Рэй Брэдбери

Вернувшаяся из праха

Задолго до Пылевой Ведьмы, которая странствовала с Шоу Демонических Теней Дарка, была еще одна. Рожденная во смерть на две тысячи лет раньше — за триста лет до Тернового Венца, Гефсиманского Сада и опустевшей Гробницы Господней.

Под «рожденной во смерть» я подразумеваю действительно существующую мумию Неф, бабушку Нефертити. Прекрасную еще задолго до рождения в жизнь симпатичной принцессы, барельеф которой прижился во многих музеях мира, доступный за несколько долларов, если вы не поленитесь унести тридцать фунтов синтетического мрамора.

Эта Пылевая Ведьма, королевская мумия, проплыла на темной лодке мимо опустевшей горы Синай, скользнула бортом о Плимутскую Скалу[1] и прошла под парусом по суше до самого Литл Форта, что в Верхнем Иллинойсе, пережив атаки Гранта на закате и отступление Ли при разгорающейся заре.

Одна семейка получила по наследству эту самую египетскую мумию, эту сотни раз помноженную на двадцать два прабабушку. Они перевезли ее в тонком каменном саркофаге, из которого потом изъяли, чтобы утилизировать его под ванну.

Кочуя по закуткам из комнаты в комнату, эта маленькая, цвета пеньки и табачного листа, наследственная реликвия была поднята, легкая, как бальса, на чердак, где сначала была укрыта и замолчена, а позже и забыта семьей, в заботе о хлебе насущном утратившей память об останках неупомненных смертей. Предоставленная чердачной тишине и полету золотистой пыльцы в воздухе, всасывая темноту как пищу и выдыхая только покои, эта древняя пришелица ждала, чтобы кто-нибудь пришел расчистить чердак от скопившихся там любовных писем, игрушек, истаявших свечей и пыльных канделябров, обтрепанных юбок, корсетов и кип газет, заголовки которых гласили о выигранных, а затем проигранных войнах в некоем безразличном до Настоящего Прошлом.

День ее перерождения наступил сто лет назад, после выстрела, что убил Линкольна и застопорил ход истории.

Неф с загадочного Островка возникла на свет Божий, потому что кто-то пришел и начал разгребать хлам, пока ее голова, ее лицо, ее смеженные стежками нити веки не показались в рамке пожелтевшей книжной листвы, сборников законов и ломких мышиных косточек.

А это был Тимоти Лайт, сын Джонатана и Присциллы Дарк — он-то и откопал Неф и уставился на нее.

— Ты кто? — крикнул он, словно рассчитывая услышать ответ. — Почему ты здесь? — спросил он.

И с губ позабытой женщины слетел ответ:

— Меня… — шепнула она.

— Тимоти окоченел.

— Зовут, — прожужжала пыль на губах старой женщины.

— Что ты говоришь? — Тимоти нагнулся так, чтобы пыль коснулась его уха.

— Неф, — последовал профильтрованный шепот из-под за шитых век и пересохшего русла рта.

— Неф?! — Тимоти слышал это имя раньше, еще когда десять лет назад был трех лет от роду.

— Твоя… — шептали крупицы песка в уголках ее рта, — давно… усопшая, — шептала она, — пра-ро-ди-тель-ни-ца.

— Не может быть!

— Можжжет… — сказала намечающаяся трещина в барельефе рта.

— Нет!

— Не… кричи… — прошептал тот голос, слогами вещая из чрева двухтысячелетнего царства тихого эха. — Ты…. меня… разрушишь.

И действительно, горстки сухого песка упали с ее запеленутых плеч, контуры иероглифов на груди утратили четкость.

— Как ты сюда попала? — спросил наконец Тимоти.

— Лучше, — сказала она, — спроси кто… позвал сюда… тебя?

— Кто?! — прокричал тот.

— … мягче…

— Кто? — мягко спросил он.

— Я, — ответила Пылевая Ведьма.

— Никто меня не звал.

— И все-таки ты услышал. — Речь старой женщины звучала теперь отчетливее, слоги стали сцепляться в слова, а слова — в предложения.

— Взгляни…

Крошечная спираль пыли взвилась над ее исписанным иероглифами бюстом, на котором боги жизни и смерти приняли столь же застывшие позы, что и ряды древних побегов маиса и пшеницы.

Глаза Тимоти становились шире.

— Ну? — прошептал ее голос.

— Этот. — Он коснулся лица ребенка, заброшенного на поле со священными животными.

— Я?

— Конечно.

— Так значит, это не совсем я устроил раскопки? Давно подразумевалось, что я найду тебя? Но как?

— Потому… что… что… конец. — Медленные слова падали крупицами золота с ее губ.

Кролик встрепенулся в груди Тимоти.

— Конец чего?

Одно из прошитых век древней женщины издало слабейший треск и приоткрылось, обнажив кристальный отблеск чего-то, сокрытого глубже. Тимоти взглянул на стропила чердака, куда этот луч упал.

— Всего этого? — сказал он. — Нашего дома?

— …да… — последовал шепот. Она зашила свое веко обратно, и свет полился из другого. — …Каждому в нем…

Легко, как ножки паука, ее пальцы тут и там касались пиктограмм на груди.

— Этому…

Тимоти отозвался:

— Дядюшке Эйнару.

— Тому, у которого есть крылья?

— Я летал с ним.

— Счастливый ребенок. А эта?

— Моя сестра. Сеси!

— Тоже летает?

— Без крыльев. Она выпускает разум в полет.

— Как призраки?

— Те, что проникают в уши людей, чтобы видеть их глазами!

— Счастливая девушка. А это? — Пальцы-паучьи ножки вздрогнули. Они указали на место, где не было символа.

— А! — Тимоти засмеялся. — Мой двоюродный брат, Рэн. Невидимка. Ему ни к чему летать. Может бродить повсюду, и никто не узнает.

— Счастливый человек. А это, это и еще вот это? Ее сухие пальцы двигались и скребли.

И Тимоти назвал всех дядьев и теток, и кузин, и племянниц, и племянников, которые жили в этом доме вечно, или на худой конец сто лет, невзирая на плохую погоду, ураганы, войны. В нем было тридцать комнат, каждая полна паутины, ночных цветов и чихающих эктоплазм,[2] что застыли, ожидая когда бабочка-«мертвая голова» или траурница-стрекоза прошьет воздух в полете и откинет ставни вширь, чтобы темнота пролилась вовнутрь, смыв их отражения в зеркалах.

Тимоти назвал каждое лицо-иероглиф, и древняя женщина едва заметно кивнула пыльной головой, когда ее пальцы легли на последнее изображение.

— Я касаюсь водоворота тьмы? — спросила она.

— Да, нашего дома.

Так оно и было. Ибо там находился дом, изукрашенный ляпис-лазурью, отделанный янтарем и золотом, каким он и был, должно быть, еще со времен, когда о Линкольне и слыхом не слыхивали в Геттисберге.[3]

И пока мальчик смотрел, яркий рельеф стал осыпаться. Подземный толчок сотряс рамы и ослепил золотистые окна.

— Сегодня ночью, — горевала пыль про себя.

— Но, — заплакал Тимоти, — прошло же столько лет. Почему теперь?

— Сейчас век открытий и прозрений. Картинки, которые летают по воздуху. Звуки, которые приносятся ветром. Вещи, которые все видят. Вещи, которые все слышат. Путешественники десятками тысяч на дорогах. Мы найдены словами в воздухе и отправлены пучками лучей в комнаты, где сидят дети со своими родителями, а Медуза в чепце с антеннами вещает всем, а сама высматривает жертвы.

— За что?

— Причины не требуется. Это просто откровение минуты, бессмысленные тревоги и веяния недели, паника на одну ночь; никто не просил, но смерть и разруха — вот они, у ворот, пока дети и родители за их спиной сидят, замороженные арктическими чарами непрошенных сплетен и ненужного злословия. Разницы нет. Немой ли заговорит, глупый ли будет изображать умного — все равно мы погибли.

— Погибли…

И дом на ее груди, и стропила крыши, что над головой, сотряслись и замерли в ожидании новых подземных толчков.

— Скоро будут наводнения, потопы. Прилив, но вместо вод — люди.

— Что же мы такого сделали?

— Ничего. Мы всех пережили. Все те, кто придут потопить нас, завидуют, что мы живы вот уже столько веков. Раз мы не похожи на них, мы должны быть смыты. Исто…

И вновь ее иероглифы заходили, а чердак вздохнул и заскрипел, как корабль во вздымающемся море.

— Что же нам делать? — спросил Тимоти.

— Бежать в разные стороны. Они не смогут преследовать стольких беглецов. Дом надо освободить к полуночи, когда они придут с факелами.

— Факелами?

— А разве бывает еще что-нибудь, кроме огня и факелов, факелов и огня?

— Да — Тимоти чувствовал, как работает его язык, его пронзило воспоминание. — Я видел в фильмах. Бедняги бегут во все стороны, а за ними — погоня. И факелы, и огонь.

— Вот видишь. Позови свою сестру. Сеси должна предупредить всех остальных.

— Я уже это сделала! — послышался голос из ниоткуда.

— Сеси?!

— Она с нами, — прохрипела старая женщина.

— Да! Я все слышала, — донесся голос из-под стропил, от окна, из чуланов и с винтовой лестницы.

— Я в каждой комнате, каждой мысли, каждой голове. Ящики письменных столов опустошаются, багаж упаковывается. Задолго до полуночи дом будет пуст.

Невидимая птица коснулась век и ушей Тимоти и села, недосягаемая для взора, чтобы мигнуть на Неф его глазами.

— Действительно, Несравненная здесь, — сказала Сеси, используя губы и гортань Тимоти.

— Чепуха! Хотели бы вы узнать еще одну причину, почему погода меняется и настает потоп?

— Конечно. — Тимоти чувствовал, как мягкое присутствие сестры легонько давит изнутри на его широко раскрытые глаза, с нетерпением ожидая ответа. — Скажи нам, Неф.

— Они ненавидят меня потому, что я — средоточие знания о смерти. Оно не порождает в их душах ответственности, а лишь тяготит их.

— Можно ли, — начал Тимоти, а Сеси закончила, — можно ли помнить смерть?

— О, да. Но лишь умерев. Вы, живые, слепы. Но мы, что канули во Время и были вновь рождены в качестве детей Земли и наследников Вечности, мы тихо дрейфуем в песчаных реках и потоках Тьмы, помня свет звезд, который достигает нашей планеты через несчетные годы и высвечивает наши души, казалось бы, вечно закапсулированные под слоями мрамора и отпечатками в песчанике скелетов некогда летавших рептилий, с размахом крыльев в миллион лет, — высвечивает нас, как вечные зерна жизни! Мы — хранители Времени. Вы, что ходите по земле, знаете миг, который пронесся мимо уже до того, как вы успеваете выдохнуть.

В силу того, что вы двигаетесь и живете, вы не можете хранить. Мы — житницы темных воспоминаний. Наши погребальные урны — не только хранилища света нашей жизни и умолкнувших сердец, но и колодцы, глубже, чем вы можете вообразить, в них — подземелье ушедших часов, все смерти, какие только были, смерти, которые человечество арендует под застройку новой плотью и каменными убежищами, неуклонно двигаясь ввысь, тогда как мы погружаемся глубже и глубже, омытые сумерками, стянутые полночью. Мы собираем мудрость прощаний. Разве ты не согласишься, дитя, что сорок миллиардов смертей несут с собой великую мудрость, и те сорок миллиардов, что лежат до поры до времени под землей — это великий дар живущим, чтобы они могли жить?

— Кажется, да.

— Пусть тебе не кажется. Так и есть. Я научу тебя, и ты обретешь знание, очень важное для живущих, ибо только смерть позволит миру родиться снова. Это твой счастливый удел. И сегодняшняя ночь — это ночь, когда начнется твоя миссия. Сейчас!

И в тот же миг яркая медаль зажглась посередине ее золотистой груди. Свет вспыхнул, огоньки зароились под потолком, как тысяча пчел лета, угрожая в полете воспламенить сухие стропила. Казалось, весь чердак закружился в вихре света и жара. Каждая перекладина, каждая дранка, каждая дощечка застонала, когда Тимоти поднял руки, чтобы защититься от роящихся огоньков, глядя сквозь пальцы на пламенеющую грудь Неф.

— Огонь! — кричал он. — Факелы!

— Конешшшно, — прошипела старая-старая женщина.

— Факелы и огонь. Ничего не остается. Все сгорает.

И с этими словами вся конструкция дома, построенного задолго до Геттисберга и Аппоматокса,[4] задымилась на ее нагруднике.

— Ничего не остается, — кричала Сеси отовсюду сразу, а светлячки и пчелы ударялись о стропила, опаляя их. — Все уходит!

Тимоти моргнул и наклонился, чтобы рассмотреть получше крылатого человека и спящую девушку (Сеси), Невидимого Дядюшку, пролетающего, как ветер сквозь облака и бураны, как волчья стая, проносящаяся по полям почерневшей пшеницы, как летучие мыши, пожирающие луну в замысловатом зигзаге полета, рассмотреть еще две дюжины теток и дядьев, двоюродных братьев с сестрами, которые сейчас шагали прочь из города по всем дорогам. Или парили в поисках приюта над деревьями уже за милю от города, пока освещенное факелами безумие толпы исторгалось вначале из грудной клетки старой Неф, а потом полилось за окном, подобно потоку лавы: множество людей пешком, на мотоциклах и автомобилях, в буре криков, застревающих в гортанях.

Как раз тогда Тимоти почувствовал, что пол уходит из-под ног, как будто с другой чаши весов резко убрали груз, ведь все разом прыгнули за борт, и, отряхнувшись, скелет дома вырос до небес, порыв ветра мгновенно высосал пыль из опустевших комнат, взвихрил кисею на окнах, распахнул парадную дверь, приветствуя ее широким проемом, факелы, огни и обезумевшую толпу — милости просим!

— Все уходит, — замер вдали голос Сеси.

И она покинула их глаза, уши, тела и сознания, вернулась в свое тело, что ожидало внизу, и понеслась так легко и быстро, что ноги ее не сбили росы с полуночных трав.

— А теперь, — сказала старая Неф, — быть тебе моим спасителем, дитя. Бери меня и неси.

— Не смогу! — пожаловался Тимоти.

— Я — семя одуванчика, пушинка чертополоха. С твоим дыханием я воспарю, а удары твоего сердца поддержат меня в полете. Ну же!

Так и оказалось. Одним выдохом, одним касанием руки запеленутый дар, что старше Спасителя и разошедшихся вод Красного моря, был поднят с чердачного ложа. И, поняв, что сможет нести эту горстку костей, обернутую в грезы, Тимоти шмыгнул носом и помчался.

В миле от дома, что превратился теперь в погребальный костер, который омрачил клубами дыма небо, затянул луну грозовыми облаками, Тимоти остановился под деревом, там, где многие из его двоюродных братьев с сестрами, а возможно, и Сеси с ними, останавливались передохнуть, и тут вблизи затормозил фермерский рыдван, и водитель высунулся в открытое окно. Пожарище вдалеке, а у дороги — ребенок.

— Что это там? — Кивком он указал на пылающий дом.

— Если б я знал, — сказал Тимоти.

— А что это ты несешь, мальчик? — мужчина нахмурился, глядя на сверток под мышкой у Тимоти.

— Да так, собираю я это, — ответил Тимоти. — Старые газеты, комиксы, журналы. Хлам да мусор. — Сверток зашуршал на ночном ветру. — Отличный мусор, классный хлам.

— Как я когда-то. — Фермер усмехнулся. — Сейчас, правда, бросил.

И он поехал дальше.

В дверь легонько постучали, и Дуайт Вильям Олкотт поднял взгляд от разложенных фотографий, только что присланных с раскопок вблизи храма в Карнаке. Настоящее пиршество для глаз, Олкотт был на редкость доволен, а иначе и не ответил бы на стук. Он кивнул, и этого оказалось достаточно, потому что дверь сразу же открылась и в нее просунулась лысая голова.

— Как ни странно, — сказал помощник, — вас спрашивает какой-то мальчик.

— Это действительно странно, — сказал Д. В. Олкотт, — дети сюда обычно не приходят. Я ему не назначал встречу?

— Нет, но он утверждает, что, после того как вы увидите, что он принес, вы обязательно назначите ему встречу.

— Такого на моей памяти еще не бывало, — удивленно протянул Олкотт. — Могу я видеть ребенка? Так говорите, это мальчик?

— Замечательный Мальчик, как он себя рекомендовал, и с древним сокровищем в руках.

— Ну это уж слишком! — Хранитель музея засмеялся. — Впусти его.

— Я уже здесь. — И Тимоти, уже шагнувший в комнату, поспешил вперед, сильно шурша свертком под мышкой.

— Садись, — сказал Д. В. Олкотт.

— Если не возражаете, я постою. Однако ей, сэр, понадобятся два стула.

— Два стула?

— Если Вы не возражаете, сэр.

— Принесите еще стул, Смит.

— Сейчас, сэр.

Два стула были принесены, и Тимоти поднял длинный и легкий, как бальса, дар и разместил его так, чтобы на сверток падал свет.

— Ну-с, молодой человек по имени…

— Тимоти, — подсказал мальчик.

— Тимоти, у меня много дел. Чего ты хочешь?

— Сейчас, сэр.

— Ну?

— Тому назад две тысячи четыреста лет и девятьсот миллионов смертей, сэр…

— О, Боже, это изрядно. — Д. В. Олкотт подал знак Смиту. — Еще один стул. — Стул был принесен. — Теперь ты в самом деле можешь присесть, сынок. — Тимоти сел. — Давай все сначала.

— Можно я не буду, сэр. Это слишком похоже на выдумку.

— Но все-таки, — медленно проговорил Д. В. Олкотт, — почему же я тогда тебе верю?

— Такое уж у меня лицо, сэр.

— Хранитель музея подался вперед, всматриваясь в бледное, напряженное лицо мальчика.

— Ты прав, — пробормотал он, — ты прав. А что же у нас здесь, — продолжал он, кивая на вещь, что с виду напоминала большой кокон.

— Это похоже на сверток газет, — ответил, не мигая, мальчик; он не сводил глаз с господина из музея. Но это папирус, сэр.

— Ты знаешь слово «папирус»? Правда, некоторые мальчики знают разные истории о грабителях гробниц и фараоне Тутанхамоне. Мальчики знают о папирусе.

— Да, сэр. Если желаете — посмотрите.

Хранитель, конечно, желал и тут же подошел ближе.

Он собирался лист за листом прозондировать высушенный табак, на который вещь почти точь-в-точь была похожа, но там и сям проглядывали то голова льва, то крыло ястреба. Затем его пальцы забегали быстрей и быстрей, и тут у него перехватило дыхание.

— Дитя, — выдохнул он. — Где ты их нашел?

— Ее, не их, господа. И вовсе не я ее нашел, она нашла меня. Вроде игры в прятки. Она подала голос — я услышал. И вот никто уже не прячется.

— Боже мой, — снова замер с раскрытым ртом Д. В. Олкотт, уже двумя руками расширяя раны ломкого материала. Это твое?

— И мое, и не мое. Я принадлежу ей, а она принадлежит мне. Мы — одна семья.

Хранитель снова пристально посмотрел на мальчика, заглянув в его глаза.

— И снова верю.

— И слава Богу.

— Почему слава Богу?

— Потому что, если бы Вы не верили, мне пришлось бы уйти. — Мальчик чуть отстранился.

— Нет, нет, сиди! — вскрикнул хранитель. — Не надо. Но почему ты говоришь, что это, оно, владеет тобою, словно между вами есть связь?

— Потому что, — сказал Тимоти. Это — Неф, сэр.

— Неф?

Тимоти протянул руку и чуть отвел в сторону покров.

Глубоко из-под оберток папируса показались зашитые веки на старом лице, но взгляд можно было почувствовать. Пыль заструилась с ее губ.

— Неф, сэр, — сказал мальчик. — Мать Нефертити.

Куратор побрел к своему стулу и потянулся за графином из хрусталя.

— Ты пьешь вино, мальчик?

— До сегодняшнего дня не пил, сэр.

Тимоти целую минуту сидел и ждал, потом м-р Д. В. Олкотт протянул ему стаканчик с вином. Они выпили вместе, и наконец м-р Олкотт сказал:

— Почему ты принес… гм… это — ее — сюда?

— Здесь единственное безопасное место в мире.

Хранитель кивнул.

— Верно. Ты предлагаешь мне… купить? Купить Неф?

— Нет, сэр.

— Чего же ты тогда хочешь?

— Только чтобы Вы, сэр, раз в день приходили и разговаривали с ней, если я ее тут оставлю. — Тимоти в смущении посмотрел на свои туфли.

— Ты доверяешь ее мне, Тимоти?

Мальчик поднял глаза.

— О, да, сэр. Если Вы пообещаете.

Он продолжал говорить, глядя прямо на хранителя.

— Не просто хранить, а слушать ее.

— Она разговаривает?

— И немало, сэр.

— Она и сейчас говорит?

— Да, надо лишь наклониться. Скоро привыкнете и Вы.

Хранитель закрыл глаза и прислушался. Был слышен тихий шелест древней бумаги, столь тихий, что он наклонил голову набок, вслушиваясь.

— О чем? — спросил он. — Что же она обычно говорит?

— Обо всём, что есть смерть, сэр.

— Обо всём?

— Ведь ей две тысячи четыреста лет, как я уже сказал, сэр. И девятистам миллионам людей пришлось умереть, чтобы могли жить мы.

— Очень много смертей.

— Да, сэр. Но я рад.

— Какие кошмарные вещи ты говоришь!

— Нет, сэр. Ведь, если они были бы живы, мы б не смогли и пошевелиться. Или сделать вдох.

— Кажется, я понимаю, о чем ты. И она знает все это?

— Да, сэр. Ее дочь была той самой Прекрасной, которая побывала Там. Так что она — это Та, Кто Помнит.

— Тот Дух, что поведывает душам и плоти обо всем, что есть в Книге Мертвых?

— Я думаю — да, сэр. И еще об одной вещи, — добавил Тимоти.

— То есть?

— Если Вы не возражаете, я хотел бы завести абонемент.

— Чтобы приходить сюда в любое время?

— Даже когда музей закрыт.

— Думаю, это можно устроить, сынок. Надо лишь подписать кое-какие бумаги, касающиеся дара, и провести экспертизу.

Мальчик кивнул. Мужчина поднялся.

— Может быть, тебе смешно, но говорит ли она что-нибудь сейчас?

— Да, сэр. Подойдите ближе. Нет, еще ближе.

Мальчик легонько потянул мужчину за локоть. Далеко-далеко, около храма в Карнаке, вздыхали ветры. Далеко-далеко между лап Великого Льва оседала пыль.

— Слушайте, — сказал Тимоти.

Примечания

1

Скала в г. Плимут (США), место высадки первых колонистов в 1620 году.

2

Здесь: появляющиеся («эманирующие») во время спиритуалистических сеансов «медиумы».

3

Геттисберг — город на юге штата Пенсильвания в США, близ которого произошло одно из крупнейших сражений Гражданской войны. 19 ноября 1863 года на открытии национального кладбища в Геттисберге Линкольн произнес свою самую знаменитую речь — Геттисбергское послание, заканчивавшуюся высеченными впоследствии на пьедестале памятника Линкольну в Вашингтоне словами о том, что в Америке демократия — это «правление народа, осуществляемое самим народом для народа».

4

Аппоматтокс — окружной город в Вирджинии, где 9 апреля 1865 г. Конфедеральные войска сдались армии северян.

Content

Рэй Брэдбери
Вернувшаяся из праха

Примечания