Делль Виктор Викторович

Полундра

Коммунистам, офицерам флота

Н.П. Аристову, В.А. Тевянскому

Жизнь прожить — не поле перейти. Бывает же так, привяжется фраза — не отогнать. О чем подумать хочешь, не можешь, все эта фраза забивает. Жизнь прожить — не поле перейти…

Опять же… Смотря какое поле. Походил я по ним. В дождь, в грязь, в осеннюю распутицу. Попалось одно такое: мины, мины кругом. Не помню, как выбрался. На таком поле один шаг неверный сделаешь, и переходить некому. Однажды… По полю я как раз бежал. Гладкое такое поле, здоровое. Лето было. Трава вымахала в пояс. Я и не заметил, как влетел в путанку. Проволока по полю расстелена. Называется спираль Бруно. Тонкая, ее не заметишь с разбега. Так запутался, что еле выбрался. В войну ее против пехоты устанавливали. Попадут в такую путанку солдаты, начинают выпутываться, тут их всех и кладут. Вот тебе жизнь, вот тебе поле. Это как понимать…

С трудом, но я все же гоню и эту фразу из головы и воспоминания о войне. Войне конец. Ее теперь не будет никогда. Не может такого быть, чтобы опять война.

…Бытие определяет сознание. Еще одна фраза привязалась. Точная, как выстрел в десятку. Точнее не скажешь. Мое сегодняшнее бытие определяет мое же сознание. И кажется мне, что люди напрасно называют свет белым. Он черно-белый. По крайней мере, для меня. Еще мне кажется, что живу я на этом черно-белом свете лет сто, не меньше. Прямо-таки изжился весь, а впереди прорва лет. Правда. Не первый раз так думаю. Открыл для себя, что в ненастье годы растягиваются до бесконечности. В этой бесконечности я для себя лазейку нашел. Как навалится жизнь комлем березовым, так я и ухожу в прошлое. Копошится, копошится в такие минуты у меня в голове разное. Ищу, что получше было в прошлом своем. Не всегда получается. Чаще чернота видится. В душе хлябь осенняя растекается, кочки сухой нет. Жить тем не менее надо. Зачем? Для чего? Пытаюсь найти ответы на эти вопросы и не нахожу. Потому и цепляюсь за прошлое, память свою благодарю за то, что нет-нет да и подбросит она из черноты просвет. Кидаюсь в этот просвет, как летом в воду, размахиваю руками, гребу к тому берегу, на котором посветило. Радуюсь, когда удается доплыть. Потому что, если уж в той моей жизни были просветы, значит, в будущем их должно быть больше. Шторм, каким бы сильным он ни был, сменяется штилем, ночь — днем. Перемены должны наступать, иначе не жизнь, черт-те что получиться может, белиберда. По-разному примеряю я к себе и ситуацию, в которой оказался. Сегодня мне, как никогда раньше, надо найти выход. Не находится. Ничего придумать не могу. Ну, просто колун колуном. Воздуха нет. Хоть глоточек отхватить. Маленький, прямо-таки комариный глоточек воздуха, и будь что будет. Тем более что не держит меня ничего. Мне совсем не сто лет, нет еще шестнадцати. Я неподсуден… Может быть, убежать к чертовой матери? Ну его, этот флот, корабли…

Мешанина в голове. Мысли чаще всего возвращаются к разговору в кабинете командира части, к тому, что произошло, что не могло не произойти.

Преступление

— Вы понимаете, что встали на путь преступлений?

Я молчу.

— Преступлений! — повысил голос командир нашей воинской части капитан первого ранга Бальченко. — Именно преступлений, я не нахожу другого слова.

Я молчу.

— Это возмутительно, — хмурит лоб заместитель командира по политической части капитан-лейтенант Дьяков. — Это позор для советского моряка.

Замполит кругл — ни одной складочки. И только там, где глаза, — узкие щелочки. Щурится. Но это от солнца. Дьяков не рассчитал, сел перед началом разговора в тени, разговор затянулся, солнце переместилось. Теперь оно отражается в зеркале, светит Дьякову в глаза. Замполиту бы сдвинуться, пересесть, но монументальный Бальченко сидит недвижно, и Дьяков не смеет.

— На военной службе есть правило: не можешь — научим, не хочешь — заставим!

Голос командира нашей роты старшего лейтенанта Лапина сухой как кашель.

— Вы как стоите! — кашляет Лапин, и я в который раз вытягиваюсь.

— Вы правы, — говорит Бальченко Лапину. — На военной службе есть устав и непременное правило: не можешь — научим, не хочешь — заставим. Идите!

Это уже ко мне. Я поворачиваюсь через левое плечо, трогаю с места строевым. Меня возвращают, приказывают повернуться еще раз. Повторяю и уже в дверях слышу дьяковское визгливое: «Каков наглец, а!»

* * *

Если человеку плохо, человек идет к замполиту. Так повелось на военной службе. В любое время: с правдой, неправдой, обидой — человек идет к замполиту. Дьяков говорил: «Напрасно вы ходите ко мне. Я вам объяснял: перевод в другую часть не входит в компетенцию замполита, — Дьяков любил непонятные слова. — Для перевода вам необходимо подать рапорт по команде. Что это значит? Сначала вы отдаете рапорт командиру отделения, понятно? Командир отделения отдает ваш рапорт взводному, взводный ротному. Ротный, — в этом месте Дьяков делал продолжительную паузу и вздыхал. — Ну, а уж ротный — командиру части. В такой же последовательности подаются жалобы вплоть до министра, да…» Дьяков говорил медленно, словно нарочно растягивал слова, фразы. Я слушал, и мне совсем не хотелось писать жалобы «вплоть до министра». Я писал рапорты на имя командира части, просил перевести меня на корабль. На шестой рапорт получил шестой отказ. В тот день я стоял часовым у продовольственного склада. Размышлял. Вот стоишь ты возле небольшого здания в километре от части, думал я. Здание освещено. На каждом углу по большой электрической лампочке. Ты как муха на белой стене, лапки разглядеть можно. Кругом темень тьмущая, развалины, заросли дикого винограда. По уставу, если услышишь шаги, должен крикнуть: «Стой, кто идет!» Повторить окрик, если нет ответа. Потом выстрелить в воздух. Защищаться имеешь право только в случае явного нападения. Похоже на рапорты по команде, после которых можешь писать жалобу «вплоть до министра». А если без всякого предупреждения тебя из темноты кирпичиной по голове, тогда как быть?

Раздумья мои прервал шорох. Будто крадется кто. Незаметно я снял затвор с предохранителя, выстрелил. В зарослях хрустнуло, затрещало, раздался топот. Я стрелял, пока не кончились патроны, пока не сбежался ко мне весь караул. Оказалось, что часовых в ту ночь проверял наш комроты Лапин. Оказалось, что я мог застрелить нашего командира роты. Со мной разговаривал замполит.

— Вы нарушили устав, — говорил Дьяков.

— В уставе сказано про шаги, — отвечал я, — про шорох ни слова. Вдруг бы меня кирпичом по голове?

— Вы не имели права стрелять, юнга, — убеждал Дьяков.

— А вы? — спрашивал я. — Вы имели право давать мне боевое оружие? Я присяги не принимал.

Меня посадили на гауптвахту. Я хотел было сказать, что и на гауптвахту меня до принятия присяги сажать не положено, но смирился. Когда отбыл свой срок, написал жалобу министру. Очень далекие концы у нас были, у меня и у министра. Я на одном, он — на другом. Мне интересно стало. Неужели так может быть, подумалось, что моя жалоба дойдет до министра? Мне проверить захотелось, а меня вызвали к Бальченко.

* * *

Я вышел от командира, повернул было к кубрику, но раздумал. «Научим, заставим», — кипело во мне. — Черта лысого ты заставишь… Ну, надо же так влипнуть… Моряки… За всю войну выстрела не слышали…»

Мысль о том, что все воинские части важны, что каждое звено в системе вооруженных сил необходимо, в мою голову не приходила. Флот в моем понятии состоял лишь из кораблей, на них я и рвался. Что касается служб обеспечения и прочего… Об этом не думалось. Меня манило к себе, притягивало только море…

Часть особого назначения, в которой я оказался, стояла в небольшом курортном поселке. Кругом были дома отдыха, санатории. Вдоль улиц — кипарисы. Строем, по стойке смирно вытянулись. Наша часть с улицы тоже похожа на санаторий. Двухэтажные белые коттеджи подпоясаны верандами. Только часовой в морской форме и антенны, антенны к небу объяснят любому, что зеленый уголок этот совсем не дом отдыха.

А море — вот оно, рукой подать.

После гауптвахты меня перестали тревожить. Обо мне вроде бы забыли. Я как бы выпал из обоймы. Завтрак, обед, ужин… Я тоже не напоминаю о себе. Каждый день забираюсь в дальний угол виноградника. Тихо. Только пчелы гудят. Весь я в эти дни в прошлом. Память услужливо подбрасывает то одно, то другое.

* * *

…Был день, лил дождь, бежали, пузырясь, ручьи. Гремел гром. Я ревел. Мой большой белый пароход, его мне подарил отец, впервые вышел в плавание. Я ждал ливня, а меня подхватили на руки, несут в дом. Сердитый голос матери: «Удумал в грозу такую». Крепкие руки отца…

От таких воспоминаний солнце светит ярче. Я начинаю подремывать. В голове плывет одно и то же: были, были, были. Потом где-то кто-то кричит, видение птицей испуганной улетает, и его уже нет. Проходит время, другое видится, более позднее. Ящик под вагоном не худшее место для проезда. Вначале страшно, потом привыкаешь. Летит поезд, стучат в самое ухо колеса. Спокойно. Нет контролеров, милиционеров. Если прихватишь с собой еще чурбак какой, тогда и вовсе хорошо. Сунул его в дверцу, видно все, как из окна вагона. Только не усни, а то вывалишься, и тогда конец.

Поезд стоял на станции. Я вылез из ящика на минутку по нужде. Когда вернулся, в ящике лежал пацан. Мы подрались. Он разбил мне нос, я прокусил ему ногу. И все-таки уехал он. Я остался.

Мне приходилось жить по законам улицы, дороги, и я дрался. И тогда, у вагона, и потом. Из-за куска, из-за места. Иногда били взрослые. Расчетливо, зло, больно. Но боль проходила, шишки рассасывались, синяки светлели. Досада оставалась. На то, что сил недостало ответить, ума, чтобы объяснить. Как часто получалось, будто ползешь по откосу, крутому и гладкому, цепляешься ногтями рук, ног за каждую неприметную трещинку. Один сантиметр, другой… Язык распух, губы потрескались. Палит солнце. Позади пустыня. Она соткана из песчинок-случайностей. Хороших и плохих, пыльно-грязных и слезно-чистых. Ты прошел этот путь. Остался последний откос, последний перевал, два-три метра. Дотянуться, только бы дотянуться… Не повезло. Скользнула нога. Ты вцепился в трещинки, но и руки не сдержали, царапнули по скале, ты летишь к основанию. Начинай сначала. Всё.

Что всё?

Последний год войны застал меня на Севере. Про Мурманск ребята говорили, что если где и есть рай, то он там. В Мурманске, рассказывали, американцы, галеты, бекон. Будто в загранку уйти можно очень просто. Мы и приехали. В первый день поняли, что убираться надо из этого города, пока ноги не протянули. Холодно. Скалы, сопки, ветер. Ночь коротали на вокзале. Играли в карты. В зал вошел лейтенант с двумя матросами. Ордена, медали на них рядами, наискосок, сверху вниз. Подходят к нам.

— Здорово, неумытые!

Лейтенант прихрамывает, на лице — след ожога.

— Здрасьте вам.

— Сыграем?

— Это можно.

— Ух ты, шустрые какие. На кораблях вам бы цены не было.

— А нам и здесь перепадает.

— Я серьезно, шпана, — говорит лейтенант. — Может, с нами в Кронштадт махнете? Чего глазищи вылупили. Отмоетесь, форму дадим, выучитесь, на кораблях в море пойдете.

Разговорились. Лейтенант рассказал, что в Кронштадте есть школа юнг Балтийского флота.

— Специальность выбирай, какая только по душе, — соблазнял лейтенант. — Хочешь, сигнальщиком, рулевым — пожалуйста. Радистом, мотористом — твое дело, будь любезен. Вот ты, — лейтенант улыбнулся Вовке Зайчику, с которым свела меня судьба под Читой. — Кем хочешь стать?

— Покупаешь, морячок, — сощурился Вовка, — не подаем.

— Эх, вы, — поднялся лейтенант, — я с вами на равных. Мазурики. Пошли, ребята.

Отошел, помедлил, крикнул: «Завтра в девять, у военкомата!» Махнул рукой, пока, мол.

Мы остались. Долго спорили, ругались. Подходила еще шпана, каждому объясняли, из-за чего сыр-бор разгорелся.

— Покупает.

— Знаем мы этот Кронштадт.

— Не фрайер же приходил, моряк.

— Орденов видал сколько.

— Соберут — и на Даниловку.

Был такой детский приемник для беспризорных в Москве, в Даниловском монастыре.

Судили, рядили. Наутро собралось человек двадцать у военкомата. Стояли. Ждали нетерпеливо, настороженно, готовые разбежаться кто куда. В девять точно явился лейтенант.

— Пришли. Другой разговор.

* * *

…В винограднике хорошо. Рядом бассейн, вода журчит, наполняя его. Легкий сквознячок. Будто в шалаше сидишь. Раздвинь листья — опалит жаром.

— Семенов! — кричит рассыльный. — Юнгу Белякова не видал?

— Нет.

Ищут. Ну-ну. Мне не к спеху.

Я зарываюсь в заросли глубже.

Испугали. Прес-ту-пле-ние! Я неподсуден. Я еще несовершеннолетний, присяги не принимал. Вот махну через забор: поезд, дорога, города… Ищи ветра в поле.

Мысль понравилась. Выход. Уехал, и все. Были такие, что из школы юнг бежали. Составят акт, спишут форму, статьей здесь не пахнет. С другой стороны… Держит что-то, не пускает.

Сам дурак. Отличник. «Вас мы направляем в часть особого назначения». Все ребята на кораблях, а ты сиди в винограднике.

— Беляков!

— Не видели Белякова?

Соскучились. Не убегу. И отсиживаться не стану, век не просидишь.

Вылез из виноградника, пошел к дежурному. От дежурного и закрутилось. Меня списали из части, перевели в экипаж. Я приехал в город, стал оглядываться.

Один экипаж в моей жизни уже был. Краснознаменный, Балтийский, в Ленинграде. И тысячи новобранцев в нем. Слетались ласточки, будущие юнги, со всей земли российской. Комсомольцы-добровольцы и вроде нас, шпана закоренелая, дрань-беспризорщииа. Специально подбирали, чтобы не пропасть нам, или как, не могу судить, не знаю, но собрали. Четырнадцать, пятнадцать лет каждому. Есть и такие, что за спиной горб деяний вырос, в том числе и уголовно-наказуемых. Группами прибывали и в одиночку. Принимай, флот, пополнение. «По фене ботаешь?», «Кто за тебя скажет, фрайер?», «Что ты, пала, тянешь, пасть порву!», «Убили, убили! Ка-ра-ул!» Все было. Борьба за верх и блатной жаргон, слезы и кровь поножовщины, балалайки и велосипеды. Лежит человек, спит, а меж пальцев засунули ему бумагу и подожгли. И вот он уже рукой дрыгает — на балалайке, стало быть, играет. С ногами такую штуку сотворят — велосипед получается. И был еще мощный пропускной конвейер. Сутки, вторые, третьи, и ты уже в форме, и нет у тебя прошлого, есть ты сегодняшний, завтрашний. Все обрублено, форма обязывала. Рассказывали тогда же, то ли под Москвой, то ли в Сталинграде наши фронт прорвать не могли. Солдат одели в морскую форму. Солдаты в рост пошли на фрицев; фронт прорвали. Специально рассказывали, так это было или не так, но слова попадали на благодатную почву, слушали мы подобные рассказы в два уха. Менялись на глазах. С прошлым ни-ни, с прибывающей шпаной ни слова. Мы стали юнгами. С первой тельняшки, с первой бескозырки.

Мой новый экипаж далек от того, Балтийского. Но есть что-то общее. Те же массивные ворота, решетки на окнах, в кубриках трехъярусные койки. Двор залит асфальтом. На нервом этаже — столовая. Экипаж — это приемно-распределительный пункт, так его можно назвать. Здесь собираются команды на новостроящиеся корабли, в них ждут назначения списанные то ли за нарушение дисциплины, то ли по состоянию здоровья моряки. Сюда же прибывает пополнение: из военкоматов, дисциплинарных батальонов, госпиталей. Экипаж — резерв флота.

Главная фигура в экипаже — писарь. Причем если во всех воинских частях всех вооруженных сил каждый писарь сам по себе туз, то в экипажах все они тузы козырные. С ними даже шифровальщики, на что люди темные, такого о себе тумана напустят, что и не разглядеть, даже они не могут сравняться с писарями. Баталеры, коки заискивают перед писарем, подкармливают его, выделяют куски повкуснее, подбирают обмундирование, чтобы получше. Потому что у писаря в экипаже сила в руках. Попробуй не угоди писарю, бывало такое, подберет момент чернильная душа, подсунет твое личное дело, упечет в такое пекло, что взвоешь. Писарь твоя судьба, твой рок. Хочешь — он тебя от наряда освободит. Он тебе и увольнение на берег устроит. Он тебя и убережет, он тебя и доконает, если что. Писарь — главный козырь.

Старший матрос Коротенко — писарь. Мой писарь. Он принимал мои документы, разговаривал со старшиной, который привез меня. Службу начал не так давно, но освоил все повадки распорядителя судеб. Форму шьет у портного. Ботинки на ногах — офицерские. На лице печать собственной значимости. Любят писари эту печать. Умеют смотреть на людей сверху вниз независимо от роста. И Коротенко владеет таким умением. Затяжной у него взгляд, с прищуром. Считался бы красавцем, если бы не следы от оспы. Проявляет расположение ко мне. С чего бы это? Надо узнать. Мне всегда почему-то хочется глянуть чуть дальше собственного носа.

Под окнами экипажа постоянно толкутся барышники. Меняют белье на бутылку самогона. Так, мол, и так, объясняю Коротенко, есть выпить. Вечером собираемся у кока экипажа Саши Вихрова. Дверь заперли, свет погасили. Собеседники мои говорят мало. Больше приглядываются ко мне. Будто спросить хотят, но не решаются. Называют покровительственно салажонком.

— Ты в детдоме рос, точно?

— Было дело.

— А в трудколонию чего тебя занесло?

— Да так. Нашкодили в детдоме, нас в колонию.

— А потом? Чего ж ты в анкете не написал, три года.

— Чего писать-то? Тиканул, потом шатался.

У Коротенко даже глаза расширились.

— Три года… А чего ж ты ел?

— Я не один, с корешами. Вояки кормили. Пристанешь к эшелону и пошел…

Рассказываю о дорогах, о городах.

— Телега, салажонок, пришла на тебя капитальная, — говорит Коротенко. — Интересно даже, что ты такое сделал?

— Написать должны, — отвечаю Коротенко.

— Да нет, понимаешь, — оживился писарь. — Общие слова. Крепко закручено. Три года утаил. Политическое недомыслие. Про благонадежность…

Я понимаю теперь, что писарь ко мне и внимателен все это время только от любопытства. Шли и шли через его руки ясные личные дела, а тут сплошные вопросы.

— Старшина, который тебя привез… Ничего не рассказывал. Взял расписку и ушел.

— Хотел на корабль списаться, не отпускали.

— На корабль…

Оба в один голос произнесли это слово. Так произнесли, будто я чушь великую сморозил.

— Тоже мне мед нашел, — возмутился Вихров, — да они всю дорогу в море, чего там хорошего.

— Да-а-а, — глянул со значением Коротенко. — Я уже почти два года здесь, от них никого не списывали. Держутся черти. Еще бы. Форма морская, паек морской, санатории кругом, в них — отдыхающие, почти каждый день танцы. Райский уголок. Темнишь, юнга, от такой службы не бегут.

— На кой мне такая служба, я в море хочу. Может, я и в юнги не пошел бы.

Бутылку они прикончили.

— Про меня, — спрашиваю у Коротенко, — ничего не слышно?

— А чего про тебя слушать, — отвечает он, — твое дело ясное. Перевоспитывать будут. Тут у нас команда есть — морально разложившихся — тебя в нее и определят. Они сейчас работают в Красноводске. Завтра возвращаются. С ними и отправят тебя.

— Куда?

— Я знаю? Придумают. Майор тоже говорит, что ты фрукт.

Сказал, словно точку поставил. Мне грустно сделалось. В моем прошлом много всякого было. Черного и белого. Чаще на выдохе жизнь шла, но были и вдохи. Однажды совсем уж было от горизонта до горизонта черным затянуло, чуть не померли мы тогда с дружком моим закадычным, с Вовкой Зайчиком. Произошло это вскоре после нашего с ним знакомства под Читой, но еще до того, как очутились мы в Мурманске. И городок тот был небольшой на Волге, но шумный. Дошли мы до ручки, в глазах темнело от голода. А тут базар, розвальни. Баба рыбой жареной торгует, картофельными лепешками. Рядом мужик ее в розвальнях сидит: рыжий, здоровый, хмельной. Вовка бабу отвлек, я с пяток лепешек утянул. Схватили нас, к мужику бросили. И заревела толпа, и двинулась. И валялся я возле розвальней, кровища хлестала, а они все били и били ногами, чем попадя. Рядом Вовка вился и выл, а они распалялись все больше. Одна мысль в голове колом торчала: рук с черепушки не убирать. Потому что ребра поломают — очухаешься, по башке саданут — каюк наступит, не встанешь. Потом бросили нас. Стенка на стенку пошла. Сорвались калеки-фронтовики с костылями да с палками, и ремни взвились с тяжелыми матросскими бляхами, вой над рынком застыл, кровью снег залило. Нам вдох тогда вышел. Еле-еле мы оклемались тогда.

Вспомнилось более раннее, совсем уж забытое. Солнце вспомнилось, чистое, без единого облачка небо. В полях цвело лето. Летели, мелькали телеграфные столбы. Наш детский дом везли от войны. Но из этого лета, цветов, неба полыхнуло огнем. Падали бомбы. Горели вагоны. Висели в воздухе и шпалы, и огромные комья земли.

С войной началась в моей жизни путаница. Нырял я из белого в черное и наоборот. Был детдомовцем, стал шпаной. Был сыном отдельной роты, снова окунулся на улицу. Фруктом еще не был.

* * *

Расположение Коротенко кончилось, с утра драил гальюн. Потом сидел в кубрике.

— Что день грядущий мне готовит, — продекламировал кто-то за дверью, дверь распахнулась от удара ноги, я увидел огромного черного от загара матроса. На плече у него возвышался вещмешок, в руках он держал чемодан. Вошел, глянул на меня, на окна, на койки, подошел к моей, крайней, бросил на нее поклажу. — С приездом, — гаркнул сам себе. — Вот мы и дома.

В кубрик входили другие матросы. И хотя кричали и шумели они неимоверно, мое внимание привлек к себе именно тот, что вошел первым.

— Кто здесь спит? — кивнул матрос на вещмешок и чемодан.

— Я.

— Может быть, познакомимся?

Матрос смотрел на меня сверху вниз.

— Юнга Беляков, — назвался я.

— Кедубец. Леня Кедубец, — сказал матрос.

Моя ладонь утонула в его ладони. Я еще раз глянул в лицо матроса, увидел его глаза. Большие, серые, добрые.

— Будем соседями, юноша, — сказал Леня. — Вы переберетесь в амфитеатр, — он указал на второй ярус, — я лягу в партере. Старость требует уважения, вы согласны?

— Да.

— Поладили.

— Юнга! — крикнул в это время от дверей рассыльный. — В канцелярию вызывают.

Бегом добежал до канцелярии. Увидел майора за столом. Доложился. Майор пристально разглядывал меня.

— Беляков? — переспросил он.

— Так точно.

— Ну что ж, Беляков, проходи, садись.

Очень пристально разглядывал меня товарищ майор. Будто я тварь какая, науке неизвестная.

— Вот закури…

— Спасибо, не курю, — отказался я.

— Это хорошо. Лет сколько, тебе?

В руках майор держал папку с моим личным делом. На первой странице, где и написана дата рождения, смотрела на меня же моя фотография.

— Шестнадцать почти, я там написал.

— Правильно. Но вот задача. Здесь приписка небольшая: «Со слов…» Со слов, значит, документы твои составлены, понимаешь? С твоих слов… Да-а-а. Беляков, значит? Да ты не красней, Беляков… — и продолжает врастяжку. — Беляков, Смирнов, Корзухин…

Вот оно в чем дело. Юнга у нас был в отряде — Корзухин. После проверки оказался Смирновым. Бежал из детдома, боялся, что вернут, назвался Корзухиным.

— Что ж молчишь, юнга? — Товарищ майор перестал меня разглядывать, он даже улыбнулся краем губ. — Незадача получается, а ты говоришь — написал. Вы тут такое напишете… Вот посмотри… С сорок второго по сорок пятый год ездил по стране… Это как понимать — гастроли? Смейся, паяц? Карузо?

— Беляков я, а не Карузов. Написал все верно.

— Да ты не кипятись, я с тобой по душам, — сказал майор. — Так, кое-что проверить, уточнить. Время такое пережили. Война была, разруха, пожары. Может быть, твои документы действительно сгорели, твой Вознесенск немцы сожгли. Дотла сожгли, все правильно. Ведь нам проверить надо, а ты в амбицию. В оккупации, говоришь, не был? Да, да, здесь у тебя написано…

Товарищ майор откинулся к спинке стула, отодвинул мое личное дело. Руку со стола не убрал. Снова разглядывал меня так пристально, будто мы на разных, очень дальних концах и ему меня не всего видно. Он даже чуть прищурил свои чуть белесые глаза, чтобы, лучше видеть меня. Ни разу не моргнул, не отвел глаз, и я почувствовал себя виноватым. Меня раньше выводили из себя подобные взгляды, и на этот раз я смутился, стал перетаптываться на месте, как тот щенок, который нашкодил, сходил не там, где положено, понимает это, ждет взбучки от хозяина.

Долго разглядывал меня майор. По всему чувствовалось — он не торопился. Округлые, покатые плечи его удобно опирались в спинку добротного стула. Одну руку товарищ майор опустил к полу, вторую, веснушчатую, с редкими рыжими волосами оставил на столе, и, казалось, вот-вот забарабанит пальцами. Но это так только казалось, на самом деле майор не проявлял нетерпения. Лицо его спокойное, здорово-розовое выражало удовлетворение и началом разговора, и моим нетерпением.

— Ведь я зачем тебя вызвал? — оживился майор. — Ты, говоришь, пять классов кончил?

— Да.

— Маловато. Учиться тебе надо… Чего молчишь?

— Я разве против.

— Вот-вот. Мы ведь о тебе тоже думаем. Службу-то как начал? Нехорошо. Значит, должен исправиться, делом доказать… Сегодня группа вернулась, темные люди. Ты будешь в этой группе. Работать вас направят. Присматривайся. Вовремя сигнализируй.

Не получилось разговора. Выгнал меня из кабинета майор. Пригрозил. Сказал, что и не таких обламывал.

Долго я слонялся по двору экипажа. Пытался скрыться в своем прошлом. Вспоминал и думал.

Как это было? Ну да, весна звенела льдинками. Рядом с домом в Вознесенске крутила водовороты небольшая речушка. По ней плыли корабли: большие, белые, почти прозрачные. В небе ни облачка. И оттого, наверное, солнце казалось смешным лысым карликом. Я плыл по реке, которая казалась морем. Корабль мой был, естественно, настоящим.

А корабли иногда тонут. И мой раскололся. Я упал в воду. Меня вытащил отец. Мать причитала и плакала. Потом отец и мать растирали меня до боли, поили уж очень чем-то противным, и я спал.

Лес представился, какие стройные в нем деревья. И какие они корявые на опушках. Не судьба мне, видно, в лесу стоять вровень с другими деревьями, иное мне выпало.

С этими мыслями я и вернулся в кубрик.

— Вы чем-то расстроены, юноша?

— Да так.

Кедубец только что кончил бриться. Занятие это сопровождалось, видно, каким-то рассказом. Вся группа стеснилась в нашем углу. Кто чистил бляхи ремней, кто пришивал пуговицы.

— Кстати, представляю. То, что вы видите, юнга. Зовут его — Билл.

— Беляков.

— Мелочи, юноша, вам больше подходит Билл. Есть даже песня о вас: «Вернулся Билл из Северной Канады…» Не слыхали? — Разговаривая, Кедубец лил на ладони одеколон, хлопая себя по лицу. — Миша! — повернулся он к сидевшему на соседней койке старшему матросу. — Это у вас сегодня день рождения?

Старший матрос хохотнул, поднялся с койки, пошел в другой конец кубрика.

— Нет, юноша, ваше лицо — порция манной каши, размазанная по тарелке.

— Леня! — крикнул старший матрос. — Готово!

— О! Уже и готово. Вы слышали, юноша? По местам стоять, с якоря сниматься! — гаркнул он на весь кубрик, и моряки поднялись с коек, потянулись в тот угол, в котором все было готово.

— Прозвучала команда, юноша, — поднялся с койки Кедубец, — а команды надо выполнять.

— Что выполнять?

— Как что? Моряки празднуют благополучное возвращение. Есть спирт, консервы, настроение. По молодости лет выпить вам дадим чисто символически, но хоть рубанете от пуза. Будьте гостем, я вас приглашаю.

Когда выпили, закусили, запели, я подумал вот о чем. Откуда она — песня? Хорошо мне сделалось. Я подумал… Песня… Слова, мелодия. Они живут еще до человека, они из ветра. Тихо в природе, спокойно, и… Зашелестело… Сильнее, сильнее. Появляется песня… Из ниоткуда…

Пели все, кроме меня. Тревожно у меня на душе было, я и о песне не додумал. Слушал, слушал, стал всматриваться в свое прошлое, в ту дорогу, что успел пройти. Виделось мне почему-то хлебное поле, жаворонки над ним. Виделся проселок. Проселок петлял меж столетних берез. Березы стояли изломанные. Макушки их были срезаны снарядами, стволы изранены, в подтеках сока, пенистого и липкого. Но березы эти жили, шуршали зелеными ветками, давали прохладу.

Память рисовала буран. Вместо замерзшего ямщика, о котором пели моряки, я видел трупы. Трупы только угадывались по снежным холмикам над ними да потому, как наткнешься иногда на не заметенную поземкой руку или ногу без сапога или голову. Видел развалины городов, сожженные дома с пустыми глазницами окон.

Эти видения встревожили меня не на шутку, вызывали тревогу. Я подумал о том, что, если станут ворошить мое прошлое, могут и докопаться. Было что искать в моем прошлом. Много я ездил по стране. С надеждой на чудо ездил. Для нас, беспризорников, попасть в воинскую часть тогда считалось большой удачей. Мне, как и многим моим товарищам, тоже хотелось стать сыном полка, воевать. Но тыловые части воспитанников не брали, те, что ехали на фронт, и подавно. Накормят, с собой дадут, будь здоров. Надо было что-то придумать. Я и придумал…

Помню, Волоколамск прошел, пробирался дальше на запад. Где с военными на попутной машине, где на подводе, где пешком. Узнаю название очередной деревни и скулю: мне, мол, дяденька, до Епатьевки, будьте добреньки, верст пять тут, не более. Так и подобрался к фронту. Стреляют рядом. Ну, думаю, ночью махну еще малость, а там и передовая. На передовой-то, думаю, обязательно попаду в часть. Днем у бабок узнал название деревень. Тех, что нашими были, тех, что за линией фронта. Стемнело — пошел. Снег еще не выпал, но земля уже мороженая была. Где оврагом, где лесом, так и пробирался. К середине ночи стрельба поднялась. Прилег я. Стороной, слышно было, танки прошли. Потом и вовсе стихло. Выбрался я из канавы, отправился дальше. Под утро забрался в кусты, заснул. Проснулся оттого, что дождем накрыло. Мелкий дождь, сыплет и сыплет. Тучи низкие за деревья вот-вот зацепятся. Прошел немного, лес кончился. Впереди трубы замаячили, горелые бревна проглядывались. Деревня, значит, была на этом месте. Подошел ближе, дым увидел. Он из земли поднимался, по траве же и расстилался. По дыму землянку обнаружил, за ней другую, третью… Постучался в первую. Вошел. В темноте бочонок железный разглядел, в нем дрова горели. Дым частью в трубу шел, частью по землянке растекался. У печи бабка сидела: в телогрейке, в валенках. Возле нее — женщина примостилась: в полушубке, в платке. На коленях у женщины голова пацана моих лет. Все трое греются возле огня. Женщина гладит голову пацана, и тот то ли спит, то ли дремлет.

— Ты чего?

Бабка глянула строго, как на своего.

— Погреться, тетеньки, пустите.

— Пустили уже.

Молчат. Я стою. Не знаю, что делать дальше, что говорить.

— Куда в непогодь такую? — ворчливо спросила бабка.

— Угнали наших, сам убег… В Ржев иду, к тетке.

— Лютует, супостат, ох, лютует…

Бабка стала отчаянно креститься. Женщина прижала к груди голову пацана.

— Пронеси, господи, и помилуй, — запричитала бабка. — Царица небесная, мать-заступница, спаси рабов твоих грешних, приди…

Меня как огнем опалило.

— У вас немцы, тетеньки? — спросил я.

— Миловал господь, — отозвалась бабка, — как спалили, не заходят более, стороной идут, ироды.

Вот так влетел… Что же делать теперь? Тикать надо. Назад. Надо было так влипнуть…

Готов был сорваться, бежать в лес, туда, откуда пришел.

— Садись к огню, — предложила бабка и выкатила чурбак.

Что делать?

Обсох, поел. Пора. За дверью, слышно было, дождь уняться не мог. Почувствовал, как загорелось во мне что-то, жарко мне сделалось. Встал все же, решил идти.

— Куда собрался в непогодь такую, ночуй, — приказала бабка.

Я остался. Жар держал меня и ломал несколько дней. Все эти дни ни бабка, ни женщина, ни ее сын почти не выходили из землянки. То, что рассказывала бабка, пугало. Женщину, как немцы пришли, избили полицаи. Сына ее Василька пороть за что-то стали, она вступилась. Ее скрутили и опозорили: голую при народе секли. С тех пор она не в себе.

Лежал, смотрел на Василька, на его мать, на бабку. Бабка носила в землянку воду, дрова. Мать с сыном или спали, или, сидя, смотрели на огонь. Все время она держала голову Василька двумя руками. Стоит огню в печи колыхнуться, прижимала сына к груди. Вроде как потерять боялась.

Хворь отступила так же быстро, как пришла. Только слабость осталась. Бабка не держала, своего горя хватало. Перекрестила, кошелку с собой дала, картошки в нее положила… Так я и пошел. Лесом, оврагами шел, вздрагивая от хруста веток под ногами. На немцев натыкался, от полицаев бежал, в селах побирался. Снова подошел к фронту. Куда ни ткнись — фрицы. И ползком пробирался, и в воронках отсиживался. А назад уйти, хотя бы в село какое — не мог. Наши, чую, вот они, рядом. Совсем из сил выбился. Забрался в кусты, заснул.

— Эй, парень, эй!

Вскочил, меня за руку придержали.

— Стой, чудак, свои мы.

Трое их было: в касках, в маскхалатах. На груди автоматы. Вокруг пояса «лимонки» нацеплены, тесаки болтаются. Гимнастерки нараспашку, тельняшки видно.

Расплакался. Один, сказал, на всем белом свете. А тут вот немцы кругом.

Словно в точку попал. Карту достали солдаты, деревни называть стали. Память у меня цепкая. Показал, в какой стороне на какие части натыкался.

Встают, вижу, собираются. Я к ним.

— Возьмите, дяденьки, будьте миленькими. Пропаду ведь, дяденьки.

Ревел я. Искренне ревел. Искренне верил, что теперь-то уж точно пропаду. Страшно мне сделалось.

Старшой у них, здоровенный такой, вроде Лени Кедубца, дядя Паша Сокол — это я потом имя, фамилию узнал — решился: «Пошли, пацан, — сказал, — только тихо».

Везение, невезение… Говорят — их поровну в жизни человеческой. С разведчиками мне повезло. Но еще раньше, когда детдом… Мой самый первый детдом везли от войны… Тогда и произошла самая горькая несправедливость, после которой закрутило меня оберткой от конфет, понесло по зябким, голодным дорогам войны. Летом сорок первого года, когда нас впервые бомбили, я убежал и заблудился. Ходил по лесу до вечера. В лесу же и лег спать. А утром вышел к железной дороге, там же, откуда и убежал. Вагоны уже не дымились. Вдоль насыпи лежали трупы. Солдаты в бинтах и наши детдомовские. И было огромное количество мух. Мне стало еще страшней. До меня донесся какой-то шум. Мне показалось, что рядом дорога. Слышно было, как гудели танки. Я побежал на этот шум, выскочил на дорогу, замер. По дороге шли танки, на танках я увидел кресты. Шли машины, и в машинах сидели немцы. Молчаливые, безразличные, в серо-зеленой форме. Я стоял, а они все шли и шли мимо. Мне казалось — сделай я шаг, и они убьют меня. Но они все ехали, ехали мимо и никто не стрелял. Они только смотрели на меня. Как смотрят на столб, на камень у дороги, когда долго и далеко едут…

Потом много всякого было. До самой школы юнг.

Оформляясь в юнги, я впервые столкнулся с анкетой. Помню, как многие из нас терялись перед ее бесконечными вопросами. Например: имеете ли вы ученую степень, спрашивалось в анкете. Состояли ли в других партиях? На такие вопросы мы не знали, что отвечать. Дело доходило до смешного. Помню одного деревенского паренька из Архангельской области. Он паровоз увидел впервые год назад. Из всех вопросов анкеты самым трудным для него оказался тот, в котором спрашивалось: были ли вы за границей, где, когда, на какие средства жили? Паренек ломал голову над ответом, советовался. «Ты из дома своего куда уезжал?» — спрашивали парня. «Один раз, — отвечал он. — В прошлом году с мамкой к ейной сестре ездили». — «Ну, так и пиши». Он написал. Был, мол, в Вологодской области, в деревне Крутояры. Жил на средства матери. И дату указал. В комиссии быстро разобрались, парня заставили переписать анкету, советчиков отправили драить гальюн. На том и кончилось. Посмеялись, и ладно. Но каково было мне? На вопрос анкеты: был ли я на оккупированной территории, где и когда, надо было отвечать подробно. Но где мне было набрать подробностей? Как считать ту бомбежку, после которой я выскочил на немцев? Был? Не был? Или в другой раз, когда я в землянке отлеживался? Был, конечно. Только… Я даже названия тех районов не знал. А позже? Когда я у разведчиков прижился… Я ведь в тыл к немцам не раз ходил — это как считать?

Ломал я себе голову и так, и эдак, а из советчиков у меня один лишь Вовка Зайчик. Он говорит: «Анкеты проверяются». Я ему: Ну и пускай». А он: «Свидетели нужны, найдешь кого?» Тут-то я и растерялся. Где их искать, свидетелей, живы ли? Скрыл я про оккупацию, написал «не был». С тех пор постоянно чувствую беспокойство. Теперь, после разговора с майором, оно усилилось еще больше.

— Уж полночь близится, а мы не в форме, — пропел Кедубец.

До полночи оставалось около шести часов. Вся группа стала собираться в город. Звали и меня с собой. Куда идти? Ходить по городу и прятаться от патрулей мне не хотелось. Как мог, объяснил.

— Тогда вы назначаетесь вахтенным! — распорядился Кедубец.

Через час, когда ребята побрились, переоделись, а начальство разошлось по домам, мы спустились на первый этаж, отворили окно, вытащили прутья из решетки. Прыгали в окно один за другим. Моя вахта заключалась в том, чтобы поставить прутья на место, вынуть их снова часов в пять утра, встретить товарищей.

Мечта

Разошлись все. Можно было поспать, как говорят, минуточек шестьсот. Не спалось. В последнее время мне плохо спится. Что-то я не так сделал. Стоило городьбу городить. Мотался, поступил в школу юнг, старался учиться хорошо, друзьями обзавелся, а теперь, выходит, сам же и обрубил все концы. Мечта о море от меня в какую-то другую сторону, похоже, подалась. Мне надо было как-то по-другому действовать…

Как?

Нет ответа. Выхода не видать. Вот тебе жизнь, вот тебе и поле. Встретился перекресток, а указателя нет. Налево, направо пойдешь, где что потеряешь, где что найдешь… И спросить не у кого… Трудно быть одному. Самому с собой разговаривать, все равно что в ущелье кричать. Только эхо в ответ. Что спросится, то и ответится. Мне же на море надо, на корабли. Я помню, когда это со мной началось. Мечта о море завладела мной еще на фронте, когда жив был дядя Сокол. Я увидел свою мечту на берегу небольшой речушки за Ржевом. Лето было, солнце, теплынь. Нашу отдельную роту отвели на отдых. Ни выстрелов, ни тревожных ожиданий. Птицы заливались — в землянке слышно. Устроили баню. Хлестали друг друга вениками. После бани ребятам водки сверх нормы дали, шикарным обедом накормили. Накануне многие отличились. Поговаривали о наградах. Командир дивизии приезжал, благодарил.

А дело было так.

Готовился прорыв. Но мы тогда не знали, что готовился прорыв. Мы лишь догадывались по тому, как на наш участок прибывали все новые и новые подразделения, по наездкам к нам на передовую самого высокого начальства даже из армии, по приподнятому настроению этого начальства, по многим едва приметным признакам. Вот тогда-то меня и вызвал командир нашей роты старший лейтенант Богров.

Накануне прорыва старший лейтенант наладил связь с партизанами. В день наступления решили устроить панику в тылу у фрицев. В Глуховские леса послали связиста, но он не дошел. Второго связиста с рацией выбросили с парашютом. От него тоже известий не было. Как позже выяснилось, прыгнул он на ложные костры, погиб во время перестрелки. Узнали об этом после операции. А тогда мне сказали, чтобы я обязательно добрался до партизан, передал условный сигнал: при появлении самолетов обозначить готовность, принять группу не только кострами, но и тремя зелеными ракетами с интервалами в пять секунд. Я это все сделал, добрался без приключений. Группа выполнила задание. Возвращались мы уже вместе. Нам было хорошо тогда. Вылазка обошлась без потерь, оттого и настроение было приподнятым. Всем весело, все живы. Много ли выпадало таких дней. С той минуты, когда трое разведчиков дядя Паша Сокол, Слава Топорков, Коля Федосеев подобрали меня в немецком тылу, прошла зима, наступило лето. На фронте это очень много. Были ночи, когда каждый из них мог умереть не однажды, были дни не менее беспощадные, чем ночи. Меня берегли. Если отправляли за линию фронта, то с такими предосторожностями, что и не придумаешь. Инструктировал командир роты сам. Все проверял. Чтобы белье было грязным — сирота все-таки, одежда рваной. Карманы, бывало, вывернет, чтобы, не дай бог, не оказалось чего. Линию фронта переходил с разведчиками. И встречали они меня на немецкой стороне. А уж если бой, комроты обязательно находил для меня дело в штабе дивизии и вручал письмо. Срочно, мол, аллюр три креста. Это в старой армии, если отправляли посыльного с особо важным документом, на пакете ставили три креста. С такой отметкой посыльный мог загнать коня насмерть, но доставить донесение как можно скорее.

Слово юнга я узнал там же, на фронте. Юнгой меня назвал дядя Паша Сокол после моего первого возвращения с той стороны. Их было в роте с флота всего трое, но имя юнги за мной закрепилось, даже старший лейтенант Богров звал меня только юнгой. И слово «полундра» я узнал от дяди Паши. С этим словом моряки шли в атаку. И еще узнал много морских слов, команд. Дядя Паша до войны плавал боцманом на танкере, любил море. О море дядя Паша рассказывал мне всякий раз, когда выдавались минуты отдыха. В том лесу, на берегу небольшой речушки за Ржевом, дядя Паша говорил: «В море впервой пойдешь, шторм будет». — «Почему шторм?» — спрашивал я. «Потому что моряк из тебя должен выйти толковый». — «При чем здесь шторм?» — «Примета такая есть, — объяснял дядя Паша. — Если толковый человек первый раз в море выходит — море его штормом встречает. А ты людей не сторонишься, море таких любит».

Дядя Паша рассказывал о приметах, о морских поверьях, вспоминал легенды. Одна из них, о проклятом корабле, запомнилась особо.

Было это в какой-то далекой стране, в какое-то далекое время. На берегу моря стояла в той стране крепость. Много раз враги пытались взять крепость, но не могли. С суши скалы неприступные, с моря — рифы. Был там, правда, в рифах проход, но о нем знали немногие.

Жил в той крепости неудачливый капитан. Смолоду по кабакам ходил, в годы вошел — ни с чем остался. Корабля ему никто не доверял, в море дорога была ему закрыта. Так и жил он, наливаясь злобой, сатанея от зависти к другим людям. Он и указал врагам проход в рифах. Враги вошли в гавань, расстреляли и захватили крепость. Город сожгли, мужчин поубивали, женщин и детей в рабство угнали. И остались в городе старики да старухи.

Тому капитану в награду подарили враги большой трехмачтовый корабль. Собрал он подонков вроде себя, пошли они в море. Когда огибали мол, увидели одинокую женщину. Женщина стояла на конце мола, седые волосы распущены, тучи черные касались ее головы. Женщина кричала морю какие-то слова свои, но их не было слышно. И вдруг сверкнула молния, громом разнеслось над морем: «Я твоя мать, капитан, я проклинаю тебя!» И еще ударила молния. Тучи смешались с волнами, проглотили корабль…

О проклятом корабле говорили разное. Говорили, что иногда он появляется. Все пытается пристать к берегу, но как только подойдет, сверкает молния, поднимается буря, гонит тот корабль прочь. Говорят, что его встречали в море. Паруса на нем рваные, люди заросшие, в лохмотьях. Так и бродят они не прощенные вот уже сотни лет. Потому что не может быть прощения предательству, потому что никто не может снять проклятие матери.

Для меня рассказывал легенды дядя Паша, я это чувствовал. Он знал, что погибнет, торопился поведать мне многое из морской жизни. Ведь именно после его рассказов и поселилась во мне мечта.

О друзьях-товарищах

Затянулось мое ненастье. Несу ящик. Этот ящик гнет меня к земле. Я пытаюсь приспособиться. Вес ящика регулирую наклоном собственного тела. Согнешься больше — придавит, распрямишься — не держат руки.

— Кто же так носит, юноша? — останавливает меня Кедубец и подсказывает: — Не гнитесь, юноша, зачем пахать носом землю. В ящике всего семьдесят килограммов нетто. Так… Чуть согнулись… Вы слышите, юноша, чуть… Ящик упирается в ваши руки, лежит ровно вдоль всей спины… Хорошо, трогай! Представь себе, что несешь посылку от любимой…

Вся наша группа работает на берегу в штольнях. Штольни — в горе. Они проходят в ней и по вертикали, и по горизонтали. Здоровая горища вся изрыта. Каждая штольня еще и забетонирована. По стенам — стеллажи. В горе хранится боезапас. Мы переносим ящики со снарядами с места на место. Задачу эту поставил перед нами мичман, в чье распоряжение отдал нас тот самый майор из экипажа. Вначале мы пытались выяснить, в чем смысл нашей работы. Мичман темнил, на наши вопросы не отвечал, мы так поняли, что ему дано задание занять нас любой работой, и эту работу он придумал сам. И сразу мы охладели, чаще садимся перекуривать. Курить выходим к пирсу… После холода штолен здесь очень жарко. На камнях можно жарить яичницу.

— Был у меня приятель — Валька Громов, — рассказывает Костя Судаков одну из своих историй. Костя служил на Балтике, на одном из кораблей Краснознаменного дивизиона катерных тральщиков, который он сокращенно называл КАТЕША. — Так вот, угораздило однажды, вместе мы с ним в госпиталь попали. Я уже очухался, костыли бросил, с палкой шкондылял. Валька тоже прыгал. Подходит однажды: «Слушай, — говорит, — с такой мадам познакомился — старовата, но ничего. В саду гуляю, понял, она возле ограды идет. Привет, говорю, от флота. Она, говорит, здрасьте. То да се, договорились. Сегодня она дежурит, а завтра можно встретиться. Подружку обеспечит. На завтра пошли…»

Рассказы Судакова о женщинах. Обстоятельные, подробные.

Я часто думаю о своих новых товарищах. Как нас только не называют. Мы и «Команда ух», и «Золотая рота», и «Чертова дюжина», потому что нас тринадцать. В команде, если следовать определениям того майора из экипажа, каждый сам по себе фрукт. Впрочем, Кедубец поддержал это определение.

— Вы правы, товарищ майор, — сказал он. — Только я с вашего разрешения внес бы уточнение. Фрукты мы перезрелые, вот-вот упадем.

— Дальше вам падать некуда, — ответил майор.

— Как! — воскликнул Кедубец. — А демобилизация? Она подрубит нас под корень!

— Молчать! — приказал майор и отправил нас в эти штольни.

Демобилизация для моих новых товарищей воздух, которым они дышат, живая вода и свет в окне и надежда. Они отвоевались. Теперь спать ложатся с этим словом, с ним встают. Осталось всего несколько месяцев, их возраст на очереди. Разные они, очень разные. Но и схожи чем-то. Судьбами, что ли, своей неустроенностью, надеждой на демобилизацию? Может быть. Ждут не дождутся команды домой. Все, кроме меня. Им удивительно, как это я попал в такую компанию — на кораблях специалистов не хватает. Вместе с тем и безразлично — то ли бывало. «Дуй по ветру, юнга. Пройдет!»

Миша Головин рассказывал

«…Шальной он, Ленька-то. Везучий, черт. В атаку в рост ходил. Сбросит бушлат, в тельняшке и в бескозырке пер. Не пригнется, честно говорю. Заколдован, что ли…

Под Одессой дзот взять не могли. Много наших там полегло. А Ленька… Нет, ты послушай, что он сообразил. Бочку с бензином нашел. Немцы ее, что ли, бросили… Он эту бочку как катанет… Под самый дзот катанул. В него из пулемета, а он стоит. Лупит по этой бочке из автомата. Бил, пока не взорвалась. Дым, огонь… Немцы тикать. Тут их и положили».

Кедубец и Головин войну прошли вместе. В конце войны в одно и то же время в госпиталь попали. «Не повезло, однако, на Дунае дело было». Миша говорит неторопливо. Скажет, головой при этом кивнет: вот, мол, какие дела. «Да и то сказать, кому не повезло… Ленька опять выбрался. Мин они набросали, вот мы и наскочили. Так рвануло, что многие сразу и погибли. И я бы погиб, меня оглушило, в воду сбросило. Очнулся на берегу. Ленька меня вытащил».

Миша умолк; я чувствую — не заговорит больше. Сопит, трогает пальцем свой крупный, чуть приплюснутый нос или начнет разглядывать черные крапинки металлической стружки в ладонях. «Металл, он такой въедливый, — сказал Миша однажды, — за всю войну так и не вылез из кожи». Или начнет теребить свой короткий косо подстриженный чуб, челкой спадающий на лоб. И ни слова. Такой он человек. Начнет рассказывать, тут же и хватится — не слишком ли много наговорил. И замолчит.

Леня Кедубец рассказывал

«…Однажды, юноша, вы не узнаете Мишу. А почему? Он станет рассказывать вам свои сны. Не прерываясь, не уставая, не отвлекаясь, простите за этот каламбур. Миша скажет за свой цех. Миша всегда думает за свой цех, за свой родной Сталинград. Вы не поверите, что с ним произошло в Новороссийске. Жабы драпанули и побросали всего пропасть. Они бросили ящики, а в ящиках — станки. С нами воевал Олег Грищенко — безобидный человек. Олег стал сбивать со станков какую-то железяку, на черта она ему была нужна. Вы бы видели шрам на лице у Миши. Он стал черным от злобы. Миша чуть не убил Олега — псих. Миша говорил Олегу такие слова, что ни боже мой. Он сам себя поставил вахтенным у тех станков. Слава богу, что их увезли».

У Леонида такое выражение глаз, как будто они всегда смеются. Мне кажется, что выражение это не исчезает у него даже во сне. Просто он прикрывает глаза веками, когда спит.

«Вы встречались с Гегелем, юноша, нет? Я тоже. Но я знаю Мишу. Миша мыслитель, юноша, и я не знаю, что у него на ума».

Когда Леонид говорит, его не остановит даже случайный выстрел, так мне кажется.

«Под Севастополем к нам пристрелялась одна жаба. У жабы был оптический прицел, я не вру. Так Миша снял эту жабу из обычной трехлинейки. Я подошел и спросил: Миша, куда вы целились, в живот или в голову? Хотел подробностей. А что Миша? Миша спросил: в какую голову? Он не стал говорить за жабу. Он всю войну мог говорить за свой цех».

Вот Михаил задерживается в самоволке, Леонид начинает суетиться, нервничать.

«Вы посмотрите, юноша, какой он штопаный, — говорит Леонид. — А ведь я ему не раз советовал: Миша, говорил я ему, это же странно собирать осколки и ловить пули. Так он молчал. Миша никогда не прыгал с катера последним. Это так же верно, как я вам рассказываю. Миша возвращался на катер из госпиталя, но каждый раз в десанте не прятался за товарищей, он прыгал первым».

Рядом с Леонидом хорошо в любой солнцепек. Он тебя от солнца загораживает, настолько широк и высок. И силен. Он эти ящики со снарядами играючи к себе на спину взваливает. У него светлые волосы и всегда аккуратно зачесаны. Форма на нем сидит ладно. Всегда гладко выбрит, всегда с улыбкой. О Мише может рассказывать долго, долго…

Костя Судаков

Коренастый, плотный. Блондин. Тело в татуировке. На груди, на животе — морской бой. По ногам извиваются змеи. На спине, на руках, на предплечьях — женские головки, парусники, маяки в спасательных кругах. Бьет чечетку, играет на гитаре, поет. Песен знает много, поет хорошо. О себе рассказывал сам. Про сорок первый, сорок второй, даже сорок третий — неохотно. Отступали, наступали, выходили из окружения, топтались в обороне. Госпиталь в Свердловске, в Горьком, в Москве. Другое дело — начало сорок пятого. «Я им говорю, понял, пруд здесь торчит под хутором, карасей — пропасть, под шнапс так пойдут. Взяли четыре противотанковых, связали и под плотину. Вода сошла, а там караси, что поросята. Набрали ведро — такая закусь. Только умяли — лейтенант прибежал. Под суд, орет, пойдете. А меня на бога не возьмешь, понял. Я таких в сорок первом видал, когда из Таллина выползали. Что ж я, говорю, зря воевал? Ему и крыть нечем».

Рассказы Кости Судакова похожи один на другой.

Вид у Кости лихой. Волосы густые, курчавые. На щеке темнеет крупная родинка. Кончик носа вздернут, и от этого вид у него весьма задиристый. Дисциплинарный батальон, судя по всему, его ничему не научил. Была б возможность, он вновь и вновь подрывал бы плотины, продавал бы буксиры. Живет только тем, что есть сегодня, завтра для него — неразличимая даль. Мне кажется, что именно от него пошла поговорка о том, что война, мол, все спишет. Как он станет жить на гражданке? Об этом он, по-моему, и не думает.

* * *

Миша Головин, Костя Судаков, не говоря о Лене Кедубце, основа группы, ее ядро. Остальные моряки тоже воевали и на берегу, и на кораблях, по разным причинам остались не у дел. Кто из госпиталя прибыл в экипаж, кто как. И хотя каждый из них чем-то интересен, у каждого своя жизнь, но всех их как бы заслоняли бесшабашная удаль, точнее нахрапистость Судакова, сдерживающая рассудительность Головина, непроходящая насмешливость Кедубца. Из рассказов моряков я знал, что их не раз расписывали по кораблям, но проходила неделя, другая, и они возвращались в экипаж. «Все мы — горячие осколки войны, — сказал о себе и о своих товарищах Леня. — Разлетелись так, что не собрать. Нам бы теперь демобилизации дождаться».

На них давно уже махнули рукой. Да и махнули ли? Может быть, сделано было что-то не так? Миша говорит, что, если бы ему дали станок, он бы повкалывал всласть. Руки, сказал, по металлу иссохлись. Леня становится все больше ворчливым, перетаскивая с места на место ящики. А тут Костя. Он говорит, что в Керчи, в дисциплинарном батальоне их заставляли перетаскивать камни, заниматься пустой работой. «Неделю волокешь камни в одну кучу, потом тащишь их назад», — говорит Костя. А город, по его словам, весь в развалинах, в колхозах бабы да дети, работать некому. Но комбат там железный. Ни шагу из каменоломен. Пока комиссия не приехала. «Вот когда потеха была, — говорит Костя. — Комбата разжаловали. Такой кипеж устроили…» Как там сейчас, он, правда, не знает, в это время для него досрочное освобождение пришло за активное участие в художественной самодеятельности. Любил бывший комбат чечетку, любил песни слушать.

Может быть, и здесь так же? Может быть. Тот майор из экипажа темнит что-то. От него только матерные слова и услышишь. Сказал, что всех он согнет в бараний рог. Сказал, что если откажутся от работы, всех пересажает. Но ребятам плевать на его слова. Им главное — дождаться демобилизации.

Кугут

— Опять расселись, по местам!

Из штольни выкатывается мичман. Отчаянно матерится, кричит. Вначале действовало, теперь — нет. Привыкли. Не обращаем внимания. От нашего невнимания мичман распаляется еще больше. Переходит к угрозам. В первую очередь подступает ко мне. «Я вам приказываю встать, юнга!» Если стою: «Как вы стоите, юнга!»

— Хватит! — кричит Леонид и поднимается. — Ты чего на ребенка навалился!

— Ребенка нашел, — огрызается мичман. — Твой ребенок кобылу кулаком свалит.

И все равно, когда Кедубец встает, идет на мичмана, тот не выдерживает. Он отступает, но напоследок грозит: «Вы у меня запоете…», «Я вам устрою…». Каждая фраза заканчивается матом.

Мичман маленький, шустрый, рыжий. Неряшлив до безобразия. Никогда-то у него ремня нет на брюках. И вечно рваный китель на нем. Я таких моряков в жизни не встречал.

В первые дни я робел не столько перед мичманом, сколько перед его званием. Оно морское. У мичмана есть лодка с мотором. Он ходит в море. Каждый раз, когда мичман отходит от берега, я неотрывно смотрю ему вслед. Вот лодка подняла нос, осела корма, побежали по глади моря волны, от лодки до берега протянулся след. Уже и мичман скроется за небольшим островком, а я сижу и смотрю в море.

— Сколько волка ни корми, он в лес глядит.

Рядом со мной Кедубец.

— О, народ! Как правдивы твои народные слова!

Мичман медленно отваливал от пирса.

— Кугут снова пошел на промысел, — сказал Леонид и сплюнул.

— Что такое кугут? — спросил я.

— Кугут? О, юноша! Кугут — это обыкновенный хапошник, которому, сколько ни дай, все мало. А этот… Ярко выраженный экземпляр, — кивнул он в сторону моря. — Сегодня он закинет сети, возьмет улов. Жена его знает что к чему. Она знает, что есть нефтяники, поедет на самые дальние промыслы, загонит этот улов втридорога.

Солнце светило, море обсасывало прибрежную гальку. Мне показалось, что кто-то мазанул огромной кистью, и море, отшлифованный водой и солнцем пирс, и само солнце стали серыми. Я вспомнил привокзальные рынки, горластых теток: толстых и сварливых, жадных, готовых в любой момент к самосуду, только тронь что у них, только попадись. И мичмана я уже видел без кителя, без погон. Он сидел в розвальнях хмельной, в засаленном полушубке, с кнутом в руке, как тот мужик, когда нас с Вовкой Зайчиком чуть было не прикончили на базаре. Мичман лузгал семечки, не сводил со шпаны своих цепких глаз, стерег добро, которым бойко торговала его бабенка. Слово мичман, все, что несло оно мне с собой, отделилось от этого рыжего мужика.

Понял, что-то готовится. Друзья мои громче смеются, поминают мичмана, возбуждены. Вскоре и меня посвящают в тайный замысел.

У мичмана есть сарай. В сарае — производство по изготовлению сухой, вяленой, копченой рыбы. Ночью мы идем к этому сараю.

— Юноша, — говорит мне Кедубец, — только вы с вашим изящным телосложением можете проникнуть в этот замок. Вы видите маленькое окошко?

— Вижу.

— Быстро ко мне на плечи.

Я забираюсь на плечи и ныряю в сарай. Рыбы много. Я швыряю ее в окошко больше часа, до тех пор пока в сарае не остаются только мыши. Мы возвращаемся к себе. Костя и Миша приходят под утро и тоже ложатся спать.

…Мичман плакал. Не как-нибудь, по-настоящему. Вся наша группа ходила к сараю и на то место у пирса, где стояла лодка. Все удивлялись, говорили: «Ну надо же так обчистить, хоть бы хвост оставили пососать». Особенно сокрушались о лодке, о сетях, потому что пропали и они.

— Я знаю, кто это сделал!

Леня Кедубец произнес фразу отчетливо, громко. Мичман метнулся к нему.

— Это могли сделать только жулики, — сказал Леня. — Вор у вора дубинку украл.

И тогда мичман унизился. Он стал просить вернуть ему лодку, сети.

— Можно подумать, что жулики мы. Вы в своем уме, мичман? Вызывайте следователя. Расскажите ему, почему у вас лодка, сети, так много рыбы. Нас в это дело не впутывайте. Вас демобилизуют, если не сказать большего, за браконьерство, а мы? При чем здесь мы? Днем мы работаем, по ночам спим. Луна и бог тому свидетели. И не глотайте собственные сопли, на вас противно смотреть.

Сказав эти слова, Леня повернулся и пошел. Мы — следом, и весь день таскали ящики. Мичман был тише воды ниже травы. Так продолжалось несколько дней, пока он не оправился от потери. Как только пришел в себя, сразу же и припомнил нам и рыбу, и лодку, и сети. Стал донимать нас приказами, браковать все, что мы сделаем. Назревал конфликт. Он мог бы кончиться обычным мордобоем, если бы не Кедубец.

— Нет, — сказал Леня, — так дело не пойдет. Надо что-то придумать.

— Бойкот?

— Чепе?

— Фи! Есть более тонкий выход. У нас открылись старые раны. Они нас беспокоят, мы — больны.

— А юнга? — спросил кто-то.

— Юноша, вы разве из железа? — посмотрел на меня Леня.

Я не понял его.

— Костя!

Кедубец повернулся к Судакову.

— Костя, сделайте юнге болезнь.

Весь вечер я сидел в кубрике, колотил ложкой себя по руке. Потом лег спать. Когда встал, рука моя распухла так, что я перетрусил — уж не переборщил ли? Сказал мичману, что работать не могу, что накануне отдавил руку ящиком.

В тот день мы все заболели. Мичман звонил в экипаж. К нам приехал доктор и тот майор. Врач лечил, майор ругался. Вскоре поправились, снова могли таскать ящики. Но главного достигли. Не зря притворялись. Из мичмана вышел пар, он приутих.

Письмо

По вечерам Костя играл на гитаре.

Кто чем был занят по вечерам. Пел песни Костя, кто-то стирал белье, кто-то латал робу…

Я слушал Костю. Рядом сидели Леня, Миша, другие ребята.

Когда море горит бирюзою,

Опасайся шального поступка.

У нее голубые глаза

И дорожная серая юбка…

Знал я эту песню. Ее любил друг дяди Паши Сокола Коля Федосеев. Вернется, бывало, с задания, возьмет гитару, и… «Когда море горит бирюзою…» Постоянно он ее пел. Всегда собирались вокруг солдаты, слушали.

— Любимая песня Коли Федосеева, — вздохнул я.

— Да. Он ее пел не хуже Кости, — отозвался Леонид.

Мы какое-то время сидим и слушаем. Разом поворачиваемся друг к другу.

— Вам знакомо это имя, юноша?

— Знакомо.

— Откуда?

— На фронте встречались.

— Постой, Костя, — попросил Леонид. С этими словами он вновь повернулся ко мне. — Как на фронте?

— Обыкновенно, — ответил я. — Подо Ржевом. Он в разведке служил.

— Точно. Блондин такой с родинкой.

— Да.

— Что ж ты раньше не говорил… Это ж корень мой, понимаешь? Как ты с ним встретился?

Коротко я рассказываю о встрече с Колей Федосеевым, Славой Топорковым, дядей Пашей Соколом. Леонид и Миша знают всех троих. Они, сказывается, с одного дивизиона.

— Ты был там, когда Пашка погиб?

— Да, — ответил я.

— Когда это случилось?

— В последний день сорок третьего года, — ответил я.

— Ты был рядом?

— Да.

— Расскажи, — попросил Кедубец.

Этот день всегда со мной. Этот день во мне. И останется на все годы во мне — я это знаю.

С утра мело так, что и не дыхнуть. Уткнешь рот в ворот полушубка, тогда только и отдышишься. Разведчики должны были вернуться еще накануне. Саперы в который раз открывали и закрывали проход. Разведчиков не было. Томило предчувствие беды. Посижу в землянке — тянет на воздух, промерзну — снова в землянку. Так и маячил…

Дядю Пашу несли к землянке командира. Он уже не дышал. Щека разорвана, белеет кость. Она даже не белеет — алеет маленькими капельками-кровинками. Маскхалат, на котором несли дядю Пашу, в крови. Подошли Слава Топорков, Коля Федосеев. Длинное, с татарскими скулами лицо Топоркова еще больше вытянулось. Оба достали из-за пазухи бескозырки, но не надели их. Стояли, мяли бескозырки в руках.

— Ты знаешь, что Славка тоже погиб? — спросил Кедубец.

— Нет. Мы расстались, когда его и Николая отозвали на флот.

— Колька вернулся в наш дивизион, а Славка попал на тралец. На тральце и погиб. Подорвались на мине, потом самолеты…

— А Николай?

— Жив, — ответил Кедубец. — Демобилизовался. В Москве сейчас. Студент.

— Леня! — предложил Миша. — У тебя же есть Колькин адрес, давай напишем ему письмо? О демобилизации спросим, юнга что-то нацарапает, это ж идея!

Мы садимся писать письмо.

«Студенту от флота наш привет! Прими, Коля, поклон от старых своих товарищей. Мы с Мишкой все еще служим, но об этом потом. Сначала хочется узнать, как ты там, привык к гражданской жизни? Трудно вспоминать науки? Я так все забыл к едрене-фене».

— Ты про юнгу напиши, — подсказывает Михаил Леониду.

— Подожди, — отмахивается Леня.

«Теперь о себе. Гоняли нас с Мишкой с коробки на коробку все то время, что выписались мы из госпиталя. Нигде мы не прижились. Осели в экипаже. Таскаемся по базам, вкалываем, а точнее — ни черта-то мы не делаем, живем по принципу: лишь бы день прошел. И надоело все до чертиков, и менять не хочется — осталось чуть-чуть. Так складываются обстоятельства».

— Чего еще? — поворачивается Леонид к Михаилу.

— О демобилизации спроси, не слышно у них?

— Откуда? Им там до лампочки наша с тобой демобилизация, люди делом заняты.

«Вот какую новость мы тебе сообщаем. В нашей группе есть пацан, юнга. Ты должен его знать. Рвался парень на корабль, а попал к нам. Встречался с тобой на фронте. Передаю ему карандаш».

— Пишите, юноша.

О чем? Взял карандаш, слова разбежались.

«Здравствуйте, Николай, — вывел я. — Пишет вам юнга Беляков. Я сейчас на флоте. Живу хорошо. Всегда вспоминаю вас, дядю Пашу, Славу. Хотелось бы получить от вас письмо».

Я подписываю, передаю листок Михаилу.

«В общем, так, друг, — пишет Михаил. — Живем — ждем, ждем — живем. Думаю — на свой завод. Ленька решил в институт. Как там у вас, о демобилизации не слышно? Мы теперь на очереди».

Письмо складывается треугольником, завтра оно уйдет.

— Юноша, как вы попали в экипаж?

Странно прозвучал вопрос Леонида. Прозвучал так, как будто он меня впервые увидел. Будто не я это вместе с ним ворочаю ящики здесь, на базе. Мне хочется рассказать Лене все, но я спохватываюсь. Зачем? И что это изменит?

— Долгая история, — машу я рукой.

— Ворошить нет желания?

— Нет.

* * *

Ночью я почувствовал себя как в противогазе во время маршброска. Не хватало воздуха. Что-то мне снилось, что-то виделось. До тех пор пока сон и явь не перепутались, пока не заболела голова. Виделись разведчики. Яснее всех дядя Паша Сокол. Щека у нею разорвана, белеет кость. Он зажимает рану рукой, но я вижу, что он говорит, его слова обращены ко мне, понять их невозможно. Я вижу, как шевелятся губы. Шевелятся и на моих глазах начинают чернеть и застывать. И замирают.

Что он говорил мне?

Не получив ответа на этот вопрос, я просыпаюсь. Долго лежу, всматриваюсь в темноту. Веки тяжелеют, я проваливаюсь. Чувствую стесненность и духоту. Что-то засветилось. Да это же печь. Она раскаляется добела. Так раскаляется, что светлеет, светлеет, и я уже вижу бабку. Ту самую, которая выхаживала меня в землянке. Бабка плачет, крестит меня, что-то говорит. Понять ее тоже невозможно, потому что шевелятся только губы, а голоса ее мне не слышно. Я снова просыпаюсь, думаю о моем сегодняшнем положении, о том, что так дальше продолжаться не может, я должен на что-то решиться.

На что?

То ли я где-то читал, то ли мне кто-то говорил, что ложь, даже библейская, та, что во спасение, оборачивается худым прежде всего для лгущего. Не про меня ли это? Я утаил правду в анкете и теперь расплачиваюсь. Тот же писарь с экипажа строит обо мне всяческие догадки, домысливает мою биографию, твердо верит в то, что у меня было в жизни такое, о чем лучше умолчать. Переписать анкету? Дополнить ее? Разложить три года по полочкам? Но как? За три года я всех мест, где побывал, не вспомню. Куда-то ехал, бродяжничал. Как все это описать?

Вопросы, вопросы… А необходимы ответы. Их нет. Всего мне не вспомнить, а то, что вспомнится, проверить нельзя. Да и кто станет проверять? Тот майор с экипажа? К таким лучше не попадать. Такие себе не верят, где уж поверить беспризорнику, бродяге…

— Что с вами, юноша? — спрашивает утром Кедубец. — Вы надели на себя чужое, слишком бледное лицо. Вам нездоровится?

— Леня, — говорю я, — почему все сволочи вокруг?

У Лени глаза округлились от моего вопроса.

— Вы серьезно, юноша?

— Да.

— Серьезно такие вопросы походя не задают.

Он поворачивается и уходит. До обеда мы работаем. После обеда Кедубец кивает, мы уходим с ним к морю. Палит солнце. Ни дуновения. А по мне сейчас сильный шторм был бы в пору. Воспоминание о разведчиках, бессонница заставили спросить себя, а что же дальше? Таскал ящики, не мог отделаться от этого проклятого вопроса. Не находил ответа. Жизнь прожить — не поле перейти… Все у меня запуталось. Когда-то… Да, тогда же, при жизни дяди Паши Сокола, легко мне стало. Не надо было ловчить, врать, скрывать. Я открылся, и мне было легко. Но потом? КПЗ, детприемники, детдома, побеги из них, улица, дороги и снова по кругу, по кругу до самой школы юнг…

— Садись, — приглашает Кедубец.

Мы садимся на камни, молчим, потом Леня начинает говорить. Слова его жесткие, соленые, как морская вода.

— Ты сопляк, юнга, — говорит Леня. — Не хочешь говорить о себе, не надо. Не в моих правилах лапать чужие души, но каждый человек должен отвечать за свои слова. Никому не дано право обвинять людей в сволочизме, запомни это. Не за сволочей мы лезли в пекло, не со сволочами шли все эти тяжкие годы.

— Но…

— Молчи и слушай, — приказывает он. — Я не хочу знать, за что ты попал в экипаж. Несправедливость? Может быть. Если это так — дерись. Не умеешь — научись. Нет сил — сдайся. Вот железное правило. На службе только жратва да шмотки по норме положены, остального добивайся сам. Как, впрочем, и в жизни. На готовое не надейся. Иждивенчество здоровых люден самое большое паскудство. Не ждите манны небесной, всего добивайтесь сами. Если надо, повторяю, деритесь.

— А вы, — не выдерживаю я, — деретесь?

— Я сказал тебе, сопляк, сам не терплю, другим не разрешаю лапать чужие души. Мы ждем демо-о-би-ли-зацию. А сволочи… Они были, есть и будут. Но чтобы всех скопом зачислять в эту категорию… Нет у, тебя права так судить о людях: Ни у кого нет такого права, понял? Сначала в себя глянь поглужбе. Найдешь что — продолжим разговор.

Он встал и ушел.

Странно, но я не почувствовал обиды от его слов. Была в его словах какая-то скрытая от меня сила. Вспомнил я чепе в части, когда стоял на посту, разговор с майором в экипаже, каждый свой шаг после школы юнг, подумал о том, что не всегда и не во всем я был прав. Я отмечал для себя лишь обиды, несправедливости. И после и до школы юнг. Но плыл-то я все эти годы по течению, подумалось мне, и если греб иногда, то не всегда в нужную сторону.

Засвербило во мне после разговора с Леней.

На шкентеле

История с мичманом добром не кончилась. К мичману приехал тот майор, и они совещались. Нас сняли с участка, куда-то повезли. Старую полуторку мучает кашель. В нашей группе есть парень — Генка Егоров. Он русский, но родился и вырос в этих местах.

— Слушай, Гена, — доносится до меня голос Леонида, — что это за птички сидят на проводах и почему они зеленые?

— Вороны! — кричит в ответ Гена.

— Вороны? — удивляется Леня. — С чего они позеленели?

— С того же, наверное, с чего почернели твои одесские.

— Как их зовут аборигены?

— Гюйкарга.

— Как, как… Гюй, ты говоришь, карга? — он смеется. — Карга! Как мама той моей одесской знакомой, что для меня невеста…

Нам весело. Нам хочется многое узнать из того, что видим. Мы спрашиваем Гену о желтых птицах и узнаем, что это сарыгейнах, то есть желтая рубашка, что красивую, вроде нашего снегиря, только ярче, птаху зовут кизляркушу — девичья песня, а те растения, что островками выступают среди серебристых плешин шорлуха, то есть соли, называют караган. Мы затягиваем «Варяга». Птицы, привыкшие к змеиным шорохам песков, стаями поднимаются из зарослей. Чем дальше, тем меньше встречается поселков. Внезапно оборвался бег телеграфных проводов, скрылся последний виноградник, перед нами, на сколько хватало глаз, лежали пески. Ни кустика, ни колючки. Незаметно оборвалась песня.

Похоже, что приехали мы на край земли. Справа, слева и впереди — только море. Мы забрались на самый кончик длиннющей песчаной косы. Ни деревца вокруг, ни кустика. Одно-единственное строение среди песков, и возле него колодец с журавлем. Далеко виднеется маяк. Мы стоим в строю.

Перед нами выступает все тот же майор из экипажа. Он то стоит, замерев каменным изваянием, то вдруг начинает медленно прохаживаться вдоль строя, глядя на нас чуть прищуренными глазами, сняв фуражку, постукивая этой фуражкой себя по ноге. Речь его проста, сводится к одному. Все мы дармоеды, морально разложившиеся типы. Он, майор, должен сделать из нас настоящих воинов. Мы должны разобрать баржу, которую когда-то вынесло штормом на берег, сняв с нее все дерево, начиная с обшивки, сложить это дерево в штабеля у дороги. Металл мы тоже должны отодрать, для этого нам оставляется инструмент: кувалды и зубила. Металл мы тоже должны сложить у дороги. Причем мы должны проявить себя, хорошо работать, иначе нам же станет хуже. Помянув в конце речи мичмана (обидели человека), какого-то лейтенанта Дронова (так обойтись с человеком), майор сел на катер и ушел. Старшим над всеми он назначил Кедубца.

Как мы обидели мичмана, я знаю. Но кто такой лейтенант Дронов? Эту фамилию я слышу впервые. Что с ним произошло? Какое отношение имеет этот лейтенант к нашей группе?

— То была грустная история, — ответил на мои вопросы Кедубец. — Нет, по-человечески, мне того лейтенанта жалко. По сути… Он многому научился в песках под Красноводском, ибо самый великий учитель — жизнь.

Под Красноводском наша группа работала до того, как ее вернули в экипаж. Старшим группы был назначен выпускник училища лейтенант Дронов. Где-то что-то не сошлось, его куда-то не туда направили, вакансии не оказалось, он и очутился в экипаже. Командуя над первым в своей жизни подразделением, лейтенант не жалел ни сил, ни времени. О ребятах ему наговорили черт знает что, и он старался. Работа была тяжелой, но он по совету все того же майора ввел еще и строевую подготовку, нажимал на голосовые связки. Однажды ночью у лейтенанта пропало все обмундирование от фуражки до сапог. Осталось одно исподнее, и то зимнее.

— Вы мне не поверите, юноша, но лейтенант так расстроился, что перестал командовать, — рассказывал Леня. — Чуть позже так обрадовался… Когда с первым же катером вернулся в экипаж, где его ждало извещение о посылке. Говорят, он чуть не плакал от радости, когда в посылке обнаружил свою форму. Вот ведь воистину не знаешь, где что найдешь, где потеряешь. Как говорил поэт: «Где солнце, там и тень». И смех, как говорят, и слезы.

Леня оглядывает песчаную косу, одинокое строение, море, а потом предлагает взглянуть на баржу.

— Меня интересует не только природа этого края, но и то, что нам предстоит сделать, — говорит он.

Баржа огромная. Она нависла черным мазутным бортом почти над самым берегом, крепко засев в морское дно. Остов у нее металлический, обшита она крепким брусом. Часть бруса с баржи уже сняли, местами отодраны и доски палубы. Небольшая надстройка искорежена, чувствуется, что ее пробовали разломать, но только разворошили и отступились. Надстройка металлическая, клепаная. Просто кувалдой да зубилами ее не возьмешь.

— Я так думаю, что баржа еще могла бы служить и служить, — говорит Леня. — Размыть песок под килем, завести буксир, можно было бы ее снять с мели. Жаль курочить, крепкое создание.

— Да, но ты глянь, какой брус, — не соглашается с ним Миша Голубев. — Такой брус на любой стройке сгодится.

Брус крепкий. Он пропитан специальным составом, из него не только дом — мост можно сооружать на самой гнилой речке, и сносу тому мосту не будет.

Мы начинаем прыгать с баржи в море, начинается купание, потом мы устраиваемся. На следующий день работаем.

— Эхма! — кричит Леня. — Ломать не делать, душа не болит!

Дело спорится, растет штабель. Брусья мы складываем на берегу, рядом с баржой, возле следов какого-то огромного кострища. Интересно, что здесь горело?

Ясность внес старшина — командир катера базы. Он пришел к нам неделей позже с продуктами и почтой. В этом кострище, оказывается, сгорел и брус, и доски, которые были сняты еще до нас. На все наши недоуменные вопросы старшина ответил, что дело это темное, начальству — ему виднее, из-за этой баржи уже было шуму, потому что была какая-то афера с колхозами, баржу загнали не по назначению, какой-то левый рейс, но помешал шторм, который и выбросил ее на мель. «Она уже списана, — сказал старшина, — теперь ее решили доконать, чтобы и глаза не мозолила». Мол, срочное задание Никитенко дал. Это тот майор из экипажа. Мол, велено ему привести баржу в соответствующий актам вид на случай проверок, комиссий и прочего…

Подробностей старшина не знал, но его слов оказалось достаточно, чтобы мы взглянули на дело рук своих иными глазами. Я уже не раз был свидетелем, когда поговорка: «Ломать не делать, душа не болит» — вносила в работу какую-то лихость, что ли, какое-то удалое настроение. Разбирали мы кирпичные завалы разбитых в войну зданий в Ленинграде, под Ленинградом, даже в Царском Селе работали. Немцы там все, что можно было взорвать, взорвали. Так что «ломали», чего там говорить. Но «ломали» с пользой для дела. Разбирали, чтобы восстановить, отстроить заново. Отсюда и лихость, и удаль. Теперь же мы узнали, что работаем на костер. Каждый из нас стал прикидывать, на что могли сгодиться останки баржи, куда бы мы их приспособили. У каждого находилось множество вариантов. Потому что каждый из нас видел руины на месте бывших городов и деревень, каждого опалила война. Из всей группы только Костя Судаков сказал: «Ну и что… Керчь тоже в развалинах, а мы в каменоломне камни с места на место перетаскивали». — «Сам же рассказывал, — возмутился Миша Головин, — чем это кончилось — комбата за такие дела турнули». — «А, — отмахнулся Судаков, — лично мне все равно». Остальные ребята не могли себе представить костра из делового крепкого бруса, из отбеленных морем и солнцем палубных досок. Надо было что-то предпринять.

Что?

Один был ответчик на наши вопросы — Леня Кедубец. Он за старшего. Ждали, что он скажет. Леня молчал. Леня думал. Вскоре он решился.

Перемены

Леня меня предупредил: «Если вы, юноша, переживете своего первого боцмана: не сорветесь, не озлобитесь, заслужите его похвалу — считайте, что из вас может получиться настоящий моряк. Боцман — ревнитель морских традиций. Запомните: нет плохих боцманов, есть нерадивые матросы. Бойтесь оказаться в нерадивым. Помните, что Пашка Сокол, светлая ему память, был первокласснейшим боцманом».

С напутствием Лени Кедубца я и пришел на корабль. Обрадовался. Еще бы. На этом корабле служит Вовка Зайчик. Сразу попал на политзанятия. Оглянуться не успел, с Вовкой Зайчиком поговорить не успел, и на тебе. Доложился, получил место в кубрике, сложил вещи в рундук, позавтракал и на занятия.

Занятия ведет лейтенант Говоров. Вовка успел шепнуть мне его фамилию. Еще что-то зашептал, но получил замечание.

На занятиях матросы сидят тихо. Я здесь никого еще не знаю. Вижу только лица. Кто пристроился дремать — прячет глаза от лейтенанта, кто слушает, кто делает вид, что слушает, а сам отключился, думает о своем. Разные лица. Разные люди собрались в кубрике.

Лейтенант рассказывает о первом послевоенном пятилетнем плане, о том, что предстоит нам заново отстроить тысячи городов, сел, фабрик, заводов. Слова Говорова мне понятны. Еще война шла, когда занесло меня в свой родной, подмосковный Вознесенск. Немцы стояли под Москвой недолго, но город успели спалить. Только печи от домов я увидел да рухнувшие коробки кирпичных зданий. На что крепок был монастырь, и тот изорвали. Ржев, Смоленск, Вязьма, Минск… Все в развалинах…

Говоров помянул газопровод Кохтла-Ярве — Ленинград. Тоже знакомо. В районе Пулково мы траншеи копали для этого газопровода, всей школой юнг выезжали на воскресники. Земля там металлом плотно набита. В каждой лопате по пригоршне осколков попадалось. Мы даже подсчитали однажды. По сорок осколков на каждую совковую лопату пришлось. Бои там были серьезные.

Говоров переходит к нашим непосредственным задачам в связи с новым народнохозяйственным планом. Все оживляются. Даже те из старослужащих, которые подремывали в уголках. Еще бы. Говоров обращается к нам, молодым матросам, говорит о том, что мы должны в кратчайший срок овладеть боевым мастерством. Чем скорее мы им овладеем, тем быстрее можно будет демобилизовать старослужащих, место которых сегодня на стройках коммунизма, в колхозах и совхозах, на заводах и фабриках, в аудиториях институтов.

Так говорит лейтенант Говоров. Еще он говорит о том, что коллектив наш не сложился, встречаются факты грубого нарушения воинской дисциплины, и это очень печально, и что мы должны быть более требовательны не только к себе, но и к товарищам. Я не знаю корабль, его команды, но понимаю, что лейтенант прав. С миру по нитке — так набирают людей на новостроящиеся корабли. А наш корабль только что с завода. Команда очень и очень разношерстная. Меня это настораживает…

* * *

Наши будни складываются из отработки боевых задач, подготовки к выходу в море. Для меня — это еще и вступление, по определению Лени Кедубца, в могучее, веками освященное корабельное братство. Я постоянно думаю о словах Лени. Не слишком ли громко сказано, что стоит за этими словами? В войну я был свидетелем такого братства. Я видел, как воевали Сокол, Федосеев, Топорков, их готовность отдать друг за друга жизни, не задумываясь, стремление каждого взвалить на себя ношу потяжелее. А сейчас, в мирной жизни. Из чего складывается такое братство?

Живу я в первом кубрике вместе с радистами, сигнальщиками, штурманским электриком, рулевыми, строевыми боцманской команды. В команде нас всего трое: матрос Соловьев, я, боцман Медведев. Медведев старший не только по званию, он мичман, но и по возрасту. Боцману за сорок, он сверхсрочник, прошел две войны. Волосы у нашего боцмана цвета соломы, уши оттопырены, нос вздернут, и это придает ему весьма лихой вид. Мичман Медведев в постоянной спешке. Словно боится опоздать. И артист. Такой сиротой казанской прикинется, если надо что-то выпросить у тыловика — слеза прошибить может. У самого в форпике не повернуться. Форпик наше боцманское хозяйство, вроде кладовой. Там мы храним инструмент, краску, ветошь, бухты тросов, другие принадлежности. Всего пропасть у нашего боцмана, а послушать его — нет разнесчастнее человека, вот-вот по миру пойдет. Сачков, то есть лодырей, наш мичман терпеть не может. По этой причина больше всех от боцмана достается рулевому Саше Грачеву. Когда общая уборка — аврал — и все мы под боцманом ходим, Грачеву достаются самые трудные уголки. Я считаю, что такое ему за дело достается. В пару к Грачеву лучше не становиться, одному придется работать. Сашка будет куда-то ходить, что-то искать, пока ты не закончишь то, что на двоих отпущено. Но как только отдых, Грачева не узнать. Он и на гитаре играет, и песни лихие поет. Мне Грачев сразу не понравился. Этот парень себе на уме, нечестный, оговорить может. По себе знаю. Послали нас в порт. Надо было краску, ветошь получить. Грачев как вышел, так и пропал. Я в очереди отстоял, получил, на подводу погрузил, а он только у корабля объявился. К самой разгрузке поспел. Как будто специально следил. На вопрос дежурного, почему, мол, задержались, сказал, что юнга, я то есть, очередь прошляпил, и если бы не он, Грачев, еще позже пришли бы. Большого труда мне стоило сдержаться, не врезать ему за такие слова. Это разве по-братски?

Раньше, еще до меня, попал на наш корабль Борис Котов. Служба у него не сложилась. Котов моря, говорят, испугался. Боится он качки. От качки его наизнанку выворачивает. Живет Котов в постоянном страхе перед возможным выходом в море. Печать этой боязни даже на его лице выступила. Блеклый он, как выгоревший на солнце осиновый лист. На его лице налет землистого цвета проглядывает. Нос, губы, глаза — все в нем выпячено, на лице постоянная растерянность. Жалкий он, и мне его жалко. Не знаю почему.

Каждый матрос на корабле на случай боевых действий расписан по огневым точкам. Мое место у носового, самого главного орудия. Я — заряжающий. На занятиях овладеваю этим делом, тренируюсь. Все остальное время занят по хозяйству. Там подкрасить, там подправить. Круглое откатить, плоское оттащить, как говорит мой напарник Володя Соловьев. По подготовке я, как и Зайчик, радист, мы с ним в одной группе учились. Но теперь мой допуск закрыт. На корабль я назначен строевым матросом боцманской команды. Я не жалею об этом. Все-таки я на корабле. Несмотря ни на что. В той истории Кедубец оказался на высоте. По пустынной косе он добрался до маяка, познакомился с рыбаками, достал для меня гражданскую одежду. Рыбаки помогли мне добраться до города, где встретился я с начальником политотдела, передал ему письмо Леонида. После той встречи в нашей жизни и произошли перемены.

Море

Слова дяди Паши Сокола оказались вещими. Первый раз я выходил в море, и море штормило. Шторм начался вдруг. Ветер ударил по мачтам, тонко просвистел в снастях, море какие-то секунды оставалось гладким, ветер меж тем вжимался в гавань все ниже и ниже, вот он уже тронул поверхность воды, вода сморщилась, потемнела, по всей глади бухты побежали барашки, гавань заколыхалась, корабли, ошвартованные один к другому, стали тереться бортами о кранцы, швартовые концы то натягивались, то прогибались, палуба стала мокрой от брызг.

Боцман, похоже, получил дополнительный заряд энергии. Только что прозвучала команда: «Корабль по-штормовому к походу изготовить», а он уже всюду. Бегает, приказывает, проверяет крепеж палубного хозяйства. Наступают последние минуты перед выходом корабля в море. Мелкой дрожью подрагивает корпус. Мне кажется, что дрожь эта от нетерпения. Будто и надвинувшийся невзначай шторм, и аврал, и громкие команды, и топот ног по палубе — все это подействовало на стальной корпус корабля, он ожил, не терпится ему в тесной гавани, хочется поскорее освободиться от тросов, что держат его у борта соседа.

На мостике появляется командир корабля.

— Отдать кормовой!

— Есть отдать кормовой!

Корабль затрясся еще нетерпеливее, под кормой взбурлила вода. Корма медленно отвалила от соседнего корабля.

— Отдать носовой! — раздалась команда с мостика, и вот уже сброшен с кнехта трос, мелькнул и пропал борт соседа, сдвинулся пирс; корабль медленно разворачивается в центре гавани, чтобы выйти в фарватер и дальше за остров, в открытое море.

В себе я тоже ощутил дрожь. Оттого, что очень хочется увидеть море не с берега. Мой корабль выходит в море. Узкий, длинный. Нос у него острый. Он режет носом воду, волны веером отваливают от бортов в стороны, рассыпаются брызгами. Я испытываю восторг. Я сам себе кажусь сильным и мощным, как мой корабль.

Но что это? Меркнет восторг, слабеет ожидание необычного, которым я жил последние дни, на душе становится муторно, нет дела до моря, до корабля. Во мне, я это отчетливо сознаю, разливается безразличие. Укачало? Да. Меня укачало сразу, как только прошли фарватер. Берег еще не растворился в дымке, еще виднелся порт, город, а я считал волны. Вот поднялись на одну, во мне словно опустилось что-то. Вот корабль провалился, во мне это что-то поднялось, подступило к горлу. Тошнило. Я считал. Десять, сто волн… Шатаясь, добрел до кубрика, лег на рундук. Услышал шаги по трапу. Тут же и боцман. «Встать!» Лежу, будто меня не касается. Голос боцмана настойчивее, нетерпеливее: «Я вам приказываю встать, юнга!» Я повинуюсь. «За мной!» — приказывает боцман, но мне не до него. Сил хватило на то, чтобы встать. «На корабле приказы отдаются один раз, юнга!» — не говорит, кричит боцман. Во мне что-то включается, я иду, на палубе хватаюсь за леера. Боцман вручает мне швабру. Советует тереть палубу что есть силы. «Сильнее, сильнее три, — учит боцман, — не тебя качает корабль, а ты его». С этими словами он уходит, я остаюсь. Мне тяжело. Я прибегаю к не раз испытанному способу, напрягаю память, зову дядю Пашу Сокола. Я вспомнил.

Как трудно было подняться, сделать первый шаг. Немцы били в темноту, наугад, мы себя ни чем не выдали. Надо было встать, сделать хотя бы первый шаг. Не вставалось. Я лежал в воронке, чувствовал себя маленьким железным стержнем на шероховатой ладони магнита. Я вроде бы и отталкивался от земли, руки мои приподнимали тело, в то же время я вновь и вновь ощущал щекой холодок склона воронки. Именно в этот момент надо мной встал дядя Паша Сокол. Я глянул на дядю Пашу, увидел, как просто он поправил автомат за спиной, одернул гимнастерку, отряхнул колени. Шепнул: «Пошли, юнга, пора». Я встал и пошел. Страх отпустил меня. Шаг, второй, третий… Я учился ходить.

Хлопнула дверь радиорубки, я обернулся, увидел Вовку Зайчика.

— Плохо? — подошел ко мне Вовка.

— Ничего, отхожу…

— Ты селедки поешь, воды попей, а нет — два пальца в рот. Сразу полегчает, — советует Вовка. — Когда нас первый раз прихватило, знаешь, как тяжело было, думал, концы отдам.

Вовка делился опытом, шел корабль, дыбились волны. Не были они синими, не были и голубыми. Обыкновенные, чуть даже зеленоватые волны с белыми пенистыми гребнями. Ветер срывал гребни, подхватывал воду, россыпью бросал ее в наши лица. Облизывая соленые губы, я смотрел на море.

— Ты думай о том, какое оно красивое, — говорит Вовка. — Вон, видишь, дымка, там берег. Оттуда эту зелень и несет. Здесь мелко еще. На глубину выйдем, знаешь, какая жуть. Идешь, а под тобой полкилометра. Вода прозрачная. Особенно в штиль. Тюлени. Знаешь, их тут сколько. Морду высунет и смотрит.

Я благодарен Вовке за этот разговор, за участие. Тру палубу шваброй, слушаю Вовку.

— Еще от качки мысли помогают, не веришь? — спрашивает Вовка. — Попробуй. Я о Зинке думаю, ее бы сюда.

О Вовкиной Зинке я уже слышал. Зинка работает в порту, в нашем воинском почтовом отделении. На почте вдоль стен стоят стеллажи. Каждый корабль имеет свою полку. Когда поступают письма, посылки, Зинка раскладывает их по полкам, выдает почту. Вовку на корабле зовут почтальоном, но он не обижается. Наоборот — улыбается. «Я у нее дома был, — сообщает мне Вовка. — Знаешь, у Зинки мать какая старенькая, в церковь ходит». «Зинка худенькая, а силы, знаешь, сколько? Посылки она сортирует. От нее ящики так и летят». «Поет хорошо, ты когда-нибудь послушаешь». «Мы с ней целовались. Один раз».

— Интересно, укачалась бы Зинка в такой шторм? — гадает Вовка. — Нет, наверное. Она в секции на яхте ходит, их там тренируют.

Почему Зинка, думаю я. Вроде клички. Надоели мне клички. Шмара, Губа, Туз, Белый, Косой, Зайчик…

— Вовк, почему Зинка? — спрашиваю я.

— Зинка и есть Зинка.

— Зина лучше.

— Не, — возражает Вовка. — Все ее так зовут, и мать тоже. Она сама себя Зинкой зовет. И правильно. Зи-и-ина. Длинно получается. Другое дело — Зинка. Сказал, вроде струну тронул.

В это время раздался усиленный громкоговорителями голос командира корабля: «Боцман, почему не закреплены якоря?» Якоря «по-штормовому» крепил Грачев, я это помню. А теперь даже мне слышно стало, как бились они каждый раз, когда нос корабля врезался в волну. Показался боцман.

— Юнга, за мной!

Грачев схалтурил, закрепил якоря кое-как. Мы с боцманом прятались за шпилем, ловили момент, чтобы не ударила нас волна — кости переломать может, — крепили якоря.

— Ну, сачок, — поминал Грачева боцман. — Будет ему якорь в клюз, припомню я ему этот крепеж…

Грачев был на мостике, боцмана он не мог слышать.

* * *

По боевой тревоге я у орудия. От моего умения зависит скорострельность главного калибра. Есть у меня два подносчика снарядов: матросы Котов и Соловьев. Соловьев должен вытащить снаряд из кранца — ящик с ячейками, — передать его Котову, который и кидает этот снаряд мне. В гавани все было просто. Доставали, кидали, заряжали. Было даже весело — разминка. В море другое дело. Не вышел по боевой тревоге Котов, его укачало. Боцман полетел приводить Котова в чувство, а нам дали условную команду, что Котов убит. Теперь Соловьев сам достает снаряды, кидает их мне. Я мотаюсь возле орудия со снарядом в руках, не могу попасть снарядом в казенник.

— Ты целься, целься лучше, — смеется наводчик.

— Выбрось этот снаряд за борт, — поддерживает его второй наводчик, — он тебе только мешает.

Я и вправду вроде бы прицеливаюсь, но корабль вновь ударяется о волну, я прижимаюсь плечом к казеннику.

— Отставить! — кричит командир орудия, в который раз объясняя, что так дело не пойдет, что если я сотворю такое на настоящих стрельбах, то мне просто-напросто оторвет голову, потому что казенник во время выстрела откатывается с такой силой, что и слона убить может.

Меня учили, я учился. Отметил про себя: чем больше занят, тем меньше угнетает качка. Мне легче стало после такого открытия. Постоянно ищу себе дела.

Каждый день что-то новое, каждый день открытия. Постепенно, не враз отступила качка. Море увиделось: большое, необъятное… Появилось свободное время. Вечерами. В такие часы мы устраиваемся с Вовкой на люке форпика, хотя это и не положено, и говорим. Почти всегда на небе висит огромная лунища. Далекая и загадочная, как судьба. От луны до борта корабля протягивается лунная дорожка. Она не отстает от нас, даже если корабль на ходу.

Сегодня я вспоминаю рассказ Леонида.

«…Той заварухи, юноша, вам не представить. Мы шли по Днепру на цыпочках. То ж сорок первый год. Гады с левого борта, гады с правого борта. Монитор, юноша, не иголка в стоге сена, монитор — бельмо в глазу, его видно. И мы его прятали. А потом выходили и говорили гадам: «Здрасьте». И наши пушки не молчали. Мы работали по ночам. Днями мы тоже работали. Зализывали пробоины, и языки наши распухали. Мы шли к Одессе. У нас было две тысячи двадцать пробоин, кто их считал. Разве ж порядочный человек станет отвлекаться от работы. Нам было не до счета. Мы стреляли.

Вы, юноша, видели когда-нибудь моряка на кобыле, нет? И не увидите. Это же смех. Мы выходили на берег. Мы садились верхом и были похожи на королей. Мы давили фашистскую жабу собственными руками и возвращались на корабль. Мы прорывались. Я вам не совру, юноша, если скажу, что с воздуха в нас тоже стреляли, нас бомбили, они постоянно искали нас, и мы прятались даже в камышах…»

Рассказ Леонида о том, как монитор Пинской флотилии, на котором он начал войну, прорывался к Одессе, вспоминался в подробностях. То ли потому, что вечер выдался лунным, то ли оттого, что рядом сидел Вовка, а я рассказывал ему о капитане первого ранга Алешине — нашем начальнике политотдела, о том, как я наконец попал на корабль. Ведь это он, начальник политотдела, пришел тогда на катере, и не один, с комиссией, на побережье по письму Лени Кедубца, с которым вместе они прошли нелегкий путь отступления. Леню и Алешина свела война. Вначале рейда монитора по оккупированной врагом территории в живых из командиров оставался только политрук. Он вел корабль, ходил со всеми в атаки. Политрук принимал пополнение: одиночных красноармейцев, группы, выходящих из окружения бойцов. Они дрались и вышли к Одессе. Вывел их капитан первого ранга Алешин, который тогда, в сорок первом году, был политруком, а Леня комендором.

Вовке интересна моя история. Слушает в два уха.

…Улица, огни, подъезд пятиэтажного дома. Сначала я хотел зайти к капитану первого ранга Алешину в политотдел, но остерегся. Политотдел рядом с экипажем. Увидит тот же писарь, и сгоришь. Гражданское обличье не поможет. Письмо не передашь, на гауптвахту сядешь. Узнал, где живет начальник политотдела, пришел к нему домой. Женский голос за дверью: «Кто там?» — «С письмом к капитану первого ранга». Дверь открылась. «Коля, к тебе». Сидел, пил чай, рассказывал. О группе, о том, как пробирался с рыбаками в город, о Лене Кедубце, о безобразиях, которые творятся и на базе, и на побережье, о якобы списанной, но на самом-то деле хорошей барже, о том отношении к нам, с которым мы столкнулись.

Капитан первого ранга Алешин с Волги. Говорит окая, неторопливо. Черты лица крупные. Руки крепкие, жилистые. Прочитал письмо, взорвался. «Лиза! — крикнул. — Ты послушай, что они делают. Ты помнишь того высокого матроса в Севастополе… Когда ты уезжала». — «Такая нерусская странная фамилия?» — «Да, балагур, весельчак Кедубец». — «Ты писал, что он погиб». — «Нет, оказывается, был ранен, теперь здесь. Это же гвардия наша!» — «Что произошло?» — «Опять наломали дров. Ответственность за воспитание людей возлагают на цапковых (незнакомая фамилия), никитенковых (это о товарище майоре). Безобразие!» — «Успокойся, Коля». — «Нет, ты послушай, что рассказывает юнга».

* * *

Идти по полю-жизни не просто. Это я давно понял. Поле неровное. То увязнешь, то запутаешься. Поэтому, как только выбираешься на сухой травянистый взгорок, хочется отдохнуть. Мне хочется, чтобы не кончался поход, шел и шел корабль. Я не только привыкаю к качке, я начинаю присматриваться к своим товарищам. Мне с ними служить и служить. Откуда во мне такая уверенность, я не знаю, но сдается, что так и будет.

Для военного моряка каждый выход в море — прежде всего учеба, отработка задач, приближенных к боевой обстановке. Одну из таких задач мы только что сдали. Наш корабль «подвергся нападению» и с воздуха, и с моря. «Противник» применил отравляющие вещества. Нам пришлось «отбиваться», «заделывать пробоины», «гасить пожары», «заменять убитых», выполнять десятки команд, бегать в плотных защитных костюмах при изнуряющей жаре. Мы стреляли из всех видов корабельного оружия, заводили пластырь, заменяли друг друга. Заливали корабль хлоркой, смывали хлорку тугими струями забортной воды, терли палубу, надстройки жесткими щетками. Когда я сбросил с себя тяжелый резиновый костюм, снял противогаз, в моих сапогах оказалось много воды. Как из ведра вылилось.

— Это же пот, — объяснил мне Володя Соловьев. — Килограммов по пять мы сегодня сбросили как пить дать.

Рядом с нами раздевался Сашка Грачев. Сапоги у него сухие. Я обратил на это внимание. Обратил внимание и на то, что сразу после отбоя у трубы, где у нас кранец с махоркой, забренчала гитара. Грачев, не иначе.

— Грач, — слышу голос, — давай про Балаклаву.

Рулевого дважды просить не надо. Тронул струны, запел.

Пойду я в Балаклаву,

Найду девчонку Клаву.

Гулять с ней стану ночи напролет.

Мозги взлохмачу Клаве,

Уйду из Балаклавы,

И Клава от тоски по мне умрет.

Слушают Грачева. Кто с ухмылкой, кто на полном серьезе. Песня.

Гуляй, моряк, шторми в кабацком море,

Лети, едва касаясь гребня волн.

Жизнь раз дана на свете,

Я за себя в ответе,

Пройду Ла-Манш, Бискай и даже Горн.

Лихой припев. И Грач выглядит лихо. Успел сменить рабочий берет на бескозырку, надел ее так, что она чудом держится на его макушке.

В ночной Керчи с курчавою гречанкой

Пропьюсь до жвако-галса, до нуля.

«Адье, — скажу, — гражданочка,

Простите, мореманочка,

Не поминайте лихом моряка».

Гуляй, моряк, шторми в кабацком море,

Лети, едва касаясь гребня волн…

— Грачев!

Боцман подошел, его голос.

— Есть, товарищ мичман.

Грачев перестал петь, смолкла гитара.

— Вы хотя бы знаете, где все это находится?

— Что, товарищ мичман?

— То, о чем вы поете? — спрашивает боцман. — Ла-Манш, Бискай, как вы его называете, мыс Горн?

Грачев не знает. Поэтому он и молчит. Потом говорит, что неважно, из песни слов не выкинешь.

— И о кабаках не вам петь, — говорит Медведев. — Прикрыли их еще до вашего рождения.

— Так песня, товарищ мичман, — оправдывается Грачев.

— Песня, — повторяет за Грачевым боцман. — Песня песне тоже рознь. Дай сюда гитару.

Я и не подозревал, что у нашего мичмана такой сильный, сочный голос. Он запел песню из кинофильма «Малахов курган». В этом фильме моряки, они потом все под танки бросаются, танцуют под эту песню. Нам недавно прямо на пирсе картину показывали. Отличный фильм. И мичман здорово поет. Матросы сдвинулись, притихли.

— Держи, мореманочка, гитару, — говорит боцман, окончив песню, — и лучше к ней не прикасайся, если хороших песен не знаешь. Понятно я изъясняюсь?

Матросы смеются. Припечатал Грачева боцман. Теперь он для всех стал мореманочкой. Обидная кличка, но Грачев сам себе ее выпросил. Просящему дается, как любил повторять Кедубец.

Будни

Мы вернулись на базу. Корабли наши, ошвартованные один к другому, спрятались от волн и ветра за мощной стеной мола; жизнь пошла размереннее и спокойнее. Занятия, мелкий ремонт, приборка. Изредка тревоги. Чтоб жирком не обрастали, как говорит боцман. У многих из нас есть возможность сойти на берег, потолкаться в порту. Есть такая возможность и у меня. Боцман велел получить на складе краску, ветошь, зайти на завод, наточить скребки — длинные стальные полоски. Ими соскребают краску в местах, где появляется ржавчина.

Прихожу на склад, занимаю очередь, иду на завод. В порту это все рядом. Сразу за сквером, у военторговского киоска. В киоске чего только нет. Мыло и конфеты, орденские планки и бритвы, иголки, нитки, книжки, ручки, карандаши… Даже картины. Красивые такие. На картинах море, замки, скалы, водопады. А на одной картине скала нарисована, ветрище дерево гнет, за деревом море, наверное. Может и нет моря, только кажется, что оно есть. На первом плане женщина. Перед женщиной — книга раскрытая. Под книгой — череп. Женщина сытая такая, красивая сидит. Волосы длинные, локонами, как раньше у графинь. Груди голые. Одной рукой она грудь прикрыла, на другой — шарф цветной в полоску наброшен. И то ли она что в книжке вычитала да ошалела, то ли случилось с ней что, но только видится, будто в беспамятстве она. Плевать ей на ветер, на эти скалы, на синее-синее небо. Глаза у нее необыкновенные. Смотрят куда-то вверх, и не поймешь, что в них. И что с ней случилось, не знаешь. И подписи нет. Горе какое? Не похоже. С горя люди лицом чернеют, а она вся розовая. Обидел кто? Может быть. Почти голая к скале прибежала. Плохие люди и сейчас есть, а раньше их, наверное, еще больше было. Кулаки разные, бандюги. Может быть, встретили и обобрали. Одну книжку оставили. А череп тогда зачем? Ничего непонятно.

— Билл?

Я обернулся. Кедубец! В руках у него стопка книг.

— Скрываетесь, юноша, нехорошо.

Очень обрадовался я этой встрече.

— А мы с моря. Вчера только. Боцман за ветошью послал. Я тебя хотел найти…

— О том, как живешь, не спрашиваю, — улыбнулся Кедубец. — Хорошо. Это слово выведено крупными буквами на твоем лбу. И на щеках. Что вы так пристально рассматривали?

— Да вот, — смутился я.

— О-о-о! Кающаяся Магдалина. Репродукция с картины великого Тициана. Вам, юноша, не приходилось встречаться с Тицианом?

— Нет.

— Шучу, юноша, шучу. Но вот подлинник, с которого эту дешевую репродукцию двинули в массы, хорош как первое «да» любимой женщины. Уверяю вас. Грешить и каяться… Это прекрасно.

— Леня, ты в учцентре?

— Да. И если спросишь, как меня найти, я скажу, что проще простого. Но об этом потом. Послушайте лучше вопрос. Вы знаете, что с вас причитается?

Леонид был в хорошем настроении.

— Я не знаю, что с меня причитается, — в тон ему ответил я.

— Откуда и знать. Ты не получал письма от Коли?

— Мы вернулись поздно.

— А я получил письмо от Коли. Коля пишет тебе большой привет. Коля отыскал твои награды. Они, оказывается, лежали и ждали героя. Коля пишет, что сообщил твои координаты.

Я пытаюсь сделать безразличный вид, но мне это не удается.

— А у тебя… Все нормально?

— О, юноша, — смеется Леонид, — все нормально бывает только у ненормальных. Я же нормальный, и у меня наоборот. Жил человек, — Леонид показал на стопку книг, — и кончился. Если станете писать мне письма, то ответы очень скоро будете получать от студента.

— Демобилизация?

— Точно, — подтверждает Леонид.

— А Миша?

— Мише снятся удивительные сны. Представьте себе, юноша, новый станок. Его еще не залапали, и он поблескивает. В зажимах болванка. Резец снимает с болванки металл. Такие изящные, элегантные стружки. И вот деталь уже готова. Это не мои слова, юноша. Каждое утро Миша просыпается и рассказывает о том, как здорово пахнет стружка. У каждого свой вкус.

— Ты в Одессу?

— В Одессу? Как вам сказать, юноша.

Лицо Леонида помрачнело.

— На пустыри не возвращаются. Скорее всего, к Кольке в Москву.

— А невеста?

— Невеста? Плод больного воображения. Слово ради слова. Гол как сокол я, юноша, один. И не было никогда.

На территорию порта въезжали автомашины. Везли они мешки, ящики, стальные трубы, лес… Порт жил своей беспокойной жизнью. В доках ремонтировались корабли, оттуда на весь порт разносился перестук отбойных молотков. Громыхало в цехах судоремонтного завода. На самых высоких нотах голосили пилы.

— Как вас встретило море, юноша?

— Штормом. Так мутило…

— Потом полегчало?

— Да.

— Это хорошо. Скоро мы встретимся. Я вас увижу в деле. Да, юноша, да. Нашли и нам занятия. Вы знаете, что такое передача опыта? Это когда старый морской волк, я себя имею в виду, учит уму-разуму салажат — вы не обижаетесь на это слово?

— Нет.

— И правильно. У вас, юноша, все впереди.

Леонид объясняет, как его найти. На всякий случай. Говорят, что демобилизация вот-вот.

* * *

Я вошел в цех, чтобы наточить скребки. Увидел печь. Рядом с печью — молот. Рабочий в спецовке, с клещами в руках, выхватывал из пламени раскаленные добела болванки, совал их между молотом и наковальней. Другой рабочий нажимал кнопку. Заготовка взрывалась бенгальскими искрами, вытягивалась, превращаясь из круглой в квадратную. Рабочий бросал ее на пол остывать, вытягивал из печи следующую. Интересно было стоять и смотреть. Я о задании боцмана забыл.

Мише Головину пришлось хлопнуть меня по плечу, чтобы я обернулся. За грохотом не было слышно его голоса.

— Ты чего здесь! — прокричал Миша. — Пойдем ко мне.

На Мише черная замасленная спецовка, руки у него черные, на лице у глаз и на лбу черные бороздки морщин. Мы перешли с Мишей в соседний цех, и здесь уже не надо кричать, можно говорить нормальными голосами.

— Ты где? — спрашиваю Михаила.

— Здесь, — машет он рукой. — Мое хозяйство литейка. Точнее — формовка.

В воздухе полным-полно малюсеньких черных частичек. Лица у всех, кто здесь работает, такие же черные, как и у Михаила. Из формовки мы проходим в литейный цех. Миша показывает, как разливают металл в формы. Здорово. Залил металл — деталь готова. Потом идем к станочникам. Миша поставил меня к наждаку точить скребки, но у меня не получилось. Камень сильно крутится. Нажмешь на скребок — он горит, ослабишь нажим — соскакивает. У Миши просто. Точно и быстро получается. Он меня тоже подучил. Терпение, сказал, надо.

Пока ходили, узнал, что на формовку Миша стал временно. Людей не хватает. Сам он станочник. Станочников тоже не хватает, но сейчас самое узкое место на заводе формовка, и Мише дали учеников. Хорошо с Мишей ходить по заводу. Все он знает, все умеет. Рассказал, что живут они с Леонидом в одном кубрике. Сказал, что все это дело рук капитана первого ранга Алешина. Это он собрал «стариков», чтобы не томились в ожидании демобилизации, пользу флоту принесли. Уговорил подучить молодежь.

— Сначала ни в какую. Не хотела братва. Кому охота возиться, когда демобилизация вот она, на носу, — рассказывает Михаил. — Потом уговорил. Условия создали нормальные. Все при деле. Ленька по кораблям ходит. Учит салажат. Не был у тебя?

— Я его только что видел.

— Не то. Он на ваш корабль придет. Увидишь. Комендор-наставник. Да. Ты от Кольки письма не получил? Нет? Получишь, значит. Ленька говорит, что с тебя вроде бы причитается.

— Вроде.

— Поздравляю.

— Спасибо, Миш. А как Костя?

— Да ну его, шалопай. Все тоже. Бабы, бабы… Задохнется он в них.

Я забираю скребки, и мы прощаемся.

— Если Колька про демобилизацию напишет, ты заскочи, ладно? — просит Миша.

* * *

Наконец-то познакомился с Зинкой. Мы с Вовкой за почтой пришли. Легонькая она. Смотришь на нее и думаешь — только бы ветер не поднялся, унесет. Росточком невысокая. Руки, ноги тонюсенькие. Волосы белые-белые. Когда говорит, головой встряхивает. Потому что стрижка короткая. Мотнет головой, волосы откинет, они опять на глаза лезут. Курносая. На переносице — у самых глаз — веснушки. Маленькими недозрелыми брусничками с переносицы под глаза сбежали. Глаза светло-голубые. До белизны. И чистые-чистые. Как вода в северных озерцах. Зрачки крупные, черные.

Говорит Зинка скороговоркой, по-бакински, вставляя к месту и не к месту «да». «Мы вчера пришли с Настей на Приморский бульвар, да, смотрим корабли идут. Далеко еще, да. Я говорю Насте — Вовка возвращается. А она мне: может, и не Вовкин корабль. Я ей говорю, как же не Вовкин, да. Уж Вовкин корабль я под землей увижу…»

Вовка тоже разговорился. Я его таким ни разу не видел. Зинка замолчит — он подхватывает. Мне вроде бы говорит, а сам все к Зинке.

В общем-то мне Зинка понравилась. Не знаю чем. Мне больше девчонки с косами нравятся. Может быть, потому, что Зинка Вовкина? Может быть. Вовка — друг.

Зинка рассказывает о подружках, о школе. Говорит, что в вечерней учиться хорошо. Моряков, говорит, много ходит, а вот Вовка не хочет. Уговаривает и нас в школу записаться. А что? Какие наши годы? Кончим школу — в училище можно поступить. Раньше я об этом как-то не думал.

Зинка уже на другое перескочила. Рассказывает, что в яхт-клубе занятия кончились. Осень. Но на будущий год она обязательно получит разряд. Я слушаю ее, а сам думаю о школе. У меня всегда так. Сам не додумаюсь, но кто-то подскажет, заденет, я зацеплюсь, и это надолго.

— Зинка! — выглянула из окна пожилая женщина. — Почту принимать!

Зинка вспорхнула, сказала «ждите», скрылась в подъезде. Сразу стало тихо и пусто.

— Вовк, — говорю я, — давай запишемся в школу.

Вовка молчит. Потом начинает темнить, объясняет, что учебный год начался, в школе полным-полно и что нас не примут.

— Нагоним, — говорю я.

В конце концов Вовка говорит, что в школе мелюзга одна в младших классах, сидеть с ними за одной партой стыдно.

Пока мы говорили, пришла Зинка. Принесла мне письмо.

Николай с первых строк об учебе. Чудно как-то получается. О школе я и думать забыл. Учился в детдомах урывками, и вот на тебе, то Зинка, то Николай. Зинка ладно, ей, может быть, в школу одной ходить не хочется, а Николай? «У меня к тебе две просьбы, — читаю в письме. — Первое — чтобы ты взял себе за правило обязательно, слышишь, юнга, обязательно писать мне по письму в неделю. Это дисциплинирует. И потом… Получая твои письма, я буду знать, что ты помнишь обо мне, уверен, что не один ты теперь, что нас с тобой двое. Второе — учись. Не только военному делу. Служба пройдет. Ты не должен разбрасываться годами. Знаешь, как мне трудно? Думаю, и тебе не легко будет посадить себя за книгу. Но есть такое слово — надо. Надо, юнга. Это наш тебе наказ. Мой, Пашкин, Славкин. Начни со школы. Сейчас открываются вечерние. Иди и учись…»

В каждом письме, когда я читаю «нас с тобой двое», в горле моем появляется ком, мне очень трудно его проглотить.

* * *

…Вот голова — два уха. Почему так устроен человек. И думается, думается… Я же не лошадь, которой, но словам Леонида, одной за всех пристало башку ломать, поскольку она у нее большая. Нет, не лошадь. И все же… Стоит чуть подтолкнуть, и заработали шарики. Письмо Николая толкнулось в меня, и сдвинулось во мне, и зашелестело. Николай беспокоится о моем завтрашнем дне. Не доводилось мне увидеть своего завтра, хотя я и пытался заглянуть вперед. Вот только как — не знал. Не раз гадал, мол, что-то будет со мной завтра. На том гадание и кончалось. Подумаешь, и ладно. Теперь же… Я изо всех сил пытаюсь разглядеть свое будущее, пристальней всматриваюсь в то, что было, есть. Недавно я чуть не сбежал. Благо мало мне еще лет, не принимал присяги, а стало быть, оставался свободным в своих поступках. Завтра такого положения уже не может быть. Сегодня мне хорошо. Но так случалось и раньше. То выглянет солнце, то спрячется.

Раньше…

Шарахался я из стороны в сторону — вот что было раньше. И не сиротство меня таким сделало — война. После той бомбежки, когда нас везли на Восток, я побежал в лес. Я искал укрытие от бомб, от крика раненых, умирающих людей, от огня, который охватил весь эшелон. Потом… Я же так и не смог остановиться, подумалось мне. Я бежал все эти годы, и не оказалось во мне силы стать, оглядеться. Бежал, не разбирая дороги, потеряв ориентиры, и только случай выносил меня к людям, но я опять срывался, продолжая этот бессмысленный слепой бег.

А теперь… Что будет теперь?

Будет. Опять в это слово уперся. Думаю так и эдак. Понимаю, что сегодня я уже не могу сказать: будь что будет, я — на корабле. Мечта исполнилась. Каким бы он ни был, корабль, но он мой. Значит, и я должен быть его. Весь. Без остатка. В этом мое завтра.

* * *

Свершилось. Приблизился мой судный день, как сказал бы Кедубец. Он любит произносить такие фразы. Прибежал рассыльный, крикнул: «Каплей Крутов вызывает!» Сам. Замполит командира. Все во мне напряглось, натянулось, живот и тот к хребтине подобрался. Наслушался я о замполите, фамилию свою он оправдывает. Прошел две войны. Начинал с нуля, то есть с матроса, так о нем говорят. Нашего брата насквозь видит. Политработником в войну стал. Ранен был в легкие и в живот. Говорили, что не дай бог попасть к замполиту, если проштрафился. Так проймет — места себе не найдешь. В то же время команду он сам набирал. Принимал не только отличников боевой и политической подготовки. Гришку Боева взял.

Гришкину историю на корабле знает каждый.

Белобрысый, нахрапистый парень этот служил на тральщиках. Постоянно ходил в самовольные отлучки. Так получилось, что однажды на берегу встретился он со своим командиром. Гришка хоть и в гражданской одежде был, но командир узнал его. «Боев? — подошел он к Гришке. — Вы почему в городе?» Гришка бровью не повел. «Ошибаетесь, товарищ офицер, — ответил, — не за того приняли». Командир извинился, поехал на корабль. Но Гришка его опередил. Успел схватить такси. Даже переодеться успел. Сидит себе на пирсе, «козла» забивает. Сошло б ему, наверное, это дело с рук, если б не повторилась встреча. Но во второй раз командир первым такси схватил. На следующий день списал Боева с корабля. «Не хочу, — сказал, — этого нахалюгу даже видеть!» Но Крутов и его в спецкоманду взял, принял на новый корабль.

Из-за этого Боева у меня до сих пор в душе беспокойство. Не случаен вызов к замполиту. Произошло чепе. Еще в школе юнг начал я заниматься спортом. Выбрал для себя бокс и греблю. В боксе мне нравилось то, что это поединки равных. Этот вид спорта внушал уважение, воспитывал мужество. Гребля развивала каждую мышцу, заставляла тянуться вперед, к финишу. На шлюпку я сел сразу, как только пришел на корабль. Боцман посмотрел на меня, одобрил. Сказал, что получается. Тренировались мы постоянно. Ходили на веслах и под парусом. Однажды с нами пошел и Гришка Боев. Соловьева не было, его куда-то боцман послал, нам не хватало одного, мы взяли Боева. Он сам напросился. В хорошем темпе прошли двухмильный отрезок, от нашей военной гавани до пирса яхт-клуба. Там же и отдохнули. Ходили воду газированную пить. Когда вернулись на корабль, шлюпку закрепили на корме. И только поднялись на палубу, тут дежурный по дивизиону прибежал. Он сам прыгнул в нашу шлюпку, поколдовал под днищем отпорным крюком, достал бутылку водки. Это было для нас такой неожиданностью, что мы онемели.

— Чья водка? — спросил дежурный офицер.

Дело в том, что накануне в дивизионе произошло чепе. На соседнем корабле, тоже, кстати, новеньком, с завода, и тоже команда собиралась по принципу с мира по нитке, матросы принесли водку, кто-то там у них напился, были неприятности. Дежурные теперь в оба смотрели.

Но мы-то и не собирались водку покупать. Даже разговора на эту тему не было. Все вместе к киоску ходили воду пить. Только Гришка Боев в шлюпке оставался. Выходит, это он успел в магазин сбегать, бутылку под днищем закрепить. И ничего не сказал.

— Ничейная? — спросил дежурный офицер и на наших глазах разбил бутылку.

Гришка не шелохнулся. Глазом не моргнул. Мы стояли как оплеванные.

— Так…

Дежурный офицер внимательно посмотрел на каждого из нас.

— Я вас наказываю, старшина Воробьев, — сказал он нашему сигнальщику. — Ваше увольнение на берег отменяю. За то, что водку пытались пронести.

Мы только что из похода вернулись. Первое увольнение на берег было. Воробьева девчонка на берегу ждала…

После такого решения дежурного офицера мы в кубрике собрались. Серьезный разговор в кубрике пошел, вроде крутой волны.

— Почему я должен раскалываться! — кричал Гришка и спрашивал: — Где же взаимовыручка?

— А как тебя понять? — тоже спрашивал и тоже на крик штурманский электрик Лосев. — Почему за тебя должен страдать Воробьев?

— Страдальца нашел! — упирался на своем Боев. — Воробьев раз не сходит на берег, и дело с концом. Мне все припомнят! Я на особой заметке! Трудно, что ли, понять!

Не укладывались в моей голове Гришкины слова, но что-то в них было. Я по себе знал, если человек на особой заметке, с него двойной спрос. Надо было что-то предпринять, отвести удар от Воробьева и в то же время выгородить этого Боева. Тогда я и решился взять вину на себя. Встал, молча вышел из кубрика.

— Разрешите, товарищ лейтенант? — обратился я к дежурному офицеру.

— Да, юнга, в чем дело?

— Я это… сознаться пришел.

— В чем?

— В общем… Я водку хотел пронести.

— Почему не сознались сразу?

— Не знаю… Испугался…

— Трусость — порок, — сказал лейтенант. — Для моряка двойной порок.

Он стал говорить о дисциплине, об ответственности каждого за чистое имя корабля, дивизиона. Говорил долго. Потом отпустил меня. Пообещал обо всем доложить нашему непосредственному начальству. А чуть позже и вовсе глупость произошла. Следом за мной у дежурного офицера побывали все наши гребцы, кроме Боева, каждый взял проступок на себя. Вся эта история на следующий же день дошла до замполита. Крутов вызвал Воробьева и Боева. Больше он никого не вызывал. Боев во всем сознался, а о чем замполит разговаривал с Воробьевым, осталось в тайне. Прошло уже несколько дней. Может быть, замполит меня по этому поводу вызывает? Во всяком случае, для себя я ничего хорошего от вызова к начальству никогда не жду.

— Юнга Беляков по вашему приказанию прибыл, — доложил я замполиту.

Крутов за столом сидел, что-то писал.

— Садитесь, — кивнул он на диван. — Извините, я тут дописать должен.

Давно со мной так не разговаривали, это я отметил про себя. Начинали на «ты» и с папирос: «Вот закури».

У замполита лицо вытянуто вперед. Такое впечатление от крупного с горбинкой носа. Лицо в морщинках. Морщины глубокие, вроде складок. Скуластый. Кончил писать, вызвал рассыльного, отдал листок. Смотрит. В глазах что-то такое… Вроде смешинки застывшей. В то же время серьезно смотрит. Ресницы длинные. Белки глаз желтым налетом тронуты.

— Мне о вас рассказывал Николай Алексеевич…

Наш начальник политотдела капитан первого ранга Алешин, так я понял.

— Хотел поговорить с вами раньше, но… — Крутов задумался. — Во-первых, решили дать вам возможность присмотреться к товарищам. И чтобы моряки присмотрелись к вам… Приняли или не приняли в свою семью.

Так начал разговор замполит.

— Во-вторых…

Снова Крутов выдержал паузу.

— О втором позже поговорим. Довольны службой?

— Так точно, товарищ капитан-лейтенант, — я встал. — Доволен.

— Сидите, сидите… С Федосеевым переписываетесь?

— А вы его знаете?

— Знаю. Хороший матрос.

— Он студент.

— Мы вместе с ним шли по Дунаю.

Помолчали.

— С фронта вас отправили в начале сорок четвертого? — неожиданно спросил Крутов.

— Так точно.

— Вы не раз ходили в тыл врага, рассказывайте. Я хочу знать, за что вас наградили орденом Красной Звезды и медалью «За отвагу».

Сидел, не знал, что ответить.

— Это и есть то второе, о чем я хотел с вами поговорить, — дошли до меня слова Крутова. — Ваши награды пришли. Я вас поздравляю. Вам их вручат в торжественной обстановке по окончании учений.

* * *

Линия фронта в тот раз проходила по реке. Наша отдельная стояла чуть поодаль от передовой, ближе к штабу дивизии. То немцы стреляли, то наши. У фрицев высотка была. Небольшая, но ценная. С той высотки вся наша сторона, как на блюдечке. Так они пристрелялись, что по отдельным солдатам били из минометов. Вокруг той высотки болота. Такие, что и не пройти, и не проползти. И фрицы были уже не те, что в сорок первом. Бдительными стали, нервными. Просто так к ним не сунешься. Тогда меня и отправили на ту сторону. Сначала на соседний участок, у них было проще фронт перейти, потом на ту сторону. Явку дали, так это называлось. Фельдшера одного. Дядей Васей звать. Фамилию я потом забыл. Этот дядя Вася и должен был проходы показать.

Дал я километров десять крюка, пришел в Сысоево. Деревня, в которой дядя Вася жил. Деревня эта как раз за той высотой стояла. Километрах в трех от передовой. Прихожу я туда, ни домов, ни сараев. Спалили фашисты деревню. Ходил по землянкам, побирался, о дяде Васе узнавал. За его племянника себя выдавал. Но никто о дяде Васе не знал. Только не так это было на самом деле — знали фельдшера в деревне, это у нас неувязка вышла. Знали деревенские, что дядя Вася бобыль, нет у него родных, и племянника быть не могло, вот и молчали. Кто знает, что за племянника бог послал, худо б не было…

Выручил меня пацан, мой ровесник. Вышел за мной из землянки.

— Поди-ка, — сказал, — дело есть.

Я к нему.

— Ну?

А он мне.

— …гну, — говорит.

Чуть не подрались. Это вначале. Потом я открылся ему на сколько мог. Шустрый пацан оказался. Он меня к учительнице своей привел. Той тоже рассказал сколько мог. Дальше проще пошло. Дядя Вася у лесника жил. Вместе с ним мы к нашим вышли. Он проходы показал. Выбили немцев с высоты…

Может быть, за тот случай награды, а нет — за другой, когда я к партизанам ходил и наши штаб немецкой дивизии разгромили. Я ведь не раз к фрицам в тыл ходил. Может быть, и за те слезы, когда я от обиды разревелся и меня долго унять не могли. Было и такое. Возвращался я с той стороны, и мне пришлось реку переплывать. Больше половины проплыл, когда немцы всполошились. Учуяли что или так просто, не знаю. Реку осветили, давай палить. Я сначала под воду нырнул, но под водой мне в уши сильно било, я перестал нырять. Смотрю на свой берег, а он весь в огненных точках. Я от обиды чуть было не захлебнулся. Как же так, думаю, свои и в меня же бьют. Сплошные огоньки выстрелов по всему нашему берегу реки. Я подплыл, за стволом дерева спрятался. Ствол этот в воде лежал. Когда стихло — выполз. И холодно мне, и трясет меня всего, и обидно до слез. Сказать ничего не могу. Меня оттирают, а я реву. Ревел, пока дядя Паша не подошел.

— Ну, ну, юнга! — встряхнул меня дядя Паша. — Не дело так-то, отставить сопли!

Я ему рассказал, как дело было. Не со страху я плакал — от обиды.

Усмехнулся дядя Паша. Сказал, что молчал наш берег, обманулся я. Немцы разрывными пулями били, потому такое впечатление, будто наши стреляют. И по воде они разрывными пулями били, потому в ушах отдавалось.

Разное случалось. Точно я не могу знать, за что награжден. Не помню многого. Пыль дорог память затуманила, не все видится.

* * *

— Я хочу знать причину, по которой вы скрывали то в своей жизни, о чем рассказывали Николаю Алексеевичу Алешину. — Таким было продолжение разговора с Круговым.

Вопрос, просьба? Даже если это просьба… У меня такое впечатление, будто я на столб налетел. Враз остановился.

Замполит не торопил.

— Видите ли… мне хочется разобраться вместе с вами в том, что произошло в вашей жизни…

Что произошло. Скрыл свое прошлое, ничего более. Утаил три года. По молодости или по неопытности забыл многое из того, что было, доказательств, что я скажу правду, у меня тоже нет.

Есть же люди. Редко спрашивает, не перебивает, молчит, а тебе хочется наизнанку вывернуться. Таблетку проглотит, воды глотнет, закурит, а глаза его к тебе. До дна достают. Такому легко рассказывать. Вроде как на санках с горы летишь. Ничто не мешает.

О чем говорить?

Была растерянность при встрече с первой в моей жизни анкетой, был проступок, а насчет политического недомыслия и прочего, не знаю, как и объяснить. Это уж потом написали.

— Видите ли, товарищ Беляков…

Это со мной-то так по-человечески. Я ведь каждую интонацию привык улавливать.

— Следствие не бывает без причины, — говорит замполит. — Для меня главное — понять логику ваших поступков.

— Но я же…

— Не торопитесь. Поймите, я не хочу вас упрекать ни в чем, вам еще мало лет. Но вы пришли на службу. Пришли добровольно, то есть сами. Служба — дело ответственное, она для мужчин. Потому я и хочу разобраться вместе с вами в том, что было. По-мужски, прямо. Узнать хочу, можно ли на вас опереться в будущем. Мне, командованию, вашим товарищам. Говорите.

Меня прорвало. Вначале ручейком лились слова, потом рекой. Я рассказывал все. О детдомах и о побегах из них, о КПЗ и о кратковременных отсидках, о бабке в сожженной деревне, о разведчиках. Вспоминалось многое.

На кораблях отбили склянки. По два двойных ударили. Разговор наш подошел к концу. Странно, но я почувствовал легкость. Я еще не знал, к какому выводу придет Крутов, но мне сделалось легко на душе.

— Восемнадцать ноль-ноль, — сверил часы по склянкам замполит. — Идите, продолжайте службу. Договоримся так. Оценки вашим поступкам, вашему поведению с сегодняшнего дня мы будем ставить по вашим делам, по отношению к обязанностям. По-моему, что справедливо. И не думайте о том что было, живите будущим. Ваша жизнь в самом начале. Вы свободны.

— Есть, товарищ капитан-лейтенант.

— Да, вот что еще…

Я в дверях был. Обернулся.

— Это весьма похвальное качество — выручать товарища, но брать на себя неблаговидные поступки разгильдяя… Не советую. Боева надо шлифовать. Впрочем… О Боеве мы еще поговорим.

— Есть.

— Вы свободны, идите!

Становление

Хорошо тогда Леня сказал: «Где солнце, там и тень». Просто. Солнце и тень. Они же всегда вместе. Как собака с хвостом, как человек со своими заботами… Заботы наши не отряхнешь, от них не отделаешься. Сколько человек живет, столько его и одолевают заботы. Я не исключение из правил. Одна забота была, одна печаль — попасть на корабль. Теперь новые одолевают. Главная — найти место в общем строю. Беспокоит меня история, в которую я влип из-за Гришки Боева. Отвечать придется. Когда? Вот уже неделю мы снова в море. Еще один шторм мне пришлось пережить. Перенес. Почти не мутило. Привыкаю. Во время качки все реже думаю о том, что качает. После шторма наступил штиль. Как, в жизни. Солнышко выглянуло, потеплело. Очень тепло. А ведь на носу ноябрь.

Понедельник в нашей жизни день особенный. С утра до обеда политзанятия. Обычно их ведут командиры боевых частей. На этот раз занятие общее, ведет его Крутов. Назвал тему.

— С сегодняшнего дня мы несколько меняем форму наших занятий, — говорит Крутов. — Отныне, раз в месяц, мы станем не только проверять ваши знания, но и говорить о том, что наболело, что мешает нам в становлении коллектива.

— Мы здоровы, — раздался голос. — У нас ничего не болит.

Моторист Вася Вакуленко говорил, его голос.

— Вы так думаете, Вакуленко?

— Так точно, товарищ капитан-лейтенант, — встал моторист.

— Сидите, — разрешил Крутов. — Как бы мне хотелось, чтобы ваши слова, Вакуленко, подтвердились. Факты, к сожалению, говорят об обратном.

Интересное начало, по лицам видно. Нет ни одного матроса, который бы пристраивался вздремнуть, как это бывало раньше.

— Видите ли… Флот силен не только новейшей техникой, все возрастающей мощью, совершенством кораблей. Наш военно-морской флот силен еще и своими вековыми традициями.

Крутов спокойно начал разговор. Вроде как о житье-бытье собрался потолковать.

— Одна из флотских заповедей гласит: сам погибай, но корабль выручай. Слова этой заповеди наполнены глубоким содержанием. В море не окопаешься, не притаишься для одиночных действий. Каждый человек в море до тех пор боеспособен, пока жив, не потерял хода корабль. Этому святому правилу подчинена ваша учеба, ваши тренировки. Вы что-то хотите сказать, Вакуленко?

— Да.

— Говорите.

Вакуленко всегда что-то скажет. Он и на палубе всех заводит, любит спорить. Ему сейчас просто неймется.

— Не знаю, как кто, товарищ капитан-лейтенант, но мне с самой гавани снится один и тот же сон. И только я начинаю свой родной Ростов во сне разглядывать, звучит сигнал тревоги. Ни разу не удалось досмотреть сон до конца. А все почему? Тренировки.

— Ты в темпе сон смотри!

— Продолжение каждый раз заказывай!

— По сериям разбей!

Оживились. Кто что советует.

— Да. Тренируетесь вы много, — соглашается Крутгов. — Но в том-то и дело, что не одними только тренировками достигается мастерство. Наивысшей боеспособности добивается та команда корабля, в которой создан здоровый климат, высоко развиты чувства товарищества, взаимовыручки.

Сейчас Крутов перейдет к фактам. Каждый это понял, каждый примеряет слова замполита к себе. Кто за спины прячется, кто спокойно сидит. Мне немного не по себе. Что-то я сделал не так в той истории с Боевым. Все мы в той истории поступили не так. Хотя угрызений совести я не чувствую.

— Вы напрасно отводите глаза, Боев, — говорит замполит. — Я специально просил командира корабля не применять к вам дисциплинарных взысканий, не наказывать остальных участников шлюпочного похода. Я хочу, чтобы мы все вместе разобрались в случившемся, дали оценку этому чепе. Для того чтобы впредь у нас на корабле подобного не происходило. У кого какие вопросы, кто хочет высказаться по этому поводу, прошу…

Необычные слова говорил замполит. Как это сами? Есть начальство, ему виднее. Всегда так было. Провинился — получи сполна. Какие могут быть вопросы? Когда это случилось, все матросы обсуждали событие между собой. Гришка, говорили, гад, всех подвел, старшину в особенности, но не продавать же было его. Есть на флоте еще одна заповедь: сам погибай, но товарища выручай.

— Я, конечно, выскажу свое личное мнение, — встал Вакуленко, — не оправдываю я Боева, но ребята поступили честно.

— В чем?

— В том хотя бы, что вину Боева взяли на себя. Не получилось — другое дело, — объяснил Вакуленко, — в том сам Гришка виноват, но ведь это и есть товарищество.

Вакуленко литой. Похож на заготовку металлическую. Форма облегает его плотно. И прямой, как стержень. На его стороне авторитет. Он моторист первого класса. Двигатель знает так, что с закрытыми глазами на слух может определить любой дефект. С ним считаются. Если что где случается, его и на другие корабли вызывают. От знаний своего дела у него уверенность в себе. Он с достоинством держится.

— Начальство тоже любит палку перегибать, — говорит Вакуленко. — Велика беда — бутылка водки. Скоро праздник. Может быть, Боев решил себя доппайком обеспечить на праздничные дни?

— Может быть, — соглашается Крутов. — Кто еще так думает?

Слово берет штурманский электрик Володя Канарейкин. Шустрый, торопливый человек, худой до звона, постоянный выступающий на всех собраниях и занятиях, он во всех случаях сторону начальства держит.

— Есть такое слово на военной службе — не положено, — частит скороговоркой Канарейкин. — А раз так, то здесь и обсуждать нечего. Сказано — нельзя, по-другому и быть не может. Мы не должны нарушать устав.

— Канарейкин святее бога!

— Ты ж не в клетке, чего распелся!

— Во даёт!

Канарейкина не так-то просто сбить. Он всегда до конца договорит. Заканчивает он в том смысле, что случай этот из ряда вон выходящий, и мы должны осудить и сам факт, и поведение всех гребцов.

— Кто еще что скажет?

Молчат матросы. Пошумели и стихли.

— Канарейкин, вы серьезно считаете, что случай этот из ряда вон выходящий?

— Да.

— Но он не единственный. В последнее время подобные чепе становятся все чаще. Такие чепе в самостоятельный ряд выстраиваются, как же быть? Не случайно же мы решили поговорить на эту тему на политзанятиях. Положение-то тревожное…

Не ожидая такого поворота, Канарейкин молчит. А Крутов советует нам задуматься. Жизнь крутой вираж в сторону улучшения заложила. Продовольственные карточки отменили. Теперь сколько есть денег, столько и можешь покупать еды. Не только еды. Моряки переводы стали получать от родителей. Не все, конечно, но есть и такие. Отсюда и сложности появились. То там, слышишь, напились, в другом месте по пьянке подрались. Молодежи много на кораблях, команды постоянно обновляются. Крайности — эти выпивки и прочие нарушения, но они есть, не так уж и редки, просто от них не отмахнуться.

— Седьмого ноября каждый матрос получит к обеду праздничную норму: сто граммов водки или двести граммов вина, — говорит Крутов. — Так было и раньше. Была еще и фронтовая норма. А теперь представим себе, Вакуленко, как подействует на Боева доппаек, которым он хотел себя обеспечить. Скажите, только откровенно, после такого доппайка Боев останется боеспособным?

Нет — это все подтвердили.

— Но ведь праздник, почему и не расслабиться? — не сдавался Вакуленко.

— Вот мы и подошли к сути, — сказал Крутов. — Суть эта заключается в следующем. В сорок первом году началось на рассвете воскресного дня. Не дали нам фашисты расслабиться. Я был в тот день в Севастополе. Флот достойно встретил гитлеровских летчиков — первая атака была отбита.

— Значит, что же получается, — то ли спрашивал, то ли рассуждал Вакуленко. — Ребята поступили не по-товарищески, прикрыв Боева?

— Да, — подтвердил Крутов.

— Они должны были заложить Боева?

— Нет.

— Не понимаю, — сказал Вакуленко.

Я тоже многого не понимал. Я впервые присутствовал на подобном занятии. Всегда как было? Офицер говорит, мы слушаем. Нас спрашивают, мы отвечаем. И темы были всегда строго определенные, от них мы не отходили, учились по конспекту руководителя группы. Здесь же совсем другое дело…

— Хотите знать, как бы я поступил на месте старшины Воробьева, юнги Белякова, других гребцов? — спросил Крутов.

Ну и поворот…

— Я бы тоже не пошел докладывать, а выражаясь вашими словами, Вакуленко, закладывать Боева. Но я бы и заставил Боева сознаться в содеянном. Вот в чем разница между ложным товариществом, укрывательством и честным поведением человека. Подвел коллектив — не ищи лазеек, сам ответь за свои поступки. Дело товарищей — защитить тебя или отвернуться. Именно в такой постановке заключается зрелость коллектива.

Крутов вроде ты с Вакуленко говорил, но его слова касались всех нас. Слушали замполита внимательно.

— Как у вас просто получается, — возразил Вакуленко. — Разве есть защита от гнева начальства? Каждый сверчок должен знать свой шесток, есть такая старая истина.

— Не согласен, не принимаю ваших слов, — твердо сказал Крутов. — Вы знаете, Вакуленко, цену своим рукам, цену своего авторитета. Вот и рассудите. Если каждый матрос достигнет такого же мастерства, какого достигли вы, с мнением таких матросов станет считаться командир?

— Командиры тоже разные бывают.

— Правильно. Но чем выше авторитет команды, тем сложнее командиру. Командир, если он не находится на должном уровне, тоже должен подтягиваться. А это уже взаимосвязь. Только так происходит становление команды и командования, только так рождаются настоящие экипажи боевых кораблей, каждый член которого осознанно дисциплинирован. Боев, — второй раз назвал Гришку замполит. — Вы понимаете хотя бы смысл этих слов?

— Так точно, товарищ капитан-лейтенант, — выскочил из-за чьей-то спины Боев.

Крутов поморщился. Слишком легко согласился Боев. Выходит — не дошло до Боева.

— Туго вы понимаете, Боев, — говорит Крутов. — Но разобраться во всем, о чем мы здесь сегодня говорим, вам придется. Проще было бы, конечно, списать вас с корабля. Командир настаивал именно на таком варианте. Но за вас приходили ходатаи. Это я уже для вас говорю, Вакуленко, об авторитете команды. Тот, кто приходил, считает, что из Боева может получиться хороший матрос. Или они ошибаются?

— Нет, почему же…

— Гришка шустрый парень, только в нем стержня нет.

— Его продраить как следует, он, возможно, и заблестит.

— Грачев! — вызывает замполит. — Вас это тоже касается. Вам с Боевым надо вместе задуматься о сегодняшнем разговоре.

— А я что? — Грачев тоже прятался за спинами. — Я водку не покупал.

Матросы засмеялись. Грачева многие поняли. Ему лишь бы от себя удар отвести.

— Дело не только в водке, — говорит Крутов. — Служите плохо. Нерадиво служите.

— Товарищ капитан-лейтенант, Котов на корабле останется? — неожиданно спросил Вакуленко.

Судьба Котова интересует многих, это я уже заметил. На корабле не любят сачков, тех, кто прячется за спинами товарищей. Но если у человека по-настоящему не получается, к такому человеку отношение сочувственное. Вначале над Котовым смеялись. Но потом увидели, что Котову действительно тяжело. Котов согласен отсидеть на гауптвахте, лишь бы в море не идти. Это уже тот предел, который может вызывать лишь сочувствие. Перед каждым выходом в море Котов норовит улизнуть в порт. Крутится возле комендатуры. Как только появляется комендант — лезет ему на глаза. Пройдет так, чтобы комендант обязательно его заметил. Развяжет предварительно шнурки на ботинках, ремень набок сдвинет — не матрос, а черт-те что. Пройдет мимо коменданта и не поприветствует… Для коменданта такое поведение матроса, как для быка красный цвет. Комендант в голос. Он гонять начинает Котова, а Котов ему еще и дерзит. В итоге — гауптвахта. Комендант уже шалеть начинает, когда видит Котова. Опять, мол, ты. Но и не сажать не может. Ему авторитет свой держать надо. А Котову на гауптвахте, выходит, не хуже, чем в море.

Недавно и вовсе чепе произошло. В последний раз перед выходом в море Котову не удалось сбежать в порт. Он с нами в море вышел, и этот факт чуть было к трагедии не привел.

Лично я уже давно понял, что от качки спасает работа. Чем тяжелей, тем лучше. Но на Котова даже такое лекарство не действует. Мы в тот день, когда чепе произошло, стояли на рейде острова Юргалань. Остров вулканический, холмистый, на нем птицы да змеи — другой живности нет. Мы за этим островом от шторма укрылись. Ветер был баллов восемь, не больше, волна за островом небольшая, но для Котова и ее хватило, он обмяк. Не он таскал швабру, а она его. Минеры первыми увидели, когда он за борт сыграл. Стал он с кормы швабру в море полоскать, швабра его и перевесила. Хорошо еще, что спасательный круг сразу и точно бросили — это и спасло. Пока шлюпку в такой ветер спустили, пока добрались до Котова, он уже полузатонувшим был. Едва откачали, оттерли. Вода в море уже холодная, осень. Теперь его отправили в госпиталь. Дальше что? Вопрос этот меня не в последнюю очередь интересует. Я думаю о том, что всегда есть возможность обмена, обмен этот мог состояться раньше, когда я рвался на корабль. Меня сюда, Котова — на мое место. Можно так сделать? Наверное.

— В отношении Котова…

Задумался замполит. Судьба Котова еще не решена, так можно было понять его задумчивость.

— Подождем заключения врачей, — сказал Крутов. — Если Котов не симулирует, держать не станем.

Неужели можно симулировать? Зачем?

Было, оказывается, и такое на кораблях.

* * *

Солнце, море, корабли в кильватерном строю. Вот-вот в небе появится самолет «противника». На месте заряжающего, на моем месте — Кедубец. Последний выход в море наших ветеранов. Я подаю снаряды, Кедубец показывает, как надо работать. Он уже стрелял по кораблям на месте наводчика, стрелял по специально изготовленным щитам и разнес эти щиты вдребезги, сегодняшняя цель — пикирующий бомбардировщик. Главное сегодня — скорострельность.

На флагмане взвился сигнал. На кораблях дивизиона сигнал повторили, сразу же раздались команды. В небе из-под самого солнца показалась черная точка. Вот уже и самолет различить можно. Он приблизился, завис над кораблями, от него отделился конус. Падающий конус и есть пикирующий бомбардировщик.

— Смотрите, юноша, как это делается, — успел сказать Леонид; в ту же секунду раздалась команда, все десять снарядов вылетели из орудия, как один, в ушах остался только звон. Я видел лишь руки Леонида, бросал снаряды…

Перед стрельбой Леонид попросил наводчиков не отпускать педалей после первого выстрела. Они и не отпускали. Держали цель. А стрелял Леня сам, сбивая заслонку.

— Вот и все, так коротко и просто, — продекламировал нам Кедубец. — Ученье, как говорится, свет. В бою это выручало. Но не делайте такую стрельбу нормой. Случится что с заслонкой — покалечитесь. Такая стрельба выручала в бою. В мирной жизни все должно быть по правилам. Я вам показал на случай. Мало ли что может быть. В настоящем бою все так, но и чуть по-другому. Главное — думать…

* * *

Первыми о терпящих бедствие кораблях узнают радисты. Я сидел у Вовки в радиорубке и слушал. Странное дело. Думал, забыл морзянку, оказалось — нет. Слушал и понимал.

Маневры флота подошли к концу. Ветераны перебрались на флагманский корабль, с ними ушел и Кедубец. Мы возвращались на базу. У Вовки работы почти не было. Он сидел возле аппаратуры и слушал на случай, если вызовет флагман или база. Наушники лежали на столе. Слышны были то торопливые звуки коротких сочетаний точек и тире, когда шел открытый текст, то врывались длинные очереди цифровых обозначений. «Ти-ти-ти, та-та-та, ти-ти-ти», — тревожно пропищало в наушниках. И еще раз три коротких сигнала, три длинных, три коротких. Вовка надел наушники, я вышел из рубки. Когда радисты работают, им лучше не мешать. Я стоял на палубе, по памяти вслушивался в сигналы. Эти сигналы вызывали в душе беспокойство. Люди посылают сигнал бедствия. Где-то в море сейчас, именно в эту минуту плохо людям, и они взывают о помощи…

Воздух вздрогнул от резкого сигнала колоколов громкого боя. Тревога! Мы вышли из строя кораблей дивизиона, пошли полным ходом к тем, кому плохо. Хорошее, веками освещенное правило моряков. Золотое правило, по которому ближайший к месту аварии корабль спешит на помощь терпящим бедствие.

Горел хлопок.

Едкий тугой дым гнал из глаз слезы, душил нас, рвал наши легкие.

Горел хлопок.

Борта лихтера раскалились, пылала надстройка. Команда лихтера уже покинула судно, перебравшись на рыбацкий сейнер, который подошел раньше нас.

Горел хлопок.

Мы ошвартовались к лихтеру, встали борт к борту, несмотря на то что в отсеках нашего корабля и снаряды, и глубинные бомбы. Обстановка сложилась по-настоящему боевой.

Горел хлопок.

— Добровольцы?

С баграми, отпорными крюками, огнетушителями прыгали мы на борт лихтера, тянули за собой шланги, заливали лихтер водой. От жара трещали волосы, горели подошвы ботинок. Дым мешался с паром, и не было воздуха, чтобы вздохнуть. Но мы пробивались к трюмам, гасили хлопок, сбивали огонь с палубных надстроек, отступали и наступали. Я вдруг увидел, что же это такое — могучее корабельное братство. Мы страховали друг друга. Каждый из нас пробивался вперед, в огонь, но не терял из вида товарища, мы заслоняли друг друга от огня. Все были едины. Одно дыхание, один порыв.

В это время раздался взрыв. Тут же отозвались динамики.

— Всем вернуться на корабль! — приказали динамики голосом командира корабля. — Боцман, проверить людей!

— Товарищ мичман, Соловьева нет!

— Нет Зайцева, товарищ мичман!

И снова в пар, в жар, к надстройкам, туда, где только что раздался взрыв. Разорвало бак с водой. Горячей водой, паром обдало ребят. Соловьев сам чуть живой несет на себе Зайцева. Вот оно — братство! Принимаем обожженных ребят, помогаем перебраться на корабль.

* * *

Из поединка вышли, как из боя. Погнулись леера, кранцами выдавило несколько иллюминаторов, вздулась, местами облезла краска на борту. Многие из нас получили ожоги, но не в этом дело. Мы победили. Победа досталась нелегко. Соловьев и Зайцев в кают-компании. Возле них хлопочет дивизионный врач. И все-таки мы погасили хлопок, спасли лихтер. На подходе к лихтеру аварийное судно. И радостно, и горько. Что с ребятами? Горько от неизвестности, от невозможности помочь.

Спускаюсь в кубрик. В кубрике…

Боев и Грачев стояли на куче барахла. Когда все гасили хлопок, они, оказывается, пробрались в кубрик команды лихтера, собрали барахло, перенесли его на корабль. Говорили теперь о том, что простыни почти новые, отстираются, отгладятся, их на рынке с руками оторвут. Будет на что выпить. Лафа, мол, живем!

Вот тебе и братство. Как понять? Что это? Там же… в кают-компании… Там же ребята обожженные лежат… Неизвестно, что с ними…

В кубрик спустился Воробьев. Узнал — снарядом разорвался. Обложил матюгом и Боева, и Грачева.

— Они же все бросили, — криком отвечал Грачев. — Спишут с них эти простыни. Пропадать должно, да?

Появился Лосев. Узнал, в чем дело, тоже в бога крутанул. В том смысле, что на этот раз их покрывать не станут, чтобы и не надеялись. Чтоб сами к Крутову шли, и сейчас же.

Я тоже не выдержал, тоже в голос. Грачев с Боевым окрысились, оба на меня навалились. Ты, мол, салага, тебе, мол, рано «пасть открывать». Но дело не во мне было. Воробьев с Лосевым на своем стояли. Боев с Грачевым сдались. Не вышло у них ребят на горло взять, оба выскочили из кубрика.

— Чтоб сразу к Крутову! — крикнул им вслед Лосев.

Я тоже из кубрика выскочил. У каждого из нас, подумал я, свое поле-жизнь. Но оно и общее для всех. Только одни идут по нему твердо, другие — топчутся, превращая поле в топь. Я достаточно потоптался. Мне б теперь посуху. Я подумал о правде. О той, с которой жить тяжелее, но лучше. Трудно будет Грачеву и Боеву признаться сейчас замполиту в том, что они только что сотворили. Но это им же на пользу. Есть грань, переступать через которую не дано право никому. Моряки мы. Нечего мутить море береговой грязью. И еще я подумал о том, что могучее корабельное братство не награда, оно не выдастся по аттестату вещевого или продовольственного довольствия, слагается из наших поступков. И оно, я верил, у нас настанет. Мы дорастем до могучего корабельного братства.

* * *

Зинка стояла у входа на мол и ждала. Мимо нее промчалась машина «скорой помощи».

Мы еще в порт не пришли, а здесь уже знали, что наш корабль гасил пожар, есть пострадавшие. Фамилий не называли, но говорили, что кто-то пострадал.

Трудно было посмотреть в глаза, сказать — он. Но я сказал. Зинка плакала. Тихо-тихо. Как цветок. Есть такие цветы. Перед дождем на кончиках листьев у них собираются капельки-слезы. И тихо-тихо падают. Зинка тоже плакала беззвучно.

Мимо шли матросы. Я встречал их взгляды. Любопытные, многозначительно укоряющие, сочувствующие. Они не знали, почему стоит и плачет девчонка. Каждый думал по-своему.

* * *

Свидание с Вовкой разрешили только на двенадцатый день. Я вошел и не узнал ни Зайцева, ни Соловьева. Оба в бинтах, вроде близнецов. Лежат рядом. Между кроватей у них стоит тумбочка. На тумбочке стоит фруктовый сок и банка с вареньем. «Зинка принесла. Она уже несколько раз приходила».

Ребята рассказывают о себе, спрашивают о новостях.

Есть у нас новости, как не быть. На носу праздники Октябрьские — красим, скоблим. Пароходство премию отвалило. Приказом командующего всем объявлена благодарность. Котова списали с корабля. Ярко выраженный синдром страха перед морем, таким чудным словом назвали врачи его состояние. Может быть, матросы так передали. А в общем, сдался Котов. Своему собственному страху сдался.

— Правильно сделали, что списали. Симулирует, не симулирует, какая разница. Море не для таких, как он. Как там Боев, Грачев?

Спросил Соловьев и на подушку отвалился. Тяжко им еще.

— С ними Крутов говорил, — рассказываю я. — Они думали, что их спишут, но замполит говорит — нет. Для них, говорит, подобное решение было бы слишком легким. Будем, сказал, все вместе из них делать моряков.

Мы еще говорим, а потом Вовка просит подать утку.

— Сестра здесь молоденькая, — оправдывается он.

Вовке стыдно. Мне, наверное, тоже было бы стыдно.

— Хватит, хватит. Увиделись, и ладно, — гонит меня вошедшая в палату сестра, и я прощаюсь с ребятами.

— Ты зайди, — просит меня Вовка, и я понимаю. — К Зинке.

Мой тыл

Демобилизованных много. Для них подготовлен эшелон. Вагоны пассажирские. Почти в каждом окне — военно-морской флаг. Тот самый, что всегда на гафеле во время похода, в бою. Фронтовики, участники войны сберегли эти флаги, увозили их с собой. На память.

Мне дали увольнительную, я пришел провожать Леонида и Мишу.

Стоял готовый к отправке эшелон. По перрону ходили моряки. Некоторые из них были с женщинами.

На моей груди справа поблескивал новый орден, слева — медаль. Награды вручили вчера в Доме офицеров на торжественном собрании. К наградам, к тому, что они у меня на груди, я еще не привык. Руки время от времени тянутся вверх, я легонько поправляю медаль, дотрагиваюсь до ордена. Когда мои осторожные движения перехватывает взглядом Леонид, края его глаз улыбаются. Вместе с ребятами уезжает Костя. Он выпил. Его провожает женщина. Возле вагона у них идет какой-то нескончаемый разговор. Миша едет в Сталинград на тракторный. Он уже одет не по форме. На нем пиджак, белая рубашка с галстуком, кепка. Только брюки флотские оставил, ремень с бляхой. Из вагона не выходит, смотрит на нас из окна.

Леонид взволнован. Не балагурит, больше молчит. Если что и скажет, то с беспокойством. Он уезжает в Москву. Много слышал о столице, а не был в ней ни разу. Едет, чтобы все в жизни начать сначала. Специальности — никакой. Только оружием владеет в совершенстве. Теперь это ненужное умение. Есть основание для беспокойства. И обо мне думает, я вижу. «Ты нас не подводи», «Пашку помни», «Не в лесу остаешься, среди людей». Фразы короткие произносит, ими он вроде как воздух рубит. То и дело поглядывает в конец перрона. Потом говорит, чтобы я передал привет Николаю Александровичу Алешину. Хотел, мол, Кедубец завет оставить, жалел, что не простились, ну, да ладно, авось еще свидимся…

Меня вроде гребнем волны захлестывает. Слов во мне много. Через три-четыре дня Леня встретится с Федосеевым. Пусть бы передал Коле, чтобы он был спокоен за меня. Я многое понял в последнее время. Теперь я пойду по полю-жизни прямой дорогой. Ты, Леня, говорил мне, что все мы являемся на свет помимо нашего желания, но с первого вздоха должны платить. За каждый глоток воздуха, за каждое хлебное зернышко, за свет солнца и за дождь, за ночь и за день, за великий дар природы — жизнь. Подлость, трусость, жадность и прочее паскудство в оплату не идут. Человек в этом разе устойчивость теряет, может, сыграть оверкиль, сесть на мель. Я постараюсь усвоить эту истину до конца. Передай Николаю…

Не выплескиваются слова, трудно их выговорить. Может, не надо?

Только я так подумал, на перроне показался начальник политотдела. В тот же миг увидел нас.

— Вот незадача, понимаешь, — окая произнес Алешин. — Думал, не поспею. Успел, однако.

Капитан первого ранга достает из портфеля сверток, передает его Леониду.

— Лиза тебе напекла в дорогу, бери.

— Спасибо.

Последние слова, советы, пожелания. Гудок паровоза.

— Юнга на вас, — говорит Леня, и они прощаются.

Кедубец обнимает меня, целует, на ходу садится в вагон. Скрывается расцвеченный флагами эшелон. Я остаюсь, чтобы вернуться на корабль.

Странно, но с отъездом Леонида я не ощущаю потери. Наоборот — во мне словно прибыло силы. Это ощущение оттого, верно, что с демобилизацией фронтовиков ответственность за корабль легла на нас. Какой окажется моя служба? Как сложится моя жизнь? На эти вопросы ответа пока что не было. И все равно время, подумалось мне, высветит все отметины. С отъездом Леонида я почувствовал себя отдельным подразделением, за спиной которого надежный тыл: дядя Паша Сокол, Слава Топорков, Коля Федосеев, Леня Кедубец. И капитан первого ранга Алешин, и капитан-лейтенант Крутов. И этот тыл мой оставался со мной.

Content

Делль Виктор Викторович Полундра

Преступление

Мечта

О друзьях-товарищах

Миша Головин рассказывал

Леня Кедубец рассказывал

Костя Судаков

Кугут

Письмо

На шкентеле

Перемены

Море

Будни

Становление

Мой тыл