Найджел Кауторн

Замурованная. 24 года в аду

Предисловие

По иронии судьбы, эту книгу я пишу в подвале... но это отнюдь не подвал дома семьи Фрицля. Двадцать лет назад, когда я вселился сюда, хозяин рассказал мне, что в свое время этот переоборудованный подвал в Блумсбери, в самом центре Лондона, неподалеку от Британского музея, служил мастерской фотографу Дэвиду Бэйли. Я никогда специально не выяснял, были ли правдой его слова, но, поскольку я неплохо знаком с работами Бэйли, мне приятно жить с осознанием того, что некогда здесь сновали туда-сюда, нередко даже и неглиже, бесчисленные красавицы-модели. Хозяин этого уголка сказал мне, что выкупил подвал и выстроил в нем пять квартир. В моей, я только что измерил ее, – сорок три квадратных метра. Подвал, в котором жила Элизабет Фрицль со своей семьей, был приблизительно метров тридцать пять. А вот высота потолка там была, мягко говоря, угнетающая: метр семьдесят, тогда как у меня – без малого два с половиной метра.

Мои апартаменты расположены ниже уровня мостовой. Но тротуар от самого дома отделяет широкая полоса, и в окно проникает свет – а в самые первые дни лета, когда я и пишу эту книгу, солнце так и льется в мою комнату. Когда владелец начал делать ремонт, строительный комитет посоветовал ему откопать и дальнюю сторону подвала, чтобы впустить еще больше света, и теперь у меня есть даже небольшое патио и насыпь, кое-как засаженная зеленью. Я отрываюсь от работы и оглядываю этот маленький городской садик через высокие французские окна. Они впускают столько света, что иногда, когда солнце особенно ярко, мне приходится даже задергивать шторы, чтобы видеть монитор компьютера. Вряд ли Элизабет Фрицль могла и мечтать о таком. А иногда я просто выношу в сад летнюю мебель, раскрываю над головой зонт и работаю во дворе.

И хотя площади наших с Элизабет подвалов сопоставимы после многих лет изнурительных копательных работ, я делю это пространство только с одним человеком – с моим сыном. Ему теперь двадцать четыре года – он родился всего два месяца спустя после того, как восемнадцатилетняя Элизабет покинула мир света и красок. Нас только двое, и мы все равно нередко действуем друг другу на нервы. И это несмотря на то, что наши спальни и ванная комната запираются на замок, и мы можем время от времени остаться наедине с собой, отгородиться от всего, когда кто-то из нас устал или раздражен.

Обычно подвальные помещения так или иначе страдают от сырости и плесени, но трудно вообразить себе более светлое и просторное место, чем мое жилище. Я могу приходить и уходить, когда вздумается, открывать дверь своим ключом. Приглашать друзей, родственников, подруг. Но, даже несмотря на все это, после целого дня напряженной работы, бывает, совсем нет сил больше находиться в этих стенах. Вечером мне просто необходимо поужинать в ресторане за углом, сходить в бассейн или в сауну при отеле в конце улицы или в паб на площади, чтобы сменить обстановку, пообщаться с другими людьми. Если меня оставить взаперти хотя бы на несколько дней, лишить всякого контакта с внешним миром – я просто свихнусь.

Вот поэтому мне было непросто почувствовать себя на месте Элизабет. Нельзя и придумать более непохожих жизней. Ее изверг-отец украл у нее почти всю жизнь, от восемнадцати до сорока двух лет – те годы, которые все называют лучшими в своей жизни. В эти годы люди ищут приключений, романов, не отказывают себе в роскоши творить безрассудства «по молодости». И это, как бы они ни краснели, став взрослыми, они не променяли бы ни на что на свете.

Я могу подтвердить это на собственном опыте. В промежутке между восемнадцатью и сорока двумя годами я успел объездить весь мир. Я работал в английской и американской периодике, из-под моего пера вышло несколько книг, я женился, развелся, вернулся к холостяцкой жизни, по одной такой «ошибке молодости» побывал на скамье подсудимых в суде Олд Бэйли – и, кстати, был оправдан – и давал показания американскому Специальному комитету Сената.

У Элизабет Фрицль эти чудные годы украл тот, кто должен был любить и оберегать ее, подарить ей жизнь и быть рядом, чтобы выручить в случае беды. Ее отец делал вид, что оберегает ее от невзгод современного мира, а на самом деле просто удовлетворял свою похоть. Он не просто ограбил ее, отняв жизнь, – он заставил ее пройти все муки ада, от постоянного страха до физического и сексуального насилия.

Потом в этом аду оказались и трое детей, зачатых от него дочерью. Ему не может быть оправдания, как не может быть наказания, соизмеримого со всем, что он сделал, но эта книга не только о глубине жестокости и зла, до которой только способен опуститься человек, – это еще и повесть о мужестве. Элизабет, молодая женщина, каким-то образом сумела вынести все, на что обрек ее истязатель. Долгие годы страдала она в своей одиночной камере, смирившись с тем, что никто не станет искать ее и никогда не догадается о ее судьбе. Думать о побеге было бессмысленно. А единственным собеседником, с кем можно было переброситься парой слов, оставался ее тюремщик, который заглядывал в большинстве случаев только для того, чтобы в который раз ее изнасиловать. Единственной связью Элизабет с внешним миром был человек без малейшего проблеска жалости и сострадания.

Как это ни ужасно, рожать ей приходилось в одиночестве. А когда дети появились на свет, Элизабет даже расширила свою тюрьму, голыми руками выкопав новые комнатки. Трех малышей ей все же пришлось отдать. Но она сделала все, что было в ее силах, чтобы воспитывать и учить тех детей, которых оставили с ней, несмотря на жуткие обстоятельства, в которых все они оказались. Она не сошла с ума – что само по себе уже удивительно. Она смогла найти в себе силы, чтобы оставаться в здравом рассудке. А когда подвернулась возможность освободиться самой и освободить своих детей, она не преминула ею воспользоваться.

Испытания Элизабет Фрицль теперь позади. Что до судьбы ее беспощадного мучителя, то он закончит свои дни в тюрьме или клинике для душевнобольных. Никакое искупление, ни добровольное, ни принудительное, никакая компенсация не может оправдать всего, что он сделал. Но будем надеяться, что общество сможет дать этой сильной женщине и ее детям все то, чего они были лишены все эти долгие годы.

В то же время общество должно искупить и свою вину. Жители Амштеттена, родного города Элизабет, и австрийские власти допустили промах, не обратив внимания на то, что еще в детстве она стала жертвой насилия со стороны отца. А когда она пропала, то не задали ему нужных вопросов, которые могли бы спасти Элизабет и помешать коварному плану.

После неоднократных громких судебных разбирательств люди из разных уголков мира пытались доказать, что насилие родителей над детьми и лишение их свободы – уникальный австрийский феномен, связанный с нацистским прошлым этой страны. Конечно, история – это лишь один из множества факторов, но проблема надругательства над детьми – проблема не только австрийская. И в Британии, и в Америке, да и почти в каждой стране встречаются случаи невыполнения родительских обязанностей и жестокого обращения с детьми – и всякий раз эти бесчинства могла предотвратить бдительность соседей и друзей. Но, как ни прискорбно, слишком многие из нас предпочтут не вмешиваться.

Найджел Кауторн,

Блумсбери, июль 2008 г.

1. Живая могила

В 1984 году, через две недели после окончания Олимпийских игр в Лос-Анджелесе, молодую девушку из одного маленького австрийского городка накачал наркотиками, втащил в подвал их дома и многократно изнасиловал ее собственный отец. И этому испытанию не суждено было закончиться вечером или на следующей неделе – оно продлилось 8516 дней – без малого 24 года. И все это время она не могла видеть дневной свет и дышать свежим воздухом. Если не считать ее отца, никто не знал о том, что с ней произошло.

И пока Элизабет Фрицль томилась в своем обжитом подполье, глобальные события конца двадцатого века неумолимо сменяли друг друга: убийство Индиры Ганди; избрание Рональда Рейгана на второй срок; гласность и перестройка в СССР; взрыв космического шаттла «Челленджер»; Чернобыль; избрание президентом Австрии бывшего Генерального секретаря ООН Курта Вальдхейма и разоблачение его нацистского прошлого; Олимпийские игры 1988 года в Сеуле; победа на выборах Джорджа Буша-старшего; падение Берлинской стены; освобождение Нельсона Манделы; объединение Германии; падение миссис Тэтчер; Первая война в Заливе; развал Советского Союза; избрание Бориса Ельцина Президентом России; распад Югославии; выборы Билла Клинтона; осада Сараево; теракт с применением нервно-паралитического газа в метро г. Токио; эпидемия коровьего бешенства; захват Талибаном Афганистана; возвращение Гонконга Китаю; убийство принцессы Дианы; массовое самоубийство членов секты «Небесные Врата»; Косово; введение в оборот евро; арест Пиночета в Лондоне; проблема 2000 года; Олимпийские игры в Сиднее; ответный удар США и Великобритании по Афганистану; суд над Слободаном Милошевичем; приход Уго Чавеса к власти; традегия «Норд-Оста» в Москве; Вторая война в Заливе; взрыв шаттла «Колумбия»; казнь Саддама Хусейна; Олимпийские игры в Афинах; Беслан; цунами в Юго-Восточной Азии; смерть Папы Иоанна Павла II; ураган Катрина; президентство Николя Саркози и предвыборная кампания Барака Обамы, баллотирующегося от демократической партии; стрельба в университете Вирджиния Тек; а потом, три дня спустя...

В субботу, 19 апреля 2008 года, «скорая» привезла в больницу Красного Креста в маленьком городке Амштеттене в Нижней Австрии, в округе Мост-фиртеля, в 120 км от Вены, девушку. Она была в коме, и никто не мог определить, что с ней. Через час в больнице объявился 73-летний Йозеф Фрицль. Он сказал, что это его внучка. Девятнадцатилетнюю девушку звали Керстин. Девочку, сказал он, без сознания оставили на пороге его дома.

Это был не первый подобный случай в семье Фрицля. Всем любопытствующим Фрицль рассказывал, что его дочь Элизабет сбежала в какую-то тайную религиозную секту в августе 1984-го, когда ей было всего восемнадцать. С тех пор прошло двадцать четыре года, и ее не видел никто – ни семья, ни друзья. Но она писала им письма. Воспитание своих детей, должно быть, оказалось ей не под силу, и Элизабет бросила троих малышей на пороге родительского дома с запиской, в которой умоляла родителей позаботиться о них, – такова, во всяком случае, была версия Йозефа Фрицля. Он и его жена Розмари, шестидесяти с лишним лет от роду, забрали детей и, как полагается, усыновили одного и оформили официальную опеку над двумя другими. У пациентки, внучки Фрицля, были частые конвульсии и шла ртом кровь. У нее практически отсутствовали зубы, она была болезненно истощена и смертельно бледна. По словам лечащего врача, она зависла между жизнью и смертью. В таком состоянии девушка могла остаться надолго.

Несмотря на весь ужас ситуации, ее дед, казалось, вовсе не был встревожен. Вместо того чтобы остаться в больнице – хотя бы до тех пор, пока врачи не поставят диагноз, – или дождаться стабилизации ее состояния, он удалился, поставив врачей в тупик своей просьбой не сообщать о них в полицию. Он передал также записку от ее матери, которую он якобы нашел при девушке, когда та потеряла сознание. «В среду, – говорилось в записке, – я дала дочери аспирин и лекарство от кашля, чтобы привести ее в чувство. В четверг кашель усилился. А в пятницу стал еще хуже. Она искусала себе губы и язык. Пожалуйста, пожалуйста, помогите ей! Керстин так боится чужих людей, она никогда не была в больнице. Если возникнут какие-то проблемы, просто попросите о помощи моего отца, он единственный человек, кого она знает».

После записки следовал любопытный постскриптум, адресованный больной девочке: «Керстин, держись, пока мы снова не увидимся! Мы скоро вернемся к тебе!»

Это письмо было совсем не похоже на письмо женщины, которая, как было сказано, не могла и не хотела воспитывать своих детей; женщины, которая попросту бросила своих детей у порога трехэтажного родительского дома в Амштеттене по Иббштрассе, 40.

Лечащий врач девушки, доктор Альберт Райтер, заявил: «Я ни за что не поверю, что мать, которая так переживает, пишет такие слова, могла просто взять и испариться. Я обратился в полицию, и мы организовали телеобращение, чтобы связаться с ней».

Керстин становилось все хуже. Припадки не прекращались, она то и дело теряла сознание и снова приходила в себя, а ее иммунитет был полностью подорван. Врачам нужна была более подробная история болезни их таинственной пациентки, но обращение к ее матери не принесло результатов. В конце концов ее подключили к аппарату искусственного дыхания. Почки пациентки отказывались работать самостоятельно. Девушке делали диализ в состоянии искусственной комы, а от ее матери по-прежнему ничего не было слышно.

Но Элизабет Фрицль все же увидела обращение по телевизору и появилась в Амштеттене, словно воскреснув из мертвых. Но ни семья, ни близкие люди не были удивлены этому. В канун Рождества 2007 года от Элизабет пришло еще одно письмо, в котором она сообщала родителям, что собирается покинуть секту и вернуться домой. «Если не возникнет никаких проблем, – писала она, – я вернусь в течение полугода». И вот она вернулась.

Элизабет тоже находилась в ужасном состоянии – без кровинки в лице, рано постаревшая. Это объяснили нездоровым аскетичным образом жизни сектантов, который оказал свое губительное воздействие и на Керстин.

В субботу, 26 апреля 2008 года Элизабет Фрицль впервые за все двадцать четыре года появилась на улицах Амштеттена. Ее видели вместе с отцом, на пути в больницу к ее больной дочери. Когда они достигли территории больницы, полиция была уже готова к визиту, их задержали. Состояние Керстин было настолько плохо, что на Элизабет собирались завести дело о лишении родительских прав. Отца и дочь сопроводили в участок, где допросили каждого по отдельности. Поначалу Элизабет придерживалась версии своего отца о том, что жила в секте, но полицейские с самого начала заподозрили неладное. Ей было сорок два года, но у нее уже поседели волосы, не было зубов, и тело ее было болезненно слабым. Она выглядела на все шестьдесят, словно ее держали взаперти. Было также очевидно, что женщина до смерти напугана.

Неожиданно она сообщила, что все расскажет, если ей пообещают, что ни она, ни ее дети больше никогда не увидятся с ее отцом. Детективы были шокированы. Фрицль прожил в этом городе всю свою жизнь, был инженером-электриком, вышел на пенсию, владел не одним домом в городе. Он воспитал троих брошенных детей своей дочери и даже привез в больницу свою внучку, когда та была в критическом состоянии, а ее мать, судя по всему, отказалась от нее. И тогда Элизабет рассказала им свою версию событий, умоляя поверить ей.

Она призналась, что вовсе не сбегала из дому и не вступала в секту, а ее отец отнюдь не тот заботливый семьянин, каким хотел казаться. Он был жестоким тираном и крепко избивал ее с тех самых пор, как только она начала ходить. Когда ей было одиннадцать, начались домогательства. А потом, когда ей было восемнадцать лет, он накачал ее наркотиками, отволок в секретную комнату в подвале их дома, где изнасиловал ее, и продолжал насиловать все последующие 24 года. Итогом изнасилований стали семеро ее детей. Без малого четверть века она и трое ее детей жили в гадюшнике без окон под полом ее родного дома. Ни разу в жизни дети не видели белого света и не дышали свежим воздухом; они никогда не знали ни свободы, ни общения с людьми. Единственным человеком, кого они видели, был их тюремщик – человек, который то играл с ними, то терроризировал их.

Он угрожал им, говоря, что дверь в подвал подключена к электричеству и их убьет током, если они попытаются сбежать, рассказала Элизабет. Он насиловал мать малышей у них на глазах, и все же, просовывая через решетку коробки с продуктами, он был их единственной надеждой на существование. Порядочный семьянин из Амштеттена оказался на поверку редким чудовищем, а загородный дом по Иббштрассе, 40, – Домом ужасов.

Поверить в такое было непросто, но полиция не могла закрыть глаза на очевидное. Ужасающее состояние Элизабет само за себя говорило о том, что ей пришлось пройти через страшные испытания, – не исключено, что все происходило именно так, как она рассказывала.

Полиция предъявила Фрицлю ее показания. Поначалу он отказывался комментировать их и, отводя обвинения от себя, только совал им письмо, в котором говорилось, что она собирается покинуть секту, где провела последние 24 года своей жизни. Впоследствии он даже сокрушался, как сильно, дескать, разочаровала его дочь и как поспешно воспользовалась первой же возможностью «предать» его.

На следующее утро Йозеф Фрицль вместе с полицией вернулся в свой дом на Иббштрассе, 40. На вид это был ничем не примечательный пригородный дом, обычный фасад которого выходил на обычную улицу, но позади его громоздилось бетонированное строение, больше всего напоминающее военный бункер. И хотя оно находилось среди зеленеющих соседских садов, которые прекрасно просматривались, задний двор дома был отгорожен высокой изгородью. Сад Фрицля был единственным садом, в который не могли заглянуть соседи.

Полицейским не сразу удалось обнаружить темницу, в которой, по словам Элизабет, ее держали в плену, – так хорошо она была спрятана. Но Фрицль, понимая, что его игра подошла к концу, сам провел их вниз по лестнице, ведущей под землю, через восемь запертых дверей, через лабиринт комнат. Тяжелая стальная дверь высотой всего один метр с дистанционным закрывающим устройством спряталась за стеллажом в его подвальной мастерской. Дав полиции некоторые указания, Фрицль сообщил им код – кроме него комбинацию не знал никто. Он говорил Элизабет, а позже и ее детям, что если они вздумают сопротивляться и что-то сделают с ним, то окажутся навечно запертыми в этом подвале. Он пугал их и тем, что если с ним вдруг случится инфаркт, когда он будет наверху, и он умрет, то и они тоже умрут – от голода. Их тюрьма, по его словам, была вдобавок оснащена охранной системой, которая ударила бы током, если бы они решили прикоснуться к двери, а еще при попытке бегства в помещение будет пущен ядовитый газ.

Позже он рассказал директору управления уголовной полиции Нижней Австрии Оберсту Францу Польцеру, что на замке тяжелой стальной двери, которая отгораживала подземную темницу от внешнего мира, был установлен таймер. Он должен был сработать и автоматически открыть двери, если бы его не было долгое время, так что в случае смерти его дочь и ее дети были бы освобождены.

«Но на месте мы не обнаружили механизма, который мог бы снять защиту на двери, – сообщил старший следователь Польцер. – Я не хочу даже и думать о том, что стало бы с Элизабет и тремя ее детьми, если бы с Фрицлем что-нибудь случилось».

Под мастерской в своем подвале Фрицль соорудил тщательно укрытый бункер, в котором прятал собственную дочь и ее детей. Согнувшись и пройдя в первую дверь – всего метр высотой, – полиция вышла в узкий коридор. Он упирался в звукоизолированную комнату, обитую слоем резины, – там он насиловал свою дочь, пока дети ютились рядом. Обивка полностью поглощала звук, и никакие крики, стоны и плач не могли быть слышны ни в какой другой части дома. Дальше располагалось жилое помещение, из которого очередной узкий коридор немногим шире фута уводил в сторону, где находилась примитивная кухонька и ванная. Еще дальше теснились две небольшие спальни, по две кровати в каждой. Ни капли света, ни глотка свежего воздуха.

На белом кафеле крохотной душевой кабинки пленники нарисовали осьминога, улитку, бабочку и цветок, чтобы хоть как-то украсить свою темницу. Попадались и другие милые мелочи. Полиция нашла игрушечного слоненка, восседающего на зеркальной аптечке, обрезки бумаги и клей, из которых дети делали себе игрушки. Единственным развлечением был небольшой телевизор, который передавал в подвал мигающие картинки из внешнего мира, незнакомого детям и почти позабытого Элизабет. Там стояла стиральная машина и холодильник с морозильной камерой, где они хранили продукты, когда Фрицль отлучался в длительные путешествия и не посещал своих пленников.

Помещение освещалось только электрическими лампочками – единственным источником света, – Элизабет оставалось только просить отца давать им пищевые добавки с витамином D и ультрафиолет, чтобы ее дети не страдали от нарушений развития. Лампочки включались и выключались по таймеру, чтобы не сбивать их ощущение ночи и дня – что опять же ее детям было совершенно незнакомо.

Полиция обнаружила в подвале двоих детей, которые смогли пережить эти устрашающие условия, – восемнадцатилетнего Стефана и пятилетнего Феликса. На них было жалко смотреть. Мальчики совсем не привыкли к посторонним. Им так недоставало навыков общения с людьми, что они казались дикарями. Стефан стал сутулым из-за низких потолков в темнице, не более 1,7 метра в высоту. Феликс был взбудоражен и гораздо легче передвигался на четвереньках. Полицейские заметили, что мальчики, лишенные необходимости контактировать с кем-то вне их тесного круга, с трудом разговаривали, а между собой предпочитали скорее мычать. Они впервые увидели дневной свет в день своего освобождения.

Представ перед неоспоримыми уликами, Фрицль не стал отпираться от того, что держал свою дочь в плену. «Да, – признался он полиции, – я запер ее там. Но лишь для того, чтобы уберечь от наркотиков. Она была непростым ребенком».

Признав и то, что неоднократно насиловал свою дочь, он отверг заявления о том, что приковал ее цепями к стене и содержал «как животное», уверяя, что был добр к своей «второй семье», которую держал под землей. Он признал, что эти дети – от кровосмешения с собственной дочерью, а последующий ДНК-тест только подтвердил его отцовство. Но все же полиция не могла сначала понять, почему он решил, что трое детей – шестнадцатилетняя Лиза, четырнадцатилетняя Моника и двенадцатилетний Александр – должны жить с ним и его женой наверху и ходить в школу, тогда как трое других – девятнадцатилетняя Керстин, восемнадцатилетний Стефан и пятилетний Феликс – оставаться в своей подземной тюрьме. Когда детективы спросили, что побудило его принять такое решение, Фрицль ответил, что боялся, что громкие крики и плач могут обнаружить их. «Они были нездоровы и плакали слишком много», – сказал он.

Но был и еще один ребенок, близнец Александра – он умер всего трех дней от роду в далеком 1996 году. Пол младенца не был определен, но сейчас склоняются к мысли, что это был мальчик. Он был посмертно назван Майклом. Фрицль забрал тельце малыша и сжег его в печи, которая нагревала воду и отвечала за центральное отопление и находилась прямо за металлической дверью, ведущей в более доступную часть подвала.

Почти будничным тоном признавался Фрицль в похищении и изнасиловании дочери, в заключении и порабощении Элизабет и их детей, точно так же как и в сожжении тела Майкла. На протяжении всего допроса он не был особенно словоохотлив, сообщили в полиции. Он не утруждал себя оправданиями, сказал лишь, что ему «жаль» свою семью и что хочет только, чтобы его оставили в покое.

Несмотря на тест ДНК, подтвердивший, что Фрицль является отцом детей из подвала, не было гарантий, что на суде он не заявит о своей невиновности в изнасиловании, кровосмешении и заточении своих детей. Его защитник Рудольф Майер говорил: «Голословные заявления об изнасиловании и лишении свободы так и не были доказаны. Признания, сделанные до нынешнего момента, должны быть пересмотрены». Эксперты предполагали, что последний будет строить защиту, стараясь доказать невменяемость своего подзащитного.

«Любое дело, которое имеет под собой психологическую подоплеку, интересно, – сказал Майер. – Мы, адвокаты защиты, верим, что среди них есть и добрые души...» Он добавил, что Фрицль – это «расколотый, разбитый человек, который эмоционально сломлен».

На лице Фрицля не отразилось ни единой эмоции, когда его заключили под стражу на время, пока полиция продолжала расследование этой жуткой истории. Смертной казни в Австрии нет. Ему грозит пятнадцать лет тюремного заключения, если он будет признан виновным по обвинению в изнасиловании, хотя Фрицлю могут инкриминировать еще и преступное бездействие в связи со смертью Майкла в младенческом возрасте. Это карается заключением на срок уже до двадцати лет. Но как бы то ни было, Йозефу Фрицлю уже семьдесят три года, и маловероятно, что он переживет любой срок, к которому приговорит его суд. Более того, раз ему удавалось в течение стольких лет оставаться нераскрытым, то остается вероятность, что он и на этот раз сможет выйти сухим из воды, не получив наказания. И это тогда, когда даже казнь едва ли смогла бы искупить его преступление. Сейчас же маньяк находится не в лучшей физической форме, и кажется маловероятным, что он сможет перенести заключение.

2. Сердце тьмы

Йозеф Фрицль был скуп на слова, объясняя, что толкнуло его на преступную связь с Элизабет, на ее заточение в подвале, почему он так жестоко обходился, по крайней мере, с тремя ее детьми. Зато он уверял, что стал жертвой своего нацистского прошлого, и не исключено, что отчасти так оно и есть.

Фрицль родился 9 апреля 1935 года в Амштеттене, и ему было около трех лет, когда его родной город поднял руки в приветственном «зиг хайль» Адольфу Гитлеру, проезжавшему в кабриолете по одной из улиц города 12 марта 1938 года. Фюрер направлялся в Вену, где его встречали толпы празднующих аншлюс – присоединение Австрии к Германии. В Первую мировую войну Австрия сражалась бок о бок с Германией и потерпела поражение. В итоге страна страдала приблизительно от тех же экономических проблем, что и ее крупнейший сосед. Торжество фашизма вскоре обернулось диктатурой над Австрией, и многие австрийцы, даже не будучи фашистами, предпочли союз с Германией. Гитлер, в конце концов, был местным парнем, австрийцем, который немецкое гражданство получил только в 1932-м, когда ему было 43 года, всего за год до того, как он стал канцлером Германии.

Гитлер родился на границе с Баварией в Браунау-на-Инне, всего в 135 км от Амштеттена, и большую часть своего детства провел в Линце, менее чем в 50 км от родного города Фрицля. Линц с тех пор всегда оставался любимым городом Гитлера, и он говорил, что хотел быть похоронен здесь. Фюрер написал 29 апреля 1945 года в своем завещании, накануне смерти: «Картины, которые я собирал все эти годы, никогда не должны разойтись по частным коллекциям, но должны остаться для основания галереи искусств в моем родном городе Линце. Это моя последняя воля, и я хочу, чтобы она была исполнена должным образом».

Фрицль был единственным ребенком в семье. Его мать Роза была нетрудоспособна, к тому же большую часть времени он рос без отца, поскольку Франц Фрицль служил в армии. Школьные друзья вспоминают, что его семья была очень бедна и другие родители приносили им еду. Мать осталась одна после развода с Францем – вопиющий скандал в тихом, традиционном австрийском городке.

«Мой отец был ничтожеством. Он никогда не мог взять на себе ответственность, он был просто неудачником и постоянно изменял матери, – признался Фрицль. – Она справедливо поступила, вышвырнув его из дома, когда мне было четыре года. И после этого мы с ним никогда больше не общались, он не интересовал ни меня, ни мать. Так мы остались вдвоем».

Похоже, что отец Фрицля погиб на войне. Имя Франца Фрицля значится на военном мемориале города, на котором также выгравировано изображение фашистского штурмовика. Хотя после Второй мировой войны австрийцы объявляли себя невинными жертвами фашистов, многие из них были активными членами партии. Не секрет, что, в частности, Амштеттен стал настоящим рассадником фашизма. Приезд Гитлера в 1938 году был встречен местными жителями крайне восторженно, и перед каждым домом в городе была вывешена свастика. В учебнике истории города сказано об этом событии: «Толпа шумела, кричала и волновалась».

Амштеттен шел на шаг впереди прочих австрийских городов по энтузиазму, с каким был принят аншлюс, и провозгласил Гитлера почетным горожанином. Фюрер отправил благодарственное письмо, в котором отметил, что городская награда «доставила ему огромное наслаждение». По словам Фрицля, гитлеровское прошлое Амштеттена оказало на него глубокое влияние. «Я рос в эпоху фашизма, а это означало тотальный контроль и уважение к власти, – говорил Фрицль. – Думаю, я прихватил кое-какие прежние ценности из той жизни с собой. Конечно, подсознательно».

После вторжения Гитлера в Советский Союз в июне 1941 года Амштеттен оказался на главной железной дороге, перевозившей войска и материальное обеспечение для Восточного фронта. ВВС беспрестанно бомбили пути, и, когда начиналась очередная бомбежка, население, не исключая и маленького Фрицля, искало убежищ в подвалах своих домов. В течение военного времени там нанимали низкооплачиваемых чернорабочих, которые помогали восстанавливать жизненно необходимое рельсовое сообщение между Линцем и Веной.

Буквально в двух шагах от подвала, где Фрицль насиловал свою дочь и держал взаперти свое потомство, располагался фашистский концлагерь, где во время войны были заключены около пятисот женщин. В Амштеттене всего два концлагеря – Банбау-2, где держали женщин, и Банбау-1, где содержали около трех тысяч мужчин, которых использовали для восстановления железной дороги. Эти два лагеря были филиалами небезызвестного Маутхаузена, расположенного в 40 километрах от Амштеттена. Хотя лагерь изначально был разработан для «уничтожения трудом», в декабре 1941-го там открыли газовую камеру, где уничтожали по 120 человек сразу. Там погибло почти 320 тысяч человек. Пока лагерные офицеры коротали время с австрийским пивом и женщинами Амштеттена, сотни тысяч заключенных совсем рядом страдали от голода, пыток, изнасилований и погибали.

И вновь австрийцы с распростертыми объятиями встретили самое жестокое из проявлений Третьего рейха. Около сорока процентов личного состава и добрых три четверти командиров концлагерей были австрийцами, и преимущественно именно австрийцы организовали насильственное переселение евреев. Восемьдесят процентов подчиненных Адольфа Эйхмана, стратегического разработчика холокоста, были родом из Австрии. И маловероятно, что Фрицль, даже в детском возрасте, мог не знать о лагерях смерти, расположенных у него под боком.

Даже клиника, чьи врачи и психологи взяли на себя заботу об Элизабет Фрицль после ее освобождения, имела фашистское прошлое. Сотни пациентов амштеттенской больницы Мауэр были приговорены к смерти законом Третьего рейха об эвтаназии. Еще как минимум восемьсот жертв были перевезены для убийства в другие места.

Книга под названием «Амштеттен 1938 – 1945», заказанная правлением родного города Фрицля, включает главу, в которой повествуется о военных злодеяниях в клинике Мауэр. «Первым шагом к устранению наследственных и умственных заболеваний была стерилизация, – говорилось в ней, со ссылкой на 346 случаев в Мауэре. – Последним была эвтаназия».

Программа эвтаназии официально была запущена в 1941 году. Она начиналась как программа для пациентов с психиатрическими заболеваниями, но затем переметнулась в частные лечебницы и дома престарелых. В 1944 году знаменитый врач Эмиль Генли был приглашен в клинику Мауэр, чтобы ликвидировать тех, кого называли лишними ртами. Он убил по меньшей мере 39 человек такими наркотиками, как барбитал, фенобарбитал и морфин, говорится в книге.

Мы не знаем, что из этого было известно юному Зеппу – австрийское сокращение от Йозефа, – но он вполне мог быть членом гитлерюгенда. К тому времени вступление в организацию было обязательным для всех старше десяти лет. Но местные чиновники утверждают, что все записи были сожжены в конце войны, так что его фашистское прошлое, как и у многих австрийцев и немцев этой эпохи, оказалось выгодно похоронено. Все это сказано не к тому, что фашистское прошлое обязательно должно превратить вас в чудовище. Нынешний папа римский, Бенедикт XVI, был записан в гитлерюгенд в 1939 году, несмотря на ярое неприятие фашизма, который противоречил его католической вере. Но к Фрицлю, который, как и подавляющее большинство австрийцев, был католиком, это не относится. Конфликт между фашизмом и католицизмом мало беспокоил и самого Гитлера – он никогда не отказывался от своей веры.

Фрицль и сам допускает, что на него оказала влияние политика того времени. Свой тайный подвал он называл рейхом и открыто признавал, что вобрал в себя железную дисциплину, необходимую для ведения двойной жизни, из детства, проведенного рядом с фашистами.

«Я всегда придавал дисциплине и примерному поведению особое значение, – сказал он. – Я не отрицаю. Мое поведение проистекало из моего поколения. Я принадлежу к старой школе. Я вырос во времена фашизма, что означало дисциплину и самоконтроль. Я согласен, что это в той или иной степени сказалось на мне».

И хотя его характер мог сформироваться под влиянием того, что он рос под фашистским гитлеровским режимом, это ни в коей мере не оправдывает его – в равной степени как и тех, кто творил зверства в то время от имени Гитлера.

Четыре дня спустя после дня рождения Гитлера в Вену вступила Красная армия, за чем последовали несколько дней кровопролитных рукопашных боев. На следующий месяц советские танки въехали в Амштеттен. Красная армия оставалась в Австрии до 1955 года.

И хотя Австрию миновала суровая программа денацификации, коснувшаяся Германии, Фрицль не мог не понимать позора поражения своей страны в послевоенную эпоху. На школьной фотографии 1951 года стоит угрюмый шестнадцатилетний подросток, сердито глядящий в объектив. Тем не менее окружающие отзывались о нем как об очень смышленом и изобретательном мальчике. Он хорошо учился и всегда примерно себя вел. За это нужно было отдать должное его матери.

«Моя мать была сильной женщиной; она научила меня дисциплине и сдержанности и ценности тяжелого труда, – рассказал Фрицль. – Она отдала меня в хорошую школу, чтобы я мог овладеть хорошим ремеслом, и сама работала на износ, на очень тяжелой работе, чтобы мы могли держаться на плаву».

Розе Фрицль с сыном пришлось пережить непростые времена. В послевоенной Австрии было мало еды, и прошли годы, прежде чем экономика страны смогла восстановиться. Его мать была самим отражением эпохи. «Когда я говорю, что она была сурова со мной, я имею в виду, что она была сурова ровно настолько, насколько было необходимо, – добавил Фрицль. – Она была лучшей женщиной в мире. Я думаю, вы вполне можете назвать меня главным мужчиной в ее жизни. Дома она была главной, а я был единственным мужчиной в доме».

Есть предположение, что было что-то нездоровое в их отношениях. «Слухи о том, что у нас с матерью была сексуальная связь, – полнейшая чушь, – ответил Фрицль. – Она была приличной женщиной, очень приличной. Я любил ее безмерно. Я совершенно и всецело благоговел перед ней. Но это не означает, что нас связывало что-то еще. Ничего подобного никогда не было и не могло быть».

Однако же, когда его спросили, не было ли у него когда-нибудь сексуальных фантазий о его матери, он ответил: «Да, вероятно. Но я был сильным, таким же сильным, как и моя мама, и поэтому смог преодолеть свое влечение».

Его свояченица в интервью австрийской газете рассказала иное: «Йозеф рос без отца, и мать держала его в ежовых рукавицах. Она избивала его до синяков чуть не каждый день. Это, должно быть, надломило в нем что-то. Он был лишен способности хоть немного сочувствовать другим людям. Почти всю жизнь он унижал мою сестру».

У других сложилось о нем лучшее впечатление. Его школьный приятель вспоминал: «Он оказывал самое положительное влияние на младших товарищей, но был немного замкнут. Нам всегда казалось, что у него все складывается лучшим образом, и на встречи выпускников он всегда приходил вместе с женой. Мы были потрясены, узнав, что он сделал. Мы знали его как совсем другого человека».

Но некоторые уже тогда замечали его темную сторону. Давний школьный приятель Фрицля изобразил портрет фанатика, одержимого властью и истязательствами. 73-летняя Гертруда Гайн сказала: «Он был из очень бедной семьи. Ходили слухи, что он мучает животных и убивает кошек у себя дома. Я очень боялась ходить к ним в гости».

Покинув школу в шестнадцать лет, Фрицль поступил в ближайшее техническое училище, где изучал электроинженерию и прошел инженерную практику, в чем очень преуспел. После этого он получил работу в местной металлургической компании «Вост». Начав работать там, он смог освободиться от материнского давления. Тогда же Фриц стал интересоваться девушками: «Я повзрослел и начал встречаться с другими женщинами».

Все признают, что он был эдаким усатым обольстителем. Надменный и эгоцентричный, он был известен своими грязными инсинуациями, и было ясно как день, что Фрицль совершенно одержим сексом. «Я завел сразу несколько романов, – хвалился он, – а потом встретил Розмари».

На дворе был 1956 год. Ему был двадцать один год, а Розмари семнадцать, когда они поженились и положили начало семье из девяти человек. Конечно, Розмари было непросто жить по стандартам его матери, но исходя из того, что было в планах Фрицля, она отвечала всем его требованиям. «Розмари замечательная женщина, – сказал он. – Я выбрал ее, потому что очень хотел иметь много детей».

А причина, по которой Фрицль непременно хотел иметь много детей, крылась в его детстве. «Я хотел детей, которые не росли бы в одиночестве, как я, – сказал он. – Я хотел, чтобы у моих детей всегда был рядом кто-то, кто мог бы поиграть с ними и поддержать их. Я с раннего детства мечтал о большой семье, и Розмари казалась мне идеальной матерью, которая могла воплотить мою мечту в жизнь».

Другой важной для него чертой Розмари было то, что она не имела ничего общего с грозной Розой. «Она просто слабее и скромнее, чем моя мать», – сказал он. Он мог властвовать над ней, а она не задавала никаких вопросов, хотя, в отличие от Розмари, ее семья заподозрила неладное с самого начала.

С 1969 по 1971 год Фрицль работал в Амштеттене на фирме по производству строительных материалов «Зегенер», где о нем отзывались как об «образцовом работнике и прекрасном технике». Однако уже в те давние годы он проявлял склонность к извращениям сексуального характера. Его первое столкновение с полицией случилось, когда ему было 24 года, – на него подали жалобу об эксгибиционизме. По данным полиции, он дошел даже до того, что изнасиловал двух женщин в Линце, где работал в 60-х, – но только одна из жертв заявила в полицию. В 1967 году Фрицль был осужден за изнасилование и приговорен к восемнадцати месяцам тюремного заключения.

Он и теперь изо всех сил пытался объяснить, почему предал свою жену, четверых детей и ворвался в чужую квартиру на первом этаже, чтобы изнасиловать молоденькую медсестру. «Я не знаю, что подтолкнуло меня, – говорил он. – Я действительно не понимаю, зачем сделал это. Я всегда хотел быть хорошим мужем и отцом».

Несмотря на срок за изнасилование, его жена, страдалица Розмари, приняла мужа обратно. Позже он признался, как был ей благодарен за это. «Я всегда любил ее и буду продолжать любить», – сказал Фрицль уже после признания об изнасиловании их дочери. Вряд ли это могло стать утешением для Розмари.

Подробности дела об изнасиловании 1967 года теперь вычеркнуты из протоколов. Согласно австрийскому законодательству, документы о старых делах уничтожаются через десять лет с момента вынесения приговора, как часть программы по реабилитации. «Когда вина за подобное преступление искуплена, это значит, что человек исправился», – объяснил старший офицер полиции.

Зато другая жертва, которая, по ее словам, была слишком напугана в то время, чтобы заявлять в полицию, объявилась после того, как Элизабет вышла из подземелья, заявив, что она «на все сто уверена», что именно Фрицль изнасиловал ее в сентябре 1967-го, когда ей было только двадцать лет. Он распознала в нем нападавшего, увидев его фотографию в газете.

«Меня изнасиловал Фрицль, – заявила женщина, пожелавшая остаться неизвестной, местной газете „Аппер Австриан Ньюс“ 30 апреля 2008 года. – Когда я увидела вчера в газете его снимок, то я поняла, что это он. – В ее словах не было и тени сомнения. – Я сразу узнала его. Я никогда не забуду его глаза».

На момент изнасилования она была молодой мамой, недавно вышедшей замуж. Пока ее муж, австрийский железнодорожник, работал в ночной смене, Фрицль пробрался к ней в спальню через окно на первом этаже. «Я почувствовала, что кто-то сдернул с меня одеяло, – рассказала она журналистам. – Сначала я подумала, что это вернулся домой мой муж, но потом почувствовала нож у своего горла. Он сказал мне: „Если пикнешь, убью“, – а потом изнасиловал меня в моей собственной постели».

Тогда она чувствовала себя слишком униженной, чтобы заявлять об изнасиловании, кроме того, она боялась отдалиться от мужа. Сорок с лишком лет она держала воспоминания об ужасном нападении при себе. Женщина призналась, что с самого начала подозревала в чем-то Фрицля и боялась, что может оказаться не единственной жертвой его сексуальных отклонений. Она рассказала, что в Линце виделась с Фрицлем несколько раз до того, как он напал на нее. «Он был вуайеристом, – сказала она. – Он слонялся поблизости на велосипеде и наблюдал за всеми».

Стоило австрийской прессе и телевидению рассказать историю Фрицля – насильника из подвала, на женщину нахлынули воспоминания, и она поняла, что именно этот человек изнасиловал ее более сорока лет назад.

Третья женщина из Линца пришла в полицию уже в апреле 2008-го, сообщить о попытке Фрицля изнасиловать ее. Она была его коллегой по работе, и тогда ей было двадцать четыре года. Второго мая, как сообщили сотрудники, дело было найдено и взято на рассмотрение. Но австрийские правоохранительные органы заявили, что преступление уже не может быть рассмотрено в суде, потому что прошло уже более пятнадцати лет и срок давности вышел.

Все же, после того как Фрицля осудили, ему пришлось отправиться в тюрьму. После этого он потерял работу. Но он был не просто прекрасным инженером – у него был талант придумывать новые технические приспособления, благодаря чему в 1969-м, сразу после освобождения, он нашел себе место, несмотря на судимость.

«Мой отец часто говорил, что он просто гений, – сказала дочь его нового босса, Карла Зегентера. – Он был восхищен тем, что делал Фрицль».

Его изобретательность позже найдет себе извращенное применение, когда он построит сложную темницу с электроуправляемой раздвижной железной дверью, где будет держать в заточении беспомощную Элизабет и ее детей.

Когда невестка менеджера компании узнала, что Фрицль имеет судимость, она выразила свой протест против его приема на работу. «Я не хочу этого», – негодовала она. По ее мнению, Фрицль был опасен, и она неоднократно повторяла своим детям, чтобы те держались от него подальше.

Одна из работниц компании, в которой Йозеф Фрицль трудился инженером и менеджером по закупкам на протяжении всех 1970-х, также рассказала о своих страхах. «Он работал безукоризненно, – сказала она. – Но с ним всегда было как-то непросто, потому что все знали, что он провел какое-то время в тюрьме за изнасилование».

Соседям в Амштеттене также было известно о его судимости. «Мне было десять в то время, – припоминает пятидесятилетняя местная жительница. – Но я помню, как мы детьми боялись играть рядом с домом Фрицля из-за слухов о том, что он изнасиловал женщину и отсидел за это».

Позже Фрицль работал коммивояжером в немецкой фирме, а потом устроился инженером-электриком в компанию по производству промышленных сверл. В 1973 году они вместе с женой приобрели летний домик для гостей с площадкой для кемпинга в идиллическом туристическом местечке в горах на берегу озера Мондзее, в районе Зальцкаммергута Воклабрук, неподалеку от Зальцбурга, которым управляли до 1996 года. Потом, в восьмидесятых годах, Фрицль решил серьезно заняться недвижимостью и приобрел несколько домов в Амштеттене. Тогда он уже был владельцем просторного серого таунхауса в Амштеттене по Иббштрассе, 40, и несколько расширил его за счет заднего двора, чтобы там одновременно могли проживать до восьми жильцов. Семья жила на верхних этажах; внизу размещался подвал.

За эти годы Фрицль приобрел еще пять владений и основал компанию по производству нижнего белья. Но все его попытки заняться недвижимостью и прочим ни к чему не привели, и его бизнес прогорел. Известно, что в результате своих разнообразных начинаний он влез в долги, сумма которых превысила два миллиона евро, но в глазах горожан он был «значительной фигурой», как выразился начальник городской полиции. В Амштеттене он слыл человеком уважаемым, влиятельным, его нередко видели за рулем «мерседеса». Он носил дорогую одежду, золотые перстни на пальцах и золотую цепь на шее. Даже когда он отправлялся выполнять поручения по работе, на нем всегда был аккуратный пиджак, накрахмаленная рубашка и галстук.

В общем и целом в Амштеттене Фрицля знали как человека обходительного, любящего порыбачить, выпить пивка и перекинуться парой-тройкой непристойных анекдотов с соседями. Но он был лицом частным; не проявлял активного участия в жизни города или его прихода. Даже его товарищи по клубу рыболовов сходились во мнении, что он был не слишком общительным. Фрицль не прикладывал особых усилий, чтобы влиться в коллектив, зато всегда исправно платил членские взносы. «С ним никогда не возникало проблем, – сказал управляющий клуба Рейнард Керн. – Действительно ли он ездил рыбачить, или нет – откуда мне знать? Может, это было его алиби».

Но подавляющее большинство соседей запомнили его как приветливого и даже неприметного человека, который предпочитал держаться особняком. По сути, он принадлежал к тому вполне состоятельному кругу бизнесменов, у которых никогда не было недостатка в правильных друзьях – и в правильных местах.

Когда все записи по делу Фрицля об изнасиловании были уничтожены по законам Австрии за сроком давности после десяти лет, он мог спокойно держать марку убежденного, благодетельного семьянина. В такой глубоко католической стране, как Австрия, для отца семейства немаловажно произвести на свет большое потомство, и у семейства Фрицлей родилось пятеро девочек и двое мальчиков. Ульрика появилась на свет в 1958 году; Розмари в 1961-м; Гаральд в 1964-м; Элизабет в 1966-м; близнецы Йозеф-младший и Даниэль в 1971-м; и Дорис в 1973-м.

Со стороны все было чудесно. Йозеф Фрицль был инженером-денди за рулем красивой машины, отец таких послушных ребятишек. Правда состояла в том, что за закрытой дверью он становился суровым командиром, что само по себе не было редкостью для австрийцев его поколения.

Фрицль сказал, что его любимым ребенком была Элизабет, третья дочь от его брака с Розмари, но это отнюдь не означало, что для нее делались какие-либо поблажки. Оказалось, что из-за ее красоты ей доставалось еще сильнее, чем другим, и он избивал ее особо безжалостно. Времени, чтобы баловать детей, у Фрицля не было. Дома, в консервативной австрийской семье, командовал всегда муж – но даже тем, кто разделял его принципы, он казался излишне строгим.

«Лично на меня Зепп всегда производил впечатление разумного и успешного человека», – сказал Леопольд Штутц, помощник мэра Лазберга, городка, приютившегося в 50 км от Амштеттена. Штутц был близким другом Фрицля, они с семьями даже выбирались на совместные праздники. «Он часто говорил, что у него идеальная семья. Со своими детьми он был строг – строгий, но справедливый отец, я должен вам заметить. Ему достаточно лишь сжать кулак, а детвора уже лежит в постели. Он всегда подчеркивал, что для него образование и карьера – всегда на первом месте».

Но не все были так оптимистичны. Свояченица Фрицля Кристина заявила австрийской газете «Остеррих», что муж ее сестры был «деспотичной тварью», который умело скрывал свои бесчинства. «Любой, кто смотрел ему в глаза, оказывался одураченным», – сказала она.

Семья жила в вечном страхе вспышек его гнева. «Он не допускал разногласий, – сказала Кристина. – Если он говорил черное, то это было черное, будь это хоть десять раз белым». Она приходила в бешенство от его грубого обращения с детьми. «Я всегда ненавидела его, – сказала она. – С детьми он вел себя как какой-то армейский инструктор по строевой подготовке. Когда он входил в комнату, они должны были бросить все, чем бы ни занимались, и стоять по стойке смирно. Тишина воцарялась в одно мгновение – даже если секунду назад они были увлечены игрой. Можно было физически ощутить их постоянный страх перед наказанием».

Дети не должны были издавать ни звука, пока их отец находился в комнате. Если они нарушали правило или забывали сказать «пожалуйста» и «спасибо» – он принимался бить их, приучая ходить по струнке. Почти никогда им не разрешали приводить друзей. Если друзья все же приходили, то должны были покинуть дом немедленно после возвращения отца с работы.

Кристина была уверена, что жестокое отношение Фрицля к семерым своим детям и ее старшей сестре Розмари стало причиной того, почему почти все дети рано женились и вышли замуж. «Для них единственной возможностью сбежать из этого ужаса была своя семейная жизнь, – сказала она. – И они этой возможностью воспользовались, как только стали достаточно взрослыми для этого».

Когда Элизабет в конце концов сбежала из Дома ужасов, и полиция, наконец, выказала интерес к этому делу, они подтвердили слова Кристины. «Мы подробно беседовали с братьями и сестрами Элизабет, – сказал старший следователь Польцер. – И все они в один голос твердят, что их отец был не просто строгим, агрессивным, властным и одержимым жаждой власти, – он был „настоящим тираном“. Им было запрещено даже просто обращаться к нему, спрашивать что-то. Поэтому все они, кроме одного сына, покинули стены этого дома так скоро, как только смогли».

Но никто из них не убежал слишком далеко. Старшая дочь Розмари вышла замуж в двадцать один год и живет сейчас со своим мужем Горстом Герлбаумом в квартире в предместье Линца Трауне, всего в пятидесяти километрах от родного дома. Гарольд вместе с женой перебрался в уютный коттедж со стенами рыжего цвета в деревне Миттеркирхен-на-Макланде, в восьми милях от Амштеттена. Дорис ушла из дому, выйдя замуж за человека по имени Хеникл, и обустроилась на вилле в провинции Стивия в горах, к югу от ее родного дома. Поэтому она со своей семьей на праздники собирается с родителями и даже иногда проводит отпуск вместе с матерью.

Ульрика вышла замуж за молодого человека по имени Праменсбергер и стала учительницей. Она переехала в Бад Гойзерн у подножия Альп, где-то в ста километрах от Амштеттена, где живет в солидном швейцарском коттедже внушительных размеров. Габриэль живет со своим гражданским мужем и ребенком в небольшом домике близ Амштеттена. И только Йозеф-младший, брат-близнец Габриэль, продолжает жить в родительском доме, несмотря на то что ему уже давно за тридцать. Под жестким влиянием своего отца он практически превратился в раба.

«Одному сыну запретили уезжать, – сказал Польцер, – как и Элизабет. Он довольно медлителен и несколько недоразвит. Йозеф держал его, используя как слугу, мальчика на побегушках. Кажется, это был младший сын Фрицля. Он должен был обхаживать своего отца и прислуживать ему».

Кристина описала, как Фрицль с самого начала своей семейной жизни добивался от жены выполнения ее женских обязанностей. «Когда Розмари встретила Зеппа, ей было семнадцать, у нее не было никакой профессии, поэтому она всегда была зависима от него – и он пользовался этим пятьдесят один год».

Розмари не получила должного образования и была подготовлена только к работе на кухне. Гордость Фрицля собственным интеллектом и изобретательностью не позволяла ему серьезно относиться к своей жене, сказала Кристина. Он один полностью контролировал их жизнь.

«Знаете, если даже я боялась его, встречаясь на семейных праздниках, и не рисковала сказать ничего, что в той или иной форме могло бы задеть его, – продолжала Кристина, – то можно только представить, каково было женщине, которая провела с ним бок о бок столько лет. Он был тираном. То, что он говорил, было единственно правильным, и всем остальным приходилось заткнуться. Я ненавидела его за этот деспотизм».

На вопрос, что сделал бы Фрицль, если бы Розмари посмела возразить ему, Кристина отвечала: «Кто знает. Может, ударил бы ее».

Однако такого не случалось. Фрицль до того запугал ее, что она бы никогда не решилась на это. Он часто насмехался над ней, не давал слова и находил садистское наслаждение, публично унижая ее. «Со всеми членами семьи он был свободен и общителен – кроме Рози. Он неоднократно отчитывал ее на глазах окружающих. Но хуже всего были его пошлые, грязные анекдоты, над которыми он любил в голос посмеяться. Это было неловко для всех, потому что каждый из нас знал, что они не спали вместе уже несколько лет».

Розмари посвятила в это своих близких по секрету, но Фрицль говорил об этом открыто. «Он запросто мог сказать: „Моя жена слишком жирная для меня“. И он неоднократно повторял это, причем частенько за спиной Розмари».

Еще Кристина рассказала, как Фрицль спустил целое состояние на пересадку волос, после того как начал, по ее словам, лысеть. «Он мог язвить по поводу моего веса, на что я отвечала: „Лучше быть пышкой, чем болванкой“. Он был настолько жалок, что поехал в Вену на трансплантацию».

Тяжкие времена для семьи наступили в 1967 году, когда Фрицля осудили за изнасилование и на полтора года отправили за решетку. Кристина, которая младше своей сестры на двенадцать лет, тогда была еще маленькой и очень впечатлительной. «Мне было шестнадцать, и его преступление казалось мне по-настоящему отвратительным – особенно если вспомнить, что у него уже было четверо детей от моей сестры, – вспоминала она. – Так что я всегда ненавидела его. Он родился преступником и умрет преступником». Она не могла взять в толк, как ее сестра могла принять его обратно.

Несмотря на все слова Фрицля о любви к Розмари, Кристина сказала, что он не выказывал ни малейшей благодарности своей жене за ее выдержку и понимание. Тюрьма не сделала его чище, а приговор научил отнюдь не смирению. Напротив, дойдя до звероподобного состояния, он стал мучить свою семью еще больше прежнего. Розмари и ее семеро детей были обречены на ежедневные бессмысленные побои, стоило ему сорваться и поднять в гневе руку на своих дрожащих жертв. По словам ее подруги, Розмари была доведена до такого отчаяния, что строила планы побега от этого чудовища со своими двумя сыновьями и пятью девочками по меньшей мере раз двадцать, но боялась, что «Йозеф выследит нас и вернет назад силой», – жаловалась она подруге.

Подробности семейной жизни Розмари и ее детей в Доме пыток сообщила Эльфрида Хоера, 69-летняя женщина, которая сблизилась с Розмари после знакомства с четой Фрицлей, когда она и ее муж Пауль встретились с ними в кемпинге в 1973 году. Эльфрида рассказала, что Розмари жила в перманентном страхе перед мужем, «чей отец был фашистским солдатом, который погиб, сражаясь за Адольфа Гитлера». Лучшая подруга говорила Эльфриде: «Мы должны убежать – он бьет меня и моих детей. Если я не делаю того, что он захочет, он бьет меня по лицу, дети постоянно плачут из-за него. Я больше так не выдержу – я хочу уйти от него».

Когда Фрицль еще работал, некоторая передышка у семьи все же была. «Я была так счастлива, когда его не было дома, – призналась Розмари. – Но его возвращение приводило меня в ужас. Эта скотина избивал меня и детей. Он относился к нам не иначе, как к отбросам. Я ненавидела этого подонка. Мой брак целиком состоял из побоев и скандалов. Мы не спали вместе очень, очень долго – хотя я и была рада тому, что он не прикасался ко мне».

Эльфриде казалось, что Розмари отказалась от себя и покорилась судьбе. «Я должна остаться ради детей, – говорила она. – Все равно, если мы сбежим, Йозеф найдет нас».

Эльфрида была знакома с Розмари долгие годы и могла в полной мере оценить, насколько жестоко страдали она и дети. «Фрицль был деспотом, который терроризировал семью, – сказала она. – Он верховодил ими, командуя направо и налево, как армейский офицер. Я сама видела, как он наказывал детей, да и Розмари рассказывала, как он избивал ее, много-много раз – слишком много, чтобы припомнить сейчас все».

Также Эльфрида рассказала, что время от времени разговаривала с дочерью Фрицля Элизабет, когда та, будучи еще подростком, три года проработала на кухне в гостинице, которой владела ее семья. Хотя Фрицль называл Элизабет своей любимой дочерью, его обращение с ней говорило об обратном. «Йозеф вовсе не любил Элизабет, – вспоминает Эльфрида. – Она была робкой, забитой девочкой – очень несчастной. Ни разу я не слышала ее смеха, она всегда казалась какой-то обеспокоенной».

Но Эльфриде так и не удалось выяснить, в чем была суть проблемы. «Я пыталась как-то подобраться к ней поближе, но она никогда не открывалась мне, – сказала она. – Однажды я прямо спросила, почему она такая грустная, на что она ответила только, что „папа такой властный и строгий“».

По наблюдениям Эльфриды выходило, что любил отец только трех своих детей – дочерей Габриэль и Ульрику и сына Йозефа. Остальные четверо – Розмари-младшая, Дорис, Гаральд и Элизабет – каждый день испытывали на себе всю ярость, которой, как топливом, было наполнено его сердце. «Йозеф был очень жесток к ним. Розмари говорила, что наброситься на них было для него в порядке вещей».

И Эльфриде случалось бывать свидетельницей этого: «Когда я видела, как Йозеф наотмашь бьет ребенка по лицу, а дети заливаются слезами, мне всегда было жаль Розмари и ее семью».

Однажды она увидела, как Фрицль за волосы вытаскивал дочь Розмари из фургона, а потом залепил рыдающей девочке оплеуху за то, что та не подчинилась ему сразу. Фрицль и не старался скрыть их скандал. Эльфрида рассказала и то, как видела Фрицля, когда тот прилюдно набросился на своих детей прямо у всех на виду.

«Йозеф как-то вечером ехал по улице на машине и увидел своих детей бегающими поблизости, – вспоминает она. – Он остановил машину, вышел на середину проезжей части и начал лупить их. Они кричали – это было страшно. Элизабет тоже попалась ему под руку, и все ее тело потом было покрыто синяками».

Эльфрида, которая теперь живет в Мюнхене, сказала, что она часто спрашивала Розмари, почему Фрицль, души не чая в одних детях, испытывал такую ненависть к другим. «Розмари отвечала, что она понятия не имеет, – вспоминает Эльфрида. – Но однажды она сказала: „Ульрика – его любимица – она единственная отвечает ему“». Видимо, он ценил это».

Эльфрида и сама уговаривала Розмари забрать детей да и бежать подальше от этого извращенца, который превратил их дом в преисподнюю. «Я делала все, чтобы убедить ее уйти, но она была безнадежна, – сказала она. – Она говорила мне, что уйти от Фрицля она хочет, но не может сбежать с семью детьми на руках. Она понимала, что Фрицль станет преследовать их и вернет обратно. Она оставалась его женой только из-за детей. Сколько раз она говорила мне, что не смеет слова сказать против него, потому что боится быть избитой. И конечно, она боялась за здоровье детей, которых он бил слишком сильно».

Эльфрида, мать двоих детей, потеряла связь с Розмари, когда распался ее собственный брак. Они с Паулем расстались в 1984-м, за несколько месяцев до начала подземельного кошмара Элизабет.

Никогда Эльфрида не сомневалась насчет догадок Розмари о том, что что-то происходит в ее подвале. «Розмари сказала мне как-то, что Йозеф сейчас очень много времени проводит дома – у него, дескать, много строительной работы. Но она не знала, чем именно он занят».

Эльфрида уверена, что Розмари и понятия не имела о том, что было на уме у ее мужа, потому что она была настолько зажата из-за его жестокости, что не смела даже задавать вопросов.

И все же в 1973 году Розмари собралась с силами и ушла от мужа, хотя детей ей забрать не позволили. Наверное, в виде оправдания она сказала, что должна остановиться в гостинице в Мондзее, чтобы вести дела. До гостиницы было два часа пути. Фрицль настоял, чтобы дети остались с ним на Иббштрассе, разрешив ей только время от времени видеться с ними.

Бывший коллега Розмари Антон Кламмер говорит: «Йозеф бил ее, и перед ним она мертвела от страха. Она любила детей, но их гостиница была прекрасным предлогом, чтобы оставить мужа. Она боялась, что, если останется, он убьет ее. Иногда, как и все, Розмари бывала радостной, но когда он находился рядом, она сразу зажималась. Было видно, что она была напугана. Дети остались с Йозефом, потому что ходили в школу, но иногда он вдруг появлялся и оставлял детей с Розмари на ночь-другую. Она хорошая мать».

Розмари пришлось вернуться на Иббштрассе, 40, спустя девять лет, когда гостиница сгорела дотла, после чего Фрицля арестовали за подозрение в поджоге. В местной газете была опубликована фотография Фрицля, сделанная на судебном заседании 1982 года. Впрочем, за недостаточностью улик он был оправдан.

Беата Шмидингер, владелица соседнего кафе, сказала: «Все были уверены, что он сам и устроил пожар, – не секрет, что у него были трудности с деньгами».

Несмотря на внешнее благополучие, становилось уже очевидно, что Фрицль погряз в долгах, и все же настоящим мотивом поджога могло стать желание вернуть Розмари в их дом на Иббштрассе, где он мог контролировать ее.

Пауль Ругдорфер, который взял на себя управление гостиницей после ее восстановления, сказал: «Существовало две Розмари. Одна была квалифицированной владелицей бизнеса и деловой женщиной, счастливой и беззаботной. Другая – запуганной жертвой, контролируемой властным мужем».

То, что Фрицль был тираном, вовсе не противоречило тому, что он мог также просто получать от жизни удовольствие. Друг, который летал с ним в отпуск на Таиланд, снял на видео, как ему делают массаж на берегу моря; как он аппетитно вгрызается в жареный окорок. Домашнее видео их таиландского путешествия, которое было выпущено в широкий эфир австрийским телевидением, показывало, как Фрицль и его приятель из Мюнхена восседают верхом на слоне. Голос за кадром говорил: «Эй, Зепп, тебе стоит показать это своей жене, чтобы она поверила, что мы на сафари, а не охотимся за людьми». Полиция не считает это существенным, предполагая, что ремарка относилась к увлечению Фрицля тайскими проститутками. И все же сейчас от этих слов кровь стынет в жилах.

Понятно, что Фрицлю, конечно, уже приходилось охотиться за людьми – жертвами его изнасилований. Еще до того как его дочь исчезла в подвале, он, вероятно, уже совершил не одно омерзительное злодеяние. Несмотря на удаление записи 1967 года о приговоре за изнасилование, полиция Линца сегодня уверена, что он подозревался еще в двух случаях изнасилований, в 1974 и 1982 годах. Он также попадал под следствие за поджог и мошенничество со страховкой, и есть показания, согласно которым он был осужден еще по меньшей мере однажды. Но опять-таки материалы по всем делам были уничтожены, и полиция сообщила, что не может помочь в выяснении всех подробностей преступлений.

«Дальнейшее нам неизвестно, – сказал начальник округа Ганс Хайнц Ленце. – Это было очень давно, у дела вышел срок давности, и, следовательно, теперь это не в компетенции властей».

В соответствии с австрийскими законами, практикующими изъятие материалов уголовных дел во имя реабилитации преступников, Фрицль также получал пособие от неофициальной масонской организации, которая возвращала хороших малых с темным прошлым в обычную жизнь. Не участвуя в программе денацификации, множество бывших фашистов, которые сыграли свою роль и в работе концлагерей, были замешаны в холокосте и так или иначе занимали руководящие посты, смогли проложить себе обратную дорогу в социум. Так что в большинстве случаев лучше было просто не задавать человеку слишком много личных вопросов. Например, австрийский дипломат Курт Вальдхайм два срока прослужил Генеральным секретарем ООН и баллотировался на пост президента Австрии, когда было установлено, что на самом деле во время войны он не изучал право в Венском университете, как сам утверждал. Вместо этого он был на Балканах с немецкими войсками, где солдаты жестоко расправлялись с югославскими партизанами, стреляли по мирным жителям, и именно он был ответствен за депортацию евреев из греческих Салоников в лагеря смерти в 1943 году. И тем не менее, он победил на выборах и шесть лет провел на посту президента.

Может, это австрийское нежелание задавать вопросы помогло Фрицлю скрывать и некоторые более свежие свои преступления. 22 ноября 1986 года семнадцатилетняя Мартина Пош была найдена мертвой на южном берегу озера Мондзее, напротив гостиницы Фрицля и кемпинга близ Зальцбурга. Двое ныряльщиков обнаружили тело Мартины связанным и завернутым в два зеленых пластиковых пакета десять дней спустя после ее исчезновения из дому. Было установлено, что девушку изнасиловали и убили, прежде чем сбросить тело в озеро.

Никто не был задержан. Лучший друг Фрицля, Пауль Хоера, который познакомился с ним в том же кемпинге на Мондзее, где был со своей женой Эльфридой, подругой Розмари, в 1973 году, сказал, что Фрицль частенько наведывался на озеро и вполне мог быть там, когда Мартина пропала. Поскольку Фрицль уже попадал на первые полосы газет, полиция поспешила соединить два этих дела, и дело об убийстве Мартины Пош 22-летней давности было поднято из архивов. Привлекательная семнадцатилетняя Мартина оказалась поразительно похожа на Элизабет, которая к тому времени сидела в подвале уже третий год.

«На данный момент мы не нашли конкретных улик, связывающих два этих дела», – сказал тогда Алоис Лиззл, шеф полиции Верхней Австрии, но добавил, что Фрицля допросят по этому поводу, поскольку он мог находиться неподалеку, когда Мартина была убита.

До того как Фрицль отказался разговаривать с детективами, он уверял, что у него есть алиби на тот день, когда Мартина Пош была убита и утоплена в озере. Это еще предстояло выяснить на суде, но ее близкая подруга Андреа Шмит сказала, что в то время на Мондзее останавливался ее муж – и она уверена, что Фрицль тоже был там.

Также полиция надеялась обнаружить совпадение ДНК и обыскала дом Фрицля в поисках пропавших вещей убитой девушки: синего пиджака, серой сумочки и пары черных полуботинок.

«Злоумышленник мог сохранить эти вещи в качестве трофея, – сказал шеф полиции Лиззл и добавил: – Чего нельзя не заметить, так это того, как Мартина была похожа на дочь Фрицля Элизабет, если не считать ее химической завивки. Мы глазам своим не поверили, когда положили рядом две фотографии».

Карандашный портрет Элизабет, уже опубликованный к тому времени, не показывал особого сходства с известными на тот момент фотографиями Мартины. Обозреватели отмечали, что Элизабет сейчас скорее сойдет за сестру своей матери Розмари, которой было уже 69 лет. Но на черно-белой карточке маленькой Элизабет и цветном снимке ее четырнадцатилетней ученицей средней школы сходство с Мартиной было поразительным.

Австрийская полиция также рассматривала возможность того, что Фрицль был замешан в еще одном загадочном убийстве девочки-подростка на сексуальной почве, произошедшем в шестидесятых годах. В 1966-м, за год до первого срока Фрицля за изнасилование, в кукурузном поле рядом с ее домом в Пфаффштатт-под-Маттингофеном в Нижней Австрии, за сто километров от Амштеттена, было найдено тело семнадцатилетней Анны Ньюмауэр. Она была застрелена из пистолета, который обычно используют для забоя домашнего скота.

Полиция изучала и дело шестнадцатилетней Джулии Кюхрер, которая исчезла из Пулкау в такой же удаленности от Амштеттена в июне 2006-го, а также пыталась найти связь между Фрицлем и убийством Габриэль Супековой, 42-летней проститутки, чье тело нашли недалеко от австрийской границы в августе 2007-го, где Фрицль будто бы проводил отпуск.

Не исключено, что полиция просто искала, на кого можно повесить все нераскрытые дела. Но в то же время Фрицль мог вести параллельную жизнь серийного убийцы. Преступники часто прогрессируют от мелких преступлений, как, например, обнажение в общественном месте или воровство, до изнасилований и убийств, – а в нашем случае, до инцеста, лишения свободы и обращения в сексуальное рабство.

После ареста Фрицль был возмущен освещением дела газетчиками, говоря, что он мог бы и убить семью, которую держал в подвале, но не сделал этого. Тех, кому не приходилось убивать прежде, такая перспектива наверняка ужаснет – особенно если не забывать, что жертва – это ваша собственная плоть и кровь. Возможно, он считал, что действительно мог убить своих пленников, потому что уже имел опыт убийства. Он был всего лишь человеком, который не способен ценить чужие жизни, независимо от того, посторонние это люди или продолжение его самого.

3. Плоть от плоти его

Элизабет была самой красивой дочерью Фрицля. Она уже успела расцвести к тому моменту, когда стала жертвой своего отца. Хорошенькая австрийская девушка: высокие скулы, распахнутые глаза, губы как бутон розы, – она всегда была его любимицей. Несмотря на то что, по словам Розмари, предпочтение отец явно отдавал Ульрике, старшей девочке, сам он всегда повторял, что больше всех любил Элизабет. Розмари говорила, что Ульрика «отвечала» ему, и он ценил это. Возможно, и так, но ему было нужно не это: требовался кто-то, кого можно было устрашить.

В ответственный для Ульрики период ее взросления отец находился далеко – как раз тогда он угодил за решетку. Может, это и стало причиной ее смелости в обращении с отцом. Но Элизабет в то время была еще совсем крохой. В 1977 году Ульрике было уже девятнадцать, и она была готова в любую минуту выскользнуть из его железной хватки и выпорхнуть из дома, а Элизабет было только одиннадцать, и она отнюдь не поднимала «юношеского бунта», на который отец потом жаловался. Ее главной заботой было скрывать от учителей и друзей последствия наказаний, которые ей приходилось сносить дома. А началось вот что: жестокое увлечение дисциплиной и наказаниями обернулось садизмом, и Фрицль начал приставать к своей беззащитной дочери. Вероятно, это началось, когда ее братья и сестры проводили каникулы вместе с матерью. Когда жена перестала интересовать Фрицля в постели, супруги стали отдыхать поодиночке. Один снимок из отпуска, попавший в печать, запечатлел Фрицля во время поездки на Средиземное море в конце семидесятых – в то время, когда он уже вступил в связь с несчастной Элизабет.

Элизабет рассказала, что он начал насиловать ее, когда ей было одиннадцать лет. Фрицль отрицал это, говоря, что все началось намного позже, но есть одно обстоятельство, которое подтверждает слова Элизабет. В 1977 году Розмари вместе с Ульрикой, Рози (16 лет) и их братом Гаральдом (13 лет) отправилась в Италию. На семейных фотографиях девочки весело проводят время на каникулах. Но Фрицль не отпустил с ними Элизабет, и ей пришлось полмесяца провести вместе со своим развратным отцом. Им руководила только похоть. Остаться дома на две недели наедине с ребенком, несомненно, было прекрасной возможностью удовлетворить ее.

На отдыхе к семье Фрицлей присоединился их друг Пауль Хоера. «Я не могу собраться с духом и встретиться с ними, – сказал он уже после того, как секрет Дома ужасов Фрицля был раскрыт. – Пока мы там развлекались, он в это время заставлял Элизабет терпеть бог знает что».

Пауль, которому сейчас 69 лет, добавил также: «Элизабет была замкнутой и стеснительной девочкой. У меня складывалось впечатление, что Йозеф не особенно любил ее. Он относился к ней не лучше, чем к другим детям. Он бил ее намного чаще. Она получала оплеухи за малейшие провинности. Мне становится дурно каждый раз, стоит мне представить ее там, под домом, когда мы сидели в саду, смеялись и веселились».

Лишенная простых удовольствий семейного отдыха, Элизабет оказалась в ловушке в собственном доме со своим деспотичным, хищным отцом. В тот год – так сообщают полицейские отчеты – он впервые изнасиловал ее. Об этом периоде жизни Элизабет даже сейчас с трудом может заставить себя говорить, и, конечно, его подробности не выходят за пределы полицейского участка.

Она была совсем еще незрелой девочкой и не сознавала всей тяжести своего положения. Ее отец командовал всегда, и ребенком она выказывала ему свое полное подчинение, но почему-то он относился к ней совсем не так, как к ее братьям и сестрам. «Я не знаю почему, – сказала она, – но мой отец просто выбрал меня себе».

Позже она рассказала полиции, что отец мог наброситься на нее без предупреждения: в машине, на прогулке в лесу – и даже в подвале. А он тем временем все отрицал и клялся, что вступил с дочерью в сексуальный контакт лишь спустя некоторое время после того, как запер ее в подвале. Элизабет с ужасом ждала его возвращений, когда он приходил и безжалостно использовал ее, исходя из уверенности, что она принадлежит ему. Она была его имуществом, которым он был вправе распорядиться так, как ему заблагорассудится.

«Я не из тех, кто растлевает детей, – сказал он. – У нас с ней был секс только намного-намного позже».

Тем не менее стало ясно, что творилось что-то нехорошее, – слишком очевидны были сигналы. Элизабет, и так ощущающая себя белой вороной среди одноклассников, еще глубже ушла в себя. Криста Вольдрих, ее лучшая школьная подруга, сказала, что Элизабет всегда нужно было быть дома через полчаса после звонка с уроков. «Она никогда не разрешала мне приходить к ней в гости, – вспоминала Криста. – И всегда объясняла это только тем, что у нее очень строгий отец. Я никогда не видела его, но из-за влияния, которое он имел на нее, он всегда стоял между нами, и я почти чувствовала его постоянное незримое присутствие».

Еще одна школьная подруга рассказала, как пугала Элизабет мысль о том, «чтобы не успеть домой вовремя». «Когда мы приходили к ней домой, то всегда уходили сразу же, стоило только вернуться ее отцу».

Криста сказала, что, когда Элизабет вступила в переходный возраст, стало бросаться в глаза, насколько боязливо чувствовала она себя вне стен класса: «Мне казалось, что в школе она ощущает себя свободнее, чем дома. Иногда, когда пора было возвращаться домой, она вдруг умолкала – и следом за ней я. Это было своего рода немое подчинение».

Теперь уже известно, что отец избивал Элизабет. Другие одноклассники вспоминали, что девушка иногда прогуливала уроки физкультуры из страха, как бы учитель не заметил синяков, которыми было покрыто все ее тело. Криста Готцингер, одноклассница Элизабет, с которой отец обращался также жестоко, сказала: «Мы научились терпеть побои... Мы научились собираться с силами, даже когда боль была невыносимой».

О том, что Фрицль бил своих детей, поведала и еще одна школьная подруга, пожелавшая остаться неизвестной. «Он не лупил их, не давал пощечин, – сказала она. – Он наносил удары кулаками. Ее брат как-то сказал мне: „Эта скотина когда-нибудь забьет нас до смерти“».

Элизабет росла, взрослела и с каждым годом становилась все более женственной. Тогда Фрицль стал пугающе собственнически относиться к своей дочери. Он впадал в безудержный гнев, если она модно одевалась, делала макияж или засматривалась на мальчиков. Криста Вольдрих видела, какое действие производят на Элизабет эти вспышки бешенства. «Она стала очень угрюмой и замкнутой, – сказала Криста. – Ей нельзя было ни выходить вечером за порог, ни приглашать друзей к себе. Мне кажется, только в школе она чувствовала себя спокойно, хотя никогда не была отличницей».

Она развивалась совсем не так, как многие другие девушки. У нее не было ни малейшего шанса сблизиться с парнем или просто влюбиться. «Она была такой красивой, что у нее могло бы отбоя не быть от кавалеров, но их никогда не было, – сказала Криста. – Она просто сидела тихо в углу, и никто не замечал ее. Когда я вспоминаю об этом, то не могу понять, почему учителя не заподозрили, что что-то здесь не так?»

И хотя все в школе знали, что Фрицль жестоко обращается с дочерью, даже ее лучшая подруга Криста не подозревала тогда об их сексуальной связи. «Растление в одиннадцать лет? – удивилась она, когда наконец все вышло наружу. – Не так давно я пыталась понять, почему ничего не замечала, когда мы учились в школе. Теперь, конечно, ясно, почему она никогда не заикалась ни о мальчиках, ни о сексе. Оглядываясь теперь назад, я понимаю, почему она многого недоговаривала и почему была такой отстраненной и тихой, но тогда нам этого было не понять. Ты просто думаешь: наверное, у нее был плохой день».

В 1978-м, когда Элизабет было двенадцать лет, Йозеф Фрицль подал прошение разрешить ему переоборудовать подвал под ядерное убежище. В годы холодной войны это никого не удивляло. Австрия была на передовой линии в конфронтации советского и западного блоков. Амштеттен находился едва ли в полусотне километров от нашпигованной охраной границы, которая отделяла Запад от Востока. Обе стороны-противницы потрясали ядерным оружием. Ситуация оставалась неизменной до падения Берлинской стены в 1989 году.

Следующие пять лет Фрицль единолично выстраивал укрытие. Но рано или поздно ему должна была понадобиться помощь в установке железобетонной двери, которая весила треть тонны.

Он даже не утруждался скрывать от кого-то это строительство. Однажды он укрепил на крыше дома промышленный подъемник. Мощнейшее поднимающее устройство прямо над входом в подвал. Фрицль установил его, чтобы поднимать тяжелые бетонные блоки по мере превращения бункера в непробиваемую крепость. Механизм также мог быть использован для перемещения заполненной бетоном железной двери темницы, которая открывалась только электрической системой, приводящейся в действие дистанционным управлением.

В 1983 году местные власти явились к нему проверить его работу и дали свое «добро». Проверяющие строители осмотрели подземный бункер, а служба пожарной безопасности проверила печь для сжигания мусора в нескольких метрах от тайного убежища, в которой много лет спустя он сожжет тело мертвого ребенка. Проверяющие подтвердили безопасность вентиляционной шахты, поставили Фрицлю печать «одобрено» и ушли. Ему выдали ссуду из государственного фонда на продолжение строительства, а еще позднее дали разрешение на расширение подвала и проведение в него водопровода. В глазах правления он был просто хорошим семьянином, который пытался защитить своих жену и детей на случай ядерного взрыва. Сегодня это кажется странным, но тогда глаза у страха были велики. Учитывая прохладную политическую обстановку, другого никто и предположить не мог. Только сейчас стало понятно, что Фрицль строил тюрьму, куда уже тогда собирался заключить Элизабет.

В пятнадцать лет Элизабет окончила школу, и пока ее старшие братья и сестры разбегались, создавая свои семьи, она оставалась под неуклонным надзором отца и была направлена на постоянную работу в отцовскую гостиницу на берегу озера в кемпинге.

Элизабет было шестнадцать, когда она сбежала. Она устроилась официанткой в придорожной закусочной и жила в хостеле, но Фрицль поймал ее и вернул домой. Все знали о попытках Элизабет сбежать от отца – так уверял Альфред Дубановски, который знал ее по школе. «Когда она исчезла, все только об этом и говорили, – сказал он. – Мы знали, что Элизабет уже пыталась как-то сбежать, и решили, что она сделала это снова, потому что она жаловалась кому-то из нашей компании, что с нее уже хватит, что она больше не может жить дома, что отец снова избил ее, что она страдает из-за него. Элизабет говорила, что боится его».

Еще до своего заточения Элизабет большую часть времени проводила в стенах дома, потому что, по ее собственному признанию, отец не позволял ей выходить на улицу. Но когда она стала старше, то покидала дом и без спроса, как ни старался отец остановить ее. «Она была прекрасной девчонкой, только чересчур стеснительной и задерганной, – сказал Дубановски. – Ее нужно было хорошо узнать, прежде чем она начинала доверять людям, но мы с ней стали очень близки. Мы много времени проводили вместе, ходили на одни и те же занятия – мы были друзьями. Мы даже пару раз танцевали вместе. Все ходили на дискотеку Белами в начале улицы, но ей редко разрешали присоединиться к нам».

Йозеф Лайтнер, который теперь работает официантом и живет в Ньюштадте недалеко от Амштеттена, также слышал о его домогательствах. Он посещал Институт технологии Амштеттена вместе с другом Элизабет, который называл ее Сисси. А позже стал снимать комнату у Фрицля, хотя еще до переезда тот самый друг предупредил его о строптивости хозяина.

«Я знал, что до исчезновения Сисси отец изнасиловал ее, – сказал он. – Моя школьная знакомая была очень хорошо знакома с ней. Я бы даже сказал, они были лучшими подругами – они проводили вместе очень много времени. Она и рассказала мне по секрету, каким чудовищем был Йозеф и что он делал с Сисси».

Элизабет предприняла еще одну попытку сбежать, на сей раз вместе с их общей знакомой. «В итоге они задумали вместе бежать, – рассказал Лайтнер. – Это было в 1983 году. Элизабет собрала свои вещи и оставила дом. Ей и моей подруге было по семнадцать лет, и они вдвоем отправились в Линц, но провели некоторое время и в Вене. Йозеф был в бешенстве, он без труда отыскал Элизабет и вернул ее домой. Элизабет была отрезана от любого общения с моей подругой. А ее мать следила за этим. Она запрещала Элизабет видеться с ней и постоянно держала дочь под присмотром, чтобы наверняка знать, что они не общаются».

Лайтнер знал и то, что в шестнадцать лет Элизабет уже пыталась сбежать. К тому времени кое-что уже указывало на то, что Элизабет пыталась покончить жизнь самоубийством. Но совершенно непостижимым образом полиция не обратила внимания на ее состояние и оказала Фрицлю посильную помощь, вернув ее домой. «Она приняла снотворное и поехала в Вену, – продолжал Лайтнер. – Но полиция нашла ее там, и то ли они, то ли ее отец привезли ее обратно домой».

Поэтому ни Лайтнер, ни его подруга не были удивлены, узнав о третьем побеге Сисси, точно так же, как не удивляло Лайтнера молчание подруги: «Когда Элизабет снова пропала, всего год спустя, моя подруга решила, что она снова сбежала. Но она никому не сказала об этом, потому что была напугана. Ведь Фрицля боялась не только Элизабет, но и мои знакомые тоже. Они не рассказывали ничего полиции, потому что с ужасом думали о том, что может сделать с ними Фрицль. Поэтому моя подруга и молчала так долго».

Сам Лайтнер тоже побаивался Фрицля. «Я боялся, что он может мстить, – признался он. – С тех пор меня постоянно мучили кошмары». Впрочем, едва ли его сожаления могут теперь помочь горю.

Он был не единственным, кто знал о тяжком положении Элизабет и ее желании покинуть родной дом. Сюзанна Порб, одноклассница и ровесница Элизабет, сказала: «Элизабет все время повторяла, как было бы здорово, если бы она могла сбежать. „Я не могу дождаться того дня, когда, наконец, буду свободна от него“ – ее слова. В шестнадцать лет она убежала в Вену, но он выследил ее там. Как было бы хорошо, если бы он тогда не нашел ее, – и ничего этого никогда бы не случалось. Она тогда устроилась работать в придорожный ресторан и начала откладывать деньги. Она планировала уйти, когда ей исполнится восемнадцать, потому что тогда отец не сможет заставить ее вернуться. Она собрала свои вещи и заставила себя попрощаться с матерью. То, что Элизабет сбежала в секту, выглядело довольно правдоподобно, потому что все знали, в каком страхе перед отцом она жила».

Было вполне понятно, почему она так рвалась прочь из семьи. «До исчезновения Элизабет рассказывала мне, что дома ее избивают, – вспоминала Сюзанна. – Впрочем, ее отец был не глуп и делал так, что учителя ни о чем не догадывались, – он никогда не бил ее так, чтобы были видны синяки. Но Элизабет никогда даже не заикалась об изнасиловании. Думаю, ей было очень стыдно».

Теплых отношений между Фрицлем и подругой Элизабет Сюзанной не сложилось. «Я приходила к ней домой несколько раз, но ее отца никогда не было дома, – сказала она. – Он не любил меня, потому что я задавала вопросы: почему Элизабет не может выйти из дому и прийти ко мне на ужин? Потом он запретил нам видеться. В школе Элизабет была не то чтобы печальной – скорее, просто очень тихой. У нее были хорошие взаимоотношения с ее братом Гаральдом и младшей сестрой Дорис».

Сюзанна, кроме того, знала, что в их семье от отцовских рук страдала не только Элизабет. «После исчезновения Элизабет я пару раз разговаривала с Гаральдом, и когда он был навеселе, то рассказал мне, как избивал его отец. Он даже сказал: „Я очень боюсь, что однажды он убьет меня“».

В 1982 году Элизабет провела три недели, спрятавшись в Бригиттенау, в 20-м квартале Вены. Полиция вышла на нее и передала на руки родителям. Постоянно и неудачно сбегая из дома, Элизабет, сама того не подозревая, помогла своему отцу обзавестись легендой, которой он будет прикрываться впоследствии, когда спрячет ее в подвале и будет держать там взаперти. Когда он объявил, что она сбежала опять, никто и не подумал усомниться в его словах; в этом вопросе она была уже не новичок. В конце концов, Элизабет была беглянкой со стажем, проблемным подростком. А со стороны казалась просто хулиганкой, которая очутилась в лапах неизвестной религиозной секты. В глазах добропорядочного населения Амштеттена она просто окончательно сбилась с верного пути, оставив на произвол судьбы своих родителей.

Вполне естественно, что девушка, которая терпит дома насилие не только физическое, но и сексуальное, будет стараться сбежать оттуда, но Фрицль утверждал, что виной всему был сложный возраст Элизабет, непреодолимая потребность в бунте, которую нужно было во что бы то ни стало подавить. «Едва Элизабет вступила в период полового созревания, она тут же перестала слушаться, она просто не выполняла ни одного из моих требований, – негодовал он. – Она могла шляться всю ночь по местным барам и возвращалась, пропахнув алкоголем и табаком. Я хотел вытащить ее из этой трясины и устроил ей стажировку в качестве официантки».

А еще он обвинил ее в «неразборчивости»: «Я всегда заботился о ее благопристойности и добропорядочности. Я рос во времена фашизма, когда строгая дисциплина играла не последнюю роль. По образу мысли я принадлежу к старой школе, которая сегодня просто перестала существовать».

После того как Элизабет вернули из Вены, первые несколько недель он не прикасался к ней, но потом, по словам девушки, все началось снова. Она решила продержаться до своего девятнадцатилетия. После этого австрийская полиция больше не будет уполномочена контролировать ее. Молодые люди от девятнадцати и старше вольны уходить из дому и направляться куда им вздумается, и полиция не имеет права преследовать их. Тем временем она записалась на обучающую программу, чтобы получить место официантки в мотеле на шоссе Розенберга, на автомагистрали А1, недалеко от Стренберга, ведущей из Линца в Вену. Вместе с другими девушками из программы она ночевала в общей комнате под кухней. После стольких лет унижений она должна была чувствовать себя освободившейся, оставшись одна. Поначалу Элизабет чувствовала себя в относительной безопасности – Стренберг был всего лишь в десяти с малым милях от Амштеттена, и отец мог по-прежнему наблюдать за ней.

Потом ее отправили в колледж общественного питания, где предоставили комнату. Юноши и девушки были разведены по разным концам колледжа, но ей удалось познакомиться с Андреасом Круциком, который обучался на шеф-повара. Элизабет произвела сильное впечатление на восемнадцатилетнего студента, который описывал ее как «красивую, серьезную и замкнутую девушку». Двадцать четыре года спустя, успев обзавестись ребенком и развестись, 42-летний Андреас вспоминает: «Мое сердце екнуло, когда я увидел ее и понял, как она прекрасна. Я завязал с ней разговор, говорил о школе, об экзаменах, пытался рассмешить ее. Я уже понял, что влюбился в нее».

Похоже на то, что его чувство было взаимным. «Я замечал, что она начала постепенно раскрываться и стала проявлять интерес ко мне, – сказал он. – Было не так просто стать близкими друг с другом, потому что в школе такие вещи были запрещены, но существовало немного возможностей обойти эти заперты. Посещать женское общежитие было строго запрещено, и любого парня, которого там поймали бы, немедленно отчислили бы из школы».

На протяжении двух нелегких месяцев учебы в колледже они часто выбирались на долгие прогулки по лесу и проводили вместе почти все свободное время. «Мы стали неразлучны», – вспоминал Андреас.

Элизабет нашла свою родственную душу, кого-то, с кем она могла быть откровенна – хотя бы в известной степени. «Она действительно доверилась мне, – сказал он. – Я знал, что родители давили на нее, и что в четырнадцать или пятнадцать лет она сбегала из дому, и что была очень близка с некоторыми из своих братьев и сестер. Одной из сестер она доверяла больше других и часто оставалась у нее».

Несмотря на их физическую близость, настоящего секса у них никогда не было, потому что Элизабет в последний момент «внезапно отстранялась», сказал Андреас. «Она объяснила, что не может заниматься со мной любовью. Тогда я подумал, что она еще не готова, но теперь понимаю, что, наверное, ее отец причинил ей какую-то травму».

На тот момент Фрицль спал с ней уже семь лет (если верить тому, что рассказала в полиции Элизабет), но она была скрытной во всем, что касалось ее жизни дома. «Она лишь однажды говорила о семье и родителях, и то сказала только, что у нее очень строгий отец. Она сказала, что он оплатил ее обучение здесь, но сама она предпочла бы стать косметологом». Они даже мечтали о том, чтобы сбежать вместе и пожениться тайком, но теперь Андреас уверен, что об их планах как-то пронюхал Фрицль.

В конце концов влюбленные решились заняться любовью у Андреаса дома, но прежде чем им представилась такая возможность, Фрицль объявился в дверях колледжа, силой усадил Элизабет в машину и забрал с собой. «В ту ночь она собиралась остаться у меня, мы хотели заняться любовью, но приехал ее отец и увез домой», – сказал Андреас. Пока отец ждал ее у входа, молодые люди смогли побыть вместе несколько минут. «Я поцеловал ее на прощание и сказал, что приеду в Амштеттен навестить ее, но она волновалась из-за своего отца. Он ждал в машине, и она боялась, что он накажет ее, если узнает о нас. Она была крайне взволнованна и подавлена. Она завалила часть экзамена – теорию – а я все отпускал шуточки и пытался приободрить ее. Я сказал: „Не переживай, экзамен всегда можно пересдать“, – но мне казалось, что было что-то еще, что тревожило ее».

Перед тем как уйти, Элизабет взяла с Андреаса обещание, что он никому не расскажет об их любви. Учитывая обстоятельства, это было разумной мерой предосторожности. Он знал, что ее отец был приверженцем жесткой дисциплины, но ни он, ни кто-либо другой не могли оценить масштабов, которых достигала его деспотичность и эгоцентричность в стремлении слепо подчинить себе собственного ребенка. «Она говорила, что у нее суровый отец, но я и подумать не мог, что он способен на такое. А кто мог? Мы были влюблены без памяти и обещали писать друг другу».

Им не разрешили даже толком попрощаться, когда она села в серый отцовский «мерседес», потому что Элизабет было запрещено разговаривать с молодыми людьми. Но он запомнил их торопливое, тайное прощание. «Мы поцеловались и обещали писать письма, как только будет выдаваться свободная минута». Но, не получив ни одного ответа, он решил, что перестал быть ей интересен. «Теперь я понимаю, что у нее попросту не было возможности отвечать на мои письма».

Элизабет призналась, что его письма даже не попадали к ней в руки. Перед тем как скрыться под землей, она переписывалась с молодым человеком из Винера, небольшого городка в 110 км от Амштеттена, к югу от Вены. В течение своего последнего месяца свободы она написала ему три письма. На первом стояла дата: 9 мая 1984 года, а вместо имени адресата значилось только „Е“. Ее письмо было, очевидно, ответом на его письмо, так как она пишет, что была рада получить от него такое «очаровательное длинное послание». «В основном у меня все в порядке, – писала она. – Только иногда я еще чувствую боль и тошноту. Я по-прежнему общаюсь с...» Когда письмо было опубликовано в прессе, имя было опущено, но совершенно ясно, что речь шла об Андреасе. «Он перешел в следующий класс для поваров и официантов. Я встречалась с ним после учебы. Иногда это было непросто, потому что он из Энцесфелд-Линдабрунн (это всего в нескольких милях к северу от Винер Ньюштадт). Это очень далеко от моего дома, и это очень жаль».

Она делилась с ним своими планами уйти из дому. «После экзаменов... Я перееду в сестре и ее парню, – писала она. – Как только я перееду, я вышлю тебе мой новый адрес. Тогда ты можешь приехать ко мне, даже вместе со своими друзьями».

Также она писала об устройстве на работу в соседнем городе. «Скрести за меня пальцы», – просила она Е.

Письмо было полно милых девчачьих пустяков. «У меня новая стрижка – укладка лесенкой по бокам и на челке, – писала она. – А сзади буду отращивать». А потом она спросила: «Ты устраиваешь вечеринки, когда твои родители дома? Да ты чокнутый!»

Судя по всему, Е. жил жизнью, совершенно чуждой Элизабет. Он представляется нормальным, типичным юношей, чьи родители позволяют сыну некоторое количество юношеских восторгов и непослушания – из любви к нему. Сама мысль о том, что такая жизнь существует, утешала. В Е. Элизабет, вероятно, увидела человека, на чью дружбу и поддержку она могла рассчитывать, кого-то, с кем она не хотела терять связь. «Я хочу задать тебе один личный вопрос, – писала она. – Мне нужно знать, сможем ли мы оставаться друзьями, когда у тебя появится девушка? Дружба часто распадается из-за этого. А для меня это очень важно. Веришь или нет, с парнями мне общаться намного легче, чем с девушками».

Потом она принялась объяснять, почему ей легче открыть душу ему, нежели школьным подружкам: «Девчонки не такие надежные, как парни. Может, мне потому так кажется, что я с раннего детства болталась около своего брата. Ему сейчас двадцать один год, я очень горжусь им. Я знаю все о нем, а он знает все обо мне, и я не могу о нем сказать ни единого плохого слова». В конце письма шла приписка: «Надеюсь, в скором времени нам удастся встретиться. Всего тебе наилучшего».

Элизабет отправила письмо, вложив в него свою фотографию, снятую на «Поляроид». На ней была надета клетчатая блузка, она сидела на ступеньках крытого родительского бассейна цветущим летним вечером 1984 года. Солнце отсвечивает в ее коротких рыжих волосах, губы чуть тронуты улыбкой. В постскриптуме она поясняла: «Фотография немного темная, но в другой раз я пришлю тебе лучше, ладно?» На обороте снимка было нацарапано: «Думай обо мне!!! Сисси».

Это последняя известная нам фотография Элизабет Фрицль, сделанная перед тем, как она исчезла и угодила в подземелье, в свое долгое заключение. Это момент счастья: у нее есть любимый человек, у нее есть и друг, на которого она может положиться, и она стоит перед заманчивой перспективой покинуть вскоре родительский дом и уйти от оскорбительной отцовской тирании.

Ее второе письмо к Е., датированное 29 мая 1984 года, было написано на бумаге для писем, на которой красовалась девочка из мультфильма, танцующая в желтом платье. Вот о чем там говорилось: «Привет, Е. Сейчас уже половина одиннадцатого, и я лежу в постели. Конечно, в субботу я ушла. Ты представляешь, как я надралась? Сначала мы заглянули в пару клубов. Потом, около пяти утра, пошли ко мне – выпить кофе, потому что нам было так весело, и потом они остались ночевать у меня. Что был за бардак. У меня полдня ушло на то, чтобы все за ними убрать в доме».

Вряд ли ее отец был бы от этого в восторге. Она продолжала говорить о своей работе официантки: «У меня почти всегда есть два выходных в неделю. Тогда я хожу плавать, играть в теннис, а иногда играю в футбол. Мне нравится слушать музыку и просто поспать днем».

Что ж, в плену все, что тебе остается, – это сны.

Друзей, с которыми она «клубилась», Элизабет называла своей бригадой и писала: «Они такие классные». Она настаивала, чтобы ее друг «сдержал обещание и приехал к ней, как только получит водительские права». «У меня шестеро братьев и сестер, из них четверо парней и две девчонки. Моему брату Г. 21 год. Его я люблю больше всех».

Она подписалась как «С» и прибавила: «Береги себя, будь хорошим мальчиком. Не пей слишком много».

В третьем письме, отправленном из Амштеттена 3 августа, менее чем за месяц до того, как она скрылась под землей, Элизабет и раскрыла свои планы переехать к одной из своих сестер. Она писала Е., что живет «в сплошном стрессе», что имело отношение к предстоящим экзаменам. Но ей удалось посетить ярмарку с коллегами по работе: «Это было что-то». Потом она снова вспомнила про переезд: «Как только я перееду, я пришлю тебе новый адрес, – писала она. – Ты сможешь приехать ко мне в гости со своими друзьями. Скрести за меня пальцы – когда ты получишь это письмо, все уже будет позади!»

Но настоящие испытания еще только грозили обрушиться на нее.

Во всем остальном ее тон был беспечным, она даже как будто оправдывалась в том, что не смогла написать более длинного письма: «Сейчас я слишком устала, потому что уже поздно, и к тому же этот фильм («Дуэль») такой захватывающий. Я не могу писать, пока не досмотрю его, – заключила она. – Пока, скоро увидимся, С. Отвечай поскорее и не напивайся без повода!»

В письмах Элизабет Фрицль предстает перед нами совершенно нормальной счастливой девушкой – беззаботной и не подозревающей о жестоком роке, уже нависшем над ней.

Ее любимый человек, Андреас Круцик, тоже писал ей. «Я послал Элизабет два письма, в которых писал, как сильно люблю ее. У меня было разбито сердце, когда я так и не получил ответа».

Не ведая о коварных махинациях ее развратного отца, Андреас, вполне естественно, пришел к выводу, что его предали. «Я думал, она бросила меня, несмотря на все наши разговоры о будущем и свадьбе. Она говорила о наших планах сбежать вместе и пожениться, и ее отец, должно быть, узнал об этом».

Но с тех пор он больше не видел ее и не слышал о ней, и был потрясен, узнав о ее судьбе из газет почти четверть века спустя. Он опасается, что виной ее заключению стали его тайные любовные письма. «Я боюсь, что ее отец мог впасть в бешенство, – сокрушался он он. – Страшно, что он смог так поступить с ней».

По расчетам Элизабет, когда закончилось ее обучение в программе поздним летом 1984 года, она скоро должна была стать свободной. Вещи были собраны, деньги накоплены, а в Линце ее ждало приглашение на работу. Казалось, что она вот-вот освободится из лап своего похотливого отца. Бесконечный кошмар ее детства, кажется, подходил к концу; свобода, любовь и счастье манили к себе, но реальность вырвала ее из этих мечтаний, и ей суждено было вступить в еще более долгий и темный кошмар.

4. В преисподней

28 августа 1984 года начался подземельный кошмар Элизабет Фрицль. Той ночью ее разбудил отец и шепотом позвал за собой в подвал, куда обычно запрещал входить. Он сказал ей, что надо помочь установить стальную дверь – заключительный штрих тюрьмы, которую он выстроил под домом своей семьи в Амштеттене. Это могло показаться странным, но он часто работал внизу, в подвале, по ночам, и, механически подчиняясь, она последовала за ним.

После того как они вдвоем укрепили дверь, Элизабет почувствовала, как отец схватил ее со спины, и, вдохнув эфир, она потеряла сознание. Придя в себя, Элизабет увидела, что прикована наручниками к металлическому столбу. В таком положении она оставалась в течение следующих двух дней. Потом Фрицль посадил ее на собачью цепь в полтора метра длиной, чтобы можно было добраться до импровизированного туалета, но в то же время лишил ее свободы передвижения. Бункер к тому времени уже был переоборудован под темницу: тяжелая металлическая дверь оснащена электронным управлением, а крошечная комнатка – изолирована и звуконепроницаема. Первые несколько недель отец держал напуганного до смерти подростка в кромешной тьме.

Элизабет пыталась сопротивляться. Она колотила в стены и кричала до тех пор, пока окончательно не сорвала голос, но никто не откликнулся, и в конце концов она опустила руки. Когда она перестала сопротивляться отцу, побои поубавились, но не убавилось желание ее отца спать с ней, и он еще целых девять месяцев не спускал ее с привязи. Отец приходил, только чтобы в очередной раз изнасиловать ее или оставить ей еду, чтобы она не умерла с голоду. Она оказалась перед дилеммой: «Я должна была умереть голодной смертью или быть изнасилованной. Это был жесткий выбор. Хотя по большому счету его у меня не было».

Она не в состоянии была вспомнить, сколько раз отец насиловал ее, пока держал на цепи, или сколько раз он насиловал ее до того, или сколько раз насиловал ее за все годы, проведенные ею в подземелье. В конце концов ей оставалось только выносить это или сопротивляться и умножать свои страдания избиениями. Какой уж тут выбор.

Фрицль отрицал все, что Элизабет говорила про наручники и собачью привязь. «Это было бы излишне, – отчеканил он. – У моей дочери и так не было шансов сбежать».

Но тем не менее, поначалу отчаявшаяся Элизабет еще кричала о помощи и, вся израненная, билась о стены своей тюрьмы, слабо надеясь на то, что кто-то откликнется на ее зов, но ее камера находилась так глубоко под фундаментом дома и была так хорошо звукоизолирована, что никто не мог ее услышать. Четыре года Элизабет была полностью отрезана от мира. Ее единственным посетителем был ее гнусный тюремщик, единственным развлечением – считать часы до его очередного возвращения, до очередного избиения и изнасилования.

Фрицль нисколько не сожалел о содеянном. «Почему я должен сожалеть? Я заботился о ней. И я не дал ей увлечься наркотиками».

Но ничто не свидетельствует о том, что Элизабет когда-либо пробовала наркотики. Ее приятель об этом даже не слышал. «То, что сказал ее отец, неправда от первого до последнего слова, – заявил Андреас Круцик. – Такого в принципе быть не могло, чтобы она зашла так далеко и стала наркоманкой... Это все ложь».

Даже сегодня в Вене есть лишь один небольшой центр торговли наркотиками, расположенный на Карлсплатц. Сбежав в Вену, Элизабет остановилась в Бригиттенау, который находился в трех километрах от этого места. А наиболее предпочтительными наркотиками среди сверстников Элизабет были сигареты и алкоголь, что видно и из ее писем.

Ее отец сетовал, что даже когда он нашел ей работу, Элизабет время от времени позволяла себе оставаться дома. Но ведь она была почти ребенком. «Она дважды сбегала и слонялась где-то с людьми сомнительных нравственных устоев, которые не могли оказать на нее хорошего влияния», – сказал он. Сложно представить, впрочем, чтобы на ее пути встретился человек еще более «сомнительных нравственных устоев», чем Йозеф Фрицль собственной персоной.

«Я возвращал ее домой, – продолжал он, – а она снова убегала. И потому я должен был создать такое место, где у нее была бы возможность – пусть и против воли – избежать дурного влияния окружающих».

Но дурное влияние оказалось куда ближе.

Когда Элизабет была заперта в своей тайной темнице, наверху следовало дать некоторые объяснения. Это произошло два года спустя после того, как она стала стажироваться в ресторане Розенбергера под Стренбергом. А потом, как сообщил ее босс Франц Пернер, Элизабет «вдруг исчезла». Фрицль объяснил ему, что она сбежала из дому и на работу уже не вернется.

В день исчезновения Элизабет Розмари Фрицль, как и полагается, безотлагательно заявила о пропаже дочери. Некоторое время спустя Фрицль предоставил полиции письмо – первое из тех, что ей пришлось написать в заключении. На письме стояла дата – 21 сентября 1984 года – и была наклеена марка близлежащего городка Браунау-на-Инне, того самого, где появился на свет Гитлер. Из письма выходило, что Элизабет сыта по горло жизнью с родителями и остается у подруги. Она предупреждала родителей не искать ее – и в противном случае грозилась покинуть страну.

Как сообщил немецкий новостной журнал «Дер Шпигель», «наскоро состряпанное письмо помогло чиновникам быстро покончить с делом. Пожалуй, сегодня даже австрийские молодежные организации задались бы вопросом, с чего бы девочке, которую все знают как уравновешенную и стеснительную, дважды сбегать из дому? Но тогда письмо полностью соответствовало распространенному мнению о том, что такие беглецы – это неблагодарные дети, которым стоило бы подумать о том, как страдают из-за них их родители».

Дни сменялись неделями, и Фрицль велел Элизабет написать матери другие письма. Так, ей пришлось сообщить, что она ушла в секту и просит полицию не искать ее. Писать эти письма было для нее пыткой. Каждым следующим письмом она лишала себя шансов на то, что кто-нибудь станет искать ее, сама запирала подвальную дверь на еще один замок, закапывая себя все глубже и глубже в могилу. Ей хотелось передать в них какие-нибудь знаки, которые указали бы адресатам на страшную истину. Но их диктовал и перечитывал отец. Он мог быть бесконечно бессердечным, но дураком он не был. Ничто не могло укрыться от него: ни символ, ни знак, ни малейший намек на то, что что-то идет не так. Да и к тому же запуганная Розмари и доверчивые власти готовы были верить всему, что им говорилось. Сколько бы ни теплилась у нее надежда, при таком общении с миром она рано или поздно была обречена исчезнуть. Казалось, всем было все равно.

Полиция купилась на письма и прекратила поиски. А городские власти тем временем делали не больше того, чего от них требовалось. Они переправили заявление о пропаже девочки в Министерство внутренних дел Австрии, в управление финансами и во все управления образования Австрии, на случай, если имя Элизабет Фрицль всплывет в чьих-то протоколах, но на том их деятельный порыв и закончился.

«Йозеф Фрицль только помог властям уклониться от этого дела, когда сообщил, что дочь его, вероятно, присоединилась к какой-то секте», – рассказывает «Дер Шпигель». С самого начала все казалось таким логичным. Никто даже не удосужился проконсультироваться с доктором Манфредом Вольфартом – офицером полиции, занимающимся проблемой сектантства в епархии церкви Св. Польтена. Он-то все раскусил бы в мгновение ока. Ведь секты, члены которых живут уединенно от своих семей и знакомых, практически не встречаются за пределами Японии и англоговорящего мира, где их эксцентричные выходки постоянно приковывают к себе внимание общественности.

Неделя-другая, и сыщики попросту махнули рукой на Элизабет Фрицль. А когда ей исполнилось девятнадцать, то ее исчезновение и вовсе перестало быть проблемой полиции. «В полиции с этим можно столкнуться сплошь и рядом. Все мы понимаем, что ребенок в какой-то момент все равно покидает дом, – объяснил главный следователь Франц Польцер. – А к тому же ей уже девятнадцать. Полиция Австрии не может разыскивать пропавших людей после того, как им исполнится девятнадцать. Гражданин Австрии волен отправиться в любую точку планеты, если ему захочется».

Планируя заключение Элизабет, Фрицль был чертовски педантичен. Все отмечали в нем его высокую организованность, и те, с кем ему приходилось работать, давали ему самые высокие оценки. У него были деловые отношения с Антоном Графом, их соседом по летней гостинице, которую Фрицль держали в горах, – Граф сдавал ему землю внаем. «Он был надежен. Если он давал слово, вы могли рассчитывать на него. Если он брал у вас инструменты и говорил, что вернет их через два дня, через два дня они были снова у вас. Он говорил – и он делал. На него всегда можно было положиться».

И все же иногда Графу нелегко давалось общение с Фрицлем. «Он был несгибаем и совершенно невосприимчив. Вы могли быть больны, что-то могло случиться, его это не волновало... Было установленное правило – и точка».

Антон Граф виделся с Фрицлем каждое лето и знал Элизабет, когда та была еще маленькой. И когда она «пропала», Фрицль, несомненно, не мог не рассказать Графу о случившемся. «Однажды он пришел к нам в старое здание и сказал: „Лиззи больше не придет домой. Она спуталась с какой-то сектой и исчезла“».

Письма, которые писала Элизабет в заточении, лишний раз укрепляли всех во мнении, что она угодила в лапы безумных религиозных фанатиков, и предотвращали все дальнейшие расспросы. «Чуть позже он рассказал нам, что получил от нее письмо, – рассказывал Граф. – В нем говорилось, что искать ее бесполезно. Она с головой ушла в сектантство и была там так счастлива, что домой возвращаться не собиралась». Фрицль излагал все настолько правдоподобно, что ни у кого не возникло и тени сомнения в его словах.

Другие знакомые – например, приятель Фрицля, заместитель мэра Лазберга Леопольд Штутц – также пересказывали историю о том, как Элизабет – или Лизель, как звал ее отец, – сбежала к сектантам. «Когда мы спрашивали его о Лизель, он отвечал, что ее разыскивает Интерпол, сказал Штутц. – Он говорил, что так волновался за нее, что даже ходил к гадалке, чтобы узнать, что с ней стряслось».

Никто больше ни о чем его не расспрашивал, никто ничего не проверял. Своей легендой Фрицль ввел в заблуждение даже некоторых ее школьных друзей. «Я помню, как сильно боялась Элизабет своего отца и как дрожала над тем, чтобы успеть домой вовремя, – рассказывал ее школьный товарищ. – Когда мне сказали, что она ушла в какую-то секту, это показалось мне логическим завершением всего этого, ее попыткой освободиться от семьи и от деспотичного отца».

Никто не задавал вопросов.

Только ее молодой человек Андреас Круцик не поверил рассказам ее отца. «Она попала в секту? Абсолютная ерунда, – сказал он. – Она не из тех, кто может поддаться на влияние сектантов. Она всегда точно знала, что делает и зачем она это делает».

Ложь была совершенно прозрачна. Но к несчастью, Круцик судил обо всем так трезво уже по окончании трагических событий. А тогда он еще не слышал измышлений Фрицля. Он думал лишь о том, что его бесцеремонно бросили и разбили ему сердце. «Мы были парой, – сказал Андреас. – Мы писали друг другу, встречались. Но ни с того ни с сего все оборвалось. Я звонил ей, а меня отфутболивали. Все было кончено – с тех пор я так и не видел ее».

Какой, спрашивается, влюбленный юнец станет настойчиво наводить какие-то справки, особенно если он пообещал хранить свои чувства в тайне от безумного отца своей любимой?

Фрицль делал все возможное, чтобы сохранить в тайне заключение своей дочери, и в то же время он страстно желал довериться какой-нибудь сочувствующей душе – походя в этом отчасти на закоренелых преступников, которые рискуют быть раскрытыми только из-за, чтобы показать всем, как они были умны. «День ото дня, с тех пор как я запер в подвале дочь, мое положение становилось все безумнее, – признался он. – Мне часто хотелось рассказать все другу, но я боялся, что меня посадят».

Исполненный жалости к себе, Фрицль уверен, что попался на крючок именно он, а не его дочь. «Я ступил в этот порочный круг, из которого не было выхода, – сказал он. – Я просто все время откладывал принятие решения... Нет, правда, я серь езно раздумывал над тем, отпускать мне ее или нет, но никак не мог решиться, хотя – а может, именно поэтому, – я понимал, что каждый день промедления усугубляет мое преступление. Я боялся угодить за решетку, боялся, что все, кто знал меня, узнают о моем поступке, – и я откладывал решение снова и снова. Пока однажды – когда прошло приличное время – не стало уже слишком поздно для того, чтобы выпускать Элизабет обратно».

Недели под землей складывались в месяцы, а Фрицль продолжал никому не нужный фарс, изображая хорошее отношение к дочери. Он мог рассказывать ей, как продвигалась работа в саду у нее над головой, или болтать о фильмах, увиденных по телевизору, он описывал ей свои поездки за город и даже держал в курсе новостей о ее братьях и сестрах. Для нее, лишенной возможности увидеть все это своими глазами, это была дополнительная пытка.

За этим следовал секс. Элизабет заявила, что сексуальные домогательства к ней ее отца начались, когда ей было одиннадцать, хотя Фрицль возражал, что ни одного изнасилования не было совершено до ее заточения, – как будто это его как-то оправдывает. Поначалу он, по его словам, старался контролировать себя, но его «желание заняться сексом с Элизабет только росло со временем». В конце концов его похоть раздавила его и вынудила к инцесту.

«Впервые у нас был секс весной 1985-го – девять месяцев спустя после того, как я забрал ее, – уверяет он. – Я был не в силах больше сдерживаться. Я хотел иметь от нее детей. Я мечтал о второй полноценной семье, там, в подвале. В какой-то момент ночью я спустился в подвал. Я понимал, что Элизабет не хотела того, что я делал с ней. Но желание нарушить запрет было слишком сильно, чтобы устоять».

Он помнил, что Элизабет не сопротивлялась ему и только тихо плакала после произшедшего, еле слышно всхлипывая. А потом, каждые два-три дня, когда он приносил ей еду и сменную одежду, он спал с ней. «Я был одержим», – сознался он.

Выбор перед Элизабет стоял однозначный: голодная смерть или изнасилование. И по ее воспоминаниям, отец отнюдь не откладывал свои намерения целых девять месяцев. Все началось сразу, когда она была еще в цепях. Похоть отца не стала последствием ее ареста – она была только его причиной.

Фрицль, которого теперь хотят представить нам умственно нестабильным, уже признался, что в момент изнасилования сознавал, что поступает нехорошо. «Я понимал, что поступаю плохо и причиняю ей боль, – сказал он, – но я не владел собой, и опять-таки это желание было слишком сильно для меня».

Для многих даже намек на такое чувство стал бы достаточным поводом отпустить ее, но Фрицль не терзался сомнениями по поводу того, чтобы обрушить всю мощь своей похоти на несчастную дочь. Друзья говорят, что к этому моменту от 27-летнего брака с Розмари Фрицль осталась одна видимость. С 1984 года, заимев любовницу, находящуюся в подвале, Фрицль вовсе перестал спать со своей женой. Жене он безапелляционно заявлял: «Ты слишком жирная, чтобы спать с тобой». А родным и близким в ее же присутствии говорил: «Толстухи мне не чета».

Розвита Цмуг, которая позже владела рестораном и бывшей гостиницей Фрицль в соседней деревне Ашбах, так и сказала: «Их браку настал конец».

Хотя Розмари пыталась держать лицо, Розвита понимала, что мужество ее напускное. «Между ними был лед, и они даже не разговаривали друг с другом, – сказала она. – Фрицль просиживал целыми днями в баре, строил глазки посетительницам и улыбался в тридцать два зуба, словно ему дела ни до чего нет, пока она крутилась как белка в колесе, выполняя всю грязную работу».

Друг Фрицля Пауль Хоера также видел разлад в их браке, хотя и списывал вину за это на его жену. «Я думал, она просто холодная женщина. Я понятия не имел об их взаимоотношениях, но я знал точно, что она не в его вкусе. Он рассказывал мне, что ему нравятся стройные женщины и что у него есть любовница. Но даже подумать не мог, что это его дочь».

Фрицль не скрывал, что даже не пытался предохраняться во время изнасилований. «Вообще-то, я хотел детей от нее, – говорил он. – Я задумывался о потомстве. Для меня это было прекрасным вариантом – иметь еще одну семью в подвале».

Казалось, что пасть еще ниже в своей порочности просто невозможно. Он уже запер свою дочь в четырех стенах, сделав ее своей наложницей, избивая ее во имя своего садистского наслаждения, насилуя ее по своему же капризу. На протяжении первых четырех лет своего заключения она была совершенно одна. Ее единственным гостем бывал только сам насильник, который приходил «за этим» раз в несколько дней. За эти годы она наверняка увязла в глубочайшем отчаянии. Он не стал скрывать и рассказал ей, что все вокруг молча проглотили его выдуманную историю. Все поверили написанным ею письмам; никто не искал ее и не собирался искать – ни ее мать, ни братья и сестры, ни друзья, ни социальные службы, ни полиция. Его самонадеянность одержала верх. Как он умен; никто даже не ищет ее. Все были уверены, что она чудно проводит время в какой-нибудь коммуне хиппи. Да если бы они и стали искать, то ее родной дом по Иббштрассе, 40, – всего в нескольких метрах под их ногами, – был бы последним местом поисков. Ее похоронили заживо.

А потом, когда стало казаться, что хуже быть уже не может, несчастная Элизабет забеременела.

«Если задаться вопросом, в какой момент в Элизабет произошел надлом, то это, несомненно, будет момент, когда она впервые поняла, что ждет ребенка, и потом на протяжении всей беременности переживала, родится ли ребенок здоровым, – сказал профессор Макс Фридрих, глава детской и юношеской психиатрической лечебницы при Медицинской академии в Вене. – И конечно, оставили свой отголосок сами роды, особенно учитывая то, что рядом с ней не было ни повитухи, ни врача».

Надеяться ей было не на что. Отец имел над ней полную власть. Она была беспомощна – просто пленница, которую можно ударить и изнасиловать, когда взбредет в голову, и которая теперь вынашивала ребенка от собственного отца.

Проводили и параллели с делом Наташи Кампуш. Ее похитили с Венской улицы на пути в школу, когда ей было всего десять лет, и восемь лет держали в подвале, прежде чем в 2006 году ей удалось сбежать. Профессор Фридрих был психиатром в деле Наташи. Он сказал, что точно так же, как и Наташе, Элизабет пришлось пойти на компромисс со своим захватчиком, для того чтобы хотя бы сохранить жизнь.

«Когда в восемнадцать лет ее схватили и посадили в клетку, она была жутко напугана, – сказал профессор Фридрих. – Вопрос в том, как она справлялась со своим страхом и в какой момент ее воля была сломлена – потому что это должно было случиться. И тут мы сталкиваемся с таким явлением, как стокгольмский синдром, когда жертва смиряется со своей участью».

Стокгольмский синдром – психологическая реакция, которая нередко наблюдается у людей, взятых в заложники, когда жертва выказывает знаки благосклонности к своему обидчику, вопреки мукам и опасности, с которыми заложник может сталкиваться. Бывали случаи, когда заложники и вовсе влюблялись в своих захватчиков. Впервые этот синдром был зафиксирован после ограбления «Кредитбанкена» в Нормальмстронге, в столице Швеции, Стокгольме, в 1973 году. Грабители держали работников банка в заложниках с 23 по 28 августа. В этих условиях пленники начали испытывать сильную эмоциональную привязанность к преступникам и даже заступались за них, когда были освобождены после своего шестидневного плена.

Термин «стокгольмский синдром» был предложен криминалистом и психиатром Нильсом Бейеротом, который сотрудничал с полицией при ограблении. Знаменитые дела продолжились похищением Патти Херст – наследницы американской газетной империи Уильяма Рэндольфа Херста – левыми радикалами, называвшими себя Симбионистской освободительной армией, в 1974 году. После двух месяцев в плену видеокамера запечатлела Патти и ее захватчиков в ограблении, а потом она сделала громкие заявления, порицающие капиталистические «преступления» своих родителей, подписавшись именем «Таня» – псевдонимом Тамары Бунки, боевого товарища и любовницы аргентинского революционера Че Гевары. Остатки СОА были убиты в перестрелке в мае 1974 года, но Патти Херст оставалась на свободе до сентября 1975-го, когда ее поймало ФБР. Она была осуждена за ограбление банка и вооруженные нападения.

В свое оправдание она заявила, что стала жертвой стокгольмского синдрома и была вовлечена в пособничество СОА. Она была признана виновной в совершении ограбления и лишена свободы, но в феврале 1979 года президент Джимми Картер смягчил ее приговор, а еще позже она получила извинения от президента Билла Клинтона.

Очередным случаем, более близко схожим с судьбой Элизабет, стала история Колин Стан. С 1977 по 1984 год ее держали в заложницах под именем Кэрол Смит Камерон и Джанис Хукер в Северной Калифорнии. Колин запирали и оставляли спать в деревянном ящике, похожем на гроб, под кроватью, которую делили супруги Хукер. В течение плена ее систематически пытали и глумились над ней с целью достижения полного физического и морального порабощения. Но, когда ей представился случай сбежать, она осталась – и даже подписала «рабское соглашение», и писала письма, в которых говорила, что влюблена в Хукера.

Но когда Джанис устала от внимания, которым ее муж баловал Колин, она помогла ей уйти. И даже после этого Колин не обратилась в полицию, не рассказала всей истории своей семье и продолжала названивать Хукеру, хотя и отказывалась возвращаться к нему. Джанис Хукер все же бросила мужа. Она и открыла миру эту историю. Камерона Хукера арестовали и осудили за похищение, изнасилование и сексуальные домогательства. В оправдание он утверждал, что Колин согласилась стать их рабыней добровольно, а любовью они занимались с обоюдного согласия, ссылаясь на письма и телефонные звонки самой Колин. Но переубедить присяжных не удалось. Ему вынесли приговор по десяти тяжким уголовным преступлениями и приговорили к ста четырем годам тюремного заключения.

Очевидно, что Элизабет Фрицль не дошла до такого состояния. За все 24 года в подземелье ей ни разу не подвернулось шанса сбежать. А когда подвернулся – и она была уверена в том, что это тяжкая плата за свою свободу, – она его не упустила.

Но самые интересные параллели возникают при сравнении историй Кампуш и Фрицль – конечно, в первую очередь потому, что обе произошли в Австрии. Наташа в момент своего исчезновения была гораздо моложе Элизабет, и похитил ее незнакомец, хотя сейчас уже сделано предположение, что к похищению или ее сокрытию приложила руку ее мать. Злоумышленник же, Вольфганг Приклопил, был, как и Фрицль, технарем, проработавшим какое-то время в немецком гиганте инженерии – компании «Сименс». Ее держали в маленьком ядерном бункере под гаражом Приклопила. Вход туда был защищен железной дверью и спрятан за комодом. В убежище не было окон, зато была звукоизоляция. Пространство занимало каких-то пять квадратных метров – меньше, чем обитая резиной клетка, где поначалу держали Элизабет. Наташа пыталась привлечь чье-нибудь внимание, со звоном разбивая о стены бутылки с водой.

Но в подвале она провела только первые полгода. После этого она стала все больше и больше времени проводить наверху, находясь в свободной части дома, но на ночь, а также пока Приклопил был на работе, ее всегда запирали в своей каморке. Наташа рассказывала, что каждое утро они с Приклопилом вставали рано, чтобы вместе завтракать. Приклопил приносил ей газеты и книги, так что она могла как-то развиваться. В ее темнице нашли потом целые кипы учебников. Кроме того, он охотно ставил ей классическую музыку и давал слушать обучающие передачи на радио, и она научилась вязать. Так что, в той или иной степени, ей пришлось легче, чем Элизабет Фрицль. Но бежать было невозможно. Приклопил предупреждал ее, что окна и двери снабжены большим зарядом взрывчатки. Он говорил, что у него есть оружие и что убьет и ее, и любого, с кем она попытается связаться при попытке к бегству. Наташа призналась, что мечтала о том, как однажды отрубит ему голову топором, но от этой мысли пришлось отказаться.

Годы спустя ее видели одну в саду, а сосед и коллега Приклопила рассказал, что встречал Наташу, когда ее похититель заходил к нему взять напрокат трейлер. Наташа, по его словам, выглядела «жизнерадостно». Когда ей минуло восемнадцать, ей позволили ходить за покупками вместе с Приклопилом. Он угрожал убийством, если она станет кричать, и все равно она предпринимала напрасные попытки обратить на себя внимание. Он даже брал ее с собой на горнолыжный альпийский курорт под Веной. Сначала она отрицала это, но потом ей пришлось признать, что такая поездка действительно была, но за все время отдыха у нее не было ни малейшего шанса сбежать.

23 августа 2006 года восемнадцатилетняя Наташа чистила в саду сиденье «БМВ» Приклопила, и тут, в 12 часов 53 минуты пополудни, ему позвонили на мобильный. Приклопил отошел от машины, потому что ему мешал разговаривать звук пылесоса. Воспользовавшись случаем, Наташа оставила пылесос включенным и бросилась бежать, незамеченная Приклопилом, пока тот не закончил свой разговор как ни в чем не бывало. Метров двести пробежала Наташа через сады и по улице, перескакивая изгороди и прося встречных прохожих вызвать полицию, но все ее игнорировали. Спустя минут пять она постучалась в окно 71-летнего соседа и сказала: «Меня зовут Наташа Кампуш». Сосед вызвал полицию.

В отличие от Элизабет Фрицль, Наташа очутилась на свободе в добром здравии, хотя и несколько бледненькой и исхудавшей – в ней было всего 48 килограммов, – почти столько же, сколько она весила восемь лет назад, когда пропала. Она выросла всего на 15 сантиметров. Ее опознали по шраму на теле, образцам ДНК и паспорту, который нашли в ее камере. Сабрина Фрейденбергер, первый офицер полиции, которая говорила с ней после произошедшего, сказала, что была поражена Наташиным «умом и словарным запасом».

Упустив Наташу, Приклопил понял, что полиция скоро явится за ним, и покончил с собой, бросившись под пригородный поезд недалеко от станции «Северная Вена». Он всегда говорил Наташе, что «не дастся им живым» и предпочтет скорее умереть, чем дать арестовать себя. Она сказала, что не плакала, услышав о его самоубийстве, но признала, что в какой-то степени это оставило свой след. «Он был частью моей жизни, – объяснила она. – Поэтому я в некоторой степени скорблю по нему».

Они были довольно близки. На всех допросах она называла его только по имени – Вольфганг – а не Приклопил. Она говорила, что работал он нечасто, и они могли подолгу беседовать, пока она готовила ему обед или убирала дом. «Он не был моим господином... Мы были на равных», – сказала она.

Теперь Наташа – хозяйка в доме Приклопила, который был передан ей в качестве компенсации. Она не собирается сносить его, как это случилось с домом американского каннибала Джеффри Дамера или Розмари и Фреда Вест. После возвращения она уже снова заходила в клетку, в которой ее держали в заточении.

Некоторые мысли, которые прозвучали в официальном обращении, опубликованном Наташей после своего освобождения, зловещим раскатом эха повторяют оправдания Йозефа Фрицля. Она говорит, что ее плен уберег ее от многого. «Я не пью, не курю, – объясняет она, – и не связалась с дурной компанией».

Наташа Кампуш не чувствует, будто за время заключения мимо нее прошло что-то важное. Как и Элизабет Фрицль, она удивительно сильная и выносливая девушка. Сильной ее сделала сама беспомощность ее ситуации. «Я всегда думала: „Да, я никогда не вернусь назад, буду заперта вечно, моя жизнь будет уничтожена“, – сказала она. – Но я не впадала в отчаяние из-за такой несправедливости. Хотя всегда чувствовала себя жалким цыпленком в курятнике. Вы видели мою каморку по телевизору или в газетах и знаете, насколько она была мала. Это место вынуждает впасть в отчаяние».

Наташа Кампуш теперь полностью поправилась. Свои муки она компенсировала активным общением с журналистами. Ей удалось использовать внимание прессы к себе в своих интересах: Наташа написала книгу, повествующую о ее заточении, получившую заслуженный успех, и начала карьеру в качестве ведущей ток-шоу.

Создается впечатление, что она просто надевает маску и стремится свести к минимуму тот урон, который ей нанесли. Если верить ее агенту, Приклопил избивал ее так, что «она едва могла передвигаться. Избив ее до синяков, он прихорашивал ее, а потом брал камеру и фотографировал».

Она категорически отказывается вдаваться в подробности того, каким еще надругательствам он подвергал ее на протяжении этих лет: «Все то и дело норовят задать интимные вопросы, которые никого не касаются. Может, когда-нибудь я расскажу об этом своему адвокату или еще кому-то, когда мне будет это нужно, а может, никогда не расскажу. Личное принадлежит только мне».

Профессор Фридрих, психолог Наташи, утверждает, что язык, который она выбрала для общения, ясно и мощно передает весь комплекс взаимоотношений, которые связывали ее с похитителем.

В случае с Элизабет Фрицль сомнений по поводу сексуального насилия не остается. Это признал и ее отец, и подтвердил тест ДНК. Только, в отличие от Наташиного опыта, подпольная жизнь Элизабет не предусматривала ни визитов к соседям, ни походов по магазинам, ни горнолыжных курортов – ни проблеска из внешнего мира и ничего похожего на надежду. А теперь, забеременев, ей оставалось только смириться.

Порой ее посещала мысль, вдруг отец отвезет ее рожать в больницу. Она была в ужасе от того, что дитя инцеста будет всю жизнь страдать от последствий каких-то генетических отклонений. Фрицль, разумеется, показывал, что ему было не все равно. «Элизабет, конечно, волновалась о том, что будет, – сказал он. – Но я купил медицинские книги и принес ей в подвал, чтобы, когда время настанет, она знала, что нужно делать. Я приготовил для нее полотенца, антисептики и пеленки».

Когда сроки уже подступали, Фрицль исколесил сотни миль, закупая детское питание, одежду и одноразовые пеленки в магазинах, где никто не мог узнать его. Когда он вернулся, ей стало совершенно ясно, что он не выпустит ее рожать из подвала. Теперь, когда она держала в руках медицинские книги, пропала надежда на то, что он предоставит ей помощь. Какой врач или сестра придет в этот крошечный подвал, чтобы принять роды, а потом уйдет, ничего не спросив? Бедняжке суждено было мучиться со всем в одиночку.

В 1989 году – год падения Берлинской стены – Элизабет произвела на свет свою старшую дочь, Керстин, чье тяжелейшее состояние, вызванное постоянной нехваткой света и кислородным голоданием, в конце концов и вывело их на свободу. Перепуганная 22-летняя мать родила первенца совершено одна. Единственной возможной повитухой мог стать только ее отец, а он в этом не был особенно заинтересован.

«Мы думаем, что он перестал спать с Элизабет, когда та была на позднем сроке, и оставил ее одну рожать под землей, – сообщил один из офицеров полиции. – Все, что его интересовало, – это удовлетворение своей похоти и сохранение тайны. Чем больше мы узнаем о нем, тем труднее становится во все это верить. Это чудовище, а не человек».

Как бы то ни было, Элизабет изучила книги, принесенные Фрицлем, и вместе с новорожденной девочкой смогла пережить это испытание. Им просто повезло. Кроме того, что рядом не было профессиональной помощи, риск гибели малышки значительно увеличивала антисанитария, сказал Патрик О’Брайен, делегат Королевского совета акушеров и гинекологов. Да и сама Элизабет во время родов была в большой опасности.

«Многие малыши могут без проблем появиться на свет и без медицинской помощи, – пояснил он. – Но оба – мать и ребенок – рискуют получить тяжелейшие осложнения, если во время беременности, и особенно во время самих родов, не был получен надлежащий уход».

Керстин была предрасположена к болезням с самого своего рождения. Она страдала от судорог, которые сейчас идентифицированы как особая форма эпилепсии, что приписывают последствиям инцеста. Но была у этой медали и обратная сторона. Появление ребенка – несмотря на то, кто был его отцом, – значило, что у Элизабет появился смысл жить. Теперь она могла кого-то любить, а не сидеть одна-одинешенька в подвальной камере. С другой стороны, несчастному ребенку предстояло то же тягостное существование узницы, какое влачила его мать.

Конечно, с рождением Керстин Элизабет стало легче жить. «Произошла перемена, – сказал Франц Польцер. – Она сама говорила, что отец приставал к ней даже до того, как запер в бункере. И когда он запер ее, ей приходилось сносить жестокое физическое насилие в той или иной форме. А потом, сказала она нам, стало легче».

Побоев, может, и стало меньше, но изнасилования не прекратились. В воспаленном сознании Фрицля Элизабет представлялась ему его женой, и он покупал ей сексуальные наряды, нижнее белье, которого никто не видел на ней, кроме него и их детей. Он, в свою очередь, для ночных походов в подвал элегантно одевался. На следующий год она родила сына Стефана, которому сейчас восемнадцать лет. Шел шестой год заточения.

5. Кто знал?

Несмотря на то что прошло немало времени после того, как полиция и мать Элизабет Розмари прекратили поиски девушки, не все были готовы верить словам Фрицля о ее таинственном бегстве в секту. На встречах выпускников, когда речь заходила об Элизабет, ударившейся в какой-то культ, близкая подруга Криста Вольдрих всегда повторяла: «Не говорите ерунды... Она никогда так не поступила бы».

Это было тем невозможнее, что подобные тайные секты, получив немалое распространение в Англии и Америке – а с недавних пор еще и в Японии, – не были сильно распространены в Австрии. Но Криста Вольдрих была не в том положении, чтобы ворошить эти вопросы. Дом семейства Фрицль ей никогда не позволяли посещать, она знала, что отец Элизабет был зверем, который не жаловал приятелей дочери. И не было причин полагать, что ее мать окажется приветливее. Ведь и она, по-видимому, поверила в историю о вступлении Элизабет в эту секту. А если нет, почему ничего не предпринимает на этот счет? Что бы ни случилось с Элизабет, это, в первую очередь, безусловно, оставалось проблемой ее семьи.

Были и другие близкие люди, которые могли бы догадаться, что с ней стало. Фрицль сдавал комнаты в доме 40 по Иббштрассе. За время заточения Элизабет в уродливом трехэтажном бетонном бункере в центре Амштеттена проживали около ста человек над самой головой Элизабет, и никто ничего не заподозрил.

Хотя намеки были. Йозеф Лайтнер въехал в дом на Иббштрассе в 1994 году. Он знал, что еще до исчезновения Элизабет отец приставал к ней. Фрицль не разрешал жильцам селиться с животными, но для Лайтнера сделал исключение: у него был пес, помесь лайки, лабрадора и овчарки, по кличке Сэм. «Он лаял каждый раз, когда мы проходили мимо подвала, – вспоминал он. – Я думал, он просто радуется, что мы идем на свежий воздух».

Фрицль строго предупреждал всех, что подвал был запретной зоной и всякий, кто станет ошиваться рядом, будет вышвырнут за порог.

Сэм часто внезапно просыпался по ночам и вел себя «невероятно испуганно». Он мог ни с того ни с сего залаять среди ночи или на рассвете, но стоило им съехать, как пес снова стал спать спокойно. Сейчас Лайтнер уверен, что Сэм слышал доносящиеся из подвала шорохи. Но сам Лайтнер хранил молчание – хотя смутные подозрения насчет Фрицля и его дочери зародились у него еще тогда.

«Я решил, что не стану вмешиваться, – сказал он. – Я не хотел оказаться на улице – не хотел потерять квартиру. Я был сам по себе».

Была еще одна странность, касающаяся арендованного Лайтнером у Фрицля помещения, которая должна была бы насторожить его. Его озадачил непомерно огромный счет за свет, который Фрицль попросил его оплатить. Он работал официантом, работал подолгу и вообще мало бывал дома и никогда не включал стиральную машину – и все же платить за свет ему приходилось по 400 евро в месяц. Лайтнер даже просил знакомого из компании кабельного телевидения проверить, все ли в доме в порядке с электричеством, но даже тогда, когда все приборы в его комнате были отключены, счетчик продолжал вращаться с бешеной скоростью.

Только намного позже Лайтнер понял эту странность. Элизабет находилась лишь на глубине метра под его ногами. Его комната была расположена как раз над подвалом, где Фрицль держал взаперти свою дочь. Элизабет и ее растущая семья вместе с самим хозяином выкачивали электроэнергию у квартиросъемщиков, чтобы снабдить ею лампы и бытовую технику в подземном каземате.

Полукровка Сэм заподозрил неладное. Дружелюбный пес угрожающе рычал на хозяина дома всякий раз, стоило им встретиться. Неприязнь их была обоюдной, и в конце концов именно из-за Сэма Лайтнеру пришлось покинуть жилье.

«Каждый раз, когда мы поднимались по лестнице, он с лаем рвался к подвальной двери, – сказал он. – Когда это заметил Фрицль, он выгнал меня, просто сменив замки на моей двери. Он был в ярости».

Финальное выселение Лайтнера произошло за 14 лет до того, как плен Элизабет был обнаружен. Теперь он чувствует вину за то, что не придал значения своим сомнениям и не прислушался к тому, что пыталась сказать ему собака: «Если бы я попытался разузнать, что стояло за всем этим, может, история с пленом раскрылась бы намного раньше. Я злюсь на себя за то, что не сделал этого».

Одним из квартиросъемщиков был Альфред Дубановски, знакомый с Элизабет по школе. Он также был в курсе непростой жизни Элизабет в семье и в курсе ее внезапного исчезновения – хотя он полагал, и небезосновательно, что она просто сбежала в очередной раз. Когда он устроился работать на бензоколонке рядом с Иббштрассе, то поселился в доме номер 40. «Двенадцать лет я жил там, и все это время эта несчастная семья страдала там, внизу. Думать об этом невыносимо», – сказал он после того, как все выплыло наружу. Этаж, на котором он жил, был разделен на несколько небольших квартир, где одновременно проживали по восемь жильцов. Его жилище площадью 42 квадратных метра было в нескольких метрах над головами запертых Элизабет и ее семьи.

Как и его сосед Йозеф Лайтнер, Альфред Дубановски замечал, что жизнь в доме Иббштрассе, 40, полна загадок: «Там было много чего странного, но я и подумать не мог, что все это значило. Герр Фрицль запрещал жильцам всех восьми квартир выходить на задний двор и приближаться к подвалу. Он говорил нам, что подвал защищен какой-то хитрой электронной системой безопасности и кто бы ни приблизился к нему, контракт с ним будет расторгнут без предупреждения».

Было очевидно, что ему есть что скрывать. Были и другие странности в требованиях герра Фрицля относительно своего подвала. «Он часто возил в подвал тележки с едой и покупками – и всегда по ночам», – вспоминал Альфред. Ему нужно было прокормить не один рот. Осмотрительности Фрицля хватало на то, чтобы закупать провиант для пленников в отдаленных супермаркетах, но покупки для обеих своих семей – тайной семьи в подвале и первой наверху – нужно было привозить домой. Количество было не утаить. По словам Дубановски, «этого было слишком много для Йозефа, его жены и трех детей, живших в доме».

Элизабет утверждала, что ее мать ничего не знала о похищении и тем более не была в нем замешана. Отец сам обеспечивал их едой и одеждой. Еще до того, как допросить Розмари, полиция отказалась от версии о ее причастности. «Какая женщина стала бы молчать, если бы знала, что у ее мужа семеро детей от ее дочери, которую он держит взаперти под землей?» – вопрошал главный следователь.

Старшая сестра Розмари, Кристина, убеждена, что та никогда не поверила бы, что ее муж способен на такое.

Бывший коллега Розмари, Антон Кламмер, сказал: «Спрашивают, как она могла не знать об этом – но ведь она так долго жила вне дома – по крайней мере, как раз тогда, когда Фрицль осуществлял свой план. Она любила свою дочь – уверен, она и не подозревала о происходящем. Она боялась его».

Йозеф Лайтнер ничего не может сказать об участии в этом деле Розмари, но помнил, как Фрицль «выгружал пластиковые пакеты, набитые покупками, из своего серебристого „мерседеса“ и нес их в сад между десятью и одиннадцатью часами вечера».

Это было еще не самое странное, что могло насторожить жильцов. «Помню, временами из подвала доносился какой-то стук, который я не мог ничем объяснить, – сказал Альфред Дубановски. – Прямо подо мной раздавался шум, шорохи, удары. Я как-то спросил у Фрицля об этом, и он ответил, что это от газа, который греется внизу».

Дубановски верил, что подвал под ним был пуст. Но он заметил у своего арендодателя определенный режим посещения подвала. Когда тот работал, то спускался вниз по вечерам, но после выхода на пенсию пропадал в подвале каждый день с самого утра, под видом того, что работал над планами по электроинженерии. Он оставался на такой своей «работе» даже после того, как его жена ложилась спать. Ей было строго наказано никогда не беспокоить его.

Семья, принимая во внимание деспотичный нрав хозяина дома, была благодарна за то, что Фрицль проводил дни напролет в своем подвале, служившем ему и мастерской, и кабинетом и в то же время хорошо замаскированным входом в темницу. Вход в сам подвал располагался на заднем дворе, окруженном высокой изгородью. Задний двор был царством Фрицля, как выразился сосед, и незваные гости там были не в почете.

«Ежедневно в девять утра Зепп отправлялся в подвал, якобы для того, чтобы работать над чертежами к аппаратам, которые ему было поручено строить», – сказала его свояченица Кристина. Часто он даже оставался там по ночам, велев жене ни под каким предлогом не беспокоить его. «Рози не могла даже принести ему чашку кофе. Его слово было закон».

Никто не пытался дознаться, что же он делал в подвале, – и на то была причина. «Он запрещал спрашивать его, почему пропадает там так долго», – сказала Кристина.

За Фрицлем давно закрепилась слава человека малообщительного, так что одержимость секретным проектом в секретном подвале не казалась его жильцам такой уж странной. «Герр Фрицль каждый день пропадал в своем подвале, но мне это казалось вполне нормальным», – сказал Альфред Дубановски.

Дубановски также сказал, что Фрицль очень внимательно относился к непривлекательному бетонному сооружению на Иббштрассе с его голыми тусклыми стенами и оконцами-клеточками. «Фрицль был странным. Он говорил мне: „Однажды мой дом войдет в историю“. Теперь я понимаю, что он хотел этим сказать. Только ему можно было ходить в подвал. И он ходил туда буквально каждый день».

Было ясно: что бы ни происходило в подвале, это было по меньшей мере делом сомнительной легальности. У внешне порядочного Фрицля была паранойя по поводу полиции. «Он впадал в панику от одного лишь упоминания о полиции или законниках, – вспоминал Дубановски. – Когда я выезжал, у нас разгорелся спор о том, кто должен оплачивать ремонт двери. Я пригрозил судом, он весь побелел и моментально уступил».

Но кто мог предположить, что на самом деле творилось под домом? «Даже в самых ужасных кошмарах мне и в голову не могло прийти, что он может быть замешан в таких делах», – сказал Дубановски. И тем не менее он признал, что подсказок у него перед носом была уйма – ночные шорохи, пакеты еды, которые Фрицль сваливал в тачку и ввозил в подвал. «Если бы я только мог повернуть время вспять. Все знаки были налицо, а я не смог увидеть их. Да и кто мог бы подумать, что нечто настолько ужасное может происходить прямо под его ногами? С этим сожалением я буду жить до конца моих дней».

Другая обитательница дома, 32-летняя Анита Лашингер, которая в течение короткого времени снимала квартиру над Дубановски, вообще не замечала ничего подозрительного. «Семья Фрицль произвела на меня очень хорошее впечатление, – сказала она после своего недолгого пребывания в их доме. – Я чувствовала себя уютно в его стенах. Мне они казались совершенно нормальной семьей. Единственное, что в них было необычного, это то, что бабушка и дедушка воспитывали своих внуков. Когда я услышала о герре Фрицле, я была так шокирована. Я просто вообразить себе такого не могу. Увидев его, можно было подумать, что он милый безобидный старичок. Никто не ожидал такого поворота. Это поразительно». Она, впрочем, тоже была предупреждена о том, что нельзя приближаться к подвалу. Это было под запретом.

О том, что происходит что-то недоброе, говорили и некоторые другие знаки. Йозеф Лайтнер вспоминал, что из хозяйской кухни и кухонь жильцов не раз пропадали продукты. Например, колбаса, молоко и сыр с вечера могли исчезнуть из холодильников. Как будто их посетили маленькие человечки из «Заемщиков»[«Заемщики» (The Borrowers) – английский телефильм 1997 года, главными героями которого были маленькие человечки, живущие под половыми досками обычного дома и то и дело берущие взаймы у хозяев нитки, булавки, батарейки и прочие мелочи.] в поисках лакомств. На самом же деле причиной пропаж был герр Фрицль, который использовал свою копию ключа, чтобы проникать в квартиры жильцов и таскать оттуда провизию для Элизабет и ее детей в дни, когда у него не было времени на походы по магазинам.

«Я заботился о них всех, – сказал Фрицль полиции во время первого дознания. – Я хотел им добра».

Для Элизабет и ее растущих детей, теснящихся в крошечном помещении, наступили непростые времена. Строительный комитет отпускал под убежище от ядерного взрыва только небольшую комнату площадью 20 метров. Все трое жили в этой каморке, пока болезненной Керстин не исполнилось пять лет, а Стефану три года, – в этом возрасте они все еще присутствовали при том, как Фрицль насиловал их мать. Понимать, что ее подрастающие дети видят, как отец обращается с ней, было для Элизабет мучительно больно.

Дети росли, и им становилось все теснее, и когда в 1992 году родилась Лиза – год развода принца Чарльза и Дианы, – для нее уже не хватало места. Она все время плакала – возможно, из-за врожденного порока сердца, который мог проявиться из-за неудачного сочетания родительских генов. Боясь, как бы кто не услышал ребенка, Фрицль решил поднять девочку наверх, чтобы за воспитание Лизы взялась его покладистая жена. В этом случае девочка могла получить хорошее лечение. Малышка так часто болела, что уговорить Элизабет не составило труда.

«Мы с Элизабет все спланировали вместе, потому что оба понимали, что Лиза с ее плохим состоянием здоровья не имела никаких шансов выжить в подвале. Несложно было уговорить Элизабет написать письмо, в котором она сообщала, что не может воспитать ребенка и поэтому отказывается от него. Может, ей и не хотелось отдавать дочку, но, если она любила ее и хотела, чтобы та выжила, выбора у нее не было».

19 мая 1993 года на пороге дома Фрицля нашли картонную коробку с малышкой Лизой внутри. Ей было девять месяцев от роду, она была ростом 61 см и весила только 5,5 кг.

Это был счастливейший день в жизни маленькой Лизы – ведь именно тогда она впервые увидела солнечный свет. До сих пор ей был знаком только слепящий блеск подземного царства: неизменное, холодное, искусственное подвальное освещение. Только такой свет видела ее мать Элизабет на протяжении вот уже целых шести лет к моменту рождения Лизы. Только такой свет в своей жизни будет видеть ее брат Майкл, который умрет всего несколько дней спустя после своего рождения.

Нет никаких сомнений в том, что перемещение Лизы наверх, на свет божий, спасло ее жизнь. Следующие пятнадцать лет она прожила относительно нормальной жизнью, но потом тайны семьи Дома ужасов стали известны всему миру, и ее мир рухнул.

Кроме девочки в коробке нашли и письмо. Оно было без конверта и без обратного адреса. Единственным опознавательным знаком на письме была подпись «Элизабет» – имя дочери Фрицля, которая якобы исчезла более девяти лет назад.

«Дорогие родители, – писала она четким, тонким почерком. – Вы, наверное, удивлены, читая эти слова теперь, после стольких лет, и поражены не меньше... Я оставляю вам мою дочь Лизу. Позаботьтесь о моей малышке».

Это только укрепило мнение о том, что она все еще живет в сектантской общине, где у нее нет возможности самой растить детей. Хотя само по себе это было подозрительно, так как подобные секты обычно заинтересованы в том, чтобы взрастить и наставить будущее поколение. Но, поскольку она не могла растить ребенка в таких условиях, она попросила родителей заняться этим вместо нее. И все же записка была полна светлых деталей: «Около полугода я кормила ее грудью, а теперь она пьет молоко из бутылочки, – писала она. – Она умница, и уже ест с ложечки».

Письмо было пропитано будничностью. «Я надеюсь, вы все здоровы, – говорилось в нем. – Позже я свяжусь с вами снова и умоляю вас не искать меня – у меня все хорошо».

В предлагаемых обстоятельствах вежливая просьба Элизабет к родителям даже не пытаться искать ее выглядела вполне естественно. Она как бы просила принять и уважать ее выбор, хотя он требовал от нее спихнуть неугодного младенца на них.

Розмари была настроена скептически, но потом в их доме раздался телефонный звонок, предположительно от дочери, где она снова умоляла ее заботиться о внучке. Неясно, кто звонил ей. Некоторые утверждали, что это был сам Фрицль, подражающий по телефону голосу дочери. Но даже Розмари раскусила бы мужа, говорящего тоненьким женским голоском. Мать узнает голос собственной дочери даже после девяти лет разлуки, а найти мужчину, который правдоподобно подражал бы женскому голосу, не так-то просто. Судя по всему, Фрицль прибег к помощи аудиосообщения, которое принудил записать Элизабет.

Телефонный звонок – как бы надуманно это ни звучало – успокоил сомнения Розмари, и она внесла ребенка в дом без дальнейших разбирательств. О том же рассказывали и друзья. Их сосед по кемпингу на Мондзее Антон Граф вспоминал, как Фрицль рассказал ему, что обнаружил ребенка Элизабет на пороге своего дома, и Граф сказал, что ни на миг не усомнился в его рассказе: «Он был так убедителен в своем смятении, в сострадании к ней. Ни у кого не возникло сомнений».

На самом деле кое у кого возникали. Например, у Розвиты Цмуг, знакомой с Розмари по гостинице. «Как-то раз, после того как на ее пороге таинственным образом очутилось это дитя, я спросила ее, как такое вообще могло случиться, – сказала она. – Розмари все рассказала мне о своей дочери, которая ушла в какую-то секту. Мне это показалось невероятным, но ей – нет. И все равно я убеждена, что она не знала ничего о жизни своего мужа под лестницей».

Розвите Цмуг история Фрицля о том, что их своенравная дочь просто подбросила ребенка под дверь и ускакала обратно в несуществующую секту, казалась абсурдной. Может, в юности она и прослыла несколько неуправляемой – слава, едва ли подкрепленная хоть одним фактом, – но какая мать на такое способна? Разве что она употребляла наркотики или же серьезно нуждалась в помощи. Не менее странным было и то, что стоило Розмари высказать малейшее дурное предчувствие, раздавался загадочный телефонный звонок, который в конечном счете и успокаивал ее. Что-то здесь явно требовало внимательного расследования.

Обманута была не только легковерная Розмари, но и власти. Социальные службы даже не задались вопросом – почему Элизабет доверила своего ребенка родителям, от которых сама же сбежала. Зато спустя пять дней после появления Лизы на пороге родительского дома юношеская организация по социальному обеспечению Амштеттена записала: «Герр и фрау Фрицль оправились от первоначального потрясения. Чета Фрицлей проявляет душевную заботу о Лизе и желает заботиться о ней и дальше».

Чтобы предотвратить малейший намек на подозрение, Фрицль вместе с переданным с Лизой письмом показал полиции и несколько старых школьных тетрадей своей дочери Элизабет, которые у него нашлись. Он сказал, что хочет, чтобы эти записи вместе с письмом показали криминалисту для сличения почерков, чтобы он и его жена, как бабушка и дедушка, могли быть уверены на все сто процентов, что ребенок, которого они собирались удочерить, действительно был им родней. Это сработало. Несмотря ни на что, Йозефу и Розмари разрешили заботиться о Лизе, и в течение года они получили разрешение на удочерение.

На вопрос, почему Фрицлю позволили удочерение, закрыв глаза на его прошлую судимость, начальник округа Ганс Хайнц Ленце ответил, что в 1994 году, когда те оформили опеку над первым ребенком, Лизой, ни Фрицль, ни его жена не имели за плечами судимостей, – по крайней мере, не было таких записей. «В подобных случаях всегда предпочтительнее оставлять ребенка на воспитание в доме членов семьи», – заявил Ленце, настаивая на том, что социальные работники не шли против стандартных процедур.

Его спросили, почему не были учтены такие серьезные обвинения, как насилие и поджог. «Я всего лишь служу закону, а не пишу его», – был его ответ.

Зато когда Фрицль был уже арестован, у журналистов не заняло много времени отыскать среди вороха старых новостей его обвинение в изнасиловании. Зная, что такое обвинение могло быть изъято из официальных протоколов согласно австрийскому закону по истечении срока давности, соцработники сами должны были проверить архивы газет.

Вынося Лизу на свет божий, Фрицль принимал на себя ненужный риск. Кроме того, это противоречило его общему замыслу. Ему нужна была вторая семья под замлей – которую он мог контролировать всецело. И, поскольку он не собирался прекращать секс со своей дочерью, детей должно было становиться больше, поэтому что-то нужно было делать.

В 1993 году Фрицль начал увеличивать площадь темницы, сделав дополнительные комнаты, чтобы обеспечить растущему подземному семейству достойное жилье. К тому времени Элизабет была замурована в своей прорезиненной клетке уже девять мучительных лет.

Поскольку ее пребывание в подвале было тайной, Фрицль мог обратиться за помощью в его обустройстве только к одному человеку – самой Элизабет. Вдвоем они выкопали предположительно 116 кубических метров земли – около 200 тонн. За эти годы Фрицлю удалось вынести из подвала столько земли и камней, сколько уместилось бы в 17 грузовиках. И сделал он это так, что ни соседи, ни его постояльцы ничего не заметили. Он смог тайком пронести в подвал кафельную плитку, кирпичи, деревянные доски, стиральную машину, кухонную раковину и трубы без единого свидетеля. Преступник вырыл помещение в семь раз больше того, на которое получил разрешение под видом строительства ядерного бункера. В других обстоятельствах взять на себя такой титанический труд было бы изумительным – и вызывающим уважение – достижением. «Фрицль сделал все это сам, – сказали в полиции. – Это феноменально, с какой стороны ни посмотри».

Фрицль был талантливым инженером и электриком, но самостоятельно справиться с водопроводной системой не мог. Жилец сверху Альфред Тенант сказал, что он видел, как однажды в подвал спустился другой человек. Фрицль представил его как водопроводчика, которого он вызвал для помощи в установке туалета. «У него бывали иногда гости, но только его одного он допустил в свой подвал, и это показалось мне несколько странным».

Полиция не считает, что водопроводчик был сообщником Фрицля. Они уверены, что преступник действовал в одиночку. Этот человек вошел в подвал, установил уборную и ушел, не заметив там заключенных Элизабет и ее детей. Поскольку в подвальной комнате не было двери, Элизабет, Керстин и Стефана, должно быть, спрятали от посторонних глаз к приходу водопроводчика, связав их и заткнув им рты.

Кроме того, обращаясь за помощью к постороннему, Фрицль рисковал, потому что профессиональный водопроводчик непременно должен был заметить, что растянувшийся бункер нарушает общепринятые нормы строительства. И все же властям об этом по-прежнему ничего не было известно, а рабочий с тех пор больше не появлялся. Кто он был и каким образом был связан с заключением Элизабет и ее детей, остается одним из неразгаданных вопросов следствия.

Хотя подвал стал больше, улучшить систему вентиляции было невозможно. Для этого требовалось разобрать стены или потолок подвала, позволяя тем самым звуку – возможно, крику или плачу – проникнуть наружу. Если Фрицль и давал своей подпольной семье витамин D и установил источник ультрафиолета во избежание проблем со здоровьем из-за нехватки солнечного света, то о свежем воздухе можно было забыть.

Чтобы не привлекать лишнее внимание посторонних, весь бытовой мусор сжигался в подземной печи. Ванная, кухня и туалет были подключены к общей системе удаления отходов в доме. Чтобы не вызвать подозрения, Фрицль постоянно держал в комнате массу стройматериалов, которые мог использовать потом, если в его доме или других домах, которыми он владел, потребуется ремонт. Никто не замечал, что внутрь попадало намного больше, чем потом выносилось наружу. Поскольку его мастерская находилась там же, было вполне естественно, что его видели входящим туда со строительными материалами. Эта уловка работала. Зять Фрицля, Юрген Хельм, которому сейчас около сорока лет, рассказал: «Я прожил в этом доме три года и однажды побывал в подвале. Он весь был завален обломками, и я понятия не имел, что эта семья находилась всего в нескольких метрах. Это невероятно».

Соседка Эрика Манхартер также не замечала ничего неладного, хотя и знала Фрицля с детства. «Мы с Йозефом выросли вместе, и он всегда был дружелюбным, хотя ему никогда не нравилось вступать с кем-то в тесный контакт, – сказала Манхартер. – Они определенно выглядели счастливой семейной парой, но это только доказывает, что никогда нельзя сказать, что происходит за закрытыми дверями. Я просто поражена».

Другой, несомненно, нелюбопытной соседкой была Габриель Хайнер. «Все болтали между собой о том, что могло случиться с Элизабет, – вспоминает Габриель. – Мой брат учился с ней в школе, а потом она вдруг исчезает. Я вынуждена признать, что считала дедушку прекрасным отцом семейства, который всегда позаботится о своих детях».

Он так заботился о детях – чтобы они не сбежали, – что забетонировал железную дверь их тюрьмы, увеличив ее вес до 300 килограммов. Элизабет и ее дети не смогли бы даже сдвинуть ее с места. С отключенным электрическим управлением потребовались четверо пожарников, чтобы открыть ее.

Несмотря на солидные расширения, высота потолков в камере была лишь 170 сантиметров. А в некоторых местах и намного ниже. Элизабет и ее детям, когда те стали расти, приходить ходить согнувшись. Не мудрено, что жить с такими низкими потолками было тягостно. Чувство изоляции дополняли прямые коридоры, ведущие от исходной обитой резиной комнаты к жилому пространству и к спальням за ней.

6. Разорванная семья

Розмари сильно привязалась к своей внучке, особенно когда ее собственные дети выпорхнули из гнезда. Фотографии, снятые в один из выходных дней, изображают безвкусно одетую даму в малиновом платье, склонившуюся над ребенком своей «пропавшей» дочери, двухлетней Лизой.

Когда 26 февраля 1994 года – день первого суда над Фредом Вестом, убившим свою дочь Хизер, – многострадальная Элизабет родила на свет Монику, расширение подвала было далеко от завершения и комнаты для малышки все еще не было. Моника, как и Лиза, с самого рождения имела слабое сердце, опять же вероятно из-за наследственности, и ей требовалась операция. Фрицль снова вынес ребенка наверх. Он проделал то же, что и прежде, притворившись перед женой, что нашел малышку на пороге.

Девятимесячная Моника оказалась на Иббштрассе якобы вскоре после полуночи 16 декабря 1994 года – день, когда Мира Хиндли услышала, что никогда не покинет тюремных стен. На этот раз ее не стали оставлять в картонной коробке; ее нашли в Лизиной коляске, оставленной в коридоре дома Фрицль. Через несколько минут зазвонил телефон, и, когда Розмари Фрицль сняла трубку, она снова убедилась, что на том конце находится ее дочь Элизабет.

«Я просто оставила ее у вашей двери», – сказала звонившая. Она снова попросила Розмари позаботиться о ребенке.

Розмари была шокирована, и не только тем, что после долгого молчания дочь снова связалась с ней. Фрицлям только что дали новый, не зарегистрированный еще номер телефона. Как Элизабет удалось узнать его? Розмари даже рассказала об этом полиции Амштеттена. Запротоколирован ее комментарий: это было «совершенно необъяснимо». Объяснение, конечно, было, и самое простое – номер знал Йозеф Фрицль. В этот раз он использовал запись голоса Элизабет, чтобы сделать звонок, но и это не послужило тревожным звоночком для Розмари.

Письмо, найденное со вторым ребенком, гласило: «Мне действительно жаль, что вновь приходится обращаться к вам. Я надеюсь, с Лизой все хорошо. Она, наверное, уже немного подросла. Монике сейчас девять месяцев. Семь месяцев я кормила ее грудью. Сейчас она может есть почти все. Но бутылочка по-прежнему нравится ей больше. Дырочку в соске для нее нужно сделать немного шире».

И вновь страдалица Розмари посчитала, что у ее дочери не было или возможности, или желания растить ребенка, – и ее материнской обязанностью было сделать это для нее. На сей раз супруги не стали удочерять девочку. Вместо этого они приняли Монику на воспитание, потому что так они могли получить более высокое государственное пособие: до 400 евро в месяц.

Очередное пополнение не прошло незамеченным и даже попало в местные газеты. Журналист Марк Перри в подробностях изложил всю историю сразу после Рождества. «Какая из нее мать? – писал он. – Уже второй раз она подкидывает своего ребенка под дверь своим родителям. Может ли мать поступить еще хуже?»

Он даже взял интервью у скрытного герра Фрицля, процитировав его высказывание: «Мы полагаем, что с 1984 года она находится в руках какой-то религиозной группы».

Но ни единая душа, ни один из знакомых семьи не выказал и тени подозрения. На тот момент даже сестра Розмари Кристина, которая ненавидела Фрицля, не озвучивала своих сомнений. «Мы часто говорили об этом, когда виделись, – сказала она. – Я спрашивала: „Розмари, где может быть Элизабет?“ – Я даже сама говорила ей, что она определенно в какой-то секте, где им можно иметь только ограниченное количество детей или не принимают больных детей».

А социальные работники снова проглотили историю Фрицля. И снова губернатор округа Ганс Хайнц Ленце не нашел причин для сомнений. «Если, как считали все и как уверял ее отец, Элизабет жила в общине, – сказал он, – для члена такой общины не составило бы никакого труда привезти Элизабет туда ночью, а для Элизабет – оставить ребенка на пороге, пока ее никто не заметил».

Верили ему и соседи. Говорили, что это было безответственно... «Какой надо быть отвратительной матерью, чтобы бросать детей на улице, – сказала Регина Пенц, которая жила через три дома. – У фрау Фрицль уже было семеро детей. Теперь ей нужно было воспитывать еще и внуков. Это было ужасно».

Через два года Элизабет снова забеременела, на этот раз близнецами. Фрицль снова оставил ее рожать одну. Без ультразвука Элизабет наверняка не знала, что ждет близнецов. Это тем более напугало ее, когда она разрешилась от первого ребенка, а родовые схватки все еще продолжались. Патрик О’Брайен из Королевского училища акушерства и гинекологии сказал, что роды близнецов существенно повысили риск для жизни Элизабет.

Один из младенцев был болен, и к моменту возвращения Фрицля – три дня спустя, он уже умер. У ребенка не было имени, но сейчас его посмертно окрестили Майклом. Фрицль забрал крошечное тельце и сжег его в подвальной печи вместе с прочими бытовыми отходами.

Рудольф Майер, защитник Фрицля, сказал: «Он признал, что Элизабет рожала близнецов одна в подвале и что в течение трех дней после этого он не видел ее. Он сказал мне, что, когда обнаружил одного из близнецов мертвым, положил его труп в печь. Элизабет говорит, что ребенку было трудно дышать, а Фрицль не предоставил им врачебной помощи, которая могла спасти ему жизнь. Полиция теперь вменяет Фрицлю убийство первой степени, потому что ребенок умер в результате того, что он не обеспечил его должным лечением».

Когда Фрицля обвинили в детоубийстве по преступному бездействию – что, по австрийским законам, могло привести к осуждению за убийство первой степени, – он отказался разговаривать с полицией. Нельзя сказать, была бы спасена жизнь ее седьмого ребенка, мальчика-близнеца, умершего вскоре после рождения, или нет, если бы рядом оказался врач.

Выжившего близнеца, Александра, вынесли наверх под видом подкидыша, как и раньше. Розмари уже привыкла к «брошенным» детям своей дочери, периодически возникающим у ее дверей, и больше не задавала вопросов.

«Мы, возможно, так и не узнаем окончательно и наверняка, зачем он забирал с собой этих средних детей, – сказал следователь Польцер. – Можно догадываться, что там становилось несколько тесновато. И нельзя забывать, что чем больше у тебя в подвале пленников, тем сложнее за ними следить».

Тогда полиция не видела причин углубляться в детали, и социальные службы не возражали. Фрицль со своей женой стали именоваться опекунами ребенка, что дало им права на дополнительные государственные льготы. С радостью передав детей на руки Фрицлей, власти по-прежнему не упускали их из виду. Следуя стандартным процедурам, они регулярно навещали их.

За эти годы соцработники посещали дом Фрицля как минимум 21 раз и не докладывали ни о чем необычном. Фрицли прилагали все усилия, чтобы «развивать детей самыми разными способами», написало местное агентство по благоустройству в своем периодическом отчете. В их распоряжении были «занятия детской гимнастикой, книги и кассеты из городской библиотеки, – написал один работник, подведя итог словами: – Герр и фрау Фрицль по-настоящему окружили детей любовью и теплом».

Фрицль с детьми был строг, вне всякого сомнения, но это решено было не расценивать как проблему, потому что не он, а его жена Розмари осуществляла ежедневную заботу о детях. Почти каждый день она отвозила детей на уроки музыки, где Лиза играла на флейте, а Моника и Александр тренировались на трубе.

«Все были восхищены тем, насколько она была сильной, – сказал один из детских преподавателей музыки. – Лишь однажды в разговоре ее голос дрогнул, и она залилась слезами». Она рассказывала ему об Элизабет, о ее бегстве в секту, о том, как сильно по ней скучает.

Министр юстиции Австрии Мария Бергер признала ошибки властей: «Зная все, что мы знаем сегодня, эта легковерность была непростительна, особенно касательно байки о том, что она присоединилась к секте. Сегодня мы, несомненно, подошли бы к этому иначе и провели более тщательное расследование».

Но школьную подругу Элизабет Сьюзан Парб обмануть не удалось. «Когда начали появляться дети, я поняла, что что-то было не так, – сказала она. – Элизабет ненавидела своего отца, она никогда не оставила бы своих детей с ним».

Такой довод не приходил в голову социальным службам.

Все подозрительнее становилась свояченица Фрицля, Кристина. «Когда под дверь положили третьего ребенка Элизабет, мы попросили Зеппа попытаться разузнать что-нибудь об этой секте, на что он ответил: „Это бессмысленно“. А его слово было законом».

Его резкому ответу вторили письма, которые он заставлял писать свою дочь в подвале. Они начинались со слов: «Не ищите меня. Это не имеет смысла и только увеличит мои страдания и страдания моих детей». Одно из писем продолжало описания строгостей сектантской коммуны. «Много детей и образование здесь не приветствуются», – писала она.

Эта часть легенды отражала ее реальное положение. Странно, что ни мать Элизабет, ни ее взрослые сестры и брат, даже не видя перед собой явных подсказок, ни разу не предприняли усилий, чтобы найти автора этой тревожной записки. Их отец вдолбил им в головы мысль о необходимости образования, и Элизабет, став матерью, не смогла бы отказаться от этого.

Соседи описывали Лизу, Монику и Александра как счастливых, вежливых и хорошо воспитанных детей, хвалили их музыкальные способности. По их воспоминаниям, когда ребята забавлялись в бассейне, всюду был слышен их смех. Розмари посвятила всю себя трем новым детям в их доме. Мария, соседка Фрицлей, сказала, что она была «прекрасной женщиной», которая откладывала каждый пенни, чтобы потом купить своим детям музыкальные инструменты.

Другой сосед рассказал: «Мои дети ходили в ту же школу, что и дети Фрицлей... За ними никогда не замечали странностей».

В школе в детях отмечали их ответственность, примерное поведение. Они выглядели счастливыми и хорошо ладили со сверстниками. И все же кое-кто из одноклассников теперь припоминает некоторые их странности. «Девочки Фрицль и их брат в школе всегда держались несколько особняком, – вспоминал позже их школьный товарищ. – Они жили как будто отдельной жизнью».

«Розмари отчаянно хотела помочь детям хорошо начать их жизнь с достойной матерью и отцом, – рассказывал друг семьи. – Поступок Элизабет приводил ее в замешательство и причинял глубокую боль».

Воспитанные строгим, но великодушным на вид дедушкой и заботливой Розмари, дети вели размеренную жизнь, наполненную спортивными тренировками, уроками карате, музыки и школьными дискотеками. Когда Лиза только начала ходить в школу, то звала Фрицлей мамой и папой, но учителя сказали Розмари, что она должна объяснить детям, как обстоит дело в действительности, иначе позже, когда они узнают истину, у них возникнут проблемы. Так что летом 2000 года Розмари рассказал детям о необычных обстоятельствах их усыновления.

«Она привела психолога, чтобы усадить их и поговорить об этом, – вспоминает друг семьи. – Потом она устроила праздник, чтобы поднять им настроение после таких новостей. С тех пор она и Фрицль стали для них „оми“ и „опи“ – бабушка и дедушка».

Но говорили также, что дети по-прежнему звали Фрицлей мамой и папой, и не подозревая, что Фрицль был их отцом и на самом деле.

Деликатный выход Розмари из ситуации и семейный праздник, тем не менее, обеспечили детям некоторый комфорт. Не зная истинных обстоятельств своего рождения, Александр холодел при мысли о том, что его мать может вернуться из своей безумной секты и похитить его. Ему мерещилось, что она тайком прокрадывается в дом посреди ночи и выхватывает его из постели. «Он был так напуган, что почти перестал разговаривать», – рассказал друг семьи.

Несмотря на характеристику соцработников, согласно которой Йозеф и Розмари «по-настоящему окружили детей любовью и теплом», Фрицль продолжал практиковать свои жестокие методы. «Александр и Лиза постоянно были как на иголках из-за агрессивности Фрицля. В их глазах читался неподдельный ужас даже тогда, когда его не было рядом. Розмари говорила, он подавлял всех со страшной силой».

Лиза так отчаянно хотела сбежать от жизни под крышей Фрицля, что умоляла его отпустить ее учиться в закрытую школу поблизости – и он уступил. Пять счастливых лет она провела в частной школе Клостер для девочек в Амштеттене, которой заведовали католические монахини. На одном из семейных снимков запечатлена улыбающаяся Лиза перед началом учебы в школе в 2002 году в одиннадцать лет – в этом возрасте ее мать впервые подверглась насилию со стороны отца. Она окончила школу в шестнадцать, когда ее мать впервые осознала необходимость бежать из дома.

Не имея средств для поддержания хромающего бизнеса, Фрицль задумывает очередную страховую аферу. В 2003 году в доме происходит небольшой пожар и приносит убыток на 800 евро. Дом посещают два офицера, но, нарушая требования, не проводят полной проверки и не предпринимают никаких действий, хотя в 1982 году Фрицль уже был осужден за поджог, когда пламя уничтожило его гостиницу на озере Мондзее. Это дело тоже кануло в Лету.

Несмотря на бездействие полиции, пожар 2003 года окружали странные обстоятельства. «Он начался сразу в двух местах – классический признак поджога, – сообщили в полиции. – Но, несмотря на это, офицеры ограничились лишь беглым осмотром. Ответственность за халатность всецело лежит на плечах полиции. Если бы должное обследование было проведено, тайная семья Фрицля была бы найдена».

Но полиция ничего не предприняла и в двух последовавших на следующий год пожарах. В 2004 году Фрицль потерял еще 800 евро, после того как внезапно возгорелся ваттметр, и еще 2300, когда пламенем охватило его телевизор. Полиция удосужилась произвести не более чем поверхностный осмотр по каждому случаю. И вновь они упустили случай найти подвал с Элизабет и ее семьей. Возможно, они были сбиты с толку внешней благопристойностью и благосостоянием Фрицля. Такому человеку не было нужды выманивать у страховщиков такие ничтожные суммы. Но Фрицль был квалифицированным инженером-электриком, который занимался всеми техническими работами по дому. Конечно, его электропроводка должна была выстрелить.

Как будто Элизабет и ее подпольная семья недостаточно натерпелись. Вообразите, что могло бы случиться, выйди один из этих пожаров из-под контроля. Они не смогли бы сбежать; они бы сгорели заживо или, что вероятнее, задохнулись в дыму. Вряд ли Фрицль прибежал бы к ним на помощь; он не стал бы рисковать своей жизнью в огне, спускаясь вниз, чтобы выпустить их, только затем, чтобы обнаружить свои преступления. Разумнее было позволить пламени уничтожить улики. Пожарники могли изучать пепелище с целью установить причину возгорания, но они не искали бы тела. Даже если бы они наткнулись на обгоревшие останки, опознать их было бы невозможно. Дети никогда не посещали стоматолога, а зубы Элизабет давно выпали, так что медицинские записи вряд ли помогли бы идентифицировать их.

Точно так же не существовало и ни одного заявления об их исчезновении. Когда Элизабет пропала двадцать лет назад, детей у нее не было. А ее дело было давно закрыто. О Керстин и Стефане нигде не было упомянуто; никто не сообщал об их пропаже. Кроме Фрицля никто в мире не знал об их существовании.

В 2004-м, когда Моника по примеру старшей сестры поступила в школу Клостер, Фрицлю стали приходить еще большие счета за обучение и он оказался еще более стеснен в средствах. Моника, как и ее сестра, в школе почувствовала себя счастливой.

Дети никогда не спекулировали на тайне своего рождения. «Мы знали, что Лиза и Моника были подкидышами, что их обеих бросили у двери дома Фрицля, когда они только родились, совсем как в библейской притче, – сказала их одноклассница. – Но мы никогда не говорили с ними об этом. В самом начале учебы Лиза рассказала нам эту историю, но мы больше никогда не вспоминали о ней из вежливости и уважения. Фрицли были для них мамой и папой, Розмари посвятила себя материнству. Йозеф никогда не приезжал на родительские дни, и Лиза никогда не упоминала о нем. Розмари всегда поощряла ее занятия флейтой и спортивные тренировки».

Лиза училась ровно и хорошо, изучая английский, математику и естественные науки в классе из тридцати человек, и покинула школу в 2007 году. На выпускной фотографии она спокойна и выглядит так, словно ничто в мире не могло ее потревожить.

«С классом Лиза ездила во все поездки и на все экскурсии, – вспоминал ее школьный приятель. – Она была нормальной, радостной девчонкой, не вундеркиндом, но очень забавной. Она всегда могла рассмешить нас на уроках и была очень общительной».

Когда в 2007 году ее класс оканчивал школу, они устроили большую вечеринку. «Было в самом деле очень весело, и Лиза чудесно выглядела в своем платье, – рассказала ее подруга. – Но потом мы разъехались, и я ничего не знала о ее планах на будущее». Никто не мог предугадать, какой чудовищной окажется правда о ее появлении на свет, о котором вежливые приятели не решались упоминать и которая выйдет наружу через каких-то девять месяцев.

Моника подавала большие надежды в музыке, и двадцатилетний Карл Датинг, местный пожарник-волонтер, вспоминал, что она набрала великолепный результат по тесту о пожарной безопасности, который он давал ей в школе. Александр также играл на трубе, и горожане знали его как доброго мальчика, который помогал по хозяйству женщине, которую звал «мами».

Приходя в подвал, Фрицль показывал Элизабет фотографии Лизы, Моники и Александра и рассказывал о школьных успехах ее детей. Он бессердечно описывал ей и деревья, и цветущий сад, в то время как она оставалась запертой в стенах своей тесной сырой камеры.

Когда Керстин и Стефан выросли, Фрицль очутился перед тремя взрослыми людьми, запертыми в подвале, которые – как знать – могли бы и перебороть его. Правда, Элизабет потом объяснила, что из-за условий, в которых их содержали, они были слишком слабы, чтобы противостоять Фрицлю. Даже восемнадцатилетний Стефан был чересчур немощен, чтобы одолеть стареющего мучителя.

«Они сами не верили в то, что им хватит силы побороть меня», – сказал Фрицль. Но своим господством над ситуацией Фрицль был обязан не только ужасающим условиям, в которых пребывали его дети. Было, с его точки зрения, и более веское обоснование. Его личный авторитет. «Было не так сложно предотвратить их побег, – признался он. – Я был и всегда оставался лидером».

Он был, по его словам, фюрером – вожаком, и, как тот самый фюрер, он держал их под контролем, он вел их к катастрофе под предлогом того, что спасает дорогих ему людей от худшей судьбы. И все же нельзя не добавить: «Еще им нужен был код, который отпер бы им дверь, а у них его не было. Они никак не могли выбраться».

Также они помнили, что если они попытаются обезвредить его или сбежать, в комнату будет пущен ядовитый газ. Дверь была подключена к высоковольтному источнику электричества, и каждого, кто дотронулся бы до нее, ударило бы током. И он снова и снова изводил их напоминаниями о безнадежности их заключения: «И вообще, только я знал код от пульта управления, который мог открывать и закрывать дверь из подвала. Я сказал им, что им никогда не выйти за эту дверь, потому что от удара током они могут умереть».

Но Фрицль, тем не менее, был человеком – по крайней мере, ему так казалось. Он уверял, что каждый раз, покидая подвал, он активировал механизм замедленного действия, который должен был открыть дверь, если он погибнет или попадет в аварию и не сможет вернуться накормить свою вторую семью. Однако не было найдено и намека на подобное приспособление. Фрицль также установил в подвале генератор, чтобы у его тайной семьи было электричество даже тогда, когда оно отключалось в главном доме, но запас кислорода в подвале был настолько ничтожен, что даже если бы вытяжка вентилировалась, сложно представить, что пленники не умерли от удушья, случись им использовать этот генератор.

Сексуальное насилие не прекращалось. Керстин и Стефан были уже подростками, а Фрицль продолжал насиловать их мать у них на глазах. Из-за этого Элизабет было еще тяжелее терпеть такую низость. В 2003 году она родила седьмого ребенка – Феликса – от своего отца, которому на тот момент стукнуло 68 лет.

На этот раз, один-единственный, Фрицль помог Элизабет принять роды, но именно теперь она в нем и не нуждалась. Прежде ей все время приходилось рожать одной или с маленькими детьми на руках, от которых едва ли стоило ждать помощи. Они были даже скорее помехой, потому что их пугали родовые муки, которые испытывала их мать. Но когда Элизабет рожала Феликса, у нее под рукой было два заботливых помощника в лице четырнадцатилетней дочери Керстин и десятилетнего сына Стефана, которые уже видели, как рожает их мать, и понимали, что происходит.

Когда Феликс появился на свет, Розмари было уже 63 года и она была слишком стара, чтобы поднять на ноги еще одного ребенка. Кроме того, руки у нее уже были заняты тремя сорвиголовами, которых ее муж вытащил из подполья прежде. «Розмари не могла воспитать еще одного ребенка», – сказал Фрицль в полиции во время своего ареста. Так что Феликс был обречен влачить свои дни в подземелье вместе со своими старшими братом и сестрой, не видя солнечного света и не узнав хотя бы относительной свободы, знакомой его братьям и сестрам, которых отец вытащил наверх.

Но Феликсу удача, наконец, улыбнулась. Хотя он немало выстрадал вместе со своей подпольной семьей, он провел в отцовском подвале не всю жизнь и даже не все детство. Он увидел свет не слишком поздно, чтобы успеть привыкнуть к нему и узнать его.

Пока трое «подкидышей» получали нормальное образование, Элизабет делала все возможное, чтобы научить своих заточенных детей основам чтения и письма. У них были настоящие уроки по два или три часа в день, на которых Элизабет учила их немецкому языку и математике. Но в подвале почти не было книг – только те, что Элизабет выпросила у Фрицля. Это сказалось на их чрезвычайно ограниченном словарном запасе – они запинались и с трудом вспоминали слова. Их основным источником знаний все эти годы был телевизор. Он показывал мелькающие картинки из внешнего мира, доступ к которому был им запрещен волей их бессердечного тюремщика.

В этих, невозможных на первый взгляд обстоятельствах Элизабет пыталась хоть в какой-то степени сделать детей нормальными. Она делала все, чтобы их жизнь обрела целостность, и была насколько хороша, насколько это было возможно в подземелье. С какой стороны ни посмотри, дети были воспитаны замечательно и оказались очень вежливыми и примерными. Она категорически заявила, что никогда не говорила им, что их отец на самом деле держал их взаперти. Элизабет, по словам Фрицля, оказалась «такой же хорошей хозяйкой и матерью», как и Розмари. В его понимании не могло быть похвалы больше этой.

В попытке скрасить их унылое существование Элизабет смастерила элементарные игрушки и разукрасила комнаты. Она развлекала детей, сочиняя сказки про пиратов и принцесс и напевая им колыбельные. Они любили вместе смотреть приключения по телевизору. Телевизор был единственным напоминанием Элизабет о внешнем мире. Детям он представлялся двухмерным воплощением мира грез, такого же непостижимого, как и жизнь на другой планете. Элизабет пыталась преодолеть часы чудовищной скуки, склеивая вместе с детьми фигурки из картона. Но гнетущая подвальная обстановка все равно влияла на них, делая их апатичными. Почти все время они проводили сидя или лежа. Ни места, ни воздуха для большей активности там не было.

Фрицль предоставил им холодильник и морозильную камеру для хранения еды, чтобы иметь возможность самому слетать на отдых в Таиланд или куда бы то ни было. И здесь он уверен в своем благородстве. «Я даже дал Элизабет стиральную машину в 2000 году, чтобы ей не приходилось стирать всю одежду руками», – сказал он.

Под его понятие «благородства» попадали также его привязанность и время, которое он проводил с этой семьей: «Моя вторая жизнь в подвале стала чем-то само собой разумеющимся. Я радовался детям. Я был счастлив иметь там вторую хорошую семью, с женой и детьми».

Кроме самых необходимых вещей он приносил угощения и подарки. «Я правда старался изо всех сил, чтобы угодить моей подпольной семье, – сказал он. – Когда я приходил туда, то приносил дочери цветы, а детям – книжки и плюшевые игрушки. Мы отмечали внизу дни рождения и Рождество. Я даже протащил туда елку, вместе с пирожными и подарками».

Он устраивал праздники детям, которых с рождения сам же лишил свободы, и они в точности отражали праздники, проходившие наверху в его первой семье. Оконные украшения в комнатах детей наверху точно повторяли украшения в ванной комнате в подвале – так диктовало ему извращенное чувство справедливости.

Фрицль немного помогал и с одеждой, которую покупал Элизабет. Иногда на дом доставляли ту одежду, которую он позволял ей выбирать по каталогу. Остается вопрос, неужели Розмари никогда не расписывалась за нее. Иногда Фрицль выбирал одежду сам. Друзья, с которыми он отдыхал в Таиланде, видели, как он покупал блестящее вечернее платье и нижнее белье в магазине – и оно было явно не по размеру его стареющей располневшей жене. Когда он понял, что его уличили, то отшутился, сказав, что есть у него «кое-что на стороне». Никто не мог заподозрить, что он говорил о собственной дочери.

Но очевидно, что он хотел, чтобы его Лизель нарядилась для него и щеголяла по жалкой, убогой каморке, которую ей приходилось звать домом. Потом, изнасиловав ее, он садился за стол, пока она готовила еду, и начинал обсуждать с ней подробности воспитания детей.

Он купил видеоплеер и часами просиживал в подвале, глядя с детьми видео, а она тем временем была на кухне. В этой болезненной пародии на обыденную жизнь они садились за стол, как семья, хотя это с трудом можно было назвать званым ужином. Элизабет старалась, как могла, но ей не хватало свежих продуктов. Ее семья питалась только полуфабрикатами с длительным сроком хранения, чтобы не вызывать подозрений слишком частыми походами в магазин за свежими фруктами и овощами. Крошечной плитки и утвари, которую предоставил им Фрицль, едва хватало на то, чтобы приготовить на растущую семью. У Элизабет не было кулинарной книги и не было лишних продуктов для экспериментов, и во влажном подвале постоянно стоял спертый воздух. От запахов кухни некуда было деться. Вряд ли это были лучшие условия, чтобы насладиться их скудной едой. Дети из подземелья никогда не имели возможности ощутить вкус пиццы из печи, как другие дети Фрицля, заглядывавшие в обед в близлежащую «Каса Верона».

После ужина они всей семьей усаживались смотреть телевизор. Фрицль был фанатом «Формулы-1». Он смотрел гонки со своими детьми и, в неуклюжей попытке сыграть роль хорошего папы, покупал им игрушки и играл с ними. Тем не менее он велел, чтобы дети говорили «спасибо» и «пожалуйста» за всякую мелочь, которую он делает для них. «Элизабет, Керстин, Стефан и Феликс полностью признавали во мне главу семьи», – похвастал Фрицль.

Несмотря на притворную будничность и беспристрастность, мир над землей и под землей различались как нельзя более. Детей наверху ограничивала только его строгость – внизу их держали стены. И из-за угнетающей обстановки Элизабет и ее дети были вынуждены проводить долгие часы, стесняя свои движения, изнеможденные нехваткой кислорода.

«Сегодня мы знаем от докторов, что дети, которые были заперты, все делают в совершенно ином ритме, – сказал старший следователь Польцер, навестивший детей после их освобождения. – То, как они говорят, то, как они хотят распорядиться своим временем на свободе, – просто невозможно представить, на что это должно быть похоже, наладить ежедневную жизнь в этой тюрьме и жить с постоянным напоминанием из внешнего мира, глядя телевизор, рассматривая фотографии, слушая истории своего отца о том, каков мир снаружи».

Пока «подкидыши» и знать не знали о своих сестрах и брате из бункера, те, в свою очередь, были слишком хорошо осведомлены о том, что над ними живут их брат и сестры. Фрицль даже приносил в подвал видеозаписи «освобожденных» детей, чтобы лишенные свободы ребята сами могли видеть жизнь, которая могла быть и у них, если бы он решил дать им свободу. Для Элизабет было утешением слышать, что ее дети наверху наслаждаются жизнью, хотя в то же время мучением было видеть, чего лишаются она и ее дети здесь. Вне подвала дети были бы совсем другими. Они никогда не знали жизни вне своей темницы, и кассеты были для них лишь очередными цветными картинками, как и те, что мелькали по телевизору.

Несмотря на значительную роль, которую сыграло «благородство» Фрицля по отношению к его второй семье – в особенности покупка той стиральной машины, – он признавал, что десятки лет под землей, без света, без ухода врачей и дантистов не лучшим образом сказывались на его пленниках. Они страдали от многих болезней, проблем с сердцем, проблем с кровообращением, но «Элизабет оставалась сильной», говорил он. «С ней почти никогда не было проблем. Она никогда не жаловалась, даже когда ее зубы начали постепенно гнить и выпадать, один за другим, а она мучилась от невыносимой боли круглые сутки и не могла спать. Она оставалась сильной ради детей, но сами дети – я видел – неуклонно слабели».

Дети страдали от ряда простых болячек, но в этих условиях обычный грипп или ангина могли угрожать жизни. Любое респираторное нарушение усугублял затхлый, влажный воздух. Фрицль ничем не помогал, кроме купленных в аптеке лекарств – микстуры от кашля и прочей ерунды в этом духе, – и Элизабет тоже немного могла сделать без хорошей медицинской помощи. В вопросе здоровья детей она ввязалась в заранее проигранную битву.

Не считая обычных простуд, Керстин и Феликс страдали от тяжелых приступов кашля и непонятных, неконтролируемых спазмов. Вместо того чтобы подыскать медицинскую помощь, Фрицль потчевал их аспирином. Но двое ребят, оказалось, унаследовали от своей бабушки аллергию на лекарства. Феликс часами бился в безудержных приступах, а Керстин кричала в истерике. Невзирая на их жалкое состояние, кроме аспирина они ничего не принимали. Эти дети никогда не видели врача. У них не было ни одной прививки из тех, что положены новорожденным. Чудо, что они вообще выжили.

7. Отпуск в аду

Пока Элизабет и ее дети томились в темном подвале, Фрицль баловал себя разгульно-солнечным отпуском в Таиланде. Он не раз совершал подобные поездки, обычно вместе с приятелями. Одним из них был его друг Пауль Хоера, который дважды путешествовал с ним на пляжный курорт Паттайя. «Я знаком с ним с 1973 года, – рассказал Хоера. – Мы познакомились в туристическом походе в Зальцбурге и после этого немало времени проводили вместе».

Тогда же его прежняя жена Эльфрида познакомилась с Розмари, но дружба двух женщин подошла к концу, когда Эльфрида и Пауль расстались и подвели черту своему браку, разведясь в 1984 году. А Пауль и Йозеф остались друзьями.

«Мы так крепко дружили, что даже вместе ездили отдыхать в Таиланд, – сказал Пауль. – Первый раз почти на месяц, с 6 января по 3 февраля 1998 года; в другой раз на три недели. Я поехал со своей подругой и отчимом. Йозеф путешествовал один, без жены. Он сказал, что она осталась с детьми».

Несмотря на то что путешествовали они вместе, Пауль нечасто видел своего друга Фрицля. «Он не засиживался в своем номере, и было нетрудно догадаться, чем он был занят. Мы знали, что он любил секс на троих, но именно тогда не задумывались об этом».

Пауль и его девушка не участвовали в развлечениях Фрицля, который на отдыхе несколько ослабил броню. «Впервые он признался мне, что не такой уж идеальный отец семейства, именно в Таиланде, – сказал Хоера. – Конечно, он любил женщин – и притом хорошеньких женщин. Я знал, что его жена была не в его вкусе».

Хоера не считал это странным. Все же они были женаты уже сорок лет, и, родив семерых детей, стройная семнадцатилетняя девочка, на которой Фрицль женился, превратилась в бесформенную наседку. Многие мужчины на пороге старости пускаются на поиски юных моделей, тем более столкнувшись с искушениями Таиланда.

В общении со своими друзьями Фрицль всегда оставался себе на уме. «Когда к нему приближались таиландские девушки и предлагали секс, он отвечал отказом», – сказал Хоера. И все же, «однажды ему на удивление долго делала массаж одна тайская девушка на пляже – ему это нравилось, но обычно он не занимался этим у всех на виду. Он уходил гулять сам по себе, вечерами».

Это было показателем его скрытной натуры. «Он водил нас за нос все эти годы. Конечно, вспоминая об этом, о некоторых вещах можно было и догадаться, но он был действительно разумен, скрывая многое».

Его друг также замечал, каким удовольствием было для Фрицля спустить состояние на роскошные подарки для себя, путешествуя за границу, дозволяя Розмари лишь скудные радости.

«У него было два лика. Он не жалел денег на пересадку волос и туфли из крокодиловой кожи, но не давал достаточно денег жене».

62-летний Райнер Вьекцорак также сопровождал Фрицля в его путешествиях в Таиланд, которые иногда затягивались на полтора месяца. «Я ездил в Таиланд, потому что его климат был мне полезен, но у Фрицля были другие интересы. Пока мы все просиживали в баре отеля, он занимался своими делами. Он никогда не рассказывал нам, где бывал, но было видно невооруженным глазом, что он следовал своей программе. Мы его и не видели почти. Дни напролет он отсыпался, поздно завтракал и ходил на массаж на пляже».

Паттайя – место небезызвестное среди искателей секса, включая педофилов. Притоны и клубы, предлагающие эротические развлечения, выстроились в ряды, растянувшись по всему городу, где добрых пятьдесят тысяч официанток, массажисток и проституток обслуживали по большей части приезжую публику. Но предпочтения Фрицля оказались не так традиционны, как казалось его товарищам. По ночам он также наведывался в пользовавшийся дурной славой гей-притон «Бойзтаун».

Британский турист Стивен Криксон из Хайтона, Ливерпуль, вспоминал, что когда Фрицль оставался в одиночестве, он демонстрировал свои эпатажные вкусы в этих вопросах. «Он был мерзким извращенцем, и все местные жители и постоянные отдыхающие знали, что он из себя представляет. Мальчики по вызову, транссексуалы... ему бы все сгодилось. В какой-то момент один из завсегдатаев бара заметил его вместе с шестнадцатилетним ребенком».

Его видели держащимся за руки с молоденьким парнишкой и знали, что он платил за секс с мальчиками-подростками по вызову и проститутками-трансвеститами. Британские отдыхающие принимали его за немца, а не за австрийца из-за его привычки занимать за собой шезлонг, оставляя на нем пляжное полотенце.

«На пляже перед нами он строил из себя господина и к персоналу относился с презрением, – рассказал Криксон, отдыхавший в Паттайе со своей девушкой. – Он не нравился абсолютно никому».

В одной из немецких газет появились снимки из тайского путешествия Фрицля 1998 года, где его поездка была представлена «джентльменским вояжем». На них он изображен улыбающимся и загорелым, так как он валялся с голой грудью на пляже, плавал на серфе в обтягивающих плавках, наслаждался вниманием тайской массажистки, ужинал в ресторанчиках под открытым небом и закупал сувениры на местных рынках Паттайи, не тревожась ровным счетом ни о чем на свете.

На вопрос, достаточное ли внимание уделила полиция его поездкам, Франц Польцер ответил: «Его отпуск к нам не имеет никакого отношения».

И все же его отсутствие в отпусках по нескольку недель кряду заставляет задуматься, не имел ли он сообщника. Но полиция полагает, что он был настолько организован, что этого не требовалось. «Достоверно известно, что жилое пространство этой тюрьмы было узко ограничено, но оборудовано всем необходимым для поддержания жизни – например, в холодильниках и морозильной камере хранились огромные запасы еды. Не было проблем и со стиркой – там была стиральная машина и даже электрическая плитка, чтобы готовить пищу».

Понятно, что в таком случае перед его отъездом должна была быть проведена немалая подготовительная работа. А именно, предстояло сделать несколько дополнительных поездок в отдаленные магазины и провести несколько лишних часов поздней ночью, перетаскивая тележки с провизией вниз.

У пленников его отъезды вызывали смешанные чувства. С одной стороны, радости – Элизабет не приходилось выполнять его грязные ненасытные сексуальные требования, а дети чувствовали себя свободными от его увещеваний. С другой стороны, он был единственной ниточкой, соединяющей их с жизнью. Несколько недель спустя, когда запасы в холодильнике оскудевали, они начинали волноваться, вернется ли он вообще. Иначе единственной возможной развязкой для них оказалась бы медленная голодная смерть.

Несмотря на разницу в предпочтениях к отдыху, Пауль Хоера и Фрицль оставались друзьями и даже гостили в домах друг у друга. «Я был в его доме в Амштеттене как минимум трижды... Последний раз – в 2005-м. Они всегда казались мне прекрасной семьей».

Когда он захаживал к Фрицлю, они вдвоем могли отдыхать на террасе на крыше или смотреть по телевизору мультфильмы и безудержно смеяться – но Хоера, в отличие от хозяина дома, хотя бы ничего не знал о рыдающей сексуальной рабыне, сгорбившейся в подвале под его ногами. «Я знал, что доступ в подвал был запрещен всем, но никогда не придавал этому значения. Когда я представляю, что там творилось, мне становится дурно».

Зато девушка Пауля Хоеры, Андреа Шмит, была немного внимательнее. «В Таиланде я не замечала за ним особых странностей, хотя он проводил слишком много времени, покупая подарки для детей. Домой он вез несколько пакетов, набитых игрушками, и я, помню, подумала, что многовато подарков для троих детей».

Как раз Хоера и застукал Фрицля за покупкой одежды для Элизабет. «Мы были на рынке, и он не заметил, что я стою позади него, когда он покупал вечернее платье и нижнее белье на стройную женщину, – вспоминал Хоера. – Оно бы не подошло его жене. Он был не на шутку раздражен, когда увидел, что я наблюдал за ним. Тогда он признался, что у него есть другая женщина, и попросил меня держать все в тайне».

Хоера был шокирован, узнав наконец настоящее имя той, кому предназначались подарки. Он помнил дочь Фрицля Элизабет еще ребенком. Она была замкнутой и обособленной. Он сказал, что ее Фрицль бил чаще других своих детей. Но, с другой стороны, Хоера никогда не замечал в нем дурной стороны – впечатление на самом деле создавалось прямо противоположное. «Когда мы с Йозефом впервые встретились, он показался мне добрым, отзывчивым и открытым человеком, который все время смеялся, – рассказал он. – Йозеф, Розмари, Андреа и я всегда так хорошо проводили время, нам было так весело».

Фрицль, со своей болезненной склонностью унижать свою жену, отпускал двусмысленные шутки по поводу того, чем он занимался в Таиланде. Это, конечно, вызывало смущенные улыбки на лицах Пауля и Андреа, но Розмари, несомненно, не могла понять намека.

Если среди друзей он представал этаким «балагуром», то его позицию в семье Хоера описал как «хозяина и немного деспота». Но это приносило свои плоды. «Дети были прекрасно воспитаны и хорошо себя вели, – признавал Хоера, хотя и считал, что Фрицль, возможно, слишком далеко зашел со своей железной дисциплиной. – Они были напуганы до смерти, когда рядом был их отец. Им тоже никогда не разрешали спускаться в подвал, но об этом мы никогда не задумывались».

Как и все, он верил словам Фрицля. Расспрашивать его дальше не было смысла. Фрицль был вспыльчив и не любил, когда с ним не соглашались или вступали в споры. «Он мог мгновенно выйти из себя и стать совершенно другим человеком, – продолжал Хоера. – Его жена всегда слушалась его и делала то, что он говорил. Я заметил, что стоило ему начать говорить об Элизабет, как Розмари тут же выходила из-за стола, но я никогда не видел ее плачущей. Я считал ее холодной женщиной».

Андреа Шмит оставалась у Фрицлей с Паулем и привозила с собой своих детей. «Мои трое детей всегда играли с его ребятишками», – сказала она.

Впервые она посетила дом Фрицля еще до исчезновения Элизабет и тоже обратила внимание на ее зажатость и обособленность, но в то время это не казалось чем-то существенным. «Я никогда не думала, что что-то может быть не так, потому что мы так здорово проводили время вместе, – говорит она. – Йозеф любил мультфильмы и хохотал над ними до упаду. Это было такое потрясение, когда мы услышали о нем в новостях. Кожа буквально покрылась мурашками. Я до сих пор не могу отойти от шока, и я не спала уже много дней».

Пауль был поражен не меньше. Он знал Фрицля тридцать пять лет, и все эти годы ни в чем не подозревал его. «Когда я увидел на экране его фотографию, то решил, что произошла какая-то ошибка, путаница. Последний раз я был у него в 2005 году. Мы вышли на террасу и провели очень приятный вечер. Теперь я думаю об этом бункере внизу, и меня выворачивает наизнанку. Мне стыдно, что нас что-то связывает».

Когда Фрицль вернулся с каникул любви с полными пакетами добра для своих заключенных, любая попытка сделать им приятное вступала в болезненное противоречие контраста шоколадного загара на его коже и их мертвенной бледностью. Для Элизабет это было почти равносильно очередному изнасилованию.

Розмари сквозь пальцы смотрела на его развлечения, но сама тоже находила возможность отдохнуть без него. «Она встречалась с другими пожилыми женщинами и даже ездила без него на отдых в Грецию, – сообщил Альфред Дубановски. – Розмари была тихоней, когда он был поблизости, это верно, но она знала, чем себя занять, когда оставалась хозяйкой в доме».

Она также отправилась на год в Италию, тогда как Фрицль оставался дома, в Австрии. Теперь это посеяло сомнения в Альфреде. За все двенадцать лет, что Дубановски жил в их доме, он ни разу не видел, чтобы они оба отсутствовали одновременно. «За все эти годы они ни разу не съездили вместе на отдых», – говорит он.

Но полиция, тем не менее, убеждена: Фрицль – настолько дотошный человек, что для него не составило бы труда обеспечить свою подпольную семью провиантом на время отлучки, и не видит причин подозревать Розмари в соучастии. Франц Польцер твердо убежден, что сама мысль о том, что она может иметь к этому отношение, «попирает законы логики».

Не считая тайских каникул любви, Фрицль наслаждался обществом проституток и не так далеко от дома. «Работницы» публичного дома «Вилла Остенде» в Линце, в 50 км от дома Фрицля, подтверждают, что он был их завсегдатаем не один год. Они рассказали, что он платил проституткам за то, чтобы те ублажали его в подвале борделя. Одна девушка рассказала, что он привязал ее к самодельному кресту в подвальной комнате, похожей на мрачный подвал, где он держал своих детей. 36-летняя блондинка сказала, что он велел ей звать его учителем и бил ее, пока они занимались сексом. Он напугал ее, когда внезапно потерял контроль над собой и уставился на нее ледяными неподвижными глазами. Как и другие девушки, она приходила в ужас всякий раз, когда он спускался вниз в бар и подолгу смотрел на нее своим липким взглядом.

«Мне нужно было звать его учителем, и мне запрещено было вступать с ним в разговор, – вспоминала женщина. – Как-то я спросила о его семье, и он ответил: „У меня ее нет“. Он готов был платить за секс в подвале нашего публичного дома, чего я терпеть не могла. Там было мрачно и жутко – а он любил это место. Он снимал меня много раз, у него было воображение больного человека, – говорит она. – Он выбирал меня, потому что ему нравились молоденькие, полноватые девушки, которые будут счастливы покориться ему».

Сложно представить, что Фрицль не распространял подобное жестокое обращение – если не хуже – и на Элизабет, которая была всецело в его власти.

60-летний владелец «Вилла Остенде» Петер Штольц говорит: «Он был странным типом. Предпочитал спускаться в подвал с молоденькими девчонками, которых выбирал всегда лично».

Когда имя клиента девушки всплыло в газетах, она сказала репортерам: «Думаю о том, что он держал свою дочь и ее детей в таком же месте в нескольких километрах отсюда и издевался над ними, и меня начинает тошнить... Гореть ему в аду!»

Если верить местным газетам, «Вилла Остенде» – организация старинная и может похвастаться Адольфом Гитлером в числе своих прежних клиентов. Проституция в Австрии легальна, и в «Вилла Остенде» с посетителей требуют 150 (120) евро за час. Почти все проститутки приезжают из Восточной Европы, и большинству из них от 18 до 25 лет. Фрицль начал наведываться туда с 1970 года, за восемь лет до того, как он начал приставать к своей дочери Элизабет. Но он продолжал ходить туда, даже когда Элизабет жила в специально выстроенной темнице в качестве личной секс-рабыни.

Многие проститутки из этого заведения были шокированы садистскими наклонностями Фрицля и отказывались работать с ним впредь. «95 процентов клиентов нашего дома – абсолютно нормальные люди, – объяснил бывший бармен заведения, 38-летний Кристофер Флюгель. – Три процента слегка слетели с катушек. А Фрицль принадлежал к самым последним двум процентам совершеннейших извращенцев, которые совершенно точно психически нездоровы... Никто из девочек не хотел оставаться с ним в комнате. Две из них напрямую отказались спать с ним и остались без заработка. Он был властным и жестоким».

Почти таким же Фрицль, по-видимому, оставался и выходя из подвала. «В баре он держал себя по-господски, – продолжил Флюгель. – Если его взгляд падал на какую-то конкретную девочку, он тут же заказывал ей бокал шампанского. Но вскоре он начинал вести себя как директор школы с учеником, прикрикивая на нее что-нибудь вроде: „Не сутулься!“, „Сядь прямо!“ или „Не мели чепухи!“ Такое поведение необычно для секс-клубов – обычно сюда приходят просто хорошо провести время».

Были еще и другие заявления. «Наверху, в спальне, он совершенно переставал владеть собой, – сказал Флюгель. – Он был развращен до мозга костей. Он требовал экстремального секса, хотел боли, велел девочкам притворяться трупами. Никто не хотел оставаться с ним. К нему испытывали отвращение. Я услышал об этом от самих девочек. Одна из них сказала: „С этим – больше никогда“. В этом бизнесе такие слова редко услышишь. Им приходилось соглашаться на боль, испражняться во время этого или играть в игры, где она должна притворяться мертвой».

Кроме извращенных заявок, Фрицль прославился и своей скупостью. «Я работал там шесть лет, а Фрицль был постоянным клиентом, – сказал Флюгель. – Все знали о его прижимистости. Если его счет был на 97 евро, а платил он сотенной купюрой, он всегда забирал сдачу, никогда не думая о чаевых».

Рассказ бармена был напечатан в газете «Остеррих», но, если верить «Сандей таймс», «оказалось, что газетное сообщение о Фрицле, истязающем проституток в подвале публичного дома в Линце, было не более чем вымыслом». Однако местная полиция подтвердила, что Фрицль действительно прибегал к услугам близлежащих публичных домов и на практике воплощал там свои извращенные фантазии. Его сексуальные аппетиты были ненасытны.

«Его сексуальную жизнь никак нельзя назвать нормальной, – сказал Ленце. – Мне известно, что при удобном случае он часто посещал подобные заведения, где предавался своим развратным утехам».

Просочилась и другая история: о том, что Фрицль завлек свою жену Розмари в свингерский клуб, проглотил горсть таблеток и вынудил ее смотреть, как он занимается сексом с другими женщинами. «Фрицль всегда говорил, что мужчины нашего возраста еще могут получать от секса удовольствие, – рассказал газетам 65-летний строитель Пауль Стокер. – Он говорил, что для этого нужно принять три таблетки: виагру, левитру и сиалис. Они будут начинать действовать друг за другом, а ты будешь работать, словно бык».

Спустя неделю после этого разговора Стокер рассказал, что один его друг пригласил его в свингерский клуб «Карибик» около Амштеттена – это было в 1977-м. «Вошла пожилая пара. Они выглядели как все пожилые пары, которые можно встретить в парках кормящими голубей. Я потерял дар речи, когда понял, что это был Фрицль со своей женой».

Стокеру было тогда 44 года, тогда как Фрицлю было уже 52, а Розмари 48 лет. Может, по виду пара и подходила больше для парковых скамеек, но по Фрицлю было видно, что он чувствовал себя в своей стихии, – а вот Розмари чувствовала себя совершенно не в своей тарелке. «Без сомнения, он ориентировался вокруг, – вспоминал Стокер. – Не проронив ни слова, она осталась стоять в углу. Он обращался к ней, как с собакой. Она сидела там и смотрела, как он занимался этим с молодой девушкой. Он набросился на другую посетительницу, которая, по-видимому, была чем-то очень расстроена... Он неплохо этим воспользовался. Потом он со своей униженной, полностью подавленной женой отправился домой».

По всем остальным показателям Фрицль на первый взгляд вел образ жизни добропорядочного бюргера. Он с радостью принимал участие в ежегодных семейных встречах своей семьи сверху, которые часто проходили в его любимом ресторане «Братвурштлокерл» в Линце. А в 2005 году он закатил на Иббштрассе, 40, большой прием в честь собственного семидесятилетия. Отделенные несколькими футами от шумного собрания, Элизабет и ее подпольные дети сидели несолоно хлебавши, лишенные радостей человеческого общения с друзьями и покинутые семьей.

В 2006 году Амштеттен чествовал Фрицля и его жену по случаю пятидесятилетия их супружеской жизни. Город по-прежнему видел в нем образцового семьянина. Мэр Амштеттена Герберт Каценгрюбер посетил празднование их золотой свадьбы. Он считал, что Фрицль был крайне приятным человеком. И когда обнаружилось то, что он сделал, это стало для него большим сюрпризом. «Если выстроить в ряд человек пятьдесят, он был бы последним, кого можно было заподозрить в совершении такого преступления», – удивлялся Каценгрюбер. Мэр рассказал также о том, как Фрицль пытался изменить облик города.

Амштеттен был живописным городком с населением в 23 000 человек, расположенным среди заросших маргаритками лугов. Известен он в основном благодаря местному яблочному вину. Горы в его окрестностях могли бы стать прекрасными пейзажами для мюзикла «Звуки музыки». В отдалении на их скалистых вершинах громоздятся средневековые замки. Все это Фрицль хотел изменить, сыграв на буме частной собственности, который охватил Австрию. Он приобрел несколько участков и планировал снести дома, чтобы построить офисные здания. Но его проект провалился, когда ему отказали в разрешении на строительство.

После этого он рассчитывал сколотить состояние на строительстве многоквартирных домов, по-прежнему не считаясь с изменением лица города. Но, чтобы получить нужные деньги, ему пришлось бы перезаложить Иббштрассе, 40. Это расстроило его планы, потому что, по австрийским законам, дети, включая и Элизабет, автоматически вступали в права наследования собственности. Она значилась в документах несмотря даже на то, что уже много лет числилась пропавшей без вести, и казалось маловероятным и практически невозможным получить ее согласие. Австрийские банкиры в подобных обстоятельствах соглашаются на заклад с неохотой, потому что в случае неуплаты кредитором по счетам возникнут сложности с продажей имущества. После продолжительных юридических прений Фрицлю удалось добиться того, что в 2006 году имя Элизабет удалили из списков, но проекту все равно не суждено было исполниться, потому что к тому моменту бум недвижимости в Австрии завершился. После этого он пытался получить ссуду на организацию бизнеса по продаже нижнего белья через Интернет.

Фрицль взял ссуду в один миллион и имел недвижимости общей стоимостью на 2,2 миллиона, хотя уже вышел на пенсию. По словам одного официального источника, он испытывал определенные трудности с выплатами по счетам. Содержание второй семьи в подвале обходилось ему недешево. Может, настало время Элизабет вернуться в мир живых?

Но были и другие проблемы. Фрицлю как будто наскучили рутинные походы по магазинам, сжигание мусора, содержание подвала и сохранение тайны его двойной жизни. В семьдесят три года он уже не мог управляться с этим, как раньше, и он больше не находил свою дочь сексуально привлекательной. Некогда хорошенькая Элизабет стала теперь анемичной, немощной, потеряла зубы. Она уподобилась женщине возраста его жены, которой он дал отставку уже не один год назад. У Элизабет, как и у Розмари, было теперь семеро детей – правда, придерживаясь скудного рациона, который дозволялся им в подвале, она не имела возможности располнеть. И, по некоторым догадкам, к тому моменту Фрицль начал спать со своей болезненной внучкой Керстин. Эти догадки выдвинула полиция Австрии, подозревая, что он обратил девушку в свою вторую секс-рабыню, хотя она, как и ее мать, была слабой и почти беззубой.

Но позже в полиции признали, что никаких доказательств, позволяющих подозревать Йозефа Фрицля в растлении кого-либо из шести выживших детей, которых он нажил от своей дочери Элизабет, нет. «Только Элизабет подвергалась насилию со стороны отца», – с уверенностью заявил Польцер еще тогда, когда полиция не располагала достоверными сведениями на этот счет.

В семьдесят три года к Фрицлю пришло осознание того, что так не может длиться вечно. Он был уже стариком, и вести двойную жизнь ему становилось все труднее. «Я был уже не так бодр, – рассуждал он, – и я просто понял, что уже совсем скоро не смогу обеспечивать свою вторую семью в бункере».

В конце 2007 года Фрицль приступил к подготовке окончания игры. В ближайшее лето он планировал разыграть пьесу под названием «возвращение Элизабет и ее детей». Всем скажут, что она покинула сектантскую коммуну, в которой ее держали последнюю четверть века, и вернулась в дом, который на самом-то деле никогда и не покидала. Чудовищное состояние здоровья дочери и ее детей можно будет свалить на плохое обращение с ними религиозных фанатиков.

Трудно поверить, что ему удалось бы провернуть эту аферу. Будь критическое состояние Элизабет и ее детей вызвано действиями так называемых сектантов, им пришлось бы предстать перед судом. Были бы предприняты меры по обнаружению этой секты, были бы арестованы ее руководители. Но власти в свое время не принимали особых мер по поиску несуществующей общины. Возможно, если бы семья сказала, что они не хотят судиться, полиция обо всем бы забыла. И даже если бы они продолжали расследование, как бы удалось им найти секту, не зная ее местоположения? Все зависело бы от сотрудничества Элизабет и ее детей. Поскольку это был их единственный шанс выбраться из темницы, Фрицль надеялся, что они будут подыгрывать ему. «Конечно, я надеялся на это, каким бы маловероятным мне тогда это ни казалось, – признал Фрицль. – Все равно был риск, что Элизабет и дети сдадут меня».

Фрицль наивно полагал, что, независимо от его ужасного отношения к ним, дочь и ее дети все еще должны быть ему благодарны.

Незадолго до Рождества 2007 года Фрицль сказал дочери написать еще одно, последнее письмо, которое должно было подготовить почву для ее возвращения. В нем она писала, что думает оставить общину и вернуться домой, но пока это невозможно. «Если все будет в порядке, – писала она, – я надеюсь вернуться в течение полугода».

Письмо было написано той же рукой, что и все предыдущие, оставленные с детьми. Позже анализы ДНК подтвердили авторство Элизабет. «Это в очередной раз подтверждает, как четко он все спланировал», – сказал Польцер.

Но как должна была встрепенуться Элизабет! Наконец-то свет в конце туннеля! Внезапная перспектива бегства после без малого четверти века заточения. Всего через несколько месяцев она могла стать свободной. Она снова увидит свою мать и детей, которых безжалостный Фрицль отнял у нее сразу после рождения; она сможет дышать свежим воздухом, смотреть на небо, ощущать солнце и дождь на своем лице. Не исключено, что она смогла бы встретиться со старыми друзьями. А еще со своим братом и сестрами.

Ее дети, с рождения запертые под землей, тоже обретут свободу. Они впервые увидят настоящий мир и смогут бегать играть на улицу. Маленький Феликс будет ходить в школу. Все трое смогут завести новых друзей. И в этом им, конечно, помогут другие братья и сестры.

Элизабет, может, даже собиралась подыгрывать плану отца, каким бы несостоятельным он ни был. После двадцати четырех лет и всех мучений, которые пришлось перенести ей и ее запертым детям, конечно, она согласилась бы на что угодно.

Но тут вмешался рок. Прежде чем Фрицль смог воплотить свой план в жизнь, Керстин серьезно заболела.

8. В луче света

Сложно понять, на самом ли деле Фрицль полагал, что сможет правдоподобно обставить возвращение его подземной семьи миру. В любом случае он наслаждался все возрастающим чувством всевластия. Его пленники были полностью обращены в рабство. В конце концов «они полностью признали в нем главу семьи». Для них сказать кому-нибудь, что они жили в подвале, а не в какой-то загадочной религиозной общине, было бы большим «предательством» их «фюрера». Они должны быть благодарны. Ведь он давал им одежду, еду и крышу над головой все эти годы; он был щедр на подарки, лакомства и полезные вещи; он уберег Элизабет от наркотиков и значительную часть своего времени проводил с их детьми. Теперь же по доброте своего сердца он отпускал их на свободу – и ничего не просил взамен, кроме одного только молчания.

В простодушии Розмари можно было не сомневаться. Она и так будет счастлива просто видеть свою дочь снова дома, к ее радости с новыми внуками. Никто в их семье не посмел бы о чем-то расспрашивать или перечить ему. Друзья и знакомые прекрасно уживались с вымышленной историей о секте раньше, уживутся и теперь. И можно было быть уверенным, что полицейское расследование будет не серьезнее, чем прежде. В католической Австрии он мог даже считать, что на его стороне Бог.

Но Фрицля погубила гордыня. Он был близок к тому, чтобы разыграть последний акт причудливо вывернутой античной трагедии. Правда была в том, что он не был богом, ни даже героем; он не мог управлять всем. И уж точно он не мог управлять здоровьем своих детей, томящихся в подвале, которое сам с таким усердием им подрывал. Оставались считаные месяцы до того, как он смог бы освободить себя от бремени тайной семьи, когда серьезно заболела Керстин. Это все разрушило.

Поначалу Фрицль снова решил лечить ее аспирином и микстурой от кашля. Это не дало улучшений. У него не было ни медицинской подготовки, ни – поскольку она, как и все дети в подвале, никогда не была у врача, – ее медицинской карты, преступник просто не знал, с чего начать. Керстин всегда была болезненной девочкой, но прежде ей удавалось справляться. Теперь она в кровь кусала губы от болезненных спазмов.

Фрицль не мог не знать, что дети, рожденные от него и от его дочери, рискуют получить в наследство многие генетические патологии. Но ему не приходилось раньше сталкиваться с такой болезнью, как у Керстин. Это не было похоже на врожденное заболевание – скорее, на инфекцию. Так или иначе, она была при смерти. Ее приступы усиливались, ее рвало кровью, и вдобавок она впала в кому.

Теперь, когда надежда на скорое освобождение таяла практически перед носом, Элизабет умоляла отца отвезти Керстин в больницу. Ее переполняли дурные предчувствия. Болезнь могла отодвинуть выполнение плана ее отца освободить ее и ее детей этим летом, если не заставить его совсем отказаться от этой затеи. Но что она могла? Ее дочь может умереть, если немедленно не оказать ей врачебную помощь.

Под натиском Элизабет Фрицль в конце концов уступил. Неужели после стольких лет бессердечности в нем послышались жалость и сострадание? Или на то были более рациональные причины? Поскольку его план по освобождению семьи из подвала основывался на поддержке его дочери, едва ли он мог позволить умереть кому-то еще из ее детей – при таких обстоятельствах Элизабет ни за что не согласилась бы помогать ему.

С другой стороны, его могла напугать мысль о том, что придется избавляться от тела взрослой женщины. Чтобы сжечь ее в печи, ему пришлось бы разрезать тело на куски – душераздирающее зрелище и для него, и для его детей, у которых не было бы иного выхода, кроме как наблюдать за происходящим. К тому же в Амштеттене жили и старики, которым был знаком запах горящей человеческой плоти.

Решив забрать Керстин в больницу, Фрицль порядочно рисковал, но он готов был пойти на это. Пока девятнадцатилетняя девочка была без сознания, она не представляла угрозы. Только придя в сознание, она могла рассказать больничному персоналу о своей жизни. Но у нее был ограниченный словарный запас. Она никогда не ступала в мир над ее головой, и ей было бы непросто объяснить свою мысль. Даже если она смогла бы облечь в слова то, как ей приходилось страдать, кто поверит ей? Чересчур неправдоподобная история. Наверняка Фрицль считал, что сможет разубедить их, что бы она им ни сказала, списав все на воображение умственно отсталой девочки, которую для ее же блага держали затворницей. Все равно он собирался забрать ее из больницы, как только она окрепнет достаточно, чтобы снова вернуться в подвал.

Фрицль не хотел, чтобы его жена узнала о других детях Элизабет, особенно о больной дочери. На сей раз она могла бы оказаться не такой легковерной. Она непременно пришла бы в больницу. Увидев свою внучку на смертном одре, она могла мимоходом вызвать подозрения у персонала. Розмари была еще одной стихией, которую в этот раз он не мог контролировать.

Хотя состояние Керстин было критическим, Фрицль подождал, пока его жена не отправится на отдых на озеро Маггиоре. Убрав Розмари со своего пути, он открыл подвальную дверь и выпустил Керстин, впервые за девятнадцать лет. В свои семьдесят три года Фрицль уже не мог в одиночку тащить бессознательного подростка, и ему пришлось просить о помощи Элизабет. Итак, ранним утром 19 апреля сорокадвухлетняя женщина, проведшая половину своей жизни под землей, впервые за двадцать четыре года вышла на свет. Всего на несколько мгновений. Вытащив Керстин на поверхность, Элизабет вернулась назад в подвал. Ей оставалось провести в заключении всего неделю, но когда она спустилась по ступеням бункера, она еще не знала об этом. В тот момент прежде всего ее волновала дочь – жизнь Керстин стояла на первом месте.

По горькой иронии, наверху, в доме, Керстин, впервые за все свои девятнадцать лет покинувшая подвал, не могла чувствовать свежего воздуха и видеть солнечный свет. Погруженная в коматозный сон, она не воспринимала ничего из внешнего мира. Фрицль не мог разбудить ее и вызвал «скорую».

В семь утра на местную станцию «скорой помощи» поступил звонок от мужчины, который сообщил, что девушка по имени Керстин Фрицль находится в очень тяжелом состоянии, после чего за ней на Иббштрассе, 40, отправили карету «скорой помощи» и бригаду врачей. Они перевезли похожую на привидение девушку в больницу, где врачи не знали, что с ней делать.

Фрицля не было рядом с Керстин в машине «скорой помощи». Он остался дома и еще раз отрепетировал свою легенду, которой на сей раз оказалось недостаточно, чтобы спасти его шкуру. По стенам, которые он так тщательно выстраивал между миром над землей и подземным мирком его секретной семьи, стремительно пошла трещина. Как бы он ни старался, он уже не мог предотвратить неизбежное. Стена вот-вот должна была рухнуть, обнажая перед миром его тайное преступление и четверть века лжи. Чуть позже тем же утром он обреченно направился в больницу.

Прибыв в реанимацию, Фрицль повторил заученную легенду. Он рассказал, что его дочь сбежала в неизвестную религиозную секту и уже в четвертый раз подбросила своего ребенка под дверь своим родителям. Но на этот раз он выступал против профессионалов, которые не собирались заглатывать его наживку молча и охотно. Его странная версия произошедшего вызвала подозрения, особенно у скептически настроенного доктора.

Утром субботы 10 апреля 2008 года доктор Альберт Райтер получил телефонный звонок из реанимации, который возвестил начало конца для Фрицля. Ему сообщили, что в больницу в критическом состоянии поступила девочка-подросток без сознания. Ее дедушка оставил свои координаты для связи. Для осмотра девушки в отделение экстренной помощи был направлен терапевт.

«Когда Керстин только поступила к нам, она была очень бледна, – сказал Райтер, – и из-за судорог у нее был до крови прокушен язык. Фрицль сказал, что она не принимала ничего, кроме пары таблеток от головной боли. Он был очень точен. На тот момент мы не представляли, что с ней. Он уверял, что ее мать сбежала, оставив ее у него на пороге и попросив позаботиться о ней. Это была его версия».

Но после тщательного обследования доктор Райтер понял, что ее мертвенная бледность была вызвана не только болезнью. Она говорила о чем-то более серьезном. Потом он заметил, что у девушки почти не осталось здоровых зубов, что было более чем странно для девушки ее возраста. Не зная к кому еще обратиться, он задал несколько вопросов ее деду и вскоре пришел к выводу, что тот выдает ему одну ложь за другой. «Ее дед принялся рассказывать историю о том, как нашел ее на пороге. Сказал, что ее бросила там мать, которая принадлежала к какой-то неясной секте».

Эта странная история и насторожила его. «Мне не понравилась его интонация, что-то казалось неправильным, – вспоминал Райтер. – А особенно насторожило меня то, что он не считал нужным отвечать на мои вопросы, умоляя вместо этого просто помочь Керстин, чтобы он смог забрать ее домой».

Фрицль предоставил записку, в которой говорил, что его 42-летняя дочь оставляет на него ребенка. В ней слышалась вся глубина материнской заботы о здоровье своей заболевшей дочери, а также из нее было видно, что, несмотря на явную тяжесть заболевания, ей давали только «аспирин и микстуру от кашля». Здесь точно было что-то не так.

В 10:37 утра в полицию поступил звонок из государственной больницы Амштеттена, сообщавший об обнаруженной загадочной «пациентке женского пола». Она была в тяжелом состоянии, не реагировала на внешний мир и, судя по симптомам, очень запущенна. Сообщили, что женщину сопровождал мужчина. Йозеф Фрицль из дома номер 40 по Иббштрассе.

Полиция, естественно, откликнулась на сообщение и выехала по адресу. В их последующем разговоре Фрицль рассказал, что услышал шум, доносящийся с лестницы. Он вышел проверить, что это, и обнаружил девушку, безразлично прислоненную к стене на первом этаже. Он сказал, что в руках ее была зажата записка. Она была от его отсутствующей дочери Элизабет, которая писала, что это ее дочь Керстин и ей срочно нужна помощь врачей. Это не решило многих вопросов, но следствие до поры до времени не стало вдаваться в подробности.

Записка пестрела противоречиями. «В среду, – говорилось в записке, – я дала ей аспирин и лекарство от кашля, чтобы привести ее в чувство. В четверг кашель усилился. А в пятницу стал еще хуже. Она искусала себе губы и язык. Пожалуйста, пожалуйста, помогите ей! Керстин так боится посторонних, она никогда не была в больнице. Если возникнут какие-то проблемы, просто попросите о помощи моего отца, он единственный человек, кого она знает». После этих слов шла приписка: «Керстин, держись, пока мы снова не увидимся! Мы скоро вернемся к тебе!»

Записка явно была написана матерью, которая серьезно беспокоилась о состоянии своей дочери. Но даже без медицинского образования всякий мог заметить, что ребенок находится в жутко запущенном состоянии и, если бы не безотлагательное медицинское вмешательство, вполне мог бы погибнуть. Зачем матери ждать четыре дня, со среды до субботы, чтобы обратиться к врачам? А если она и в самом деле так переживала, как это выглядело на бумаге, то почему она сама не привезла девочку в реанимацию, чтобы объяснить, как ее довели до такого пугающего состояния?

Так или иначе, в записке она умоляла медиков помочь Керстин. Почему она, мать, не обратилась за помощью лично? Какой матерью нужно быть, чтобы просто выбросить своего больного ребенка – уже буквально на пороге смерти – на улицу, на откуп деду, и даже не появиться лично, чтобы узнать о судьбе дочери? Если у нее нашелся транспорт, чтобы привезти свою потерявшую сознание дочь в дом своих родителей, почему нельзя было привезти ее сразу в больницу? Или не вызвать самой «скорую»? На эти вопросы полиция не могла найти ответа.

Девушка, говорилось в записке, никогда не бывала в больнице. Опять-таки странно. В развитых странах и более юные дети появляются в больницах и поликлиниках, хотя бы чтобы врачи могли просто проверить состояние их здоровья и предложить стандартные прививки. Еще один тезис записки – она «так боится посторонних», а ее дедушка – «единственный человек, кого она знает». Это указывало на то, что у девушки, должно быть, есть какие-то отклонения в психическом состоянии, которые могли иметь отношение к диагнозу, над поиском которого сейчас бился доктор Райтер.

«Если возникнут какие-то проблемы, пожалуйста, попросите о помощи моего отца», – говорилось в записке. Но Фрицль не был расположен помогать и исчез из больницы при первом же удобном случае. Зачем любящей матери доверяться такому безучастному человеку? И этот трогательный постскриптум: «Керстин, держись, пока мы снова не увидимся! Мы скоро вернемся к тебе!» Это – прямое указание на то, что мать, конечно, очень любила своего ребенка.

«Я не мог поверить, что мать, которая написала такие слова и казалась такой обеспокоенной, просто испарилась», – заявляет доктор Райтер.

Любопытно заметить, что сэр Артур Конан Дойл, автор Шерлока Холмса, также был докто ром. Сам Холмс, по словам автора, был списан с реально существующего врача Джозефа Белла, чьим помощником он работал в Королевской лечебнице Эдинбурга. Будучи лектором в медицинской школе Эдинбургского университета, доктор Белл подчеркивал важность тщательного обследования при вынесении диагноза. Доктор Райтер, как опытный врач, обладал похожим дарованием. Он обращал внимание на мелочи и пришел к выводу, что язык записки конфликтует с рассказом Фрицля о ее матери и о том, как она выбросила больную девочку на улицу.

«Я не мог поверить, что мать серьезно больной девушки девятнадцати лет может попросту бросить ее и исчезнуть, – сказал он. – По стилю записки, которую она оставил, было ясно, что мама серьезно беспокоится о своей девочке». Он просто понял, что что-то неладно.

Керстин становилось все хуже, ее организм угасал. Она страдала от множественных недостаточностей, ее посадили на диализ и подключили к аппарату искусственного дыхания. Беспокойство доктора Райнера росло, и он обратился за помощью к специалистам из столицы. Но и они оказались озадачены. Чтобы вытащить девушку, им требовалась дополнительная информация, которая помогла бы поставить диагноз. Пациентка была без сознания, и они не могли спросить о том, что их интересовало, напрямую. Что было крайне необходимо, так это подробная история болезни, но, поскольку девушка никогда прежде не бывала в больницах, не существовало и никаких записей. Если вдруг не отыщется ее семейный врач, единственным человеком, который мог предоставить всю необходимую информацию, была ее мать. Эта женщина могла находиться во власти какой-то причудливой секты, но, без сомнения, если бы она знала, что без ее помощи ее девочке грозит смерть, она вступила бы с ними в контакт.

И доктор Райтер последовал своей интуиции. Наткнувшись на преграду в виде Фрицля, он прибег к помощи отдела больницы по связям с общественностью, чтобы развернуть громкую кампанию, призывая мать Керстин откликнуться с «медицинскими сведениями жизненной важности» и помочь своей тяжелобольной девочке. «Я был уверен только в одном: мать была единственным человеком, на чью помощь можно было рассчитывать, – говорил он. – Я снова связался с дедушкой и передал ему, что нам просто необходимо переговорить с ее мамой. Я не сомневался, что у нее мы могли узнать то, что стало бы разгадкой этой загадочной болезни. Я не понимал, почему он делает это с такой неохотой, но он все же согласился».

Доктор Райтер обратился в пресс-центр больницы с просьбой сделать заявление в местные СМИ и даже попросил Фрицля дать им фотографию Элизабет, сделанную до ее исчезновения. Райтер так переживал за состояние Керстин, что даже добавил номер собственного мобильного телефона в конце пресс-релиза, чтобы кто угодно с любыми сведениями всегда мог с ним связаться.

Несмотря на просьбу Фрицля не делать этого, доктор Райтер снова связался с полицией, которая взялась исполнить свой долг. «Человек, который называл себя дедушкой девушки, сказал, что это уже четвертый раз, когда его пропавшая дочь оставляет ему своих детей, – говорил Польцер, который взялся за расследование дела. – Мы сказали себе, что, в конце концов, найти эту женщину не невозможно. И это работа не врачей, это работа полиции».

Дело Элизабет Фрицль, которая по-прежнему числилась без вести пропавшей, было снова открыто. На этот раз полиция бросила все силы на расследование. Они хотели найти мать Керстин не только для того, чтобы помочь доктору Райтеру поставить диагноз и вылечить больного подростка, но и просто для того, чтобы найти ее и расспросить о том, что по их версии могло оказаться случаем преступно жестокого обращения с ребенком.

Отвечая на вопросы, Фрицль сухо пересказывал старую байку о бегстве Элизабет в религиозную секту. Затем он выложил перед ними свой классический козырь. Очередное письмо от его якобы давно потерянной дочери, в котором она писала, что находится в секте. В письме, датированном январем 2008 года, она призналась, что у нее есть еще дети. Она писала, что в сентябре сильно заболел ее сынишка Феликс. Он мучился эпилептическими припадками и симптомами паралича, но уже поправился. В письме сообщалось, что у Керстин также были проблемы со здоровьем, в том числе боли в груди и, видимо, нарушение кровообращения. Но, сообщалось далее, сама Элизабет, Керстин, Феликс и еще один ее сын, Стефан, скоро будут дома – может, они даже успеют отпраздновать дома дни рождения Лизы и Керстин.

Полиция увидела в этом ложный маневр. Если такая несостоятельная, как считается, мать имеет под своей опекой столько детей, нужно найти ее как можно быстрее. Фрицлю же показалось, что испытанная временем ложь сыграла и на этот раз. На деле же она только дала ему немного времени.

На письме стояла марка города Кематен-на-Кремсе в тридцати милях от Амштеттена. Судя по маркам на письмах Элизабет, ее странствующая община никогда не удалялась слишком далеко от дома Фрицля. Сыщики отправились в Кематен. Естественно, ни один из опрошенных местных докторов ничего не помнил о девушке по имени Керстин. Никто никогда не встречал никого, подходящего под приблизительное описание Керстин. Никаких указаний на то, что Элизабет Фрицль хоть раз появлялась в этом городе, и никаких сведений о ее таинственной секте. Полиция была совершенно сбита с толку. А была ли секта?

Утром понедельника 21 апреля в офисе доктора Манфреда Вольфарта раздался телефонный звонок. Офицер полиции интересовался религиозными культами в епархии церкви Св. Польтена. Вольфарта попросили немедленно явиться в главное управление полиции Амштеттена.

Когда он пришел, ему показали записку, которая, по словам Фрицля, была при Керстин, вместе с письмом, которое, по его же словам, он получил от Элизабет в январе. Они были написаны на синей бумаге для писем. Вольфарта спросили, можно хоть как-то догадаться по письмам, к какой секте могла принадлежать женщина, писавшая их, и где предположительно ее можно искать. Может, выбор слов, их порядок в предложении натолкнут его на догадки о каком-то известном ему культе?

Вольфарт изучил письма. Он заметил, что они были написаны очень неторопливо, почти каллиграфическим почерком. Они были продуманны и составлены почти в официально-деловой манере, не похожей на обычный небрежный стиль, в котором принято писать письма родственникам и друзьям. Также от него не скрылось, что слова были скомпонованы в «нарочито гладкие, выверенные и не особенно искренние» фразы. Он пришел к выводу, что письма были продиктованы. Никаких намеков на секту он не увидел. Тем более никаких указаний на то, что она могла разместиться в этой или любой другой епархии Нижней Австрии. А ведь эта экспертиза могла быть проведена 24 года тому назад, обратись к нему полиция еще тогда.

Доктор Райтер появился в выпуске новостей на ОРФ, австрийском канале общественного телевидения.

– Чего вы надеетесь добиться нашим интервью? – спросил диктор.

– Я хочу, чтобы мать вышла на связь с нами, – отвечал Райтер. – Разговор будет строго конфиденциален. И может, мы продвинемся вперед в постановке верного диагноза и лечении Керстин.

Он опасался, что мать Керстин может побояться откликнуться, если будет знать об участии полиции в этом деле, – поэтому и упомянул о «строгой конфиденциальности».

Выступление вызвало реакцию. Журналисты хлынули в дом Фрицля, рассчитывая на его сотрудничество в поиске его дочери, и были удивлены, получив от ворот поворот. Репортеры, постучавшие в двери его дома, были ошеломлены раздражительностью, с которой пенсионер-электрик реагировал на их вопросы. Он просто взбесился, когда они упомянули попытку доктора Райтера выйти на след его дочери.

«Я был поражен, – вспоминал один журналист. – Я ожидал увидеть заботливого отца, а он сказал мне убираться. Он кричал, угрожал и был просто в ярости. Он сказал, что не хотел этого обращения вовсе, но „этот чертов доктор“ заставил его сделать это».

Фрицль был испуган. Годами его тайна была заперта в четырех стенах подвала. Последнее, чего ему хотелось, – это чтобы свора назойливых журналистов совала нос в его дела.

Попытки обнаружить Элизабет Фрицль не прекращались. Доктор Райтер организовал телевизионную кампанию с прямым обращением к матери Керстин, в котором он просил ее связаться с ним, в то время как полицейские направились в Вену, чтобы прочесать архивы в попытке обнаружить ее местонахождение. В век компьютеризированной бюрократии у человека нет практически никаких шансов исчезнуть совсем.

«Были опрошены все школы, – перечислил Ганс Хайнц Ленце, который также был посвящен в курс дела. – Была просмотрена центральная регистрационная база данных; навели справки в офисе социальной безопасности. Обыскали буквально каждую улицу. Нигде не было ни капли информации об Элизабет».

Они были в затруднительном положении, поскольку с момента ее исчезновения ни паспорт, ни водительские права, ни какой-либо другой ее официальный документ не были использованы. Кроме школьных, не было других фотографий или документов по социальному обеспечению на ее имя. А рождение Керстин и других упомянутых в письме детей, Феликса и Стефана, не было нигде зафиксировано.

Потерпев неудачу в поиске Элизабет традиционными бюрократическими методами, полиция сменила тактику. Они вернулись в дом Фрицля и взяли образцы ДНК у всех членов семьи, включая и детей, от которых, по словам Фрицля, их мать отказалась ранее.

«Нам нужны были образцы ДНК всей семьи, чтобы иметь возможность выйти на след возможного отца или отцов, – объяснил Польцер. – Нам казалось, что, если у женщины столько детей, у нее должно было быть более одного партнера. Кто-нибудь из них мог иметь криминальное прошлое».

Как только они найдут отца, рассуждали они, то, возможно, смогут найти и ниточку к местонахождению матери.

Простейшим способом выделить отцовскую часть из структуры ДНК Лизы можно было, исключив материнскую составляющую, которую они могли взять из ДНК бабушки и дедушки. Но Фрицль опять стал противиться. «Герр Фрицль не располагал свободным временем, для того чтобы сдать тест ДНК. Он все откладывал и откладывал это из-за очень большой занятости».

Пока полиция, пресса и общество рыскали по Австрии в поисках Элизабет Фрицль, она была там, где была всегда, – в своем подвале, смотрела телевизор. Она видела обращение доктора Райтера в вечерних новостях, которое он сделал с явным состраданием. «Я не могу просто наблюдать со стороны, – говорил он. – Я глубоко поражен этим случаем. Я никогда прежде не сталкивался с подобным».

Его забота придала Элизабет мужества просить отца освободить ее – временно, сказала она. Он согласился, но только с тем условием, что она не сдаст его полиции. Он заставил ее поклясться, что она будет придерживаться версии о том, что все это время провела в религиозной секте, совсем как они и планировали для ее летнего освобождения. Она обещала. Тогда она пообещала бы все, что угодно.

В субботу 26 апреля Йозеф Фрицль решил, что есть только один способ спасти и Керстин, и собственную шкуру. Он выпустил свою дочь и их детей из подвала. На этот раз навсегда. Элизабет, Стефан и Феликс вышли из тьмы, как и планировалось, только быстрее, чем было запланировано.

В каком-то смысле болезнь Керстин и телеобращение оказались счастливым стечением обстоятельств. Это был прекрасный предлог для Элизабет покинуть ее вымышленную секту и вернуться домой. Это ведь естественно для матери: поставить жизнь своего ребенка выше религиозных взглядов. От этого история ее возвращения делалась только убедительнее.

Когда Розмари и детей не было дома, Фрицль вывел из подвала Элизабет, Стефана и Феликса. Мальчики первый раз в своей жизни увидели солнечный свет. Неизвестно, что происходило в доме в несколько следующих часов. Наверное, Фрицль еще раз проверил, как его дочь усвоила версию своего 24-летнего отсутствия. Он по-прежнему боялся, что его страшная тайна выйдет наружу. По некоторым сведениям, они с Элизабет посещали больницу несколько раз, но доктора Райтера не заставали.

«Насколько я помню, они даже дважды приходили в больницу, когда главврача не было на месте», – сказал Польцер.

В тот вечер они отправлялись туда в очередной раз. Фрицль заранее позвонил доктору Райтеру и предупредил его: «Элизабет вернулась. Она хочется увидеть дочь, я везу ее в больницу». Потом он добавил кое-что еще более странное: «Мы не хотим проблем. Не звоните в полицию».

Но полиция уже была втянута. Естественно, доктор Райтер немедленно позвонил сыщикам и предупредил их. Когда Фрицль привел растерянную Элизабет к Керстин в больницу, там их уже ждали.

«Когда чуть позже они приехали, полиция уже была на месте», – сказал Польцер.

В этот драматический момент офицеры набросились на них. Они хотели говорить с Элизабет, но Фрицль чуть не устроил драку. Он как будто защищал свою дочь. На него надели наручники и затолкнули в полицейскую машину. Их обоих потом отвезли в полицейский участок, где они расстались. Но полицию интересовал не Фрицль.

Тогда ничто не говорило о том, что он замешан в каком-то преступлении, хотя он мог знать больше, чем говорил. Их расследование касалось преступного отказа Элизабет Фрицль от дочери. Убрав на всякий случай подальше ее шумного отца, они начали допрос.

«Вопросы касались в основном ее самой, того, где она была и почему поступала так со своими детьми», – объяснил Польцер. Но, как и от ее отца, помощи от Элизабет было мало.

«Полиции пришлось не так-то просто, поскольку Элизабет не хотела говорить», – подверил начальник округа Ленце, который взял это дело под личное наблюдение.

Конечно, Элизабет важнее было оказаться рядом с больной дочерью, чем говорить с полицией, но ее не хотели отпускать. Эта женщина, думали они, бессердечно бросила троих своих детей у порога родительского дома, плохо обращалась с дочерью и довела ее до состояния, когда недолго было и умереть. Кроме того, из письма, которое показал им Фрицль, они знали, что у нее есть еще двое детей, которым также могла грозить подобного рода опасность.

Поначалу Элизабет придерживалась версии о странной религиозной секте, куда она сбежала, о том, что у нее не хватало времени на детей, – но это не объясняло ни ее внезапного появления, ни ужасного состояния ее дочери. Сначала ее арестовали по подозрению в плохом обращении с детьми, но для полиции было очевидно, что и сама она страдает от того же самого. Как и у дочери, у нее не было зубов, а лицо было нездорово-бледным. Чем дальше шел допрос, тем яснее видели офицеры растущее беспокойство Элизабет. Но постепенно они продвигались к цели, и через два часа осторожных убеждений – и настойчивых заверений, что ни она, ни ее дети больше никогда не увидят ее отца, – она начала рассказывать им свою чудовищную историю.

«Она поверила нам, – сказал Ленце. – Было уже достаточно поздно, где-то около полуночи, когда она призналась, что не бросала своих детей, а была заперта 24 года. А потом, без перерыва, еще два часа она рассказывала обо всех 24 годах, что она провела в подвале».

В четверть первого ночи, когда было исписано уже три полные страницы протокола допроса, они поняли, что загадка, над решением которой они так отчаянно бились, внезапно переросла в самое громкое дело за всю их практику.

Постичь все это сначала было непросто, но в течение следующих часов Элизабет поведала всю историю своего плена. Она рассказала, что ее собственный отец запер ее, когда ей было восемнадцать лет, в специально отведенном для этого подвале. Там он часто насиловал ее, и она родила семерых детей. Каким бы непостижимым это ни казалось, но доказательства были налицо – прямо напротив них.

«Первый детектив наблюдал перед собой необычную картину, – сказал Польцер. – Он внимательно смотрел на нее, на то, как она выглядит. Мне не хочется вдаваться в детали, но, видя эту женщину, можно было поверить, что она провела в заключении много-много лет».

Было совершенно очевидно, что эта женщина прошла через какие-то чудовищные испытания, и становилось все очевиднее, что кошмарная история заключения, насилия и инцеста, которую рассказала Элизабет Фрицль, была правдой.

«Меня до сих пор бросает в дрожь», – признался Ленце.

Это было тем неприятнее для начальника округа, что он общался с Фрицлем, которого до той поры считал выдающимся жителем города. «Лично для меня это стало испытанием. Особенно после того, как сам преступник звонил мне за 24 часа до раскрытия этого дела и горячо благодарил меня за то, что я выписал команду кризисного вмешательства для поддержки их семьи».

9. «А там, наверху, Бог?»

История, которую услышали в полиции от Элизабет Фрицль, шокировала всех. В это трудно было поверить. До того как она заговорила, не было никаких сомнений в том, что герр Фрицль не только выдающийся в городе человек, но и опора общества, каким его все знали. В то время полиция не знала о прошлых жестоких сексуальных обвинениях, данные о которых были изъяты из дел.

«Мы ничего не знали об этом, а я не мог предугадать вещей, о которых ничего не знал, – оправдывался губернатор округа Ганс Хайнц Ленце. – В Австрии действует закон о сроке давности».

Даже без этих крайне существенных сведений шокирующий рассказ Элизабет требовал внимательного расследования. На следующий день Фрицля препроводили в его дом, где заставили показать подвал. Тайное убежище было так хитро спрятано, что когда полиция обыскивала участок, не смогла найти его. В конце концов Фрицль сдался и сам показал его полицейским. Пройдя пять подвальных комнат – включая и ту, где была печь и маленький кабинет, – через восемь запертых дверей, они достигли мастерской Фрицля. Там он показал им спрятанную за стеллажом мастерской армированную бетонную дверь в метр высотой. Она была так мала, что даже строительная инспекция не заметила ее. Потом Фрицль взял пульт управления, набрал код, открывавший дверь потайного подвала, и они протиснулись внутрь.

Старший инспектор Леопольд Ец, глава отдела Нижней Австрии по расследованию убийств, был первым из офицеров, кто увидел перепуганных, смертельно бледных мальчиков Фрицлей, которые всю жизнь провели под землей.

«Они оба были в ужасе и были страшно бледны, – сказал он. – Мальчиков вывели наверх, и они впали в оцепенение, увидев свет, которого всегда были лишены. Настоящий мир был им совершенно чужд».

В интервью немецкому изданию Ец рассказал, что он был ошеломлен их недоумением и замешательством, когда они обнаружили себя ступившими в другой мир, который знали до этого только из телевизора в подвале и рассказов матери о жизни, которая у нее была до того, как ее саму заперли здесь в восемнадцать лет.

Мальчики вполне сносно говорили по-немецки, хотя их речь была далека от нормы. Тыча пальцем в увиденное впервые небо, Феликс спросил полицейского: «А там, наверху, Бог?»

Их мать всегда говорила ему, что небеса – «там наверху». Эти слова горько было слышать от женщины, проведшей в подземном полумраке большую часть своей сознательной жизни, но знавшей, каков был мир чистого воздуха и свободы над их головами. И еще более горько было при мысли, что ее жизнь с отцом даже на земле была далека от рая.

Старший мальчик ходил ссутулившись, потому что низкие потолки подвала не позволяли ему выпрямиться в полный рост. Другой предпочитал ползать на четвереньках, хотя мог и ходить неуклюжей обезьяньей поступью. Между собой они общались на своем тайном языке. Они понимали немецкий, но говорили на нем со специфическим произношением, переняв его из телепередач, увиденных в изолированном бункере.

Полицейские, освободившие Феликса и Стефана, были первыми незнакомцами, которых те встретили в своей жизни. «Им все было ново, – сказал Ец. – Единственное их представление об окружающем мире было из телевизора».

Хотя, конечно, мальчики были в чем-то странными и диковатыми, Элизабет все же проделала отличную работу, воспитав их. «Мы были очень удивлены тем, как хорошо они были воспитаны и образованы, – продолжал Ец. – Мы поняли, что их мать сделала все, что в ее силах, чтобы дать детям образование исходя из своих ограниченных возможностей. Кроме того, только она сама могла заботиться о детях, когда они заболевали».

Когда дети были найдены, Фрицля увели. Позже к ним привезли Элизабет, чтобы облегчить мальчикам стремительное возвращение в этот мир. Теперь вопрос состоял в том, чтобы поместить детей в безопасное место, где можно было бы начать их восстановление после таких мучений. Они с матерью молча ждали, когда машина увезет их. Когда она появилась, пятилетний Феликс насторожился.

«Ему это казалось таким диковинным, что, когда распахнулась дверца, он в панике вцепился в свою мать, как будто боялся того, что сейчас покажется оттуда».

Первой остановкой была больница, где мальчики прошли тщательное обследование. Раньше они никогда не сталкивались с профессиональным медицинским уходом, хотя Элизабет делала все, что могла, читая медицинские учебники, которые покупал ей Фрицль. Поскольку они не привыкли к солнечному свету, поездку было решено отложить до сумерек.

«Позднее тем вечером мы отвезли их в больницу», – рассказал Ец. Мальчики никогда не ездили в машине и визжали от восторга, когда машина тронулась, как будто они направлялись на ярмарку. Но это было еще и страшно. «Нам пришлось ехать очень медленно, потому что они забивались в угол от каждого автомобильного гудка и луча фар, – говорит Ец. – Это было так, словно мы только что сели на Луну».

Но вскоре они стали радоваться всему с нервным возбуждением. «Они были восхищены скоростью и очень взбудоражены, – говорит Ец. – Они никогда ничего подобного не испытывали – машины они видели только по телевизору в подвале. Маленький Феликс был вне себя от удовольствия. Он радостно визжал, когда нас обгоняли. Они с братом постоянно напрягались при виде встречных машин. Они думали, что вот-вот должна случиться авария».

Они не могли правильно оценивать расстояния, поскольку им никогда не приходилось видеть что-то, что находилось дальше нескольких футов. Кроме этого, настоящий мир они представляли себе не иначе как двухмерный мир телевидения. Теперь их поджидала настоящая жизнь во всех своих проявлениях, трехмерные впечатления, каждое из которых оба пленника встречали с неподдельным восторгом.

«Когда на пути в больницу мы встретили корову, Феликс начал издавать какие-то потрясающие булькающие звуки», – сказал Ец. Увидев ручей, он спросил, что это такое, но превыше всего было изумление, вызванное мобильными телефонами полицейских. «Звонок сначала смутил его, но потом ему стало любопытно. Он был совершенно обескуражен, когда один из полицейских стал говорить в свою трубку».

Конечно, неудивительно, что двум мальчишкам было странно видеть этот мир впервые. Они почти ничего не говорили. Только маленький Феликс обмолвился, что это было замечательно.

– Что замечательно? – спросил Ец.

– Все.

В больнице, где лежала в коме их сестра, мальчики прошли полный медицинский осмотр, и их состояние, учитывая обстоятельства, оказалось на удивление хорошим. Но они были болезненно бледны и страдали от недостатка витамина D, который образуется в коже под воздействием солнечного света. Как их мать и сестра, они теряли зубы. Все четверо были очень худые. Был нанесен сильный вред их иммунной системе, и врачи обнаружили, что суставы и мышцы Феликса недостаточно развивались в тесном подвале, отчасти от недоедания. Выходило, что в последние годы, когда отец перестал находить свою дочь привлекательной и давал выход своей сексуальной энергии где-то в другом месте, он уже не так часто навещал их, принося еду. В результате этого ребенок мог передвигаться только как мартышка.

Когда мальчики вышли из больницы после обследования, уже стемнело. «Они были изумлены светом фар, они кричали и прятались за сиденье, – сказал Ец. – Все было ново и восхитительно. Но интереснее всего было, когда они увидели луну. Они просто застыли в каком-то трепете, открыв рты, трепали друг друга за плечи, показывая на нее пальцами. Я многое повидал, но никогда не видел ничего подобного».

Феликс постоянно бубнил под нос какой-то неизвестный мотив, это успокаивало его. Полицейские решили, что, возможно, эту мелодию напевала ему мать, когда укладывала спать.

«Вряд ли это можно было назвать колыбельной на ночь в полном смысле этого слова, потому что в подвале никогда не было ночи», – сказал Ец. В подвальном полумраке искусственные дни и ночи творил таймер, включающий и выключающий лампы, чтобы часы относительного мрака можно было хоть как-то назвать «ночью», но, конечно, по-настоящему темных ночей в подвале не бывало.

Теперь, когда рядом была Элизабет и могла сообщить врачам нужную информацию о здоровье дочери, можно было начинать серьезное лечение Керстин. Ее решили продержать в индуцированной коме, пока ее состояние не стабилизируется. Аппарат поддерживал ее дыхание. Врачи опасались, что кислородное голодание, вызванное частыми болями в груди, могло привести к повреждению головного мозга. Иммунная система девушки была разрушена, и у нее отказала почка. Доктора надеялись, что удержание ее в коме даст телу возможность восстановиться; они планировали дать ей время, чтобы набраться физических сил, прежде чем разбудить ее.

Героем дня был доктор Райтер. Не только потому, что он занимался лечением Керстин, а и потому, что именно он первым почуял неладное в противоречивой ситуации, что вызвало долгую цепь событий и что освободило Элизабет и ее детей из темницы. А он был удивлен исходом дела больше, чем кто бы то ни было.

«Я рад, что все наконец вышло наружу, – заявил он прессе. – Я, конечно, не предполагал, что результат будет таким – кто мог знать такое? – но я рад, что послушался своего инстинкта».

Он был больше всех шокирован историей, которая всплыла на поверхность благодаря его подозрительности, хотя основной заботой для него, как и всегда, оставалась пациентка.

«Это чудовищный случай. Хотя состояние Керстин стабильно, мы пока не можем дать благоприятного прогноза. Ее состояние крайне опасно для жизни, но мы не можем объяснить его. Все, что мы знаем, это то, что у нее болела голова, она приняла аспирин, а потом каждый час у нее стали случаться припадки. Ее иммунитет может быть серьезно подорван. Вдобавок к двадцати годам под землей без солнца, двадцати годам психологического стресса появляется и такой фактор, как инфекция. Мы счастливы хотя бы из-за того, что она и ее семья наконец свободны».

Психологически больше всех страдала Элизабет Фрицль. Она была знакома с настоящей жизнью, и потому ей было с чем сравнивать их существование под землей. Она знала, что в мире есть и добро, что другие люди живут по-другому. Кроме того, она терпела жизнь в плену в роли сексуальной и психологической жертвы дольше, чем остальные, – в темноте, в цепях и целых четыре долгих года – в одиночестве. Ее отец насиловал ее на глазах у ее детей тысячи раз. 8516 дней ее жизни смена рассветов и закатов была заменена включением и выключением искусственного света. Один день не отличался от следующего и от предыдущего, и течение жизни было заметно только по мимолетным переменам: ее дети росли, ее лицо бледнело, ее волосы седели, пока к моменту освобождения они не стали белее снега.

О мучительно тоскливых днях жизни семьи под землей известно немного, потому что в полиции отказались разглашать подробности их жизни в подвале. «Эти несчастные люди имеют право на приватность по отношению к их личной жизни», – пресек все вопросы журналистов Польцер.

Чудо, что Элизабет не сошла с ума в своем бессрочном подземном заточении. Многие люди и после меньших бед не выдерживали давления на психику. Что-то в ней самой помогло избежать этого. «Мне нечасто встречались такие сильные женщины, – восхитился доктор Райтер. – Не удивлюсь, если окажется, что она обладает сверхчеловеческими способностями».

Хотя доктор Райтер сделал многое для раскрытия этого дела, у полиции оставалось еще много работы. Во главе следствия был поставлен старший следователь Франц Польцер, глава отдела по борьбе с преступностью в Нижней Австрии. Как только у общественности возникли вопросы, он созвал пресс-конференцию и сообщил собравшимся журналистам: «Это одно из самых ужасных преступлений в криминальной истории Австрии. Мы никогда не сталкивались ни с чем подобным прежде. Это вне границ понимания. Подозреваемый был приверженцем авторитаризма и контролировал находящихся рядом людей. Никто не смел ему прекословить. От него нельзя было скрыться. Он лгал всем вокруг, в том числе и своей жене. Никто не знал о том, что происходило. Невозможно даже отчасти представить, через что пришлось пройти матери и детям. Подвал настолько тесен, что места в нем хватало лишь для того, чтобы выжить. Мать крайне слаба; дети были рождены в тюрьме – они не знают ничего другого».

Польцер обратил внимание на меры, которые предпринимал Фрицль, когда руками выкопал немалую часть низкого подвала, регулярно ездил за материалами и приспособлениями и описал основные условия и планировку. Он указал, что там была сделана пенопластовая изоляция по всему периметру, чтобы не пропускать наружу ни единого звука, изданного пленниками, и что в подвальном лабиринте также находилась комната, обитая слоем резины. «Речь идет не о тюрьме, предназначенной для наказания преступников, – продолжал он, – а о месте, построенном, чтобы удовлетворять основные человеческие нужды. Фрицль получил разрешение на строительство и соорудил все эти комнаты, в которых рождались и жили дети. Фрицль по ночам покупал продукты для них и запрещал жене и другим своим детям входить в подвал. Потом он просовывал еду через дверь, и пленники готовили ее на небольшой плитке».

Затем Польцер раскрыл шокированным журналистам весь ужас преступления Фрицля: «Он признал, что запер свою дочь в подвале, что многократно вступал с ней в половую связь и что он является отцом ее семерых детей», – и добавил, что трое из них никогда не видели белого света.

У Фрицля, по словам Польцера, было «очень сильное половое влечение». Это видно по его семерым детям от Розмари и стольким же от Элизабет, которой, сказал он, приходилось не только терпеть от него насилие, но и «сексуальные оскорбления совсем другого порядка». Но повышенного возбуждения было недостаточно, чтобы объяснить – и тем более оправдать – развратные поступки Фрицля. «Каким-то образом он был доведен до такого поведения, – добавил Польцер. – Но мы не знаем, каким и почему. У него не было мотива». И все же дело было «в общем и целом завершено», так как Фрицль, по словам Польцера, признался «во всем».

Но это заявление было сделано еще до того, как Фрицль встретился со своим адвокатом, прежде чем все улики были изучены и все свидетели тщательно опрошены. Журналисты спрашивали у Польцера, почему он был так уверен в том, что Фрицль, который лгал и скрывал истину все эти годы, сейчас рассказал чистую правду. «В этом нет никаких сомнений», – был неопределенный ответ Польцера.

Понятно, что человек, умышленно соорудивший нагромождения изощренной лжи, чтобы скрывать свои преступления от властей, детей, соседей и даже от собственной жены в течение четверти века, мог иметь и кое-какие другие скрытые карты в рукаве.

«Он 24 года вел двойную жизнь», – подтвердил Польцер.

Но сейчас он был жалким и разбитым стариком на склоне лет, таким далеким от образа деспотичного тирана. «Фрицль был мужчиной невероятной сексуальной энергии, – сказал Польцер. – А если вы посмотрите на него сегодня, то вряд ли поверите, что он мог быть способен на такое».

Он даже отдавал Фрицлю должное за то, что тот в конечном счете позволил своей тайне быть раскрытой, после телевизионного обращения доктора Райтера к Элизабет с просьбой откликнуться и помочь ее дочери. «Тогда Йозеф Фрицль единственный раз показал свою человеческую сторону и позволил своей дочери Элизабет покинуть подвал, чтобы она могла вернуться к Керстин, – сказал Польцер. – Вероятно, он понимал, что так не может длиться вечно. Возможно, он чувствовал, что силы покидают его». Это признавал и сам Фрицль.

Также Польцер утверждал, что Фрицль действовал в одиночку. «Мы не рассматриваем это дело как преступление при участии сообщников», – объяснил он прессе. Впрочем, он отметил, что странным образом дело привлекло внимание полиции благодаря анонимному сообщению. «Но знать о преступлении еще не значит быть его соучастником, – поправился он. – Автор хотел остаться неизвестным, и мы следуем этой просьбе».

Позже он отказался от столь категоричных заявлений: «Мы думаем, что действовал Фрицль один, но не можем исключить возможности того, что кто-то был в курсе происходящего в подземелье».

Представители СМИ мгновенно засыпали его вопросами, но он наотрез отказался отвечать подробнее. Как он мог быть уверен, что жена Фрицля Розмари ничего не знала, если ее еще даже не допрашивали?

«Вы считаете, хоть одна женщина в мире способна принять такое?» – спрашивал он. Он считал, что молчание кого-то в подобных обстоятельствах попросту «попирает все законы логики». «Какая женщина стала бы молчать, если бы знала, что у ее мужа семеро детей от ее дочери, которую он держит узницей в подвале?» – вопрошал он.

Когда журналисты не приняли его слова всерьез, он ответил: «Позвольте задать вам один вопрос: как вы можете быть уверены в том, что она знала?» Он, по-видимому, был раздражен тем, что под вопросом оказалась женская честь Розмари. «Мир самой фрау Фрицль рухнул», – настаивал он. Немыслимо, чтобы она оказалась в курсе, и, следовательно, это не было правдой.

Но школьная подруга Элизабет, Криста Вольдрих, убеждена, что Розмари Фрицль виновна уже в своем бездействии, в том, что не предприняла ни малейших усилий, чтобы разобраться в том, что случилось с ее дочерью. «Я не понимаю, почему в какой-нибудь момент она не воспользовалась такой возможностью – хотя бы в один из тех отпусков, когда его не бывало по месяцу, – чтобы взять все в свои руки и сказать: это мой ребенок, и я хочу знать, где она и что с ней, – возмущалась Криста. – Почему моя дочь оставила своего ребенка, даже трех детей, на пороге моего дома? Как мать она бездействовала. Я не могу понять ни ее поступков, ни поведения властей».

Местный журналист Марк Перри, который освещал это дело с момента пропажи Элизабет, полагал, что Розмари, будучи любящей бабушкой, хотела, чтобы их семья выглядела идеальной, хотя практика в конечном итоге показала прямо противоположное. «Если бы Розмари Фрицль не сохраняла семью так долго, все могло бы проясниться гораздо раньше, – записал он. – Но она хотела представлять идиллическую семью хотя бы внешне: с тремя прекрасными детьми, которых усыновила и кому была замечательной бабушкой, она дала им любовь, которую не могла дать их мать. Таким образом, она и вправду была соучастницей жестоких деяний своего мужа, но лишь неосознанно. Но как ее можно обвинить за это? Все, чего она хотела, – дать троим детям, якобы оставленным матерью, нормальное детство».

Не отказываясь от слов о том, что Розмари оставалась вне подозрений, полиция сообщала, что она все еще находится в состоянии, неподходящем для допроса. Она была направлена в психиатрическую клинику – вместе с Элизабет и своими внуками, – где они проходили курс семейной терапии. Потом Польцер решил подстраховать свои позиции. «До сегодняшнего момента еще ни один человек не был заподозрен в соучастии, – сказал он. – Мы продолжаем настаивать на том, что наше расследование пока не дает повода подозревать кого-либо. Это может быть нелегко понять, но женщина, поднявшая на ноги семерых детей, не может беспокоиться обо всем или уделять своему мужу столько внимания, сколько могла бы, будь у нее более маленькая семья».

Образцы ДНК, взятые из подвала, показали, что кроме самого Йозефа Фрицля и его пленников звуконепроницаемую подвальную комнату никто не посещал – хотя это не исключало предположения о том, что кто-то еще мог знать о том, что происходит в подвале. Но Фрицль был щепетильным и скрытным человеком, который вполне мог вести двойную жизнь так, чтобы никто не узнал об этом.

«Вплоть до нынешнего момента у нас есть только один подозреваемый, и я хочу заметить, что есть определенная логика в том, что этот человек не стал никому рассказывать о своих грехах, – сказал Польцер. – Потому что для него был только один способ держать это в секрете ото всех так долго – скрывать это».

2 июня прокурор Герхард Зедлацек отказался от версии о том, что у Фрицля могли быть сообщники. А осажденный Франц Польцер был вынужден признать, что это дело вызывает «миллион и еще один вопрос без ответа». Столкнувшись с международным негодованием, Польцер пообещал, что все они будут решены, – для этого было необходимо склеить воедино все фрагменты порочного прошлого Фрицля.

Когда вопрос о Фрицле более-менее прояснился, журналисты обрушили на Польцера новый шквал вопросов о расследовании австрийской полицией дел пропавших людей. И в конце концов, почему полиция, социальные службы, врачи и учителя школы, куда ходили дети Фрицля, почти четверть века не замечали ничего необычного? Отбиваться от нападок предстояло и местному правлению, которое обвиняли в том, что и они не замечали подозрительных признаков, окружавших жизнь этого дома.

Ганс Хайнц Ленце имел возможность показать репортерам документы, доказывающие, что разрешение совета на взятие под опеку и усыновление троих детей Фрицля было совершенно законно. «Я просмотрел документы по усыновлению и не увидел там никаких причин для разбирательства, – сказал Ленце и продолжал, защищая работников соцслужб, которые надзирали за детьми: – Не было и намека на халатность. Их не в чем подозревать».

Он отводил от властей, которые оформили Йозефу Фрицлю опеку над тремя детьми, критику по поводу его криминальной биографии. Его досье было изучено, и никаких документов, касавшихся его прежних преступлений на почве секса, найдено не было. Социальные работники регулярно навещали Йозефа и Розмари Фрицль после передачи им прав опеки и двадцать один раз посещали их дом. Они повторяют, что в течение своих обычных визитов не замечали ничего подозрительного. Впрочем, они никогда не заглядывали за дом, но у Ленце было объяснение и этому: «Герр Фрицль был главой семьи, командиром, поэтому вполне имел право распоряжаться некоторыми участками своей территории единолично. Но как это может привести к подозрениям, что там, под замлей, у него живет вторая семья? Как такая идея может прийти в голову? Теперь все умные, когда все уже позади».

Конечно, поводы подозревать Фрицля были, и немалые. В течение десяти лет в этой семье зарегистрирован один пропавший без вести человек, и трое, по их заявлению, подброшены под двери. Эти факты занесены в протоколы.

«У нас не было оснований не верить им», – сказал Ленце.

Йозеф Шлоель, глава окружного суда Амштеттена, чьей обязанностью было присматривать за детьми, согласен с Ленце: «Не было оснований предполагать, что что-то идет не так». Но все же Шлоель признал, что правила в некоторой степени не были соблюдены, потому что формально опеку над детьми оформили Фрицлю без согласия их пропавшей матери Элизабет. Он допустил, что тогда вся процедура могла быть поставлена под вопрос, но в итоге разрешение было дано, так как никаких нарушений не обнаружили. Тогда это казалось лучшим решением.

«Бабушка окружила внуков заботой и любовью, – сказал Ленце. – Эти трое – Лиза, Моника и Александр – получили отличное воспитание. Они хорошо учились. Они интегрировались в социум, и все записи, описывающие их времяпрепровождение с фрау Фрицль, позволяют сделать вывод, что атмосфера у них была хорошей».

С его стороны чувствовалась даже симпатия к пожилой паре, неожиданно обзаведшейся новой молодой семьей. «Удочерена была только первая девочка, Лиза, – уточнил Ленце. – Остальные официально росли как переданные на воспитание дети. Они предпочли такой вариант, поскольку государство не платило пособие за усыновленных детей, тогда как в случае принятия на воспитание детское пособие составляло от 397 до 410 евро в месяц за ребенка, в зависимости от его возраста. Теперь, зная произошедшее, можно только недоумевать – как этот человек смел претендовать на пособие. Но такова правовая норма Австрии, и граждане страны имеют такое право».

Хотя на виду всего города Ленце рьяно оборонялся, в частной беседе он предстал не таким уверенным. «Я не могу спать, – признался он. – Я сам отец, и я не могу представить, что вытерпела эта несчастная семья. Я стал пить снотворное – просто не могу выбросить их страдания из своей из головы. Я потрясен произошедшим».

Профессор Макс Фридрих также понимает, почему семья Фрицля не вызывала подозрений. «Все там, наверху, и все, кто был знаком с ними, все в один голос твердят, что все было в порядке, – сказал он. – Дети ходили в школу, исправно выполняли домашние задания, были воспитаны в строгости своим отцом. Так что какое-то время спустя люди начинали говорить: „Какой выдающийся человек“. Немного строг, но, как говорят у нас в Австрии, немного строгости еще никого не убило, так что все это определенно сыграло свою роль».

Но подсказки мог заметить каждый, если верить Хедвигу Вольфлю, директору центра охраны ребенка в Австрии. «Еще в детстве Элизабет сбежала из дому. Полиция разыскала ее, вернула домой и толкнула в жесткие объятия отца, – сказал он. – Побег из дома – это явный показатель несчастья. Но никому, похоже, не было никакого дела до судьбы этой девушки».

Не только австрийские журналисты задавали вопросы о поведении властей. В Амштеттен прибыли журналисты международной пресс-службы, и дело тут же приобрело такую громкую огласку по всему миру, что потребовало участия правительства. «Мы столкнулись сейчас с неизмеримым преступлением», – заявил министр внутренних дел Гюнтер Платтер, стараясь охладить критику в адрес администрации. Даже президент Австрии Альфред Гузенбауэр вмешался, открыв крупную рекламную кампанию, которая должна была спасти государство и не бросить на него тень «страны подвалов». А название было бы более чем уместным после дела Наташи Кампуш и февраля 2007 года, когда выяснилось, что юристка из Линца три года держала трех своих дочерей в кромешной темноте.

Испытания девочек начались, когда им было 7, 11 и 13 лет. Их родители развелись, и опеку над детьми получила мать, но впоследствии у нее случился нервный срыв. Она забрала их из школы, сказав, что желает обучать их дома, а сама держала их взаперти в комнатах, освещаемых только одной лампочкой. Единственным, с кем они могли играть, были мыши.

Оказавшись наконец на свободе, они не могли переносить солнечный свет. Они столько времени провели вдали от мира, что у них выработался собственный язык. Говорили, что их мать находила возможность уклоняться от визитов к детскому социальному работнику, используя свои профессиональные навыки. Когда отец пытался повидаться с дочерьми, его бывшая жена говорила ему, что они или больны, или гостят у бабушки и дедушки. Трое – Виктория, Катарина и Элизабет – были освобождены только тогда, когда в полицию обратились бдительные соседи.

«Почему полицию можно так просто надуть? – спрашивает читатель австрийской ежедневной газеты „Вьенен цайтунг“. – Остается только надеяться, что эти несчастные получат профессиональную психиатрическую помощь».

Ежедневник «Курьер» осветил еще одно «подвальное» дело, в котором супружеская пара из Вены держала свою приемную дочь, которой пришлось испытать немало трудностей, запертой в холодной комнате, как животное. Очевидная регулярность подобных дел была самым убийственным обвинительным заключением в адрес австрийского общества, и газеты пестрели недвусмысленными заголовками: «ЭТИ ПРОЦЕССЫ ПОТРЯСЛИ НАЦИЮ».

Но история Фрицля достигла новых глубин. «После этого последнего случая невозможно будет просто продолжать жить как ни в чем не бывало, – напишет журналист австрийского ежедневного издания „Дер Штандард“ Петра Штайбер. – Весь народ должен спросить у себя, что происходит не так».

Заголовок на первой странице австрийского «Кронен цайтунг» окрестил дело Фрицля как «МУКИ ДОМА УЖАСОВ».

«КАК ЭТО МОГЛО СЛУЧИТЬСЯ?» – вопрошала газета «Ди Прессе», тогда как читатели «Вьенен цайтунг» искали ответа на вопрос: «Как такое может быть возможно в наши дни и сколько еще людей, возможно, в эту минуту живут в таких условиях?»

Соседи, которых цитирует «Ди Прессе», рассказывают, что Фрицль так отгородился ото всех, что люди, которые жили с ними долгое время на одной улице, уже начали думать, что старик умер. Репортер поясняет, что в городе, где все соседи знают друг друга, такой образ жизни был необычен.

Президент Гузенбауэр обратил особое внимание на дело Фрицля: «Мы не можем позволить одному человеку держать в заложниках целую страну. Не Австрия виновна. Это вопиющее уголовное преступление, но все же единичное преступление».

Но городская администрация Амштеттена не была так оптимистична. «То, что случилось в этом подвале, стало неотъемлемой частью истории этого города», – сказал делегат правления города Герман Грюбер.

Когда Наташа Кампуш услышала о деле Фрицля, она публично предложила Элизабет связаться с ней для эмоциональной и финансовой помощи. «Я могу представить, насколько тяжело это испытание дается им обеим – матери детей и жене самого преступника», – сказала она.

Два этих дела неразрывно связались в сознании общества. На вопрос, может ли объявиться еще кто-то, подобный Фрицлю и Приклопилу, кто держит своих детей в потайном бункере, старший следователь Польцер ответил: «Такая вероятность не исключена».

Обитатели живописного городка Амштеттен не просто были шокированы, осознав, что среди них скрывалось похотливое чудовище, – они стали еще и центром притяжения для мировой прессы, журналисты со всего мира толпились на улицах, спрашивая всех, кто был готов отвечать им, как такое ужасное событие могло происходить прямо у них под носом.

«Фрицль всегда был дружелюбно настроен – поэтому все это кажется таким неправдоподобным, – сказал Франц Редл, 56-летний владелец магазина через дорогу. – Уверен, полиция сделала все, что было в ее силах. Но он все слишком хорошо спланировал».

Другая соседка по Иббштрассе, пожилая дама по имени Мария, заявила: «Я просто отказываюсь в это верить. Они были такими милыми людьми. Я часто наблюдала, как они провожали детей в школу».

Фрицль определенно отметился везде, где мог, создавая образ хорошего и достойного семьянина. «Два-три года назад можно было видеть, как он играл с детьми в саду, – сказал очередной опрошенный. – Иногда там появлялись и взрослые дети Йозефа».

Образцовая на первый взгляд австрийская семья среднего класса часто ходила есть пиццу в обед в их любимом итальянском ресторане «Каса Верона» в Амштеттене, в нескольких минутах ходьбы от Иббштрассе, 40. «Они были такими обычными, – сказал владелец Ваэль Сахан. – Две девочки-подростка и их младший брат были всегда хорошо одеты и очень вежливы, в отличие от многих ребят, которых мы здесь обслуживаем. И из-за их стола постоянно доносился смех, особенно когда шутил отец».

В общем, ошеломленное население в неверии наблюдало за тем, как разворачивается дело. Соседи, жившие неподалеку от трехэтажного дома Фрицля, испытывали отвращение и недоумение, как такое бесчинство могло происходить буквально среди них, тогда как другие реагировали со смесью смятения и ужаса. «Это катастрофа, – сказал кто-то. – Просто волосы дыбом».

По словам соседей, не только Фрицль, но и пятеро других детей от его брака с Розмари были уважаемыми людьми в городе и сами имели семьи. «Масштаб этого просто непостижим, – сказала 34-летняя Дорис Бишлер, которая проходила по Иббштрассе со своей дочерью два дня спустя после того, как тайна подвала стала известна всем. – Дело Наташи Кампуш потрясло всех, но эта история оказалась гораздо более жестокой».

Если заключение Наташи Кампуш было возможно благодаря поддержанию постоянного контакта с соседями, то Элизабет Фрицль и ее дети томились в плену посреди маленького сплоченного сообщества виноградарей. Соседи судачили о том, как Розмари гуляла с тремя своими внуками, вспоминали ободряющие приветствия Йозефа. «Я почти каждый день видел эту женщину, когда она отводила детей в школу, – сказал еще один сосед. – Они казались приятной семьей».

«Амштеттен – это тесный коллектив, – добавила одна из опрошенных, Сабина Ильк. – И так сложно поверить, что на протяжении такого большого срока никто и не знал, что происходило рядом».

Гюнтер Прамрайтер, который держал пекарню в соседнем с домом Фрицля здании, говорит: «Шокирует то, что нечто подобное может происходить совсем рядом». Он добавил также, что супруги или кто-нибудь из детей заглядывали к нему за булочками через день.

Кроме всего прочего, среди соседей Фрицля витало тревожное чувство того, что все могло оказаться еще страшнее. «Мне кажется, полиция выдохлась и была не в состоянии проверить каждую зацепку, – сказал 50-летний Франц Яндл, владелец одного из магазинов напротив дома Фрицлей. – Когда такие вещи случаются дважды, для маленькой страны это катастрофа. И это очень печально».

Иоахим Вассер, 75 лет, добавляет: «Это как случай с Наташей Кампуш, только во сто крат хуже. Этого не должно повториться еще раз».

Маттиас Зоннлайтнер, управляющий магазина стройматериалов на Иббштрассе, рассказал, что его дети вместе с детьми Фрицля занимались восточными единоборствами. Розмари Фрицль как-то раз заглянула к нему купить занавески, вспомнил он. Ничего примечательного.

Но, пока некоторые жители Амштеттена отзывались о семье Фрицля как об исключительно обычной семье с неприметным поведением, другие ставили себя в тупик вопросом, как укрытие Фрицля могло так долго оставаться нераскрытым. «Да как это может быть, чтобы никто ничего не узнал за 24 года?! – недоумевала Анита Фабиан, местная учительница. – Это было бы просто невозможно без сообщников». Впрочем, полиция по-прежнему была уверена, что таковых у Фрицля не было.

Сорокадвухлетний Гюнтер Халлер, работавший в другом конце улицы, также был ошеломлен. «Это просто шок, – сказал он. – Это самый дружелюбный город, в котором мне приходилось жить. До меня не доходит, как другие его жители ничего не замечали».

Но кто-то непременно должен был что-то подозревать, и полиция начала следствие с тех, кто находился ближе всех к месту преступления. «За последние 24 года в доме проживало порядка ста человек, – сообщил Польцер. – Нам нужно было переговорить с каждым из них – возможно, кто-то из них подметил что-то, выходящее за рамки обычного, или что-то, что не казалось существенным тогда, но актуально в отношении того, что знаем мы сегодня».

Полиция принялась за розыски всех квартирантов, которые жили в доме с 1984 года. Сабина Киршбишлер, которая прожила там два года совсем недавно, сказала репортерам, что часто видела, как после наступления темноты Фрицль носил в подвал тяжелые сумки. «Теперь-то я понимаю, почему он не сдавал в аренду помещения подвала», – сказала она.

Киршбишлер, девушка двадцати с небольшим лет, жила со своим братом Томасом в квартире на третьем этаже в течение двух лет до 2003-го. Тогда что-то казалось им странным, но непонятное поведение Фрицля не позволяло сформулировать какие-то определенные подозрения. «Его чаще всего можно было увидеть вечером, и чаще всего с пакетами в руках, – вспоминала Сабина. – Я думала, что же происходит у него в семье, если по магазинам ходит всегда только он».

«Теперь, по крайней мере, понятно, почему нам не разрешили арендовать кладовую в подвале», – добавил ее брат Томас.

Другие вспоминают обо всем этом, начиная понимать происходящее тогда. «Теперь-то всегда мож но сказать, что ты слышал какой-то стук, – сказал квартирант Георг Фридрих. – Но не в этом дело. Я вообще не припомню, чтобы когда-нибудь слышал стук или вообще хоть что-нибудь. А если бы и слышал, что бы я мог сделать? Может, это играли дети».

Полиция также расспросила обо всем и остальных членов семьи, пытаясь выяснить, что им известно. Тогда стал вырисовываться портрет мужчины, жестокого не только по отношению к семье, запертой в подвале, и к своему кровосмесительному потомству, отправленному наверх, но и к самой первой своей семье тоже.

«Мы подробно побеседовали с братьями и сестрами Элизабет, – рассказал Польцер. – Все сходились в том, что их отец был не просто строгим, агрессивным, властолюбивым командиром – он был „настоящим деспотом“. Им было запрещено обращаться к нему и задавать ему вопросы. Поэтому все дети, кроме одного сына, покинули дом, как только смогли. Но одному сыну, как и Элизабет, уйти не позволили. Он довольно медлителен и несколько недоразвит. Йозеф держал его, используя как слугу, мальчика на побегушках. Кажется, это был младший сын Фрицля. Он должен был обхаживать своего отца и прислуживать ему».

Возникали вопросы – сколько знал Йозеф-младший. Сабина Киршбишер сказала, что у него был ключ от той комнаты в подвале Фрицля, где за комодом скрывался вход в убежище. Брат Элизабет был толст и вечно пьян. «Он следил за хозяйством, и если что-то, к примеру, разбивалось, он сам спускался в подвал и приносил замену», – сказала она.

Когда тайна дома семьи Фрицлей вышла наружу, это травмировало остальных братьев и сестер Элизабет. «Они общались с журналистами, а сами пытались осознать эту чудовищную правду об их отце», – сказал один из родственников. Даже ее любимый старший брат Гаральд, сорока с лишним лет, покинувший стены дома после исчезновения сестры, поверил в выдумку своего отца про религиозную секту.

Хорст Герльбауэр, муж старшей сестры Элизабет, Розмари, которой около пятидесяти лет, сказал, что его жена была потрясена, узнав новости об отце. Герльбауэр и Розмари часто наведывались в родной дом в Амштеттене, тогда как ее сестра Элизабет все это время была пленницей. «Хотя Розмари ушла со мной из дома больше двадцати пяти лет назад, мы приезжали на семейные праздники, – сказал он. – Но мы никогда не замечали ничего дурного, и у нас никогда не было повода думать, что с Элизабет случилось что-то настолько ужасное».

И они тоже поверили в ложь о бегстве Элизабет в сектантскую общину. «Никто и не представлял, что скрывалось за этим на самом деле, – говорит Герльбауэр. – Йозеф казался нормальным отцом и примерным семьянином. Он всегда трудился на работе или дома, где, кстати, никогда не возникало никаких проблем. Он был общительным, отзывчивым, открытым, и его любили соседи. Мы верили, что Элизабет сбежала и уже не вернется, – все верили. Мы не сомневались в этом даже тогда, когда возникал кто-то из ее детей и его принимали в семью».

Семья была совершенно не готова к страшным открытиям. «Мы были шокированы его поступком, – сказал Герльбауэр. – Это был не тот человек, которого мы знали».

Но все они переживали за Элизабет: «Нет слов, чтобы описать те душевные муки и боль, через которые она прошла. Это ужасное испытание выше всяких слов. Это просто что-то невозможное».

Семья старалась держаться подальше от публики. После разоблачения преступления, совершенного по отношению к ее сестре, жена Герльбауэра оставила их дом в Трауне. Тем временем на коттедже младшей сестры Элизабет Габриэль в Амштеттене, где она жила со своим мужем Юргеном Хельмом, появился знак: «Reporter nicht erwunscht» – «Репортерам просьба не беспокоить». Похожие знаки стали появляться и на других домах Амштеттена, поскольку австрийский городок пытался противостоять неутолимой жажде журналистов до подробностей одного из самых выдающихся и шокирующих преступлений за всю историю страны.

10. Семейное воссоединение

Казалось, обнаружив, что происходило у нее в доме, никто не был удивлен больше, чем Розмари Фрицль, – некоторые до сих пор уверены, что она знала обо всем с самого начала. Она находилась на отдыхе, когда страшная правда открылась миру.

«Розмари не было дома, когда Керстин вывели на улицу и отвезли в больницу, – сказал семейный адвокат Кристоф Хербст. – Она каждый год уезжала на неделю в Италию отдохнуть».

Фрицль, казалось, намеренно ждал, пока уедет его жена, чтобы вывести Керстин из подвала, хотя состояние ребенка стремительно ухудшалось. Ее отсутствие было подтверждено присланной из Италии в Амштеттен открыткой уже после того, как миру стали известны кошмары подвала. На ней был изображен идиллический пейзаж с озером на севере Италии, а в строку «кому» было вписано: «Семье Фрицлей».

Розмари писала: «Дорогие мои! Мой отпуск проходит замечательно. Хотя я каждый день сильно занята, просто мгновенно засыпаю, когда падаю в кровать. Я скоро буду дома. Люблю, мама».

Как всегда, Розмари путешествовала в одиночестве, оставив детей на попечение их любящего отца. Она находилась в блаженном неведении о драме, разворачивающейся в стенах ее дома. Но как бы то ни было, она не могла не быть в курсе событий вечно.

«Как только она услышала о Керстин, она немедленно вернулась», – рассказал Хербст.

По иронии судьбы открытка изображала маленький скалистый островок Исола Белла в озере Маггиоре, где в семнадцатом веке одним местным аристократом был построен дворец. Легенда гласит, что его домашние дамы просили его построить на острове, в стороне от его замка на материке, новое палаццо, где им не пришлось бы слушать стоны заключенных, доносящиеся из темниц.

Фрицль воспользовался отсутствием своей жены, чтобы увезти находящуюся в критическом состоянии Керстин из бункера. Считают, что после того, как ей оказали бы помощь в больнице, он хотел увезти ее обратно в дом – в подвал – еще до возвращения Розмари, но общественность, взбудораженная обращением доктора Райтера на телевидении, разрушила эти его планы.

Слухи о невероятных событиях в жизни Фрицлей вскоре достигли Розмари в Италии, и она срочно вернулась домой. Если бы Фрицль не ждал так долго, пока уедет жена, и действовал быстрее, Керстин могла бы уберечься от множественного отказа органов, угрожавшего ее жизни. Когда Керстин доставили в больницу, ее состояние было критическим. Организм никак не реагировал на лечение, и прогнозы были неутешительными. «Девушка страдает от полиорганной недостаточности, – объяснял представитель больницы Моствиртеля. – Это, несомненно, означает, что ее шансы на выживание очень невысоки».

Тогда прокуроры заявили, что будут добиваться обвинения 73-летнего Фрицля в убийстве, если Керстин не поправится. «Если девушка не выживет, мы откроем дело по обвинению его в преступном бездействии», – сообщили в полиции.

Пока Керстин оставалась под опекой доктора Райтера в амштеттенской больнице, Элизабет и двоих ее сыновей из подвала, Стефана и Феликса, отправили в психиатрическую клинику Мауэр Ландесклиникум в Амштеттене, где их взял под свой контроль доктор Кепплингер, глава отделения нейропсихиатрии больницы. Тесты ДНК вскоре подтвердили рассказ Элизабет и признание Фрицля, что дети, несомненно, были зачаты от ее собственного отца.

Записи в клинике гласят, что Элизабет была на удивление крепкой. По словам психологов, она одна из тех «непробиваемых» людей, которые могут быть подвержены нечеловеческим испытаниям и каким-то чудом выйти из них без видимых повреждений. Этот феномен хорошо известен в психиатрии. Жизни некоторых людей не могут разрушить стресс и посттравматические нарушения. Они способны отделиться от кошмаров, которые наваливаются на них, становясь как будто бы наблюдателями своего собственного страдания. В своей темнице Элизабет ни от кого не получала поддержки в этом страдании – в клинике на ее стороне оказалась команда профессиональной поддержки и люди, небезразличные к ее судьбе. «Надеюсь, у Элизабет Фрицль хватит сил, чтобы спасти свою семью, – сказал доктор Шпигель. – И соединить вместе две половинки, которые ее отец развел по разным мирам, и даже справиться с подозрением, что ее мать Розмари или кто-нибудь другой из ее семьи мог знать обо всем с самого начала. Кто, если не Элизабет, сможет подняться над этой пропастью?»

Для Стефана и Феликса весь мир за окном был чужим. Поначалу их пугал шелест листьев, машины на дорогах, синий цвет неба. Они никогда не видели ничего подобного. Их восхищала луна, и они изумленно смотрели на нее, «открыв рты от восторга». Но вскоре старший инспектор Ец начал замечать перемену в поведении пятилетнего Феликса, по мере того как тот стал привыкать к солнечному свету. «Солнце восхищало его еще больше луны», – говорил Ец. Феликс подносил ладонь к глазам, а потом убирал ее, словно не веря в то, что видел. Потом, осознав, что он не может смотреть прямо на солнце, он остался стоять, прикрывая лицо рукой.

В самом начале Элизабет и мальчикам приходилось носить солнечные очки и втирать солнцезащитный крем, поскольку их кожа совсем не могла переносить солнце. «Когда солнечный луч попал в глаза Феликсу, он пронзительно вскрикнул», – вспоминал Ец.

Врачи считали, что попытка побороть проблемы со здоровьем семьи, вызванные инцестом, изоляцией и недостатком медицинского ухода в бункере, – серьезная и беспрецедентная задача. Проведя всю свою жизнь в подземном полумраке, братьям придется пройти через годы интенсивной терапии, прежде чем они получат надежду вести хотя бы отчасти нормальное существование. Жизнь под землей настолько травмировала их, что врачи оборудовали для них палату без окон, похожую на бункер, где они выросли, чтобы дети могли укрыться в ней, когда странный новый мир вокруг покажется им чересчур пугающим.

В клинике было включено приглушенное освещение, чтобы мальчики постепенно могли привыкать к обычному свету. Хотя Элизабет раньше спокойно воспринимала солнечный свет, после 24 лет темноты она не могла смотреть на него, и врачам приходилось закрывать окна, чтобы сильный свет не подорвал и без того хрупкое здоровье их пациентов.

«Им нужно развивать восприимчивость к солнечному свету, а также чувство пространственной ориентации», – сказал доктор Кепплингер.

Пока Стефана и Феликса не вывели из их укрытия, ни один, ни другой никогда не видели предметов на расстоянии. Но эту проблему могло решить время. Им также предстояло узнать о многих бытовых вещах: обо всем, начиная от телефонов и машин и заканчивая компьютерами, деревьями и воздухом. Феликс по-прежнему проявлял любопытство к разнообразным звонкам на мобильных телефонах.

Были и другие вещи, к которым нужно было привыкать. Хотя дети знали, что наверху у них есть брат и сестры, не совсем понятно, какое значение они этому придавали. С самого рождения запертые в подвале, они не вполне могли ухватить суть этого понятия – «наверху» – как и любого понятия вне замкнутой клетки без окон. Всей правды об их ужасном положении мать им никогда не говорила. Наоборот, она сочинила для них сказочный мир, наполняя их головы невиданными приключениями принцев и принцесс. Единственным соприкосновением детей с чем-то, отдаленно связанным с реальностью, были сюжетные коллизии героев из дневных сериалов.

«Они как будто создавали собственный иллюзорный мир», – заключил Ротрад Пернер, профессор психиатрии Дунайского университета города Кремс-на-Дунае, который осматривал их.

Им предстояло постепенно привыкать к настоящей жизни – к миру, где есть солнце и пространство, к миру, где у них есть братья и сестры, к миру, полному незнакомцев и новых возможностей. Но сколько бы перспектив ни открывал перед ними этот мир, горькая правда в том, что им обоим нанесен непоправимый ущерб, эмоциональный и психический, как прямой результат их долгой изоляции.

«С психологической точки зрения все зависит от того, что говорила им их мать на протяжении этих лет, объясняла ли она причины, по которым они заперты там, или они принимали это положение как нормальное состояние», – сказал профессор Пернер.

Когда подтвердилось, что дети-«подкидыши» тоже являются плодами инцеста, они тоже были подвергнуты внимательному медицинскому осмотру. Выяснилось, что они были здоровы, но только относительно: были подозрения на то, что они страдали от сердечной недостаточности, но их состояние даже сравнить было нельзя с состоянием их братьев и сестры, которые жили под землей.

«Между теми из них, кто прожил нормальную жизнь, и теми, кто жил 24 года в этой камере, огромная разница», – сказал доктор Кепплингер. Но и Лизе, Монике и Александру тоже пришлось многое пережить. В частности, Александр уже был нестабилен, когда ему рассказали, что люди, которых он считал своими родителями, на самом деле его бабушка и дедушка, а его настоящая мать бросила его и живет в секте. После этого он долго боялся, что она может вернуться, чтобы забрать и его.

Теперь им приходилось уживаться с новой и куда более страшной правдой. Их мать вовсе не бросала их – над ней надругались и держали всего в нескольких метрах под их ногами, а они даже не подозревали, что она всегда была там. Строгий домашний командир, которого они по-своему любили, был на самом деле злым и жестоким чудовищем, вышедшим из ночного кошмара. У них были трое братьев, о которых они и не подозревали, а у Александра был брат-близнец, который теперь уже давно мертв. Было очевидно, что понадобится не один год, чтобы весь ужас случившегося в их доме полностью проник в их сознание.

«Каждому из детей нужна индивидуальная психотерапия, и нам следует быть осторожными, чтобы не перегнуть палку», – продолжал Кепплингер. Но, разумеется, дети из подвала стоят сейчас на первом месте – они перенесли травму гораздо более сильную.

«Дети забрали с собой из подвала некоторые вещи, например игрушки. Физически их состояние весьма удовлетворительное. И им нравится больничная еда».

Дети были в восторге, когда больничный персонал впервые накрыл им ужин. Они наконец смогли попробовать, какова на вкус еда из свежих продуктов. Элизабет делала все, что могла, чтобы обеспечить детям самое лучшее даже в тяжелых обстоятельствах, но у нее не было ни продуктов, ни условий для того, чтобы приготовить что-то более чем просто съедобное. Фрицль покупал дешевую еду килограммами, думая только о ее сохранности. Даже когда он не уезжал на море, он не хотел ездить по дальним магазинам поздними вечерами слишком часто и брать на себя риск, который непременно сопровождал бы ночные вылазки. Элизабет приходилось обходиться тем, что ей давали. Если Фрицль не заботился о воздухе, которым дышали Элизабет и ее дети, его вряд ли могло интересовать качество продуктов, которые он им поставлял.

Мальчики быстро привыкли к своей обретенной свободе, но что-нибудь всегда напоминало им о тех жутких условиях, в которых они существовали. Оба ребенка паниковали, оказавшись в замкнутом пространстве, в частности в больничных лифтах, боясь, что они могут остаться в них навсегда. Феликс пугался особенно.

«Феликс боялся лифтов, – сказал Ец. – Как только лифт трогался, он все время цеплялся за мать».

У мальчиков было элементарное знание немецкого, и они понимали живую речь, но не могли заставить себя говорить бегло, и их словарный запас был очень слабо развит. Особенно в сравнении с их сестрами и братом, которых раньше вывели наверх, они говорили совсем нечленораздельно. «Дети, которые выросли в подвале, именно такие, какими их можно себе представить, зная, через что им пришлось пройти, – сказал Кепплингер. – Они умеют говорить и кое-как понимают, что говорят им, но они далеки от нормы».

Несмотря на героические усилия Элизабет максимально приблизить их жизнь к нормальной, у нее у самой были проблемы, и им нужно было сохранять и энергию, и воздух. «Они не много разговаривали в бункере. Почти вся речь, которую они слышали, исходила из телевизора, который в подвале был включен чуть ли не круглые сутки. В результате этого в их знаниях есть существенные пробелы».

Старший инспектор Ец стал первым, кто заговорил с мальчиками, когда их освободили из подвала, и он приложил все усилия, чтобы дети правильно истолковали происходящее. «Когда газеты писали, что дети разговаривали, это было правдой лишь наполовину, – говорил он. – Между собой они обменивались какими-то звуками, полурычанием и полумычанием. Когда они хотели сказать что-то так, чтобы их поняли окружающие, им нужно было собраться и сильно сосредоточиться, что, судя по всему, было для них крайне утомительно».

Доктор Кепплингер солидарен с ним в своих оценках: «Они переговаривались между собой, но едва ли это можно назвать „нормальным“ способом выражать свои мысли».

Все же с помощью врачей они научились составлять полноценные предложения, но этот труд быстро выматывал их, и они вновь возвращались к своему тайному, животному языку, когда общались друг с другом.

Ец также обратил внимание на младенческое поведение Феликса. «Мальчику больше нравилось ползать на четвереньках, хотя, когда было нужно, он вполне мог ходить прямо, – заметил он. – Большей частью он использовал оба способа – полуходил-полуползал».

Кроме того, Феликс чувствовал себя комфортнее, когда вертел в руках плюшевого мишку, которого подарил ему отец, а Стефан, в свою очередь, успокаивался, глядя на тропических рыбок. «Феликс часами тискал своего игрушечного медведя, он действовал на него как теплое одеяло, – сказали в больнице. – Йозеф купил им золотую рыбку, когда они были в подвале, и Стефану дали аквариум, чтобы он чувствовал себя лучше. Можно подумать, что дети хотели поскорее забыть время, проведенное в подвале, но только там находилось все то, что они когда-либо знали».

Доктора надеялись, что со временем замещение так называемых предметов роскоши, которые предоставлял им Фрицль за время их жизни в подвале, поможет им свыкнуться с новой жизнью на свободе. Они были уверены, что на полное восстановление семьи уйдут годы – хотя полагали, что восемнадцатилетний Стефан никогда уже не сможет избавиться от своей сутулости, приобретенной за годы подвальной жизни. На Стефана, который мог вытянуться только на метр семьдесят сантиметров, было жалко смотреть. «Его голова то и дело склонялась, потому что он раньше никогда не покидал подвала... Потолки там были 1,7 метра в высоту, а чтобы Стефан мог стоять прямо, требовалось хотя бы 1,72 метра. Трудно было сказать – операбельно ли это».

Элизабет тоже была сгорблена, как старуха, поскольку целых 24 года она не могла даже выпрямиться в полный рост. Это только усиливало эффект того, что она выглядала теперь лет на двадцать старше своего настоящего возраста. Полицейский рисовальщик, работавший с ней, сказал: «По своей внешнности она выгляит гораздо старше своего возраста – ей можно дать 65 лет. У нее седые волосы, почти побелевшие. В них не осталось никакого блеска».

Но блеск не был вытравлен из ее сердца. «Чего она хотела больше всего на свете, – вспоминал один из членов ее семьи, – так это ощутить капли дождя на своей коже».

Были опасения, что Стефан и Феликс, несмотря на то что их физическое состояние смогут восстановить, никогда не смогут вести обычную жизнь. «Феликс младше, поэтому у него больше шансов начать все сначала, – сказал представитель клиники. – Для его старшего брата это будет непросто».

Миллионы должны были уйти на их лечение. Медицинские счета в одной только клинике Мауэр могли достигнуть этой отметки. Австрийские знаменитости жертвовали тысячи евро в фонд помощи Фрицлям, а бывшая жертва похищения Наташа Кампуш лично пожертвовала двадцать тысяч, стремясь поднять уровень пожертвований в фонд семьи Фрицлей.

В тот самый день, когда Элизабет, Стефан и Феликс были освобождены из плена, для них организовали встречу с их семьей «сверху». Впервые за 24 года Элизабет должна была встретиться со своей матерью. Также она должна была увидеть Лизу, Монику и Александра, с которыми ее разлучили вскоре после их рождения. Разлученные братья и сестры должны были увидеть друг друга впервые. Некоторые психологи выражали опасения, что подобного рода воссоединение вскоре после самого освобождения Элизабет и мальчиков может укрепить травмы, но этого не случилось.

«Просто поразительно, как удачно все прошло», – отозвался доктор Кепплингер.

Другие страхи были в пользу того, что дети с разных сторон баррикад будут сторониться друг друга. «Но все было совсем не так, – продолжил он. – Просто удивительно, как естественно и непринужденно прошла первая встреча».

Розмари разрыдалась при виде своей дочери, которую пытки состарили до неузнаваемости. Встретившись, мать и дочь долгое время стояли обнявшись.

«Они плакали и не хотели отпускать друг друга», – рассказал наблюдатель. Когда Розмари заключила в объятия свою надолго потерянную, преждевременно поседевшую и уже беззубую дочь, она произнесла незамысловатое извинение.

– Я даже не подозревала, – сказала она.

Словно осознав окончание своих мучений, 42-летняя Элизабет расплакалась в материнских объятиях.

– Не могу поверить, что я на свободе... Это действительно ты? – слезы перешли в рыдания. – Не могу поверить, что я вышла, – всхлипывала Элизабет. – Я уже не думала, что когда-нибудь снова тебя увижу. Это все слишком для меня. Я не хочу больше никогда его видеть, – добавила она в адрес своего отца.

Какое-то время мама и дочка обнимались. Обе женщины безудержно рыдали. Это еще больше убедило наблюдателей в том, что Розмари никогда не была замешана – по крайней мере осознанно – в это вопиющее заключение Элизабет.

«Жена обвиняемого совершенно очевидно не знала о судьбе своей дочери, – сказал Кепплингер. – Женщины просто упали друг другу в объятия и горько расплакались. Они обнимались и не хотели отпускать друг друга. Они говорили, что любят друг друга и клялись никогда больше не разлучаться, а мать все повторяла: „Прости – я даже не подозревала“».

Мнение доктора Кепплингера подтверждает уверенность Франца Польцера в том, что Розмари не знала ничего о том, что творилось в подвале. По словам Польцера, она испытала эмоциональное потрясение, услышав о том, что случилось с Элизабет. «Когда она узнала, что ее дочь была спрятана в подвале, у нее случился нервный срыв», – сказал Польцер.

Кристина, младшая сестра Розмари, беспокоилась о ее эмоциональном состоянии. «Моей сестре наверняка сейчас очень тяжело. Я знаю свою сестру: когда что-то случается с ее детьми, то мир вокруг рушится... Сейчас мир, несомненно, рухнул для нее».

Встретившись со своей матерью, Элизабет увидела также и своих троих детей, которых отняли у нее в младенческом возрасте.

– Маленькие мои, – заплакала она, увидев их. – Вы такие красивые. – Она крепко обняла их и погладила по лицу.

Брат и сестры Стефана и Феликса сверху – Александр, Лиза и Моника, которых те прежде видели только на видеокассетах, – встретили их тепло.

«Это было искреннее счастье, неподдельное, точно так же как и трогательная встреча Элизабет и Розмари», – вспоминал доктор Кепплингер. Он сказал журналистам, что члены семьи общались между собой очень трогательно, несмотря на то что дети, жившие наверху, никогда не слышали о своих родных из подвала. Дети, по его словам, общались «относительно хорошо».

«Это был очень волнующий момент – драматический и эмоциональный для всех, – сказали в полиции. – Они все плакали, а дети из подвала были еще и испуганы. Это было непросто для них».

Хотя Стефан и Феликс знали, что наверху у них есть сестры и брат, они все равно боялись чужих людей. С другой стороны, те, кто жил в доме, не знали вообще ничего о своих родных из подвала, но они справлялись с ситуацией лучше, потому что у них были навыки социального общения.

За время встречи стало очевидно, что словарь детей из подвала крайне ограничен. Они запинались и долго подбирали слова. Элизабет сделала все, что было в ее силах, но без каких-либо контактов, помимо Фрицля и общения между собой в тесной душной камере, у них не было возможностей развить навыки общения. «Их мать немного научила их читать и писать. Хотя Элизабет сама лишилась многого из того, что она могла иметь в детстве, поскольку ее отец начал приставать к ней, когда ей было одиннадцать лет, а всего в восемнадцать она уже оказалась в заточении. И в подвале не было книг. Основным источником образования все эти годы оставался телевизор».

Все это сделало их отсталыми в развитии, хотя доктор Кепплингер сказал, что Стефан мог писать в «редуцированной форме». Он также сказал, что Элизабет «достаточно» рассказала о том, через что ей пришлось пройти, будучи заключенной, но он не намерен вдаваться в подробности. «Однозначно это было ужасно для нее и для ее детей», – скупо ответил он.

Хотя Стефан и Феликс изъяснялись не так легко, как Лиза, Моника и Александр, они все же «могли выражать свои мысли».

Несмотря на трудности в общении, встреча между двумя половинками семьи прошла успешно, хотя и стала стрессовой для всех ее участников. «Как вы можете себе представить, они все были выбиты из колеи и необыкновенно переживали, видя друг друга в первый раз. Но все же семья вела себя вполне нормально, – сказал Кепплингер. – Сильнее всего был встревожен Феликс. При малейшем беспокойстве он все время цеплялся за маму. Немудрено, что он был так напуган. Новизна от ощущения свободы вне стен подвала выветрилась, и ему нужен был покой. В конце концов, он за всю свою жизнь видел только четырех человек».

Хотя пятилетний Феликс был в ужасе и нервно хватался за мамины ноги, врачи говорят, что благодаря его возрасту он имеет лучшие шансы на то, чтобы интегрироваться в общество и вести в будущем хоть сколько-нибудь нормальную жизнь. Но на тот момент Феликс чаще ползал, чем ходил, и восторженно взвизгивал, сталкиваясь с чем-то новым.

Хотя на вид казалось, что все идет неплохо, психологи уверяли, что все еще остается серьезный психологический барьер, который предстоит преодолеть. Были известны и другие прецеденты, которые могли помочь и сообщить нужную информацию о лечении, которое теперь проводилось. Случаи, подобные делу Фрицля, не выпали из поля зрения психологической литературы, особенно в Германии. Историю запертых в подвале детей Фрицль сравнивали со случаем начала девятнадцатого века о Каспаре Хаузере, одичавшем ребенке, который неожиданно возник в немецком городе Нюремберге в 1812 году в возрасте шестнадцати лет и уверял, что всю свою жизнь провел взаперти. Сегодня синдром Каспара Хаузера стал известным психиатрическим термином для обозначения людей, выросших в полной изоляции от общества.

Но на тот момент главной задачей всей семьи являлось определить нужды каждого и как можно безболезненнее перестроиться, учитывая новые условия жизни. «Мы наблюдаем за ними всеми с большой командой детских и взрослых психологов, терапевтов, невропатологов, логопедов и психотерапевтов, – рассказывал доктор Кепплингер. – Каждый пациент травмирован по-своему, и мы обеспечиваем им индивидуальную терапию».

Тем временем предстояло разобраться и с многочисленными проблемами со здоровьем. У Керстин, Элизабет, Стефана и Феликса – у всех были очень гнилые зубы. Конечно, была вероятность, что у Феликса смогут вырасти хорошие новые коренные. Но для этого нужно было ликвидировать все последствия дефицита витамина D в его организме. И хотя это можно было ускорить медикаментозно, устранить корень проблемы можно было бы только тогда, когда он стал бы восприимчив к солнцу. Под воздействием ультрафиолета на кожу его организм сам начал бы вырабатывать недостающий витамин.

Дефицит витамина D сказался и на трудности Феликса с хождением – его суставы не были развиты должным образом. У него наблюдались спазмы и трудности с дыханием, что было вызвано тем же. Недостаток витамина замедлил его рост.

Недостаточность витамина D стала также фактором, из-за которого сутулились Элизабет и Стефан, поскольку кости начинали размягчаться и деформироваться. Стефана проверяли на предмет того, обратим ли процесс снижения его зрения и слуха из-за восемнадцати лет заключения. Все трое были болезненно худы.

Семью из подвала тщательно обследовали и по другим параметрам, так как, по некоторым свидетельствам, витамин D помогает предотвратить такие заболевания, как рак, диабет, туберкулез и сердечная недостаточность.

Также у мальчиков оказалась повреждена сама иммунная система. И неудивительно, поскольку поддержание здоровой иммунной системы организма напрямую зависит от объема зловредных микроорганизмов и аллергенов, с которыми ему приходится сражаться. Детство, проведенное в полной изоляции, в замкнутом, бессменном пространстве, не способствовало поддержанию иммунитета.

Профессор Роберт Гаспар, специалист по детской иммунологии в больнице Грейт Ормонд Стрит в Лондоне, говорил, что информация, которую сообщают в Австрии, не совсем отражает степень их проблемы с иммунитетом и что реальный объем проблемы проявится в ближайшие месяцы. «Здоровый иммунитет дается не только от природы, – сказал он. – Он также зависит от среды, в которой растет ребенок, – здесь может сыграть роль недостаточная закаленность ребенка, которая есть у других детей».

Он предполагал, что детский иммунитет мог быть поставлен под угрозу недостатком витамина D, который играет ключевую роль в возможности иммуноцитов очищать организм от потенциально опасных инородных веществ и микроорганизмов. Если их иммунитет поврежден в результате постоянного заключения, тогда они рискуют рано или поздно столкнуться с все возрастающей уязвимостью к целому спектру инфекционных заболеваний. В любом случае им должны быть сделаны все прививки, которые делают детям, пока они растут.

Естественно, дети, выросшие над землей, ни от одной из этих проблем не страдали. В детстве они играли в саду и пили натуральное молоко. И все же у Лизы наблюдались проблемы с сердцем, которые могли быть вызваны набором генов, полученных от ее родителей. Моника также могла иметь те же заболевания и по тем же причинам. В остальном дети не из подвала были признаны здоровыми. Несмотря на аномальные обстоятельства их появления на свет, они были воспитаны, чтобы получать удовольствие от нормальной жизни. Все шестеро выживших детей Элизабет, рожденных от ее отца, по счастью, избежали худших возможных последствий инцеста.

Если не затрагивать социального контекста кровосмешения, есть и другие биологические причины, благоприятствующие самым тяжелым последствиям. В семье, содержащей наследственный дефект, существует высокий риск того, что ребенок, рожденный в инцесте, может унаследовать не одну, а две копии дефектного гена, что делает проблемы со здоровьем неизбежными. Это могло стать причиной эпилепсии Керстин и сердечной недостаточности Лизы. Но все же у нас мало, практически вовсе нет сведений о конкретной природе угрозы генетической аномалии, которую вызывает связь отца с дочерью, потому что, когда такое случается, люди обычно умалчивают об этом. Ученые оценивают риск таких повреждений приблизительно вдвое больше, чем риск при отношениях двоюродных братьев и сестер.

Хотя дети, жившие в доме, имели достаточные преимущества, они в чем-то тоже психологически страдали. Двенадцатилетнему Александру, в частности, пришлось пережить новость, что у него был брат-близнец, о котором ему никогда не рассказывали, и что этот близнец умер через три дня после своего рождения, потому что был брошен человеком, которого Алексанр считал сначала своим отцом, а потом дедушкой. И только теперь он узнал, что тот ему приходится и тем и другим одновременно. И о том, что его мертвый брат, позже названный Майклом, был сожжен в печи для сжигания мусора человеком, который должен был защищать и оберегать свою семью.

По словам представителя больницы, проблемы были, куда ни глянь. «Обе стороны должны были смириться со многими вещами. Дети, которые жили наверху, должны были принять то, что двумя этажами ниже от них были спрятаны члены их семьи – а их дедушка одновременно и их отец. То, о чем они знали всю свою жизнь – что их мать вступила в загадочный религиозный культ и бросила их сразу после рождения, – оказалось ложью. И надо было принять сам факт того, что она провела в заключении целых 24 года».

Другой психолог попытался подвести общий итог их страданиям: «Как вы встретите своего брата, о существовании которого только что еще не подозревали и который, как стало известно, всю свою жизнь до этого момента жил в темном подвале, всего двумя этажами ниже вашей спальни, запертый там вашим дедушкой? А дедушка – выясняете вы – еще и ваш отец. И как вы встретите свою мать, о которой всегда слышали лишь то, что она угодила в лапы каких-то сатанистов и бросила своих детей, совсем маленьких, но на самом деле – узнаете вы – 24 года прозябала в том же самом подвале?»

Дети «сверху» оказались также подвержены «синдрому уцелевшего», как уцелевшие в холокосте, которые чувствовали себя виноватыми в том, что сумели выжить, тогда как столько людей погибли. Их братья и сестры страдали в подвале, в то время как отец выбрал их по какой-то своей прихоти, для того чтобы дать им нормальную жизнь и солнечный свет. Им также придется свыкнуться с мыслью, что мать вовсе не бросала их, – ложь, принять которую еще не так давно было тяжело, – а на самом деле с болью несла свой крест всего в нескольких метрах под ними.

Психологи, которых попросили прокомментировать этот случай, были практически единодушны в своем мнении, что пытка, вынесенная Элизабет, Керстин, Стефаном и Феликсом, сказалась на них безмерно. «Они вчетвером никогда не смогут жить нормальной жизнью. Боюсь, уже слишком поздно», – сказал клинический психолог Бернд Проссер, выступая на австрийском телевидении.

Но те, кто близки семье, видят возможность надеяться на лучшее в «ошеломительном успехе» первой встречи двух половинок семьи. «Воссоединение прошло невероятно хорошо, – повторял доктор Кепплингер. – Они очень неплохо поладили, и все было куда естественнее, чем ожидалось. Просто поразительно, как скоро сошлись Розмари и Элизабет. Сцена была очень волнующей».

Уже в этом заключалась терапия. «Поразительно, как все было легко. Это поможет их восстановлению, и мы постараемся дать им гарантии, что теперь они всегда будут вместе».

Клиника выделила пространство в 80 квадратных метров. Его обставили как жилое место для Элизабет, Стефана, Феликса, Лизы, Моники и Александра – и их бабушки Розмари, – которые могли проводить там вместе время, чтобы лучше узнать друг друга.

«Семья довольна нашим окружением, но должно пройти немало времени, чтобы они познакомились и привыкли к нормальной, хотя бы относительно нормальной жизни», – сказал Кепплингер.

Семью из подвала продолжали держать в несколько ограниченном пространстве, но теперь им хотя бы было где вытянуть ноги. Позднее они получили разрешение выходить гулять поблизости, но только под наблюдением. «На территории клиники детям разрешалось играть, резвиться, и в конце концов они могли наконец сблизиться со своими родственниками „сверху“, – рассказал Кепплингер. – Здесь они могли чувствовать себя свободно, их никто не беспокоил. У ребят было достаточно места, где можно поиграть и порезвиться».

Это, похоже, давало результаты. «Члены семьи много разговаривают друг с другом. Они счастливы быть вместе. Еще им очень нравится питание. Дети играют, передвигаются, веселятся, как им угодно. У них при себе их игрушки, и персонал в их распоряжении двадцать четыре часа в сутки».

Кепплингер говорил, что Феликс был больше всех полон жизни, но он также был и очень прилипчив и никогда не выпускал маму из поля своего зрения. Но очень скоро он достиг заметного прогресса и всего через несколько дней начал заводить себе друзей. «Мы гордимся тем, что Феликс все больше и больше доверяет нам, – сказал Ец, постоянный посетитель ребят. – Мы уже почти подружились».

Но, увы, навещая жертв, полиции приходилось задавать вопросы, чтобы выяснить подробности об их состоянии. «Нам очень тяжело слышать все больше и больше сведений о том, что пришлось пережить мальчику. До этих пор мы видели его несколько раз. Он всегда рад видеть нас снова, он волнуется и улыбается... Он полон радости и восторга, и когда он не может контролировать свой восторг, то машет руками в воздухе».

31 апреля больничный персонал организовал праздник по случаю двенадцатого дня рождения Александра – и его брата-близнеца Майкла, чье тело было уничтожено Фрицлем. «Им понравился праздник, и особенно торт», – рассказали работники больницы. Никто не сокрушался об отсутствии отца двух взаимосвязанных семей, который, к счастью, находился под стражей совсем в другом месте.

Но этого было недостаточно – врачи утверждали, что дорога к восстановлению займет годы. Элизабет и шестеро ее детей получали юридическую помощь, консультируясь по вопросам 24 лет жестокого обращения с ними их деспотичного отца. Они вполне могли потребовать компенсации, хотя долги, в которые успел влезть их отец, были востребованы и он остался банкротом. Тем временем клиника делала все возможное, чтобы отгородить семью от стаи различных журналистов, слетевшихся в Амштеттен.

11. Говорит зверь

Пока семья Фрицля проходила свое восстановление в клинике Мауэр, их мучитель находился в тюрьме, под надзором с целью предотвращения самоубийства. Он снова был взят под охрану в тюрьме Св. Польтена, в столице провинции в Нижней Австрии, пока против него велось дело по подозрению в изнасиловании, инцесте, похищении, противоправном лишении свободы, жестоком обращении, оказании давления и обращении в рабство.

После повторного слушания прокурор Герхард Зедлацек сказал: «Он совершенно холоден, совершенно неэмоционален».

Но адвокат Фрицля, доктор Рудольф Майер, один из самых лучших адвокатов Австрии, изображал иную картину. Фрицль, по его словам, просто обезумел. «Это действительно был удар для него, – сказал Майер. – Он расколот и раздавлен. Он эмоционально сломлен».

Несмотря на то что Фрицль сознался в том, что является отцом семерых детей своей дочери, Майер оставался непреклонен. «Заявления об изнасиловании и обращении в рабство не были доказаны, – чеканил он. – Мы должны пересмотреть признания, которые зашли так далеко».

8 мая 2008 года Рудольф Майер обнародовал заявление в защиту своего клиента. Это была исповедь, сделанная Фрицлем перед австрийскими прокурорами и переданная газетчикам по его запросу. Хотя он просто пытался объяснить, если не извиниться, свое поведение – это проливало свет на темные мотивы, которые побудили его к таким действиям.

«Я вырос в бедной семье, – рассказывал Фрицль. – Отец мой был никчемным прохвостом, который все время изменял матери, и она выгнала его за порог, когда мне было четыре года, – и поделом. Так мы остались вдвоем.

Моя мать была сильной женщиной. Она привила мне дисциплину, послушание и усердие. Она дала мне возможность получить хорошее образование и рабочую практику, а сама всегда работала не покладая рук и бралась за самую тяжелую работу, чтобы прокормить нас обоих.

Она была строгой, насколько это было необходимо. Она была лучшей женщиной на свете. В каком-то смысле я был ей мужем. Дома она была главной, но я все же был единственным мужчиной в семье».

Это вызвало очевидный вопрос – связывали ли Фрицля и его мать какие-либо сексуальные отношения? На вопрос, была ли у него такого рода связь с его матерью, он ответил: «Нет, никогда. Моя мама была порядочной, самой порядочной женщиной. Я любил ее больше всего. Я восхищался ей. Очень восхищался. Но естественно, ничего такого я не делал. У нас ничего не было».

На вопрос, были ли у него сексуальные фантазии на тему его матери, он ответил: «Да, вероятно. Но я был сильным, таким же сильным, как и моя мама, и поэтому смог преодолеть свое влечение».

В то же время он утверждал, что в юном возрасте его сексуальная жизнь была в полном порядке. «Я повзрослел и потом начал ходить на свидания, завел несколько романов. А вскоре я встретил Розмари. У нее не было ничего общего с моей мамой, но я все же находил некоторое сходство. Она была так же прекрасна, но прекрасна по-другому. Она была гораздо слабее и стеснительнее моей матери».

Когда речь зашла о семье, он сказал: «Я всегда хотел иметь много детей. Чтобы дети, в отличие от меня, не росли в одиночестве, а чтобы им всегда было с кем поиграть. У меня была мечта о большой семье с тех пор, когда я был еще маленьким мальчиком. И Розмари казалась мне подходящей матерью. И это действительно так: я всегда любил ее и всегда буду любить».

Обвинители спросили после этого, что же случилось, когда в 1967 году он изнасиловал женщину. Он отвечал: «Я не знаю, что нашло на меня. Но я всегда хотел быть хорошим мужем и отцом – это правда».

Вот тогда он и начал винить в своих преступлениях нацистское прошлое. «Я признаю, что всегда ценил хорошее поведение и благопристойность, – сказал он. – Я вырос в эпоху фашизма, когда строгость и дисциплина играли важную роль. Возможно, я подсознательно вобрал что-то из этого, что вполне естественно, но я не зверь, которым пытаются выставить меня СМИ».

Но когда его спросили, что бы он подумал о человеке, подобном ему самому, он признал: «Глядя со стороны, возможно, я бы тоже решил, что он зверь и чудовище».

Он также отрицал заявление дочери о том, что он начал приставать к ней в одиннадцать лет. «Это неправда. Я не растлитель малолетних. Это началось позже, намного позже, когда она была уже внизу».

Он признался, что начал планировать плен своей дочери задолго до того, как завлек ее в подвал. «Приблизительно за два-три года до этого, – вспоминл он. – Шел 1981-й или 1982-й, когда я начал делать из комнаты в подвале камеру».

Полиция полагала, что, может быть, и вовсе шел 1977 или 1978 год, когда, по словам Элизабет, начались его приставания.

«Я достал тяжелую железобетонную дверь и оборудовал ее электрическим замком с дистанционным управлением, который открывал ее только после того, как ввести числовой код, – продолжал Фрицль. – Я изолировал весь бункер, сделав его звуконепроницаемым. Установил ванну, унитаз, кровать, плиту и холодильник. Электричество и свет уже были проведены.

Возможно, кто-то мог заметить строительные работы, но это все равно не имело никакого значения. Подвал моего дома принадлежал мне, и только мне... это было мое царство, и только я имел в него доступ. Все, кто жил там, знали это – моя жена, дети, жильцы, – и никто не посмел бы вступить в его пределы или просто спросить, чем я там занимаюсь... Я говорил всем, что там находится мой кабинет, где полно личных бумаг, касающихся только меня, и этого было достаточно – все подчинялись моим правилам».

Дойдя до похищения Элизабет, он сказал: «Едва вступив в переходный возраст, она перестала подчиняться моим правилам... Вечера она проводила в сомнительных барах, пила и курила. Я лишь пытался отвести от нее эту напасть. Я нашел ей работу официантки, но она по нескольку дней не выходила на работу. Она даже дважды сбегала из дому, связалась в это время с плохими ребятами, они были не лучшей компанией для моей дочери. Я бы мог каждый раз возвращать ее назад, но она пыталась бы снова сбежать. Поэтому мне нужно было что-то с этим делать. Мне нужно было найти место, где я мог бы удержать Элизабет, если необходимо, силой, в стороне от окружающего мира».

Он отрицал то, что держал ее закованной в наручники, цепи и тем более на собачьей привязи, как она говорила. «Это было ни к чему, – объяснял он. – У моей дочери не было возможности сбежать. Это был замкнутый круг, круг, из которого не было выхода – не только для Элизабет, но и для меня самого. С каждой новой неделей, что моя дочь проводила в заточении, мое положение становилось все безумнее. Я серьезно раздумывал над тем, отпускать мне ее или нет, но никак не мог решиться, хотя – а может, именно поэтому – я понимал, что каждый день промедления усугубляет мое преступление. Но я боялся того, что сяду в тюрьму, и того, что моя семья и все вокруг узнают о моем поступке, – и я откладывал решение снова и снова. Пока однажды не стало уже просто слишком поздно выпускать Элизабет обратно».

Только когда Элизабет оказалась запертой в подвале, он начал сравнивать ее со своей матерью, говорит он сам. Со временем у него появились сексуальные фантазии о ней, которые, как уверяет, он пытался пересилить. «Но мое влечение к Элизабет становилось все сильнее и сильнее, – говорил он. – Я знал, что Элизабет не хотела того, что я с ней делал. Я знал, что причинял ей боль, но желание отведать наконец запретный плод было слишком велико. Это было как наваждение».

Но он не только хотел переспать со своей дочерью, он также хотел завести с ней семью. «На самом деле, я хотел от нее детей, – сказал он в прокуратуре. – Элизабет, естественно, боялась рожать, но я принес ей в подвал книги по медицине, чтобы она могла подготовиться к ответственному дню. Я принес ей полотенца, дезинфицирующие средства и пеленки.

Я с самого начала задумывался о потомстве. Это казалось мне изумительной идеей: иметь полноценную семью еще и в подвале, с хорошей женой и парой детей. Я подготовился ко всем непредвиденным обстоятельствам. Каждый раз, уходя из подвала, я активировал таймер, который отпер бы двери в подвал, если бы я не вернулся по прошествии какого-то времени. Если бы я умер, Элизабет и дети были бы спасены».

Фрицль даже хвастался своей щедростью. «После рождения Феликса в конце 2002 года я даже купил Элизабет стиральную машину, чтобы она могла стирать детские пеленки и простыни не руками в раковине. На протяжении всех 24 лет я понимал, что поступаю неправильно, что я, должно быть, сошел с ума, раз делаю такое, но все равно это стало моим нормальным состоянием – вести двойную жизнь, спускаясь в подвал собственного дома».

На вопрос, видел ли он в своих пленниках вторую семью, он отвечал, что именно так и смотрел на них. Он также сказал, что Элизабет никогда не говорила детям, что они были плодами инцеста, в который ее втянул отец. Заключенные дети всегда обращались к нему «дедушка», даже видя, как он насиловал ее.

«Элизабет всегда заботилась о таких вещах ради семейного благополучия, – говорит он. – А я пытался дать своей семье в подземелье все самое лучшее, что мог. Когда я приходил в подвал, то всегда приносил своей дочери цветы, а детям – игрушки и книги. Элизабет готовила для нас нашу любимую еду, а мы с детьми могли смотреть в это время приключенческие фильмы на видео, а потом мы вместе садились за кухонный стол и ужинали».

Он не отрицал того, что дети часто страдали от болезней, приступов кашля, болей в груди, спазмов и конвульсий, – но он не предпринимал эффективных действий, чтобы облегчить их положение. Когда заболела Керстин, «она разорвала на себе одежду и выбросила ее в унитаз». Именно тогда он осознал, что пора прибегнуть к хорошей медицинской помощи.

Фрицль уверял, что уже тогда он подумывал о том, чтобы освободить семью из подвала и свести их с семьей наверху. «Я хотел ввести Элизабет и детей в свой дом, – говорит он. – Я уже состарился к тому времени, уже был не таким энергичным и понимал, что в скором времени просто буду не в состоянии обеспечивать семью в бункере. Но Элизабет и дети должны были подтвердить историю о том, что жили в секте, расположенной в секретном месте, пока их не отпустили оттуда».

С этим явно несостоятельным планом он надеялся, что его преступление сойдет ему с рук, но в то же время он вполне сознавал, что ему грозит. «Конечно, я надеялся на это, хотя надежда моя была слабой, – говорит он. – Всегда была вероятность того, что Элизабет и дети предадут меня, но я пошел на этот риск, и я сделал это, потому что назревала трагедия (с Керстин)».

На вопрос, как ему удавалось не дать сбежать дочери и детям, он отвечает: «Это было несложно. Мне не пришлось использовать физическое насилие. Элизабет и дети полностью признавали во мне абсолютного главу семьи... Они никогда не посмели бы напасть на меня.

Кроме этого, они знали, что только мне известен код от пульта управления, который открывал и закрывал двери в подвал».

Суд спросил Фрицля, угрожал ли он им газовой атакой, если они будут пытаться сбежать. Он отрицал это. «Я только объяснил им, что им не стоит пытаться открыть дверь из подвала, потому что они могут получить разряд электричества и погибнуть», – ответил он.

На вопрос, почему троих детей он вынес наверх и дал им возможность прожить относительно нормальную жизнь под присмотром его жены, Фрицль ответил, что все из-за того, что они были «плаксами». В замкнутом подвале они действовали ему на нервы, и он боялся, что звуки их плача могут привести к тому, что его укрытие будет обнаружено.

Но полиция сегодня считает, что причиной могло стать вовсе не это. Если Лиза была удочерена, то остальные двое были зарегистрированы как дети, взятые под опеку, что давало Йозефу и Розмари Фрицль права на получение детского пособия, которое стало неплохим источником дополнительного дохода семьи. Различные государственные выплаты выросли до 20 тысяч в месяц: 600 (480) евро в месяц за Лизу, после того как она была удочерена; и 1000 (800) евро – за каждого из детей, взятых под опеку, – Монику и Александра. Поскольку бизнес Фрицля претерпевал финансовые трудности, эти средства позволяли ему вести расточительный образ жизни – одежда, дорогая машина, визиты в публичный дом и поездки в Таиланд. Полиция предполагает, что это стало действительным мотивом, побудившим его вынести детей наверх. Изучив его финансовые записи, они выяснили, что Фрицль постоянно нуждался в деньгах для выплаты по счетам.

«Они стали для него денежными мешками, – сказал следователь. – Все, что он сделал, было следствием не заботы о них, а только желанием получить деньги».

На вопрос, задумывается ли он сейчас о смерти, он отвечал: «Нет, только об освобождении».

Фрицль вызвал ненависть общества. В тюрьме он постоянно следил за репортажами, освещающими его дело. Несмотря на все свои признания, он пытался жаловаться на дурное отношение к нему прессы. Его защитник Рудольф Майер заявил, что его клиент считает себя несправедливо оскорбленным: «Он считает репортажи о себе пристрастными и абсолютно однобокими».

Фрицль протестовал против того, чтобы из него делали чудовище. «Я не монстр, – сказал он Майеру. – Я мог бы убить их всех, и со мной бы ничего не сделали. Никто бы даже не узнал об этом. Меня никогда не поймали бы».

Вместо этого, заявляет он, он спас жизнь Керстин, вступив в рискованную сделку. «Если бы не я, ее вообще уже не было бы в живых, – сказал он. – Именно я отвез ее в больницу».

Он даже уверял, что был добр к семье, которую держал в плену, и что между ними произошло очевидное недопонимание. «Он очень подавлен... Ему безусловно тяжело в тюрьме», – отвечал Майер.

Принимая во внимание факты, сопровождающие годы планирования и исполнения его сумасшедшей стратегии, так же как и физическое, сексуальное и психологическое давление, которое он оказывал на членов своей семьи, сострадать ему непросто. Тюремные охранники рассказали, что его сокамерники часто кричали и угрожали ему. «Сатана, изыди, – кричали они. – Мы убьем тебя!»

Вышедший недавно на свободу заключенный рассказал: «По ночам другие зэки кричали: „Выходи играть, бес, ты у нас получишь!“ А когда они проходили мимо его камеры, молотили в дверь ногами».

По словам Майера, Фрицль вел себя «очень тихо и скромно» – тогда как в действительности полиции пришлось общаться с высокомерным эгоманьяком. Его клиент, сказал он, «понимает ненависть людей за стенами тюрьмы» и готов принять свое наказание. «Я теперь хочу только одного, – говорил Фрицль. – Расплатиться за то, что натворил».

Это заявление адвоката прояснило намерение защиты подготовить почву для заявления о невменяемости подсудимого: «Я понимал, что, должно быть, сошел с ума, раз пошел на такое». Он утверждал, что им руководило влечение, которое «вышло из-под контроля».

Его защитник выражал свое согласие. Давая интервью в своем офисе напротив Центрального уголовного суда Вены, Майер заявил: «Мой клиент психически нездоров, а значит, не несет ответственности за свои действия. Он не зверь... Он всего лишь человек. Запереть его в тюрьме будет неверным решением. Ему нужно квалифицированное психиатрическое лечение».

Австрийская пресса была возмущена, когда оказалось, что Майер закидывает удочки для смягчения приговора, объявляя своего клиента душевнобольным, но адвокат оставался невосприимчив к выпадам журналистов: «Любое дело, которое имеет под собой психологическую подоплеку, интересно. Мы, адвокаты защиты, верим, что среди них есть и добрые души...»

Рудольф Майер позиционирует себя одновременно «врачом и адвокатом». Всю его практику, говорит он, его привлекали дела, которые имели под собой такую «психологически-психиатрическую подоплеку». Еще бы – его роскошный офис находится всего лишь за углом от того места, где практиковал Зигмунд Фрейд.

«Йозефа Фрицля изображают звероподобным монстром и сексуально озабоченным тираном, – сказал он. – Моя задача состоит в том, чтобы показать в нем человека». Что же, ему придется серьезно потрудиться.

Майер продолжал объяснять свои методы: он говорил, что всегда использует первую десятиминутную встречу с клиентом, чтобы получить впечатление о его личности. «Я отключаю рациональное сознание, включаю свои инстинкты и сосредоточиваюсь на глазах человека, – пояснил адвокат. – Это проверенная тактика – глаза обнажают девяносто процентов психики человека».

Большинству людей бледные глаза, глядящие на них с фотографий Йозефа Фрицля, казались дьявольскими, но это могло быть и оттого, что каждый, кто знал хоть что-то из того, в чем сознался Фрицль, уже имел о нем определенное мнение. Даже его адвокат признает, что у Фрицля был «взгляд Джека Николсона», точнее, того безумного убийцы, роль которого актер сыграл в «Сиянии».

Отложив в сторону инстинкты и то, что он прочитал в глазах своего клиента, Майер решил, что смог понять Фрицля уже в первую их встречу. «Первые тридцать секунд принципиально важны для установления психологического контакта, – говорит он. – Я уверен, что именно тогда мне удалось подключиться к герру Фрицлю».

Его общее впечатление заключалось в том, что его клиент был «отцом семейства, старейшиной, со своими хорошими и плохими сторонами». Если Майер считал, что его клиент «подавлен и эмоционально сломлен», то на допросах он был совершенно «невосприимчив».

При их второй встрече, рассказал Майер, «я просто дал ему возможность говорить и слушал его». Два часа кряду Фрицль рассказывал ему о своей жизни и излагал свою версию событий, но Майер не согласился открывать какие-либо детали их разговора, и также он сказал своему клиенту быть осмотрительнее в будущем. «Он и так сказал уже слишком много», – сказал Майер, понимая, что столь подробная исповедь Фрицля может связать ему руки. Впрочем, не было нужды беспокоиться. Стоило только полиции пригрозить Фрицлю обвинением в убийстве Майкла, и он отказался от сотрудничества с ними.

Майер говорил, что о ранних годах жизни Фрицля и о том, зачем он так ужасно разрушил жизнь своей дочери, он знает мало. «Именно здесь и начинается моя работа, – объяснял он. – Кто такой Йозеф Фрицль? Почему он такой, какой есть?»

На эти вопросы он искал ответ, чтобы лучше понять своего клиента, и он верил, что ему удастся объяснить, почему Фрицль запер в подвале свою собственную дочь. «После тридцати лет адвокатской практики я твердо убежден в одном. Каждое злодеяние, каждое преступление имеет свое объяснение».

Как и полиция, Майер не сомневался, что в деле не было соучастников, и он беспокоился, что на его клиента собираются повесить и другие изнасилования и убийства, например, нераскрытое убийство Мартины Пош в 1986 году. «Я жду предстоящих встреч со своим подзащитным, чтобы узнать, что он расскажет», – сказал он.

Также он сказал, что его не отталкивает жестокость преступлений, совершенных Фрицлем – по его собственному признанию, – или обстоятельства этих дел. «Меня это не шокирует», – сказал он. Более того, он был более чем доволен, получив это дело. «Герру Фрицлю задали вопрос, хочет ли он видеть меня своим защитником, и он ответил: „Да, я видел его по телевизору!“».

Впервые Майер попал в газетные заголовки в 1996 году, когда он защищал двух неофашистов, которых обвиняли в рассылке бомб в конвертах, и выиграл дело, добившись их оправдания. Его шансы на то, чтобы добиться более мягкого приговора для Фрицля, казались очень слабыми, но это его не пугало. По крайней мере, он купался в лучах софитов: «Даже колумбийская радиостанция спрашивала меня, готов ли я дать им интервью в прямом эфире».

Похоже, что признание судом невменяемости Фрицля было единственным выходом для Майера, если учесть исповедь Фрицля и иски, которые выдвигала против него обвинительная сторона. «Его хотят посадить за решетку до конца его дней», – сказал Майер. Поскольку Фрицлю уже 73 года, ему едва ли придется вытерпеть такой долгий срок заключения, на который он обрек свою дочь.

Особенно Майера беспокоила возможность того, что Фрицля могут обвинить в смерти младенца Майкла. «Он признал, что Элизабет сама родила в подвале двойню и что он не видел ее три дня после родов, – продолжал адвокат. – Он рассказал мне, что, когда обнаружил одного из новорожденных мертвым, он поместил его тело в печь. Элизабет сказала, что ее ребенок умер от удушья, а Фрицль не потрудился обеспечить ее медицинской помощью, которая могла бы спасти ребенка. И полиция теперь считает его виновным в убийстве первой степени, потому что он не позволил оказать ребенку помощь, прямым результатом чего и стала его смерть».

Майер сказал, что после того, как его обвинили в убийстве по преступному бездействию, Фрицль отказался разговаривать с полицией и сказал своему адвокату, что теперь он никогда не раскроет правды, почему он запер свою дочь. Второе обвинение в убийстве повиснет над ним, если не поправится Керстин.

«Максимальный срок за убийство в Австрии – 15 лет, но сейчас делается все возможное, чтобы увеличить приговор моего подзащитного», – сокрушался Майер.

Школьная подруга Элизабет, Криста Вольдрих, сказала, что именно, по ее мнению, станет уместной карой для Фрицля. «Если бы мне было решать, что с ним сделать, я бы бросила его в ту же яму, в которую попали Элизабет и ее дети», – сказала она.

Но его адвокат требовал смягчения приговора: «Герр Фрицль признает, что он насиловал и удерживал свою дочь в заключении, но он раскаивается в содеянном... Он эмоционально уничтожен. Он думал, что защищал свою семью, и говорит, что видел в этом свой долг главы семейства». Майер даже намекнул, что на следующем слушании он попросит судью выпустить Фрицля на свободу.

Несмотря на настойчивость Майера в том, что его подзащитный может быть психически нездоров, полиция, в свою очередь, настаивала, что «рассудительный и собранный» Фрицль был в хорошем психическом и физическом состоянии. На что Майер возразил, что обследовавшие его тюремные врачи поставили ему диагноз – шизофрения.

Суд назначил ведущего эксперта по судебной психиатрии, 46-летнего доктора Адельгейда Кастнера определить, будет ли Фрицль в состоянии выдержать судебный процесс. «Я провел с ним аналитические беседы, чтобы понять каждую возможную часть личности подсудимого, – сказал тот. – Суд хотел, чтобы я набросал несколько вопросов, и выставил мне крайние сроки, но, если мне понадобится больше времени, тогда суду придется подождать».

Он передал, что сказал ему Фрицль: «Я попал в катастрофу, из которой было не выбраться ни мне, ни Элизабет. Чем дольше я держал ее пленницей, тем безумнее становилось мое положение, тем худшие принимало обороты. Мое желание к ней становилось все сильнее и сильнее. Все 24 года я понимал: то, что я делаю, неправильно, что я сошел с ума, раз делаю это. Но меня влекло это запретное желание. Оно было слишком велико для меня».

Майер сказал, что его клиент находился под психиатрическим наблюдением, но отказался сообщить, чувствует ли он какие-либо угрызения совести. Это можно расценивать как указание на то, что нет. Майер только ответил: «Я ничего не могу сказать по этому поводу».

Ганс Хайнц Ленце, посетив Фрицля, не заметил у него следов раскаяния. «Когда я вновь встретил его в его камере, я сказал: „Неужели это были вы, герр Фрицль, я потрясен. Как можно творить такие вещи?“ – на что он ответил: „Мне очень, очень жаль свою семью, но уже ничего нельзя изменить“, – и я ответил ему: „Вам следовало подумать об этом раньше“».

Как и сам подзащитный, Майер был в негодовании от публичного освещения дела. Он обнародовал заявление Фрицля о том, что тот не является зверем, аргументированное тем, что он мог убить Элизабет и ее детей, но не сделал этого. Но то, чего он не сделал, едва ли облегчает то, что он сделал.

Несмотря ни на что, Рудольф Майер соглашался с Фрицлем. «Освещение этого дела переходит все границы, – сказал он. – Поэтому часть моей работы – отодвинуть его образ от образа зверя назад к образу человека. Потому что перед судом предстанет человек – не зверь».

Но вопрос, который должен был быть поставлен перед судом, вовсе не в том, зверь Фрицль или нет. Скорее, он мог бы заключаться в том, здоров ли он. В своем признании он говорил: «Я всегда понимал: то, что я делаю, – неправильно». Он говорил, что в нем всегда было сильно чувство «благопристойности», привитое фашизмом и материнской строгостью. Собственно, он заявлял, что изначальным мотивом для того, чтобы запереть дочь в подвале, было именно желание оградить ее от мирского зла. Способность отличать хорошее от плохого – стандартная юридическая проверка на вменяемость. Только позже Фрицль добавил к этим словам: «Я понимал, что, должно быть, сошел с ума...»

Врачи составили предварительную оценку личности Фрицля. Старший судебный психиатр Австрии Рейнхард Халлер, на чьи характеристики обвиняемых опирается суд, сказал: «Фрицлем, судя по всему, руководил ярко выраженный нарциссизм, требовавший проявления силы над другими, – и это может помочь объяснить, как ему с его насилием удавалось так долго ускользать от разоблачения. Этот человек, должно быть, болен, он, видимо, чувствует свое превосходство над другими».

Халлер также предположил, что поступок Фрицля, хотя он и надругался над Элизабет, когда она была еще девочкой, и регулярно насиловал ее в подвале, не был мотивирован сексуальным влечением. «Им руководило желание властвовать. Он, наверное, относится к людям с комплексами, в которых кроются корни его садизма. Ему нужен стопроцентный контроль над своими жертвами. Это его идея фикс – абсолютная власть главы семьи. Он, возможно, продолжал бы делать это до тех пор, пока имел силы контролировать своих заложников, если бы что-то не пошло не так». Он утверждает, что комплекс Фрицля мог возникнуть из-за обид, нанесенных ему матерью.

Жертва похищения Наташа Кампуш высказалась по теме незамедлительно и сообщила свои догадки о психическом сознании похитителя. Она призналась, что почувствовала себя «освобожденной», когда история раскрылась. Она видела параллели в своем деле и деле Элизабет. «Мать Приклопила, – рассказала она, – была ослеплена материнской любовью. То же самое было и с Йозефом Фрицлем. Он до ненормальности боготворил свою мать, чем ничуть не отличался от моего похитителя, который был очень привязан к своей матери. К тому времени, когда она приходила к нему, я должна была убрать весь дом, чтобы она считала, что это он такой чистоплотный и замечательный. И как бы старательно я ни убирала, он говорил: „Моя мама сделала бы лучше“».

После того как Кампуш сбежала, а Приклопил покончил с собой, его мать сказала журналистам, что надеется, что Наташа Кампуш в какой-то степени любила ее сына. Она сказала, что едва заметные перемены в доме натолкнули его на мысль, что у сына появилась подруга. Она заметила, что на его постели было две подушки, маленькие кактусы в гостиной и запахи на кухне – хотя она знала, что ее сын никогда не готовил.

«У меня с ней нет никакой связи, – сказала Кампуш. – Сначала я подумала, что это было бы неплохо – встретиться с ней, помочь ей перестать мучиться чувством вины из-за того, что она ничего не замечала, помочь справиться с этой ситуацией в целом, потому что она не просто потеряла сына – она потеряла сына, которого почитала за воспитанного, порядочного, хорошего человека. Но сейчас я так не думаю. Мне не очень хочется встречаться с ней».

Догадки Наташи Кампуш вполне могли быть использованы в суде.

Если Халлер полагал, что Фрицлем двигала высшая степень нарциссизма, развившаяся из его господства над ситуацией, другие психологи выявили здесь другую форму того же нарциссизма, которая могла быть применима в данном случае. Это нарциссизм художественного коллекционера, который скупает краденые картины, чтобы иметь возможность владеть ими единолично. Такими трофеями стали для Фрицля Элизабет и ее дети, которых он держал в своем погребе. Каждый раз, когда он ночью приходил проведать их, провести с ними час-другой или принести им продукты и медикаменты, он снова утешал себя тем, что ощущение своей уникальности делает его еще более уникальным.

«Во всей мировой практике нельзя найти подобного случая», – сказал Халлер. И даже дело Наташи Кампуш нельзя поставить рядом с ним. Она была похищена незнакомцем, как и Колин Стан. В других австрийских случаях, когда свободы лишались члены семьи, не было указаний на сексуальный контакт. А похитители, которые делали из пленниц наложниц, редко стремились завести с ними детей.

Однако в 1988 году Гари Хайдник был осужден за похищение шести афроамериканских проституток с целью создания в подвале его дома в Филадельфии семьи, которая принимала на воспитание детей за плату. Две его пленницы погибли, и в 1999-м он был казнен за убийство. Но опять же его рабыни не были его родственницами.

Сигрун Россманит, очередной австрийский судебный психиатр, пришла к выводу, что во Фрицле сосуществовало две личности, над одной из которых довлела потребность проявлять тоталитарный контроль над окружающими. Элизабет стала жертвой его комплекса власти. «Она была рабыней, которую он мог использовать в любой момент, когда ему вздумается, – сказала она. – Он принуждал ее к подчинению и помыкал ею сообразно своим потребностям. Над ней он испытывал абсолютную власть».

Двойственное сознание Фрицля проявилось даже в дизайне обычного на первый взгляд трехэтажного дома в Амштеттене по Иббштрассе. Светлосерый фасад здания, который смотрит на главную улицу, представляет собой нормальный провинциальный городской домик начала прошлого века с новыми занавесками на окнах, но задняя сторона дома, которая подступала к тому самому пресловутому подвалу, немногим отличалась от массивных бункеров времен Второй мировой войны, которые строили фашисты для спасения от налетов авиации. Заглянувшие в сад люди натыкались на сплошные бетонные стены без окон на уровне первого этажа. Единственные окна на тыльной стороне дома были на верхних этажах, а сад был спрятан за рядами вечнозеленых деревьев и живыми изгородями.

Несмотря на мнение доктора Сигрун Россманит о двойственном сознании Фрицля, Рейнхард утверждал, что тот не был нездоров. «Он ни в коем случае не безумец или душевнобольной, – сказал Халлер. – Это техник, который очень внимательно просчитывал шаг за шагом. Он должен был чувствовать необычайную уверенность в себе... Его основной мотивацией было применение его безраздельной власти. И это показатель не умственного, а скорее, крайней степени личностного расстройства».

Но обвинительная сторона, естественно, не могла не оспаривать заявление адвоката о его невменяемости, и должно было добиваться того, чтобы Фрицль ответил перед судом по всей строгости закона. В конце концов, взгляды всего мира были обращены на развитие событий по этому делу, и на кону стояла национальная честь Австрии.

Ганс Хайнц Ленце отрицал версию о болезни Фрицля. По словам Ленце, он был «умным стратегом и почти идеальным преступником худшего сорта».

Взявшись за дело Фрицля, Майер стал получать смертельные угрозы и злобные электронные письма, но он оставался непреклонен. «На меня не повлияют умонастроения линчевателей, – сказал он. – Каждый обвиняемый имеет право на защиту, и адвокат, который отказывается сделать все для блага своего клиента, не исполняет свой долг».

Для него это вопрос профессиональной чести. «Адвокаты, которые отказываются защищать конкретные деяния, противоречат моим понятиям о профессиональной этике», – сказал он. Письма с угрозами для него – это обычный производственный риск, и он не боится того, что на него могут совершить покушение. «Мне может быть и шестьдесят лет, – парировал он, – но я активный член местного боксерского клуба и знаю, как за себя постоять. Любая другая защита, например личная охрана, просто не имеет смысла. Если тебя захотят достать, то сделают это».

У него не было сомнений насчет ведения этого дела, и он оптимистично воспринимал беседы с заключенным. «Что меня впечатлило, так это то, что я не чувствовал тех негативных вибраций, которые я получал, скажем, от угонщика автомобилей, – сказал Майер. – Он в очень плохом психологическом состоянии, но он не жалуется. Больше всего его беспокоит то, как будут без него его дети».

В тюрьме Фрицль попал в условия относительно барские – особенно по сравнению с условиями сырого подвала, в которых находились Элизабет и ее дети. Его камера была три на четыре метра, а высота потолка составляла три метра – места более чем достаточно, чтобы стоять в полный рост. Камера освещалась большим окном. Кроме телевизора у него была прикроватная лампа, комнатные растения, которые цвели под лучами солнечного света, пропускаемого оконным стеклом. Была автономная, «умная» ванная с гигиеническим туалетом и раковиной. Тюремное постельное белье было ярким и чистым и разительно отличалось от заплесневелых, отсыревших тюфяков из подвала. Он мог читать доставляемые в камеру журналы. Тюремное питание обеспечивало три здоровых приема пищи в день. Это сильно отличалось от залежавшейся еды, которую ели в подвале. Он мог питаться в своей камере и принимать душ единолично. Принимать душ отдельно от остальных ему было разрешено в качестве уступки, чтобы оградить его от других заключенных. И даже в таких условиях Фрицль жаловался на скуку и чувство изолированности в тюрьме.

«Мы изолировали Фрицля от других арестованных ради его же безопасности, – сказал Фридрих Уоллнер, старший надзиратель тюрьмы Св. Польтена. – Он один ходил принимать душ и иногда ходил на прогулки в тюремном дворе. Но большую часть времени он просиживал перед телевизором, следя за репортажами по его делу».

«Он хотел увидеть каждое написанное слово по делу, смотрел каждый телерепортаж. Это стало какой-то игрой для него – он стал одержим. Надзиратели, выполняя строжайший приказ, заботились о его безопасности».

Фрицль тогда получил массу смертельных угроз. «Заключенные прекрасно были осведомлены о том, что он совершил, – сообщает источник. – Был даже спор, кто первым нападет на него, – кое-кто хотел его смерти. Были и страхи, что Фрицль покончит с собой, но это никому не было нужно, пока он не объяснит, что и зачем сделал».

Тюремный персонал, как говорят, «пристально наблюдал за ним». Он удостоился особой защиты по двум причинам: во-первых, чтобы он не вздумал «покарать себя сам» и попытаться совершить самоубийство, и, во-вторых, потому что он «занимал не самую выгодную позицию в иерархии арестантов».

«Он казался слегка испуганным», – сказал Гюнтер Морвальд, начальник тюрьмы Св. Польтена. Фрицль говорил мало, но до него постепенно доходило, «что он сделал со своей семьей». Начальник тюрьмы уверял, что он мог наблюдать даже зачатки раскаяния.

Хотя Фрицля держали в изоляции от других заключенных, по соображениям безопасности ему подселили соседа. Его сокамерником был 36-летний профессиональный преступник, осужденный за убийство. Он был прикреплен к Фрицлю, чтобы тот не имел возможности покончить с собой.

«Этот парень отбывал свой срок за насильственные преступления, – рассказал один из заключенных. – Тюремщики выбрали его, потому что он был не из тех парней, с кем обычно имеют дело. Он здоровый бык. Он должен был предупредить надзирателей, если Фрицль будет нестабилен или окажется на грани самоубийства. Можно назвать это домашним контрсуицидальным арестом».

Когда 29 апреля 2008 года Фрицля обследовали психолог и психиатр, оба пришли к выводу, что опасности совершения самоубийства нет. После этого Морвальд сказал, что он выглядит «спокойным и собранным». «Физически он в хорошей форме, – продолжил он. – Сегодня он пройдет медицинское обследование, но не похоже, чтобы у него были какие-то проблемы со здоровьем». И все же в целях его же безопасности он оставался изолированным от остальных заключенных.

Но вскоре снова возник повод беспокоиться за его здоровье. Выяснилось, что у 73-летнего Фрицля было больное сердце, а врачи подозревали у него заболевание крови. Бывший заключенный тюрьмы Св. Польтена, освободившийся в начале июня 2008 года, вспоминает: «Он действительно плохо выглядел. Он сильно похудел и совсем не выходил из камеры, боясь, что на него нападут. Он страдал».

Сначала предполагалось, что может потребоваться целых два года, прежде чем дело дошло бы до суда, – были мнения, что Фрицль столько не протянет. Полиция опасалась, что он умрет в тюрьме до того, как подробно объяснит, за что именно он заточил в подвале свою дочь и их детей.

Тем временем, несмотря на все произошедшее, Фрицль умолял руководство тюрьмы позволить его жене навестить его, хотя ничто не указывало на то, что этого хочет она. Он также хотел видеть Элизабет. Он засыпал в слезах, переполняемый угрызениями совести. Своей команде юристов он пожаловался, что не знает, как родные смогут обходиться без него. В тюрьме Св. Польтена говорили: «В прошедшие три недели настроение Фрицля коренным образом переменилось. Он поступил к нам нераскаянным упрямцем, но сейчас он действительно разбит.

Любопытно, что человек, так долго державший целую семью запертой в подвале, теперь вдруг беспокоится о них». Но Элизабет уже ясно дала понять, что больше никогда не захочет видеть своего отца. За все время ожидания процесса за решеткой у Фрицля был только один посетитель – друг семьи, оставшийся неизвестным.

Сначала тюремщики были шокированы его холодным, надменным отношением. Но после нескольких недель раздумий он начал показывать раскаяние. С этого момента он мог говорить только о том, чтобы вновь увидеться с семьей, чтобы он мог попросить у них прощения и убедиться, что с ними все в порядке. А потом Фрицль впал в глубокую депрессию. Он отказывался покидать камеру на ежедневный прогулочный час для упражнений на свежем воздухе, боясь, что другие арестованные набросятся на него. Он рыдал ночи напролет и действительно сильно похудел. Он чах на глазах.

Несмотря на все случившееся, Фрицль по-прежнему хотел видеть детей, Элизабет и свою жену Розмари. Он сказал своим адвокатам: «Я хочу увидеться со своей семьей, чтобы все им объяснить и узнать, как у них дела. Я за них переживаю».

В своей камере он был завален пятью тысячами электронных писем, источавших ненависть, но кроме этих писем он получил и свыше двухсот любовных признаний от женщин, предлагавших ему свое участие и понимание. Они были уверены, что он был неправильно понят и «добр сердцем». Он, в конце концов, всего лишь запер свою дочь Элизабет в подвале на 24 года, чтобы не дать ей сбиться с верного пути и уберечь ее от наркотиков и алкоголизма. Ему даже прощали тот факт, что дочь зачала от него семерых детей, говоря, что он всего лишь хотел научить свою дочь «радостям материнства».

Преступники нередко получают письма в поддержку, утверждает доктор Майк Берри, психолог из университета Метрополитан в Манчестере. Даже насильники и убийцы, такие как Питер Сатклифф, получали любовные письма и предложения руки и сердца, рассказывал он. «Авторы таких писем часто думают, что могут помочь преступнику или изменить его, но обычно все это безуспешно. Есть риск, что написавший письмо потом окажется обманутым, а преступник причинит ему боль».

Наряду с расследованием возможной причастности Фрицля к убийствам 17-летней Мартины Пош в 1986 году и Анны Ньюмауэр, тоже 17-летней, в 1966 году, полиция также рассматривала вероятность его причастности к нераскрытому убийству чешской проститутки. По словам немецкой газеты «Билд», полиция пыталась установить возможную связь между Фрицлем и убийством Габриэллы Супековой, 42-летней проститутки, чье тело было найдено неподалеку от австрийской границы в августе 2007-го, где Фрицль в это время отдыхал. Вновь открыли дело 16-летней Юлии Кюрер, которая бесследно пропала из Пулкау в 100 км от Амштеттена в июне 2006-го.

12. День матери

День матери в Австрии отмечается во второе воскресенье мая, так же как в США и в Канаде. В 2008 году он выпал на 11 мая, всего три недели спустя после освобождения Элизабет и двух ее мальчиков из заточения. Впервые Элизабет могла отпраздновать День матери с тремя детьми, которых забрали у нее при рождении. В клинике сказали: «Если какая мать и заслужила поздравлений в этот день, то это Элизабет. Но, поскольку все они еще только привыкают к простым вещам в жизни, большого праздника не было».

Все же дети преподнесли Элизабет цветы, и они все вместе сели за праздничный стол, украшенный цветами.

«Это была трогательная сцена. Они подавали радостные признаки того, что между ними начинается полноценное семейное общение». Весь больничный персонал смотрел в будущее с оптимизмом.

Впервые за 24 года Элизабет смогла провести этот праздник со своей матерью. Но беспокойство по поводу ее здоровья все еще было в силе. К этому времени она по-прежнему была не готова к разговору с полицией, которой не терпелось подтвердить обвинения Фрицля в убийстве. Следователи были уверены, что доказательств у них достаточно, чтобы привлечь его к ответственности за смерть Майкла, брата-близнеца Александра.

В самых первых ее показаниях на восьми страницах, которые были взяты сразу после того как она впервые вышла из подвала, Элизабет говорила, что родила Майкла и Александра самостоятельно. Но к тому времени, как Фрицль спустился к ним три дня спустя, Майкл был уже мертв. Тогда Фрицль сжег труп младенца в подвальной печи для мусора и забрал Александра с собой наверх. Полиция пыталась объективно оценить, достаточно ли этой информации, чтобы определить, есть ли в его пренебрежении к Элизабет и новорожденным состав преступления. Чтобы возбудить обвинение в убийстве, им надо было доказать, что Майкл выжил бы, если бы Фрицль не отвернулся от ребенка и обеспечил бы ему вовремя медицинскую помощь.

Тем временем Стефану, Феликсу и Керстин выписали свидетельства о рождении и дали австрийское гражданство, что означало, что они по меньшей мере теперь существуют. До тех пор Керстин, Стефан и пятилетний Феликс не были нигде зарегистрированы, потому что их отец держал их появление на свет в тайне, но Элизабет удалось записать даты их рождений, которые она предоставила властям.

Учитывая состояние Элизабет, становилось понятно, что она должна была оставаться в клинике не на один месяц, а лечение будет длиться еще много лет. Однако их юрисконсульт Кристоф Хербст, постоянный посетитель, сказал, что семья жила «более-менее нормальной жизнью» в клинике Мауэр. «По утрам они встают около шести-семи часов, – рассказал он. – Потом вместе завтракают. Завтрак они получают от больницы. Потом они сидят вместе за большим столом, разговаривают, спорят и шутят».

Теперь дети могли радоваться играм, которых не могли себе позволить в подвале, в чем им помогали их сестры и брат сверху. «Потом все занимались своими делами, – рассказывал Хербст. – Они играли в компьютер, читали, рисовали – делали все, что им хотелось. Наблюдать за их семьей было безумно интересно, потому что они вели себя, как нормальная семья».

Кроме того, он буквально восхвалял Элизабет. «Элизабет – это целый бастион силы. Сейчас она счастлива впервые, – сказал он. – Ее самое большое желание – это удержать семью вместе. Им нужно время, чтобы залечить раны и жить вместе. Все остальное вторично для нее».

Хербст также отдавал должное ее усилиям создать хотя бы видимость нормальной жизни для своих детей в подвале. «Под землей Элизабет пыталась чему-нибудь научить детей, – сказал он. – У них были уроки, они учили немецкий язык, математику. Так что у них было образование, и они очень воспитанные дети. Конечно, это поражает. Если вы поговорите со Стефаном, то увидите, что он очень вежливый и умный мальчик. Я думаю, Элизабет пыталась создать им хоть какие-то условия и дать им хорошую, по мере возможности, жизнь хотя бы в подвале».

Он сказал, что Элизабет хорошо реагировала на свое запоздалое возвращение в мир вне стен подвала. «Это счастье для Элизабет – заново открывать мир. Ей очень хочется просто выйти на улицу и почувствовать дождь. Но сейчас для них важно адаптироваться постепенно. Так что пока они только разговаривают друг с другом».

«Элизабет и ее дети из подвала пока не имеют представления о своем будущем, – сказал он. – Кто-то из тех, кто слышал эту историю, может подумать, что Элизабет – это персонаж какого-то фильма ужасов, но слухи о том, что у нее нет зубов и она едва может говорить, – лишь слухи. Если она попадется вам на глаза, вы ни за что не догадаетесь, через что ей пришлось пройти, потому что выглядит она как любой нормальный человек. Своей семье она говорит, что все, к чему она сейчас стремится, – это нормальная жизнь, нормальная настолько, насколько они могут надеяться. Это ее единственное желание».

Хербст также жаловался на дезинформацию и отмечал, что после того, как Элизабет и ее дети впервые вышли из подвала, был сделан огромный рывок вперед. «О многих вещах репортеры сообщают неверно или превратно. Я имею в виду, во-первых, то, что дети уже нормально говорят по-немецки. Они стали общаться наравне со всеми. И ходить наравне со всеми. А то, что пишут об Элизабет... То есть сейчас она совершенно нормально выглядит – очень привлекательная женщина, если просто посмотреть на нее. И вы знаете, самое важное то, что она стала чувствовать: ее дети счастливы, спокойны, и это было лучшим облегчением для нее».

С тех пор как Элизабет Фрицль была похищена, многое изменилось, но она все еще хранила какие-то представления о мире, в который ей предстояло вернуться заново. «Элизабет, скажем так, вернули назад в мир, который когда-то был ей знаком, который она может вспомнить и который отражало телевидение, – сказал профессор Фридрих из Венского университета. – Остальные дети, попав в этот мир, должны только научиться жить. И те чувства, которые не возникали там, в подвале, должны будут возникнуть теперь. Например, слушать шум дождя, как ветер шелестит в листьях деревьев. И если в дождливый день пойти прогуляться в лес, земля будет пахнуть по-особому. И все возможные оттенки совершенно новых ощущений навалятся на них».

Кристоф Хербст наблюдал это своими собственными глазами. «Несколько дней назад шел дождь, и Феликс сказал: „Я хочу увидеть дождь, потому что никогда сам не видел его“, – вспоминает он. – Услышав это, четко осознаешь: да, действительно, он не знал этого раньше. И я думаю, у него впереди еще множество вещей, которые ему предстоит испытать».

Для трех других детей, которые жили наверху, все было также непросто, потому что их поместили в полутьму клиники вместе с их матерью и братьями.

Но они неплохо справлялись. «Они все счастливы, постоянно смеются, чего можно было и не ожидать, – рассказывал Хербст. – Феликс смешит всех. Его учат бегать, потому что он не мог делать этого в пределах камеры. Просто великолепно, как Элизабет реагирует на окружающий мир. Все они довольно забавные. Элизабет действительно производит впечатление – она очень сильная».

Кроме того, Элизабет навещал и местный священник, Петер Бозендорфер, который был впечатлен ее прогрессом. «В больнице Элизабет постоянно выискивает кого-то из персонала, чтобы поговорить, – делился потом он. – Это хороший знак, что она ищет общения с людьми. Никто не может поверить в то, насколько обычной она сейчас кажется, хотя она еще и не раскрылась в полной мере».

Однако у Розмари дела шли не так обнадеживающе. Для нее оказалось слишком сложно принять всю аномальность произошедшего. Долгое время она была не готова к официальному разговору с полицией. Она была любящей матерью и бабушкой и не могла иначе отреагировать на страдания своих детей.

Это – еще одна ноша, которую ей предстоит нести. Хотя официально с нее сняты все подозрения, люди все не могли взять в толк, как можно было не знать о том, чем занимался ее муж все эти годы, – этот вопрос задавала себе и она, должно быть, много, много раз. Оглядываясь назад, она не могла не признать, что вокруг были сотни скрытых знаков, на которые она могла обратить внимание, не будь она так запугана Фрицлем.

Каким бы «живительным» ни показался для семьи первый период после освобождения, некоторые выражали сомнение, что мать и дочь снова смогут ладить. «Складывается впечатление, что врачи и психологи пытаются возродить родственные узы, которые уже показали себя с опасной для Элизабет Фрицль стороны в прошлом, – говорила Хелена Клаар, юрист из Вены, специализирующаяся на семейном праве. – Трудно понять, почему Элизабет Фрицль должна теперь жить с матерью, которая ничуть не помогла ей, когда она подвергалась издевательствам со стороны отца».

На календаре пролетели несколько первых недель свободы, а для Элизабет наступило время особенно сильных переживаний за Керстин, которая по-прежнему находилась в тяжелом состоянии в больнице, в отделении интенсивной терапии. Ее состояние стабилизировалось, но врачи выждали, пока на ее мозге не скажется влияние полного отказа органов, и только тогда, полтора месяца спустя, было решено начинать медленно выводить ее из комы, постепенно снижая дозу медикаментов, которые держали ее в состоянии искусственного сна.

«Доктора с надеждой смотрят на ее будущее восстановление, но на данном этапе невозможно точно сказать, сколько времени потребуется, чтобы она окончательно проснулась», – сообщили тогда в клинике.

С другой стороны, Элизабет была занята и ежедневными семейными заботами. «Лечение семьи контролируют врачи. Но Элизабет выступает как руководитель, который собирает всех, для того чтобы вместе сесть за общий стол три раза в день. Ее дети были постоянно чем-то озабочены, пока они сидели в подвале, и теперь она не намерена допустить, чтобы так и продолжалось. Они действительно все время шутят и смеются».

Первые недели они много времени проводили вместе, глядя диснеевские мультфильмы на DVD и читая теплые письма, приходящие со всего света. Хотя они вышли из подвала уже много дней назад, Элизабет и ее младшему сыну Феликсу все еще требовались солнечные очки, потому что их глаза были очень чувствительны к солнцу. Но все же «их кожа темнела и становилась лучше, а глаза постепенно начинали привыкать к свету», как сообщали из одного источника.

Элизабет все еще приходилось успокаивать обоих мальчиков, которые мучались от приступов паники, возникавших от мрачных воспоминаний о долгих годах заключения и кислородного голодания. Кроме того, они страдали от стригущего лишая – грибкового заболевания кожи, которое возникает от долгого пребывания в сырости.

Благодаря своему возрасту, Феликс шел на поправку лучше всех. Он привык играя носиться по территории обширного больничного комплекса. Работники больницы любили проводить с ним время, потому что для юного Феликса буквально все было ново и занимательно. «Они учили его бегать, – рассказывал Хербст. – Он радовался каждому новому открытию. На этой неделе впервые увидел дождь. Он был заворожен этим зрелищем. Он радуется своей свободе, и Элизабет счастлива за него. Она хочет, чтобы все в ее семье поправились и зажили наконец вместе».

Но Стефану изменения давались с трудом. Восемнадцать лет в подвале, где не было места и повернуться, привели к нарушению моторики. Во внешнем мире он натолкнулся на проблему с координацией. У него подозревали серьезные проблемы с двигательными нервами, в результате чего он не мог нормально ходить.

Не обошли его стороной и психологические проблемы. Он предпочитал целыми днями сидеть в полусумраке палаты, отведенной семье больницей, – почти так же, как он делал это в подвале.

Несмотря на заявления врачей о том, что в семье хорошо ладят друг с другом и все идут на поправку быстрее, чем ожидалось, специалисты стали выражать опасения, что решение поместить всех членов большой семьи вместе со временем может оказаться вовсе не таким хорошим выходом. «Собрать всю семью вместе – это может быть только самым первым шагом до того момента, когда начнутся первые конфликты между ними», – полагает Ева Мюкштайн, президент Австрийской ассоциации психотерапевтов.

А конфликты непременно должны были быть – между детьми, выросшими над землей, живущими нормальной жизнью, хорошо успевающими в школе и занимающимися музыкой, и их братьями из подземелья, которые только начали приспосабливаться к этому миру. Дети, воспитывавшиеся в доме, теперь получали частное образование, но жизнь взаперти в больнице разочаровала их.

«Сейчас очень сложно приходится Алексу, Лизе и Монике, которые прежде жили вместе с бабушкой, – говорил Кристоф Хербст. – Они не видят своих друзей, не встречаются с одноклассниками. Они даже пропускают занятия. И это дается им нелегко. Они то и дело спрашивают, когда смогут снова со всеми увидеться, когда смогут снова пойти в школу. И мы все надеемся, что это произойдет уже скоро, потому что они должны получить назад свою нормальную жизнь».

«Лизе, Монике и Александру не терпится снова повидать своих друзей, – рассказывал посетитель. – Они стараются сохранять позитивный настрой, насколько это возможно, но для них очень непросто оказалось принять жизнь в таких рамках. Хотя они и рады находиться вместе с Элизабет и с остальной семьей, но это уже похоже на то, что теперь в тюрьме оказались они сами. Они держатся молодцом, но это тяжело».

«Домашние» дети сдали свои мобильные телефоны, как только прибыли в клинику, и с тех пор не разговаривали ни с кем, кроме семьи. По плану обратно во внешний мир их должны были выпустить в сентябре, впрочем, неизвестно, собирались их отдать в новую школу, или им разрешат остаться в старой. В пользу первого варианта, семейный юрист Кристоф Хербст считала, что новое окружение позволит им наладить свою жизнь. Ходят также слухи, что они могут переехать в другую страну – упоминалась даже Англия, – чтобы уехать ото всех, кто знал их, чтобы они могли существовать в относительной приватности.

Но также было отмечено, что отчуждение между двумя такими разными троицами детей, которым приходилось переживать давление и воспитание которых сильно отличалось, впоследствии может усилиться. Как определили несколько психологов, «подкидыши» из дома наверху – образованные, опытные и коммуникабельные. Другой же половине, детям из подвала, еще незнакомы даже самые основные бытовые навыки, например, они не умеют переходить дорогу, пользоваться телефоном и покупать что-либо в магазине.

За защиту лечения детей в клинике вступился доктор Кепплингер. Он утверждал, что каждый член семьи Фрицлей получает лечение, разработанное индивидуально для каждого: «Команда терапевтов работает над тем, чтобы приспособиться к особому уходу за каждым в этой семье, но я хотел бы еще раз уточнить, что им всем понадобится много времени».

Разнообразная, покрытая лесами территория психиатрической лечебницы Ландерсклиникум в Амштеттен-Мауэр была выбрана для знакомства Элизабет, Стефана и Феликса с миром. Как только врачи смогли быть уверены, что они смогут воспринять тот калейдоскоп цветов, который прежде видели только по телевизору, они вывели их из полутемной клиники наконец на свет. Доктор Кепплингер дал согласие на эту экспедицию после подробного обследования. Их первые шаги в новом мире были сделаны в закрытом саду, плотно защищенном густой листвой. Врачи позволили Элизабет и ее сыновьям провести некоторое время на улице, гуляя при свете дня, делая свои пробные шаги на пути к выздоровлению.

«Чувствительность к свету практически пропала, – сказали в клинике. – Никто из них больше не носит очков – они готовы видеть солнце».

Мальчики были увлечены всем, что они увидели вокруг себя. Они изумлялись лучам солнца, наползающим друг на друга, деревьям, рыбам, пруду. Скоро прогулки на природе стали ежедневным занятием Элизабет, Стефана и Феликса. Но, несмотря на очевидный прогресс, врачи по-прежнему не думали, что отпустят их домой в ближайшее время.

«Теперь уже ясно, что семье нужно остаться здесь еще на несколько месяцев, – говорил главврач клиники, доктор Кепплингер. – Чтобы получить хороший старт в их новой жизни, им всем требуется постоянная защита, их нужно медленно и постепенно знакомить с миром вокруг и друг с другом. И особенно дальнейшая терапия нужна Элизабет и ее сыновьям из подвала, чтобы помочь им привыкнуть к свету после стольких лет в полумраке. Им также нужна помощь, чтобы привыкнуть к свободному месту вокруг, которым они теперь располагают, где могут свободно перемещаться».

И все же их скорое появление на открытом пространстве вызвало проблемы, и очень скоро – из-за обостренного интереса к семье СМИ. С тех пор как их освободили из темницы, вокруг клиники постоянно толпились журналисты и телевизионные бригады, каждой из которых хотелось урвать хоть кусочек от их истории.

Доктор Кепплингер сокрушался, что семья не может беззаботно гулять за воротами клиники, и все из-за огромного количества журналистов, отовсюду слетевшихся в Амштеттен. В итоге, сказал он, дети Фрицля оказались «заперты во второй раз», еще не пережив свою травму после подвала. За одну только первую неделю работники больницы отправили за границы территории их комплекса 22 папарацци, которые проникли в клинику, чтобы сделать эксклюзивные снимки кого-нибудь из семьи Фрицля. Тогда пришлось призвать на помощь лучшие полицейские подразделения с собаками, а также добровольцев пожарников и, кроме того, нанять частную охранную фирму для защиты больницы.

Некоторые фотографы устроили засады даже на деревьях. «Папарацци рыли ямы, покрывали их алюминиевой фольгой, чтобы обмануть инфракрасные детекторы, потом прятались там со своими камерами и накрывались армейскими камуфляжными накидками, – сказал начальник больничной охраны Рихард Риглер. – Пока нам удавалось поймать их всех, но я понятия не имею, сколько еще это продлится».

Фотографы со всего мира разбили лагерь за воротами клиники в надежде сделать первые фотографии семьи Фрицлей в их новом месте обитания. По сообщению австрийской прессы, цена за один снимок никем не виденной Элизабет Фрицль возросла до миллиона долларов, и папарацци просто сходили с ума, желая получить награду.

«Алчность некоторых репортеров определенно не знает предела», – отрезал Ганс Хайнц Ленце.

Как-то раз ночью одному фотографу удалось взобраться по фасаду здания клиники постройки девятнадцатого века и дотянуться до балкона, граничащего с комнатами, в которых жила семья, но на крик медсестры туда явились охранники, которые после небольшой потасовки задержали репортера. Во время столкновения один из охранников упал с балкона и был травмирован.

Очередной папарацци пробовал сфотографировать Элизабет и ее детей через больничную ограду, когда они играли в саду. Охрана прогнала и его, но фотографу удалось потом спрятаться за дерево, и, когда его вновь поймали, он ударил офицера палкой по шее и плечам. 30-летний офицер потерял сознание и был доставлен в больницу с незначительными травмами, а фотографу удалось скрыться.

Голодные до новостей, они принялись за спекуляцию. По словам «Остеррих», врачи прятали детей Элизабет в группах других детей, чтобы они могли спокойно выходить на улицу. Газеты кричали, что их мать в свою очередь наряжают медсестрой, чтобы и она могла оставаться незамеченной вне стен клиники.

«Иначе они просто не могли выйти на улицу, потому что все кишело журналистами, жаждущими заснять их, – сказал Кристоф Хербст. – И это снова создало у них ощущение ограниченности». Затем доктор Кепплингер сделал заявление, адресованное журналистам, с требованием немедленно прекратить осаждать клинику и оставить его пациентов в покое. «Семье сейчас нужно время, – сказал он. – Они определенно не хотят огласки, и они имеют право на приватность, после того чудовищного испытания, через которое они прошли».

Тогда на помощь снова пришел Ганс Хайнц Ленце. Он дал полиции указания зафиксировать личные данные всех фотографов, которых заставали за попыткой пробраться в клинику, и, где возможно, пожаловаться в соответствующие органы. Ленце особо обратил внимание на британских журналистов как на самых ярых нарушителей покоя, хотя при попытке проникновения в больницу задерживали и фотографов из других стран. Он добавил, что планирует составить официальную жалобу по поводу действий фотокорреспондентов из Великобритании в Комиссию по жалобам на прессу.

«Мы связались с Комиссией по жалобам на прессу, где нам сказали, что они могут принять жалобу на британских журналистов, работавших не по правилам, – сказал Ленце. – И проникновение в больницу под видом уборщиков и полицейских будет непременно занесено в их послужной список. Отныне имена будут передаваться туда сразу, как только мы будем узнавать их».

Но публичность приносила и полезные плоды. Наряду с письмами и открытками доброжелатели пересылали денежные подарки. Один из них прислал Феликсу самокат, на котором он тут же научился кататься. «Феликс обожает свой новый самокат, – сказал один из работников больницы. – И все время проводит, нарезая на нем круги по территории».

Его опекуны также сводили его в «Макдоналдс». Персонал больницы говорил, что Феликс был взбудоражен поездкой за несколько километров, чтобы посетить ресторан, где он попробовал «Хэппи Мил». «Ему очень понравилось», – утверждают свидетели.

Раньше он видел их рекламу по телевизору, но все равно не верил, что «Макдоналдс» существует на самом деле. Чтобы не огорчать ребенка, обреченного, быть может, всю жизнь провести в подвале, ему было сказано, что все это выдумано. Его тихая поездка за порцией гамбургеров и картошкой фри была первой вылазкой пятилетнего мальчика за пределы психиатрической клиники, куда он попал сразу же после освобождения. Его сопровождали медсестры, и на нем были надеты очки, защищавшие его глаза от яркого дневного света.

«Феликсу нравится свобода. За эти три недели, что он находится в клинике, у него небывалый прогресс. Ему понравился не только «Макдоналдс», но и машина, – ему очень нравится ездить на ней».

Выросшие в доме Лиза, Моника и Александр составили ему компанию в этот день. У них тоже наблюдались признаки «серьезного улучшения». Стефан тогда еще не покидал клинику, и предполагали, что для этого потребуется еще некоторое время.

В больнице Элизабет навестил старший брат Гаральд, который попытался ее утешить. Когда сестра пропала, он покинул дом, поверив отцовской версии о том, что она вступила в какую-то религиозную секту. Гаральд, ее самый близкий друг из всей семьи, был после этого очень подавлен и терзался чувством вины.

Младшая сестра Элизабет, Габриэль Хельм, женщина уже за тридцать, испытала серьезное потрясение, увидев свою сестру, и присоединилась ко всей семье в отделении терапии, помогавшей им пережить шок. «Никто из нас не мог поверить, насколько обычной она выглядела, – сказала Габриэль. – Она здорова, она общительна, и справляется со всем просто отлично. Каждый день она становится чуточку сильнее. Я не могу высказать, какие необычные времена настали для всей семьи. Это больше, чем кто-либо способен вообразить. Мы вместе стараемся изо всех сил, чтобы поддержать Элизабет. Она так рада, видя своих детей. Она постоянно твердит им, какие они красивые, и все время проводит рядом с ними, узнавая их все лучше и лучше».

Ее муж, Юрген Хельм, был поражен тем, что случилось, не меньше. «Я прожил в этом доме целых три года, и хотя бы однажды, но был в подвале, – сказал он. – Повсюду был разбросан мусор, и я подумать не мог, что всего немного в стороне живет эта семья. Это невероятно».

Подруга семьи Эльфрида Хоера не сомневалась, что теперь все они найдут силы объединиться в отчаянной попытке заново выстроить их искалеченные жизни. Свои надежды на то, что семья объединится, она возлагала на старшую сестру, Ульрику. «Ульрика очень сильная, – сказала Эльфрида. – Она восставала против Фрицля еще девочкой, и я уверена, она поможет всем пройти через это».

Как ни странно, люди, близкие семье, говорили, что, как это ни шокирует, Элизабет все равно любит своего отца, что может быть расценено как вариация стокгольмского синдрома, когда заложники ставят себя на место их узурпаторов. Элизабет клялась, что никогда больше не посмотрит в глаза чудовищу, которое насиловало и третировало ее много лет, но, хотите вы этого или нет, он все еще ее отец.

Другие жители Амштеттена тоже пытались справиться с осознанием этого невозможного преступления, по мере того как раскрывались подробности так называемого Дома ужасов. Когда мировая пресса заполонила улицы, в городе был проведен митинг в знак солидарности с Элизабет и ее детьми. В ночь на 29 апреля – три дня спустя после освобождения Элизабет – около двухсот человек собрались на старинной рыночной площади под проливным дождем со свечами и зонтами в руках. Сочувствующие Элизабет возложили цветы у порога дома номер 40 по Иббштрассе. Люди шли отрешенные. До конца прошлой недели их очаровательный австрийский городок славился только своим яблочным вином. Теперь его название всегда будет ассоциироваться с фамилией Фрицля. Демонстранты обвиняли власти в том, что они не обратили внимания на все происходившие странности. Но они винили и себя за то, что сами тоже ничего не замечали.

На городской площади развернули плакаты, выражающие сочувствие Элизабет и ее детям за все, что им пришлось вынести. Лидер митинга выразил «замешательство, шок, беспомощность и потерю дара речи» жителей Амштеттена, которые «просили держать их в курсе и искали ответы».

Молодая мать по имени Стефани объяснила свое присутствие на демонстрации. «Нам нужно было показать, что не все люди злы, – сказала она. – Мы на самом деле заботимся друг о друге».

Когда семья Фрицлей, восстанавливающаяся в близлежащей клинике Мауэр, услышала о сочувственном отклике города, все они выразили свою благодарность за поддержку, нарисовав от руки большой плакат, который был вывешен в витрине магазина в центре города. Основная надпись гласила: «Мы всей семьей хотим воспользоваться этой возможностью и сказать вам спасибо за участие в нашей судьбе. Ваше сострадание очень помогает нам в это тяжелое время и говорит нам, что за стенами есть хорошие заботливые люди, которым мы небезразличны. Мы надеемся, что скоро придет время, когда мы сможем найти обратный путь в обычную жизнь».

Благодарственное сообщение было обрамлено контурами их ладоней. Внутри каждой из них было маленькое послание от каждого, где они рассказывали, о чем мечтают сейчас и по чему тоскуют.

Стефан написал: «Я скучаю по сестре. Мне нравится моя семья и нравится быть на свободе. Я люблю солнце, свежий воздух и природу».

Его младший брат Феликс просто перечислил кое-что из того, чем его радовал мир: «Кататься на санках, ездить на машине, играть в мяч, плавать... Играть с другими детьми, друзьями, бегать в поле».

Лиза написала: «Я хочу здоровья, чтобы все снова стало хорошо, любви, счастья. Я скучаю по Керстин, школе, друзьям, воздуху, 1Г классу». Моника написала: «Я хочу, чтобы поправилась Керстин, много любви, чтобы все поскорее закончилось. Я скучаю по „Fire brigade»[Юношеская австрийская музыкальная группа. – Примеч. авт.], музыкальной школе, по друзьям, по школе, по Керстин».

В пожеланиях Александра значилось: «Я хочу на свободу, быть энергичным и сильным, и хочу увидеть солнце. Я скучаю по „Fire brigade“, школе и моей сестре Керстин».

Взрослые тоже сделали свой вклад. Бабушка Розмари написала: «Я хочу жить в мире со своими детьми, да поможет нам Бог. Мне не хватает моих добрых друзей и свободы». Элизабет написала: «Я хочу, чтобы поправилась моя дочь Керстин, любви моих детей, защиты моей семьи, понимающих людей с добрыми сердцами рядом».

Довершало плакат изображение сердца, чтобы обозначить Керстин.

Кристоф Хербст объяснил: «Инициатива обратиться к народу через плакат исходила от самих членов семьи. Это было их желанием – поблагодарить общественность за поддержку».

Жители Амштеттена были тронуты таким плакатом, но этот жест ничуть не уменьшил чувства их вины. На праздник Первого мая, когда праздновать наступление лета прежде по традиции собирался весь город, семьи остались сидеть по домам, преследуемые тенью Йозефа Фрицля.

Один из соседей, отказавшийся назвать себя, наблюдавший, как судмедэксперты выносили из подземной тюрьмы коробки с вещами, рассказал репортерам, что все вокруг были охвачены чувством вины из-за того, что они допустили, чтобы Элизабет задыхалась в душной каморке столько лет. Но что они могли сделать? «Если бы мы что-то заметили, то сказали бы об этом», – сказал он.

Другой сосед вспоминал «безупречный шарф» Фрицля – очередную его «невинную позу». Но обнаружение преступлений дедушки-пенсионера Йозефа Фрицля – до того олицетворявшего собой всех достопочтенных жителей Амштеттена, – разрушило все иллюзии. Надпись краской на заборе сада Фрицля гласила: «WARUM? Hat es keiner gemerkt?» – «ПОЧЕМУ? Кто-нибудь заметил?»

26-летний Эдисон Рафаэль сказал: «Эти вопросы нужно задавать. Как, черт возьми, человек мог проворачивать такое сложное, гнусное дело в течение стольких лет и никто из ближайших соседей ничего не заметил? Мы должны начать говорить об этом, хватит сметать сор под ковер».

Но Вольф Грубер, один из соседей Фрицля, давал отпор на любую косвенную критику. «Соседи упустили много попыток обратить внимание на то, что все было не так замечательно, – сказал он, – но дело в том, что просто невозможно увидеть хоть что-то, что происходит на той территории. Все спрятано».

Похоже, с выбором ближайших соседей Фрицлю повезло. С одной стороны жила пожилая дама, которую потом увезли из дому, чтобы ухаживать за ней. Чуть в стороне жила молодая пара, проводившая все выходные в Вене. Ближайшими соседями Фрицля были Герберт и Регина Пенц, которые жили в трех домах от них, но они ничего не замечали.

«Ни один человек на этой улице абсолютно ничего не замечал», – сказал Герберт.

«А что там можно было заметить? – подхватила его жена. – У всех сады как на ладони, а у Фрицля – весь закрыт, застроен, а немногие открытые участки заросли кустами и деревьями. Там ничего невозможно увидеть».

Фрицль воинствующе защищал свое право на личную жизнь.

«Наш сосед в этом году хотел подрезать живую изгородь, – рассказывала Регина. – Но герр Фрицль отрезал: „Нет, оставьте это“, – а если человек не хочет, чтобы ты видел его сад, ты должен согласиться. И увидеть нельзя было ничего».

Фрицли держались особняком.

«Семья Фрицль никогда не приходила на садовые пикники, которые мы, бывало, устраивали здесь, – сказал Герберт. – Они никогда не приходили. Так что все закончилось тем, что их просто перестали приглашать, потому что заранее знали, что Фрицли не придут ни на какую вечеринку».

Известно, что Йозеф Фрицль был успешным и уважаемым инженером и что он увлекался конструированием. «Герр Фрицль всегда работал не покладая рук, – сказал Герберт Пенц. – До нас часто доносился шум бетономешалки. Думаю, герр Фрицль большую часть всех строительных работ проводил сам. Мы думали, что он достраивает дополнительную комнату под аренду или что-то в этом роде».

Соседям также была известна его репутация строгого командира. «Мне приходилось слышать разговоры между соседями о том, что Фрицль как-то особенно суров со своими детьми, – продолжал Герберт. – И что для герра Фрицля тотальное подчинение ему было первостепенно. Даже его жена всегда слушалась его. Мы все знали это – он был очень властен в семье».

«Он был очень строг», – согласилась его жена.

«Он был строг, и люди говорили об этом, и он знал это», – закончил Герберт.

Несмотря даже на то, что жесткое поведение Фрицля ни для кого не было секретом, его не осуждали за это. В то время соседи скорее находили то, за что можно осудить Элизабет. «Вероятно, с Элизабет у него и раньше были проблемы, – сказала Регина Пенц. – Она уже исчезала до этого, но потом объявилась. Но когда у тебя семеро детей, хоть один да будет проблемным. Просто нужно понять, что такое случается. Это вовсе не значит, что ты не состоялся как родитель».

Дом номер 40 по Иббштрассе теперь стал местом притяжения для назойливых туристов. Толпы зевак со всей Австрии, Германии и Венгрии появлялись у ворот дома, явно желая сделать несколько снимков. Местные жители жаловались в полицию на приезжих, но полицейские были бессильны помешать им.

«И так нехорошо, что сотни журналистов и телевизионщиков осадили наш город, – сказал один из жителей. – Но теперь тут еще и эти мерзкие туристы, которые съезжаются в Амштеттен только чтобы поглазеть на дом на Иббштрассе. Это невыносимо... Мы просто хотим, чтобы нас оставили в покое».

Трехэтажный особняк Фрицля, который выходит на одну из главных улиц Амштеттена, был также внесен в маршрут экскурсионного автобуса, который теперь постоянно останавливается напротив него. Стало известно, что один туроператор распространял фальшивые визитные карточки с адресом Йозефа Фрицля и рабочими контактами в качестве неуместного сувенира.

«Приезжает все больше и больше туристов, которые жаждут сняться напротив дома, – сказали в полиции. – Это становится похоже на какое-то место паломничества».

Даже учительница Моники Фрицль наведалась туда с одноклассниками Моники, чтобы посмотреть на суету вокруг подвала. «Дети так хотели посмотреть на это своими глазами, – объяснила она. – Нет смысла скрывать это от них, это только все усугубит, и так или иначе они узнают обо всем, потому что это у всех на устах».

Отойдя от первого шока, знакомые Фрицля в Амштеттене заговорили о своих подозрениях. Франи Хайдер, 58 лет, который три месяца работал под руководством Фрицля в 1969 году в местной компании по производству цемента и стройматериалов «Цехетнер Баустоффхандель унд Бетонверк» не был удивлен. Он чувствовал, что Фрицль из тех людей, которые могут хранить тайну годами, даже такую чудовищную. «На такое он точно был способен», – сказал он.

Хотя Хайдер уверял, что никогда бы не подумал, что преступление, подобное тому, какое совершил Фрицль, невозможно в Амштеттене, теперь, когда оказалось обратное, он сказал, что не представляет кандидатуры более вероятной для того, чтобы хранить такую тайну 24 года. Кроме своего скрытного нрава, Фрицль имел и все необходимые технические знания. «Фрицль специализировался на бетонных технологиях, – сказал Хайдер. – Он мог построить своими руками что угодно».

Когда Хайдер и Фрицль работали вместе, их цех занимался усовершенствованием аппарата, отливавшего бетонные трубы, которые используются в канализационных системах. Фрицль был техническим руководителем проекта и провел не один месяц, разрабатывая для этой цели большую и сложную машину в пять метров высотой, три метра шириной, уходящую на три метра вглубь. Позже в качестве ассистента к проекту присоединился Хайдер. Он сказал, что за время работы с Фрицлем все, что он узнал от него, помимо вопросов, касающихся машины, было то, что его босс был женат. Во всем остальном, что касалось его личной жизни, Фрицль держал рот на замке. Ему никогда не звонили по личным вопросам, и на его рабочем столе не было ни одной семейной фотографии. Он даже никогда не рассказывал Хайдеру, что у него есть дети.

Гертруда Рамхартер, соседка, жившая через улицу, рассказала, что регулярно слышала стук молотка и строительные шумы, доносящиеся со стороны Фрицля. Сегодня она утвержает, что интересовалась происходящим. «Что он строит? И какого размера это должно быть?» – спрашивала она себя. Увы, больше она никого не спросила и никому не пожаловалась на постоянные рабочие шумы.

Каждого, кто пришел рассказать, что также был знаком с 73-летним Фрицлем, расспросили обо всем подробно. «Мы расставили огромные сети. Это масса работы», – сказал старший инспектор Ец.

Полицию особенно беспокоил один вопрос. «Нам все еще трудно поверить, что никто – ни соседи, ни члены семьи, ни знакомые – ничего не замечали», – сказал Польцер, возглавляющий полицейское расследование. Тем временем по всей планете люди повторяли те же самые слова.

13. Возвращение в подвал

Поскольку Фрицль отказался отвечать на все дальнейшие вопросы и ни семья, ни жильцы, ни соседи не могли больше ничего добавить, полиции пришлось обратиться к криминалистам, чтобы собрать воедино части истории о том, что происходило под землей все последние 24 года. Работа была изнурительной. Экспертизы, которые проводили в тесном подвале, были «угнетающими», признал старший следователь Польцер. Из-за нехватки кислорода следователи могли непрерывно работать под землей не дольше чем по одному часу.

«Там настолько мало воздуха, что потерпевшие, должно быть, почти все время проводили в покое, сидя или лежа», – заявил один из следователей.

Команда криминалистов сказала, что в повале была такая острая нехватка кислорода, что, если в бункере находились одновременно больше четырех человек, дышать им было действительно тяжело.

Другие сыщики оставались в стороне, но как глава следствия полковник Польцер обязан был посетить место преступления. «Один раз я спускался осмотреть этот подвал – эту тюрьму – сам, – сказал Польцер. – Я обошел его и был очень рад тому, что мог, наконец, уйти оттуда. Атмосфера в этой комнате, с очень низким потолком – всего метр семьдесят в самой высокой точке – была отнюдь не приятной. Ежедневная жизнь, личная гигиена и тому подобное держали уровень влажности на максимуме».

Спуск в подвал давал волю воображению – становилось так легко воочию представить ужас пребывания здесь взаперти, в неведении – суждено ли тебе еще хоть когда-нибудь увидеть свет дня. Если полицейские криминалисты могли работать в подвале только по часу, каково должно было жить здесь днями, неделями, месяцами, годами?

«Если бы мы сели и попытались изобразить эти годы в нескольких предложениях, или в кратком докладе, или даже в очерке, у нас бы ничего не вышло, – сказал Польцер. – Потому что я уверен, что эти 24 года должны были казаться им сроком, десятикратно большим, чем были на самом деле».

Не может быть сомнений, что для пленников, замурованных в этом душном склепе, где едва можно было пошевелиться, время тянулось особенно тягостно.

Сыщики обнаружили две укрепленные бетонированные двери, которые открывались только с помощью пульта ручного управления. Закрываясь, они герметично запечатывались, и воздух проходил только через узкую вентиляционную щель. Но даже при открытой двери воздух внутри камеры смердил, и сыщикам пришлось искать другие средства вентилировать бункер.

«Мы пытались найти другой выход из положения, потому что условия для работы там были совершенно невыносимы», – сказал Польцер и продолжил сравнением погружения в подвал с погружением на старой подводной лодке. Он сказал, что офицеры, у которых за плечами были осмотры самых разных мест преступления, были поражены до глубины души, войдя в одну из крохотных комнат и столкнувшись с осознанием того, каково должно было жить здесь, в этих условиях. «То, на что приходилось смотреть следователям там, внизу, было ужасно», – сказал Польцер.

Полиция сказала, что стены отсыревшего подвала были покрыты плесенью, и из-за этого у его обитателей был грибок. Но больше всего сыщиков поразили обнаруженные бледные рисунки, сделанные тремя детьми, которых с самого рождения держали в тесном темном логове.

Темница, в которой жили Элизабет и ее дети, ничем не напоминала внешний мир. Она спряталась глубоко под землей, в конце долгого лабиринта – нужно было пройти пять подвальных комнат, отпереть восемь запертых дверей, чтобы просто добраться до входа в нее. Фрицль установил на них несколько кодовых замков. Система безопасности, достойная даже банковского сейфа.

Войдя в подземную мастерскую Фрицля, вы не сразу могли заметить вход в темницу. Он был спрятан за полкой, заставленной банками краски. Чтобы подойти к входу – метровой армированной железобетонной двери, – полки нужно было отодвинуть. Стальной остов двери был залит бетоном, что делало дверь настолько тяжелой, что сдвинуть ее с места смогли только четверо взрывников. Сам Фрицль обращался с ней только при помощи электрического управления. Если бы оно сломалось, семья оказалась бы в ловушке, запечатанной в живой могиле навечно.

Но ни один обычный посетитель подвала никогда даже и не добрался бы до его мастерской. Строжайший запрет. Зять Фрицля Юрген Хельм рассказал, что он спускался в подвал, но у него не было причин подозревать, что за полками пряталась потайная дверь. Его сын Йозеф-младший также имел доступ в подвал, но – и в этом единодушны все источники – он медленно соображал и находился полностью под пятой своего отца. Вся территория подвала и мастерская были строго закрытыми зонами для членов семьи Фрицля, друзей и живущих наверху квартиросъемщиков.

«Кто бы ни переступал порог дома, он был предупрежден», – сказал один из бывших жильцов.

То же подтвердили и Йозеф Лайтнер, Альфред Дубановски, Сабина и Томас Киршбишлер, которые тоже жили в доме.

Электронный замок на потайной двери открывался только специальным кодом на пульте, который Фрицль всегда носил при себе. Чтобы пробраться в небольшой дверной проем, нужно было согнуться пополам. От него начинался прямой коридор, ведущий в ряд помещений, общей площадью приблизительно 60 квадратных метров. Пол был неровным и бугристым. Ни в одной точке подвала высота потолка не превышала 1,70 метра. Прямой коридор каких-то 30 сантиметров в ширину и 5 метров в длину вел туда, где они готовили еду и где находилась маленькая ванная с душем. Труба, подведенная к жилому пространству, обеспечивала минимальную вентиляцию четырем людям, не покидавшим его 24 часа в сутки, семь дней в неделю, много лет.

Сам подвал был маленьким, гнетущим и темным, освещаемым только тусклыми электрическими лампочками. Голые трубы пролегали по отсыревшим стенам. Были еще скудные украшения и кое-какие пожитки, кроме телевизора, видеоплеера, радио и детских рисунков и плакатов, развешанных на стенах. Первую комнату, где находилась ванная и кухня, сыщики покидали, чувствуя дурноту. Покрытый плесенью душ, унитаз в катастрофическом состоянии. Через герметично запертые двери не мог проходить свежий воздух, и поэтому стойкий запах сырости был неизбежен.

Ванная, в которой были маленькая сидячая ванна и душ, была раскрашена рисунками осьминога и цветка. На другой стороне короткой перегородки был таз, над которым стоял шкафчик с зубными щетками и прочими туалетными принадлежностями. Рядом висело полотенце, находился еще и нагреватель. В стену был вбит крючок, на который Элизабет повесила свой белый халат, и маленький столик, который она застелила рыжей клеенкой. Рядом была маленькая плитка.

Далее коридор вел в две спаленки, разделенные тонкой перегородкой, – в каждой стояло по две кровати. Австрийская полиция отказалась публиковать в прессе снимки из спальных комнат жертв, ссылаясь на желание сохранить их приватность. Тем не менее известно, что ни спальни, ни какие-либо другие комнаты не разделяют ни дверь, ни занавески, что подтверждает то, что Фрицль насиловал Элизабет прямо на глазах у их детей. Сказать, что у него не было ни капли стыда, – не сказать ничего. Впрочем, и все другие телесные нужды приходилось справлять на виду друг у друга.

По крайней мере часть помещения была обита слоем резины, и все подземелье было звукоизолировано, но значения это уже практически не имело. Оно было так глубоко под землей, что никакие звуки все равно не были бы слышны. Никакие шумы извне не могли проникнуть под бетонные своды темницы, и никакие крики, как бы громки они ни были, не могли прорваться наружу. Вентиляционная шахта была спроектирована для ядерного бункера, и в ней были установлены звукопоглощающие экраны, замедляющие потоки воздуха, и фильтры, предотвращающие попадание в поток воздуха осадков, которые также не пропускали звук. Темница была полностью изолированным, замкнутым, беззвучным мирком, абсолютно обособленным от всего, что творилось вне его стен.

Система фильтрации в вентиляционной шахте сдерживала проходящие по ней порывы воздуха, истощая поступление кислорода. Но ядерные убежища были спроектированы для того, чтобы укрываться в них самое большее несколько недель – не месяцев и не лет, – после чего их нужно было покинуть. Со слабым воздушным потоком, изолированными стенами, теплом, выделяемым четырьмя телами, плитой, горячей водой и в конце концов холодильником и морозильной камерой и другими электрическими приборами, создавало в помещении страшную жару. Добавьте к этому влажность от стирки, купания и приготовления пищи, и можно представить, что жизнь там была похожа скорее на жизнь в сауне.

Комнаты были описаны полицией как чистые и опрятные – надо отдать должное хозяйственности Элизабет. Но офицеры отметили, что вонь в подвале стояла «практически невыносимая». С этим она была бессильна бороться – вытравить запахи пищи и человеческого проживания здесь было невозможно. Без окон и без свежего воздуха, без свободного места для подвижных действий и с одним только электрическим светом немудрено, что Элизабет и все ее дети были больны. Недостаток кислорода, по словам врачей, и довел Керстин до такого состояния.

Команда экспертов-криминалистов изучала место преступления не одну неделю, их производительность резко падала из-за проблем с дыханием. «Сыщики, одетые в специальную одежду и маски, могли оставаться там не более часа, – сказал Польцер. – И на протяжении этого часа они, группа за группой, пытались собрать все, что только могли найти в помещении, и тщательно искали образцы ДНК, чтобы получить доказательства того, действительно ли обвиняемый совершил это преступление в одиночку. До этого момента мы не могли приступать к таким техническим средствам, как ультразвуковые датчики, к измерениям резонанса и звукометрии, так же как и к изучению всех электронных и электрических систем».

Анализы образцов ДНК, изъятых из подвала, окончательно подтвердили, что Фрицль действовал один. Герхард Зедлацек, представитель обвинения, позже признал, что в подвале не было обнаружено ни одного следа ДНК, принадлежащего кому-либо кроме самого Фрицля и его пленной семьи, и Элизабет сказала, что сама она тоже никогда не видела никого в подвале и даже не думала, что в этом может быть замешан кто-то еще. Но невыполненной работы оставалась еще пропасть.

Даже неделю спустя после этих находок Польцер говорил: «В подвале все еще остаются зоны, которые мы не осмотрели, и я полагаю, нам понадобится еще недели две, прежде чем мы сможем ответить на все интересующие нас вопросы о том, как Фрицль контролировал эту территорию и детей».

Вскоре сыщикам стало ясно, что строительные работы Фрицля еще не были закончены. Полиция обыскала заваленные щебнем и грунтовкой комнаты, смежные с 60-метровым жилым блоком без окон, о котором им уже было известно. «Зоны подвала, как выяснилось, находились на стадии строительства, и вполне возможно, что Фрицль планировал расширять его и дальше, – сказал Польцер, тем самым разоблачая заверения Фрицля о том, что он собирался выпускать своих пленников на волю. – Этот человек само воплощение зла, – продолжал он. – Нельзя выразить словами, какое несчастье он навлек на свою семью».

Спустя три недели с начала работ специалисты все еще пробивались сквозь старые подземные стены, чтобы добраться до потайных комнат. Они также исследовали электрические, водопроводные и охранные приспособления в подвале на предмет того, мог ли Фрицль соорудить их сам, или прибег к посторонней помощи. Все же они пришли к выводу, что Фрицлю никто не пособничал, кроме того, он принуждал свою несчастную дочь оказывать посильную помощь, несмотря на ее болезненное состояние. Вместе с отцом они выкопали 200 тонн земли – а это 17 грузовиков, – от чего ему удалось еще и как-то избавиться.

Полиция по-прежнему была в недоумении. Им было интересно и то, как Фрицлю удалось пронести в подвал две койки в 1993 году, оставшись незамеченным ни женой, ни соседями. Еще позднее он привез туда громоздкую стиральную машину, снова не вызвав никаких подозрений. Никаких вопросов не вызвали холодильник, морозильник и еда, а личность «водопроводчика», которого видел Альфред Дубановски, до сих пор не была установлена, и сам он так и не вышел на связь.

Поскольку Фрицль обвинялся в совершении убийства, были привлечены полицейские бригады в майках с эмблемами «Ищем человеческие тела». Чтобы обнаружить человеческие останки, были использованы полицейские ищейки.

«Если внизу что-то есть, наши собаки найдут это, – сказал один из оперуполномоченных. – Мы будем работать с ними, пока не будем удовлетворены результатом». Но они не смогли найти ни следов тел, ни других жертв.

За помощью обратились и к криминалистам-археологам. С помощью звуковых и земляных радаров они проверяли местность вокруг дома в поисках захоронения и закопанных частей тел в саду. Полицейские также использовали ультразвуковые датчики, чтобы определить истинный размер подземного бункера. Они подозревали, что под домом 40, Иббштрассе, и в близлежащей местности могли быть запрятаны и другие потайные комнаты, но ничего не было обнаружено. В военное время было принято пробивать подвальные стены в прилегающие бункеры, чтобы обеспечить себе путь к бегству, если в здание попадет бомба.

Подробные исследования были проведены и в других домах, которыми владел Фрицль, на случай если и в них имелись тайные подвалы. Конечно, содержать вторую семью под землей дома номер 40, Иббштрассе, было и так слишком изнурительно, чтобы он мог позволить себе содержать еще каких-нибудь пленников. Но на этот раз нужно было выяснить все наверняка. В конце концов, ранее полиция уже упустила две возможности, чтобы хорошо обыскать дом после липового заявления Фрицля о пожаре, не говоря уж о том, что они уже обыскивали дом, когда впервые пропала Элизабет Фрицль.

По словам полиции, Фрицль много лет планировал строительство подвала, подготовленного для дочери. Они полагают, что этот чудовищный план зародился у него в далеком 1978 году – за шесть лет до того, как он ее заточил, и вскоре после того, как он, по словам Элизабет, начал приставать к ней. Несмотря на все его протесты о том, что он на самом деле запер ее, чтобы оградить от мира наркотиков, а желание к ней овладело им только намного позже, полиция не сомневается, что с самого начала он планировал обратить ее в свою наложницу. Он хотел, чтобы она принадлежала ему без остатка.

Когда она была ребенком, он мог спать с ней благодаря ее страху, который заставлял ее молчать. Кроме того, тогда она не знала мужчин кроме него. Но, становясь женщиной, Элизабет начинала интересоваться своими ровесниками, и они отвечали ей взаимностью. Фрицль понимал, что рано или поздно ему придется с этим столкнуться, и к этому времени ему нужно было иметь уже готовое укрытие. Его жена в то время жила в гостинице, так что он мог заниматься строительством бункера неприкрыто.

Не случайно то, что он запер Элизабет тогда, когда она встретила свою первую серьезную любовь и решила заняться любовью со своим другом. Фрицль не допустил этого. Элизабет никогда не знала невинной радости занятий сексом с кем-то ее возраста, с кем-то, кто ей небезразличен. Точно так же как и не имела понятия о том, что такое секс по желанию. Все, что ей когда-либо доводилось испытать, это самовлюбленная жестокость ее бессердечного отца. Радости физической близости, которая для большинства людей является одной из самых драгоценных вещей, которые только может предложить сама жизнь, для нее не существовало. Ее украли у нее заодно со свободой, светом, воздухом, общением и практически всем, ради чего стоит жить.

Власти Амштеттена дали разрешение на строительство подвала в 1978 году. Инспекция проверяла проект в 1983-м – за год до исчезновения Элизабет – и не увидела ничего подозрительного. Потом Фрицль проигнорировал планы, которые показывал строительной инспекции, и втайне ото всех расширил пространство подвала, но инспекция больше так и не наведывалась.

«Сегодня мы знаем наверняка, что часть старого подвала и старого дома была удержана, так сказать, про запас, – сказал Польцер. – А новый дом тем временем приобрел лишних 30 – 35 квадратных метров, чего никто не заметил. Сейчас мы основываемся на предположении, что он задумал строительство своего персонального «рейха» еще в 1978-м и хотел начать отношения со своей дочерью Элизабет в подвале».

Хорошим извинением для постоянных строительных работ даже после завершения строительства одобренного стройкомитетом противовоздушного ядерного убежища служило всем известное его увлечение трудом. Все вокруг знали, что он берет постояльцев, так что его прикрытием было простое объяснение: он достраивает семейный дом, чтобы впоследствии взять новых жильцов.

Подземный комплекс, который исследовала теперь полиция, можно считать чуть ли не дворцом по сравнению с тем местом, где Элизабет была заключена изначально. До рождения Лизы она была заперта в одной крошечной комнатке. В ней она жила сначала одна, а потом с Керстин и Стефаном. Затем, постепенно, с годами их «дом» начал расширяться. Возможно, Фрицль планировал даже выйти за пределы подвала и протянуть его под садом.

Так или иначе, ему удалось сохранить в секрете свои строительные работы, так же как и доставку еды и одежды для Элизабет и троих ее детей, оставаясь незамеченным.

Вначале у нее не было места ни для приготовления пищи, ни для хранения продуктов, поэтому она зависела от визитов отца постоянно и абсолютно – и должна была платить за них соответствующую цену. Импровизированная кухня, украшенная детскими рисунками, и спальни появились позже. До этого Элизабет и двоим детям приходилось есть, спать и жить в одной комнате с низким потолком, размером всего 20 квадратных метров, то есть 4,5 на 4,5 метра – меньше, чем прихожая в стандартной квартире в центре Лондона, и чуть больше, чем некоторые тюремные камеры.

Расширение подвала, где жили Элизабет и дети, только усугубило кошмар. Крошечное пространство было забито щебенкой и пылью, и сама по себе поставленная задача из-за недостатка кислорода отнимала много сил. Чтобы растянуть подвал до того размера, каким мы видим его сейчас, потребовались годы. Но, несмотря на все трудности, легко понять, почему Элизабет согласилась помочь отцу в выполнении его плана. После девяти лет в тесной клетке помочь в увеличении их жилья – было единственным способом улучшить их с детьми жизнь хоть на малую толику.

14. Дорога к выздоровлению

Элизабет Фрицль, Керстин, Стефан и Феликс сейчас находятся далеко от подвала в заботливых руках профессиональных медиков. Заключение подорвало их здоровье и сделало испуганными и неподготовленными к жизни в нормальном обществе. Каков же долгосрочный прогноз их выздоровления? Была созвана команда специалистов из разных стран, чтобы высказать свои мнения.

По словам британского врача-терапевта, доктора Джулиана Спринкса, дети могут остаться с деформированными, тонкими и слабыми конечностями вследствие жизни в недостатке естественного света и невозможности свободно бегать и двигаться. У них также велик риск развития диабета. «Отсутствие контакта с солнечным светом сказалось на их способности вырабатывать витамин D – соединение, которое позволяет костям впитывать кальций, – объяснил он. – Это чревато слабыми, тонкими, гибкими костями. Это немного схоже с остеопорозом, но кости будут скорее гнуться, чем ломаться. Кроме того, могут остаться деформированными их конечности. У детей будут ослаблены мышцы, потому что у них не было возможности двигаться и набирать силу».

Есть и другие долгосрочные последствия нехватки витамина D. «Нам неизвестны причины этого, но люди, лишенные витамина D, чаще склонны в будущем к диабету первого типа. И также они подвержены кожным заболеваниям, таким как псориаз».

И тем не менее доктор Спринкс оптимистично смотрит на будущее детей: «Ситуация ужасная, но с ней можно справиться. Они еще молоды и могут поправиться, если обеспечить им хорошее питание, дать возможность вести активный образ жизни и набирать силу и постепенно вводить в общество. К счастью, у них нет ничего хронического».

Пленники подвала поднялись к свету с кожей младенцев, не тронутой солнцем, чистого белого цвета. Поначалу, выходя на улицу, им ежедневно приходилось пользоваться солнцезащитными средствами по меньшей мере с spf 30 (солнцезащитный фактор), чтобы солнце не навредило их коже. По словам доктора Ману Мера, эксперта-дерматолога из компании косметической хирургии «Трансформ», «любой, кого держали вдали от солнца, будет иметь очень бледную кожу и будет особенно склонен к солнечным ожогам и кожным повреждениям, вызванным солнцем».

Но в удаленности от солнца есть и свои плюсы. «У них нет ни родинок, ни веснушек – следов солнечных повреждений, – сказал доктор Мера. – На толщине кожного покрова ничего не скажется, но им придется каждый день использовать крем с spf 30, как минимум, даже если на улице облачно, пока кожа не привыкнет к солнцу. На это могут уйти месяцы. До этого кожа будет оставаться такого же цвета, с какой они родились, потому что не будут вырабатываться ни меланин, ни пигменты».

У детей, годами отрезанных от солнечного света, могло неизлечимо пострадать зрение. Например, они уже никогда не могли быть способны водить машину. По словам доктора Роба Хогана, президента Института оптики, «у них, вероятнее всего, будут расширенные зрачки, потому что их размер зависит от количества получаемого света. Это означает, что первое время им нужны будут очки, чтобы выходить на улицу, так как их глаза будут непривычны к восприятию света. Они никогда не проверялись у окулиста, поэтому у них могут оказаться проблемы со зрением, и они могут не вполне хорошо видеть, а значит, не смогут водить машину. А когда мозг и глаз недостаточно четко координируются, это может вызвать амблиопию».

В частности, проблемы могут возникнуть у старших детей. «Связь зрения с мозгом формируется до возраста семи лет, – сказал доктор Хоган. – После этого в подобной ситуации сетчатка глаза может не сформироваться в той степени, как у обычных детей».

Отсутствие света и скудное питание, которым обеспечивал их Фрицль, привело к железодефициту, который делал детей истощенными, худыми и сказался на темпе их роста. По словам доктора Дениз Пэриш, диетолога из Уэльского университета в Кардиффе, «если они питались неполноценно, это отразится на их росте и весе. Они могут остаться ниже и худее своих ровесников».

Но доктор Пэриш также дает благоприятный прогноз: «Как только они начнут питаться полноценно, они станут поправляться значительно быстрее. Сбалансированный рацион – три приема пищи в день, пять порций фруктов и овощей, три порции углеводов и три – протеина, а также молочные продукты – и они догонят своих сверстников».

Хотя физически бывшие пленники восстанавливаются достаточно быстро, они страдают и от более сложных проблем. Было замечено, что, когда Стефан и Феликс покинули подвал, они общались между собой, чередуя рычание и мычание, а общение с другими находили затруднительным. Специалисты считают, что Стефан может уже никогда не научиться свободно говорить. И хотя Феликс еще достаточно юн, чтобы успеть набраться разговорного опыта, его детские годы все равно могут оставить на нем неизгладимый след. «Мы еще недостаточно обо всем осведомлены, поэтому любые диагнозы не являются абсолютно точными, но глубокая душевная травма может привести к тому, что им будет сложно научиться полноценно говорить, – сказала профессор Сьюзан Эдвардс, глава клинических речевых исследований в университете чтения. – Если мать научила их говорить и у них был телевизор, то, видимо, нормально говорить они умеют. Но сам Фрицль мог запрещать им разговаривать, поэтому они и выдумали собственный способ общения».

На формирование их речи повлияли и другие факторы. «Чтобы хорошо говорить, нужно иметь приличный слух, умственную и эмоциональную стабильность, и какой-то из этих факторов мог быть запущен», – сказала профессор Эдвардс.

Некоторые исследования дают основания предполагать, что дети, переступившие отметку в 11 – 12 лет и так и не научившиеся разговаривать, уже никогда не смогут в полной мере овладеть языком. «Есть подозрение, что их мозг утратил способность воспринимать грамматику – они могут быть в состоянии обогащать словарь, но все равно не смогут правильно говорить на своем родном языке», – сказала она. Стефан, таким образом, может остаться навсегда недоразвитым. Тем, кому еще не исполнилось одиннадцати, повезло больше. Маленькие дети, такие как Феликс, имеют больше возможностей для выздоровления».

Продолжительный контакт с телевизором как с единственным средством постижения окружающего мира тоже не мог не оставить своего отпечатка. По словам Фрэнка Фуреди, профессора социологии в университете Кента, «в наших обстоятельствах, представляет важность значение всего... Мать (Элизабет) знала, что такое телевидение, еще до попадания в подвал. Находясь там, она понимала, что телевидение – это средство связи и коммуникации, могла даже знать, что мамы используют его в качестве цифровой няни. Но для детей он должен был представляться неким оракулом. Чистым листом, который они могли заполнить своим воображением».

В таких экстремальных условиях это чревато серьезными последствиями. «Если вся ваша жизнь проходила в подвале и вы никогда не были вне его стен, не общались с людьми, то понятие разницы между вашим миром и миром внешним будет очень проблематично осмыслить, – сказал профессор Фуреди. – Сравнение не будет иметь смысла, а следовательно, даже если по телевизору вам покажут людей на улице, вы не сможете этого постичь».

Телевидение оставляло детей неподготовленными к столкновению с жизнью вне подвала. «Мир их несказанно удивит, – сказал клинический психолог Рон Брэйси. – Они привыкли к очень четкой концентрации их жизни и жизни вокруг них. Теперь им нужно учиться расширять горизонты и понимать мир шире. Они неизбежно будут напуганы и сбиты с толку произошедшим с ними – им будет сложно свыкнуться с тем, что произошло».

Многие специалисты согласны в том, что особенные проблемы доставит общение с другими людьми. «Они выключены из общества, поскольку слишком долго находились вдали от людей, им привычнее общаться с игрушками или друг с другом, – сказал доктор Брэйси. – Для детей старшего возраста это особенно тяжело, поскольку их чувство реальности, чувство мира будет полностью перечеркнуто их ровесниками».

Доктор Брэйси также напомнил, что, став свидетелями многократного насилия их отца/деда над матерью, дети также могли расценивать такое поведение как нормальное. «Эти травмирующие события могут представлять для них норму, – сказал он. – Но лица мужского пола теперь могут вызывать у них отвращение».

Однако он верит, что они смогут оставить этот ужас за спиной с течением времени и терапии. «Это возможно, хотя перед их глазами будут постоянные напоминания, – сказал он. – О них всегда будут говорить как о „тех“ детях, они будут вынуждены жить с этими постоянными репортажами, книгами и даже фильмами об этих событиях, но есть шанс, что они смогут привыкнуть и принять это и начать нормальную жизнь».

Вызывало беспокойство и состояние самой Элизабет. Психолог Анна Карпентер, специалист в помощи взрослым, пережившим в детстве насилие, рассматривает ее случай в «Нью Стейтсмэн». Карпентер – судебный консультант по клинической психологии, работающая в судебной комиссии по определению состояния психического здоровья в Глазго и в «Клайд Хелс», она двадцать лет работала с жертвами подобных инцидентов, с оскорбленными женщинами и их психически нездоровыми обидчиками. В Шотландии она была активным членом организации «Помощь жертвам преступности» и являлась членом совета по условно-досрочному освобождению там же, в Шотландии. «История Элизабет Фрицль, 42-летней женщины, которую запер в подвале и насиловал на протяжении 24 лет ее собственный отец, для большинства кажется шокирующей и непостижимой», – писала она. В обращении Фрицля с дочерью она видела пример особого сексуального и эмоционального садизма.

Но детское насилие печально распространено, и общим лечением для всех жертв является поле психического здоровья. В этой области, сообщала Карпентер, был достигнут прогресс. За последние три десятилетия академики и практикующие врачи добились большого понимания сложной психологии людей, переживших такой стресс. «Несомненно, эта женщина нуждается в активной помощи и поддержке, чтобы пережить эту жуткую пытку, – сказала она. – Но те, кто принимает участие в ее восстановлении, должны быть исключительно осторожны и чувствительны, особенно когда она свыкнется со своими эмоциональными и физическими потребностями в стороне от своего насильника. На самом деле она может не суметь высказать или и вовсе не распознать их».

По словам Карпентер, Элизабет Фрицль предстоит испытать череду противоречивых и обескураживающих эмоций: шок, дезориентация, вина, тоска, но также и счастье, облегчение от освобождения от такой продолжительной пытки. Ее может бросать от одной эмоции к другой на ранних стадиях решения проблемы, и ей нужна будет самая внимательная забота от близких ей людей.

«Мисс Фрицль нужно мягко подтолкнуть к тому, чтобы она начала выражать собственные нужды и принимать собственные решения, – сказала Карпентер. – Жизнь в тесном подвале, вдали от обычного общения, лишила ее многих базовых умений в жизни – знакомиться с людьми, ходить по магазинам, звонить по телефону, даже переходить дорогу, – все это станет для нее непривычной и непростой задачей».

Но Карпентер возражает против резкого вмешательства. Она уверена, что интенсивная психотерапия не всегда желательна в случае активного лечения после серьезной травмы, особенно если таковая сопряжена с острым интересом полиции и прессы. Недавние исследования, проведенные по предмету данной консультации, продемонстрировали, что в ближайший период после стресса слишком глубокое и резкое проникновение в чувства человека может вызвать обратный эффект. «Любое обнаружение опыта насилия может привести к личному ощущению того, что насилие продолжается снова и снова, – сказала она. – Люди часто описывают тяжелые воспоминания, когда они чувствовали, как их снова толкают в прошлое и снова совершают насилие».

Никто не хочет сделать этого с Элизабет Фрицль.

«Они могут слышать звуки, запахи, ощущения, которые будут доводить их до состояния, словно они теряют рассудок. Такие ощущения вполне естественны – это способ рационализировать и осознать инцидент. Но они, тем не менее, очень опасны».

Из-за длительной природы сексуального насилия над Элизабет, она должна быть особенно ранима душевно. Ведь всему миру известно, через что ей пришлось пройти, а в таких случаях раскрытие подробностей насилия особенно проблематично, так как жертва не привыкла к уважительному с ней обращению. Она выросла в строгой католической вере, она могла ожидать даже наказания или обвинения. В течение большей части своей жизни Элизабет Фрицль, привыкшая только к насилию, могла ожидать того же от людей, которые заботились о ней.

Проведя столько времени в полном подчинении у своего деспотичного отца, она абсолютно утратила всякую личную инициативу. В каждом отдельном случае она ждала, что ей скажут делать врачи: куда идти, что есть, с кем говорить и когда. Поэтому на предварительной стадии ей нужна была ненавязчивая помощь, которая могла стать решающей, для того чтобы она смогла разобраться прежде всего в своих чувствах, продолжала Карпентер. На этой стадии все, кто окружают ее, должны повторять, что верят ей и знают, что это не ее вина.

Те, кто пережил подобные ситуации, часто говорят, что испытывают непреодолимое чувство вины. Вины за то, что не пресекли насилие, – пусть даже, как в нашем случае, они были и не в том положении, чтобы так поступить. Хотя люди нечасто говорят о таких чувствах, внутри себя они задаются вопросом: «Почему я не остановила это?» И хотя такой вопрос никто никогда не задаст Элизабет напрямую, он всегда будет висеть в воздухе.

Жертвы подобного сексуального насилия также обычно чувствуют вину за то, что позволяли продолжаться этому так долго. Но и это было бы особенно трудно для Элизабет Фрицль. Ей пришлось терпеть насилие семь лет еще даже до того, как она переступила порог подвала. Когда это началось, она была еще в таком возрасте, что даже не понимала, что происходит, не говоря уже о том, чтобы прекратить это. Потом, когда она была уже достаточно взрослой, чтобы понимать, что делает с ней ее отец, и уже была сознательной, чтобы положить этому конец своим бегством, она оказалась в заточении. Годами она могла проклинать себя за глупость, что позволила заманить себя в подвал. И с самого начала, еще сидя в оковах и во мраке, ей пришлось пойти на этот страшный компромисс с самой собой. Как позднее сказала она сама: «Передо мной поставили выбор, умереть с голоду или быть изнасилованной».

В этих условиях у нее до сих пор могли оставаться гложущие сомнения, не является ли отчасти и она ответственной за произшедшее с ней. Дополнительное чувство вины она могла чувствовать и от того, что ей приходилось потакать похотям своего отца на глазах у своих детей.

Абсурдно, но жертвы нередко чувствуют себя виновными в том, что их обидчик оказался за решеткой. Ведь Элизабет отправила собственного отца в тюрьму. Она обещала поддержать легенду о том, что бежала в секту, чтобы ей было разрешено навестить Керстин в больнице. И поначалу она изо всех сил старалась сдержать слово. Полиции потребовалось допрашивать ее несколько часов, прежде чем она «предала» отца. Конечно, то, что сделала Элизабет Фрицль, по всем меркам было всецело оправданным шагом, но в ее неустойчивом душевном состоянии она вполне могла расценивать это как свою вину.

Работа с жертвами насилия и с самими насильниками помогла врачам как можно лучше прочувствовать сложные отношения, существующие между ними, и Карпентер полагает, что Элизабет может быть подвержена стокгольмскому синдрому. «Получивший свое название в 70-х годах, стокгольмский синдром означает, что, когда жертва напрямую обязана обидчику своей жизнью, между ними возникает любопытная, почти детская привязанность, – объяснила она. – Жертва может с жаром защищать преступника и даже брать большую часть вины на себя. Особенно в том случае, если сам преступник обвинял ее в этом».

В случае Элизабет такая привязанность только сильнее из-за того факта, что ее тюремщиком был ее собственный отец. Ее предстоит убедить в том, что и такие чувства тоже нормальны, и помочь ей выразить их. А это будет невозможно, если навесить на нее ярлык сумасшедшей или виновной.

Элизабет Фрицль пережила и другие моменты, несвойственные другим жертвам насилия. Она стала матерью шестерых детей – детей, к которым она должна была испытывать двойственные чувства. Все они были живым, постоянным напоминанием о ее нежеланной кровосмесительной связи со своим отцом. Все они в большей или меньшей степени были такими же жертвами. Как мать, она могла чувствовать себя виновной в том, что не могла защитить их, – хотя она и сделала все, что было в ее силах, чтобы не причинить им вреда.

Матери нескольких детей всегда предпочтительно быть беспристрастной в общении с ними. В случае Элизабет сложность представляло и это. Все же детей, которые разделяли с ней ее плен, она знала гораздо лучше, чем тех, которых отняли сразу после рождения. Также будет непросто не ставить тех, кто, как и она сама, оказался жертвой садистского решения Фрицля запереть их в подвале, над теми, кто жил жизнью более легкой, дыша воздухом и ступая по земле. И сами дети, конечно, не избегут подобных проблем и тоже будут нуждаться в серьезной поддержке, чтобы помочь им разобраться и справиться со своими чувствами.

Возвращение Элизабет Фрицль в австрийское общество будет проходить долго и болезненно. Возможно, не менее болезненно, чем первые ее несколько месяцев в заключении. Прежде всего, ее нужно оградить от сотен глаз во всем мире, следящих за ней, поскольку сейчас она пытается примирить в себе сложные и противоречивые чувства, которые борются в ней. Но у нее перед глазами есть яркий пример: Наташа Кампуш. Наташа оказалась достаточно сильна, чтобы обратить свою трагедию себе в плюс. Вместо того чтобы упиваться своими страданиями, она использовала их как трамплин, для того чтобы построить новую жизнь и карьеру, и она предложила Элизабет свою помощь.

Конечно, если только мы имеем право сравнивать такие вещи, тяготы Элизабет были и глубже, и дольше, нежели Наташины, но она пережила их, тогда как многие более слабые души не справились бы. Остается только надеяться, что и у нее хватит самообладания использовать свою возможность преуспеть в жизни.

Теперь, однако, Элизабет предстоит пережить резкий переход из мира, где она постоянно чувствовала себя одинокой, в мир, где она постоянно будет окружена людьми. Из мира, где единственным взрослым человеком был ее звероподобный насильник, она попала в мир, где рядом с ней находятся люди, которые хотят заботиться о ней.

И очень скоро она оценит, что все ее переживания отнюдь не уникальны, – многие другие пострадавшие от насилия и жестокого обращения точно так же полагались на профессионалов, которые помогали им забыть боль прошлого и преодолеть тяжелый переходный период. И многим удалось разобраться со своей жизнью – со своим будущим – без ущерба. Мы можем только надеяться, что и Элизабет почувствует это облегчение и освобождение от груза прошлого и с оптимизмом заглянет в свое будущее как можно скорее.

Но остается вопрос: какова была роль Розмари Фрицль в этой чудовищной истории? Несомненно, она не знала определенно, что ее дочь заперта в подвале и терпит там жуткие муки. Но ведь были моменты, которые должны были насторожить ее, вопросы, которые она должна была задать, и подсказки, на которые она должна была обратить внимание, – и тем самым раскрыть тайну дома семьи Фрицлей.

Ее бездействие иллюстрирует странную матримониальную подчиненность, а также то, как далеко могут зайти некоторые женщины, чтобы сохранить видимость благополучного брака. Неуместная преданность, готовность к самообману позволяют таким женщинам – от многострадальных жен до спутниц педофилов – не допускать недоверия даже в самых исключительных обстоятельствах. Как и Розмари Фрицль, они умеют не задавать вопросов из страха получить ответ, который не хотят услышать, или из боязни последствий. Для некоторых жен муж просто не может поступать неправильно, будь он бабником, горьким пьяницей, наркоманом, вором, мошенником или убийцей, даже когда все улики говорят об обратном. Розмари Фрицль, играя роль «идеальной бабушки», лишь демонстрировала ярко выраженный пример того, что терапевты называют «когнитивным диссонансом».

Это может показаться невероятным, но психологи соглашаются в одном: возможно, она не хотела спрашивать своего мужа о его странных отлучках. Она ведь терпела его недвусмысленные поездки в Таиланд, его походы по борделям и свингер-клубам. Она сама была замучена и запугана и могла уже достичь точки, когда единственным возможным ответом на любую невероятную историю становилось отрицание.

«Вероятнее всего, что она ничего не знала, – заключил доктор Уильям Конн, специалист по жестокому обращению с детьми. – Жизнь с тираном, который практикует жесткое повиновение, приводит к тому, что не дает зависимой стороне возможности самостоятельно обрабатывать информацию или ставить перед собой задачи. Задача перестает быть личным выбором».

Доктор Конн считает, что испытание силы своей власти было своего рода возбудителем для Фрицля. «Элемент власти над другими людьми был частью сексуального возбуждения Фрицля, – сказал он. – Ему требовалось организовать систему, в которой он был бы непревзойден. Это была не просто тайная жизнь. Он был достаточно самонадеян, чтобы поверить, что сам сможет контролировать всех внутри нее».

Подобные обстоятельства не располагали к любознательности. После того как другие ее дети оставили дом, похожий на тюрьму, и, перестав быть желанной для мужа, Розмари Фрицль должна была ощутить пустоту своего существования. Трое младенцев, оказавшихся на пороге ее дома, дали стареющей женщине новый смысл жизни. Задавать вопрос об их появлении означало риск потерять их.

«Может, это относилось к ее преимуществам, и она это знала – не задавать вопросов, – сказал Майкл Берри из отделения психологии университета Метрополитэн в Манчестере. – Он контролирует ее. Он говорит ей только то, что, по его мнению, она должна знать. Она помнит свое место и держит рот на замке. Они существуют практически отдельно друг от друга. Это нечасто встречается в жизни, но в этой семье доведено до предела. А тот факт, что он по нескольку недель проводил в Таиланде, а она не устраивала скандалов, необычен уже сам по себе. Меня поражает, насколько уверенно он держал себя, что смог вести двойную жизнь и ни разу не выдать себя».

Способность Фрицля подавить партнера и вытекающая из этого возможность не выдать правду о своих тайных увлечениях, без сомнения, нечастый случай в практике. «Я знаком со случаями, когда женщина жила двадцать лет бок о бок с педофилом и не догадывалась об этом, и с женщинами, которые не знали, что замужем за шпионами, – сказал Берри. – Жена часто может игнорировать мелочи, на которые другие обратили бы внимание».

Эти женщины предпочитают отрицать и не задавать вопросов, потому что они не хотят знать ответов. В случае с Розмари Фрицль все дошло до своего апогея. «Разница в том, что здесь преступление совершалось прямо под крышей их дома. Если его жена усердно не замечала этого, то открытие должно стать для нее настоящим шоком. Она не захочет в это поверить. Это будет испытанием для всех ее ценностей, убеждений и ожиданий, но настанет время, когда она больше не сможет этого отрицать».

Но большинство параллелей из психологической практики не выдерживают сравнения с теми бесчинствами, которые совершались в тесном подвале под ничем не примечательным на вид домом Фрицля. Здесь слышатся отголоски дела Фреда Веста, чья жена Роза стала его сообщницей в пытках, изнасиловании и убийстве десяти женщин из Глостера, в том числе и их дочери Хизер, которых они закопали под домом и в саду. Тогда соседи тоже ничего не заподозрили.

«Никто в здравом рассудке не способен вообразить себе такого развития событий. Секрет успеха Фрицля заключается, несомненно, в том, что люди просто не могли себе такого представить».

Весты практиковали свою криминальную деятельность двадцать лет, не вызывая ничьих подозрений. Гарольд Шипман, семейный врач из Манчестера, который убивал своих престарелых пациентов, оставался в тени двацать один год.

«Весь вопрос в том, как все это могло длиться так долго? – сказал профессор Энрю Силке, психолог, специализирующийся на изучении поведения преступников. – В то, что не было никаких признаков, указывающих на происходящие злодеяния, поверить сложнее, чем в то, что они были, но им не придали должного значения».

Сама Австрия сейчас занята переоценкой ценностей. Сначала Наташа Кампуш, теперь Элизабет Фрицль – два похищения, два тайных подвала. И одно признание ошибки со стороны властей – оно касается закона о сроке давности преступлений. Через десять лет приговор Фрицля за изнасилование был удален из всех записей. Если бы он остался, возможно, было бы задано больше вопросов. Отталкиваясь от дела Фрицля, австрийский парламент начал пересмотр законодательства, хотя не все считают, что это поможет Австрии стать более открытым обществом.

«Наша страна очень щепетильна в вопросах приватности, – сказал профессор Фридрих из Венского университета. – Мы скорее отвернемся, когда увидим, как ребенка бьют по лицу, нежели храбро выйдем вперед с вопросами: о чем вы думаете? что вы делаете? Мы настолько уважаем личное пространство, что не станем звонить в полицию и вызывать патруль. Каждый разбирается со своими делами сам. Мы, в Австрии, часто говорим: „Не ввязывайся“».

Так и поступали. И в результате Элизабет Фрицль пережила чудовищное испытание длиной в долгие 24 года. Она лишилась самых лучших лет своей жизни, а трое детей, воспитанных ею в подвале, могут уже никогда не поправиться до конца.

Как высказался об этом австрийский писатель Томас Главиник, «едва ли австриец заметит хоть что-то, что может причинить ему неудобства». Далее он спрашивает: «Сколько еще из тех семисот пропавших без вести в этой стране сидит сейчас в какой-нибудь подземной тюрьме, пока мы разлогольствуем?» И сколько еще присоединится к ним теперь, когда джинн уже выпущен из бутылки?

Вызывает беспокойство количество аналогичных заявленных происшествий. Оказывается, что женщин запирали в подвальных сооружениях и насиловали там во Франции, Бельгии, Венгрии и Италии.

Но в деле Фрицля теперь есть надежда. 9 июня 2008 года Керстин наконец очнулась после комы. Врачи удостоверились, что ее мать Элизабет и ее братья Стефан и Феликс были рядом, когда она приходила в сознание. Не считая их общего врага, они были единственными людьми, кого она знала. Как только она проснулась, ей отвели специальную палату в региональной клинике Амштеттена, где она смогла воссоединиться с матерью и братьями в специальной комнате, сделанной похожей на подвал, знакомый ей всю ее жизнь. Теперь она начала проходить длительную психологическую и физическую терапию, которую ее родные начали уже месяц назад. Ее показатели многообещающи. Элизабет уже также пошла на значительное улучшение и вопреки советам врачей настояла на разговоре с полицией.

«Она намерена удостовериться, что ее отец, который может объявить себя слишком больным для суда, не избежит правосудия», – сказали в больнице.

Элизабет хотела записать показания на видео для июльского слушания дела. У ее детей показания взяли позднее. Их планируют опросить на предварительном слушании. Прокурорам нужна семейная исповедь, чтобы завершить дело против Фрицля, которому вменяется ряд исков, в том числе непредумышленное убийство, инцест, изнасилование и лишение свободы. Планируется, что слушания будут закрытыми.

Фрицль снова переменил свои намерения. Прокурор по его делу Кристиан Буркхайзер, который дважды беседовал с ним, сказал, что теперь он «пошел им навстречу». Предстоит лишь определить, в состоянии ли он перенести судебный процесс.

Эпилог

Конечно, писателю не дано знать возраст своих читателей, но, если вам больше сорока двух, вспомните обо всем, что вы успели сделать между восемнадцатью и сорока двумя годами. Если вам меньше восемнадцати – подумайте обо всем, что вы хотите успеть совершить за следующие двадцать четыре года. Представьте все свои отпуска, все страны, которые вы уже посетили или только хотите посетить, все путешествия, в которых можно побывать, все ужины, которыми можно наслаждаться в ресторанах, все вечера, которые можно провести, все фильмы и спектакли, которые можно увидеть, все выставки, которые можно посетить, все спортивные события, на которых можно присутствовать, все романы, которые у вас могут быть, все прогулки, все праздники, куда вас могут пригласить, все семейные вечера, которые можно провести вместе, все места, где можно работать, все дела, которые можно сделать. Подумайте, насколько насыщенны были или будут эти годы, вспомните все эмоции, которые овладевают вами тогда: радость, сожаление, восторг, любовь, отчаяние, гордость, сострадание, удовлетворение... А теперь представьте, что все это у вас отобрали.

Отобрали и подменили часами, днями, неделями, месяцами, годами полного бездействия, нескончаемыми промежутками времени, когда вы могли только сидеть или лежать, не имея возможности даже глубоко вдохнуть. И вспомните слова начальника расследования дела Фрицля Франца Польцера: «Я уверен, что эти двадцать четыре года должны были казаться им сроком, десятикратно большим, чем на самом деле». Представьте пассивное сидение или лежание, длящееся не двадцать четыре, а двести сорок лет. Масштаб тоски, который вы бы испытывали, был бы неизмерим. Помните, что эти двадцать четыре года – двести сорок лет – вы бы не видели этому конца. Балансирование между жизнью и смертью могло длиться вечно.

Вообразите также тусклый свет и низкие потолки, ощущение того, как давит на вас своей тяжестью здание бункера. Чувство того, что вы приговорены, заживо, до самой могилы, не покидало бы вас. И единственное указание на то, что время уходит, – это разрушительное гниение вашего собственного тела. Словно вас в полном сознании заперли в вашем мертвом, разлагающемся теле. Вот она, живая смерть.

Как часто вы думали над тем, чтобы покончить с собой? Как часто хватались за какую-то призрачную надежду на спасение, чтобы потом отказаться от нее перед лицом горькой реальности вашего положения? Как часто грезили о свободе или о большом, прекрасном мире, а просыпаясь, оказывались в низменном мирке своей пещеры? Как часто рассеянно задумывались над тем, весна сейчас, лето, осень или зима, день или ночь, дождь, снег или солнце... или над тем, как все изменилось с тех пор, тогда как у вас все постоянно? Как часто вспоминали о семье и друзьях, зная, что они пребывают в блаженном неведении о том, как близко от них вы сейчас?

Теперь вообразите, как эти муки множились на бесконечность времени. Единственное общение – с человеком, которого вы более всего ненавидите в целом мире, который приходит только для того, чтобы избить, унизить и изнасиловать вас. Вы жаждете говорить с людьми, но и боитесь этого. Ведь, помните, он не только использует вас физически, но и мучает бесконечными упреками за вашу беспомощность. Он при каждом удобном случае напоминает вам, что ваши друзья и близкие – все, кто дорог вам, – и полиция, которая должна беречь вас, давно махнули на вас рукой. Они не ищут вас. Вы им безразличны. В их глазах вы все равно что мертвы. Даже маэстро жанра, Эдгар Аллан По, не смог вообразить себе такой чудовищной сцены. Вы существуете в уединенном, слабо освещенном ожившем ночном кошмаре.

А дети? Дитя, растущее внутри вас, – плод кровосмесительной связи. А вдруг он родится уродом или слаборазвитым? Переживете ли вы роды? А если возникнут осложнения? Как вы справитесь с младенцем, если что-то пойдет не так? Вы слишком молоды и слишком одиноки. Если что-то случится, вам некого позвать на помощь – ваша родная мать всего в нескольких метрах от вас, но она не услышит вашего зова. Ни любимого человека, ни просто сочувствующего, кто подержал бы вас за руку. Вам самой придется даже перерезать и перевязать пуповину.

Подумайте о боли расставания с детьми, даже несмотря на то, что вы понимаете: там им будет лучше, чем здесь с вами. Подумайте о существовании с оставшимися в живых любознательными малышами, о том, что будете наблюдать за тем, как нескончаемая монотонность, на которую они обречены, день за днем гасит в них жизнь. Подумайте о том, как эгоистично желание видеть детей рядом с собой ради того, чтобы не быть одинокой, хотя вы и готовы отдать все, даже свою жизнь, за их свободу.

Ваш чудовищный отец – слишком властный, слишком злой – крадет у них жизнь точно так же, как украл вашу. Но у вас хотя бы есть воспоминания. Вы знаете, что означает – быть там. Вы чувствовали дождь на своем лице, ветер в волосах. А ваши дети никогда не знали этого и могут никогда не узнать. Вы считаете, что они заперты в этом подвале навек. И, будто мало всех кошмаров, которые творит ваш отец с вами и вашими детьми, – он вполне может бросить вас здесь умирать от голода. Ничто не дает надежды на то, что в один прекрасный день он выпустит вас наружу. Вы заперты в бесконечности, никакой надежды нет.

Как следует поступить с таким человеком, как Йозеф Фрицль, который превратил жизнь собственного ребенка в воплощенный ад? Его адвокат Рудольф Майер прав: Фрицль человек, а не зверь. А преступления человека еще более страшны. Фрицль вел себя так по отношению к своей дочери и ее детям не потому, что был обязан так вести себя, не потому, что он был должен, а потому что такова его природа. Он сам выбрал такое поведение, и это только усугубляет его преступление.

Вскоре после окончания моей работы над этой книгой врачи вывели Керстин из комы, и, похоже, она будет жить. В этом случае Фрицль по крайней мере не будет обвинен в убийстве. Впрочем, он все еще может быть осужден за убийство другого ребенка, Майкла. Но не изобретено еще такого наказания, которое могло бы хоть как-то соответствовать масштабу того, что он сделал. Ему уже семьдесят три, и он умрет в тюрьме или психиатрической лечебнице, возможно, еще даже до того, как его дело достигнет зала суда. Но даже если бы его завтра же выпустили из тюрьмы – куда ему идти? что делать? Куда бы он ни подался, во всем мире он будет изгоем и объектом порицания. Кто-то непременно возьмет на себя роль правосудия. Если его изобьют и искалечат, неужели власти вмешаются? Кто станет защищать его? Нет, вероятнее всего, его убьют минут через десять после того, как он окажется на свободе.

Но достаточно о нем. Он презираем и недостоин никакого внимания. Уважение и восхищение врачей-профессионалов заслужили их пациенты – Элизабет и ее дети. Они заслуживают восхищения прессы и общественности. Они заслуживают того, чтобы быть любимыми, чувствовать участие и уважение всего мира. Элизабет пришлось пройти через такую пытку, которой, я уверен, многие просто не пережили бы, сойдя с ума или просто лишившись воли к жизни. Она пережила эти двадцать четыре года изоляции и страха с достаточным запасом сил и здравого ума, чтобы зацепиться за возможность сбежать, когда она подвернулась. Блестящий образец мужества и воодушевления – она показала нам, до каких высот может вознестись человеческий дух, так же как и ее отец показал, до каких глубин он может пасть.

P.S.

С того момента, как я закончил написание рукописи, в деле произошли значительные изменения. Во-первых, после почти восьми недель Керстин вышла из комы. При этом присутствовали ее мать и братья – единственные люди, кого она знала в жизни, не считая монстра, который породил ее на свет. Предполагалось, что если ее пробуждение будет встречено близкими людьми, оно окажется для нее менее травмирующим.

При пробуждении ей помог ее компакт-диск Робби Уильямса. «Она все еще дышит с помощью трубок, но она сидела в кровати, помахивала руками и пританцовывала сидя, – рассказывает доктор Райтер. – Она очень хочет сходить на концерт Робби Уильямса».

Врачи сообщили, что они рассчитывают на ее полное выздоровление.

«Всех нас очень радует резкое улучшение состояния Керстин, – сказал Бертхольд Кепплингер, который наблюдает за ее психологической адаптацией. – Мы назначим ей особую диету с большим количеством витаминов и комплекс упражнений, которые ей помогут».

В ходе следствия ей зададут несколько вопросов, чтобы узнать, была ли и у нее связь с Фрицлем.

В июне ее бабушка Розмари вернулась в семейный дом на Иббштрассе, 40, чтобы собрать игрушки и одежду для шестилетнего внука Феликса. Как сообщили австрийские власти, она наведалась в подвал. По некоторым сообщениям, миссис Фрицль сказала друзьям, что не хочет больше жить в «нечистом» доме. Предположительно, дом будет закрыт.

После выхода из подвала детей постепенно отучают от телевизора, который на время их плена был единственным средством связи с окружающим миром. Но запрет на телевизор был снят на время чемпионата Европы по футболу, чтобы дети могли посмотреть игру.

Для слушаний, которые должны были начаться в первых числах июля, Элизабет страстно желала дать показания против своего отца на видео. Она боялась, что ее отец может умереть еще до начала суда. Но врачи решительно высказались за то, что она еще не готова для этого. Предварительные слушания были отложены.

Суд будет возглавлять судья-женщина – сорокавосьмилетняя Андреа Хамер. Одна из первейших ее задач – изучить показания Элизабет. Обвинению также нужно побеседовать с детьми Элизабет и ее матерью Розмари.

Власти считают, что процесс по делу Фрицля может начаться еще до окончания 2008 года. Представитель суда Франц Кутка сообщил мне, что процесс может стартовать нынешней осенью или зимой, поскольку приготовления к нему уже идут полным ходом. По последним сведениям, суд над Йозефом Фрицлем, скорее всего, начнется в январе 2009 года.

Content

Найджел Кауторн
Замурованная. 24 года в аду

Предисловие

1. Живая могила

2. Сердце тьмы

3. Плоть от плоти его

4. В преисподней

5. Кто знал?

6. Разорванная семья

7. Отпуск в аду

8. В луче света

9. «А там, наверху, Бог?»

10. Семейное воссоединение

11. Говорит зверь

12. День матери

13. Возвращение в подвал

14. Дорога к выздоровлению

Эпилог

P.S.