Джон Кристофер

Маленькие человечки

Глава 1

Пожилой невысокий официант с красным морщинистым лицом, чем-то напоминающий краба, принял заказ у Бриджет и, обогнув стол, встал около Дэниела.

– Мне кашу и яичницу из двух яиц с беконом. Яичницу обжарьте, пожалуйста, с обеих сторон.

Когда официант мелкими шажками отошел от стола. Дэниел заметил легкую улыбку на лице Бриджет.

– Ты чего? – спросил он.

– Что «чего»?

– Что-нибудь смешное?

– Я просто подумала…

– О чем?

Она уже не скрывала улыбку.

– Эти твои разговоры о гренках с черным кофе на завтрак, хотя каждый раз, когда мы завтракаем вместе, ты себе ни в чем не отказываешь.

Дэниел положил локти на стол и сцепил ладони. Кончики пальцев сомкнулись как раз на уровне подбородка. Он сказал с серьезным видом:

– Очевидное несоответствие. И есть две причины, это объясняющие. Тебе надо бы их знать.

Она склонила свою хорошенькую головку, наблюдая за ним в ожидании продолжения.

– Во-первых, я обычно лгу насчет того, что ем на завтрак.

Бриджет кивнула:

– Возможно. Но почему?

– Скрываю свой главный недостаток. Я, наверное, склонен к булимии.

Большие серые глаза Бриджет широко открылись.

– А что это такое?

– Я обязательно должен есть. Это похоже на алкоголизм, только в еде.

– Нет, – возразила она. – Тогда у тебя было бы больше мяса на ребрах. Я не могла бы их пересчитывать.

– А это неделикатное напоминание, – заметил Даниел, – подводит нас ко второй очевидной причине.

– Правда?

– Да. Сопоставим расход и потребление. Обычно я прекрасно сплю ночью. Как установлено в результате научных исследований, потеря калорий среднестатистическим мужчиной во время сна составляет только одну четвертую потерь во время чтения в кресле приятной, но не захватывающей книги. А…

– Я все поняла, – быстро сказала она. Он откинулся на спинку стула.

– Кроме…

– Ну?

– Я сейчас собираюсь съесть свою обычную порцию.

Он немного помолчал.

– Ну… – произнес он другим тоном. Они оба засмеялись. Дэниел снова заговорил: – Я ведь говорил о мужчинах. У женщин все по-другому. Совсем по-другому.

– Наверное.

– Да здравствуют различия!

– Кажется, этот город пробуждает в тебе что-то грубое, – заметила она. – Не могу понять, почему?

– И я не могу. На самом деле они оба правильные.

– Кто оба?

– Объяснения. Я всегда много ем в гостиницах. А вот в вагон-ресторан никогда не пойду. Правильное объяснение наверняка можно найти в моем тяжелом детстве.

– Тяжелом! Очень смешно.

– А, – сказал он, – кофе. Налей мне. Видишь, какой он? Не черный, а просто темный. А причина в том, что кофе во многих гостиницах так же плох, как молоко. Даже гораздо хуже. Поэтому небольшое количество молока делает его чуточку более приемлемым.

– Дорогой, – она протянула руку к кофейнику, – ты должен быть осторожнее.

– Осторожнее? Что ты имеешь в виду?

– Ты должен следить, чтобы твои предрассудки не стали привычками.

Бриджет улыбнулась и налила кофе в чашки. Дэниел наблюдал за ней. Они сидели за столиком, который находился совсем рядом с зеркальной стеной. Их двойники, повернувшись к ним левым боком, повторяли те же движения. Он лениво наблюдал за ними. «Они составляют, – самодовольно подумал он, – неплохую пару, да к тому же располагающую к себе». Конечно, основную роль здесь играет Бриджет. Если она сидит, то совсем не заметна ее гордая осанка, которая ему очень нравится. Дэниел вспомнил, как Бриджет поразила его, когда вошла в дверь главного офиса. Тогда он еще не знал ее имени. Но нельзя было не заметить мягкие каштановые волосы, ясные серые глаза, прямой нос, а также прекрасную кожу.

Приятно думать о том, что люди, наверное, иногда задаются вопросом, кто этот парень с такой красивой девушкой.

«И нельзя сказать, – подумал он, быстро взглянув на свой профиль, – что я ей не пара. Типичный англичанин – слегка бледный цвет лица, губы немного тоньше, чем мне бы хотелось, пепельного цвета волосы. Ничего исключительного, но сойдет». Он с удовольствием вновь взглянул на Бриджет. Даже когда страстное желание дотрагиваться и ощущать ее со временем ослабнет и перейдет в более спокойную привязанность, несомненно, что на его жену все равно будет приятно смотреть и он с гордостью будет сопровождать ее. Такая красота увянет не скоро.

Время от времени он все еще подводил баланс их отношений. Нет, он не сомневался в цифрах и результате, – ему приносил удовлетворение сам процесс. Дэниел даже был слегка поражен тем, что Бриджет его серьезно заинтересовала. Он давно взял себе за правило не завязывать никаких отношений с девушками на работе. Это правило возникло почти неосознанно, когда он пришел в контору после окончания Оксфорда. И Дэниел без особого труда придерживался его в течение десяти лет. За это время у него случилось несколько романов разной продолжительности с молоденькими девушками. Кроме всего прочего, его привлекал и тот факт, что они не были ни служащими, ни клиентками адвокатской конторы «Перкинс, Гиллоу и Грегг» «Линкольнз инна».

Эти романы различались по эмоциональной напряженности и продолжительности, а разрывы иногда оказывались довольно неприятными, однако ни разу Дэниел не думал о женитьбе.

Но несмотря на свои принципы, он увлекся Бриджет. Через две недели он пригласил ее пообедать, а через два месяца у него появилось желание сделать ей предложение. Вначале с беспокойством, а потом с растущим удовольствием Дэниел осознал правильность своего выбора.

К тому же как секретарь (не его, а Джо Грейсона – одного из партнеров) она отличалась редкой компетентностью в сочетании с умом, что позволяло ей решать любые проблемы с большой вероятностью успеха. Она преодолела свою внутреннюю (и очаровательную) робость и сама научилась помогать другим избавляться от скованности. В этом деле роль играло еще одно ее преимущество, и было бы нечестно делать вид, что он не берет его в расчет, – у нее не осталось никого. Отец погиб в Западной Сахаре через месяц или два после ее рождения. Мать – по рассказам Бриджет, робкая и застенчивая женщина, у которой было очень мало знакомых и ни одного друга (причины сдержанности Бриджет следовало искать в ее детстве), – умерла три года назад, оставив дочери принадлежавший ей магазин шерстяных изделий для детей. Бриджет продала его. Она снимала квартиру неподалеку от Бейкер-стрит вместе с двумя другими девушками. Со стороны матери в живых оставалось несколько дальних родственников. Со стороны отца, насколько ей было известно, никого.

Итак, он соблазнил ее и, к своему удивлению, обнаружил, что она девственница. Несколько недель он размышлял и наконец сделал ей предложение, которое было принято. Он думал, что его родители будут возражать, особенно мать. Раньше Даниэл полагал, что женится на дочери одного из знакомых своей матери. Он прекрасно понимал, что она сама пыталась внушить ему это. Но несколько раз приведя Бриджет в дом к родителям, Дэниел обнаружил, что реакция матери оказалась иной, чем он ожидал. Она заявила, что ему давно пора остепениться, и искренне была восхищена Бриджет. Она намекнула на несколько случаев из его прошлого и дала понять, что ему не всегда удавалось замести следы. Дэниел чуть не сгорел со стыда, услышав почти незавуалированный намек на Джейн Маккеннон. Джейн (тогда, да и сейчас тоже) была женой старого друга семьи.

Его родителям хотелось только, чтобы Бриджет сразу уволилась из конторы и не работала те восемь месяцев после помолвки до свадьбы. Дэниел передал их желание Бриджет. Но она спокойно и твердо сказала «нет». Родители не стали настаивать, а сам Дэниел не считал это важным. Напротив, ему было приятно, что она весь день рядом с ним. Конечно, все изменится, когда они поженятся.

Бриджет наклонилась к нему. На ней было зеленое вязаное платье с открытым воротом.

– О чем ты думаешь?

– Я не думаю, а размышляю.

– И о чем же?

– О том, что этот уик-энд удивительно приятный.

Она понимающе кивнула.

– Тебе нужно почаще получать наследство, – сказал он.

На стенах адвокатской конторы «О'Ханлон и О'Ханлон» висели красочные картины на темы Нового Завета. На столе, кроме «Блэквудз мэгэзина» и «Панча», лежала только католическая литература. По-видимому, О'Ханлон и О'Ханлон или сами были верующими, или получали большую часть дохода от священнослужителей. В помещении пахло плесенью и кремом для обуви. Дэниел и Бриджет с облегчением вздохнули, когда распахнулась дверь, за которой несколько минут назад скрылась секретарша. Полный, невысокого роста мужчина, которому на вид было лет шестьдесят, вышел им навстречу. Он казался очень веселым.

– Мисс Шоунси, – сказал он. – А это, должно быть, господин Гиллоу? Я – Майкл О'Ханлон. Пройдемте ко мне, там мы сможем поговорить.

В его кабинете царил беспорядок и чувствовался тот же запах, но было, по крайней мере, теплее: в камине, скрытом за массивной решеткой, горел огонь. На стене за письменным столом висела большая, в человеческий рост, картина – изображение Христа с открытой грудью, показывающего свое красное сердце, от которого исходит сияние. Дэниел неодобрительно посмотрел на стол, заваленный бумагами. Посреди него находилась большая, полная окурков, фарфоровая пепельница с изображением озера Килларни. Пальцы правой руки О'Ханлона были желтыми от табака. Он предложил им сесть в кресла, обитые потертой, потрескавшейся черной кожей, и достал деревянный портсигар с маркетри, утратившим свой первоначальный вид. Бриджет отказалась, а Дэниел взял сигарету. О'Ханлон вынул коробку спичек, зажег спичку для Дэниела, потом прикурил сам.

– Судя по визитке, господин Гиллоу, вы тоже занимаетесь нашим делом, – сказал он, – и будете представлять мисс Шоунси, как я понимаю. Надеюсь, из моего письма вы поняли, что имение не очень большое.

– Нет, – ответил Дэниел, – дело обстоит не совсем так. Мисс Шоунси и я собираемся пожениться. И хотя, как вы знаете, ее отец по происхождению ирландец, сама она никогда не бывала здесь. Получение наследства послужило хорошим поводом для приезда.

Взгляд О'Ханлона потеплел. У него были карие и на удивление большие глаза. На менее полном лице они бы казались огромными.

– Я должен поздравить вас обоих. И надеюсь, этот первый визит мисс Шоунси будет не последним. Ну а теперь вы, наверное, хотите узнать, как обстоят дела. Куда я положил документы? Я только вчера держал их в руках.

– Он вернулся к столу, сел и открыл папку. – Ну вот. Имение покойного Шеймуса Шоунси. Мне кажется, я указал в письме, что вы, мисс Шоунси, являетесь единственной наследницей. Стоимость имения точно не определена. Наличных же денег совсем немного. Не думаю, что после того, как будут уплачены все долги, останется более тысячи фунтов.

– Это на тысячу фунтов больше, чем я ожидала, – улыбнулась Бриджет.

О'Ханлон поднял голову и с одобрением посмотрел на нее.

– У вас правильный подход к делу.

– Мы не поддерживали связь с покойным.

– Я знаю. Господин Шоунси упоминал об этом. Насколько мне известно, в семье произошел разрыв.

– Да, между моим дедом и его братом Шеймусом. Мой дед служил в английской армии во время первой мировой войны, а затем остался жить в Англии. Шеймус же был ирландским патриотом.

– Да, – подтвердил О'Ханлон, – но, слава Богу; все закончилось. Надо помнить старые легенды, но не старые ссоры. Шеймус Шоунси был дядей вашего отца и последним в своем роду. Он давно собирался написать вашему деду, потому что ничего не знал о вашем существовании, но никогда нельзя откладывать на завтра то, что можно сделать сегодня. По крайней мере, он оставил завещание. Оно очень простое. Все переходит к вашему деду, а если его нет в живых – старшему в его семье, а если и того уже нет, то его наследнику. Хотя, должен заметить, кроме замка, он больше ничего не оставил.

– Замка? – переспросила Бриджет.

– Ну, это не совсем замок, хотя его и называют замок Киллабег, – просто рядом сохранились старые развалины. А господин Шоунси жил в доме, который, впрочем, не так уж мал.

– Вы там бывали? – спросил Дэниел.

– Нет. Господин Шоунси не любил посетителей. Он сам приезжал в Дублин, правда, не чаще одного раза в год, а последнее время и того реже. Мне там вовсе нечего было делать. Дом находится в самом глухом уголке Мейо. На двадцать миль вокруг ни одного города; до ближайшей железной дороги вообще миль тридцать.

– Дед никогда не упоминал Мейо, когда говорил о родственниках, – сказала Бриджет. – Я думала, они все родом из Корка.

– Как я понимаю, да. Ваш дед не знал о собственности в Мейо. Я был представителем господина Шоунси, когда он покупал дом, а это происходило не более двадцати лет тому назад. Однажды летним днем он вошел в этот кабинет. Раньше я никогда его не видел. Он сказал, что ему нужен адвокат – представлять его интересы во время этой покупки.

– Вы раньше о нем никогда не слышали? – спросил Дэниел.

– Нет.

– Вам не показалось это несколько странным?

– Показалось. Как я уже сказал, он приехал из Корка – достаточно услышать его акцент, как все сразу же становилось ясно. Я поинтересовался, нет ли у него адвоката там, и он ответил, что нет. Я спросил его, не хочет ли он нанять кого-нибудь из местных, но он сказал, что это неразумно, так как он покидает юг и собирается жить в имении, которое приобретает. Имело смысл, чтобы его делами занимались в Дублине, а не в Баллине.

– Рекомендации?

– Получены в банке. Он был богатым человеком. Заплатил шесть тысяч фунтов за дом – обратите внимание, это происходило около двадцати лет тому назад, тогда цены были очень низкими, – а потом он потратил много денег на ремонт. Наверное, три или четыре тысячи фунтов в течение последующих нескольких лет.

– Шесть тысяч… двадцать лет назад, – задумчиво произнес Дэниел, – и три или четыре тысячи на ремонт? А как вы думаете, сколько этот дом может стоить сейчас?

– К сожалению, не так много, как может показаться. Если бы он вложил деньги в собственность в Дублине, тогда бы сейчас она стоила двадцать пять, может, даже тридцать тысяч. Но дом расположен в самой глуши. И к тому же он приобрел его по той цене, которую назвали сначала. Если бы он немного подождал и поторговался, то получил бы его за половину начальной суммы. Но ему захотелось купить его сразу. Причина известна только Богу и ему самому.

– А как бы вы его оценили, господин О'Ханлон? – поинтересовалась Бриджет.

– Но я ведь не занимаюсь имущественными вопросами. Правда, у меня есть чувство, что стоимость дома вряд ли возросла за последние несколько лет. Кажется, у господина Шоунси пропал к нему интерес, да и с деньгами, похоже, стало туговато. К тому же трудно найти покупателя, который так любил бы уединение.

– Так что, возможно, его будет не так-то легко продать, – сделал вывод Дэниел.

– Вы правы. – О'Ханлон замолчал и внимательно посмотрел на них. – Но знаете, что я думаю? Почему бы вам, пока вы все равно здесь, не поехать туда и не посмотреть самим? Не увидев дома, вы не будете знать, что он из себя представляет.

– Дело в том, что у нас заказаны билеты на самолет в Лондон на завтрашний вечер, – сказал Дэниел. – И мне кажется, мы вряд ли успеем сделать это за сутки.

– Да, так быстро вам не успеть. Если вы поедете на поезде, то от станции до замка все равно тридцать миль. А если на машине, то это примерно сто восемьдесят. Но, может, вы задержитесь на денек-другой?

Дэниел уже собирался отказаться, но Бриджет внезапно сказала:

– Я думаю…

Он посмотрел на нее.

– Что?

– Наверное, я останусь. Ты объяснишь все в конторе? Думаю, не так уж сложно заказать билет на другой день.

– Ты хочешь остаться?

– Раньше я никогда не была владелицей замка. Господин О'Хаилон прав. Глупо приехать в Дублин и вернуться, даже не посмотрев на свое наследство.

– Не знаю, могут ли они предоставить тебе выходные. У Джо в ближайшее время должно быть много работы. С другой стороны, наверное, отпустят. Я временно могу послать к нему Джанис, при условии, что она потом ко мне вернется.

– Так ты тоже остаешься? – улыбнулась Бриджет.

О'Ханлон наблюдал за ними с пониманием. Повернувшись к нему, Дэниел спросил:

– Как, вы считаете, проще туда добраться?

– На машине. Несомненно, это удобнее. Здесь на дорогах не бывает таких пробок, как у вас в Англии, особенно в это время года. Вы доберетесь туда часа за четыре.

– Вы не подскажете, где можно взять машину напрокат?

– Я сам все устрою, – сказал О'Ханлон. – Не волнуйтесь. Скажите только, когда подать ее к вашей гостинице?

– Нам бы хотелось выехать рано утром. Где-нибудь в половине девятого. Это возможно?

О'Ханлон что-то записал в потрепанном блокноте.

– Машина будет ждать вас в восемь тридцать.

– Вы не могли бы порекомендовать, где остановиться на ночь? Там есть гостиница?

– Только в Баллине. Но вам она не потребуется. В замке еще осталась прислуга, которая приготовит для вас ночлег. Я позвоню им и дам знать, что вы приезжаете.

– Очень любезно с вашей стороны, – сказал Дэниел.

– Не стоит благодарности. Надеюсь, у вас будет приятная поездка. Там очень красивая природа, хотя, конечно, лучше приезжать летом. – Когда они уходили, О'Ханлон остановил Дэниела:

– Насчет господина Шоунси. Вообще-то, я обычно ничего не говорю о своих клиентах, вы понимаете… Но он мертв, упокой. Господи, его душу, а вы – тоже адвокат.

– Что вы хотите сказать?

– Банковскими делами господина Шоунси занимался человек по фамилии Дунан. Он умер семь лет назад. Я хорошо его знал. Он сказал мне, что господин Шоунси открыл счет в их банке всего за месяц до того, как обратился ко мне. Причем он сразу положил в банк большую сумму наличными.

– Больше вы его ни о чем не расспрашивали?

– Нет. Господин Шоунси показался мне очень респектабельным джентльменом, – О'Ханлон засмеялся. – Не разбойник с большой дороги или что-то там в этом роде. Если бы я посчитал, что здесь нечисто, то, наверное, отказался бы вести его дела. Вообще-то, я не очень любопытен. Если человек хочет, то пусть всю жизнь хранит деньги в чулке. Это его право. А если потом ему вздумалось положить их в банк и купить дом в такой глуши, как Мейо, заплатив за него двойную или тройную цену, – это его дело. Вы согласны со мной, господин Гиллоу?

– Да, – ответил Дэниел. – Полностью согласен:

Они с Бриджет поспешили в гостиницу. Было холодно, мрачно; дул пронизывающий февральский ветер. Городские запахи перемешивались с запахом моря, но бар в гостинице оказался теплым и уютным.

– Как ты думаешь, – спросила Бриджет, – откуда он их взял?

– Ты имеешь в виду деньги? Кто знает… Двадцать лет назад кончилась война. В то время люди по-разному делали деньги.

– А зачем он купил дом в Мейо?

Дэниел пожал плечами.

– Ты считаешь, на О'Ханлона можно положиться насчет машины?

– Наверное. У него, должно быть, есть знакомый в бюро проката.

Я сказал, что нам нужна машина к половине девятого, потому что хочу отправиться часов в десять. Надеюсь, к этому времени она уже будет.

На следующее утро они еще завтракали, когда официант подошел и сообщил, что машина ждет их, и пере дал наилучшие пожелания от господина О'Ханлона. Дэниел посмотрел на часы. Было двадцать пять минут девятого.

– О Господи! – воскликнул он. – Не могу поверить. Но давай поторопимся. Ты готова?

Она кивнула:

– Я собрала вещи перед завтраком.

– Тогда я пойду оплачу счет. Встретимся в холле.

Их ждал черный «зефир». Машину тщательно вымыли, но было видно, что ею пользовались не один год. Рядом стоял высокий, красивый, хорошо сложенный ирландец лет двадцати пяти с черными вьющимися волосами.

– Простите, что заставил вас ждать, – извинился Дэниел.

– Ничего страшного, – улыбнулся молодой человек. – Не стоило беспокоиться. У нас достаточно времени. Он протянул руку. – Я – Мэт О'Ханлон.

Они сразу же поняли, почему он показался им знакомым: красивое лицо сына унаследовало крупные черты отца.

– Я – Дэниел Гиллоу, а это мисс Шоунси, – сказал Дэниел. – Очень мило с вашей стороны предоставить нам машину. У вас документы с собой?

Молодой человек удивленно на него посмотрел.

– На машину, – уточнил Дэниел.

– А, вот что вы имеете в виду. Эта машина не из бюро проката. Мы подумали, что будет проще, если я сам отвезу вас в Мейо.

Дэниел очень удивился:

– Мы не можем так обременять вас, господин О'Ханлон. Ведь это же почти две сотни миль. Думаю, будет лучше, если мы возьмем машину напрокат. Швейцар…

– Не беспокойтесь. Мне нечего делать в эти выходные и я собираюсь порыбачить. Насколько я знаю, там есть озеро. – Он широко улыбнулся. – Я уже положил в машину свою удочку.

Глава 2

Мэт остановил машину там, где по краям дороги тянулось два ряда белых домиков, стоящих точно друг напротив друга. На дороге играли дети, бегали цыплята и стоял осел. Мэт спросил у прохожего, как добраться до места. Бриджет обратила внимание на объявление, гласящее, что магазин торгует спиртным все семь дней в неделю. Утром, пока они ехали по широкой долине, небо было ясным, а теперь, когда они оказались на возвышенности, появились облака. Это совсем не напоминало легкую дымку: свет будто покидал погружающуюся во тьму грешную землю. «Какой-то древний кельтский мрак», – подумала она.

Когда они выехали из деревни, Бриджет охватил легкий озноб. Местность вокруг казалась необитаемой, и это вызывало дрожь. Потемневшее небо очень подходило для этой унылой, негостеприимной местности. Бриджет подумала, что, возможно, летом природа здесь по-своему красива, но ничуть не менее сурова.

Казалось, они почти достигли горизонта. Дорога тянулась вдоль холмов с острыми вершинами. Затем их взорам открылась долина. Даже скорее не долина, а небольшой участок ровной поверхности. Мэт показал рукой направо.

– Это там.

– Где?

– Вон там вдали.

Замок сразу напомнил ей церковь, сходство с которой ему придавала старинная, в саксонском стиле, башня с разрушенной крышей. Он казался таким одиноким… Ленточка дороги тянулась к нему. Ничто не нарушало однообразия этого сурового пейзажа, хотя Бриджет показалось, что где-то вдалеке блеснуло что-то похожее на воду.

– Это Киллабегское болото. Наверное, когда-то здесь было озеро. За домом есть небольшой участок сухой земли, – сказал Мэт.

– Кому, интересно, пришло в голову построить здесь дом? – спросил Дэниел.

– Сначала здесь воздвигли земляной вал. Потом – форт, который служил аванпостом, а может быть, сюда просто свозили награбленное. Пока не проложили дорогу, добраться сюда, не зная точного расположения форта, было непросто. А защищать его в случае нападения противника не представляло особых трудностей. Позднее на этом месте построили замок, который облюбовали люди Кромвеля. Здесь находился гарнизон, чтобы держать в подчинении здешних жителей. А дом построили уже потом, когда от замка остались одни развалины. Кто его разрушил – неизвестно.

Дорога оказалась очень извилистой. В конце концов они добрались туда, где возвышались две внушительные каменные колонны высотой около десяти футов. Возможно, когда-то к ним крепились ворота, но теперь от них не осталось и следа. Было вообще не понятно, зачем здесь ворота или колонны. Между ними пролегала дорога из плотно утрамбованной земли и щебня. Она вела через болото к дому, который находился в миле от этого места.

Они повернули к замку.

– Да, не всякая машина здесь пройдет. Если вы захотите жить в этом доме, вам понадобится «лэндровер», – заметил Мэт.

– Даже «лэндровер» не заставит меня поселиться здесь, – ответил Дэниел.

Когда они подъезжали к дому, Бриджет внимательно рассмотрела здание. Оно было очень старым. Над левым крылом возвышалась башня с разрушенной зубчатой стеной. К башне примыкало двухэтажное строение, отдаленно напоминающее по стилю георгианские постройки. Его крыша находилась гораздо ниже верха башни. И строение, и башня, ничем не примечательные по отдельности, вместе выглядели чудовищно. Уродство этого гибрида подчеркивалось совершенной непривлекательностью пейзажа. Бриджет с облегчением заметила, что над некоторыми трубами вьется дым: без этого здание выглядело бы совсем заброшенным.

В доме постоянно находились экономка и молоденькая служанка. Миссис Малоне, сорокалетняя плотная женщина невысокого роста, была одета в черное платье. Бриджет обратила внимание, что ей явно не по себе: возможно, она пытается скрыть застенчивость и неуверенность. Девушке было лет пятнадцать-шестнадцать. Ее звали Мэри. Худенькое, робкое существо, боящееся всего на свете. Судя по всему, миссис Малоне постоянно ею помыкала. Экономка проводила Бриджет в ее комнату и задержалась ненадолго, чтобы поговорить с новой хозяйкой и показать свою услужливость.

– Вас все устраивает? Простыни были проветрены, и я согрею их, когда вы соберетесь спать. По ночам бывает очень холодно. Я зажгу камин. До вашего приезда мы его не зажигали – у нас кончаются запасы угля, понимаете? Ванна рядом, я приготовила полотенца, но горячей воды нет – Мэри принесет немного из кухни. У нас нет электричества – после смерти господина Шоунси генератор не работает. Он обычно сам за ним следил, а я не знаю, как им пользоваться. Как мне кажется, нужно какое-то масло. Так что света тоже не будет, но Мэри принесет вам лампу. Слава Богу, у нас достаточно парафина. Мэри собрала цветов – думала доставить вам приятное. Она очень любит цветы. Конечно, в это время года их совсем немного.

На столике у кровати в уродливой вазе из зеленого стекла стояло несколько веточек жасмина и побегов падуба. Цветы радовали глаз, несмотря на вазу.

– Очень мило, – сказала Бриджет.

– Я рада, что они вам понравились. Вы останетесь только на одну ночь?

– Да.

– Вы будете продавать дом?

– Думаю, да.

Миссис Малоне кивнула, безропотно покоряясь судьбе.

– Неудивительно. Конечно, вам не нужен такой дом. Вы ведь живете в Лондоне. Вам что-нибудь еще принести?

– Нет, спасибо. Все очень хорошо.

– Обед будет готов, когда вы спуститесь вниз. Есть только холодное мясо, картофель и немного капусты. К сожалению, больше ничего предложить не могу: в доме почти не осталось продуктов.

Когда миссис Малоне ушла, Бриджет осмотрела комнату. Она была не так уж мала, потолок украшал сложный лепной узор. На одной из стен у самого потолка в глаза бросалось огромное мокрое пятно, но все остальное было в порядке. Рисунок на обоях показался ей несколько необычным для дома в глуши: переплетающиеся серые прутики с вкраплениями красных пятнышек. Здесь висели четыре картины не религиозного содержания, если, конечно, не считать репродукцию картины Беклина «Остров мертвых». Пара альпийских пейзажей, навевающих меланхолию, но красивых. На одной она заметила надпись: «В. Шоунси, '27». На другой было то же имя, но датирована она оказалась следующим годом. «Кто-то из неизвестных родственников, – подумала Бриджет, – который отправился отдохнуть в Швейцарию или Австрию». Нахмурясь, она посмотрела на картины. Что-то здесь не так. Странно, что они висят в доме, который купил Шеймус Шоунси.

Четвертая картина была гравюрой в высокой тонкой рамке: белый журавль, стоящий на одной ноге на краю пруда, смотрел одним глазом на Бриджет. Три четверти гравюры занимало стихотворение на немецком языке. Бриджет вдруг вспомнила, как она корпела над изданием «Дона Карлоса» в мягкой обложке для экзамена по немецкому языку на получение аттестата об общем образовании. Она посмотрела на строки:

Es lebte einst in Afrika

Ein' alte Maribu…

Она попыталась как-то перевести их. Казалось, у этого старого журавля один глаз всегда был закрыт. А что делает эта птица, когда устанет? Наверное, открывает один и закрывает другой. Этот старый марабу был очень большим философом, как сказал поэт.

Denn wer zufrieden leben willt

Druckt stets ein' Auge zu.

Потому что любой, кто хочет оставаться счастливым, должен закрыть один глаз на все, что происходит вокруг него. «Типично, по-немецки», – подумала она, и, так как, похоже, эта фраза появилась задолго до путешествий, во время которых были созданы картины, она показалась Бриджет мрачным пророчеством.

Мебель была относительно современной и, опять же, неирландской. Изголовье довольно широкой односпальной кровати, сделанной из красного дерева, соединялось с книжной полкой. Когда Бриджет открыла шкаф, то увидела множество полок и маленькие ящички и горизонтальный стержень вешалки с металлическими крючками. Туалетного столика не было, зато стоял вместительный комод из того же красного дерева. Раковина с зеркалом над ней и розетка с одной стороны, видимо, для электробритвы. Серые ковры на полу – под цвет обоев. Совсем обычный стул с прямой спинкой и низкое кресло, обтянутое коричневой кожей.

Похоже, комната мужчины. Дяди Шеймуса? Возможно: Она покачала головой. Очевидно, составные части загадки должны где-то соединяться. Жаль, что у нее не будет времени, чтобы разобраться в этом.

Обед оказался удручающим. Картошка, судя по вкусу, или была мерзлой, или отсырела при хранении. Капуста, наверное росла в заболоченной местности. Холодное мясо можно было бы есть, если бы его не хранили вместе с овощами. На стол миссис Малоне также подала куски плохо пропеченного домашнего хлеба. Затем появился чернослив со сгущенным молоком и напиток, который представили как кофе. Дэниел с недоумением причмокнул:

– Липкая жидкость из бутылок. Не знал, что ее еще выпускают.

– Возможно, в Лондоне она вам не встречалась, – сказал Мэт, – но в отдаленных районах это довольно популярная штука. Мы, особенно на западе, не можем похвастаться своим кулинарным искусством.

Мэт иронично отзывался о нравах ирландцев, но Бриджет решила, что это своего рода защита.

По крайней мере чувствовалось, что за его высказываниями кроется частичка искренности. Было ли в Ирландии хоть что-нибудь, что можно назвать искренним? Она огляделась.

Комната, в которой они находились, была очень просторной, и тепла от мраморного камина, где горел уголь, явно недоставало. Диван и кресла стояли рядом с ним, но Бриджет все равно замерзла. Под окнами и у противоположной стены она заметила небольшие батареи парового отопления, но оно, конечно, не работало.

Мебель неплохо сохранилась, несмотря на отсутствие в доме хозяйки. Диван и четыре кресла были обтянуты грубоватой тканью с зеленовато-серым рисунком. Лак на одном из кресел слегка облупился, другие же казались почти новыми. На полу лежал красно-коричневый уилтонский ковер, обои на стенах были мягкого кремового цвета с красными полосами в стиле эпохи Регентства. Старинный буфет розового дерева был расписан нимфами и пастушками. Над камином висело позолоченное овальное зеркало с орлом наверху. Бриджет также обратила внимание на три маленькие и две большие картины, написанные маслом. Маленькие напоминали второсортные жанровые голландские полотна. На одном из них была изображена кухня с неясными очертаниями женской фигуры, режущей что-то, две других – натюрморты с мертвым зайцем и рыбой на тарелке. Большие картины были портретами мужчины и женщины. Бриджет решила, что они иностранцы, хотя не могла объяснить почему.

Удручающая коллекция, если смотреть на нее как на наследство. Их, конечно, можно продать где-нибудь в графствах, окружающих Лондон, но навряд ли этих денег хватит даже на то, чтобы покрыть расходы на упаковку и транспортировку. В окрестных селениях цена, возможно, будет еще ниже: эти картины могут быть использованы разве что для латания дыр в курятнике.

Поперек дом делили холл и парадная лестница, а вдоль – коридор, который тускло освещался светом, проходившим через веерообразные окна над дверьми, ведущими в комнаты, а также через высокое окно в южном крыле. Северная половина коридора заканчивалась массивной дверью. Из четырех комнат по одну сторону коридор мебелированными оказались только две находившиеся в южной его части – столовая и та, где они пили кофе. Другие были пусты, даже без ковров и занавесок, стены украшали только обои, а стены дальней комнаты портили пятна сырости.

Прямо перед входом в столовую находилась черная лестница и дверь, ведущая на кухню и в комнаты прислуги. Молодые люди не пошли туда, услышав отдаленный звон посуды за дверью, обитой ветхим зеленым сукном, и решили обследовать другие комнаты в задней части дома. Их было три. В двух отсутствовала всякая мебель. Третья комната оказалась библиотекой. Вдоль стен стояли застекленные книжные полки, кресла и диван, обитый коричневой кожей. На стенах висели картины с изображением плывущих кораблей. В одном конце комнаты находился бильярдный, но в два раза меньше обычного, стол, в другой – письменный красного дерева и три кресла с прямыми спинками в стиле чиппендейл, но, как решила Бриджет, они наверняка были дешевыми подделками.

Парадная лестница из темного дуба с грубой балюстрадой поворачивала на уровне бельэтажа и выходила на площадку с витражом из цветного стекла прямо над парадным входом. На витраже был изображен Святой Георг с солнцем за спиной, которое можно было принять за ореол. Его копье пронзало маленького, но очень уродливого зеленого дракона. Святой Георг гордо размахивал щитом с ярким красным крестом.

Комнаты, в которых жила прислуга, располагались над кухней. В доме имелось еще восемь спален: четыре в передней части и четыре, правда меньшего размера, в задней. Тем не менее из-за приезда гостей пришлось собрать всю имеющуюся в наличии обстановку. Лишь две комнаты – одна в передней части и одна в задней – были должным образом меблированы. Еще в одной комнате стоял шаткий стол, стул со сломанной спинкой, старая кровать и мраморная раковина. Эту комнату занял Мэт, предоставив меньшую, но более уютную спальню Дэниел.

В доме было две ванные комнаты. Одна из них, судя по всему, в последние годы не использовалась. Там находилась очень большая старинная ванна с тяжелыми ножками в виде звериных лап. Рядом на подставке стояла потрескавшаяся раковина с потемневшим зеркалом и шкафчик с несколькими рядами пустых полок. В соседней комнате находился туалет с унитазом на помосте и сливной бачок, расписанный красными и голубыми цветами.

Вторая ванная комната – явно послевоенной постройки – оказалась рядом со спальней Бриджет и представляла разительный контраст с первой. Ванна была покрашена в розовый цвет, здесь же находились: душ, широкая, мелкая раковина с двумя кранами, перекладина для сушки полотенец, сконструированная так, что ее можно было обогревать (но сейчас эта система не работала), низкий унитаз.

Дэниелу досталась маленькая комната, совсем не похожая на ту, что заняла Бриджет. Кровать оказалась выше и уже – похоже, что она была сделана в то время, когда медные прутья стали уступать место дереву, хотя изголовье еще поддерживалось тяжелыми медными подпорками. Остальная мебель соответствовала кровати. На стенах висели гравюры, изображающие лощины или горы, а также семейные фотографии. На одной из них сделанной в фотоателье, женщины сидели на высокой скамейке, а мужчины стояли за ними. Дети разместились на полу, скрестив ноги. Судя по всему, фотография относилась ко времени, когда дед Бриджет был еще мальчиком. Но ей не удалось обнаружить в себе сходство со старым мрачным человеком, курящим трубку. Она отвернулась к окну. Как и везде, здесь основу пейзажа составляло болото, тянущееся до дальних холмов, но на этот раз совсем рядом виднелись парк и озеро. С большой натяжкой можно было назвать это парком: когда-то он, должно быть, мог производить впечатление, но теперь находился в плачевном состоянии. Лужайки за домом поросли высокой травой, там же возвышались два дуба и сгорбленный кипарис. Чуть дальше виднелась ветхая беседка с прохудившейся крышей. Кирпичная стена загибалась полукругом, внутри которого можно было разглядеть клумбы и кустарники. У самой стены еще сохранились несколько старых фруктовых деревьев. Стена находилась в ярдах семидесяти или восьмидесяти от дома, а еще дальше можно было разглядеть что-то похожее на огород, обнесенный изгородью.

Озеро подходило к северной стене парка, а на берегу виднелось строение, напоминающее сарай для лодок. Озеро было продолговатой формы и, казалось, подходило прямо к башне. Выглянув из окна, Бриджет увидела, как вода бьется о камни фундамента. Недалеко от дома проплыли утки. Примерно на равном расстоянии от сарая для лодок и башни находятся небольшой островок – около девяти метров по диагонали – покрытый травой, с несколькими засохшими деревьями и полуразрушенной будкой. В длину озеро было примерно сто ярдов, а в самой широкой части – не больше трех четвертей длины.

– Наверное, здесь было очень мило, когда за всем этим ухаживали, – обратилась Бриджет к подошедшему сзади Мэту.

Он кивнул:

– Владельцу дома принадлежит и озеро, и почти все болото. Но шесть тысяч – все равно слишком большая сумма. Он явно переплатил.

– Огороженный парк, – сказал Дэниел, – типично по-английски.

– А почему бы и нет? – спросил Мэт. – Англичане ведь пришли сюда со своей религией, своей одеждой и своими привычками. Парки – тоже часть их культуры.

– Ты сможешь здесь порыбачить, – сказала Бриджет.

– Если здесь есть что ловить.

Узкая черная лестница, покрытая потертой красной дорожкой, вела и вверх, и вниз. Увидев выключатель, Бриджет инстинктивно попыталась включить свет. Но он, конечно, не загорелся.

– Если вы хотите спуститься, мы можем попросить у миссис Малоне керосиновую лампу, – предложил Мэт. Бриджет посмотрела во тьму лестничного проема.

– Не думаю. – Повернувшись, она увидела массивную дверь в конце коридора. – Однако мы можем пойти посмотреть башню.

На двери было железное кольцо, которое она попыталась повернуть. Дверь не подалась, даже когда Она надавила плечом.

– Дай-ка я попробую, – предложил Дэниел, но и его попытка не увенчалась успехом.

– Заперта, – сделал вывод Дэниел.

– Пойду возьму ключ у миссис Малоне, – сказал Мэт.

Он вернулся вместе с экономкой. Ключ оказался внушительным на вид.

– Я не подумала, что вам захочется посмотреть башню, – извинилась женщина. – Это привычка, понимаете? Когда господин Шоунси был жив, он всегда держал дверь на замке, и я не стала ничего менять.

– Он что-то хранил в башне? – поинтересовалась Бриджет.

– Вы сами увидите. – Она покачала головой. – До его смерти я ни разу туда не заходила. Это был ужасный день.

– У него отказало сердце, не так ли? – спросила Бриджет.

– У него был удар, – ответила миссис Малоне, – как раз когда он находился в башне. По утрам мистер Шоунси заходил туда, а в тот день не спустился вовремя к обеду. Правда, такое случалось и раньше. Затем Мэри сказала, что слышала звуки – какой-то стук и грохот. Я никак не могла туда попасть, потому что ключ только один. Я пыталась кричать ему сквозь дверь, но тщетно. В ответ слышались только стоны. Я не знала, что делать. Я уже думала взять топор и попробовать рубить дверь, когда ключ вдруг начал поворачиваться в замке. Ему не сразу удалось открыть ее, а когда наконец я увидела мистера Шоунси, он сразу упал мне на руки. Удар случился с ним в комнате наверху, и ему удалось сползти по ступенькам вниз. Он попытался сказать мне что-то о ключе. Думаю, он испугался, что попал в ловушку там наверху и никто не сможет к нему добраться. Я сказала, что теперь беспокоиться не о чем: ключ в замке, дверь открыта, но он все равно бормотал что-то. Кажется, о ключе. Через час мистер Шоунси умер у меня на руках, упокой, Господи, его душу.

– Должно быть, это не очень приятно, – сказал Дэниел.

– Да, сэр. Я не раз встречалась со смертью, но такое произошло впервые. Я один раз поднялась туда, но решила, что лучше не трогать его игрушки, так что я заперла дверь и повесила ключ на место. К нему никто не прикасался до сегодняшнего дня. Может, вам еще что-нибудь надо?

– Спасибо. Ничего, – покачал головой Дэниел.

Они открыли дверь и увидели винтовую лестницу, справа ведущую вверх, а слева – вниз. Откуда-то сверху проникал слабый свет.

– Возможно, следовало попросить лампу, – сказал Дэниел.

– Обойдемся без нее, – ответила Бриджет. Дэниел начал подниматься, Бриджет последовала за ним, Мэт замыкал шествие.

– Что она имела в виду под игрушками?

– Понятия не имею, – прозвучал откуда-то сверху голос Дэниела.

– Интересно будет посмотреть.

Стены были очень толстыми. Они добрались до источника света – проема в стене. Отсюда открывался выход на наблюдательный пункт, огражденный ржавеющей железной крестовиной. Толщина стен в этом месте составляла около трех футов. Лестница продолжала загибаться дальше. Справа они увидели дверь, похожую на ту, что была внизу. На ней висел большой латунный замок, но она оказалась не запертой. Дэниел распахнул ее, и они вошли.

Круглая комната около сорока футов в диаметре занимала всю внутреннюю часть башни. Она освещалась естественным светом, который попадал внутрь через шесть проемов, расположенных вдоль стен на одинаковом расстоянии друг от друга. Но здесь проемы оказались закрытыми стеклом и металлической сеткой. Они также заметили, что сюда подведено электричество. Эта удивительная комната, видимо, могла служить и кабинетом, и гостиной. Бриджет увидела стулья, диван, маленькую электроплитку для приготовления пищи и большую раковину, несколько металлических коробок, высотой около тридцати сантиметров, поставленных одна на другую, и набор инструментов, разбросанных вокруг рабочего места – тиски, электродрель, шлифовальный станок и множество всяких мелочей. Ее взгляд ненадолго задержался на этих предметах и затем остановился на деревушке из кукольных домиков, которая занимала около трети комнаты.

– Так вот что она имела в виду, когда говорила об игрушках, – сказал Дэниел.

Бриджет подошла поближе, чтобы разглядеть их. Обычные сельские домики, но около двух футов высотой. Их оказалось более дюжины. Окрашены они были в яркие цветах – желтый, красный, голубой, разные оттенки зеленого. Она заметила, что кое-где стоят маленькие коробочки с землей. Там когда-то росли цветы, но теперь они завяли и высохли. Нагнувшись, Бриджет заглянула в окошко ближайшего домика. То, что она увидела, несказанно удивило ее: полностью обставленная спальня. Подозвав Дэниела, она показала ему свою находку. Он тоже заглянул внутрь.

– Да, с головой у него было явно не в порядке.

– Почему ты так считаешь?

– А как же? Куклы, домики… Знаешь, многие в старости играют в солдатиков.

– А как же там оказалась мебель? Ведь все расставлено по местам. Шкаф, наверное, высотой дюймов двенадцать – он не пройдет в окно.

– Наверняка ему помогали добрые феи. – Он улыбнулся: – Смотри!

С одной стороны домика были петли, покрашенные под цвет дерева. Дэниел пошарил рукой с другой стороны, и Бриджет услышала щелчок. Он снял крышку – домики оказались разборными. Теперь комнаты можно было легко рассмотреть.

– Здорово, – заметил Дэниел. – Дело рук хорошего плотника.

– Да, – подал голос Мэт. – Смотрите, сколько усилий он потратил. Обычно мебель для кукол не бывает такой разнообразной, да и всякие несоответствия встречаются довольно часто, например сковородка величиной с рояль. А здесь все пропорционально.

– Типичные признаки мономании. Встречаются в одном случае из пяти.

– Сколько лет ему было? – спросила Бриджет. – Сорок пять? Все это очень трогательно. Но не очень приятно.

Она подошла к раковине и повернула кран. Брызнула вода. Было два крана – красный и синий. Должно быть, они подсоединялись к водопроводной сети дома, как и электричество. Сливная труба вела к отверстию под раковиной, но заканчивалась в дюйме от него. Здесь пол был кафельным. В другой части комнаты он состоял из больших каменных плит, кое-где покрытых ковриками. Плиты были уложены наклонно по направлению к отверстию. В комнате царил беспорядок, но все же здесь оказалось чище, чем можно было ожидать от пристанища старого холостяка: ведь миссис Малоне и Мэри сюда никогда не поднимались.

Дэниел поставил крышку домика на место и подошел к рабочему месту Шеймуса.

– Какие необычные инструменты! – воскликнул он.

– Пошли отсюда, – сказала Бриджет. – Не нравится мне здесь.

Эти слова прозвучали резче, чем ей бы хотелось.

– Жилище отшельника наводит на печальные мысли, да? – высказал предположение Дэниел. – Но здесь все выглядит довольно безобидным. Кукольные домики. У него могли быть увлечения и похуже.

– Наверное, ты прав, – согласилась Бриджет. – В любом случае мы уже достаточно посмотрели. Здесь нет ничего такого, что можно продать.

– Скрытая от посторонних глаз мастерская с электричеством и водопроводом? Да, пожалуй, – согласился Дэниел и пропустил ее вперед.

– Домики для кукол продать очень сложно, по крайней мере в этих краях, – сказал Мэт. Он посмотрел на окна. – Интересно, а почему он закрыл их сетками?

– От мошкары, – предположил Дэниел.

– Вряд ли. Слишком крупная сетка.

– Тогда летучие мыши. Он боялся, что они поселятся в его деревне. – Наверное, он был по-своему прав, – пошутил Дэниел.

Ужин был ничем не лучше обеда и состоял из тех же блюд, но холодное мясо оказалось более жирным, а вареная картошка подгорела. После этого им предложили яблочный пирог, который, как сказала миссис Малоне, она испекла после обеда. Тесто оказалось твердым снаружи и сырым внутри. В него была добавлена гвоздика, но в таком количестве, что ее аромат заглушил другие запахи. Гости пирог только попробовали, а от кофе отказались. Дэниел с облегчением вздохнул, когда увидел принесенную миссис Малоне бутылку. Она объяснила, что это, конечно, не бренди, а виски, которое хранилось у господина Шоунси. Он сам разливал его по бутылкам из бочонка. Дэниел открыл бутылку и глубоко вздохнул.

– О Господи, – сказал он, – ты будешь, Бриджет?

– Совсем чуть-чуть.

– А ты, Мэт?

– Нет, спасибо, – покачал головой тот.

– По крайней мере, виски убьет вкус этой стряпни.

– Спасибо, нет.

– Ты не ирландец! – воскликнул Дэниел.

Бриджет заметила, как Мэт вспыхнул.

– Возможно, ты прав, – сказал он.

Бриджет вдруг почувствовала сильную усталость. Она выпила и пожелала им спокойной ночи. Выходя из комнаты, она слышала, как Дэниел расхваливал добродетели ирландцев. Мэт слушал без особого интереса.

В холле на столике стояла лампа. Еще одна попалась на глаза Бриджет у первой ступеньки парадной лестницы. На площадке она увидела еще одну лампу и почувствовала себя неуютно, проходя по темному коридору и лестнице. Это, конечно, было естественно. Горожане отвыкли ходить в полутьме, при свете лампы или свечи. Но вряд ли ей стоило чего-нибудь бояться, даже духа дяди Шеймуса. Если он и витал где-то здесь, то, наверное, в башне среди кукольных домиков.

У себя в спальне ей стало гораздо спокойнее. В камине горел обещанный миссис Малоне огонь, и Бриджет согрелась. Рядом с кроватью стояла зажженная лампа. Она даже оказалась довольно изящной на вид. Кровать была разобрана, а окна зашторены. Теперь Бриджет почувствовала себя в полной безопасности, словно она оказалась дома.

Бриджет хорошо спала и проснулась отдохнувшей. Она протянула руку к выключателю, чтобы взглянуть на часы, но пальцы коснулись потушенной масляной лампы, Через занавески просачивался рассвет. «Наверное, еще рано», – подумала она и, встав с кровати, откинула занавеску.

Ее окно выходило на поросшую травой лужайку, за которой тянулось унылое болото, а дальше виднелась извилистая тропинка, ведущая к далеким холмам. Солнце еще не взошло, но утро обещало быть ясным. На фоне голубого неба линия холмов озарялась отблесками восходящего солнца.

Она приоткрыла окно и вдохнула свежий, чистый, пахнущий землей и дождем воздух. Потом полностью раздвинула занавески и распахнула створки. Повеяло холодом, но этот холод бодрил. Она подошла к раковине, пустила холодную воду, быстро умылась и сильно растерлась полотенцем. Потом оделась.

В коридоре оказалось гораздо темнее. Бриджет подумала, не зажечь ли лампу, но решила не делать этого. Хоть и с трудом, но она могла различить дорогу. В доме стояла тишина. Она спустилась по лестнице и, немного помедлив, направилась в парк.

У нее не было определенной цели. В какое-то мгновение она решила пойти к отгороженному стеной парку, но потом ее внимание привлекло озеро, и она пошла к нему. На западе, там, где стена не закрывала обзор, поднимались холмы, и от их красоты у нее перехватило дыхание. Лучи солнца, которое всходило за холмами, золотили вершины, похожие на зубцы короны. Она пошла по мокрой высокой траве, не сводя с них глаз.

Бриджет почти дошла до берега озера, когда поняла, что утро не принадлежит ей одной. Кто-то уже находился здесь. «Наверное, – подумала она, – это Дэниел». Мысль эта, которую, впрочем, никак нельзя было назвать здравой, пришла к ней под влиянием момента. Но потом с разочарованием и чуть ли не с досадой Бриджет поняла, что это Мэт. Она остановилась, наблюдая за ним. Мэт стоял у кромки воды и удил рыбу.

Бриджет уже собиралась уйти, но в этот момент он обернулся. Увидев ее, приветственно помахал рукой.

– Вы рано встали, мисс Шоунси. – Он поклонился ей с подчеркнутой вежливостью. – Прекрасное утро.

Бриджет улыбнулась в ответ.

– Что-нибудь поймал?

– Пока нет.

– Ты думаешь, здесь есть какая-нибудь рыба?

– Форель. Я видел одну. Грамм на шестьсот, не меньше.

– Было бы здорово, если бы ты что-нибудь поймал. Надоело холодное мясо с капустой.

– Постараюсь, чтобы вы получили ее уже на завтрак. Кстати, когда вы собираетесь обратно?

– Мы должны быть в аэропорту Дублина в шесть тридцать.

– За четыре часа доберемся. Но если отправимся утром, то избежим обеда миссис Малоне. Мы сможем перекусить в Баллине или в Калсбаре.

– Я полностью за, – кивнула Бриджет.

Он размахнулся и забросил блесну. Она ничего не понимала в рыбной ловле, но юноша показался ей знатоком этого дела. Кроме пения далеких птиц, не было слышно ни звука. Солнце уже взошло из-за холмов и осветило болото и часть озера. Молчание не казалось ей неловким. Она больше не жалела о том, что утро принадлежит не только ей.

«Как здесь спокойно, спокойно и прекрасно», – подумала она и обернулась. При солнечном свете дом казался черным. Смесь георгианского стиля и почти сказочного готического придали его силуэту фантастическую величественность. Бриджет непроизвольно воскликнула:

– Смотри!

Мэт обернулся. После паузы он сказал:

– Стоило сюда приехать, правда?

– Да. Я ни о чем не жалею.

– Но вы все равно будете его продавать?

– А что еще делать? Я же не могу жить здесь.

Она, конечно, хотела сказать: мы не можем жить здесь. Мэт опять повернулся к воде. Солнечный свет заливал озеро по диагонали: с одной стороны все было ярким, с другой – темно-серым, почти черным. Поверхность походила на стекло – не было ветерка, который мог бы ее потревожить.

– Лучше бы я всего этого не видела, – вздохнула Бриджет, не задумываясь, поймет ли ее Мэт.

Однако он сказал:

– Здесь можно открыть гостиницу.

– Гостиницу? – засмеялась она. – Кто сюда поедет? Ты же сам рассказывал, какая это глушь.

– А вам не кажется, что это и есть то лучшее, что может предложить Ирландия? Возможность побывать в самой глуши? Есть несколько подобных мест, и с каждым годом появляется все больше желающих посетить их. При хорошей рекламе к вам поедут.

– Ты серьезно?

– А почему бы и нет? Наверное, это выгоднее, чем сразу продать его. Вы получите гораздо больше, если выставите его на рынок как уже действующее предприятие. Спрос на жилые дома здесь невелик.

– То есть я сама должна все организовать?

Он бросил на нее взгляд, в котором читалось сомнение.

– Думаю, у вас может получиться.

– Это смешно. – Бриджет покачала головой.

Она ожидала, что юноша снова начнет уговаривать ее, но он замолчал. Через несколько мгновений его рука дрогнула, почувствовав напряжение лески.

– Неужели поймал? – удивленно спросила Бриджет.

– Я же сказал, что у вас будет рыба на завтрак, – улыбнулся Мэт.

Провожая их в аэропорту, Мэт сказал:

– Надеюсь увидеть вас снова. Может, выберетесь сюда на медовый месяц?

– Это идея, – улыбнулся Дэниел.

Хотя на самом деле они собирались в Рим. Дэниел уже все распланировал, даже выбрал гостиницу, в которой они остановятся.

Их пригласили на посадку, и они начали прощаться. Было пасмурно и облачно, собирался дождь.

Во время полета Бриджет задумчиво молчала. Дэниел попытался завязать разговор, но ее односложные ответы отбили у него охоту, и он углубился в «Тайме». Она откинулась на спинку кресла, закрыла глаза и под шум моторов боролась с идеей, которая постепенно овладевала ею. Проанализировав все «за» и «против», она решила ничего пока не говорить Дэниелу, а подумать еще.

Но когда он вез ее домой из аэропорта, она сказала:

– Дорогой…

– Да?

– Я, наверное, уволюсь из конторы раньше, чем хотела. Скорее всего, прямо сейчас.

Он повернулся к ней:

– Конечно. Мама будет очень рада…. – И добавил задумчиво: – Мы можем все ускорить.

– Я думала о доме. Возможно, я не стану продавать его.

– Вряд ли нам это по карману. – Он увеличил скорость. – Ты не представляешь себе, каких расходов он потребует.

– Я придумала, как получать от него доход.

– Как? – засмеялся Дэниел.

– Сделать в нем гостиницу. Что-то вроде дома отдыха.

– Это не слишком реальный проект, правда? Ты ведь никогда не занималась подобными делами.

– Я хочу попробовать.

– Ты серьезно?

– Думаю, да. Серьезно.

– А ты учла кулинарные способности миссис Малоне?

– Да. Кухню я возьму на себя. Я люблю готовить, и у меня неплохо получается.

– А дом не слишком далеко расположен?

– Мэт сказал, что в этом его преимущество. Люди, приезжающие отдыхать в Ирландию, хотят посетить самые глухие уголки.

– Так это была его идея?

– Да. Но она показалась мне очень разумной. Сейчас невозможно, продать этот дом с выгодой. Если удастся заполучить постояльцев, то его стоимость значительно повысится. К октябрю я освобожусь.

– Ты не уложишься вовремя, – недовольно сказал Дэниел. – Надо слишком много времени, чтобы привести дом в порядок.

– У меня есть несколько месяцев. Если я сразу займусь этим делом, то смогу принимать постояльцев уже в начале мая.

– Тебе потребуются деньги, – в его голосе послышались предостерегающие нотки. – Не рассчитывай на мою помощь в этой бредовой затее.

– Денег у меня достаточно, – возразила Бриджет, – не считая того, что оставил дядя Шеймус.

– Я все правильно понял? – спросил он. – Ты собираешься уехать на следующей неделе, и я не увижу тебя до самого дня нашей свадьбы?

– Зачем так преувеличивать? У тебя же будет отпуск, и ты сможешь приехать ко мне.

Оставшийся путь до ее дома они молчали.

– Зайдешь выпить кофе? – спросила она.

– Нет, спасибо. Я устал, да и ты тоже.

Дэниел помог ей выйти из машины и холодно поцеловал.

– Поговорим об этом завтра, – сказал он.

Открывая дверь, Бриджет услышала, как его автомобиль тут же отъехал. Дэниел очень разозлился на нее, и понятно почему. Он был уверен, что в его силах убедить ее отказаться от этого «прожекта». А она слегка сердилась, зная, что все равно не уступит его уговорам.

Глава 3

За два дня до отплытия между ними произошла ссора – самая неприятная за последние несколько месяцев. Они были в гостях у Гринбергов, кто-то заговорил об арабах и Хелен не могла удержаться. В этом была вина и самой Мэри Гринберг – мартини оказался очень крепким, а она все время подливала в еще не опустевшие бокалы.

Уоринг смотрел на жену с тихой болезненной ненавистью. Та стояла с бокалом в руке, крашеные золотистые пряди растрепались. Она напыщенно говорила о бедуинах, рассуждала о том прекрасном времени, которое провела на берегу Персидского залива, о жизни с отцом в центре нефтяного района и о том, что замужество лишило ее всего этого. Уоринг Селкирк попытался вспомнить, какой она была восемнадцать лет назад, как выглядела, о чем говорила. Конечно, тогда она была привлекательней, изящной и миловидной, но не выделялась среди окружавших его девушек. А голосу нее остался прежний: резкий, монотонный, очень громкий, если она была чемто взволнована. Но Уоринг подумал, что она умна, прости Господи. Она и тогда говорила о бедуинах, и он был очарован.

Но теперь Хелен постарела, пополнела, стала больше пить, а тут они еще пришли в гости к Гринбергам, да и Кохны стояли рядом и слушали. Он смотрел на Хелен через плечо Джулии Беннит и пытался понять, что говорит ему о Йоркшире Джулия, но ее негромкий голос заглушался словесным потоком с другого конца комнаты. Он молчал, пока Хелен не заговорила о палестинских беженцах. Тогда, придумав какое-то извинение, он быстро пересек комнату и прервал тираду Хелен, громко напомнив, что им давно пора домой – нужно пораньше лечь спать перед завтрашним отъездом.

Хелен посмотрела на него ничего не выражающим взглядом. Несмотря на то, что она напилась, голова у нее работала прекрасно. Он знал, что в этот момент она просчитывала, что лучше: открытое столкновение в доме Гринбергов или молчаливое согласие. Она выбрала последнее. Скандал начался в машине, когда они отъехали, и не прекращался до самого дома. В следующие полчаса Хелен просто перешла на истошный крик. Когда Уоринг услышал, что заскрипела входная дверь, он сказал:

– Это Черри. Заткнись, а?

Но, конечно, Черри не играла никакой роли – это ведь не компания у Гринбергов, перед которой следовало сохранять видимость приличия. Хелен завопила еще громче. Входная дверь уже закрылась, когда он вышел в коридор. Уоринг собирался выйти и позвать дочь домой, но Хелен выскочила из спальни и схватила его за руку. Ее ногти больно впились в кожу. Она не отпускала его долго – идти за Черри стало уже бессмысленно, и он обвинил жену в том, что она совсем не думает о дочери и ее не волнует, что с ней может случиться. Она набросилась на него и попыталась задушить.

Пришлось резко оттолкнуть ее. Хелен тяжело упала, завыла (как одна из тех проклятых собак, о которых она так любила рассуждать), а затем, как будто прочитав его мысли, бросилась на него и укусила за ногу. На этот раз Уоринг очень сильно пнул ее ногой и вновь подумал о том, как он ошибся когда-то.

В конце концов она заткнулась и ушла в спальню. В комнате для гостей была приготовлена кровать, но там не было пижамы. Уоринг налил себе виски и задрал штанину, чтобы осмотреть ногу. Она болела. Уоринг понял, что от укуса останется след, но, по крайней мере, нога не прокушена до крови, нет необходимости прижигать.

Отправившись на кухню, он попытаются улыбнуться и приготовил себе бутерброд из остатков холодной курицы. Затем поставил пластинку Гайдна, чтобы успокоиться, и стал ждать возвращения Черри.

Ждать пришлось долго. Было без четверти одиннадцать, когда входная дверь открылась. Дочь казалась очень бледной. Он не поинтересовался, где она пропадала, а сама Черри ничего не сказала. Она поднялась наверх, остановилась перед дверью их спальни, но стучать не стала, а пошла дальше – в свою комнату. Несколько минут он сидел, глядя в пустоту, а потом сам отправился наверх.

Он устал, был физически и морально опустошен, но не мог уснуть. Мысли крутились вокруг старых ошибок и неисполненных решений. В последнее время жизнь была довольно спокойной. Так могло бы продолжаться и дальше. Что бы случилось, если бы он не вмешался в разговор у Гринбергов? Хелен бы выставляла себя дурой, жестокой, пьяной сукой, а Манни, Люси и Кохны были бы оскорблены. Но это имело значение только для его самолюбия. Разве евреи не привыкли к оскорблениям? В итоге пострадала Черри, так стоило ли вмешиваться?

Он снова подумал о путешествии: оно даст возможность не только отдохнуть от университета, но и избавиться от неурядиц, ругани и беспорядка, в которых они погрязли. Уехать туда, где течет спокойная, размеренная жизнь… Хелен это пошло бы на пользу. И ему тоже. И Черри. Сейчас это казалось смешным. Спокойствие – не минеральный источник. И жизнь – не коробка, на которую можно повесить ярлык: «В поездке не требуется».

Уоринг подумал, спит ли Черри. Ему очень хотелось зайти к дочери, однако он знал, что этого делать не стоит. Он закурил, но сигарета показалась ему безвкусной.

На следующий день Уоринг чувствовал себя спокойнее, а Хелен, хотя и ворчала время от времени, по большей части сидела хмурая и молчаливая. Наметилось какое-то улучшение отношений.

Во время посадки жена, казалось, забыла о вчерашнем. Сюзи Горинг пришла проводил» их, а передней требовалось соблюдать приличия. После отхода судна настроение Хелен улучшилось, а во время обеда она даже заказала шампанское. Главное – Черри выглядела счастливой. Она была спокойна и молча улыбалась. «Девочка очень мила», – подумал Уоринг. Ему показалось, что и молодой человек лет двадцати, сидевший с ними за одним столом, думает точно так же. В такие моменты Уоринг твердо верил в то, что жизнь – это не неизбежное движение от постепенного разрушения к полному краху, что на пути встречаются участки, где можно остановиться и попытаться найти дорогу назад. По крайней мере, когда ты молод.

На протяжении всего путешествия дела обстояли совсем неплохо. Один раз море заштормило, и Уоринг почувствовал себя плохо. Это позволило Хелен стать заботливой нянькой. В детстве она много путешествовала вместе с родителями и побывала в самых отдаленных уголках земного шара. Она любила хвастаться, что никогда не страдает морской болезнью. На судне она завела несколько новых знакомых, которые слушали ее бесконечную болтовню. Они должны были сойти во Франции, и перед тем, как корабль встал к причалу, шел торжественный обмен адресами и давались обещания не терять связь друг с другом. Уоринг знал, к чему это приведет: длинные и очень личные письма от Хелен, которые удивят получателей, – те наверняка будут польщены и не замедлят ответить, что вызовет поток еще более длинных посланий от его жены. Все окажется довольно банальным: воспоминания о часах, проведенных на палубе или в баре, быстро угасают, а письма Хелен не только слишком растянуты, но и скучны. Несколько недель или месяцев спустя может прийти уклончивый ответ. Но задолго до этого Хелен переживет еще одно разочарование и, как обычно, выльет гнев на свою привычную жертву – на него.

Но эйфория прошла гораздо раньше, чем он надеялся. Первый удар они получили, как только сошли на берег. Не было и следа машины, которую они заказывали, и Уорингу пришлось звонить в агентство по прокату в Корке. Вначале ему ответила девушка с приятным акцентом, но настолько непонятливая, что Уоринг чуть не потерял последнюю надежду раздобыть машину. В конце концов он переговорил с другим сотрудником агентства, мужчиной с таким же приятным, как у девушки, голосом, но оказавшимся более понятливым и без труда разрешившим все их проблемы. Мужчина объяснил, что произошла маленькая неувязка, но все уже улажено. Машина выехала и будет минут через десять.

Но она появилась только через полчаса, и Уоринг не сразу понял, что она предназначена для них. Он специально предупредил агентство, что им нужна большая машина, потому что у них много багажа. Перед ним же остановился старенький четырехместный «моррис» с небольшим багажником в задней части и еще одним на крыше.

На его протесты водитель, веселый толстячок с копной лохматых рыжих волос, заявил, что места в машине достаточно. Большие чемоданы он привяжет на крыше и закроет полиэтиленовой пленкой, чтобы их не намочило дождем, хотя по радио обещали солнечную погоду. Он надеется, что такая погода, даст Бог, сохранится все время их пребывания в Ирландии. Так разглагольствуя, он начал укладывать чемоданы на крышу.

– Я думаю, нам нужно найти машину побольше, – попытался возразить Уоринг.

– Ничего не получится. За последние Два дня у нас случилось три поломки и одна машина разбилась. Вам не удастся найти ничего лучше, а я мигом домчу вас в Килларни.

Он мог бы возмутиться и попробовать обратиться в другое агентство, но, вспомнив рассказы, которые слышал о путешествиях по Ирландии, понял, что глупо рассчитывать на машину получше. Хелен очень рассердится, а потом придет в ярость, если они задержатся. Да и к тому же по американским стандартам это не такое уж долгое путешествие. Сто пятьдесят миль? От Чикаго до Детройта побольше. И он подал чемодан водителю.

Сначала Хелен все очень даже понравилось. Маленькая потрепанная черная машина и толстый рыжий водитель послужат темой для писем. Именно рассказом о них хорошо начинать длинное описание Ирландии и ирландцев. Она села на переднее сиденье и начала без умолку болтать с водителем. На небе появились облака, но солнце еще сияло, и местность вокруг радовала глаз свежей зеленью.

Ее позабавило, как водитель, сделав крутой поворот, резко нажал на тормоза – посреди дороги спал осел. Но она притихла, когда минут через десять их машина на скорости около пятидесяти миль в час наскочила на какой-то бугорок, и все они, подпрыгнув на сиденьях, ударились головами о крышу. Водитель засмеялся и сказал, что на дороге частенько попадаются колдобины, поэтому рессоры быстро сдают, но Хелен не засмеялась в ответ.

Облако закрыло солнце, сгустились сумерки, пейзаж стал бесцветным и мрачным. Вскоре начался дождь – отдельные капли сменились настоящим ливнем. В машине сквозило, но воздух был спертым и душным. Стекло постоянно запотевало, и водитель время от времени протирал его носовым платком. Затем машина сломалась.

Им повезло, объяснил водитель, что поломка случилась еще в черте города. Уоринг огляделся. Они застряли на центральной улице. Справа от магистрали стояли несколько строений, в одном находилась ремонтная мастерская. По крайней мере, в трех из ближайших зданий были таверны. Выйдя на разведку, Уоринг с отвращением отошел от двух из них из-за страшной грязи и сильного запаха мочи. Третья выглядела более сносной. Он вернулся позвать остальных. Хелен только заглянула внутрь и в негодовании спряталась на небольшом крытом крыльце промтоварного магазина. Негромким, но действующим на нервы голосом она затянула свою обычную «песню». Все, что только можно было сделать не так, он сделал. В Корке ей следовало настоять, чтобы они взяли напрокат хорошую машину, однако она не захотела его унижать. Но чем больше она о нем заботится, тем равнодушнее, становится.

Просто удивительно, как она могла столько раз говорить одно и то же, не повторяясь. Уоринг бросил взгляд на Черри. Дочь смотрела сквозь стекло на уродливые товары, беспорядочно разложенные в витрине. «Помолчи, – приказал он себе. – Это как дождь, капли которого текли у тебя по шее, потому что крыльцо слишком маленькое: небольшое неудобство, и только».

Вскоре они снова тронулись в путь. Дорога казалась бесконечной, минуты переходили в часы. Хелен замолчала, возможно, смущенная безудержной веселостью водителя. Уоринг начал уговаривать себя, что этот кошмар скоро кончится, – они почти у цели. Он уже собирался спросить шофера, но в это время одно из колес попало в выбоину. Машина накренилась, они повалились друг на друга, сверху послышался скрежет металла. Казалось, машина разваливается на части, но это был звук падающих на дорогу чемоданов. Когда машина наконец остановилась, оказалось, что багаж разбросан по дороге. Один из больших чемоданов раскрылся, и предметы туалета Хелен лежали в грязи. А дождь, который начал было утихать, зарядил с новой силой.

Уоринг вместе с водителем отправился подбирать вещи. Хелен подождала, пока они вернутся, а потом сорвалась. Досталось обоим, но в отношении Уоринга она вообще не стеснялась в выражениях. Он снова выслушал все молча. Водитель пытался вначале что-то возразить, но она, не слушая ничего, только кричала. Он посмотрел на нее со смешанным чувством ужаса и восхищения.

Вдвоем им удалось водрузить часть багажа на крышу и заново привязать, но два чемодана пришлось положить в машину. Когда они закончили, образовавшаяся на мгновение пауза в не прерывавшемся до этого крике позволила водителю вставить несколько слов:

– Слава Богу, мы почти на месте, – сказал он. – Замок вон там внизу.

Уоринг спросил его где, и водитель показал пальцем. Справа лежала открытая местность, нещадно поливаемая дождем. Казалось, низкое темное небо давит на черную, раскисшую землю. Уоринг едва различил очертания какого-то строения. Хелен также его увидела.

– Боже, – воскликнула она. – Интересно, как тебе удалось выбрать такое место для отдыха! Черт с тобой, можешь оставаться. Черри и я уедем завтра. Мы отправимся в Марокко, как я и хотела раньше. По крайней мере, погреемся на солнце.

Она в самом деле что-то говорила о Марокко, когда они обсуждали свои планы прошлой зимой. Семья Тиулберсонов собиралась в Марокко, и Хелен решила к ним присоединиться. Уоринг не хотел испытывать неловкость и слушать, как Тиулберсоны будут выпутываться из этого, да и дальнейшая стимуляция ее арабской мании была ему совсем не по вкусу. И, конечно, сыграло свою роль желание отключиться от повседневности, посмотреть, не удастся ли им наладить отношения в каком-нибудь уединенном месте. Он завел разговор о нетронутых красотах Ирландии, и это произвело на Хелен впечатление. Тогда она сама сказала, что этот вариант подходит для Черри – так безопаснее.

Они поставили два чемодана на заднее сиденье, ему и Черри пришлось сесть на них. Их головы касались крыши. К этому времени Уоринг уже промок до нитки. Он попытался устроиться так, чтобы его рука ни в коем случае не задевала Хелен. Он видел часть ее профиля, когда машина снова тронулась. Она смотрела куда-то в сторону замка.

– Завтра, как только проснемся, сразу же уедем, – заявила Хелен. – А ты можешь делать все, что захочешь.

Когда они подъехали к дверям, Хелен была угрюма и зла. Она все время пыталась найти, к чему бы придраться, и испытывала недовольство абсолютно всем: ей не понравились занавески и мыло, комната оказалась слишком холодной, кровать – недостаточно мягкая. Но он заметил, что ее заинтересовали другие отдыхающие, среди них – молодой ирландец, Мэт О'Ханлон, адвокат из Дублина, который, как показалось Уорингу, помогал хозяйке наладить дело, а также немецкая пара по фамилии Морвиц – муж, Стефан, блондин могучего телосложения, по-видимому, отличающийся прекрасным здоровьем, который, похоже, был не старше Уоринга, но уже начал полнеть, и жена, Ханни, маленькая, все еще привлекательная темноволосая женщина. Когда они пошли спать, Хелен спросила:

– Что ты думаешь о Морвицах?

– Обычные люди.

– Довольно странная пара.

– Почему?

– Ты считаешь, что высокие, видные арийцы часто женятся на еврейках?

– А она разве еврейка?

– Конечно, это сразу, бросается в глаза.

Возможно, Хелен была права. Но значение имело лишь то, что супруги ее заинтересовали. В течение последнего часа или даже двух она ничего не сказала о завтрашнем отъезде. А она вполне могла, ничего не сказав, уехать и забрать с собой Черри. В этом случае и ему придется последовать за ними – унизительное поражение, за которым придут и другие, еще более неприятные. Он что-то сказал, чтобы поддержать разговор, а она все не умолкала, рассуждая о Морвицах, хозяйке и ирландце. У Бриджет на среднем пальце левой руки кольцо, значит, она помолвлена. Хелен начала рассуждать на эту тему и о том, что хозяйка значительно моложе, чем она ожидала, даже слишком молода, чтобы заниматься таким делом.

Она говорила спокойным и дружелюбным тоном, ругательства, которыми она осыпала Уоринга в первой половине дня, забылись, как будто это происходило лет двадцать тому назад. Постепенно в ее тон закралось нечто знакомое и для Уоринга не очень-то приятное. Он раздевался, когда Хелен, уже лежа в кровати, сказала:

– Замри на минутку. – Он вопросительно посмотрел на нее. – Дорогой, у тебя хорошая фигура. Ты следишь за собой. Не то что этот немец. – Она оперлась на локоть. – Должна отдать тебе должное, ты вообще-то здорово выглядишь для своих лет.

Приказ был ясен. Конечно, можно было отказаться и снова выслушать брань в свой адрес. К тому же она могла выполнить свое обещание и уехать завтра вместе с Черри. Машинально улыбаясь, он подошел к кровати. «Судя по твоим мыслям, ты уже старик, – сказал он себе, – даже если тебе и удается держать тело в форме».

«Мне хочется покоя, – подумал он, – и я получу его. И только во имя этого совершу этот неприятный акт». В окна стучал сильный дождь.

Через какое-то время Уоринг проснулся: ему захотелось в туалет. Обычно он держал фонарик рядом с кроватью – Хелен очень не любила, если зажигали свет, когда она спала. На этот раз он забыл о фонарике, но это не имело значения: комнату заливал лунный свет. Он нашел шлепанцы и халат и тихо вышел.

Когда он вернулся, то увидел, что жена по-прежнему спит. Лицо ее казалось по-детски беззащитным. Он подошел к окну. Их спальня находилась в задней части дома. Из окна открывался вид на парк, озеро, плоскую долину и далекие холмы. Почти прямо над, ними светила полная луна. Он не стал надевать очки, и поэтому все окружающее пространство показалось ему окутанным серебристой дымкой. Лужайка, озеро и болото потеряли свои четкие очертания, и на этом фоне выступали силуэты отдельных деревьев и кустарников, словно на китайском пейзаже. Обычно он пытался все внимательно разглядеть, но на этот раз яркие, бесформенные тени доставили ему радость. Он был один и чувствовал себя свободным. Потом им овладели воспоминания. Он вспомнят детство: не какую-то отдельную сцену, а ощущение фантастического мира вокруг. Так тянулось до девяти лет – до тех пор, пока они не выяснили причину его плохой успеваемости и не отвели к окулисту.

Он хорошо помнил тот день, когда впервые надел очки. Все сразу стало резким и некрасивым. Лица потеряли мягкость и приятную нечеткость и стали ясными и искаженными – гневом, недовольством, жестокостью… Так ли ему все казалось в детстве или на воспоминания наложила отпечаток взрослая жизнь? Ребенок был просто поражен, когда окружающий мир внезапно стал очень реальным. Но он никогда не сможет забыть острое чувство утраты. Он даже помнил, как начал корпеть над домашними заданиями, чтобы попытаться стереть из памяти прежний мир. Это был поступок взрослого человека.

Странно, но он никогда не пытался вернуться в тот мир – потерять или разбить очки. Он знал, что это невозможно: счастье приходит случайно и только благодаря недоразумению. На самом деле вся его взрослая жизнь была непрекращающейся борьбой с окулистами и их безжалостным упорством выписать ему не самые сильные очки. Если уж он вынужден смотреть на мир таким, каков он есть, он желает видеть его предельно четко, со всеми изъянами.

Что-то пошевелилось там, у обнесенного стеной парка. Какой-то зверь? Лиса? Не может быть. Кто-то поднялся. Барсуки встают на задние лапы? А они, вообщето, здесь водятся? Он напряг свои слабые глаза и попытался рассмотреть, кто это. Взрослый барсук не такой мелкий. Белка? Нет, она не может быть такой большой. Существо стало передвигаться в потоке лунного света. На что же это похоже? Что-то очень знакомое…

Уоринг с минуту понаблюдал за непонятным существом, а затем быстро пошел к столику у кровати за очками. Любопытство пересилило очарование.

Мир опять принял резкие очертания. Вначале комната – маленькое пятнышко на ковре, потушенный окурок в пепельнице, грубые черты лица Хелен, пусть даже чуть смягченные сном. А снаружи – черное и зловещее кипарисовое дерево, блики, играющие на поверхности озера, голая пустошь болота. Он посмотрел туда, где находилось существо, но ничего не увидел. Конечно, оно давно скрылось. Уоринг взглядом поискал его под дубами, у озера. Никого. Затем внезапно заметил что-то уголком глаза. Где-то, у самой башни. Он увидел существо на какое-то мгновение, прежде чем оно скрылось за гаражом. Пораженный, он не отрывал взгляда от этого места. Конечно, это чушь, галлюцинации. В их краях на протяжении столетий галлюцинациями страдали все.

Услышав шорох у себя за спиной, он понял, что вскрикнул. Хелен села и откинула волосы со лба.

– Господи, ну что там еще с тобой случилось? – спросила она.

Глава 4

Дома Стефан обычно вставал ровно в шесть тридцать по звонку маленького будильника Ханни, после чего принимал душ, брился, плотно завтракал и направлялся на машине в Мюнхен, до которого было десять километров. Он никогда не опаздывал к открытию магазина, ни разу не нарушил установленный им самим режим, хотя и ненавидел его всей душой. На отдыхе же он мог быть самим собой, лентяем, владельцем часов без стрелок. Все это он объяснил англичанке по приезду, и она его прекрасно поняла. Завтрак будет для него оставлен, а яичницу поджарят, когда он спустится, и подадут со свежеприготовленным кофе. Но на самом деле ему не пришлось этим воспользоваться: несмотря на то, что он вдоволь понежился в кровати, не торопясь помылся в ванне и специально растягивал каждую процедуру, он почувствовал голод и спустился в столовую как раз к тому времени, когда открываются двери магазинов, принадлежащих Стефану Морвицу в Мюнхене, Франкфурте и Бонне.

Но после завтрака все изменилось. Было так приятно провести день без постоянно снующих вокруг людей, покупателей и продавцов, на чьих лицах, как в зеркале, он каждый день замечал все более углубляющиеся от алчности и беспокойства морщины. Конечно, в гостинице, кроме них, остановились другие отдыхающие, и работала прислуга, но от них можно был» скрыться, отправившись на прогулку по тихой, открытой местности. Что он и сделал, наслаждаясь, несмотря на непрекращающийся дождь, этим диким краем болот и холмов. Вначале он был разочарован тем, что от дома идет только одна тропинка и первые и последние два километра придется преодолевать только по ней. Но быстро привык.

Он брел по ухабистой дороге под потоками дождя. Вокруг простирался унылый пейзаж – вроде бы все время один и тот же, но непрерывно меняющийся: пустынное болото, холмики и впадины, лужи, пятна черной грязи, пустошь, со скудной растительностью и редкими цветами. Его предупреждали: кое-где можно ходить по болоту, но все здесь обманчиво и опасно. С портной уверенностью можно ступать только по дороге, извивавшейся тонкой лентой через все болото. На ней валяйтесь много камней, а окружена она была трясиной с лужами и островками. Все вокруг удивляло его. По узенькой дорожке можно было добраться до отдаленных холмов и опять вернуться к дому.

Дальше лежала дикая, необитаемая равнина, поросшая вереском: камни, кустарники и трава, а над головой – мокрое, серое небо. Там, где камней не было, почва мягко пружинила под ногами. Трава удивляла его своим невероятно ярким изумрудным цветом. Ему очень нравилась эта местность, больше, чем Норвегия, где они отдыхали в прошлом году, больше, чем Доломитовые Альпы, Пиренеи и Абруцци.

Он выбрал север только потому, что его соотечественники в основном ездили на юг. Года два назад, в Каталонии, поднявшись на вершину холма в полной уверенности, что побудет в одиночестве, он увидел семью, загорающую на солнце: бесформенная мать, дочь-блондинка с косичками, отец и два сына. Но теперь Стефан понимал, что дело не в людях. Он почувствовал это в Норвегии: какой-то вопрос, ощущение, что он должен что-то найти. Оно оказалось еще более сильным здесь. «Древняя и девственная страна», – подумал он.

Как всегда в начале отдыха, его тело, подвергнутое физическим испытаниям после года безделья, возмущалось и наказывало болью в мышцах. Он понимал, что нет необходимости жить так, как он. Да и неразумно. Нужно поддерживать себя в форме. Недалеко от их дома находился хороший спортивный зал, и он знал, что туда ходят люди его возраста. Он смог бы выкроить время, если бы захотел. С другой стороны, логично было не перенапрягаться, дать себе расслабиться как на отдыхе, так и дома. Не прилагать усилий более, чем требуется, чтобы затащить в кровать служанку, когда жена пошла по магазинам. Каждый путь по-своему правилен.

Он ускорил шаг, почувствовав под ногами упругий торф. Боль в мышцах утихла – можно сказать, почти прошла. Дождь стучал по непромокаемому плащу, охлаждая вспотевшее тело. Стефан вдохнул влажный воздух. С каждым днем он все более привыкал к этой местности: торф, трава, вереск и запах далекого моря.

Несколько часов он бродил по холмам, а затем снова спустился в долину и направился к дому. Дождь несколько раз прекращался, но не более чем на полчаса, и надежды, что он перестанет совсем, не внушал. Небо все больше темнело. Сапоги сверху промокли, но ноги оставались сухими. Стефан чувствовал радость и голод.

Позади он услышал звук приближающейся машины, но не обернулся. Она остановилась рядом. Это была темно-синяя английская машина, не очень шикарная. Стекло опустилось, и из окошка выглянуло типично английское лицо – худое, бледное, бесцветное. Ему соответствовал и голос.

– Вас подвезти?

– Нет, спасибо. – Стефан покачал головой.

– Вы уверены? Вы ведь направляетесь в Киллабег, не так ли?

– Да, но я предпочитаю ходить пешком, спасибо.

– Как хотите.

Голова исчезла, и машина тронулась. «Это, наверное, жених Бриджет Шоунси, который, должен приехать сегодня», – подумал Стефан. Девушка ему понравилась, и он почувствовал легкое разочарование, увидев ее избранника. Правда, встреча была чересчур коротка, чтобы составить впечатление о человеке.

Ему предстояло пройти еще более километра, а чувство голода все усиливалось. Он ускорил шаг и вдруг стал напевать мелодию, которую выучил еще в детстве, когда гулял с друзьями под ярким солнцем – в долгие безоблачные дни, заканчивающиеся сумерками у костра, усталостью, песнями и мальчишескими заверениями в дружбе. Но то было в Германии, и мальчик, который жил там, был очень юн.

Перед ужином Бриджет обязательно проводила час вместе с гостями. Это вызывало у Стефана восхищение, так же как и то, что она старалась скрыть свою усталость от работы, которую ей приходилось выполнять. Приезд Дэниела не изменил привычного распорядка.

– Хорошо погуляли сегодня, герр Морвиц? – спросила она во время беседы за рюмкой шерри.

– Прекрасно, – кивнул он.

– Очень жаль, что так сыро. Хуже погоды для прогулки не придумаешь, но у нас не всегда так.

– Для меня это не играет роли.

– Вы очень любезны. – Она улыбнулась. – Я хотела спросить вас об одной вещи.

– С радостью отвечу, если смогу.

– Вот записная книжка. Я обнаружила ее, когда мы несколько месяцев назад производили генеральную уборку. Потом я о ней забыла, а сегодня она попалась мне на глаза. Я плохо знаю немецкий, да тут еще и почерк неразборчивый.

Мягкий зеленый переплет, кожа. Страницы разлинованы голубым, а записи сделаны черными чернилами мелким, острым изящным почерком. В верхней части первой страницы стояла дата: «5 июля», но год не был указан.

– Это дневник, – сказал Стефан.

– Да, – кивнула Бриджет, но я не имею ни малейшего представления чей. Думаю, его можно прочесть, если не знаешь, кем он написан. А вы как считаете?

Он понял, что это был один из способов занять и заинтересовать гостей. Она делала все, чтобы они не скучали. Она, конечно, могла показать дневник Ханни, когда он гулял, но Бриджет должна была уже понять, что Ханни почти всегда всем довольна, а он, напротив, беспокойный человек, которого постоянно надо чем-то заинтересовывать и развлекать.

– Вы говорите, что нашли дневник в этом доме, когда приехали сюда? И не знаете, откуда он взялся? – спросил Стефан.

– Понятия не имею. Дом принадлежал моему дяде. Насколько мне известно, у него не было родственников в Германии. В доме оказался ряд немецких вещей – картины и еще кое-что.

Стефан бегло пробежал первую страницу, и его взгляд остановился на одном предложении: «Нет извинения неудаче, никакого даже частичного оправдания, никакого оправдания в раскаянии». Он почувствовал симпатию к человеку, написавшему это. Дневник его заинтересовал.

– Вы хотите, чтобы я это перевел? – Он взглянул на Бриджет.

– Я подумала, было бы интересно узнать, о чем тут идет речь.

– Минутку.

Когда он первый раз заглянул в дневник, почерк показался ему очень неразборчивым, но когда присмотрелся, то начал переводить без особого труда.

УЖЕ В ТЕЧЕНИЕ НЕСКОЛЬКИХ ДНЕЙ СТОИТ ХОРОШАЯ ПОГОДА. КТО-ТО ЖАЛУЕТСЯ НА ЖАРУ, НО МНЕ КАЖЕТСЯ, ЗДЕСЬ НЕ ЖАРЧЕ, ЧЕМ ВЕСНОЙ В МЮНХЕНЕ. ВЛАЖНОСТЬ БОЛЬШАЯ. ИНОГДА НАЛЕТАЕТ ВЕТЕРОК, ТОГДА В ТЕНИ ДАЖЕ ХОЛОДНОВАТО. Я РАД ТЕПЛУ. ПОМНЮ ОДИН ТАКОЙ ДЕНЬ, ДАВНЫМ-ДАВНО, В МАЕ, КОГДА Я БЫЛ ЕЩЕ СОВСЕМ МОЛОДЫМ. ТОГДА В. ВПЕРВЫЕ БЫЛА В ГЕРМАНИИ, И МЫ НАСЛАЖДАЛИСЬ ЛЮБОВЬЮ. СТРАННО. ДО КАКОГО-ТО МОМЕНТА ЖИЗНЬ ОТКРЫВАЕТ ВСЕ НОВЫЕ ГОРИЗОНТЫ, ОДИН ЗА ДРУГИМ, ВСЕ КАЖЕТСЯ БЕСКОНЕЧНЫМ. А ЗАТЕМ, БЕЗ ВСЯКОГО ПРЕДУПРЕЖДЕНИЯ ГОРИЗОНТЫ СУЖАЮТСЯ, И ТЫ ОСТАЕШЬСЯ С ГОРЕЧЬЮ СВОИХ ОШИБОК И ПОРАЖЕНИЙ. КОНЕЧНО, НАДО БОРОТЬСЯ. НЕТ ИЗВИНЕНИЯ НЕУДАЧЕ, НИКАКОГО ДАЖЕ ЧАСТИЧНОГО ОПРАВДАНИЯ, НИКАКОГО ОПРАВДАНИЯ В РАСКАЯНИИ. НО САМОДИСЦИПЛИНА НЕ МОЖЕТ ЗАМЕНИТЬ ЯСНЫЙ УМ МОЛОДОСТИ. ОНА ПОТЕРЯНА ВМЕСТЕ С БУРЛЯЩЕЙ КРОВЬЮ, НАПРЯЖЕННЫМИ И НАКАЧАННЫМИ МУСКУЛАМИ. СЛАВА БОГУ, ОСТАЕТСЯ РАБОТА, КОТОРАЯ ДАЕТ ЦЕЛЬ И СМЫСЛ СУЩЕСТВОВАНИЮ. А БЕЗ НЕЕ ЧТО БЫ ЕЩЕ ОСТАВАЛОСЬ? СУДЬБА Ш. – ПОСТОЯННЫЙ ПОИСК ЗАБЫТЬЯ В БУТЫЛКЕ, СМЕНА ПЬЯНЫХ НОЧЕЙ И УТРЕННИХ ЧАСОВ С БОЛЬНОЙ ПОХМЕЛЬНОЙ ГОЛОВОЙ. Я ЕГО ПРЕЗИРАЮ, НО ПОНИМАЮ, ЧТО ОН ВЫБРАЛ СВОЮ СУДЬБУ, А НЕ ОНА ЕГО.

Стефан перевел так близко к тексту, как мог. Он помолчал и сказал:

– Вы понимаете, я не могу все это точно выразить по-английски. Здесь кончается страница. Читать дальше?

– Не беспокойтесь. – Она протянула руку за дневником. – Все кажется очень обыденным. Даже сентиментальным и мелодраматичным.

– Возможно, виноват переводчик. Меня заинтересовал этот дневник. Вы ничего не знаете об авторе? Старый немец, который жил здесь, из моего родного Мюнхена. И работал. Чем он занимался? Он был писателем?

– И наслаждался лучшей погодой, чем сейчас. – Она улыбнулась. – Хотите оставить дневник у себя и почитать на досуге?

– Если позволите.

– Конечно. Когда-нибудь вы мне расскажете, в чем там дело.

Стефан не составил определенного мнения об американцах. Он только подумал, что девушка красива, но бледна и холодна, а мать слишком болтлива. Она казалась менее вежливой, чем те американки, с которыми его сталкивала судьба, а он старался их избегать. Она не скрывала своего любопытства и задавала ему вопросы, которые приводили его в смущение своей откровенностью и намеками, что за ними могут последовать еще более откровенные. Стефан старался избегать бесед с ней и во время обеда говорил в основном с Уорингом, который сидел напротив. Он узнал, что американец преподает общественные науки в университете и прекрасно разбирается в своем предмете. Стефану не нравились общественные науки, подразумевающие, что мужчин и женщин можно разделить по графам и схемам путем количественного анализа, но Уоринг, человек с ясным умом, приводил веские аргументы, и Стефан находил их логичными. Он заметил, что жена американца, Хелен, забеспокоилась: вставила пару замечаний, которые Стефан посчитал глупыми, а Уоринг просто сделал вид, что не услышал. Стефан обрадовался, когда что-то другое будто бы привлекло ее внимание. Но вскоре понял, что обманулся. Стараясь обратить на себя внимание всех сидящих за столом, Хелен проговорила ровным громким голосом:

– Никто из вас не поверит в то, что произошло с моим мужем прошлой ночью!

Стефан заметил, как напряглись мускулы на лице американца и как сжались его челюсти. Он продолжал начатый разговор, игнорируя замечание жены.

На другом конце стола все замолчали. Тишину нарушила Бриджет:

– Что же с ним случилось? – вежливо спросила она.

– Господь с тобой, Хелен! – воскликнул американец.

– Уоринг увидел эльфа в лунном свете, – мило улыбаясь, сказала она.

От смущения он быстро, почти заикаясь, заговорил:

– Думаю, это была игра света. Я смотрел из окна нашей спальни и увидел, как что-то шевельнулось. Но я был без очков. Когда я их надел, то увидел это существо только на одно мгновение. Какой-то зверек, наверное.

– Он разбудил меня, – обратилась ко всем присутствующим Хелен, – чтобы рассказать об этом.

– На самом деле не только он что-то заметил, – подала голос Бриджет.

– Ну, только не говори, что и ты видела эльфов, – улыбнулся ее жених Дэниел.

– Мэри, горничная, сказала, что видела у дома маленьких человечков.

– Маленьких человечков? – с недоумением спросила Ханни. – Что это?

– Есть такая старая ирландская легенда о крохотных мужчинах и женщинах, которые занимались волшебством, – начала свой рассказ Бриджет. – Обычно они невидимы, но иногда люди могут заметить их. Правда, далеко не все.

– То же самое у нас в Германии, – сказал Стефан. Ханни все еще сидела с удивленным видом. Он повернулся к ней, пытаясь объяснить.

– О да. – До нее дошел смысл сказанного. – Они делают зло.

Она покорно кивнула, и в наклоне ее темной головы он еще раз увидел гордость и униженность ее народа, страшные страдания и покорность перед грядущими бедами. Это до сих пор вызывало у него гнев и отвращение.

– Не зло. Они ведь не люди, – слишком резко сказал он.

– Насколько я знаю, ирландские эльфы не считаются злыми, – опять заговорила Бриджет. – Вот Мэт может рассказать о них.

– Я не специалист по национальным предрассудкам, – ответил ирландец.

– По правде говоря, те, кто верят в их существование, не боятся их, как, например, шотландцы. Да и англичане тоже.

– А вы, ирландцы, вообще чего-нибудь боитесь, кроме Бога и самих себя? – спросил Дэниел.

– Мы боимся реальности.

– Если поймаешь одного из них, он должен заплатить выкуп, чтобы его отпустили, правда? – спросила Хелен. – Бочонок с золотом? Уорингу следовало бы проследить за ним. Нам бы очень пригодился бочонок с золотом.

– Это вы о гномах. Мэт, можешь рассказать о них?

– Это совсем другие существа. Потом есть мифические духи, стоны которых предвещают Смерть. В нашей стране многое могут придумать, только пользы от этого…

Казалось, Уоринг обрадовался, что дискуссия приняла общий характер.

– А они живут по всей Ирландии или только в каких-то определенных местах? – спросил он.

– Не помню, чтобы о них сообщали из Дублина, – ответил Мэт. – Это говорит о том, что почти все деревенские предрассудки теряют силу в городе. Но чем дальше вы от крупных городов, тем больше сказок вы услышите. Правда, теперь, когда у нас появилось телевидение, вам скорее перескажут сюжет последнего сериала ужасов.

– А где живут ирландские эльфы? – спросил Стефан. – В норах в земле?

– Возможно, некоторые и живут. Но говорят, что земляные крепости пользуются у них большей популярностью, – улыбнулся Мэт.

– Земляные крепости?

– Вы сейчас находитесь, над одной из них. Или совсем рядом с ней. Много лет назад на этом месте стояла такая крепость. Потом вместо них строили замки. То же было сделано и здесь. 06 этом свидетельствует откос под башней.

– Так что можно считать, что здесь обитает нечисть? – спросил Дэниел.

– Это не нечисть. Они не похожи на привидения. Но это как раз такое место, которое в старые добрые времена сельские жители посчитали бы подходящим для маленьких человечков.

– И сейчас они тоже так думают? Мэри ведь местная, не так ли?

– Замок был разрушен более трехсот лет назад, а построен чуть ли не шесть веков назад. Сомневаюсь, что кто-то еще здесь остался.

– Они, наверное, наслали на меня проклятие, – вздохнула Бриджет. – Я всю их мебель передала в детский дом.

– Мебель?

– Это шутка, господин Морвиц, – улыбнулась она. – В комнате в башне я обнаружила множество кукольных домиков. Они все еще там, но я отослала в детский дом кукольные кроватки, шкафчики и все остальное.

– Множество кукольных домиков? – переспросил Уоринг. – Здесь когда-то жили дети?

– Это было хобби моего дяди, – покачала головой Бриджет.

– Странное хобби.

– Да, наверное. Но ведь хобби часто бывают странными?

– Таинственный эльф, которого видел господин Селкирк, наверное, прибыл сюда погостить, – высказал предположение Дэниел. – Ему, думаю, здесь не очень понравилось, если в домиках остались лишь голые доски. Ты права насчет проклятия Бриджет. Сегодня ночью тебя ждут кошмары.

– Мне показалось… – начал было Уоринг, но смущенно замолчал.

– Показалось что? – спросил Дэниел.

– Расскажи нам, как он выглядел, дорогой, – попросила Хелен. – Вчера ночью ты был очень взволнован.

Она улыбалась, бросая ему вызов. Он принял его, бегло взглянув на нее, и повернулся к Дэниелу.

– Вы, конечно, можете считать меня чокнутым, – сказал он. – Но я закончу, раз уж начал. Наверное, это была игра лунного света. Но у меня создалось впечатление, что это существо скорее женского пола, чем мужского.

– Симпатичная? – спросила Хелен. – Поэтому ты меня не сразу разбудил?

Уоринг пропустил ее замечание мимо ушей.

– Так вы видели что-то… странное? – спросил Дэниел.

Вопрос был задан серьезным тоном и привел Уоринга в замешательство.

– Я же сказал, что это, наверное, была игра лунного света или пробежал какой-то зверек. По ночам, когда проснешься после глубокого сна, порой видятся странные тени. А потом многие рассказывают истории о привидениях.

– А что это был за зверек, как вы считаете? – спросил Мэт.

– Не знаю. А это имеет значение?

– Я просто не представляю, какое животное может создать впечатление существа женского пола.

– Для Уоринга – любое, – засмеялась Хелен.

– Неправда. И здесь нет ничего смешного, – внезапно со злостью сказал американец.

Муж и жена уставились друг на друга.

– По крайней мере, это не кошка, – сказала Бриджет. – У нас они все сдохли. Какая-то загадочная эпидемия.

Замечание явно предназначалось, чтобы разрядить обстановку, хотя внутренне надеялся, что оно поможет. Однако Хелен почти сразу же отвернулась с видом мученицы. Дверь открылась, и вошла Мэри с сервировочным столиком.

– Вот наконец и пудинг, – с облегчением вздохнула Бриджет.

Они оба читали в кровати, но через полчаса Ханни выключила свет со своей стороны и попыталась заснуть. Стефан продолжал читать. Это был роман Кярста, который он привез с собой. Стефан читал с восхищением, презрением и невольным уважением. Прекрасный способ изгнать духов. Если у вас правильный подход, нужный темперамент, вы легко справитесь с прошлым. И выгодно: наверняка удастся продать тысяч сто экземпляров – вместе с изданиями в мягкой обложке. Конечно, роль играл не только темперамент, но и талант, большой талант.

Он посмотрел на Ханни. Она заснула, положив ладонь под щеку. Он стал изучать ее лицо в неярком сеете лампы, стоявшей на столике с его стороны кровати. Как и во время ужина, он очень ясно чувствовал сейчас, что она еврейка. Точнее, наполовину еврейка. Если бы в ней была только еврейская кровь, ничто не спасло бы ее от убийственного интереса представителей его нации. Ей повезло, что ее мать умерла до войны. Он подумал о списке кузенов, дядей и тетей, хранившемся в Библии ее отца, которая была спрятана в дальнем ящике письменного стола у них дома. Он однажды случайно наткнулся на нее, но никогда не говорил с Ханни об этом. Все их имена, родственные связи, места, где они жили и где умерли: Аушвиц, Бельсен и Бухенвальд.

Стефан выключил свет. Он лежал в кровати, чувствуя неподвижность своего тела, холодные объятия простыней. Он слышал, как стучит в окна дождь, а его мысли блуждали в странных измерениях – как у больного лихорадкой. Он подумал о том, что видел американец. Или ему показалось, что видел? Маленькая стройная фигурка в лунном свете, в серебряном мире невинности. Даже мгновенное пребывание там, пусть в забытьи, вызывало у него зависть, даже горечь.

Он попытался заснуть, забыться, но это ему никак не удавалось.

Глава 5

Мэт прекрасно понимал, что ему следовало бы уехать до прибытия Дэниела. Он собирался это сделать, но все откладывал отъезд – типично по-ирландски, – и в конце концов им овладело странное нервное напряжение и упрямство. Он не хотел уезжать и не уедет. Он позвонил в контору, и отец сказал, что, конечно, он может задержаться еще на несколько дней никакой срочной работы нет. Отец говорил с сочувствием, которое Мэт просто не выносил, он резко ответил и постарался поскорее закончить разговор. Все уже, конечно, поняли, в чем тут дело, – мать и отец в Дублине, Бриджет, а со временем поймут и Дэниел, и миссис Малоне, и Мэри, и эти проклятые гости. Он выглядел дураком, а это ему нравилось меньше всего.

С другой стороны, он обязательно должен увидеть, как она поведет себя с Дэниелом. В его отношениях с ней бывали моменты, когда, казалось, они очень близки друг другу и ее пылкая признательность – нечто большее, чем просто благодарность за помощь в организации дела. Она, как он почему-то решил, не очень расстраивалась, оставив Дэниела и приехав сюда. Ведь помолвка – это не свадьба. Его сестра была четыре раза помолвлена, прежде чем вышла замуж. Ему будет в десять раз хуже, если он уедет с неразрешенными сомнениями. А теперь, увидев их вместе, он все поймет.

Мэт не мог припомнить более мучительного дня. Его охватили противоречивые чувства. Утреннее ожидание, наблюдение за реакцией своей возлюбленной. Он с удовольствием заметил, что Бриджет осталась холодна. Она занималась привычными делами с присущей ей веселостью и попросила миссис Малоне приготовить комнату Дэниелу, как будто он был одним из гостей. Мэт все время с нетерпением ждал, когда послышится шум мотора. Когда машина наконец подъехала, он решил, что Бриджет выбежит к жениху, но она этого не сделала. Дэниел зашел в дом с чемоданом в руке, и Мэт оставил свой пост у окна. Он уже собирался сойти вниз, боясь пропустить момент их встречи, но увидел в холле Бриджет и понял, что сейчас все станет на свои места. Вошел Дэниел. Она улыбнулась ему (но в этой улыбке не было ничего особенного) и дала себя поцеловать. Это был легкий поцелуй, словно приехал кто-то из ее родственников или старый друг семьи. Мэт почувствовал облегчение и спустился в холл. Увидев его, она сказала:

– Ты, конечно, помнишь Мэта, дорогой. Он мне здорово помог.

Дэниел повернулся к нему; в его лице читалась типично английская надменность, хотя, возможно, и не осознанная. Затем Дэниел попытался изобразить улыбку.

– Да, конечно. Прекрасно выглядишь, Мэт. Как рыбалка?

В течение трех часов после этого Мэт строил планы. Она устала от него уже в феврале. Поэтому так хотела приехать сюда и открыть гостиницу. Возможно, и Дэниел уже иначе относится к своей невесте. Конечно, никому не захочется упускать такую девушку. Но у англичан – вернее, подумал он, у английских мужчин – чувства никогда не бывают глубокими. И Дэниелу придется смириться с тем, с чем смирились многие гораздо более достойные мужчины до него. Мэт как раз размышлял о том, стоит ли поговорить с Бриджет в ближайшее время, когда снова увидел их вместе.

Ирландец сидел в библиотеке, дверь была открыта. Он поднял голову, услышав шаги Бриджет. За ней шел Дэниел, который что-то говорил. Она заглянула в библиотеку, но не заметила Мэта. Его стул стоял в темном углу, за вазой с цветами. Бриджет остановилась. Дэниел обнял ее. Она ответила ему со всей страстью, на какую была способна, от утренней холодности не осталось и следа. Мэт подумал, не заметила ли она его утром на лестнице. Тогда понятно – она стеснялась. Ее руки обвили шею Дэниела. Мэт не хотел смотреть, но не мог отвести взгляда. Они прижались друг к другу. Затем с ужасом и удивлением Мэт увидел, как рука Дэниела скользнула вниз, к ее бедру, и крепко прижала его к себе с уверенностью и фамильярностью собственника.

Мэт долго смотрел на дверь, дрожа от напряжения. Когда они ушли, с одной стороны он понимал, что, по крайней мере, не показал себя полным идиотом, раз не успел объясниться с Бриджет. Но это утешение омрачалось глубоким отчаянием.

Мэт старался не попадаться им на глаза до обеда, но, если бы он не спустился в столовую, его отсутствие было бы замечено. Во время обеда он попытался спокойно и трезво сосредоточить внимание на других. Как посторонний наблюдатель, он думал о не поддающемся объяснению влечении мужчин и женщин. Вот, например, немецкая пара – какое средоточие случайностей, страстей, отчаяния свело их вместе? А американцев? Он даже нашел время, чтобы посочувствовать их дочери, бледной, темноволосой Черри. Девушке ее возраста, должно быть, совсем невесело в таком уединенном месте, когда непрерывно идет дождь и нет никаких развлечений, разве что постоянная грызня родителей. Она в основном молчала. «Скучает, наверное», – подумал Мэт.

Он старался не смотреть на Бриджет и Дэниела, но заметил, что они вновь вели себя холодно-дружелюбно по отношению друг к другу. Конечно, чего еще можно было ожидать? Да еще эта глупая тема о маленьких человечках. Бриджет, мило улыбаясь, повернулась к нему с вопросом. Мэт был доволен естественностью своего ответа и всем своим поведением во время обеда. Правда, его спина стала липкой от холодного пота, но они не могли знать об этом. Он заставил себя задавать вопросы, делать замечания. «Какое животное может создавать впечатление существа женского пола? Какая женщина, – подумал он, – может создавать впечатление непорочности?»

Но потом он позволил себе немного расслабиться. Постояльцы пили кофе в библиотеке. Мэт тайком следил за ней. Она была все та же – прямой взгляд серых глаз из-под копны золотисто-каштановых волос, улыбка алых губ. Ее дисциплинированность, честность чувствовались даже в том, как она сидела на стуле. Он безуспешно старался соединить эту фигуру с той, которую увидел в дверях. Произошла ошибка, у которой есть объяснение. Обязательно есть. Внезапно оно пришло ему на ум, как озарение. На интимность их отношений намекали так шокировавшие его движения руки. Руки Дэниела, а не ее. Как раз этого и можно ждать от англичанина. Бриджет терпела, и только. Может, она еще не готова отослать жениха обратно, так что не стоило сомневаться вес непорочности. Один уголок ее рта поднялся, на щеке появилась ямочка, когда она улыбнулась в ответ на слова Стефана. Да, в этом не может быть сомнения, никакого сомнения…

Мэт чувствовал себя прекрасно, пока не пошел спать. Он включился в разговор, шутил, громко смеялся в ответ на шутки других. Когда он желал спокойной ночи Бриджет, ему было стыдно за свои прежние мысли. Неважно, испытывает ли она какие-то чувства по отношению к нему или нет, сказал он себе в приподнятом настроении, главное, что она такая, какая есть.

Его комната примыкала к спальне Дэниела. Тот вскоре вошел к себе. Дверь открылась и закрылась. Заскрипели половицы, когда англичанин прошелся по комнате, включил воду. Мэт попытался думать о Дэниеле без предубеждений. Нужно реально смотреть на вещи: многие мужчины таковы, и в Ирландки тоже. Он вспомнил разговоры разных мужчин о своих любовных похождениях. У него сразу появлялось желание помолиться Святой Деве Марии о спасении их душ. В такие моменты, когда уже лежишь, но еще не удалось заснуть, по старой памяти начинаешь мечтать. Он снова чувствовал себя маленьким мальчиком, а не взрослым мужчиной, трезво оценивающим Вселенную.

Скрип половицы вывел его из состояния полудремы. Он стал напряженно прислушиваться. Звук повторился – в комнате Дэниела, – после чего тихо открылась дверь. Кто-то прошел мимо его комнаты, но все заглушали порывы ветра и непрекращающийся дождь. Он сел на кровати, глядя в темноту.

Заснул ли он? У него не было уверенности. Часы показывали, что с момента, когда он пришел в комнату, прошла всего полчаса. Дэниел вышел. Почему? Возможно, отправился в туалет. В этом случае ему придется пройти мимо комнаты Мэта. «Не обращай внимания, – сказал он себе, – ложись спать». Но он продолжал сидеть, напряженно глядя в пустоту. Сердце снова застучало. Прошло какое-то время. Он опять посмотрел на светящийся циферблат. Десять минут. Даже больше, пятнадцать. Ненавидя себя (как и тогда, в детстве, когда он украл шоколадку в деревенском магазине), Мэт встал с кровати, сунул ноги в шлепанцы и надел халат. Нет, остановить себя он не мог.

Тусклый свет горел в коридоре. У Мэта больше не было уверенности в том, что он не ошибся. Дэниел мог пойти в туалет и так же тихо вернуться. Ветер усилился, и его порывы с шумом налетали на дом. Мэт подошел к двери комнаты Дэниела и прислушался. Ни звука. Но что он ожидал услышать? Храп? А если Дэниел не храпит? Надо идти ложиться, но сначала он сам сходит в туалет.

Дверь оказалась открытой. Возможно, все произошло, как он и предположил, – Дэниел вернулся, а Мэт не услышал его шагов. Но сомнения снова начали раздирать сердце ирландца. Комната Бриджет была последней в самом дальнем углу коридора. Соседняя пустовала. Ничего не случится, если он туда зайдет. Он посидит минутку, успокоится в тишине, думая о том, как она спит за стеной, а затем вернется к себе.

Прокравшись на цыпочках по коридору, он очень осторожно вошел и закрыл за собою дверь. Когда он подходил к стене, слегка скрипнула половица. Он пробирался на ощупь. Казалось рискованным зажигать свет, а в комнате царила кромешная тьма. Он остановился, когда его вытянутые руки коснулись стены. Сомнений не оставалось: отдаленные голоса перешептывались в темноте – мужской и женский.

Они не были достаточно отчетливыми, и он не мог разобрать слов. Он опять попытался найти объяснение: возможно, Бриджет и Дэниел обсуждали свои проблемы – связанные с гостиницей, помолвкой или какие-то еще. В течение дня им не представилось возможности спокойно поговорить наедине. Могло быть и так. Он подошел совсем близко к стене и прижался к ней. Голоса стали громче, но слов все равно нельзя разобрать. Он не мог вернуться, не узнав всего. Мэт вспомнил, как когда-то ему рассказали о хорошем способе подслушать разговор в соседней комнате: надо приложить к стене стакан. Подумав, что на раковине должен стоять стакан для зубных щеток, он ощупью пробрался в угол и нашел его, затем вернулся к стене, к тому месту, где звуки казались громче всего, но так и не смог разобрать слов. Мэт передвинул стакан.

Что-то вроде вздоха, и ее голос, очень четкий, хорошо различимый. На мгновение он оцепенел, а потом, шатаясь, пошел прочь. Даже весь в смятенных чувствах, он старался не шуметь. Единственно, что могло быть еще хуже, – это быть пойманным с поличным.

Он пошел не к себе, а вниз. Вначале бесцельно, понимая, что заснуть все равно не сможет, желая как можно дальше уйти от комнаты, где… Мысль о том, чтобы выпить, появилась у него только в холле. Когда это мучилось в последний раз? Три года тому назад? По крайней мере два с половиной. Мэт вспомнил, как презирал сам себя после этого. Тогда он понял, что с ним происходит и куда он может скатиться, и принял решение, не полагаясь на святых или помощь Господа, а лишь на твердое намерение не пойти по дорожке своего деда, дяди Тома и старика Донована. И до сей поры держал данное себе обещание. Иногда это было непросто, но он ни разу не сорвался. С горечью он вспомнил, как поздравлял себя всего лишь несколько дней назад. Отсутствие тяги к спиртному – это немного, но хоть что-то, что можно предложить любимой женщине.

Он нашел нераспечатанную бутылку виски и стакан. Пусть будет целая бутылка – пить так пить. Вначале хороший глоток, потом еще один. Когда пьян, все намного проще. Он, конечно, не сможет забыть о ней, но станет легче.

Мэт пил, сидя в одном из кресел в библиотеке, потом дремал. Увидев сон, в котором тонкие, чистые голоса ангелов звали его на непонятном языке, он проснулся и вскрикнул:

– Кто здесь?

Совсем недалеко что-то зашуршало. «Крыса, наверное», – догадался Мэт. Но очень большая, судя по звуку. Качаясь, он подошел к двери и выглянул в коридор. Никого. Часы показывали три. Хорошо, что он проснулся. Было бы ужасно, если бы кто-то увидел его здесь утром. Теперь он мог спокойно ложиться спать. Взяв к руку бутылку с остатками виски, он поднялся по лестнице и даже не посмотрел в сторону комнаты Бриджет.

Утром Мэт чувствовал себя усталым, но голова не болела. Он выпил почти половину бутылки. Он посмотрел на себя в зеркало. Глаза показались ему затуманенными – впрочем, как и обычно по утрам. После холодного душа и растирания полотенцем не останется никаких следов. У него крепкий организм, как и у его деда и прадеда. Мэт налил себе глоток виски и выпил. Стало лучше. Надо подумать о том, что делать дальше.

Теперь его здесь ничто не удерживали. Пора возвращаться в Дублин. Но он сказал отцу и Бриджет, что задержится еще на несколько дней, и ему очень не хотелось, чтобы кто-нибудь подумал, будто он бежит. Да от кого, собственно говоря, убегать? Теперь она для него ничего не значит. Он всегда знал, что в мире есть распущенные, похотливые женщины. Мэт погрузил лицо в холодную воду, отфыркиваясь, так же как его дед.

Мэт обнаружил, что может без труда общаться с Бриджет. Он сказал, чтобы она включила в счет бутылку виски.

– Какой счет? – удивилась она. – Это ты должен мне выставить счет за все то, что тут сделал.

– Я сам напросился С10да, – сказал он. – И я оплачу свое пребывание.

– Это прозвучало грубее, чем ему бы хотелось.

– Давай, по крайней мере, сейчас не будем об этом, – попросила Бриджет. – Ты сказал что-то о бутылке виски? Но мне казалось, ты не пьешь.

– Только в лечебных целях, – ответил он. – Я, наверное, простыл, а глоток виски убивает любую простуду в зародыше, пока ты еще не слег в постель.

– Тебе, может, дать аспирину или кодеину?

– Нет, – сказал он. – Виски достаточно.

В этот день он проехал до деревни и купил еще несколько бутылок. Он поставил их в своей комнате, закрыв бельем. Дождь, который прекратился на час или два, хлынул с новой силой. Выглянув из окна, он увидел, что луж стало больше. «Если так будет продолжаться, – подумал Мэт, то озеро затопит все вокруг, а дом вместе с людьми скроется под водой». Он сделал еще глоток виски.

Мэт не пил вместе с другими, и ему казалось, он хорошо держится, и гости не должны понять, что он пьян. Он пососал несколько мятных леденцов, чтобы отбить запах спиртного, да и в любом случае не имел привычки дышать в лицо собеседнику.

В этот вечер снова зашел разговор о маленьких человечках. Мэт слушал эту болтовню и сам вставил несколько глупых реплик. Некоторые из гостей много выпили – возможна, из-за погоды, поэтому говорили громче и жарче обычного. Американцы опять начали свое раздражающее язвительное соперничество. Ему показалось, что на этот раз оно будет более серьезным.

Пытаясь как-то сдержать их, Бриджет заметила:

– Прислушайтесь, дождь перестал.

Дэниел подошел к окну и немного отодвинул занавеску. – Так лучше?

Ночь была ясной – черная с серебром. Луна освещала лужайку и деревья, чуть подальше блестело озеро и возвышались далекие холмы. Ветки деревьев, очертания застывшего кустарника, островок с полуразвалившейся лачугой – все казалось реальным и в то же время нереальным – как во сне. Вернее, как фотография сна – чтобы, проснувшись, спокойно разглядеть изображение.

С минуту они молча наблюдали за открывшимся из окна видом, потом Хелен заметила:

– Как раз в такую ночь Уоринг и видел своего эльфа. Может, отправимся на его поиски? Охотиться на маленьких человечков?

– Думаю, мы отпугнем их, – сказала Бриджет, – если станем там ходить.

– Значит, лучше всего сидеть здесь и наблюдать, – сделал вывод Дэниел. – Я выключу свет, пусть эльфы думают, что мы пошли спать. – Мэт заметил, что язык у него заплетался. – Кто-нибудь против? – Щелкнул выключатель, и в комнате стало темно. – Смотрите. Лучше телевизора.

Мэт наблюдал за ним, когда он отошел от стены и встал за стулом Бриджет. Дэниел положил руки на спинку стула, почти касаясь ее волос. Ее профиль выделялся на фоне лунного света. «Надо же, как все меняется», – подумал Мэт. Она была для него всем, а теперь стала ничем. Они все болтали, а он смотрел в мир, заполненный лунным светом. Ему пришла мысль, что неплохо бы сейчас пропустить еще рюмочку, и он собирался уже отправиться наверх, но желание вдруг исчезло. Мэт чувствовал себя вялым и спокойным. Все проходит. Разумный человек может какое-то время наслаждаться видом из окон. Совсем чуть-чуть помогая себе спиртным, согревающим кровь.

Что-то произошло.

Какое-то движение рядом со стеной, окружающей парк, в тени. Мэт ничего не сказал, а решил подождать. Опять что-то шевельнулось, и на этот раз не только он один заметил это.

– Смотрите, вон там… рядом со стеной, – сказала жена Стефана.

Все одновременно начали задавать вопросы, а потом сосредоточенно уставились туда, куда указала Ханни. Он чувствовал их напряжение, их веру, которая была сродни вере в чудеса. Пальцы Мэта сжали ручки кресла. Он тоже увлекся.

Теперь странные перемещения не ускользнули от всех остальных: они напоминали прыжки. Бриджет засмеялась серебристым, как лунный свет, смехом.

– Боже мой, кролик! – закричала Хелен.

– Заяц, – поправил ее Дэниел.

– Ну, пусть заяц или кто-то там еще. Вот вам и разгадка. Так вот что ты видел ночью, дорогой.

– Нет, – возразил Уоринг. – Это было что-то другое.

– Хорошо. Это был эльф в шубе. А сегодня он тренируется, готовится к соревнованиям по бегу в мешках.

Теперь Мэту очень захотелось выпить наедине. Он встал.

– Я слегка переутомился. Наверное, из-за простуды, которую я подхватил. Вы меня извините, если я пойду спать?

Кто-то находился в комнате, когда Мэт проснулся. От страха по коже пробежали мурашки. Он отодвинулся к изголовью и откинул одеяло, чтобы сразу же вскочить.

– Кто это? – строгим голосом спросил он.

Вместо ответа зажегся свет. Она стояла у двери в чем-то пушистом и красном с белыми оборками. Она была странно сосредоточена. Может, она лунатик? Но может ли лунатик зажечь свет?

– Черри? – удивился он.

– Простите, если разбудила вас, – сказала она тихим ровным голосом. – Не могу уснуть. Я собиралась пойти в комнату родителей, но, наверное, перепутала дверь. Я обычно плохо ориентируюсь и все забываю.

– Они как раз напротив. Номер четыре.

Смутившись, он снова укрылся одеялом.

– Я нервничаю, когда не могу уснуть, – объяснила она. – Особенно в незнакомом месте. А после всех этих разговоров об эльфах, духах и маленьких человечках… Наверное, я очень глупая.

– Ночью мир становится иным, – покачал головой Мэт.

– Теперь, когда я вас разбудила… – Она замялась. – Можно мне ненадолго остаться и поговорить с вами? – Она нервно улыбнулась. – Глупо, наверное, будить еще кого-то. Я вам мешаю? Скажите мне об этом прямо.

– Конечно, оставайся. Я проснулся.

– Вы уверены?

– Да.

Она подошла к нему. На ней был шелковый прозрачный пеньюар, а под ним виднелось еще что-то шелковое и прозрачное, но более яркое. Ему бросилось в глаза, что ее ночная рубашка чересчур коротка: она едва прикрывала бедра. Сквозь материал он заметил, какая у нее белая кожа, и понял: она чего-то боится. Этот страх и свежесть молодости, исходившие от нее…

Он не ожидал, что Черри сядет на край кровати, а не на стул.

Почувствовав, как матрац слегка прогнулся под ее хрупким телом, он уставился на нее и увидел, что она улыбается в ответ. Прежде он думал о ней как о ребенке, но она совсем не походила на ребенка. Семнадцать лет… А женщины ведь взрослеют раньше. И она пришла к нему. Это чем-то напоминало юношеские фантазии – повод, чтобы согрешить, покаяться и почувствовать отвращение.

– О чем мы будем говорить?

Она слегка наклонилась вперед, и вырез ночной рубашки у нее на груди расширился. Белые оборки украшали ворот пеньюара, открывающего белую девичью грудь…

– Мы можем поговорить о тебе.

– Это скучно. – Она покачала головой.

– Не думаю.

Юное безгрешное лицо. Но такой же он представлял и Бриджет, а потом чувствовал себя полным идиотом. Все они одинаковы, и молодые ничем не лучше. Они все носят маску, а потом получают огромное удовольствие, когда придет время сменить ее на другую – с гримасой похоти. Что касается его… ему не надо больше исповедоваться, он не верит в грех. Осталось только отвращение, но отвращение не всегда боролось с желанием завладеть женщиной, а часто могло добавить к нему определенную пикантность.

Он нагнулся вперед и взял ее руку. Она была теплой, маленькой и мягкой. Он почувствовал нежные бугорки суставов.

– Я знаю, что делать, – сказал он. – Давай сначала выпьем вместе.

Он опустил руку под кровать и достал бутылку. Она слегка покачала головой.

– Нет, я совсем не пью. Мне не нравится вкус спиртного. – Она посмотрела на него. Ее лицо было таким сосредоточенным, что, казалось, она хмурится. – Ты пей, если хочешь.

– Нет. – Он убрал бутылку. Поздновато или, может, слишком рано. – Ее отказ смутил Мэта, и ему даже сделайтесь немного стыдно. Он резко спросил:

– Зачем ты пришла сюда?

– Я же сказала. Я нервничала. И мне было одиноко.

– Да. – Мэт с удивлением посмотрел на нее. Такое доверие и невинность, а он спутал их с бесстыдством. Он снова заметил еле заметное движение груди у нее под рубашкой, но на этот раз оно вызвало у него не похоть, а желание защитить ее, что-то похожее на отцовское чувство.

– Да, ночью иногда становится одиноко.

Темные глаза неотрывно смотрели на него.

– Я могу лечь с тобой? Ты не против?

Он помог ей. Она пристроилась рядом с ним.

– Возьми одеяло. Ты замерзнешь.

Она молчала, когда он укрывал ее. Она заговорила только тогда, когда Мэт собрался сесть на стул.

– Нет. Пожалуйста, ложись рядом со мной.

Мэт снова лег и положил свою подушку ей под голову. Она похлопала по ней ладонью. Он пододвинулся вплотную к ней. Их головы оказались рядом.

– Тебе тепло, Черри? – спросил он.

– В общем, да.

– Расскажи о себе, – попросил Мэт. – Расскажи, что ты делаешь в школе.

– Это тоже скучно. Расскажи лучше о своей работе юристом.

– Это еще скучнее.

Они посмотрели друг на друга.

– Мне нравятся твои глаза, – сказала она.

– А мне твои. Ты очень красивая девушка.

– Я рада… Рада, что ты так думаешь.

Они говорили как старые друзья, без напряжения и неловкости. Через некоторое время ее веки сомкнулись, и она уснула. Мэт подождал, удостоверился в том, что она крепко спит, и встал с кровати. «Не стоит засыпать вдвоем, – подумал он. – Мир и люди вокруг могут этого не понять».

На рассвете он разбудил ее и отправил обратно. Она встала на цыпочки у двери, и Мэт нежно поцеловал ее в губы. Он чувствовал усталость, но был счастлив, и в душе у него все пело.

Глава 6

Дэниела разбудил неприятный, пронзительный, действующий на нервы звук будильника. Бриджет выключила его, но не стала сразу же вставать с кровати. Он рассматривал непокорную копну ее волос на подушке и лежащие поверх них открытые плечи. Насколько он помнил, ни у одного младенца не было такой безупречной, белой кожи. С удовольствием размышляя об этом, Дэниел подвинулся к ней и коснулся теплого податливого тела. Он положил руку ей под голову и погладил упругую грудь. Она продолжала лежать неподвижно. Он попытался двинуться дальше…

– Нет!

Бриджет рванулась так, как будто ее ударило электрическим током, откинула одеяло и вскочила с кровати. Ее тело на фоне утреннего света было прекрасным, и он стал просить ее не надевать халат.

– Брид, – умолял он, – ради Бога!

Она просунула руки в рукава и повернулась к нему, завязывая пояс.

– Нет, – сказала она более тихим, но таким же твердым голосом. – Нет, нет, нет, нет, нет. Ты понимаешь, что без двадцати пяти семь? А миссис Малоне вполне может не услышать свой будильник. Это с ней уже случалось. И Мэт захочет завтракать в половине восьмого, а за ним и Морвицы. Ведь я отвечаю за все это.

– Будь проклят этот дом, – воскликнул он, – вместе со всеми постояльцами! У меня есть желание встать и хорошо тебя вздуть.

– Только попробуй, и увидишь, что с тобой станет. Да, кстати, вот еще что. Все это прекрасно, но такие может продолжаться. Сегодня я спала, как мне кажется, не более двух с половиной часов.

– Кровать очень маленькая, – согласился он. – Я проснулся оттого, что мне захотелось чихнуть, когда твои волосы щекотали мне нос. У тебя нет двуспальной кровати, чтобы перетащить сюда?

– Если бы и была, я бы не стала этого делать. Я уже и так повредила своей репутации, пустив тебя. Эти ночные посещения должны прекратиться.

– Что ты хочешь этим сказать? – Он сел в кровати. – Ты собираешься запирать на ночь дверь? Тогда мне придется громко стучать. Или лучше сидеть перед ней и выть, как собака на луну?

– Дорогой, пойми же, – умоляюще сказала она. – У меня впереди очень тяжелый день. И если я не высплюсь как следует, я просто буду валиться с ног.

– Есть простой выход из положения. Отдай им обратно деньги, и пусть уезжают. Они наверняка смогут найти что-то в Баллине. А теперь залезай обратно в постель.

Жалобное выражение на ее лице сменилось упрямым.

– Если я и выгоню кого-нибудь отсюда, то это будешь ты, мой дорогой. Раз и навсегда запомни, я занимаюсь этим делом весь сезон. А дальше посмотрим.

Она направилась к двери. Он крикнул ей вслед:

– Что ты имеешь в виду – посмотрим?! Что посмотрим?

Взявшись за дверную ручку, она обернулась.

– Просто посмотрим. А теперь вставай. Можешь спать весь день, только не в моей кровати. Через полчаса я пришлю Мэри к тебе в комнату с чаем. И только попробуй там не оказаться.

– Принеси его сама.

– Я буду очень занята. Прежде чем выйти отсюда, не забудь посмотреть в щелочку, не идет ли кто-нибудь по коридору. – Она послала ему воздушный поцелуй. – Пока!

Дэниел откинулся на кровать, когда дверь закрылась, но почти сразу же снова сел. Он очень устал и мог опять заснуть, если останется лежать. А «новой» Бриджет лучше не перечить, а то нарвешься на неприятности. Чертыхаясь про себя, он собрал свои вещи, выглянул в коридор и направился к своей комнате. Там он посмотрел на нетронутую кровать – полную противоположность той, которую только что оставил. Дэниел подумал, не завалиться ли опять, но решил, что после короткого сна он будет чувствовать себя еще хуже. А если останется здесь на полдня, пока не выспится, то увидит снисходительную улыбку на лице Бриджет, когда наконец спустится в холл.

Он попытался придать постели вид, будто бы спал именно здесь, потом сел на край и закурил.

«Посмотрим, – подумал он. Всерьез ли она говорила или просто пригрозила ему, чтобы он знал свое место?» Даже это было опасно и подчеркивало разницу между новой Бриджет и той девушкой, которая каждое утро скромно заходила в кабинет Джо Грейсона с блокнотом и карандашом в руке. «Неужели это серьезно? – подумал он. – Неужели она собирается продолжать это дело и после сентября? Нет – это абсурд».

Он решил умыться холодной водой, чтобы взбодриться, и направился к раковине. Полный абсурд. Но его не покидала мысль, что абсурдно-то это было только для прежней Бриджет, а не для новой. Ему это очень не нравилось. Конечно, на самом деле никакого противоречия не было. Власть и ответственность – она поняла, что может успешно заниматься этим делом, – вскружили ей голову. Довольно часто такое случается с молодыми администраторами в Сити. Через некоторое время они успокаиваются и преодолевают первоначальное возбуждение. Так будет и с ней. «Ведь она не забыла о том, что важнее всего», – подумал он, вспомнив приятно проведенную ночь.

Не торопясь, Дэниел оделся и побрился. Мэри принесла чай, когда он чистил ботинки. Он поблагодарил ее, улыбнулся, она кивнула и поспешила прочь. Он подумал, что ненавидит робость в женщинах, хотя тут же вспомнил, что и решительность ему тоже не по душе.

Когда он наконец был готов, то обнаружил, что до завтрака еще есть время. Дэниел знал, что на кухне его не ждут. Он выглянул в окно. Ночью опять шел дождь, но теперь небо стало ясным и голубым, только высоко над горизонтом на юге еще остались белые облака. Полчаса на свежем воздухе не повредит. Можно пойти в парк или к озеру. Или – тут он внезапно вспомнил о том, что собирался с тех пор, как Мэт рассказал о земляных крепостях, – посмотреть тот откос у дальней стены башни. Туда можно было добраться двумя путями. Вдоль фасада дома, наверное, будет короче. Но он решил идти более длинным путем – вокруг озера.

Проходя мимо, Дэниел внимательно рассматривал озеро, показавшееся ему не очень-то привлекательным. Пахло гнилью. Похоже, вода здесь стоячая. Но, возможно, запах исходил от болота на противоположной стороне. В целом непривлекательная местность. Участок, конечно, вполне подходил на случай осады, поэтому здесь и построили крепость. К тому же болото считалось непроходимым. Но почему кому-то взбрело построить здесь жилой дом, оставалось для него загадкой, которую разумный человек не в силах разрешить. Совсем непонятно, зачем дяде Шеймусу понадобилось его покупать. Но он напомнил себе, что находится в Ирландии, где трезвомыслие ценится не так высоко, как по другую сторону пролива Святого Георга. Правда, такое объяснение его не удовлетворило.

Древний вал тянулся параллельно основанию башни в трех метрах от него. Его длина составляла шестьдесят с чем-то футов. С одной стороны он резко обрывался у самого края озера, а с другой спускался почти до уровня земли. В некоторых местах виднелись обломки камня. Это могли быть куски больших валунов, которые использовались при постройке вала или фундамента башни. Все скрывал ковер травы, из которой выглядывали редкие цветы, в основном армерии и камнеломки, кое-где рос невысокий кустарник.

В самом высоком месте высота вала была не более шести футов, подъем был довольно крутым, но забраться наверх не представляло труда. Как ребенок, Дэниел разбежался и запрыгнул на него, помогая себе руками.

Встав у самого подножия башни, он огляделся и не увидел никаких следов деятельности человека, кроме нагромождения камней, к которым, наверное, веками никто не прикасался. Есть любители таких мест, но себя он к ним не причислял. Он считал, что природа должна подчиняться человеку. У Дэниела не было иллюзий по поводу историй, которые могут поведать эти обломки камня, – о чьей-то несчастной жизни, полной неудобств и болезней, которую иногда разнообразили пьянки и оргии. Он подкинул ногой лежавший рядом камушек. Если жизнь была такая серая, неудивительно, что люди придумывали гномов, эльфов и других сказочных существ.

Подошло время завтрака. Он решил обогнуть башню и подойти к дому со стороны фасада. Ноги ступали по упругому торфу, покрытому ярко-зеленой травой, лишь в одном месте Оказался небольшой клочок открытой почвы. Он мельком взглянул на него и уже прошел мимо, когда вдруг нечто замеченное им заставило его вернуться. Это оказалась не просто земля, а глина, на которой остался отпечаток, и его, несмотря на совсем не ясные очертания, ни с чем нельзя было спутать – отпечаток сандалии длиной не более пяти сантиметров.

Дэниел нагнулся, чтобы рассмотреть его повнимательней.

– Дорогой, у меня нет времени для шуток, тем более сейчас, – сказала Бриджет. – Давай отложим на потом.

– Все дело в том, чья это шутка, – ответил он. – Кто мог додуматься оставить там отпечаток? Не ты. Я знаю, ты слишком занята, чтобы заниматься проделками такого рода. Не могу представить, чтобы и Морвиц пошел на это. Не совсем в стиле немецкого чувства юмора. Уоринг? Или Мэт?

– Послушай, – попросила Бриджет, – не мешай мне готовить яичницу с беконом. У меня брызжет горячий жир, если меня отвлекают.

– Как это было сделано, понятно, – сказал Дэниел. – Это несложно. Нужна только кукольная туфелька, которую ты мягко ставишь на грязь и надавливаешь. Очень просто. Может быть, Черри? В тихом омуте черти водятся, не так ли?

– Завтрак готов. Иди садись.

– Составь мне компанию.

– Ты знаешь, что я не могу, – она торопливо улыбнулась. – Потом я выпью с тобой кофе.

– Странные вещи здесь происходят.

– Знаю. Поговорим об этом за кофе.

Все постояльцы (за исключением Черри) после завтрака отправились посмотреть на его находку. Черри еще не вставала. Дэниел пытался украдкой разглядывать лица, когда они огибали дом и направлялись к башне. Если кто-нибудь и сделал это, то ничем себя не выдавал. Лица выражали удивление, легкую заинтересованность, но в основном недоверие. Хелен много говорила, но не больше, чем обычно, и в такой же точно манере. Судя по тому, как нахмурились брови Уоринга, становилось понятно, что мысли его заняты чем-то другим, глубоко личным. На лице у Мэта читалось удивление, но оно могло оказаться и следствием выпитого накануне. Мэт вовсю старался не вызвать подозрений, «Однако надо быть слепым, чтобы не заметить этого. Да и причина понятна», – подумал Дэниел, самодовольно глядя на Бриджет. Стефан и Ханни шли немного позади остальных. Казалось, Ханни абсолютно ничего не понимает. Стефан будто бы горел желанием разобраться в том, что происходит. Бриджет радовалась такой, пусть даже нелепой, шутке, которая заинтересовала гостей. Дэниел сжал ее руку, она ответила тем же.

– Вот он, – сказал Дэниел. – Вон там.

Подойти к остаткам земляной крепости с этой стороны не представляло труда. Бриджет немного отстала. Дэниел указывал дорогу остальным. На мгновение у него возникло подозрение, что ему все привиделось или что след успели уничтожить. Его бросило в жар, как только он об этом подумал. Тогда они будут считать его полным идиотом. Но, конечно, как и следовало ожидать, отпечаток остался на месте. Следы эльфов должны исчезать, когда сходит роса, но здесь ничего не изменилось.

Они столпились вокруг, изучая его.

– Остроумно, – сказала Хелен. – Как след попал сюда?

– Это как раз то, что мне бы хотелось узнать, – ответил Дэниел. – Единственное объяснение, которое я могу найти, – это то, что кто-то из нас встал пораньше и сделал это. Возможно, вчера вечером, но это менее вероятно. Тогда шел сильный дождь.

– Но разве след не может быть настоящим? – Широко раскрыв глаза, Бриджет неотрывно смотрела на отпечаток. – Я имею в виду…

– Отпечаток НАСТОЯЩЕЙ маленькой ножки? – спросил Уоринг. – Если это так и все пропорции соблюдены, то она принадлежит лилипуту высотой около фута, плюсминус дюйм.

– Вы считаете, это чья-то шутка? – спросил Стефан. – Мы вчера говорили о маленьких человечках. Вот кто-то и пришел сюда и сделал этот отпечаток. – Он покачав головой. – Не понимаю.

Ханни задала ему какой-то вопрос по-немецки, и он стал ей что-то объяснять на том же языке.

– Не думаю, что это шутка, – сказала Хелен. – Мы ни во что подобное не верим, нам все всегда объясняют по телевизору.

В ее голос закрались визгливые, не допускающие возражений нотки, и трудно было воспринимать серьезно то, что она говорила.

– Давайте попробуем рассуждать здраво, – сказал в ответ Уоринг. – Даже пигмей оставил бы след в два, а то и в три раза больше. С точки зрения физиологии это нонсенс.

– Правда? – опять подала голос Хелен. – Ты уверен? Может, когда-то давно существовало племя очень маленьких людей. Кому-то из них удалось выжить в диком, безлюдном краю, похожем на этот. Ведь бывали же случаи, когда в отдаленных уголках земного шара находили животных, которые спокойно жили и размножались, несмотря на то, что их считали вымершими несколько миллионов лет назад.

– Не совсем так, – поправил ее Уоринг. – В тех случаях имелись камни с отпечатками лап тех животных. Не существует никаких данных об отпечатках ног доисторических людей-пигмеев.

С видом победителя она сказала:

– Но данные могут быть неполными. Вспомни, какие открытия были сделаны в Африке всего несколько лет тому назад. Сколько новинок – ведь ни о чем подобном мы раньше и не слыхали.

«Она очень довольна собой, – подумал Дэниел, – так как вовлекла Уоринга в интеллектуальный, а не личный спор. А ей, в первую очередь, требуется признание не как женщины, а как человеку мыслящему».

– Конечно, – сказал Уоринг. – Очень возможно, что нам еще не удалось обнаружить нужные отпечатки на камне. Маленькие человечки с крылышками. После того, как мы их найдем, стоит поискать отпечатки людей с головами, растущими из-под мышек, или женщин с рыбьими хвостами. О них написано не меньше, чем о феях.

– Кто-то хоть слово сказал о крыльях? Ты любой спор сведешь к какой-нибудь ерунде. По ты не можешь успокоиться, не разобравшись, откуда взялся этот отпечаток. Помнишь, что сказал Томас Хаксли? Ученому следует воспринимать истину, как ребенку.

– Он не говорил этого, когда его попытались заинтересовать спиритическим сеансом. Тебе бы не помешало приобрести еще одно качество: знать, когда надо остановиться.

То, на что они ссылались, совершенно ничего не значило для Дэниела, но прекрасно понималось теми двумя. Томас Хаксли. Какой-то родственник писателя? Возможно, корни этого разговора – в прошлом, когда у них были общие интересы и они еще могли спокойно общаться друг с другом. Выражение на лице Хелен говорило, что Дэниел не ошибся и она вспоминала те дни. Как будто захлопнув неожиданно раскрывшуюся дверцу буфета, Уоринг быстро продолжил:

– Я не собираюсь допускать, что это настоящий след, пока не получу доказательств. Зачем мне это? Дэниел прав, это наверняка розыгрыш. Кто-то развлекается, испытывая нашу доверчивость. Кто бы он ни был, меня все это не интересует.

– Но почему здесь? – спросила Хелен тихим голосом. Уоринг уже собирался уйти, но тут же обернулся:

– Что ты хочешь этим сказать?

– Хорошо, предположим, кто-то из нас решил позабавиться и сделать отпечаток – после всех этих разговоров о том, что ты там кого-то видел в лунном свете и тому подобное. Ближе к дому полно мест, где можно оставить такой след. Насколько мне известно, Дэниел – первый, кто здесь оказался, да и то случайно. Нельзя было рассчитывать на то, что кто-то тут найдет след, а первый дождь смыл бы его. Так почему здесь?

Уоринг уставился на нее, кусая губы в напряженном раздумье. «Она права, – подумал Дэниел. – Рассчитывать на то, что я или кто-то другой обнаружит след, было нельзя». Размышляя над этим, он почувствовал себя както неуютно. Должно быть, какое-то разумное объяснение, но…

– Что касается вашего вопроса, – сказал Мэт, – то я думаю, есть очень простое объяснение. – Дэниел поднял голову, почувствовав, что на него смотрят с холодной злостью. – Он сам подделал его. Лично я думаю, что ни американец, ни немец, ни ирландец не будут так шутить. Англичане всегда говорят, что у них особое чувство юмора. Он мог сам сделать этот отпечаток, а потом позвать нас посмотреть.

– Да, наверное, я мог это сделать, – ответил Дэниел. – Только я тоже не считаю это смешным.

– А не кажется ли вам, – сказала Бриджет, – что в этом случае подходит тот же аргумент? Я имею в виду, для большего эффекта надо, чтобы кто-то другой первым заметил этот след. Да и наиболее подходящим местом был бы парк – там его нашли бы быстрее.

– Но и того, кто оставил отпечаток, там легче заметить, – сказал Мэт.

Враждебные взгляды устремились и на Бриджет. Ничего не поделаешь. Они были растерянны. Дэниел пытался придумать, что бы сказать, когда их позвал Стефан, Он отошел от группы и стоял метрах в пяти в стороне, затем присел на корточки.

– А это вы видели?

У основания стены башни, там, где когда-то в прошлом отвалился большой камень, виднелась дыра. Ход вел вверх и вниз, он был похож на загибающийся темный дымоход.

– Предполагается, что отсюда маленький человечек и вышел? – ехидно спросил Мэт. – Вот вам и подтверждение, и не Дэниел нашел его. Хотя, возможно, он бы обратил на него наше внимание, если бы мы собрались уходить, ничего не заметив.

– Подтверждение чего? – спросил Дэниел. – Во всех старых стенах есть дыры.

– Но этой дырой кто-то пользуется, – подал голос Стефан. – Камень блестит – вот, смотрите – там, где на него ступает чья-то нога. И снаружи утоптанный участок.

– Вот вам и разгадка, – сказал Дэниел. – Крысы. Это их лаз.

– Ну и что? – спросил Мэт. – Хочешь, чтобы мы с тобой поспорили? Может, мы неправильно приняли твою шутку?

– Принимай, как хочешь и что хочешь, – огрызнулся Дэниел. – Можешь принимать виски, например.

Как только эти слова слетели у него с языка, он не без удовольствия заметил, что ирландец покраснел. Уоринг сел на корточки рядом со Стефаном и тоже начал внимательно разглядывать дыру.

– Не очень-то похоже на крысиный лаз, – заметил он. – Нет помета, пятен жира, да и волосков никаких не видно. И земля недостаточно рыхлая.

Согнувшись еще ниже и рассматривая лаз более внимательно, Уоринг осторожно поднял что-то двумя пальцами и повернулся к свету.

– Что это? – спросила Хелен.

– Нитка. Зацепилась за острый край.

Она оказалась зеленого цвета и длиной не более дюйма.

– А это что-нибудь означает? – спросил Дэниел. – Ведь ниток везде хватает. Они постоянно за что-то цепляются.

– Она была вырвана, а не прилетела сюда, – громко сказала Хелен. – Откуда ее могло сюда принести?

Уоринг встал, потирая спину. Он выбросил нить.

– Могло принести сюда ветром, – сказал он. – По крайней мере, это более вероятно, чем то, что один из человечков порвал рубашку, выбираясь из лаза. Или, возможно, кто-то засовывал руку в эту дыру, чтобы проверить, глубока ли она.

– А след? – спросила Хелен.

– Плохая шутка, неважно чья.

Стефан повернулся к Бриджет:

– В нижней части башни есть комнаты?

– Несколько. Но они больше походят на кельи, чем на комнаты.

– В них что-нибудь хранится?

– Там много всякого хлама, до которого у меня еще руки не дошли. Я спускаюсь туда только с фонариком. Электричества там нет, а воздух затхлый.

– Наверное, это были темницы, погреба или что-то в этом роде, – предположил Мэт. Раньше вокруг фундамента тянулся ров, но его давно засыпали землей, и вентиляционные отверстия оказались перекрыты. Сквозь них, видимо, проходил и свет.

– А можно осмотреть эти комнаты? – спросил Стефан. Вы не против?

– Конечно, если хотите. – Бриджет нервно улыбнулась и посмотрела на обступивших ее людей. – Насколько серьезно мы ко всему этому относимся?

– Я – весьма серьезно, – заявила Хелен. – Я тоже хочу побывать внизу. Вы ведь говорили вчера вечером, что Мэри тоже что-то видела?

– Да, но она не отличается умом и верит всяким небылицам. Ее не стоит слушать.

– А больше ничего странного не происходило? – поинтересовался Стефан.

– Нет. То есть…

– Что?

– Пропадали вещи, – неохотно призналась она.

– Какие вещи?

– В основном еда. Ну и кое-какие мелочи. Плитка шоколада, яблоко, пакет изюма. То, что мог бы стащить ребенок.

– Ты имеешь в виду Мэри? – спросил Дэниел.

– Да, я думала, это она. Но решила, что лучше не обращать внимания. Я бы все ей дала, если бы она меня попросила. Пусть она не очень умна, но много работает. Она зарабатывает больше, чем я плачу ей.

– И свечки, – сказал Мэт, – и веревка, и перочинный ножик.

– Их, скорее всего, где-то потеряли, уж ножик-то точно, – повернулась она к Дэниелу. – Он принадлежит миссис Малоне. Это такой маленький перочинный ножик. Она все время искала его и каждый раз думала, что потеряла. Ну и в конце концов и на самом деле потеряла. Когда-нибудь найдется. Она все время кладет вещи не на место. Поэтому я не удивилась, когда вещи стали пропадать.

– Еда. Веревка и свечи, – сказал Стефан. – И очень маленький перочинный ножик. Весьма полезные предметы.

Он говорил с искренним возбуждением. «Его тевтонская душа учуяла что-то необычное, – подумают Дэниел, – и уже взяла след, чтобы начать погоню». Сам Дэниел считал все это глупостью.

«И к таким бредовым мыслям их привела удаленность от цивилизации, – думал он. – Никаких газет, телевизора, голый пейзаж. Замечательное средство от стрессов и раздражающих мелочей современной жизни. Людям нужно во что-то верить, к они начинают придумывать и изобретать, вплоть до лилипутов, населяющих темницы под старой башней. Ясно, что Стефан решил во всем этом разобраться, мысленно отметив, как можно использовать пропавшие предметы. Но на самом деле никакого объяснения не было, как сказала Бриджет. Неудивительно, что вещи пропадают, когда за них отвечает миссис Малоне и Мэри. Теория, ни на чем не основанная».

Кроме (как он вынужден был напомнить себе) отпечатка сандалии. Который, если разумно рассуждать, мог сделать только он сам, если бы участвовал в этом странном розыгрыше. Но он случайно заметил его не многим более часа назад. Этому должно быть объяснение, но он даже отдаленно не мог представить какое.

– Наверно, я должна перед тобой извиниться, дорогой, – сказала Хелен мужу. Она также была заинтригована. И искала, будто на ощупь во тьме, то общее, что когда-то связывало их с мужем. – Тот, кого ты видел при лунном свете, – как он выглядел? Расскажи нам подробнее.

– Я ничего не видел, – сурово сказал Уоринг. – Ничего. А разговоры об этом натолкнули кого-то на мысль разыграть нас с этим отпечатком. Ладно, развлекайтесь. – Он повернулся и быстро пошел к дому.

Глава 7

Стефан начал читать дневник поздно ночью. За окном шел сильный дождь, а Ханни спокойно спала на соседней кровати. Странное, захватывающее ощущение – контакт с разумом неизвестного человека, который, скорее всего, умер много лет назад, но казался ему более реальным, чем многие из тех, кого он знал. Этот немец, так же как и он, очень глубоко осознавал свою вину и понимал ее причины. Чувствительный и образованный человек, он оказался, как и Стефан, на западе континента, будто на острове, который со всех сторон окружает пустыня, но где еще чувствуется запах великого океана. И этот немец так же, как и он, понимал, что нужно искать смысл в водовороте жизни – может быть, смысл печальный, но придающий значение, цель твоему существованию – и что у него еще есть шанс найти его. И неважно – удастся ему это или нет, удовлетворение приносил сам процесс поиска. Что привело его сюда? Дневник не давал ответа на этот вопрос. Оставалось неясным и чем он занимался. Он находился во власти воспоминаний, во власти своего горя. Стефан понял, что В. – это жена автора дневника, которую тот очень любил и спустя годы все еще переживал ее смерть, и не мог поверить, что ее нет в живых. Он вспоминал о ней чувственно и без патетики. «Это была настоящая любовь, – подумал Стефан, слушая ровное дыхание Ханни, – не сломленное обстоятельствами единение двух сердец, не знающее никаких препятствий».

Бриджет сказала, что он может пересказать ей содержание дневника, после того как прочтет его, – слова вежливости, не более. Он собирался сделать это, но теперь решил: не стоит. Дневник не представлял для англичанки никакого интереса. Смысл написанного и навеянные им чувства Стефан не мог объяснить по-английски. Он вернулся к странице, которая особенно поразила его, и перечитал ее.

СИЛЬНЫЙ ЧЕЛОВЕК СОЗДАЕТ СВОЮ СОБСТВЕННУЮ ФИЛОСОФИЮ И МОРАЛЬНЫЙ КОДЕКС. ГОТОВЫМИ ИХ ЗАИМСТВУЕТ У ДРУГИХ ТОЛЬКО СЛАБЫЙ. НО КАКОЕ ЗНАЧЕНИЕ ИМЕЮТ ЭТИ ПОНЯТИЯ? КРУГОЗОР ПЕРВОГО СКЛАДЫВАЕТСЯ ИЗ МНОЖЕСТВА МЕЛОЧЕЙ – СЛУЧАЙНОСТЕЙ, ПОРАЖЕНИЙ, ПОБЕД, ПРЕДРАССУДКОВ – В ТО ВРЕМЯ, КАК ВТОРОЙ ПРИЗНАЕТ ПРЕВОСХОДСТВО ОДНОГО ЧЕЛОВЕКА, С КОТОРЫМ ОН ПЫТАЕТСЯ ОТОЖДЕСТВИТЬ СЕБЯ. КАК Я ПОСТУПИЛ С В. У НЕЕ БЫЛИ НЕДОСТАТКИ, КАК И У КАЖДОГО ЧЕЛОВЕКА, НО Я ПРИНИМАЛ ИХ КАК ДОЛЖНОЕ БЛАГОДАРЯ ЕЕ ПРАВОТЕ, ЕЕ СОВЕРШЕНСТВУ. Я ЗНАЛ, ЧТО НЕДОСТАТКИ НЕЗНАЧИТЕЛЬНЫЕ. Я МОГ БЫ ПРОЖИТЬ ВСЮ ЖИЗНЬ В ЕЕ ТЕНИ, ПОКЛОНЯЯСЬ ЕЕ БОГАМ, ПОДЧИНЯЯСЬ ЕЕ ЖЕЛАНИЯМ. Я БЫ НЕ СТАЛ ЗАДАВАТЬСЯ ВОПРОСАМИ О СМЫСЛЕ СВОЕЙ ЖИЗНИ, ПОТОМУ ЧТО ЭТО ОЗНАЧАЛО БЫ УСОМНИТЬСЯ В В., А Я НЕ МОГ СОМНЕВАТЬСЯ В ЕЕ ПРАВИЛЬНОСТИ.

НО ОНА ПОКИНУЛА МЕНЯ. НЕ ПО СОБСТВЕННОМУ ЖЕЛАНИЮ. НО ТОТ, КТО ОСТАЕТСЯ, – ПОКИНУТ, ДАЖЕ ЕСЛИ ПРИЧИНА ЭТОМУ – СМЕРТЬ, А НЕ ПРЕДАТЕЛЬСТВО. НО СМЕРТЬ ЛИШИЛА ЕЕ ВЛАСТИ НАДО МНОЮ. ЖИЗНЬ ПОТЕРЯЛА СМЫСЛ. ОСТАЛАСЬ ПУСТОТА, КАК НОЧЬ БЕЗ ЛУНЫ И ЗВЕЗД. ТО, ВО ЧТО ОНА ВЕРИЛА, ЧЕГО ЖЕЛАЛА И ИСКАЛА, ПОТЕРЯНО БЕЗВОЗВРАТНО. ВСЕ СТАЛО НЕНУЖНЫМ.

КРОМЕ РАБОТЫ, КОНЕЧНО. РАБОТА БЫЛА МОИМ СПАСЕНИЕМ В ТО ВРЕМЯ, КОГДА МНЕ ХОТЕЛОСЬ НАЙТИ БОГА, КОТОРОГО Я МОГ БЫ ОСКОРБЛЯТЬ. БЛАГОДАРЯ РАБОТЕ БЕССМЫСЛЕННЫЕ МИНУТЫ, ЧАСЫ И ДНИ ИДУТ БЫСТРЕЕ. РАБОТА ЗАСТАВИЛА ТЬМУ ОТСТУПИТЬ, НО НЕ СМОГЛА ВЕРНУТЬ МИРУ ЯРКИЕ ЦВЕТА – ОСТАЛИСЬ ТОЛЬКО ПЕЧАЛЬНЫЕ СЕРЫЕ ТЕНИ.

Я РАД, ЧТО НИКОГДА НЕ ВЕРИЛ В ВОСКРЕШЕНИЕ МЕРТВЫХ. МЕНЯ НЕ БУДЕТ СУДИТЬ ЕЕ ДУХ.

Стефан уставился на открытую страницу, лежащую на одеяле. А что, если дух возвращается? «Я мог бы прожить всю жизнь в ее тени». «У нее были недостатки… но я принимал их как должное благодаря ее правоте, ее совершенству…»

«Ты был счастливее меня, мой друг, – подумал он, – потому что ты все еще мог говорить это и верить в свои слова. Собственное суждение страшнее, чем суждение других. Ты, по крайней мере, мог думать и писать о том, что когда-то БЫЛО.

Ханни что-то тихо прошептала во сне и повернулась на другой бок. Он отложил дневник и выключил свет. Во тьме завывал ветер – где-то за окнами, далеко. В теле ощущалась усталость, но сознание было умиротворено тишиной этой мягкой, раскисшей от дождя земли. Он понял, что погружается в сновидения.

Он увидел горы – две вершины, заросшие соснами и похожие, как сестры-близняшки, а между ними – огромный, слепяще-белый пик на фоне голубого неба. Они называли эту гору «Одинокий Старец». Каждое лето, сколько он себя помнил, просыпаясь по утрам, он видел его из окна своей спальни. Иногда пик нельзя было рассмотреть из-за тумана, но Стефан знал: он там. Но вид из чердачного окна был другой. Он понял, что смотрит на горы откуда-то снизу – вероятно, с веранды. И в то же мгновение ему показалось, что это не сон, а лишь воспоминания.

Он все еще в форме: переодеться не было времени. Он поднялся в спальню матери и оставался там, пока она не забылась беспокойным сном, затем спустился вниз, и отец налил ему пива. Они разговаривали тихо, чтобы не разбудить мать.

– Что говорит доктор?

– Надо подождать и посмотреть, – пожал плечами отец.

– Сколько времени прошло с тех пор, как получили известие о Карле?

– Пять дней. Она не спит и отказывается есть.

Она любила своих сыновей. Когда во Франции убили Иоганна, ей потребовался год, чтобы оправиться от удара. А теперь Карл, который, как все знали, был ее любимцем. Стефан никогда не ревновал свою мать к брату. Он любил ее, но был весь в отца. И теперь оказался единственным, оставшимся в живых.

– Ты знаешь, как это случилось? – спросил он.

– Частично. Их атаку отбили под Харьковом. Его подразделение продержалось еще полдня после того, как оба фланга отошли. Карла представили к железному кресту первой степени.

– Но ей это не поможет.

Отец покачал головой. За последнее время у него появилось много седых волос и морщин.

– Ей никто не поможет, – сказал он. – Мне удалось вызвать тебя. Больше я ничего не мог сделать.

– А нельзя было вызвать оттуда его?

– Да, но он бы не приехал. Ты же знаешь, какой он упрямый.

– Знаю.

Пиво оказалось холодным. В Италии все пили вино. Там стояла ужасная жара, все задыхались от пыли, летали мухи, кругом стояла вонь, и никто не мог избавиться от страха. Стефан мечтал о прохладном свежем воздухе гор, ярких цветах, горящих, как звезды, в приятно пахнущей траве. Там он думал о доме, о времени, когда вернется…

Он заметил, что ничего не выражающий взгляд отца остановился на нем.

– Кое-что мы можем попробовать вдвоем.

– Что ты имеешь в виду?

– Я мог вернуть его с фронта домой, но он не позволил этого сделать. Ты один у нее остался.

Стефан замолчал. Эта мысль уже приходила ему в голову. Ходили слухи, что вскоре их дивизию отправят на восток. Ему не нравилась война в Италии, но все знали, что такое русский фронт.

– Мы потеряли двоих сыновей, – сказал отец. – А ты уже исполнил свой долг в этой войне. Нет ничего позорного в том, если тебя переведут в какое-нибудь более безопасное место. По крайней мере, это очень важно для здоровья матери.

– Я подумаю об этом. – Стефан немного помолчал. – Какие новости из Берлина? Мы проигрываем войну?

– Нет. Мы не можем себе этого позволить.

– Так всегда говорят.

– На сей раз они ошибаются. Если бы только американцы и англичане…

Стефан не собирался говорить об этом, но мысли не давали ему покоя.

– Папа, послушай… – начал он.

– Да?

– Ходят разные слухи.

– О чем?

– Один из наших офицеров встретил своего старого друга, который возвращался из отпуска. Он из местечка Берген-Бельсен. Там рабочий лагерь, и он говорит, что лагерь используется для уничтожения евреев. Их убивают тысячами. Каждый день их пригоняют толпами со станции, и каждый день небо чернеет от дыма печей крематория, где сжигают их тела. Мужчин, женщин, даже детей. Тысячами каждый день.

Того, что он сказал, было достаточно. Его отец не ответил сразу, но Стефан успокоился, увидев отвращение и злость на его лице.

– Англичане любят приврать, – сказал он. – То же было и в первую мировую. Наши солдаты якобы отрезали руки у девственниц, закалывали младенцев штыками, наши фабрики изготовляли мыло из трупов. Это делалось для поднятия боевого духа их солдат и ради пропаганды в нейтральных странах. Правда, и у нас в Германии болтали о мыле, которое делают из мертвецов. А в эту войну… Нам приходится защищать весь континент, а они распространяют слухи во Франции, в восточных странах, Италии, Скандинавии… Эта чушь проникает и сюда, к нам на родину. Какие-то мошенники вторят клеветникам, а некоторые дураки верят. – Его голубые глаза в упор смотрели на Стефана. – Надеюсь, ты не относишься на к тем, ни к другим.

– Тот, кто сказал мне об этом, не был похож ни на мошенника, ни на дурака.

– Ты знаешь, что лагеря действительно существуют и туда посылают евреев. Они признанные враги Рейха, а война ведется слишком отчаянно, чтобы позволить разгуливать на свободе нашим врагам. Они работают, как и все мы. Когда война закончится, они снова вернутся в свои вонючие гетто, если захотят, хотя в лагерях более здоровая атмосфера. В лагере Берген-Бельсена есть плавильный завод, на плавильных заводах есть печи, а печи дымят. Это, как ты понимаешь, секретная информация.

Стефан кивнул. Отец взял у него пустую кружку, наполнил и поставил перед ним, потом правой рукой взял Стефана за плечо.

– Если бы евреев действительно убивали, я бы знал об этом, – сказал он. – Ясно?

Конечно. Стефан помнил, как еще до войны видел отца спокойно беседующим с Гиммлером. С тех пор его несколько раз повышали по службе.

– Я отстал от жизни, – извинился он, – столько всего непонятного.

– Я знаю, – кивнул отец. – Возвращайся домой. Ты уже достаточно побыл на фронте.

– Нет, – покачал головой Стефан. – Я останусь там.

– Подумай.

– Мне не о чем думать.

Это был его последний отпуск во время войны. Мать он больше не увидел: она умерла через два месяца. С отцом он встретился потом только однажды.

Стефан свернулся клубком в кровати. Эти воспоминания были ему неприятны, и он прогнал их прочь.

Когда Дэниел рассказал за завтраком об отпечатке, Стефан удивился и не поверил ему. Здравомыслие англичан – лишь тонкий внешний слой, скрывающий их непредсказуемость. Английская самоуверенность действовала Стефану на нервы. «Чья-то хитроумная шутка», – подумал он и решил держаться в стороне. Но любопытство пересилило. Он оставался в стороне, пока они спорили об отпечатке, и ждал, когда же, наконец, последует объяснение.

Все изменилось, когда он, отойдя от них, увидел дыру, зияющую в стене. На первый взгляд – здесь просто выпал камень; это часто случается со старыми полуразрушенными зданиями. Но приглядевшись, он действительно осознал таинственность отпечатка. Существо, которое оставило его, перестало быть просто плодом воображения.

Нельзя было всерьез относиться к предположению, что этим лазом пользовались крысы. Кусок нитки, напротив, оказался тем подтверждением, которого ждали. После его вопроса о внутренних помещениях башни последовал рассказ Бриджет о пропавших вещах. Пропало то, что кому-то понадобилось: еда, веревка, свечи и ножик. Средства для выживания в мире гигантов.

Он с нетерпением ждал, когда можно будет начать исследование башни. Ханни отказалась идти. Нельзя сказать, что она испугалась темноты, или развалин подземелья, или тех существ, которые могли там оказаться. Она боялась, что разрушится ее привычный мир. Стефан не пытался ее переубедить, страхи Ханни были священны. Хелен, напротив, пошла с радостью. После некоторых колебаний к ним присоединились Дэниел и Мэт. Бриджет заявила, что у нее нет времени. Она дала им два фонарика: большой и маленький. Дэниел выбрал большой, а Стефану достался маленький. «Через полчаса будет готов кофе», – предупредила Бриджет и попросила их не слишком задерживаться.

Они прошли через дверь в конце коридора. Лестница вела наверх – к комнате с кукольными домиками, которую Бриджет показала им в день приезда, и вниз, но туда спускался только Мэт, когда помогал Бриджет готовиться к приему постояльцев. Там оказалось очень темно. Луч света большого фонарика выхватывал из тьмы только фрагменты стены, сложенной из старого камня. Кое-где в углублениях блестела неизвестно откуда просочившаяся вода. В одном месте они наткнулись на вырезанные в камне инициалы – Р. Н. Маленьким фонариком Стефан освещал неровные ступеньки. Чем дальше, тем хуже. Воздух был прохладным, влажным и затхлым.

Лестница закончилась. Пол был выстлан огромными плоскими плитами, но встречались места, где выступала скала: ясно, что башню строили на естественном фундаменте. Они оказались в небольшой комнате. В двух стенах зияли очень низкие дверные проемы – не более пяти футов высотой. Дэниел направился к одному из них и предупредил остальных, чтобы нагнули головы. Все последовали за ним.

В комнате хранился разный хлам, о котором говорила Бриджет. Она была больше первой, но завалена старой мебелью, коробками, картинами и всякой всячиной. Стефан увидел старый каток для белья с потертыми и выпавшими деревянными шариками, высокое зеркало на ножках, сломанную прялку. Хелен взяла в руки одну 13 картин, Дэниел осветил ее фонарем. Через слой пыли можно было рассмотреть нимф и пастушков – идиллический пейзаж на фоне заката.

– По-моему, именно так и находят картины Рубенса ценой в полмиллиона долларов, – заметила Хелен.

– Это больше похоже на Пуссена, – отозвался Дэниел. – Возможно, потянет тысяч на четыреста, даже если продавать через «Сотбиз».

– Я бы сказала, что стоит проверить, – усмехнулась она. Ее голос казался менее резким. «Все мы, – отметил Стефан, – говорим здесь гораздо тише». Но даже их негромкие голоса звучали как-то странно. Пока остальные разглядывали картину, он прошел в следующую комнату. Здесь оказалось еще больше хлама, а в одном углу – груда камней от обвалившейся стены. За ним последовал Мэт.

– Сколько здесь комнат? – спросил Стефан.

– Не знаю, – ответил Мэт. – Много, но до некоторых не добраться.

– Почему?

– Я покажу вам. Пойдемте сюда, а затем направо.

Сразу за дверным проемом начинались ступеньки вниз. Фонарик высветил две из них, а потом черную воду. Чуть дальше слышался шум падающих капель. Стефан нагнулся и попытался разглядеть, что находится дальше, но ничего, кроме воды, не увидел.

– Здесь глубоко? – спросил он.

– Понятия не имею, – ответил Мэт. – Даже не знаю, есть ли с другой стороны еще комнаты. Это, наверное, уровень воды в озере, а вода просочилась через фундамент.

– С вами все в порядке? – раздался у них за спиной голос Дэниела.

– Да! – крикнул в ответ Мэт и опять повернулся к Стефану. – Пойдемте отсюда.

Они вышли через другой проем. Это был целый лабиринт маленьких комнаток, в основном пустых. Кое-где лежали груды хлама.

Стефан заметил, что потерял ориентацию. Он понял, что в этой комнате они еще не были. Но волноваться не стал: они без труда должны найти выход отсюда, да к тому же до них доносились голоса остальных. Когда они оказались в следующей комнате, Мэт попросил:

– Посветите сюда.

В его голосе послышались нервные нотки. Стефан осветил выступ стены в нескольких дюймах от пола. Там стоял огарок свечи.

– Она говорила, что пропадали свечи, – взволнованно сказал Стефан.

Когда они рассматривали находку, в комнату вошли Дэниел и Хелен.

– Вы думаете, это… – она нервно засмеялась, – что-то вроде уличного фонаря у лилипутов?

– Возможно, свеча стоит здесь много лет, – предположил Дэниел. – Не стоит ее трогать – от нее осталось-то всего около дюйма. Давайте попробуем рассуждать логично.

– Неделю назад ее не было, – сказал Мэт.

Все замолчали.

– Ты не можешь быть в этом уверен, – подал голос Дэниел. – Все комнаты похожи друг на друга.

– Нет, я абсолютно уверен. Но если вы хотите меня проверить, то вон там над дверью должен быть крест и что-то напоминающее часть буквы «С».

Оба фонарика высветили то, о чем он говорил. Крест оказался выдолблен глубоко в стене. Видимо, кто-то потратил на это много времени. Он начал вырезать еще что-то – свои инициалы или, возможно, молитву, – а затем его внезапно увели отсюда, чтобы казнить или выпустить на свободу, или просто перевели в другую темницу. Стефан заметил, что в стену вбиты железные болты.

– Тогда кто-то недавно принес ее сюда. Может, Бриджет? – никак не мог успокоиться Дэниел.

– А зачем ей свеча, если есть фонарик? – спросил Мэт. – В любом случае она не спускалась сюда. Она была слишком занята.

– Я могу обвинить тебя в том же, в чем ты меня там, наверху, – сказал Дэниел. – Ты обнаружил свечу и уверен в том, что ее здесь не было неделю назад. Значит…

– Господи! – воскликнула Хелен. – Сколько можно ругаться? Неужели вы не понимаете, что мы, возможно, стоим на пороге самого фантастического, самого удивительного открытия? – Она протянула руку к свету фонарика, и все увидели обертку от шоколада. – Вот что мы там нашли. Конфеты ведь тоже пропадали.

– Может, это дело рук Мэри, – предположил Дэниел. – Она украла шоколад и спустилась сюда, чтобы съесть. Девушки в ее возрасте ведут себя странно.

– Она всего боится, – возразил Мэт. – Ничто на свете не заставит ее спуститься сюда, и ты это знаешь.

– Но все равно выводы делать рано, – не унимался Дэниел. – Обертка, остаток свечи. От этого нельзя отталкиваться.

– И след, – напомнил Стефан. – Не забудьте про него.

Последовало молчание.

– Мне кажется, пора обратно, – спокойно заметил Дэниел. – Мы обещали Бриджет вернуться через полчаса.

Хелен требовала продолжения поисков, но спустя пять минут была готова идти наверх. Они уже все осмотрели: больше ничего странного не нашлось. Они насчитали всего восемь комнат, кроме первой, где начиналась лестница, и той, что оказалась заполнена водой. Они без труда нашли выход. Стефан замыкал шествие. Он заметил на одной из коробок надпись на немецком языке и открыл ее. Она была набита всякими бумагами. Сверху лежала записная книжка в кожаной обложке – точно такая же, как та, которую дала ему Бриджет. Она оказалась исписанной тем же почерком. Дэниел и Хелен уже шли по лестнице, а Мэт задержался, чтобы подождать его. Стефан спрятал находку в карман.

Глава 8

Когда компания направилась в башню, Уоринг решил сходить в парк, обнесенный стеной. Ему казалось, он попал в другую страну. Отсюда была видна только верхняя часть дома. В центре парка находилось возвышение с солнечными часами, стоя на котором можно было увидеть холмы. Возвышение окружали кустарник, изгороди, цветочные клумбы, тропинки и деревья. Все остальное скрывала стена из красного кирпича. В молодости Уорингу доводилось видеть в Англии парки, похожие на этот. Даже сейчас он мог представить себе, что за стеной простирается не бесцветное пустынное болото, а богатый и ухоженный Гемпшир, где пасется откормленный скот и кругом стоят зажиточные дома. А он – молодой американец, приехавший погостить, которого интересуют социальные вопросы, и он думает о том, что следует послать хозяйке: цветы, чулки или конфеты.

«Воображение, – с сожалением подумал он, – может завести очень далеко, даже вернуть тебя в прошлое, но сам уже никогда не станешь прежним».

Он был раздражен случайно подслушанным разговором и искал Бриджет – сказать, что у них в комнате перегорела лампочка, когда из кухни донесся ее голос. Он на мгновение задержался у двери – все-таки это была кухня, а не помещение, предназначенное для постояльцев, – и услышал, что упомянули его имя.

– Ну а Уоринг? – спросила Бриджет.

– Он не идет, – ответил Дэниел.

– А Хелен согласилась?

– Ты разве не слышала, что она сказала? Она считает, что все это очень и очень мило. – Дэниел неудачно попытался подражать акценту Хелен, что совсем не понравилось Уорингу. – Я думаю, именно поэтому он и не хочет идти.

– Жаль. Они почти все время только и делают, что пререкаются друг с другом, – сказала Бриджет.

– Да, но сегодня утром, как мне показалось, она пыталась наладить отношения. Причем очень старалась.

– Бедная Черри, – вздохнула Бриджет.

Уоринг ушел, пока они его не заметили. Он сразу же почувствовал раздражение. Не из-за того, что говорили о них – этого следовало ожидать, – а потому что они не поняли, кто был зачинщиком в непрекращающейся борьбе. Обвиняли их обоих. Хелен, судя по сегодняшнему утру, даже считали пострадавшей. («Очень старалась…» О, дружок, – подумал он, – я мог бы тебе порассказать, как она умеет «очень стараться». Как она, например, решила сжечь мои костюмы и чуть не спалила весь дом. Или как врезала мне в пах, когда мы ехали на скорости шестьдесят миль в час по оживленной магистрали. Не говоря уже об оскорблениях и ухмылках на коктейлях и обедах. И как она огорошила ту пару из Нью-Джерси, которая надоедала ей рассказами о лошадях. Тогда она заметило «Кстати о меринах, мне кажется, вы еще не знакомы с моим мужем…») В парке он немного поостыл. Через десять минут он уже мог рассуждать объективно и признал, что английская пара честно изложила свое мнение. Если о нем думали, что он ничуть не лучше Хелен, значит, он создавал такое впечатление. Он ведь приехал сюда, чтобы хоть немного разрядить обстановку. Вспомнить хотя бы, как он волновался в первый день, боясь, что Хелен настоит на своем, и они уедут. Ему бы следовало радоваться, что ей здесь понравилось и что она теперь еще увлеклась поисками фантастических маленьких человечков.

Эта мысль заставила его вспомнить обед на второй день. Он снова впал в ярость. Ему достаточно унижения в постели. Затем он ослабил бдительность и растерялся – разбудил ее и по глупости поделился тем, что (как ему казалось) увидел в лунном свете. Она заявила ему, что хватит быть дураком и давно пора спать. Утром он ждал продолжения разговора, но в течение всего дня ничего не было сказано, и он уже решил, что она забыла их ночной разговор. А затем во время обеда… Он почувствовал беспокойство, когда она начала задавать Морвицу всякие глупые вопросы о Германии. Тот попытался уйти от разговора с ней и совсем испортил дело тем, что показал явное удовольствие от дискуссии с Уорингом. Она попыталась влезть в их разговор, и Уоринг оставался вежливым, но не давал ей вмешаться. А затем, дождавшись мгновения тишины, она сказала своим громким, как труба, голосом: «Никто из вас не поверит в то, что произошло с моим мужем прошлой ночью!»

Злоба перешла в отвращение. Он увидел клумбу с чахлыми розами: слабые, длинные и тонкие, объеденные гусеницами листья, маленькие, редкие бутоны. От них исходил еле ощутимый аромат. «Возможно, их следует пересадить в другую почву, – подумал он, – ими много лет никто не занимался. Растениям требуется постоянный уход.

Что же уготовила мне судьба? – спросил он себя. – Жить со взбалмошной женщиной, которую я презираю? Терпеть пинки, улыбаться в ответ на унижения и мило благодарить ее, когда она решит, что на сей раз я достаточно попрыгал через обруч и на повестке дня супружеская гармония?» Сегодня утром она действительно старалась, и это ужасно… Он на мгновение заметил ее одиночество и тоску. Он увидел ее человеком. Но ответил с сарказмом и горечью.

Возможен ли был другой ответ? Это не просто воспоминание об их совместном прошлом, а абсолютная уверенность в том, что и будущее окажется точно таким же. Все очень напоминало обработку результатов исследования. Вначале, когда ты только берешься за дело, встречается много непредсказуемого. А чем больше данных обработаешь, тем меньше шансов на неожиданный результат. В конце концов ты сам для себя строишь график и знаешь, что какие-то точки могут выпасть из него, но в целом эти отклонения незначительны и не могут повлиять на общую картину. То же самое и с людьми. Тайна раскрывается, и ты все прекрасно распознаешь. Ты можешь любить, ненавидеть или относиться с безразличием к тому, что видишь. Ты знаешь только, что не в силах, как, впрочем, и кто-нибудь другой, изменить это.

По небу плыли белые, серые и черные облака. За то время, что он находился в парке, несколько раз появлялось солнце, освещая все вокруг, и снова скрывалось, оставляя за собой золотисто-молочное свечение. Вот теперь оно вышло надолго, и все в парке сразу стало ярким и сверкающим.

Он снова вспомнил последнюю фразу Бриджет: «Бедная Черри». Ему не хотелось думать об этом. Неважно, что в постоянных перебранках винили его: ведь самую главную роль в войне играют не те, кто непосредственно участвует в сражениях, а те, кто в тылу.

Черри спустилась в холл уже после одиннадцати. Уоринг спросил, хорошо ли она спала.

– Я вчера долго читала, – сказала она, – и снова взялась за книгу, когда сообразила, что проспала завтрак.

– Интересно, а что тебя так увлекло? Что это за книга?

– Я купила ее на теплоходе. Французская классика. Автор – какой-то де Лакло, но я о нем никогда раньше не слышала.

– Зато я слышал. Эта книга неплохо написана, но аморальна…

В гостиную вошла Хелен.

– Привет, дорогая, – сказала она. – Наконец-то ты встала. Кого это папа назвал аморальной?

– Книгу, которую я читаю, – улыбнулась Черри.

– Ты теперь считаешь, что книги развращают людей? – воинственно повернулась Хелен к Уорингу.

– Нет, – ответил он, – я назвал ее аморальной, а не развращающей.

Он едва сдерживался, стараясь говорить спокойно. Она помолчала, а затем спросила:

– Хочешь узнать, что мы обнаружили в башне?

Она говорила с Черри, но Уоринг понял, что и от него требуется участие в разговоре, пусть даже молчаливое. Черри, конечно, ответила, что ничего не слышала, и Хелен ей все рассказала – об отпечатке, который нашел Дэниел, дыре и о том, как они вчетвером спустились в нижнюю часть башни.

– Похоже, вам было очень интересно, – вежливо ответила Черри. – А Мэт ходил с вами?

– И Дэниел, и Стефан.

– Вам следовало и меня позвать.

В тоне ее голоса чувствовалась заинтересованность, но она могла быть нарочитой. Иногда, наблюдая за дочерью, ее спокойствием, почти безмятежностью, Уоринг спрашивал себя, почему он так волнуется. Ссоры родителей не раздражали ее. Черри была сильным человеком, и вряд ли на нее могло влиять то, что время от времени ее мать и отец становятся похожими на диких зверей. Его мысли о Черри всегда кончались одинаково. Он тут же вспомнил, как одним жарким августовским утром поднял телефонную трубку и услышал смущенный, жалобный голос: «Это Леррой Биггини из лагеря «Эшмоул». Боюсь, у меня для вас довольно неприятная новость, господин Селкирк…» – Он заставил себя не думать об этом и прислушался к рассказу Хелен.

– …там внизу. Можно найти объяснение чему-то одному, но если сложить все вместе, то без расследования здесь не обойтись.

Она вызывающе посмотрела на Уоринга.

– Думаю, ты права, – сказал он. – Ты собираешься в новую экспедицию после обеда? – Он улыбнулся Черри. – А ты как считаешь, присоединимся?

– Идти туда уже бессмысленно, – с раздражением ответила Хелен. – Мы увидели все, что можно. Если кто-то там и есть, они услышат, как мы спускаемся по лестнице. Там хватит мест, где можно спрятаться. Толщина некоторых стен не меньше шести футов. Возможно, там целая сеть туннелей.

– Так что же ты собираешься делать?

– Пропадают вещи – из кухни и погреба. Пропаж больше, чем считает Бриджет. Миссис Малоне тоже это замечала, но молчала. В мешках всегда оказывается меньше картофеля, чем должно быть. Миссис Малоне решила, что в один из мешков с мукой забрались крысы. Она приготовила для них отраву, но приманка осталась цела. Здесь крыс ни разу не видели. – Хелен болтала без умолку и казалась очень возбужденной. Ее лицо раскраснелось, с каждой минутой она говорила все громче: – Мы собираемся сегодня ночью поставить часовых и посмотреть, что произойдет, – объявила она.

– Дежурить будут те же, кто спускался вниз? – спросила Черри.

– И все, кого это заинтересовало.

– Я, пожалуй, составлю вам компанию. – Черри улыбнулась.

– И я тоже, – подал голос Уоринг.

– Прекрасно, – воскликнула Хелен. – Хорошая компания собирается. – Она тоже улыбалась.

Уоринг посмотрел на нее и отвернулся. Куда исчезли одиночество, тоска и человечность? Она открыто злорадствовала, что опять поставила его на место, будто посадила на цепь убежавшую собаку. Все вернулось на круги своя.

После обеда они обсудили ситуацию. Чем дальше, тем все становилось серьезнее. Только Уоринг полагал, что это розыгрыш, который начался после упоминания Хелен о его ночном видении. «Несомненно, это была галлюцинация, – решил он. – И, видимо, не первая в моей жизни».

Шестнадцатилетним мальчиком он однажды гостил в незнакомом доме. Там говорили о привидениях. Он поздно лег спать в отведенной ему маленькой комнатке на верхнем этаже. Затем, как и здесь, он внезапно проснулся среди ночи. Это был старый деревянный дом, и Уоринг услышал, как где-то на чердаке скрипят половицы. Потом ему показалось, что скрип доносится со всех сторон. А на стене напротив появилось какое-то свечение, которое время от времени увеличивалось, потом уменьшалось, переходило с места на место, меняло очертания. Казалось, иногда оно то отделяется от стены, то исчезает. Очки лежали рядом с кроватью, но он не стал надевать их. В обычной жизни, днем он стремился все видеть ясно и четко, но тогда страх увидеть, что же это на самом деле, пересилил страх перед неизвестностью. Он также боялся, что «свечение» может осознать его присутствие, если он разглядит его. Кошмар продолжался довольно долго, пока он, полный ужаса, не забылся сном.

Уоринг никому не рассказывал об этом. На следующее утро он бил уверен, что наблюдал нечто сверхъестественное. Следующей ночью он уже спал в кровати у себя дома. Со временем он стал сомневаться. Где-то через месяц он попытался обдумать происшедшее и решил, что это был лунный свет из окна. Пятно увеличивалось, уменьшалось, передвигалось с места на место, потому что по небу плыли облака и ветки деревьев раскачивал ветер. Но он не мог вспомнить, дул ли ветер и светила ли луна той ночью, и были ли деревья достаточно высоки, чтобы заслонять окно. Но он и не хотел вспоминать.

Мозг иногда доставляет человеку кучу хлопот. Уоринг знал об этом. Видения могут появиться (это вполне объяснимо) в жару или при употреблении наркотиков или алкоголя. А иногда это происходит и со здоровыми людьми, не употребляющими наркотики и спиртное. Это означает, что причины не ясны, и никто не занимается их исследованием. Да и трудно вообразить, чтобы кто-то этим занялся, – потребовалось бы множество данных, прежде чем прийти к каким-то выводам.

Уоринг опять попытался вспомнить ту ночь. Он мог представить себя у окна, но все остальное казалось расплывчатым.

Мысль о том, что случившееся – розыгрыш, вернула его к действительности. Все началось с отпечатка маленькой ножки, а самым важным следовало считать его местонахождение. Никто бы не обнаружил его у подножия башни, если бы Дэниел не отвел их туда и не утер бы им всем нос. Мэт подхватил, а потом еще кто-то начал защищать Дэниела. Кто? Он попытался вспомнить. Ну конечно, Бриджет. Если бы он сам его поставил, говорила она, он бы сделал так, чтобы его обнаружил кто-то другой и выбрал бы место поближе к дому.

Уоринг подумал об этом. Довод Мэта – что тогда его могли бы заметить – казался слабым, неубедительным: на рассвете, например, все спят. Но можно привести и более веские аргументы: например, требовалась полная уверенность, что отпечаток все-таки увидят, а ведь даже если бы его оставили прямо перед входной дверью, на него могли не обратить внимания или не определить, что это такое. Можно было каждый день обновлять его и не добиться успеха. Также требовалось, чтобы след оказался рядом с дырой в стене башни, где камень аккуратно почистили, землю истоптали и ловко вставили в щель кусочек нитки. После чего совершенно естественно должен был последовать осмотр внутренней части башни, во время которого нашлись обертка от шоколадки и огарок свечи.

Во-первых, Дэниел, но он явно не один. Мэт? Это он утверждал, что неделю назад свечки там не было. Уоринг отказался от этой мысли. Мэт не очень-то похож на человека, занимающегося розыгрышами, и именно он обвинил Дэниела в подделке. В то время как Бриджет довольно правдоподобно защищала его. Уоринг вздохнул с облегчением. Все сходилось.

Она была способной и предприимчивой молодой женщиной. Она превратила этот старый дом в место для отдыха. Она много работала, но, должно быть, дела шли не очень гладко, и доход оказался невелик. С другой стороны, если в газеты и телевидение просочится информация о маленьких человечках, живущих в разрушенной башне в дикой части Ирландии… Ни одна комната не останется пустой, и от постояльцев не будет отбоя. Если все сделать правильно, такими рассказами можно привлекать любопытных в течение нескольких лет, пока место не приобретет славу загадочного или пока смышленая мисс Шоунси не продаст его за большие деньги.

А Дэниел – ее жених. Все очень здорово придумано.

Уоринг понял, что собравшиеся обсуждают, где поставить дежурных. Они воспринимали это по-разному: Стефан – искренне, Хелен – с восторгом, Мэт – равнодушно. Опять надо отдать должное хитрости мисс Шоунси: она смогла заинтересовать гостей в этом отдаленном месте, где почти нет других, более привычных, развлечений. «Дэниел, – подумал он, – ко всему относится очень спокойно, как и следовало ожидать».

Вещи пропадали из кухни и из кладовок внизу. Поэтому было решено, что они установят наблюдение в двух местах. Спор возник по поводу того, как лучше разделиться.

– Делайте что хотите, – улыбнулась Бриджет. – Я ложусь спать. Не думаю, что вы кого-нибудь найдете, а я очень устала.

«Как раз так ей и следовало поступить», – с восхищением подумал Уоринг. Он начал гадать, придуман ли уже переход к следующей сцене. Бриджет уходила за кулисы, а Дэниел продолжал участвовать в развитии действия. Уоринг решил остаться – не только чтобы не раздражать Хелен: ему было интересно за этим наблюдать.

В конце концов они разделились. Хелен и Мэт предпочли пост на кухне, а Стефан и Дэниел – внизу. Черри сказала, что останется на кухне. «Вероятно, из-за Хелен, – подумал он, – но и ради ирландца тоже. Она весь день старалась держаться поближе к нему и много болтала, что ей не очень свойственно. Она также все время с интересом разглядывала Мэта». Нельзя сказать, что Уоринг был этим недоволен. И хотя Мэт выглядел достаточно привлекательно, с женщинами вел себя скромно и сдержанно.

Ханни, как и Бриджет, решила лечь спать. Казалось, она не совсем понимает, что происходит. Стефан попытался объяснить ей по-немецки, но она так и не дослушала его. Сам Уоринг присоединился к компании внизу. Он решил, что самое интересное, скорее всего, будет происходить именно там.

Они сошлись на том, что нет смысла заступать на пост до времени их обычного отхода ко сну. Оставшийся час они провели в разговорах и выпили немного вина и виски. Спускаясь вниз, Уоринг понял, что выпил на две рюмки больше, чем следовало. Он был чересчур весел и с трудом нашел дверную ручку. Хелен, Черри и Мэт сели на кухне, выключив свет. Они взяли себе меньший из двух имеющихся фонариков. Другой забрал Дэниел. «Он стал, таким образом, главным в нашей группе», – с удовлетворением заметил Уоринг.

Дом, как и башня, был построен на скале. Виднелись острые края камней и выходы породы, а также следы замка, который стоял здесь раньше. Полы подвала оказались вымощены плитами, стены облицованы булыжником. Подвал казался меньше, чем первый этаж, но также разделялся центральным коридором. С одной стороны открывался проход к кельям через низкие, но широкие каменные арки. Толстые двери были сделаны из дерева. В большинстве комнат отсутствовало освещение, но в коридоре включались три лампочки – одна посередине, а две – в обоих концах коридора.

– Давайте вначале проверим, нет ли здесь кого, – предложил Дэниел.

Уоринг кивнул. Он и Стефан последовали за Дэниелом, который прошел в дальний конец коридора, освещая фонариком все проемы. Хелен говорила о том, что внизу под башней много всякого хлама. Здесь также всего было полно. Мусор, насколько помнил Уоринг, выбрасывали в болото: один раз в месяц из деревни приходил человек, который выкапывал для этого новую яму. Но Уоринг удивился, увидев, как много всего накопилось.

Они осмотрели несколько тесных клетушек с полками для винных бутылок, которые, как он с сожалением заметил, в основном оказались пусты, и кладовки у самой лестницы. Арка у ступенек вела в комнату, заваленную сломанной старой мебелью. В кладовки было проведено электричество. Дэниел нажал на выключатель.

– Кажется, все в порядке, – сказал он. Каждый из нас может занять по комнате. Не имеет смысла сидеть всем вместе.

«Конечно, нет, – согласился мысленно Уоринг. – Тебе ведь нужно место, чтобы подготовить очередной фокус». Он кивнул:

– Какую вы берете себе?

– Все равно, – пожал плечами Дэниел. – Но так как у меня фонарик, думаю, мне лучше остаться поближе к лестнице. Нам не так повезло с сидячими местами, и тем, кто остался наверху. Но можно принести стулья сверху, если хотите.

– Здесь есть мешки, – подал голос Стефан, – и коробки. – Он указал на комнату, которая была следующей посте комнаты Дэниела. – Я беру эту.

– Ну, а я тогда займу ту, что напротив, – предложил Уоринг, заметив в ней тоже кое-какие преимущества: например, деревянный ящик, на котором удобно будет сидеть. Он стер с него пыль. – Ну, мы готовы?

– Я выключу свет, как только вы устроитесь, – сказал Дэниел. – Готовы? Хорошо, выключаю.

Они оказались в темноте. Мелькал только луч фонарика, пока Дэниел искал, где сесть. Потом стало совсем темно. Остальные двое находились в нескольких метрах от него, но сидели тихо, не слышно было ни звука. Воздух оказался влажным. Уоринг чувствовал эту сырость в носу и в горле. «Продукты здесь, наверное, быстро портятся», – подумал он.

Кто-то – как ему показалось, Стефан, – кашлянул, но звук бесследно растворился во тьме. Не было необходимости быть настороже: здесь любой шорох привлекал внимание. Уорингу представилась возможность вспомнить, поразмышлять о Хелен, о себе и о том, что они вместе и каждый в отдельности сделали со своей жизнью. «К черту все, – подумал он. – Эта тема и так отнимает слишком много времени и сил, ничего хорошего из этого не выйдет. Подумай о чем-нибудь приятном. Например, о Черри».

Ей явно понравился ирландец. Он решил, что Мэт ей бы очень подошел. Она была симпатичной, умной, тихой и, слава Богу, никогда не выставляла себя напоказ. Конечно, она очень молода, но… Эту мысль сменила другая: он вспомнил о том, как его дочь умеет находить общий язык с детьми. Однажды Хэтти приехала со своей оравой, а Черри все время их развлекала. Дети были в восторге и слушались ее с первого слова.

Интересно, может ли в жизни быть все просто и хорошо, как в любовном романе? Мэт, хотя он и не говорил об этом, наверняка католик, но для Уоринга это, в общем, не имело большого значения. Каждый выбирает для себя миф и живет в соответствии с ним, а этот парень получил хорошее воспитание. Черри наверняка сможет его полюбить. И обоснуется здесь, в Ирландии? В этом он тоже не видел ничего плохого. Выйдя замуж, она раз и навсегда избавится от Хелен. Боже, так и он тоже! После того, как заложница окажется на воле, его ничто не сможет удержать. Он найдет себе работу по эту сторону Атлантики, если не в самой Ирландии, то достаточно близко, чтобы время от времени видеть Черри и спокойно жить в одиночестве…

Какой-то тихий, непонятный звук прервал его мысли. Уоринг стал непроизвольно оглядываться по сторонам, мышцы напряглись. Похоже, что-то передвигали с места на место. Он подумал, слышат ли что-нибудь остальные. Сомнений быть не могло: там кто-то находился. Скорее всего, Дэниел. Правда, звук доносился с другой стороны, но это еще ничего не значило. Дэниел мог запросто снять ботинки и пробраться туда в одних носках. А фонарик – у него. С другой стороны, Стефан или сам Уоринг могут быстро добраться до выключателя и зажечь свет. «Нет, надо подождать, – подумал он. – Пусть спектакль продолжается».

Послышались другие звуки – более громкие и отчетливые. Стефан, должно быть, тоже их услышал. Маленькие человечки передвигают мебель? И похоже, шепчутся: очень тихо, слов не разобрать, но это, вне всякого сомнения, слова. Внезапно Уоринг почувствовал, как по коже забегали мурашки. Им овладел страх.

«Но это же чушь! В наше время сделать такое может каждый. Например, спрятать в хлам магнитофон на батарейках, что-нибудь сделать с регулятором скорости движения пленки…» Страх уступил место раздражению. Зачем так изощряться? Какими же дураками Дэниел считал Уоринга и Стефана, если надеялся, что они собираются тут сидеть, пока он будет дурить им голову? Уоринг резко встают.

Фонарик вспыхнул до того, как он успел что-то сделать. Луч света быстро пробежал вдоль стены, высвечивая старые кирпичи, сломанную деревянную полку, груду хлама… И существа оказались там – вопреки разуму и логике. Когда луч высветил их, они мгновенно скрылись во тьме лаза, зиявшего в куче мусора. Они исчезли почти сразу, но увиденное не оставило ни малейшего сомнения в их существовании.

Стефан что-то закричал, но Уоринг, шокированный увиденным, не мог понять его. Дэниел включил свет.

– Нам не повезло, – сказал он. – Следовало подождать, пока они отойдут подальше от лаза, но, когда вы вскочили, Уоринг, я решил, что это их спугнет.

– Простите… – вздохнул Уоринг.

– Неважно. По крайней мере, мы их видели. Все трое.

– Значит, я все-таки не ошибся тогда… – Уоринг все никак не мог оправиться от шока.

– Думаю, да. Только вы, кажется, говорили о существе женского пола, а эти двое были одеты в мужскую одежду.

– Так вы думаете?..

– Смотрите! – прервал их Стефан.

Его голос прозвучал как-то хрипло. Повернувшись к нему, Уоринг заметил, как напряглись мускулы его лица, и взглянул туда, куда смотрел Стефан.

Она стояла в дальнем углу, плотно прижавшись к выступу в стене.

Когда они приблизились к ней, Уоринг думал, что она закричит и попытается убежать. Но она осталась на месте, молчаливая, неподвижная. Маленькие глаза смотрели на лица гигантов.

Глава 9

Перед сном Бриджет решила немного почитать, но уже после первой страницы строчки поплыли перед глазами, и она внезапно поняла, что не улавливает смысла слов. Вставив закладку, Бриджет положила книгу на столик рядом с кроватью и выключила свет. Она удобно устроилась, ей было тепло и приятно в мягкой постели. Бриджет сильно устала. Она подумала о Дэниеле и гостях там внизу. Было радостно сознавать, что приехавшим, очевидно, не скучно здесь и ее предприятие имеет успех. Она немного удивилась тому, что Дэниел тоже включился в поиски, ведь он, должно быть, тоже очень устал. Но зато она могла спокойно лечь спать – без ссор и занятий любовью. Она решила, что не будет посылать к нему утром Мэри, – пусть выспится. К сожалению, это означает, что следующей ночью он окажется полон сил. «Ладно, – устало вздохнула она, – хватит на сегодня. Утро вечера мудренее».

Бриджет была рада, что после такой долгой разлуки между ними все осталось как и прежде. Она не имела в виду постель – у нее даже и мысли не возникало, что там что-то может быть не так, – ее печалило, что Дэниел неодобрительно относился к ее предприятию. Она помнила жаркие споры и неприятные слова в свой адрес, сказанные в феврале, которые омрачали их переписку и редкие телефонные звонки. Собственное упрямство и целеустремленность даже удивили ее. Бриджет знала, что Дэниел будет злиться. Она также призналась себе, что общение с Мэтом она считала отдыхом. И страховкой? Нет, конечно, у нее и мысли такой не было. Он приятный юноша, и только. «Бедный Мэт», – подумала Бриджет.

Она почти наверняка обидела его. Эта угрюмая меланхолия появилась после приезда Дэниела. Кажется, он начал пить. Она вспомнила о том, как предложила лекарство от его мифической простуды, и ей стало стыдно. Конечно, она говорила ему, что в их отношениях с Дэниелом было что-то не так. С момента их первой встречи Мэт знал, что она помолвлено. Так что винить в том, что произошло, он должен был только себя. Размышляя теперь, она поняла, что не всегда вела себя правильно. Иногда, возможно, она была чуть более дружелюбна, чем следовало. «Но он мне нравился, – подумала она, – и до сих пор нравится. Все это чересчур сложно. Возможно, ситуация упростится, если Мэт влюбится в эту симпатичную молоденькую американку». Бриджет на это очень надеялась.

Она начала засыпать, и ее мысли вернулись к Дэниелу. Приятно, что он здесь, хотя она и устает от него. Но что-то изменилось. Отвергнув его руководство в одном важном предприятии, она больше не нуждалась в нем и в других делах. Бриджет была уверена в том, что любит его, но теперь ситуация изменилась. Она, конечно, шутила, когда пригрозила ему, что останется в Ирландии и будет продолжать дело даже после окончания сезона. Но она не позволит обращаться с нею, как со служанкой.

А Дэниел, слава Богу, казалось, понял это. «Он действительно молодец, – с удовлетворением подумала она, – и его устремления можно направить в нужное русло». Она заснула в прекрасном настроении.

Она спала так крепко, что зажженный свет не разбудил ее. И только рука, нежно встряхнувшая ее за плечо, заставила Бриджет проснуться. Приоткрыв один глаз, она увидела склонившегося над ней Дэниела. В тот момент Бриджет ненавидела его. Отодвинувшись, она повернулась на другой бок и скрылась под одеялом.

– Уходи. Пожалуйста, уходи.

– Нет, – твердо сказал он. – Просыпайся, дорогая. Это важно.

– Не сейчас.

– А я говорю, просыпайся.

Она с негодованием поняла, что проснулась, резко села и, моргая, уставилась на него. Свет все еще резал глаза, но лицо Дэниела уже приобрело отчетливые очертания.

– А теперь послушай меня, – сказала она. – Я говорила, что мне ночью надо высыпаться. Ты не окажешься в этой кровати ни при каких обстоятельствах, а если будешь настаивать, то вообще в нее никогда больше не попадешь. А теперь убирайся немедленно к себе в комнату…

– Ты очаровательна! – воскликнул Дэниел.

– Я не очаровательна. – Она натянула одеяло до самого подбородка, но было уже поздно. – Я страшно зла на тебя. Если бы ты обо мне хоть немного думал, ты бы понял…

– Я не заставляю тебя ничего делать. Просто это важно, хотя и может подождать. Мы поймали одну из них.

– Кого?

– Маленького человечка.

Бриджет глубоко вздохнула.

– Господи, можно простить похоть, когда в этом признаются честно. Но будить меня посреди ночи, чтобы шутить… – Она уставилась на него. – Ты или свихнулся, или пьян.

– Их было трое, – начал он. – Они появились из груды мусора в погребе. В стене есть дыра, через которую можно попасть в башню. Они, наверное, долго пользовались этим туннелем и чем-то маскировали проход. Двое скрылись, прежде чем мы успели их схватить, а третья или слишком далеко отошла, или побежала не в ту сторону. Мы поймали ее. Она очень послушная.

– Она?

У Дэниела был такой вид, будто он выступал адвокатом в сложном и трудном деле. Он всегда был поглощен своими мыслями. Как раз эта черта нравилась Бриджет больше всего. Она поняла, что он говорит абсолютно серьезно, и почувствовала тревогу.

– Какая она? – тихо спросила Бриджет.

– Около фута в высоту, может, чуть меньше.

– И как… она выглядит?

– Пойдем, и увидишь. – Он подошел к двери и взял с вешалки ее халат.

– Надень.

Когда они подходили к библиотеке, Бриджет услышала смех Хелен, и в душу ее закралось подозрение: может, все это окажется идиотской шуткой? Постояльцы столпились у маленького ломберного столика, Бриджет не видела, что они там рассматривали. Потом Мэт заметил ее и молча подвинулся.

Кукольная фигурка стояла в центре на зеленом сукне с опущенной головой, маленькие ручки безжизненно висели по бокам. Она почему-то оказалась одета в зеленое – древний наряд ирландских девушек. У нее были блестящие черные волосы, сандалии с маленькими матерчатыми ремешками. Ни головного убора, ни чулок.

– Вы что-нибудь у нее узнали? – спросил Дэниел.

– Ничего, – покачал головой Стефан. – Она не хочет разговаривать.

– Должно быть, она не может, – решила Хелен. – Вдруг она немая?

– Они шептались в туннеле, – сказал Дэниел. – Но мне не удалось разобрать, на каком языке.

– Может быть, она онемела от испуга, бедняжка, – тихо сказала Черри.

– Вся дрожит…

Бриджет заметила, что опущенные плечи девочки время от времени вздрагивали. Волосы были заплетены в две косы, одна спускалась за спину, а другая падала на грудь. Бриджет захотелось узнать, сколько ей лет. Черты лица явно не ребенка, а скорее молодой и довольно привлекательной женщины. Правда, нос не совсем правильной формы, и что-то еще… Спустя некоторое время Бриджет поняла что. Голова казалась непропорционально большой, хотя была значительно меньше, чем у обычного человека. Совсем юная девушка? Но груди едва видны, а фигура отличается детской плавностью линий.

– А почему она, собственно, должна знать английский? – спросила Хелен. – Может, она говорит по-гэльски? Мэт, попробуй ей что-нибудь сказать. Спроси ее о чем-нибудь.

Мэт попытался отказаться, и тогда Черри повторила просьбу матери. Он торопливо произнес несколько слов на ирландском. Маленькая фигурка не шелохнулась: то ли не услышала, то ли не поняла.

– Что ты сказал? – спросила Хелен.

– Ничего особенного. – Он чувствовал себя неловко. – Спросил, понимает ли она меня.

Дэниел наклонился вперед и громко постучал костяшками пальцев по столу. Она вздрогнула, повернула голову в его сторону, а затем снова опустила.

– Ну, по крайней мере, она не глухая, – вздохнул с облегчением Дэниел.

– А другие – они были такие же? – спросила Бриджет.

– Нет. Мужчины. Но тоже в зеленом. – Казалось, Дэниел сбит с толку. – Возникает такое чувство, что все представление разыгрывается специально для нас. Но это чушь, конечно. Уродцы из цирка? Даже в цирке нет таких карликов.

– Конечно, она не карлик, – подал голос Уоринг. – Она пропорционально сложена. Время от времени встречаются пигмеи, но не такие маленькие. Кто там был при дворе короля Чарльза Второго? Его звали Том Большой Палец или что-то в этом роде. Он дрался на дуэлях. Но, насколько я помню, ростом он был около двух или трех футов.

– Но мы видели трех, – сказал Дэниел.

– Все понятно, – воскликнула Хелен с оттенком раздражения. – О маленьких человечках много легенд. И не только в Ирландии, а во всей Европе. Так что легенды оказались правдой. Вот оно, подтверждение. Боже мой, а вы все еще не верите!

– Верим, но пытаемся понять, – поправил ее Уоринг. – Хорошо, она здесь, и она настоящая. Допустим. Но почему и откуда взялись маленькие человечки?

Хелен говорила громким голосом, и он повысил тон, отвечая. «Опять боги разгневались, – подумала Бриджет. – Опять они оскорбляют друг друга, метая громы и молнии через простор неба». Она уже размышляла, как бы потактичнее их остановить, когда Черри протянула руки и нежно взяла маленькую фигурку. Малышка испуганно сжалась, но Черри не растерялась, а поднесла ее поближе к себе. Бриджет заметила, что та закрыла глаза и дрожит.

– Я бы обращался с ней аккуратно, – сказал Уоринг уже спокойным тоном.

– Почему?

– Она может укусить или оцарапать.

– Не думаю.

– Все равно следи за ней.

Пальцем другой руки Черри прикоснулась к крошке и попыталась ее погладить. Малышка не сопротивлялась, но все еще дрожала.

– Какая она хорошенькая, – сказала Черри мягким голосом. – Не бойся, красавица, никто тебя не обидит. Все будет в порядке.

Остальные молча следили за происходящим. Тишину нарушил Стефан. Он пробормотал, ни к кому не обращаясь:

– Sie ist so schon. Wie eine Puppe.[1] Бриджет заметила, как глазки малышки открылись и уставились на немца. Карие глаза с длинными черными ресницами. Затем малышка заговорила пронзительным и тонким голоском. Бриджет не могла уловить ни слова, но очень удивилась, когда поняла, что узнает язык. Она повернулась к Стефану.

– Это…

Он был тоже удивлен – даже больше, чем она.

– Я понял: она говорит по-немецки.

– Что она сказала? – нетерпеливо спросил Дэниел.

– Я не разобрал. Она говорит слишком быстро и неотчетливо. К тому же многие слова искажены.

Малышка следила за ним, сидя на руках у Черри. Оживление у нее на лице опять сменилось тупой покорностью. Стефан нагнулся и обратился к крошке на немецком. Бриджет поняла, что он просил ее лучше выговаривать слова. Ее лицо опять стало осмысленным.

Начался разговор. Хелен попыталась что-то вставить, но Стефан остановил ее. И ему, и ей приходилось повторять фразы, иногда по несколько раз, но все равно разговор продолжался. Черри держала малышку на руках. Когда через несколько минут наступила пауза, Дэниел спросил:

– Вы можете нам теперь что-нибудь рассказать?

– Совсем немного, – покачал головой Стефан. – Они живут в башне. Она говорит, они всегда там жили. Их всего семеро: пять мальчиков и две девочки.

– Семеро! – воскликнул Уоринг. – А откуда они взялись? Я имею в виду, где их предки?

– Как ее зовут? – спросила Черри.

– Wie heissen Sie, kleines Fraulein?[2] – медленно произнес Стефан.

Они все услышали мелодичное двусложное слово:

– Грета.

– Как мило, – воскликнула Черри.

– Немецкое имя, – сказал Уоринг. – Бессмыслица какая-то. Спросите ее, Стефан. Спросите о родителях. Как они здесь оказались?

Стефан задал вопрос, она ответила. Он повернулся к Уорингу.

– По ее словам, они всегда жили в башне. Никаких родителей не было. Только тот, кого она называет «большой» – Йет Огоххе.

– В башне, – задумчиво сказал Дэниел. – Но, возможно, не всегда в подвале. В верхней комнате? Они жили в маленьких домиках?

Переговорив с ней, Стефан сообщил:

– Да, они жили наверху в этих домиках.

– A der Grosse… – сказал Дэниел.

– Дядя Шеймус! – воскликнула Бриджет. – Он не просто играл в кукольные домики. Там жили живые куклы.

– А почему они ушли оттуда? – спросил Уоринг.

– Это понятно, – ответил Дэниел. – Я думаю, он был для них отцом и богом в одном лице. Потом у него случился сердечный приступ. Они видели, как он уползал прочь и пытался спуститься вниз по лестнице. Для них это, наверное, оказалось сильным ударом. И они не захотели оставаться там, где был низвергнут их бог. Поэтому они и ушли вниз и спрятались в темноте.

– Или вернулись туда, откуда первоначально появились, – предположила Хелен. – Туда, где жил весь их род. Еще раз спросите ее о родителях. Может, она тогда вас не поняла.

Стефан повернулся к крошке и, задав вопрос, внимательно выслушал ее ответ.

– Нет никаких родителей, – уточнил он. – Они всегда там жили, в комнате с домиками. Никто из них не помнит, что было до этого.

– Значит, он поймал их, когда они были совсем маленькими, – решила Хелен. – Может, даже не в этих местах, а в другой части Ирландии.

– И научил говорить по-немецки? – спросил Мэт.

– Или ездил в Германию и нашел их там. Может быть, в Швейцарии. Ведь и там немало укромных уголков.

– Он был ирландцем, – возразил Мэт. – Он никогда ничего не говорил о Германии моему отцу, и у него был очень сильный коркский акцент. Зачем бы он стал учить их немецкому, а не английскому?

– Минуточку, – подал голос Дэниел. – Спросите ее об этом. Спросите, на их ли родном языке говорил он.

Они увидели, как она покачала своей маленькой головкой, как задрожала косичка черных волос у нее на груди. Она ответила, а Стефан перевел:

– Нет. Он говорил с ними на незнакомом языке. Он вообще мало говорил – только отдавал приказания. Я думаю, на английском. Она помнит, он произносил чтото похожее на «сделай это».

– Так что мы возвращаемся туда, откуда начали, – подытожил Уоринг. – Они всегда жили в комнате с домиками, и у них не было ни матерей, ни отцов, и они говорили по-немецки.

– Может, она лжет, – высказала предположение Хелен.

– А зачем? – удивилась Черри.

– Чтобы сбить нас с толку. Может, там, внизу, или где-нибудь на болоте обитает целое племя.

– Домики в башне, – сказал Дэниел. – Замок на двери в комнате и заделанные окна. Мы знаем, кто был Йет Огоххе. И она говорит по-немецки. Если она и скрывает что-то, так это свое происхождение. Я не могу понять зачем.

Все замолчали, обдумывая услышанное. Тишину нарушила Хелен:

– А что мы будем с ней делать?

Это был насущный вопрос. Бриджет поняла, что не представляет, как на него отвечать. Само событие было таким удивительным, что она даже не задумалась о последствиях.

– Вы теперь точно разбогатеете, – повернулся к Бриджет Уоринг.

– Разбогатею?

– Заголовки в газетах. Телекамеры у входа. «Маленькие человечки из Киллабега!».

– Нет, – твердо сказала она.

– Нет?

Это была инстинктивная реакция. Она терпеть не могла, когда вторгались в ее личную жизнь, и всегда предпочитала держаться в тени. Даже страшно было представить такую картину. Но она думала не только о себе, а еще и о маленьком существе – и других в башне – и решила бороться за них. Она понимала, что это не кукла, а человек – миниатюрный, но живой и впечатлительный.

– Этого надо избежать, – заявила она. – Подумайте, что может стать с ними.

Уоринг нервно улыбнулся.

– Сначала я думал, что вы с Дэниелом придумали историю про маленьких человечков, надеясь привлечь внимание прессы, – признался он. – Простите меня.

– Не надо тешить себя иллюзиями… – начал Дэниел. Бриджет повернулась к нему, он быстро договорил: – Я не предлагаю зарабатывать таким образом деньги. Но ведь это рано или поздно станет известно.

– Ты уверен?

– Шеймус хранил эту тайну годами и мог унести с собой в могилу. Но он жил один и держал их взаперти в комнате, ключ от которой всегда носил с собой. Ты собираешься посадить их обратно и закрыть?

– Нет, конечно.

– Не забывай также о миссис Малоне и Мэри. А постояльцы? Даже если все присутствующие пообещают хранить тайну, что сделают те, кто приедет потом? А станут ли они молчать об этом? Ты же не сможешь их заставить…

– Конечно, надо передать их кому следует, – подал идею Уоринг.

– А кому следует?

– Ученым. Людям, которые попытаются узнать, что с ними делать и как с ними обращаться.

– То есть людям вроде тебя, – высказала свое мнение Хелен. В ее голосе опять послышались враждебность и нескрываемое презрение. – Чтобы посадить их в клетки или в маленькие комнатки с прозрачными стенами. Взвешивать их еду, дерьмо и мочу. Наблюдать, как сношаются – сколько раз и кто с кем. Рентгеновские снимки, анализы крови и мочи и спинномозговые функции. А затем проверить мозг: посмотреть красивые электроэнцефалограммы. А старина Уоринг Селкирк дергает за ниточки и собирает материал для великой работы, издав которую он наконец увидит свое имя горящим разноцветными огнями рекламы.

Он неприязненно посмотрел на нее и спокойно сказал:

– Ты сгущаешь краски. Можешь предложить что-нибудь другое? Что еще, по-твоему, их ждет, кроме работы в цирке?

– Мне кажется, вы оба ничего не поняли, – подал голос Мэт.

Он смотрел на малышку и на Черри, которая все еще держала ее в руках. Его лицо раскраснелось от выпитого этим вечером, а в голосе слышались злые нотки. Он говорил с горечью, делая ударение на каждом слове, и обратил на себя их внимание. Даже Грета смотрела на него. Бриджет больше не думала о ней как о человеке: Грета казалась такой крошечной и походила на куклу.

– Они не животные, – продолжал Мэт. – У них такие же души, как у нас. Поэтому у них есть права. После того, как их зарегистрируют, они смогут голосовать за Фине Гал или Фианна Файл. Или отправиться в Англию и голосовать за лейбористов или консерваторов. Или в Германию – там выбор побольше. Голодать они не будут, им есть что продать.

– Продать? – удивилась Бриджет. Он быстро взглянул на нее.

– Не бочонки с золотом, конечно. Они могут продавать себя. Им понадобится хороший юрист, менеджер и пресс-секретарь – и можно открывать дело. За год они заработают где-то около миллиона, и это обеспечит твердый доход в последующие годы. Деньги потекут рекой. Телевидение, статьи в журналах, реклама… Сто гиней за открытие ярмарки, сто – за помещение их имен и фотографий на пикет сухого завтрака. Они могут научиться играть на гитаре и создадут поп-группу. «Семеро лилипутов». Конечно, гитары будут маленькими, но для них изготовят прекрасные усилители. А если это окажется невозможным, то они смогут выступать под фонограмму: открывать и закрывать рты в нужный момент. Я сказал миллион? Я имел в виду каждому по миллиону.

– Он повернулся к Бриджет. – Вы, конечно, не станете препятствовать этому?

– А зачем им миллион долларов? – спросила Черри.

– Фунтов стерлингов, не долларов. – Его голос стал мягче, заметила Бриджет. Он продолжал более спокойно: – Они – люди. У них есть душа. И им тоже многого хочется. Как вы думаете, чего бы хотелось этой малышке? Колец с бриллиантами на пальцах и платиновых колокольчиков на туфельках? Или самый большой кукольный домик в мире, где триста комнат и все полы устланы коврами – бесценными персидскими коврами – и маленькие золотые ванны, и золотые унитазы, и золотые телевизоры, изготовленные по специальному заказу, с размером экрана пять на пять дюймов? А может, миниатюрный «роллс-ройс», чтобы ездить по дороге шириной два фута, проложенной вокруг ее дворца. А вдруг она захочет собирать картины? На них уйдет много денег. Она может, например, купить картину Рубенса и сделать из нее потолок в зале для танцев.

– Мы все поняли, – сказал Дэниел. – Мы подумаем об этом, не так ли? Но не сейчас. – Зевая, он посмотрел на часы. – Час ночи. Мы будем лучше соображать после того, как выспимся.

– А Грета? Что с ней делать? – спросил Уоринг.

– Она может лечь со мной, – предложила Черри. – Я присмотрю за ней.

– А как только ты уснешь, – сказал Дэниел, – она выскользнет из-под одеяла и убежит обратно к своим братьям и сестрам. Нам не удастся так легко поймать ее во второй раз.

– Давайте ее где-нибудь закроем, – предложила Хелен.

– А мы имеем право это делать? – спросила Бриджет.

– Надо еще кое-что выяснить, – сказал Дэниел. – И здесь нужно принимать во внимание те же соображения. – Он говорил таким голосом, как будто выступал в «Грейз инне». – Если предположить, что мы вообще имели право поймать ее, то мы можем не отпускать ее до утра, лишив на некоторое время свободы при наиболее благоприятных условиях. – Он посмотрел на Бриджет. – Какие будут предложения?

– У меня есть большая корзина для белья, – неохотно сказала Бриджет, – и ремень, который можно обвязать вокруг.

– Годится. Мы положим внутрь что-нибудь мягкое. А чтобы быть абсолютно уверенными, я предлагаю запереть ее где-нибудь. Например, в гардеробе внизу. Этого будет достаточно, и любая спасательная экспедиция ее друзей потерпит крах.

Дэниел окинул взглядом собравшихся: никто не возражал. Он повернулся к Стефану:

– Вы должны объяснить ей, что мы делаем. Что ее никто не обидит, ни сейчас, ни потом, и все это только временная мера. Вы можете ей объяснить? Это очень важно.

– Постараюсь, – кивнул Стефан.

– И спросите ее, не хочет ли она пить или есть, – подсказала Черри.

Стефан начал медленно говорить, повторяя фразы, пока она не поняла, в чем дело. В конце концов она посмотрела на него безучастным взглядом, кивнула и произнесла несколько слов.

– Не голодна, но хочет пить.

– Я принесу воды, – сказала Бриджет.

Дэниел расстался с Бриджет у двери ее спальни после долгого поцелуя. Она сбросила халат и легла. Их маленькая пленница не вызывала у нее беспокойства. Завтра Дэниел придумает, что делать. Едва коснувшись горловой подушки, Бриджет сразу же забылась глубоким сном.

Когда она проснулась, рядом с ее кроватью стояла миссис Малоне с чашкой чая. Бриджет бросила взгляд на будильник. Четверть восьмого – она даже не слышала, как он звонил. Она заставила себя сесть и скинула одеяло.

– Вы очень устали, – сказала миссис Малоне. – После всего, что вы сделали, вам нужно отдохнуть. Не волнуйтесь, завтрак уже на плите.

«Да, – мрачно подумала Бриджет, – бекон подгорает, яичница жесткая, как подошва, а о кофе вообще лучше не думать». Она мило улыбнулась.

– Вы прелесть, миссис Малоне. Вы так обо мне заботитесь.

– Спасибо. – Миссис Малоне покраснела.

Выходя, она оглянулась.

– Не торопитесь.

Бриджет спустилась вниз через десять минут. Ее прическа оставляла желать лучшего – времени хватило только на то, чтобы разок пройтись расческой по волосам. Если бы сейчас Дэниел помахал у нее перед носом специальным разрешением, она бы все бросила и убежала с ним. Но дела оказались не так плохи, как она думала. Мэри готовила завтрак, и даже довольно успешно. Единственной потерей пока был фунт подгоревших сосисок. Кипела вода для кофе. Бриджет бросила зерна в кофемолку и включила ее. Через четверть часа все шло по графику, и она могла отвлечься от дел. Бриджет почувствовала укол совести, вспомнив о пленнице. Конечно, с ней ничего не должно было случиться, но все-таки… Она поискала глазами ключ от гардероба, который предыдущей ночью оставила на верхней полке у двери. Его там не оказалось…

Мэри о ключе ничего не знала. Бриджет хотела вызвать миссис Малоне из столовой, но, подумав, решила, что быстрее будет самой сходить в гардероб и выяснить, в чем дело. Может, остальные лилипуты нашли ключ и спасли Грету? Это представлялось абсолютно невероятным, но в данных обстоятельствах все казалось возможным.

Дверь была чуть приоткрыта, и Бриджет увидела, что у корзины откинута крышка. Она вошла в комнату и поняла, что все в порядке. Грета сидела в корзине на подушке, которую положила Бриджет. Рядом на стуле сидел Стефан.

– Так это вы взяли ключ? – спросила она с облегчением.

Он кивнул, и она увидела его лицо. На нем застыло выражение скорби.

– Что случилось? – спросила Бриджет.

Он попытался объяснить, но не смог. Ей показалось, что в его глазах стоят слезы. Он неотрывно смотрел на Грету, которая, в свою очередь, мрачно и равнодушно глядела на него.

– Что-нибудь с ней? – спросила Бриджет. Он кивнул. – Что?

Она ждала его ответа и уже почувствовала страх. Было слышно, как течет по трубам вода, а где-то вдали гудит паровой котел. Наконец он произнес спокойным, безучастным тоном:

– Я знаю.

– Знаете что?

– Знаю, кто ее родители.

Глава 10

Мэт не сомневался в существовании маленьких человечков еще до того, как увидел след. Будто в тумане, он последовал за остальными к башне. С одной стороны, он не хотел, а с другой страстно желал получить зримое подтверждение. Больше всего его разозлила небрежность Дэниела, то, как тот бесцеремонно показывал свою находку, и его типичная английская манера глотать слова: «Единственное разумное объяснение, которое я могу предложить: кто-то из нас встал пораньше и сделал его».

Поэтому Мэт чуть позднее и обвинил в этом самого Дэниела. Затем Стефан нашел дыру, и ирландец высмеял его. Но Мэт знал, что их находки настоящие, и это самое важное событие в его жизни.

Ребенком он каждое лето ездил к бабушке с дедушкой. Утомительное путешествие на поезде, который останавливался на каждой, даже самой маленькой, станции: коровы мотали головами, пытаясь отогнать мух, под серым или голубым небом простирались зеленые пастбища и бесконечные картофельные поля. День обычно выдавался жаркий и безветренный. Его всегда встречал дед на двуколке с рессорами, в которую была впряжена пони. Дед размахивал кнутом и разрешал давать Бетой специально припасенные Мэтом кусочки сахара. Они оба много смеялись, и дед просил не давать лошади слишком много сладкого, а то у нее выпадут зубы. Потом они неторопливо ехали к деревенскому домику, из которого выходила бабушка в переднике с голубыми цветами, а за ней по пятам следовали кошки.

Он очень любил бабушку с дедушкой, уже тогда понимая безразличие матери к окружающему ее миру и напускную веселость отца, поглощенного работой. Именно так, считал Мэт, люди и должны жить вместе – счастливо и безмятежно. Его вера не исчезла даже после удара, который он испытал, впервые увидев, как дед пришел пьяный со скачек.

В обычные дни все шло согласно заведенному порядку, и его отношение к происходящему никогда не менялось. Но с того момента, как дед уходил утром, все было по-другому. Бабушка готовила что-то особенное Мэту на обед, варила кофе с цикорием, пекла плоские хлебные лепешки на соде, которые он очень любил.

Самое лучшее время наступало после чая, когда дневная работа была сделана, а ужин деда стоял в печке. Бабушка рассказывала Мэту сказки. Иногда она вспоминала родственников или людей, которых знала, – странные, фантастические и часто грустные истории – например, про тетю, которая вышла замуж за протестанта, и про то, как после ее смерти мальчишки дважды выкапывали тело по ночам. Один раз они положили его на перекрестке, а потом – на крыльце ее дома. Но чаще всего она рассказывала о всяких удивительных существах – эльфах, духах, чей стон предвещает смерть, о маленьких человечках из Коинемары, где она провела свое детство. Истории про маленьких человечков он любил больше всего. Обычно он слушал ее, сидя на коврике и прислонив голову к ее коленям. В камине шипел чайник, кошки спали, устроившись поближе к огню, даже летом. В такие минуты его самого частенько клонило в сон, и он даже отказывался от какао с печеньем. Потом он лежал в кровати и смотрел, как летучие мыши шныряли взад-вперед по серо-синему небу, и вспоминал бабушкины рассказы.

Пьяный дед возвращался поздно. Его голос был слышен издалека: дед ругался или пел что-то. Падали какието вещи, бабушка возмущалась, дед очень громко кричал в ответ, и самое ужасное, что многие слова считались очень нехорошими: их употребляли только в трущобах Дублина. Громко и отчетливо бабушка говорила:

– Подумай о ребенке, который там спит, если тебе на меня наплевать! Мальчик может услышать, как ты выражаешься!

И в ответ следовали те же непристойные выражения, дед кричал, что в своем доме он будет говорить так, как хочет, а ребенок – его собственный внук, и ему надо вырасти настоящим мужчиной, который сможет постоять за себя и не окажется под каблуком ни у одной женщины. Мэту хотелось крикнуть, чтобы они замолчали. В конце концов дед, спотыкаясь на каждом шагу, отправлялся спать, а бабушка начинала плакать.

На следующий день они оба молчали. Неразговорчивая, грустная бабушка односложно отвечала на вопросы Мэта, дед пытался помириться с ней, а затем уходил на пастбище. На следующий день все снова вставало на свои места, пока через две или три недели не повторялось опять.

Но даже после того, как Мэт возненавидел такие вечера, он все равно ждал скачек – запаха кофе, мирного и волнующего утра и рассказов о маленьких человечках. В этом было спокойствие, даже волшебство, хотя ночь все портила. Это продолжалось из года в год до тех пор, пока бабушка не умерла. В ту ночь ему снилось, что ее тело выкапывают маленькие человечки и кладут у двери их домика, а дед возвращается пьяным со скачек. Мэт проснулся тогда от собственного крика.

После этого он не вспоминал рассказы бабушки. Они плохо кончались, как и почти все в этой жизни. В юности Мэт много пил, иногда по несколько дней подряд, а затем усилием воли «завязал». И держался, пока не встретил Бриджет. А теперь случилось чудо, триумф добра над злом, ясный день после ужасной ночи. Это ослепило и ошеломило его.

В тот день он больше не пил. Вместе с Дэниелом, Стефаном и Хелен он спустился в погреба под башней, хотя не ожидал, что они что-нибудь найдут. Все произойдет не так. Он не представлял себе, каким будет следующий знак или когда что-нибудь случится, но знал одно – надо ждать. Из этого состояния его на мгновение вывел огарок свечи, но это прошло. «Надо еще подождать, – решил он, – и то, что должно произойти, – произойдет». Предложение дежурить ночью он принял с тем же вялым интересом. «Англичане, американцы и немцы, – подумал он, усмехаясь про себя, – собрались ловить привидения сачком для бабочек».

Услышав шум, он решил, что они достаточно потрепали себе нервы и теперь делают вид, будто сидели в темноте не зря. Даже когда они поднялись наверх и Уоринг закричал, Мэт не сомневался, что шум поднят изза какого-то пустяка. Он увидел ее, совсем крохотную, в руках у Дэниела. Именно такими он представлял себе их по рассказам бабушки. Казалось невозможным, невероятным, что ее, как крысу, поймали в углу.

То, что за этим последовало, было еще хуже. Он молча стоял рядом, пока они говорили и спорили. Хелен предложила ему обратиться к малышке на гэльском, он посмотрел на американку с молчаливым презрением, но тут его об этом попросила Черри. Крошка ничего не ответила, да и зачем ей отвечать? Когда Стефан заговорил на немецком, ее крохотные губы ожили, она что-то произнесла. Они продолжали ее допрашивать и спорить между собой. Он сам сделал несколько замечаний, слыша свой голос как бы со стороны. Мир опять начал действовать ему на нервы, и все потеряло смысл.

Нет, не все. Его охватила злость, когда он услышал о репортерах, а перебранка Селкирков лишь усилила это чувство. «Ученые, – подумал он с ужасом и отвращением, – и цирк». Он заставил себя замолчать, не обращать внимания, но в конце концов взорвался. Он начал высмеивать их предложения, но в его издевках слышалась горечь. Горечь человека, который знает, что говорит. Все это время малышка сидела на руках у Черри и смотрела на него. Лишь когда Черри сказала: «Она может спать со мной», он смутился и решил уйти.

Они все еще обсуждали, как запереть ее на ночь. У себя в спальне он налил большую порцию виски, выпил и налил еще. Спиртное подействовало. Полностью отключившись от произошедшего, он разделся.

Черри вошла, даже не постучав. На нем были только плавки. В первое мгновение он решил, что она смутилась… Нет, она смотрела на него с легкой невинной улыбкой.

– Мне снова захотелось побыть с тобой, – сказала она.

Он не понимал, почему эта девушка сначала показалась ему скучной. Такая непосредственная и честная, совсем не похожа на улыбающуюся и скрытную Бриджет. Мэт чувствовал потребность защитить и успокоить ее, но не мог же он еще одну ночь провести на стуле.

– Я очень устал, Черри, – сказал он.

Она понимающе кивнула.

– Можно, я тебя поцелую перед сном?

Не дожидаясь ответа, она подошла к нему, встала на цыпочки и, обняв, прижалась, сомкнув пальцы у него за спиной. Ее лицо было открытым и искренним, как у ребенка.

Он торопливо поцеловал ее в губы. Затем осторожно освободился из ее объятий.

– Спокойной ночи, – сказал он.

Глава 11

Стефана удивило, что никто не вспомнил о дневнике, хотя маленькая Грета говорила по-немецки. Не исключено, что здесь существовала какая-то связь. И тут он понял, что только Бриджет знала о записной книжке, но она, видимо, не придала этому факту никакого значения. С тех пор они не возвращались к этой теме. Стефан не упоминал о дневнике, когда другие спорили. Он сам не мог объяснить почему. Наверное, он испытывал симпатию к человеку, который написал те строки, одинокому и так далеко уехавшему от дома. В конце концов, вероятно, придется рассказать о дневнике, но Стефан предпочел бы этого не делать. Сегодня утром он нашел вторую тетрадь, и ему захотелось прочитать ее и поразмышлять в одиночестве.

Ханни спала и не проснулась, когда он вошел. Он быстро разделся и забрался в кровать. Устроившись поудобнее, он раскрыл дневник.

ТРИ ДНЯ ПОДРЯД БЕСПРЕРЫВНО ИДЕТ ДОЖДЬ. НЕ СИЛЬНЫЙ, НО МОНОТОННЫЙ, А ОТ ЭТОГО УСТАЕТ ДУША. СЕГОДНЯ Я ВООБЩЕ НЕ ВЫХОДИЛ. ПОСЛЕ ОБЕДА СИДЕЛ ПЕРЕД КАМИНОМ – ОГОНЬ РАЗВЕЛА МИССИС РАФФЕРТИ. УГЛИ ПОЛЫХАЛИ ЯРКО-ЖЕЛТЫМ, ПОЧТИ БЕЛЫМ, И Я ВСПОМНИЛ, КАК РЕБЕНКОМ ВЕРИЛ, ЧТО В ОГНЕ ЖИВЕТ САЛАМАНДРА, И РАЗМЫШЛЯЛ, КАКОВО ЕЙ, КОГДА ОН ГОРИТ СЛАБО, И УМИРАЕТ ЛИ ОНА, КОГДА ЗАТУХАЮТ КРАСНЫЕ УГОЛЬКИ ИЛИ ОСТЫВАЕТ ПЕПЕЛ.

Я СНОВА ПРОСНУЛСЯ НОЧЬЮ ОТ РЕЗКОЙ БОЛИ В ЖЕЛУДКЕ, ПРИНЯЛ ТАБЛЕТКУ, И ВСКОРЕ БОЛЬ УТИХЛА, НО МНЕ ЕЩЕ ДОЛГО НЕ УДАВАЛОСЬ УСНУТЬ. НЕЛЬЗЯ ТАК ОТНОСИТЬСЯ К СВОЕМУ ЗДОРОВЬЮ. ДОКТОР ЗДЕСЬ ПОЛНЫЙ ДУРАК И ТАК ЖЕ НУЖЕН СВОИМ ПАЦИЕНТАМ, КАК ВОДА ИЗ ЛУРДА ИЛИ МОЛИТВЫ СВЯЩЕННИКА. ХОРОШО БЫ СЪЕЗДИТЬ В ДУБЛИН ИЛИ, ЕЩЕ ЛУЧШЕ, В БЕРЛИН. С ТОЧКИ ЗРЕНИЯ ЗДОРОВЬЯ РАЗУМНО, НО ЭТО – НЕОПРАВДАННЫЙ РИСК.

ЗАВТРА – ДЕНЬ РОЖДЕНИЯ В. Я ПЫТАЮСЬ НЕ ДУМАТЬ ОБ ЭТОМ, НО ВСЕ РАВНО ПОМНЮ. ОНА БЫЛА СМЕЛОЙ ЖЕНЩИНОЙ.

ДОЖДЬ ВСЕ ИДЕТ. ХОЛОДНАЯ СЫРОСТЬ ЭТОЙ СТРАНЫ ПРОБИРАЕТ МЕНЯ ДО КОСТЕЙ. Я – САЛАМАНДРА, МИР ВОКРУГ МЕНЯ – ОСТЫВАЮЩИЙ КОСТЕР.

Стефан стал читать дальше. Даты указывали число и месяц, год отсутствовал, но было ясно, что эта тетрадь написана после той, которую он уже просматривал. Меланхолические нотки встречались гораздо чаще. Автор записок меньше писал о своих занятиях, как будто разуверился в них. Но ближе к середине все-таки встретился абзац, посвященный работе.

ПО РАДИО ПЕРЕДАЛИ, ЧТО ФРАУЗИГ ПОЛУЧИЛ НОБЕЛЕВСКУЮ ПРЕМИЮ. МАЛЕНЬКИЙ КРУГЛОЛИЦЫЙ ФРАУЗИГ, КОТОРЫЙ ТАК ЛЮБИЛ БЕЛКОВЫЕ КОЛБАСКИ. ТЕПЕРЬ ОН МОЖЕТ ЕСТЬ ИХ СОТНЯМИ ТЫСЯЧ, ЕСЛИ ЗАХОЧЕТ. МЫ БЫЛИ ЕДИНСТВЕННЫМИ В НАШЕМ ВЫПУСКЕ, КТО, КАК СЧИТАЛ МЕРКЕНХЕЙМЕР, ИМЕЛ КАКИЕ-ТО ЗАДАТКИ, ПРИЧЕМ МЕНЯ СЧИТАЛИ БОЛЕЕ ОДАРЕННЫМ. Я ВЫБРАЛ ИНОЕ ПОЛЕ ДЕЯТЕЛЬНОСТИ. ТЕМ НЕ МЕНЕЕ ПРИ ДРУГИХ ОБСТОЯТЕЛЬСТВАХ – ЕСЛИ БЫ МОИ ЗАМЕТКИ ОПУБЛИКОВАЛИ – МОЯ СЛАВА БЫЛА БЫ ОГРОМНОЙ. НО МЕНЯ ЭТО НЕ ОЧЕНЬ ВОЛНУЕТ. МЕНЯ БЕСПОКОИТ, ЧТО САМА РАБОТА ПОСЛЕ ТАКОГО НЕВЕРОЯТНОГО ДОСТИЖЕНИЯ ПРЕВРАТИЛАСЬ В ОБЫЧНОЕ НАБЛЮДЕНИЕ, КОТОРОЕ МОГ БЫ ВЫПОЛНЯТЬ ЛЮБОЙ ТРЕТЬЕСОРТНЫЙ НАТУРАЛИСТ. Я ВСЕ ЗАПИСЫВАЮ. ПОСЛЕ МОЕЙ СМЕРТИ, ВОЗМОЖНО… НЕИЗБЕЖНО ПОСЛЕДУЮТ ВОЗРАЖЕНИЯ, НО ЗАСЛУГИ МОИ НЕОПРОВЕРЖИМЫ. БУМАГИ ЗДЕСЬ. КОГДА-НИБУДЬ ОНИ УВИДЯТ СВЕТ.

Стефан очень устал. Остроконечные буквы плясали перед глазами. Он начал читать быстрее, едва улавливая смысл. Более внимательно он прочитает это как-нибудь в другой раз. Но почти в самом конце была страница, которую он решил прочитать внимательно.

У Ф. И Г. СЕГОДНЯ УТРОМ ТЕМПЕРАТУРА. Ф. КРАСНЫЙ И ВЯЛЫЙ. Г. ЖАЛУЕТСЯ НА БОЛЬ В ГОРЛЕ. ОБА ОТКАЗЫВАЮТСЯ ОТ ЕДЫ. Я ПОЧТИ УВЕРЕН, ЧТО У НИХ ЖАР, Я НА ПРОШЛОЙ НЕДЕЛЕ ПОДХВАТИЛ ПРОСТУДУ У Ш. НИЧЕГО НЕ СЛУЧИЛОСЬ БЫ, ЕСЛИ Б ОН ЗДЕСЬ НЕ ПОЯВЛЯЛСЯ. МЫ ВЕДЬ ИЗОЛИРОВАНЫ ОТ ОСТАЛЬНОГО МИРА. ВПЕРВЫЕ СЮДА ПРОНИК ВИРУС. ДУМАЮ, ЧТО Я МОГ БЫ ЭТО ПРЕДОТВРАТИТЬ, ЕСЛИ Б НАДЕЗОЛ МАСКУ. ПОСМОТРИМ, ПЕРЕДАСТСЯ ЛИ БОЛЕЗНЬ ДРУГИМ?

Стефан закрыл тетрадь и задумался. «Ф. и Г. – Грета? «Думаю, что я мог бы это предотвратить, если б надевал маску». Так что Ш. – это, конечно, Шеймус – не общался с маленькими человечками в башне, говорящими по-немецки. «Der Grosse», – сказала она. В единственном числе. Но бог мог измениться. После того, как автор дневника умер, Шеймус остался здесь один и, поднявшись в башню, обнаружил их. И тогда научным экспериментам пришел конец. Вместо этого они стали для него игрушками, которые, вместе с виски, помогали ему коротать годы одиночества.

А бумаги – описание великого достижения – что он сделал с ними? Скорее всего, сжег. Они ничего для него не значили».

Стефан проснулся рано утром. Свет все еще горел, дневник лежал там, где он оставил его. Он смутно помнил беспокойную ночь и страшные сны. Ханни мирно посапывала. Он взглянул на часы. Было начало седьмого. Еще можно поспать.

«Бумаги, – подумал он. – Шеймус наверняка уничтожил их, но он же не сжег дневники, или, по крайней мере, не все. В таком случае…» Внезапно он вспомнил: в стопке макулатуры, откуда он взял дневник, лежали и какие-то листки.

Эта мысль увлекла его. Он еще несколько минут полежал, затем встал, тихо оделся, чтобы не разбудить Ханни. Руки не слушались, пальцы с трудом застегивали пуговицы. Появилось давно забытое ощущение интереса к жизни – в последний раз он испытывал его еще до начала войны, когда представлялось, что перед ним открывается весь мир. То была иллюзия: слишком велики и слишком туманны оказались его надежды. А сейчас перед ним встала конкретная задача, которую нужно решить.

В доме все спали, был слышен только шум генератора электроэнергии. Стефан спустился в кухню и нашел ключ от башни. Он оказался большим и тяжелым – как ключ к запертым дверям в волшебных сказках. Стефан подержал его в руке. Какая именно сказка? На ум приходила только «Синяя Борода». «Абсурд какой-то», – подумал он и, улыбаясь, закрыл за собой дверь кухни. Затем вспомнил, что ему понадобится фонарик, и вернулся обратно.

Он на минуту задумался, не застанет ли врасплох других маленьких человечков, если пойдет в башню так рано. Однако гулкое эхо от его шагов наверняка привлекло их внимание, и они успели спрятаться. Спустившись, он посветил фонариком по сторонам, но ничего не увидел, кроме стен, покрытых каплями влаги, и груды мусора у двери. На мгновение свет ослепил его, отразившись от высокого зеркала на ножках.

Бумаги лежали в беспорядке, некоторые оказались отпечатанными на машинке, другие были исписаны почерком, который он сразу узнал. Стефан вытащил одну наугад. Она была озаглавлена: «Отчет об опытах со стеарином над семью собаками». Он бегло просмотрел его, но не смог ничего понять. В любом случае разобрать что-либо при свете фонарика представлялось невозможным. «Самое разумное, – подумал он, – взять бумаги наверх, чтобы прочитать в спокойной обстановке». Папка оказалась объемистой, но унести ее не составляло большого труда.

В доме еще никто не проснулся. Стефан прошел в библиотеку, выложил бумаги на стол и придвинул стул. Он попытался разобрать их и сложить в нужном порядке. Неожиданно его взгляд остановился на какой-то странице, и он решил прочесть ее всю. Отложив ее в сторону, Стефан долго сидел и смотрел в одну точку. Его стул был развернут к окну, он видел окруженный стеной парк, болото и дальние холмы. Чистый воздух, безветрие. Ясное утро ясного дня.

После этого он начал внимательно читать написанное, но не подряд. Что-то он понимал только наполовину, что-то не понимал вовсе, к тому же бумаги лежали явно не в хронологической последовательности, что еще больше затрудняло восприятие. Но постепенно в мозгу вырисовывалась картина. Он оказался прав, решив, что объяснение кроется в этих записках. Прочитав последнюю, он опустил голову на руки. Он подумал об «Одиноком старце», покрытом чистым белым снегом на фоне ясного голубого неба его детства.

Он вспомнил последнюю встречу с отцом, когда они сидели в тюремной камере по разные стороны голого стола, а в нескольких метрах от них стоял вооруженный американский охранник, с безразличием глядящий на стену поверх их голов. Больше всего Стефана удивило не то, что отец изменился внешне, – он очень постарел. Стефан с жалостью смотрел на беспомощность и слабость того, в чьей силе он никогда не сомневался. Он протянул руку, и отец взял ее. В его голубых глазах стояли слезы, и рука дрожала, когда он сжимал пальцы сына.

– Прости меня, – сказал отец.

В камере было очень тихо. Тишина давила на них обоих. Отец попытался найти какие-то слова, но что он мог сказать? В конце концов Стефан спросил:

– Папа, что я могу для тебя сделать?

– Ничего.

– Может, ты хочешь, чтобы я передал что-нибудь? От тебя…

Отец покачал седой головой. На щеке у него выделялся свежий шрам. Говорили, что с заключенными плохо обращаются и подвергают пыткам. Некоторые из американских охранников были евреями.

– Теперь уже нечего передавать. Да и кому? – сказал отец. – Только тебе. – Он запнулся, подбирая слова. Стефан увидел, что, как и раньше, ему трудно выражать свои мысли. – А я не знаю, что сказать тебе.

– Это не имеет значения.

Снова наступило молчание. Стефану очень хотелось, чтобы американский охранник хоть что то сделал – переступил с ноги на ногу, например, – но тот продолжал рассматривать стену.

– Да, вот что я хотел тебе сказать, – снова заговорил отец. – Все, что принадлежало мне, – конфисковано. Ты знаешь об этом. Тебе ничего не достанется. Но то, чем владела твоя мать, они не могли тронуть. Лассер свяжется с тобой по этому поводу.

– Мне ничего не надо.

Это получилось грубее, чем он хотел. Стефан почувствовал, как отец отпустил его руку, а спустя минуту сказал:

– Это не моя собственность, она никогда мне не принадлежала. Мать получила ее в наследство от твоего деда. Как ты знаешь, он был хирургом. Это чистые деньги. Они хотела, чтобы они перешли к тебе.

– Прости, – промолвил Стефан.

– Мне не за что тебя прощать. – Отец посмотрел сыну в глаза, и Стефан заставил себя выдержать этот взгляд. – Послушай…

– Да?

– Тебе могут разрешить прийти еще раз. Не делай этого. Уезжай, если можешь. Не читай газет и не слушай радио. Через несколько недель все закончится, но для нас с тобой это произойдет сейчас, когда ты выйдешь отсюда. Для меня так тоже проще. Ты понимаешь?

На какое-то мгновение ему показалось, что отец обрел прежнюю силу, но когда Стефан кивнул, плечи отца опустились, ладонь в последний раз сжала пальцы сына.

Он поступил так, как просил отец. Почти два месяца он бродил среди смердящих развалин Рейха. Тогда он встретил Ханни, которую никто не тронул во время войны: ее дядя и тетя были чистокровными немцами. Они поженились осенью, когда снег еще не успел скрыть развалины. Он рассказал ей о своем отце, а она молча кивнула своей темной головой, выслушав горькую правду.

– Это не шокирует тебя? – спросил он.

– Я узнала имя и подумала, что, возможно, вы родственники.

– А ты сможешь? Сможешь взять это имя?

Она помолчала, прежде чем ответить.

– Ты бы мог еще раз его увидеть. Почему ты этого не сделал?

– Он велел мне больше не приходить.

– Он заботился о тебе. Но прийти следовало.

– Это был приказ, – с горечью ответил Стефан. – Я всегда подчинялся отцу. Я был хорошим сыном, немецким сыном.

– Тебе следовало пойти к нему.

Он с удивлением посмотрел на нее.

– Как ты можешь быть такой святой?

– Не в этом дело. – Она покачала головой.

Но именно это вывело его из состояния отчаяния и дало силы жить дальше. В ней и только в ней одной искал он отпущения своих грехов. И все-таки что-то было утрачено. Он попытался стать другим. В годовщину их свадьбы он спросил:

– Ты ненавидишь меня за прошлое?..

Она улыбнулась и ответила:

– Я всегда буду любить тебя.

Он поверил ей и успокоился. Но шли годы, и его вера ослабла. Он понимал, что это происходит не потому, что меняется она, а потому, что он падает в пропасть собственного отчаяния. Стефан не мог поверить в то, что она любит его, несмотря на прошлое, и считал каждое признание ложью. Ложью во имя того, чтобы сохранить мир или даже из страха перед ним, Стефаном.

Он неотрывно смотрел на освещаемые солнцем вершины холмов. Была ли это просто доброта, просто любовь, и достаточно ли их, чтобы уничтожить все зло?

– Расскажите мне все, что знаете, – попросила Бриджет.

Он взял из кухни ключ, пошел в гардероб и открыл замок на корзине. Грета лежала на подушках, но не спала. Взглянув на малышку, Стефан удивился, что не заметил этого раньше. Несмотря на миниатюрное личико, ошибиться было невозможно. Он не знал, как долго он находился в гардеробной.

– В башне я нашел бумаги, – сказал он. – Среди них – свидетельство о браке между Вероникой Шоунси из Корка и Карпом Хофрихтом из Мюнхена, датированное тысяча девятьсот двадцать девятым годом.

Бриджет нахмурилась, пытаясь вспомнить.

– Вероника… Дед что-то рассказывал о ней. Это его сестра. Она встала на сторону Шеймуса, когда братья поссорились. Она вышла замуж за немца? Вы хотите сказать, что дневник… Человек, который написал его, – мой дядя?

– Получается так.

– Но она никогда не жила здесь.

– Она умерла в Германии до войны. Я думаю, от рака.

– Вы сказали, что знаете о маленьких человечках… об их родителях. – Бриджет взглянула на Грету. – Это имеет отношение к тете и дяде?

– Пожалуй, только к дяде. Может быть, ее смерть натолкнула его на мысль изучать проблемы роста. И, возможно, повлияла на него еще как-то.

– Изучать? Вы хотите сказать, дядя был ученым? Но как он мог работать здесь?

– В основном он занимался научными исследованиями в Германии.

– Вы слышали о нем? Он был знаменит?

– Нет, – покачал головой Стефан.

– Рост… – сказала она; наступило молчание. – Это он нашел способ делать маленьких человечков?

– Да. Это его открытие.

– Но как он мог? Никому не разрешили бы проводить такие эксперименты на живых людях. Ни в одной цивилизованной стране.

– Я согласен с вами, – вздохнул он печально. – Но Грета старше, чем вы думаете. Она родилась в тысяча девятьсот сорок четвертом году. В Германии.

– Нацисты…

– У него была лаборатория в горах Шварцвальд. До его появления там находилась частная лечебница. Я думаю, денег ему выделялось достаточно. Их посылали из Берлина. Цитология – очень широкая область и включает в себя многое. Например, проблему старения. Здесь есть отчет на эту тему. Возможно, кто-то из нацистов думал, что удастся продлить жизнь Гитлера до тысячелетия Рейха. Может, ваш дядя сам так считал, а может, обманывал их и продолжал заниматься работой, которая его интересовала. В любом случае они посылали ему деньги и оборудование. И все, что требовалось для продолжения экспериментов.

– Что значит «все»? Пленных?

– Морских свинок и белых крыс. Кошек и собак. И евреев. Или евреек.

Бриджет замолчала, уставившись на Грету. Через несколько минут он продолжил, выражаясь очень точно и без эмоций, потому что никак иначе передать прочитанное было невозможно.

– В лагере был медицинский пункт. Поступающих женщин осматривали на предмет беременности. Если они оказывались в положении, их посылали к нему. Срок требовался не очень большой. Похоже, существовал… критический момент.

– А что он делал? – быстро спросила она. – Расскажите, если это не очень… ужасно.

– Здесь много бумаг, – ответил Стефан. – Часть их них мне не понятна. Он открыл препарат, который назвал стеараном. Вы помните о талидомиде? Для него тоже есть критический момент. После определенного срока беременности он не влияет на плод. Но если его принимать на ранней стадии, то некоторые конечности не вырастают, и ребенок может родиться без пальцев, без рук или ног. Местный эффект, так сказать. А этот препарат дает общий эффект. Рост контролируется гипофизом или его частью – передней долей. Именно на нее влияет этот химикат. Двухмесячный плод – это рыба или рептилия, а четырехмесячный – уже миниатюрный человек. Больше половины срока нахождения в матке он почти не изменяется, а только растет. А эти не росли. При рождении их размер был всего несколько дюймов и вес составлял не более пятисот грамм.

– По зачем это понадобилось? – спросила Бриджет.

Вопрос показался ошеломляюще простым. Вряд ли она поймет его объяснения, но Стефан все-таки решил попытаться.

– Ученый все-таки человек. В характере взрослого сохраняются некоторые черты, присущие ребенку. Многие из людей склонны к бессмысленному разрушению. Для большинства не существует высоких принципов: они поступают так, как диктует и требует общество. Общество, в котором этот человек жил…

(Стефан говорил так бесстрастно, как только мог, но внезапно понял, что не может продолжать. Он закрыл лицо руками, почувствовав, как на глаза наворачиваются слезы. Слепой живет в мире ужасов, улыбается и счастлив, не зная, что его окружает. Если ему вернуть зрение, он почувствует отвращение к жизни, но найдет в себе силы победить страхи, происходящее – не его вина, говорит он себе. Ведь в том, что он теперь ясно видит, есть и хорошее – например, свет и надежда. И все-таки много лет спустя ужасы все еще живут и остаются частью его самого.

– Что делали с их матерями? – спросила Бриджет.

– После родов их возвращали в лагеря.

– Чтобы убить?

– Зачем же еще?

– А он оставлял себе детей. Но мне все еще не понятно, как они попали сюда.

– В тысяча девятьсот сорок четвертом он уехал из Германии в Испанию. Его снабдили документами и, наверное, деньгами. Не Гитлер, а кто-то из руководства Рейха понял, что война проиграна, и попытался обеспечить свое будущее. Может, Борман? Его, как и всех остальных, впереди ждала старость; а ученый, создавший племя маленьких человечков, мог приготовить таинственный эликсир, продлевающий жизнь. Из Испании он приехал сюда.

– С детьми?

– Наверное. Это не представляло особого труда. На время поездки им можно было дать снотворное. Они весят совсем немного и почти не занимают места. Здесь он связался с братом жены, вашим родственником. Никто не знает, как им удалось договориться. В конце концов Шеймус покупает дом, оба поселяются здесь, и оба здесь умирают.

– Какой бессмысленный конец.

– А разве этого нельзя сказать о многих людях? Возможно, Хофрихт думал, что когда-нибудь сможет продолжить свои эксперименты. Например, получить поддержку стареющего тирана в Южной Америке. Не исключено, что он предлагал свои услуги, но получил отказ. Тем временем он наблюдал за маленькими человечками. Он считал, что занимается великим делом.

– Великим делом! – воскликнула Бриджет.

– Да.

Стефан очень устал. Он выполнил свою задачу, под ответом подведена страшная черта. Он хотел спать и вспомнил о Ханни, которая еще не встала с постели. Рассказать обо всем Бриджет оказалось не так трудно, как он полагал. Правда, ему еще предстоял разговор с женой.

Глава 12

Ему снилась Хелен, но все было запутано и непонятно. Они жили в Вермонте в собственном доме, который купили летом, когда Черри исполнилось три года. Правда, во сне оказалось, что они еще не женаты, а ее отец живет где-то рядом. (Хотя в действительности он умер от стенокардии, не дождавшись рождения единственной внучки) Невероятными, однако, были ощущения самого Уоринга, потому что он одновременно испытывал к Хелен чувства, которые были и в настоящем, и в прошлом, когда они только познакомились. Он любил и ненавидел ее, раздвоившуюся в его сознании. В конце концов он выслушал речь, которую она предыдущей ночью произнесла над малышкой. Он вышел из себя. Во сне они оказались одни, и не надо было думать о том, какое впечатление они произведут на окружающих. Уоринг высказал ей все, что хотел, но не мог в реальной жизни. Она в ярости бросилась на него, и он проснулся от собственного крика.

Лежа на своей кровати злая и сонная, Хелен сказала:

– Если ты видишь во сне кошмары, веди себя потише. Боже мой, как, наверное, тебя мучит совесть.

Когда он одевался утром, она опять открыла глаза.

– Куда ты торопишься? Еще рано.

– Я собираюсь пойти и посмотреть, все ли в порядке с Гретой и не сбежала ли она.

– Боже, я совсем забыла. – Она откинула одеяло и вылезла из кровати.

– Подожди меня.

Волнение, испытанное им во сне, почему-то осталось. Злость после спора утихла, но другие воспоминания не давали покоя. Он видел вместо этой, так изменившейся женщины, простую (так когда-то ему казалось) наивную девушку. Он вспомнил ту ночь, когда светила луна, и небо было усыпано звездами, и звенели колокольчики на верблюдах. Он и Хелен впервые остались вдвоем. Она говорила о звездах и о той игре, которую узнала, когда была еще маленькой девочкой: «Ты выбираешь три звезды, довольно близко расположенные друг к другу, которые составляют треугольник. Одна из них должна светить ярче остальных. Ты считаешь, что она самая ближняя. Затем, когда ты смотришь на них, они перестают быть просто яркими точками на темном небе. Внезапно у них появляются крылья, и они начинают удаляться в бесконечность». Она робко, почти извиняясь, сказала, что, конечно, знает: самая яркая звезда не обязательно самая ближняя, но так легче все представить себе. Тогда он любил ее и сказал ей об этом… и понял, что у нее вдруг перехватило дыхание. Ветер раскачивал пальмы, а где-то вдали бились о берег волны.

Уоринг посмотрел в окно.

– Хорошо, я подожду.

На ступеньках они встретились с Дэниелом и узнали, что Стефан и Бриджет уже в гардеробной. Уоринг сразу увидел, что Грета никуда не исчезла, а ее маленькое личико по-прежнему безучастно. Стефан, напротив, казался взволнованным. Он почти сразу, извинившись, ушел, а Бриджет пересказала им то, что узнала от него. Они молча выслушали ее.

Когда она закончила, Дэниел спросил:

– Ты думаешь, это правда?

– Бумаги хранятся в библиотеке.

– Я считаю, нам следует сходить и взглянуть на них.

– Они ведь на немецком.

– Все равно мы, наверное, сможем что-то узнать. И ее возьмем с собой – ей, похоже, не очень удобно в корзине.

Бриджет наклонилась к малышке. Та позволила взять себя на руки. Бриджет попыталась заговорить с ней – чтобы та не подумала, будто ее хотят обидеть. Выражение лица Греты не изменилось.

В библиотеке они нашли бумаги, разбросанные по столу. Уоринг, как и Бриджет, немного знал немецкий. Отчеты имели отношение к экспериментам над беременными женщинами.

– Вы что-нибудь поняли? – спросил Дэниел.

– Немного. Но бумаги налицо, и я не думаю, что Стефан все придумал.

– Не понимаю, как об этом не узнали после войны, – сказала Бриджет. – Неужели никто не обнаружил никаких документов или следов?

– Могли и не найти, – ответил Дэниел. – Стефан, кажется, думает, что это было частное предприятие, и, возможно, фонды поступали только из одного источника, поэтому о результатах знал только один человек. Далеко не все документы, имеющие отношение к нацистским экспериментам, найдены. Возможно, Хофрихт скрывал результаты даже от своего шефа в Берлине. Ведь деньги предназначались для работы по предотвращению старения, а не для создания эльфов.

«Хелен необычно молчалива, – подумал Уоринг. – Она ничего не сказала по поводу объяснений Бриджет, да и вообще с тех пор не проронила ни слова. Интересно, что больше поразило ее – бесчеловечность эксперимента или тот факт, что никакого колдовства не было». Сам он не чувствовал никакого удовлетворения от разгадки. Единственное, что ему оставалось, – это скрывать свои намерения. Он должен заполучить Грету и остальных человечков для научных исследований.

– Нам еще предстоит решить, что с ними делать, – напомнил он.

– Именно на этом мы остановились вчера, – опять заговорил Дэниел. – Теперь мы знаем, что разглагольствования Мэта были по сути дела правильными с юридической: точки зрения. Она – человек и имеет права. Думаю, между Германией, Ирландией и Израилем разгорится спор по поводу ее гражданства. Что касается личности как таковой, ее нельзя не признать свободной.

– Хорошо, но находка налагает ответственность и на нас, – подал голос Уоринг. – Мы не можем выбросить ее в океан двадцатого столетия, не удостоверившись сначала, что она умеет плавать или что у нее есть хотя бы спасательный пояс. – В дверь вошла Черри, он улыбнулся ей, а она – ему. – Я имею в виду, никаких газетных репортеров, никаких телевизионных репортажей. По крайней мере пока. С этим все согласны?

– Думаю, да, – кивнул Дэниел. – Хотя могут возникнуть сложности. – Он бросил взгляд на Бриджет. – Миссис Малоне, например, и Мэри.

– Не стоит об этом беспокоиться, – сказала Бриджет.

Она поставила Грету на стол. Малышка продолжала смотреть на них с прежней безучастностью. Теперь к ней подошла Черри, и ей навстречу потянулись маленькие ручки.

– Она помнит тебя! – воскликнула Бриджет.

«Это уже контакт», – подумал Уоринг. Черри взяла малышку на руки.

– Ей нужно поесть, – сказала она. – Ведь прошлой ночью она пила только воду. Как по-немецки завтрак, папа?

– Fruhstuck.

Улыбаясь, Черри склонила голову:

– Fruhstuck Грета. Хорошо?

Та кивнула. Это действительно был контакт, но, как заметил Уоринг, ответной улыбки не последовало.

Когда встал вопрос о приобретении мебели для гостиницы, Бриджет заказала и сиденье, с которого кормят ребенка. Оно прикреплялось к спинке обычного стула, но оказалось слишком велико для Греты. Тогда Бриджет положила, несколько книг, и малышка наконец могла удобно устроиться.

Ее отношение к еде было разумным и естественным. Она пробовала маленький кусочек или делала глоток, а затем уже ела и пила. Бриджет поставила перед ней яичницу-болтунью и мелко нарезанные почки на блюдечке.

Грета также прекрасно справилась с кофе, который ей налили в рюмку для ликера. Малышка сначала отдернула руку, потому что кофе оказался слишком горячим, а когда Бриджет добавила молока, сразу снова взяла рюмку.

Миссис Малоне следила за происходящим широко раскрытыми глазами и машинально крестилась. Бриджет рассказала ей и Мэри о том, что случилось, и попросила помалкивать. Похоже, девушка отнеслась к этому спокойнее. Для Мэри рассказ об экспериментах не представлял особого интереса, ее поразил сам факт подтверждения легенды. Но миссис Малоне, как заметил Уоринг, сильно испугалась и время от времени даже вздрагивала.

Хотя Уоринг с интересом наблюдал за происходящим, мысли его были заняты более серьезными вещами. Он не сомневался в правильности предложенного им пути. Глупо было даже думать о том, чтобы ученые остались в стороне, пусть даже на какое-то время. Но прекрасно понимал, сколько потребуется сил, чтобы добиться этого. Он нехотя отказался от своей первой идеи, позвонить в Америку Дину Мэттьюсу. Звонок в Америку, по крайней мере в этой местности, обязательно привлечет внимание, и у кого-то может появиться желание подслушать, а Мэттьюс – такой человек, которому надо все объяснить по три или четыре раза, прежде чем он начнет действовать. Более того, если он окажется здесь, то вторжение неизвестного американца, а также известие, что Уоринг раскрыл секрет, произведут на остальных плохое впечатление.

Он размышлял над этой проблемой во время завтрака и жалел, что ему недостает воображения. Здесь требовался нетрадиционный подход. Он с содроганием думал о том, что маленьких человечков передадут представителю ирландского правительства. Или ими завладеют рекламные агентства. Других альтернатив он не видел. Решение было необходимо найти, причем немедленно. Потом он вспомнил о Мак-Греди и удивился, как раньше о нем не подумал.

Вот он, выход. Никаких американцев: сэр Патрик Мак-Греди живет в Лондоне и является членом Королевского общества. Поговаривают, что он вскоре будет его президентом. Он известен всему миру, регулярно выступает по телевидению и на торжественных приемах, к тому же он честный человек. Не будучи пацифистом, Мак-Греди отказался от Нобелевской премии, объяснив это тем, что она учреждена человеком, который запятнал себя изобретением смертоносного вещества. Более того, как выпускник «Тринити», в пору своей юности сочувствовавший революции, он даже пользуется в Ирландии большим уважением, чем в Англии. Никто не должен возражать против Мак-Греди, и все должны согласиться с тем, чтобы посвятить его в тайну.

Сэр Патрик также был интеллигентным человеком с прекрасным воображением. Уоринг два или три раза встречался с ним лично, и они прекрасно понимали друг друга. Его не нужно долго уговаривать, чтобы он все бросил и приехал, – одного намека будет достаточно.

«Стоит также учесть, – признался себе Уоринг, – что Мак-Греди очень щепетилен в отношении прав своих коллег. Он с уважением отнесется к моим требованиям. Это будет сотрудничество на равных».

Мак-Греди – это выход. Остается только один вопрос – когда и как ввести его в курс дела. Надо оказаться у телефона, когда разговор никто не сможет подслушать. Это совсем непросто. Если Уоринг пойдет звонить в деревню, то привлечет к себе внимание. Не надо торопиться. При необходимости придется день или два переждать.

Он поднял голову и увидел, как в столовую входил Мэт и какими нежными взглядами они обменялись с Черри. За ним по пятам следовали Морвицы. Ханни выглядела бледной и испуганной. Когда она увидела Грету, ее губы задрожали, на глаза навернулись слезы. Потом хлынули ручьем. Она не проронила ни слова, даже не попыталась скрыть или вытереть их. Она постояла так несколько минут. Никому не хотелось нарушать молчание. Затем Стефан обнял ее за плечи и вывел из комнаты.

В то утро Ханни больше не спускалась, но Стефан вернулся в столовую, хотя и отказался от завтрака. Он объяснил, что его жена плохо себя чувствует. Он сам выглядел ужасно. «Все понятно, – подумал Уоринг, – немец с женой, которая по крайней мере наполовину еврейка». Но только Стефан мог разговаривать с малышкой. Уоринг напомнил об этом Дэниелу, и тот попросил Стефана остаться. Стефан, оторвавшись от кофе, кивнул головой, но без энтузиазма.

– Я переведу для вас все, что она скажет.

Они попросили его еще раз объяснить малышке, что о ней позаботятся и что она в безопасности. Выражение ее лица не изменилось: она казалась такой же безучастной. Дальше, решил Уоринг, будет сложнее: Дэниел предложил, чтобы остальные маленькие человечки вышли из своего укрытия. Она внимательно выслушала и ответила своим резким серебристым голоском.

– Она согласна, – перевел Стефан. – Она позовет их для вас.

– И они выйдут?

– Похоже, что так. – Стефан пожал плечами.

– Видимо, нам придется отпустить ее, чтобы она вызвала их, если мы собираемся относиться к ней, как к человеку и как к равной, – задумчиво произнес Дэниел.

– Я против, – подал голос Уоринг. – Мы не знаем, как они ее примут.

– Что вы имеете в виду?

– Мы знаем, даже уверены в том, что их родители – люди, но нам ничего не известно о них самих. Она, похоже, не глупа, но как она себя поведет… Мы можем только догадываться. Они росли в лаборатории, как подопытные животные. А потом, с ними обращались, как с игрушками. Если она вернется назад, остальные могут напасть на нее. Так поступают некоторые позвоночные.

– Ты думаешь, они могут побить ее? – спросила Черри.

– Но она должна об этом знать, – возразил Мэт. – Вы же сами назвали ее умной.

– Она ВЫГЛЯДИТ умной, – уточнил Уоринг. – Но она попала в совершенно новую обстановку, и наверняка растеряна.

– Пусть идет, – подала голос Хелен.

Она, конечно, сказала это из чувства противоречия, только более спокойным тоном, чем обычно. У нее началась депрессия.

– Я думаю, Уоринг прав, – сказал Дэниел. – Надо быть очень осторожными. Стефан, скажите ей, что мы вместе с ней спустимся в подвал. Она сможет их оттуда вызвать?

Немец снова начал переговариваться с крошкой.

– Надо сходить не в погреб, а в башню, – сказал он. – Она говорит, что они выйдут оттуда.

– Видимо, это правда, – сделал вывод Дэниел. – Если никто не возражает, давайте пойдем сразу же. Ты понесешь ее, Черри?

Черри кивнула.

– Держи покрепче. А то она может испугаться и прыгнуть, – предостерег дочку Уоринг.

– Зачем? – улыбнулась Черри. – Nicht wahr, Грета?

Маленькое личико посмотрело на нее. Взгляд оставался бессмысленным и безразличным. Уоринг внезапно почувствовал неуверенность, даже опасение. То, что они мало знают о ней, о ее поведении и логике мышления, он сказал под влиянием момента… Испугался, что ее могут отпустить. Но он, конечно, был прав. Быть человеком – это значит не только унаследовать гены родителей, но и культуру, создаваемую сотнями поколений. Невозможно определить, насколько важен этот фактор.

Бриджет была занята по хозяйству, а Ханни осталась в своей комнате. Остальные спустились по лестнице в кельи под башней. Дэниел и Мэт взяли фонарики. Черри несла Грету и нашептывала ей что-то на ухо – как ребенку. Уоринг думал о том, как она будет звать их и выйдут ли они.

Грета и Стефан снова заговорили между собой.

– Нам нужно подойти к месту, залитому водой, – сказал немец. – Они спрятались там, на другой стороне.

– А как они переправляются? – поинтересовался Дэниел. – Вплавь? Ведь глубина, наверное, больше метра.

Стефан не стал переводить этот вопрос. Они уже почти пришли. Луч фонарика осветил черную воду сквозь дверной проем.

– Хорошо, Черри, опусти ее на пол, – сказал Дэниел.

– Нет! – воскликнул Уоринг. – Пусть зовет, сидя у тебя на руках!

Черри не ответила, а нагнулась и осторожно поставила Грету на каменные плиты. У Уоринга появилось невольное желание схватить малышку. Он напрягся, готовый ринуться в погоню, если та попробует убежать.

Но она пошла с какой-то странной элегантной неторопливостью и остановилась на верхней ступеньке, не залитой водой, затем подняла голову и заговорила. Здесь внизу голос ее стал грубее, слова казались более четкими.

– Komm! Ich bin hier. Greta.

Ничего не произошло. Да и как могло произойти? «Они были бы дураками, если бы пришли», – подумал Уоринг. Но малышка чего-то ждала. Затем луч фонарика скользнул дальше, и Хелен, стоящая рядом с ним, задержала дыхание.

Уоринг увидел детскую игрушечную лодочку, плывущую по тихой воде. На веслах сидели кукольные фигурки.

Глава 13

Суденышко больше походило на плот, чем на лодку, отметил Дэниел: плоский кусок дерева около метра в длину с бортами, прибитыми гвоздями или приклеенными. Весла тоже были сделаны грубо, а одно из них оказалось просто щепкой от ящика с апельсинами или от чегото подобного. Но его внимание привлекли те, кто сидел в суденышке.

Они, как и Грета, были одеты в зеленое и, освещенные лучом фонарика, более походили на персонажей диснеевского мультфильма. «Боже мой, кто только придумал это? – подумал Дэниел. – Национальные костюмы для кукол! Конечно, не сами маленькие человечки и не ученый Хофрихт. Значит, Шеймус. Но нельзя сказать, что это было причудой безумца. Они на самом деле куклы. Что бы там ни говорили о том, что они люди и имеют права, разве можно серьезно воспринимать существа, хотя и схожие обликом с людьми, но высотой всего дюймов двенадцать?»

Их оказалось шестеро, как Грета и говорила. Пять юношей и одна девушка. Она сидела, окруженная маленькими мужчинами (четверо из которых гребли, а пятый стоял на корме) и смотрела прямо на ослепляющий ее луч света.

Это было само воплощение красоты в миниатюре. Грета казалась хорошенькой, что усиливалось ее миниатюрными размерами, которые скрывали небольшие недостатки, но эта девочка во многом отличалась от нее. Распущенные цвета кукурузы густые волосы спускались на плечи. Глаза были большими и темными – карими, наверно, подумал он. Лицо – широкое, с высокими скулами, кожа менее бледная, чем у Греты, как будто никакая тьма и подземелье не смогли уничтожить гены, полученные предками после многих столетий пребывания на солнце и открытом воздухе. «Еврейка? – подумал он.

– Вряд ли». Но ему доводилось видеть такой тип еврейской красоты у беженцев из покрытых снегами долин России и Польши, правда, никто из них не был столь красив.

Лодка достигла ступенек, заскрежетала о камень. Дэниел нагнулся, протянув белокурой королеве руку. Она не вздрогнула и не отступила, а подняла ручки. Он взял ее за талию, и она бесстрашно посмотрела во тьму, когда он поднимал ее. Через платье его пальцы чувствовали пульсирующую теплоту ее тела, изгиб бедра и грудь. Он выпрямился. Теперь они могли рассмотреть друг друга. Она уставилась на него, выражение ее лица не изменилось. Рот у нее оказался довольно большим, губы красными, а за ними виднелись ровные зубы.

Человечки оказались доверчивыми, как щенки. Они не просто разрешили поднимать и нести себя – они ждали этого. Стоявшие вокруг Дэниела еще колебались. Черри нагнулась и взяла Грету и одного из мужчин. Уоринг поднял другого. Их примеру последовал Мэт. Хелен и Стефан молча посмотрели на них, но в темноте, едва освещаемой светом фонариков, невозможно было увидеть выражение их лиц. На ступеньках остались стоять два маленьких человечка. Дэниел заметил, что к носу суденышка была привязана веревка, а в нижней части дверного проема вбит гвоздь. Это место, возможно, служило причалом. Но человечки не стали привязывать лодку, и она медленно уплывала прочь. Казалось, их это не волнует, и теперь они уже решились появиться в мире гигантов. Логика их мышления была не понятна людям. Впрочем, этого следовало ожидать.

– Ты что, не собираешься брать пассажира? – спросил Уоринг свою жену.

– Им понадобится много времени, чтобы подняться по лестнице, если им не помочь.

– Ну почему же. – Она нагнулась.

Уоринг вопросительно посмотрел на Стефана, но тот отвернулся. Американец пожал плечами и сам взял еще одного человечка.

– Нет смысла больше здесь оставаться, – сделал вывод Уоринг. – Давайте отнесем их туда, где мы сможем нормально поговорить с ними.

Он пошел вперед, держа в каждой руке по маленькому человечку. Черри засмеялась. Он остановился и оглянулся.

– Их семеро, – сказала она и начала петь песенку-марш из «Белоснежки».

Уоринг присоединился к ней. Их голоса отдавались эхом в похожих на камеры комнатах, где они проходили, и на лестнице. Звуки казались какими-то зловещими – никто из остальных не проронил ни слова, молчали и маленькие человечки. Уоринг с облегчением вздохнул, когда они вышли из башни и закрыли за собой дверь. Из щелей над дверьми и из холла шел дневной свет. Он был не ярким, но действовал успокаивающе.

Все, кроме Дэниела, направились в библиотеку. Он приоткрыл кухонную дверь и позвал Бриджет. Ее руки и обе щеки были в муке. Она уставилась на маленькое существо у него в руках.

– Все-таки они пришли…

– Сразу же. – Дэниел нахмурил брови, когда внезапно понял всю невероятность происшедшего. – Как будто давно нас поджидали.

– Какая хорошенькая, – воскликнула Бриджет. Она покачала головой, восхищаясь. – Прелестная. Никогда не видела ничего подобного. А остальные?

– В библиотеке.

– Подожди, я помою руки. Я пойду с тобой. Миссис Малоне, начинка готова. Пожалуйста, положите ее в пирог и поставьте его в духовку.

Миссис Малоне находилась в дальнем конце кухни. Она стояла, прижавшись спиной к сушилке для посуды. Ее лицо побелело, она дрожала от страха. Бриджет, вымыв руки под краном, сказала:

– Бояться нечего. Как я уже вам говорила, наши маленькие человечки отнюдь не те, о которых рассказывают сказки. Они скорее похожи на лилипутов, выступающих в цирке. Вы можете несколько минут посмотреть за плитой?

– Да, мисс, – еле слышно прошептала миссис Малоне.

– Налейте себе глоток бренди, чтобы успокоиться. Бутылка вон там в буфете. – Бриджет подошла к Дэниелу и одним пальцем дотронулась до малышки. – Трудно поверить, что она настоящая. – Она сняла передник и повесила его за дверью. – Хочу посмотреть на остальных.

Человечки стояли на маленьком столике в библиотеке. В отличие от нервных, возбужденных гигантов, они казались совершенно спокойными, но когда они двигались, то делали это быстро, почти неуловимо. Это действовало на нервы. Дэниел опустил светловолосую красавицу рядом с остальными, она посмотрела на него непроницаемым взглядом и отвернулась.

– По-моему, их не надо успокаивать. – Дэниел повернулся к Стефану. – Но на всякий случай поговорите с ними. Узнайте, как их зовут. – Он запнулся. – И, наверное, скажите им наши имена. Нужно как-то познакомиться.

– Это обязательно? – сухо спросил Стефан.

– Вы – единственный из нас, кто может с ними поговорить. Кроме Ханни.

– Я сделаю, что смогу.

Все их голоса звучали одинаково. «Этого и следовало ожидать, – подумал Дэниел, – ведь они общаются на частотах, непривычных для человеческого слуха». Возможно, различия были, и со временем удастся их определить – по крайней мере между мужчинами и женщинами, – но пока это представлялось невозможным.

Внешне они не казались похожими друг на друга. Один из них был на один дюйм выше остальных, а еще один – невысоким и приземистым. Одного звали Бертольд, другого – Дитрих. Трое остальных – Фриц, Кристоф и Адольф – были такого же роста, что и женщины. Адольф казался очень худым, почти истощенным. Фрица и Кристофа можно было различить по цвету волос: очень черным у Фрица и светлым у Кристофа. Правда, у него они были тоньше и светлее, чем золотистая копна на голове у Эммы – так звали девушку, которую принес Дэниел. У остальных мужчин оказались темно-каштановые волосы. Никто из них не носил бороду. Возможно, они брились, но, скорее всего, бороды и усы у них просто не росли. Кожа у всех, кроме Эммы, была нежной, светлой и мягкой.

– Они понимают, что мы будем о них заботиться? – спросил Дэниел Стефана. – Что им нечего бояться?

– Я сказал им. – Стефан пожал плечами. – По-видимому, они и так ничего не боятся.

Это казалось удивительным. Дэниел попытаются представить себя в руках великанов в пять раз больше его самого и понял, что не может даже вообразить такое. Самым поразительным казалось то, что все так легко получилось. Нельзя было и предположить, что после поимки Греты остальные так беззаботно выйдут из укрытия. Он вспомнил, что сказал Бриджет в кухне, – они будто их ждали.

Уоринг взял на руки Эмму. Она совершенно невозмутимо легла на сгиб его руки. Он погладил ее пальцами другой.

– Надо исследовать их с помощью приборов, – сказал он, – но я подозреваю, что их пульс чаще нашего, как, впрочем, и температура тела выше. Я уже почувствовал это у Греты.

Внезапно вспыхнувшее у Дэниела раздражение удивило его самого. Довольно резко он произнес:

– Я бы отпустил ее.

Уоринг вопросительно посмотрел на него, но повиновался.

– Нам наверняка захочется относиться к ним, как к куклам, – добавил Дэниел. – Надо с этим бороться.

– Он не думал о ней, как о кукле, – подала голос Хелен, – а как об объекте для исследований. Не думайте, что он забыл о своем желании сделать величайшее научное открытие. Я его знаю.

– Мы правильно сделали, что принесли их на руках из башни, – продолжил Дэниел, – но не считаю, что стоит этим заниматься постоянно.

– У них есть права, – подал голос Мэт. – Рассказ об их жизни в «Лайф» с фотографиями и комментариями Патрика Мак-Греди. – Дэниел увидел, как Уоринг резко вскинул голову, услышав это имя. – Их собственная короткая телепрограмма раз в неделю, может, дискуссионный стол. Такую передачу можно назвать что-то вроде «Думают малыши». – Он заговорил с вульгарным ирландским акцентом:

– У нас впереди великое будущее, да, конечно, у нас у всех, у всех. – Он опять перешел на нормальный тон, склонился к золотистой головке Эммы и прошептал: – Вспомни меня, когда войдешь в свое королевство.

Пока Мэт говорил, Дэниел думал о своем отношении к происходящему. Почему его разозлило поведение Уоринга? Его интуиция подсказывала ему ответ, но он казался чересчур нелепым, чтобы Дэниел мог воспринять его всерьез. Ревность? Из-за существа, не превышающего тридцать сантиметров?

– Спросите у них, Стефан, не хотят ли они есть. Грета позавтракала, но остальные, возможно, голодны.

Они стали поглощать пищу с аппетитом, совершенно не смущаясь того, что за ними наблюдают. Они склонились перед кофейными блюдечками с яичницей-болтуньей и брали кусочки по очереди.

Мэри, которая принесла для них поднос с едой, смотрела на них широко раскрытыми глазами, но в ее взгляде не было того ужаса, с которым за ними наблюдала миссис Малоне. Мэри в своем развитии недалеко ушла от ребенка. Для нее ожили существа из сказок. Возможно, она восприняла факт их появления легче, чем кто-либо из постояльцев. «Кроме, – подумал Дэниел, – самих маленьких человечков». Они пили кофе из рюмок для ликера с легкостью и удовольствием стариков, смакующих бренди после хорошего обеда.

Бриджет не могла больше задерживаться и отправилась готовить обед. Остальные решили не уходить из библиотеки, очарованные маленькими человечками, которых теперь перенесли со стола на ковер. Все малыши, кроме Эммы и Бертольда, стояли, а эти двое сидели, подогнув под себя ноги и оперевшись на руки. Дэниел и остальные расселись на стульях, а Стефан начал задавать человечкам вопросы.

Вначале их ответы не добавили ничего к тому, что рассказала Грета. Один из мужчин – Фриц – смутно помнил время, когда он долго находился в кромешной тьме, а остальные говорили только про комнату в башне, где они жили в маленьких домиках и их посещал der Grosse. Уоринг спросил, не было ли случайно там двух великанов, но они бросили на него непонимающие взгляды. Это всегда был der Grosse, пока не упал, производя странные звуки, и не уполз от них. Тогда они взяли все, что нужно, и спустились в погреба.

– Потому что они испугались? – спросил Дэниел.

– Наверное, – ответил Стефан, – они не хотят об этом говорить. – Некоторое время немец сидел молча. – Поймите, с ними довольно сложно общаться. Не только потому, что у них такие голоса. Некоторые слова на их языке означают отнюдь не то, к чему привыкли мы.

– Это естественно, – высказал свою точку зрения Уоринг. – Они ведь жили в другой вселенной. Однако надо обладать смелостью, чтобы находиться там в темноте.

– Согласен, – кивнул Дэниел. – А как насчет крыс?

– Крыс! – содрогнулась Черри.

Стефан задал вопрос. Вначале они не поняли, но после долгих уточнений выяснили, о чем у них хотели узнать. За всех отвечал Фриц, который вообще говорил больше других.

– Да, – перевел Стефан, – крысы там были. Они просто не знали слово. Но они их всех убили.

– Боже праведный! – воскликнул Уоринг. Дэниел подумал, что в этом возгласе прозвучал благоговейный и вполне понятный ужас. – Для них это же все равно что сражаться с тиграми! Да еще в темноте. А каким оружием? Тем ножиком, который пропал? Стефан, спросите их, что они использовали.

Они опять не поняли вопрос. Стефан сформулировал фразу иначе, но ответ поставил его в тупик.

– Ну? – с нетерпением спросил Уоринг.

– Он говорит – кнутами.

– Кнутами? Не понимаю.

Дэниел заметил, что фриц следит за разговором Уоринга и Стефана, и увидел, что американец пришел в замешательство. Лицо малыша осталось невозмутимым, но быстрым уверенным движением он скинул свою зеленую рубашку. Он остался голым до пояса и повернулся спиной к Уорингу. Тело бороздили темные пересекающиеся полосы. Если бы не заговорили о кнутах, Дэниел, возможно, и не понял бы, что это такое.

– Крыс нельзя… – Внезапно Уоринг замолчал, нагнулся и взял Фрица на руки. Он внимательно осмотрел голую спину. – Следы от ремней? Но откуда? Они что, били друг друга? Какой-то ритуал? Посвящение?

Последовав примеру своего предводителя, остальные маленькие человечки тоже начали скидывать с себя одежду. Грета расстегнула застежку на груди и оголила плечи. Все их спины, как и у Фрица, были исполосованы кнутом. Только Эмма, как заметил Дэниел, не присоединилась к остальным. Строгая и красивая, она стояла в стороне и наблюдала за происходящим. Дэниел услышал, как Черри в ужасе вскрикнула и что-то похожее на стон вырвалось у Мэта. Все, как и он сам, были ошеломлены.

– Aber warum? – прошептал Стефан. – Warum?

Уоринг опустил Фрица на пол. Тот начал говорить высоким звонким голоском, а Стефан внимательно слушал. Время от времени он задавал вопросы и получал ответы. Наконец он отвернулся от малышей и, глядя в окно, сказал:

– Мы не поняли друг друга. Они разгоняли крыс кнутами, но я так и не понял, как им удалось уничтожить этих тварей. – Он говорил усталым голосом, прижав руку к груди. – Когда я удивился, Фриц решил, что я не знаю этого слова, так же как и они не знают некоторых, употребляемых мною. Кнуты остались в погребе, а, показав следы на спине, они пытались объяснить, что имели в виду.

– Но почему? – спросила Хелен. – Что вы хотите сказать нам? Они – садомазохисты?

– Иногда он сам их порол, – сказал Стефан. – Но чаще заставлял, чтобы били друг друга.

– Он? – не поняла Хелен.

– Der Grosse.

– Шеймус, – тихо сказал Мэт. – Пусть жарится в аду на веки вечные.

– Были и другие пытки, – продолжал Стефан с ужасающим спокойствием. – Я не стал интересоваться подробностями. Но Фриц рассказал о том, как его сжимали в руке почти до потери сознания.

Уоринг посмотрел на свою руку и перевел взгляд на черноволосого Фрица.

– И после этого, – сказал американец, – они позволили нам взять их в руки? Без малейшего страха? Как они могли?

– Меня это тоже поражает, – поддержал его Дэниел. – Теперь понятно, почему они сбежали сразу, как только заметили, что дверь не заперта и ее никто не охраняет. Ясно, почему они прятались в темноте. Но после всего этого как они смогли пойти на добровольный контакт с человеком?

– Это из-за Греты, – решила Черри. – Она знала, что мы другие и не обидим их.

– Но как она могла им объяснить? – спросил Уоринг.

– Она позвала их, – объяснила Черри. – Этого оказалось достаточно. Она бы не стала этого делать, если бы их ждала опасность. Неужели вы не понимаете? Они доверяют друг другу.

– Я думаю, – с сомнением сказал Уоринг, – они могли ночью добраться до гардероба и, хотя им не удалось ее оттуда вызволить, она им все рассказала.

– Доверие, – сказала Черри. Она смотрела на маленьких человечков и была сильно возбуждена. Дэниел никогда не видел ее такой. – Они доверяют друг другу. Никаких споров, никаких скандалов. Они знают, что никто из них никогда не подведет остальных. Они уверены в этом.

Дэниел уловил быстрый взгляд, который Уоринг бросил на дочь. «Если она права, то различие между человечками и обычными людьми, похоже, существеннее. Нет, они – не люди. Судя по всему, не люди», – подумал Дэниел.

Бриджет придумала, как они смогут обедать еn masse. Она принесла в столовую карточный столик и поставила на него маленький журнальный. Стулья сделали из книг. Маленькие человечки ели кофейными ложечками, которые оказались все-таки большими для них, но нельзя сказать, что они управлялись с ними совсем неуклюже. Бриджет смолола мясо и сделала картофельное пюре, а горошины оставила целыми. Было удивительно смотреть, как они их ели.

Ханни не вышла к обеду. Стефан взял поднос, отнес в комнату и остался обедать с ней. Сидящие в столовой сразу повеселели. То, что их раньше страшило и вызывало отвращение, на время было забыто. Мэт, казалось, разделял то удовольствие, которое получала Черри от общения с маленькими человечками. Те по-прежнему были невозмутимы, и это, казалось, произвело благотворное влияние на всех присутствующих. Недоверие и отвращение, испытываемое ими ранее, уступили место раскованности и хорошему настроению.

Дэниел и Уоринг оказались вдвоем в библиотеке. Они пили кофе и говорили о маленьких человечках. Дэниел обнаружил, что в отсутствии жены американец производит хорошее впечатление: умен и толково рассуждает. Когда никто не вторгается в разговор и не раздражает Уоринга, он абсолютно спокоен. Та, кто особенно любила вторгаться, – Хелен – в это время находилась в комнате отдыха вместе с остальными. Дэниел испытывал легкое презрение к людям, которые уделяли столько времени конфликтам с женой, но в основном он восхищался Уорингом и находил его интересным собеседником.

То, что говорил американец, имело смысл. Их находка представляла собой проблему, которую они не могли разрешить сами. Маленьких человечков нельзя выпустить в мир за пределы дома или, как его поправил Уоринг, нельзя впускать к ним мир. Необходимо трезво смотреть на вещи. У них, конечно, есть права, и их права следует защищать, но как это лучше сделать? Очевидно, назрела необходимость в каком-то обучении и воспитании, независимо от того, что в конце концов произойдет. Важно решить, кто может организовать все это. Если обратиться в какой-нибудь правительственный департамент – предположительно ирландский, – то в успехе нельзя быть уверенным. Скорее всего, из них захотят извлечь выгоду. К тому же решения надо принимать быстро, но под силу ли это государственным учреждениям?

– В особенности, – высказал свое мнение Дэниэл, – департаментам ирландского правительства.

– В особенности, – улыбнулся Уоринг. – Я бы сказал, что нам понадобится незаинтересованная сторона, которая смогла бы изучить все это досконально и беспристрастно и имела бы достаточно хорошую репутацию и желательно мировую известность. Тогда она может противостоять политикам и чиновникам. Несмотря ни на что, – в его голосе появились кислые нотки, – похоже, нужен ученый.

– У вас есть кто-нибудь на примете?

– Пока нет, – пожал плечами Уоринг. – А у вас?

– Никаких идей. Я плохо знаю ученых.

– Давайте немного поразмыслим. Нам не надо торопиться. Главное, чтобы мы пришли к согласию по общим вопросам. Кто-то должен решить все это, но когда Стефан в таком состоянии, а Мэт все время прикладывается к бутылке, похоже мы с вами остались вдвоем.

– Да, – кивнул Дэниел, – похоже, так.

– Они очаровательные. – Казалось, Уоринг был поглощен размышлениями.

– Просто очаровательные.

– Думаю, нет сомнения в том, что они появились на свет именно так, как описал Стефан? Я слишком мало знаком с биологией, чтобы во всем этом разобраться.

– Я тоже не очень-то в ней разбираюсь, но знаю, что такое возможно. Рост регулируется гипофизом, и плод полностью сформирован, когда достигает трех дюймов. Кроме ногтей и тому подобного. И голова непропорционально большая. Что в какой-то мере мы наблюдаем у них и сейчас. Очень маленькие дети рождались и раньше, правда не такие крохотные, и притом случайно. Если учесть, что это сделано намеренно…

– Да, намерения у них… прямо скажем, потрясающие.

– Вы правы.

– Еще одно извращенное творение немецкой мысли.

– Нацистской.

– А разница есть?

– Эйнштейн был немцем. Как и Швейцер.

– Да, – сказал Дэниел. – Одного вышвырнули, а другой добровольно уехал в изгнание.

– Да, вы, англичане, можете долго ненавидеть, – улыбнулся Уоринг.

– А вы считаете это необоснованным?

– Вот мы с вами сейчас в Ирландии, а вспомните, что здесь творили черно-рыжие.

– Это совсем другое дело.

– Да? Возможно, выправи, – Уоринг встал. – Пойду еще раз взгляну на них. Составите мне компанию?

– Пока нет.

Дверь за Уорингом закрылась, и Дэниел остался один. Он был рад этому. Он получил удовольствие от разговора и общения. Но ему нравилась просторная и хорошо обставленная библиотека. Через распахнутые створчатые окна, доходящие до пола, залетал легкий ласковый ветерок. «Какой теплый и свежий воздух», – с удовольствием подумал Дэниел. Бриджет обещала, что придет, когда закончит все дела с миссис Малоне и Мэри. Отдыхая, он наслаждался мыслями о ней. Они смогут пройтись вместе. Рядом парк, и по дорожке они доберутся до одного из маленьких оазисов на болоте, где растет высокая трава. Он мысленно представлял все это, когда краем глаза уловил какое-то движение. Он посмотрел внимательнее и увидел Эмму.

Он думал, что она осталась вместе с остальными, но человечки были такими маленькими и так быстро и легко перемещались, что за ними оказалось трудно следить. Она, наверное, прибежала сюда сразу после обеда и притаилась где-нибудь в уголке, пока они с Уорингом разговаривали. Когда она подошла, он вновь пришел в восхищение от ее необыкновенно яркой неземной красоты. Он попытался вспомнить то немногое, что знал по-немецки, и тихо сказал:

– Komm, Emma. Komm zu mir.

Она подошла и встала рядом со стулом, ее золотистые волосы коснулись ее ноги. Она протянула к нему ручки, и он поднял ее к себе на грудь. Он откинулся в кресле, легко придерживая ее одной рукой и поглаживая пальцем другой.

– Schon, – сказал он. – Sehr schon.

То, что случилось потом, вначале удивило, а затем позабавило его. Она расстегнула платье и сняла его через голову. «Какая маленькая девочка, – подумал он, – по-детски тщеславна в отношении красоты своего тела и хочет похвастаться тем, как она хороша».

Однако ее действия слегка смутили его. Теперь она была полностью обнажена, и это напомнило ему, что он – мужчина.

– Schon, – повторил он, поднял брошенное платье и протянул ей. – Но тебе, наверное, лучше одеться, малышка.

Каким-то быстрым неуловимым движением она соскользнула к нему на колени. Он подумал, что ей захотелось спуститься на пол и с детским упрямством продолжать выставлять себя напоказ, может, станцевать на ковре, дразня его невинной, чувственной красотой. Но самым большим шоком оказалось ощущение маленьких пальчиков, теребящих его брюки, и осознание ее реальных намерений.

– Боже! – Дэниел едва не задохнулся и, открыв рот, резко выпрямился.

– О Боже!

Он взял ее и поставил на ковер, положив рядом платье. Его била дрожь.

– Одевайся, – сказал он. – Надень платье.

Эмма, конечно, не понимала слов, но резкость тона ясно говорила о том, что он хотел выразить. Она бросила на него взгляд. Темные глаза казались непроницаемыми под копной золотистых волос.

Потом покорно взяла платье. Приведя себя в порядок, она взглянула на него в ожидании.

Только теперь, когда она снова оделась, Дэниел понял, чем ее тело отличается от тел остальных человечков. Ее спина. Нежная, нетронутая кожа. На ней не видно следов кнута.

Он уставился на нее. Неужели такое возможно?

Глава 14

Предотвратить истерику миссис Малоне оказалось гораздо труднее, чем думала Бриджет. Когда она впервые рассказала кухарке о маленьких человечках, миссис Малоне удивилась и отнеслась к услышанному с недоверием. Она не пришла взглянуть на Грету и впервые увидела Эмму, когда Дэниел принес ее в кухню. Судя по всему, она испытала потрясение и сильно испугалась, но Бриджет надеялась, что, немного поразмыслив и выпив глоток бренди, она свыкнется с существованием лилипутов.

Вернувшись из библиотеки, Бриджет поняла, что ее надежды оказались напрасными. Миссис Малоне старалась как-то выполнять свои обязанности, но выглядела мертвенно-бледной и вздрагивала при малейшем шуме. Бриджет заставила ее сесть и долго разговаривала с ней. В ответ на это миссис Малоне прошептала:

– Но это неестественно, мисс. Совсем неестественно. Я не могу… – Она замолчала.

– Да, неестественно, – резко сказала Бриджет. – Они неестественные, если хотите. Но совершенно безобидные. Они вас не тронут. Не надо бояться.

– Мой дядя Бен однажды что-то увидел на кладбище, когда был еще мальчиком, – поведала миссис Малоне. – С тех пор он не проронил ни слова, а ему на следующую Пасху исполнится семьдесят один. – Ее передернуло. – Я даже думать о них боюсь.

Некоторое время они молчали.

– Вы хотите уволиться? – спросила Бриджет, заранее зная ответ на свой вопрос.

Этот дом оказался для миссис Малоне единственным надежным пристанищем. За ее чрезмерной болтливостью, которая запомнилась Бриджет еще с первого приезда в Киллабег, скрывался страх, что ее уволят и ей придется искать новое место. Экономка боялась совершенно напрасно: работником она была неплохим; просто опыт прожитых лет подсказывал ей, что в жизни больше жестокости и унижения, чем доброты и сочувствия.

У нее было трудное детство. В тринадцать лет ей уже пришлось работать прислугой. В семнадцать она вышла замуж за конюха, забеременела, но муж нещадно бил ее, и поэтому случился выкидыш. Больше детей у нее не было. Конюх умер через пять лет, которые казались ей сплошным адом. Она снова устроилась на работу, но через два года вышла замуж во второй раз – за человека, который не давал волю рукам, но его жестокость выражалась иначе. За семь лет совместной жизни он лишил свою супругу той малой толики самоуверенности, которая у нее еще оставалась, а потом исчез. (Говорили, что он уехал в Южную Америку) Ей пришлось искать работу в третий раз. Несчастья преследовали ее: хозяева быстро понимали, что она за человек, и нещадно эксплуатировали. Потом она появилась у Шеймуса Шоунси в Киллабеге. Отношение Шеймуса оказалось благословенным дождем после засухи: он был безразличен ко всему, если ему готовили ту еду, которую он любил, и не беспокоили по пустякам. А появление Бриджет можно было сравнить с солнцем, при котором начинают расти цветы. Миссис Малоне с радостью подчинялась требованиям Бриджет. Мир за стенами дома, где она жила, казался ей холодным и безрадостным.

– Нет! – воскликнула экономка. – Этого я хочу меньше всего на свете.

– Она запнулась, а потом добавила с полной откровенностью: – А куда я денусь, если уйду отсюда?

– Тогда не стоит волноваться, – сказала Бриджет. – Они странные, но бояться их не надо. Скорее надо пожалеть. У них была тяжелая жизнь.

– А вы долго собираетесь держать их здесь в доме?

– Я думаю, нет.

– Постараюсь взять себя в руки, – кивнула миссис Малоне. – Я знаю, что веду себя неразумно.

– Подумайте, он ведь находились здесь все это время. Они уже жил в доме, когда вы пришли сюда работать.

– Так, значит, это с ними он ходил играть в башню каждый день? – Она содрогнулась. – Странный человек… А что касается человечков, я ведь не знала о них. Когда о чем-то не знаешь, то этого для тебя не существует.

– Вы же понимаете, что они вас не обидят. Если бы они хотели причинить вам зло, у них была возможность сделать это не раз за последние четыре месяца. Но они довольствовались совсем немногим и взяли только коекакие мелочи. Вы согласны со мной?

Миссис Малоне еще раз вздрогнула, но, казалось, аргументы наконец подействовали.

– Постараюсь взять себя в руки, – повторила она. Я вам обещаю.

Но она продержалась только до обеда. Спокойствие, возможно, было нарушено видом семи маленьких человечков, которые ели за маленьким столом. Когда Бриджет вернулась на кухню, она увидела, что миссис Малоне рыдает, сидя на стуле, а Мэри держит ее руку и тщетно пытается успокоить. Миссис Малоне подняла заплаканные глаза.

– Мне стыдно, мисс. О Боже, мне очень стыдно! Еще и потому, что вот Мэри совсем нестрашно. Просто… Мне стыдно. – Она зарыдала еще громче. – О, как стыдно…

– Хорошо, Мэри, – сказала Бриджет. – Убирай со стола. А вы, миссис Малоне, немедленно успокойтесь.

– Я не могу не бояться, мисс. А когда я увидела их, то стало еще хуже.

– Вот. Выпейте. – Бриджет налила в рюмку очень крепкого бренди. Миссис Малоне пыталась отказаться, но Бриджет заставила ее. Постепенно, после бесчисленных приказаний, уговоров и выпитого бренди, экономка успокоилась. Через десять минут Бриджет смогла оставить ее одну не очень трезвую, но, по крайней мере, не рыдающую в истерике.

Из кухни Бриджет направилась в комнату Морвицев. Стефан вызвался сам отнести поднос и сказал, что с Ханни все в порядке, просто болит голова, Но Бриджет все равно чувствовала ответственность за постояльцев.

Ханни лежала в кровати, так же как и Стефан, – правда, он был одет. Поднос с нетронутым завтраком лежал на столике. Поймав взгляд Бриджет, Ханни, извиняясь, сказала:

– Простите, но сегодня у нас пропал аппетит.

– Как вы себя чувствуете? – спросила Бриджет.

– Лучше. Простите меня. Боюсь, я вела себя не совсем правильно.

– Ну что вы… – Бриджет запнулась. – Наверное, вам все это очень неприятно.

– Это нелегко объяснить… – Она Говорила спокойно, но в ее взгляде таилась горечь. – Я потеряла многих во время войны. Всю семью, среди них много молодых женщин. Кто-то из этих маленьких человечков может оказаться моим племянником.

Бриджет раньше совсем не думала о Ханни, которая в отличие от Стефана казалась тихой и незаметной. Она во всем соглашалась со своим мужем, и Бриджет уделяла основное внимание ему, считая само собой разумеющимся, что их вкусы не слишком различаются. Теперь Бриджет внезапно почувствовала таящуюся в ней силу. Силу, которая проявляется только в несчастье. Ханни смотрела в лицо прошлому и преодолевала отчаяние. «Кто-то из них может оказаться моим племянником». Это был исполненный ужаса взгляд в пропасть, о существовании которой все знают, но никто не представляет, ее головокружительной глубины.

– Если вам больно, постарайтесь об этом не думать, – сказала Бриджет.

– Но забыть все равно не получится. Я, конечно, понимаю, что говорить о таких вещах бесполезно…

– Я имела в виду другое. Если вам от этого будет легче…

Ханни покачала головой:

– Нет. Говорить-то, в общем, нечего. Можно только перечислить имена, которые сами по себе ничего не значат. – Последовало молчание.

– Может, вам что-нибудь принести? – спросила Бриджет.

– Нет. Спасибо. Вам нужен Стефан, чтобы переводить?

Он молча посмотрел на жену. Было трудно определить, что выражал его взгляд: боль, просьбу о помощи? «Нет, гораздо больше, – подумала Бриджет, – гораздо больше».

– Не стоит торопиться, – сказала она.

– О» спустится чуть позднее, – пообещала Ханни.

– Если вы хотите уехать… – начала Бриджет. – Если вы считаете, что вам лучше уехать…

На этот раз предложение было искренним, но Ханни ответила так же тверда, как и миссис Малоне:

– Нет. Куда от этого убежишь?

Бриджет пообещала Дэниелу встретиться с ним в библиотеке, но сначала зашла в свою комнату, чтобы привести себя в порядок.

Она думала о Ханне и Стефане. Каково им нести на себе такой груз уже почти двадцать пять лет, и неизвестно, сколько еще впереди? Она не могла это себе представить и не знала, как им помочь.

И, конечно, маленькие человечки – живое наследие их прошлого, памятник из плоти и крови, проблема, которую надо как-то решать.

Она красила губы и вспоминала различные предложения, которые в шутку или всерьез выдвигались остальными: ученые, цирк, агенты по рекламе. Все варианты показались ей неприемлемыми или даже абсурдными. Ни один из них, похоже, не мог принести счастья маленьким человечкам. Лучше, если они останутся здесь, в ее доме.

Она проверила, ровно ли положен слой помады. Что плохого, если они останутся в доме? Они привыкли к этой обстановке. Теперь, когда пытки Шеймуса остались в прошлом, почему бы им не быть счастливыми здесь, где их легко защитить от окружающего мира, от телекамер и репортеров? Придется о них рассказать – сохранить такой секрет долго невозможно, – и это не означает, что их кто-то будет эксплуатировать. Она вспомнила, как когда-то читала о двух семьях, где родилось пять детей сразу. Одна из семей была полностью ограждена от внимания мировой прессы. Почему бы не сделать тоже самое? И, очевидно, для них это будет наилучший выход.

Она разглядывала свое отражение в зеркале: аккуратно уложенные, слегка вьющиеся волосы, красивые брови, серые глаза на широком, миловидном лице… Однако ей почудилось, что за красивой внешностью скрываются мелочные, эгоистичные, обманывающие себя мыслишки. Исключительно для блага человечков, но под чьим руководством? И для чьей выгоды? Конечно, для того, чтобы их содержать, даже постояльцев принимать не нужно. Будут обычные посетители. Нет необходимости рекламировать основную достопримечательность. Самым трудным окажется выбрать из множества желающих тех, кто будет платить за возможность посмотреть на них.

Бриджет вспомнила, как вчера вечером, еще до того, как поймали Грету, Уоринг сказал, что она и Дэниел придумали все это, чтобы привлечь внимание к их представлению. То, о чем она сейчас думает, – хуже, гораздо хуже.

Разозлившись на себя, она быстро закончила свой туалет и вышла, громко хлопнув дверью спальни. Она заглянула в кухню и увидела, что миссис Малоне успокоилась и принялась за работу.

Дэниел сидел в кресле, и в комнате больше никого не было, кроме маленькой Эммы, которая стояла в нескольких футах от него и, не отрываясь, следила за ним. Бриджет боялась, что Дэниел может ляпнуть чего-нибудь, что в нынешнем состоянии быстро выведет ее из себя и она наговорит ему лишнего. Это было бы неразумно, но она достаточно хорошо себя знала.

Но как только она увидела его, все опасения развеялись. Сна решила, что он выглядит очень несчастным, и почувствовала прилив симпатии к нему. Бедный Дэниел! Как много событий произошло после того, как она получила письмо из адвокатской конторы «О'Ханлон и О 'Ханлон». Сначала его покидает невеста, а потом, когда он сам приезжает к ней, она выбрасывает его из своей постели. А затем он попадает в ситуацию, когда от него требуется какое-то решение. Неудивительно, что он выглядит таким несчастным. Она сравнила его скрытую от посторонних глаз силу с бурной энергией Мэта. Чаша весов перевесила в сторону англичанина, хотя временами Бриджет раздражало отсутствие у Дэниела воображения.

Подойдя, она нагнулась к нему и поцеловала. Он ответил ей сдержанно, и она поняла, что его внимание занято Эммой. Они на самом деле находились под наблюдением, хотя Бриджет не могла серьезно относиться к такому свидетелю. В то же время… Она обняла его руками за шею и прошептала:

– Давай выйдем.

Он послушно встал. Бриджет взяла его за руку и направилась к двери. Он сделал несколько шагов и остановился.

– Что случилось? – спросила она.

– Что будем делать с Эммой?

– А что ты предлагаешь? Взять ее с собой?

– Нет! – Он почему-то сделал ударение на этом слове. – Определенно нет. Я думал… может, просто оставим ее здесь? А дверь закрывать не будем.

– Правильно. Они же не пленники.

– Нет, конечно нет. – Он последовал за ней. – А как мы к ним относимся? Как нам следует к ним относиться?

– Давай не будем об этом думать, по крайней мере сейчас. – Она глубоко вдохнула теплый ласковый воздух, пахнущий травой, цветами и торфом. – Так приятно хоть ненадолго забыть о всяких проблемах.

Взявшись за руки, они пересекли лужайку. Она мысленно отметила, что траву пора подстричь. Когда Дэнни Мур придет из деревни, она попросит его заняться травой. Последний раз это делал Мэт, но маловероятно, что он опять предложит свои услуги.

– Я тут подумала… – начала Бриджет.

– О них?

– Нет, не о них, – с раздражением ответила она. – Ты не мог бы разузнать, где лучше разместить объявление о продаже? Мне кажется, в «Айриш Таймс». А где еще? В «Каунтри лайф»? Нет ли случайно газеты, которая специализируется на рекламе гостиниц?

Она думала, что эта новость его обрадует, не он ответил с отсутствующим видом:

– Думаю, есть. – Я узнаю, когда вернусь обратно в контору.

Бриджет выпустила его кисть и сжала руку выше локтя.

– Послушай, тебя что-то волнует?

Он с минуту помолчал, а потом спросил:

– Кто они?

– Что ты имеешь в виду?

– Я говорю не только об их росте. И об их воспитании этими двумя сумасшедшими. Здесь есть еще что-то, очень странное.

– Какое это имеет значение? Давай забудем о них на время. Это не наша проблема.

– Тогда чья?

– Не знаю. – Она задумалась. – Все-таки наша, наверное, будь они прокляты. Но давай не сейчас. Это время отдыха. Мой получасовой перерыв. Лучше посмотрим, как растет трава.

– Уоринг считает необходимым, чтобы они попали к кому-то с соответствующей квалификацией, а не в правительственное учреждение или в сети прессы и телевидения. Я согласен с ним.

– Я уверена, что вы правы. Пойдем в парк?

В парке было тихо, жарко и безветренно, пахло розами и жимолостью. В тишине гудели пчелы, и Бриджет поискала глазами улей. «Может, завести несколько ульев, чтобы получать свой мед?» – подумала она. Они шли по извилистой тропинке, скрытые от посторонних глаз, и удалялись все дальше от дома.

Они добрались до беседки в дальнем углу парка. Даже находясь рядом, нельзя было рассмотреть того, кто находится внутри. А из беседки сквозь живую изгородь и зелень жимолости хорошо просматривалась тропинка, по которой они шли. К тому же если бы кому-то вздумалось последовать за ними, они бы услышали шаги: тропинка была выложена скрипящим под ногами гравием.

«Это место, где тебя никто не застанет врасплох», – подумала Бриджет. Она села, откинулась назад и замерла в предвкушении поцелуя.

Но занятый своими мыслями, Дэниел сказал:

– Они не смеются и не улыбаются. Разве чувство юмора не является одной из важных черт характера человека? Не думаю, что они умеют смеяться.

– Не знаю. – Бриджет резко встала. – Но мы во всем со временем разберемся.

– Прости. Ты что, уже собираешься назад? – спросил он.

– Да, но ты можешь остаться здесь и помечтать.

Он взял ее за руку я усадил рядом, с собой. «Наконец-то», – подумала она. Дэниел стал целовать ее. В первые момент это нравилось, но вскоре она испытала неодолимое желание уйти и расстроилась, твердо решив не показывать ему это. Она нежно высвободилась из его объятий и улыбнулась.

– Дорогой, – сказала она, – боюсь, мне пора идти. Я так закрутилась с делами, что забыла сказать миссис Малоне, что надо приготовить мясо на завтра, а сама она не догадается.

– Я пойду с тобой.

– Нет. – Она слегка оттолкнула его. – Если смогу, я опять вырвусь к тебе.

«Бывает, надо улыбаться, – подумала она, – когда на глаза наворачиваются слезы. А ведь совсем недавно ты радовалась, что тебе удалось его заполучить».

Когда она уходила, Дэниел сказал:

– Я хотел с тобой поговорить.

– Что? – Она обернулась.

Он молча глядел на нее в течение нескольких секунд.

– Нет, – наконец выдавил он из себя, – не сейчас. Он закусил губу. – Никто из нас не может толком во всем этом разобраться.

– Не обращай внимания. – Она попыталась улыбнуться, но у нее плохо получилось. – Возможно, нам обоим через какое-то время станет лучше.

Подходя к дому, она заметила, как Мэт и Черри направились к озеру. Они неплохо смотрелись вместе и казались счастливыми и беззаботными. «Венера с новой жертвой, – подумала Бриджет. – В таком случае, приятного аппетита».

Все-таки надо было проследить затем, как идут дела на кухне, и, хотя она напоминала миссис Малоне про мясо, проверка никогда не помешает. Она прошла через библиотеку. Эммы нигде не было видно, но дверь в коридор оказалась, открытой. Значит, кто-то выпустил ее. Бриджет опять подумала о беспомощности маленьких человечков в мире, где дверные ручки находятся на высоте, в раза три превышающей их собственный рост, а открыть дверь им просто не по силам. Они требовали заботы и заслуживали ее. Если Дэниела так глубоко взволновала их судьба, это делало ему честь. «А ты, – сказала она себе, – эгоистичная и сексуально озабоченная стерва». Этот нелестный отзыв о самой себе привел ее в уныние. Она открыла дверь в кухню и позвала миссис Малоне.

Ее там не оказалось, а Мари чем-то занималась, стоя у раковины, и понятия не имела о том, куда пошла экономка. Девушка сказала, что собирала горох в огороде, а когда вернулась, в кухне никого не было.

Миссис Малоне уже начала готовить мясо: нарезала лук, морковь и репу, а в латку на плите положила кусок жира. Бриджет почувствовала неладное. Если миссис Малоне за что-то бралась, она доводила дело до конца. Но бросить работу и куда-то уйти… Вероятно, у экономки опять сдали нервы. Куда она могла пойти в таком случае? В свою комнату или запереться в ванной? Надо срочно ее найти, решила Бриджет.

Она обошла весь дом, начиная с верхнего этажа. Миссис Малоне нигде не было видно, на зов Бриджет никто не откликался. Все ванные и ее комната были пустыми. Спускаясь по лестнице, Бриджет услышала, как в комнате для отдыха Селкирки опять о чем-то спорят. Они тоже не видели экономку. Уоринг поинтересовался, не может ли он чем-нибудь помочь. Бриджет поблагодарила его, но отказалась.

Ее беспокойство усилилось. Ей пришла мысль, что миссис Малоне испугалась и убежала из дома. Бриджет решила обойти вокруг здания, но вспомнила, что еще не проверила погреба. Вряд ли экономка находилась там – с того времени, как она узнала о существовании маленьких человечков, даже мысль о погребе вызывала у нее страх, и Бриджет самой пришлось утром спускаться за необходимыми продуктами. «Но тем не менее, – подумала Бриджет, – все-таки следует проверить». Она открыла дверь, включила свет и, увидев лежащее без движения тело, в страхе замерла на верхней ступеньке лестницы.

Бриджет усилием воли подавила в себе желание закричать. Потом ей пришла мысль бежать за помощью. Она все еще колебалась, когда до нее донесся стон. Значит, миссис Малоне еще жива. Бриджет бросилась вниз по лестнице. У нее промелькнула мысль, что с ранеными нужно обращаться очень осторожно и не пытаться сдвинуть их с места. Особенно если не знаешь, что именно случилось. Миссис Малоне лежала на боку, закрывая руками лицо. Встав рядом с ней на колени, Бриджет бережно взяла ее руку и спросила:

– Вы упали? Скажите, где болит.

Дрожь пробежала по телу миссис Малоне.

– Где они? – прошептала она. – Они все еще охотятся за мной? Спаси меня. Господи, дева Мария и все святые.

Бриджет пришло в голову, что, возможно, миссис Малоне не пострадала. Вряд ли женщина, которая только что сломала ногу или сильно ушиблась, будет говорить таким тоном. Бриджет поднялась с колен и, все еще держа руку миссис Малоне, сказала резким, властным тоном:

– А теперь попробуйте встать. Я помогу вам.

Миссис Малоне поднялась на ноги, прикрывая одной рукой лицо.

– С вами все в порядке. Что случилось? Вы поскользнулись на лестнице?

Экономка в страхе посмотрела наверх, а потом огляделась вокруг.

– Значит, они ушли? – тихо спросила она. – Вы уверены, что они ушли?

Теперь, когда Бриджет не сомневалась в том, что у миссис Малоне все в порядке, она не могла не почувствовать раздражения.

– Послушайте, будьте благоразумны, – обратилась она к ней. – У вас подвернулась нога, и вы упали. К маленьким человечкам это не имеет никакого отношения.

Миссис Малоне схватила Бриджет за руку и больно сжала.

– Они сбросили меня вниз.

– Чушь. Их рост не превышает тридцать сантиметров, и весят они чуть больше кошки. Человечки никак не могли сбросить вас вниз. Вы все придумали.

– Я находилась в коридоре, когда они пришли за мной. Они стали издеваться надо мной, от страха я лишилась голоса и даже не могла закричать и позвать на помощь. Дверь оказалась открытой, и я побежала сюда. А они толкнули меня вниз. Сверху доносился их смех, а я сделала вид, будто умерла или меня хватил паралич. Я могла только молиться.

– Этого не может быть. Они ведь никогда не смеются, даже не улыбаются. Как мне кажется, вы увидели их, опять испугались и побежали прятаться сюда, но подвернули ногу и упали.

«Не говоря уже о бренди», – добавила про себя Бриджет. От экономки до сих пор пахло спиртным, и это вызывало у Бриджет тошноту.

– Они сбросили меня вниз, – повторила миссис Малоне. – О Господи, спаси нас!

– Пойдемте, – устало сказала Бриджет. – Я отведу вас в вашу комнату. Вы пережили сильное потрясение, и вам нужно отдохнуть.

Но маленькие человечки исчезли. Это стало ясно к концу дня. Бриджет была очень занята: кроме всего прочего ей приходилось выполнять еще и работу миссис Малоне. Экономка лежала у себя в комнате, заперевшись на ключ. Бриджет некогда было думать о человечках, но остальные начали беспокоиться. Они организовывались, и Бриджет время от времени слышала их голоса, доносившиеся из разных концов дома. Когда ей удалось урвать пять минут, чтобы выпить чашку чая, к ней присоединились Дэниел и Уоринг.

– Должно быть, экономка напугала их, – высказал предположение Уоринг.

Выпив чаю, Бриджет почувствовала себя немного лучше: усталость отступила на время.

– Миссис Малоне говорит, что все как раз наоборот.

– Думаю, она увидела их в коридоре, – начал рассуждать вслух Дэниел.

– Закричала и побежала прятаться.

– Я ничего не слышал из комнаты для отдыха, где мы сидели с Хелен, – покачал головой Уоринг.

– По крайней мере, побежала прочь. И упала с лестницы. Они увидели ее, лежащую там без движения, и решили, что она умерла. Шеймус часто бил их кнутами и подвергал другим наказаниям за небольшие проступки, иногда даже без всякого повода. Наверное, они до смерти перепугались, думая о том, что их может ждать.

– Дверь была плотно закрыта, – сказала Бриджет.

– Дверь?

– Ведущая на лестницу.

– Возможно, ветер ее захлопнул.

– Никакого ветра не было.

– Достаточно легкого сквозняка, чтобы ее захлопнуть.

– Правда? – Бриджет чувствовала, как она устала. Это был долгий и изнурительный день, и она сомневалась, что миссис Малоне будет в состоянии помочь ей с обедом.

– Мы должны найти их и успокоить, – подал голос Уоринг.

– Они вернутся, – с уверенностью сказал Дэниел, – Когда придут в себя. Возможно, будет разумнее, если мы не станем их искать. Ведь это может напугать их еще больше.

– Вы так думаете? – спросил Уоринг. – Наверное, вы правы.

Пять минут быстро закончились, и Бриджет пора было возвращаться на кухню. С явной неохотой она встала и направилась туда. Маленькие человечки, конечно, требовали к себе внимания, но в эту минуту ей очень хотелось найти способ успокоить миссис Малоне: но здесь она потерпела неудачу.

Еще не было десяти часов, когда она извинилась перед остальными и отправилась спать. Маленькие человечки все еще не вернулись. «Ну что же, – подумала она, с трудом раздеваясь, – очень плохо».

Глава 15

Днем облаков стало меньше, а потом они исчезли совсем, и только далеко на западе осталось несколько тучек с малиновыми ободками от солнца, садящегося в Атлантику.

Появились звезды, их становилось все больше, по мере того как голубой цвет сменялся индиго, а потом чернотой ночи, В небе аркой пролег Млечный Путь: будто огни города, величину и отдаленность которого невозможно представить.

Луны не было, ветер стих, когда исчезли облака.

Всеобщий закон жизни и смерти неуклонно выполнялся.

Лиса нашла дырку в изгороди, бесшумно проскользнула в нее, стащила с жердочки сонную курицу, перекусила ей горло и устроила себе пир. Полевая мышь, думая, что ночь скрывает ее, неосторожно выбежала на открытую поляну. Но сидящая на ветке сова заметила легкое движение внизу, бросилась вниз и схватила зверька. Выдра, отдыхающая на берегу реки, нырнула, услышав легкий всплеск волны, а через минуту выплыла, с еще живой рыбой в зубах.

В этом мире не было человека. Джентльмен, фермер и рабочий, домохозяйка, ребенок и священник спят каждый в своей постели. Закончилось время молитв, занятий любовью и праздных мечтаний. Не спят лишь немногие – женщина, которая ненавидит своего храпящего во сне мужа, мальчик, которого ждет завтра трудный экзамен. Но и ими скоро овладеет сон. Рядом с немыми телефонами забылись сном доктор и акушерка. Спит даже браконьер, поставив свой старенький оловянный будильник на тот час, когда должна взойти луна.

Посреди окруженной холмами равнины, там, где раньше находилось большое озеро, а до этого – лес, простирается болото пустынное, с черными пятнами воды и отвратительным запахом. И здесь кое-кто бодрствует. На островке торфа два кролика пощипывали травку, спарились и опять стали ее пощипывать. На поверхности появился крот, понюхал воздух и снова скрылся в норе в поисках червей. Армия маленьких лягушат проследовала по покрытой грязью земле, а цапля, застывшая на берегу небольшого пруда, подождала, пока они не появились у ее длинных ног, опустила клюв и начала подхватывать нежные комочки, с жадностью глотая еду.

Дом стоял в самом сердце этой равнины. Маленькие существа сновали по лужайкам и парку, в озере плескалась рыба. Из нор и щелей в деревянных стенных панелях дома вылезли мыши и стали есть крошки, почти не сознавая, что теперь, когда исчезли кошки и крысы, жизнь стала гораздо безопаснее. Крыса на самом деле исчезла, они пришли сюда полтора тысячелетия назад с первыми людьми, которые решили здесь обосноваться. Пятнадцать столетий человек боролся с ними, но они выжили. Они не погибли и тогда, когда человека не стало. А теперь они пропали, убитые не голодом, не отравой и не ловушками, а новым необычным, смертельным оружием, находящимся в руках существ, которые только начали осознавать мощь своей силы. Кошки, которые охотились на крыс, тоже погибли. Мыши продолжали жить. Их никто не беспокоил: они не представляли угрозы новым хозяевам.

Мужчины и женщины спали в своих спальнях и видели обычные сны. А совсем рядом, бесшумно и быстро передвигались существа, похожие обликом на людей. Иногда они переговаривались друг с другом высокими певучими голосами, произнося гортанные звуки, но это была скорее привычка, чем необходимость. Они давно научились читать мысли друг друга, а теперь понимали и мысли других. Новые хозяева использовали свое оружие скорее из любопытства и интереса, а не злобы.

Бриджет ясно осознала момент пробуждения.

Она видела какой-то непонятный сон. Ей приснилось, что она еще учится в школе, и холодным зимним утром играет в хоккей на траве, а вокруг нее двадцать две девицы поддерживают ее криками.

Бриджет проснулась с чувством облегчения, что ей уже двадцать пять и она сама себе хозяйка, но в ушах все еще звучали странные крики. Теперь ей казалось, что они доносятся откуда-то неподалеку. Выпив воды из стакана, стоявшего рядом с кроватью, она внимательно прислушалась. Действительно, кто-то кричал, но это скорее походило на крик боли. Она быстро поставила стакан на место, чуть не разбив его о столешницу, «нащупала рукой выключатель, но свет не зажегся. Послышался еще один крик, приглушенный и отдаленный, но достаточно отчетливый в ночной тишине. Она поняла, что он донесся из северного крыла здания. Но это нелепо. Ведь в той стороне нет комнат, только башня.

Спать больше не хотелось: она очень испугалась.

Слезая с кровати, и, подойдя к двери, нажала на выключатель, но свет не зажегся. Перегорели пробки? Фонарик, который обычно, лежал, рядом с кроватью, она вчера взяла на кухню и не принесла обратно. Снова послышался крик. Она решила пробираться к комнате Дэниела на ощупь.

Войдя, она позвала его, но Дэниел не ответил. Ей пришлось подойти к кровати и потрясти его. Зевая, он произнес что-то бессвязное, но почти сразу же проснулся.

– Что?. Кто это? Брид? Зажги свет. Что случилось?

– Света нет. Наверное, перегорели пробки.

– Но ведь можно подождать и до утра, не так ли? Ты что, только ради этого меня разбудила? – Его рука пошарила в темноте, нашла ее плечо, ухватилась за лямку ночной рубашки и быстро опустилась вниз на грудь.

– М-м, – оценивающе хмыкнул он. – Залезай в кровать, здесь мы сможем поговорить.

– Нет. Послушай, Дэниел. Мне страшно. Кто-то кричит.

– Кричит? Я ничего не слышу.

– Отсюда не слышно. Кажется, кричат где-то в башне.

– Но там никого нет.

– Я знаю.

– И стены очень толстые.

– Но все равно звук доносится оттуда.

– Тебе, должно быть, приснилось. – Его рука сжала ее грудь. – Ложись рядом, и тебе сразу же станет хорошо.

– Я не спала. Я знаю. – Она пыталась говорить ровным голосом, но начала дрожать. – Пойдем со мной, и ты сам услышишь. Пожалуйста.

– Хорошо, – сказал Дэниел, смирившись. – Подожди, найду шлепанцы. Я думаю, твоя кровать ничуть не хуже моей. Надеюсь, мне разрешат остаться?

– Давай быстрее, – попросила она, дрожа еще сильнее. – Пожалуйста, дорогой.

Держась друг за друга, они пошли по коридору. Свободной рукой Бриджет нащупывала дорогу. В коридоре царила кромешная тьма и, кроме их шагов, не было слышно ни звука. Они добрались до ее комнаты, вошли и остановились прямо за дверью.

– Ничего, – сказал Дэниел. – Или у тебя слух лучше, чем мой? Она напряженно прислушалась. Ничто не нарушало тишины. В другие дни обычно налетал ветер, громко и протяжно завывая в водосточных трубах или в щелях башни. Но в эту ночь стояла мертвая тишина.

– Сейчас ничего, – сказала она. – Но я на самом деле слышала крики. Я не спала.

– Есть одно средство от страхов. – Он крепко обнял ее и повел к кровати. – Мы ляжем и подождем, не закричит ли кто снова. Как жаль, что так темно. У тебя случайно нет карманных светящихся, шахмат?

Она дала отвести себя в кровать. Дэниел Лег рядом. Когда он обнял ее, она все еще дрожала.

– Ты на самом деле очень испугалась, – заметил он.

– До этого мне снился сон, совсем обычный. Но я проснулась и уже дошла до двери, когда услышала крики. Честно.

– Такое бывает. – Его рука начала нежно и успокаивающе гладить ее тело. – В школе я знал парня, которому часто снилось, что стена открывается и из нее выходят чудовища, чтобы забрать его с собой. Он обычно просыпался от собственного крика. Кто-то включал свет, а он сидел на кровати, закрыв глаза ладонями. Когда мы брали его за руки и заставляли посмотреть вокруг, он клялся, что все еще видит их. Они были покрыты чешуей, а из пасти каждого торчали большие черные зубы.

Возможно ли это? Такие галлюцинации? Крик все еще стоял у нее в ушах, но реальны были только рука Дэниела, прикосновения его губ, и это заставляло забыть страх. Где-то в глубине он еще оставался, но тепло и энергия Дэниела, лежащего рядом, представлялись ей надежным щитом. Она прижала его к себе.

– Мне жаль, что тебе приснился кошмар, – пробормотал он, – но я очень рад, что ты пришла и разбудила меня. Надо бы делать это почаще – будить меня, я имею в виду.

– Да, – прошептала она.

– Стало лучше?

– Гораздо лучше.

Крик разрезал тишину и спокойствие, как нож – маленький, но острый и твердый, как алмаз. Задыхаясь, она почувствовала, как напряглось его тело. Ой тоже услышал. Это был тот же крик, но в нем слышалось еще больше отчаяния и боли.

Уоринга разбудила Хелен. Лампа рядом с ее кроватью горела, а жена стояла над ним и трясла его. Он протер глаза.

– Что случилось?

– Ты храпел.

– Ты разбудила меня, чтобы сообщить об этом?

– Я от этого проснулась.

Он сел на кровать и уставился на нее.

– Я простыл. Как я могу не храпеть, прости Господи? Мне довольно часто приходится терпеть твой храп.

– Та бы не простудился, если бы выбрал место для отдыха с более тёплым климатом.

– О Господи!

– Тебе-то что. Ты никогда серьезно не простужаешься. С моим насморком мне приходится мучиться неделями, даже месяцами.

– Твой проклятый насморк – психосоматический. Если бы ты хоть на час перестала думать о себе, с тобой все бы было в порядке. Я сказал – на час? Хотя бы на минуту.

– Послушай, – прервала она его. – Мы уезжаем. Завтра.

Уоринг удивленно посмотрел на нее.

– А маленькие человечки?

– Они ушли. И мне плевать, вернутся они или нет.

– А мне нет.

– Конечно, – засмеялась она. – Дэниел рассказал мне о вашем разговоре. Я оказалась права. Так кого ты собираешься подключить? Мэтьюса? Нет, не думаю. Ты хочешь найти более достойного компаньона, который бы позволил тебе клевать из одной миски с ним. Знаешь что?.. Мне кажется, ты, наконец, признался себе в этом.

– Признался в чем?

– Что ни на что не способен. Ты больше не скрываешь это от себя и не прячешь голову в песок, даже не пытаешься. В своей специальности ты ничтожество. А уж как человек ты полное дерьмо, прости Господи.

Она вернулась к кровати и села. Ее голос язвил, лицо белело во тьме, черты были плохо различимы – как в тумане. Уоринг нашел очки, и ненавистное лицо обрело четкость.

– Я не ничтожество, – процедил он, – в глазах всех, кроме тебя. Ты, конечно, хочешь быть женой преуспевающего воротилы. Но для тебя не важны заслуги, не так ли? Просто лучи успеха должны быть достаточно яркими, чтобы освещать и тебя тоже. Но самое смешное, ты не представляешь, как нелепо выглядишь, когда оказываешься в центре внимания. Даже когда ты радуешься, в тебе нет привлекательности, но когда ты оказываешься на публике… Ты слишком много и слишком громко говоришь. Независимо от того, сколько пудры ты наложишь, ты все равно потеешь, и все – все! – кто стоит вокруг и вежливо улыбается, смеются про себя – и даже в открытую, стоит тебе отвернуться. Единственное, что тебе стоит делать, – жить скромно и тихо. Тогда тыне выглядишь так нелепо.

Уоринг попал прямо в точку – в самое больное место. Он заметил, как напряглись мускулы у нее на лице, и приготовился к ответному удару и даже к атаке. Но Хелен сдержалась.

– Ты, вонючий ублюдок, – тихо произнесла она. – Я только хочу сказать тебе, что мы завтра уезжаем. Ты слышал? Мы завтра уезжаем.

Уоринг достал сигарету и зажег ее. Он не стал предлагать пачку Хелен. Она подошла и сама взяла ее. Он был готов к новой атаке, но ее не последовало.

– Желание быть женой Большого Воротилы – это далеко не все, не так ли? – спросил Уоринг. – Гораздо важнее для тебя – поразить все и вся вокруг, потому что ты невероятно ревнива. Да, для меня это открывает прекрасные перспективы, это мой шанс, и я это признаю. В этом мире, кроме трудолюбия и способностей, нужна еще и удача. Даже для научного работника. И вот сейчас маленький белый шарик попадает в мою лунку, и ты это знаешь и намерена сделать все, чтобы мне помешать. Именно поэтому ты хочешь, чтобы я уехал отсюда. Я прав?

– Ты слишком ничтожен, чтобы понять, – ответила она. – Маленькие человечки? Ничто не может быть мельче тебя.

– Это означает, что я прав.

– Нет, – она потушила сигарету, которой затянулась всего лишь пару раз. – Ты не сможешь этого понять, но я все равно скажу тебе. Маленькие человечки – этот отпечаток ноги, дыра в стене, свечка и обертка от шоколадки в башне – это были знаки, знаки чуда. Ты смеялся над всем этим. Помнишь матросов Колумба, которые увидели птиц и поняли, что за горизонтом открывается новый мир? Затем мы нашли человечков, и чудо стало реальностью, а что оно означало для тебя? Легкую победу, не более того. Ты сам сказал – маленький белый шарик попал в твою лунку. Вот что это для тебя. Ты вызываешь у меня отвращение. И поэтому мы уезжаем утром.

– Ты уезжай, если хочешь. Я остаюсь.

– Ну и оставайся, – с безразличием сказала она. – Мы уедем. Черри и я. А ты делай, что тебе заблагорассудится.

– Черри… – Уоринг снял с губы крошку табака. – Опять шантаж. Только на этот раз он не сработает. Черри с тобой не поедет.

– Ты что думаешь, она останется с тобой?

– Да. Но не из-за меня, а из-за Мэта.

– Ерунда.

– Правда? – Уоринг улыбнулся. – Попробуй проверь.

– Это несерьезно, – сказала она, но в ее словах появилась неуверенность. – У нее не может быть никаких видов на такого мужчину.

– Почему ты так думаешь? Ты бы, наверное, лучше знала свою дочь, если бы хоть иногда реально смотрела на мир, а не витала в облаках.

– Пьющий пуританин. Если бы он знал все о ней – даже самую малость, – он бы бежал от нее без оглядки. Наверное, не остановился бы до самого Дублина.

В ее голосе опять появилась неуверенность. Уоринг посмотрел на нее с горькой ненавистью.

– Боже мой! – воскликнул он. – Я готов поверить, что ты это сделаешь.

– Сделаю что?

– Наговоришь ему гадостей. Ты предашь ее, как предала меня. Проклятая бесчувственная сука.

– Свинья!

Хелен была в ярости. Они не могли отвести взгляд друг от друга, во взгляде каждого читались ненависть и презрение. Вдруг случилось невероятное. На какое-то мгновение у него закружилась голова, и он больше не смотрел на нее, или, точнее – он смотрел не только на нее. Его дух, освободившийся от телесной оболочки, оказался на свободе стал наблюдать происходящее Откуда-то сверху. Застывший, неизменяющийся и неизменяемый образ. Пока он наблюдал, фигуры внизу нарушили молчание. Его собственный голос, а затем и ее разразились потоком брани. Он не мог не слушать и не мог не смотреть. Не было глаз, чтобы закрыть их, не было ушей, чтобы заткнуть. Два существа, одним из которых, как он с ужасом осознавал, был он сам, продолжали оскорблять друг друга. Он отчаянно пытался усилием воли вернуться в телесную оболочку, но у него ничего не получалось.

И Уоринг почувствовал что-то еще, усилившее его ужас. Это ощущение он испытал впервые: чье-то присутствие рядом, другого зрителя, попавшего, как и он, в ловушку. Это была Хелен. Он попытался позвать ее, но безуспешно. Внизу продолжалось кукольное представление. Голоса перешли на крик.

Какое-то время Стефан не мог заснуть. Он лежал и смотрел в окно на три звезды – одну яркую и две блеклые. Только спустя некоторое время он понял, что дыхание Ханни стало прерывистым, – она тоже проснулась. Он тихо позвал ее, и она ответила.

– Ты не можешь заснуть? – спросил он.

– Я не чувствую себя усталой. – Она с минуту помолчала. – Не беспокойся. Со мной все в порядке.

Он зажег свет и взглянул нее. Она лежала на боку, повернувшись к нему, но часть лица была скрыта подушкой. Правый глаз Ханни смотрел на него из-под копны черных волос. Они лежали совсем рядом, и ему захотелось дотянуться до нее, дотронуться, обнять, успокоить и успокоиться самому. Но он не смог это сделать – между ними лежало прошлое.

– Послушаем музыку? – предложил он.

– Если хочешь.

– Ну раз мы оба не спим. – Он протянул руку к «Грюндигу» и включил его. Конечно, в такое время никакие ирландские станции не работают.

Почти сразу он поймал Францию с бюллетенем последних новостей – что-то о ценах на сельскохозяйственную продукцию, – а затем станцию, передающую Баха – сонату для скрипки и виолончели. Он вспомнил случай из прошлого. Как будто бы прочла его мысли, Ханни сказала:

– Как ты думаешь, они все еще играют вместе? Я думаю, нет. Возможно, они уже умерли.

Это был их первый отпуск, проведенный вместе после того, как они поженились. Он накопил денег, чтобы съездить в Швейцарию. Они остановились еn pension в кантоне фрейбург на берегу реки, протекавшей посреди широкой долины, где природа, казалось, олицетворяла собой швейцарское благополучие. Там росла густая трава, листва была сочной, все казалось ухоженным и сделанным с любовью. Светило яркое солнце, а они прогуливались по долине – всегда вместе – и поднимались на заросшие лесом возвышенности, чтобы лучше увидеть Альпы. А вечером их ждал пир, который в послевоенной Германии даже представить, было невозможно – обильная и очень вкусная еда. Затем кофе, хороший крепкий кофе со сливками. Они пили его на веранде, слушая музыку и любуясь темнеющей долиной. Дюфур, владелец пансиона, играл на виолончели, а его жена, Трудли, на скрипке. Им обоим было около шестидесяти. Ханни, наверное, права – скорее всего, они уже умерли. В любом случае даже если и живы, то слишком стары, чтобы играть на музыкальных инструментах.

Там было столько спокойной радости, солнце сожгло и превратило в серый пепел все сомнения. Прохладный ветерок, налетевший с покрытых снегом вершин на юге развеял пепел, а сам потерялся в небесных просторах этой мирной земли. Там Стефан знал, что любим, и верил в это. Или думал, что знал. По возвращении на север его вновь охватили сомнения.

Но уверенность и удовлетворение были реальными и снова ожили в музыке. Это был мост, по которому он мог бы пройти, если бы у него хватило смелости. Подойди к ней, возьми ее за руку…

Музыка закончилась.

Это был конец сонаты. Диктор объявил ее название на немецком. Затем последовала пауза, затем опять музыка. Но не Бах. Он слушал, не веря своим ушам, стараясь понять, что происходит. Невозможно. Но эти аккорды нельзя было ни с чем спутать или забыть. Чеканные звуки военного марша… Он хотел выключить приемник, но не смог. Тело и волю сковал паралич. Голоса… конечно, их не будет. Но он услышал и их, истошно ревущие, как и прежде:

Подняв флаги,

Плотно сомкнув ряд,

Выходим на парад спокойным твердым шагом…

Он повернулся к Ханни и увидел ее застывшее от ужаса лицо, но так и не смог встать, чтобы прекратить этот кошмар.

Товарищи, которые расстреляли ротфронт и реакцию,

С воодушевлением маршируют в наших рядах.

– Нет, – прошептала она. – О нет…

«Шутка, – подумал он, – невероятно плохая шутка. Что это могло быть? Но возможно ли это?» Музыка закончилась. Он ждал объяснений.

Снова прозвучал голос диктора:

«Говорит Германия. Говорит Берлин. А теперь будет говорить наш фюрер.» Тон был резкий и зловещий.

В этот момент Стефан смог наконец преодолеть оцепенение, дотянулся до радио и с силой бросил его об пол. Но в ушах продолжал звучать голос – резкий, бесчувственный и до тошноты знакомый всем, кто слышал его двадцать лет тому назад. Ханни рыдала, а голос все говорил и говорил.

Мэт проснулся и увидел, что она сидит на краешке его кровати и с серьезным видом наблюдает за ним. Он улыбнулся ей.

– Опять не уснуть?

Она кивнула.

– Мне нравится смотреть на тебя, когда ты спишь.

– А мне нравится смотреть на тебя всегда.

– Мне тоже. Я хочу сказать… Ты знаешь, я не собиралась будить тебя. Хотела просто посидеть немного и посмотреть, как ты спишь.

– Ты здесь давно?

– Нет. Минут пять, наверное. Когда я зажгла свет, ты не проснулся. Если ты устал, я уйду.

– Нет, я не устал.

– Я не сразу пришла сюда. Сначала я пошла их искать.

– Маленьких человечков?

Она кивнула.

– Но их и след простыл. Я позвала Грету, но безрезультатно. Как ты думаешь, они вернутся?

– Не знаю.

– Ты ведь не хочешь, чтобы они вернулись?

– Нет.

– Почему?

– Это трудно объяснить, – нехотя произнес он.

– Ты думаешь, их станут эксплуатировать?

Мэт решил ей рассказать о своем детстве. Он начал говорить бессвязно, но постепенно приобрел уверенность. Он рассказал ей обо всем: спокойствии и чувстве безопасности, особой теплоте, когда дед уходил на скачки, сказках про маленьких человечков, о существовании которых он узнал от бабушки, и, наконец, о возвращении пьяного деда. Он никогда никому не рассказывал об этом. Но с ней было легко, и то, что таилось где-то в глубине, вдруг вырвалось на волю. «Это все из-за ее невинности, – подумал он, – ее прелестной невинности».

Когда он закончил, она кивнула. Какое-то время они оба молчали, как два старых товарища, понимающие друг друга без слов. Она протянула ему руку, и он взял ее.

– Наверно, я знаю, что ты имеешь в виду, – сказала Черри. – Я раньше тоже уезжала на лето. К дяде и тете. И двоюродным братьям и сестрам. Дядя работал врачом. Они жали где-то милях в пятидесяти от Нью-Йорка в большом старом доме с тремя собаками, а еще у них были кошки, пони, кролики и много куриц. Они очень любили всю эту живность. Да и до пляжа было совсем недалеко – около полумили.

– Здорово, – улыбнулся Мэт.

– Там на самом деле было очень здорово. И не только потому что там животные, пляж или что-то еще. Они казались такими счастливыми. Завтраки, обеды и ужины проходили весело, и когда кто-то шутил, остальные сразу подхватывали. Постоянно в доме слышалось пение, хотя часто путали слова и мелодии, иногда вообще глупо получалось. Но они были так счастливы вместе. Конечно, дети иногда ссорились, но очень быстро мирились, никогда и речи не было о том, что старшие против младших или мальчишки против девчонок – или что-то в этом роде. Они все «делали вместе, и я не была чужой в их компании, и они считали меня своей, да и дядя с тетей относились ко мне как к дочери. Уже за неделю до отъезда к ним я не могла заснуть от возбуждения. – Она замолчала, вспоминая.

– А потом что-нибудь Случилось? – спросил Мэт.

– Всегда что-то случается, – вздохнула она. – Только здесь все оказалось не так, как у тебя. Никто не умер. Они живы, хотя я уже несколько лет не видела никого из них. Просто мои дядя и тетя развелись, продали дом и разъехались в разные стороны. Дядя взял двух старших, а тетя двух младших детей. Не знаю, что сталось с собаками, кошками, пони, курицами и кроликами. Он женился, она вышла замуж, и у них еще родились дети – у нее один, у него двое. Возможно, они опять счастливы.

– Но для тебя это было очень важно…

– Как и для тебя.

Он увидел, что она дрожит, испросил:

– Замерзла?

– Не то чтобы замерзла. Просто…

Внезапно она замолчала. Дом качнулся, а потом начал раскачиваться все сильнее и сильнее. Но удивительно, что все происходило бесшумно и ничто не падало, не грохотало, стояла зловещая тишина.

– Что это? – спросила она.

– Не знаю. – Он еще крепче сжал ее руку. – Возможно, землетрясение. Но какое-то странное. Может, стоит выйти из дома?

– Нет. – Она покачала головой. – Останемся.

– Дай я обниму тебя.

Улыбаясь, Черри кивнула и придвинулась к нему. Он откинул одеяло, ее маленькое стройное тело скользнуло, в кровать. Она крепко обняла его и прижалась к нему. Он почувствовал растущее возбуждение, но не было ни стыда, ни отвращения, а только радость и спокойствие. Он начал ласкать ее.

Стены продолжали раскачиваться. Мэт увидел картину на стене – альпийский пейзаж, – но она висела неподвижно. Невероятно и абсурдно. Ее лицо приблизилось к нему, теплые губы приоткрылись и прижались к его губам.

«Пусть приходит конец света», – подумал Мэт.

– Ну вот. Ты слышал, – сказала Бриджет. Ей почудилось, что тихий и далекий крик эхом отзывается в ушах.

Дэниел ждал повторения. «Наверное, какой-то зверек – может, кролик – попал в капкан. Говорят, его крик очень похож на человеческий», – подумал он. Прошло несколько минут.

– Ты слышал, – прошептала Бриджет.

Он чувствовал ее дыхание где-то рядом и снова начал ощущать ее тело, но совсем по-иному. Нервы были напряжены.

– Да, слышал, – ответил он. – Но не знаю, что это.

– Кто-то страдает и кричит от боли.

– Не уверен. Может, какой-то зверь.

– Ты же знаешь, что это не так.

– Давай еще подождем. Может, он повторится. С первого раза не поймешь.

– Мы не можем ничего предпринять?

– Ничего, пока не поймем, что это и откуда он донесся.

– Я же сказала тебе – из башни. Я слушала у стены.

Ему требовалось время, чтобы обдумать и попытаться все объяснить. Крик боли, если это была боль, и из башни, как говорит Бриджет. Так много неясного, непонятного, сбивающего с толку. Ее настойчивость вызывала у неге раздражение.

– Давай подождем и послушаем, – предложил он. – Я не понял, что это.

– Но там кто-то страдает!

Дэниел шутя прикрыл ей рот. Она напряглась, а потом расслабилась, молчаливо соглашаясь. Они лежали так близко друг к другу, как могут лежать только влюбленные. Он еще надеялся, что повторения не будет, ничто не нарушит тишины и этот леденящий душу крик сотрется из памяти. Он ждал в напряжении, и его это очень раздражало.

На этот раз крики последовали один за другим, и не осталось сомнения, что их издает человек, который зовет на помощь. Сердце Дэниела забилось быстрее, и он почувствовал, что дрожит, так же как Бриджет. Она лежала очень тихо, обнимая его, успокаивая, как до этого делал он. И хотя он чувствовал ее грудь, бедра и колени, он не мог протянуть руку и погладить их. Отдаленный голос кричал, и слова можно было теперь разобрать:

– Пресвятая Дева Мария, спаси и сохрани!

Теперь они узнали голос.

– Это миссис Малоне, – сказала Бриджет.

– Не может быть.

– Это она. – Бриджет вырвалась из его объятий, и он почувствовал в темноте, как она выбирается из постели.

– Мы должны помочь ей.

Дэниел тоже встают. Он все еще дрожал и едва держался на ногах.

– Ты где? – спросил он. – Дай мне руку.

Они взялись за руки и почувствовали себя увереннее. Крик послышался снова, неотчетливый, но определенно идущий с той стороны, куда указывала Бриджет. Но как миссис Малоне оказалась в башне?

– Это не из башни, – сказал Дэниел. – Она в своей комнате, и ей снятся кошмары, а звук разносится по всему дому. Эхо.

– Ты так думаешь? Пойдем, посмотрим.

– Где ее комната?

– На другой стороне лестничной площадки.

Крики прекратились. Они ощупью добрались до комнаты экономки. Бриджет постучала, но ответа не последовало. Она открыла дверь и позвала:

– Миссис Малоне? С вами все в порядке?

Никто не откликался. Рядом с темным окном, сквозь которое были видны звезды, Дэниел мог различить кровать. Бриджет направилась к ней, он последовал ее примеру. Кровать была пуста.

Удивительно, но он почувствовал огромное облегчение, потому что решил часть загадки, конечно, если на самом деле кричала миссис Малоне. Маленькие человечки сильно испугали ее; возможно, она просто сошла с ума. Случилось что-то вроде раздвоения личности. Он вспомнил, что когда-то читало женщине, сознание которой разделялось как бы на две части, ненавидевшие друг друга, и одна из них, зная, что другая страшно боится пауков, послала сама себе по почте коробку с ними. Возможно, одна миссис Малоне отправилась в башню в поисках маленьких человечков, а другая внезапно обнаружила, что оказалась там в темноте. Было более простое решение – может, она просто лунатик? Он быстро объяснил все это Бриджет, которая сказала:

– Как бы там ни было, мы должны войте я помочь ей.

– Конечно. – Темнота неприятно действовала на нервы. Ну почему, проклятые пробки перегорели именно в эту ночь? – Внизу есть фонарик?

– Да.

– Если нам удастся его найти, все будет гораздо проще.

Когда они вышли на площадку, снова послышался голос. Он был слабый, как будто бы шел с другого конца телефонного провода при плохой связи, но слова можно было различить.

– Ах нет… не надо… Не делайте этого, ради Бога!

Им овладел страх. Более того – ужас.

Самым неприятным оказалось то, что это был не сон. Хелен умела просыпаться, если вдруг видела кошмар. Она сразу же распознавала его, и если сон оказывался на самом деле ужасным, могла закричать и проснуться от крика. Обычно она так же будила и Уоринга, и он очень злился, но важно было то, что она просыпалась. Еще в детстве ей снились зловещие старики, пытающиеся схватить ее; а она пыталась убежать от них… Ноги наливались свинцом, она бежала все медленнее. Кошмары прекратились, когда она научилась вовремя просыпаться. Она любила приятные сны и делала все возможное, чтобы продлить их, но это удавалось с меньшим успехом.

Сейчас все было совсем иначе. Хелен оказалась совершенно беспомощной и остро чувствовала собственное бессилие. Она наблюдала прошлое, обстановка и люди выглядели очень реальными, только она сама была бестелесным духом.

В клубе давали ночной бал – последний, на который она пришла. Хелен знала это, потому что видела танцующих Тауншендсов, а они появились в тот год, когда она уехала. Сама она, молодая, танцевала с Питом Стриским, с которым, как ей Помнилось, она вместе пришла. Самым удивительным и очень приятным для Хеллен теперь было осознавать, какая она красивая, – может, только подбородок чуть тяжеловат. Да и весила она не больше шестидесяти килограммов.

Оказавшись там» она поискала глазами отца. Она чувствовала к нему одновременно любовь и ненависть. Он был с Мейзи Девар, но не танцевал, а тихо беседовал, держа в руке бокал. Она давно знала его развратную натуру и что ему, в общем, все равно, кто его партнерша. Но как он мог разговаривать с ней, смотреть на нее, дотрагиваться до этой женщины? Через три года подобные разговоры, взгляды и прикосновения для него навсегда прекратятся, а у Мейзи обнаружат раковую опухоль, которая вскоре убьет ее. Но тем не менее при виде этой сцены Хелен впала в ярость.

А Уоринг? Напивался. Он сопровождал эту девчонку Хоганов. Красив, признала Хелен, возможно, самый красивый мужчина на балу, как и она – самая красивая девушка. Тогда они составляли великолепную пару. На предыдущей неделе произошел страшный скандал, когда она бросила с веранды кольцо, подаренное ей Уорингом, и смеялась, когда он искал его в грязи. Именно поэтому она опять пришла с Питом, который с радостью занял место Уоринга, отбившего у него Хелен. Она посмотрела на стройную танцующую фигурку и обнаружила, что для этой реальности существует еще одно измерение и что можно быть собой в настоящем я в прошлом одновременно. Но как зритель она могла только читать, что думает та, другая, но не в состоянии изменить ни одной, даже самой незначительной, беспорядочной мысли.

Танцуя, она разговаривала с Питом, смеялась ею шуткам, но в то же время украдкой искала глазами Уорянга, затем увидела отца с Мейзи, но скрыла раздражение под мимолетной улыбкой Питу. Он казался довольным и возбужденным и оступился. Она не стала его упрекать, как обычно, а засмеялась и сжала его руку.

Минут через десять ей удалось застать отца одного. Мейзи нигде не было видно – скорее всего, та пошла в туалет, – а он стоял, прислонившись к колонне около одной из пальм с легкой самодовольной улыбкой. Ей захотелось его ударить.

– Привет, папа, – сказала она. – Как дела?

– Неплохо. Хорошо выглядишь, конфетка.

– Спасибо. Ты, кстати, тоже – для старичка.

– О, комплимент от моей красавицы дочки! Видимо, я должен купить тебе бокал чего-нибудь. Чего ты хочешь?

– Ничего. – Она смотрела на него, все еще улыбаясь, но в голосе звучали металлические нотки. – Тебя выдает только одно.

Удовлетворенное выражение сменилось легкой настороженностью.

– Что ты имеешь в виду?

– Репутация женщин, которых ты выбираешь. Ты теперь предпочитаешь общество таких, как Мейзи Девар? Это характеризует тебя как старика, причем грязного. Кто следующая – Люси-Стил? Я слышала, она очень хорошо справляется со стариками.

Она увидела, как напряглось его лицо, и поняла, что стрела попала в цель. Люси Стил было за шестьдесят, но она все еще оставалась неутомимой. Ее первый муж умер в тот год, когда должен был выйти на пенсию. Она вышла замуж за старика Стила, британского вице-консула, и продолжала вести беспорядочную жизнь. Но в последнее время у нее возникли трудности – ее выходки потеряли очарование и были просто смешны.

«Он не стал, как она ожидала, огрызаться в ответ, а вместо этого сказал:

– Ты, как я вижу, сегодня с Питом. Поссорилась с Уорингом?

– Занимайся своими делами, – отрезала она, – а уж со своими я как-нибудь сама разберусь.

– Конечно. Не сомневаюсь. Но я могу дать тебе один совет. Как отец и как старик.

Он говорил спокойным тоном, а она подозрительно я молча следила за ним.

– Думаю, тебе следует остановиться на Пите. Он неплохой парень. Умный, симпатичный, у него большое будущее в фирме. А главное – у него покладистый характер. Конечно, он быстро разберется, что женился на сварливой бабе, но будет тебя терпеть. В конце концов, возможно, найдет себе девочку на стороне, но выберет ту, что не похожа на тебя, – приятную, правдивую и добрую, которая не сможет отбить его у такой, как ты. Ты сохранишь его.

Он сорвал с пальмы длинный тонкий лист и направил его в сторону Хелен, как рапиру.

– Если же ты выйдешь замуж за Уоринга, то получишь в мужья человека себе под стать: такого же подлого и мерзкого. В этом случае, конфетка, тебе надо готовиться к смертельным схваткам. Конечно, вы можете скоро развестись, но такой исход маловероятен. Вы оба ищете, кого бы ненавидеть, а тут объект всегда под рукой. Вспомните обо мне на своей золотой свадьбе.

Он взмахнул пальмовым листом, улыбнулся и ушел, прежде чем она успела придумать ответ. Она собиралась пойти за ним, но увидела, что навстречу ему идет Мейзи и решила не устраивать скандала в ее присутствии. Она слишком долго создавала образ послушной единственной дочери и не собиралась все испортить одним махом.

Уоринг стоял неподалеку в одиночестве. Подойдя к нему, она сказала:

– Нам надо поговорить.

В его взгляде она прочла и обиду, и невольное восхищение. Добавив «пожалуйста», она наклонилась вперед. Декольте ее платья слегка опустилось, всего на дюйм, но этого оказалось достаточно, чтобы приковать его взгляд.

– Сейчас? – спросил он.

– Да, сейчас. С Анной ничего не случится. Я тебя долине задержу.

После душного танцевального зала ночной воздух показался прохладным. Они подошли к машине ее отца и сели в нее. Сквозь ветровое стекло Хелен смотрела на сверкающие бриллианты звезд, яркую луну.

– Прости меня за то, что случилось на прошлой неделе, – сказала она. Последовала короткая пауза.

– Я тоже должен извиниться, – вздохнул он.

Она продолжала смотреть вверх. Ночное небо приводило Хелен в восхищение, когда она была еще ребенком…

– Посмотри на меня, – попросил он. – Хелен, посмотри на меня.

Хелен сегодняшняя увидела, как Хелен молодая изобразила трепетную улыбку и как другое знакомое лицо приблизилось к ней. Две маски, стремящиеся друг к другу, маски искренней любви, скрывающие обман, эгоизм и зарождающуюся злость.

– А как насчет Анны? – прошептала Хелен. – Я ведь обещала тебя долго не задерживать.

– Анны? А кто она такая? – Маски встретились, поцеловались. – Я люблю тебя, Хелен.

– А я тебя.

Спасибо за совет, папочка. А теперь мы вот чем занимаемся, да к тому же на переднем сиденье твоей машины. Не прошло и пяти минут после нашего с тобой разговора. Было больнее, чем она ожидала, в этой боли была горечь победы, которая обернется поражением.

Ханни не поняла, как оказалась там, но сразу же узнала это место.

Однажды она ездила туда, когда Стефан отправился во Франкфурт, – там открывался новый магазин. Она путешествовала в поезде, а от станции – на автобусе, в котором было совсем мало пассажиров, все иностранцы, как ей показалось, кроме нее. Им пришлось подождать, пока водитель не вернется из закусочной. Он вышел, вытирая широкой ладонью пухлые губы, и внимательно посмотрел на пассажиров, прежде чем сесть за руль. Она почувствовала, что его взгляд задержался на ее лице, но решила, что ошиблась. Прошло время таких взглядов, и он не мог увидеть маленький букетик цветов у нее в сумке, завернутый в папиросную бумагу.

Стоял жаркий сухой летний день, и дорога казалась бесконечной. Другие пассажиры – двое французов и четверо американцев – муж с женой лет пятидесяти и две женщины постарше – шептались между собой, но голоса терялись в шуме мотора. Ей бы хотелось, чтобы пассажиры говорили нормальными голосами, а не шептались, как на чьих-то похоронах.

Наконец они прибыли на место, и водитель, ковыряясь в зубах, задумчиво смотрел на них, когда они выходили. У забора росла высокая трава, по углам стояли деревянные вышки. Прямо впереди посетителей ждали открытые ворота, которые не закрывались вот уже семь лет. Издевательская надпись все еще сохранилась над входом и почему-то наполнила ее сердце трепетом. «Они читали ее, – подумала она, входя в ворота. – Наверное, они видели все то, что вижу сейчас я».

Это было единственное место, где ощущалась связь с ними.

Она зашла внутрь и вместе с остальными ходила по территории, но все это не вызывало в ней никаких чувств. Даже душевые комнаты и печи. Ничего особенного. Здесь не осталось о них памяти. Даже положить цветы было негде, и Ханни вернулась к входу, чтобы оставить их там. Когда она оглянулась, то увидела, что за ней наблюдает водитель. Он не сводил с нее глаз, пока она не села в автобус. Его лицо ничего не выражало, когда он посторонился, пропуская ее. За ней шли две американки.

– Невозможно поверить, – говорила одна из них. – Я просто не могу это представить себе.

Ханне нужно было верить или пытаться представить себе. Она видела, как это происходило. Она вместе с другими стояла в строю во время переклички на рассвете холодного зимнего дня и слышала их голоса, откликавшиеся на свои фамилии. Женщина в форме шла вдоль строя, считая ряды. Она была худой и изможденной, и на первый взгляд могло показаться, что ей тоже приходится голодать, как и остальным. Ее глаза на мгновение встретились с глазами Ханни. Суровое и волевое лицо излучало ненависть и презрение. В переднем ряду одну женщину с двух сторон поддерживали другие. Надзирательница подошла к ней, молча постояла, а потом внезапно ударила палкой, которую носила с собой. Женщина упала на промерзшую землю. Надзирательница пошла дальше, а женщина так и осталась лежать там. Она была мертва, а ее невидящие глаза смотрели в темное небо.

За этим последовало новое построение и завтрак – горячая похлебка и маленький кусочек серого хлеба. Короткая передышка перед работой. Ханни попыталась найти лица, которые помнила с детства, – тетя Мириам, тетя Сара, тетя Ева, Ивчин и Рут, Софи и Эстер. Они, конечно, изменились – кожа плотно обтягивает кости, как я у всех вокруг, но она была уверена, что узнает их.

Обезумев от горя, она искала, понимая, что у нее мало времени, что невозможно рассмотреть все лица. Она ведь для этого здесь – зачем же еще? Чтобы увидеть их, пусть только один раз, пусть на одно мгновение. Зачем же еще преодолевать пространство и время и оказаться в этом ужасном месте? Высокая сгорбленная фигура вдалеке показалась ей похожей на тетю Сару – Ханни помнила, что именно так тетя стояла во время Бар Митцва Бенни. Но женщина повернулась, и Ханни поняла, что ошиблась.

От ветра гудела колючая проволока. Ханни прижимала руки к груди, стараясь их согреть. Она замерзла, как и остальные, и едва не падала от истощения. Возможно, она ошиблась. Возможно, она оказалась здесь не для того, чтобы найти их, а чтобы страдать и умереть здесь вместе с ними. Даже если они умерли вчера или умрут завтра. Только…

Вспомнив о нем, как иногда вспоминала, просыпаясь после кошмарного сна, она очень обрадовалась. Не то чтобы все для нее изменилось. Но он, что бы ни случилось, был реальным. Думая о нем, она знала, что он гдето в лагере вместе с ней. Она здесь, и она может найти его. В мужском лагере? Она побежала к колючей проволоке. Между двумя заграждениями была ничейная земля. По крайней мере, она могла смотреть на него и улыбаться.

Он увидел ее в тот же миг, что и она его. Они пошли навстречу друг другу, их разделяли два ряда проволоки, и она поняла, что он оказался здесь совсем недавно. Он казался счастливым, и это насторожило ее. И только потом Ханни увидела форму, которая была на нем…

Он прочитал ужас в ее глазах, а затем в полном отчаянии посмотрел на себя.

Когда она проснулась, дом перестал качаться. Слышно было только их дыхание. Она проснулась, потому что ее правая рука, лежащая под ним, затекла. Черри открыла глаза и увидела, что Мэт не спит и смотрит на нее.

– Ты спала, – сказал он ей.

– Я знаю. Долго?

– Нет.

– Рука затекла. А так я чувствую себя прекрасно. Просто здорово.

– Я кое о чем подумал.

– О чем?

– Наверное, я проживу еще лет пятьдесят. Это семнадцать тысяч двести пятьдесят дней и ночей. Впереди у вас очень много ночей.

– Ты ошибаешься.

Он смущенно посмотрел на нее. Но она улыбалась.

– А как насчет тех дней, когда мы будем болеть?

– Предположим, их будет пятьдесят. Остается семнадцать тысяч двести.

– Я думаю, мы оба здоровы. Ты имеешь в виду это?

– Что это?

– Что ты хочешь на мне жениться?

– А что же еще?

Она взяла его за ухо и нежно потянула к себе.

– Ну, а люди скажут, что это сумасшествие, что мы почти не знаем друг друга, что это не больше чем увлечение. Вот что они скажут.

– А какое вам до них дело?

Она посмотрела на его незнакомое и в то же время знакомое лицо. Что изменилось? Теперь она могла глядеть на него с любовью, верой и надеждой. Она увидела его искренность и простоту, почувствовала тяжесть того, что должна сказать ему. Но это не остановило ее, она ничего не собиралась от него скрывать.

– Я ведь у тебя не первая, не так ли? – спросила она.

– Нет.

– Сколько их было?

– Две, – ответил он просто. Немного помедлив, добавил: – Одна из них – проститутка.

– А меня однажды ночью трахали пять парней.

На его липе появился не ужас, а только смущение.

– Ты хочешь сказать…

– Нет, это не было изнасилование. Я добровольно пошла с ними. Мне было пятнадцать лет.

– Расскажи, – попросил он. Она поняла, что он имел в виду. В просьбе слышались жалость и вера.

– Не знаю смогу ли я объяснить, – начала она. – Может, это в состоянии сделать психоаналитик. Когда-то родители заставили меня ходить к психиатру, и он произвел на меня большое впечатление. Он говорил, как Бог. И затем однажды теплым вечером я пришла к нему с расстегнутыми пуговицами на блузке. Я сидела и видела в его глазах желание сорвать ее с меня. Самым ужасным было то, что я знала: он сдерживается не потому, чтобы уберечь меня, а чтобы уберечь себя, свои деньги, профессиональную репутацию и все такое. После этого я перестала: ходить к нему. Он сделал заключение, что я неконтактна.

Мэт не оттолкнул ее, а взял ее руку, которая лежала у его груди.

– Это происходило три года, – продолжала она. – Они хотели меня, а я хотела, чтобы они хотели меня, а когда все узнали… Они просто не могли оставить, меня в покое. Я поехала в летний лагерь, там оказался один мальчик из школы, и он рассказал остальным, и в конце концов случился скандал, и меня отослали домой. Тогда об этом узнали мои родители. А осенью снова пришлось идти в школу и стало еще хуже. Это естественно. Так что этим летом они привезли меня сюда, чтобы тихо провести каникулы. Они надеются, что здесь смогут за мной уследить…

– Но ведь то, что между нами, – совсем другое… – сказал он.

– Ты это тоже почувствовал? Ничего общего. Такое случилось в первый раз.

– Я знаю.

И тут она увидела огни, отражающиеся на стене, – свет и тень, танцующие странный танец.

– Посмотри в окно, – сказал он.

Она обернулась, хотя ей очень не хотелось отводить взгляд от его лица. Небо казалось живым и колышущимся от света, оно вспыхивало и переливалось зеленым, голубыми розовым. Черри не испугалась – как и час назад, когда качался дом.

– Что это?

– Не знаю. Северное сияние. Никогда не видел ничего подобного.

– Ну и ночь, – удовлетворенно сказала она. Какоето время они молча наблюдали за игрой красок на небе.

– На дворе, наверное, здорово, – вздохнул Мэт.

– Пойдем, посмотрим? Одеваться будем?

– Ну, если только халаты и тапочки.

– Хорошо.

Они тихонько вышли. В доме не было слышно ни звука. Они не стали включать электричество: все заливал льющийся снаружи свет. На лестнице. Святой Георг из цветного, стекла убивал радужного дракона, и сам менял оттенки. Когда они спустились в холл, Черри посмотрела на лестницу и схватила Мэта за руку.

– Они вернулись.

Маленькие человечки стояли наверху и смотрели на них. Черри заметила две женские фигурки и, по крайней мере, три мужских. Она помахала им, но они даже не пошевелились.

– Может быть, их напугало землетрясение, – сказала она. – Или свет. Странно, что никто больше не проснулся. А ты как считаешь?

– Я рад, что все остальные спят.

Она взяла его за руку.

– Я тоже.

Они вышли из дома. Было тепло, а в небе летали ангелы.

– Нужно торопиться, – сказала Бриджет. – Что бы это ни было – лунатизм, раздвоение личности или что-то еще, ей плохо. Пойдем искать ее.

– Нет.

Хотя Стефан стоял рядом с ней, в темноте она не могла рассмотреть выражение его лица. Сильные пальцы сжали ее локоть.

– Почему? – спросила Бриджет.

– Мне нужно подумать.

– О чем? Она страдает… Ей, наверное, больно.

– Ее последний крик – «Не делайте этого!» – был обращен к кому-то.

– Ну и что?

– Сначала – мольба о помощи. Возможно, она оказалась одна в темноте. Но сейчас она кого-то умоляла. Кого?

– А это имеет значение? Как ты сам сказал, ей все кажется.

– Не уверен.

– Настоящая это опасность или нет, ясно одно – миссис Малоне нужна помощь.

– Самое очевидное – не всегда самое верное. – В его голосе послышалась злость, и это поколебало ее уверенность. Мужчины, конечно, гораздо лучше разбираются в таких делах.

– Если она на самом деде в опасности, нужно сначала все продумать, – сказал он.

– Я не могу понять…

– Маленькие человечки. Она же говорила тебе, что сии издевались над ней и сбросили с лестницы. Мы не поверили. А если это правда?

– Но как им удалось? Они такие маленькие и беспомощные.

– Не знаю. НЕ ЗНАЮ. Но они какие-то странные.

– А зачем им это?

– Подумай сама. Они спустились в подвал, когда Шеймус умер. Затем мы поймали Грету, а на следующий день вышли остальные. Думаю, они поняли, что не все люди одинаковые и нас нечего бояться.

– Конечно, нечего.

– Вспомни условия, в которых они жили. Подопытные кролики Хофрихта, игрушки твоего дяди-дегенерата. Игрушки, чтобы приятно возбуждать его и чтобы их мучить. Порки, пытки – все это было. Хозяин и рабы, а рабы боятся хозяина. А что может произойти, если хозяин умрет, а рабы оказываются на свободе и находят существ, похожих на хозяина, но не таких жестоких и сильных, как он? Что может произойти, когда они это осознают?

– Ты хочешь сказать, что они станут мучить миссис Малоне, чтобы отомстить за издевательства над собой?

– Миссис Малоне – первая жертва, потому что, возможно, они почувствовали ее страх. Но после того, как им это понравится…

– Я не могу в это поверить. Грета?

– Да, Грета. – Он говорил уверенно. – Грета совсем не такая, как кажется. Она жила вместе с ними. Они не люди. Ты должна это помнить. И рост их здесь ни при чем. Человеком может быть только тот, кто получил воспитание и представление о морали, культуре и других общечеловеческих ценностях. Они этого не понимают.

– Допустим, ты прав. Но они такие маленькие. Какую опасность они могут для нас представлять?

– Хотел бы я знать. Но я бы предпочел иметь при себе какое-нибудь оружие, прежде чем спущусь к ним. Они маленькие и быстро передвигаются. Крупнее крыс, но гораздо опаснее, потому что у них есть разум.

– Внизу есть старое ружье, – вспомнила Бриджет, – но нет патронов.

– Его можно использовать как дубину. Возможно, в кухне найдется и что-нибудь подходящее.

Снова раздался крик, но слов уже было не разобрать, Он становился все громче, пока не перешел в протяжный вой.

– Ждать больше нельзя, – заявила Бриджет. – Бог знает что они там с ней делают.

– Но как они затащили ее туда? – спросил Дэниел. – Они же не могли отнести ее на руках.

– Не важно.

Она ощупью добралась до двери, он последовал за ней. Темнота на лестничной площадке была совершенно непроницаемой. Они стали медленно пробираться к верхней ступеньке, держась руками за стену. Остановившись там, Бриджет чувствовала прерывистое дыхание и стук его сердца. Что-то неосязаемое, но в то же время реальное текло от него к ней. Как любовь: непонятное, непознанное, но существующее. Но это была не любовь, а страх.

Ее нервы напряглись до предела. Страх проник в мозг, полностью завладел им. Она понимала, что должна избавиться от страха. Нужно было что-то делать: движение необходимо, как воздух. Бриджет бросилась вперед, вниз по лестнице в темноту. Она слышала, как Дэниел зовет ее, но решила не обращать внимания. Она уже почти добралась до холла, но зацепилась за что-то ногой и упала, выставив вперед руки. Раздался смех – злой, неестественный смех, напоминающий звон колокольчика.

Какое-то время она лежала, скрючившись и едва не потеряв сознание от боли. Она сильно ударилась левым локтем, затем услышала голос Дэниела, зовущего ее, и смех в ответ. Она ничего не ощущала, кроме шершавых досок, на которых лежала. Скорчившись от боли, Бриджет попыталась встать, но ноги не слушались ее. Она почувствовала себя Гулливером, привязанным к тысяче маленьких колышков веревками толщиной с нить. Возможно ли такое? Конечно, нет. Значит, ее парализовало. Она позвала на помощь Дэниела. Он прокричал что-то, но его слова опять заглушил смех.

– Помоги мне! – стонала Бриджет в отчаянии. – Помоги мне!

Смех походил на поток воды, который, казалось Дэниелу не преодолеть. Она звала его снова и снова, а потом замолчала.

«Что я здесь делаю, – подумал Уоринг. – Какое разумное объяснение можно этому найти?»

Он попытался сопротивляться своему бестелесному существованию, но прекратил, поняв, что его попытки тщетны. Странная сцена, разворачивающаяся на его глазах, беспокоила и пугала его. Он оказался в маленькой комнате. Был солнечный вечер. Широкий луч света проникал сквозь одно из окон и падал на ковер с непонятным псевдо-восточным орнаментом. Он сразу сообразил, что никогда раньше не бывал здесь. Откуда-то издали доносился шум прибоя. Еще Уоринг слышал шумное дыхание полной женщины, сидящей в кресле. Она казалась отвратительной и ужасающе толстой, и была одета в белый костюм с короткой юбкой, открывающей толстые икры. В треугольном вырезе кофты виднелись огромные, темные, потные груди. Рядом с ней стояло что-то похожее на вентилятор, но притока свежего воздуха Уоринг не чувствовал.

Его раздражали не только ковер и вентилятор, но и телеэкран – плоский прямоугольник на стене, и телефонный аппарат без диска. Казалось, в этой комнате жили люди разного роста: мебель была или приземистой, или высокой. На столике у окна находилось что-то непонятное, похожее на раковину, но сделанное из стали и пластика и окрашенное в яркие, режущие глаз цвета.

Он все еще размышлял, что это такое, когда услышал другой звук – открылась дверь. Раздались шаркающие шаги старика. Полная женщина пошевелилась и позвала:

– Уоринг!

Когда открылась дверь, он сам, но уже значительно постаревший, вошел в комнату. Теперь Уоринг узнал и женщину.

– Ты очень долго не появлялся, – пожаловалась Хелен. – Я должна была принять таблетку еще полчаса назад. Ты что, решил меня убить? Или замыслил еще что-то?

Он посмотрел на нес с холодным отвращением:

– Ты сама могла ее взять.

– Я, калека? Каким образом?

– На прошлой неделе, ты смогла добраться до конфет.

– Ты все еще пытаешься доказать, что я лгу, – с горечью сказала она. Их взяла сиделка. Я же тебе говорила.

– Боже праведный, ты лучше обвинишь ее, чем признаешься. Такие, как она, приходят проведать тебя и сотни других больных, моют твое вонючее тело, ничего не получая взамен. А ты обвиняешь ее в том, что она взяла какую-то проклятую конфету, которую ты засунула в свою ненасытную глотку. Меня тошнит от твоей неблагодарности.

– Они приходят, потому что тогда их не отправят служить в Азию. А то, что они моют меня, не означает, что они перестают любить конфеты.

– Ты законченная эгоистка и думаешь, что все остальные такие, как ты.

Внезапно она разразилась смехом.

– Может, мне следует получше изучить тебя? Прекрасный Образец идеалиста, мужского пола. Думаешь, я не видела, как ты вчера лежал на веранде и притворялся спящим, а сам пялился на ее ноги? Тебе будет очень не хватать ее маленьких сисек, если она прекратит сюда ходить, не так ли? Я видела, как у тебя изо рта течет слюна, когда ты на них смотришь. Ты с ней так прекрасно ладишь, почему бы тебе не попросить ее дать тебе их немного пососать? А ты ей подаришь плитку шоколада.

Уоринг посмотрел на нее сверху вниз:

– Ты, старая свинья. Как бы мне хотелось…

– Хотелось? Хотелось чего? Чтобы я умерла? Тогда бы ты и старина Джек могли съехаться и вести чистую счастливую жизнь, играть вместе в шашки, прогуливаться по пляжу, притворяясь, что не пялитесь на девушек, на молодые тела, которые вам так хочется поиметь, но до которых вам уже больше никогда не придется дотронуться. Его жена умерла. Как жаль, что твоя половина все еще цепляется за жизнь, несмотря на больное сердце и прочие недуги.

– Я презираю тебя, – тихо сказал Уоринг. – Я понял, что у такого чувства, как презрение, нет предела. Яма оказывается бездонной. Хочу ли я, чтобы ты умерла? Еще бы! Если бы я верил в силу молитвы, я бы молился, чтобы это произошло. И ты абсолютно права. Когда ты умрешь, я поселюсь с Джеком и спокойно поживу годик-другой – сколько там осталось. Единственное, что придает мне оптимизма, – это перспектива приятного компаньона. Конечно, шатки и прогулки по пляжу, и мы обязательно получим разрешение, чтобы завести собаку, так как нас будет двое. Колли, или спаниеля, или, может, просто дворняжку. Вот что это будет – спокойствие, спокойствие, спокойствие. – Старик нагнулся к ней. – Почему ты не умираешь? Черт побери, ну почему ты не умираешь?

Хелен закашлялась, а он молча смотрел на нее. Когда приступ прошел, задыхаясь, она попросила:

– Дай таблетку.

Уоринг постоял, глядя на нее с ненавистью, а затем повернулся и направился к высокому узкому комоду. Он вернулся к ее креслу с таблеткой и стаканом воды. Хелен взяла таблетку, положила в рот и проглотила, запив ее водой, которая отвратительно булькала у нее в горле.

– Пока таблетки помогают тебе, но это долго не продлится, – сказал Уоринг. – С таким сердцем, как у тебя. Мое-то в порядке. Это сказал Готтлейб. У меня еще есть впереди несколько лет. А все потому, что я слежу за собой.

– Так же, как Джек… – Она тяжело дышала.

– Конечно, я переживу тебя. И у меня будет хоть немного спокойствия перед смертью.

Сначала он решил, что это – очередной приступ кашля, но потом понял: ее огромное тело содрогалось в приступе ужасного смеха.

– Давай, смейся, – сказал Уоринг. – Пусть у тебя случится сердечный приступ. Меня это очень устроит.

Ей удалось взять себя в руки.

– Кстати, для тебя есть две новости из больницы. Первая – что у Джека легкий приступ стенокардии, он хотел, чтобы ты пришел навестить его. Вторая – чтобы ты не беспокоился. У него случился еще один приступ, более сильный. – Ее глаза смотрели на него, стиснутые жировыми складками, рот скривился в улыбке. – Он умер час назад. – Она зашлась смехом и начала раскачиваться из стороны в сторону. – Не обращай внимания, мой сладкий ягненочек. У тебя еще есть я.

Ханни сидела на кровати и дрожала. Все казалось таким явственным – холодное серое небо и колючий ветер с востока, проволока и башни, длинные бараки и масса лиц, искаженных холодом и голодом, унылых, смирявшихся со своей судьбой. И его испуганные глаза, смотревшие на черную с серебром форму. Боль, которая разрывала ее сердце… Кошмар? Но такой реальный. Стефак тоже встал и теперь смотрел на Ханни. Она решила, что разбудила его своим криком, и попробовала улыбнуться.

– Все в порядке… – Она попыталась успокоить его.

– Что ты здесь делаешь? – Его голос дрожал. Она ничего не поняла и направилась к нему.

– Стефан…

Он остановил ее жестом: его рука поднялась, чтобы отразить удар или ударить первой.

– Они повесили тебя, – сказал он. – Я читал об этом. Не тогда, позднее. Некоторые англичане были против. Они не так вешают. У них все быстро: узел веревки разрывает шейные позвонки, когда ты падаешь. А это была медленная смерть – удушение в петле. Пять минут агонии, может, больше. Но все равно недостаточно медленно. Ты слышишь? Недостаточно медленно…

Он глубоко вдохнул воздух, всхлипнул и вздрогнул всем телом, закрыл лицо руками, и она увидела, что он плачет. Его трясло как в лихорадке. Она попыталась подойти к нему, но, заметив это, он закричал:

– Оставайся там! Не двигайся! – Он замолчал, тяжело дыша, а потом опять заговорил: – Тогда в последний раз, в камере, мы говорили о маминых деньгах. Ты сказал, что это чистые деньги, и она бы хотела, чтобы они достались мне. Но дед столько же оставил тете Хильде, и что случилось? Она потратила их, причем все, когда дядя Пауль заболел. Он не разрешил ей обратиться к тебе за помощью, а у них ничего не было отложено на черный день – ему не давали продвигаться по службе, когда он отказался вступить в партию. Стефан снова замолчал. Его глаза были прикованы к ней, лоб покрылся испариной.

– Я плохо помню дядю Пауля, – сказал он. – Он почти никогда не появлялся у нас после того, как Гитлер пришел к власти, не так ли? Но я помню, как он приезжал к нам предыдущим летом и как я тихонечко сидел в уголке и слушал ваш спор. Я опаздывал на встречу с другими мальчишками – мы собирались идти купаться, – но хотел послушать вас. Я видел, что он слабый человек – и телом, и духом. А в тебе была сила. Мне исполнилось всего десять лет, а я уже понимал это. Он рассердился, а ты нет, потому что был уверен в себе. А я сидел и слушал и благодарил Бога, что я твой сын, а не его.

Лицо Стефана покрылось потом, он вытирал его тыльной стороной ладони.

– Нет чистых и грязных денег. Есть только люди. И я не чист, потому что ты был таким. Они повесили тебя, а должны были заодно и меня повесить, потому что все, что ты представлял из себя и что принадлежало тебе, – мое. Все. Все!

На его лице было отчаяние, которое она видела сквозь колючую проволоку, но здесь их ничто не разделяло. Она пошла к нему, но он закричал:

– Стой! Или теперь я тебя задушу.

Она шла к нему, раскрыв объятия.

– Стефан. Это Ханни. Я люблю тебя, милый.

Он не двигался, а ждал, пока она подойдет. Потом он схватил ее за гордой сжал изо всех сил. Она начала задыхаться, тело ее дрогнуло, в ушах послышался звон. Сквозь него звучал голос Стефана:

– Только грязные люди! И грязь переходит из поколения в поколение. Но здесь все кончается. Ты думаешь, я мог иметь детей, сыновей, после того, кем был ты и кем был я? Но все кончается! – Кончается!

Ее поглотила не тьма, а ужасный шум в голове. Позднее наступила; тишина. Когда Ханни приоткрыла глаза, появился свет. Она думала, что его руки все еще сжимают ее горло, но это была всего лишь боль. Она сглотнула, и боль усилилась. Ханни открыла глаза и с трудом поднялась на ноги.

Стефан сидел на своей кровати, уставившись в стену. Ей было больно говорить, но все равно она сказала:

– Стефан….

Он не слышал ее. Шатаясь, Ханни подошла к нему и положила руки на плечи. Он не сопротивлялся. Она погладила его лицо. Он оставался безучастным и сидел неподвижно. Ханни опустилась на кровать рядом и положила голову ему на плечо.

Они долго оставались в таком положении, пока он не заговорил. Он назвал ее по имени и, не обращая внимания на боль, она ответила ему.

– Я убил тебя, Ханни, – сказал он.

– Нет, нет! Я жива. Посмотри.

– Я видел, как ты лежала там. Я убил тебя, как он убивал всех остальных. Только одно: убийство. Я мельче, чем он. Но одного убийства достаточно.

– Дотронься до меня, – попросила она. – Почувствуй меня. Я здесь, рядом с тобой.

– А теперь ничего не осталось. Я ничего не слышу, ничего не вижу. Но все еще существую. Почему я существую, Ханни? Ты умная, объясни мне.

Она попыталась обнять его и почувствовала, что тело Стефана словно окаменело.

– Прости меня, – попросил он.

– Мне не за что тебя прощать. Я люблю тебя.

– Прости меня. Иначе я проклят.

Она заплакала.

– Я прощаю тебя, – сказала она. – И все другие прощают, все. Софии Рут, Ивчини Эстер. И тетя Мириам, и тетя Сара, и тетя Ева. Они все прощают тебя. И я люблю тебя. Я люблю тебя!

– Тьма, – снова заговорил он. – Нет ответа, нет звуков, кроме моего собственного голоса. Ничего… Я даже своего тела не вижу. Я ничего не вижу, ничего не слышу, ни до чего не могу дотронуться. Но я продолжаю жить.

– Я здесь, и я люблю тебя, – сказала она в слезах.

– Прости меня. Только прости! – закричал он.

Небо потемнело, когда они отходили от дома, держась за руки. Разноцветные огни сменились обычными звездами, на востоке показалась яркая полоса – это поднималась луна.

– Кажется, представление закончилось, – сказал Мэт. – Хочешь вернуться в дом?

– Нет, – покачала головой Черри. – Давай останемся здесь, если уж вышли. Как ты думаешь, что происходило сегодня ночью? Атомная бомбардировка? Война где-нибудь?

– Не думаю.

«И мне все равно, – подумал он. – Нас двое, и одиночеству конец».

– Все эти землетрясения, а потом огни, – сказала она. – И ничего не произошло.

– Ничего… – Он сжал ее руку.

– Я знаю. Ты что, хочешь сказать, что этот спектакль был разыгран для нас? Как мартовские иды?

– Нет, – засмеялся он, – я этого не говорил.

– Здесь есть где посидеть. Под этим деревом. Мы можем посмотреть, как будет всходить луна.

Они сели, прислонившись спинами к своду дуба. Черри устроилась поудобнее рядом с ним, он обнял ее за плечи.

– Сейчас бы шампанского, – вздохнула она.

– Я думают, ты не пьешь.

– Почти. Но я люблю вкус шампанского. А почему ты пьешь так много?

И он рассказал ей: о годах пьянства и о том, что привело к последнему запою. Она слушала спокойно, внимательно и с любовью.

– У тебя неровный характер, – сказала она.

– Ты права.

– У меня тоже. Как ты думаешь, кто-нибудь поручится за наше будущее?

– Никто, у кого есть хоть капля ума.

– Алкоголик и нимфоманка.

Он закрыл ей рот рукой:

– Называй как угодно меня, но не мою любовь.

– Я – твоя любовь, правда?

– Да.

– А ты – моя. У нас есть шанс, как ты думаешь?

– Стоит его использовать. А больше ничто не имеет смысла.

– Ты права. Думаю, на самом деле у нас неплохие шансы. Может, мы относимся к таким людям, которым нужен стимул, чтобы стать сильными. Теперь он у нас есть.

– Да, – подтвердил Мэт. – Верно.

Они говорили, пока не взошла луна – легкий, бессвязный разговор ни о чем. Иногда они замолкали, и их молчание казалось таким же естественным, как и слова. В один из таких молчаливых перерывов он подумал о Бриджет и попытался вспомнить, что он чувствовал по отношению к ней. Может быть, неуверенность? Странно, но мысль о том, что Бриджет отдает свое тело другому мужчине, теперь не вызывала в нем ревности. В то время как то, что ему рассказала Черри, очень взволновало его.

– У меня появляются новые силы, – сказал он.

– Они тебе понадобятся. И мне тоже. Мы помогаем друг другу. Великолепно, у нас будет прекрасная семья. Особенно если будут дети.

– Да. – Услышав про детей, он в первый момент был ошеломлен, но вскоре понял, что это неплохая идея. – Сколько?

– Посмотрим. Много, я думаю. Говорят, миру грозит перенаселение, ну и черт с ним.

– Знаешь, увидев тебя, я думал, что ты – тихая маленькая девочка, с которой не о чем говорить, – засмеялся он.

– Я была такой раньше, – улыбнулась она. – Но я много разговаривала сама с собой. Посмотри, там все еще светлеет, и луна поднимается. Восход солнца? Не пора ли петь птицам?

– Это ирландские птицы. Они долго спят.

В ветвях над их головами послышалось чириканье. Черри захихикала.

– Она тебя услышала.

– У них просто семейный разговор.

– Как у нас.

– Как у нас, – согласился он.

Они смотрели, как всходило солнце, и кушали, как просыпаются и начинают петь птицы. Наконец она сказала:

– Наступает обычный день. Фантастическая часть закончилась.

– Пора идти обратно. – Он встал и помог ей подняться.

– Ты очень расстраиваешься, что чары рассеялись?

Он покачал головой.

– А ты?

Она не ответила сразу. Когда они уже подходили к дому, улыбаясь, она сказала:

– Нет. Мне больше нравится утро.

Когда Бриджет вырвалась и побежала вниз по лестнице, Дэниел последовал за ней, но продвигался очень осторожно, держась рукой за перила и призывая ее не быть дурой и не бросаться вниз сломя голову. Он не мог понять, что заставило ее поступить так, и им овладел гнев, когда он услышал, как она упала, и из темноты впереди донесся пронзительный мех. Тогда он остановился и снова крикнул:

– Брид? Что случилось?! С тобой все в порядке?

Новый взрыв смеха был единственным ответом. Он казался громче, как будто они поднимались по лестнице и приближались к нему. Инстинктивно он попятился и поднялся на две иди три ступеньки.

Это была какая-то ловушка, и Бриджет попала в нее. Если он бросится вниз, в капкане окажутся двое. Значит, у него не будет возможности помочь ей. Все случилось так, как он сказал ей – в комнате миссис Малоне… Да, вначале нужно подумать, а потом действовать. Мысли мелькали в голове и ускользали от Дэниела, когда он пытался их логически выстроить. Затем, он услышал, как она позвала его, и задал глупый вопрос:

– С тобой все в порядке?

Он не был уверен, что она услышала его сквозь издевательский вибрирующий смех, подо него долетели ее стоны.

– Помоги мне… помоги мне….

Он спустился на ступеньку ниже, и смех стал громче. Он остановился. «Бриджет там, внизу», – сказал он себе. Ей нужна помощь. Он пытался заставить себя спуститься вниз в черноту но представил себе, что тоже упадет и беспомощный останется лежать, а маленькие безжалостные, существа станут пытать и мучить его. Он с детства боялся пауков, и этот страх теперь перешел на человечков, но они были больше пауков, быстрее, умнее и зловреднее.

Она снова позвала его, и он знал, что ему надо мгновенно принимать решение. Нельзя медлить и искать оправдание своей медлительности. Нельзя отступать, если там, миссис Малоне или кто-то еще. И тем более Бриджет, которую он любит. Как бы это ни было ужасно, как бы не был велик его страх, он просто обязан пойти к ней. Он сделал шаг вперед и тут же услышал смех – казалось, почти у самых ног. Он повернулся и побежал прочь. Спотыкаясь и падая, он пересек площадку, нашел свою комнату, натыкаясь на все подряд, зашел внутрь и захлопнул за собой дверь. Какое-то время он стоял, крепко придерживая ее руками, чтобы никто не смог открыть ее. Потом сел на пол, прислонившись спиной к двери. Он чувствовал себя изможденным, как будто бы пробежал несколько миль, в голове не осталось ни одной мысли. Смех в крики прекратились. Вокруг стояла полная тишина. Если бы Бриджет все еще кричала, он бы услышал. Значит, все кончено. Может быть, насовсем. Он почувствовал, что по его щекам текут слезы. Кого он жалел больше – себя или ее?

Потом он заснул, а когда проснулся, сквозь окна просачивался свет, солнце вот-вот должно было взойти. Мир теней уходил, уступая место миру вещей. Дэниел восхитился четкостью форм кровати, стула и шкафа. Через некоторое время он встал и начал разминать затекшее тело.

На площадке было темно, но света хватало, чтобы найти дорогу. На лестнице оказалось еще светлее. Он стоял на верхней ступеньке и смотрел вниз, готовясь морально к тому, что ему – предстояло увидеть, затем заметил тело Бриджет, распластавшейся ничком. Одна ее рука была выброшена вперед, другая лежала под головой. А рядом с ней…

Они стояли полукругом в нескольких футах от ее головы и смотрели своими спокойными и пустыми глазами. Они казались очень маленькими по сравнению с ее телом. Он почувствовал, как в нем нарастает гнев, и не просто гнев, а желание покалечить, убить, полностью уничтожить. Этого страстно желали его тело и разум. Медленно – потому что он не хотел спугнуть их раньше времени – он начал спускаться по ступенькам…

Они посмотрели в его сторону, но не пошевелились и оставались на месте, пока он не оказался среди них, а разбежались только тогда, когда его первый удар ногой послал одного из них к стене.

Они бросились врассыпную, он бил их, проклинал, плакал, снова бил, почти ослепнув от ярости, пока его не остановил крик. Но не их: они не издали ни звука. Голос Бриджет. Он повернулся и увидел, как она с трудом встает с пола…

– У меня все тело затекло, – сказала она.

Ей было трудно стоять прямо, он попытался поддержать ее, но она отвернулась и схватилась за колонну у нижней части лестницы.

– Они уходят, – сказала она.

Он проследил за ее взглядом. Дверь, ведущая на лестницу к погребам, была открыта, и двое человечков тащили третьего. Дэниел машинально сделал движение, чтобы последовать за ними, но она схватила за руку.

– Пусть идут, – резко сказала ока. – Ты уже наделал дел.

Темную ночь сменило ясное утро. Погода вскоре должна была измениться, но тучи, предвещающие шторм, находились еще где-то далеко над океаном. Над миром царило солнце, дарующее жизнь всему живому, а луна растворилась в его лучах. Люди продолжали жить по своим законам: мужчины отправлялись на работу, дети шли в школу, домохозяйки начинали заниматься уборкой. Это был реальный мир. Здесь не оставалось места для фантазий, которые приходят в голову из книг, кинофильмов или вообще неизвестно откуда.

День входил в свои права. Ночные призраки удалялись в неведомые края.

Все закончилось.

Глава 16

Все, кроме Бриджет и Морвицев, собрались за кофе. Чувствовали ли они себя такими же потрясенными и униженными, как Дэниел? По их лицам ничего нельзя было сказать. По крайней мере, он надеялся, что никто ни о чем не догадывается. Пытаясь говорить непринужденно, он обратился к остальным:

– Это, наверное, имеет какое-то отношение к экстрасенсорному воздействию. Управление и контроль за нашими мыслями.

– Конечно, – поддержал его Уоринг. – Экстрасенсорное влияние на человека то признавалось, то отвергалось. Неоднократно высказывались разные гипотезы. Считается, что у обыкновенного человека есть какой-то барьер или фильтр, который обычно останавливает это действие. Но экстрасенсорные способности нередки среди психопатов.

– Вы считаете их психопатами? – спросил Мэт.

– Не знаю. Но один из признаков психопатии – отсутствие эмоций. Возможно, у них эмоций нет. Ростом управляет гипофиз, который соединен со зрительным бугром, а эта часть мозга связана с эмоциями. Возможно, одно повлияло на другое.

– Они никогда не улыбались и не смеялись, – сказала Черри. – Это что-то означает?

– Я слышал, как они смеялись, – подал голос Дэниел. Он содрогнулся, вспомнив об этом, и подумал, что, наверное, у него всегда будут пробегать по коже мурашки при воспоминании об этом смехе. – А разве тот факт, что они мучили нас, не свидетельствует о наличии эмоций?

– Не обязательно, – ответил Уоринг. – Это может быть имитация игр Шеймуса. И смех тоже – возможно, он смеялся над ними. А вы на самом деле слышали смех? Вы уверены в том, что прошлой ночью все это вам не почудилось? Я думаю, смех был наваждением.

– Слишком много всяких видений одновременно, – подал голос Мэт. – Черри и я чувствовали, как качается дом, и наблюдали за огнями в небе.

Они вошли в дом, когда Бриджет и Дэниел стояли, уставившись друг на друга в пустом холле, и Дэниел обрадовался возможности отвести взгляд от Бриджет. Он сразу понял, что Мэт и Черри стали любовниками.

– Да, – сказал Уоринг. – И мы не знаем, что произошло с Морвицами, похоже, там все очень плохо. Она молчит, а он ужасно себя чувствует.

– Крысы… – опять заговорил Дэниел. – Они так и не объяснили Стефану, как убили их. Они могли проникнуть в их мозги. Как вы думаете?

– Скорее всего, – ответил Уоринг. – То же самое и с кошками.

– Тогда почему они позволяли Шеймусу издеваться над ними? – удивленно спросила Черри. – Они бы могли запросто остановить его, не так ли?

– Мы не знаем, как работает этот механизм, – объяснил ей Уоринг. – Дело не в том, какой силой ты обладаешь, а в твоей уверенности в этой силе. Я видел, как овчарка пятилась от котенка. Шеймус был для них Богом, как Хофрихт до него. Вероятно, Шеймус подавлял их волю. Затем Бог уползает прочь и больше не приходит. Они спускаются в погреба и встречают крыс. Вначале пытаются бороться с ними кнутами и вдруг понимают, что могут проникнуть в их мозг и – кто знает? – может, испугать до смерти? С кошками они разделались так же.

– Нам следовало догадаться о телепатии, когда они сразу пришли на зов Греты, – сказал Мэт. – Лодка, наверное, была уже готова к отплытию, и они сидели в ней. Либо это – невероятное совпадение, либо Грета просто не теряла с ними контакта.

– И рассказала им, что мы безобидны, – высказал предположение Уоринг.

– Я согласен.

– Тогда почему они так долго ждали, прежде чем попытаться… воздействовать на нас? – спросил Дэниел.

– Я могу назвать несколько причин, – пожал плечами Уоринг. – Самая очевидная – мы были похожи на Бога Шеймуса. Они, возможно, думали, что ничего не смогут сделать, по крайней мере до тех пор, пока не почувствовали страх миссис Малоне. И, как я уже говорил, основную роль здесь играет состояние мозга. Ночью, в особенности во время сна, на мысли легче воздействовать. А вот на чувства… Они ведь ничего не попытались сделать, когда Дэниел в ярости бегал за ними, не так ли? Они просто подобрали своих раненых и уползли прочь.

Когда Уоринг говорил, Бриджет подошла к двери, Дэниел остро ощущал ее присутствие, но не мог заставить себя посмотреть на нее.

– Внушение оказалось чрезвычайно сильным, – сказала она. – Дэниел и я были уверены в том, что пробки перегорели. Мы думали, что пытаемся включить свет или на самом деле включили его, но… находились в темноте.

– Удивительно, – покачал головой Уоринг.

– Как они? – спросила Черри.

– Морвицы? Доктора вызвали, но ему ехать до замка пятнадцать миль. Нам удалось уложить его в кровать. Он ни на что не реагирует.

– Похоже на острый приступ шизофрении, – высказал предположение Уоринг.

– Вызванный ими? – спросил Мэт.

– Ускоренный. Похоже, у него предрасположенность к этой болезни.

– Бедняга, – сказал Мэт. Дэниел с сочувствием подумал, что меланхолия ирландца теперь сменилась возбуждением. По крайней мере временно.

– Ханни ничего не говорит, – объяснила Бриджет, – но мне кажется, их видения были как-то связаны с войной. Похоже, Морвицы оказались в наихудшем положении. Хотя и у, нас приятного хватало. Все представлялось таким реальным, и только сейчас понимаешь, как глупо мы вели себя. Например, почему ни Дэниелу, ни мне даже не пришло в голову разбудить еще кого-то? Например, вас, Уоринг, или Мэта. Сейчас все так просто, а тогда… нас будто заколдовали.

– Неудивительно, что едва Дэниел пришел в себя, он впал в ярость, – сказал Мэт.

– Неудивительно.

Слово прозвучало очень резко. Усилием воли Дэниел заставил себя взглянуть на нее. Она смотрела на него и улыбалась своей обычной улыбкой. Он видел: теперь она знает его, как никогда раньше, и презирает, но скрывает правду от других.

– Мне надо кое-что сделать наверху, – извинился он и встал из-за стола.

Она подвинулась – так, чтобы пропустить его и не коснуться.

Как только Дэниел вышел, Бриджет сразу же отправилась на кухню. Остальные продолжали сидеть в гостиной. Уоринг смотрел в свою пустую кофейную чашку и через какое-то время протянул руку к термосу. Там осталось немного кофе. Он предложил его другим, но они отказались, и тогда он налил себе. Кофе почти остыл. Они уже давно здесь сидели, но он не мог придумать ничего лучше. Разговоры, объяснения, гипотезы не изменили и не уменьшили его чувства полной опустошенности и отсутствия цели.

Кто такие маленькие человечки, как они воздействуют на людей, что с ними станется – теперь все это его мало интересовало.

– А они вернутся? – спросила Черри.

– Кто знает, – пожал плечами Мэт. – Они, наверное, сильно пострадали и находятся в шоке.

– Столько крови. – Черри содрогнулась. – Я знаю, что нам с тобой досталось меньше всех, хотя для остальных все было ужасно, но тем не менее…

– Постарайся забыть об этом, – посоветовал ей Мэт. Он потянулся и отодвинул стул. – Мы можем пойти подышать свежим воздухом.

– Конечно, – улыбнулась она, и он тут же улыбнулся в ответ. – Но, может, перед этим сообщим новость?

– Наверное, мне Следует попросить у твоего отца разрешения переговорить с ним.

Уоринг поднял голову. Ему понадобилось какое-то время, чтобы уяснить смысл сказанного, а когда он наконец понял, то решил, что это шутка. Странная шутка и странное время для нее, но все-таки… Он увидел на лице Хелен знакомое гневное выражение, но хотелось надеяться, что она не восприняла всерьез происходящее.

– Не стоит. Я сама скажу им. – Черри бросила взгляд на лица родителей, а затем опять посмотрела на Мэта:

– Мы решили пожениться.

С внезапным беспокойством Уоринг понял, что именно это дочь и имела в виду. За улыбкой скрывались серьезные намерения. Он попытался что-то сказать, но Хелен опередила его.

– Прелестное завершение романтической истории. Но ты, наверное, забыла, сколько тебе лет?

– Семнадцать, – ответила Черри.

Уоринг вспомнил, что думал недавно о Черри и ирландце. Дочь теперь потеряна для него: она теперь выйдет замуж и будет жить в Ирландии. Что он будет без нес делать? Что они с Хелен будут делать?

– Я на десять лет старше, миссис Селкирк, – сказал Мэт. – Я позабочусь о ней.

– Ты-то! – с презрением крикнула Хелен. – Пить это тебе не помешает?

– Ты ничего не добьешься своими замечаниями, мама, – спокойно сказала Черри. – Раньше я делала все, что ты хотела, потому что мне было наплевать. Но сейчас – другое дело.

– «Я хотела!» Боже, это прекрасно! – Хелен резко повернулась к Мэту.

– А теперь послушай, что я тебе расскажу…

«Нет, она не сделает этого… Не посмеет…» Уоринг с ужасом смотрел на жену, не в силах отвести взгляд от ее лица. Выражение глаз Хелен было суровым и холодным.

– Так, значит, прошлой ночью вы неплохо провели время. Красивые огни на небе… Как я понимаю, ты с ней переспал. Судя по всему, у тебя вряд ли было много женщин. Если были вообще. Девственник-ирландец, да еще и алкоголик… Черри тебе не пара.

– Она же ваша дочь… – попытался вставить Мэт.

– Можно подумать, я этого не знаю? Ей семнадцать. И последние три года она готова отдаться любому мужику, который на нее посмотрит. Ты знаешь, что ее отощали домой из летнего лагеря за то, что она дурно влияла на других девочек? Ты знаешь о том, что всего за неделю до приезда сюда я вернулась пораньше и застала ее с рассыльным из химчистки? Ты подумал о том, долго ли ты будешь интересовать ее? Я скажу тебе. До того, как появится следующий мужик, у которого зудит. Замуж! Боже, я не знаю, смеяться или… блевать.

Она не дала Мэту вставить ни слова. Но теперь, не обращая на нее внимания, тот встал и повернулся к Черри:

– Пойдем, моя любовь. Пойдем отсюда.

– Вы этого не сделаете! – закричала Хелен. – Не сможете. Я вам не позволю. Я подам в суд!

Черри встала и взяла Мэта за руку, а он сказал Холен:

– Вы больны. А этого достаточно, чтобы забрать у вас Черри.

– Ты не веришь мне, но скоро сам все узнаешь!

Не обращая на нее никакого внимания, Мэт снова повернулся к Черри:

– Пойдем на свежий воздух. Там нам будет лучше.

Они вышли, и Хелен уставилась на Уоринга.

– От тебя нет никакого толку, – зашипела она. – Почему ты молчал?

– Ты все-таки сказала ему… – тихо пробормотал он. – Я не думал, что ты на это способна. Ты лучше вырвешь сердце у нес из груди, чем дашь ей ускользнуть от тебя и быть счастливой.

– Счастливой? С ним?

– Ты сказала ему… – повторил Уоринг.

Она замолчала, а Уоринг подумал: «Неужели хоть когда-нибудь она признает свою вину?» Хотя, конечно, признание не сыграет никакой роли. Затем она тихо произнесла:

– Ты не остановил меня.

– Я не мог. Так же, как и Мэт.

– По крайней мере, он пытался. Ты мог ударить меня и остановить. Времени было достаточно, и ты раньше уже бил меня. Но ты просто сидел и наблюдал. А знаешь почему? Потому что был рад моим словам. Ты очень много рассуждаешь о любви к ней, но сам и пальцем не пошевельнешь ради дочери.

Он смотрел на нее как на свое отражение в зеркале, и задавал себе вопрос, который не давал ему покоя. Что было реальностью? Прошлое, которое человечки показали ему, было правдой. Его память была тому надежным свидетелем. Все это действительно происходило когда-то, и нет ничего удивительного в том, что всплыло в памяти. Но будущее? Могли ли человечки предсказать, что случится через тридцать лет? В это он не мог поверить.

И все же, думая о том, кем он уже стал, Уоринг понимал, что не может ни отвергнуть, ни избежать того, что ждало его впереди.

Стефана увезли на «скорой» сразу после полудня. Ханни упаковала вещи и поехала вместе с ним. Он не проронил ни слова в течение нескольких часов, и не реагировал на слова и жесты. Какое-то время Бриджет стояла и смотрела, как «скорая» подпрыгивает на ухабах, а затем вернулась в дом. В кухне миссис Малоне мыла салат в раковине и, перевирая мотив, напевала популярную песенку. Глядя на нее, Бриджет вспомнила голос, зовущий на помощь, крики, которые казались такими реальными. И тем не менее получалось, что ни с ней, ни с Мэри ничего страшного не произошло. По словам миссис Малоне, она всю ночь спокойно проспала в своей кровати и не видела никаких снов – в той кровати, в которой они с Дэниелом никого не обнаружили. «Происходило ли вообще этой ночью что-нибудь реальное?» – в отчаянии думала Бриджет.

Она попросила Мэри передать всем ее просьбу собраться в гостиной. Дэниел пришел последним и остановился у двери.

– Боюсь, что обед будет сделан на скорую руку, – начала Бриджет. – Холодное мясо, картошка и салат. А потом… в Баллине есть неплохая гостиница, где любой из вас может остановиться. Естественно, я не буду требовать оплаты за пребывание здесь.

– Вы не правы, – возразил Уоринг. – Мы заплатим.

– Тот, кто настаивает, может заплатить по счету, – улыбнулась Бриджет.

– Вы закрываете гостиницу? – спросил Мэт.

– Да.

– Надолго?

– Навсегда.

– А маленькие человечки?

– Останутся здесь полноправными хозяевами. Если известие о них просочится в прессу, я буду все отрицать. Надеюсь, и вы поступите так же. Юридически этот дом остается моей собственностью, но я не собираюсь высылать приглашения репортерам, операторам или, – она бросила взгляд на Уоринга, – известным ученым.

– Да, – сказал американец, – вы, наверное, правы.

Бриджет была удивлена – именно от него она ожидала возражений. Правда, ситуация слегка изменилась – понятно, что желание изучать существ, которые вполне могли сами проводить эксперименты над людьми, у него поуменьшилось, но она не думала, что Уоринг отступит так легко. Что-то мучило его. Скорое прощание с дочерью? Это казалось маловероятным, но никогда не знаешь, что у человека на уме.

Другие не вызывали у нее тревоги. А Хелен и Мэт давно хотели, чтобы их оставили в покое. Дэниел… ему лишь хотелось забыть обо всем, вернуться в знакомый мир, где он чувствовал себя в безопасности и его авторитет не подвергался сомнению.

– А что вы сами намерены делать? – спросил Мэт.

– Я останусь здесь, пока не подыщу место для миссис Малоне и Мэри. Затем, наверное, пойду учиться на администратора гостиницы. – Она улыбнулась. – Мне хочется заниматься этим делом и дальше. Надеюсь, таких сложностей, как здесь, у меня больше не возникнет.

Никаких препятствий к этому она не видела. У нее осталось достаточно денег, чтобы прокормить себя, – по крайней мере в течение двух лет, и она не сомневалась, что найдет себе место и добьется успеха. Наследство, полученное от дяди Шеймуса, для нее не представляло особой ценности. Правда, доверие, которое она испытывала к людям, порядком пошатнулось. Но задумываться об этом не стоило. Человек должен рассчитывать только на себя, а не на кого-то другого, пусть даже любимого. Ну, а неудачи ничуть не унизительны. Главное – выполнять свои обязанности… (Она вспомнила о миссис Малоне и Мэри.) Ну, а легче это делать, когда ты не связан узами любви и не подвержен самообману.

– Что с ними станется? – спросила Черри.

– С маленькими человечками? Думаю, у них не будет проблем. Они станут здесь хозяевами, а еды им хватит надолго.

Бриджет подумала, что время от времени можно будет пополнять запасы провизии в доме. Правда, в этом случае на нее ложится ответственность… Впрочем, не такая уж и обременительная.

– Вы не думаете, что они разбредутся по стране? – спросила Черри.

– Сомневаюсь, – ответил ей Уоринг. – Вспомни, ведь они до этого жили только в одной комнате. Похоже, они домоседы и вряд ли изменят своим привычкам. А этот дом слишком далек от цивилизации, автострад и тропинок, по которым бродят длинноногие туристы.

– А их потомки? – подал голос Мэт.

– Не думаю, что такое возможно. Если у животного вырезать гипофиз, оно не будет иметь потомство. Они вряд ли смогут размножаться.

– Так что в мир из болот Киллабега не выйдет никакое зло, – сказал Мэт. – Да и какое это зло? Они могут насылать свои чары ночью, но когда восходит солнце, с подобными лилипутами можно справиться одной левой… ногой. Лучше всего оставить их здесь.

Черри, которая стояла рядом с ним, придвинулась поближе; их руки соединились. Бриджет заметила, что Хелен следит за ними.

– Мы не хотим останавливаться в Баллине. Но ведь там можно взять машину напрокат? – спросила Хелен.

– Конечно, – ответила Бриджет. – Я все устрою.

Американка повернулась к Уорингу и Черри, ее голос стал громче и принял повелительный тон:

– Мы доедем до Дублина, потом на самолете отправимся во Францию, а оттуда, скорее всего, на машине в Италию.

– Только без меня, – сказала Черри.

– И ты, милочка. – Хелен изобразила улыбку.

– Я не против того, чтобы поехать в Дублин. Мы поженимся, как только Мэт получит разрешение.

– Это он тебе сказал? Значит, он не только совратитель, но еще и лгун. Ты – несовершеннолетняя и не можешь выйти замуж без согласия родителей. Он юрист и должен знать законы.

– Он знает не только законы, – подал голос Уоринг, – а также и то, что я даю разрешение. Этого, кажется, достаточно.

Хелен уставилась на него:

– Я чего-то не понимаю. Ты думаешь, твой подвиг тянет на приз «Отец года»? Если ты считаешь…

– Я считаю, что когда не можешь победить, нет смысла продолжать борьбу, – сказал Уоринг. – Надеюсь, тебе это тоже известно. Давай соблюдать приличия, а, дорогая? А сами будем жить, как Дарби и Джоан.

– Ты еще пожалеешь об этом, – на удивление тихим голосом сказала Хелен.

– Не думаю.

Все молчали. Хелен опять заговорила:

– Все эти приятные сны, игра света, наслаждение друг другом – считаешь, что это надолго? Думаешь, прошлой ночью ты видел свет над дорогой в Дамаск?

– Нет, – сказал Уоринг, – не свет. Скорее, Божью кару. – На его лице появилась отрешенная улыбка. – Мы теряем Черри, но мы остаемся вместе, дорогая. Нам ведь больше ничего не надо.

Хелен продолжала смотреть на него, но отвечать не стала.

– Значит, есть повод устроить маленький праздник? – спросила Бриджет.

– В холодильнике стоит бутылка шампанского. Дэниел, принеси ее, пожалуйста. И не забудь про бокалы.

– Да, конечно.

Он не мог встретиться с ней взглядом. Когда Дэниел вышел, у Бриджет на мгновение возникло чувство, будто она что-то теряет – даже не любовь, а что-то другое. Может быть, боль, которую она должна была испытывать? Бриджет убеждала себя в том, что это ерунда. Нет ничего лучше свободы и самостоятельности. Да, собственно говоря, ведь ничего не изменилось: она осталась прежней Бриджет, просто лучше узнала себя.

Дэниел принес шампанское и открыл бутылку. Напиток зашипел в бокалах.

Раны лечатся, боль стихает. Конечно, когда-нибудь эта боль вернется, но жизнь полна событий, которые помогут о ней забыть. Она благодарно улыбнулась Дэниелу, когда он подал ей бокал.

Бриджет подумала о маленьких человечках, перевязывающих раны у себя в норах. Их появление дало чтото и людям. Безумие или самопознание… а может, и то, и другое? «Нет, – подумала она, – я в здравом уме. Я только не чувствую себя счастливой, но это пройдет. А возможно, человечки просто дали нам то, что они хотели дать, а мы могли воспринять».

– Теперь тост. – Бриджет взяла бокал, и пузырьки затанцевали в солнечных лучах, падающих из окна. – Пожелаем влюбленным долгих лет и счастья.

Notes

note 1

Она так хороша. Как кукла. нем.

note 2

Как вас зовут, маленькая девушка?

Content

Джон Кристофер
Маленькие человечки

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Notes