стал брать, ни к чему нам лишний шум. Да и вообще, если честно, друзья мои, – как-то печально вымолвил он, – подозреваю, что нынче интересующие нас особы и вовсе могут не прибыть. Если, конечно, они не имеют никакого отношения к случившемуся с Соколовым, – тут же пояснил он, выразительно посмотрев на Катю.

– Вот и я так думаю, – кивнула Катенька своей хорошенькой головкой в темной шляпке с вуалеткой. – Мы хотя бы затем и должны поехать, чтобы удостовериться – они ли? Думаю, что если им неизвестно, то приедут непременно.

– И если известно, то тоже приедут, – хмыкнул вдруг Карозин. – Только будет у них вместо Соколова кто-нибудь другой.

– Тоже вариант, – согласился Фарапонов. – Что ж, пора нам. Я с собой прихватил человечка, который всех их не раз видал, да и нам расскажет, кто из них кто. Едемте.

Все трое вышли из дома и сели в экипаж, где их поджидал тот самый «человечек», оказавшийся сухощавым блондином лет двадцати восьми, чрезвычайно скромным, по крайней мере, с виду. При свете уличных фонарей Фарапонов представил его Карозиным. Молодого человека звали Алексей Петрович Сульский и был он в чине капитана.

До кладбища, а это почитай через полгорода ехать, все молчали. Катя в темноте кареты сжимала руку Никиты Сергеевича, благодарно думая о том, что как же хорошо, что он едет с нею. Все ж таки кладбище, полночь, да еще и так загадочная история тоже не давала покоя. Хотя Катенька старательно гнала от себя воспоминания о том, что услышала от Анны Антоновны, но сейчас, когда ехали по почти безлюдным улицам, большей частью и не освещенным, почему-то думалось о погибшей барышне с трепетом. А ну как правдой та история была? Катя подавила вздох и прижалась поближе к мужу. Он успокаивающе погладил ее по ручке.

Наконец возница остановил лошадей, как и было обговорено заранее, не доезжая до кладбищенской ограды, чтобы не привлечь внимание тех, кто могу уже собраться на свои ежемесячные каждения. Вышли из кареты и Сульский, приглушив только голос, но не переходя на шепот, ибо знал, что в ночной тишине шипящие звуки куда слышнее, проговорил:

– Придется сейчас перебираться за ограду, тут лаз неподалеку, а потом, – он коротко махнул рукой, – прямо вон туда, к сараюшке, в ней и спрячемся. Они туда никогда не ходят, только мимо, как раз к сторожевой избушке.

Все трое ему безмолвно повиновались. Возле ограды то там, то сям росли кусты, а за одним из них как раз и обнаружился лаз – специально, видать, проделанный заранее. Первым в него протиснулся подполковник, затем Карозин, после Катя, а уж замыкал маленькое шествие Сульский.

На кладбище стояла такая тишина, что к ней и правда никакое другое слово кроме «гробовой» не подходило. Доносился, конечно, откуда-то надсадный собачий лай, да и тут, наверное, свои псины имелись, только были кем-то они нынче предусмотрительно убраны. Ночь выдалась облачной, и луна только ненадолго вырывалась из плотной завесы облаков, что, может, будет и к лучшему, подумала про себя Катерина Дмитриевна, потому как окружавший пейзаж не располагал к прогулкам и приятным мыслям. Покосившиеся кресты, рвы могил, ощущение, что нет ни конца ни краю этому кладбищу… Катенька зябко передернула плечами, хотя ночь стояла теплая.

В сторожке, не доходя до которой все четверо остановились, в одном из окон горел слабый свет. И если заходить на кладбище в калитку, то аккурат мимо этого покосившегося сарайчика и надо было пройти, чтобы до сторожки добраться. Грубо сколоченная дверь в невысоком сарае, где хранились дрова, была не заперта на замок, так только, привалена доскою. Сульский привычным движением доску от двери убрал, дверь отворил без единого скрипа – смазать петли тоже, видать, заранее кто позаботился – и впустил остальных. Сам вошел последним и прикрыл дверь, изнутри укрепив ее веревкой, продернутой через доски.

– Теперь немножко подождем, – сказал Фарапонов. – Устраивайтесь, господа. Тут пеньки, это, конечно, не кресла, – чуть слышно хохотнув, закончил он.

Карозин нащупал в темноте пару чурбанов, помог сесть на один из них Кате и сам рядом пристроился. Сульский, привалившись к стене, тихо заговорил:

– Первым придет Мельский, а потом сторож уйдет, и это будет значить, что тотчас и остальные начнут подходить. Как только двенадцатый пройдет… Они все поодиночке приходят, – пояснил он. – Так вот, как только двенадцатый пройдет, можно будет выйти и поближе к сторожке подойти.

Он замолчал и повисла тяжелая, ожидающая тишина, несколько напряженная, что, в общем, вполне понятно в данной обстановке. Так прошло минут десять, показавшихся ожидающим тридцатью по меньшей мере, и Фарапонов занервничал первым. Проявляя признаки нетерпения, он пересек небольшое помещение сарая и остановился у двери, неподалеку от Сульского. И тут подполковник замер, сквозь облака выглянула луна и в щель ему было видно, как по тропинке кто-то приближается.

– Идет, – одними губами проговорил он, но Сульский тоже увидел приближающегося человека, а Карозины по мгновенному особенному напряжению их обоих поняли, что появился наконец тот, кого ждали.

Еще несколько минут и в режущей ухо тишине послышались неспешные, но твердые шаги, человек прошел мимо, потом чуть скрипнула дверь в избушку сторожа и снова стало тихо. Вскоре, как и говорил Сульский, сторож покинул свое жилище, все слышали, как он медленно и тяжело прошел в обратном направлении. Четверо сыщиков перевели дух и продолжили ожидание, которое теперь не казалось таким мучительно безнадежным.

На ночное сборище пришли следом только одиннадцать человек, вместе с тем, самым первым, а это означало, что о том, что последнего нет уже в живых, эти одиннадцать не знали. Причем пришли они с перерывом в несколько минут, буквально следом друг за другом.

– Делайте выводы, – пробормотал Фарапонов, когда стало ясно, что больше никто не придет. – Я бы не рискнул высовываться отсюда, – добавил он Карозиным.

Те промолчали, соглашаясь с Денисом Николаевичем.

Снова слегка скрипнула дверь в сторожке, кто-то быстро прошел по тропинке к воротам, видно, ходил встречать. Затем вернулся. И вот спустя еще какое-то время все одиннадцать потянулись в обратном направлении. Надо полагать, до них дошло, что ждать дальше бессмысленно.

– Не понимаю, – донесся чей-то озадаченный голос. – Ничего не понимаю…

Наконец на кладбище снова стало привычно тихо, никто больше не ходил между могил туда-сюда, все одиннадцать ушли, для верности четверо в сарае выждали еще немного, а потом Сульский каким-то скучающим тоном, хотя и вполголоса, проговорил:

– И мы можем идти. Сторож до пяти часов не явится, он тут, в трактире неподалеку.

Он открыл дверь и все безмолвно вышли из сарая, а потом покинули и территорию кладбища. Экипаж ждал в одной из подворотен неподалеку, и только когда сели уже в него, Катя сказала:

– Поедемте, господа, к нам, там все и обсудим.

Предложение было принято и снова воцарилась тишина. Причем тишина эта была нарушена всеми и сразу, только стоило им ступить в освещенную прихожую карозинского особняка.

– Значит, это не они! – воскликнул Карозин.

– Не хотите ли чаю? – спросила Катя, не забывая об обязанностях хозяйки.

– Странно, – многозначительно промолвил Сульский.

– Не нравится мне это! – бросил в сердцах Фарапонов.

Затем они переглянулись, поскольку говорили все в один голос и друг друга не слушали, и не удержались от улыбки. Катя повторила свое предложение и мужчины тотчас согласились.

В гостиной, куда двадцать минут спустя был подан чай, обсуждались события минувшей ночи.

– Что же, получается, что наши знакомцы не знают о том, что один из них почил в Бозе, – говорил Фарапонов, закинув ногу на ногу и довольно удобно расположившись в кресле. – И опять нам ничего не известно, – вздохнул он.

– Кое-что известно, – покачав головой возразила Катя. – Я вам рассказывала, от кого услышала эту легенду о бедной барышне. Так вот, когда Анна Антоновна мне ее передавала, она бросила как бы вскользь одну фразу, и я никак не могу забыть ее.

Мужчины посмотрели на Катю с большим вниманием.

– Анна Антоновна, во-первых, как мне показалось, не договорила всего, что было ей известно самой, и это мне печально, – Катя вздохнула и погрустнела, потому что привыкла доверять Васильевой и любила ее. – А во-вторых, она сказала вот что: мол, авось, у этих молодых людей ничего не выйдет. И прозвучало это так, будто ей известны меры, которые можно принять против их выдумки. К тому же, как мне показалось, возвращенные четьи-минеи подменили. Ничем не могу этого, к сожалению, доказать, – Катя пожала плечами. – Но такое у меня чувство.

– Ладно, отвлечемся от мистических историй, – промолвил, немного помолчав, Фарапонов. – У нас имеется труп и нам ничего не известно о том, кто мог подстроить, да и так неумело, к слову сказать, самоубийство.

– А еще у нас имеются подмененные векселя, – подал голос Карозин. – Об этом мы как-то забыли, но не кажется ли вам, что все это – звенья одной цепи.

– Да, возможно, – согласилась Катя. – Но мы по-прежнему не знаем, с какой стороны взяться за расследование. У нас ничего нет. Даже версии никакой не имеется. Мы ничего конкретного не знаем ни о чем.

Помолчали. И тут заговорил Сульский:

– Извините, кое-какие подробности этого дела мне известны, но что это за история о векселях?

Фарапонов вкратце передал суть дела и молодой человек, выслушавший с чрезвычайным вниманием старшего по званию, слегка смутившись, проговорил, когда Фарапонов замолчал:

– Если в тот вечер у генеральши ужинала эта компания, то я, кажется, могу предположить, кто из них мог решиться на подмену.

Тотчас три пары глаз так и впились в него с чрезвычайным вниманием и интересом.

– Ну и кто? – не выдержал Фарапонов.

– Но нам неизвестно, были ли это они, – не слишком, впрочем, уверенно, возразил Сульский.

– Да кто же еще, если приглашенных было двенадцать человек? – хмыкнул подполковник.

– Да, вполне может быть, – сдался Сульский. – Так вот, в этой странной компании действительно имеется человек, который одно время даже паспорта подделывал. Его арестовали пару лет назад, но каким-то образом ему удалось откупиться, чье-то вмешательство помогло, – выделил он голосом так, что всем стало ясно, что особа, которая в данном случае помогла, была довольно известной. – Словом, вот уже второй год, как он ведет примерную жизнь, ну, хотя бы внешне. И тем не менее, это тот человек, который мог бы подделать подпись или почерк. Это доподлинно так, – еще раз подтвердил он, как бы сомневаясь в том, что остальные ему верят.

– И кто же это? – спросила Катя.

– Некая личность по фамилии Мельский. Сейчас он, насколько нам известно, – проговорил Алексей Петрович, – работает гравером. Полагаю, вполне можно предположить, что он и есть главное действующее лицо в этой странной компании.

Что ж, кое-что стало проясняться. После получасового обсуждения наконец появились версии относительно случившегося, особенно же – убийства Соколова.

Первую версию озвучил Сульский и звучала она так:

– На мой взгляд, события развивались таким образом. – Молодой полицейский помолчал, подвигал бровями вверх-вниз, сосредоточенно посопел и продолжил, прохаживаясь по комнате:

– Вполне может быть, что убили Соколова… А как мы знаем, его действительно убили и после пытались инсценировать самоубийство, правда довольно неумело, поскольку и положение тела и время смерти свидетельствуют именно об этом… Так вот, убить Соколова мог кто-то из его товарищей. – Трое посмотрели на Сульского с особым вниманием. – Просто этот «кто-то», – ничуть не смутившись взглядами, проговорил Алексей Петрович, – ничего не сказал остальным. Мотив, спросите вы. Что ж, их, на мой взгляд, несколько. Это может каким-то образом, кстати, быть связано с пропажей векселей. Представьте, – Алексей Петрович потер руки и сказал: – Мельский, а как мы знаем, он в свое время занимался подделкой документов, узнает о векселях… Пользуясь случаем и приглашением в дом генеральши, он подменяет эти векселя, Соколов узнает об этом и, например, пытается ему угрожать или шантажировать. С шантажом – понятно, а вот угрожать он мог, ну хотя бы потому, что векселя эти принадлежали тетушке его возлюбленной. – Катя вскинула брови, но промолчала, метнув взгляд на Фарапонова, на что подполковник только пожал плечами, мол, ничего не поделаешь, пришлось рассказать. – Мельский, боясь разоблачения или не желая платить Соколову, душит его и пытается имитировать его самоубийство… И естественно, он ничего не говорит остальным, а прочие, как мы имели возможность нынче убедиться, вряд ли знали о том, что двенадцатый на встречу не придет. Что скажите на это? – Сульский остановился посреди комнаты и вопросительно посмотрел на остальных.

– Что ж, – вздохнув, кивнул головой его патрон. – Эта версия имеет право быть рассмотрена.

– Но у меня есть и другая, – с жаром возразила Катя. Мужчины посмотрели на нее.

– Да, – подтвердила она, – и если вы не возражаете, я вам ее изложу.

– Конечно, конечно, – поощрительно улыбнулся ее супруг, и остальные согласно кивнули.

– Итак. Я полагаю, что дело тут не в пропаже векселей. Мне думается, что причиной послужила та самая история, или давайте назовем ее легендой, что рассказала мне Анна Антоновна. Причем, прошу заметить, я уверена, что мне рассказана была только часть всей истории. Когда я была в доме моей родственницы, я видела всех, кто обычно собирается у нее для спиритических сеансов, и, знаете, это довольно любопытные личности.

– Кто бы в том сомневался, – не удержался и хмыкнул Карозин.

Катя посмотрела на мужа со вздохом и продолжила:

– Как я поняла, видя это собрание, главным у них является некто Всеволод Сергеевич Подольцев. Что это за личность такая, мне не известно, но уж сам факт того, что он знал об этих ночных сборищах на кладбище… Словом, я могу предположить, что убили Соколова по случайности, то есть на его месте мог оказаться и любой другой из той дюжины. Сделано это было именно затем, чтобы помешать этому маленькому обществу достигнуть какой-то весьма определенной цели, которую уж они наверняка перед собой ставили, собираясь раз в месяц в сторожке на Божедомке. Только вот нам неизвестно доподлинно, что это за цель такая. Может, они и правда верили, что в какую-то из годовщин Наташиной смерти, ну той, помните, графской дочки, что стала прорицательницей… Так вот, может быть, они и правда верили, что дух ее вернется. Однако появился некто, кто не желал, чтобы цель эта была достигнута. Может, там было какое-то такое указание, что только двенадцать молодых людей могут вызвать дух умершей, не знаю… – Катя вздохнула. – Словом, я думаю, что следует подробней узнать, что там была за история и что за легенда существует. И, к сожалению, я не могу в этом полагаться на свою родственницу, потому что от нее я не узнаю больше того, что она мне уже рассказала.

– Катерина Дмитриевна, вы что же, думаете, что этот кружок спиритов замешан в убийстве? – прищурившись, уточнил Фарапонов.

– А почему бы и нет? Это странные люди, которые живут по каким-то своим законам. И мотивы, и цели, и верования у них свои, отличные от общепринятых, разве с этим вы не согласны? Да и эти двенадцать, они-то ведь зачем-то собирались на кладбище. Политические разговоры разговаривать? Но почему на кладбище? – она пожала плечами. – Конечно, я согласна, что сейчас с этим строго, но такая уж таинственность… Не кажется ли вам, что это уж чересчур просто для политики?

– А если они готовят покушение? – не унимался Фарапонов. – Вот, у меня тоже есть своя версия событий. Эти двенадцать – террористы, которые задумали покушение на жизнь… Ну это мы еще пока не знаем кого, – скомкав, проговорил он, но потом продолжил: – Так вот, вся эта таинственность нужна только для отвода глаз, так сказать. Мол, начнем собираться на кладбище, сыщики за нами последят-последят, поймут, что революционными настроениями тут и не пахнет, да и оставят нас в покое, а мы, между тем, тщательно продумаем и спланируем свою акцию. Им-то, по-моему, как раз и все равно, где такие вещи обсуждать, а домик кладбищенского сторожа здесь и вовсе идеально подходит. Так вот, возможно, что даже наметили они уже и дату для своей акции, а тут Соколов возьми да и откажись. Ну, мало ли, может, разнюнился человек, влюбился, планы начал строить, и вообще умирать ему расхотелось, понимаете ведь?.. – подполковник оглядел присутствующих. – Тут, кстати, и историю с пропажей векселей можно объяснить. Взяты они были именно для этой самой акции, и не знаю, кто именно совершил подлог, но уж точно кто-то из этой дюжины, а подделать их могли хоть тот же Мельский, хоть тот же покойник. Словом, ничего другого нашим революционерам не оставалось, кроме как устранить опасного человека, чтобы не ставить под удар всю операцию. Вот и устранили. А собирались они затем, чтобы, во-первых, опять-таки сделать вид, что ничего в их кружке не происходит особенного, это на тот случай, если за ними до сих пор следят. Ну и затем, чтобы обсудить, как сделана работа, чисто ли… Что вот на такую версию скажете? – он снова прищурился и покрутил усы.

Присутствующие помолчали, обдумывая услышанное. Катя про себя порадовалась, что несмотря на то, что много еще неизвестного во всем этом деле, имеются уже три версии и это не так уж мало. По крайней мере, понятно, в каких направлениях можно двигаться дальше.

Посидели еще немного, а после решили, что Фарапонов сосредоточится на своей «политической» версии, Сульский на «шантаже», а Карозиным досталась «мистика». Обозначив таким образом основные версии и договорившись о новой встрече, полицейские уехали уже в три часа ночи. На следующий день было решено поехать в Ляпинку и расспросить тех, кто более часто общался с Соколовым.

Карозины отправились спать, но уснуть не могли, все обдумывали и обговаривали каждую из версий. Катя решила, что поедет к Наташе, поговорит с ней, может быть, все-таки что-то еще всплывет. Правда, ее пугало то обстоятельство, что придется рассказывать о трагедии, случившейся с ее возлюбленным.

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

Карозин с утра, как обычно, поехал в университет, а к Кате около полудня прибыл Сульский. Когда он вошел в кабинет, Катя задумчиво рассматривала четьи-минеи, может быть, в надежде что-то узнать из них, но увы, и на сей раз она видела перед собой просто пожелтевшие от времени листы книги.

– Добрый день, Катерина Дмитриевна, – поздоровался молодой полицейский. – Я сейчас еду в Ляпинку, как и было условлено, вот и заехал к вам, возможно, вы с Никитой Сергеевичем тоже захотите туда отправится.

– Здравствуйте. Никита в университете, – ответила Катя, – а вот я да, согласна, более того, я и сама хотела туда ехать и пожалела, что вчера вам об этом не сказала. Но я рада, что вы заехали. Подождите немного, я сейчас.

Она вышла из комнаты, чтобы переодеться, и выбрала для поездки закрытое темное и наиболее простое платье, полагая, что ни к чему привлекать к себе особенное внимание бедных студентов шикарными нарядами. Через полчаса она уже ехала с Сульским в наемном экипаже и он рассказывал ей о том, как в конце семидесятых купцы братья Ляпины решили перестроить большое строение, служившее некогда складом и расположенное во дворе их особняка, в бесплатное общежитие для студентов университета и учеников училища живописи и ваяния.

– Живут в Ляпинке подолгу, – говорил милый молодой человек. – Иногда даже и после окончания курса остаются до получения места. Конечно, живут здесь бедные, прямо сказать, люди. Ну да и вообще среди студентов совсем немного богачей, – продолжил он с какой-то грустной ноткой и глаза его, светлые серые и большие, как-то заметно погрустнели. Катя поняла, что и он в недавнем прошлом был одним из этих бедных студентов.

– Расскажите еще, – попросила она. – Вы, наверное, знаете, как они живут.

– Знаю? – слегка улыбнулся Сульский. – Да, мне известно это не понаслышке. Я сам не здесь жил во время оно, но кое-какие из моих приятелей здесь квартировали. А вам что, действительно интересно?

– Конечно, – простодушно откликнулась Катя. – Расскажите, где студенты проводят свои свободные вечера, ну и вообще, каков их быт, как он устроен.

– Насчет свободных вечеров дело дрянь. Для необеспеченных выбор невелик, – со вздохом промолвил Алексей Петрович. – У совсем уж бедных и вовсе знакомств почти нет, да и пойти не в чем, ну и некуда тоже. Вот только дешевые трактиры и остаются, – он глянул на нее сбоку. – У живописцев два таких: «Колокола», что на Сретенке, и вот, неподалеку от училища, на углу Уланского переулка и Сретенского бульвара. Там и гуляют. У кого нынче есть свободный рубль, то и угощает. Вообще студенты, как правило, живут по-товарищески. Но в Ляпинку попасть не так уж просто, тут у них всегда очередь на место.

Сульский снова вздохнул, но в это время экипаж уже подъехал к Ляпинке и разговор был прерван. Алексей Петрович помог Кате выйти и провел ее во двор, к двухэтажному жилому дому, где и квартировали студенты. Вошли в довольно грязный подъезд.

– Начальства здесь никакого, – оповестил Катю Сульский. – То есть, никакого надсмотра. Внизу столовая, как раз скоро обед, здесь рано обедают. Обед простой, щи да каша, – улыбнувшись продолжил Алексей Петрович. – пятнадцать копеек стоит, а раз в день бесплатно чай с хлебом. Причем, в столовой как раз нечто вроде клуба. И сюда, – понизив голос, добавил он, – нашему брату лучше не соваться, не одному уж сыщику делали допрос «по-ляпински».

Они подошли к лестнице и стали подниматься.

– Комнаты на четыре человека рассчитаны и нам нужна та, что крайняя слева, – они шли уже по длинному коридору.

– А вы уверены, – спросила Катя, – что мы застанем тех, кто нам нужен?

– Застанем, здесь его соседи нынче, за это уж не волнуйтесь, – усмехнулся Сульский. Он смело постучал в последнюю слева дверь.

– Кто там? – тотчас раздался за дверью глухой мужской голос.

– Открывайте, Пивоваров, это Сульский.

Дверь отворилась и на пороге появился не слишком молодой человек, одетый весьма неряшливо – в несвежую рубашку и мятые брюки, длинноволосый с худым широкоскулым лицом и болезненно горящими темными глазами.

– Простите, я не знал, что вы с дамой, – виновато пробормотал он и тотчас скрылся в глубине комнатки.

Катя не спешила входить, через несколько минут Пивоваров сам позвал гостей. Он успел одеть длиннополый, засаленный на карманах и локтях сюртук и даже причесаться.

– Входите, – он закрыл за ними дверь. – Вы по давешнему делу, да, Сульский?

– Да, – ответил Алексей Петрович. – А где ваши соседи?

– Они в лавку отлучились. Сейчас придут. Садитесь, – предложил он, указывая на два из четырех имеющихся в комнатке стульев.

Катя огляделась. Комната была длинная, как пенал, об одно окно, вместо штор на нем использовалось старенькое покрывало, висящее сейчас на одном гвозде. Четыре кровати, четыре столика с ящиками у каждой из них, четыре стула, а по стенам на вбитых гвоздях висели кое-какие вещи, составляющие скудный гардероб хозяев комнатки.

Она осторожно опустилась на краешек стула, Сульский при этом посмотрел на нее сочувственно и понимающе, а Пивоваров, наоборот, с какой-то сардонической усмешкой.

– Итак, чем могу помочь? – спросил Пивоваров у Алексея Петровича.

– Мы приехали поговорить о вашем соседе. Это чрезвычайно важно, Пивоваров. Не скрывайте, пожалуйста, ничего. Победите в себе предубеждение против полиции.

– А я и не знал, – едко отпустил Пивоваров, – что с некоторых пор в полиции служат и дамы.

– Вы забываетесь, – довольно мягко, но уверенно этак произнес Сульский и глаза его опасно сузились. – Эта дама, к вашему сведению, дальняя родственница вашего соседа и ей не безразлична его участь.

– Прошу прощения, – неприязненное выражение тотчас улетучилось с лица Пивоварова и он посмотрел на Катю как-то по-новому. – Вы из Рязани, да? Михаил говорил что-то… – он нахмурился, видимо, силясь припомнить.

– Да, да, – кивнула Катя согласно и улыбнулась.

Пивоваров заметно расслабился.

– Что ж, в таком случае… Его завтра хоронят.

– Я знаю и позабочусь об этом, – тут же среагировала Катя.

– Понятно, – Пивоваров вздохнул, сел на кровать. – Что вы хотите узнать? Каким человеком он был? Нормальным. Ну, конечно, у него были свои странности, да ведь, сударыня, у творческих людей, почитай, странности это самая что ни на есть норма. Это вы у любого спросите, вам так же и скажут. У Михаила вот странность была в склонности к мистике, ну так этим-то никого здесь и вовсе не удивишь. – На этих словах Катя и Сульский быстро переглянулись.

– А что, Мишель увлекался гаданиями или чем иным?.. – проговорила Катя неуверенно.

– Да нет, какие там гадания! – махнул рукой Пивоваров. – Нет, у него увлечение другого рода было. Любил он всякие странные легенды, ну там, чтоб с таинственными смертями и воскрешениями. Помогало это ему, что ли? – он пожал плечами. – Наслушается таких вот историй, а потом давай всю эту нечисть рисовать… Но как рисовал! Графика ему особенно удавалась, да и тушь, хотя чего говорить, он и маслом мастерски…

Тут дверь распахнулась без стука и в комнату вошли еще двое. Как поняла Катя, тоже соседи Соколова и хозяева этой комнатки. Оба молодых человека были одеты так же неряшливо, как и Пивоваров, оба были небриты и с длинными волосами, у обоих лихорадочно горели глаза, отличия же заключались в росте, один был ниже на две головы другого, да и в цвете волос – маленький был ярко-рыжеволос, а высокий блондинист.

– День добрый, – пробормотал маленький, сверкнув глазами на Сульского, а потом посмотрел на Катю с прищуром. Примерно такой же была реакция и высокого, только он и вовсе невнятно пробубнил какое-то приветствие.

– Знакомтесь, это господа Артюшкин… – маленький быстро кивнул головой и подошел к одному из столиков, чтобы положить на него какой-то довольно увесистый сверток. – И Федоров, – высокий нервно кивнул и тут же сел на одну из свободных кроватей.

– А это родственница Михаила, – продолжил Пивоваров. – Та, что из Рязани. – Сульского он не представил, из чего Катя сделала заключение, что они и так знакомы.

– Понятно, – пробормотал маленький Артюшкин, а Федоров снова нервно кивнул.

– Вот, про Михаила хотят расспросить, – проговорил Пивоваров.

– А вам надо его рисунки посмотреть, – предложил Артюшкин. – Ежели вас интересует, что он за человек был, то лучше, чем его работы, о нем никто не расскажет. Вы ведь, небось, хотели с нами по этому поводу побеседовать?

– Да, – чуть вскинув брови, кивнула Катя. – А что же в этом особенного?..

– Да ничего, – перебил ее Артюшкин совершенно беззлобно. – Ничего в этом такого-этакого нет. Просто все так и делают… Когда человеку помощь нужна, так и не вспомнят про него, а как помрет, то сразу и родственники отыскиваются…

– Кузьма! – возмущенно прервал его Федоров, глянув на Катю. – Перестань, это невежливо.

– А чего там! – бросил Артюшкин и быстрыми шагами вышел из комнаты, хлопнув дверью.

– А что, Мишелю нужна была помощь? – тут же обеспокоенно спросила Катя. – Я не знала, что он нуждался так сильно.

– А кто, скажите, из тех, что здесь квартируют, не сильно нуждается? – едко переспросил Пивоваров. – Но ведь вы ему и так помогали, так что простите Кузьму, он имел в виду вовсе не вас, вы и так для Михаила много сделали.

Катя опустила глаза и конфузливо промолвила:

– Да что вы, разве я что-то сделала…

– Господь с вами! – воскликнул Пивоваров и подскочил с кровати. – Вы ведь сами не представляете, что вы для нас прошлым летом сделали, прислав Михаилу полторы тысячи!

Катя чуть не поперхнулась, услышав такое заявление.

– Вы ведь не представляете, что тогда была за ситуация! Ну, мальчишки, с кем же такого не случалось, но только вы нас спасли!

– Да о чем вы, господа?.. – пролепетала Катя, испытывая смешанные чувства и боясь взглянуть на них.

– Федоров вот не даст солгать! Нет, правда, спасибо вам огромное, мы за вас потом даже свечки в церкви ставили!

– Но в чем же дело? – Катя наконец, премило зардевшись, подняла глаза на Пивоварова. – Ведь мне Михаил ничего толком и не объяснял. Просто написал, что в отчаянном положении и срочно нужны полторы тысячи. Вот и все. А что же произошло?

– Так вы не знаете? – ахнул Пивоваров и опять опустился на кровать, глядя на нее широко раскрытыми удивленными глазами, отчего все его хмурое и худое лицо даже преобразилось и стало казаться открытым и молодым.

– Нет, – покачала головой Катя с сожалением. Сейчас она намеренно не смотрела на Сульского, боясь, как бы он каким-нибудь взглядом или жестом не выдал ее.

– Федоров, вот это женщина, – потрясенно проговорил Пивоваров, обращаясь к своему товарищу. – Госпожа Ковалева, – Катя чуть заметно вздрогнула, услышав, как к ней обратился Пивоваров, – если Михаил вам ничего не сказал, то, поверьте, это значит, что и я не имею на это права. То есть, не имел, но теперь… – он глубоко вздохнул. – Теперь-то что, дело прошлое, да и Михаил, надеюсь, меня не осудит. – Он помолчал, затем встал, пересек комнату и посмотрел в окно. – Прошлым летом, госпожа Ковалева, это было. Проигрались мы в картишки. Общий долг у нас составил полторы тысячи, было нас четыре человека и игра эта состоялась в доме у одного человека. Он какой-то приятель Михаилу оказался, а мы… Не играли мы никогда в карты, а тут, простите, но пьяны были уж очень, день рождения у Михаила как раз был. Ну вот и решились с пьяного дела сыграть, мол, новичкам везет и все такое. Сначала-то даже и везло, только все по мелочи, а потом… – он в сердцах рукой махнул. – А откуда у нас этакие деньжищи? Мы и не помнили ничего толком на следующий день. И не вспомнили бы, только тот человек нам забыть не позволил. Прибыл, да еще и расписочки наши привез. Вот так-то. Ну, а мы что… Отпираться бессмысленно, уговаривать – унизительно. Дал он нам сроку месяц. Кое-кто из нас даже покончить с жизнью думал, – хмыкнул он.

Сульский и Катя взглянули на Федорова, но по выражению его лица поняли, что этим человеком был наверняка не он, а маленький и суетливый Артюшкин.

– Вот, а Михаил через три недели и приходит к нам и говорит: так, мол, и так, братцы, писал я своей родственнице, вам, то есть, госпожа Ковалева, в Рязань, имение у них там богатое, вот написал да и попросил денег. А она возьми да и вышли. Только сегодня получил. И показывает он нам эти деньжищи-то, которых мы отродясь и не видали в глаза, – Пивоваров покачал головой, припоминая, видно, «такие деньжищи». – Так что спасибо вам, госпожа Ковалева, – он повернулся к Кате и, подошедши к ней, опустился на одно колено. – Не знаю, как вас по имени-отчеству, но только вы тогда нас спасли и мы перед вами в неоплатном долгу. И как вам отплатить, тоже не знаю!

– Да что вы, ничего не надо, – Катя улыбнулась. – Ничего не надо и, пожалуйста, не считайте, что вы мне что-то должны. Нужно помогать близким. Мишель был в ужасном положении, а он мне близкий человек, хоть и дальний родственник, – Катя попыталась пошутить. – Ну, а вы его друзья, так что…

– Друзья, – вдруг горько проговорил Федоров. – Э, нет, вы, госпожа Ковалева, ошибаетесь. Мы ему так, извиняюсь, собутыльники, а друзья у него другие… были… И кто они такие… – Федоров поморщился и пожал плечами. – Только вот что я вам скажу, это не иначе как они и виноваты, а может, даже это они его…

– Брось ты, Федоров, – перебил его Пивоваров.

– А что, хочешь сказать, они не способны на такое были?!

– Мы их не знаем и не видели, – возразил Пивоваров, поднимаясь с колена.

– Зато мы Мишку видели! – не сдавался Федоров. – Видели, какой он был до того, как с ними связался, и каким после стал!

Катя все-таки взглянула на Сульского, но его лицо сейчас ровным счетом ничего не выражало, он только спросил, уточняя:

– Когда это было? Деньги вы когда проиграли? – и посмотрел на Пивоварова.

– Да прошлым летом, – Пивоваров глянул на Катю, ища подтверждения. – И как раз после этого-то случая и нашел себе Мишка другую компанию.

– Понятно, – протянул Сульский.

А студенты между тем замолчали, не глядя друг на друга. Оба они были хмурыми, оба, по всей видимости, испытывали неловкость.

– Еще что-нибудь? – через некоторое время спросил Пивоваров, бросив на Катю взгляд исподлобья.

– Нет, спасибо, – выдавила из себя она. – О похоронах я позабочусь, – и встала со стульчика.

– Вы уж извините, что все вот так, – все сильней хмурясь, добавил Пивоваров, поднимаясь следом за ней.

– Нет-нет, это вы нас извините, – мягко улыбнулась Катя.

– Ну, если мы чего-то не то сказали… Так вы уж извините, – снова промолвил Пивоваров.

– Спасибо, что поговорили с нами, – Катя протянула ему свою ручку в лайковой перчатке для рукопожатия.

– Вы удивительная женщина, – вздохнув и осторожно прикоснувшись к ее пальчикам в темно-линей лайке своей большой и не слишком чистой рукой, заключил Пивоваров.

– До свидания, – сказала Катя уже в дверях и пока спускалась и выходила из общежития, она молчала, не глядела на Сульского и заметно была расстроена.

Зато когда сели в экипаж, Катя посмотрела на Алексея Петровича решительно и выговорила ему:

– Отчего вы это молчали все время? Ничем мне не помогли?

– А разве вам была нужна чья-то помощь? – с учтивым поклоном и легкой улыбкой переспросил Сульский. – Вы великолепно справились с ролью, Катерина Дмитриевна. И Пивоваров прав, вы действительно удивительная женщина.

Катя вздохнула и слегка поджала губки.

– Но вы слышали, что говорили эти люди? – через некоторое время снова подала она голос. – Значит, они полагают, что те самые друзья Соколова вполне были способны на убийство.

– Да, но чем они все-таки занимались? – задумавшись, спросил Сульский. – Что там, мистика или политика? Это нам, увы, не известно.

– Зато известно кое-что другое, – в тон ему откликнулась Катя. – Например, то, что к появлению денег у Соколова прошлым летом, да еще такой крупной суммы, причастен не кто иной, как Ковалев. А из этого вполне можно заключить, что это все-таки Соколов подделал векселя и подменил их, за что и получил полторы тысячи, может, даже две.

– Вы так считаете? – Сульский посмотрел на Катю сбоку.

– Я думаю, что это более чем вероятно, – со вздохом заключила она. – Иначе в разговоре просто не всплыла бы рязанская госпожа Ковалева, дальняя родственница и щедрая душа.

– А что вы скажете, если выяснится, что такая дама и правда существует? – возразил Сульский не потому, что полагал, что Катя заблуждается, а скорее по привычке возражать на услышанное, что практикуется нередко при обсуждении версий.

– Хотите пари? – улыбнулась Катя лукаво. – Я согласна заключить его.

– Вы так уверены в себе? – с улыбкой промолвил Сульский, живо напомнив ей в этот момент покойного художника.

– Да, – поспешила согласиться Катя. – Кстати, о бедном Соколове придется позаботится. А мне еще нужно навестить Наташу, она, бедняжка, наверное, не знает… Нет, сегодня не могу.

– Хотите, это сделаю я? – предложил Алексей Петрович. – Постороннему человеку легче сообщать такие вещи, – объяснил он свой жест.

Катя молча кивнула, чувствуя, что у нее и правда нынче не достанет сил объясняться с Наташей. Она была благодарна Сульскому за то, что он понял ее состояние.

– Что ж, поездка оказалась довольно результативной, мой начальник будет доволен.

– Да, – эхом отозвалась Катя.

Они помолчали, и так, в молчании, подъехали к Брюсовскому. Сульский, как всегда, помог Кате выйти из экипажа и, спросив адрес Наташи, пообещал телефонировать после разговора с ней.

– Только сделайте это как можно деликатней, Алексей Петрович, и постарайтесь, чтобы Галина Сергеевна не присутствовала при вашем разговоре, хорошо?

Он обещал и это. На том и расстались. Катя дождалась супруга из университета, рассказала ему то, что они с Сульским узнали от соседей Соколова. Он согласился с ней, что, скорее всего, она права и в деле с подменой векселей, надо полагать, не обошлось без Ковалева, но потом заметил:

– Увы, если все так, то нам не удастся ни проверить правильность этого предположения, ни, тем более, наказать виновных. Оба уже наказаны.

– Никита, нам нужно позаботиться о Соколове. Обязательно нужно, Никита, – повторила она мягко. – Я обещала. И потом, кто же возьмется его хоронить?

– Ладно, – вздохнув, согласился Карозин. – Я займусь этим. Это, наверное, нужно нынче сделать? – Катя кивнула. – На Даниловском хоронить будут?

– Да, наверное, – кивнула она.

– А где он сейчас?

– В леднике, должно быть.

– Протелефонировать надо Фарапонову, – с этими словами Карозин пошел к аппарату и довольно долго говорил с подполковником.

Когда он вернулся, то сообщил Кате, что все обговорено и гроб будет готов к завтрашнему дню, а похоронят его завтра в полдень на Даниловском.

– Спасибо, Никита, – устало поблагодарила его жена.

– Еще одна новость. Сульский просил тебе передать, что он сообщил Наташе о смерти Соколова.

– И как она это восприняла?

– По мнению Сульского, она уже все знала. Впрочем, она просила тебя приехать, потому что действовал он от твоего имени.

– Хорошо, – вздохнула Катя. – Но завтра. Нынче я устала и сил нет ни на что.

– Тогда идем спать, – предложил Карозин и Катя покорно пошла за мужем наверх, в спальню.

– Как ты думаешь, – спросила она уже там, – может быть, мне стоит поехать на похороны? Вдруг там будет кто-то из тех его друзей?

– Может быть, оставить это полиции? – спросил Карозин, впрочем, особо не настаивая.

– Если Наташа захочет поехать на похороны, то я поеду с ней, а если нет… Утро вечера мудренее, – добавила она, прижимаясь к мужу.

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

На следующий день с утра Катя получила от Наташи записку, в которой та сообщала, что все-таки решила поехать на похороны, и просила Катю, чтобы та ее сопровождала. Катя ответила согласием, а после телефонировала Сульскому, чтобы и он поехал с ними. Алексей Петрович сказал, что заедет в половине двенадцатого, между прочим добавив, что у него имеются кое-какие новости.

Когда он прибыл в карозинский особнячок, Наташа уже была там. Обе они ждали его в кабинете, но Сульский просил Катю уделить ему несколько минут:

– Простите меня, Наталья Ильинична, – обратился он к Наташе, – но мне нужно кое-что сообщить нашей хозяйке.

– Пойдемте в гостиную, – предложила Катя, и когда они остались вдвоем, Сульский проговорил:

– Если на кладбище будет Мельский, а у меня есть основания полагать, что он там будет, то я намерен за ним проследить.

– Пожалуйста, – чуть удивленно кивнула Катя. – И это все, что вы хотели сообщить?

– Нет, – улыбнулся Сульский. – Помните пари? – Катя в ответ кивнула. – Так вот, я навел справки. Вы оказались правы, Катерина Дмитриевна, никакой деревенской родственницы по фамилии Ковалева у Соколова не имелось.

– Ну что ж, я не удивлена, – пожала плечами Катя. – Только вот интересно, откуда они друг друга знали с Сергеем Юрьевичем?

– И это я вам тоже скажу, – Алексей Петрович явно был собой доволен. – Соколов, конечно, дворянин, но тут тоже не обошлось без некоторой таинственности.

– О Боже, – не удержалась от возгласа Катя, – и сколько вокруг таинственности! Когда только все это кончится.

– Скоро, должно быть, – заверил Алексей Петрович. – Михаил Соколов жил в соседней с Ковалевыми деревне, и знакомы они были с Сергеем Юрьевичем с младых ногтей, так сказать. Потом их пути разошлись и вот, видимо, отыскали они друг друга уже в Москве. Так что мало того, что в деле о пропаже векселей, скорее всего, участвовал Соколов, но и те поддельные письма, при помощи которых Ковалеву удавалось проникать в уважаемые дома, тоже дело его рук.

– А в чем же таинственность? – напомнила Катя.

– Ну вот, например, в том, зачем Соколову понадобилось обзаводиться новым паспортом, по которому он выходит никаким не дворянином, а сыном обходчика путей.

– Возможно, что в Ляпинку проще устроиться именно таким людям? – предположила Катя.

– Ничего подобного, – отрицательно качнул головой Сульский. – Никакой существенной разницы нет.

– Тогда действительно зачем? – Катя вздохнула.

– Но и это не все. Дело в том, что из тех двенадцати, что собирались на кладбище, половина поступили точно так же. Остальные шесть человек на самом деле из простых, как говорится.

– И что же это значит?

– Это мне неизвестно, – вздохнул Сульский. – Пока, во всяком случае, неизвестно.

– Послушайте, Алексей Петрович, – заговорила Катя, – вы как хотите думайте, но я все-таки придерживаюсь той версии, что тут не обошлось без мистики. По-моему не зря придается ей такое значение. Вот четьи-минеи, например, да и то, что половина этих молодых людей зачем-то скрывает свое происхождение.

– Не стану пока что с вами спорить, – пожал плечами Сульский, – однако у всего этого может быть и иное, совершенно не мистическое объяснение.

– Политическое, хотите сказать? – улыбнулась Катя. – Впрочем, мы ведь договорились, что на этой версии вы с подполковником сосредоточитесь. Если это все, Алексей Петрович, то идемте, нам пора, – закончила она, глянув на часы, показывающие без четверти полдень.

– Да, конечно, – согласился Сульский.

Они вышли из гостиной и, вместе с Наташей покинули дом Карозиных, чтобы ехать на похороны. Наташа, несмотря на довольно ясный и теплый день, была одета в закрытое черное платье и шляпку с густой вуалеткой. Катя же решила, что если соседи Соколова приняли ее за родственницу, то незачем скрываться. Доехали довольно быстро и у кладбищенских ворот увидали выезжающий уже пустой катафалк.

Место для могилы, которое выхлопотал Никита Сергеевич, находилось в самом конце довольно обширного кладбища, но все трое уже издали заметили небольшую компанию в черном, священника среди них. Прибавили шагу и как раз успели к тому моменту, когда священник уже прочитал отходную.

Катя оглядела присутствующих, кроме Пивоваров и Артюшкина, которые оба ей сдержанно кивнули, она никого здесь больше не знала. Затем Катенька посмотрела на покойника и поспешила отвести взгляд. Зато Наташа покачнулась, схватилась за Катенькину руку, а когда стали гроб заколачивать, рванулась к нему, из ее груди вырвались рыдания и Катя тотчас пожалела, что они приехали. Как же она не подумала, что такое возможно!.. Она попыталась оттащить Наташу от гроба, присутствующие смотрели со смятением и любопытством. Наташа рыдала, Катя пыталась ее уговорить, а Сульский куда-то запропал. Кате помог священник, вдвоем они все-таки оторвали рыдающую Наташу от гроба и отвели подальше.

Катя стала оглядываться в поисках Алексея Петровича, но не обнаружила его, тогда она попросила священника помочь довести Наташу до кареты, ожидающей у ворот. Он согласно кивнул, что-то тихонько нашептывая Наташе. Та судорожно всхлипывала, но рыдать уже перестала и, видимо, прислушивалась к его словам. Добрались до кареты, священник что-то еще на дорогу проговорил, благословил Наташу и карозинский экипаж поехал в обратном направлении.

Катя молчала, жалея о том, что поехала на кладбище и не удержала Наташу от этой поездки. Да и зачем приезжали? Впрочем, возможно, Сульскому что-нибудь удастся узнать. Не зря же он, должно быть, запропастился куда-то.

Наташа потихоньку успокаивалась и уже почти у самого дома тихонько попросила Катю:

– Можно мне немного у вас побыть?

– Конечно, – промолвила в ответ Катенька.

Дамы молча вышли из экипажа и вошли в дом.

– Наташа, тебе, наверное, нужно отдохнуть, ты пойди за Груней, она проводит тебя, – предложила Катя.

Наташа только кивнула в ответ и покорно пошла за Груней, получившей распоряжение проводить барышню наверх, в комнату для гостей, и если что понадобится – все сделать.

Сама же Катя прошла в кабинет и села за Никитин стол, думая о том, что же делать-то. В ее хорошенькой головке по-прежнему, если так можно выразиться, была полнейшая абракадабра. Ее тихую задумчивость прервал Ефим, приоткрывший дверь и сообщивший:

– Катерина Дмитриевна, вас к аппарату-с.

– Иду, – поднялась Катя, предположив, что это, должно быть, Никита телефонирует.

Однако она ошиблась. Голос был мужской, но чей-то незнакомый.

– Слушаю, – сказала Катя, поднося рожок к уху.

– Катерина Дмитриевна? – уточнил незнакомый голос. – Вы интересуетесь смертью Соколова? Я могу вам помочь. Давайте встретимся нынче же.

– Хорошо, – тут же согласилась Катя. – Но кто вы?

– Это после, – в трубке послышался треск, голос куда-то пропал, потом появился вновь: – Вы слышите? Я вас узнаю. Вы будете?

– Где? – не поняла Катя.

– В Александровском парке! Нынче же! – крикнул незнакомец. – Будьте одна. Я вас узнаю сам!

– Но во сколько?

– В восемь часов вечера! Прогуляйтесь по аллее. Я вас найду! Вы будете?

– Да! – подтвердила Катя.

– Тогда до встречи!

Катя повесила рожок и вернулась в кабинет. Дело принимало интересный оборот. Кто-то знает о том, что она пытается найти убийцу Соколова, и вообще проявляет интерес к этому делу. Кто же это мог быть? Возможно, тот самый человек, который и подсунул ей на коронации четьи-минеи? Он не захотел назваться. Опасна ли встреча с ним? Катя покачала головой и вздохнула. В любом случае, она пойдет на встречу с этим человеком, возможно, что он действительно имеет что сказать. Конечно, следует предупредить Никиту, да еще, пожалуй, и Фарапонова с Сульским. Но вот где Алексей Петрович? Наверное, увидал на кладбище кого-то, за кем решил проследить. Мельского? Возможно, возможно. Что ж, решила Катя, надо протелефонировать Фарапонову и сообщить о назначенной встрече. Конечно, прогуляется она по саду в одиночестве, но желательно, чтобы за ней, так сказать, присматривали.

Дениса Николаевича в управлении не было, но Катя попросила ему передать, чтобы он телефонировал ей, как только вернется.

Через пару часов, которые Катя провела у себя в комнате, в дверь тихонько постучали и вошла Наташа, опустив глаза, бледная и потерянная совершенно. Она держала в руках свою шляпку.

– Как ты? – участливо поинтересовалась Катя, заметив про себя, что следов от недавних рыданий не осталось, видимо, Наташа немного поспала и заметно успокоилась.

– Благодарю вас, Катерина Дмитриевна, мне лучше. Спасибо, что позволили у вас остаться. Не хотелось бы, чтобы тетенька меня в этаком состоянии застали. Расспросы будут, а это мне сейчас крайне тяжело.

– Понимаю, присядь, – предложила Катя. – Может, чаю хочешь?

– Нет, спасибо, что-то не хочется ничего совсем, – со вздохом ответила Наташа. – Вы простите меня, Катерина Дмитриевна, что давеча не сдержалась. Хотела, твердила себе всю дорогу, что должна быть сильной, должна все стерпеть, а вот как увидала гроб… – по ее тонкому личику словно судорога прошла и Наташа на мгновение прикрыла глаза. – Не смогла, – прошептала она.

– Это ничего, это понятно, – тоже не удержалась от вздоха Катенька и, подойдя к ней ближе, погладила бедняжку по руке. – Тебе трудно будет…

– Ой, Катерина Дмитриевна, не надо! – воскликнула Наташа и отстранилась. – Не жалейте меня, а то снова расплачусь, а мне домой надо.

– Извини, – Катя сама готова была разрыдаться, у нее буквально сердечко разрывалось при взгляде на Наташу.

– Поеду я, а то вы такая хорошая, жалеете меня, а я ведь не заслуживаю жалости. Молчите только, Катерина Дмитриевна, пожалуйста, – жалостливо попросила она, глянув Кате в глаза. – Пойду я. Спасибо вам за все еще раз. До свидания. Не провожайте, не надо.

И она, по-прежнему пряча глаза, выскользнула из Катенькиной комнаты. Катя вздохнула еще раз и подошла к окну. Бедная, бедная Наташа. За что же девочке такое испытание?

В пятом часу приехал Никита, и Катя рассказала ему последние новости. Он одобрил ее желание сообщить о встрече Фарапонову, но сама ситуация ему, конечно, не понравилась.

– Я пойду с тобой.

– Не надо, Никита, – покачала Катя головой. – Человек этот просил меня быть одну. Увидит тебя и не подойдет вовсе, а мы в такой ситуации, что нам не приходится выбирать. Если он имеет что сказать, надо предоставить ему такую возможность. Ты пойми, это мы в нем заинтересованы.

– А не наоборот? – усмехнулся никита Сергеевич. – Это не ты его искала, а он тебя нашел. Может быть, он денег еще захочет, а сам какую-нибудь сущую безделицу скажет.

– Посмотрим, – уклончиво ответила Катя.

Денис Николаевич протелефонировал уже в начале седьмого часу, когда Катя даже и отчаялась уже его нынче услышать. Она просто попросила его заехать и он пообещал. Через четверть часа подполковник Фарапонов уже входил в прихожую карозинского дома.

– Вечер добрый, вечер добрый! – приветствовал он хозяев, когда Ефим проводил его в кабинет.

– Вижу, Денис Николаевич, – заметил Карозин, обмениваясь рукопожатием с Фарапоновым, – что вы весьма довольны. Удалось что-либо выяснить?

– О да, – кивнул подполковник, но прежде поцеловал Кате ручку. – Однако и у вас, милая Катерина Дмитриевна, тоже новости имеются? Я правильно вас понял?

– Да, – улыбнулась Катя и изложила суть дела.

Подполковник выслушал, покручивая усы, покивал и заверил, что непременно сопроводит Катеньку на эту встречу.

– А какие новости у вас, Денис Николаевич? – спросила Катя. – Вы, кстати, не знаете, где Алексей Петрович пропадает? Он, конечно, предупредил меня, но все-таки как-то больно уж незаметно исчез.

– Нет, о том, куда Алеша подевался, мне неизвестно, – вздохнул Фарапонов. – Но зато имеются другие новости. Это касательно той нашей версии, что, дескать, общество, в котором состоял покойный Соколов, все ж таки имеет целью своих собраний политическую акцию. И, знаете, кое-что проясняется. Например, нынче к нам в управление пришла телеграмма, я вот как раз по этому делу и отлучался, – пояснил он Кате, – мол, в Мясницкой части был задержан подозрительный тип, который мало того, что прокламации распространял, за что уже попадал как-то в участок, а на этот раз попался за изготовлением взрывателя к бомбе. То есть, по форме, их там трое было, но я особенно одним заинтересовался, так как он один из тех двенадцати, некий студент Рассулов. Взяли их на конспиративной квартире, за которой давненько уж тоже приглядывали. И как он-то там оказался? – Фарапонов пожал плечами. – Агенты мне доложили, что прежде его не видывали там. Но как бы там ни было, однако же попалась птичка, стой! – и подполковник довольно хохотнул. – Провозился с ним полдня, крепкий орешек попался, но ничего, раскололи, и не таких кололи, – и васильковые глаза Фарапонова как-то неприятно при этом вспыхнули. – Так вот, что мне удалось от этого молодчика выяснить… Кстати, он из приличной семьи, отец – врач где-то в Пскове, а записан зачем-то будто из мещан…

– Мне Алексей Петрович что-то такое говорил, – кивнула Катя.

– Так вот, студент наш, оказывается, действительно член какой-то там революционной партийки, каких нынче тьма-тьмущая расплодилась, и никто, кроме политического сыску в них ни черта не разбирается, чем они там между собой разнятся! – видно было, что Фарапонову это все очень не нравится, поскольку он-то уж действительно мало чего понимает в революционных кружках и их лозунгах.

– Так что там еще сообщил вам Рассулов? – спросил Никита Сергеевич.

– Так вот, я и говорю, что, похоже, ниточка-то как раз и тянется к революционерам, чтоб им пусто было! Видать, вычистили столицу, так они к нам переместились.

– А что они собирались сделать? – попыталась уточнить Катя, поскольку подполковник все еще ничего конкретного так и не сообщил. – Зачем они бомбы, или что там у них, готовили?

– А вот это самое интересное. Как раз и собирались эти голубчики устроить покушение на местного шефа политического сыску, которого к нам из столицы недавно прислали.

– Это точно вам известно? То есть, имеются какие-то доказательства? – упорствовал Карозин.

– А то! – воскликнул Фарапонов. – Никита Сергеевич, что ж вы нам так-то вот не доверяете? Натурально, собирались метнуть бомбу под его карету. Сами и признались.

– А кто с ними еще был? – поинтересовалась Катя. – Ну, я имею в виду, был ли в это дело замешан еще кто-то из тех, двенадцати?

– А вот этого, Катерина Дмитриевна, – с глубоким вздохом заключил Фарапонов, – я вам пока что сказать не могу. Но мы и это из них вытрясем, уж будьте спокойны! – заверил он Карозиных таким тоном, что сомневаться просто не приходилось.

– Странно, если все двенадцать участвуют в этом, как вы утверждаете, заговоре, то отчего же тогда двое других не имеют к ним никакого отношения? – покачал головой Никита Сергеевич. – Кстати, кто те двое?

– Один какой-то механик, из рабочих, – презрительно скривился Фарапонов. – Второй так и вовсе сапожник. Представьте, что за компания.

– Да уж, странного много, – промолвила Катя. – И чем дальше крутится эта история, тем больше в ней странностей. Будто мозаика какая-то собирается, и пока никак не понять, что за рисунок. Ты не находишь, Никита? – она посмотрела на мужа.

– Возможно, что и так, – согласился Карозин. – Однако нам пора, – продолжил он, посмотрев на часы. – Возможно, что нынешний незнакомец тоже кое-что добавит к этой мозаике.

– Да, а где вас ждать, Катерина Дмитриевна? – встрепенулся Фарапонов. – В карете, так, наверное, удобнее?

– Это вы сами решите, – улыбнулась ему Катенька. – Главное, чтобы вы видели меня постоянно, и если что… – она глянула на мужа и добавила: – И если что, то могли бы вмешаться.

– Я еду с вами, – тотчас заявил Карозин. – Подожду тебя вместе с подполковником.

– Хорошо, – кивнула Катя. – Я только сейчас переоденусь, – и покинула кабинет.

Без пяти минут восемь карозинский экипаж с поднятым верхом остановился у Александровского сада. Катя вышла из экипажа и вошла в сад, аллея была почти пуста. Катенька не спеша пошла вдоль нее, поглядывая по сторонам и утешаясь той мыслью, что еще не так уж поздно и на улице довольно светло, а подполковник и Никита Сергеевич неподалеку, наверняка ее видят и не дадут в обиду. Отчего-то теперь ей стало неспокойно, и только теперь она вдруг подумала, что слишком легко согласилась на условия неизвестного. Дойдя до конца аллеи, Катя развернулась и решила, что сейчас, когда вернется к воротам, она покинет это место и не станет больше никого ждать. Но стоило ей только сделать несколько шагов в обратном направлении, как сзади она услышала тихий голос:

– Катерина Дмитриевна?

Катя обернулась и удивилась, увидав одного из тех людей, с которыми она встречалась у Анны Антоновны Васильевой. Вот уж никак не ожидала, что о смерти Соколова ей может что-либо сообщить тот миловидный юноша, который так приятно зарделся, встретившись с нею глазами. Кажется, его звали господин Плутягин.

– Как хорошо, что вы все же пришли, – поблагодарил он и по всему было заметно, что он весьма смущен, однако исполнен решимости.

– Отчего же было не прийти, – слегка пожала плечиком Катенька, поймав вдруг себя на мысли, что смотрит на него кокетливо, да и тон, каким она к нему обратилась, довольно игрив. Катя тотчас вздохнула и напустила на себя серьезности. – Полагаю, нам есть что обсудить?

– О, да, – закивал головой Плутягин. – Только, может… Давайте зайдем хотя бы в кондитерскую, – предложил он, показав взглядом на освещенное здание, расположенное через площадь. – Там сейчас народу не так уж много, а здесь… Вечереет-с, прохладно становится, – и потупился, как барышня.

– А вы что же, значит, серьезный разговор ко мне имеете? – чуть удивилась Катя и снова осерчала на свой игривый тон. Отчего же она с ним заигрывает, только ли оттого, что видит, как нравится ему? Катя посмотрела на секретаря внимательней.

Он ответил ей быстрый жарким взглядом и энергичным кивком, и Катя уверилась в том, что да, она ему действительно нравится, да и он слишком уж хорош для молодого человека, словом, хочется с ним пококетничать.

– Что ж, здесь и правда холодает, – она повела плечами. – Идемте в вашу кондитерскую, – и улыбнулась ему нежно и покровительственно.

Плутягин счастливо и глубоко вздохнул, на мгновение прикрыв большие голубые глаза, обрамленные густыми светлыми ресницами, и еще раз кивнул.

– Позволите? – он предложил Катеньке руку.

Катя приняла приглашение, они пересекли площадь и направились к освещенному зданию, в котором помещались магазины, кофейни и кондитерская.

«Никита-то, должно быть, ревнует, наблюдая эту сцену, – лукаво подумала Катя, проходя неподалеку от экипажа, в котором ее ждали подполковник и Карозин. – И пусть себе поревнует немножко к этому милому мальчику. Я ему все после объясню».

Они вошли в просторную кондитерскую, Плутягин предложил столик в уголке, а сам пошел за оранжадом, поскольку Катя отказалась и от пирожных, заявив кокетливо: «Пирожные-то? Господь с вами!», и от кофе и чая. За соседним столиком сидели две дамы, а дальше, в уголке напротив, пристроился какой-то военный. Офицер этот явно кого-то ждал, потому что то и дело доставал из кармана брегет, тревожно глядел на него и недовольно хмурился, а потом переводил взгляд на улицу, за окно. Дамы ели мороженое и о чем-то тихо переговаривались, до Катя долетали английские фразы. Странно, подумалось ей, иностранки и одни здесь, в такое время…

Впрочем, вернулся Плутягин и, сев напротив Катеньки, загородил собою и дам, и военного. Катя посмотрела ему в глаза, взяла стакан с оранжадом и приготовилась слушать, что он скажет. Но Плутягин молчал и смотрел на Катю, он словно чего-то выжидал и она наконец заговорила сама:

– Что ж, господин Плутягин, говорите, я вас внимательнейшим образом слушаю.

– Александр Александрович, – отрекомендовался он и снова замолчал.

– Хорошо, Александр Александрович, – уже слегка теряя терпение повторила Катя. – Я вас внимательно слушаю. Что вы хотели мне сообщить о смерти несчастного Соколова?

– О смерти этого художника? – Плутягин как-то даже удивился, по крайней мере, его голубые глаза расширились, а на миловидном личике застыло растерянное удивление.

– Да, – вскинув бровки подтвердила Катя. – Вы телефонировали мне нынче и просили о встрече, мол, имеете что-то сообщить об обстоятельствах смерти Михаила Соколова. Разве это было не так?

– Нет, нет, что вы! – воскликнул он так порывисто, что уж наверняка прочие посетители кондитерской оглянулись на него с удивлением. Удивилась и Катерина Дмитриевна.

– То есть? Объяснитесь, – потребовала Катя.

– Я? – еще больше удивился Плутягин. – Но позвольте… – Александр Александрович в волнении полез во внутренний карман своего сюртука и вытащил оттуда розовый конверт, мало того, он взглянул на Катю с раздражением и обидой и протянул ей конверт так, будто это она должна объясняться.

– Что это? – холодно спросила она.

– В-ваше п-письмо, – бедный мальчик от волнения и конфуза даже начал заикаться.

– Мое письмо? – теперь Катя повысила тон и почувствовала, как посетители кондитерской пытаются разглядеть ее из-за спины Плутягина. – Вы уверены? – тише спросила она.

Плутягин только коротко кивнул, нервно кусая пухлые губы и глядя на Катю в отчаянии. Катенька вздохнула, взяла конверт, раскрыла его и обнаружила в нем лист бумаги, на котором ее почерком было начертано следующее:

"Полагаю, Вы, Александр Александрович, узнали меня у Васильевой. Простите мою назойливость, но мне кажется, нам есть о чем побеседовать. Если захотите встречи со мной, то я нынче еду гулять в Александровский сад в восемь пополудни. Вы найдете меня, если будет такое желание.

Преданная Вам К. Карозина".

Катя несколько раз перечитала записку, но так и не могла поверить собственным глазам. Она даже в какой-то момент усомнилась – а не сама ли она писала ее, но тотчас отбросила эти сомнения. Нет, нет, нет! Чушь, какая чушь, не могла она писать этому мальчику! Да и зачем? Что это за двусмысленный тон? Фу, какая вульгарность! И он поверил?

Катя посмотрела на несчастного, совершенно потерявшегося Плутягина – он покрылся красными пятнами от стыда, но по его виду Катя поняла, что да, он-то как раз и поверил. И она даже пожалела милого юношу. Но кто мог подделать ее почерк и что это вообще за глупая выдумка? Кому могло прийти подобное в голову?! Катенькиному возмущению буквально не было предела.

– Так это не вы? – жалостливо выдавил из себя Плутягин.

– Нет, – твердо ответила Катя. – И кто вам его передал?

– Какой-то мальчишка, – все тем же жалобным тоном сказал Плутягин. – Принес и убежал. Простите меня…

– Прощаю, – проговорила Катя, видя, как ему неловко, и не желая причинять ему более страданий. – Кому-то надо было, чтобы мы с вами нынче встретились. Мне звонил мужчина, не представился, просил приехать нынче в Александровский сад. Ну так я когда вас увидала, подумала, что это вы… Как же все глупо… – Катя нахмурилась, пытаясь понять, кому и зачем понадобилась эта глупая шутка. – Оставьте мне это письмо, – проговорила она несколько позже.

– О, конечно, конечно же, – заверил ее Плутягин. – Вы и правда не сердитесь, что я так… Что я поверил, что подумал… – он опустил глаза.

– Не сержусь, – устало откликнулась Катя. – И правда не сержусь. До свидания, не провожайте меня, – она поднялась и ни слова не говоря вышла из кондитерской.

Едва она оказалась на улице, как из экипажа выскочил Карозин и пошел ей навстречу.

– Ну что? Что там? – он был обеспокоен.

– Странно, – промолвила Катя, садясь в экипаж. – Кто-то хотел, чтобы нас с тобой, Никита, не было нынче дома, и выбрал для этого довольно странный способ. Иного объяснения случившемуся я не нахожу, – и она протянула мужчинам конверт.

– Что это? – спросил Карозин.

– Это, – Катя усмехнулась. – Якобы мое письмо, написанное тому бедному мальчику, что остался сидеть в кондитерской. Едемте домой, возможно, там нас ждет сюрприз, – добавила она.

Катерина Дмитриевна и в самом деле не ошиблась.

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

Все приехали в Брюсовский в полном молчании. В дверях их встретил Ефим и по виду его было заметно, что случилось нечто необычайное.

– Что? – без особенного удивления спросила Катя.

– Катерина Дмитриевна, матушка, простите, Христом Богом молю! – запричитал Ефим, потом обернулся к Карозину: – Никита Сергеевич, мой грех! Моя вина! Простите меня ради Бога!

– Что случилось? – повторила свой вопрос Катя с самым спокойным видом. – Говори же, Ефим. Успокойся.

– Давеча Груня отпрашивалась у вас, – начал свои объяснения перепуганный и бледный Ефим. – Вы ведь отпустили ее, Катерина Дмитриевна. – Катя кивнула. – Так вот, – продолжил он, немного переведя дух, – Груня давеча, после вас, сразу и ушла к своей родственнице, а я свет во всем доме потушил и решил чайку попить. Сижу, значит… – небольшие серые глаза Ефима наполнились слезами, видно было, что старик не на шутку переживает, он умоляюще смотрел на хозяев. – Сижу в своей каморке, чай пью, повариха тоже отлучились, и тоже, Катерина Дмитриевна, с вашего позволения-с… – Катя снова нетерпеливо кивнула, мол, досказывай, Ефим, досказывай. – Вот, только я собрался чайку попить, как слышу, в дверь тарабанят. Причем, чего тарабанить-то, когда звонок же имеется, так чего тарабанить-то… – Катя вздохнула, а мужчины переглянулись, но все промолчали, не перебивая и не подгоняя Ефима, которому и так было тяжело. – Я встрепенулся, думаю – кого бы это там принесла нелегкая… Побежал отпирать, а на пороге стоит какой-то взлохмаченный господин, которого я никогда в глаза и не видывал, и сует он мне, значит, конвертик… – Тут Ефим полез во внутренний карман ливреи и показал помятый конверт.

Катя взяла его и, пробежав глазами, только усмехнулась, зато удивлению Карозина буквально не было предела. Да чего там удивлению – Никита Сергеевич, прочитав написанное, покраснел, растерянно посмотрел на Катю, а потом воскликнул:

– Быть этого не может! Но ведь я не писал этого! – и передал записку Фарапонову.

– Так вот и я, барин, – запричитал с новой силой Ефим, – и я так же вот и подумал! Но ведь поздно же уже подумал, а с начала!.. С начала-с они меня совсем с панталыку сбили!

– Кто? – чуть ли не через зубы спросил Карозин. – Идем в гостиную, рассказывай все.

Катенька посмотрела на мужа с некоторым беспокойством, но ничего не сказала, только покачала головой. Все прошли в гостиную, где и дослушали Ефима.

– Так вот же, – начал он снова, едва переступил порог малой гостиной, в которой все еще стоял холст с начатым Катенькиным портретом. – Вот же, отпираю я дверь, а он мне и сует эту вот записку. Я, честь по чести, прочел и смотрю на него, мол, что скажет. А он глазищи-то вытаращил, да как гаркнет, мол, чего ты, олух, стоишь, что, не понял хозяйского распоряжения? Мол, пропускай меня и не мешай. Я, – Ефим перевел слезливый взгляд на Катеньку, полагая, что от нее, как от женщины, скорее можно получить прощение и сочувствие, – Катерина Дмитриевна, я ведь вот какое дело, растерялся я… Простите уж меня… – и чуть было не бухнулся в ноги, но Катя посмотрела на несчастного спокойно и милостиво и даже промолвила:

– Полноте, Ефим, ничего, надеюсь, особенно страшного и не случилось. Иди все-таки случилось? Ты бы досказал нам, дружок.

– Катерина Дмитриевна, я вот… – Ефим вздохнул полной грудью и, словно в омут с головой бросаясь, бухнул: – Провел его в кабинет, как он и просил, он там давай по ящикам заглядывать и все требовать от меня четьи-минеи… – Карозины переглянулись на этих словах, а Фарапонов даже будто удивленно крякнул и покрутил усы. – Я ему и показал, мол, вот и Библия и четьи-минеи… А он давай ругаться пуще прежнего и кричать, что не те! Мол, у хозяйки были… Я перепугался, простите, Катерина Дмитриевна… – приложив руку к груди опять, запричитал Ефим. – Поднялся я к вам в комнату, а там вот, на бюро на вашем, и лежали они, четьи-минеи, старинные, видать… Отдал, как есть отдал! А он схватил их, раскрыл на середине и рванул листы на себя… Я аж обомлел, мол, чего же он такое творит-то… А он злобно так как сверкнет на меня глазищами-то, что-то сквозь зубы пробурчал, бросил книжечку-то и расхохотался… Да так, что по сию пору его смех у меня в ушах стоит… – Ефим перекрестился. – Так вот, должно быть, сам нечистый хохочет…

– А после что?.. – спросила Катя, поскольку Ефим вдруг замолчал и глаза даже прикрыл.

– А после чего же… – горько продолжил слуга, – облаял он меня последними словами, да и был таков. Я вот еще и не сразу понял случившееся, а потом, когда книгу-то поднял, да и посмотрел, чего ему надо было, да и записку вашу… – он глянул на Карозина, – перечитал… Вот тогда-то, – повинился Ефим, – и понял, что, должно быть, это и был сам нечистый… Записку-то не вы ведь, барин, писали? – с тихой грустью уточнил он.

– Не я, – устало выдохнул Карозин. – Все это?

– Все, все, – подтвердил Ефим.

– Так чего же ты так перепугался? Ведь ничего страшного, ну, непоправимого-то уж точно не стряслось, – проговорил Никита Сергеевич, прикрыв ладонью глаза. – Значит, ему только эта книга и была нужна?

– Только-то, – закивал головой Ефим, не веря еще, что, кажется, хозяева и не думают браниться.

– Ну а чего же ты распереживался-то так? – усмехнулся Карозин. – Кабы ценности украли или там… – но он не стал продолжать. – Наперед будь внимательней, – закончил он. – И помни, я с записками ничего передавать не буду, да еще и невесть с кем. Аппарат телефонный у нас на что? – он отнял руку от лица. – Протелефонирую, если что понадобится, чтобы ты уж не сомневался, что это-то я и есть.

– Не скажи, Никита, – подала голос Катерина Дмитриевна, – с аппаратом тоже не все так просто, вспомни, как…

После этой ее фразы присутствующие вспомнили о встрече в Александровском саду, которую так еще и не обсудили, потому Ефим был отпущен, не веря, наверное, еще, что ему все так легко сошло с рук, а трое в гостиной наконец заговорили о последних событиях.

– Ну так что скажете о рандеву? – с улыбкой спросила мужчин Катенька. – По-моему же, Денис Николаевич, тот, кто подделывал прежде письма и векселя, и теперь еще этим промышляет. И это отнюдь не Соколов, как нам казалось прежде.

– А кто же тогда? – задумчиво проговорил Карозин. – Кто? Кому понадобился весь этот цирк, иначе и не назовешь. Подделывать твой почерк, Катя, да и мой… Какова наглость! Не кажется ли вам, что человек этот уже напрямую делает нам вызов, зная, что мы интересуемся происходящим. Но какую цель он при этом преследует? – Карозин почесал переносицу и Катя поняла, что, кажется, муж успокоился, хотя сначала сильно разозлился, прочитав поддельную записку. – Что скажете? Есть какие-то соображения?

– Безусловно, – заговорил подполковник, – это каким-то образом связано с книгой, что попала к Катерине Дмитриевне. Кстати, где она?

Катя позвонила в колокольчик, появился Ефим, бледнее прежнего. Бедняга, видимо, решил, что вот теперь-то его и отчитают, но когда услышал, что хозяева всего лишь хотят посмотреть на злополучную книгу, испытал такое облегчение, что и без слов это было понятно по изменившемуся выражению его простоватого лица. Через пару минут он принес книгу.

Фарапонов взял ее за растерзанные внутренности – часть страниц посередине была вырвана, и, внимательно рассмотрев, покачал недоуменно головой.

– Что-то он искал? – проговорил он вслух. – Но что именно здесь могло быть спрятано?

– Знаете, Денис Николаевич, – заговорила Катя, взяв из его рук книгу и тоже внимательно ее рассмотрев, – когда я получила книгу обратно от Анны Антоновны, мне еще тогда показалось, будто бы это не та… – Катя вздохнула. – А теперь, похоже, я могу быть в этом уверена. Тот человек, кто бы он ни был, но и он убедился в том, что книга только внешне очень похожа на ту, что подкинули мне, но на самом-то деле она лишена самого важного ее содержания. Если уж он вырвал из нее листы, то, стало быть, что-то же надеялся там обнаружить…

– Кто он, вот что меня более всего интересует, – подал голос Карозин, не удостоив растерзанную книгу даже взглядом. – Надо бы расспросить Ефима относительно его внешности поподробней. Возможно, всплывет какая-то деталь, по которой можно будет сделать вывод, кто был этот человек…

– А по-моему, все же гораздо важнее понять, что он искал, – с небольшой долей упрямства повторила Катя. – И таким образом мы и сможем понять, чем этот человек интересуется, и может, даже… зачем же нужно было скрывать эту книгу у меня…

– Вы говорите, что отдавали четьи-минеи Анне Антоновне? – уточнил Фарапонов. Катя согласно кивнула. – И вам показалось будто еще тогда, что книгу подменили? – Катенька снова утвердительно кивнула. – Что ж, если мы не можем узнать, кто был этот человек и что он искал, то имеет смысл, по-моему, побеседовать с вашей родственницей. Как вы полагаете, Катерина Дмитриевна?

– С ней давно пора бы побеседовать, – не удержался от язвительной реплики Карозин и совершенно при этом проигнорировал Катенькин недовольный взгляд.

– Я ни в коей мере и ни в чем не подозреваю Анну Антоновну, – тут же откликнулась Катя, – поскольку знаю ее давно и она мне не раз помогала. Но вы, Денис Николаевич, в данной ситуации правы. С ней необходимо встретиться и обсудить все это. Пожалуй, я могу только добавить, что она наверняка не рассказала мне всего, что знала о той истории графской дочки.

– Катя, полноте! – усмехнулся Карозин. – Ты что, думаешь, что весь этот бред, которым тебя от души напотчевала твоя Анна Антоновна, на самом деле правда? Ты же взрослый человек и что же, считаешь, что такой ахинее можно верить?

– Но ведь никто из вас, – в тон своему мужу ответила Катерина Дмитриевна, – еще не доказал мне, что я не права и что всему этому, как ты выразился, Никита, бреду и ахинее просто никак невозможно верить! И ты бы видел тех чудаков, что бывают у Анны Антоновны! Они пытаются вызвать дух Александра Македонского! – заключила она с таким видом, будто это самый серьезный аргумент.

– Что? – хохотнул Фарапонов.

– Вот, – улыбнулась ему Катя одними губами, – и после этого вы мне говорите, что никто не может поверить в рассказанную мне историю Наташи? Более того, я по-прежнему настаиваю, что у всего это крайне запутанного и непонятного таинственного дела и подоплека вся именно такая же – непонятная и таинственная, и запутанная тоже! Вот увидите еще, господа скептики.

– Полагаешь, что тут, конечно, не обошлось без мистики? – никак не хотел успокаиваться Карозин. – Но вот подделкой почерков вряд занимается какой-нибудь маг-самоучка…

– А вот не скажите, Никита Сергеевич, – вполне добродушно заметил Фарапонов. – Это занятие, может, как раз и есть по плечу магу-самоучке…

Карозин метнул на него обжигающий взгляд и Фарапонов как-то сразу передумал развивать эту тему. Вместо этого он взял тот разнесчастный конвертик, который передал Ефим, и еще раз перечитал записку, написанную размашистым, крупным, не очень аккуратным почерком и довольно неровно.

– Вот мне что интересно, – проговорил он, – откуда этот мерзавец имеет представление о ваших, господа, почерках? Ведь он должен был их где-то видеть, раз уж решился на то, чтобы их подделать.

– А я вообще не понимаю, зачем ему понадобились все эти сложности, – пожала плечами Катя. – Если это тот человек, что передал мне книгу, то почему бы ему было не прийти самому и не забрать ее. Неужели я бы не отдала?

– Отдала бы, – ответил Карозин, – но разве бы ты не заинтересовалась им?

– Заинтересовалась бы, – холодно откликнулась Катенька. – Но разве я и так не заинтересовалась?

– Но так ты не знаешь, кто это был, – возразил ей Карозин и по тому, какими взглядами они обменялись, подполковник понял, что тут дело в чем-то ином, и захотелось ему в этот момент оказаться где-нибудь подальше от семейного очага Карозиных, который в этот момент пылал как-то уж больно ярко.

– Х-м, х-м, – Фарапонов поднялся. – Я пойду, пожалуй, господа, а то время уже позднее…

Никита Сергеевич посмотрел на него с удивлением.

– Полно вам, Денис Николаевич! О времени заговорили, а еще и одиннадцати нет! Куда вы торопитесь?

– Пойду прогуляюсь, на ходу лучше думается, – как-то криво улыбнувшись, ответил подполковник.

– Так и я с вами, – тотчас поднялся из кресла Никита Сергеевич. – Прогуляюсь, – сказал он Катеньке.

– Извините, Денис Николаевич, – промолвила та, глядя исключительно на подполковника, – что из-за меня вам так сразу захотелось прогуляться.

– Да что вы… – сделал было попытку оправдаться Фарапонов, но Катя стремительно поднялась и так же стремительно покинула гостиную, едва только попрощавшись с подполковником.

Когда мужчины остались одни, то, поглядев на захлопнувшуюся за Катей дверь, они обменялись многозначительным взглядом и Никита Сергеевич вздохнул.

– Женщины… – примирительным тоном промолвил подполковник.

– Идемте, Денис Николаевич, мы собирались прогуляться, – предложил Карозин. – И мне кажется, что нам есть что обсудить.

Мужчины вышли из дому и пошли к Тверской, освещенной фонарями.

– И все же, кто был этот человек? – продолжил прерванную тему подполковник. – Он явно видал где-то ваши почерка… Х-м, х-м… И как бы нам все же на него выйти?

– Риторический вопрос, – с кривой ухмылкой откликнулся Карозин, заложив руки за спину. – Однако вы правы в том, что ему пришлось где-то увидать наши с Катей почерка… Но каков нахал! – воскликнул он, внезапно разгорячившись. – Какова записка!

– Это да! – подхватил подполковник, обрадовавшись даже оживленному разговору.

– Это же надо было такое сочинить! «Ефим, господина, что предъявит тебе эту записку, пропусти и не чини никаких преград. Все, что скажет, выполни так, как если бы это были мои личные распоряжения. Карозин». – Никита Сергеевич даже остановился и покачал головой. – Каков нахал! Он, значит, знает даже и то, как моих слуг зовут. Что же это за человек такой и откуда он все это знает?.. Может быть, – Карозин снова двинулся, – Катя права, Денис Николаевич? – Никита Сергеевич посмотрел на подполковника. – Может быть, тут действительно замешана Васильева? А что? – Карозин вновь оживился. – Это как раз многое может объяснить. Например, то, откуда этот негодяй знает, как зовут моего слугу, да и про почерка тогда сразу все становится ясно. Катенькины записки она не раз получала, да и мой почерк небось видела. Да, точно видела… – он задумался на минуту и вновь остановился. – Помнится, я даже как-то ей самолично записку писал… Катя тогда была больна и не могла приехать к Васильевой на именины. Пришлось мне писать записку и объясняться. Что скажете?

– Х-м, х-м, – откликнулся подполковник и покрутил усы. – Что ж, вполне вероятно, вполне… Однако сдается мне, Никита Сергеевич, что не все тут так просто. Я-то, хоть теоретически и допускаю мысль о том, что здесь без мистики не обошлось… – Карозин метнул на подполковника такой взгляд, что Фарапонов тотчас поспешил добавить: – Но, полноте, Никита Сергеевич, я ни в коей мере не допускаю, что и на практике все так и окажется. Словом, я по-прежнему придерживаюсь той мысли, и твердо придерживаюсь, – выделил он голосом, – что все-таки тут подоплека более политическая, нежели мистическая.

– А я так полагаю, Денис Николаевич, – проговорил Карозин, – что тут подоплека практическая, сугубо матерьяльная, и никаких таких кунштюков, навроде мистики и каких-то там бабушкиных сказок, здесь просто нет, да и быть не может! Вы вот помните ту историю актрисы Любчинской?..

– О, да, что-то слышал, – кивнул подполковник, который хотя и знал эту историю доподлинно, но решил подыграть Карозину, только чтобы он отвлекся наконец от давешней размолвки с супругой, из-за которой, по всей видимости, все еще переживал. Подполковник проявил такт, позволив Никите Сергеевичу пересказать тот случай, предложив зайти в небольшой трактир.

Так они и сделали.

Что же до Катерины Дмитриевны, то она, поднявшись к себе, обдумала случившееся еще раз и твердо решила, что завтра же поедет к Анне Антоновне и попытается вызнать у нее все, что касалось того поверья о графской дочке, а заодно и побеседовать насчет тех людей, что были у нее.

И все же происходящее никак не складывалось в одно целое. Мозаика упорно не желала собираться и являть Катерине Дмитриевне свой рисунок и свой смысл. Тяготило ее это ужасно. Она разделась и легла в постель, но не могла уснуть, заодно и переживая еще, что поссорилась с мужем. И отчего он всегда упрямится, отчего никогда не желает признавать сразу, что она может оказаться права? Отчего вот так?

Катенька повернулась на спину и посмотрела в потолок. Она попыталась еще раз вспомнить, с чего все это началось, и представить, к чему же все это ведет. Главное, полагала она, это понять, что движет преступником, что за цель он преследует и чего добивается, и тогда уже, поставив себя на его место, попробовать постичь смысл его поступков, тайный именно до тех самых пор, пока цели его и намерения остаются неясными. Сейчас Катенька не могла даже и предположить, что нужно людям, с которыми она столкнулась. Что такого скрывалось в этой книге?

Но нет, остановила она себя, начать надо заново. Кто-то подделывает почерка. Этот кто-то явно связан был с Ковалевым, и когда они были вместе, цели и мотивы этих людей были более чем ясны. Подделав почерк, Ковалев с рекомендательными письмами проникал в приличные дома. Это все ясно. Это была система.

Далее… А вот далее началось куда более интересное. Зачем понадобилось подменять векселя? Это как-то из системы выбивалось. Что же, тогда так уж нужны были деньги? Представить, что у покойного Сергея Юрьевича были проблемы с наличными средствами? Катя вспомнила Ковалева. Нет, вряд ли, слишком уж уверен он в себе был. Слишком твердо стоял на ногах. Нет, с деньгами у него не было таких проблем, чтобы из-за них подменять векселя. Пять тысяч для Ковалева не такие уж большие деньги.

Если предположить, что Соколов и был тем самым человеком, что подделывал почерка, то возможно, что Ковалев в этом случае просто подсказал выход из ситуации. Проигрались студентики, вот и пришлось пойти на подмену векселя. Причем Ковалев сам и получал небось эти деньги.

Однако тут опять что-то не так. Если Соколов подделывал почерка, то с его смертью это должно было прекратиться, и тем не менее – опять подделка. Возможно, что теперь этим занимается кто-то другой. Тот же Мельский. Что там про него говорил Алексей Петрович? Что, мол, он в свое время подделывал паспорта? Что ж, возможно, что этот самый Мельский и был тем человеком, который помогал Ковалеву. Если все это так, то… Нет, подумала Катя. Нет, ведь соседи Соколова явно дали ей понять, что он был знаком с Ковалевым. Нет, ничего не выходит.

Катя вздохнула и повернулась на правый бок, но лежать она не могла, поэтому встала и начала медленно прохаживаться по комнате. Ничего не получалось, не складывалось все воедино. Тогда она подумала: а что, если это не одна история, а две? И мысль заработала в новом направлении.

Первая история такова: Соколов действительно помогал Ковалеву попадать в приличные дома при помощи поддельных рекомендательных писем. Возможно даже, что и в деле с векселями они действовали заодно. Допустим, что это так. Однако со смертью Ковалева эта история закончилась и началась другая.

Именно с того началась, что двенадцать человек стали встречаться на кладбище, преследуя своими собраниями какую-то непонятную никому пока точно цель. Возможно, что они действительно прикрывались этой сказкой о графской дочке. А возможно, что прав Фарапонов и цель у них другая – политическая. Но при чем тут тогда она, Катерина Дмитриевна Карозина?

Катя покачала головой и снова вздохнула. Почему именно ей подсунули эту разнесчастную книгу и кто-то просил по телефону, представившись Соколовым, сохранить эту книгу до поры? А затем Соколова убили. Кто и зачем – неизвестно. А с Катей и ее мужем сыграли шутку – заставили, опять же пользуясь поддельными записками и обманным разговором по телефону, покинуть дом и пытались что-то крайне важное в этой самой книге обнаружить.

Ничего здесь было непонятно. Ничего. И все же Катя предполагала, что главное – понять, что искали в книге, что ожидали в ней обнаружить. Именно это и объяснило бы пусть не все, но зато уж наверняка многое. Подумав еще несколько времени над этим, она твердо решила взять завтра с собой к Анне Антоновне растрепанную книгу и потребовать от нее объяснений, поскольку никаких сомнений в том, что книгу подменили именно тогда, когда она находилась у Васильевой, теперь уже не оставалось. Что ж, как ни тяжело было признавать, что милая Анна Антоновна может быть замешана во всей этой неприглядной истории, но так и выходило. Катя постояла немного у окна, повздыхала, однако все же успокоилась, приняв решение окончательно, и вернулась в постель, подумав о том, что лучше всего будет все напрямую Васильевой сказать, чем пытаться что-то выведывать окольными путями. Слишком уж хорошего мнения она была об Анне Антоновне и привыкла доверять ей почти безотчетно, а потому и хитрить с ней, и лукавить почитала ниже своего достоинства. Что бы там ни случилось на самом деле, милая Анна Антоновна заслуживала того, чтобы с ней говорили вполне откровенно.

Катерина Дмитриевна еще немного полежала без сна, затем услышала по лестнице нетвердые шаги, услышала, как дверь в ее спальню приоткрылась. Она закрыла глаза и притворилась спящей, не без облегчения поняв, что вот и Никита вернулся.

Карозин же не рискнул входить и будить жену. Хотя на душе у него было прескверно из-за размолвки, но все же он не вошел, постоял недолго на пороге, поглядел на свою милую Катеньку, и, подавив тяжелый вздох, вышел.

Катенька уснула тотчас, зато бедный Никита Сергеевич проворочался в своей постели чуть ли не до утра.

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

На другой день супруги встретились внизу в столовой за завтраком. Синие тени под глазами Карозина выдавали его бессонную ночь, зато его жена была на редкость свежа и явно пребывала в самом приподнятом настроении.

– Как спалось, Катенька? – спросил он, хотя и так видел, что спалось ей, без сомнения, преотлично.

– Замечательно, – сладко улыбнулась она. – А как ты? Не слишком поздно возвратился?

– Чуть за полночь, – откликнулся он и сосредоточился на завтраке.

Катя бросила на Никиту Сергеевича проницательный взгляд, но разговор продолжать и не собиралась. Пусть помучается, подумала она, пусть. В конце концов, не пора ли ему понять, что не стоит ей отказывать в праве на собственное мнение и спорить с ней по пустякам тоже не стоит. Тем более что спорит он из чистого же упрямства, ведь в глубине души и сам знает, что она, как правило, и оказывается права. Но нет, ни за что не признает, будет упрямиться до самого последнего момента. Вот пусть и мучается, раз таков. Катенька спрятала улыбку и посмотрела за окно.

– Погода нынче замечательная, – заметил Карозин, проследив за ее взглядом.

– Да, ты прав, – откликнулась она, мечтательно вздохнув.

– Чем собираешься сегодня заниматься? – все-таки спросил он, хотя все еще избегал смотреть ей в глаза. – Есть какие-нибудь особенные планы на нынешний день?

– Никаких особенных нет, – уклончиво проговорила в ответ Катенька.

– В таком случае ты в обед будешь дома?

– Полагаю, что да, – Катя снова не смогла удержать улыбки.

– Что смешного, не понимаю, – обидчиво проворчал Карозин, увидав ее улыбку.

– Ничего смешного, ты прав, – Катенька посмотрела наконец ему в глаза открыто и, возможно, даже не без вызова. – Ничего смешного, просто у меня нынче замечательное настроение.

С минуту они смотрели друг на друга и снова между ними возникло то самое напряжение, что так хорошо прошлым вечером уловил подполковник и, почувствовав его, ощутил себя лишним.

– Что ж, я рад, что ты проснулась в хорошем настроении, – проговорил наконец Карозин, допил свой кофей и встал из-за стола. – Мне пора, – холодновато заметил он и вышел из столовой, изменив своей привычке – не поцеловав жену на прощание.

– И поэтому мне его нужно было испортить, – горько, даже с обидой, сказала Катенька ему вслед, потому что ее настроение действительно мгновенно изменилось, стоило только Карозину оставить ее одну. Катя нахмурилась и почувствовала, что никуда ей идти не хочется, ни с кем встречаться не хочется, и уж тем более ничего не хочется ни у кого выяснять.

Она допила кофей и поднялась к себе. Да, настроение было испорчено окончательно, до такой степени, что просто плакать хотелось. Она и всплакнула, сидя у окна и ни о чем особенно и не думая, а просто глядя на улицу. Снова отчего-то вспомнился Ковалев, его синие-синие глаза, то, как он смотрел, что говорил, как хорош был собою. Словом, через час, когда Катеньке доложили, что внизу дожидается господин Сульский, она была так расстроена, а ее хорошенькие зеленые глазки все еще были полны слез, что, спохватившись, она минут двадцать пыталась привести себя в порядок, однако стоило ей только войти в малую гостиную, куда проводили Алексея Петровича, как он тотчас заметил ей:

– Вы нездоровы, Катерина Дмитриевна? – причем проговорил он это самым нежным и заботливым тоном. – Быть может, я не вовремя? Простите великодушно, что побеспокоил. Не стоило вам подниматься с постели, мое дело могло и подождать.

– Да нет, – слабо улыбнувшись ему и протянув ручку для поцелуя, откликнулась Катенька. – Нет, Алексей Петрович, с моим здоровьем все в полном порядке, просто вот нервы… Все, что вокруг происходит, ужасно на меня действует, – добавила она и покраснела, ощутив все нелепость сказанной фразы. Так выражаются экзальтированные особы, к коим Катерина Дмитриевна Карозина никоим образом себя не причисляла.

– Что ж, – протянул Сульский, не зная, что еще тут уместно будет сказать.

– Присаживайтесь, – предложила Катенька и сама села в кресло. – У вас новости? Вы вчера так загадочно исчезли. Надеюсь, не зря?

– Не зря, нет, – улыбнулся он открыто и мягко, опускаясь в кресло напротив. – Вы меня извинили за мое исчезновение? Я вас предупреждал о такой возможности, помните?

– Да, конечно, – ответила она, – конечно, извинила. Правда Наташе стало плохо. С ней случилась истерика. Впрочем, этого и должно было ожидать. Но после она оправилась довольно скоро. Так что у вас, Алексей Петрович? Надо полагать, что на кладбище вы увидели Мельского, потому и исчезли?

– Да, – подтвердил Сульский. – Правда держался он в стороне, можно даже сказать, что делал вид, будто и не на похороны пришел. Вы, должно быть, и не заметили, Катерина Дмитриевна, но он стоял поодаль от основной компании, – Алексей Петрович криво усмехнулся. – Так вот, – вздохнув, продолжил полицейский, – едва только с вашей подругой началась, как вы сами выразились, истерика, – как можно деликатней выговорил Сульский, – так тотчас он отправился восвояси. Я, естественно, последовал за ним, благо к тому моменту не успел еще и сам к компании присоединиться, а потому мне без особенного труда удалось изобразить постороннего. Я даже, не дойдя до вас, остановился у какой-то могилки и изобразил скорбное лицо. Мельский прошел мимо, я постоял еще несколько времени, дал ему возможность добраться до ворот, а потом уже двинулся и сам к выходу. На мое счастье, он не знает меня в лицо, по крайне мере, я так полагал, – поправился Сульский, – и я был в шляпе. Мельский же, опять-таки на мое везение, был один и к тому же пешком. Я пошел за ним. Так мы прошли два квартала и он свернул во двор какого-то домишки. Что мне было делать? – Сульский вздохнул и пожал плечами. Я постоял, поглазел на витрину соседнего магазина, и правильно сделал, между прочим, – усмехнувшись, промолвил он.

– Буквально минут через пять, – продолжал Алексей Петрович, закинув ногу на ногу, – выходит Мельский со двора, причем, заметьте, какой маскарад! До этого он был одет, как все студенты – в потертый долгополый сюртук и мягкую шляпу, а тут, смотрю, выходит этаким купчишкой! Сапожки, косоворотка, жилет, картузишко какой-то. Я даже подивился такому перевоплощению, скажу честно, не сразу и признал его. Он, мерзавец, и походочку сменил, да еще и семечки лузгает. Пошел вразвалочку дальше, я, чтобы не привлекать его внимания, таки заглянув в магазин, вышел оттуда только тогда, когда он за угол уж поворачивать собрался. Идем дальше, он впереди меня шагах в двухстах, и я – прогулочным шагом оба идем, делаем вид, что гуляем и наслаждаемся прекрасным майским деньком. Проходим этаким манером еще два квартала, он по сторонам головой вертит, и все с таким видом, будто в первый раз в Москве и все-то ему интересно. Ну а я делаю вид, будто страсть как дома засиделся, а потому и гуляю теперь. Гуляем, значит, – Сульский улыбнулся, вспоминая свою вчерашнюю прогулку. – проходим еще пару кварталов, я уж думаю, куда идем-то, уж, знаете ли, Катерина Дмитриевна, как-то подустал вот так вышагивать со скучающим видом. Однако все, пришли, как выяснилось. Опять какой-то дом, Мельский снова шмыг во двор, я дворника увидал, да и спрашиваю его, мол, чей дом такой будет. Дворник, получивший от меня на полштофа, все мне и обсказал. Интересный дом получился. Некоей вдовы по фамилии Ковалева. – Катя сделала большие глаза. – Да-да, Катерина Дмитриевна, по фамилии Ковалева. Да еще, не поверите, конечно, – он сделал эффектную паузу и добавил, наслаждаясь произведенным эффектом: – Вдовы Ковалевой, бывшей рязанской помещицы.

– Этого просто быть не может, – пролепетала Катенька. – Алексей Петрович, неужели такое возможно? – По ее растерянному виду было слишком заметно, как она не ожидала такого открытия. Получалось, что Сергей Юрьевич Ковалев совсем уж ни при чем, кроме как при том, что передал Морошкину векселя за карточный долг. – Неужели этакое возможно? – повторила она.

– Как видите, Катерина Дмитриевна, – мягко откликнулся Сульский, прекрасно понимая ее растерянность и не желая этим воспользоваться, а наоборот даже, пытаясь теперь как бы сгладить эффект, произведенный его же собственными словами. – Представьте же, каково было мое удивление!

– Но ведь вы же сами мне говорили, – попыталась возразить Катя, – что нет и не было у покойного художника никакой родственницы в Рязани. Никакой помещицы Ковалевой.

– Так-то оно так, Катерина Дмитриевна, – кивнул Сульский. – Такой родственницы у Соколова действительно не было. Да и теперь нет в Рязани богатой помещицы с такой фамилией. Но еще пять лет назад она действительно проживала в Рязани, а перебралась в Москву после смерти своего супруга и теперь содержит доходный дом. Хотя, конечно, никакой родственницей Соколову, скорее всего, и не приходится. У них, возможно, другая связь была. – Катя нахмурилась. – Однако, – поспешил добавить Алексей Петрович, чтобы обойти деликатную тему, – мне представляется, что на самом деле Соколов и вовсе не был знаком с этой милой женщиной, а она мила, хотя уже и не в том возрасте… Но не отвлекаюсь. Так вот, скорее всего, Катерина Дмитриевна, Соколов просто воспользовался ее фамилией и ее историей, чтобы объяснить своим соседям неожиданное получение столь необходимых денег.

– Понимаю, – кивнула Катя. – Получается, что с векселями все же…

– Нет, вы не торопитесь, милая Катерина Дмитриевна, – улыбнулся Алексей Петрович. – Потерпите еще немного, сейчас я вам все по порядку и доскажу. Словом, узнал я, чей это дом, а после того, как дворник получил от меня еще на полштофа, я узнал и то, что квартирует здесь давешний купчишка. Жилье снимает последние два месяца и бывают у него странные люди. Как я ни пытался вызнать, что подразумевает сей наблюдательный дворник под словом «странные», так ничего толком, к сожалению, и не добился. Одно твердит, что, мол, странные они, и все. Спрашиваю тогда, как часто они к нему заходят, а он и тут мне говорит, что, мол, в любое буквально время. Так, думаю, значит, надо бы эту «квартеру», – усмехнулся Сульский, – так дворник выражается, – объяснил он. – Так вот, думаю, надо эту «квартеру» взять под наблюдение. Мало ли что может выясниться. На том и решил ограничиться. Незачем, думаю, привлекать внимание, и так уже немало узнал. Словом, дошел я до угла все той же неспешной походочкой, а за углом уж извозчика нанял, да и в управление. Думал господина подполковника там застать, но и у него, как оказалось, тоже кое-что произошло. – Катя улыбнулась и Сульский покивал: – Да, теперь-то уж мне известно все, что вчера случилось. И насчет того разнесчастного революционера, которого Денис Николаевич допрашивал весь вчерашний день, да и насчет того казуса, что у вас случился, тоже.

Они помолчали.

– И что же, Алексей Петрович, это все? – спросила несколько погодя Катя. – Но где же вы в таком случае остаток дня провели? Подполковник сказал, что не получал от вас никаких известий.

– Это так, – согласился Сульский. – Мы и без него справились. Оставил я там, конечно, людей, чтобы проследили. Заехал домой, переоделся, да и сам туда же и отправился. Полночи там и провели.

– И как результаты? – с интересом спросила Катенька.

Ей в этот момент даже хотелось, чтобы Алексей Петрович уже раскрыл все это дело и сейчас бы только взял да и рассказал ей, как все было, от самого начала. И кто виноват, и что за цель была, и чтобы та несчастная мозаика, что никак не желала складываться, была собрана уже полностью, и чтобы она только послушала и облегченно выдохнула, что все, все кончено. Все позади. И было ей ничуть не жаль, что раскроет все это не она, Катерина Дмитриевна Карозина, а этот молодой человек, сидящий напротив нее с самым безмятежным видом. Отчего-то ему уступать было совсем не жаль. И Катя даже улыбнулась облегченно, предвкушая такой замечательный поворот событий.

– Говорите же, Алексей Петрович, что вам удалось узнать? По вашему виду понятно, что не зря ведь вы там полночи провели.

– Увы, – вздохнул он и Катенькина улыбка померкла. – Увы, Катерина Дмитриевна, – повторил Сульский. На этот раз ничего нового не довелось узнать. То ли день был неподходящий, то ли Мельский этот что-то заподозрил. Но даже если так, – продолжил он, размышляя вслух, – то так успел предупредить? Нет, это вряд ли, – покачал он головой. – Просто, скорее всего, и не должен был к нему вчера никто заходить. Словом, не повезло нам. Но ничего, теперь мы знаем, где следует добычи ждать, агенты опытные, не упустят. Господин подполковник в курсе, хотя и отстаивает до сих пор свою версию про революционеров.

– А вы, значит, полагаете, что это не так? – спросила Катя, все-таки огорченная тем, что дело не закрыто, что придется ей, по всему видно, ехать сейчас к Анне Антоновне.

– Вы же знаете, что я думаю, – откликнулся Алексей Петрович. – Я полагаю, что здесь дело не в политике, не в мистике, а в деньгах. На мой взгляд, чем мотив проще да приземленней, тем он и вернее. По-моему, все преступления по большому счету и совершаются только из-за тех вещей, что можно потрогать, а идеи, это все так, одно только прикрытие, да и оправдание для собственной совести. Утешение, так сказать. Я твердо уверен, что у любого преступника совесть точно так же имеется и требует своей дани. Потому и прикрывается, и утешается, и оправдывается всякий чем может. И отчего-то вот для совести предпочтительнее идейные, я бы даже сказал, духовные оправдания и мотивы. Отчего-то человеческая совесть с такими мотивами мирится легче и уступает таким вот уговорам охотнее. Разве вы сами такого не замечали? Нам и преступника, злодея, совершившего самый что ни на есть мерзкий поступок, легче оправдать, если имеется у него оправдание духовного порядка. Не замечали такого?

Катя на минуту задумалась и согласно кивнула:

– Пожалуй, вы правы, Алексей Петрович. Для совести легче, если есть идея, пусть хоть какая-нибудь. А материальная выгода, она да, больно уж неприглядно смотрится.

– Так и хочется, чтобы ее чем-нибудь прикрыли? – подсказал Сульский.

– Хочется, – снова согласилась Катенька. – Вы правы. И вы правы в том, что духовные мотивы будто бы как-то даже облагораживают преступление, хоть бы и самое злодейское. Хоть бы даже и откровенное зверство.

– Потому и существует такое понятие, как месть, – промолвил Сульский. – Согласитесь, что может быть лучше такого оправдания? Чем еще можно так прикрыться? Материальной выгоды вроде как никакой, а насколько благородно выглядит требование справедливости! Или там требование восстановить поруганную честь, оскорбленное достоинство. – Он помолчал. – Но поверьте, Катерина Дмитриевна, все равно в каждом преступнике живет очень матерьяльный и очень четкий расчет на богатства и выгоду иного, более конкретного свойства. Просто не у всех получается это поиметь, тогда и приходится удовлетворяться выгодами духовными, навроде высокой идеи или справедливой мести.

– А вы философ, – мягко заметила Катенька.

– Есть немного, – улыбнулся Сульский. – Но я, кажется, заболтался, – он взглянул на часы, показывающие уже начало первого. – Мне пора, Катерина Дмитриевна. Если появятся какие-нибудь новости, то непременно вам сообщу.

– Да и мне пора, – вздохнула Катенька. – Я поеду нынче к Анне Антоновне Васильевой. Хочу показать ей книгу, ну, ту самую… Вы, кстати, не видели, что с ней сотворил этот неизвестный господин.

– Покажите, – попросил Сульский.

– Тогда идемте, она, по-моему, в кабинете. – Катя поднялась из кресла и Сульский тотчас тоже поднялся.

Они прошли в кабинет, где на столе лежал растерзанный томик четьи-миней.

– Вот, полюбуйтесь, – вздохнула Катенька, протягивая Сульскому книгу. – Ума приложить не могу, что ему понадобилось в книге. Что он в ней искал? Что в ней вообще могло находиться?

– Н-да, интересно, – покачал головой Алексей Петрович. – Очень интересно. Однако это возможно узнать. Если вам, Катерина Дмитриевна, повезет и к вам попадет та самая книга, тогда нужно будет с ней сотворить то же самое.

– Вы полагаете, что мне это удастся? – без особенной надежды спросила Катя и погрустнела. – Очень мне не хочется, Алексей Петрович, разговаривать с Анной Антоновной на эту тему, – призналась она.

– Отчего же? Полагаете, что она все-таки имеет касательство к происходящему, или не хотите, наоборот, высказывать ей свое недоверие? – поинтересовался он.

– Сама не знаю, – вздохнула Катя и пожала плечиками. – Нет у меня уверенности, что Анна Антоновна не знала, что происходит. Как вот вспомню, что она тогда сказала: «Авось ничего у них не выйдет…» – Катенька нахмурилась. – Ну да ладно, лучше уж попробовать суть дела выяснить, чем вот так в сомнениях оставаться.

– Это вы верно заметили, – улыбнулся Сульский. – Уж лучше, по мне, жалеть о том, что сделал, чем о том, что должен был бы, хотел бы, да не сделал.

– А еще лучше и вовсе ни о чем не жалеть, – добавила Катя и посмотрела ему в глаза. – Но вот это-то как раз почти никогда и не удается сделать. Ну что ж, желаю вам удачи, Алексей Петрович. Очень надеюсь, что вы нынче не зря туда едете. Вы ведь туда сейчас, к дому вдовы Ковалевой?

– Нет, – несколько уклончиво ответил Сульский. Он поцеловал Катеньке ручку и раскланялся на прощание.

Катя осталась одна, села за стол, написала Анне Антоновне записку, в которой просила о встрече, и велела ее отнести. А сама снова задумалась. Что же, получалось, что Ковалев тут вовсе ни при чем? Странно, но этого она уж никак не могла предположить, наоборот даже, была более чем уверена, что без него-то как раз и не обошлось, да и не могло обойтись. Однако вот нате вам, ошиблась.

А несчастный покойный Сергей Юрьевич, прикрывавший свои злодейства и жажду благ материальных желанием отомстить за поруганную честь своей сестры, только-то и виноват оказался в том, что проигрался генералу Морошкину и отдал свой проигрыш векселями. Катенька вздохнула. Что ж, тогда, возможно, тут действительно история одна, а не две, как ей давеча показалось.

Получалось, что началась эта история действительно с подмены векселей. Возможно даже, что Алексей Петрович прав и дело тут как раз в шантаже, и Мельский как раз выступает главным злодеем. Однако при чем же тут тогда четьи-минеи? Это и следовало выяснить.

Катенька исполнилась решимости, велела закладывать лошадей, поднялась к себе, оделась, и едва она закончила со своим туалетом, как принесли ответ от Анны Антоновны. Васильева, как всегда, была чрезвычайно многословна и любезна в своей записке и, конечно, приглашала Катеньку приехать в любое удобное для нее время. Карозина спустилась в кабинет, завернула растерзанные четьи-минеи в оберточную бумагу, одела шляпку и поехала к Васильевой, ничуть не испытывая совестливых угрызений, потому как находиться в сомнениях и бояться получить им либо подтверждение, либо опровержение – это было не в ее характере. Неизвестность и неопределенность выводили ее из душевного равновесия, хотя и решиться на что-либо ей порой было чрезвычайно трудно, но уж если Катерина Дмитриевна на что-либо решалась, то всякая неуверенность в собственных поступках оставляла ее тотчас. Так же случилось и на этот раз – едва только она решилась, как перестала мучиться от того, что, может быть, еще ошибается и наверняка уж доставит Анне Антоновне неприятные минуты объяснений.

«Полноте, – думала про себя Катя, подъезжая уже к особнячку госпожи Васильевой, – если она тут ни при чем, то авось простит меня. А если она знает все, что происходит, то тогда тем более следует с ней объясниться». С этими мыслями Катенька и вошла в ее дом.

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ

Анна Антоновна встретила ее в своем будуаре, выглядела она и вела себя как обычно. Сколько ни приглядывалась к своей родственнице Катенька, но никаких перемен ни в поведении, ни в обращении с собой не обнаружила.

– Здравствуй, голубка моя, – просияла Анна Антоновна, сидя на миленьком диванчике, и потянулась с приветственным поцелуем.

Катенька подставила щеку.

– Что у тебя на сей раз стряслось? – улыбнулась Анна Антоновна. – Да ты присаживайся, Катенька, присаживайся, милая, – и похлопала по диванчику рядом с собою. – Сейчас чайку выпьем.

Катенька послушно опустилась рядом на диванчик.

– Так что, голубка моя? – заворковала Анна Антоновна. – Вижу, вижу, что что-то у тебя на уме есть. Что тебя мучает, Катюша? Вид какой-то нездоровый, глазки не блестят, – заботливо промолвила она, внимательней приглядываясь к Катеньке.

Катя помолчала, не зная, как начать. Но тут принесли чай, и пока Анна Антоновна разливала золотистый напиток в фарфоровые чашки и нахваливала поочередно то печенье, то варенье, Катенька решилась. Она развернула книгу и сказала:

– Анна Антоновна, будьте любезны, взгляните сюда, – попросила она, показывая вырванные из середины книги листы, а сама тем временем не сводила внимательного взгляда с ее лица.

– Батюшки мои, – прошептала Анна Антоновна и побледнела, а чашка в ее руке дрогнула так, что чай пролился на блюдечко. – Катенька, голубка… – и беспомощно посмотрела на Катю.

– Полагаю, вы знаете, что это за книга? – с прохладцей в голосе спросила Катя. – Это та самая книга, которую вы мне вернули. Но не та, которую я оставляла у вас. Ведь так?

Анна Антоновна поставила чашку на столик, вздохнула так глубоко и так тяжело, что у Катеньки невольно сердечко екнуло. Быть может, не стоило так резко и холодно начинать разговор?

– Права ты, Катя, – проговорила Анна Антоновна, не поднимая глаза. – Права. Это другая книжка, другая. Мне такую же Владимир Сергеевич Подольцев принес. Я думала, что ты подмены и не заметишь, но вот… Катенька, – как-то даже умоляюще спросила Анна Антоновна и посмотрела Кате в глаза, – а кто же это сделал?

– Вы хотите знать, уж не я ли? – улыбнулась одними губами Карозина. – Думаете сейчас, наверное, знаю ли я загадку этой книги? Так?

Анна Антоновна снова тяжело вздохнула и не выдержала Катиного взгляда.

– Виновата я перед тобою, Катерина Дмитриевна, виновата, – проговорила она. – Не всю я тебе историю прошлый раз рассказала. Да и то, если уж по чести сказать, так и выдумала большую часть.

– Так в чем же там дело? Может быть, сейчас расскажете? – чуть мягче обратилась к ней Катенька.

– Ты, главное, одно мне скажи, – и Анна Антоновна буквально впилась глазами в Катенькино лицо, да и глаза ее неприятно как-то блеснули. – Ты-то знаешь, что в той книге было?

– Вы о том, чего в этой книге, – выделила Катенька голосом, – не оказалось? – Она не решалась признать сейчас, что и знать не знает, что такого загадочного и важного могло храниться в обычной книжке, полагая, что если признается в своем неведении, то Анна Антоновна снова может ее обмануть. Уж, по крайней мере, ничто не помешает ей это сделать. Потому и ответила уклончиво.

Они помолчали, глядя друг другу в глаза. Катенька смотрела открыто и с вызовом, не желая подать виду, как мало она знает и понимает в происходящем. Но сильный и пытливый взгляд Анны Антоновны, всегда такой ласковой, отзывчивой, всегда прежде такой милой с ней, ее смущал и пугал. Катенька вдруг подумала, что она, возможно, ничего о ней и не знала, и ее саму никогда прежде не то что хорошо, не то что близко – а не знала совсем. Сидела перед нею сейчас какая-то чужая и страшная женщина с холодным и жестоким блеском в глазах. Катеньке больше всего в эти несколько долгих минут хотелось оказаться где-нибудь в другом месте и не продолжать, ни в коем случае не продолжать этот разговор, не сидеть в этом будуаре, на этом миленьком диванчике и не знать никогда никакую Анну Антоновну Васильеву!

– Не знаешь ты ничего, Катенька, – с кривой ухмылкой проговорила Васильева. – Не знаешь. Это и к лучшему, быть может.

И отвела наконец свой взгляд. Кате стало одновременно легко и обидно. Легко оттого, что прекратилась эта мучительная пытка жестоким взглядом, а обидно оттого, что не смогла она, не сумела сделать вид, что все ей известно. Не выдержала ее взгляда. Катя промолчала. Говорить что-либо было глупо. И молчать было глупо. Но говорить… Да и что?

– Что ж, голубка, – вздохнув и как-то сразу обмякнув, продолжила Анна Антоновна, – если тебе ничего не известно, то ничего страшного. – Она даже улыбнулась. – И не надо тебе ничего знать, милая моя, – доверительно добавила она.

– То есть как это? – вскинула бровки Катенька. – Вы хотите сказать, что книга, которая попала ко мне, теперь оказалась у вас, а я, получается, вовсе ни при чем. Но в таком случае, возможно, вам стоило бы позаботиться о том, чтобы меня не беспокоили по этому поводу?

– О, ну это… – как-то странно проговорила Васильева, будто речь шла о вещах столь незначительных, что и не стоило даже их обсуждать.

– Мне очень жаль, Анна Антоновна, – не без горечи проговорила Катенька, не сводя взгляда со своей родственницы, – что все вот таким образом оборачивается. Но я должна вас предупредить, что обстоятельствами этого происшествия… Вы, полагаю, понимаете, о чем я?.. – но сама она не стала объяснять. – Так вот, всеми обстоятельствами заинтересовалась полиция, и если вы не хотите ничего говорить мне, то что ж, Анна Антоновна, – вздохнула Катенька, – придется вам тогда объясняться с ними.

Васильева как-то многозначительно улыбнулась и промолчала, и это снова огорчило Катеньку, возможно, просто потому, что она, признаться, надеялась все же на то, что хотя бы такой довод подействует на Анну Антоновну отрезвляюще и она, сравнив – полиция или Катя, – выберет все-таки Катеньку. Однако и на этот раз она ошиблась.

– Значит, вы, Анна Антоновна, полагаете, что все идет так, как и следует? – решила предпринять последнюю попытку Катенька. – И полагаете, что никаких объяснений давать мне и не надо?

– Милая моя Катенька, – заворковала в своей обычной манере Анна Антоновна, – если бы ты знала всю подоплеку, то, во-первых, ты была бы в куда большей опасности, чем теперь. А во-вторых, голубушка, ты уж мне поверь, что я поступаю совершенно правильно, не желая тебе ничего сообщать. Это только ради твоего же блага и делается.

– Что ж, полагаю, мне здесь больше оставаться незачем, – вымолвила Катенька и поднялась, чтобы уйти. – Мне и правда жаль, – повторила она, с сожалением глядя на свою дальнюю родственницу.

– Как знать, – с самым безмятежным видом улыбнулась ей Анна Антоновна, по всей видимости, ничуть не смущенная ситуацией. – Катюша, может, ты вовсе не о том жалеешь. Как знать…

Катеньку все это вывело из себя окончательно, она недовольно качнула головой и вышла из комнаты. Обратно домой она ехала в самом ужасном расположении духа, по сравнению с которым ее утреннее слезливое настроение показалось бы кому угодно едва ли не радостным. Что же все-таки происходит, думала она, рассеянно глядя на книгу, лежащую у нее на коленях. Что же все-таки происходит?

Вопрос, конечно, был риторический, как сказал бы Никита Сергеевич, который в это же самое время получил некую записку. Признаться, отнесся он к ней с подозрением в силу уже сложившегося недоверия ко всем письмам и запискам, что было вовсе неудивительно в свете последних событий. Записка была от Фарапонова и Никите Сергеевичу ничего другого и не оставалось, как все-таки поверить ее содержанию, да и тому, что написана она была самолично подполковником, поскольку Карозин все равно не знал почерка Дениса Николаевича. В записке же подполковник назначал встречу на том же самом кладбище, на Божедомке, в самое «подходящее» для таких встреч время – в половине двенадцатого ночи, при этом почему-то просил непременно прихватить с собой ту самую растерзанную книгу. Карозин очень удивился, прочел записку еще несколько раз. В постскриптуме стояла одна только фраза:

«Поверьте, что это чрезвычайно важно».

Ну уж в чем в чем, подумал про себя Никита Сергеевич, а в том, что это «чрезвычайно важно» сомневаться не приходится. Только вот для кого это важно? Карозин невесело усмехнулся и решил все-таки проверить подлинность записки – протелефонировал в управление. Правда без результата, поскольку подполковника на месте все равно не оказалось, чему Карозин ничуть и не удивился, если говорить по чести. Что ж, съездим, посмотрим, решил он про себя. Интересно, а Катя тоже получила подобное извещение? Если это написал действительно подполковник, подумалось Карозину, то уж наверняка и Катенька получила подобную записку. Хотя в таком вот случае зачем же предупреждать и писать им по-отдельности? Не проще ли просто протелефонировать домой или, например, написать в той же вот записке к нему, что и «Катерина Дмитриевна пусть с вами приезжает»?

Немного поразмыслив на эту тему, Карозин, уже собираясь на новую лекцию и поднимаясь по лестнице в аудиторию, внезапно остановился. Смутное предчувствие, что с Катей что-то может случиться, мгновенно переросло в уверенность, и вместо того, чтобы отправиться в аудиторию, он спустился вниз и протелефонировал домой. А спросив, дома ли Катерина Дмитриевна, услышал в ответ, что ее нету, как уехала она в час дня, так до сих пор и не возвращалась. Карозин посмотрел на брегет – стрелки часов показывали без четверти три пополудни.

Желание убедиться, что с его любимой женой все в полном порядке стало вдруг таким острым, что он едва удержался от того, чтобы прямо сейчас же, все бросив, не кинуться домой и не обнять ее. Но секундная слабость прошла и Карозин вернулся в аудиторию, правда на сей раз лекция его была не в пример обычным, просто образцовым. Профессор был настолько невнимателен и рассеян и так часто поглядывал на часы, что у его учеников сложилось мнение, будто нынешний вечер для него крайне важен и он ждет не дождется, когда же сможет наконец покинуть университет. Едва только положенный час истек, как Никита Сергеевич покинул аудиторию первым, бросив только рассеянное: «До встречи, господа», чем снова поверг своих студентов в недоумение. Такое поведение было уж никак не свойственно их профессору, который был способен забыть буквально все на свете, когда занимался математикой.

Едва Никита Сергеевич вошел в дом, он сразу же осведомился, не приехала ли еще Катерина Дмитриевна. Ефим ответил, что «никак нет-с». А на вопрос, куда же она отлучилась, сказал, что «Катерина Дмитриевна поехали к госпоже Васильевой». Отчего-то это известие еще только больше огорчило Карозина. Он заволновался пуще прежнего, хотя и знал, и помнил, что вчера она так и собиралась сделать. Однако предчувствие чего-то нехорошего и беспокойство за Катеньку его не отпускали.

Часы уже показывали без четверти шесть, а Кати все еще не было дома. Карозин, не выдержав напряжения и устав уже бродить по дому с таким видом, что все слуги попрятались, после того как он ни за что ни про что накинулся с руганью на Груню, которая только лишь сообщила о том, что обед готов и спросила, подавать ли, – так вот, устав уже от нервного напряжения, все никак не ослабевающего, а даже и наоборот, решился самолично поехать к Васильевой. Видеть ее ему ничуть не хотелось, но и сидеть дома, мучаясь неизвестностью, казалось еще хуже, чем ехать к этой малоприятной особе в Каретный. Никита Сергеевич Карозин отдал распоряжения, чтобы Катенька никуда не отлучалась, ежели вдруг вернется раньше него, и дождалась его непременно, и чтобы ей сразу же передали, что он поехал за нею к Васильевой, а сам вышел из дома и на Тверской кликнул «ваньку».

То, что супруга поехала в собственном экипаже, с одной стороны, даже успокаивало – не дай Бог что, конечно, но все-таки с ней был Степан, карозинский кучер. С другой стороны, если уж она собиралась провести у Васильевой весь день, то могла бы и отпустить Степана до этого часа.

Между тем пролетка доехала до Петровских ворот, а потом уж и свернула в Каретный ряд. А когда выехали наконец в Средний Каретный, то Никита Сергеевич чрезвычайно огорчился, надеясь еще, что у классического трехэтажного особняка Васильевой он таки увидит собственный экипаж. Однако улица была совершенно пуста – нигде ни одной коляски. С тяжелым сердцем Карозин расплатился и велел извозчику ждать, не намереваясь проводить в этом доме более десяти минут. Он поднялся на крыльцо, позвонил в дверь. Ему открыл высокий чопорный старикан с пушистыми седыми бакенбардами которые, несомненно, составляли его гордость, одетый в темно-зеленую ливрею.

– Слуаю-с, – чуть поклонившись проговорил он.

– Дома ли хозяйка? – поинтересовался Карозин, еле сдерживаясь от закипавшего в нем раздражения на Васильеву, на этого старикана, на сам пустынный переулок.

– Дома-с, – сдержанно ответил старик-слуга и прищурившись, внимательно рассматривал Карозина. – Как прикажете доложить-с?

– Профессор Карозин, – вымолвил Никита Сергеевич.

– Проходите в переднюю-с, – как бы нехотя пригласил слуга, и когда Карозин ступил в дом, он прикрыл за ним дверь и, бросив через плечо:

– Одну минуту-с, доложу, – прошел в комнату под лестницей.

Оттуда послышался вскоре его размеренный глухой голос, а потом и удивленные нотки хозяйки дома. Никита Сергеевич садиться не стал, только снял шляпу. Ему было настолько неприятно здесь находиться, что казалось даже, будто он задыхается в атмосфере этого столь неприятного ему дома.

Через пару минут появился все тот же старикан, ставший за это незначительное время будто еще важнее и еще надутее, и, смерив Карозина неприязненным взглядом, скривив мясистые губы, промолвил:

– Прошу-с, Анна Антоновна вас примут-с.

Карозина это взбесило до чрезвычайности и удержался он от вспышки вовсе неуместного гнева только потому, что глубоко вздохнул и пока шел вслед за лакеем, считал мысленно. Досчитать ему успелось до двенадцати, когда дубовая дверь перед ним раскрылась и он ступил на темно-бордовый ковер. Комната, где приняла его Васильева, была библиотекой и кабинетом. В этой комнате Катенька столько раз сиживала за чаем и приятной беседой. Карозин посмотрел на хозяйку, расположившуюся на кожаном диване и взирающую сейчас на него с видом заинтересованным, но и оскорбительным одновременно. «Уж эта мне сейчас все припомнит, – подумалось Карозину. – Все мои шпильки». И он сдержанно поклонился, пройдя в кабинет, но не собираясь даже целовать ей ручку, хотя она, видимо, и приготовилась к этому.

– Вечер добрый, – заговорил он, стараясь держаться спокойно и ровно, а главное, независимо. – Простите, что побеспокоил.

– Здравствуйте, здравствуйте, Никита Сергеевич, – расцвела в, как ему показалось, деланной улыбке Васильева. – Большая честь для меня принимать вас. Вы ведь ни разу у меня не бывали. Как вам моя библиотека? – и она улыбнулась еще шире.

«На кой черт мне твоя библиотека! – злобно подумал Карозин. – Сама ведь знаешь, зачем я у тебя, старая ведьма!» – выругался он про себя, испытывая сейчас к Анне Антоновне такую брезгливость и неприязненность, будто видел огромного паука. Однако вслух он сказал, даже не взглянув на книжные полки:

– По-моему, чрезвычайно интересная, – и растянул губы в улыбке. – Однако где моя супруга?

– О, так вы за Катенькой? – вскинула подрисованные брови Анна Антоновна, изображая такое удивление, будто на самом деле полагала, что он может к ней приехать просто так, или по какому-то другому делу. – Так вы опоздали. Она уехала. Была у меня, была, конечно, – и она томно полуприкрыла глаза, отчего Карозина чуть не передернуло.

Что это, она пытается с ним флиртовать? Экая мерзость!

– И давно она уехала? – спросил Карозин, стараясь преодолеть свое отвращение.

– Давненько уже, – слащаво улыбнулась Васильева. – Да и была-то она у меня недолго.

– Что ж, прошу еще раз прощения за беспокойство, – поклонился Карозин и уже собрался было уходить, как она его окликнула:

– Никита Сергеевич, – он обернулся. – Вы слышали что-нибудь о том, что случилось?

Карозин прищурился и посмотрел на Анну Антоновну внимательней:

– О том, что случилось? – переспросил он, стараясь сделать вид, что не особенно заинтересован в ее признаниях.

– Да, – кивнула Анна Антоновна. – Я имею в виду происшествие с книгой. Ваша супруга, быть может, полагает, что я каким-то образом к этому причастна, но поверьте мне, Никита Сергеевич, я тут совершенно ни при чем. Более того, я сделала все от меня зависящее, чтобы уберечь от беды Катеньку.

Карозин приподнял брови.

– Быть может, вы выразитесь яснее? – спросил он.

– Я и так выразилась яснее ясного, – вдруг холодно отрезала она и отвернулась с таким видом, что Карозин понял тотчас, что большего она не скажет, да и вообще не желает с ним разговаривать долее.

Он поклонился и вышел из кабинета, покинув дом, сел в ту же коляску и, распорядившись ехать обратно, в Брюсовский, задумался. Что же происходит? Какая-то интрига, которую никак не удается ни ему, ни Катеньке, ни даже полицейским разгадать, понять, уловить. Он ни на секунду не поверил Васильевой, полагая наоборот даже, что она-то во всей этой интриге занимает чуть ли не главное место, но как разгадать, что сделать, чтобы эта густая паутина была наконец разорвана, чтобы появился у всего происходящего смысл, ясный и четкий. Чтобы сложился рисунок у странной мозаики, так, кажется, выразилась Катенька. «Катя, Катя, – вздохнул Карозин, и покачал головой, – где же ты пропадаешь, милая моя? Только бы с тобой все было в порядке! Только бы тебе ничего не угрожало! Только бы ты…»

Карозин не успел додумать, потому что впереди, как ему показалось, ехал его собственный экипаж, он крикнул «ваньке», чтобы тот догнал коляску и указал, какую именно. Извозчик послушно стеганул лошадку.

«Что же все-таки происходит?» – думала Катерина Дмитриевна, возвращаясь домой от Васильевой. Встреча с ней ее чрезвычайно огорчила, Катенька не любила разочаровываться в людях, а тут получалось, что человек, которого она всенепременно любила, которому доверяла, который и к ней, казалось, испытывал только самые нежные чувства, этот самый человек вдруг предстал в совсем новом свете. И свете, надо сказать, неприглядном. Катенька вздохнула и посмотрела на проходящих мимо по тротуару людей. Один из пешеходов привлек ее внимание. Он обернулся, встретился с ней на какое-то мгновение глазами, и тотчас отвернулся снова, прибавил шагу и дальше уж шел не оборачиваясь. Катя, пытаясь припомнить, где видела это лицо и отчего-то поняв, что вспомнить его – чрезвычайно, чрезвычайно важно, велела Степану ехать прямо по Кузнецкому мосту, никуда не сворачивать. И даже сказала, что держаться нужно вон за тем высоким молодым человеком в мягкой фетровой шляпе и черном долгополом сюртуке.

Так они и ехали, и Катя все пыталась вспомнить, где же она видела это лицо. Где? И только когда молодой человек повернулся, прежде чем выйти на Рождественку, и снова взглянул на Катю, она узнала… Ну, конечно же! Это именно он, именно его она видела тогда, на коронации! Более того, именно он и вручил ей тот самый сверток с четьи-минеями! И потом, когда они после проезжали в экипаже, именно он стоял с Соколовым рядом! Вот кто может ей все рассказать! Катя исполнилась решимости во что бы то ни стало поговорить с ним! Догнать его, остановить, даже если он не пожелает с ней разговаривать, тогда – выследить!

Но, странное дело, на углу Звонарного, прямо у церкви Николы в Звонарях, он стоял у ограды и, по всей видимости, дожидался ее, потому что когда Катя велела остановиться, он не предпринял попытки уйти, не сделал даже ни одного движения. Он совершенно спокойно дождался, когда она, взволнованная так, что дрожали руки, вышла из экипажа и направилась к нему. Он даже слегка улыбнулся и его светлые, зеленые глаза смотрели на нее приветливо, а когда Катя приблизилась, он вежливо поклонился и сказал только:

– А я все думал, Катерина Дмитриевна, узнаете ли? Поймете ли? Рад, что вспомнили, что узнали и поняли, что нам надо бы побеседовать.

Катя только кивнула, глядя на него внимательными большими глазами.

– Позвольте не представляться, – заговорил он снова. – Имя мое вам ничего не скажет, хотя, поверьте, у меня к вам серьезное дело, да и у вас наверняка имеются вопросы… На некоторые из них я отвечу. Только скажите мне, можете потом, – тут же добавил он, – где та самая книга, что я вам недавно передавал?

– Так это были вы? – спросила Катенька.

– Простите, что так получилось, – мягко улыбнулся он. – Только мне казалось, что не стоило вас во все это вовлекать, так уж получилось. Я был вынужден. Не знаю, поймете ли… Так она у вас?

Катя помолчала. А потом улыбнулась и ответила:

– Кажется, я знаю, где она. Но сначала скажите, вы знаете, кто так поступил с вашим… другом? Соколов ведь был вам другом?

– Скорее, – чуть нахмурился незнакомец, – он был моим… единомышленником, да. Так будет точнее. И я бы тоже хотел знать, кто совершил над ним такое злодейство. Увы, это мне неизвестно, – он опустил глаза и Катя отчего-то ему поверила. Отчего вот только? Ей даже показалось, что она уже знает его имя, точнее, она предположила, что вот это он и есть…

– Скажите, – заговорила она снова, – так это вы телефонировали мне тогда и подделывали почерк? И мой, и мужа?

– Подделывал? – улыбнулся он как-то даже смущенно. – Я же говорю вам, что был вынужден. И телефонировал вам от имени Мишеля я, тут вы правы, и это я сделал по собственному желанию. Сказал, что это важно, чтобы книга хранилась у вас, и что это важно для всех, и для… – он помолчал, глянул ей в глаза с каким-то новым выражением и гораздо тише произнес: – Натали.

Катя кивнула.

– У меня есть предположения насчет всего происходящего, – сказала она чуть погодя. – Причем появились эти предположения так недавно, что я и не знаю пока, имеют ли они право на существование. Скажите, господин… – Катя улыбнулась. – Так вот, вы скажите мне, что такого таинственного в той книге? Что у нее за секрет?

– Полиция ведь знает? – вместо ответа спросил молодой человек. – Ну, я имею в виду… Господин Сульский, кажется, занимается этим? Он знает, да?

– Знает, – кивнула Катенька.

– Не проще ли тогда уж и ему рассказать? А то, я смотрю, у моего дома со вчерашнего дня дежурят агенты, и я даже предполагаю, в чем именно на сей раз состоит, по их мнению, моя вина.

– Значит, я правильно вас угадала? – все-таки уточнила Катенька.

– Мельский Иван Иванович, – поклонился он, видимо поняв, что изображать инкогнито уже бессмысленно.

– Что ж, в таком случае, господин Мельский, – мягко предложила Катенька, – давайте доберемся до вашего дома и там, знаете, есть один человек, из тех, что дежурят, так вот, ему-то можно рассказать все. Так, по-моему, правильнее будет.

– Не станем таиться? – улыбнулся он. – Мне, правда, стоило большого труда оторваться от слежки, а потом я увидел вас, как вы в Средний Каретный ехали, решил на обратном пути, что, может, стоит все-таки с вами побеседовать… Тем более что вы там и пробыли-то недолго.

– И правильно решили, – похвалила его Катенька. – Что ж, едем в таком случае? Если вы ни в чем не виноваты, то лучшего времени просто и не придумаешь.

Так вот и оказалось, что Катерина Дмитриевна Карозина не приехала домой к обеду.

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ

В начале двенадцатого ночи на Божедомке в эту ночь было на удивление многолюдно, если такое выражение уместно, когда речь идет о кладбище. Однако пока еще цели, ради которых собрались в этом жутковатом месте столь разные люди, оставались не до конца выясненными, да и старались держаться все присутствующие как можно тише, хотя все уже было готово. Причем, готовность была обоюдная, поскольку прибывшие преследовали цели разные, да и проникли на территорию кладбища с разных его концов и в мертвой, в самом буквальном смысле этого слова, тишине, сейчас приближались с разных сторон к сторожке.

Человеку постороннему, который мог бы наблюдать картину происходящего, стало бы не только интересно, но и удивительно даже, особенно если бы он знал прибывших сюда в такое странное время. Ведь ни одного из них нельзя было бы заподозрить в столь странных ночных увлечениях. Однако посторонних наблюдателей не имелось, все, кто был – а это, если учитывать и агентов, занявших такие удобные позиции заранее, что их и видно не было, буквально растворившихся в окружающей мрачной обстановке, – так вот, если учитывать и полдюжины агентов, насчитывалось человек десять, так осторожно сейчас приближавшихся к сторожке.

Ровно в половине двенадцатого к сторожке вышел Карозин. Он постоял немного на тропинке у сарая, в котором они как-то прятались вместе с полицейскими и Катенькой. Луна, идущая уже на убыль, спряталась за неожиданно появившимся облачком, и на какое-то время наступила такая кромешная тьма, что всем, кто был в этот час в этом месте, стало жутко. Да еще плюс ко всему завыла где-то собака, и ее хриплый вой поддержали другие. Словом, атмосфера, что называется, была самая располагающая. Карозин невольно поежился, взглянул на небо и вздохнул. Послышались осторожные шаги с противоположной стороны. Карозин обернулся.

– Вы здесь? – услышал он знакомый голос и не удержался от нового вздоха.

– Да, Денис Николаевич, – откликнулся Карозин.

– Тогда идемте в сторожку, – предложил подполковник. – Сторожа я отправил и нам там никто не помешает.

– Идемте, – согласился Карозин и прошел следом за подполковником в невысокую дверь.

Обиталище кладбищенского сторожа имело две комнаты, было небольшим, обставленным неуютно и убого. Первая комната служила, видимо, кухней и прихожей, а во второй была столовая и стояла кровать. Стол под образами был большим, грубо сколоченным, а вдоль него стояли две лавки. На столе горела керосиновая лампа. Подполковник как-то уж совсем по-свойски сел на лавку и приглашающим жестом указал Карозину место напротив.

– Вы принесли то, о чем я вас просил? – поинтересовался он беспокойно, но, заметив у Карозина в руке небольшой сверток, выдохнул с облегчением и даже улыбнулся.

– Скажите, Денис Николаевич, – обратился к нему Карозин, садясь напротив него, поближе к выходу, но не выпуская из рук сверток, – почему вы выбрали столь странное время? И место, надо сказать, прямо-таки жутковатое.

– Это я вам сейчас объясню с превеликим удовольствием, – ухмыльнулся подполковник и даже подкрутил усы. – Объясню, Никита Сергеевич, потому как уважаю вас и вообще считаю человеком образованным и, надеюсь, даже единомышленником в каком-то смысле. По крайне мере, я решил, что вы сможете меня понять и даже присоединиться ко мне.

– Я вас внимательно слушаю, – кивнул Карозин. – Говорите.

– Только вы сначала скажите мне, правда ли, что та книга у вас? Может быть, вы мне ее покажете? Кое-что я бы предпочел сначала проверить, а то может получиться так, что и говорить-то будет не о чем…

– Правда, правда, – улыбнулся Никита Сергеевич и не спеша развернул бумагу. – Вот, смотрите. Видите, листы у бедняжки вырваны, – он даже протянул книгу подполковнику.

– Да что мне листы, – фыркнул подполковник и жадно схватил книгу. Тотчас в его руке блеснул небольшой ножичек и он принялся разрезать кожаный переплет, затем беспощадно содрал его и поднял на Карозина мгновенно налившиеся кровью глаза.

– Не это ли вы искали? – полюбопытствовал Карозин, вынув из внутреннего кармана пиджака тонкий пергаментный лист.

– Значит, вы знаете, – недобро прищурился Фарапонов. – И как давно узнали? Уже проверили? И кто знает еще?

– Нет, не проверил, – покачал головой Карозин. – И узнал только нынче, довольно странным путем.

– В таком случае, – немного расслабившись, проговорил подполковник, – не буду с вами экивоками. Предлагаю проверить. Собственно, я вас за тем именно выбрал и пригласил и решил с вами поделиться этим секретом.

– Откуда же вы узнали? – спросил Карозин. – Мне вот что интересно. Как давно узнали вы и откуда?

– О, ну это очень любопытная история, – усмехнулся Фарапонов и крутанул правый ус. – Хотите сначала побеседовать со мной? Вам интересно, Никита Сергеевич? Что ж, удовлетворю, как говорится, ваше любопытство. Тем более что нам пока некуда спешить. Так вот, заинтересовался я всем этим после того, как Катерина Дмитриевна мне рассказала эту странную историю о графской дочке. Я что-то когда-то слышал уже об этом, но то, что она рассказала тогда, было только половиной истории, а может, даже и того меньше. Я, естественно, решил узнать, как дело обстояло в полном объеме. И тут помог мне не кто иной, как Алексей Петрович, потому как проговорился насчет того самого гравера, Мельского, помните? Это как раз и было после нашего первого посещения этого чудесного уголка, – Карозин кивнул. – Ну вот, я и решил, что можно попробовать с этим бывшим уголовником побеседовать. Побеседовал я, долго церемониться не стал, напомнил ему, что он у нас на крючке, обещал, что если он мне не поможет да не захочет со мною дружить, – хохотнул подполковник, – так я запросто на него это дело с векселями повешу. Да еще и убийство. Помните ведь, как это все ловко у Сульского вышло? Он же сам мне и подсказал, как прижать этого несчастного Мельского. А тот, правда, поначалу заартачился, но я ему и про его ночные вылазки намекнул, а после уж, когда один из их компании попался, это вы тоже помните, так вот, я Мельскому еще и политической статьей пригрозил. Словом, деваться ему было некуда. Оказалось, что никакого возвращения душ тут нет и в помине, а есть только вещи сугубо материальные.

Клад-с, Никита Сергеевич. И вот на этом-то самом пергаменте, что вы так небрежно себе обратно в карман изволили положить, так вот на нем и зарисовано, в какой могилке этот клад спрятан. Могилка эта, естественно, принадлежит графской дочке, как вашей супруге и сказывали. Та, может, и получила это богатство через сношения с дьяволом, но нам-то что до этого? Мы люди просвещенные и до таких суеверий нам никаких дел нет, верно? Да и тем молодым нахалам, что здесь собирались, тоже до суеверий никакого дела не было, просто они, как сказал мне Мельский, искали эту книгу, каждый своими путями, а повезло ему и Соколову. Уж как они ее, книгу эту, добыли, мне неизвестно. Но вот только когда она к ним попала, отчего-то что-то промеж ними разладилось, должно быть, скорое обогащение им головы вскружило, поругались они промеж собою. Получилось так, что Мельский и Соколов вроде как виноватые оказались, или что там еще, я во все их подробности и не вникал. Так вот, чтобы, значит, себя обезопасить, да к тому же сохранить книгу, они и решили ее вашей супруге на сохранение передать. Тут ведь еще какая загвоздочка была, – Фарапонов вздохнул. – Знать-то они знали, что на клад в четьях-минеях указывается, а как и где, в каком месте в этой книге – о том не ведали. Прежде чем на сохранение Катерине Дмитриевне ее отдать, они, уж не сомневайтесь, проверили книгу от первого до последнего листочка, но ничего не обнаружили. Пока думали да прикидывали, Катерина Дмитриевна тем временем взяла да и снесла книгу эту своей родственнице. У той, оказалось, тоже люди сведущие были. Хотели книгу обменять, но благо ваша родственница этому не позволила случиться, только вид сделала, что, дескать, обменяла. Я об этом узнал позднее, от нее же самой и узнал. Водятся и за ней грешки по нашей линии. Серьезного ничего, – усмехнулся он, – а так, мелочи кое-какие, однако же хватило на то, чтобы она меня приняла честь по чести и рассказала, что к чему. А о том, в каком месте искать указание на клад… Это мне Подольцев уже поведал, но он только и знал, что где-то в переплете. А тот вечер, когда, помните, мы вашу супругу в Александровский сад сопровождали? Да и от вашего имени записку принесли Ефиму? Ну, это, конечно, моя выдумка. Мельский мне в этом, признаться, помог. А насчет того милого юноши, что якобы назначил встречу Катерине Дмитриевне, так о том, что он тайно влюблен в вашу супругу, простите, конечно, – деликатно улыбнулся Фарапонов, – это мне опять же Подольцев проболтался. Кстати, вы знаете, кто так свирепо с художником разделался? Он, Подольцев.

Карозин удивленно приподнял брови.

– Что, не знали? – самодовольно усмехнулся Фарапонов. – А вот я все это знал. Отпустил его, мерзавца, отпустил за то, что он мне все про этот клад, все что знал. Даже и чего сам не знал, но и то рассказал. Где теперь он, не знаю.

– За что же он его? – спросил Карозин.

– Так ведь Подольцев-то, он того-с, умом тронутый. А принимают его такие дамы, как ваша Анна Антоновна, только лишь из-за того, что идет о нем такая молва, будто он спирит и есть. Потому-то и вызывали они там духа Александра Македонского. Ну так вот, не поверите, что такова была причина, я и сам не поверил бы, потому как в такие вещи и верить-то смешно, однако же… Помните, я даже вот и сам вам как-то говорил, что находятся же такие чудаки… Словом, ни за что пострадал ваш Соколов, ни за что совершенно. Мог быть на его месте любой другой из этих двенадцати. После того, как Подольцев у Анны Антоновны встретился с вашею супругою, они там после ее ухода стали обсуждать, да и решили… Что возьмешь с них, они все там чудаки, – извиняющимся тоном проговорил он. – Так вот, решили, что те, не иначе как и правда возжаждали богатство получить, только ведь они в тот момент еще сами и не ведали, что для того, чтобы клад найти, вовсе не обязательно духов вызывать. Решили, что только при помощи спиритического сеанса и возможно узнать, где этот клад находится. Ну вот, тогда-то и подумали, что сами они лучше соберутся в количестве двенадцати человек, поколдуют на этой самой книжке и вызовут Натальин дух, а она им, дескать, на клад и укажет. Глупость какая!

– Вот уж и вправду глупость, – согласился Карозин, не поверивший ни одному слову из сказанного сейчас Фарапоновым. – Только знаете что, Денис Николаевич, у меня-то другие сведения относительно смерти Соколова имеются.

– И какие же? – с ядовитой улыбочкой поинтересовался Фарапонов.

– А что это вы и были. Вы и убили, Денис Николаевич. И я даже знаю, по какой причине. Причина действительно простая, – улыбнулся Карозин. – Вот эта самая книга. Только вы ведь тогда еще не знали, что она у моей жены хранится. Вы ведь за ней так же давно охотились, как и эти бедные молодые люди. И Мельскому вы не только всем перечисленным пригрозили, но и тем, что и его ждет то же самое, что и его товарища. Разве я не прав? А Анна Антоновна и в самом деле хотела книгу подменить, только чтобы не хранилась столь опасная вещь у Катеньки. Тут вы правы. Однако ж вышло так, что она ее подменить-то подменила, а несчастный юноша, про которого вы же и изволили вспомнить, он эту книгу обратно поменял. Так вот и получилось, что за это вы ему назначили отвлекающим поработать. Еще и жену мою хотели скомпрометировать. Страшный вы человек, Денис Николаевич, – вздохнул Карозин. – И все ради чего? Полагаете, что там клад и правда лежит?

Фарапонов, до этого момента сидящий с самым равнодушным видом, глубоко вздохнул и посмотрел на Карозина тяжелым взглядом.

– Что ж, это мы сейчас проверим, Никита Сергеевич, – с жестокой улыбкой промолвил он, доставая пистолет. – Вы и будете проверять. А после там и останетесь.

– Неужели вы, Денис Николаевич, – вздохнул Карозин, – и правда полагаете, что я настолько наивен, что пришел сюда один? Неужели?

Фарапонов передернулся, скривил губы в усмешке, все еще держа дуло пистолета направленным Карозину в грудь. Так продолжалось какую-то минуту, в течение которой Фарапонов, видимо, пытался оценить обстановку.

– Пожалуй, – сказал он наконец, – я вас недооценил. И любой другой на моем месте пустил бы вам пулю в грудь, господин Карозин. Но не я. Я прекрасно понимаю, что отсюда мне не выбраться. Если вы все это знаете, значит, знаете это от Мельского. Если вы все это знаете, значит, здесь и правда полным-полно агентов. Я не ошибаюсь? – Он помолчал. – Нет, не ошибаюсь. – А если все это так, то скажу я вам только одно, Никита Сергеевич. Скучно мне жить стало. Скучно. Решил с судьбой в орлянку сыграть. Сыграл. И проиграл. А раз так, то между позором судом и смертью я выберу смерть. И даже ваша жизнь мне не нужна, не настолько я кровожаден. Мне и своя-то жизнь не нужна. Не нужна вовсе… – он помолчал, опустил голову. – Идите, Никита Сергеевич, пока я не передумал. И передавайте привет своей очаровательной супруге. Спасибо вам за участие в моей игре. Увы, доиграть ее до конца мне не удалось. Жаль. Весьма жаль.

– Одумайтесь, Денис Николаевич, – Карозин и не собирался уходить. – Одумайтесь, стоит ли вот так? Неужели нет ничего на свете, что остановило бы вас? Неужели нет ни одного человека, одна только мысль о котором переменила бы сейчас ваши намерения? Неужели ничто не в состоянии вас сейчас переубедить, что смерть это не выход?

– Нет, Никита Сергеевич, – устало ответил Фарапонов. – По сути жизнь моя кончилась со смертью мой жены, а было это три года тому назад. С тех пор я и не жил, можно сказать. Скучал, влачил существование. И что мне с такой жизни? Бог, скажете? Ну так я в Бога не верую. Все от меня ушло, как Дарья умерла. И вера умерла вместе с ней. Все умерло, все. А у вас все еще есть. И жена ваша жива и здорова и вас любит. Идите, скучно мне и мерзко. И себя ненавижу и вот вас. Себя за то, что что человека во мне не осталось. А вас за то, что слишком уж много в вас человеческого. Идите, полно вам.

– Я не уйду, – упрямо повторил Карозин. – Не оставлю вас в таком состоянии.

– Что ж, воля ваша, – криво усмехнулся Фарапонов и, опустив дуло, выстрелил ему в правое бедро.

Карозин вскрикнул от боли, и, дернувшись, упал с лавки.

– Что вы делаете?! – закричал он, одновременно пытаясь остановить кровь и видя, как подполковник как-то странно медленно подносит дуло к виску.

– Уж простите, это я не хотел, чтобы вы мне мешали, – улыбнулся подполковник. – А рана ваша неопасн…

В этот момент в дверь ворвались трое агентов с пистолетами и прогремел выстрел.

ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ

Через два дня Катя решилась навестить Наташу. Это была их первая встреча после разыгравшейся трагедии и Катенька, признаться, готовилась к тому, что будут потоки слез, истерика, уговоры… Но ее приготовления, противу ожидания, оказались напрасны.

Катя поняла это сразу, едва вошла в просторную прихожую и лакей доложил о ней Галине Сергеевне. Генеральша тотчас вышла сама, вся в черном, с заплаканным лицом и кинулась к Катеньке, увлекая ее за собой со словами:

– Катерина Дмитриевна, – говорила она приглушенным голосом и все время отчего-то поглядывала наверх, на комнаты над головой, до тех самых пор, пока не провела гостью и не закрылась с ней в своем маленьком, отделанном в весенних цветастых тонах будуаре. – Душечка Катерина Дмитриевна, объясните же мне наконец, что произошло? Что с моей Наташей случилось?

Катя попыталась было открыть рот, чтобы сказать что-то неопределенное, но Галина Сергеевна ее перебила:

– Она ведь, голубушка моя, третий день не ест, не пьет, из комнаты почитай и не выходит. А нынче поутру спустилась ко мне, бледненькая такая! Исхудала, милая моя, подурнела! И говорит мне, мол, спасибо вам, тетенька, что вы меня кормили-поили, что приласкали меня, сиротку, а теперь простите меня, но я… – вдова всхлипнула и приложила батистовый платочек к глазам. – А теперь, говорит, я пойду от вас в монастырь… Ужас-то какой! – генеральша покачала головой. – Это ж такая молоденькая, это ж себя заживо хоронить!.. А я ведь ей и жениха уже присмотрела, видный мужчина, военный. Солидный, что называется, и наследство получил. Отличная бы из них пара получилась, а тут вот… А ей как только про него заикнулась, так она, бедняжечка моя, вся в лице переменилась! Да как глянет на меня! Ну, я даже вот ведь какое дело, испугалась… Думала, кричать начнет, браниться, хотя прежде за ней такого не водилось, но тут… А она мне, знаете, этак вот еще тише и спокойнее говорит, спасибо, мол, тетенька, за заботу, но я для себя уже все решила… Да и так она это сказала, – опять платочек к глазам, – что я думаю, да лучше бы уж осерчала и побранилась, чем вот так вот… Она ведь и правда решила все… Неужто решила? – в ужасе переспросила Катеньку Галина Сергеевна. – И когда, и с чего? Господи, да что же это! Я вот с утра и плачу! Катерина Дмитриевна, душечка, вы уж подите к ней сейчас, поговорите с ней, авось передумает? Авось это у нее прошло? Да и с чего было таким мыслям взяться? Ладно бы уродина была, никто бы не глядел! А то ведь в прошлом годе вон коллежский секретарь сватался. Видный такой молодой человек, представительный. Наташа-то моя поначалу ему улыбалась, а потом все – как отрезало. Я тогда-то подумала еще, мол, молодец, выше метит, – заметила Галина Сергеевна как бы вскользь. – И потом вот, этот был, капитан Корнеев, это уж когда портрет писали. Но Наташа и на него не глянула даже. А уж он-то как ухаживал. Но нет – ни в какую. Ну вот я и приглядела ей получше, побогаче, да посолиднее… Уж не секретари с капитанами. Полковник! А она… Катерина Дмитриевна, подите к ней, поговорите, а? – снова всхлипнув, запричитала Галина Сергеевна.

Катенька вздохнула, погладила несчастную всхлипывающую вдову по пухленькой ручке и согласно кивнула:

– Конечно, конечно, Галина Сергеевна, я с ней тотчас же поговорю. Успокойтесь, возможно, все обстоит не так уж и плохо, как вам показалось, – признаться по чести, говоря это, Катенька очень сомневалась в собственных словах, но надо же было хоть как-то утешить бедняжку.

– Дай-то Бог, Катерина Дмитриевна, – прерывисто вздохнула Морошкина. – Дай-то Бог!

Катенька вышла из будуара и вслед за слугой, позванным колокольчиком, стала подниматься на второй этаж по широкой, устланной пушистым бордовым ковром, лестнице. Слуга, одетый в зеленую ливрею, прошел по коридору и остановился перед последней слева дверью. Деликатно постучав, он приотворил ее и сказал густым баском:

– Катерина Дмитриевна Карозина.

– Зови! – ответил знакомый Наташин голосок, правда Катенька отметила про себя, что прежней радости в нем не звучало.

Она шагнула в комнату, дверь за ней закрылась и Катенька смогла оглядеться. В Наташиной спальне ей бывать не приходилось. Комнатка была небольшой, но светлой, в углу стояло большое трюмо в резной раме, напротив него, у окна – кровать, застланная кисейным покрывалом, светлого дерева шкап. Два изящный креслица и низенький столик перед ними занимали центр этой милой, светлой комнатки. Тюлевые занавески, ненавязчивые шпалеры с луговыми цветами, словом, здесь было мило. Хозяйка комнатки сидела за бюро, стоявшем рядом к кроватью по другую сторону окна.

Наташа, как правильно заметила Галина Сергеевна, заметно похудела и подурнела – под глазами залегли тени, личико осунулось, а его цвет неприятно поражал болезненной, восковой какой-то бледностью. На ней было надето простое домашнее темно-серое платье, свободное и лишенное каких бы то ни было украшений, косы были сложены на затылке. Увидев Катеньку, Наташа устало улыбнулась и поднялась ей навстречу.

– Здравствуй, друг мой, – проговорила Катенька, обнимаясь с Наташей.

– Я рада, что вы зашли, – ответила та, впрочем, без особой радости в голосе, как снова отметила про себя Карозина. – Сядем, Катерина Дмитриевна? – и она, взяв Карозину за руку, усадила ее в одно из креслиц. – Тетушку видели?

– Видела, Наташа, – со вздохом ответила Катя. – Она говорит, что ты собралась в монастырь?

– Да, – спокойно подтвердила Натали.

– Но, Наташа, ты еще так молода… И хотя и не это главное, – тотчас поправилась Катенька под быстрым взглядом Наташи, – но уверена ли ты, что хочешь именно этого? Нужны ли Господу такие жертвы?

– Это не жертва, Катерина Дмитриевна, – с легкой печальной улыбкой откликнулась Наташа. – Вы не понимаете. Я хочу посвятить жизнь Господу. Это мое желание, а не жертва.

– Ты уверена в этом? – Катенька слегка нахмурилась.

– Такого, как Мишель, Господь один раз только дает, – печально, но спокойно сказала Наташа. – А другого мне не надо, – добавила она и покачала головой. – Так что уж простите меня, Катерина Дмитриевна, только в мир я не вернусь. Буду свой грех замаливать.

Катя промолчала, понимая всю тщетность дальнейших уговоров и принимая Наташино решение всей душой, понимая ее, как только одна женщина может понять другую.

– Что ж, Господь с тобой, Наташенька, – она обняла девушку и поцеловала ее в нежную бледную щеку.

– Я буду за вас молиться, – ответила Наташа и грустно улыбнулась. Потом она на какое-то мгновение застыла, будто в нерешительности, и Катенька посмотрела на нее со вниманием.

– Катерина Дмитриевна, – наконец заговорила она, – я не знаю, могу ли… Да и должна ли, тоже не знаю…

– В чем дело, Наташенька? – поинтересовалась Карозина. – Ты говори, не стесняйся, ты ведь знаешь, что я всегда рада тебе помочь и хотя бы выслушать.

– Это так, Катерина Дмитриевна, – согласилась Наташа, потом вздохнула и, как тогда, при самой первой их интимной беседе, бросилась, словно в омут с головой. – Ведь вы, кажется, сами обмолвились, что не похоже то, что с Мишелем случилось, на самоубийство? – Катя кивнула. – Так что же, выходит, кто-то это все подстроил? И кто?

– Ты хочешь знать, кто именно? – Катя невесело улыбнулась. – Что ж, если так тебе будет легче, то я скажу, что смерть у этого человека была страшная. И сам он был страшный человек.

– Значит, вы знаете, да? – спросила бедная девушка. – И он мертв? – и ее глазки вспыхнули.

– А ты хотела мести? – Катенька, пожалуй, знала, что такое выражение может обидеть Наташу, но решилась его употребить именно потому, что если скажет она сейчас: «Да, желаю, чтобы он был отомщен!» то лучше бы ей еще раз хорошенько обдумать свое решение об уходе из мира.

– Мести? – Наташа не возмутилась и, кажется, даже не обиделась. – Как странно вы это сказали, – она задумалась и печальные ее глаза опустились. – Но разве не должно наказывать виновных, преступников? – совершенно бесстрастно спросила она. – А если вы думаете, что я готова многое отдать, только чтобы этот… человек был наказан, чтобы его покарали по всей строгости… Нет, Катерина Дмитриевна, в таком случае забудьте о моей просьбе и этом разговоре. Господь всем нам воздаст, – заключила она в полной уверенности и со спокойствием, которое Катю даже несколько задело.

– Что ж, – после некоторого молчания сказала Катенька. – Я вижу, что ты и впрямь все для себя решила. И твоя реакция на мои слова как ничто иное подтверждает серьезность твоих намерений. Я даже рада, что ты вот так смотришь на это.

– Как же иначе? – слабо улыбнулась Наташа.

– В таком случае я скажу тебе, кто это был. – Катерина Дмитриевна постаралась рассказать как можно более скупо, понимая, что подробности только усугубят Наташину боль. – Только вот с векселями. Наташа, – Катенька вздохнула. – С векселями, надо полагать, что и Михаил Андреевич виновен. Точно-то я не знаю, но вот только иного объяснения у меня не имеется.

– Что ж, – вздохнула Наташа, – я к этой мысли уже приготовилась. Наверное, я даже и знала, что это он, иначе так не переживала бы и не обратилась бы к вам тогда.

– Пожалуй, что и так, – немного подумав, ответила Катенька. – Наташа, есть у меня еще кое-что к тебе. Не знаю, видела ли ты этого человека, только вот он видел тебя и даже, более того, надеется на…

– Нет, Катерина Дмитриевна, нет, – покачала головой Наташа. – Не говорите мне ничего. Может быть, он и достойный человек, и возможно, что была бы я с ним счастливей, чем вот теперь-то… Но только решение мое верное, и я знаю, что с любым, а тем более с человеком положительным, мне быть никак невозможно. Не могу я.

– Насчет абсолютной положительности, Наташа, тут ты несколько ошибаешься. У него было свое прошлое, так что…

– И все равно, Катерина Дмитриевна, – со сдержанным страданьем в голосе повторила она, – и все равно мой ответ будет таким. Ничего мне от мира больше не надо. Помните того батюшку, что на кладбище мы встретили? – Катя кивнула. – Я вот с ним поговорила несколько раз и поняла, что монастырь, это то, к чему моя душа стремится и другого мне ничего не надо. И нет у меня выбора, есть только судьба.

– Что ж, Господь с тобою, милая Наташенька, – вздохнув, сказала Катерина Дмитриевна и улыбнулась чуточку печально.

На том и расстались. Внизу Катю снова встретила Галина Сергеевна, но по строгому выражению Катенькиного лица она и без слов догадалась, что Наташино решение окончательное и никакими уговорами ее переубедить.

– Отчего же вот так-то? – беспомощно спросила она Катю.

– Галина Сергеевна, – ответила та, – боюсь, это ее желание. И вам его следует принять. Она решила так распорядиться своей жизнью. И вы можете гордиться тем, что у вас такая племянница.

– Так-то оно так, – покачала головой Морошкина, а потом все-таки не удержалась и, снова прижав к глазам платочек, всхлипнула.

Домой Катерина Дмитриевна вернулась в самом угнетенном состоянии духа. И хоть и понимала она Наташу и принимала душою ее решение, но вот только сердечко ее болезненно сжималось и думалось только одно: «Почему?»

– Бог – дал, Бог – взял, – прошептала она, поднимаясь к себе. – На все Твоя воля, Господи.

Но сердце не успокаивалось, упрямо и больно сжималось, и Катя без сил опустилась на свою постель. Конечно, гибель, да еще вот такая, своего любимого, подкашивает, прямо скажем. А то, что Наташа не видит иной жизни, с другим в миру, что ж… Пусть так.

Ей вспомнился и Денис Николаевич. Разве его история не была похожа на Наташину? Ведь и он, как признался Никите Сергеевичу, потерял всякий интерес к жизни и всякий ее смысл утратил со смертью любимой супруги. Вот так и получилось, что раз интерес к обычной жизни пропал, так и появился интерес к таким страшным вещам, и привел этот интерес к таким последствиям, что приятный и неглупый человек превратился в какого-то монстра, и его разум, болезненно изменившийся, задумал такую интригу… И человек этот игрался с нею, как кошка с мышкой, пытался и ее саму не раз подвести. И не его ли самого была выдумка насчет подметного письма, с которым он появился в ее доме? Многое, многое еще в этой истории осталось неясным. Однако теперь уж и не узнается.

Катерина Дмитриевна вернулась домой в расстройстве чувств и зашла в спальню к своему супругу, которому, несмотря на то, что пуля не задела кости, все-таки был предписан постельный режим.

– Что с тобой, мой ангел? – заботливо спросил муж.

– Я была у Натали, – со вздохом ответила Катенька. – Она намерена уйти в монастырь.

– Что ты говоришь? – Никита Сергеевич сделал удивленные глаза и даже приподнялся на постели. – Отчего же вот так-то?

– Говорит, что другой жизни и с другим не видит для себя. И потом, то, что она избавилась от ребенка, ее мучит.

– Это действительно грех большой, – покачал головой Карозин.

Катя глянула на него как-то по-особенному.

– И все же, отчего сразу в монахини? – нахмурившись, переспросил супруг.

– Как раз чтобы грех отмаливать. Ну да ладно, Никита, – мягко проговорила Катенька, – я вот о другом с тобой хотела поговорить. Оставим Наташу, это ее решение. Только знаешь, я все-таки надеялась, что она оправится. И вот Иван Иванович, опять же… Влюблен ведь он в нее. Я все, конечно, я все понимаю, что он вроде как и не пара ей, с таким-то прошлым. Только вот душа у него чистая, не злодей он. Вот я и думала, а Наташа нет, ни в какую…

– Что ж, – помолчав, проговорил Карозин. – Может, даже и лучше будет, если так. По крайней мере, скучно жить ей не станет и не примется она от скуки себя губить, да и тех, кто рядом окажется.

– Это ты о Фарапонове? – переспросила Катенька.

– О нем. Знаешь, я когда его тогда слушал, мне вот даже больно было… – Карозин покачал головой. – Вот уж никогда не мог на него такое подумать. Что происходит с людьми? Неужели после смерти любимого человека мир вот так вот пустеет?

– Не знаю, Никита, – Катенька присела на край постели и погладила мужа по волосам. – Не знаю и знать не хочу. И даст Бог, нам с тобой это испытание на долю не выпадет…

– Только об этом и молюсь, – прошептал Карозин. – Потому что я знаю… Мне кажется, я с ума сойду, если вдруг без тебя останусь… Так сильно я тебя люблю! – и порывисто обнял свою жену.

Катя промолчала, но позже, отстранившись от супруга, сказала тихо:

– И ты что же, тоже бы в Бога верить перестал?

– Боюсь, что и такое возможно, – задумчиво ответил Никита Сергеевич.

– Так это, Никита, ты не меня так сильно любишь, а Его так слабо.

– О, в том, что я Его слабо люблю, ты права, – с мягкой улыбкой признал Карозин. – Иначе я бы, наверное, уже окончательно верил в свое счастье. А так все мне кажется, что это сон и что я вот-вот да и проснусь.

– А ты просто поверь, – с улыбкой попросила Катенька. – Просто поверь, что Он дал тебе такое счастье.

– Я попробую, – прошептал Никита Сергеевич и поцеловал свою жену.

ЭПИЛОГ

Что же касается клада, то он на самом деле был обнаружен, и это обстоятельство невероятно удивило в первую очередь Карозина, который до последнего не верил в то, что такое все еще случается.

Клад был закопан в могиле, где, якобы, должна была быть похоронена та самая графская дочка. Но вот только никаких останков, что, в принципе, легко можно объяснить и тем, что прошло уж более полувека, обнаружено в могиле не было. Вместо этого в яме был найден небольшой ларец, доверху набитый золотыми екатерининскими червонцами. Правду сказать, не такой уж большое богатство выходило по нынешним ценам, но все-таки сам факт того, что предание не обмануло, удивлял.

Через пару недель Никита Сергеевич Карозин вполне оправился и на лето они с супругою, как обычно, уехали в деревню, к ее родным. Катенькин отец, господин Бекетов, все чаще и чаще прихварывал, и сестры все сильнее и сильнее беспокоились за него. Однако несмотря на это вполне понятное волнение летние месяцы, как обычно, прошли в неге и совершенно безнаказанном лентяйстве, среди природы и в окружении любимых людей. Маленький Коленька Аверин заметно за это лето подрос, буквально обожал свою тетушку, а Катенька смотрела на него с тихой печалью, моля Господа, чтобы и он, наконец, ниспослал ей счастье материнства.

Однако лето прошло незаметно и к сентябрю Карозины в сопровождении Аверина вернулись в Москву и тут уже узнали, что Наташа приняла постриг в одном из подмосковных монастырей. Узнали и о том, что Мельский уехал в Тамбов после этого известия. Узнали и о том, что Алексея Петровича Сульского повысили в звании, и то сказать, по заслугам, помог он им в прошлый раз преотлично.

И вот только в сентябре Катенька решилась навестить Анну Антоновну Васильеву, чувствуя себя все еще виноватой перед нею. Да и стыдясь немного за Никиту, ведь он рассказал ей о своей встрече с Васильевой. Однако волнения были напрасны – в Каретном Катю встретили и приняли более чем радушно и даже обласкали сверх всякой мерны, так что мир и дружба были восстановлены в полной мере. Прошлое оставили в прошлом и зажили заново, стараясь все-таки как можно реже вспоминать ту майскую историю, что оставила такой неприятный осадок.

– Знаешь, Никита, – сказала как-то Катенька своему супругу, когда они возвращались в воскресенье из церкви после поздней обедни, – а у меня что-то пропало желание заниматься расследованиями.

– Что я слышу?! – в непритворном, может, только слегка наигранном удивлении воскликнул Карозин и даже остановился. – И это говорит моя жена? Я не ослышался?

– Нет, ты не ослышался, – с улыбкой ответила она. – Не ослышался, Никита Сергеевич.

– Значит, что же, не расследуем более ничего? Ни в чем не участвуем и ни на что не соглашаемся? – уточнил он.

– Не расследуем, не участвуем и не соглашаемся, – подтвердила Катерина Дмитриевна. – Покончим с этим"

– Решено! – обрадованно подтвердил Карозин. – Никогда!

– Решено! – не без облегчения повторила Катерина Дмитриевна. – Никогда!

На том они и сошлись, решив даже, что по возвращении домой непременно поднимут тост за завершение собственной сыщицкой карьеры.

Сентябрь выдался на редкость удачным и шли они не спеша, наслаждаясь столь замечательной и не осенней еще даже какой-то погодой. Казалось, что время будто остановилось и замерло, а их собственная жизнь после этого утра непременно, непременно начнется как-то будто заново.

«Быть может, я, наконец, ношу под сердцем ребенка?» – спросила сама себя Катерина Дмитриевна, ощущая радость от утра и сладкой предчувствие чего-то нового, неизбежного и обязательно счастливого.

Так они дошли до своего скромного классического особнячка и поднялись на крыльцо, обмениваясь какими-то полушутливыми фразами, от который на душе у обоих становилось теплее и еще радостнее.

Им открыл Ефим, посмотрел на их улыбающиеся лица и улыбнулся сам. Карозин велел принести бутылку лучшего вина и бокалы.

– Одну минуту-с, – кивнул Ефим. – Тут вам письмо, Катерина Дмитриевна. Нарочный принес давеча. Просил лично и срочно.

– От кого бы это? – удивилась Катенька и, взяв конверт, взглянула на почерк. – Почерк мне не знаком, странно. – Она пожала плечами и прошла следом за мужем в малую гостиную.

Когда она вскрыла конверт и пробежала глазами его содержимое, ее миловидное личико омрачилось, взгляд стал серьезным, а на высоком чистом лбу залегла морщинка.

– Что там? – беспокойно спросил Никита Сергеевич. – Что-то неприятное?

– Сам прочти, – протянула она ему лист бумаги.

Никита Сергеевич прочел, посмотрел на свою жену, перечитал еще дважды и когда Ефим принес вино и бокалы, сказал только одну фразу:

– Отнеси обратно!

Ефим посмотрел на хозяев удивленно, но решил, что лучше уйти – сдвинутые брови Никиты Сергеевича ничего хорошего, как правило, не сулили, да и морщинка на лбу Катерины Дмитриевны – тоже.

– Что скажешь? – осторожно спросила Катенька.

– Как там говорят англичане? – усмехнулся он. – Никогда не говори «никогда»?

Content

Александр Арсаньев
Третье дело Карозиных

ПРОЛОГ

ГЛАВА ПЕРВАЯ

ГЛАВА ВТОРАЯ

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

ГЛАВА ПЯТАЯ

ГЛАВА ШЕСТАЯ

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ

ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ

ЭПИЛОГ