Александр Рудазов

Рассказы из правого ботинка

Машина, записывающая сны

Такси остановилось у белоснежного забора. Дальше водитель ехать отказался, туманно ссылаясь на какой-то запрет. До будки охранника Попову пришлось идти пешком.

Охранник долго и придирчиво рассматривал приглашение и документы, время от времени задавая уточняющие вопросы. Фотографию он изучал так пристально, что Попова так и подмывало предложить воспользоваться микроскопом.

Однако он все же удержался – судя по роже, этот парень вряд ли оценит остроту.

Адрес, указанный в приглашении, разместился за пределами города, в стороне от любого жилья. Да и система безопасности внушает уважение – кругом колючая проволока, на каждом шагу камеры слежения, у всех дверей суровые секьюрити, вооруженные до зубов. Что же такое происходит в этом институте, ради чего приходится принимать такие меры?…

Вывеска на воротах ничего особенного не сказала. НИИ «Пандора». Подобное название может означать что угодно – от парфюмерии до бактериологического оружия.

– На четвертый этаж и направо, – наконец вернул документы охранник. – К профессору Гадюкину?

– Ага, – невнятно буркнул Попов. – А что?

– Да ничего… – как-то странно скривился охранник. – Удачи…

Начало как-то не слишком обнадеживает. Попов впервые пожалел, что отозвался на это объявление. Однако деньги нужны позарез, а заплатить обещали щедро.

До следующей зимы еще далеко, до этого времени нужно на что-то жить…

Изнутри загадочный институт оказался ничуть не симпатичнее, чем снаружи. Сплошь белый кафель, запах хлорки и мертвая тишина. Ее нарушает только тихое жужжание двух автоуборщиков, равнодушно надраивающих и без того стерильный пол. Их оператор на миг поднял глаза от эль-планшетки, не обнаружил в пришедшем ничего интересного и вернулся к своему занятию.

Здесь, внутри, охраны не заметно. Но десятки камер наблюдения по-прежнему не отрывают от Попова холодных взглядов. Можно не сомневаться – стоит этому электронному Аргусу заметить хоть что-нибудь предосудительное, эти пустынные коридоры в момент заполнятся сердитыми дядьками с большими пушками.

Найти кабинет профессора Гадюкина оказалось не слишком сложно. Во-первых, потому что «кабинет» обернулся огромным комплексом, занимающим почти половину этажа – при всем желании мимо не пройдешь.

Во-вторых, на двери написано: «А. М. Гадюкин».

– Можно?… – постучал Попов, почему-то гадая, как расшифровываются инициалы. Александр Михайлович?… Анатолий Матвеевич?… Антон Моисеевич?…

– Фамилия? – скучающе отозвалась секретарша, неохотно сворачивая эль-планшетку.

– Попов.

– Секунду… да, вам назначено. Вы ведь по объявлению?… В ту дверь.

– Да, я по объявлению… но я… я бы хотел… – замялся Попов. – Я бы, собственно… сначала… уточнить… узнать…

Секретарша молча развернула эль-планшетку и отгородилась ею от докучливого посетителя. Попов несколько секунд постоял, но когда молчание стало совсем уж неловким, все-таки отправился туда, куда указали.

Там нашелся еще один коридорчик – совсем коротенький, заканчивающийся очередной дверью. Попов открыл и ее… и с трудом удержался от дикого крика. На него уставилась кошмарная харя – свиное рыло, десяток глаз разного размера, щупальца вместо волос…

И если бы еще всего одно! Нет, по меньшей мере двадцать жутких страшилищ! Словно очутился в ночном кошмаре!

Попов почувствовал, как ноги стали ватными, почувствовал, как от лица отхлынула кровь, и от души порадовался, что мочевой пузырь совершенно пуст – иначе конфуз был бы неизбежен…

Собственно, он до сих пор остался на ногах только потому, что еще не решил – сбежать ли ему или все-таки брякнуться в обморок? Рука сама собой полезла в потайной карман, но там, разумеется, оказалось пусто – до зимы-то еще далеко…

– Вы ко мне, батенька? – вдруг раздалось возле самого уха.

Голос прозвучал совершенно мирно, дружелюбно. Попов медленно повернул голову – ему добродушно улыбнулся седенький старичок, одетый в белый халат. Среднего роста, полноватый, румяный, на самой макушке – аккуратная лысина. Совершенно обыкновенный старичок.

Именно поэтому среди этого паноптикума он смотрелся наиболее сюрреалистически.

– Профессор Гадюкин? – с трудом выдавил из себя Попов.

– Правильно, батенька, правильно! – обрадованно затряс его руку старичок. – А вы ведь ко мне, да?

– А… да… а… а это… это что за?… – обвел свободной рукой творящийся кошмар Попов.

– Ох, простите, батенька, виноват! – расплылся в лучезарной улыбке профессор. – Забыл выключить, забыл! Ничего, не беспокойтесь, сейчас мы их прижучим!…

Залихватским ковбойским жестом профессор выхватил из кармана какой-то пульт и резко утопил одну из кнопок. Раздался тихий треск, и все чудища мгновенно испарились.

– Голограммы, и только-то!… – рассеянно отмахнулся Гадюкин, отвечая на немой вопрос Попова. – А ведь натуральные, а?… Перепугались чуток, батенька?

– Да я ж… япона мать…

– Да, да, все в первый момент пугаются, – закивал профессор. – Последнее слово техники, батенька…

Попов отер пот со лба. Ужасно захотелось хлопнуть дверью и уйти, даже не прощаясь. Шуточка Гадюкина ему совершенно не понравилась.

Но он вспомнил про обещанное вознаграждение, вспомнил о накопившихся счетах и все же сделал над собой усилие.

– Профессор, а что я должен буду… – начал он, но запнулся на полуслове. – Э-э-э, профессор?…

– Да, батенька? – дружелюбно посмотрел на него Гадюкин.

– Вы, кажется, одного выключить забыли… вон там, слева.

– Где?… А, нет, не волнуйтесь, это не голограмма. Это мой ассистент. Лелик, поздоровайся с гостем!

– Ар-га!… – прорычал Лелик.

Попов снова почувствовал, как кровь приливает к лицу. Ассистент Лелик, возможно, выглядел и не таким чудищем, как та свиная харя с десятком глаз, но отстает все же не слишком сильно. Горбатый, но исполинского роста – два с половиной метра, не меньше. Кожа грубая, шершавая, глазки крошечные, надбровные дуги странно искривлены, нижняя челюсть огромная, выдающаяся вперед, лоб скошенный, ноздри вывернуты, как у гориллы.

А бицепсы! Создается впечатление, что этот детина всю жизнь питался исключительно стероидами – до такой степени его раздуло во все стороны. Белый медицинский халат на Лелике смотрится исключительно нелепо – больше бы подошла шкура мамонта и дубина на плече.

– Не обращайте внимания, – ухватил Попова за локоть профессор Гадюкин. – Конечно, внешне Лелик не слишком привлекателен, и дикция у него немного неразборчивая, но, поверьте, это не ассистент, а настоящее золото! Лелик!

– Ху-Га?

– Настрой агрегат и проверь питание!

– Ры-ху, Ху-Га! – рявкнул великан, начиная копаться в переплетении проводов.

– «Ху-Га» – это он так меня называет, – смущенно улыбнулся профессор. – У бедняги язык, нёбо и гортань изуродованы – не может говорить членораздельно… Впрочем, к его речи быстро приноравливаешься – нужно только чуток тренировки, вот и все!… Сущие пустяки! Хотя вы-то вряд ли успеете, вы же у нас только до завтра… Ну так что, батенька, приступим? Время у нас не казенное!

– Профессор, я, собственно, хотел бы уточнить… нет, я, конечно, в общих чертах знаю, но все-таки… к чему приступим?…

– А вам что, не объяснили? – искренне удивился профессор. – Ну, батенька, у меня уж, простите, времени нехватка… Вот здесь вот подпишите…

– А что это? – машинально расписался Попов.

– Ваше обещание не предъявлять претензий, если в результате эксперимента вы станете инвалидом или скончаетесь… – рассеянно ответил Гадюкин.

– Что?!!

– Шутка! – хлопнул его по плечу профессор. – Просто ваше согласие на эксперимент. Не волнуйтесь, батенька, все совершенно безопасно. По моим расчетам, вероятность летального исхода составляет всего два процента… ну сами подумайте, что это за число – два процента?…

– Летального исхода?!!

– Опять шутка! – совершенно по-детски захлопал в ладоши Гадюкин. – Простите уж старика, батенька, люблю, знаете ли, этак огорошить кого-нибудь… А вы-то, небось, думаете, раз ученый профессор – так сразу бездушный сухарь, и не улыбнется никогда?… Ладно, теперь серьезно. В объявлении говорилось – перед приездом сутки не спать. Сутки – это двадцать четыре часа. Соблюли?

– Конечно… Вон, даже сейчас зеваю… – действительно не удержался от зевка Попов.

– Ничего, ничего, сейчас отоспитесь! – захлопотал профессор, снова выхватывая свой пульт. – Сейчас мы вас устроим поудобнее, сейчас… Пойдемте, батенька, пойдемте…

Гадюкин ловко подхватил Попова под локоток и, не давая ему опомниться, повлек за собой, в соседнюю лабораторию. Там тоже кругом оказался белый кафель и пахло хлоркой. А еще – три одинаковых агрегата, похожих на хрустальные гробы. Только густо увитые проводами и шлангами непонятного предназначения.

В двух из них крепко спят люди – у одного на лице играет улыбка, второй морщится и подергивается. К вискам подопытных прилепились крохотные присоски, глаза прикрыли металлические чашечки, но этим их контакт с машинами и ограничился.

– Позвольте ваш пиджачок, батенька, – любезно предложил профессор. – Давайте, вот сюда, в шкафчик его, никто его не возьмет, не беспокойтесь… Раздевайтесь и ложитесь.

– Профессор, все-таки, что это все такое?… – нетерпеливо спросил Попов.

– Батенька, мне некогда разъяснять каждый пустяк… – рассеянно ответил Гадюкин. – Время дорого. Раздевайтесь и ложитесь.

– Профессор, но я бы хотел…

– Не надо упрямиться, батенька, – дружелюбно подтолкнул его Гадюкин. – А то позову Лелика, он вас силком уложит…

– Профессор!…

– Шутка! – расплылся в счастливой улыбке Гадюкин. – Но все равно – раздевайтесь и ложитесь. Быстренько.

Попов продолжил переминаться с ноги на ногу, подозрительно поглядывая на «хрустальные гробы». Рука так и тянется к потайному карману. Гадюкин вздохнул, посмотрел на стенные часы, почесал нос и задумчиво сказал:

– Ну ладно, батенька, я вам сейчас вкратце объясню. Это – «Морфей», экспериментальная стационарная биосканирующая установка, считывающая излучение коры головного мозга во время углубленного сна и отображающая визуальный ряд, наблюдаемый объектами.

Попов моргнул, наморщил лоб и неуверенно спросил:

– Чего?

– Это машина, записывающая сны, – сократил определение профессор. – Теперь понятно?

– Сны?… И… и как это все будет?… Я просто лягу…

– … а она выведет ваш сон вот на этот вот экранчик, – ткнул в крохотное окошечко профессор. – Вы батенька, уснете, как только я прикреплю контакты, и будете спокойно почивать ровно двенадцать часов. Мы вас погрузим в особо глубокий сон, и все двенадцать часов вам будет сниться одно и то же сновидение… Так проще. А потом проснетесь, получите свои две тысячи и пойдете домой. Само собой, подписка о неразглашении – мы тут, батенька, все-таки не жвачку с карбонитом испытываем… Раздевайтесь и ложитесь.

– А эти двое?…

– Да, тоже подопытные, – кивнул Гадюкин. – Вот этот – уже десятый час, его мы скоро будим. Этот пока только четыре часа, ему еще долго. Хотите посмотреть, что им снится?

– А можно?

– Отчего же нет… – щелкнул своим многофункциональным пультом Гадюкин. – Впрочем, у этого вы сон уже видели…

Попов дернулся и с трудом удержался от крика – вокруг него вновь выросли ожившие кошмары. Профессор молча указал на потолок – тот оказался усеянным шишечками голографических проекторов, передающих изображение прямо в лабораторию. И до такой степени натуральное…

До сего дня Попов и не подозревал, что голография уже способна на такую реалистичность.

– Вот так вот, батенька… – убрал «чудовищ» Гадюкин. – Кошмар бедняге видится, не повезло… Зато у второго подопытного все в порядке – думаю, он не возражал бы даже чуток продлить сеанс…

По нажатию кнопки лабораторию опять наполнило множество фигур. Но на сей раз они не вызвали дрожи в коленях – совершенно наоборот. У Попова глаза вылезли из орбит – ему показалось, что он перенесся в гарем какого-нибудь восточного владыки. Этот сон оказался с «декорациями» – кроме десятка обнаженных девушек в комнате объявился фонтан, причудливая мебель, дерево…

– Недурно, а?… – послышался голос профессора со стороны фонтана. – Ну что, батенька, вы удовлетворены или посмотрим еще пять минуточек?…

– У!… – с трудом выдавил из себя Попов, исступленно шаря в потайном кармане. – А!… У!… Профессор, а вон та девушка… что с ней такое?… Почему она не целиком?…

– Вот эта?… – сделал шаг Гадюкин. – Все с ней в порядке. Не забывайте, батенька, мы тут видим то же самое, что видит в данный момент подопытный, но под другим углом – вот некоторые объекты немного и… не в форме. Встаньте вот здесь… да, да, вот сюда… и чуток наклонитесь. Теперь вы видите то же, что и он.

– А, понятно… – все еще неуверенно кивнул Попов. – Профессор, а… а нельзя в эту картинку снег добавить?… Как бы… для красоты чтобы…

– Нельзя. А теперь – раздевайтесь и ложитесь, – нетерпеливо подтолкнул его профессор, выключая проекторы. – Учтите, что потерянное время нам никто не оплатит.

Попов крайне неохотно проследовал к свободному ложу. В лабораторию с трудом протиснулся огромный Лелик, невнятно взрыкнул, снял боковую панель с агрегата и начал там что-то переключать.

– Еще подписать вот здесь и здесь, – сунул Попову бумагу профессор, пока тот устраивался поудобнее. – И еще вот здесь. А здесь – число проставьте. Ну и вот тут последнюю роспись – как бы для ровного счета чтобы…

Ложе оказалось жестким и холодным. А запах хлорки почему-то усилился еще больше. Попов поворочался, безуспешно пытаясь найти позу, в которой было бы приятно заснуть, но в конце концов сдался. Гадюкин деликатно сделал ему инъекцию, прикрепил к вискам контакты, зафиксировал веки крохотными зажимами и ловко прыснул в оба глаза из крохотной спринцовки.

– Это что?… – поморщился Попов.

– Для увлажнения глаз. Вы не будете моргать двенадцать часов, батенька… – рассеянно ответил профессор, поворачивая тумблер и доставая «наглазники». – Готовы?

– Минуточку… да, готов. Включайте.

– Ну что ж, батенька, приступим… – коснулся сенсора Гадюкин.

– Профессор, а… а как… как ваше имя-отчество?… – неожиданно вспомнил Попов.

– Аристарх Митрофанович, – ответил Гадюкин. – Спокойной ночи, батенька…

– Минуту, профессор! – вдруг приподнялся на локте Попов. – Это что же – вы увидите мой сон?! Так же, как те?!

– Конечно, батенька, конечно… Не переживайте, за стены этой лаборатории он не выйдет. Все между нами.

– Нет, постойте! Я… я так не согласен!… не согласен!… Уберите свои присоски, я… я… я… я…

– Поздно спохватились, батенька!… – ласково пропел профессор Гадюкин.

Но Попов этого уже не услышал. Он крепко спал.

Мирно текли часы. За окнами стемнело, и профессор Гадюкин зажег свет. Подопытный, которому снились кошмары, благополучно проснулся, был осмотрен, получил еще одну инъекцию вкупе с честно заработанным чеком и был выпровожен восвояси. На миг профессор задумался, как тот доберется домой в столь поздний час, но быстро об этом позабыл.

Ассистент принес из буфета поднос с ужином. Точнее, семь подносов – один профессору и шесть себе.

Лелик никогда не жаловался на аппетит.

Гадюкин неторопливо поужинал, сыграл с Леликом партию в шахматы (тот, как всегда, выиграл) и вновь приступил к работе. Развернув эль-планшетку, он вывел на нее показатели приборов, включил микрофон и начал надиктовывать:

– Одиннадцатое апреля две тысячи сорок четвертого года. Проект «Морфей», эксперимент сорок три. Объект – мужчина тридцати трех лет. Состояние тела – удовлетворительное. Загрязнены легкие – много курит. Удален аппендикс. На мизинце левой руки свежий порез. Все показатели в норме, в состояние углубленного сна введен успешно, идет считывание излучения. Краткое описание сновидения…

Профессор вывел на эль-планшетку изображение сна Попова. Начал было диктовать, но тут же замолчал и нахмурился. Ассистент, убирающий со стола, подошел поближе, вгляделся в картинку и утробно рыкнул. Крошечные глазки недоуменно сощурились.

– Да, Лелик, такого мы пока не видели… – согласился профессор. – Хотя сны, конечно, бывают и более дикие… Только что-то очень уж правдоподобно…

– Ру-ур?

– Возможно, возможно… Ну, это мы сейчас проверим…

Профессор Гадюкин вывел большую голограмму, сделал несколько снимков с разных ракурсов, развернул сразу шесть экранов эль-планшетки и приступил к поискам. Ассистент тоже развернул эль-планшетку и начал отправлять запрос за запросом.

Через час профессор оторвался от работы, грустно вздохнул, коснулся сенсора коммутатора и попросил:

– Мила, душенька моя, окажите любезность, пригласите ко мне Эдуарда Степаныча.

– Сию секунду, профессор, – проворковала секретарша.

Эдуард Степанович появился в лаборатории уже через пять минут, жуя на ходу бутерброд с тунцом. Глава службы безопасности НИИ «Пандора», как всегда, выглядел опрятным и невозмутимым, всем своим видом демонстрируя, что пока он здесь, ничего страшного не произойдет.

А если и произойдет, то тоже ничего страшного.

– Добрый вечер, профессор, – спокойно кивнул он. – Что у вас тут стряслось? Из вивария кто-нибудь сбежал?

– Да типун вам на язык, батенька, – добродушно ответил Гадюкин. – У нас тут, собственно, закавыка вообще не по нашему профилю… Думаю, милицию надо вызвать… но лучше вы сначала сами посмотрите.

– Посмотрим, – пожал плечами Эдуард Степанович, усаживаясь на вращающийся стул. – А как тут у вас вообще дела, профессор? Все сны пишете?

– Пишу, пишу, батенька… – рассеянно закивал Гадюкин.

– Может, мне тоже попробовать? – с интересом посмотрел на спящих Эдуард Степанович. – Любопытно, должно быть… Как, профессор, возьмете меня в подопытные?

– Пока не стоит, батенька. У нас тут еще не все до конца отлажено – все еще сохраняется двухпроцентный шанс летального исхода… Пока что бог миловал, но чем черт не шутит? Два процента – это, конечно, ерунда, но все-таки…

– Летального исхода? – нахмурился Эдуард Степанович. – Профессор, а вы жертв… подопытных предупреждаете? Нам тут судебное разбирательство ни к чему…

– Конечно, предупреждаю! – обиделся Гадюкин. – За кого вы меня принимаете, батенька? Вот, смотрите – все предупреждены, все подписались, что в случае чего претензий не будет… Все чисто. К тому же я на всякий случай подбираю одиноких, бессемейных – ну так, на всякий случай… Если что – не хватятся…

– Профессор!…

– Шутка! – залился смехом Гадюкин. Впрочем, глаза у него остались серьезными. – Вы, Эдуард Степаныч, лучше вот сюда взгляните… Вот это сновидение вам странным не кажется?

Профессор щелкнул пультом и лаборатория в очередной раз наполнилась голограммами – цветными, объемными и движущимися. Эдуард Степанович бросил на них один-единственный взгляд и невозмутимо вынес вердикт:

– По-моему, самая обычная порнография. В восточном стиле.

– Ох, простите старика, батенька, это я перепутал, – поморщился Гадюкин, выключая один сон и включая другой. – А вот насчет этого что скажете?

Сновидение Попова заставило брови Эдуарда Степановича поползти вверх. Но он тут же сделал над собой усилие и вернул их на место.

– Да, необычный сон, – согласился главбез. – Я так понимаю, этому гражданину снится, что он убивает женщину?… ножом?… Да, фантазии нездоровые… Но криминала я тут не вижу – мало ли что кому снится?…

– Нет-нет, батенька, дело совершенно не в этом! – поспешно замахал руками Гадюкин. – Начнем с того, что не женщину, а женщин. Во множественном числе. Вот, сейчас я откручу…

Профессор произвел несколько манипуляций и перед Эдуардом Степановичем последовательно прошли семь разных женщин – и всех их убили с удивительным зверством. Менялись и декорации – четырежды это происходило в темном переулке, дважды – в лесу, один раз – возле какого-то сарая. Но одно каждый раз оставалось неизменным – снег, лежащий под ногами.

– Вам это ничего не напоминает, батенька? – постучал пальцами по столу Гадюкин.

– Кажется, что-то знакомое… секунду… секунду… – развернул свою эль-планшетку Эдуард Степанович. – Хм. М-да. Быть не может…

– Боюсь, так, батенька, – грустно кивнул профессор. – Я уже проверил, сомнений быть не может… Все эти дамы – жертвы Снегохода…

Снегоходом пресса прозвала серийного убийцу, действующего в Москве и Подмосковье уже шестой год. На нем успело повиснуть свыше сорока трупов – все женщины, все приняли смерть от ножа, все изуродованы до неузнаваемости.

Кличку «Снегоход» маньяк заполучил за то, что выходил на охоту исключительно зимой. Весной, летом и осенью он не подавал признаков жизни, как будто отправляясь в отпуск… но стоило выпасть первому снегу, как у него открывался очередной сезон.

Милиция рыла носом землю, но Снегоход оставался неуловимым.

– Может, просто совпадение? – с сомнением поджал губы Эдуард Степанович. – Может, этот гражданин просто читал про Снегохода? В газете. Или в новостях видел. Мало ли как бывает?…

– Вряд ли, батенька, – помотал головой Гадюкин. – Взгляните, какая детальность. Все совпадает до мелочей. Вот, смотрите – Ярдарова Маргарита, убита в декабре сорок третьего. На теле одиннадцать ножевых ранений – и именно столько нашему подопытному и снится. Он тычет ножом именно туда, куда тыкал наяву. Точь-в-точь, тютелька в тютельку. Откуда он мог об этом узнать? Такая информация в свободном доступе не валяется…

– А у вас она откуда, профессор? – хмыкнул Эдуард Степанович.

– Батенька, у меня все-таки высший допуск, мне на любую базу данных можно… – приятно улыбнулся Гадюкин. – Мы тут все-таки не жвачку с карбонитом испытываем…

– Ладно, допустим. Так, может, этот гражданин сам из милиции или еще откуда? Помню, когда я в ФСБ служил, вел одно такое дело – три дня потом кошмары снились…

– Нет-нет, исключено, – покачал головой профессор. – Первым делом проверил. Совершенно никаким боком не причастен. Константин Попов, две тысячи одиннадцатого года рождения, москвич, образование среднее, от службы в армии освобожден из-за убеждений…

– Откосил, короче? – фыркнул Эдуард Степанович. – Да, помню, когда я военкоматом руководил, у нас там каждый второй «косарь» на убеждения напирал – я пацифист, я пацифист! Плесень, а не люди…

– Батенька, опять вы на своем коньке? – пропел Гадюкин, не переставая приятно улыбаться. – Что делать-то предлагаете?

– Не похож он на серийного убийцу, – задумчиво осмотрел спящего Попова главбез. – Малахольный какой-то.

– Да, мне он тоже показался рохлей, – согласился Гадюкин. – Но вам ли, батенька, не знать, как редко маньяки бывают похожи на маньяков… Выглядели б они, как вон Лелик, насколько б милиции работа облегчилась…

Эдуард Степанович сердито поморщился, развернул эль-планшетку, включил коммутирующий режим и начал сразу четыре разговора – два речевых и два письменных. Пальцы старого службиста так и порхали над виртклавом, правый зрачок гонял курсор от иконки к иконке, губы непрестанно шевелились, раздавая распоряжения.

Высокопоставленные служащие НИИ «Пандора» пользуются очень и очень немалыми полномочиями.

– Сожалею, профессор, – устало вздохнул он через несколько часов. – Мы еще поищем, конечно, но, боюсь, тут у нас пшик. Его проверили по всем каналам, час назад обыскали квартиру, просмотрели досье всех знакомых… Зацепиться не за что. Даже ножа не нашли – только обычные кухонные…

– Что ж вы так, батенька… – огорчился профессор. – Я вам тут, можно сказать, все на блюдечке преподношу, а вы даже успех развить не можете… Ай-яй-яй. Если бы я тоже так работал, не было бы у меня Нобелевской премии!

– Профессор, так у вас ее и так нету, – странно посмотрел на него Эдуард Степанович.

– Шутка! – ничуть не смутился Гадюкин. – Ну да ничего, батенька, еще не вечер! Нету – так будет!

Эдуард Степанович неопределенно хмыкнул, прошелся по лаборатории и вперил в Попова пристальный взгляд.

Тот улыбался во сне.

– Ничего не могу поделать, профессор, – мрачно подытожил главбез. – Ни один суд не примет в качестве доказательства сон. Тем более, официально вашей машины пока еще не существует – миф, выдумка, ничего больше.

– Знаю, батенька, очень хорошо знаю… Выходит, придется нам про все это забыть?

– Выходит, придется. Советую вам стереть эту запись и сделать вид, что никакого Попова у нас никогда не было, а о Снегоходе вы вообще ничего не слышали. Мы с вами ничего не видели и не слышали, запомните.

– Всенепременно, батенька, – пообещал профессор, надевая резиновые перчатки и доставая инъектор. – Лелик, подай-ка мне капсулу… ты знаешь, какую…

– Ру-га, Ху-Га! – прорычал великан, протягивая Гадюкину крохотный цилиндрик.

Пока профессор заряжал инъектор, Эдуард Степанович внимательно изучил бумаги, подписанные Поповом, спрятал их за пазуху, сделал скучное лицо и отвернулся.

Гадюкин развернул эль-планшетку, включил микрофон и добродушно продиктовал, одновременно нажимая на поршень инъектора:

– Двенадцатое апреля две тысячи сорок четвертого года. Проект «Морфей», эксперимент сорок три окончился неудачей. Несмотря на все принятые меры, подопытный скончался. Смерть зафиксирована в ноль три часа пятьдесят две минуты. Конец записи.

Порой два процента – это не так уж мало.

Искусственный мозг

Эдуард Степанович откусил кусок бутерброда с сервелатом, вышел из лифта, повернул направо и остановился перед табличкой «А. М. Гадюкин».

– Доброе утро, Мила, – кивнул он секретарше, входя внутрь. – У себя?…

– Сами не видите? – отстраненно махнула рукой та.

Действительно, из-под двери струился сизый дымок и слышалось глухое бурчание ассистента Лелика. Эдуард Степанович вспомнил, как это горбатое страшилище впервые появилось в НИИ «Пандора», и невольно усмехнулся.

Что ни говори, подобное случается нечасто…

– Доброе утро, профессор, – вошел в лабораторию главбез, проглатывая последний кусочек бутерброда. – Чем заняты?

– Паяю, батенька, – дружелюбно ответил Гадюкин, с удовольствием вдыхая миазмы расплавленного олова.

– Что паяете?

– Просто паяю. Меня это успокаивает. Да вы присаживайтесь, батенька, присаживайтесь, я уже заканчиваю, – отложил паяльник Гадюкин. – Чай, кофе?

– Чаю, если нетрудно, – сделал выбор Эдуард Степанович.

– Нетрудно, нетрудно. Лелик, сделай Эдуарду Степанычу чайку.

– Ру-га! – прорычал Лелик, возясь с чайником. Почти трехлитровый сосуд в его ручищах выглядел совсем крошечным. – Ху-гу?

– Две ложки, – ответил Эдуард Степанович, доставая из кармана бутерброд с ветчиной, завернутый в фольгу. – А что, профессор, какие творческие планы? Над чем сейчас корпите?

– А у меня сейчас, батенька, как раз никаких творческих планов нету, один только творческий простой. Проект «Центавр» уже год не движется, проект «Цирцея» зашел в тупик, проект «Морфей» окончен и передан в бюро, проект «Зевс» признан бесперспективным… Вот разве что с «Бронтом» пока неясность…

– Вот как? – положил ногу на ногу Эдуард Степанович, отхлебывая горячий чай. – О, эвкалиптовый?

– Ур-гу!

– Да, спасибо, Лелик. А что, профессор, не примете ли тогда небольшую задачку? Раз уж вам все равно нечем заняться…

– Опять проблемы с УТР? – нахмурился профессор. – Я же целый месяц с ними работал!

– Нет, поинтереснее. Помните, на той неделе Кремль с дружеским визитом посещал американский президент?

– Я не так уж внимательно слежу за политическим небосклоном, батенька… но раз вы так говорите, то, должно быть, это правда, – не стал спорить Гадюкин. – А что? Вам снова нужен клон президента?… Так сейчас сделаем! У меня еще с прошлого раза матрица осталась! Лелик, разогревай синтезатор!

– Нет, нет, больше не нужен. Сейчас нам нужен ИИ. Ну, искусственный интеллект…

– Благодарю, батенька, я знаю, что такое ИИ. Да, задачка интересная, давно подумываю взяться… А зачем он вам вдруг понадобился?

– Смешная история… Видите ли, ребята из Силиконовой Долины уже три года разрабатывают настоящий искусственный мозг – точь-в-точь, как человеческий… только искусственный. Они уже вот-вот закончат. И когда в Кремле окончилась официальная часть и начался банкет, Блэкуэлл этим похвастался. Точнее, он весь банкет только об этом и говорил. Наш президент в конце концов не выдержал и предложил на пари, что один его ученый начнет работу с нуля, но все равно сумеет создать такой мозг быстрее и лучше. Догадайтесь, кого он имел в виду, профессор.

– Президент в меня верит! – важно задрал подбородок Гадюкин. – А я за него даже не голосовал.

– Э, профессор, вы же не думаете, что кто-то действительно подсчитывал эти бумажки? По-моему, половину урн даже не стали вскрывать… Так вы беретесь или отказываетесь? Не забывайте, у них фора в три года…

– Три года? – расплылся в улыбке Гадюкин. – Да ладно вам, батенька, эти мелко-мягкие никогда не умели работать шустро! Дайте мне три дня, и я вам сварганю такой мозг, что вся планета обзавидуется!

– Три дня? – усомнился Эдуард Степанович.

– Шутка! – хитренько усмехнулся профессор. – Нет, батенька, за три дня, конечно, трудненько будет… Недели две потребуется, не меньше…

– Хм-м… – все еще недоверчиво посмотрел на него главбез.

Конечно, он уже не раз убеждался, что профессор Гадюкин порой способен выкинуть такое, что вся научная общественность потом хватается за голову и вопит: «как, КАК он это сделал?!». Вот только результат обычно сильно отличается от того, что задумывалось изначально…

– Ступайте, батенька, ступайте, возвращайтесь через две недели, – замахал на него профессор, разворачивая эль-планшетку и включая коммутатор. – Лелик, подготовь лабораторию, разогрей большой конвертер и свари кастрюлю какао! Мила, душечка моя, окажите любезность, пригласите ко мне Бульбу, Иванова, Коростелева, Мартиросяна, Отрубянникова, Прилипко, Русиновича, Снергиенко и Хрюкина. Устроим консилиум.

Эдуард Степанович улыбнулся одними губами и вышел. Машина завелась – теперь профессор будет работать как проклятый. Не факт, что он действительно сумеет создать искусственный мозг, но что-то он во всяком случае создаст.

Или взорвет всю лабораторию – это он тоже любит.

Ровно через две недели Эдуард Степанович снова перешагнул порог лаборатории Гадюкина. Секретарша Мила сосредоточенно выдувала пузырь из жвачки и его появления даже не заметила.

Профессор тоже не заметил – он был занят. С прошлого раза в лаборатории все очень переменилось – ученые сволокли в одно место целую кучу самых разных приборов и инструментов.

Сам Гадюкин в данный момент управляет крошечной центрифугой, время от времени тихо ругаясь на непонятном языке. За соседними пультами стоят Снергиенко и Русинович. Из лаборатории слева тянет едкой щелочью – там работает Мартиросян, ведущий гальванотехник. Из лаборатории справа слышится писк и треск – там трудится Бульба, специалист по УКВ.

Судя по всему, ученые профессора только-только закончили что-то отмечать – на столе громоздится дюжина пустых бокалов из-под вина.

Правда, бутылки почему-то отсутствуют.

Один из бокалов оказался полным. Эдуард Степанович поднес его к лицу и с сомнением посмотрел на содержимое – похоже, не вино, а какой-то коктейль. Сизовато-белый, с пряным запахом. Главбез задумчиво наклонил бокал – жидкость медленно потекла к краю. Очень-очень медленно.

– У-гу! – рявкнул неожиданно выросший над плечом ассистент. Он резко выхватил этот странный коктейль и бережно поставил его на стол. – А-га, Ху-Га!

– Спасибо, Лелик, – кивнул Гадюкин, отрываясь от своей центрифуги. – Добрый день, батенька. Вы что же – выпить это собирались? Неосмотрительно с вашей стороны, знаете ли…

– Да нет, посмотреть только… – пожал плечами Эдуард Степанович. – А что это, профессор? Коктейль, что ли?

– Коктейль? Что ж, можно и так сказать… Это, батенька, видите ли, и есть тот самый мозг, который вы мне заказывали. Вот он, голубчик, плещется… Еще чуть-чуть поработаем, окончательно доведем до ума и можно демонстрировать общественности…

– Аристарх Митрофаныч, у меня концентрат кончается! – крикнул Мартиросян из соседней лаборатории.

– Ступай-ка, Лелик, помоги Левону Акоповичу, – вежливо подтолкнул ассистента Гадюкин. – О чем мы тут с вами говорили, батенька? Давайте пройдем в комнату отдыха, не будем мешать товарищам…

В комнате отдыха оказалось накурено, кругом бычки, а пепельницу плотно оккупировал Отрубянников. Он поминутно запаливал очередную сигарету, раздраженно разгонял табачный дым и тыкал отверткой в нечто, когда-то бывшее голографическим проектором. Время от времени рассеянный ученый путал руки и тогда во рту оказывалась отвертка, а в недрах проектора – сигарета.

– Нет, знаете, батенька, лучше, пожалуй, в смотровую, – предложил Гадюкин, разворачиваясь на пороге.

По крайней мере, смотровую еще никто не занял. Правда, на прозекторском столе устроился вскрытый обезьяний труп со срезанной макушкой, но ни Гадюкин, ни Эдуард Степанович не обратили на него внимания. Профессор торжественно поставил на стол бокал с искусственным мозгом и сложил руки на животе, глядя на свое детище с искренним восторгом.

– Так это и есть искусственный мозг? – вежливо спросил главбез. – А почему он жидкий?

– Не жидкий, а студенистый, батенька. Гелеобразный. Так, знаете ли, проще оказалось – видите, какой маленький получился? Изящный такой, аккуратненький… А делали бы из металла – получился бы шкаф размером со спортзал… Помните, какими были самые первые компьютеры?

– Боюсь, не имею возможности – я тогда еще не родился. Но вам лучше знать. А почему он в бокале для вина?

– А потому что бокалов для искусственного мозга наша стеклодувная промышленность пока что не производит, – развел руками профессор. – Ничего не поделаешь, батенька, пришлось работать с тем, что есть.

– Ладно, допустим. А можно… м-м-м… посмотреть его в действии? – пощелкал пальцами Эдуард Степанович.

– Конечно, батенька, смотрите. Он прямо сейчас в действии.

Главбез чуть приподнял брови. Гель в бокале выглядит точно так же, что и минуту назад. Ни малейшей активности.

Эдуард Степанович пристально вглядывался минуты две, но так и не заметил ничего хоть сколько-нибудь выдающегося.

– Профессор, а в чем выражается его… действие? – наконец спросил он. – Что он вообще делает?

– Как что? – удивился Гадюкин. – Это искусственный мозг, батенька, и делает он то, что и положено любому мозгу! Думает!

– Это само собой. Но о чем он думает?

– Да мне-то откуда знать, батенька? – пожал плечами профессор. – Сами понимаете, определить это затруднительно – телепатия антинаучна…

– Вот как? Профессор, а разве не вы в прошлом году занимались проектом «Мнемозина», пытались найти способ читать мысли?…

– Да, но я же его так и не нашел! – гневно засопел Гадюкин. – А это значит, что телепатия антинаучна. Иначе я бы ее непременно открыл!

– Хорошо, хорошо, профессор, как скажете. Но вы же понимаете – я не могу появиться перед президентом с этим студнем в бокале. Мне нужно что-то зримое…

– А это чем вам не зримое, батенька? – ласково пропел профессор, любуясь своим гелеобразным творением.

– Вы понимаете, что я имею в виду.

– Конечно, батенька, конечно… Само собой, проект «Мимир» еще нужно довести до ума…

– «Мимир»? – приподнял брови Эдуард Степанович. – А почему не из греческой мифологии?

– Там все подходящее уже занято. Вы, батенька, приходите еще через пару недель – мы тут все закончим…

– Аристарх Митрофаныч, не помешаю? – вошел Коростелев. – Каркас и манипулятор готовы, можно переходить к подстройке. Алфей Нодарович и Федор Александрович уже готовы – ждем только вас.

– Сию секунду, батенька, – потер пухлые ладошки Гадюкин. – А вы, батенька, ступайте, ступайте. Возвращайтесь еще через две недели…

Прошло еще две недели. Эдуард Степанович уже в третий раз переступил порог лаборатории Гадюкина. Там опять все переменилось – часть приборов исчезла, вместо них появились другие, а щелочью больше не пахло.

Только хлоркой, как и во всем институте. По невыясненным причинам этот запах витает во всех помещениях без исключения уже много лет. Завхоз воевал с ним, как с самым злейшим врагом, но до сих пор не сумел вытравить.

И его это ужасно раздражало.

Пол почему-то оказался залитым водой. Великан Лелик неуклюже орудует шваброй, только еще больше разводя грязь. На столе, поджав ноги, сидят Русинович и Мартиросян – дуются в карты на щелчки.

Судя по распухшему лбу Мартиросяна, он проигрывает.

– Ру-ба-гу! – проревел Лелик при появлении Эдуарда Степановича.

– Спасибо, – кивнул главбез, направляясь в комнату отдыха.

Там клубился сизый дым. Хрюкин, Иванов и сам профессор Гадюкин курили без устали, время от времени отправляя в форточку очередной бычок.

Завхоз постоянно ругался, что безалаберные профессора замусорили ему весь двор, но те не обращали внимания.

– Добрый вечер, батенька, – помахал рукой Гадюкин. – Ну что, готовы взглянуть на наше творение?

– Конечно. Все готово?

– Спрашиваете, батенька, спрашиваете! Все готово, все в порядке! Знаете, мы ради интереса трансплантировали наш искусственный мозг обезьяне. Все равно лежала без дела – надо же было ее к чему-то приспособить…

Эдуард Степанович очень медленно повернул голову, безуспешно пытаясь переварить услышанное.

– Что-что вы сделали, профессор? – очень тихо переспросил он.

– Шутка! – залился радостным смехом Гадюкин. – Ну что же вы, батенька, ко всему так серьезно? Уже и не пошути с вами! Пойдемте, покажу ваш заказ…

При виде искусственного мозга, мирно лежащего на столе, Эдуард Степанович вздохнул с облегчением. Профессора сделали ему прозрачный каркас, подключили камеры, микрофоны и антенны, голосовой синтезатор, гибкий манипулятор и еще множество устройств загадочного предназначения.

Выглядит все это не слишком впечатляюще – словно компьютер, собранный кружком «Юный Самоделкин», – но, похоже, работает.

Манипулятор искусственного мозга не бездействует – сортирует крошечные винтики, раскладывая по размеру. За процессом внимательно следит профессор Прилипко, что-то отмечая в развернутых окнах эль-планшетки. Иногда мозг ошибался, манипулятор ронял винтик или клал его в неправильное отделение – тогда Прилипко вносил исправления.

При появлении Гадюкина и Эдуарда Степановича крохотная линза, установленная на каркасе, слегка повернулась, а из динамиков прозвучал приятный мягкий баритон:

– Здравствуйте, профессор. Рад вас видеть.

– Здравствуй, Альберт, – ласково ответил Гадюкин, садясь за стол. – Чем занимаешься?

– Мы учимся различать предметы по размеру. Это интересно.

– Он делает успехи, Аристарх Митрофаныч, – доложил Прилипко. – Почти перестал ошибаться.

– Очень хорошо, батенька, продолжайте. Альберт, познакомься с Эдуардом Степановичем – это он нам тебя заказал.

– Рад с вами познакомиться, Эдуард Степанович, – ответил мозг.

– Взаимно… Альберт, верно?… Вы дали ему имя, профессор?

– Сами посудите, батенька, не может же разумное существо не иметь имени? – улыбнулся Гадюкин. – К тому же он сам его выбрал.

– В честь Эйнштейна?

– Кто такой Эйнштейн? – перебил его мозг. Эдуарду Степановичу показалось, что в голосе машины звучит тревога. – Я неоригинален? Это имя уже занято? Я постарался выбрать необычное.

– Мы пока не подключали его к Паутине, – прошептал Гадюкин. – Стараемся обучать постепенно, не перегружать, не обрушивать слишком большую лавину информации, так что он еще многого не знает. Но учится очень быстро – две недели назад Альберт вообще не мог говорить, а неделю назад разговаривал, как роботы из старых фильмов. Помните?… А теперь, сами видите, уже начинает формироваться личность…

– Профессор, а когда он будет готов для демонстрации на публике?

– В принципе… в принципе, он уже готов, батенька… – задумчиво сощурился Гадюкин. – Мышление Альберта развито еще не в полной мере – сейчас его можно сравнить с ребенком лет семи-восьми… Но он, несомненно, уже совершенно разумен – это не просто компьютерная программа, не псевдоинтеллект для электронной оболочки, которые производят мелко-мягкие…

– Превосходно. В таком случае, завтра я его забираю.

– Что? Забираете? Куда забираете, батенька? – забеспокоился профессор.

– Завтра наш президент летит в Белый Дом – с ответным визитом. А ребята из Силиконовой Долины уже подвезли туда свой искусственный мозг… кстати, вы были правы, у них действительно получился шкаф размером с комнату. Так что нам надо продемонстрировать свой – или президент проиграет пари.

– А на что спорили-то?

– Не волнуйтесь, профессор, не на Курильские острова. Просто на интерес. Но если мы проиграем, это больно ударит по престижу. Нам бы после Олимпиады оправиться…

– А я говорю, никакой это был не допинг! – грохнул кулаком по столу Гадюкин. – Судей купили!

– Профессор, я не знаю, чем вы там обкололи наших спортсменов, но вы явно перестарались. Когда бегун проходит марафонскую дистанцию за восемнадцать минут, даже до последнего идиота обычно доходит, что здесь что-то нечисто. Черт возьми, Осипова не смогли догнать даже на мотоцикле!

– Скажите спасибо, что я Лелика не выставил… – пробурчал Гадюкин. – А он так мечтал получить золото за штангу…

– Да, я помню, как он бегал вокруг института с грузовиком на плечах, – сухо подтвердил Эдуард Степанович. – Запаковывайте вашего Альберта, профессор, завтра он летит в Вашингтон. Кто из вашей команды будет его сопровождать?

– Да я сам!… я сам!…

– Сожалею, профессор, это исключено. Президент строго-настрого запрещает выпускать вас из страны. Ваша голова слишком дорого стоит.

– Тогда Лелик.

– Ему тоже нежелательно. Нужен кто-то, кто знает английский.

– Лелик знает. Он восемь языков знает.

– Да, только его английский ничем не отличается от его русского – точно такие же «гы-гы»… Может быть, Иванова? Иван Ильич вроде бы достаточно…

– Вот этого не стоит, батенька… – поморщился Гадюкин. – Понимаете, дело в том, что у Альберта с Иваном Ильичом не самые лучшие отношения… Они уже два дня не разговаривают…

– Что-что?

– Я же вам говорю – у Альберта формируется настоящая личность. И сейчас он примерно соответствует семилетнему ребенку. Обидчивый ужасно… Чего-то он там хотел сделать, а Иван Ильич ему не разрешил… вот и дуется до сих пор. Возьмите лучше Отрубянникова или Прилипко.

– Ну что ж, вам виднее. Подготовьте все, что нужно, я завтра зайду.

На следующий день Эдуард Степанович в компании Отрубянникова и Прилипко, а также черного титанового ящика, пристегнутого к обоим профессорам сразу, сел в президентский самолет и отбыл на другой берег Атлантики. Большая часть НИИ «Пандора» не обратила на это никакого внимания – главбез довольно часто отлучался по своим делам. Но на четвертом этаже сразу воцарилась тишина и скука – команда Гадюкина, целый месяц без устали работавшая над проектом «Мимир», лишилась своего детища и теперь не знала, чем себя занять.

Конечно, продолжалось это недолго – уже на следующий день профессора разбрелись по другим проектам и экспериментам. В НИИ «Пандора» всегда происходит что-нибудь интересное. Профессор Гадюкин вновь занялся «Бронтом» и с каждым днем все чаще потирал руки, готовясь возвестить очередную победу…

Он уже и думать позабыл о своем драгоценном Альберте, улетевшем в Америку… когда Эдуард Степанович неожиданно вернулся.

– Получайте свое сокровище, профессор, – устало поставил на стол коробку он. На сей раз – обычную картонную, без каких-либо защитных приспособлений.

– Альберт! – расплылся в улыбке Гадюкин, снимая крышку.

– Здравствуйте, профессор, – ответил искусственный мозг. – Я скучал. Рад снова вас видеть.

– А уж я-то как рад! Лелик! Лелик, иди сюда, посмотри, кто вернулся!

– Ур-ру! – тепло прорычал великан.

– Присаживайтесь, батенька, присаживайтесь! – захлопотал вокруг главбеза Гадюкин. – Как слетали? Как прошло? Мы выиграли?… Пожалуйста, скажите, что Альберт выиграл!

– Нет, не скажу. Сожалею, но мы проиграли, профессор, – с каменным лицом ответил Эдуард Степанович. – Вы были правы – ваш Альберт еще не готов для публичного показа.

– Что?… Что такое?… Батенька, вы раните меня в самое сердце! – всполошился профессор. – Неужели мелко-мягкие сделали мозг лучше, чем у меня?!

– Ну не то чтобы лучше… Первое впечатление, безусловно, выиграл ваш Альберт. Он разговаривал вслух, а их МАК-1000 только выводил на экран текст. Он пожал президенту руку, а их МАК-1000… ну, у него манипуляторов не было. И сначала все шло очень хорошо. Их техники от вашего Альберта чуть не очумели – даже не верили сначала, думали, что это жульничество. А потом, когда все-таки убедились, решили доказать, что МАК-1000 гораздо совершеннее, хоть и не умеет говорить…

– Как доказать? – нахмурился Гадюкин.

– Устроили соревнования. И вот тут-то ваш Альберт крупно опозорился… Сначала они с МАК-1000 играли в шахматы – так тот его просто разгромил… Мат в четыре хода, представляете?

– Меня не обучали играть в шахматы, – холодно ответил искусственный мозг. – Я даже правила игры знал только приблизительно. Это нечестно.

– В математическом соревновании МАК-1000 его тоже обошел с легкостью…

– Он считает быстрее меня, ну и что? – с явной обидой спросил Альберт. – Калькулятор тоже считает быстрее человека – значит ли это, что калькулятор умнее?

– Ну, и во всех остальных соревнованиях было примерно то же самое, – закруглился Эдуард Степанович. – МАК-1000 каждый раз побеждал. Но поражение нам засчитали не из-за этого…

– А из-за чего же? – подался вперед Гадюкин.

– Понимаете, после всего этого американский президент подошел к вашему Альберту и сказал этак снисходительно: «Знаешь, не очень-то ты умен, малыш…»

– А что Альберт?

– Ваш Альберт ударил президента по лицу манипулятором и сказал: «Уж поумнее тебя, дегенерат!»

Гости с Центавра

Аристарх Митрофанович Гадюкин положил ложечку на блюдце, отхлебнул горячего какао и причмокнул губами. От свежевыпеченных булочек аппетитно пахнет корицей. Румяный старичок поерзал в мягком кресле и развернул на всю стену экран новостей.

Что может быть приятнее, чем вот так вот уютненько посидеть вечерком?…

Но уютненько посидеть не дали. Дверь распахнулась, и в кабинет шумно ворвался Эдуард Степанович. Растрепанный, взлохмаченный, краснее вареного рака – похоже, не на шутку торопился.

Прямо с порога он торопливо выкрикнул:

– Профессор, вы нужны своей стране!

– Конечно нужен, батенька, очень даже нужен… – добродушно ответил Гадюкин. – Булочку хотите?

– Нет, профессор, вы не понимаете, – машинально взял булочку главбез. – Дело государственной важности! Возможно, перед нами переломный момент в истории человечества!

– И всего-то? Ну, это иногда случается. А только что ж вы так кричите-то, батенька? Спокойнее надо к таким вещам относиться, спокойнее…

– Простите, профессор, – пригладил волосы Эдуард Степанович. – Перенервничал. Со мной только что связались – в Якутии приземлился инопланетный космический корабль. Президент поручает нам с вами немедленно отправляться туда. Так что собирайтесь живой ногой – вертушка уже крутится.

– Сейчас, батенька, сейчас… – спокойно кивнул Гадюкин, не двигаясь с места. – Сейчас, вот только какао допью… Тут, знаете ли, спешка совершенно ни к чему, а то еще не в то горло попадет…

ЛТ-42, вертолет, приписанный к НИИ «Пандора», вертолетом только назывался. Ультрасовременная машина с девятью винтами, лапами-манипуляторами, встроенными пулеметами и кабиной, способной вместить пятьдесят человек. На этой штуковине запросто можно совершить кругосветное путешествие, ни разу не опустившись на землю.

Еще три года назад ЛТ-42 был всего лишь проектом «Икар», курируемым непосредственно профессором Гадюкиным. Армейский заказ. Правда, министр обороны заказывал не вертолет, а танк, но Гадюкин, как обычно, сделал все по-своему и создал мощную летучую машину, мгновенно ставшую объектом зависти конкурирующих держав.

Перелет меж Москвой и городом Удачный занял всю ночь. А наутро, едва забрезжил рассвет, ЛТ-42, все еще треща лопастями, опустился прямо посреди тайги – рядом с огромной воронкой. Вокруг суетятся люди, поблизости стоят еще четыре вертолета – не чета творению Гадюкина, но все же очень неплохих. Пришельцы избрали для посадки прямо-таки идеальное место – всего в трех километрах от военной базы.

– Докладывает капитан Атастыров! – отрапортовал Эдуарду Степановичу худощавый якут в военной форме. – Объект цел и невредим, ночь провел спокойно, признаков жизни не подавал. Ожидаем дальнейших распоряжений, товарищ полковник.

– Вольно, – устало махнул рукой главбез. – Профессор, вам карты в руки, делайте свою работу. А вы, капитан, пока мне расскажите… как вас по имени-отчеству, кстати?…

– Лоокут Иванович.

– Ну так что, Лоокут Иванович, как у нас тут в целом?… Кто вообще в курсе о… происшествии?…

– Минимум, – не замедлил с ответом капитан. – И почти все сейчас здесь. Мне доложили вчера утром – сказали, метеорит упал. Выехал лично. Когда увидел, что это за «метеорит», приказал оцепить и сообщил наверх. Ничего не трогали, близко не подходили.

– Совершенно правильные действия. Со всех – подписку о неразглашении. И лично проследите, чтоб не болтали лишнего. Если и дальше будете действовать правильно – смело можете рассчитывать на представление…

– Служу России, товарищ полковник! – подтянулся Атастыров.

После того, как схлынула антисоветская истерия и подросло новое поколение, не видевшее коммунизма, Советский Союз окончательно ушел в историю. Как следует поразмыслив, правительство решило, что кое-какие аспекты тех времен не худо бы все же восстановить. К примеру, пионерскую организацию – без идеологии, но с летними лагерями, дворцами пионеров, кружками, секциями и клубами, сбором макулатуры и металлолома, «тимуровским» шефством над пенсионерами и так далее. Пусть дети получают надлежащее воспитание – все лучше, чем болтаться в подворотнях.

Точно так же были возвращены и прежние обращения – «господа» в народе так и не прижились.

Профессор Гадюкин встал на краю воронки, рассматривая инопланетный корабль поверх темных очков. Макушку он прикрыл панамой – денек выдался не по-апрельски жаркий. И не скажешь, что до Полярного Круга всего ничего…

Штуковина, наполовину зарывшаяся в грунт, больше всего напоминает металлическое яйцо размером с небольшой сарайчик. Судя по оплавленным породам вокруг, приземлилось оно донельзя раскаленным, но за истекшие сутки успело остыть.

– Мелкое какое-то… – наморщил нос подошедший Эдуард Степанович. – Лилипуты, что ли, прилетели?

– Ну отчего же, батенька? Мне кажется более верным предположить, что внутри ограничено жизненное пространство. Возможно, перед нами не полноценный звездолет, а шлюпка или спасательная капсула… Впрочем, сейчас все узнаем. Я верно понимаю, что на видимой части нет ничего даже отдаленно похожего на вход… или выход?…

– Мы ничего такого не видели, – подтвердил Атастыров.

– А снизу?

– Снизу пока не смотрели. Затруднительно.

– Трудно с вами не согласиться, батенька, трудно… Ну ничего, сейчас все сделаем. Лелик!

– Ум-гу!… – послышалось из ЛТ-42.

Атастыров с подчиненными невольно отшатнулись – совершенно естественная реакция для впервые увидевших Лелика. Горбатый великан на три головы возвысился над ними всеми, уродливое лицо питекантропа искривилось в понимающей ухмылке, а могучие ручищи уже принялись выкатывать из вертолета маленькую мобильную лебедку. За ней выбралось несколько рабочих с бурами, лопатами и веревками.

– Осторожнее, товарищи, осторожнее!… – взывал Гадюкин, с беспокойством глядя, как космическое яйцо медленно, но верно выволакивают из гнезда. – Да осторожнее же!… Это все-таки моя Нобелевская премия!…

– Не рассчитывайте, профессор, – мотнул головой Эдуард Степанович. – Каким образом вы собираетесь к этому примазаться? Это ж не вы этот корабль построили. И даже нашли не вы.

– Эх, батенька, все б вам только меня разочаровывать… – обиженно надулся Гадюкин. – Уже и шуток не понимаете… Лелик, что там?…

– Ор-га, Ху-Га! – вытер пот со лба великан.

– Ну, значит, будем резать! – довольно потер ладошки профессор. – Лелик, ты дрель захватил?

– Ор-ро!

Бессменный ассистент гения скрылся в недрах ЛТ-42 и вернулся в маске сварщика, окончательно придавшей ему сходство с неким фантастическим чудовищем. Великан с легкостью накинул на плечи ранец тяжелой плазменной дрели, дернул шнур и принялся невозмутимо вскрывать космический корабль, словно консервную банку.

– Профессор, а вы не слишком торопитесь? – осведомился Эдуард Степанович.

– Напротив, батенька! Мы с вами и без того преступно промедлили! Что если перед нами спасательное средство, потерпевшее аварию?! Что если там, внутри, ожидает нашей помощи пострадавший космонавт?! Дорога каждая минута!

– Ну, тогда, конечно…

– А еще меня комары закусали и лысину напекло. Лелик, работай быстрее!

Лелик только невнятно замычал, и без того выкладываясь на полную. Приходилось соблюдать максимальную осторожность, дабы случайно не повредить драгоценное содержимое.

Конечно, никто не знал, что именно скрывает металлическая скорлупа, но все верили – что-то ценное!

С торца «космическое яйцо» оказалось приплюснутым, и там обнаружилось нечто вроде покореженных амортизаторов. Значит, оно все-таки приземлилось, а не просто упало. К тому же создается впечатление, что эти «амортизаторы» – лишь остатки чего-то большего…

– Необычный сплав, – цокнул языком профессор. – Даже если внутри пусто – находка все равно ценная.

– Надеюсь, все-таки не пусто.

– Будем посмотреть, батенька, будем посмотреть… Скажите-ка, а вот на ваше мнение – как Они выглядят?

– Не задумывался как-то, – пожал плечами Эдуард Степанович. – Я, профессор, человек рациональный, зря фантазировать не люблю. Увижу своими глазами – буду знать.

– Вполне здравый подход, – согласился Гадюкин. – Однако многие – еще как задумывались. На протяжении последних двух веков человечество измыслило себе бесчисленное множество собратьев по разуму. Впрочем, человеческая фантазия, увы, продукт ограниченный. Нашему мозгу чрезвычайно сложно вообразить что-то, радикально отличающееся от привычного и повседневного. Потому большинство вымышленных инопланетян похожи либо на людей, либо на каких-то земных животных. Фантазия отталкивается от привычного образа и обволакивает его дополнительными наслоениями – скажем, добавляет новые конечности, органы чувств, меняет пропорции тела, соединяет кусочки разных животных… Вспомните хоть старые космические сериалы – «Звездный путь», «Вавилон-5»… Большинство инопланетян там – почти такие же, как люди, только с какими-нибудь нашлепками на голове…

– Ну, тогда это еще и от техники зависело. Ведь их играли живые люди – волей-неволей приходилось оставаться в рамках. Попробуй-ка, замаскируй актера под какого-нибудь крякозябра, да еще заставь его смотреться в этом гриме естественно!

– Так-то оно так, батенька, но это все же не главное… Теперь-то от техники уже ничего не зависит, верно?… Живые актеры давно отодвинулись на задний план – фильмы уже на семьдесят процентов моделируются графическими дизайнерами, людей все чаще заменяют виртуальными моделями… Еще лет пятнадцать-двадцать, и актерам вообще останется только озвучивать… А инопланетяне все равно по большей части человекоподобны! Общие контуры тела неизменно гуманоидны – вертикальная ось симметрии, две ноги, сверху голова с органами чувств и речи… Но лично я уверен – те, кого мы сейчас увидим, будут выглядеть…

На землю аккуратно лег осколок «скорлупы», вырезанный Леликом. Профессор немедленно протиснулся под рукой ассистента, торжествующе забрался внутрь и убито закончил свою речь:

– …вот ведь какой позор на мою старую голову! А я-то тут напророчествовал…

Судя по всему, данный объект и в самом деле служил скорее шлюпкой, чем полноценным звездолетом. Свободного пространства минимум – едва поместиться двоим. А Лелик не втиснулся бы и в одиночку.

Никаких приборов, экранов, кнопок, рычагов, сенсоров, мигающих лампочек и прочей мишуры, которую невольно ожидаешь увидеть на космическом корабле. Одна-единственная сферическая комната, гладкие стены без впадин и выпуклостей. Единственное содержимое – два прозрачных саркофага, заполненных голубоватой переливающейся жидкостью.

А в них – сами космонавты.

Поразительно слабо отличаются от людей. На руках по четыре пальца, кожа оливкового оттенка, носы черные и плоские, а под ними длинные усы-вибриссы… но больше различий не видно. При плохом освещении запросто можно перепутать с землянами.

– Так что вы там насчет ограниченной фантазии говорили, профессор? – спокойно уточнил Эдуард Степанович, залезая следом.

– Все бы вам насмехаться над стариком, батенька… – сердито насупился Гадюкин. – Закономерность нельзя строить на основании одного эксперимента. Подождем следующего контакта.

– Давайте вначале закончим этот… или хотя бы начнем.

– Разумеется, батенька, – рассеянно кивнул профессор, вглядываясь в отрешенные усатые лица под слоем жидкости. – Любопытно, любопытно…

В отличие от него, Эдуард Степанович довольно быстро потерял интерес к спящим космонавтам и выбрался наружу. С его разрешения на освободившееся место залез капитан Атастыров – ему тоже хотелось посмотреть. В течение часа внутри звездолета перебывали почти все присутствующие. Впрочем, надолго там никто не задерживался – на что тут смотреть, спрашивается? Пришельцы как пришельцы, ничего особенного…

– Честно признаться, ожидал большего, товарищ полковник, – рискнул высказать свое мнение Атастыров. – Думал, интереснее будет.

– Ур-гу! – согласился Лелик.

Атастыров покосился на него с нешуточной нервозностью. Это в НИИ «Пандора» к Лелику давно привыкли – а вот за пределами института он неизменно вызывал у людей шок.

– Эдуард Степанович! – Из звездолета высунулась голова в панаме – точь-в-точь кукушка из часов. – Эдуард Степанович, батенька, давайте приказ грузиться! Отправим все это добро на базу – там и будем разбираться…

Прошло шесть дней. Инопланетная шлюпка разместилась в подземном корпусе НИИ «Пандора» – по соседству с виварием. Ученые набросились на добычу, как грифы на падаль. Прямо сейчас по ней ползали пятеро седых профессоров и два доцента.

В соседнем зале шло исследование криогенных камер и замороженных инопланетян. Размораживать их пока что не стали – дело новое, неосвоенное, спешить ни к чему. Ошибись самую малость – и вместо первого в истории человечества контакта с иной цивилизацией получишь два нечеловеческих трупа.

Хотя тоже в чем-то неплохо – кое у кого из биологов руки чешутся провести аутопсию…

– Пока мы не можем с абсолютной уверенностью сказать, откуда они прибыли, но судя по предварительным исследованиям, есть большая вероятность того, что их родное солнце – Проксима Центавра, ближайшая к нам звезда, – вещал профессор Гадюкин, восседая на лабораторном столе перед двумя дюжинами слушателей – пожилых, средних лет и совсем молодых. Именно им предстоит стать обслуживающим персоналом новорожденного проекта «Центавр». – В криогенных камерах есть встроенные атомные таймеры… не совсем такие, как у нас, но принцип действия легко расшифровывается. Похоже, у них восьмеричная система счисления – что вполне естественно для существ с восемью пальцами. Точно так же для нас наиболее естественна десятеричная. И если предположить, что эти таймеры включили непосредственно перед стартом, их полет продолжался двадцать восемь земных лет. Значит – Проксима Центавра.

– Аристарх Митрофанович, а можно глупый вопрос? – подняла руку молоденькая лаборантка.

– Конечно, деточка, – ласково посмотрел на нее Гадюкин. – Мы, ваши старшие товарищи, для того и предназначены – на глупые вопросы отвечать… Как вас зовут, кстати?

– Таней. Аристарх Митрофанович, а почему двадцать восемь лет значат Проксиму Центавра?

– Все правильно, вопрос глупый, – лучисто улыбнулся профессор. – Ничего страшного, Танечка, вы еще молоды, еще успеете ума набраться…

Судя по лицам прочих присутствующих, они тоже не поняли, как именно Гадюкин увязал срок полета и предполагаемое место вылета, но спросить никто не осмелился. Очень уж густо покраснела бедная девушка, очень уж насмешливо качал головой вредный профессор…

– Больше глупых вопросов не предвидится? – обвел взглядом аудиторию Гадюкин. – Очень замечательно. Продолжим. Итак, как мы видим на этой голографической модели… Лелик, поверни экран. Да, так хорошо. Инопланетный аппарат имеет форму правильного овоида, сплюснутого книзу. Там, внизу, заметны остатки некоего устройства, которое, по-видимому, разрушилось при входе в атмосферу. Пока еще рано делать окончательные выводы, но на основании увиденного я уже могу составить предварительную картину. Начнем с того, что наш космический гость, безусловно, не является самодостаточным летательным аппаратом. Для этого он чересчур урезан в возможностях – по сути, это всего лишь оболочка, защищающая криогенные камеры. Можно предположить, что это спасательная шлюпка, запущенная со звездолета-матки… но лично я придерживаюсь другой версии. Лелик, включи карту.

– Гу-га, Ху-Га! – прорычал горбун, сдвигая иконки.

Свет в зале погас, и пространство наполнилось тысячами огоньков – голографическая карта звездного неба. Рядом с созвездием Центавра вдруг объявилась мерцающая ладонь – это профессор Гадюкин указал на вероятную родину космических гостей.

– Немножко сдвинем… увеличим… ага, вот так, – удовлетворенно кивнул невидимый во тьме профессор. – Вот так. Смотрите внимательнее. Видите эту белую линию?… Это и есть траектория движения нашего овоида. Мы навели справки среди наших зарубежных коллег и выяснили, что три недели назад, когда он только-только вошел в Солнечную систему, его засекла Паломарская обсерватория. Само собой, о его истинной сущности им по-прежнему неизвестно, метеоров в космосе пока что хватает. Но данные они нам любезно предоставили. А также предупредили, что в эти данные, судя по всему, вкралась ошибка: на самой ранней стадии наблюдения скорость метеора была чрезвычайно высокой – свыше сорока тысяч километров в секунду. То есть – почти одна седьмая скорости света. Но очень скоро скорость метеора выправилась, войдя в пределы нормы. Они посчитали это за ошибку машины. Но мы, обладая дополнительной информацией, понимаем, что ни о какой ошибке нет и речи. Объект в самом деле двигался на одной седьмой скорости света. А поскольку расстояние меж Солнцем и Проксимой Центавра как раз и составляет одну и три десятых парсека или четыре световых года… выводы следуют сами собой. Двадцать восемь лет. Конечно, если предположить, что скорость нашего овоида на протяжении всего пути оставалась неизменной. Вопросы?…

Профессор подождал минутку, но вопросов не было. Все таращились на мигающую белую линию, соединяющую Солнце и Проксиму Центавра.

– Очень хорошо. Давайте тогда рассмотрим собственно технику проделанного путешествия. Должен признать, этот овоид не так уж сильно обогатил нашу копилку знаний. Сплав, из которого он состоит, нам неизвестен, и мы непременно его расшифруем… но, боюсь, больше ничего полезного мы не получили. Их криогенные камеры совершеннее наших, но технической революции они не произведут. А вот само путешествие… да, перед нами не обычный корабль вроде того, что мы в прошлом месяце отправили к Юпитеру. Здесь применен совершенно иной метод. Если кто-то из вас увлекается классической фантастикой, то вы, возможно, помните такие произведения, как «Из пушки на Луну» Жюль Верна или «Война миров» Уэллса. Фантасты девятнадцатого века предполагали, что космические путешествия будут совершаться через посредство исполинских пушек. Со временем в умах произошел перелом, чему немало способствовали труды нашего с вами соотечественника Циолковского, и данная идея сошла на обочину. Ученые даже не пытались работать в этом направлении. Однако в данном случае мы имеем дело именно с чем-то подобным. В системе Проксимы Центавра находится некая «пушка»… конечно, с настоящей пушкой она имеет не больше общего, чем космический корабль – с парусным. Пока мы не можем предложить сколько-нибудь достоверную гипотезу, насчет того, что из себя представляет это устройство и по какому принципу действует. Мы даже не знаем, в космосе ли оно находится или на поверхности планеты. Но совершенно очевидно, что именно оно выстрелило в нас этим «ядром» с живыми космонавтами внутри.

Гадюкин подвигал иконки в своей эль-планшетке, и перед зрителями предстала увеличенная модель Солнечной Системы, а рядом – Земля, вид из космоса. Красная стрелочка указывает на северо-восток Евразии, в самое сердце Республики Саха.

– Безусловно, выстрел был произведен не вслепую, – продолжил профессор. – Центавриане отправили своих представителей не куда бог пошлет, а вполне целенаправленно, с совершенно точным расчетом. Неизвестное устройство, остатки которого мы можем наблюдать с торцевой части нашего овоида – несомненно, устройство страховочного торможения. Своего рода «парашют». Одноразовый – он выполнил свою задачу, позволив космонавтам приземлиться целыми и невредимыми, но сам при этом разрушился. К сожалению, из-за этого мы опять-таки не можем строить предположения о принципе его действия – схема для нас кардинально новая, а для полноценной гипотезы осталось слишком мало кусочков… Это понятно? Тогда будем рассуждать дальше. Нетрудно сообразить, что центавриане метились именно в нашу планету – иначе остается предположить, что они рассылают подобные «ядра» во все стороны, что крайне невыгодно экономически и социально. Ведь большинство космонавтов при такой тактике будут погибать. Конечно, мы ничего не знаем о менталитете и культурных особенностях центавриан, но, тем не менее, лично мне подобное кажется маловероятным.

Изображение снова сменилось. Загорелся свет, звездное небо погасло, но вместо него в воздухе повисли голографические изображения центавриан – с закрытыми глазами, скорченными в позе эмбриона. Именно так они лежали в своих криогенных саркофагах.

– Изучение самих космонавтов окончательно убеждает нас, что центавриане обладают кое-какой информацией о нашей планете. Как видите, они гуманоиды, позвоночные, млекопитающие, а данная деталь анатомии явственно указывает на мужской пол… Танечка, а что это вы так покраснели? Ай-яй-яй, а еще биолог… Судя по строению тел пришельцев, их родная планета во многом сходна с нашей Землей. Гравитация, давление, температурный баланс – все это у них должно быть почти таким же, как у нас. На это же указывает состав воздуха, заполнявшего их капсулу. Смесь кое в чем отличается от привычной нам – азота немного меньше, водяных паров немного больше, присутствует крохотный процент неизвестного газа… но для человека этот состав вполне пригоден. Соответственно, и наша атмосфера центаврианам повредить не может. Бесспорно, им это должно быть известно. Более того, им также должно быть известно и о нашем с вами существовании. Заметьте, что инопланетяне не могли самостоятельно покинуть ни свои саркофаги, ни свою капсулу – для того и другого им требовалась помощь извне. Будь Земля необитаемой, они были бы обречены неограниченно долго оставаться в своих темницах. Значит, они рассчитывали, что им сумеют оказать помощь… Ну и что мы имеем в общем итоге? А имеем мы послов Проксимы Центавра, прибывших к нам для установления первого в истории человечества контакта с внеземной цивилизацией!

Собравшиеся дружно зааплодировали, восхищенно глядя на лукаво щурящегося Гадюкина. Профессор раскланялся налево и направо и закончил:

– А сейчас, товарищи, я попрошу всех пройти в лабораторию криогеники, где наконец-то состоится самое главное – пробуждение наших дорогих гостей!

Саркофаги с центаврианами возлежат на возвышениях, полностью подготовленные к историческому событию. У дверей застыли рослые охранники, держащие замороженных пришельцев на прицеле – послы послами, контакт контактом, а нормы безопасности никто не отменял. Помещение простреливается из конца в конец, а каждый саркофаг единым нажатием кнопки может провалиться сквозь пол – в специальную камеру, обитую мягким войлоком.

– У нас все готово? – спросил Гадюкин.

– У нас все готово, – кивнул профессор Хрюкин, стоящий за центральным пультом.

– У нас все готово, батенька, можем начинать, – кивнул Гадюкин Эдуарду Степановичу.

– Товарищ президент, у нас все готово, можем начинать, – эхом повторил Эдуард Степанович, обращаясь к большому экрану в стене.

Там сейчас виднеется широкое мясистое лицо с густыми бровями и необычайно крупным носом. Первое лицо государства. Разумеется, оно обязано присутствовать при столь незаурядном событии. Но из соображений безопасности – виртуально.

– Добро, – важно надул щеки президент. – Приступайте, товарищи.

Крышки саркофагов медленно разъехались надвое. По мере того, как восстанавливается температура тел, оливковая кожа центавриан светлеет, приобретает легкий розоватый оттенок. Вот у одного шевельнулся палец… второй еле слышно застонал…

Центавриане открыли глаза. Большие, зеленовато-желтые, с идеально круглыми зрачками. В них светится исключительно дружелюбное любопытство, но охранники все равно напряглись, готовые в любую секунду открыть шквальный огонь.

Все выжидающе уставились на пришельцев. Те с интересом огляделись по сторонам, ничуть не встревоженные необычной обстановкой, и совершенно не собирались первыми начинать общение.

Молчание затягивалось. Президент с намеком кашлянул, как бы невзначай посмотрев на часы. Он, конечно, сознавал всю важность происходящего… но не вечно же вот так таращиться друг на друга!

– Батенька, ну скажите же им что-нибудь!… – шикнул на Эдуарда Степановича профессор. – Неудобно же!

– М-м-м… Добрый день… м-м-м… – замялся главбез, не зная, как лучше обращаться к этим существам. – Мы – люди планеты Земля!… М-м-м… Черт, профессор, а что им говорить-то?…

– Ну я-то откуда знаю, батенька? Кто из нас военнослужащий – вы или я?

– Так мы же не войну им объявляем… – проворчал Эдуард Степанович. – Товарищ президент, может быть, вы?…

– Нет-нет, у вас хорошо получается, продолжайте, – самоустранился тот. – Только побыстрее, у нас тут банкет скоро.

Тем временем профессор Хрюкин, уверившись в миролюбивом настрое центавриан, отобрал несколько лаборантов и приступил к гигиеническим процедурам. Гости с другой планеты были извлечены из саркофагов, вымыты, обсушены и облачены в белые халаты свободного покроя. Возражений со стороны моемых не последовало – наоборот, они охотно сотрудничали, с любопытством ощупывая и даже пробуя на зуб ткань халатов.

Вот только говорить они по-прежнему ничего не говорили. Только все время шевелили кошачьими усами. Похоже, их беспокоил запах хлорки, по невыясненным причинам пропитывающий НИИ «Пандора» сверху донизу.

– Может, их покормить? – предложил Хрюкин.

– Повремените, батенька, – не согласился Гадюкин. – Вначале нужно выяснить, что они любят. Еще отравим, чего доброго…

– Грряу… хау арр-ар ахрр грахх?… – неожиданно заговорил один из центавриан.

– Есть контакт! – потер ладошки Гадюкин, подскакивая к нему с диктофоном. – Продолжайте, батенька, продолжайте, мы вас внимательно слушаем!

– Оооррр-х?… Руууу ввооррр…

– Профессор, а по-нашему они не говорят? – с явным разочарованием спросил Эдуард Степанович.

– Естественно, нет, батенька! Задумайтесь на минутку – а откуда им знать наш язык? Они говорят на своем, мы – на своем…

– И как же мы с ними будем объясняться?

– Да, меня это тоже интересует, – подал голос президент. – Что же это за контакт такой получается?…

– Да ничего страшного – просто вскроем им черепа и препарируем мозги…

– Что-о-о-о?!!

– Шутка! – радостно захихикал Гадюкин. – А чего это вы все так побледнели? Шучу я, шучу!

– Грррхрм! – сурово кашлянул президент. – Профессор… Мы очень ценим ваше чувство юмора… но всякому овощу свое время, вы со мной согласны? Очень хорошо, что наши гости вас не поняли… не поняли ведь?…

– Похоже, что нет, – покачал головой Эдуард Степанович, очень внимательно следивший за реакцией центавриан. – Или очень умело скрывают эмоции.

– Надеюсь, что не поняли. Мне бы на их месте подобная шутка точно не понравилась. Так что, профессор, на будущее постарайтесь сдерживаться.

Гадюкин лишь пожал плечами. Он уже привык, что его юмор всегда принимают с холодком.

– А теперь давайте серьезно, профессор. Что вы можете предложить для преодоления языкового барьера?

– Будем работать, батень… товарищ президент. Попробуем обучить их нашему языку. Если окажутся неспособными – сами научимся ихнему. В крайнем случае попробуем универсальные методы – картинки там всякие, геометрию Евклида…

– Добро. Эдуард Степанович, вы ответственный. Надеюсь, недели через три контакт все-таки состоится…

– Мы с профессором приложим все силы. Верно, профессор?

– Разумеется, батенька, не извольте сомневаться! – хитро прищурился Гадюкин. – Нет, все-таки президент у нас тупой, как пробка…

– Гхрррм!… – злобно кашлянули с экрана.

– Ой, товарищ президент, вы еще на связи? – удивился профессор. – А это я не про вас сказал! Это я про другого президента!

– Работайте, – скрипнул зубами президент.

Через три недели контакт не состоялся. Не состоялся он и через три месяца. Проект «Центавр» затянулся до неприличия – прошло уже больше года, а общение по-прежнему буксует. Инопланетяне выучили полтора десятка простейших слов – «дай», «есть», «темно», «вода» и так далее… но для полноценного разговора этого, конечно, не хватало.

А их родное наречие оказалось на редкость зубодробительным. Профессор Гадюкин очень гордился своей способностью мгновенно овладевать новыми языками – он их знал свыше тридцати, от английского до суахили. Но тут его ожидал конфуз – абракадабра центавриан упорно не сдавалась. Профессор сутками просиживал в покоях, отданных гостям из космоса, но до сих пор остался там же, где и был.

– Батенька, это прямо издевательство какое-то! – жаловался он Эдуарду Степановичу. – Вот слушайте. Как это называется?

– Шуэррк, – с готовностью курлыкнул центаврианин, вместе с Гадюкиным хлопая по столу.

– А вот это? – указал на стул профессор.

– Ооррк.

– Ну, вроде бы достаточно просто, – задумался главбез. – Стол – «шуэррк», стул – «ооррк»… Так в чем сложность?

– Вот в чем! – плаксиво выкрикнул Гадюкин, раскрывая перед ним эль-планшетку. – Я тоже думал сначала – быстренько составим словарик, потом перейдем к грамматике и всему такому… Хрен вам, батенька! Смотрите. Вчера стол и стул звучали «уурра» и «рроо», позавчера – «брээ» и «арруу», позапозавчера – «ап» и «арп»… То ли их язык меняется с фантастической быстротой, то ли он зависит еще и от календаря – сегодня такое-то понятие обозначается одним словом, завтра – другим… В любом случае для меня это слишком сложно! Слишком сложно!

Эдуард Степанович недоверчиво покачал головой. Профессор Гадюкин впервые на его памяти произнес подобную фразу. Значит, дело и впрямь нешуточное.

Сами центавриане ничуть не беспокоились. Их вполне устраивала жизнь в НИИ «Пандора». За ними ухаживали, как за царской четой, кормили всем, что только душе угодно, развлекали, несколько раз даже выводили в город погулять. Благо внимания они почти не привлекали – ну подумаешь, кошачьи усы под носом? Молодежь сейчас по-всякому выкаблучивается – вон, недавно объявилось новая поветрие, «минотавры». Умеренные просто носят специальные каски с рогами, а радикальные – вживляют настоящие, привинчивают прямо к черепу.

Обслуживающий персонал довольно быстро привык к необычным подопечным. Центавриане никому не доставляли хлопот – вели себя очень прилично, не шумели, не хулиганили, не капризничали. В питании придерживались вегетарианской диеты, любили понежиться в солярии и с удовольствием плескались в бассейне, оказавшись превосходными пловцами.

Все вокруг вызывало у них по-детски восторженное любопытство – жаль только, что любопытством дело и ограничивалось. Казалось, их совершенно не интересует собственно цель полета – исследование новой планеты, установление контакта с ее обитателями. Если они летели сюда не для этого… то для чего тогда?

– Издевательство… – бормотал Гадюкин. – Башкой они, что ли, при посадке ударились?…

Нет, какое-то общение с центаврианами все-таки шло. Лаборантка Таня возилась с ними, как с маленькими детьми, учила азбуке на кубиках, показывала картинки и от души радовалась каждому выученному слову. Космонавты уже отличали ее среди прочего персонала, даже называли по имени.

Но больше они ничьего имени не запомнили – даже профессора Гадюкина. Того это не на шутку уязвляло, хотя он и сам признавал, что «Аристарх Митрофанович» запомнить несколько сложнее, чем коротенькое «Таня».

Так прошел и второй год. Разочаровавший всех проект «Центавр» был задвинут в дальний ящик. Занимались им теперь спустя рукава, уже мало на что надеясь. Инопланетяне вели себя прилично, но не желали ни обучаться земным языкам сами, ни помогать выучить свой. Были перепробованы все известные способы общения – от азбуки глухонемых до криптографического письма. Центавриане каждый раз вежливо внимали суетящимся вокруг людям, но не более того.

Профессор Гадюкин лично выдумал несколько новых способов и принимал любые посторонние предложения – вплоть до самых дурацких. Именно ради центавриан был запущен проект «Мнемозина», призванный найти способ читать мысли… но здесь спасовал даже уникальный гений Гадюкина.

Правда, аппарат «Мнемозина» в конце концов все же появился на свет, однако совершенно не таким, как задумывался…

По мере того, как проваливались попытка за попыткой, интерес к пришельцам все больше ослабевал. Кое-кто даже начал вспоминать о той шутке Гадюкина насчет вскрытия и препарирования… только теперь уже всерьез. Пока что дальше разговоров дело не шло – инопланетян всего две штуки, чтоб так просто ими разбрасываться – но время шло, контакта по-прежнему не было, и идея привлекала все новых сторонников…

Закончился третий год. Гадюкин так и не добился ничего интересного. Вот разве что центавриане слегка располнели – от обильного питания и малоподвижного образа жизни.

Других перемен не наблюдалось.

К проекту «Центавр» уже давно относились так же, как в больнице относятся к постоянному пациенту. Вылечить не удается – но не выгонять же на улицу?… Пусть лежит себе – койку не продавит…

Но однажды вечером, когда профессор уютненько сидел за чаем с бутербродами, к нему вновь заглянул Эдуард Степанович.

– Добрый вечер, профессор.

– Добрый вечер, батенька, – ласково кивнул Гадюкин. – Присаживайтесь, угощайтесь.

– Спасибо, не откажусь…

– Мажьте хлеб вареньицем, мажьте.

– Да, спасибо, я мажу…

– Нет, вы ВАРЕНЬИЦЕМ мажьте! – сердито нахмурился Гадюкин. – А икорку не трогайте, я ее и сам люблю!

Эдуард Степанович рассеянно отхлебнул чаю и сообщил:

– Между прочим, профессор, я к вам по делу.

– А кто сомневается, батенька? Вы просто так никогда не заходите. Ну что, чего вам на этот раз изобрести? Плутониевый антидот хотите?

– А это что такое? – заинтересовался главбез.

– Да родилась тут интересная мыслишка… Плутониевый раствор с кое-какими добавками, вводится внутривенно… Если все пройдет правильно, подопытный приобретет иммунитет к умеренным дозам радиации…

– Да, заманчиво… А если неправильно?

– Тогда умрет, – пожал плечами Гадюкин. – Но вы не волнуйтесь, я на собаках уже экспериментировал – смертность всего тридцать процентов. Давайте теперь на людях попробуем!

– Лучше все-таки пока на собаках, – отказался Эдуард Степанович. – Но я к вам по другому делу.

– Слушаю внимательно, батенька… Кипяточку подлить?…

– Немножко. Мне только что сообщили из Паломарской обсерватории – они опять засекли метеор с теми же свойствами, что три года назад… Спрашивают, интересуемся ли мы еще этим феноменом?…

– Батенька мой, да что же вы молчите?! – ахнул Гадюкин. – И когда оно шлепнется?!

– Говорят – завтра в полдень. Приблизительно в том же районе, что и раньше.

– Лелик, пакуй чемоданы!… – позвал профессор, аккуратно завинчивая баночку с вареньем. – Не-мед-лен-но!

За стеной заворочалось и заворчало что-то огромное – продремавший весь день ассистент неохотно поднимался с матраса. Спал он прямо на полу – ни одна нормальная кровать его тушу не выдерживала.

На следующий день профессор Гадюкин уже стоял возле ЛТ-42, прикрывая лысину широкополой панамой. Денек выдался еще жарче, чем три года назад: на сей раз посадка инопланетного звездолета состоялась не в апреле, а в июне.

В прохладном сумраке летательной машины сонно бормотали что-то свое центавриане, успокаиваемые лаборанткой Таней. Профессор решил, что для контакта будет полезно, если космонавты сразу увидят, с каким гостеприимством на Земле приняли их сородичей.

Все очень надеялись, что на сей раз прилетит кто-нибудь, способный усвоить русский язык.

Корабль центавриан опустился немного не там, где в прошлый раз. Самую чуточку – всего двадцатью километрами юго-восточнее.

Майор Атастыров вновь сработал быстро и точно – вокруг воронки уже выстроилось оцепление, вертолеты, рабочие с бурами. Лоокут Иванович всем видом выражал энтузиазм и подтянутость, глядя на металлическое яйцо с искренней симпатией. Как-никак, в прошлый раз он из капитана стал майором… может, и теперь что-нибудь обломится?

Это межзвездное «ядро» кое в чем отличается от своего предшественника. Чуть пошире в боках, чуть поуже в нижней части, макушка покрыта диагональными насечками. А самое главное – у него есть люк!

И он медленно отвинчивается изнутри…

Вот люк отвинтился полностью, открыв идеально круглое отверстие. Все затаили дыхание…

Из металлического яйца показалась голова. Шарообразная, лысая, мутно-сизого оттенка, почти втрое больше человеческой. Мягко засветились два огромных белых глаза и тихо щелкнул роговой клюв. А ниже помимо всякого туловища начинаются щупальца – четыре толстых и коротких, оканчивающихся мягкими блямбами-нашлепками, и четыре длинных хлыста с веслообразными лопастями, усеянными крохотными присосками. Между головой и щупальцами торчат две бежевых склизких трубки.

– Фррршшшшш-цк-цк-цк-ккх?… – дружелюбно произнес инопланетянин, плавно опускаясь на все еще горячую землю.

Земляне замерли столбами. Нет, в прошлый раз подобное чудище никого бы не удивило, но теперь… теперь-то все ожидали увидеть гуманоидов! Человекоподобных существ – таких же, как те, что сидят в ЛТ-42! Может быть, немного отличающихся – среди людей ведь тоже встречаются самые разные породы и расцветки… но не до такой же степени!

– Добро пожаловать на планету Россия… – растерянно провозгласил Гадюкин, делая шаг вперед.

– Профессор, наша планета называется Земля, – тихо поправил его Эдуард Степанович.

– Что?… А, ну да, конечно… Пока что еще Земля… – неохотно согласился Гадюкин. – Ничего, батенька, все еще впереди…

Спрутообразный пришелец двинулся вперед. Передвигался он необычно – не шел, и не полз, а как бы скользил на манер конькобежца. Короткие щупальца с блямбами делают резкие рывки, перебрасывая тяжелую голову, а длинные щупальца помогают удерживать равновесие, действуя по принципу лыжных палок.

В инопланетянина нацелился десяток дул. Сделай он что-нибудь потенциально опасное – тут же нашпигуют свинцом и ванадием.

Лысая голова чуть изогнулась в средней части – похоже, никакого черепа внутри нет и в помине. Инопланетянин чуть прищелкнул клювом, рассматривая незнакомые приспособления в руках двуногих, а потом…

А потом одна из склизких трубок резко сжалась и плюнула! Профессор Гадюкин закричал от боли – голова загорелась огнем!

– Не стрелять! – заорал Атастыров, вскидывая кулак. – Не стрелять, профессора заденете!

В лоб Гадюкину впилось что-то вроде крохотного паучка. Между ним и трубкой пришельца протянулась тонкая нить – майор Атастыров решил, что космический спрут взял профессора в заложники.

– Всем тихо… – ледяным голосом скомандовал Эдуард Степанович, медленно вытягивая из-за пояса акустиган[1]. – Никому не двигаться… Сохранять спокойствие… Профессор, вы как?… Живы?… Говорить можете?…

– Э-э-э… а ведь могу, батенька! – оживился Гадюкин. – И он тоже может! Отставить тревогу, это у них, оказывается, такой способ общения – прямой тактильный контакт! Он говорит, что его зовут Ггхххбх… хххбх… м-да… Боюсь, я это не выговорю.

Эдуард Степанович обменялся с майором Атастыровым настороженными взглядами. Вот так, с бухты-барахты, верить в миролюбивые намерения космического террориста они не собирались. Мало ли – вдруг это он сейчас говорит устами профессора?…

– Профессор, вы можете доказать, что вы – это именно вы?… – с сомнением спросил Эдуард Степанович, не отрывая глаз (и прицела акустигана) от второй трубки пришельца.

Вдруг она тоже сейчас плюнет таким вот паучком?…

– Разумеется, батенька! – лучезарно улыбнулся Гадюкин. – Я – это именно я! А вы, батенька, пушечкой своей не размахивайте, у нас тут, знаете ли, дипломатические переговоры намечаются… Наш дорогой гость приносит извинения, что проявил резкость – он не сообразил, что для землян его действия могли показаться агрессивными. На его родной планете это совершенно естественный способ общения – они переговариваются напрямую, тактильно соединяя разумы.

– Ну что ж, допустим… – неохотно кивнул Эдуард Степанович.

Но акустигана не убрал. И бойцы Атастырова по-прежнему продолжают удерживать пришельца на мушке.

– Ай-яй-яй, товарищи, ну мне буквально стыдно за вас… – покачал головой Гадюкин. – Что о нас подумает галактическая общественность? Перед нами, можно сказать, инопланетный Гагарин, а вы себя так ведете!

Инопланетный Гагарин защелкал клювом, что-то неразборчиво шипя, и по нити, соединявшей его с профессором, пробежала тоненькая дрожь.

– Он очень сожалеет, что причиняет нам невольные неудобства, – перевел Гадюкин. – Увы, его клюв не способен воспроизвести человеческую речь, а наши рты – его…

– Подождите, профессор. Речь?… Вы же сказали, что они общаются напрямую? Этими… паучками на нитках.

– Верно, батенька, – благожелательно кивнул Гадюкин. – Но у них есть и звуковая речь – хотя и упрощенная, не передающая всех оттенков. Нетрудно догадаться, что способ, которым мы с ним общаемся сейчас, хотя и обладает множеством достоинств – к примеру, в нем отсутствуют языковые барьеры – все же грешит и множеством недостатков. Так, подобным образом нельзя одновременно объясняться более чем с двумя индивидуумами, невозможно говорить на расстоянии… Что делать, скажем, лектору в аудитории или диктору на телевидении?… Как мы когда-то изобрели письменную речь, так они в свое время придумали звуковую – для тех случаев, когда прямой контакт затруднителен…

– Хорошо, хорошо, я вам верю! – остановил его Эдуард Степанович. – Профессор…

– Да, батенька?…

– Этот… Гагарин, он что, тоже с Проксимы Центавра?

Органическая нить мелко задрожала – инопланетянин с Гадюкиным бесшумно переговаривались. Через несколько секунд профессор кивнул:

– Да. Именно оттуда. Я, знаете ли, угадал почти везде – они действительно путешествуют с помощью «космических пушек». Он мне сейчас показал, как это выглядит – на орбите висит искусственный спутник, стреляющий капсулами с замороженными космонавтами… И они действительно целились именно в нашу планету – их телескопы на порядок совершеннее наших, так что они уже полвека внимательно за нами наблюдают… Вот, решили начать контакт – отправили посла…

– А как он вернется домой?

– В том-то и дело, что никак. До тех пор, пока центавриане не придумают более совершенного способа межзвездных путешествий, нашему гостю придется оставаться на Земле… Но он не возражает.

Эдуард Степанович задумчиво посмотрел на лучащегося довольством Гадюкина и застенчиво лупающего громадными глазищами центаврианина, и медленно сказал:

– Хорошо, я все понимаю… Кроме одного. Если он – центаврианин… то кто, черт возьми, тогда вот эти?! Татьяна!

Лаборантка Таня, уже давно испуганно выглядывающая из ЛТ-42, вывела за руки двух «старых» центавриан. Оливковокожие гуманоиды тут же зашевелили вибриссами, явно оживившись при виде «спрута».

– А-а-а, эти!… – усмехнулся Гадюкин, переглянувшись с «Гагариным». – Да, батенька, здесь у нас, знаете ли, недоразумение вышло… Понимаете, эти их «космические пушки» существуют не так уж давно, у центавриан не было полной уверенности, что живые существа сумеют пережить подобное ускорение… И потому первый запуск к нашему Солнцу был осуществлен с кшетьриххи внутри… это эти усатые так называются, – пояснил он. – Выбрали именно их, потому что среди фауны их родного мира они наиболее схожи с нами, землянами. Наш гость говорит, что были отобраны самые толковые особи – обученные, тренированные, коммуникабельные, даже способные подражать чужой речи подобно попугаям…

– А если вкратце, профессор? – поморщился Эдуард Степанович.

– Вкратце?… Если вкратце, батенька, то мы с вами три года пытались установить контакт с инопланетными Белкой и Стрелкой.

Ревизия

Мочальников поправил очки и развернул в эль-планшетке еще два окна. Нельзя сказать, что нынешняя проверка доставляла ему удовольствие, но он привык выполнять работу с максимальной скрупулезностью.

Учреждение, с которым предстоит иметь дело сегодня, называется научно-исследовательским институтом «Пандора». Расположилось оно за пределами города, отдельно ото всех, а охраняется почище склада ядерных боеголовок.

Что такое это самое НИИ «Пандора», и для чего конкретно предназначено, Мочальников не имел ни малейшего представления. Как и те, кто его сюда направил. О загадочном институте ходятсамые разные слухи, но в одном они сходятся – ничего хорошего за этим белоснежным забором не происходит.

Некоторые считают, что институт курируется непосредственно президентом. Другие – что это особый отдел ФСБ. Третьи – что всем здесь заправляет военщина…

Кому именно НИИ «Пандора» подотчетен, Мочальников так и не выяснил. Но судя по количеству получаемых дотаций, претензий к своему подопечному у этого кого-то нет, и никаких ревизий он проводить не собирается.

Однако в стране существует еще и Комиссия.

Полное название организации, в котором Петр Захарович Мочальников трудится уже почти два года, звучит несколько длиннее, но все называют ее попросту Комиссией. Учредили ее в качестве третейского судьи – как совершенно независимый орган, обладающий полномочиями в любой момент провести ревизию в ЛЮБОМ учреждении. Частном или государственном – неважно. Причем безо всякого предупреждения. Формально Комиссия может залезть с проверкой хоть в кабинет президента.

Правда, этой возможностью она как-то не очень злоупотребляет.

Надо сказать, Комиссия приносит немалую пользу. За последний год ревизоры этой службы и в самом деле вскрыли несколько вопиющих безобразий. Они суют носы повсюду – от платных туалетов до военных баз – и везде выискивают нарушения и беспорядки. Правда, действуют очень разрозненно, методом случайного тыка – увы, из-за жесточайших требований к сотрудникам Комиссия испытывает сильный кадровый голод.

Будешь набирать кого попало – очень скоро превратишься в очередную коррумпированную шарашку, которых и так предостаточно…

Обычно применяется одна и та же простенькая схема – в учреждение, вызвавшее подозрения, отправляется ревизор Комиссии и проводит беглый осмотр. В зависимости от полученных впечатлений выносит вердикт – оставить в покое или устроить полную проверку.

Полная проверка зачастую заканчивается тем, что руководство провинившегося учреждения в полном составе отправляется на нары.

Надо сказать, Мочальников свою работу очень любит. Приятно, когда перед тобой постоянно заискивают. Приятно чувствовать себя этаким вершителем судеб. Знать, что достаточно одного слова, и твой собеседник кубарем полетит с должности.

На лапу ему тоже совали часто. Точнее, пытались совать – к взяточничеству Комиссия относится беспощадно. Единожды уличенный тут же вылетает с треском – и, как правило, прямиком за решетку. Поэтому служащие Комиссии уже давно прославились двумя качествами – неподкупностью и туповатостью.

Некоторые считают, что первое качество развилось у них именно благодаря второму.

Сейчас перед Мочальниковым стоят двое. Лучезарно улыбающийся старичок с разрастающейся лысиной и подтянутый особист средних лет, меланхолично жующий бутерброд с семгой.

– Так-так… – еще раз заглянул в файл Мочальников. – Так-так… Насколько я понимаю, в вашем НИИ официального главы нет – своего рода анархия… Однако неофициально всем здесь заправляете вы двое… Вы возглавляете ученую часть, а вы – административную… Я все правильно понял?..

– Правильно, батенька, – ласково улыбнулся ему старичок.

– Вы у нас Аристарх Митрофанович Гадюкин, профессор… доктор наук… действительный член академии… ого, какой длинный список…

– Нобелевский лауреат! – важно надул щеки Гадюкин.

– Нобелевский?.. – удивился Мочальников, меняя окна. – Вы уверены?.. У меня про это…

– Шутка! Шутка, батенька!

– Понимаю, – осторожно кивнул Мочальников, с опаской глядя на профессора. Шуток и розыгрышей он не любил с детства. – Так-так… А вы у нас, значит, Эдуард Степанович… а как фамилия?.. Фамилии у меня почему-то не написано…

– Засекречено, – спокойно ответил главбез НИИ «Пандора».

Мочальников хотел было спросить, не очередная ли это шутка, но тут же передумал. Вопреки обыкновению, ему неожиданно захотелось побыстрее все закончить и удалиться восвояси. Местная атмосфера вызывает нервозность – тревожно как-то, неспокойно… Пару раз он поймал себя на чувстве дежа-вю – вроде бы уже видел раньше и эти ворота, и этого странного профессора…

Да еще и хлоркой все время пахнет…

– Профессор, а почему у вас везде пахнет хлоркой? – спросил он, обращаясь к более дружелюбному из здешних руководителей. Каменноликий особист без фамилии смотрит очень уж неприветливо.

– Загадка природы, батенька! – весело закивал Гадюкин. – Сами гадаем! Мы в этом здании уже двадцать лет – и все двадцать лет в нем пахнет хлоркой! Как уж только ни бились, как уж ни вытравляли…

– Ну… ладно. Давайте начнем осмотр. С чего лучше начать?..

– С вестибюля, батенька, – ухватил ревизора под локоток профессор. – Сюда, сюда. Вот, смотрите. Это – наш вестибюль. Это – лестница. Это – лифт. Это – коридор. Это – мексиканский кактус, только на той неделе привезли. Это уборщик – дед Митя.

– Здоров, Митрофаныч! – махнул рукой морщинистый старичок, оторвавшись от пульта автоуборщиков.

– Ну а чем вы вообще здесь занимаетесь? – вежливо спросил Мочальников, делая какую-то отметку в окне эль-планшетки. – На чем ваш НИИ… специализируется?

– Да на всем, батенька! Совершенно на всем! И военные заказы выполняем, и частные, и даже от президента, бывает, поступает что-нибудь эдакое…

– Кхем!.. – кашлянул в кулак Эдуард Степанович.

– Ах да, конечно, все понимаю – строгий секрет, государственная тайна! – прижал палец к губам Гадюкин. – Хотя вам-то, батенька, можно, вы же из Комиссии! Ну что, давайте посмотрим мое хозяйство?..

Персональный комплекс профессора Гадюкина занял половину четвертого этажа. При входе устроилась миловидная секретарша – рыженькая, в изящных очках. Создается впечатление, что ее лицо не знает других выражений, кроме безграничной скуки и презрения ко всему окружающему. Челюсти девушки непрерывно работают, пережевывая жвачку с опытностью умудренной жизнью буренки.

– Доброго утречка, Мила! – радостно улыбнулся ей Гадюкин.

– Доброе утро, профессор, – с неожиданной приветливостью проворковала секретарша, кокетливо хлопая ресницами.

– Ко мне никого не пускать, мы с товарищем ревизором чай будем пить!

– Да мне некогда… – запротестовал Мочальников.

– Бу-дем! – подтолкнул его в спину Гадюкин. – И не возражайте, батенька, и не возражайте, отказа я не приемлю! Чай у меня сегодня замечательный, эвкалиптовый!

Личная территория профессора оказалась несколько… сумбурной. Лаборатории, мастерские и просто жилые комнаты переплетаются и пересекаются, образуя самые необычные комбинации. Как и многие другие сотрудники, Гадюкин квартирует прямо здесь, в институте, поэтому не покидает рабочего места даже ночью.

Сложнейшие приборы и лабораторные столы, сплошь заставленные химикалиями, соседствуют с мирными диванами и кофейными столиками. На одном из них в самом деле исходит эвкалиптовым ароматом заварочный чайничек. Мочальников устало вздохнул, понимая, что от чаепития не отвертеться. Ласковый взгляд профессора буквально вдавил его в кресло.

– Лелик, принеси-ка нам сахарку! – крикнул в приоткрытую дверь Гадюкин.

– У-гу… – невнятно пробурчали оттуда.

В следующую секунду Мочальников еще глубже втиснулся в кресло, чувствуя, как глаза вылезают из орбит. Существо, поставившее на стол маленькую фарфоровую сахарницу, выглядит так, будто сбежало из малобюджетного фильма ужасов. Двух с половиной метров росту, горбатый, лоб скошенный, ноздри вывернутые, челюсти выдаются вперед, все мышцы чудовищно гипертрофированы…

– Знакомьтесь, батенька, это мой ассистент, – как ни в чем не бывало улыбнулся Гадюкин. – Лелик, поздоровайся!

– Джу-гу! – прорычал монстр.

– Что… кто это?!

– Говорю же – мой ассистент, – скучающе ответил профессор. Судя по равнодушным лицам его самого, главбеза и непосредственного предмета обсуждения, все они давно привыкли к подобной реакции. – Зовут – Лелик. Просто Лелик, без фамилии.

– И откуда он такой взялся?.. – сглотнул Мочальников, делая еще одну отметку в эль-планшетке.

– Из Эстонии, – ни на миг не задумался Гадюкин.

– Хотите сказать, что он эстонец?

– Ну да. Чистокровный. Лелик, подтверди.

– Га-ху, – подтвердил Лелик.

– Хотите сказать, что это он говорит по-эстонски?..

– Нет, это он говорит по-русски. Но эстонский он тоже знает. Лелик, скажи что-нибудь по-эстонски.

– Ру-пу-гу! – прорычал великан.

Мочальников нервно посмотрел в его крошечные глазки и решил пока что оставить вопрос с происхождением гадюкинского ассистента. Но пометку в эль-планшетке сделал.

– Лелик, ты чем был занят, пока мы тебя не побеспокоили?

– Агуг, джага-Га!

– А-а-а, понятно… И кто кого?

– Ры-гы!

– Ну ты бы поддался, что ли… Он же слабей тебя!

– Бра-а…

Ревизор бросил быстрый взгляд в сторону Эдуарда Степановича. Главбез спокойно прихлебывал из чашечки с цветочками, явно считая, что все в полном порядке.

А если что-то и не в порядке, то это временное явление.

– Профессор, может, перейдем к делу? – жалобно попросил Мочальников, когда ему налили четвертую чашку.

– Давайте, – неожиданно согласился Гадюкин, вставая из-за стола. – Вот, батенька, сейчас я вам покажу свои коллекции!.. Идемте!

– Может, что-нибудь более… ну, значительное?..

– Вот, пожалуйте! – совершенно не слушая, открыл просторный шифоньер профессор. – Смотрите, это моя коллекция головных уборов! Мне их отовсюду привозят, все дарят! Вот, смотрите, какое сомбреро! Из Мексики! А вот этот беретик – из Франции! А вот это из Штатов – ковбойская шляпа! Турецкий тюрбан! Английский цилиндр!

– Профессор…

– Но вот это – самое мое любимое! – умиленно прищурился Гадюкин. – Смотрите, батенька, какая кепочка! Правда, замечательная кепочка?

– Да, замечательная, но…

– Давайте теперь другую коллекцию посмотрим! – открыл соседний шифоньер профессор. – Тут у меня маски! Смотрите, сколько! Их мне тоже отовсюду привозят! Гляньте – тут и японские, и китайские, и из Сингапура! Вот эту страшную мне коллега из Индонезии подарил! У, какая рожа! Вам нравится, батенька?

– Очень, но…

– Да-да, вы правы, не будем терять времени, посмотрим другую коллекцию! – перебежал к другому шифоньеру Гадюкин. – Здесь у меня… мозги!

Мочальников, до сего момента еще сохранявший стоическое выражение лица, почувствовал, как выпитый чай пытается выбраться наружу. Шифоньер оказался морозильной камерой, облицованной красным деревом. На полочках исходят морозным паром контейнеры, заполненные зеленоватой жидкостью.

И в каждом контейнере плавает человеческий мозг.

– Профессор, они что – настоящие? – недоверчиво спросил Мочальников.

– Само собой, батенька, – добродушно посмотрел на него Гадюкин. – Каждый своими руками вынимал… Между прочим, все потенциально живые – каждый можно разморозить и… ну, чего-нибудь с ним сделать.

– И что это за люди… были?.. – с трудом выговорил ревизор.

– Да всякие… Вот этот – коллега один, из-за границы… Вот этот – мой предыдущий ассистент… Вот этот гладенький, почти без извилин – наш предыдущий директор… у нас в НИИ раньше тоже директор был, как у всех. А вот этот – настоящая жемчужина коллекции! Самый настоящий серийный убийца! Маньяк-убийца! Кучу людей прирезал!

– А где вы его взяли?!

– Да был один случай… – отвел глаза Гадюкин. – Помните Снегохода?

– Того, что зимой на женщин охотился? Конечно, помню… так это что, он?!! Вы уверены?!

– Ну что ж я, батенька, дурной какой? Конечно, уверен! Своими руками аутопсию делал… кстати, если хотите, тело тоже можно посмотреть. Оно внизу, в хранилище.

Мочальников почувствовал, что ему снова становится нехорошо. Седенький профессор, ласково поглаживающий замороженный мозг серийного убийцы… да, выглядит это жутковато.

– И что вы собираетесь с ним делать?

– Пока не решил, – равнодушно вернул мозг Снегохода на полочку Гадюкин. – Подумываю пересадить в какое-нибудь животное… только с выбором затрудняюсь. Очень уж, знаете ли, у хомо сапиенса мозг крупный – аж полтора килограмма! Из всех сухопутных животных больше только у слона… Но не в слона же мне его пересаживать, верно? К тому же у слона черепная коробка в три раза больше человеческой – там болтаться будет… А жаль – интересный был бы опыт! Пересадить человеческий мозг медведю или, скажем, тигру…

– Профессор, вы что…

– Шутка! – захлопал в ладоши Гадюкин. – Шутка, батенька!

Правда, глаза у него остались убийственно серьезными.

– Ладно, пойдемте, покажу вам свое хозяйство, – наконец сжалился профессор. – Вот, смотрите, здесь у меня прозекторская… здесь химлаборатория… здесь конструкторский цех… здесь мой личный синхрофазотрон… тут я выращиваю нанокристаллы… а вот тут у меня Лелик!

Мочальников снова почувствовал, что ему как-то не по себе. Горбатый великан, скрючившийся в три погибели за шахматным столиком, что-то пробухтел, но не шевельнулся. Не двинулся с места и его оппонент – лишь приветственно взмахнул манипулятором.

– Профессор, это кто… что?.. – спросил ревизор, не отрывая взгляда от прозрачного ящичка, в котором бултыхался комок студенистого геля.

– А это, батенька, мое последнее творение – Альберт, – ухмыльнулся Гадюкин. – Он – искусственный мозг!

– И… зачем он нужен?..

– Ну, практического значения пока что не имеет, – согласился профессор. – Мы пока не придумали, к чему его можно пристроить. Он, знаете ли, был создан в качестве этакого «слова престижа»… Сам президент заказец подкинул – утереть нос американским вра… друзьям.

– И что – утерли?

– Даже немного слишком сильно, – противно хихикнул Гадюкин. – Ну что, Альберт, опять проигрываешь?

– Проигрываю, профессор, – грустно ответил студень в ящике.

– Лелика у нас еще никто не обыгрывал, – заговорщицки наклонился к ревизору Гадюкин. – Хотите попробовать?

Мочальников скорчил страдальческую гримасу. Профессор снова противно хихикнул.

– Ладно, давайте пойдем смотреть наши проекты…

Да, НИИ «Пандора» не может пожаловаться на тесноту. Помещений хватает, а вот сотрудников оказалось маловато. Судя по всему, людей сюда отбирают тщательнее, чем в Звездный Городок.

– Тэк-с, тэк-с, с чего бы нам начать?.. – задал риторический вопрос Гадюкин, входя в обширную лабораторию. – О! Вот это очень интересно! Проект «Титан»!

В самом центре возвышается огромный прозрачный контейнер, заполненный бледно-желтой пузырящей жидкостью. От него отходят десятки шлангов и проводов, вокруг мерцают голоэкраны, за пультом восседает худощавый старик в белом халате.

А в контейнере плавает обнаженный мужчина – рослый, мускулистый, обритый наголо, сплошь усеянный сизыми шрамами.

– Позвольте представить вам Георгия Павловича Ефремова! – махнул рукой Гадюкин.

– Здравствуйте, Георгий Павлович, – кивнул старику за пультом Мочальников.

– Нет-нет, батенька, вы не поняли, – замахал руками Гадюкин. – Это – профессор Снергиенко, наш ведущий генетик. Добрый день, Владимир Васильевич.

– Добрый день, Аристарх Митрофанович, – кивнул Снергиенко.

– А Ефремов – тот, что в репликаторе… – погладил гладкую поверхность Гадюкин. – Майор Ефремов! Лет двадцать назад был лучшим нашим суперагентом – русский Джеймс Бонд, если хотите… Правда, сейчас ему уже под шестьдесят, так что в последние годы у него было не так много заданий… Очень храбрый человек – риск эксперимента чрезвычайно высок, шансы на успех всего несколько процентов, но он все равно вызвался добровольцем!

– А в чем конкретно состоит… эксперимент? – осторожно спросил Мочальников.

– Первая стадия – хирургическая, она уже закончена. В мозг Георгию Павловичу мы вживили золотые электроды, полностью блокирующие болевые ощущения, все кости до единой заменили титановыми протезами, а под кожу вживили тончайшую сеть из дюрасплава. А теперь вот работаем с его генной структурой. В данный момент – омолаживаем. Как видите, на шестьдесят лет он уже не выглядит – от силы на сорок. Потом будем наращивать резервы мозга и нервов, улучшать рефлексы, ускорять метаболизм, уплотнять мышцы… По нашим расчетам, когда Георгий Павлович выйдет из этого контейнера, он сможет одной рукой поднять двухсоткилограммовую штангу, без разбега перепрыгнуть трехметровый забор, задержать дыхание на десять минут, регенерировать поврежденные органы, увернуться от летящей пули… или даже поймать ее голой рукой!

– И что потом?

– А это уже решать правительству – для чего его будут применять, – развел руками Гадюкин. – Думаю, опытный суперагент с такими способностями для чего-нибудь да пригодится… но это все ерунда! За мной, батенька, сейчас я вам покажу кое-что гораздо более замечательное!

Не дав Мочальникову опомниться, Гадюкин рванул по коридору – к большой белой двери. С каждым шагом все слышнее становилось постукивание, шорох, писк… пока ревизор не увидел своими глазами, что их издает.

– Глядите, батенька, какая прелесть! – умиленно сложил руки Гадюкин.

В помещении размером со школьный спортзал разместилось диковинное устройство, похожее на исполинское беличье колесо с десятками колес поменьше. И в каждом колесе со всех лап бегут, все равно оставаясь на одном месте, какие-то пушистые зверьки с коротенькими хвостиками…

– Это, батенька, мое хомяковое динамо! – громко похвастался профессор, перекрикивая шум. – Замечательно, правда? Четыреста восемьдесят хомяков! Они все время бегут, бегут, бегут, бегут, бегут, крутят свое колесо… и вырабатывают электроэнергию! Не очень много, правда.

Мочальников набрал в рот воздуха и принялся ожесточенно выстукивать что-то в эль-планшетке. Писк и шорох сотен лапок совершенно не давали сосредоточиться. К тому же в затылок постоянно дул вентилятор…

– Галочка, Галочка, а почему вы халтурите?! – сердито воскликнул Гадюкин. – Время уже три минуты третьего, хомякам кушать пора!

– Сейчас, сейчас, Аристарх Митрофанович! – крикнули из-за динамо.

Оттуда вышла полная краснощекая женщина – она опустила большой рубильник, и раскрутившееся колесо начало медленно останавливаться. Усталые хомяки по очереди выбрались наружу и привычно устремились к выстроившимся вдоль стены ящичкам.

Мочальников изо всех сил старался не шевелиться – ноги затопил живой шевелящийся ковер. Но через несколько секунд хомяковое цунами схлынуло. Из ящичков единым хором зазвучал мощный хруст – наступило время обеденного перерыва.

Ревизору показалось, что с остановкой динамо в зале изменилось что-то еще. Потом он понял – выключился вентилятор, до этого непрерывно дувший в затылок. Недоверчиво повернувшись к профессору, Мочальников спросил:

– Это динамо… его что, хватает только на этот вентилятор?!

– Ну да, батенька, – счастливо кивнул Гадюкин. – Все-таки хомяки – это вам не Ниагарский водопад, целый город осветить не смогут…

– И… каково же тогда практическое значение этого… эксперимента?..

– Практическое?.. – не понял Гадюкин.

– Ладно, забудьте…

– А что такое? – забеспокоился Гадюкин. – Думаете, мало хомяков?.. Может, стоит еще добавить, а?..

– Я думаю – слишком много.

– Нет, батенька, вот тут-то мы вас и поправим! – хитро прищурился Гадюкин. – Хомяков слишком много не бывает!

– Ясно. Скажите, профессор, а почему именно хомяки? Почему не обычные лабораторные крысы?..

– У хомяков КПД больше.

Увидев хомяковое динамо, Мочальников решил, что больше его уже ничто не удивит. Однако ошибся.

Его вывели во двор, больше похожий на обычную свалку. Кучи ржавых обломков непонятного происхождения, ветхие вагончики, антикварные механизмы всех сортов… даже горнопроходческий комбайн!

Но не это так удивило Мочальникова. Его удивила бронзовая статуя, возвышающаяся в самом центре. Лысый человечек невеликого роста указывает куда-то вдаль и хитро щурится.

– Это, батенька, наш памятник Ленину! – послышался голос Гадюкина. – Симпатичный, правда?

– А откуда он у вас?

– Да случайно. Понимаете, заказали мы статую металлическую… любую, лишь бы не слишком маленькую! Ну а там, видно, люди с юмором работают – прислали нам Ленина списанного…

– А зачем вам металлическая статуя?

– А это у нас, батенька, семь лет назад был проект «Талос»! – горделиво сообщил Гадюкин. – Замечательный проект, интереснейший!

– И в чем же он заключался?

– А я вот вам сейчас покажу! – оживился профессор, извлекая из кармана сложный многофункциональный пульт. – Тэк-с… ага… вот, глядите!

Вот тут-то Мочальников и понял, что для безумного гения Гадюкина хомяковое динамо – это еще далеко не предел…

Памятник Ленину вздрогнул, зашевелился и… сошел с пьедестала! Вождь мирового пролетариата согнул руки в локтях и обратил на людей взор неживых глаз. В них загорелись тусклые огоньки – похоже, памятник плотно начинили электронной требухой, превратив его в самого настоящего робота.

Повинуясь создателю, бронзовый Ильич с легкостью поднял остов древнего автомобиля и отнес его к огромному прессу. Удар, шлепок – и по конвейеру едет железный блин. А памятник разворачивается к следующему авто, взваливает его на плечи и вновь тащит к прессу…

– Мы его в прошлом году на лесопилку напрокат сдавали! – похвастался Гадюкин. – Знаете, как он замечательно бревна таскает! Залюбуешься!

– И что же стало с этим проектом? Его развили?

– Нет, закрыли, – лениво отмахнулся профессор. – Очень уж дорого такой грузчик обходится – как дюжина подъемных кранов… Не окупается, знаете ли. Выглядит, конечно, эффектно… но эффектность и эффективность – это, батенька мой, две большие разницы…

Следующим на очереди стало приземистое здание из серебристо-белого металла, поблескивающего в лучах солнца. У входа курят двое неприметных мужчин. На Гадюкина и Эдуарда Степановича они глянули лишь мельком, а вот Мочальников словно попал под рентген – так пристально на него уставились.

– Здесь, батенька, мы испытываем заказы министерства обороны, – оживленно сообщил Гадюкин, заводя ревизора в ближайшую дверь. – Вот, глядите – здесь мы держим образцы ручного оружия. Музей своего рода.

Мочальникову показалось, что он попал в инопланетный арсенал – столько смертоносных железяк разместилось на полках.

– И все они разработаны вами? – ужаснулся он.

– Ну, не только мной лично… – Гадюкин скромно поковырял пол носком ноги. – Но я приложил к этому руку, батенька, еще как приложил! Вот, смотрите, это мое давнишнее – акустиган…

Мочальников посмотрел без особого интереса – в милиции и частных охранных структурах акустиганы широко используются уже лет пять.

– Принцип действия знаете?..

– Примерно…

– Понятно. Ну, здесь у нас упрощенная модель – только для оглушающего режима, – пояснил Гадюкин. – Издает воющий звук высокой частоты и нарушает у жертвы чувство равновесия. От этого та, само собой, валится с ног или даже теряет сознание… Удобная штука! Для дезориентации и обезвреживания – лучше и не придумаешь… А вот, смотрите, это наш проект «Зевс»!

Профессор сунул Мочальникову легкую изящную штуковину, похожую на автомат с телевизионной антенной вместо дула. Тот замер, с опаской глядя на загадочное оружие.

– Я называю это фулминатором, – поделился профессор. – Он стреляет мощными пучками электроэнергии… да вы сами попробуйте! Вон мишень на стене – пальните, батенька!

Мочальников было запротестовал, но профессор так умоляюще скривил губы… Ревизор очень неохотно ухватил фулминатор поудобнее и надавил спусковой крючок.

Пальнул он впечатляюще, что и говорить! Ослепительный белый сноп шарахнул так, что Мочальников на миг ослеп. Доска для игры в дартс, которую Гадюкин назначил в качестве мишени, осыпалась на пол кучкой пепла.

Проморгавшись, ревизор обнаружил, что профессор и главбез успели надеть темные очки и явно удивлены, отчего он не сделал того же. Гадюкин наклонился к своему детищу и въедливо спросил:

– Не гудит? Не вибрирует?

– Нет, ничего такого…

– Очень хорошо, батенька. Понимаете, проект «Зевс» мы пока что закрыли до лучших времен. Никак не можем преодолеть один маленький дефект. Там внутри – очень мощный генератор… и он очень легко перегревается. А когда он перегревается – он взрывается. Примерно в десяти процентах случаев. Выстрелишь… и сразу отшвыривай подальше, а то без рук останешься! Конечно, в массовое производство такое выпускать нельзя…

– Профессор, вы… вы это серьезно?! – торопливо выпустил из рук опасную штуковину Мочальников.

– Шутка! – осклабился Гадюкин. – Шутка, батенька!

– Ф-фу…

– Не в десяти, а в пятнадцати процентах.

– И вы позволили мне?.. мне?.. мне?..

– Что-то вы, батенька, заикаться начали, вам бы водички выпить, – заботливо предложил Гадюкин. – Да вы не волнуйтесь – не взорвался же? У меня, знаете, недавно родилась идея, как этот дефект преодолеть. Хочу вставить туда охлаждающий предохранитель. Весить, правда, будет тяжелее, но зато риск частично устраним.

– Частично?!

– Снизим на три процента.

Мочальников покачал головой, вздохнул, а потом очень тихо сказал:

– Профессор… но я же мог погибнуть.

– Ага, мог! – радостно закивал Гадюкин.

Ревизор посмотрел на его счастливую улыбку и особенно ожесточенно застрочил в эль-планшетке.

– А это что такое? – спросил он, переводя взгляд на соседнюю полку. – Чайник?

– Бомба. Не трогайте, батенька, она не терпит неверного обращения.

– А почему она в виде чайника?

– А почему бы ей не быть в виде чайника? – пожал плечами Гадюкин. – Мне нравятся чайники.

Мочальников задумался. Сказанное звучало вполне логично, и он не нашелся, что ответить.

У профессора Гадюкина все всегда звучало вполне логично.

– Хорошо, а что вы здесь разрабатываете сейчас? – спросил он, выходя из музея.

– А вот это, батенька, – открыл дверь Гадюкин. – Добрый день, Семен Макарович.

– Добрый день, Аристарх Митрофанович, – кивнул маленький полный профессор, возящийся с приборной панелью.

Четверть комнаты занимает матово-черная коробка с бесчисленным множеством крохотных экранчиков и одним-единственным здоровенным рубильником. От нее ощутимо пахнет озоном.

– Что это такое? – подозрительно сощурился Мочальников.

– Наша новейшая разработка, – сообщил Гадюкин. – Оружие массового уничтожения. Правда, уничтожает оно не всех подряд, а только некоторых. Оно, знаете ли, испускает такое специальное излучение, влияющее лишь на небольшой процент живых существ… довольно специфический процент…

– А в действии можно увидеть?..

– Лучше не стоит. На меня это излучение не подействует, я проверял. И на Эдуарда Степановича не подействует. И на Семена Макаровича. А вот насчет вас я уверен не полностью… – задумался Гадюкин. – Да, лучше не рисковать…

– Ясно, – открыл эль-планшетку Мочальников. – И как же этот прибор называется?

– Официального названия у него пока нет – не придумали пока что. А неофициально мы его называем «Антиахтунг». Правительственный заказ, батенька. Сейчас мы его совершенствуем – президент лично просил увеличить мощность и радиус действия. Чтоб единым ударом можно было охватить целый город.

Гадюкин немного подумал и сказал:

– В принципе, мы уже неплохо в этом направлении продвинулись… Если его сейчас включить, так мы треть Москвы разом зачистим… Может, попробовать?..

– Без команды сверху нельзя, – напомнил Эдуард Степанович.

– Ладно, подождем официальной команды… – потер ладошки профессор. – Ну что, батенька, достаточно посмотрели?

– Да, думаю, достаточно, – сделал последнюю отметку Мочальников. – Вполне насмотрелся. Проводите меня к выходу.

– Конечно, батенька, конечно… Давайте обратно пройдем цокольным этажом – так быстрей будет…

Оказалось, что под НИИ «Пандора» скрывается целый подземный комплекс. Скупо освещенные коридоры потянулись нескончаемой вереницей, время от времени образуя ответвления или заканчиваясь непроницаемыми металлическими дверьми. Профессор Гадюкин вышагивал неторопливо, время от времени взмахивая руками и комментируя:

– Там у нас виварий… а там ядерный реактор… а там сборочный цех…

– А здесь что? – остановился перед неприметной дверью Мочальников. Возле нее стоял хмурый детина с автоматом, а это обычно сразу привлекает внимание.

– Это наш проект «Центавр», – взял его под локоток Гадюкин. – Но вам, батенька, туда нельзя, высокий уровень секретности…

– Профессор, у меня шестой допуск, мне везде можно!

– А сюда нужен седьмой допуск, батенька, – ласково пропел Гадюкин, указывая на маленькую табличку.

– Седьмой?! Да что у вас там такое – инопланетяне?!

– Угадали, батенька, инопланетяне! – радостно закивал Гадюкин.

– Все шутите, профессор… – вздохнул Мочальников, позволяя увести себя от загадочной двери, но все же делая очередную пометку в эль-планшетке.

– Шучу, шучу, батенька! – еще радостнее закивал Гадюкин.

Просторный белый вестибюль, насквозь пропахший хлоркой, был встречен с великим облегчением. Мочальников уже не мог смотреть на каменное лицо особиста без фамилии и неизменный ласковый прищур профессора Гадюкина.

Ревизор сделал последнюю отметку в эль-планшетке и шагнул к выходу.

– Так что, батенька, вам у нас понравилось? – встал на пути Гадюкин.

– Нет, не понравилось. У вас, профессор, уж простите, здесь самый настоящий сумасшедший дом. К тому же вы проводите эксперименты… весьма сомнительные эксперименты…

– И вы представите Комиссии доклад об этом, да?..

– Непременно, – пообещал Мочальников. – Самый подробный и беспристрастный.

– Замечательно! – сложил руки на животе профессор. – Грандиозно! Ну, не буду вас задерживать, ступайте, ступайте… хотя подождите! Задержитесь-ка, батенька, мы вам самое интересное показать забыли!

– Ну что там еще? – страдальчески посмотрел на него Мочальников.

– А вот, смотрите! – Гадюкин заговорщицки улыбнулся и жестом фокусника выдернул из-за спины нечто вроде пистолета с присоской. – Это, батенька, наш проект «Мнемозина»! Вообще-то, он закончился неудачей, но один интересный побочный эффект все же был воплощен в жизнь…

– Профессор, побыстрее можно? – взглянул на часы Мочальников.

– Конечно, батенька! Проект «Мнемозина» имел конечной целью дать человеку возможность читать мысли ближнего своего! Мы рассчитывали соорудить такой своего рода мозговой сканер… но увы, увы! К сожалению, выяснилось, что телепатия полностью и совершенно антинаучна! Зато мы соорудили вот это! Мемокорректор!

– И что же он делает? – устало спросил ревизор, не особо и вслушиваясь в объяснения профессора.

– О, батенька, вы будете поражены! Мемокорректор полностью вычищает из мозга кратковременную память, начиная с последнего периода сна… ну, это как у компьютера очистить оперативную память, понимаете?.. А затем, после очистки, подопытному можно внушить какие угодно ложные воспоминания… однако они, увы, держатся очень недолго. Ровно до следующего периода сна – после этого подопытный забывает обо всем напрочь. Понимаете?..

– Понимаю. И зачем это нужно?

– Как это зачем, батенька? – искренне удивился Гадюкин, поднимая мемокорректор на уровень глаз.

А потом нажал кнопку.

Спустя час Мочальников вышел из ворот НИИ «Пандора». Профессор Гадюкин потряс ему руку, широко улыбаясь, и Мочальников улыбнулся в ответ.

– Вы планшетку забыли, – подошел Эдуард Степанович. – Возьмите и больше не теряйте.

– Большое спасибо, – пожал и ему руку ревизор, продолжая глупо улыбаться. – Большое спасибо. До свидания. До свидания.

Резко развернувшись, он зашагал к машине, слегка дергая правой щекой и ощутимо кренясь влево. Гадюкин и Эдуард Степанович смотрели ему вслед.

– Профессор, а он точно не спятит? – усомнился Эдуард Степанович.

– Ну в прошлый же раз не спятил?

– Так-то оно так… Но все-таки как-то неудобно получается. В пятый раз уже ему память стираем…

Гоблин

Охотник сладко зевнул и потянулся, осоловело разглядывая грязные тарелки и стаканы. Хороший трактир попался, что и говорить. И повар здесь умелый. И подавальщицы миленькие. И вино хорошее. Даже уходить неохота…

В животе поселилась блаженная сытость. А вот в карманах по-прежнему гуляет ветер. Монет осталось еще на один, от силы два дня хорошего питания – потом придется затянуть пояс потуже.

Не хотелось бы, честно говоря. Значит, нужно приниматься за работу.

– Эй, друг, как насчет дружеского совета? – подошел к стойке охотник.

Плюгавый трактирщик перестал протирать кружку и внимательно посмотрел на посетителя. Поджарый парень лет тридцати не внушает особой симпатии – сразу видно, что наемник, причем не особо разборчивый. За спиной арбалет и охотничье копье, на поясе короткий меч и нож для снятия шкур. На шее ожерелье из клыков… довольно необычных клыков.

– Заведение мамаши Койпай за углом, через два дома, – коротко ответил трактирщик. – Крошка Лала сейчас болеет, но остальные девочки тебя приветят.

Какого еще совета может попросить подобный тип?

– Да нет, это мне пока не по карману, – хмыкнул охотник. – Работу бы мне кто сосватал…

– Извини. Вышибала у меня есть, посуду тоже найдется кому мыть, а для подавальщика ты, уж извини, рылом не вышел.

– Друг, да разве же я похож на трактирного служку? – ничуть не обиделся охотник. – У меня работа другая, поопаснее…

– Наемники у нас вроде никому не требуются… – почесал в затылке трактирщик. – Места тихие, мирные…

– Да нет, опять не то. Не наемник я. Охотник.

– Ну, это дело нужное. А на кого охотишься? На белку, на лису или, может, на лося?

– Не на белку и не на лося. На другую дичь – поопаснее, похитрее. На гоблинов я охочусь.

– На гоблинов? – впервые проявил признаки удивления трактирщик. – Хе. Хе. А для какой же это надобности? Какой с них прок-то?

– Да прока-то немного, – согласился охотник. – Шапку с меха не пошьешь, мясо несъедобное… Вот разве ожерелья из клыков делать… Только вот король наш, дай ему бог здоровья, о третьем годе указ издал – за каждую гоблинскую головенку по золотой монете платить велено. Не слышали у вас?

– Да где там… У нас тут глушь, захолустье, новости из столицы годами идут, да все одно не доходят… Ишь ты – по золотой монете, значит… Неплохо.

– Неплохо. Вот и интересуюсь – ты, друг, может слыхал чего? Водятся тут у вас гоблины поблизости?

– Гоблины, говоришь… – почесал шею трактирщик. – Слыхал чего-то, да толком не скажу, сам-то я в лесу, почитай уж лет пять как не бывал… Может, ребята чего знают? Эй, Тыква, Лупоглазый, а?…

Двое выпивох, скучающих у стойки, обратили к охотнику очи, залитые дешевым вином. Обрюзглый толстяк и горбун с глазами навыкате несколько секунд морщили лбы, безуспешно пытаясь сообразить, чего от них хотят.

Охотник криво усмехнулся, бросил на стол два медяка и прищелкнул пальцами. Трактирщик понимающе кивнул и налил Тыкве с Лупоглазым еще по кружечке. Кадыки заходили вверх-вниз, пока пьяницы вливали в себя живительный нектар, но когда показалось дно, их глаза уже светились признательностью и желанием помочь.

– Гоблины?… – проскрипел Лупоглазый.

– Есть гоблины, – пробасил Тыква. – Есть.

– В лесу. Сам видел. Пещера.

– Точно, пещера. А в ней – гоблины.

– Папа-гоблин, мама-гоблин…

– И вроде еще гоблиняток как бы не трое…

– Да не, четверо!

– Трое.

– Четверо!

– Ладно, черт с ним, пусть четверо…

Охотник оживился, уже предвкушая жирную добычу. Пять, а то и шесть гоблинов! Удачно, что и говорить.

– А где эта пещера-то? Как пройти?

– Э-э-э… пройти-то? Э-э-э…

– А ты еще налей! – пробасил Тыква.

– А вот объясните, как пройти – тогда налью.

Тыква с Лупоглазым долго бекали и мекали, размахивая руками и препираясь друг с другом, но в конце концов все же сумели с грехом пополам объяснить, где искать пещеру гоблинов.

– Ты там поосторожнее – папа-гоблин очень злой, всех из пещеры прогоняет… – пробурчал Тыква, опрокидывая честно заработанную кружку.

– Злой! Очень злой гоблин!

– Ничего, мне не привыкать, – хмыкнул охотник, проверяя стрелы в колчане. – С гоблинами у меня разговор короткий…

Деревня, в которую он забрел в поисках добычи, притаилась в самой что ни на есть глуши, прямо подле дремучего леса. Едва вышел за околицу – и пожалуйста, уже глухая чаща.

Местные в лес ходят редко – ценного зверья в этих краях мало, грибы с орехами тоже редкость. Но ему-то нужны не грибы, не орехи, а кое-что совсем другое…

Блуждая среди вековых дубов, охотник неоднократно проклял безмозглых трактирных пьяниц – не могли объяснить дорогу яснее! «Дерево, расколотое молнией» нашлось совсем не там, где они говорили, а «дерево с двумя дуплами» оказалось деревом с одним дуплом и одной большой трещиной.

Но в конце концов охотник все же увидел перед собой искомое – пещеру, уходящую вглубь каменистого холма. В том, что это то самое, не могло быть никаких сомнений – перед звериными берлогами обычно не лежат коврики с надписью «Вытирайте ноги». К тому же изнутри ощутимо веет ароматным дымком – суп со сладкими кореньями, точно.

Охотник неторопливо зарядил арбалет и проверил, легко ли выхватывается меч из ножен. Даже самый матерый гоблин не противник для опытного воина – карлик, он и есть карлик, хоть и зубастый. Человеку и до пояса-то с трудом достает – смех один, а не драка.

Нет, гоблины всегда нападают кучей, любят засады и нечестные приемы. А когда он всего один, пусть даже с женой и детишками… считай, на дороге деньги нашел. Даже как-то скучно.

Двигаясь как можно тише, охотник обошел вокруг холма, убеждаясь, что из пещеры нет другого выхода. Не хотелось бы терять часть или даже всю награду из-за такой ерунды – пару раз уже случалось, что трусливые уродцы сбегали, даже не пытаясь защищаться.

Другого выхода не обнаружилось. Значит, можно спокойно идти на штурм.

– Ну-ка, ну-ка, есть тут у нас кто-нибудь дома? – ехидно пропел охотник, зажигая факел и вступая в темную пещеру. – Ау, злой гоблин, где ты тут прячешься? Выходи-выходи!

Впереди послышались какие-то звуки. Чей-то испуганный вскрик и топот ног – похоже, добыча пытается спастись бегством. Ничего – не уйдет! Коридоры здесь просторные, а человечьи ноги куда как длиннее гоблинячьих!

– Гоблин, стой, не уйдешь! – крикнул охотник, забегая за угол. – Стой, кому гово… а?…

Потрескивающий факел осветил здоровенного детину, полностью загородившего проход. В полтора человеческих роста, с дубленой зеленоватой кожей, огромными остроконечными ушами, кабаньими клычищами и бицепсами больше головы.

Гигант недобро хрюкнул, глядя на оторопелое лицо охотника, легко вырвал из ослабевшей руки арбалет и переломил его о колено.

– Тебе чего надо? – проурчал детина, без труда поднимая незваного гостя за шиворот. – Зачем детишек моих перепугал?

– Ты что, тут живешь? – пролепетал насмерть перепуганный охотник.

– Ну да. Это мой дом. И моей жены. А ты вперся с грязными ногами – нехорошо получается…

– Так это ты – злой гоблин?!

– Гоблин? – нахмурился хозяин пещеры. – А что, похож?

– Не похож, не похож, – забормотал охотник, – но мне в деревне сказали… сказали, что тут гоблин!

– Вообще-то, я тролль, – перебил его детина, кровожадно скалясь. – Эти деревенские дурни совершенно не разбираются в зоологии.

Дар Анхра-Майнью

– Продано! – вскричал аукционист, ударяя в гонг.

С помоста сошли двое – стройный юноша приятной наружности и чернокожий атлет с угрюмым лицом. Только что один из них купил другого.

– Идем, раб, – прорычал чернокожий.

– Да, хозяин, – грустно вздохнул юноша.

Йусуф, свежеиспеченный раб, со страхом подумал о своем будущем. Ничего хорошего от него ждать не стоит – что хорошего может произойти с человеком, попавшим в долговую яму? Да еще не по своей вине – отец Йусуфа и Хадиджи был добрым, но глупым человеком, и умер, оставшись должен всем ростовщикам славного Исфахана.

Хосров Аношерван, шаханшах великого Ирана, издал указ, по которому долги отцов должны оплачивать их дети. Мудрый и справедливый закон. Увы, Йусуф и Хадиджа не смогли вернуть таких денег, и посему их обоих только что продали в рабство.

За сестру Йусуф не боялся – ее купил Акбар, горшечник с соседней улицы, давно вздыхающий по прекрасной Хадидже. Ему пришлось продать коня и отцовский меч, чтобы совершить такую дорогую покупку, но зато теперь он, без сомнения, освободит свою любимую и женится на ней. Да благословит их священный огонь Хормузда…

А вот Йусуфу повезло меньше – у него не было друзей, достаточно богатых, чтобы выкупить попавшего в беду юношу. Поэтому он заранее приготовился стать чьим-то слугой, а то и отправиться на шахские рудники…

Но действительность оказалась еще хуже.

Человек, приобретший молодого парса, в Исфахане хорошо известен. Настоящего имени этого ужасного африканца не знает никто, поэтому называют просто Эфиопом. За глаза, понятное дело – даже самые храбрые мальчишки не отваживаются распевать дразнилки, когда он шествует по улицам, похожий на какого-нибудь грозного дэва.

Эфиоп редко открывает рот – первое время жители города даже считали его немым. Всегда ходит в одних и тех же черных шароварах, перетянутых кожаным поясом. На бедре неизменно висит один и тот же ятаган – жуткое оружие, похожее на клык огромного гвелвешапи.

Но сколь бы ни был страшен Эфиоп, куда больший ужас внушает его повелитель – тот, что теперь стал хозяином Йусуфа. Дряхлый колдун Мурарат, живущий в одной из башен шахристаны[2], не выходит из нее почти двадцать лет. Но за все эти годы ни один воришка не осмелился залезть к нему за золотом – а в народе поговаривают, что его там столько, сколько нет даже в царской казне…

Старик прибыл в Исфахан в тот самый год, когда в доме бедного медника появился на свет пищащий красный комок, за двадцать лет выросший в крепкого парня по имени Йусуф. Он купил эту башню и зажил в ней отшельником, не показываясь никому на глаза. Уже тогда он был очень стар – сколько ему сейчас, Йусуф боялся даже предполагать.

Иногда по ночам над шахристаной Исфахана висит какое-то странное марево – его центр всегда приходится на башню Мурарата…

Ходят слухи, что некогда этот колдун был одним из главных магов – служителей Хормузда. Но потом совершил страшную ошибку, примкнув к маздакидам, проклятым бунтовщикам, восставшим против шаханшаха. Ему удалось вымолить у благородного Хосрова прощение, но из магов его изгнали с позором…

Оказавшись внутри жилища Мурарата, Йусуф сразу понял, что по крайней мере один из слухов верен – количество драгоценной утвари и украшений превосходит все мыслимые пределы. Правда, Эфиоп не дал насмотреться вволю – могучий негр молча толкнул раба в спину, заставляя подниматься по лестнице.

Через пару минут они поднялись на самый верх. Эфиоп дважды стукнул в дверь и, не дожидаясь ответа, распахнул ее настежь, вталкивая Йусуфа внутрь. Молодой медник замер с открытым ртом, дивясь удивительной комнате.

Именно так он и представлял себе жилище колдуна. Богатая живопись прямо на поверхности кирпичных стен изображает какие-то жуткие хари – возможно, слуг трижды проклятого Ахримана. В углу огромный белый камень в форме правильного цилиндра – сцирип, один из главных инструментов любого чародея. Единственное окно, закрытое подъемными решетками-ставнями, еще и занавешено черным бархатом. На улице стоит жаркий полдень, здесь же царит темнота и прохлада, нарушаемая лишь тремя тусклыми коптящими светильниками.

– А-а-а… ке-ке-ке… – послышалось из самого темного угла комнаты. – Да… замечательно… ке-ке-ке… это он?…

– Рожденный в тот час, когда ты вошел в этот город, повелитель, – хмуро кивнул Эфиоп.

– Хорошо… хорошо… – проскрипели в ответ. – Можешь идти… ке-ке-ке…

Эфиоп снова кивнул и вышел, мягко затворив за собой дверь. Йусуф с трудом удержался, чтобы не кинуться следом – сколь бы ни был страшен этот мрачный негр, гораздо страшнее оставаться здесь, в темноте, наедине с кошмарным колдуном.

В углу что-то зашуршало. Послышался тихий щелчок огнива, и зажегся четвертый светильник – еще более тусклый, чем остальные, но все же рассеявший мрак. Там, на горе шелковых подушек, восседал дряхлый старик – тот самый Мурарат.

Он выглядел еще хуже, чем описывала его молва. Тонкие руки-веточки, изборожденные набухшими венами, с трудом удерживают простой медный светильник. Старческие глаза слезятся, пристально всматриваясь в лицо Йусуфа. На голове осталось всего несколько белоснежных волосков – плешивый череп напоминает высохшую айву.

– Ке-ке-ке… – осклабился Мурарат, обнажая гнилые пеньки, оставшиеся от зубов. Этот странный скрипучий звук оказался смехом. – Подойди-ка сюда, мальчик…

Йусуф нервно сглотнул и не сдвинулся с места. Никакие силы не смогли бы заставить его подойти к этому страшному старику.

– Боишься?… – с удовольствием спросил колдун. – Ке-ке-ке… Это хорошо, клянусь Анхра-Майнью…

Йусуф содрогнулся. Только что было произнесено запретное имя Ахримана – имя, которое опасно произносить даже мысленно. А уж вслух… кем же надо быть, чтобы отважиться на такое? Либо святым, либо…

– Дай мне руку и помоги подняться, – сухо приказал Мурарат, протягивая дрожащую ладонь.

Его новый раб по-прежнему стоял неподвижно. Прикоснуться к этой жуткой коже, похожей на чешую ящерицы?! Лучше уж умереть здесь и сейчас! Он истово молился Шахривару – святому, покровительствующему металлам и людям, работающим с ними.

– Хшатра Варья, Избранная Власть, пребудь со мной… – шептали пересохшие губы юноши.

– У Ахура-Мазды нет здесь силы, мальчик! – усмехнулся колдун, расслышав молитву. – Здесь только Анхра-Майнью!… ке-ке-ке…

Йусуф снова содрогнулся. Старик не боится произносить даже истинное имя Хормузда! Но ведь его разрешено произносить только магам… хотя он когда-то и был магом…

Но ведь его изгнали!

Мурарат, поняв, что раб не осмелится помочь ему, кое-как дополз до кривого костыля и мучительно медленно поднялся на ноги. Стоял он с огромным трудом, тощие ноги-прутики едва не подламываются под высохшим тельцем.

– Посмотрим, как ты сам будешь выглядеть в сто десять лет… ке-ке-ке… – ехидно ухмыльнулся старик, поняв, о чем думает его раб. – Посмотрим…

Йусуф только дрожал, глядя, как колдун ковыляет к нему. Юноша словно превратился в соляной столп, не решаясь даже шевельнуться. Мурарат подошел вплотную и первым делом ткнул раба костылем в живот, заставляя того наклониться. Старик оказался почти на голову ниже, и ему было трудно сделать то, что он намеревался – заглянуть юноше в глаза.

– Хорошо… хорошо… ке-ке-ке… Клянусь Анхра-Майнью, лучшего и желать нельзя… – проскрипел Мурарат, удовлетворившись осмотром. – Встань вон там.

Этот приказ Йусуф выполнил мгновенно – все, что угодно, лишь бы очутиться хоть на пару шагов подальше от жуткого старца.

Он послушно встал в центр круга, вырезанного в каменном полу – во всей комнате это оказался единственный участок, не прикрытый пышными коврами. Ногам сразу стало холодно – Йусуф не носил обуви. Правда, не по своей воле – все его имущество было конфисковано в счет отцовского долга. Оставили только штаны и иматий[3] – прикрыть срам.

Мурарат проковылял к сцирипу, взялся дрожащими руками за края и тяжело задышал. Даже столь малое усилие – пройти несколько шагов по комнате – обошлось ему очень дорого. В горле старика что-то захрипело – Йусуф испугался, как бы тот не умер прямо здесь и сейчас.

Испугался, конечно, не за него, а за себя – вряд ли Эфиоп поверит, что это не он убил повелителя.

Но дряхлый колдун все же выдержал приступ. Он вытер слезы, обильно хлынувшие из глаз, шелковым платком, и выжал его над сцирипом. Затем достал из-за пояса короткий, но очень острый ножичек, резанул себя по пальцу и выжал туда же каплю крови. Сделать это удалось не сразу – в венах старца осталось так мало бесценной жидкости, что ему пришлось в буквальном смысле выдавливать ее наружу.

– Подойди и сделай все то же самое, – приказал Мурарат, сурово глядя на Йусуфа.

Юноша задрожал, но повиновался – в голосе старика послышались какие-то новые нотки. Отказ явно грозит большими неприятностями…

Когда в чаше сцирипа оказались слезы и кровь молодого раба, Мурарат ударил его костылем по ноге и жестом приказал вернуться на прежнее место – в центр каменного круга. Он внимательно проследил за тем, чтобы приказ был выполнен в точности, и забормотал, глядя в центр белого камня:

– Именем Анхра-Майнью, укрепляющим сердце и будоражащим дух, именем драгоценным и бесценным, славным и приятным, укрепляющим и направляющим, говорю – да исполнится предначертанное! Открой, Повелитель, мои очи, уничтожь глухоту, исцели хромоту, возврати речь, сними болезни, возврати здоровье, воскреси меня из мертвых! Закрой, Повелитель, его очи, дай глухоту, наложи хромоту, отними речь, нашли болезни, забери здоровье и вычеркни его из живых! Да будет так! Да будет!

Йусуф испуганно дернулся – начало происходить что-то жуткое и непонятное. Между ним и Мураратом словно бы протянулась невидимая нить, все утолщающаяся и утолщающаяся. Он почувствовал, как незримые цепи сковывают его по рукам и ногам, а в тело словно проникает кто-то чужой и враждебный…

А потом пришла нестерпимая боль. Он ослеп и оглох, руки и ноги отказались повиноваться, а в голове поселилась совершеннейшая пустота…

Продолжалось это девять или десять ударов сердца, не больше. И все стало, как прежде – темная комната на верхнем этаже старой башни, и в ней двое – юноша и старик.

Юноша, по-прежнему стоящий в кругу, поднес руки к глазам… и начал быстро-быстро ощупывать всего себя с головы до ног. А потом громогласно расхохотался.

Старик тоже поднес руки к глазам… и закричал в диком ужасе. Он коснулся плешивой макушки, сунул руку в рот, нащупывая гнилые пеньки вместо зубов, и из пересохшего от крика горла вырвался еще один вопль – вопль горя и неверия.

– Свершилось!!! – торжествующе воскликнул юноша, демонстративно подпрыгивая на месте. – Ах-ха-ха-ха!!! Анхра-Майнью, о Анхра-Майнью, благодарю тебя, благодарю за этот бесценный дар! Я снова молод! Силен! Красив! – добавил он, заметив свое отражение.

Старец уже даже не кричал. Он только рыдал – по щекам катились крупные соленые градины. Йусуф в теле Мурарата попытался сделать шаг, но тщетно – непривыкший к такому хилому и древнему телу, он упал на ковер, едва не сломав при этом ногу.

– Что случилось, мальчик? – язвительно выделил последнее слово подлый колдун.

– О-о-о-о-о… – горестно стонал Йусуф, глядя на свое прежнее тело, в котором теперь поселился новый жилец.

Дверь резко распахнулась и в комнату ворвался Эфиоп с обнаженным ятаганом. Он бросил быстрый взгляд на весело смеющегося Мурарата, посмотрел на лежащего и плачущего Йусуфа и сказал:

– Я слышал крики, повелитель… Что-то случилось?… Скажи – и я отрублю ему голову!

– Да… да… – прорыдал Йусуф, катаясь по полу. – Убей его!

– Слушаюсь, повелитель, – мрачно кивнул чернокожий атлет.

– Стой, стой!!! – в ужасе завизжал Мурарат. – Это не он, это я, я твой повели… а-а-а-а!!!!

В воздухе свистнул ятаган.

Двуног прямоходящий

Выдержка из «Большой Галактической Энциклопедии».

САПШИМ (самоназвание см. в Приложении № 3), разумная форма жизни, основанная на боре и гелии. Внешний вид – облако разреженного газа без цвета, вкуса и запаха в форме приплюснутого диска диаметром от 480 м до 710 м.[4] Колонии С. обитают в открытом космосе, вдали от звездных систем. Существуют, впитывая излучение звезд. Наделены четырьмя чувствами – осязанием, восприятием масс, определением химического состава, ощущением потока фотонов. Высокоразвиты, очень любопытны и чрезвычайно могущественны, но почти не разбираются в жизни планетарных биологических видов.

Отрезок времени 1.02.585.344.61

Прибыл на третью планету небольшой желтой звезды. Для разумных существ местные природные условия совершенно невыносимы (очень жарко и влажно, огромная сила тяжести, очень высокое давление, густая ядовитая азотно-кислородная атмосфера и т. д.), однако некоторые примитивные жизнеформы все же сумели приспособиться к этому кошмару. Это по большей части микроскопические сверхплотные организмы, состоящие из углерода, водорода, кислорода, азота и, в меньшей степени, других элементов.

Отрезок времени 1.02.585.344.67

Совершил предварительный осмотр планеты. Потрясает изобилие жизнеформ. Химический состав у них более или менее однообразен, но количество существующих вариантов, кажется, просто неисчерпаемо. Все без исключения – чрезвычайно мелкие, но одни все же крупнее других. Масса наиболее крупных воспринимается даже без специального напряжения дрэжей. Самых мелких я, напротив, не могу воспринять даже на предельном напряжении.

Ясно, что уделить достаточно времени всем видам будет совершенно невозможно. Полагаю, следует выделить три-четыре наиболее интересных (из числа крупнейших, конечно) и пронаблюдать за ними углубленно.

Отрезок времени 1.02.585.344.70

Условно разделил туземные жизнеформы на подвижные и неподвижные. Неподвижные не вызывают большого интереса – судя по всему, для подвижных жизнеформ они являются чем-то вроде питательной субстанции. Среди подвижных же выделил два особенно интересных вида. Первый был мною назван «гигантом веретенообразным». По сравнению с другими местными жизнеформами это действительно самый настоящий гигант. Все они обитают в жидкости, состоящей из водорода и кислорода, – эта жидкость покрывает примерно семьдесят процентов планеты. Большую часть жизни они движутся у поверхности – довольно хаотично и, по-видимому, бесцельно. Полезные элементы извлекают, вероятно, из этой же самой жидкости – я не ощущал, чтобы они впитывали что-нибудь другое.

Отрезок времени 1.02.585.344.73

Чрезвычайно заинтересовался вторым выделенным видом. Он далеко не так велик, как гиганты, но зато очень распространен – я насчитал свыше шести миллиардов особей. Такое впечатление, что ими покрыта вся твердая поверхность планеты. Назвал их «двуногами прямоходящими» – из-за основного способа передвижения.

У этих существ четыре конечности, две из которых являются ногами-движителями, а две другие – манипуляторами. Они используются для выполнения разных действий. По здешним меркам двуногов можно назвать настоящими царями природы – они подчинили себе многие другие жизнеформы, используя их в качестве полезных элементов и транспорта. Полезные элементы они извлекают из таких же углеводородных жизнеформ, что и сами, но для транспорта приспособили совершенно иные жизнеформы, в чьем химическом составе преобладают различные металлы.

Поскольку без присутствия двунога в своем чреве металлические жизнеформы неизменно неподвижны, можно сделать вывод, что эволюция превратила их в несамостоятельных симбионтов, полностью зависящих от своих углеводородных хозяев. Одни из них впитывают различные углеводородные жидкости, другие – определенные формы излучения. Многие из них очень крупны, некоторые даже крупнее гигантов, но поскольку они практически не встречаются отдельно от двуногов (разве что мертвые особи), я счел их неинтересными объектами наблюдения.

Отрезок времени 1.02.585.344.79

Полностью поглощен двуногами. Большая их часть обитает внутри крупных твердых массивов. До недавнего времени полагал их природными образованиями, однако впоследствии понял, что эти массивы двуноги сами же и строят. Восхищен их трудолюбием и старательностью – падкий на сенсации сапшим, пожалуй, даже объявил бы этих существ разумными. Конечно, этого не может быть – разум не способен зародиться в подобном крошечном сверхплотном организме. И все же наблюдения за двуногами обещают быть чрезвычайно занимательными. Избрал для себя крупный искусственный массив, внутри которого постоянно находятся сотни двуногов. С данного отрезка времени начинаю за ним постоянное наблюдение.

Харламов вышел на балкон и закурил.

– Ф-фу-у!.. – выдохнул он, пуская дымную струйку. – Ну и духотища же!

– И не говори! – откликнулась с кухни жена. – Может, отпуск возьмешь, в Сочи съездим?

– На какие шиши? – пробурчал муж. – Я еще за машину не расплатился…

– Смотри, лето заканчивается! Две недели всего осталось!

– Без тебя знаю…

Сделав еще одну затяжку, Харламов окинул вечернее небо задумчивым взглядом, и произнес:

– Эх, а красотища-то какая!.. Только что же это все-таки так душно?

– С утра парит! – поддакнула жена. – К грозе, не иначе!

– И в воздухе какая-то дымка… Даже глаза пощипывает.

– Это у тебя от дыма твоего!

– Да иди ты… Двадцать лет не щипало, а теперь вдруг ни с того ни с сего, да?..

– Вот теперь и начинается! Смотри, доиграешься, загремишь в больницу!

– Опять начала… – поморщился Харламов.

– Да, начала! Детей хоть пожалей, ирод!

– Ну, завела пластинку… Кстати, а где все дети-то?

– Мишка еще с реки не вернулся, Танюшка с подружками гуляет, а Владик… Владик…

– А Владик опять ночевать не придет, – как-то очень спокойно закончил муж. – Как обычно. Ну, паразит… Вот вернется, я ему устрою сладкую жизнь…

Супруга молча покачала головой. Муж стряхнул с сигареты пепел, вытер со лба пот и недовольно сказал:

– До чего же все-таки душно… Как будто в одеяло закутали…

Отрезок времени 1.02.585.344.89

После долгого и кропотливого изучения я могу сделать первые выводы насчет моих подопытных двуногов. Искусственный массив, в котором они проводят значительную часть времени, является чем-то вроде улья или, скорее, общей норы со множество отнорков. Двуноги то и дело покидают этот массив, разбредаясь в различных направлениях, но рано или поздно возвращаются обратно. Порой при этом их масса немного увеличивается или уменьшается, а к химическому составу добавляются дополнительные элементы.

Планета, на которой я нахожусь, обращается вокруг своей оси, поворачиваясь к своей звезде то одним, то другим боком. В то время, когда она отвернута от звезды, здесь наступает «неподвижный период» – большинство жизнеформ замирает на непродолжительный срок. Вероятно, во время этого периода жизнеформы подпитываются еще какой-то энергией в дополнение к обычному питанию. Двуноги для этой цели приводят себя в горизонтальное положение, укладываясь на небольшие предметы прямоугольной формы. Видимо, эти предметы требуются им для лучшего усвоения впитываемой энергии.

Проведем эксперимент, чтобы это доказать.

Харламов остановился на пороге и недоуменно почесал в затылке, глядя на пыльный прямоугольник на полу. Постояв и подумав, он крикнул:

– Люся!

– Чего? – отозвалась жена с кухни.

– Люсь, подойди на секунду!

– Игорек, ты котлеты с чем хочешь – с пюре или с лапшой? – спросила Люся, подходя к мужу. – Ой. А куда кровать девалась?

– А х… а я знаю, что ли?.. – развел руками Харламов. – У тебя спросить хотел.

– Я ее пальцем не трогала! Я ж вот полчаса назад заходила – была!

– И я ее вот только что… ну вот минут десять только как видел. Кто ее спереть-то мог?

– Папка! – вбежал в комнату младший сын, Миша. – У меня кровать про… у!.. И у тебя тоже.

– И у тебя пропала?! – выпучил глаза отец.

– Па-а-апа!.. – послышался вопль дочери Тани. – Куда вы мою кровать дели?! Где я спать буду?!

– Да что за хрень творится?!! – взревел раненым бегемотом Харламов.

Быстро выяснилось, что в квартире исчезли все кровати до единой. Причем случилось все буквально только что – еще несколько минут назад все было на месте.

В момент пропажи все члены семьи находились в помещениях без кроватей – отец курил на балконе, мать готовила на кухне, Таня умывалась в ванной, Миша играл в прихожей с котом, а Владика не было дома. Загадочный кроватный вор умудрился за считанные секунды буквально испарить всю спальную мебель – совершенно непонятно, каким образом можно сотворить подобное.

– Прямо мистика… – вздохнула мать семейства.

– Барабашка, что ли, поработал? – почесал в затылке Харламов.

Спали в эту ночь кое-как. Вернувшийся в одиннадцать часов вечера Владик, узнав о загадочном событии, ушел обратно – ночевать к каким-то знакомым. Впервые в жизни его отпустили без скандала, даже с облегчением. Для детей с антресолей достали две раскладушки, припасенных на случай приезда в гости родственников или друзей. Родителям раскладушек уже не хватило, поэтому им пришлось скоротать ночь прямо на полу, положив побольше одеял.

Наутро вызвали милицию. Участковый сначала не поверил в такую странную историю, даже решил, что его разыгрывают. Но раздраженные лица хозяев и пыльные прямоугольники на полу его переубедили.

Отчасти.

На ближайшие дни Харламовы одолжили у соседей еще одну раскладушку и два толстых матраса. А в конце недели пришлось отправляться в мебельный магазин. По возвращении Харламовы-старшие приобрели вид грустный и унылый – новые кровати съели изрядную толику семейного бюджета. Пришлось даже обратиться за помощью к тестю.

Но зато уже через два дня семья снова могла отдыхать спокойно.

Отрезок времени 1.02.585.344.91

Предварительные выводы полностью подтверждаются. Лишенные своих предметов для замирания двуноги вначале бестолково суетились, потом вынужденно впали в неподвижность как попало, натаскав случайных, малопригодных предметов. Судя по тому, что после этого эксперимента они двигались менее энергично, чем обычно, мы можем окончательно заключить – во время периодов неподвижности двуноги впитывают какую-то полезную энергию. Вероятно, она требуется, чтобы усвоить полезные элементы, содержащиеся в поглощаемых ими сверхплотных углеводородных сгустках.

Отрезок времени 1.02.585.344.98

Объекты эксперимента получили новые предметы для замирания, почти идентичные тем, что были забраны мной. Однако, как мы выяснили за время эксперимента, двуноги вполне способны обходиться и без этих предметов – к смерти это не приводит, хотя чувствуют себя они хуже. Отсюда мы можем сделать окончательный вывод – в процессе эволюции двуноги обнаружили, что в одних условиях впитывать энергию проще и удобнее, чем в других. Двуноги, выработавшие у себя привычку замирать на специальных предметах, двигались быстрее и энергичнее, чем остальные. У них появился дополнительный шанс выжить и дать потомство. Постепенно эта привычка закрепилась и превратилась в условный рефлекс, передаваемый из поколения в поколение.

В процессе эксперимента было сделано еще одно интересное наблюдение. Новые предметы для замирания моим двуногам принесли другие двуноги. Что это? Разумная взаимопомощь? Может быть, двуноги способны общаться между собой, делиться информацией, помогать друг другу? Конечно, нет – наличие какого-либо разума у этих крошечных примитивных существ абсолютно исключено. Но как же иначе можно это объяснить? Полагаю, ответ на это дадут последующие наблюдения за этой необычной жизнеформой.

Отрезок времени 1.02.586.001.05

Чрезвычайно интересно наблюдать за тем, как двуноги размножаются. У них это происходит не так просто и быстро, как у нас, но чрезвычайно медленно и сложно. Длительный цикл производства себе подобных начинается с очень странного и смешного процесса – два двунога слипаются воедино, производя нелепые движения, и между ними происходит обмен сложными углеводородными веществами. Насколько я понял, все двуноги делятся на два основных типа, слегка отличающиеся по внутреннему и внешнему строению. Прилагаю отражательный слепок обоих типов – как нетрудно ощутить, разница между ними невелика, но все же заметна. В процессе слипания всегда участвует один двуног типа А и один двуног типа Б. Правда, дважды я становился свидетелем слипания двуногов одного и того же типа, но, полагаю, это была какая-то случайная аномалия. Возможно, те двуноги были больными.

Значительный процент процессов слипания ни к чему не приводит, но в некоторых случаях обмен веществ заканчивается тем, что двуног типа А начинает медленно наращивать массу в центре тяжести. Процесс наращивания массы длится очень долго и иногда обрывается досрочно, но если все проходит удачно, в конце концов двуног исторгает из себя другого двунога, личинку. Личинки двуногов так крошечны, что их трудно воспринимать без сильного напряжения дрэжей.

После рождения личинка двунога длительное время остается при своем породителе. В течение этого периода она несамостоятельна, не способна передвигаться, не может питаться обычной пищей двуногов, вместо этого высасывая жидкие вещества из тела своего породителя. Возможно, при этом она оказывает на жертву какое-то гипнотическое воздействие – та не только не сопротивляется, но даже сама содействует атакующему ее паразиту. Крайне необычные взаимоотношения, хотя среди местных жизнеформ они довольно распространены.

Со временем масса личинки двунога увеличивается, в химическом составе прибавляются новые элементы, тело становится тверже и прочнее, его очертания изменяются. Личинка все чаще покидает своего породителя, удаляясь вначале на небольшое расстояние, а затем все дальше и дальше. Но пока что она регулярно возвращается – окончательное расставание пройдет еще очень нескоро. Видимо, гипнотическое воздействие по-прежнему продолжается, иначе чем объяснить явную заботу, проявляемую взрослыми двуногами к своим личинкам? Впрочем, столь слабые и неприспособленные создания, какими являются эти личинки, просто не смогли бы выжить, не гипнотизируй они своих породителей. В пользу этой гипотезы говорит также тот факт, что многие двуноги проявляют заботу (хотя и в более слабой форме) не только к собственным личинкам, но и к чужим.

Чтобы провести ряд экспериментов, я выбрал несколько подходящих объектов – как готовящихся к размножению, так и уже исторгших своих личинок. Первый объект исследования – двуног типа А, несколькими отрезками времени ранее прошедший через удачный процесс слипания, и теперь растящий внутри себя личинку. Пока что масса будущего породителя увеличилась незначительно – мне потребовалось очень сильное напряжение дрэжей, чтобы его обнаружить.

Начнем эксперимент по ускорению созревания личинки.

Зеликов проснулся от легких, но настойчивых тычков в спину. Он сонно зевнул, приоткрыл слипающиеся глаза и невнятно пробормотал:

– Шо сущилось?..

– Дорогой!!! – неистово зашипела ему в ухо молодая супруга. – Дорогой!!!

– Уфсу-су?..

– Дорогой, у меня будет ребенок!..

– Я помню, помню… Через полгода… Спи давай, завтра на работу…

– Нет! У меня будет ребенок прямо СЕЙЧАС!!!

Зеликов тупо моргнул, переворачиваясь на другой бок – лицом к любимой Нелечке. При слабом свете луны, глядящей прямо в окно, он увидел что-то большое… огромное… просто гигантское!..

Глаза мужа начали медленно выпучиваться, рот раскрылся в беззвучном хрипе. Он вскочил, будто ошпаренный, уже не чувствуя ни малейшей сонливости.

– Эт-та-та-та-та-та-та!.. – забормотал он, указывая пальцем. – Эта-та-та-та-та… Это что?! Это откуда?!

– Угу!.. – жалобно простонала Неля, поглаживая живот.

Этот самый живот, еще вчера бывший лишь чуточку больше нормального, за одну ночь увеличился до чудовищных размеров! А тут еще Зеликов неожиданно почувствовал на простыне что-то мокрое…

– Воды отошли… – растерянно произнесла Неля.

– Ты же на третьем месяце!.. – возопил муж. – На третьем!.. Только на третьем!.. Да вчера же еще ничего и видно-то не было!.. Откуда?! Почему?!

– Мне в больницу надо! – оборвала его душераздирающие вопли супруга. – Срочно!!!

– Ага… Черт!.. Я сейчас, сейчас!.. – забормотал Зеликов, лихорадочно натягивая брюки.

К счастью, Зеликовы жили через дорогу от стоянки. Не прошло и пяти минут, а взмыленный муж уже усаживал стонущую роженицу в машину.

Пробок в ночном городе обычно не бывает – автомобиль несся с огромной скоростью, не обращая никакого внимания на светофоры. Примерно на полпути бешеную гонку остановил свисток гаишника, но как только сонный милиционер увидел на заднем сиденье тяжело дышащую женщину с огромным животом, то сразу простил все прегрешения и приказал ехать еще быстрее.

Наконец Нелю увезли в палату, и усталый муж присел на стул, вытирая со лба пот. Он все еще пытался понять, как такое возможно – за одну ночь?!

– Доброго вечера, Николай Игнатьич, – подошла к нему девушка-регистратор. – Волнуетесь?

– Ум-г…

– Ну и зря. Вы не волнуйтесь, все у вашей жены будет отлично. У вас какой срок?

– Три месяца…

– Нет, вы не поняли. Я спрашиваю, какой срок беременности у супруги вашей?

– Три месяца, – тупо повторил Зеликов.

– Ну а без юмора если?..

– Да какой тут, на хрен, юмор?! – выплеснул накопившееся раздражение Зеликов. – Три месяца всего срок! Еще вчера ничего и видно-то не было!

– Вы на меня не кричите, пожалуйста, – сухо ответила регистраторша. – И хохмить тоже не надо. Тут вам поликлиника, а не «Аншлаг». Заполните анкету и распишитесь там, где галочка. Только без юмора вашего дурацкого, ладно? Ручка нужна?..

Зеликов невидящим взглядом уставился на лист бумаги и начал медленно заполнять графы. Большинство пунктов затруднений не вызвали – имя, фамилия, год рождения, прописка и так далее.

Единственный момент, над которым он чуть не разрыдался, – все тот же срок беременности. Ну что тут написать?! В то, что жене по всем правилам рожать только через полгода, не поверит никто. Он и сам-то уже не верил.

Лучше, пожалуй, соврать.

Через полчаса все закончилось. Однако Зеликов напрасно вслушивался, пытаясь различить младенческий крик.

Вышедший к нему врач скорбно покачал головой…

Отрезок времени 1.02.586.001.10

Ускоренное созревание личинки вызвало у двуногов сильную тревогу. Срок созревания постоянен и намертво закреплен в их наследственной памяти. Вмешавшись, я нарушил обычный порядок, произведя расстройство в примитивных умах двуногов. Ведомые лишь условными рефлексами, они поначалу бестолково суетились, но потом все же начали действовать так, как действовали бы без моего вмешательства.

К сожалению, эксперимент окончился неудачей – искусственно ускоренная личинка появилась на свет мертвой. В ее химическом составе не хватает многих положенных элементов. Несмотря на свою невероятную плотность, двуноги – очень слабые, легко погибающие животные. Жаль. Непродуманным вмешательством я погубил потенциальную жизнеформу, пусть и крайне примитивную.

Думаю, не стоит проводить дальнейших опытов с внутренним строением двуногов, пока я не изучу работу их организма более полно. Хотя один любопытный эксперимент я провести просто обязан. Результат обещает быть чрезвычайно интересным.

Волынский сидел на стуле, уныло глядя в спину врачу. Тот прильнул к микроскопу, то и дело пораженно цокая языком.

– Ну что, доктор? – не выдержал пациент. – Что со мной?

– Поразительный случай, Богдан Маркович! – повернулся к нему врач. – По-моему, такое не имеет аналогов в истории медицины.

– Это смертельно?!

– Не думаю… Хотя все в руках божьих, Богдан Маркович, я ни за что не поручусь… Очень уж, знаете ли, нестандартная ситуация…

– Так что со мной случилось-то, доктор?

– Вы, Богдан Маркович… как бы это выразиться-то… беременны.

Волынский моргнул. Поковырял в ухе. И вежливо сказал:

– Доктор, повторите, пожалуйста. А то мне послышалось…

– Не послышалось, – слегка виновато улыбнулся врач. – Вы, дорогой мой, беременны. Причем уже, как говорится, на сносях. Да вот сами посмотрите – ультразвуковой снимочек…

Волынский нервно хихикнул. Когда у него за одну-единственную ночь вдруг вырос огромный живот, он страшно испугался, решив, что заболел чем-то очень редким и очень опасным. На работу он, конечно, не пошел, вместо этого побежав в больницу, к двоюродной сестре.

Та, будучи окулистом, сама его смотреть не стала, но согласилась, что случай из ряда вон выходящий и записала на прием к самому профессору Зайцеву. Тому хватило двух минут, чтобы отменить все остальные дела и вплотную заняться удивительной аномалией.

– Доктор, а что же мне делать-то?! – жалобно простонал Волынский, с ненавистью глядя на свое огромное пузо.

– Что делать… – задумался Зайцев. – Вопрос, прямо скажем, концептуальный… Аборт вам делать, конечно, уже поздно… Боюсь, придется рожать.

– Рожать?! Как?!

– Да, общепринятым способом, конечно, не получится, – согласился Зайцев. – Боюсь, придется делать кесарево сечение.

– Мама дорогая… – всхлипнул Волынский. – За что?!

– Вот уж чего не знаю, того не знаю… Но вы, Богдан Маркович, не переживайте так – во всем же есть светлые стороны…

– И какая здесь?

– На весь мир прославитесь – чем плохо? Первый в мире мужчина-мать!

– Доктор, вы что – издеваетесь?!! – заорал Волынский. – Да в задницу вам такую славу!!!

– Я понимаю, вы волнуетесь…

– Да ни черта вы не понимаете!!! Выньте из меня эту пакость!!!

– Это, любезнейший, не пакость, а ваш будущий ребенок…

– Какой, иху мать, ребенок?!! Откуда он у меня мог там взяться?!!

– Эм-гм-м-м… – задумался Зайцев. – Богдан Маркович, я вам сейчас задам несколько вопросов… вы только не обижайтесь, ладно? Не кричите, не волнуйтесь, мне просто нужно проверить все возможные варианты. Хорошо?

– Ну?.. – подозрительно насупился Волынский, вытирая со лба пот. – Доктор, вы хоть окно откройте, что ли… Духотища у вас тут…

– Ум-м-м-м… как бы это сказать-то помягче… Вы, Богдан Маркович, случайно, никогда не делали операцию по изменению пола?.. Я, конечно, ничего такого в ваших анализах не наблюдаю, но…

– Нет, я не транс!.. – рявкнул Волынский. – Всю жизнь был нормальным мужиком!

– Ага, ага… И гомосексуальных контактов у вас, я так понимаю, тоже не было?

– Нет!!! Доктор, что вы вообще такое городите?! Даже если бы были… хотя не было их никогда!.. но даже если бы были… да какого хрена?!!

– Да так, знаете ли, обдумываю, как такое могло случиться…

– Не так, это уж точно!

– Ну, я с удовольствием выслушаю любую приемлемую гипотезу, – поправил очки Зайцев. – Собственно говоря, с точки зрения биологии беременный мужчина – это чистейший абсурд. У вас нет фаллопиевых труб, нет матки – зародыш просто не сумел бы развиться.

– Тем более, за одну ночь, – мрачно добавил Волынский.

– За одну ночь, да… Просто-таки феноменально… Создается такое впечатление, что кто-то внедрил вам в живот этот зародыш искусственным путем… однако я не представляю, кому и зачем понадобилось проделывать такую сложную операцию… да и возможностей таких у нашей медицины пока еще нет… М-да… Загадка природы. Если бы я не знал точно, что такое невозможно, я бы даже предположил вмешательство каких-то высших сил… инопланетян, например…

– Чушь, – буркнул Волынский.

– Да, разумеется. Но знаете, – легонько ткнул пациента в живот врач, – когда видишь перед собой что-то подобное, материалистом оставаться трудно. Тут и в непорочное зачатие поверишь, знаете ли…

Волынский скрипнул зубами и покачнулся. Зайцев придержал его за плечо, цокнул языком, приоткрыл дверь и крикнул:

– Готовьте операционную!

Отрезок времени 1.02.586.001.14

Эксперимент увенчался полным успехом. Подтверждено – личинок порождают исключительно двуноги типа А. Двуног типа Б, внутрь которого была внедрена готовящаяся к рождению личинка, сильно изменился и впал в состояние болезненной паники. Для того, чтобы извлечь из него личинку, потребовалось значительно больше двуногов, чем это бывает обычно при нормальном процессе.

Вновь мы сталкиваемся с тем, что в различных ситуациях двуноги действуют сообща, создавая впечатление разумного сотрудничества. Впрочем, то, что они являются коллективной жизнеформой, уже давно бесспорный факт, не требующий дальнейших доказательств.

Отрезок времени 1.02.586.001.16

Как мы уже выяснили, во время периодов неподвижности двуноги впитывают какую-то энергию, и в этом они подобны нам. Однако кроме этого они периодически отправляют внутрь себя различные плотные сгустки, по большей части углеводородные. Оказавшись внутри двунога, эти сгустки довольно быстро разлагаются на составляющие, и их элементы становятся частицами тела двунога.

Несомненно, причиной этому то, что все двуноги время от времени теряют свои элементы в виде различных жидкостей, периодически выступающих из разных частей тела. Чтобы не стать слишком разреженными, им необходимо восполнять утраты.

Однако необходимые двуногам элементы присутствуют вокруг них почти повсеместно. Тем не менее, они поглощают только такие сгустки, в которых этих элементов особенно много, не обращая никакого внимания на все остальные.

Как же они отличают сгустки, богатые элементами, от таких же массой и формой, но бедных? Как они определяют химический состав веществ? Мы делаем это, частично проникая внутрь определяемых предметов, но я никогда не ощущал, чтобы хоть один двуног совершил нечто подобное. Это и неудивительно – при их сверхплотной консистенции им бы просто не удалось проникнуть внутрь чего-либо плотнее жидкости.

Значит, они определяют химический состав как-то иначе. Но как? Быть может, с помощью осязания? Нет, они безошибочно различают нужные им сгустки еще до непосредственного тактильного контакта.

Как же двуноги узнают, будет ли данный сгусток полезен? Как они определяют химический состав?

Удивительно, но эту информацию двуноги получают через потоки фотонов. Двуноги вообще используют эти потоки для ориентировки в пространстве – когда их мало или совсем нет, двуног становится неуклюжим, малоподвижным. Неудивительно, что они избрали для периодов замирания именно то время, когда их планета отвернута от звезды.

Какие конкретно органы двуноги используют для ощущения потоков фотонов? Скорее всего, это крохотные полужидкие шарики, расположенные в верхней части тела. Это можно считать доказанным – двуноги, у которых я удалял эти шарики, становились крайне медлительными и постоянно натыкались на все вокруг.

Подтвердим полученные выводы экспериментальным путем.

Харламов тоскливо смотрел в стену. Он уже давно не кричал – охрип.

Он понятия не имел, что все это значит и где он вообще находится. Просто однажды утром Харламов проснулся не у себя в постели, а в этой крохотной комнатушке с голыми стенами и без малейших признаков выхода.

Куб. Пустотелый каменный куб, вот где он оказался.

С тех пор прошло уже четыре дня. Харламова замучили жажда и голод, он плохо спал и с трудом дышал. Ужасно душно.

Хорошо хоть, в потолке есть небольшое отверстие. Сквозь него поступает свет и воздух – иначе Харламов уже давно бы задохнулся. Дотянуться до этого отверстия он так и не смог, хотя первые часы только тем и занимался, что исступленно прыгал, пытаясь схватиться за край.

Но зато благодаря ему он смог отсчитывать дни – хотя какой сейчас в этом смысл?..

– Суки… – бормотал он теперь, корчась у холодной стены. – Да что ж за суки такие меня сюда…

Единственным предметом обстановки в этой камере оказался суковатый деревянный чурбак. Сначала Харламов попробовал использовать его в качестве табурета, но быстро передумал – проклятое полено наградило его кучей заноз.

Отрезок времени 1.02.586.001.20

Итак, мы убедились – без регулярного поглощения углеводородных сгустков двуног слабеет и замедляется. Их химический состав он определяет чрезвычайно точно – в углеводородном сгустке, положенном мной в коробочку к двуногу, имеются многие необходимые ему элементы, но двуног к нему даже не притронулся. Следовательно, для правильного усваивания элементов ему требуются вещества с совершенно определенным химическим составом.

Харламов резко открыл глаза и сглотнул выступившую слюну. Прямо перед ним откуда-то появилась груда продуктов – связка сосисок, батон докторской колбасы, три буханки хлеба, пять пачек макарон, мешок муки, мешок картошки, ведро помидоров, большая виноградная гроздь, три пакета молока, пачка масла, несколько разноцветных шоколадок, две пластиковых бутылки минеральной воды и почему-то упаковка стирального порошка.

Он понятия не имел, откуда все это взялось. У него не было никаких причин доверять вдруг объявившемуся угощению – кто может поручиться, что это не яд либо еще какая гадость? Если его четыре дня держали впроголодь, а теперь вдруг решили накормить от пуза… да уж, выглядит малость подозрительно.

Но Харламов ни о чем таком сейчас не думал. Обдирая локти о каменный пол, он подполз к продуктам, чуть ли не зубами сорвал крышку с бутылки минеральной и начал лихорадочно глотать, обливая подбородок и грудь.

Утолив жажду, Харламов облегченно вздохнул и на несколько секунд замер… но тут же оторвал сразу две сосиски и сунул их в рот одновременно, даже не сняв целлофановую упаковку. Давясь и всхлипывая, он жадно пережевывал такое сочное, такое вкусное мясо!..

После длительной голодовки нельзя есть сразу много. Но Харламов над такими вещами никогда не задумывался. Он просто набивал живот, торопясь сожрать как можно больше – еще, чего доброго, исчезнет так же внезапно, как появилось!

Почувствовав в желудке приятную тяжесть, даже слабую резь, Харламов успокоился и уже неспешно пересчитал то, что осталось. Макароны, картошку и муку он, конечно, не тронул – когда нет ничего другого, голодающий человек способен есть все это и в сыром виде, но у него-то выбор имеется. Масло тоже осталось невскрытым – есть его без ничего не слишком приятно, а намазать на хлеб нечем. Руками как-то не хочется.

Из остального же Харламов скушал примерно четверть. Теперь, если не слишком обжираться, у него хватит пищи на несколько дней. А если еще как-нибудь ухитриться сварить макароны и картошку… хотя в данных условиях это вряд ли удастся.

На всякий случай Харламов еще раз пересчитал свои запасы и улегся на пол, подложив под голову упаковку стирального порошка.

Если бы еще не было так душно…

Отрезок времени 1.02.586.001.23

Положив в коробочку несколько различных углеводородных сгустков, я стал свидетелем процесса поглощения. Мой двуног сразу распознал сгустки, содержащие полезные ему элементы. Кажется, одни из них нравятся ему больше, чем другие. К некоторым он даже не притронулся. Один из предложенных сгустков он даже приспособил в качестве жалкого подобия предмета для замирания – двуног явно страдает, вынужденный долгое время обходиться без такого предмета.

Проделав еще несколько сходных опытов с другими двуногами, я убедился – для определения химического состава они используют информацию, поступающую с потоками фотонов. При их полном отсутствии двуноги не могли обнаружить углеводородные сгустки, продолжая слабеть несмотря на полезные элементы, находящиеся совсем рядом с ними.

Отрезок времени 1.02.586.001.26

При передвижении (самостоятельном или внутри металлических симбионтов) двуноги практически всегда используют специальные линии, проложенные на поверхности планеты ими самими. Эти линии очень важны – они указывают двуногам, куда двигаться. Нет линии – нет и пути. А ведь двуноги зачастую преодолевают крупные (для их микроскопических размеров) расстояния. Без проложенных заранее линий эти примитивные создания мгновенно заблудятся.

Давайте посмотрим, что произойдет, если одна из таких линий исчезнет.

Шевцов сбавил скорость, а потом затормозил совсем. На дороге скопилось множество машин. Судя по всему, дело обстоит серьезно – многие водители покинули кабины, далеко впереди уже собралась большая толпа. Шевцов запер дверь и пошел посмотреть, что случилось.

Присоединившись к остальным, он не стал задавать никаких вопросов – причина пробки стала ясна моментально.

Исчезла дорога.

Асфальтовое покрытие как будто бы просто сорвали, обнажив песчано-гравийную насыпь и накопившуюся влагу. Местами образовались ямы, трещины, даже провалы. Ехать по такой сомнительной дороге никто не осмеливался.

Водители растерянно шумели, переговаривались, выясняли друг у друга, что все это означает. Ответа ни у кого не нашлось. Прибывшая на место происшествия милиция только почесала в затылках – никто не смог сказать с определенностью, кто и как умудрился похитить почти два километра дороги. И не только мостовой, но и тротуара – улица приобрела дикий, нелепый вид.

Транспортная пробка становилась все плотнее. Автомобили все прибывали, закупоривая городскую артерию подобно тромбу. На место происшествия уже проникли журналисты – событие незаурядное, что и говорить.

Кое-кто поехал в обход, кое-кто рискнул двинуться напрямик. Но этих тут же завернула назад милиция – слишком велика опасность аварии. Вскоре было установлено заграждение и начались ремонтные работы.

В воздухе царила нестерпимая духота.

Отрезок времени 1.02.586.001.31

Двуноги и их металлические симбионты выглядят обеспокоенными. Они не решаются двигаться дальше, хотя этому ничто не препятствует. Но линия, указующая путь, исчезла, и примитивные умы двуногов не могут отыскать решение этой пустяковой проблемы. Некоторые двуноги все-таки сумели преодолеть природный запрет, но их тут же остановили собственные сородичи. Яркий пример самоограничения в развитии – особь, придумавшая что-то новое (например, сообразившая, что передвигаться можно и без указующих линий), будет отвергнута или даже уничтожена собственными же сородичами.

Судя по всему, двуноги не стронутся с места, пока указующая линия не будет восстановлена в прежнем виде. Чего еще ожидать от неразумной жизнеформы?

Отрезок времени 1.02.586.001.34

Мы уже выяснили, что двуноги определяют химический состав веществ путем анализа потоков фотонов. Именно так они и ориентируются в пространстве. Однако сегодня мы зададим другой вопрос. А как двуноги общаются друг с другом?

Не спешите называть этот вопрос глупым. Конечно, не следует думать, что двуноги и в самом деле разговаривают, словно разумные существа. В столь плотном организме не может существовать даже самый примитивный разум. И тем не менее, двуноги и в самом деле способны иногда делиться друг с другом информацией. Мы часто можем заметить, как двое или больше двуногов вместе совершают какие-то действия, которые нельзя назвать иначе, чем сотрудническими. Несомненно, при этом они подают друг другу какие-то сигналы, давая понять, чего именно хотят. Но каким образом?

Направленная телепатия, как у нас, полностью исключена. Нервный центр двуногов настолько мал и состоит из такого плотного вещества, что телепатия не может быть им доступна даже в самой зачаточной форме. Значит, для подачи и приема сигналов они используют что-то другое. Что же это за чувство?

Удивительно, но это осязание. Да-да, именно осязание, как ни фантастично это звучит. Газообразная среда, в которой живут двуноги, чрезвычайно плотна. Движения в ней твердых тел порождают вибрацию. Двуноги чувствительны к этой вибрации – их осязание в тысячи раз тоньше нашего. Ничтожнейшие изменения в окружающей среде, которые я при всем желании не могу ощутить и о наличии которых могу только догадываться, являются для них явными и открытыми.

Двуноги даже сами порождают такие вибрации, хлопая своими отверстиями для поглощения углеводородных сгустков. Другие двуноги чувствуют их, и реагируют соответствующим образом.

Я уже сумел выделить несколько сигналов. Например, самая мощная вибрация, при которой двуног особенно сильно раскрывает отверстие, означает угрозу. Двуног, почувствовавший такую вибрацию, либо смиряется перед более сильным, либо сам начинает угрожающие вибрации. Иногда дело даже доходит до сражения.

Однако если двуноги находятся на значительном расстоянии друг от друга, угрожающая вибрация превращается в сигнал «ко мне». Необычно? Нет, вполне естественно, если хорошенько поразмыслить. На малом расстоянии мощная вибрация раздражает чувствительное осязание двунога, и он впадает в ярость. Но проходя большое расстояние, она ослабевает, и двуног воспринимает ее уже спокойно. Другая вибрация, более слабая, пройдя такое расстояние, затухла бы полностью, и даже осязание двунога не смогло бы ее различить

Общение двуногов – это вообще интереснейшая тема, на которую еще много чего можно сказать. Мы непременно к ней еще вернемся – возможно, когда-нибудь я даже посвящу этому диссертацию.

Отрезок времени 1.02.586.001.37

Наблюдаю за процессом возведения искусственных массивов, служащих двуногам жильем. Великое множество этих крохотных созданий собралось в одном месте и хлопочут так, словно занимаются какой-то важной работой. На первый взгляд кажется, что они просто бестолково суетятся, и в их движениях нет никакого смысла, но постепенно этот хаос складывается в цельную картину, и возникает еще один искусственный массив.

Работа эта трудная и долгая. Сравните размеры двуногов и их постройки. Учтите также, что эти ничтожные ползучие создания ограничены плоской поверхностью планеты, не в силах оторваться от нее. Не забудьте, что они абсолютно не могут воздействовать на окружающий мир силой мысли – им остаются только собственные хилые конечности, способные лишь на самые примитивные действия.

И все же они справляются со своим делом. Медленно, с великим трудом, но все же справляются. Эти крошечные создания поневоле вызывают уважение – природа дала им так мало, поместила в такие невыносимые жизненные условия, но они полностью используют то немногое, что имеют.

Однако только лишь смотреть становится скучновато – слишком уж медленно работают двуноги. Поневоле хочется принять участие в происходящем. Но как? Попробовать им помочь? Или, наоборот, помешать? Когда наблюдаешь даже самые простенькие действия какой-нибудь примитивной жизнеформы, постоянно не дает покоя желание провести очередной опыт.

Приметил несколько маленьких групп двуногов, в разных местах занимающихся одним и тем же делом – они складывают из крохотных параллелепипедов пустотелые предметы почти правильной кубической формы. Смысл данного процесса пока что совершенно неясен, но это великолепная область для экспериментов.

Отрезок времени 1.02.586.001.41

Дожидаюсь наступления периода замирания. Двуноги покидают место работы. Беру один из законченных пустотелых кубов и осторожно разбираю его на маленькие параллелепипеды. Разобрать по-настоящему аккуратно не получается – двуноги сложили параллелепипеды так тщательно, что они как будто бы слились воедино. В итоге часть повреждена. Ничего страшного – создаю множество точно таких же параллелепипедов, полностью совпадающих по массе и химическому составу с теми, что используют двуноги.

Пробую собрать маленькие параллелепипеды в пустотелый куб. Я долго наблюдал за двуногами, поэтому мне несложно подражать их работе. Поднимаю параллелепипеды и складываю их в требуемой форме. Они ложатся, но… тут же рассыпаются бесформенной кучей. Еще несколько попыток – все безуспешно. Я могу мгновенно создать десяток, сотню точно таких же кубов, какие строят двуноги, но сейчас я хочу непременно проделать все в точности так, как делают они.

Постепенно догадываюсь – я работаю слишком быстро и небрежно. Двуноги укладывают параллелепипеды друг на друга очень медленно и аккуратно, по одной штуке, да еще (замечаю это только теперь), смазывают их предварительно специальным вяжущим веществом. Это чрезвычайно тонкая и сложная работа. Мне нелегко подражать двуногам в точности – параллелепипеды совсем крошечные, и действую я гораздо быстрее медлительных двуногов.

Собрав десяток пустотелых кубов, приостанавливаю работу. Мои кубы заметно не такие, как у двуногов – кривые, перекошенные, быстро разваливающиеся. Но почему? Почему я не могу повторить то, что делают эти крохотные создания?

Все очень просто. Собирая свои параллелепипеды в куб, двуноги тем самым решают сложнейшую математическую задачу. Малейшая ошибка приведет к тому, что куб развалится под собственной тяжестью. Я натуралист, а не математик, поэтому не стану излагать эту задачу в подробностях.

Конечно, двуногам незнакомы даже простейшие арифметические действия, не говоря уж о высшей математике. Но ее заменяет эволюционный отбор. На протяжении бесчисленных поколений двуноги вырабатывали у себя определенные повадки, пока те не закрепились, превратившись в инстинктивные действия.

Интересно все же, насколько точного подражания двуногам я сумел добиться. Распыляю все пустотелые кубы, созданные мной, оставляя лишь один – незаконченный. По моим ощущениям, он вышел наиболее похожим на работу двуногов. Любопытно, как они себя поведут – закончат ли мою заготовку, или все же отвергнут?

– Миха-а-алыч! – разнеслось над стройкой. – Миха-а-алыч, чё за байда?!

Бригадир притопал только через пять минут, лениво дожевывая здоровенный соленый огурец. Сергеев, Шишов, Вотяков и братья Чуриковы молча подвинулись в стороны, и огурец тут же шмякнулся в пыль. Бригадир обомлело распахнул рот, глядя на недостроенный гараж.

– Это… – повертел головой он. – Это кто же так напроказил?..

Каменщики молча пожали плечами.

Кирпичная коробка выглядит так, словно ее строил трехлетний ребенок. Кое-как слепленные кирпичи почему-то синего цвета, лужи странно пахнущего цемента, полное отсутствие фундамента…

– Брак, – негромко произнес бригадир, с легкостью вынимая из кладки неплотно сидящий кирпич. – Хреновина какая-то. Кто ж так строит-то, а? Да еще кирпичи чего-то синие… чего они синие-то?

– Михалыч, ты чё, нас спрашиваешь? – хмыкнул Сергеев. – Мы ничё не делали.

– Ясное дело. Вы никогда ни хрена не делаете. Все бы вам балду пинать…

– Михалыч, ну чё ты сразу в бутылку-то лезешь…

– Чего встали – давайте ломать эту хреновину! А то заказчик еще увидит… Нет, ну какой же, интересно, баран это сделал?!

Отрезок времени 1.02.586.001.45

Двуноги отказались продолжать мою работу. Вместо этого они начали разбирать ее на части. Очевидно, они как-то сумели отличить мое творение от своих. А напрягши дрэжи до предела, я ощутил, что разница между ними действительно есть, хотя и небольшая. Для микроскопически крошечных двуногов это, видимо, имеет серьезное значение. Природные инстинкты требуют от них делать все в точности так, как это до них делали миллионы поколений предков.

Отрезок времени 1.02.586.001.48

Двуноги закончили разрушение моего незаконченного куба и начали возводить на его месте свой, «правильный». Надо сказать, они работают удивительно слаженно – в очередной раз возникает впечатление, что они хорошо понимают, что именно делают и для чего это нужно. Пожалуй, пришло время экспериментальным путем продемонстрировать, что «мыслительный процесс» двуногов – всего лишь сложные унаследованные инстинкты.

Перед тем, как складывать параллелепипеды в куб, двуноги всегда выкапывают квадратное отверстие, заливая его вязким веществом. Смысл этого действия вполне понятен – на искусственной плоской поверхности их постройка будет устойчивее. Когда я «подменял» двуногов, то не стал делать такого отверстия – возможно, именно из-за этого они и отказались заканчивать мою работу.

Обычно выкопать отверстие не представляет для двуногов затруднения. Они отлично умеют рыть в сравнительно неплотном грунте. Но что будет, если грунт станет слишком твердым?

Незаметно для двуногов проникаю на двадцать сантиметров под поверхность планеты, распыляю широкий почвенный пласт и создаю на его месте сверхплотную массу в форме неправильной пирамиды. Двуноги не должны были заметить моих действий – они заняли всего четверть секунды. Сверху все ощущается как обычно.

Двуноги не сумеют ощутить изменения в химическом составе сквозь слой грунта – вначале им придется докопаться до гранита. Посмотрим, что они станут делать, когда обнаружат его.

– Михалыч, чё опять за байда? Тут камень в земле!

– Выковыряй.

– Здоровенный, бляха-муха!

Бригадир подошел поближе, поковырял пальцем землю, несколько раз ударил лопатой в разных местах и задумчиво сказал:

– Да, камень. Крупный бульник, тут суток на двое пахать… Толян, сбегай-ка, звякни заказчику, доложи ситуацию.

– А чего сказать-то?

– Скажи, что если надо – мы и тут все поставим, как уславливались, но встанет дороже. А если немножко в сторонку перенести – цена прежняя. Даже немножко скинуть можно. Спроси, как ему лучше.

Чуриков-младший поспешным шагом ушел в хозяйский коттедж, где и застрял почти на полчаса. И неудивительно – самого заказчика не будет до вечера, зато жена его с дочкой дома. Чуриков к этой дочке уже третий день клинья подбивает.

Вернулся он довольный, утирая с губ арбузный сок. Вся бригада мирно лежала на травке, пуская дымные кольца. Бригадир лениво повернул голову и промычал:

– Ну?

– Говорит, переносите в сторону, – доложил Чуриков-младший. – Сами, говорит, решайте, где удобнее будет. А камень не трогайте – он на нем еще какую-то фигню решил поставить.

– Дело хозяйское, – поднялся на ноги бригадир. – Все, перекур окончен, марш дальше пахать!

– Толян, а ты чего это без рубашки? – прищурился Чуриков-старший, хлопая брата по плечу.

– Да в машину забросил – жара такая!..

– Ага, ага, жара… – насмешливо хмыкнул старший брат.

– Да ты чего? – удивился младший.

– Да я-то ничего… Жара – это да, это конечно…

– Алё, гараж! – прикрикнул на них бригадир. – Вы мне тут еще станцуйте, два брата-акробата! Где гараж ставить-то будем?

– Вон там, правее ворот, – предложил Шишов.

– Дурак ты, – покачал головой Вотяков. – Ты хозяйский джип видел? Если мы правее ворот поставим, он ни черта не развернется. Вон туда надо ставить – левее и чуть дальше.

– Ну и сам ты после этого дурак. Мы ж тогда полкрыльца перегородим! А в дом как входить? Не, надо вон туда, в конце тропинки.

– Далековато больно…

– А чего – для джипа лишние двадцать метров уже неподъемные?..

– Джип тут при чем, башка садовая?.. Кирпичи у нас тут складены, а не там! Хочешь их туда перетаскивать – карты в руки, но только давай сам, ладно?..

– Алё, гараж! – снова повысил голос бригадир. – Я гляжу, мы так не договоримся. Толян, сбегай-ка, звякни заказчику еще раз – пусть сам скажет. А то начнем ставить, да не угодим…

Чуриков-младший снова рысью побежал к коттеджу. Бригадир зевнул, потянулся и пробормотал:

– А духотища сегодня и правда жуткая!.. Пивка бы сейчас холодненького…

Двуноги отреагировали так, как я и ожидал. Вначале они впали в оцепенение, не зная, как подступиться к непредвиденному препятствию. Один из них даже покинул место работы, решив, видимо, поискать что-нибудь получше. Зато вместо него через некоторое время появился другой двуног. Неопытный натуралист мог бы решить, что это вернулся тот, который уходил, но я уже давно научился различать этих крошечных созданий. Они только на первое ощущение кажутся одинаковыми, но на самом деле отличия между ними есть – в первую очередь искусственные чехлики, защищающие хрупкие тела двуногов от повреждений. У этого нового двунога чехлик неполный – не хватает верхней части. Видимо, он недавно перелинял.

В обычных условиях двуноги тоже иногда натыкаются на слишком твердую почву. Было бы странным, если бы эта проблема оказалась для них непреодолимой. Она таковой и не оказалась, хотя двуноги долго суетились и бестолково бегали туда-сюда. Новый двуног даже убежал совсем, так и не приступив к работе, но потом все же «передумал» и вернулся.

В конце концов двуноги принялись копать в другом месте.

Отрезок времени 1.02.586.001.54

Проделал еще множество опытов с разными группами двуногов-строителей. Я забирал у них параллелепипеды – они приносили новые и вновь приступали к работе. Ломал незавершенную постройку – они сильно беспокоились, но все же начинали ее заново. Поливал их сверху водой – они укрывались под навесом, но потом все равно возвращались и работали.

Иногда двуноги все же отказывались от окончания работы. Так было, когда я возвел на месте постройки искусственную насыпь – жалких силенок двуногов не хватило, чтобы ее убрать, и они ушли. Так же было, когда я преобразовал часть грунта под поверхностью в один из тяжелых металлов. В этом последнем случае двуноги беспокоились особенно сильно – откалывали кусочки этого металла, бегали с ними, проводили множественные вибрации…

Очевидно, что когда мое вмешательство можно преодолеть, двуноги упорно продолжают постройку. Сдаются они только в том случае, когда сталкиваются с чем-то, не предусмотренным их природными инстинктами.

Микрорайон кипел слухами. Строительные бригады одна за другой удирали куда подальше. Даже самые храбрые, не верящие ни в Бога, ни в черта, в конце концов признали – место здесь явно проклятое.

Хозяева участков тоже всполошились. Сначала за помощью обращались к милиции. Потом – к священникам. Однако успеха не добились ни те, ни другие.

А уж когда на одном из участков неожиданно отыскали золото!..

Отрезок времени 1.02.586.001.63

Становится все труднее найти очередное место строительства. Видимо, у двуногов заканчивается строительный сезон. Что ж, у меня тоже заканчивается время, отпущенное на командировку. Пора отправляться домой.

Но перед отбытием я еще успею провести последний опыт с двуногами-строителями. Самый интересный и убедительный. Я внес небольшие изменения в параллелепипеды, которые они используют для построек. Их форма при этом не изменилась – я всего лишь повысил их радиоактивность.

В несколько тысяч раз.

Двуногам вредна высокая радиация. При подобном облучении их организмы будут необратимо повреждены и даже могут погибнуть. Однако они не обратили ни малейшего внимания на мое вмешательство, продолжая упорно возводить свой пустотелый куб из, так сказать, гамма-параллелепипедов. Ведь высокая радиация не мешает непосредственно работе – а инстинкты требуют ее продолжения. Двуноги не способны мыслить – они работают по определенному шаблону, и только-то.

Жаль, конечно, что все мои подопытные теперь погибнут. Но в конце концов – примитивные жизнеформы именно для того и нужны, чтобы ставить над ними эксперименты. Благодаря нескольким смертям теперь мы заметно продвинулись в изучении природных рефлексов двуногов. А заодно убедились – они и в самом деле абсолютно неразумны.

Вот если бы двуноги сообразили заменить эти параллелепипеды на другие, безвредные, я бы признал, что они, возможно, не лишены некоторого разума. Но они этого не сообразили. Да и не могли сообразить – ведь это же всего лишь двуноги…

Детство архимагов

Город Симуррум стоит на Нижнем Забе, притоке великого Тигра. Эти места – часть провинции Мадга, что лежит на северо-востоке империи Шумер. Здесь правит железная десница императора Энмеркара и божественная воля всемогущего Мардука.

Вчера Шумер отмечал наступления месяца гуд-си-са. Это хороший месяц, приятный и спокойный. В нем не проводится полевых работ, нет и важных храмовых праздников. Гугали[5] в этом месяце обычно устраивают большую чистку оросительных каналов, а лугали любят с кем-нибудь повоевать, но простого люда все это никак не касается.

Мастер Ахухуту всегда любил этот месяц. Сейчас он сидит в своей лавке, ушами следя за обычным гомоном кара, а глазами – за великолепной чашей, принимающей под его руками окончательный облик. За такое чудо можно будет взять немало сиклей[6]…

В лавке Ахухуту лучшая керамика во всем Симурруме – никто другой не умеет так искусно выбить из глиняного шара нужную форму, а затем обжечь ее в горне. У Ахухуту отличный горн – двухъярусный, с четырьмя поддувалами. За каждым поддувалом трудится специальный раб – и горе ему, если огонь ослабнет хоть на минуту!

Еще мастер Ахухуту знает множество секретов, чтобы посуда при обжиге не трескалась – он подмешивает туда не только солому, навоз и шамот, как все гончары, но и золу, редкие растения, толченый уголь, даже толченые раковины. Никто не знает, для чего Ахухуту так щедро платит уличным мальчишкам за сбор улиток – хороший мастер не раскрывает секретов кому попало.

Но главное, что так ценят покупатели в вазах и чашах Ахухуту – их роспись. Сверло-бутероль в руках искусного гончара – продолжение его пальцев, оно так и мелькает по керамическим стенкам, оставляя за собой тонкие линии, на глазах становящиеся прекрасным рисунком. Звери, рыбы, растения, люди и даже боги – все подвластно художнику, все подчиняется умелой руке. Каждый сосуд Ахухуту – целый рассказ, история. Настоящий ценитель не купит чашу с уже знакомой историей – он всякий раз требует нового. И мастер Ахухуту дает ему новое – он еще ни разу не повторился, не опустился до копирования того, что уже было.

Каждое творение Ахухуту – уникально.

Умелый мастер отложил в сторону бутероль и взял кисточку. Чтобы рисунок получил настоящую глубину и красоту, его нужно раскрасить. Здесь не обойтись без точного глаза – ошибись чуть-чуть в оттенке, и картинка не оживет, останется всего лишь пятном краски. Ахухуту пристально вглядывается в линии на гладкой поверхности чаши, но уши по-прежнему впитывают окружающий шум, вычленяя из него все мало-мальски интересное.

В шумерских городах основная торговля идет в речной гавани – каре. Здесь встречаются все – купцы, рыбаки, скотоводы, гонцы. Шум гавани – это настоящая музыка, если уметь ее слушать. Плещет вода, скрипят весла гребцов, затоны всегда полны парусными ладьями и речными баржами. Товары ввозят и вывозят, отправляют вверх и вниз по реке. На пристани постоянно толчется народ – у каждого свое дело, каждый чем-то занят.

В лавку то и дело заходят покупатели, рассматривая готовые сосуды и перекидываясь с хозяином словом-другим. Лавка Ахухуту расположена в хорошем месте – у центрального канала, возле самого горла. Слева питейный дом госпожи Нганду – это выгодное соседство, там всегда много посетителей. Справа финиковый сад, принадлежащий храму Нанны, – это тоже выгодное соседство, слуги лунной богини частенько делают заказы у Ахухуту.

У берега собралась гомонящая толпа – стражники суда кого-то казнят. Конечно, женщину – только женщин положено казнить через утопление. Мужчин убивают топором, и не здесь, а рядом с воротами суда. Если же преступник не мужчина и не женщина (скажем, евнух или содомит), его сажают на раскаленный медный кол. Лучше всего приходится рабам – их вообще нельзя казнить. Ведь раб – это вещь, имущество.

Разве можно казнить неодушевленный предмет?

Единственное, что слегка раздражает почтенного мастера – стайка кар-кида, «шляющихся по рынку». Проклятые блудницы собрались именно возле его лавки и отвлекают посетителей глупым смехом и непристойностями. Куда смотрит наместник, почему позволяет это непотребство? Ведь в Симурруме есть многочисленная община жриц-харимту – священных блудниц богини Инанны, да будет вечно благословлено ее любвеобильное чрево. Они хороши лицом и прекрасны телом, часто моются, носят дорогие одежды, пользуются лучшей косметикой, искусны во всех видах наслаждения и совсем недорого берут за свои услуги. Так зачем же нужны еще и эти уличные шлюхи, лишь разносящие дурные болезни?

Была бы на то воля Ахухуту, всех бы их давно отправили на дно затона…

Вернулся один из рабов-разносчиков, почтительно поклонился хозяину, положил перед ним снизку серебряных колец-сиклей и прикрыл ладонями лицо, ожидая новых повелений. Ахухуту пересчитал монеты, убедился, что заказчик честно заплатил за свою вазу, и указал рабу уже подготовленный сверток.

– Доставишь почтенному Думузигамилю, что живет направо от ворот священной ограды, рядом со школой писцов, – распорядился мастер.

– Повинуюсь, хозяин, – склонил голову раб, взваливая на плечи погребальный сосуд.

У несчастного Думузигамиля недавно скончался малолетний сын – он заказал самую лучшую урну. Жаль его, конечно, но Ахухуту здесь улыбнулась удача – если бы ребенок прожил еще хотя бы несколько месяцев, то вошел бы в совершеннолетие, и тогда для похорон потребовалась бы уже не урна, а плетеная циновка.

– Потом вернешься за другим заказом, – неохотно приказал Ахухуту, бросая взгляд в угол.

Там уже третий день лежат четыре безупречно расписанных чаши большого размера, приготовленные для старого мага-кассита, живущего на окраине. Конечно, заказчик даже не подумал прийти за ними сам – где это видано, чтобы маг утруждал ноги по такому низменному делу? Не присылает и рабов – проклятый старик полагает, что мастер-горшечник должен доставить его заказ прямо к порогу.

Ахухуту вовсе не против – но за такую услугу следует добавить несколько монет. Однако этот скряга, держащийся за свои сикли, как нищий за чашу для подаяний, наотрез отказывается хоть чуть-чуть приплатить.

А ссориться с магом – дело не самое умное, даже для столь уважаемого мастера…

Среди зевак, глазеющих на казнь, внимание Ахухуту привлек мальчишка, отрешенно жующий медовую лепешку с изюмом. Лет четырнадцати-пятнадцати, худой, смуглый, черноволосый, одетый в один только набедренник-юбку, он показался мастеру смутно знакомым. Кажется, почтенный Ахухуту уже видел его здесь несколько дней назад…

– Отрок! Отрок, подойди сюда! – крикнул мастер, уверившись, что не ошибся.

Зычный бас пузатого горшечника с легкостью перекрыл обычный шум кара. На зов обернулись десятка два мальчишек разного возраста, но почти все тут же вернулись к прежним занятиям. К лавке подошел только один – тот, которого звали.

– Чем могу служить, почтенный мастер? – даже не подумал склонить голову мальчишка.

Нахальные серые глаза таращатся прямо на лицо Ахухуту. Однако, судя по длинным волосам, отрок принадлежит к свободным авилумам, а покрой сандалий указывает на знатное происхождение, так что мастер не стал отчитывать наглеца.

– Поправь меня, если ошибусь, отрок, но не тебя ли я некоторое время назад видел вместе с касситским абгалем[7] Джи Беш, коего близкие друзья именуют Халаем?

– Меня, почтенный мастер, – кивнул мальчишка, сунув в рот последний кусок лепешки и облизнув пальцы.

– Ты, вероятно, его новый ученик? Сколько тебе лет? Четырнадцать, не так ли?… Под каким именем ты известен?

– Мне пятнадцать лет, почтенный мастер. Отец оказал мне честь, даровав собственное имя – Креол. И я действительно ученик старого демонолога Халая…

– Тогда это очень кстати, что я увидел тебя здесь и сейчас, – широко ухмыльнулся Ахухуту. – У меня к тебе поручение, отрок. Видишь эту корзину с чашами? Это заказ твоего учителя, он уже оплачен. Возьми его и отнеси туда, где живешь – думаю, тебе не нужно рассказывать дорогу?

– Мастер, я не раб и не слуга, я не должен носить грузы по твоему распоряжению, – холодно ответил подросток.

– Не забывай добавлять «почтенный», отрок, – педантично поправил его Ахухуту. – Ты прав, я не могу тебя заставить. Но если ты не исполнишь моей просьбы, при следующей встрече с абгалем Джи Беш я непременно упомяну, что его новый ученик дерзок, непочтителен, ленив и хулит своего учителя…

– Я его не хулил! – вспыхнул Креол, гневно сжимая кулаки.

– Верно. Но кому он поверит – тебе или мне?

Ученик мага шумно засопел, исподлобья взирая на подлого гончара. Тот же упер в бока ручищи-окорока и басисто расхохотался. Огромный живот заколыхался, словно куча сырого теста.

– Хорошо, я отнесу твои чаши, почтенный мастер, – крайне неохотно пробурчал Креол, входя в лавку.

– Вот и славно. Будь всегда трудолюбив и почтителен, отрок, и ты многого добьешься в жизни, – добродушно улыбнулся Ахухуту, вновь берясь за бутероль.

Мастер остался очень доволен неожиданной удачей. Пусть ученик старого скряги немного потрудится – ему это всяко не повредит. А для своих рабов Ахухуту найдет применение и получше, чем таскаться по жаре через весь город.

Худенький подросток с трудом поволок тяжеленную корзину, кое-как взгромоздив ее на плечи. Похоже, старый Халай не слишком сытно кормит своих учеников – кожа плотно обтягивает хребет и ребра мальчишки, лопатки выступают парой крошечных крылышек.

Горшечник окинул его внимательным взглядом – да уж, этот мальчик даже спиной умудряется проявлять дерзость. Мастер опустил руки к поясу, покачал головой и крикнул:

– Отрок, а ну-ка вернись обратно!

Креол развернулся, злобно посмотрел на лоснящегося от пота Ахухуту, поставил корзину на землю, с хрустом распрямился и подошел к прилавку.

– Чем еще могу услужить, почтенный мастер? – с явным вызовом в голосе спросил он.

Ахухуту снова покачал головой, а потом с удивительной для такого тучного человека ловкостью перегнулся через прилавок и ухватил Креола за ухо.

В его широкой ладони таких ушей мог бы поместиться добрый десяток.

– За что, почтенный?! – завопил от боли мальчишка, извиваясь под безжалостной рукой горшечника. – За что?!

– В страданиях твоего уха виновата твоя рука, – усмехнулся мастер, продолжая расправу. – Ты что же – думал, что я не замечу, маленький вонючий маским?!

– Пусти, блевотина Нергала!!! – яростно взвизгнул ученик мага. – Я тебя убью!!!

В ответ Ахухуту выкрутил ухо так, что у Креола брызнули слезы, а рот раскрылся в беззвучном крике. Кое-как перемогая боль, он пошарил у себя в набедреннике и вытащил из складки кошель с тремя снизками золотых и серебряных колец. Ахухуту протянул свободную руку, забирая свои монеты, кропотливо пересчитал их и только после этого выпустил многострадальное ухо. Оно покраснело и распухло так, что стало похожим на ломоть сырого мяса.

– Запомни то, что я сейчас скажу, ничтожный щенок, – наставительно произнес Ахухуту, цепляя кошель обратно к поясу. – Я знаю, что слишком много монет слепят глаза, но перед тем, как что-то сделать, всегда лучше подумать. Недооценка задачи – верный путь к провалу. Я сижу в этой лавке уже двадцать лет, и за это время повидал столько карманников, сколько тебе и не снилось. Если бы меня мог безнаказанно обокрасть такой неумеха, как ты, я бы давным-давно пошел по миру с чашей для подаяния. Поэтому вот тебе мой совет – иди и потренируйся как следует на чем-нибудь попроще, а потом возвращайся и попробуй еще раз. Только уже не со мной – если я поймаю тебя снова, то уже не буду так милосерден. В следующий раз я передам тебя страже суда, отрок. Ты ведь знаешь законы? Я свободный авилум, а в этом кошеле две серебряных снизки и одна золотая. В каждой снизке по шестидесяти колец, каждое кольцо весит сикль. Сто двадцать серебряных сиклей и шестьдесят золотых! До шестидесяти серебряных сиклей – малая кража, но свыше шестидесяти – уже большая, и за нее полагается смерть! Запомни это как следует, отрок!

– Я запомню! – сквозь зубы процедил Креол, кривясь от боли и злобы.

В глазах светится одно желание – убить, растоптать, уничтожить!

Пузатый горшечник смерил худенького подростка снисходительным взглядом, а потом упер руки в бока и раскатисто захохотал.

– Я знаю, о чем ты сейчас думаешь, отрок! – пробасил он, отсмеявшись. – Ты думаешь, что как только окончится твое ученичество и ты познаешь тайное Искусство, то возвратишься и превратишь меня и мою лавку в кучу пепла!

Креол изумленно открыл рот и густо покраснел. Именно об этом он и думал.

– Оставь эти глупости, отрок! – покачал головой Ахухуту, взлохмачивая Креолу волосы. – Если под этой смоляной копной есть хоть немного ума, ты поймешь, что сейчас я оказал тебе услугу, преподав полезный урок! Поверь, если наставление приправлено колотушками, оно запоминается куда лучше!

– Почтенный мастер, я благодарен тебе за наставление, – с великим трудом выдавил из себя ученик мага. – Позволь спросить – что меня выдало? Я клянусь благим Думузи, что ты не увидел и не почувствовал, как я срезал твой кошель! Как же ты узнал, что это именно я взял его, а не какой-нибудь другой вор?

– Ах-ха-ха-ха!!! – залился хохотом Ахухуту. – Твоя правда, отрок, ты довольно ловок с ножом – самой кражи я не заметил. Но вспомни пословицу – ворованный скот можно спрятать хоть в могилу, но холм все равно его выдаст. Так что в следующий раз прячь добычу лучше – твой набедренник едва прикрывает чресла, где уж скрыть под ним такой большой кошель… А теперь вернись к чашам, купленным твоим учителем, и отнеси их домой, пока я не добавил тебе еще тумаков! Я и так уже потерял с тобой слишком много времени, а мог бы истратить его на работу!

Креол, все еще с трудом удерживая потоки сквернословия, так и рвущиеся наружу, кое-как взгромоздил корзину обратно на плечи и зашагал прочь. Проклятый горшечник со своей любовью к нравоучениям! А он-то уже размечтался, как потратит легко доставшееся богатство…

– Да неси осторожнее! – крикнул ему вслед Ахухуту, заметив, как раскачивается корзина. – Если ты разобьешь хоть одну, абгаль Джи Беш изобьет тебя до полусмерти – уж я-то его знаю!

Этого он мог бы и не говорить. Креол поступил в ученики к Халаю только в прошлом месяце, но уже успел близко познакомиться с его жезлом и плеткой. Обозленный на весь мир старик колотит своих рабов и учеников по любому поводу – даже самому ничтожному.

Идти было нелегко. В Симурруме, как и большинстве городов Шумера, улицы узенькие, едва позволяющие разойтись двум пешеходам. На колесницах в городской черте ездят только по главной дороге, ведущей от главных ворот к священной ограде, окружающей дворцы и храмы, и от священной ограды к речной гавани-кару.

Все остальные улицы слишком тесны.

Креол устало перебирал ногами, стараясь не сбивать дыхание. Горячее полуденное солнце печет голову, сандалии припорошились серой пылью. Солнце и пыль – вечные спутники любого шумерского города. В это время дня все сидят по домам, ждут, пока не схлынет жара. Прохладная звездная ночь – вот время, когда шумеры делают важные дела.

Долина Тигра и Евфрата – земля древних тайн и чудес, все еще помнящая поступь богов и демонов, не так давно ведших здесь страшные войны. Империя Шумер – царство ночи и сумрака, насквозь пропитанное миазмами великого Искусства магии. Могучие чародеи вершат судьбы людей, постоянно интригуя и сражаясь, ища себе силы и власти, ища превосходства над всеми остальными. Каждый из них готов идти по трупам, чтобы только чуть-чуть прибавить в могуществе. Лишь беспощадная десница императора-полубога Энмеркара способна держать в узде этот змеиный клубок – не будь его, пылающая кровь шумерских магов давно бы заставила их перебить друг друга.

Креол начал обучение совсем недавно, но и он уже строит планы насчет диадемы Верховного Мага Шумера.

Халай Джи Беш живет в квартале для зажиточных авилумов – нищей голи здесь нет, только люди с достатком, способные прокормить хотя бы десяток рабов. Все дома до самого второго этажа покрывает обожженный кирпич – весной, когда начинаются большие дожди, улочки превращаются в потоки жирной грязи, портя побелку. Вдоль дороги сплошь идут глухие стены, лишь кое-где прерываясь низенькими дверцами либо окошками-отдушинами, забранными решетками.

Несмотря на суровые законы, воров в Симурруме хватает.

Впрочем, дверь старого Халая оказалась незапертой. Как и большую часть времени. Красть у мага осмелится только полоумный, а действительно опасного врага не остановит такая малость, как замок.

Креол облегченно снял с плеч корзину с трижды проклятыми чашами и с трудом выпрямил спину. Войдя в дверь, он сразу оказался в сенях, темных и прохладных. В углу уютно расположился кувшин с водой для омовения ног – юный шумер не преминул воспользоваться его услугами. Так приятно после долгого пути скинуть сандалии и ополоснуть зудящие ступни в блаженной влаге, ниспосланной человеку великим Энлилем…

Надевать сандалии снова Креол, конечно, не стал. В доме – неважно, своем или чужом – даже император ходит босиком. И в храме тоже – ведь это дом бога.

Из сеней ученик мага вышел во внутренний дворик, мощеный обожженным кирпичом. Там все заливает солнечный свет, но на сей раз он не кажется жарким и мучительным, как на улице. В центре двора журчит фонтан, даря всем желающим прохладу и отдохновение.

Сейчас вокруг мирно расположились три рабыни, стирающие туники и плащи, юбки и покрывала. Рядом с самой молодой бегает ребенок – трехлетний мальчишка смеется и теребит мать, отвлекая от работы, та ласково журит его, но не больше. Пока ворчливого хозяина нет поблизости, сыночка можно и побаловать – но если он вдруг выйдет из двери, маленького раба непременно настигнет взбучка.

По счастью, в это время суток Халай всегда дремлет на плоской крыше – старик любит погреть кости на жарком шумерском солнышке.

– О, молодой хозяин возвратился! – махнула рукой самая старая рабыня. – Хорошо погулял, Креол?

– Тебя это не касается, женщина, – злобно буркнул ученик мага.

– Лучистые глаза Инанны, какой же ты сердитый сегодня! – расхохоталась старушка. – Что случилось – опять подрался?

– Синяков не видно, – покачала головой рабыня помоложе.

– И костяшки не сбиты, – поддакнула самая молодая.

– Значит, снова что-то украл и попался, – подытожила старая. – Говорили же тебе – не промышляй в каре, там вор на воре сидит и за пазухой у обоих тоже по вору. Купцы поневоле учатся глядеть за своими монетами…

– Да, начни пока с малого, – согласилась помоложе.

– Например, потренируйся на дядюшке Нгешти, – предложила самая молодая.

Рабыни переглянулись и залились смехом. Креол залился краской, скрипнул зубами и резко развернулся к кухне, изо всех сил постаравшись продемонстрировать этим движением гнев и презрение.

Получилось плохо – смех только пуще усилился.

В кухне сидит тот самый дядюшка Нгешти, рассеянно вращая рукоять каменной зернотерки. На вошедшего Креола он даже не посмотрел – но в этом нет ничего странного. Старый раб ослеп еще десять лет назад, да и слух подводит его все чаще. Однако работает он по-прежнему хорошо, с ручным помолом справляется лучше всех, поэтому заменять его не заменяют.

У очага хлопочет тетушка Нимзагеси, жена дядюшки Нгешти. Из котла вкусно пахнет кунжутным маслом, топленым салом, бобами, чесноком и горчицей. Судя по аромату, ячменная каша уже доспевает.

Рядом на раскаленных камнях шипят полоски жареной свинины – хотя не так уж много. Рабам и Креолу достанется только каша – большую часть мяса съест сам Халай.

Меньшую – его правнук Эхтант.

Кстати, он тоже сидит здесь, раскладывая на столе причудливый узор из костяных фишек. Эхтант Ага Беш увлекается игрой в шек-трак. Любимая наложница Халая обычно составляет ему партию… причем не только в шек-трак. Хорошо сложенный, красивый юноша, Эхтант в свои семнадцать лет уже пользуется славой прекрасного любовника.

Прадед отлично знает о его шалостях, но не обращает внимания – сам-то он уже давно вышел из возраста, когда женщины нужны для чего-то большего, нежели просто согреть в холодную ночь. Однако такие поблажки дозволяются только Эхтанту. Когда одна из наложниц Халая согрешила с другим рабом, им обоим вырвали языки, отрезали уши и продали далеко на север, в земли диких скифов.

По законам Шумера свободный мужчина-авилум может иметь только одну жену и одну свободную наложницу. Зачастую таковой наложницей становится младшая сестра жены. Однако наложниц-рабынь может быть неограниченное количество – столько, сколько сможешь прокормить. Ведь раб – это вещь, так какое кому дело, для чего ты используешь свое имущество? Хоть свари и съешь – никто слова дурного не скажет.

Если, конечно, это твой раб – за причинение вреда чужому придется заплатить немалый штраф.

– Где мои лепешки, Креол? – вальяжно растягивая слова, спросил Эхтант. – Ты их принес?

– Нет, конечно, – пожал плечами ученик мага, усаживаясь на каменный табурет. – А должен был?

– Кажется, я дал тебе целый сикль серебра и приказал сходить в гавань и принести мне много медовых лепешек с изюмом! – перешел на злобное шипение правнук Халая.

– А кто сказал, что я должен выполнять твои приказы? – растянул губы в улыбке Креол.

– Но ты же послушался!… – все больше свирепел Эхтант.

– Я взял твой сикль, купил на него целую гору лепешек… и съел все сам, – удовлетворенно закончил Креол.

Насчет «все сам» Креол слегка преувеличил. Сикль серебра – это почти полсотни отличных медовых лепешек. Сожрать такую прорву в один присест сумеет разве что матерый кутруб, но никак не тощий подросток. Поэтому Креол купил и съел столько, сколько осилил, а медные кольца, полученные на сдачу, кропотливо приберег в укромном месте.

В доме Халая он ничего ценного не хранит – старик обязательно найдет и отнимет.

– Ты!… ты!… ты украл мои деньги!!! – затряс кулаком Эхтант.

– Да. Ну и что? Что ты мне сделаешь? Дедушке пожалуешься? – фыркнул Креол. – Или, может, сходим к зерновому складу, а?…

Эхтант Ага Беш бешено посмотрел на него и отвернулся. Жаловаться на свои обиды он считал ниже своего достоинства. А у заброшенного зернового склада, куда мальчишки и юноши Симуррума всегда приходят, когда нужно выяснить, чей кулак тяжелее, его вовсе никогда не видели. Эхтант слишком дорожит смазливым лицом.

Вот Креол – дело другое. За неполный месяц, проведенный в Симурруме, он успел ввязаться уже в дюжину схваток. Точнее – в одиннадцать, но в одной из них противников было двое. Побеждал, конечно, далеко не всегда – многие из тех, с кем неуживчивый ученик мага успел поссориться, были старше и сильнее. Но Креол всякий раз бросался в драку с таким бешенством и так равнодушно относился к своим и чужим увечьям, что его стали всерьез опасаться. Особенно после случая с сыном купца Ку-Нингаля – тот перебил Креолу ногу камнем, но упрямый мальчишка все равно полз к противнику, изрыгая брань вперемешку с кровью.

Выглядело это довольно жутко.

Халай Джи Беш каждый раз исцелял раны своего ученика. Причем с огромным удовольствием – магическое лечение стоит очень дорого. Старый скряга и без того уже неплохо нажился на юном Креоле – архимаг Креол, сын Алкеалола, один из богатейших людей Шумера, оплачивает не только обучение сына, но и все его расходы. За скудную пищу и постель Халай берет столько, словно содержит ученика в императорской роскоши. Что уж говорить о магических исцелениях, кои дороги и сами по себе…

Конечно, увечья, которые нанес он сам, Халаю Джи Беш приходится исцелять бесплатно. Ничего не поделаешь, но таковы установления Гильдии – иначе несчастные ученики уподобились бы дойным коровам, которых можно с утра до вечера калечить и вновь исцелять.

Поэтому Халай очень радуется, что на сей раз ученик ему попался весьма драчливый.

– Ну ладно, Креол… еще посмотрим… – скрипнул зубами Эхтант. – Посмотрим… нет, я просто не могу поверить, что я в очередной раз тебе поверил! О боги, когда же я запомню, что ты лживее Азаг-Тота и прожорливее Пазузу?!

– Лучше запомни! – хмыкнул Креол, довольно глядя на правнука Халая. Настроение, испорченное занудой-горшечником и насмешницами-рабынями, слегка поднялось.

Со двора донесся стук дверного молотка. Креол тут же вернулся к прежней раздраженности, слез с табурета и неохотно поплелся во двор, а оттуда – к сеням.

По обычаю, исстари заведенному в доме Халая, дверь гостям всегда открывает младший ученик. Днем ли, ночью – неважно. Все рабы прекрасно об этом знают, поэтому можно и не надеяться, что кто-нибудь хотя бы шевельнется.

– Добро пожаловать в дом Халая Джи Беш, лучшего мага славного Симуррума, – заученно пробубнил Креол, распахивая дверь. – Наслать проклятье на ваших врагов, избавить от преследования злого духа, связать демона и сделать рабом – Халай Джи Беш всегда рад услужить за весьма умеренную плату…

– Можешь не утруждаться, юноша, я пришел не за этим, – равнодушно покачал головой стоящий за порогом.

– Слава богам! – облегченно выдохнул Креол. – Чем могу помочь, почтенный?

– Ты – ученик старого Халая?

– Мой почтенный собеседник на удивление догадлив, – саркастично скривил губы Креол.

– А мой – на удивление дерзок, – сурово посмотрел на него гость. – Немедленно ступай и доложи учителю, что к нему пришел Липит-Даган, не то тебя ждет выволочка, скверный мальчишка!

Креол посмотрел на него с нескрываемой ненавистью – разбудить Халая Джи Беш в это время суток означает заработать несколько хороших тумаков. Но судя по цветной одежде, пышным кистям на шнурах, дорогим сандалиям и войлочной шапке, гость принадлежит к знати и имеет право приказывать.

Конечно, Креол и сам происходит из славного древнего рода, но здесь и сейчас он никто и ничто – всего лишь ничтожный ученик старика Халая. Вот когда обучение завершится, он вновь станет сыном архимага и вернется домой, во дворец Шахшанор…

К сожалению, ждать этого момента предстоит еще лет пятнадцать.

Пока Липит-Даган и его спутник разувались и омывали ноги в сенях, ученик мага поднялся на крышу – конечно же, учитель сейчас именно там. Костлявый старик сладко дремлет на плетеной циновке, подложив под голову каменный валик. Креол брезгливо поморщился – из одежды на учителе только магический двойной шнур, защищающий от нечисти и дурного колдовства.

Такие амулеты носят почти все, хотя большинство из них зачарованы кое-как и не слишком действенны. Попадаются и вовсе фальшивые – обычному человеку нелегко распознать подобный обман, и многие мошенники этим пользуются. Ничего сложного – поводить руками, побормотать и объявить, что теперь этот шнур заговорен, и никакая нечисть его владельца не коснется. А если кто-нибудь из обманутых на самом деле столкнется со злым демоном, то вряд ли потом явится требовать деньги назад…

Правда, в больших городах такое встречается не слишком часто – тех, кто ложно выдает себя за мага, настоящие маги карают жестоко и мучительно.

– Учитель!… учитель!… – наклонился над спящим Креол.

– Воды Энлиля и смердящая плоть Червя! – проскрежетал Халай, открывая глаза. – Как ты посмел меня разбудить, негодный щенок?! А ну-ка, помоги подняться!

Первое, что сделал старик, встав на ноги, – отвесил ученику звонкую пощечину и с силой наступил на кончики пальцев. Креол сохранял каменное лицо – успел усвоить, что жалобы и стоны Халая только распаляют.

– Учитель, к тебе явился некто Липит-Даган, – равнодушно доложил юноша.

– Что?! Соски Тиамат, проколотые Мардуком, почему ты не сказал этого сразу, щенок?! – вызверился старик, хватая Креола за ухо. – Хм-м-м… Я что, сегодня уже драл тебе уши?

– Нет, учитель, здесь тебя опередил мастер Ахухуту. Я доставил чаши, которые ты у него купил, они лежат в сенях.

– То-то оно так распухло… – проворчал Халай Джи Беш. – Этот проклятый горшечник, да сгниют его кости, умеет наказывать дерзких щенков, надо отдать ему должное… Хотя за свои чаши дерет втридорога, надо будет вскипятить ему кровь в жилах… Ладно, проваливай, да постарайся больше не попадаться мне сегодня… хотя стой! Ты приготовил урок?!

– Конечно, учитель.

– Тогда отвечай.

– Но учитель, Липит-Даган ждет… о-о…

На сей раз Креол все же не удержался от сдавленного стона – учитель нанес ему резкий удар в горло, целясь точно в кадык.

– Подождет, – сухо усмехнулся старый мучитель. – Отвечай урок, ничтожество!

Креол собрался с мыслями и торопливо забормотал, стараясь не обращать внимания на ужасную резь в горле:

Когда вверху не названо небо,

А суша внизу была безымянна,

Апсу первородный, всесотворитель,

Праматерь Тиамат, что все породила,

Воды свои воедино мешали.

Тростниковых загонов тогда еще не было,

Тростниковых зарослей видно не было…

– Достаточно! – резко оборвал его Халай. – Хорошо, начало ты, во всяком случае, знаешь. Вечером явишься в комнату свитков и прочтешь все целиком. Да берегись ошибиться хоть в одном слове, выползок поганого Кура!… Что ты замер кумиром, щенок?! Принеси мне тунику и набедренник, помоги одеться! Меня ждет знатный гость, а я теряю время с тобой, проклятым недоумком!

Все еще брызжа слюной и изрыгая ругательства, Халай Джи Беш спустился во двор, где его уже давно ожидали гости. Липит-Даган сидел на каменном табурете, неторопливо цедя ячменную сикеру, налитую рабыней. Его спутник устроился на бортике фонтана, с азартом ловя ртом падающие струи.

– Я тебя сегодня не ждал, зловонная отрыжка утукку, – пробурчал Халай, усаживаясь напротив Липит-Дагана. – Чего тебе?

– И тебе приятного дня, старая гнилая кадушка, – усмехнулся тот. – Халай, неужели у тебя не найдется доброго слова даже для старого друга?

Маг на миг задумался, а потом безразлично ответил:

– Нет. Говори, зачем пришел, и убирайся.

– Ты знаешь, зачем я пришел.

– Лжешь. Я ничего не знаю. Зачем ты лжешь?

– Дослушай, старый ишак. Помнишь наш разговор в месяце ше-гур-куд? Это было совсем недавно, даже твой высохший череп не мог позабыть его так быстро.

– А-а-а, так ты об этом… – пробурчал Халай, впервые поглядев на того, кто пришел с Липит-Даганом. – Это он?

– Это он.

Теперь туда посмотрел и Креол. До этого он полагал, что мальчишка, сопровождающий знатного вельможу, – всего лишь раб. Чернокожий, обритый наголо – в Шумере очень мало свободных авилумов с такой внешностью. Большинство черных здесь – рабы-кушиты, привезенные из-за моря или родившиеся от других рабов.

– Ты не говорил, что он кушит, – пробурчал Халай, с недовольством глядя на чернокожего подростка.

– Это потому, что он не кушит, – покачал головой Липит-Даган. – Ну, если быть точным, кушит, но только наполовину. Он сын моей дочери Лагаль.

– А кто отец?

– Раб из Куша, – скривился Липит-Даган. – Рожей мальчишка весь пошел в него – от матери у него только глаза.

– А-а-а! Незаконнорожденный ублюдок! – с каким-то злым удовольствием посмотрел на мальчишку Халай Джи Беш. – Мило, мило… Хотя ничего милого. Меч воителя Эрры, почему ты позволил этому куску дерьма жить?!

– Да, сначала я собирался отвезти его в пустыню и бросить на съедение гулям, – не стал отрицать Липит-Даган. – Но потом он сумел-таки убедить меня, что от него живого может быть польза… Шамшуддин!

Мальчишка торопливо обернулся. Его серые глаза испуганно выпучились, он мелко задрожал всем телом.

– Повелевай, господин, – робко пробормотал он.

– Покажи абгалю Джи Беш, что ты умеешь, – приказал дедушка.

Шамшуддин быстро закивал, выставил ладони запястьями вперед и ужасно напрягся. По эбеновому лицу полился вонючий пот, на лысой макушке вздулась синяя вена. Но результат последовал сразу же – каменный табурет начал медленно подниматься в воздух, повинуясь воле кушита-полукровки.

Креол аж зубами скрипнул от зависти – он-то сам пока ничем не отличается от любого другого мальчишки его возраста. А Халай Джи Беш с интересом погладил жиденькую бородку, глядя на висящий в воздухе табурет и трясущегося от напряжения Шамшуддина.

– Замечательно… – пробормотал он. – Этот черномазый выблядок где-то учился Искусству?

– В том-то и дело, что никогда и нигде, – покачал головой Липит-Даган. – Я до сих пор помню тот момент: Лагаль только что родила, младенец сосал ее грудь, я хотел забрать его, но он вдруг посмотрел на медную бусину, и та… взлетела ему прямо в ладонь. Жрица Инанны сказала, что из ребенка может получиться хороший маг, и я решил оставить ему жизнь…

– Замечательно, замечательно… Но странно. Странно… Уту, прозванный Шамашем, да точно ли его отец был человеком?! Быть может, это черномазое зловоние родилось от демона, джинна или инкуба?

– Не могу сказать наверное, но Лагаль клялась всеми Ануннаками, что ни с кем не сходилась, кроме того смазливого кушита, Бараки.

– Ха! Лживая девка!

– Халай, не оскорбляй мою дочь, – скрестил брови Липит-Даган. В его голосе зазвенела бронза. – Она жестоко огорчила мое сердце, но хотя бы из уважения к мертвым – спрячь свой гнилой язык поглубже!

– А, так она умерла… – проворчал маг. – Ну, пусть смилостивится над ней владычица Эрешкигаль… Но откуда же тогда у младенца мог взяться этот дар? Обычное дитя человеческое не может просто так взять и родиться с Искусством в крови, этому приходится учить, учить долго… Конечно, даже если она сказала правду, это еще ничего не значит – инкуб может сойтись с женщиной хоть во сне, та даже не узнает… Хм-м-м… Подожди, а отчего у него нет волос? Ты что, хотел посвятить его в жрецы?

– Нет, он уже родился таким.

– Пылающий гнев Гибила, да он точно не сын человека! – разрубил кулаком воздух Халай Джи Беш. – Может, твою дочь посещал джинн?!

– Жрицы сказали, что это из-за неудачного заклятия, – холодно ответил Липит-Даган. – Лагаль пыталась вытравить плод, ей помогала жрица Нергала. Но заклятия сработали не так, как задумывалось…

– И ты в это веришь, спятившее бычье испражнение?! – ощерился старый маг. – Говорю тебе!… хотя ладно, оставим это пока что. У меня будет достаточно времени, чтобы провести все опыты и узнать точно – сколько в этом черномазом ублюдке человека, а сколько… чего-то другого… Ты ведь явился, чтобы всучить его мне в ученики, верно я помню наш разговор?

– Верно, верно.

– О, тебе это дорого обойдется, проклятый мешок с сиклями! – алчно потер сухонькие ладошки Халай. – Я лучший учитель во всей Мадге, и мои уроки стоят дорого… За обучение этой черномазой образины ты будешь выплачивать мне по сорока пяти сиклей серебром в год, не считая расходов на содержание и миксума. За его пропитание и постель ты будешь платить еще по сорока пяти сиклей серебром в год…

– На сорок пять сиклей серебра я могу купить девять тысяч сила[8] ячменя! – вспыхнул Липит-Даган. – Пять взрослых мужчин будут есть это целый год и не съедят!

– Еще и постель.

– Это означает, что ты дашь ему циновку?!

– Нет, циновку, палас и одежду он должен будет принести с собой.

– И после этого ты называешь себя магом, Халай?! Ты не маг – ты вор!

– А еще ведь и миксум! – захихикал старик. – Мне ведь приходится выплачивать бильтум, шибшум и саттуккум[9] с каждого, живущего в моем доме…

– Что-о-о? – возмутился Липит-Даган. – Халай, не считай меня глупцом! Я знаю порядки вашей Гильдии! Вы, маги, причислены к людям императора, вы платите только бильтум – шибшум и саттуккум вас не касаются! А высшие члены Гильдии… да-да, и ты тоже среди них!… не платят даже бильтума, только илькум[10]!

Халай Джи Беш собрал все лицо в одну злобную складку. Он не подозревал, что Липит-Даган так хорошо осведомлен о том, как миксум касается Гильдии. Да, налог, взимаемый с магов, очень невелик – по сути, это чистой воды условность. Обязателен для них лишь илькум – каждый член Гильдии знает, что император в любой момент может потребовать от него исполнения долга.

Последнее время Халай начал побаиваться, что очень скоро ему действительно придется этот самый долг исполнять. На юго-западной границе стало неспокойно – там все чаще встречают каких-то жутких тварей, похожих на прокаженных.

Говорят, что они высасывают из человека душу, после чего тот сам превращается в такую же тварь. Говорят, что их вывело в своих ретортах пустынное сообщество некромантов, возглавляемое безумным архимагом Ку-Клусом. Говорят, что сам Дагон Темный явился из Лэнга, чтобы возглавить своих приспешников.

Скорее всего, просто пустые слухи, но сон старому Халаю они испортить сумели.

– Ну что ж, я предлагаю округлить общую сумму до ста двадцати сиклей серебра в год, – ухмыльнулся Халай, погладив жиденькую бороденку.

– Мне кажется, правильнее будет округлить в меньшую сторону – до шестидесяти сиклей, – покачал головой Липит-Даган. – Шестьдесят сиклей серебром – и без того куда больше, чем ты заслуживаешь. За пятнадцать лет обучения это будет девятьсот сиклей серебром – клянусь Ану и Энки, мне придется продать половину рабов, чтобы расплатиться с тобой!

– За здорового раба можно выручить тридцать, даже сорок сиклей серебра, – задумчиво поднял лицо Халай Джи Беш. – А у тебя их две с половиной сотни… Справедливый Энки свидетель – я согласен взять вместо платы всего лишь четверть твоих рабов.

Пришло время Липит-Дагана смущенно кашлять – он и не подозревал, что старый маг так хорошо осведомлен о состоянии дел в его поместье. Он ненадолго задумался, а потом снова начал торговаться, яростно сражаясь за каждую монету.

Халай бросил взгляд на Креола и впервые подумал о его отце с некоторой симпатией. Архимаг Креол терпеть не мог Халая Джи Беш, но зато он ни единой секунды не торговался. Лишь холодно выслушал условия, коротко кивнул и приказал своему управляющему: «Заплати ему».

– Креол! – кстати вспомнил старый демонолог. – Подойди-ка сюда, негодный щенок!

– Я слушаю тебя, учитель, – подошел ученик.

– Не забывай кланяться, обращаясь ко мне!!! – с силой шарахнул его жезлом по лбу Халай Джи Беш. – Ниже!… ниже!… Ниже кланяйся, поганая слизь, изблеванная Пазузу!!! Кто тебя так кланяться учил, щенок?! Я тебя научу!… научу!… научу!… НАУЧУ!!!

Липит-Даган наблюдал за избиением мальчишки с явным удовольствием, намекающе поглядывая на Шамшуддина. Тот выпучил глаза и сглотнул, начиная понимать, почему из такого множества учителей-магов дедушка выбрал для нелюбимого внука именно Халая Джи Беш.

С каждым ударом Креол покорно наклонялся все ниже. Пока не упал. Голова загудела медным колоколом, перед глазами поплыли разноцветные круги, рот наполнился кислой слюной. В момент последнего удара он явственно услышал сухой хруст – треснул либо жезл учителя, либо череп ученика.

Жезл выглядит целым и невредимым.

– Вставай, на сегодня с тебя достаточно, – ядовито хихикнул Халай, легонько пиная ученика в ребра. Происходи дело на улице, он ударил бы куда сильнее – ведь там на старом маге были бы сандалии. – Мы с почтенным Липит-Даганом еще побеседуем, а ты пока что бери эту черномазую обезьяну, покажи ей новый дом и объясни заведенные здесь порядки. Не мне же этим заниматься!

– Слушаюсь, учитель… – с трудом пробормотал Креол, кое-как поднимаясь на ноги. Его шатало из стороны в сторону, глаза вращались в орбитах независимо друг от друга, из носа капала кровь. – Сейчас… что?… да, точно… о, чрево Тиамат… оу-у-у…

– Э-э-э… – раздраженно скривился Халай, неохотно накладывая на ученика заклятие Исцеления. Он всегда держал в памяти три-четыре таких – при его любви к побоям это не было лишним. – Получай и убирайся, пока я не всыпал тебе еще, тупоумный недоносок!

– Конечно, учитель, – поклонился Креол, с наслаждением ощущая, как боль уходит, уступая место бурлящей магии, очищающей тело, пронизывающей каждую жилочку, каждую каплю крови.

Ничто в мире не сравнится с этим чувством.

– Ты ни на что не пригоден! – отмахнулся Халай. – Уверен, ты станешь худшим магом в истории Шумера, Креол. Если вообще станешь.

Ученик в очередной раз поклонился и поманил Шамшуддина. Тот покорно последовал за Креолом. Первые несколько секунд чернокожий мальчишка молчал, ошалело глядя прямо перед собой, но как только они покинули внутренний двор, с ужасом воскликнул:

– Он всегда такой?!!

– Я это слышу!!! – тут же заорал Халай Джи Беш. – Я все слышу, черномазый выблядок!!!

– Да, он всегда такой. И слух у него тоже отменный, – еле слышно прошептал Креол. – Пошли, покажу комнату учеников… ну и все остальное.

Жилище Халая Джи Беш представляет собой вполне типичное строение, возведенное по стандартному образцу. Так, например, в каждом доме Шумера – богатом или бедном – непременно есть внутренний двор. Находясь в нем, очень просто определить, насколько зажиточен хозяин – достаточно посчитать двери. В беднейших домах с внутреннего двора ведут лишь две двери – в сени и в парадную.

Но старый Халай принадлежит к богатейшим людям города, поэтому с его внутреннего двора ведут целых шесть дверей. В сени, в парадную, в обширное помещение для рабов, в кухню, в кладовку и на лестничный пролет, с которого можно подняться на второй этаж или спуститься в подвал. Над дверью в сени висит апотропей в виде уродливого демона – он не пускает в дом злых духов.

Если какой и проникнет, дальше сеней ему не пройти.

При парадной расположена кладовка для постельных вещей, большая умывальная и священный дворик – туда допускают только членов семьи, ведь там находятся молельня, алтарь и домашнее кладбище. Своих мертвецов шумеры стараются хоронить дома – родных не следует оставлять даже после смерти.

На втором этаже комнаты членов семьи и гостевые, лаборатория и мастерская хозяина, комната свитков и галерейка, опоясывающая внутренний двор. В подвале – холодный погреб для снеди и припасов, большая дренажная труба для нечистот и еще кое-что по мелочи.

Постельные принадлежности довольно просты – это циновки и паласы. Кровать есть только у хозяина с хозяйкой, да и у них не всегда. Жители великого Шумера привыкли к простым жестким ложам – выбрал свободный пятачок пространства, расстелил циновку, вот постель и готова. Если погода хорошая, спят обычно во дворе или на крыше.

– Ну, у нас дома все почти так же, – заявил Шамшуддин, осмотрев свое новое жилище от крыши до подвала. – Только немного просторнее – дедушкино поместье за городом, там места больше.

– Понятно, – равнодушно откликнулся Креол, ковыряя в носу. – Ладно, для начала запомни несколько правил, Шам… Шамшуддин, да?

– Угу.

– Во-первых, ты теперь младший ученик. Так что открывать дверь гостям – теперь твоя работа.

– Думаю, это нетрудно, – дернул плечами Шамшуддин. – Что еще?

– Во-вторых, никогда не перечь учителю. Сам видел, что бывает…

– Вот уж правда… – поежился Шамшуддин. – Ты давно у него учишься?

– Месяц без двух дней. Тебе сколько лет?

– Пятнадцать.

– О, и мне пятнадцать! – оживился Креол. – Слушай-ка… а ты знаешь, что у тебя свет от головы отражается?

– Ненавижу эту лысину! – вспыхнул Шамшуддин. – Все принимают за жреца-евнуха!

– Ну, кроме них никто голову в детстве не бреет, – пожал плечами Креол. – Да ладно, тебе уже пятнадцать – скоро начнут принимать за просто жреца. Необязательно евнуха.

– Мало утешает… – пробурчал Шамшуддин. – Я хочу такие волосы, как у тебя.

– Конечно, хочешь, – гордо встряхнул смоляной копной Креол. – У меня и борода уже пробивается! А у тебя?

– А у меня – нет! – огрызнулся юный кушит. – Расскажи еще про нашего учителя. Он вообще какой?

– Халай Джи Беш старый, тощий, злющий, жадный, все время орет, дерется палкой, никогда не моется и воняет тухлятиной, – скрупулезно перечислил все достоинства учителя Креол.

– Я это слышал!… – донеслось снизу.

– Ну, а про отличный слух я уже говорил, – закончил Креол. – Кстати, теперь он меня опять изобьет.

– А ты… тебе что, все равно? – недоверчиво посмотрел на него Шамшуддин.

– К боли тоже можно привыкнуть, – пожал плечами Креол. – У меня была хорошая тренировка.

– Ну?…

– Понимаешь, дома у меня был дедушка… Архимаг Алкеалол. Он почти такой же бешеный, как Халай. И тоже любит подраться палкой. Кормилица рассказывала, что когда меня вынули из материнского чрева, дедушка первым делом щелкнул меня в нос.

– А ты?

– А я его укусил. Жалко, зубов еще не было. Но дедушка все равно остался доволен – сказал, что я весь в него. Я и правда на него похож. Хотя только лицом.

– А что твой отец?

– Ну как сказать… – задумался Креол. – По-моему, ему на меня вообще наплевать. Он вспоминал, что я есть, только когда мы случайно встречались. А мать я вообще не помню – она давно умерла.

– И у меня тоже… – вздохнул Шамшуддин.

– Здорово, опять совпало! – обрадовался Креол.

– Да уж… А почему тебя отдали Халаю?

– Почему, почему… Надо было, значит! – непонятно с чего озлился Креол. – Чего пристал?!

Почтенный Липит-Даган торговался с Халаем Джи Беш еще очень долго. Мелкопоместному аристократу совершенно не хотелось расставаться с любимыми монетами ради нелюбимого внука, из-за которого юная Лагаль так и не смогла выйти замуж.

Обычно в случаях, подобных тому, что произошло в доме Липит-Дагана, виновный либо выплачивает отцу девушки большой выкуп, либо женится на ней без права развестись. Но на сей раз дело изрядно затруднил рабский ошейник Бараки… Благонравные девицы очень редко снисходят до рабов, тем более чернокожих.

В конце концов двое скряг сошлись на девяноста сиклях серебра ежегодно плюс дополнительная плата, если Шамшуддин что-нибудь натворит или ему потребуется магическое лечение. Липит-Даган тут же передал старому магу три снизки по шестидесяти серебряных колец – за два первых года.

С оставляемым внуком Липит-Даган прощаться не стал. Он наконец-то сбросил с плеч бремя, так тяготившее последние пятнадцать лет. Следующие пятнадцать это бремя будет лежать на плечах Халая Джи Беш.

А что будет дальше?… Липит-Даган не брался загадывать. Ему уже перевалило за пятьдесят, он не был уверен, что доживет до того дня, когда Шамшуддин станет полноправным магом.

Если вообще станет – старого Халая недаром прозвали «потрошитель учеников»…

Солнце близилось к закату. Как обычно в это время, домой возвратились Хатаб и Халфа – усталые, пропотевшие. Тетушка Нимзагеси немедленно наложила им побольше ячменной каши – подкрепить силы.

– Это кто? – спросил Шамшуддин, сидевший рядом с Креолом на галерейке внутреннего двора.

– Рабы, – пожал плечами тот. – В доме Халая работы мало, поэтому некоторых рабов он сдает внаем. Они работают в гавани – домой возвращаются только на ночь.

– А, вот как… А сколько всего людей в этом доме?

– Ну… – задумался Креол, загибая поочередно пальцы. – Из свободных – сам Халай, его правнук Эхтант… он тоже ученик, но старше нас. Я. Теперь еще ты. Рабов… м-м-м… десять. Дядюшка Нгешти слепой, но с простой работой справляется. Его жена стряпает на кухне. Хатаба и Халфу Халай сдает внаем. Их жены стирают, убираются, ходят за покупками и делают всякую другую работу. Еще у Халая есть три наложницы-рабыни – одна уже совсем старая и две молодых. Они тоже работают по хозяйству, а если в гости приходят другие маги, Халай подкладывает им в постель своих наложниц. Еще у Халфы и его жены есть ребенок – ему три года. Он меня раздражает, – хмуро проворчал Креол. – Дети – это проклятие богов. Особенно мелкие.

Шамшуддин пересчитывал рабов одновременно с Креолом – у него тоже получилось десять. Он посмотрел на загнутые пальцы и спросил:

– Больше никого нету?

– Еще Асаггак, но он не совсем раб… да вон он как раз идет. Смотри, какое чучело.

Шамшуддин изумленно открыл рот – то, что медленно выползало из кладовки, вряд ли вообще было человеком. Закутанный в старое-престарое покрывало, расползающееся в дюжине мест, с пустыми бесцветными глазами, посеревшей кожей, лысой макушкой, сплошь покрытой уродливыми струпьями, и глубокой дырой на месте носа. Босые ступни передвигаются с удивительной неспешностью – не слишком великое пространство меж кладовкой и кухней этот урод пересекал целую минуту.

– Это что, ходячий мертвец? – предположил Шамшуддин.

– Да, – равнодушно ответил Креол. – Зомби. Раньше тоже был рабом Халая.

– А что он делает?

– Большую часть дня просто стоит в кладовке и смотрит в стену. Он – наглядное пособие. Для учеников, чтобы изучать внутренности человека.

Через несколько минут Асаггак вышел из кухни. Не с пустыми руками – он захватил каменную кадушку с помоями. Обычно кадушки, наполненные доверху, переносят вдвоем, но ходячие мертвецы удивительно сильны – их окоченевшие мышцы не ведают боли и усталости.

– Он каждый день относит помои в подвал и выливает в дренажную трубу, – пояснил Креол. – А утром приносит пустую кадушку обратно.

Шамшуддин задумчиво почесал плешивую макушку. Он посмотрел на мертвеца, еле плетущегося через двор, выпятил нижнюю губу и спросил:

– А почему только утром? Зачем оставлять пустую кадушку в подвале на ночь?

Креол открыл было рот… но тут же снова закрыл. В серых глазах отразилось недоумение. Ученик мага тоже посмотрел на Асаггака, все еще не дошедшего до лестничного пролета, и медленно ответил:

– Не знаю. Да, странно…

Ученики внимательно посмотрели друг на друга. Шамшуддин широко ухмыльнулся – на его эбеновом лице улыбка выглядела особенно белой. Креол тоже растянул губы в улыбке и предложил:

– Проследим?

– Пошли! – вскочил на ноги Шамшуддин.

Подростки осторожно прокрались по галерейке и спустились по лестнице. Там оказалось гораздо темнее, чем на улице, но все же не слишком – под потолком висит магический освещальник. Тусклый, светящий неестественным голубоватым светом, но все же худо-бедно рассеивающий мрак.

Как и большинство крупных городов Шумера, Симуррум снабжен тщательно продуманной сетью канализационных каналов и керамическим водопроводом. Гугали день и ночь трудятся, следя за тем, чтобы в каждом доме была вода, а грязь и нечистоты своевременно удалялись. В жарком климате долины Тигра и Евфрата процессы гниения и разложения протекают очень быстро, а отсюда недалеко и до эпидемии. Поэтому в подвале Халая Джи Беш имеется дренажное отверстие, куда и отправляются все помои.

Точнее – куда они ДОЛЖНЫ отправляться.

К великому удивлению Креола и Шамшуддина, Асаггак вовсе не опорожнил кадушку в зловонную дыру, как они ожидали. Вместо этого мертвец сунул руку в неприметную щель, и часть стены плавно повернулась на толстом бронзовом штыре, открыв темный проход и лестницу, уходящую вглубь. На мальчишек, пялящихся на него во все глаза, он не обратил ни малейшего внимания.

– У Халая есть потайное подземелье?… – приподнял брови Креол. – И как это я раньше не замечал?…

– Интересно, а что он там хранит? – посмотрел на него Шамшуддин. – Наверняка сокровища!

– Или артефакты! – жадно загорелись глаза Креола. – Проверим?

Асаггак успел скрыться в тьме тайного подземелья, но проход остался незакрытым. Значит, он очень скоро вернется и нужно спешить.

– А если там что-нибудь… ну, такое… – засомневался Шамшуддин. – Может, не надо?…

– Ты что, боишься? – сощурился Креол.

– Даже ифрит кого-нибудь да боится, – ответил Шамшуддин. – Известная опасность не страшна – страшна неизвестная. И что сделает с нами учитель, если уличит?

Креол задумался, переводя взгляд с Шамшуддина на темный провал в стене. За ним уже послышалось шарканье – раб-мертвец возвращается обратно.

Но тут сверху послышался другой звук – злобное ворчание:

– … гниль и прах, куда подевались эти негодные щенки?…

– Я должен быть в комнате свитков и читать урок, – вспомнил Креол.

– Но тебя там нет.

– Именно. Значит, старый Халай опять переломает мне пальцы, – безразлично закончил Креол. – Так что хуже уже не будет. Ты идешь?…

Шамшуддин замялся, но Креол успел исчезнуть в темной дыре. Вместо него оттуда показалась подгнившая рожа Асаггака – мертвец вернулся уже без кадушки. Он сунул руку в щель, дверь начала закрываться… и Шамшуддин бросился туда.

Чернокожий мальчишка влетел в потайной проход, промчался по ступеням и врезался во что-то мягкое, повалив его на пол.

Судя по изрыгаемым проклятиям, это был Креол.

– Слезь с меня, отродье Нергала!… – злобно прошипел он, с трудом отпихивая Шамшуддина.

– Извини, – поднялся на ноги тот. – Где это мы?…

Лестница оказалась довольно короткой – она закончилась уже через дюжину ступеней. За ней открылся небольшой коридорчик с двумя дверьми – справа и спереди. Из-под правой пробивается тусклый свет.

– У-у-у!… – выпучил глаза Креол, приоткрыв дверь. – Гляди!

Магический освещальник, висящий здесь, стоит куда дороже своего собрата в подвале. При этом свете можно даже читать.

Похоже, старый Халай именно этим здесь и занимается – на каменных полках, увивающих стены, лежат десятки глиняных табличек, испещренных мелкими клинышками.

– «Ха-Дингир ара губ каб ду кургин», – прочитал Креол. – «Шуб-лугаль ра анса-саг а унату угула-ни га се сам у на дуг»…

– Бессмыслица какая-то, – пожал плечами Шамшуддин. – Ты точно подряд читаешь?

– Да… а хотя нет, пропустил строчку, – признал Креол. – А если… эй, да это же судебный документ! Смотри-ка, Халая в молодости изгнали из Каркемиша за кражу осла! Ну кто бы мог подумать…

Шамшуддин его не слушал – он глазел на другие полки и столы. На одном из маленьких столиков стоит объемистый сосуд из отличного стекла, доверху заполненный уксусом. В нем плавает отрезанная человеческая рука – плавает подобно рыбе, загребая пальцами и выпуская пузырьки из перерубленных вен. Рядом стоит алебастровая ваза, доверху заполненная кисло пахнущим маслом – от него поднимаются красноватые испарения.

На соседней полке расположился ятаган с рукоятью из эбонита, завернутый в черный шелк. Шамшуддин рискнул чуть-чуть развернуть шелк – лезвие густо покрывают таинственные знаки, оно слабо светится синим светом…

– Не трогай!!! – вскрикнул Креол.

Шамшуддин резко отдернул руку, вернув шелк на место, и удивленно посмотрел на Креола.

– Ты не касался?! – напряженно спросил тот.

– Не успел. Это что такое?

– Слава богам… Это ятаган Барзаи – у моего деда тоже есть такой. Его не должен касаться никто, кроме хозяина, а то вся сила уйдет и придется ковать новый. Думаю, Халай тебя бы за такое…

– Да уж… – невольно побледнел Шамшуддин.

Креол огляделся еще раз. Собственно, ничего особенного в этой комнате нет – самые обычные аксессуары магической лаборатории. Возможно, несколько более редкие и дорогие, чем те, что хранятся на втором этаже, но и только-то.

И нигде он не увидел признаков помойной кадушки, что оставил Асаггак…

– Пошли, посмотрим, что за другой дверью, – скомандовал Креол.

Шамшуддин неохотно оторвался от глиняной таблички и двинулся следом. Ученики старого Халая одновременно заглянули за дверь… и одновременно отшатнулись.

Другая комната оказалась в несколько раз больше, но без всяких табличек и жутких предметов. Нет и магического освещальника – мрак разгоняет только плошка с чадящим маслом. Обстановка отличается скудностью – каменный мешок может похвастаться лишь бронзовыми кольцами, вбитыми в стену, и свисающими с них цепями.

А на одной из цепей сидит узник.

– Кто это? – прошептал Шамшуддин, выглядывая из-за плеча Креола.

– Кажется, гала… – неуверенно ответил тот.

– Угадал, человеческий детеныш, – ядовито прошипел пленник старого мага, звеня цепями. – И что вы собираетесь с этим делать?

Цепи выглядят прочными. Конечно, обычная бронза вряд ли удержит гала, но Халай Джи Беш называет себя мастером-демонологом не из пустого хвастовства.

Эти оковы управились бы и с Демоном Бури.

Гала медленно зашевелился, поднимаясь на корточки. Подземный демон Кура улыбнулся пугающей улыбкой – ученики мага невольно подались назад.

Искаженное отражение человека, на три головы выше Креола с Шамшуддином. Зеленовато-бурый, покрытый необычной кожей-чешуей, жесткой и бугристой, со множеством крошечных колючих шипов. Треугольная морда демонстрирует огромную пасть с сотней зубов-игл, звездообразную дыру вместо носа, пару пылающих миндалевидных глаз с роговыми полосками вместо бровей, остроконечные уши. Из плеч чудовища растут два извивающихся отростка, оканчивающиеся змеиными головами. Они шипят и капают ядом, взирая на перепуганных мальчишек с неистовой злобой истинных гадов.

– Вы рабы или ученики старого пожирателя грязи? – задал вопрос гала. – Или, быть может, вы воры, забравшиеся в его дом? Что сейчас наверху – день или ночь?

Ученики мага сохраняли молчание. Креол окинул взглядом прикованного демона, раздраженно ощущая на шее шумное дыхание Шамшуддина, и перешагнул порог. Бронзовая цепь зазвенела – гала подался навстречу.

– А, так вот куда он носит помои… – вполголоса пробормотал Креол, опустив глаза.

Да, каменная кадушка наконец-то отыскалась. Она стоит рядом с гала – и помоев там заметно поубавилось.

– Вам жаль помоев для старого измученного демона? – оскалился гала. – Что ж, я могу поделиться – здесь еще больше половины, хватит, чтобы устроить дружескую пирушку. Угощайтесь, друзья, угощайтесь!

– Можешь оставить себе, – хмыкнул Креол. – Ты и правда гала?

– До сегодняшнего утра был, – с улыбочкой ответил демон. – Конечно, боги любят забавные шутки, так что с них станется ни с того ни с сего превратить меня во что-нибудь иное… одноглазого ишака, например. Но, думаю, пока что этого не произошло. Я рожден во мраке Кура, человеческий детеныш, и я был и остаюсь гала уже триста лет. А теперь, может быть, поговорим о вас? Я так давно не видел человеческих лиц… живых, имею в виду. Ту кучу мертвого мяса, что приносит мне еду, я вижу каждый день, но поверьте на слово – он не слишком интересный собеседник. Я предпочитаю беседовать со своими змеями.

Змеиные головы, растущие из его плеч, одновременно зашипели, словно давая понять, что речь идет именно о них. Впрочем, скорее всего, они просто выразили чувства самого гала – для него эти плечи-змеи такая же часть тела, как руки, ноги или глаза. У них нет собственного рассудка – лишь легкий блик, отражение разума хозяина.

– Вам приятно со мной познакомиться, человеческие детеныши? – ласково спросил гала.

– Не называй меня так, демон, – буркнул Креол.

– Но надо же мне как-то вас называть, верно? У всякого создания богов должно быть какое-то наименование. Назови мне свое настоящее имя, и я буду обращаться к тебе правильно…

– Не называй! – шикнул Шамшуддин. – Демону нельзя называть имя!

– Без тебя знаю, – огрызнулся Креол.

– Что ж, тогда не ждите от меня ответной любезности… – широко зевнул гала. – А что, человеческие детеныши, не принесете ли вы мне кружечку вкусного пива?… или, может быть, хотя бы ячменной сикеры? Не отказался бы я и от ломтика свежего мяса… Третий месяц я уже в этом подземелье и вижу только эту помойную кадушку… Не удивлюсь, если старый евнух, который меня сюда запрятал, в эту же кадушку испражняется – нет, нисколько не удивлюсь… Но ничего не поделаешь, есть-то хочется… Даже демоны нуждаются в пище…

– Мертвые в Стране без Возврата питаются нечистотами и помоями, – пожал плечами Шамшуддин.

– А кто сказал, что им это нравится? – пробурчал гала. – Ну так что, принесете?

– А что нам за это будет? – прищурился Креол.

Гала очень внимательно посмотрел на него, словно увидел впервые, пошарил глазами вокруг себя, как будто что-то разыскивая, а потом с притворным расстройством развел руками:

– Вот беда, у меня здесь нет ничего ценного… Если желаете, можете получить эту тряпку, что я использую вместо набедренника… хотите?…

– Фффу-у-у-у-у-у!!! – одновременно заорали мальчишки, брезгливо морщась. Мужество демона оказалось чудовищных размеров и формы – в отрубленном виде могло бы сойти за боевую дубину. К тому же с него текло что-то липкое и зловонное.

– А что такое? – обиделся гала. – Мои супруги не жалуются…

Но набедренник все же вновь обмотал вокруг чресл, пряча срам.

– Демонов я раньше не встречал, – поделился Шамшуддин. – Но пару лет назад у нас в поместье случился кутруб – вытоптал ячменное поле и сожрал пятерых рабов… Знаешь, у него эта штука была меньше…

– Кутрубы огромного роста, но сверху и снизу у них маловато, – согласился гала. – Эй, детеныши, а как насчет заработать золота?… много золота!…

Креол с Шамшуддином переглянулись. Шамшуддин задумчиво поднял глаза к грязному потолку, а Креол сразу перешел к делу:

– Как?

– Мы, гала, способны на многие чудеса… но только не сейчас, когда я скован, – с сожалением позвенел цепями демон. – Освободите меня, чтобы я мог вернуться домой, в Кур… и вас ожидает награда… очень щедрая награда!

– Какая именно?

– Да все, что пожелаете! Золото, оружие, богатые одежды, волшебные амулеты! В сокровищницах Кура всего довольно – я принесу вам все, что пожелаете!

– Хм-м-м…

– Заключим договор – вы меня освобождаете, а я исполняю каждому по желанию, пойдет? – предложил гала.

– Любое? – насторожился Креол.

– Ну не совсем любое, конечно… – неохотно признался демон. – Я обычный гала, а не всемогущий Мардук… Но для обычных людских желаний меня обычно хватает. Сундук золота, красивую девицу, дворец… правда, для дворца приходится звать родню, в одиночку очень уж долго… С другой стороны, можно не строить, а найти готовый и прикончить хозяев. Если поблизости не окажется сильного мага или отряда умелых воинов – управлюсь.

– Это… заманчиво, – признал Креол. – Заманчиво. А мы?… Что мы должны сделать?… Украсть у Халая ключ от твоих цепей, прочесть освобождающее заклинание или что?…

– В этом нет нужды. Все гораздо проще. Эти оковы зачарованы – они обессиливают меня, делают слабее новорожденного котенка. Но есть средство вернуть мне силы – только на краткий миг, но этого хватит, чтобы разорвать цепи. После этого я исполню ваши желания и вернусь в Кур…

– Выглядит не слишком сложно. И что же это за средство?

– Кровь, человеческий детеныш! – улыбнулся стозубой улыбкой гала. – Человеческая кровь! Ощутив ее вкус, я вырвусь!… вырвусь!!!

Шамшуддин постучал Креола по плечу. Тот повернулся, и ученики мага зашептались, то и дело бросая косые взгляды назад – на терпеливо ожидающего демона. Тот по-прежнему улыбался, хотя улыбка с каждым мигом становилась все натужнее и неестественнее, все больше походя на обычный кровожадный оскал.

– … да ладно, рискнем!… – наконец отмахнулся Креол, отворачиваясь от Шамшуддина. – А какие у нас гарантии? Откуда мы знаем, что ты выполнишь обещание?

– А каких гарантий вы хотите? – вкрадчиво спросил гала.

– Твое имя! – ни на миг не задумался юноша. – Поклянись великой клятвой Кура, поклянись подземной рекой, которая отделяет от людей, поклянись крыльями Эрешкигаль, поклянись судьями-ануннаками, поклянись твоим собственным именем – назови его вслух! Тогда я поверю тебе и дам тебе свою кровь, демон!

– Хитрый человеческий детеныш… – слегка скис гала. – А может, как-нибудь по-другому?

– Можно и как-нибудь по-другому, – покладисто кивнул Креол. – Можно и так, что ты не будешь клясться, а будешь дальше сидеть на цепи и жрать объедки…

– Если бы объедки, если бы объедки… – горестно покачал головой демон. – Я рад уже и ячменной шелухе…

– Ты хочешь освободиться или нет?… – скучающе посмотрел на него Креол.

Шамшуддин схватил его за плечо и взволнованно зашептал на ухо, недоверчиво глядя на размышляющего гала. Креол слушал невнимательно, с каждой секундой все больше раздражаясь, а потом вовсе оттолкнул Шамшуддина и шикнул:

– Отстань, я знаю, что делаю!…

– Ладно, человеческий детеныш, договорились! – в тот же момент заявил гала. – Мое имя – Нгхул’Трезим! И я приношу тебе великую клятву Кура, что не причиню тебе вреда и свято исполню все условия договора! Достаточно с тебя?

– Ну… думаю… да, наверное… – с легкой неуверенностью ответил Креол, извлекая из складки набедренника острый обсидиановый нож. – Шамшуддин, ты участвуешь?

– Отец бы этого не одобрил… – горестно простонал сын раба, протягивая трясущуюся руку.

Креол быстро, не давая себе времени передумать, чиркнул иссиня-черным лезвием по ладоням – своей и Шамшуддина. Две кровавых струйки оросили нож и побежали вниз – к пропылившемуся полу. Но не добежали – их перехватили жадные рты плечевых змей Нгхул’Трезима. Крохотные пасти втянули в себя мальчишескую кровь… и демон раскатисто захохотал.

Одним быстрым движением гала поднялся на ноги, разламывая бронзовые цепи, словно высохшую глину. Порванные звенья посыпались на пол, и демон захохотал еще громче, воздевая очи горе. Будь он еще хоть на полпальца выше, стукнулся бы головой об потолок.

– А теперь… – начал Креол.

– А теперь, человеческий детеныш, я вернусь домой, – оборвал его Нгхул’Трезим. – Но вначале я утолю голод вашим мясом, утолю жажду вашей кровью, а из того, что останется, вырву души – чтобы преподнести их в дар владычице Азимуа, когда та спросит, где я бродил так долго. Возможно, этого хватит, чтобы умилостивить ее гнев…

– Я так и знал… – пробормотал Шамшуддин, торопливо пятясь назад.

Длань демона взметнулась вверх, вспыхнул яркий свет, дверь с протяжным стоном захлопнулась, ударив чернокожего мальчишку по спине. Тот болезненно вскрикнул, растирая ушибленный хребет.

В следующий миг магический свет погас и воцарилась тьма, рассеиваемая лишь полыхающими глазами гала. Подземный демон хищно оскалился, резко сжал ладони и шевельнул запястьями – мальчишек потянуло к нему, как на аркане.

– Твоим именем… Нгхул’Трезим… приказываю – повинуйся!!! – прерывающимся голосом закричал Креол, с ужасом чувствуя, как ноги идут вперед вопреки воле хозяина. – Твоей… клятвой… нерушимой… Нгхул’Трезим!!!

– Это не мое имя, человеческий детеныш, – ласково улыбнулся демон. – Такая маленькая-маленькая хитрость… Нгхул’Трезим – это имя одного из моих кузенов. Окажетесь в Земле без Возврата – передавайте ему поклон…

– Чрево Тиамат… – прошептал Креол, не в силах оторвать глаз от зубов-игл, приближающихся к горлу.

– Я же говорил!… – озлобленно ударил его в плечо Шамшуддин. – Здорово ты знаешь, что делаешь!…

– Лучше ему врежь, недоумок!!! – заорал Креол. – Пережми ему вены!!!

Шамшуддин изумленно расширил глаза. Демон, уже подтащивший учеников мага вплотную, озадаченно моргнул… но тут его ногу с силой хлестнуло цепью. Один-единственный удар, но Шамшуддину он обошелся чрезвычайно дорого – в глазах помутилось, колени подкосились, и его вырвало прямо на гала. Тот брезгливо отшвырнул перепачканного мальчишку, оставив на тунике пять расплывающихся кровавых полос, и взмахнул ногой, отбрасывая прочь злополучную цепь.

Креол почувствовал, что напряжение спадает, тело вновь подчиняется. Он мгновенно выхватил обсидиановый нож и вонзил его прямо в живот проклятому гала. Железо не проткнуло бы этой кожи, однако освященный обсидиан пронзает плоть демона легче, чем мягкую глину.

Но только пронзает. Не убивает. По морде гала лишь прокатилась болезненная судорога, из раны хлынула черная маслянистая жидкость, но этим все и ограничилось. Чудовище изрыгнуло несколько ругательств на языке мертвых и ударило Креола по лицу, едва не снеся нижнюю челюсть. Ученик мага отлетел назад и упал на Шамшуддина, обливаясь кровью.

Демон вытащил из живота нож, презрительно сломал стеклянистое лезвие двумя пальцами, отбросил обломки прочь и поднял бездыханных мальчишек за шкирки, словно двух слепых котят. Плечевые змеи радостно устремились к добыче, вонзаясь в кожу крохотными зубами. Во все стороны полетели кровавые брызги и клочья мяса – омерзительные гады с бешеной скоростью начали проедать тоннели в плоти.

Гала закатил глаза, чувствуя, как тело наполняется блаженной сытостью… но тут из коридора донеслось торопливое шлепанье босых ног. Демон настороженно прислушался, а в следующий миг грязно выругался и с силой отбросил Креола с Шамшуддином, не обращая внимания на разочарованное шипение змей. Уже не думая о добыче, он поднял руки и начал растворяться в воздухе, возвращаясь в Кур.

Но ему не хватило какой-то секунды. Дверь распахнулась, словно в нее ударило молотом, и на пороге появился тощий силуэт, окруженный пылающим ореолом.

– Смердящие выблядки, вот вы где!!! – прокаркал Халай Джи Беш, поднимая чародейский жезл. – Я вас научу, где надо гадить!!!

С кончика жезла сорвался ослепительный белый сполох. Демон вскрикнул от боли… рванулся… но колдовской речитатив, изливающийся из сморщенных губ старого демонолога, пригвоздил его к полу. Халай Джи Беш изрыгнул еще несколько заклятий и неспешно прошествовал вперед, шагая прямо по телам своих учеников. Гала тоскливо завыл, не выдержав обманутых надежд… а потом вой перешел в жалобный скулеж. Старик достал из складок пояса изящный флакон, наполненный переливающейся радужной пылью…

Благовоние Зкауба.

– Учитель?… – простонал Креол, с трудом разлепляя глаза, залепленные сукровицей.

– Молчать, недоносок!!! – зарычал Халай, с силой опуская жезл ему на голову. – Запомни, жалкое отродье, демону верить нельзя!… нельзя!… нельзя!… НЕЛЬЗЯ!!! Запомни это, запомни как следует!!!

– Учитель…

– Да, смердящее насекомое, я твой учитель, и уж я позабочусь, чтобы ты усвоил сегодняшний урок как подобает прилежному ученику…

На следующий день мертвый раб Асаггак вновь нес по темному подземелью каменную кадушку, до краев заполненную вонючей жижей. Он равнодушно открыл дверь, глядя пустыми глазами прямо перед собой, и начал разливать помои по чашкам. Отмерив две небольшие порции, зомби поставил остальное в центре и удалился.

– Чрево Тиамат!… – ругнулся Креол, глядя на то, что налили ему. – Я все-таки надеялся, что Халай пришлет нам каши… хоть бы капельку дал, старый скряга…

– Да, пахнет отвратно… – грустно согласился Шамшуддин. – Ну что ж, в большом нарыве и гноя много…

– Чем вы недовольны, человеческие детеныши? – язвительно спросил демон-гала. – Угощайтесь, угощайтесь – я этим питаюсь уже три месяца…

Они трое по-прежнему находились в том же подземелье, что и вчера. Грязные, оборванные, сплошь в синяках и ссадинах – правда, самые серьезные раны Халай Джи Беш все же исцелил. А после этого он, решив преподать своим ученикам хороший урок, приковал их рядом с тем, кого они так неосмотрительно освободили. Конечно, позаботившись, чтобы никто из троих не мог дотянуться друг до друга…

– Халай – старый вонючий ишак… – пробурчал Креол, не решаясь вкусить «кушанье».

– Ну, он нам все-таки жизнь спас… – пожал плечами Шамшуддин.

– Нужны вы ему… – фыркнул демон. – Думаете, это он вас спасать торопился? Как бы не так! Почувствовал, что я освободился, вот и ринулся сломя голову… тьфу, надо было сразу удирать, так нет ведь, живота своего послушался…

– Как думаешь, долго мы еще здесь пробудем? – вздохнул Шамшуддин, не слушая жалоб демона.

– Надеюсь, не очень, – отодвинул свою чашку Креол. – Если мне все-таки придется жрать эту бурду, я дам нерушимую клятву убить Халая!

– Вас все-таки когда-нибудь отпустят… – хмуро посмотрел на него демон. – А мне тут сидеть, пока не сдохнет старый колдун… Кстати, когда выйдете на свободу, пришлете мне кружечку пива, а?…

– Скорее бык даст тебе молока, – плюнул в его сторону Креол. – Очень уж ты здорово благодаришь за помощь…

Шамшуддин, не выдержав сосущего чувства в животе, все-таки сделал глоток из своей чаши… и тут же изблевал все обратно. Даже в этой непроглядной тьме было видно, как позеленело его лицо.

– Ф-фух!… – простонал он, растягиваясь на холодном полу. – Умирать с голоду буду, а это не проглочу… Эй, Креол, послушай-ка!

– Чего тебе? – огрызнулся Креол, безуспешно пытающийся открыть замок осколком обсидиана.

– У нас кровь смешалась – вон там, на полу. Это что значит – мы теперь вроде как кровные братья?

Креол посмотрел на темные пятна и безразлично пожал плечами.

– Формально – да, – кивнул он. – Ну и что с того?

– Здорово! – обрадовался Шамшуддин. – Я всегда хотел завести побратима!

– Да, вот уж радость-то… – скривился Креол.

– А можно тогда называть тебя братом?

– Ладно, называй, если хочешь… – неохотно согласился Креол, поразмыслив пару секунд. – Но учти – я старший!

– Конечно, брат, как скажешь, – покладисто ухмыльнулся Шамшуддин.

– Эй, минуточку! – подал голос демон. – Моя кровь там тоже есть – значит, теперь я вам тоже кровный брат?! Нет уж, человеческие детеныши, я с вами брататься не собираюсь!

– Ну тогда побратайся с этими помоями! – швырнул в него чашкой Креол.

Демон облизнул испачканную морду, ядовито улыбнулся и приподнял каменную кадушку. В ней все еще осталось больше половины…

Карьера

Скрипнула дверь. Узенькая щелочка начала расширяться, и за ней показалось настороженное лицо. Или, скорее, мордочка. Заросшая мягкой короткой шерстью, с клочковатой бороденкой, слегка карикатурными чертами и крупными лошадиными ушами.

Домовой.

Востренький нос с шумом втянул воздух, и его обладатель брезгливо закашлялся. Во дворе пахнет бензином и еще какой-то пакостью.

И-и-и, а раньше-то, раньше! Сено и молоко, молоко и сено! Ну и навоз еще. Хотя это как раз никуда не делось – вон, домик дощатый, с сердечком. Так и несет от него, так и несет… Смешивается, правда, с лавандой или еще какими цветами – кто его тут разберет… Придумали тоже микстуру – «восвежитель воздуха»!

Старый домовой Прокоп живет в этом доме уже много лет. Имен сменил… и-и-и! Не сосчитать. По давней традиции, если хозяин дома в нем, дому, умирает, домовой берет его имя. Чтоб, значит, почтить память. А если дом пустой, такой покойник и сам может домовым стать…

Только это редко бывает.

Любит Прокоп свой дом. Да и как не любить, коли дом с домовым, почитай, единое целое. Хоть и старенький уже домик, еще до революции возвели, а все одно – не желает душа другого, да и все тут. Стены-то сменить нелегко, не у всякого выходит… Иной домовой и вовсе такого не переживет – помрет, вот и вся недолга.

Но Прокоп сменял жилище уже неоднократно. Да и как иначе, если в том годе старик отпраздновал юбилей? Полторы тысячи лет уже Прокоп по земле ковыляет, за печкой ютится, по трубе стучит. Он – старая дружина, теперь таких уже не водится.

Забыла молодежь свои корни, забыла…

А вот он, Прокоп, не таков! Он не кто-нибудь – он господар, настоящая элита среди домовых! На Руси таких уж почти не осталось – в Сибири кой-где, у карелов есть, да, говорят, в Белоруссии еще бродит парочка.

И один здесь – в Самаре.

Ох, и красива же ты, Самара у Волги! Какое суденышко ни пройдет мимо – так залюбуется. Да есть ли другой такой город на свете? Конечно, Прокоп уже лет триста сидит на одном месте безвылазно, но верит – нет.

Его город, его Самара. Хоть и побыла шестьдесят лет Куйбышевым, а все одно – вернули законное название, никуда не делись. Да и то сказать – где это видано, такой город, да вдруг в честь кого-то там называть! Уж если давать городу имя человечье – так уж того, кто этот город построил. Вот это по справедливости. Иван Великий Самару заложил – а никакой не Куйбышев.

А только нелегко жить стало в последнее время. Оно и раньше-то медом не было, но теперь совсем уж ни в какие ворота… Он-то, Прокоп, в город давненько приехал – еще когда и не было никакого города, а была крепостица. От басурман обороняться, границу стеречь. Граница русская в те времена как раз здесь и пролегала – а уж батюшка Иван Васильевич ее раздвинул, далеко раздвинул…

До сих пор вспоминается. Ехали тогда люди в Самару – на поселение ехали, с разных мест. И была среди них бабушка старая – с пустым возом. Смеялись над ней – куда, мол, болезная, тащишься, тебе на погост давно пора… Да еще телегу пустую везет зачем-то – али извозом заниматься надумала? А старушка помалкивала, да посмеивалась потихоньку. Народу-то на той телеге было столько, что аж на ободьях висли – только не видели их люди. Никто не видел, окромя той старушенции. Ну, она, ясное дело, ведьмачкой была, тогда еще оставались… настоящие.

А теперь почти никого…

Много воды утекло. Но вот уже больше века Прокоп живет здесь – в старом-престаром двухэтажном доме. Даже удобства во дворе – такой старый дом. До революции тут купчина один жил – не то чтобы такой уж богач, но мужик небедный. Потом красные пришли, купчине под зад коленом дали, дом отобрали. Первые годы тут какую-то голытьбу поселили – временно. Потом их по квартиркам разогнали, а в дом нэпман въехал – лавку бакалейную открыл. Пробыл сколько-то времени, да и исчез – тоже под зад коленом дали, как и купчине. А на его место новый владелец подселился – директор гастронома. Тоже купец, если по справедливости смотреть…

Потом война приключилась – в городе тесно стало, беженцев понаехало со всех концов. Куйбышев в те годы чуть ли не второй столицей был… Ну, Прокопу-то эта людская возня неинтересна – им, домовым, на любую войну чихать с крыши.

Печка цела – больше ничего и не надо.

А потом в дом новый хозяин въехал – и снова ведь купчина! Теперь уже из новых – пузатый такой, с цепью золотой на шее. Лет десять прожил… и исчез. Посадили, говорят. Куда, за что, почему – Прокоп не интересовался. Кого они волнуют, люди? Под ногами не путаются, жить не мешают – и ладно.

Что поделаешь, недолюбливает Прокоп людей. Огромные, громоздкие, неуклюжие и глупые-преглупые. Да еще со зрением беда – домовых в упор не замечают. Домовые людей видят, а люди домовых – никогда. Прокоп перед хозяевами, бывало, чуть ли не гопака отплясывал – смотрят, но не видят. Домового ведь только боковым зрением увидать можно, да и то не всегда. Ну, или если он сам этого захочет – но зачем ему этого хотеть, спрашивается? Это раньше домовые, бывало, показывались иногда, а теперь… ни к чему это, баловство одно. Молодежь еще иногда, бывает, шалит, хулиганит – люди этих мальцов «полтергейстом» прозвали, «шумливым духом».

Ну, все мы когда-то были детьми…

Оно, конечно, как раз дети-то домовых и видят. Совсем еще маленькие – младенцы. Если младенец смеется или плачет невесть с чего – точно домовой ему или козу состроил или рожу страшную скорчил. Ну а потом они подрастают и глаза приучаются отсеивать «то, чего не бывает». А домовым только того и надо.

Еще пьяные домовых порой замечают. И те, кто травки всякие нехорошие курит, да зелья поганые через иголки впрыскивает. А только кто ж им поверит-то? Они сами своим глазам не верят – примерещилось что-то, и все тут. Да и нечасто такое бывает – глаза нужно так залить, чтоб вообще никаких больше мыслей не осталось.

Ну, а что животные домовых видят, это ни для кого ни секрет. Твари бессловесные, безгрешные много такого замечают, чего люди знать не знают, ведать не ведают. Особенно у кошек ловко получается – кошки все видят, видимое и невидимое. У собак похуже – эти домовых не глазами видят, а носом чуют.

Прокоп поежился и поднял воротник. Ночка выдалась холодная. Лето хоть пока и не кончилось, а все одно – прохладно по ночам, ветерком с Волги веет. Еще пара дней, и осень явится – с дождями, с ветрами…

Старенький домовой грустно посмотрел на предмет, зажатый в ладони, вздохнул и юркнул через дорогу – в дом напротив. Так и не понял он, о чем в этом письме говорится, пусть уж Венька разберется, он паренек смышленый, мерекает во всякой механиции. А он, Прокоп, для этого стар – поздно ему переучиваться.

Домовые-то живут ого-го сколько – вот и не поспевают за людьми. Очень уж те быстро меняются. Вроде еще совсем недавно царь был. Потом – царя скинули, коммунизм строить зачали. Домовые первые лет тридцать и понять-то не могли – что за коммунизм такой, зачем надобен? Постепенно начали соображать некоторые. Михей в городе самым первым суть уловил – он вообще башковитый мужик. И решил – раз уж Большаки этот самый коммунизм строят, так и нам, Малому Народцу, не зазорно будет. Надо тоже перенять.

Ну ладно, переняли.

И на тебе! Фу-ты, ну-ты, лапти гнуты! Не успели за дело взяться как следует – так уже все! Нету больше коммунизма! Опять Большаки в другую сторону развернулись! Старое все снова поломали – и опять сызнова! Теперь уже что-то другое затеяли – не с царем, но вроде похоже. Ну и вот стоило ради каких-то семидесяти лет огород городить?! Только-только начали, как уже все – конец!

А им-то, им-то что делать?! Домовым-то?! Они же уже взялись, уже настроились! Домовые быстро перестраиваться не умеют! Вот уж больше пятнадцати лет прошло, а они все трепыхаются, все еще не поняли до конца, что уж и нет никакого коммунизма! И еще, наверное, столько же пройдет, пока окончательно поймут. Михей, вон, в затылке чешет, никак разобраться не может – что ж делать-то теперь? Опять старое ломать, новое строить? Да сколько можно-то?!

Михей, он вообще старается в ногу со временем идти. За Большаками поглядывает, все у них перенимает – ну чисто мартышка. Даже ликом – копия нынешнего городничего, только маленький. Их теперь почему-то по-аглицки кличут – мэрами. А чем «городничий» плохо было? Михей, вон, городяник – значит, наибольший домовой из всех, за всем городом приглядывает.

Снова скрипнула дверь. Теперь уже другая – дверь подъезда. Венька в четырехэтажке живет – тоже старенькой, но все ж поновее, ей и пятидесяти годов еще не исполнилось. На третьем этаже.

На самом деле, он во всем доме живет, но на третьем квартира есть пустая, вот Венька там все время и болтается. С этим своим… как его… компьютером.

– Венька! – тихо поскребся в дверь Прокоп. – Венька, ты дома?

– Есть децл, – послышалось оттуда. – Заходи, старый, мы тебе чаю на спину нальем.

Прокоп бесшумно просочился в тоненькую, почти неразличимую щель между дверью и косяком. Стены, заборы, двери для домового – не более чем дорожная разметка для человека. Не преграда. Надо – в любую щель прошмыгнем, хоть с волосок. А если даже такой нет – и сквозь стену пройти не побрезгуем.

Особенно если ты не обычный домовой, а господар!

В пустой однокомнатной квартире из мебели только телефонная розетка. И компьютер. Перед ним, прямо на полу, сидит и курит Венька – мелкий и очень уродливый гремлин. Прокоп сдернул с головы старый помятый картуз и начал теребить его в руках, не зная, с чего начать. Предстоит просить об одолжении, а Прокоп этого жутко не любит – не к лицу ему, старому господару, кому-то обязанным быть.

– Кхе! Кхе! – закашлялся он, ощутив сладковатый дымок. – Охти мне, Венька, да что ж ты делаешь-то, идол?! Табачищем навонял! Постыдился бы!

– Мой дом – хочу воняю, хочу нет, – невозмутимо ответил гремлин. – И это, кстати, не табак.

Прокопа передернуло. Домовые не только никогда не курят сами, но и вообще не выносят табачного запаха.

Впрочем, некоторые еще как дымят – те, что опустились до звериного состояния, «обесенились». Но Прокоп-то не из таких – он домовой порядочный, всякой дрянью не балуется и курильщиков не любит.

Да и самих гремлинов Прокоп не любит, что уж тут поделаешь… И то сказать – за что их любить-то? Гремлины – народец молодой, всего несколько веков по земле бродят. Говорят, немецкие зелейники, алхимиками именуемые, в своих пробирках их вывели. Так ли было, не так ли, теперь уж никто не ведает.

Разбрелись гремлины по свету, расплодились неимоверно. Технику обожают страстно – особенно им эти новомодные компьютеры полюбились. В этой ихой Сети Интернет гремлинов на самом деле океан – Венька рассказывал, что ему подобные обожают ползать по форумам и чатам (что это такое – Прокоп не понял), а там знай кривляются, да обкладывают всех по матушке.

Сам Венька постоянно пасется в каком-то «жэжэ» – а как это переводится, так и не объяснил, только хихикал долго. Вредные они, гремлины, характерец у них зело гнусный, да противный. А умишко – крохотный, только на пакости и пригодный.

Но в технике фурычат лучше всех, тут не поспоришь.

Венька – гремлин молодой, четыре года всего. Они – твари быстроживущие, уже в три года взрослые, а в тридцать – дряхлые старики. Не позавидуешь. Да и выглядит неказисто – мелкий, тощий, кожа пупырчатая, в бородавках, зеленовато-бурая, пятнистая. Уши огромные, глазищи плошками, пастенка вся в зубишках мелких, ноздри вертикальные, узкие, носа вообще нет.

– Ты у меня сегодня первонах, старый! – сообщил Венька. – Народ чего-то с утра неактивный, за весь день ни одного камента! Нет, я так тысячником не стану! А хочеццо… Хотя чего в нем хорошего, если вдумаццо?

– Венька, прекрати свой жаргон, надоел уже! – повысил голос домовой.

– Кисакуку! Ты с какова горада? – ехидно спросил гремлин.

– Венька, не дури!

– ПНХ! – фыркнул гремлин. – Старый, ну до чего ж ты не продвинутый… Учи албанский!

Прокоп сурово насупил седые бровищи. Здоровенные, как у филина, они составляют предмет его искренней гордости. Венька пошевелил ушами, противно хихикнул, но мордочка молодого гремлина все же слегка посерьезнела.

Разумеется, он знал, что ругани домовые не переносят – шутки шутками, но если переступить черту, домовой-господар может и убить. Сила в ручищах Прокопа огромная – он даже Большака при нужде задушить может, не то что гремлина.

– Ладно, старый, тебе чего? По делу – или так, каменты почитать?

– Да мне вот… письмо передали… того… – засмущался Прокоп.

– И чего?

– Ну так… это… дом мой сносят… – утер глаза старый домовой. – Сто лет стоял, никому не мешал, а теперь вот… и-и-и!… автостраду расширять будут, будь она неладна… Кому дом-то мой помешал?!

– Раскас жызненный, – безразлично пожал плечами Венька. – А я-то при чем?

– Так я на них пожаловался! В Москву! Самому столичнику! Он в Кремле живет! – указал на потолок домовой. – И вот…

– Чего?

– Да чего?… Велели мне свою анкету прислать…

– Тема по-прежнему не раскрыта, – глубокомысленно заметил гремлин.

– Так прислать ее велели мылом! – наконец дошел до сути Прокоп. – А как я ее мылом-то пришлю?… новомодное, что ль, чего-то?

Венька только теперь обратил внимание на предмет, робко зажатый в морщинистой лапке старичка-домового.

Брусок хозяйственного мыла.

Желтые глаза гремлина увеличились еще больше. Зубастая пастенка начала медленно раззявливаться. А потом Венька просто упал лицом на клавиатуру и забился в дикой истерике.

– Ржунимагу! – вопил гремлин, колотя кулачками по полу. – Бугага! Гыгыгы! Вмемориз! Афтар жжош!

С каждым его воплем Прокоп выглядел все более жалким и несчастным. Он стыдливо спрятал за спину злополучное мыло и втянул голову в плечи, больше всего желая сейчас провалиться под землю.

– Я пойду, наверное… – еле слышно пробормотал он, поворачиваясь к двери.

– Стой! – опомнился гремлин. – Ну ты силен, старый! Однозначный зачот! Плакаль! Давай сюда свою анкету, я тебе ее пошлю. Адрес какой?

– Странный адрес, – слегка оживился Прокоп. – Ни улицы, ни дома – только написано чего-то не по-русски, и еще про собаку странное чего-то.

– Давай сюда, – вырвал у него все листки Венька. – Ужоснах! Ты что, старый, до сих пор гусиным пером пишешь?!

– А что? – надулся домовой.

– В Бобруйск, жывотное! – заорал на него гремлин. – Ты где был весь последний век, старый?! В сортире пряталсо?! На вот, почетай, повысь грамотность!

Тоненькие когтистые пальчики с бешеной скоростью забарабанили по клавишам, перегоняя выстраданную анкету Прокопа в электронный вид. А домовой недоуменно повертел в руках книгу в половину собственного роста.

Хорошо, что господары такие сильные – даже самого Большака могут поднять, а не только его книжку.

– А-лекс-экс-лер, – по слогам прочитал имя автора Прокоп. – Это чего – нерусский, что ли?

– Пшолнах! – отмахнулся Венька. – Наш он, наш.

– Гремлин?

– Русский! Большак это, старый! Мы, гремлины, книжков не пишем – не наше это дело! Наше дело – в карбюратор конденсат подливать!

Венька последний раз щелкнул мышкой, пару секунд любовался на экран, а потом горделиво объявил:

– Все, старый, улетело твое письмо по адресу!

Прокоп невольно поднял глаза к потолку. Венька криво усмехнулся, покачал головой и задумчиво сказал:

– Ну ты все-таки кадр, старый… Надо про тебя Апачу рассказать. Апач таких коллекционирует.

– Каких таких?

– Тупых таких!!! У него в коллекции как раз только такого экземпляра не хватает!

Прокоп снова надулся.

– Да ты чего, старый? – хихикнул гремлин. – Ты чего, обиделсо?

– Венька, прекрати, а? – жалобно попросил Прокоп.

– А то еще можно Мицголу тебя сдать – пусть забанит нах… – задумчиво обдумывал варианты гнусненький гремлин. – Любит он, сцука, это дело – меня вот забанил зачем-то…

Старый господар только вздохнул. Разговаривая с Венькой (да и большинством других гремлинов), он не понимал добрую половину.

– Да, в баньку бы сейчас неплохо… – почесал в затылке он.

В туалете зашумело, забурлило, а потом стукнула дверь, и на пороге появился Каналюга.

– Венька, у тебя слив не работает, – булькающим голосом сообщил он.

– Слив защитан, – рассеянно отмахнулся гремлин, одной рукой двигая мышкой, другой зажигая новый косяк, а ногами барабаня по клавишам. У гремлинов, собственно, ног и нет – они четвероруки, как мартышки.

– Не сдох пока, старый пень? – посмотрел на Прокопа Каналюга. – Живучая ты коряга…

Прокоп набычился, исподлобья глядя на этого водяного. Каналюга живет в самарской канализации уже почти полвека, что изрядно отразилось на внешности – стал тощим, как скелетина, зеленым, покрытым плесенью и ужасно вонючим. Кроме основного имени у него есть еще и запасное – Туалетный Человечек. Ласковое такое прозвище. Каналюга и в самом деле любит в самый неожиданный момент выныривать из унитазов и пугать людей.

Особенно маленьких детей, за что пользуется недоброй славой.

– Я тебе сколько раз говорил окурки в унитаз не бросать? – пробулькал водяной, капая на пол буроватой жижей. – Загадили мне всю канализацию! А я там живу!

– Водяной должен жить в реке! – не выдержал Прокоп. – Или хоть бы в озере! На худой конец – в болоте… хотя это уже болотник будет.

– Прокоп, где ты у нас в городе последний раз незанятое озеро видел? – фыркнул Каналюга. – В Волгу меня не пускают, там свой хозяин имеется, покруче меня… А маленькие водоемчики все нарасхват… И чем тебе моя канализация не нравится? Там хоть почитать всегда есть что…

– А запах?

– Чуть что, так сразу запах… – заворчал Каналюга, выжимая мокрые волосенки. Впрочем, их и было-то всего один пучок – на затылке. Остальная макушка – грязно-зеленая плешь. – Ничем я и не пахну, чего пристал?… У тебя, кстати, я слышал, дом сносят?

– Да…

– И правильно! Давно пора – у тебя там даже канализации нет! – возмущенно всплеснул руками водяник. – Это же анахронизм – посреди города антиквариат стоит! Снести! Я Михею еще в том году говорил – снести!

Своим знакомством с самарским городяником унитазный водяной очень гордился и всем подряд тыкал в нос – меня сам Михей уважает! Я в мэрии как у себя дома!

– А мне-то куда?! – возопил Прокоп.

– Найдут какую-нибудь халупу… – пожал плечами Каналюга. – Вам, домовым, хорошо – домов в городе полно, а вас мало… Вон – из десяти зданий девять пустые стоят, без домовых!

– Непорядок, – грустно согласился старый господар. – При царе такого не было!

– И канализации при царе тоже не было, – возразил водяной. – А что это за жизнь – без канализации?

– Е, старый, а тебе уже ответ пришел! – завопил Венька. – Четай!

– Буковки какие-то меленькие… – проворчал Прокоп, безуспешно пытаясь разобрать что-нибудь на небольшом экранчике.

– А я тебе сейчас шрифты увеличу, – с готовностью ударил по клавише гремлин. – Четай, старый!

– С по-лу-че-ни-ем се-го над-ле-жит при-быть… быть… по ад-ре-су… су… – по складам начал читать Прокоп. Он с огромным трудом разбирал этот новомодный язык – до сих пор не отвык от ижиц и ятей. – Чего это мне тут? Идти куда-то?

– Да не, это ехать, – заглянул ему через плечо Каналюга. – Отсюда не близко.

– У-ли-ца Таш-кен-тска-я… – по слогам прочитал Прокоп. – Ой, да это ж далеко…

– А ты как я! – ехидно посоветовал Каналюга, захлопывая за собой дверь.

В туалете послышался плеск, бурление, воркотание, шум воды, а потом все стихло. Канализационный водяной уплыл по трубе в свои дурнопахнущие владения.

Спустя час на ночном шоссе появились две крохотные фигурки – широкоплечий седобородый домовой-господар с рюкзачком за плечами и скрюченный приплясывающий гремлин. Венька вызвался проводить Прокопа до места назначения.

Домовой поминутно вздыхал и покряхтывал, время от времени грустно оборачиваясь к старому дому. Венька, наоборот, радовался жизни и каждые две-три минуты жизнерадостно попукивал.

– Ловим такси, старый! – возопил он, увидев свет фар. – Эй, машина, а ну, стой! Стой, машина!

Но машина на его призывы не обратила внимания. Водитель даже не увидел размахивающего руками гремлина – переехал, недоуменно поморщился и поехал дальше. Мужику показалось, что под колеса попал камень.

Измятый и обозленный гремлин подскочил, как резиновый болванчик, и заорал вслед:

– Ужоснах!!! Где модератор?!!

– Охти мне! – испуганно подбежал Прокоп, хватая гремлина за плечи. – Венька, ты живой?!

– Убери руки, ахтунг! – начал отбиваться гремлин.

Конечно, с ним ничего не случилось. Гремлины, да и большинство подобной нечисти – существа другого типа, нежели обычные животные, и обычное физическое воздействие против них малоэффективно. Гремлину на голову можно скинуть десятитонную глыбу – выползет, отряхнется и пойдет дальше. В буквальном смысле этого слова они даже не живые.

Есть, конечно, и очень эффективные способы убить гремлина… но сами гремлины разговоров на эту тему стараются не поднимать. В конце концов, они ведь и так живут очень недолго…

– Борян! Борян! – завопил Прокоп, махая руками туманному силуэту, несущемуся по шоссе.

Рядом притормозил мотоцикл. Очень маленький – с детский трехколесный велосипедик. А с него соскочил уродливый мужичок, фигурой похожий на репку. Черная кожаная косуха, такая же бандана с черепами, бородища, темные очки… и ростом с кролика.

Дорожник Борян – дух Московского шоссе.

Само собой, его мотоцикл – вовсе не мотоцикл. Скорее уж часть тела самого Боряна. Даже фары отсутствуют – дорожники, как и большинство духов места, преотлично видят в темноте.

– Прокоп, тебе чего? – пробасил дорожник.

– Да мне б на Ташкентскую…

Борян шмыгнул носом, высморкался в собственную бандану, невозмутимо водрузил ее обратно на макушку, а потом гордо объявил:

– Не вопрос, камрад, сейчас сделаем.

Работа заняла считанные минуты. Дорожник некоторое время пристально следил за дорогой, принюхивался к каждому автомобилю, несколько штук равнодушно пропустил, а потом резко повернул ладонь, словно поворачивал ключ в замке. Очередной автомобиль издал шумный выхлоп и остановился.

– Вот этот на Ташкентскую идет, давайте с ним, – сообщил Борян, забираясь обратно на мотоцикл. – Я ему движок приглушил на минуточку – забирайтесь, сейчас снова поедет.

Венька, даже не поблагодарив, уже нырял в выхлопную трубу. Гремлин истончился до состояния червя и мгновенно оказался в недрах старенькой «Нивы». Прокоп же по старой привычке отвесил дорожнику земной поклон и только после этого просочился в щель багажника.

Водитель не очень понял, что случилось. Да и не задумывался особо – мужик возвращался с дня рождения, был слегка подшофе и волновало его в данный момент только одно – как бы не встретиться с гаишниками.

– Венька, я чего-то в этой книжке не пойму ничего… – смущенно почесал в затылке Прокоп. – Это про компьютеры, что ль, чего-то?

– Ниасилил? – сочувственно хмыкнул гремлин. – Эх, старый, не продвинутый ты… Выпей йаду и не мучайсо!

– Венька, хватит уже надо мной издеваться! – вспылил старый домовой. – Я тебе сейчас уши-то пооборву, пооборву! Не стыдно тебе?! Четыре года стервецу, а мозгов… на три всего! Я тебя на полторы тыщи лет старше, а ты!… и-и-и, бессовестник!

– Зочем ви тгавите? – насмешливо посмотрел на него гремлин. – Конечно, старый, ты у нас по возрасту первонах! Дрявней тебя в Самаре никого нету! Ну и что?

Прокоп промолчал. В конце концов, гремлин есть гремлин – что с него возьмешь? Эти мелкие пакостники до конца жизни остаются детьми.

По указанному адресу их уже ждали. Возле дощатого забора молча и торжественно выстроилась приветственная делегация – два десятка домовых разного звания. Впереди всех с небольшой папкой – Михей. Сегодня городяник выглядит еще более важным, чем обычно.

Прокоп нерешительно просеменил вперед, не понимая, что все это означает.

– Дорогие товарищи! – начал Михей. – Сегодня мы собрались здесь, чтобы попрощаться со старейшим членом нашего общества! С нашим, не побоюсь этого слова, патриархом – домовым Прокопом!…

– Как?… – ахнул старик, хватаясь за сердце. – Меня – на свалку?! Да за что же?… Да как же?…

– И поприветствовать нового члена нашего общества – высотника Прокопа! – торжественно закончил городяник.

Прокоп резко замолчал. На него нахлынула целая смесь диких чувств – но преобладал восторг.

– Меня… меня… и высотником?! – всхлипнул домовой.

– Старый, попеарь меня! – прошипел Венька, пихая Прокопа в бок.

– Примите наши общие поздравления, товарищ высотник! – провозгласил Михей. – Также вас желает поздравить лично столичник!

Он торжественно раскрыл папку и над ней появилось мерцающее невнятное изображение. Столичник безошибочно распознал в толпе домовых Прокопа и произнес:

– Буду краток. Поздравляю.

Сказав это, самый главный домовой России отключился. Работы у столичника столько, что не продохнуть – днем и ночью крутится, словно белка в колесе. Некогда пространно поздравлять каждого свежеиспеченного высотника – их с каждым годом все больше.

– Двадцать два этажа! – гордо объявил Михей, шествуя впереди почетной делегации. – Строители его еще не сдали, но все уже здесь. Все на месте. Все работает.

– Да-а-а-а… – восхищенно вздохнул Прокоп.

Новостройка выглядит совершенно потрясающе. Настоящая мечта домового… хотя теперь уже высотника. Теперь он, Прокоп, будет распоряжаться сотнями квартир! Лифты! Водопровод! И целая куча Большаков!

– Ну, Михей, уважил… – пробормотал старик.

– Заслужил, товарищ! – ответил городяник. – Ну что, заселяем согласно обычаю? Василий Сергеевич, ваш выход!

Из-за угла вальяжно вышел огромный рыжий котище. Он смерил Прокопа пренебрежительным взглядом и пробасил:

– Где мой гонорар?

– Прошу, – сунул ему пакет сметаны городяник. – Как уговаривались.

Котяра прищурился, внимательно посмотрел на ценник и, видимо, остался удовлетворенным. Во всяком случае, он наклонился, чтобы Прокопу было удобнее усесться.

– Не испачкай шерсть, старый, – важно предупредил он, входя в подъезд. – Я ее только что вылизал.

Перед входом стояла молоденькая шишимора с рюмкой водки и куском черного хлеба, посыпанного солью. Василий Сергеевич остановился возле нее, Прокоп опорожнил рюмку, закусил хлебцем, крякнул и, расчувствовавшись, чмокнул девушку в щеку. Шишимора ехидно хихикнула и, притворно смущаясь, закрыла лицо зелеными волосами.

– Суседушко-батанушко, милости просим! Милости просим, дедушка, входи на новое место! – хором провозгласили домовые вслед господару верхом на коте.

Прокоп слез с пушистого скакуна и зачарованно уставился на новое обиталище. В подъезде пахнет краской. Пахнет цементом. Пахнет досками. А вот людьми пока что не пахнет – не въехали еще жильцы. Мохнатые ноздри старого домового раздулись, втягивая эти чудесные ароматы – запах новостройки, только что законченного здания.

– Здоров, старый пень! – слетел по перилам Каналюга. – Ну что – теперь соседи, да? Я к тебе часто заходить буду!

– Каменты рулят! – присоединился Венька. – Гламурненько тут! Тоже, что ль, перебраццо? Сдам экзамен на лифтового…

Прокоп насупился. Ему совсем не хотелось заполучить таких неприятных соседей. Но даже гнусный курильщик и ругатель Венька не мог сейчас омрачить великую радость старого домового. Сейчас он готов был расцеловать даже эту уродливую зеленую морду, пахнущую табачищем и непонятным «жэ-жэ».

Ведь он получил повышение!

Бесы в доме

– Венька, задрыга такая, выходи! Выходи, кому сказано! Жильцы уже приехали, вещи сгружают!

– Старый, отстань, не мешай! В сортире хорошо думаеццо!

Прокоп начал колотить в дверь ногами. Ему ничего не стоило просто скользнуть в щель под дверью, но старый домовой-господар пока еще сохранил остатки былой культурности. Заставить себя без разрешения влезть в занятый туалет он не мог.

– Венька, гаденыш!… – простонал старик, переминаясь с ноги на ногу.

Гаденький гремлин только противно захихикал. В сорок шестой квартире он обосновался уже давно – причем большую часть времени просиживал в «кабинете задумчивости». Почему? Да он и сам толком не знал. Нравилось ему бродить по просторам Интернета под звуки спускаемой воды. Настраивало на нужный лад. И отлучаться опять же никуда не надо – все под рукой… Сигареты гремлин хранил за бачком, обедал туалетной бумагой…

А пил так прямо из унитаза.

– Венька, скотина, я сейчас дверь сломаю!!! – заорал взбешенный до предела Прокоп. – Уже ключи в дверях звенят! Вещи тащат!

– Пшолнах, старый! В газенваген!

Входная дверь распахнулась. Прокоп тут же прекратил стучать и прислонился к стене. Но на него не обратили ни малейшего внимания – как известно, обычные люди домовых в упор не замечают.

Новый хозяин квартиры оказался крупным дяденькой с изрядным пивным пузом и в интеллигентских роговых очочках. Пыхтение слышалось издалека – дядька натужно волок мягкое кресло. За ним ввалились грузчики, с ленцой тащащие диван.

Прокоп тут же позабыл о проклятом гремлине и отправился инспектировать новых подопечных. Дом свежеиспеченного высотника еще только-только заселяется – какая-то жизнь водится едва ли в четвертой части квартир.

– О, глянь, старый, какой у них телевизор! – вынырнул из-под плинтуса Венька. – Поносник! Ничо так, гламурненько!

– Не смей! – зашипел на него Прокоп.

Но проклятый гремлин уже нырнул в недра злополучного телевизора. При виде любого технического оборудования у него сразу начинают дрожать лапки и подергиваться уши. Прокоп устало покачал головой, от души надеясь, что этот жадный уродец ничего там не сломает – а то в последнее время он повадился портить проводку…

И вообще – Прокоп уже дважды подавал городянику Михею ходатайства о выкидывании Веньки куда-нибудь в другое место. Увы – каким-то образом этот мелкий гнусник действительно умудрился выбить себе должность лифтового. Не иначе на лапу кому-то сунул. Хотя как Венька сумел уговорить экзаменаторов закрыть глаза на явное несоответствие требованиям, Прокоп не имел ни малейшего понятия.

Грузчики и хозяин продолжали таскать мебель и баулы с вещами. А в двери протиснулись три особи дамского полу – скорее всего, хозяйские жена и дочери. Супружница – вполне себе колоритная барыня, в теле, но собой недурна. Старшая дочурка – барышня на выданье, лет так шестнадцати-семнадцати. Младшая – еще совсем ребенок, лет не более семи.

– Ирма, помоги разбирать вещи! – удивительно тоненьким голоском потребовала хозяйка. – Верочка, погуляй пока, посмотри квартиру!

– Ну, конечно, мне вещи разбирать, а ей экскурсию… – сердито надула губы Ирма.

Прокоп, преспокойно сидящий в углу, неожиданно вздрогнул. Девочка Вера уставилась точно на него. Рот начал медленно открываться. Домовой невольно отметил, что у малышки недавно выпал молочный зуб – прямо в середине белоснежного ряда зияет досадная прореха.

Однако вздрогнул он вовсе не из-за этого. Дело житейское – молочным зубам и положено выпадать, освобождая место новым. А вот то, что Вера явно его ВИДИТ… вот это уже куда как хуже.

Если быть более точным – девочка не видит его глазами. Нет, она просто чувствует что-то такое… непонятное даже для самой себя. И, похоже, не в первый раз. Более того – приглядевшись к малышке как следует, Прокоп понял, что это ТОЧНО не в первый раз…

Уже в следующую секунду старый господар метнулся вбок и сиганул в еле видную щель между стеной и плинтусом. На границе восприятия промелькнули слои бетона, а в следующий миг Прокоп уже вынырнул этажом ниже и облегченно перевел дух. Вроде бы обошлось.

С этого дня сорок шестая квартира надолго стала главной головной болью Прокопа. Волей-неволей ему пришлось установить за семьей Скворцовых круглосуточное наблюдение… и результаты отнюдь не радовали.

Как выяснилось из подслушанных разговоров, Скворцовы переехали на новую квартиру не по своей воле. Их банально выжили – и вовсе не люди.

В старом жилище поселился самый настоящий полтергейст.

Началось все несколько месяцев назад. Причем с сущей ерунды. Невесть откуда на полу, стульях, креслах, диванах, кроватях стали объявляться лужицы воды. Сначала редко, потом все чаще и чаще. Первое время родители ворчали на соседей. Потом начали подозревать дочерей. Несколько раз вызывали водопроводчиков. Но в конце концов стало ясно, что ни люди, ни водопровод ни в чем ни виноваты. Лужи появлялись будто бы ниоткуда. И с каждым днем все чаще – уже прямо на глазах жильцов. Посреди пола откуда ни возьмись вдруг расползалась водяная полоска – все шире и шире.

Узнав об этой «водяной напасти», Прокоп сначала заподозрил мокруху. Это редкий вид нечисти – переходное звено между кикиморой и водяным. В домах селится редко, но уж если поселится – жить будет трудненько. Место, где посидит мокруха, всегда намокает.

Но продолжая подслушивать и подсматривать, Прокоп переменил мнение. Мокруха – нечисть сравнительно безобидная, кроме воды от нее никакого горя нет. А в случае Скворцовых водой дело не ограничилось – на второй месяц все стало гораздо хуже.

Мокрые пятна появлялись все чаще. Потом вода и вовсе взялась струиться по стенам и потолку, бить фонтанчиками из щелей, проникать в шкафы и ящики… Намокала одежда, портились книги и бумаги, а о многострадальной мебели не приходится и говорить.

Дальше появились звуки. По ночам кто-то свистел, выл, плакал, хохотал, слышался собачий лай, музыка, пение, чьи-то вопли. Начали двигаться предметы – по воздуху летала посуда, ложки, ботинки. Стулья и столы подергивались, словно собирались пуститься в пляс, двери сами собой распахивались, с людей срывало одежду.

Жить стало совсем уж невмоготу.

К счастью, неведомая сила пока что не причиняла вреда непосредственно людям. В электроприборах вода не появлялась, проводку не коротило. Вилки и ножи, в отличие от ложек, лежали смирнехонько, по воздуху не летали. Одежду сдергивали только верхнюю, к нижнему белью не прикасались, на позор не выставляли. Однако никто не мог поручиться, что дальше не дойдет и до этого.

Хозяева пытались что-то сделать. Обращались к знающим людям – те посоветовали поискать что-нибудь постороннее. Какой-нибудь подброшенный предмет – скорее всего, куколку или хитрым образом связанный пучок волос. Но ничего такого не нашли. Батюшка из ближайшей церкви провел в квартире чуть ли не сутки, все провонял ладаном, но так ничего и не добился. Не помогла и старушка-знахарка – эта вообще сбежала, едва войдя в прихожую.

Понаблюдав еще некоторое время, Прокоп начал замечать под обоями капли воды. Пока еще крохотные. Но с каждым днем они становились все больше – скоро их начнут замечать и жильцы. В новой квартире повторяется все то же самое, что и в старой. А значит, ни о какой вредоносной нечисти и речи не идет – разве ж какая нечисть сумеет пакостить незаметно от домового-господара?

Да ни в жисть!

А значит, дело куда серьезнее… Да еще и Вера явно замечает его, Прокопа, присутствие. Домовой следил несколько дней и начал подмечать несомненную закономерность – в присутствии девочки непонятные явления усиливаются, в отсутствие – ослабевают. Случайность? Вряд ли.

Что-то не так с девчонкой, что-то сильно не так… Только вот что? Старый домовой ломал голову несколько дней, но так ничего путного и не придумал. Нет, самому Прокопу такую задачку не решить. Значит, надо посоветоваться с кем-то, кто в этих делах кумекает.

Он попробовал было спросить совета у Веньки – думал, молодежь что путного подскажет. Но тот только понес нечленораздельную чушь, мало отличающуюся от площадной ругани, и пообещал спросить совета на некоем «ру-витч». Что это за подозрительная штука с нерусским названием – не объяснил.

Нет, на Веньку надежды мало, нужен кто поумнее. И следующей же ночью старый домовой отправился в гости к лучшему специалисту в городе. На пересечение Партизанской и Лунной – туда, где расположено Городское кладбище. Его Хозяин при жизни был знатным ведуном – кто ж еще поможет, как не он?

Ночка выпала на новолуние. Небо заволокло тучами, скрыв звезды. Стоит гробовая тишина, нарушаемая только отдаленным воем – какой-то голодный пес. Прокоп опасливо побрел между могил, стараясь ступать как можно осторожнее – вчера выпал первый снег, прикрыв грязь, и за домовым протянулась аккуратная цепочка следов. Не ровен час кто-нибудь из Большаков заметит неладное…

На каждом кладбище есть свой Хозяин. Как правило – тот, кого похоронили здесь самым первым. Не исключение и самарские – на Безымянском, Рубежном и Южном кладбищах тоже живут беспокойные мертвяки, приглядывающие за порядком. Но там Хозяева самые обычные мужики (а на Южном так вовсе Хозяйка).

Зато вот здесь, на Городском, первым захоронили самого настоящего колдуна. Звали его Григорьевым. Демьян Федорович Григорьев. Уж и могилки-то его нету, сгнила давно, а Григорьев все здесь, за порядком приглядывает. Время от времени в свеженький гробик перебирается – чтоб, значит, все цивильно было. Куда прежних постояльцев девает – не сказывает.

Последнюю пару лет Хозяин Кладбища обретается под новехонькой плитой красного гранита. Похоронили здесь в свое время какого-то важного барина – кажись, машинами торговал. Родственники не поскупились – устроили похороны по первому классу.

Григорьеву понравилось.

Прокоп несколько минут от души молотил по надгробию, силясь достучаться до дремлющего мертвеца. И в конце концов достучался – из земли показалась тощая кисть, почти лишенная кожи, за ней последовал рваный рукав, а потом высунулся и голый череп со свисающими клочками седых волос. Григорьев вылетел наружу, несколько секунд повисел неподвижно, а потом плавно опустился, как бы «садясь» на плиту. Пушистая седая бородища всколыхнулась, желтые зубы трупообразного призрака обнажились в кривой ухмылке.

– Ждорово, Прокоп, – прошамкал Хозяин Кладбища. – Чего шреди ночи жаявился? Дело какое, аль так – шкушно штало, поболтать не ш кем?

– Дело есть, дедушка, – закивал домовой.

– Хех-хе-хех! Прокоп, да какой ж я тебе дедушка? Ты ж меня, дай бог памяти, ража так в четыре поштарше будешь! Хех-хех! Ну ладно, говори уже – жачем пришел-то? Холодно тут, жябко… Ноябрь, што ли, уже?

– Первое ноября, – кивнул Прокоп.

– Ишь, как время-то летит… А пошледний раж вылежал – ишшо тока шентябрь был… Бр-р-р, холодина…

На самом деле Григорьев, конечно, холода не чувствует. Да и что вообще может чувствовать неупокоенный дух? Просто он до сих пор сохранил старые привычки – зимой жаловался на мороз, летом на жару, в дождь ворчал, что мокро, а в туман – что ничего не видно.

Хотя вот тут он как раз не привирал.

Рассказ Прокопа Григорьев выслушал со всем вниманием. Однако с решением у Хозяина Кладбища вышла заминка.

– Шложное это дело, шложное… – смущенно шамкал призрак. – Что же делать-то, что же делать…

– А может, просто… – с намеком повертел пальцами Прокоп.

– Нет, вот этого как раж не надо! – строго глянул на него Григорьев. – Как бы хуже не штало… Дай-ка подумать… Аха… уху… хм-м-м… хм-м-м…

Демьян Федорович раздумывал довольно долго. Уж и Прокоп начал зябко переминаться с ноги на ногу – домовому у печки привычнее, холодов этот народец не уважает. А Хозяин Кладбища все думал. В конце концов он поднял палец и важно прошамкал:

– Мышлю, бесы тут замешаны. Не жнаешь – до того, как эта карусель началась, у девчонки из родни никто не помирал?

– Не слышал, надо поразузнать… – почесал в затылке Прокоп. – А что?

– Ну, шлышал небось – шильный колдун перед шмертью должон кому-то шилу отдать, а то помирать шибко тяжко будет…

– А ты кому ж отдал?

– Хех! Хех-хех! То-то и оно, што никому! Потому до ших пор ждесь! Шильный колдун швоей шмертью умереть вообще не может – ешли не прибьет никто, так и будет мучаться, а от штарости все одно не шдохнет! А ешли вше ж ждохнет – так прижраком штанет, аль еще похуже чем…

– Ну так это перед смертью, в старости… А Верке всего семь лет – рано ей еще…

– Так то-то и оно! – раздраженно поморщился Хозяин Кладбища. – Рано ей еще! И вот ешли какой-нибудь колдун ей так шилу передал… вот она может именно так и проявляться! В виде бесов шкачущих! Шами шобой пакошти творятся, против ее воли!

– Ишь оно как… А делать-то чего, делать?

– Делать… – проворчал Григорьев. – Ну, в первую голову надо выяшнить доподлинно – так ли дело обштоит, или я ошибся где!

– И как выяснить?

– Да шо ты меня подгоняешь?! – рассердился ведун-призрак. – Я тебе, чай, не лошадь ижвожная, имей терпение!

Хозяин Кладбища погладил пушистую бороду, поплавал вокруг своего надгробия (хотя написано там было «Аркадий Степанович Бородин»), а потом снова поднял палец и важно сказал:

– Надо мне шамому вжглянуть! Уж я-то ш первого вжгляду шкажу – кем девка поморочена! И как ее от этого ижбавить!

– Оно, конечно, здорово… – не стал отрицать Прокоп. – Только Демьян Федорыч… ты ж с этого кладбища никуда уйти не можешь… Может, фотографию принести?

– Не. Фотография не пойдет. Живую надо… Хм-м-м… А может, доставишь мне сюда девчонку как-нибудь?

– Да как же я ее доставлю, Демьян Федорыч? В мешке, что ли, притащу?

Хозяин Кладбища сердито засопел. Он еще немного поплавал вокруг надгробия, раздумчиво бормоча:

– Можно, конечно, Никишку с Ираклием отправить за ней, да только больно уж они…

– Не надо, Демьян Федорыч, не надо! – взмолился Прокоп.

Никифор Усачев и Ираклий Гудков, о которых говорил Григорьев, также живут на Городском кладбище. Хотя слово «живут» тут не совсем уместно – померли они оба давным-давно. Усачев – еще в Гражданскую, а Гудков так вовсе при Александре Третьем. Есть на этом кладбище одно проклятое местечко – всяк, кого там закопают, потом сам выкапывается.

Вот их обоих в свое время там и похоронили – только пролежали они недолго…

А отправлять их за девочкой Григорьев на самом деле, конечно, не собирался. Страшные они дюже – у Усачева кожи нету, все нутро как на ладони, а Гудков вообще скелет ходячий. Такие как в гости заявятся – сердечный приступ обеспечен.

Недавно как раз было дело – бомжик какой-то решил переночевать на кладбище, только прикорнул… а тут эти двое случайно на него набрели. И ведь плохого-то ничего не сделали – просто спокойной ночи пожелали. Вежливо. А только мужика того с тех пор не то что на кладбище – вообще в этих краях не видели. Ленинский, Железнодорожный да Октябрьский районы отныне за версту обходит – калачом не заманишь!

– А шкажи-ка, Прокоп, нет ли у тебя в доме какого-никакого колдунишки? – задумчиво спросил Григорьев. – Ну хоть шамого паршивенького? А то я б тебе кое-чем подсобил…

– Ну-у-у-у… – напряг память старый домовой. – Ну как тебе сказать, Демьян Федорыч… Есть одна… вроде бы как… ну, что-то вроде того… что-то наподобие… да…

… Ирина Прохорова не любила свою настоящую фамилию. Разве же это фамилия для ведьмы – Прохорова? Нет, клиенты знали ее исключительно как Лялю Звездную. Это ей казалось более звучным.

Хотя некоторые знакомые втихаря хихикали.

Всем желающим ее слушать Звездная представлялась цыганкой. И не просто какой-то там, а самой настоящей цыганской принцессой!

На самом деле, конечно, с этим народом ее ничего не связывало. И все это прекрасно понимали – очень уж трудно выдавать себя за цыганку, имея светлые волосы и типичное «рязанское» лицо.

Ляля зарабатывала на жизнь ведьмовством. Гадала на картах Таро, чертила гороскопы, снимала (и наводила) порчу и сглаз, привораживала и отвораживала, чистила ауру и карму, развязывала сакральные узлы, проводила спиритические сеансы… Ну, в общем, занималась всеми теми магическими фокусами, которые трудно проверить – вправду ли колдует или так, просто бормочет чего-то.

– Жизнь невозможно повернуть назад… – напевала гадалка, одной рукой раскладывая карты, а другой помешивая чай.

Со шкафа за ней наблюдали Прокоп и Венька. Ляля Звездная ни разу еще не замечала ни домового, ни гремлина. Не заметила и теперь.

– Квартирка готичная, – поковырял в зубах Венька. – Годиццо. Прикинь, старый, а я сегодня у Доктора Ливси в каментах нагадил!

– Где? Чего? Зачем? – тупо заморгал на него Прокоп. – Ты чего несешь, Венька?

– Кисакуку! – пощелкал сморщенными пальцами гремлин. – Это оффтопик. Не мог не поделиццо радостью.

– Какой еще радостью?

– Старый, учи албанский. Гадить в каментах – это моя профессия. Больше скажу – призвание. Я же гремлин! Как говорится – погадил, и спи спокойно. А Доктор Ливси – самый тысячный тысячник, ему гадить особенно почетно! Понелнах, старый?!

– Венька, не отвлекайся! – дернул его за плечо Прокоп.

– Да кто отвлекаеццо?! Ужоснах!

– Ну раз не отвлекаешься, так иди и работай! Помнишь, что делать?

Венька кивнул и спрыгнул со шкафа. Крохотная зеленая фигурка, сплошь покрытая бородавками и рытвинами, метнулась по полу и исчезла в коридоре. Через несколько секунд задребезжал дверной звонок.

Звездная оживилась – в гости к ней захаживают исключительно клиенты, а клиенты обычно означают деньги. Она поднялась со стула, накинула цветастую шаль (по ее мнению – такие носят все цыганки), и отправилась открывать.

Прокоп тут же скользнул вниз, вскарабкался по ножке стола и сыпанул в чай щедрую горсть земли. Самой обыкновенной земли. Торопливо размешав ее собственным пальцем, он помчался обратно к укрытию. И вовремя – хозяйка квартиры уже возвращалась, сердито ворча на проклятых мальчишек, которым делать больше нечего, кроме как хулиганить под дверями.

Вслед за гадалкой вернулся и Венька. Они с Прокопом показали друг другу знак «ОК», и домовой утопал в спальню, а гремлин юркнул под плинтус, ныряя этажом ниже.

Ляля Звездная выпила испорченный чай. Правда, недовольно морщилась, не понимая, что случилось и почему вкус такой отвратный, но все же проглотила почти половину этой гадости, прежде чем решила, что лучше будет заварить свежего.

– Кха! Кха! – закашлялась бедная женщина, с трудом поднимаясь на ноги. – Заварка, что ли… кха! Кхе-кх-кха!!! Господи…

Через несколько секунд она упала на пол, корчась от боли. Белки глаз выкатились, из уголка рта сочилась желтоватая слюна, пальцы царапали дорогой ковер. Тем временем в спальне что-то звякало – это Прокоп перебирал заначку Ляли Звездной. Самозваная цыганка скопила довольно много всевозможных ингредиентов на все случаи жизни.

Правда, применять их не умела совершенно.

– Совиные когти… – бормотал Прокоп, роясь в груде заплесневелой дряни. – Ага, есть… Ослиное сало… вот оно…

– Еще шарфик нужен, вязаный… – гулко пробасили сзади.

Там стояла Ляля Звездная. Очень неуверенно, пошатываясь, едва не падая. Рот по-прежнему полуоткрыт, и из него сочится слюна, руки болтаются, словно плети, а глаза едва не вылезают из орбит.

– Здравствуй, Демьян Федорыч, – обернулся Прокоп. – Ну как обновка? Не жмет?

– Тесновато… – проворчала гадалка, неестественно двигая челюстями. – Худущая-то какая… Каблуки эти… как они на них ходят?!

Хозяин Кладбища, занявший тело Ляли Звездной, решительно сорвал туфли на шпильках, отбрасывая их прочь. Удалось ему это только со второй попытки – в первый раз он схватил только воздух рядом со ступнями. Чужое тело пока еще повинуется не в полной мере – со стороны несчастная гадалка напоминает марионетку, управляемую нетрезвым кукловодом.

– Неудобно… – пожаловался Григорьев. – И дар у этой тетки совсем крохотный… Все равно что нулевой – дубовая колода и то бы лучше колдовала… Ты получше мне никого не нашел?

– Прости, Демьян Федорыч, у нас в доме она одна такая… Ну ты теперь хоть не шепелявишь.

– Конечно… – проворчал Хозяин Кладбища устами Ляли Звездной. – Попробовал бы сам говорить языком, которого, строго говоря, и нету вовсе… После такого любой… ладно, черт с ним… У меня времени мало – часиков шесть, не более… Пока не растворится…

Прокоп подсыпал гадалке в чай земли с могилы Григорьева. Причем перемешанной с его же прахом. После того, как эта бурда оказалась внутри несчастной женщины, Хозяин Кладбища получил возможность втиснуться в ее тело. И немедленно этим воспользовался.

Но времени у него действительно немного – этот фокус кратковременный, могильная земля быстро перестает действовать.

– Давай-ка поторопимся, – засучила рукава гадалка.

– Да, Демьян Федорыч, ты уж поспешай, скоро выходить… – обеспокоенно посмотрел на стенные часы Прокоп.

В квартире Скворцовых тем временем творилось черт знает что. По стенам низвергались могучие потоки, из всех кранов хлестали настоящие фонтаны, унитаз бурлил подобно джакузи, холодильник плевался, словно настоящий гейзер…

Даже из ваз с цветами текла вода.

Муж и жена Скворцовы устало возились с тряпками и ведрами. На их счастье, квартира ниже пока что пустовала, так что гневные соседи в дверь не стучались. А вот самим жильцам приходилось несладко – такого наводнения у них еще не бывало.

– Я-то уж надеялся… – сердито сопел глава семейства. – Опять начинается…

– Вон туда вазочку подставь, палас испортится! – сунула дочери хрустальный горшок мать.

На самом деле вина здесь лежала отнюдь не на прежнем «барабашке». Той неведомой силе, что поселилась в их младшей дочери, нужно было больше времени, чтобы приспособиться к новой квартире. Пока что она проявлялась слишком слабо – пройдет не меньше недели, прежде чем это начнут замечать люди.

– Все-таки Большаки тупые, – прохлюпал Каналюга, сидящий на бачке унитаза. – Чем им вода-то помешала?

– Ага, брутальненько так… – согласился Венька, ковыряясь в мобильном телефоне. Он шипел и трещал, но упрямо не сдавался мелкому гремлину. – Каналюга, слышь, а ты сам-то как – Большаком был когда?

– Чо?

– Ну, ты водяным родилсо или уже потом стал?

– А-а-а… – проворчал канализационный водяной. – Не, я Большаком родился. Ковальчук Виктор Максимыч. А чего?

– Да так, оффтопик. А как ты водяным стал?

– Ну знаешь, как бывает… Мы убиваем, нас убивают, как это часто не совпадает… – немелодично напел Каналюга.

– Фтему! А если кат раскрыть?

– Чо?

– Подробнее расскажи, аффтар хренов!

– Подробнее ему… – капнул на пол зловонной жижей Каналюга. – Беспризорником я был, в Сызрани родился, потом сюда перебрался. Воровал тут по мелочи… А в тридцатых, когда Ежов свирепствовать начал, поругался с одним дядькой, решил его пришить… А он меня сам первый пришил. И труп в колодец сбросил. Так меня до сих пор и не нашли. Вот водяным и стал…

– Раскас жызненный, – задумчиво согласился Венька. – Готичный лытдыбр.

– А чего?! Канализация – дело нужное, полезное… Да если б не мы, вы бы давно в дерьме утонули!… как вот я…

– Ужоснах! – закивал гремлин. – Каналюга, да ты просто падонак! Только еще ты очень воняешь. Сцуко.

– А ты поплавай с мое в унитазах, еще не так запахнешь… Мимоза хренова.

– Жжошь. Да чего он не работает?! Где модератор?!

Телефон, словно испугавшись воплей Веньки, немедленно замигал экраном… и еще какими-то лампочками. Каналюга недоверчиво уставился на прибор – раньше он никогда так не мигал.

Одновременно задребезжал домашний аппарат. Глава семейства с закатанными штанинами пробрался на кухню, вытер испачканную ладонь о майку и бешено заорал в трубку:

– Алло!!!

– Семен Семеныч, ты?! – послышалось неразборчивое.

– Денис? – переспросил Скворцов.

– Точняк, я! – ответил «Денис».

Венька, изображающий Дениса Каменских, бывшего одноклассника Скворцова-старшего, а ныне преуспевающего журналиста, еле слышно хихикнул. Гремлины умеют подражать чужим голосам не хуже профессиональных пародистов. Даже гораздо лучше – особенно через посредство телефона. Любая техника под управлением гремлина способна выкидывать фокусы.

– Денис, я сейчас немного не… – забормотал Скворцов.

– Семен Семеныч, я буквально на полминуточки! Я тебе медиума нашел!

– Кого? На хрен мне…

– Медиума, жывотное!!! Это ты мне жаловался, что у тебя барабашка хулиганит?!

– Да мы переехали, у меня вроде как все…

Венька прищелкнул пальцами. Каналюга выставил вперед тощие узловатые пальцы и немузыкально запел, подражая Лещенко:

– И с полей доносится: налей!

Из-под плинтусов немедленно хлынули настоящие реки. Супруга Скворцова испуганно взвизгнула и упала на пятую точку, не в силах удержаться на ногах. Скворцов горестно застонал и рявкнул в трубку:

– Давай сюда своего медиума, [цензура] мать!!! Хоть черта в ступе давай, чтоб только эта [цензура] прекратилась, жизни же уже нету никакой!!!

– Ща пришлю! – радостно оскалился Венька, отключая телефон. – Чмоки тебя, пративный! Сейчас все будет…

Почти сразу же задребезжал звонок. Скворцов уныло протащился в прихожую, и вернулся обратно с очень странной женщиной – тощей, как вобла, с выпученными глазами, перекошенной шеей и трясущимися пальцами. Изо рта у нее торчала тонюсенькая дамская сигарета.

– Двести лет не курил… ла… – невнятно пробормотала тетка. – Ну что, барин, это у тебя тут бесы пошаливают?

– У… у меня, – промямлил Скворцов. – А сами не видите?

– Да почем я знаю, может, у вас потоп? – пробасила Ляля Звездная. – Может, вас соседи сверху затапливают?

– Проверяли уже – сверху вообще соседей пока нет… – угрюмо покосился на нее Скворцов.

– Ну… проходите, что ли? – с силой отжала тряпку в ведро его супруга. – Как вас?…

– Да прохожу, прохожу… – даже не подумала представиться гостья.

Ляля Звездная, управляемая Хозяином Кладбища, сразу вперлась в детскую комнату, где с тряпками возились Ирма и Вера. Подобрать подол она даже не подумала – юбка почти мгновенно отяжелела. Ткань впитывала воду, как губка. Однако Григорьев, впервые за многие годы обретший человеческое тело, на такие мелочи внимания не обращал.

А вот на него – все. Хозяин Кладбища двигался на удивление неловко и неестественно, скособочившись и подволакивая правую ногу. Обуться он так и не обулся – и колготки, конечно же, тоже мгновенно промокли.

Следом за Лялей Звездной просеменил Прокоп, бороздя залитый пол подобно маленькому, но целеустремленному ледоколу. Его, само собой, никто не увидел – кроме моментально насторожившейся Веры. Домовой попытался спрятаться за коленкой Григорьева, но та оказалась такой тощей, что закрыла едва ли четверть Прокопа. Подол старый колдун все же подобрал.

Со шкафа за всем этим наблюдали Венька и Каналюга. Гремлин ковырялся в ухе, время от времени невозмутимо намазывая добытую серу на стену. Впрочем, она и без того изрядно пострадала от разбушевавшегося водяного. Хорошо хоть, обои пока что поклеить не успели.

– Аха! Вот оно в чем дело-то! – потерла руки Ляля Звездная. – Сглазили дочурку-то вашу!

– Какую?! – хором спросили супруги Скворцовы.

– Маленькую! – важно кивнул Хозяин Кладбища. – Вот бесы вокруг нее и шастают!

– Ну вы уж мозги-то мне не парьте… – заворчал Скворцов-старший.

Гадалка чуть шевельнула бровью. Прокоп, Венька и Каналюга, как уговаривались, тут же начали бегать вокруг Веры. Бедная девочка в ужасе завопила – на таком близком расстоянии она уже не просто почувствовала присутствие нечисти.

Она их УВИДЕЛА!

– Мама!!! Мама!!! – визжала Вера, отмахиваясь от крохотных уродцев и пятясь к тумбочке. – Вон они, вон они побежали!!! Уберите, уберите!!!

Григорьев принял глубокомысленный вид. Правда, с внешностью Ляли Звездной это получалось с трудом – уж очень глупым лицом ту наградила природа.

– Девушка, девушка, я заплачу, сколько скажете, только сделайте что-нибудь! – схватил ее за рукав Скворцов. – Ну хоть что-нибудь!!!

– Тихо, барин, не шуми, бесы пуще прежнего разбуянятся! – ткнул его в грудь Григорьев. – Ну-ка, папа, мама, сестрица старшая – все вышли! Я работаю один… одна!…

– Ага… ага… – забормотал Скворцов, выталкивая жену с дочкой из комнаты.

Когда они вышли, развязав Хозяину Кладбища руки, мелкая нечисть тут же оставила бедную девочку в покое. Они выскользнули следом за Скворцовыми. Венька вообще прицепился матери семейства к юбке.

– Ну, теперь пусть Демьян Федорыч разбирается… – пробормотал старый домовой, потирая руки.

– Старый, с тебя сто пять баксов! – прошипел на ухо Прокопу Венька. – Как уговаривались! Понелнах?!

– А чего сто пять? – удивился Прокоп. – Ты же ровно сто просил?

– Да мне с френдом поделиццо нужно… – кивнул на Каналюгу гремлин. – В общем, переведешь мне через вебмани.

– А…

– А то Мицголу скормлю! – скорчил рожу Венька. – Скажу ему, что ты не уважаешь букву «ё» – он тебя сразу зобанит!

Через полчаса Григорьев выскочил из детской комнаты и стремглав ринулся по коридору. Родители, сидевшие на кухне, прекратили нетерпеливо грызть ногти и бросились следом.

– Ну?! – выпучил глаза отец семейства.

– Чего «ну»?! – огрызнулась Ляля Звездная. – Все, барин, вылечил… ла я твою дочушку, как новая будет! Больше бесы не потревожат! Спи спокойно!

– А как же?… – перевел взгляд на все еще текущую воду Скворцов.

Каналюга, скучающий в уголке, спохватился и хлопнул в ладоши. Доселе неукротимые потоки резко иссякли, заставив все семейство облегченно выдохнуть.

– Ну… спасибо вам, девушка, – все еще с сомнением потряс гадалке руку Скворцов. – Сколько я вам должен?

– Да сколько дадите, за все спасибо… – рассеянно выхватил у него весь кошелек Хозяин Кладбища. – Все, тороплюсь, тороплюсь, всем пока!…

Уже на выходе из подъезда из щели вынырнул Прокоп. Он с разлета шлепнулся на плечо несущейся куда-то Ляле Звездной и недоуменно спросил:

– Демьян Федорыч, ты куда летишь-то так? У тетки этой квартира на девятнадцатом этаже, а ты куда?…

– Куда, куда… – огрызнулся Хозяин Кладбища. – У меня всего час остался – побегу, хоть стопарик приму… Двести лет без капли во рту…

Спустя неделю Прокоп снова явился на Городское кладбище. На сей раз – просто в гости, поделиться с Хозяином Кладбища новостями.

– Ну так што, все нормально теперь у Шкворцовых-то? – лениво спросил Григорьев, полеживая на своей плите. Рядом лежал букет свежих цветов – недавно на могилу заходили скорбящие родственники. – Я на шовесть поработал, все шнял…

– Нормально, нормально… Только там того… это… там теперь с этой гадалкой чего-то не того…

– А-а-а!… – понимающе ухмыльнулся призрак. – Ну так чего ж ты хотел-то? Девчонку ту и в шамом деле поморочили, колдовшкой шилой наградили без шпрошу… Я у нее шпрашивал – какой-то там прадедушка помирал, ну и оштавил внученьке нашледштво… Эх, жаль, не ждесь его похоронили, уж я бы ему уштроил! Ну ничего, я Федьке Рубежному маляву пошлал – он жа меня поработает…

Прокоп продолжал смотреть на Хозяина Кладбища.

– Ах да, тетка та… – спохватился он. – Ну понимаешь, там шовшем никак нельзя было ижбавиться – шильная бяка выпала… Надо было кому-то часть этой шилы передать, чуть-чуть… Ну, под рукой больше никого не было… Ты не переживай, мебель у этой барыни ходуном ходить не будет – ну так, будет иногда видеть то, што обычному человеку не положено…

– А?…

– Так что ты ей на глажа лучше больше не попадайся, ладушки? – ехидно ухмыльнулся Григорьев. – А то еще мышеловку на тебя поштавит…

Ляля Звездная сидела посреди кухни на шатком табурете и глупо моргала. На столе прямо перед ней корчил рожи уродливый зеленый бесенок с огромными ушами. Исчезать он явно не собирался.

– Кисо, ты с какова горада? – ехидно спросил Венька.

– Ужас какой… – еле слышно прошептала гадалка. – У меня глюки…

– Ну так убей себя апстену, – равнодушно предложил гремлин, закуривая сигарету.

Избранные

Надя всегда верила, что однажды это произойдет. Читая взахлеб книги о волшебных мирах и волшебных приключениях, она истово надеялась – вот бы и ей так… однажды…

Оказаться в другом мире! Мире замков и дворцов, королей и принцесс, рыцарей и волшебников, эльфов и драконов! Мечта всей жизни! Представляя себя на месте героев любимых книг, она всякий раз сладостно вздыхала, уверенная, что справилась бы ничуть не хуже. В конце концов, все они – самые обыкновенные люди, не так ли? Такие же обыкновенные, как и она сама!

И вот сегодня… Возвращаясь домой с лекции, она сразу почувствовала – ЭТО происходит! Прямо посреди улицы ее словно бы накрыло теплым пуховым одеялом, повлекло, потащило, закружило… На миг пришла легкая тошнота, в глазах потемнело, но потом что-то резко хлопнуло… и Надя восторженно открыла рот, понимая, что она ТАМ!

Правда, ей всегда представлялось, что она окажется посреди летнего изумрудного леса или, может, в роскошном дворце… на худой конец сойдет оживленная городская площадь – но чтоб сразу было ясно, что это именно ДРУГОЙ мир!

И чтоб все сразу восторженно заахали – откуда, откуда же явилась эта дивная красавица?! И чтоб сразу в рыцари посвятили… и колдовать научили… нет, колдовать лучше чтоб само собой получалось, а то учиться чего-то неохота… Хватит, это уже и дома успело наскучить!

И пусть еще сразу кто-нибудь влюбится… хотя как это «кто-нибудь»?! Не кто-нибудь, а принц, конечно! Если меньше – это как-то несолидно… Или не принц, а сам король… или какой-нибудь повелитель эльфов! Непременно молодой, холостой, красивый, умный, богатый… и чтоб на руках носил!

Действительность оказалась чуточку прозаичнее, но все равно довольно интересной. Надю сбросило прямо на жесткую табуреточку, стоящую точно в центре гексаграммы, намертво вырезанной в каменном полу. Напротив мирно устроилось глубокое кресло с ножками в виде львиных лап, а в нем покоился сонный старик, курящий длинную трубку.

– Добро пожаловать, о Избранный! – торжественно провозгласил старик, чуть оживляясь при появлении Нади. – То есть – Избранная…

– Здравствуйте, – вежливо ответила та, озираясь по сторонам.

Слева и справа от нее возвышались мрачные битюги в простой, но добротной одежде. Ни на принцев, ни хотя бы на рыцарей ни один из них не тянул.

– Здравствуйте, – на всякий случай поздоровалась и с ними Надя.

– Молодая очень… – задумчиво почесал подбородок старец. – Сколько тебе лет, девочка?

– Восемнадцать, – охотно ответила Надя.

– Хм… Ладно, допустим. Сразу переходим к делу – а то времени не так уж много… За окном – королевство Миртания. Я – волшебник Фехфушуй, верный слуга Их Величеств. Мы сейчас ведем войну с Королем-Демоном, ежедневно насылающим на нас свои темные орды. Справляемся с трудом, сидим в глухой обороне. Нам нужен герой. Избранный. Тот, кто сможет переломить ход истории. Ни в королевстве, ни в окрестностях подходящего героя не нашлось, поэтому мне поручили найти его в другом мире. Я нашел тебя. Ты не против?

– Не против! – восторженно загорелись глаза Нади. Ей сразу вспомнилось, как легко всегда все получалось у тех Избранных, про которых она читала. – А что нужно делать?…

– Зависит от того, что ты умеешь. Что ты умеешь?

– М-м-м?…

– Ты великая воительница?… – с явным сомнением осмотрел худенькую фигурку девушки Фехфушуй. – Владеешь каким-нибудь оружием?

– Нет… – с сожалением ответила Надя.

– Может, могущественная волшебница?…

– Нет… но я еще не пробовала! – оживилась Надя. Колдовать у Избранных обычно получалось само собой. – А что нужно, чтобы стать волшебницей?

– Учиться, – мрачно ответил Фехфушуй. – Хотя бы лет пять. А лучше – десять.

– Ну, я…

– Ладно, с этим ясно. Может, ты умеешь еще… что-нибудь?… Этакое?… Может, ты искусная воровка?

– Нет…

– Хитроумная шпионка?

– Нет…

– Может быть, обладаешь какими-нибудь тайными знаниями?

Надя открыла рот… и призадумалась. Да, она знает, что такое «телевизор», «телефон», «автомобиль» и «атомная бомба»… ну а дальше-то что? Объяснить, как любой из этих предметов устроен и по каким принципам действует, она же все равно не сможет. Даже состав пороха помнит нетвердо – вроде бы туда входит уголь… и еще, кажется, сера…

– Ясно, – не дождался ответа Фехфушуй. Он мрачнел прямо на глазах. – Ну а хоть что-нибудь полезное ты умеешь? Ковать?… стряпать?… шить?… лепить посуду?… ездить верхом?… работать в поле?…

На последнем пункте Надя собралась было кивнуть. В конце концов, предки, невзирая на протестующие вопли, каждое лето таскали ее на дачу, так что возиться в огороде она худо-бедно умеет. Но тут же передумала – вот еще радость! Мало того, что дома намучалась – так еще и здесь этим же заниматься?!

– Что за невезение… – пробормотал волшебник. – Ты вообще КТО, девочка?

– Студентка… филологического… – пролепетала Надя.

– Ну что ж, очередной пшик, – пожал плечами Фехфушуй. – Хозам, к остальным ее. Вилаг, зажигай свечи – до заката целый час, успеем еще разок-другой…

Битюг слева бесцеремонно схватил запищавшую Надю за шиворот и равнодушно потащил ее по узенькой винтовой лестнице, на ходу подхватив коптящий факел. Спустившись на этаж ниже, он сунул факел в гнездо, позвенел ключами, открыл проржавевшую дверь и толкнул в нее бедную девушку.

Пролетев несколько шагов, Надя врезалась во что-то мягкое. Подняв голову, она увидела перед собой десятка два донельзя грустных парней и девушек разного возраста – но по большей части молодежь.

– Привет, – равнодушно кивнул ей ближайший.

– При… вет…

– Тихо, Избранные! – рявкнул Хозам, входя в камеру. – Через час принесу жрать!

– Опять эту парашу?! – заныл кто-то из задних рядов.

– Тихо, я сказал! Вещи есть? – хрюкнул противный Хозам, нагло обшаривая карманы Нади.

Все найденное он вывалил на маленький столик и придирчиво рассортировал. Маленький сотовый, только на той неделе подаренный предками взамен потерянного, был брезгливо отброшен в угол – там уже скопилась целая груда мобильных телефонов. Колечки, сережки и оплетенный бисером кошелечек были отложены в сторонку, часы осмотрены и тоже выкинуты.

– Дрянь… дрянь… дрянь… – хмуро бурчал Хозам. – У предыдущего Избранного хоть ножик был… хотя все равно дрянной.

– Что с нами будет? – жалобно спросил какой-то парень.

– Да в холопья вас продадим завтра, и все, – хмыкнул Хозам. – На хуторах работников не хватает. А что еще с вами сделать можно?… Какая-никакая, а все польза… Охо-хо, хозяин трудится день и ночь, а все какой-то мусор попадается… Когда ж что-нибудь полезное-то будет, а?…

С верхнего этажа донесся резкий хлопок, и дребезжащий голосок старого волшебника торжественно возвестил:

– Добро пожаловать, о Избранный!

Тени не умеют говорить

Антикварная лавка разместилась в подворотне – такой темной, что идти приходится практически на ощупь. Вход освещается одним-единственным фонарем. Лампа светит тускло, постоянно моргая, грозя в любой момент потухнуть совсем.

Каширин медленно шаркал по пыльным булыжникам, постоянно озираясь и прислушиваясь. Солнце еще не село, но тени уже удлинились до предела. Волей-неволей приходится быть осторожным – в бумажнике пригрелась толстенькая хрустящая пачка.

Тот, к кому идет Каширин, принимает только наличные.

Сообщенный по большому секрету адрес он отыскал далеко не сразу. Старый квартал, старые дома. Судя по обветшавшей штукатуре, многие из этих четырехэтажек будут постарше самого Каширина.

Над лестницей белеет старая вывеска – «Семерка пентаклей». Необычное название для магазина. И дела явно идут не блестяще – ни единого покупателя в поле зрения. Впрочем, если слухи верны, хозяин «Семерки пентаклей» зарабатывает на жизнь отнюдь не торговлей…

Каширин коснулся дверной ручки и несколько секунд стоял так, не решаясь сделать последнего шага. Он знал – войдя в эту дверь, пути назад уже не будет.

Возможно, он бы все-таки передумал. Но тут по пустынной улице, как нарочно, проехал автомобиль. «Вольво» цвета мокрого асфальта – точь-в-точь такое же, как у Расяева. Витьки, дружбана…

Расяев встал перед глазами, как живой. Спортивная фигура, открытое лицо, белоснежная улыбка… Каширин воочию увидел, как он разводит руками и говорит с деланным сожалением: «Не в обиду, старичок… Сам понимаешь, у нас тут закон джунглей… Акелла промахнулся, извини…»

Эта его сочувствующая улыбочка стоит перед глазами Каширина уже третью неделю. Эта ночь – последняя и решающая. Завтра в полдень будет оформлена последняя бумага, и контрольный пакет фирмы окончательно уйдет дружбану Витьке…

Бывшему дружбану.

Подумав об этом, Каширин больше не колебался. Он решительно повернул ручку и вошел в антикварный магазинчик, о котором ему чуть слышным шепотом сообщили, что «там решают проблемы… да-да, и такие тоже!..»

– Еще посмотрим, кто из нас Акелла… – пробормотал себе под нос Каширин.

Над головой коротко звякнул колокольчик. Каширин прикрыл за собой дверь и замер на пороге, нерешительно осматриваясь. Внутри оказалось не намного светлее, чем снаружи, но слабенькой лампочки все же хватило, чтобы разглядеть весьма необычный интерьер.

Да, лавка и в самом деле захудалая. Вещицы, пылящиеся в дряхлых витринах, не вызвали бы интереса даже у самого неразборчивого вора. Все равно что красть музейные черепки.

Но посмотреть тут есть на что…

Вдоль стен – шесть потускневших зеркал в бронзовых рамах. Из них одно треснутое, а другое разбито совсем – вон, на полу поблескивает забытый осколок. Кто бы ни отвечал за уборку этого помещения, с обязанностями он справляется из рук вон скверно.

Первая витрина доверху набита старыми книгами. Некоторые, похоже, и в самом деле ценные – в кожаных и даже металлических переплетах. В обычных магазинах такого добра не встретишь.

Во второй мирно покоятся разнообразные шкатулки и ларчики. На некоторых все еще можно разглядеть резьбу и украшения, но большинство так потемнели от времени, что выглядят сплошными чернильными пятнами.

В третьей Каширин увидел старинное оружие. Впрочем, выбор не слишком богатый. Черное зазубренное копье, два древних кинжала, томагавк, скомбинированный с курительной трубкой, булава из китового уса, укороченный моргенштерн без шипов, катана в ножнах, проржавевшая насквозь шашка, сломанный штык с рукоятью из слоновой кости, кожаный кнут, праща и барабанный револьвер модели «Ремингтон».

В четвертой – фигурки и статуэтки. Глиняные, металлические, каменные, деревянные, стеклянные… Многие повреждены, у некоторых отсутствуют конечности или даже головы. Далеко не все изображают людей – есть животные, растения, мифические существа…

В пятой – ювелирные изделия. Вот эти, пожалуй, и в самом деле кое-что стоят – перстни, броши, серьги… Правда, большая часть – довольно-таки невзрачные, ни на что особое не претендующие.

В шестой – сувениры природного происхождения. Высушенные растения, чучела животных, амулеты из чьих-то когтей и зубов. Даже человеческий череп.

Дальше Каширин рассматривать не стал, но в «Семерке пентаклей» хватает и других витрин, тоже заполненных самыми разными вещами и вещицами – кубки, блюда, перчатки, зонты, веера, трости, колоды карт, стопка картин, медный самовар, даже старинный граммофон…

– Я могу вам помочь, – еле слышно донеслось из-за потемневшего прилавка.

Прозвучало это не вопросом, а утверждением.

Каширин впервые обратил внимание на продавца. До настоящего момента он не замечал эту сгорбленную фигуру, облаченную в засаленное одеяние неопределенного покроя и расцветки. Лицо скрывается под глубоким капюшоном, больше похожим на монашеский клобук. На виду остаются только кисти рук – тонкие, костлявые, с набухшими венами и такой желтой кожей, как будто их хозяин страдает сильнейшей формой желтухи.

– Я к вам от… – начал Каширин.

– Мне это неинтересно, – прервал его продавец. – Меня не интересует ваше имя, а вас не должно интересовать мое. Вы пришли ко мне – значит, я вам нужен. Вы желаете купить, я желаю продать. Все остальное неважно.

Его голос звучал болезненно и неестественно – свистящий, пришепетывающий, с придыханием.

– Купить… Ну что ж, это звучит… разумно, – признал Каширин. – Мне сказали, что вы решаете… проблемы. Щекотливые проблемы.

– Да, это верно. В чем заключается ваша проблема?

На миг Каширин заколебался. Но потом мысленно пожал плечами, решив, что хуже уже не будет, и принялся рассказывать все с самого начала. Сбивчиво, сумбурно, эмоционально, но все же стараясь не упоминать никаких имен и вообще не говорить ничего лишнего.

С Расяевым они вместе учились в институте, хотя и на разных факультетах. Дружили. А несколько лет назад начали совместный бизнес. Ничего особенного – в складчину приобрели лакокрасочный комбинат. Каширин занимался производством, Расяев взял на себя финансовую и юридическую часть.

Продукция пользовалась неплохим успехом, дела шли в гору. Денег со временем стало много. Каширин был доволен, Расяев – не очень. Ему хотелось большего, он все чаще заговаривал о расширении, привлечении дополнительных инвестиций, вел какие-то переговоры, притаскивал откуда-то все новые контракты…

Каширин – хороший производственник, но никудышный экономист – плохо разбирался в этой кухне. Зато он полностью доверял приятелю, поэтому спокойно подмахивал все бумаги, не слишком вникая в смысл написанного. Потом, когда выяснилось, что Расяев воспользовался его доверчивостью самым подлым образом, было уже поздно.

По сути, он, Каширин, собственными руками подарил приятелю свою половину бизнеса. И жаловаться не на кого. Все адвокаты, к которым он обращался, вникнув в обстоятельства дела, тут же скисали. Подписи на бумагах его? Его. Ну так какие могут быть претензии? Смотреть надо, что подписываешь. Тем более, что все сделки Расяев оформил так, что комар носу не подточит…

Официально Каширин расставался со своей долей предприятия по собственной воле, без всякого обмана или нажима. Да, вот так вот взял и совершенно добровольно переписал на лучшего друга большую часть имущества – исключительно по доброте душевной…

До завтрашнего полудня Каширин все еще остается совладельцем и техническим директором ЗАО «Каширас». После этого – станет безработным и неимущим. Конечно, квартира с машиной останутся, останутся кое-какие накопления в банке, но…

Почему-то ему вдруг стало интересно – как комбинат будет называться?.. В свое время они с Расяевым, не мудрствуя лукаво, просто взяли первые слоги фамилий. Но с завтрашнего дня сочетание «Каширин и Расяев» утратит смысл…

Собственно, уже утратило.

Продавец внимательно выслушал. Желтые пальцы переплелись подобно клубку гусениц, и из-под капюшона донеслось присвистывающее:

– А что будет, если этой ночью ваш партнер… уйдет?

– По контракту, если один из нас вдруг… уходит, оставшийся получает его долю, – с готовностью ответил Каширин. Именно за этим он сюда и пришел. – Я не хотел… честное слово, не хотел… и сейчас не хочу…

– Понимаю, – донеслось из-под капюшона. – Но порой бывает так, что обстоятельства сильнее нас. Полагаю, времени осталось немного?

– Меньше суток. Потом меня вышвырнут, и тогда если даже Витька… уйдет, мне уже ничего не достанется. Все его наследникам… уж не знаю, кому именно. Он холостой, детей нет…

– Это мне неинтересно, – прервал его продавец. – Что ж… А как было бы желательно вашему партнеру… уйти?

– Быстро. Незаметно. И чтобы меня не заподозрили, – с готовностью отбарабанил Каширин. – У него там охрана… сигнализация… телохранители… боится меня, урод… И если его вдруг кокнут, я автоматически – главный подозреваемый… Мотив-то очевидный, тут и кретин догадается…

– Само собой разумеется. Дайте-ка прикинуть…

Пару минут темная фигура сидела неподвижно, чуть слышно хрустя пожелтевшими пальцами. Потом капюшон шевельнулся, и из-под него прозвучало:

– Деньги при вас?

– Конечно, – торопливо сунул руку за пазуху Каширин.

Толстенькая пачка покинула внутренний карман и бесшумно легла на грязный прилавок. Продавец удовлетворенно шевельнул капюшоном и прошептал:

– Думаю, я знаю, что вам нужно. Сейчас, минуточку…

– Пересчитывать не будете?

– Не думаю, что в этом есть необходимость. Меня редко пытаются надуть… – Его рука появилась из-под прилавка. – Вот, берите…

Каширин недоуменно приподнял брови. Костлявая ладонь с набухшими венами подтолкнула к нему бледно-коричневый бумажный лист без всяких надписей или рисунков.

– Это что? – перевернул листок он. Обратная сторона также оказалась чистой. – И что мне с этим делать?..

– Все очень просто, – откинулся назад продавец. – Это – решение вашей проблемы. Всего лишь напишите на этом листке имя того, кто вам мешает, и он… уйдет.

– Вы что, смеетесь? – прямо спросил Каширин.

– А разве вы слышите смех? – осведомился продавец. – Не сомневайтесь, это надежное средство… Никто ничего не узнает – тени не умеют говорить…

Какую-то минуту Каширин стоял неподвижно, комкая злополучный листок и чувствуя, как к горлу подступает злоба. Как же он сразу не догадался, что ему попытаются впарить какую-то мистическую чушь?!

– Хренова эзотерика, да?.. – наконец выдавил из себя он, швыряя дурацкую бумажку обратно на прилавок. – Оставьте себе, спасибо…

Продавец скрестил пальцы, явно догадываясь, какая буря сейчас клокочет в груди Каширина и сколько еще слов так и остались невысказанными. Глубокий капюшон вздрогнул, и из-под него послышалось свистящее:

– Я предлагаю сделку… Возьмите бумагу и оставьте деньги при себе… пока что. Испытайте. Если останетесь довольны – вернетесь и заплатите. При таких условиях вы ничем не рискуете, верно?

– Только потраченным зря временем! – фыркнул Каширин, но все же сунул скомканный листок в карман, не особо заботясь о сохранности покупки. – Полный идиотизм… и я – полный идиот, что сюда приперся!..

Уже на пороге до него донесся пришепетывающий голос продавца:

– Только будьте осторожны… Эта бумага одноразовая, но, думаю, второе применение она все же выдержит… но не третье! Только не третье!

– Бе-бе-бе!.. – язвительно скривился Каширин, едва сдерживаясь, чтоб тут же не выкинуть глупый клочок.

В машину он уселся, все еще кипя гневом и мысленно выкрикивая слова, которые нужно было сказать тому сумасшедшему лавочнику. Подумать только, какой щедрый – бесплатно отдал аж целый листок бумаги! Деньги он, видите ли, разрешил пока что оставить у себя… ну еще бы! Попробовал бы этот старикашка их прикарманить!

Едучи по ночному городу, Каширин раскачивался из стороны в сторону и досадливо тряс головой. Последний шанс… последний день… и он истратил его на такую глупость! Чертов полоумный шаман!..

Или нет?.. Каширин вдруг задумался, а не свалял ли он дурака? Что если он просто не понял намека?.. Может, владелец «Семерки пентаклей» имел в виду, что нужно написать имя жертвы и отдать листок ему, а уж он позаботится об остальном?..

Черт возьми, Каширину все-таки раньше не приходилось прибегать к услугам киллеров! Откуда же ему знать, как у них принято вести дела?!

Хотя нет, вряд ли. Настоящий киллер, столкнувшись с недогадливым клиентом, уж верно намекнул бы чуточку яснее. Нет, все это просто афера, рассчитанная на легковерного дурачка. Оставь Каширин этому типу такие деньжищи – и уже наутро на этом месте не будет ни вшивого магазинчика, ни его хозяина…

Мимо промелькнула неоновая вывеска. Бар. Рука сама собой нащупала пухлую шелестящую пачку…

Наутро Каширин проснулся с великим трудом. Голова трещала и раскалывалась, во рту першило так, словно туда высыпали ведро песка, слюна приобрела едкий вкус, ноги подкашивались, не желая волочить измученное тело к ванной.

Да уж, ночка выдалась бурная…

Из зеркала глянула измятая рожа с глазами, испещренными кровавыми прожилками. Каширин открыл кран и сунул голову под холодную струю. Стало чуточку легче.

Выпив стакан холодного кефира и заев его черствой горбушкой, он устало взглянул на часы. Пять минут двенадцатого. Осталось меньше часа.

Меньше часа… меньше часа… Взгляд упал на скомканную тряпку, распластавшуюся в коридоре. Мозг некоторое время напряженно тужился, пытаясь сообразить, что это такое и зачем оно тут лежит. Наконец разгадка объявилась – пиджак, конечно… Причем до сих пор пахнущий чем-то непонятным, но, вне всякого сомнения, спиртосодержащим.

Да, ночка и в самом деле выдалась бурная…

Рядом с провонявшим пиджаком валяется смятый коричневатый листок. Чтобы понять, что это такое, Каширину понадобилось еще больше времени, но в конце концов он вспомнил. Та дурацкая бумажка…

Криво усмехнувшись, он поднял и расправил вчерашнюю покупку. Хотя покупку ли?.. Заплатить он за нее не заплатил, и исправлять этого не собирается…

Какой-то миг Каширин рассеянно смотрел на коричневый прямоугольник. На столе, как нарочно, оказалась ручка. Каширин зевнул, пожал плечами и вяло подумал, что написав два слова, всяко не перетрудится.

Пододвинув мятый листок поближе, он неторопливо вывел «Виктор Расяев» и откинулся на стуле, тихонечко хихикая над самим собой.

Но тут он кое-что заметил… и смех застрял в горле. Сквозь плотную занавеску проникало не так уж много солнца, но его все же хватало, чтобы отбрасывать тень.

И теперь эта самая тень – бледная, еле видная – дергается и сотрясается, словно пытаясь отделиться от хозяина.

Каширин невольно вскочил со стула. Но тень на стене отнюдь не повторила его движения. Она дернулась еще раз – и на самом деле отделилась! Еле заметный серый силуэт опустился к самому косяку, пробежал по полу и исчез под дверью, оставив законного владельца исступленно глотать воздух.

Прошло несколько минут. Каширин понемногу начал понимать, что все еще стоит неподвижно, сверля взглядом мятую бумажку с двумя короткими словами.

Часы показывали половину двенадцатого.

Каширин попытался шагнуть, но не сумел. Ноги подкашиваются – и причиной тому совсем не похмелье. Руки мелко трясутся, как в ознобе.

Тени на стене по-прежнему нет. С другой стороны… занавеска и в самом деле довольно плотная. В комнате стоит полумрак. Может, просто показалось?..

Впрочем, проверить это достаточно легко. Трясущейся рукой Каширин включил самый яркий свет и начал медленно оборачиваться вокруг своей оси, ища… ища… и ничего не находя.

У него и в самом деле сбежала тень.

Каширин не знал, сколько он просидел на стуле, глупо моргая. Минутная и часовая стрелки одновременно прошли отметку «двенадцать» и продолжили спокойно идти дальше, а он все сидел в полной неподвижности, безуспешно пытаясь найти произошедшему хоть какое-то разумное объяснение.

Зазвонил телефон. Этот безобидный звук подействовал на Каширина сильнее пушечного выстрела – он резко вскочил, бросился к трубке и неистово захрипел в нее:

– Алло!!! Алло!!!

На другом конце пару секунд воцарилось ошарашенное молчание. Потом послышался надтреснутый тенорок старичка-нотариуса, извещающего Каширина, что Виктор Расяев, его партнер по бизнесу, десять минут назад скоропостижно скончался. Да, прямо здесь, в нотариальной конторе. Причина смерти пока не установлена, но скорее всего разрыв сердца – очень уж внезапно все произошло. Нет, никаких признаков насильственной смерти. Нет, оформить бумаги он не успел. Не хватило совсем чуть-чуть, но все-таки не успел. Поэтому теперь его доля имущества переходит к Каширину… не соблаговолит ли он на днях заглянуть в контору, чтобы утрясти некоторые формальности?

– А тень?.. Там не было тени?.. – забормотал Каширин. – Тени… такой… понимаете?..

Нотариус ничего не знал о афере Расяева, так что воспринял этот бессвязный лепет совершенно спокойно. Мало ли что может ляпнуть человек, только что узнавший о смерти лучшего друга? Может, под «тенью» имеется в виду что-то религиозное?..

Бесцветным голосом попрощавшись, Каширин повесил трубку и неистово зачесал в затылке. Обещание того жулика из магазина исполнилось. Значит, он никакой не жулик. А кто же тогда?..

Здесь мозг взбунтовался, не находя разумного объяснения и отказываясь воспринимать бредовые.

Но против правды не попрешь. Вот ярко освещенная комната. Вот тени, отбрасываемые предметами. Всеми предметами. Всеми, кроме него, Каширина.

Тени нет. Нет тени.

Глаз засек какое-то шевеление. Каширин обернулся – и выпучил глаза, чувствуя, как по спине льется холодный пот. Через порог медленно ползет человеческий силуэт. Тень. Его, Каширина, тень. Беглянка возвращается к хозяину.

Хозяин невольно попятился. Это черное пятно на полу невольно внушает истерический, неподконтрольный разуму ужас. Каширин отступал от ползущей тени все дальше, пока не уперся спиной в стену. Тогда он закрыл глаза, чувствуя, как по лицу течет холодный пот.

Секунда шла за секундой. Ничего не происходило. Каширин рискнул приоткрыть один глаз и увидел все ту же самую тень. Теперь она спокойно лежит у ног.

Как и все годы до этого.

Каширин на пробу махнул рукой – тень послушно повторила движение. Сделал шаг – двинулась следом, покорно припав к стопам хозяина. Как будто ничего и не происходило…

Вот только… это кажется, или тень в самом деле стала более густой?.. Как будто уплотнилась…

Свет Каширин выключил сразу же. Потом задернул шторы.

Тень исчезла.

До самого вечера Каширин просидел, закутавшись в толстое одеяло. Несмотря на теплый апрель и до сих пор пышущие жаром батареи, его знобило.

С заходом солнца он малость пришел в себя и кое-как поплелся утрясать дела. Сделав несколько звонков, Каширин убедился – Расяев и в самом деле умер. Несмотря на то, что ему, Каширину, эта смерть оказалась чрезвычайно выгодной, подозревать его, похоже, никто не подозревает. Да и вообще дела заводить не собираются – состава преступления никто не усмотрел, обычный несчастный случай…

На миг Каширину даже пришло в голову, что все произошедшее ему привиделось, а смерть Расяева – просто роковое совпадение. Но тут взгляд снова упал на мятый коричневый листок…

Спал он тревожно. Снилась тень, ползущая по полу. Она ползет к Расяеву, а тот ничего не замечает, пока… пока… здесь Каширин каждый раз просыпался, весь мокрый от пота.

Как именно бесплотная тень сумела прикончить человека, он не знал и совсем не рвался выяснять.

Наутро Каширин проснулся весь разбитый. Только предельным усилием воли он заставил себя покинуть квартиру и отправиться по делам – в нотариальную контору, на квартиру Расяева, в морг… последнее было страшнее всего. По счастью, никаких проволочек не возникло, все закончилось очень быстро.

С трудом впихивая в себя дрянную китайскую лапшу, Каширин неожиданно вспомнил еще об одном деле. О той лавке, в которой он купил чертову бумажку. Как там сказал ее хозяин?.. Если останетесь довольны – вернетесь и заплатите…

Остался ли он доволен?.. Нет уж, он недоволен, он очень недоволен! Но с другой стороны… Результат-то налицо, обещанное выполнено, ничего не попишешь…

Так что же – вернуться и заплатить?.. Сумма немаленькая, конечно, расставаться неохота… Может, просто послать того антиквара куда подальше?.. Имени-фамилии Каширина он не знает, адреса с телефоном тоже… А если даже и разыщет клиента-неплательщика – что он ему предъявит?.. Что продал волшебную бумажку, оживляющую тени и убивающую людей, а денег не получил?..

Смехота!

Хотя смеяться Каширину почему-то не захотелось. Внутренний голос настойчиво шепчет, что пытаться обдурить того типа в капюшоне будет большой глупостью. Чокнутый старикашка в занюханной лавчонке неожиданно обернулся чем-то загадочным и страшным…

Нет, лучше заплатить. Безопаснее. Но тут снова нахлынул ужас – Каширин представил себе, как он снова идет по той темной подворотне, входит в комнатенку, напичканную пыльным хламом… А что если все те вещицы в витринах тоже… что-то вроде этой коричневой бумажки?!

Да и сам продавец… Теперь он представлялся Каширину совершенно иначе. Костлявые желтые руки с набухшими венами, свистящий неестественный шепот…

Что он прячет под своим капюшоном?..

В конце концов Каширин отправил деньги курьером и постарался обо всем забыть.

Шли дни. Недели. Месяцы. Постепенно Каширин и в самом деле стал забывать обо всем произошедшем. Управляться с фирмой в одиночку оказалось неожиданно сложным – до этого он и не представлял, какую прорву работы брал на себя покойный Расяев. Доходы неуклонно снижались.

А на исходе четвертого месяца в контору заявился неприятный сюрприз. Без предупреждения, без звонка – просто к воротам однажды подъехала иномарка с тонированными стеклами, из которой выбрались четыре неразговорчивых мужика с квадратными плечами.

Комбинат сразу затих, как птицы перед бурей. Народ попрятался кто куда, оставив незадачливого директора наедине с недовольными братками.

– Здорово, додик, – лениво кивнул самый пузатый и краснолицый. – Ты что ж это – за Винни-Пуха меня держишь, а?.. Думаешь, у меня опилки в башке?..

Каширин непонимающе моргнул. Никакой вины он за собой не помнил. Но авторитет Толя Костров, он же Костер, бывалый урка, уже три года держащий этот район, никогда раньше не заявлялся на комбинат лично, так что вряд ли тут какой-то пустяк…

– Случилось что-то, Анатолий Сергеевич? – искательно вытаращился Каширин.

– Япона мать, ну что ты мне тут дурочку строишь? – устало вздохнул Костер. – Наличман где?

– Какой?..

– Такой. Ты у меня занимал?.. ы-мм… – на миг задумался авторитет. – Ах да, не ты, а тот жмурик, что до тебя тут распоряжался… Ну, мне это до жопы. Теперь долг на тебе. Понял, додик? – похлопал Каширина по щеке Костер. – Когда пришлешь?

– А сколько?..

Костер с удовольствием сказал, сколько. Каширин невольно застонал:

– Анатолий Сергеевич, да как же… Да это ж весь комбинат под откос… Да мне же тогда лапу сосать придется…

– Не хочешь лапу – соси что-нибудь другое, – спокойно ответил Костер, разворачиваясь к машине. – А только наличман чтоб завтра к обеду был. Или зарою.

Каширин остался стоять столбом, с ненавистью провожая взглядом уезжающих братков. Расяев умудрился напакостить даже из могилы.

Ну вот где, спрашивается, ему за сутки достать такую сумму? Комбинат заложить – и то едва-едва наберется…

Сделав несколько звонков, Каширин погрузился в мрачные раздумья. Он понятия не имел, зачем Расяев связался с Костром, зачем залез в такие неподъемные долги и из каких денег собирался расплачиваться. И он понятия не имел, чем станет расплачиваться сам.

Как следует все обдумав, Каширин напился вдрызг.

Утром, едва продрав глаза и кое-как справившись с непереносимым похмельем, он принялся бродить по квартире заводной игрушкой, открывая все ящики и роясь в карманах пиджаков. Он искал деньги. Или ценные бумаги. Хоть что-нибудь, чем можно будет расплатиться с Костром.

Но вместо этого нашел кое-что еще.

Выдвинув нижний ящик письменного стола, Каширин довольно долго смотрел на мятую коричневую бумажку, словно пытаясь вспомнить, что это такое и откуда оно тут взялось.

Дрожащая рука потянулась к находке. Очень-очень медленно. Очень-очень нерешительно. С первого раза ухватить листок не удалось – попытку пришлось повторять трижды.

Как и в прошлый раз, поблизости нашлась ручка.

На миг затаив дыхание, Каширин с трудом вывел: «Анатолий Костров».

Под ногами что-то затрепыхалось. Каширин обреченно опустил глаза и увидел, как тень отделяется от ног и уносится по полу, исчезая прямо под дверью.

Часы мерно тикали, отмеряя минуту за минутой. Каширин налил стакан самого дорогого коньяка и уселся напротив входной двери. Он ждал возвращения посланца. На сей раз страх уже не мучил – в голове воцарилась какая-то ледяная уверенность.

Тень вернулась в ожидаемое время. Она еще больше потемнела – теперь ее можно принять за пятно от пролитых чернил.

Каширин по-прежнему держал в руке стакан. Он так ни разу и не отхлебнул. Все время, пока неестественно черная тень подползала к ногам, хозяин не отрывал от нее взгляда.

Потом он выпил весь коньяк залпом.

Анатолий Костров скончался точно так же, как и Виктор Расяев. Смерть наступила быстро и неожиданно, вызвав немалое волнение в определенных кругах. Костер не оставил преемника, и за его место тут же начали воевать. Люди покойного разделились на три враждующих лагеря, каждый – со своим претендентом. На запах добычи подтянулись и соседи, не желающие упускать возможность урвать что-нибудь ценное.

Конечно, в этом шуме и беспорядке никто уже не вспоминал о скромном производителе лаков и красок.

Но Каширина это мало радовало. Фирму он полностью передоверил управляющему, а сам крепко запил, стараясь как можно больше времени проводить в пьяном забытье.

Квартира покрылась пылью и пустыми бутылками. Хозяин выбирался из нее только по вечерам – до продуктового, расположенного, по счастью, в том же подъезде, что и квартира. На улице он вообще перестал показываться – чернильно-черная шевелящаяся тень, постоянно лежащая у ног, заставляла эти самые ноги дрожать и подкашиваться.

По ночам Каширину снились кошмары. Тени выползали отовсюду, подкрадывались, множились, шептали…

У всех у них был один и тот же голос – голос того продавца в капюшоне.

На третий месяц такой жизни в квартире зазвонил телефон. Каширин некоторое время таращился на него пьяным взглядом, потом скатился с залитого пивом дивана, поднял трубку и промычал:

– Алле…

– Гражданин Каширин? – холодно спросили оттуда.

– Ахха…

– Это оперуполномоченный Труханов вас беспокоит, из уголовного розыска. Можете подъехать к нам завтра после обеда?

– За… чем?..

– Ерунда. Несколько маленьких вопросов. Я веду дело Расяева-Кострова… хотел бы с вами потолковать. Не возражаете?

– Ш-ш… што?.. Кха… кхакое дело?.. Они же сами… х-х… умерли, убийства не б-было… нет?..

– Мы так думали. Но недавно выяснилось кое-что интересное, и старые дела подняли. Объединили в одно. Интересные фактики выявились… Так что я вас жду.

– Я буду, да, хорошо… Тру… Труханов, а вас как зовут?.. А?.. Имя ваше как?..

– Семен Михайлович. До свидания, гражданин Каширин.

В трубке послышались гудки. Каширин некоторое время смотрел на нее, а потом опустил мимо аппарата.

Коричневый листочек с двумя фамилиями по-прежнему лежал в ящике стола. Каширин не открывал его уже три месяца.

На этот раз он почти не задумывался. Потянулся за ручкой и размашисто написал: «Семен Труханов».

Правда, в голове брезжило смутное воспоминание… что-то из сказанного тем странным типом в капюшоне… что-то такое… какое-то предупреждение напоследок…

Но с тех пор прошло целых семь месяцев. Да и голова у Каширина в последнее время работала хуже некуда.

Вечерний сумрак и винные пары застилали глаза. Но Каширин все равно отчетливо разглядел густую черную тень, отделившуюся от ног и уползшую под дверь.

Ничего страшного, все как в прошлые разы. Она сделает дело… сделает… Этот Труханов еще пожалеет, что вздумал поднимать старые дела… кто его просил, спрашивается?!

Он сам виноват… сам… сам… сам… сам…

Пусть теперь пеняет на себя.

Потом Каширина сморил сон. Точнее, он опять впал в болезненное хмельное забытье, положив голову на стол.

Очнулся Каширин от того, что почувствовал на себе чей-то взгляд. Не просто обычный человеческий взгляд, но нечто в прямом смысле буравящее, сверлящее, пронизывающее насквозь. Этот взгляд не сумел проигнорировать даже крепко спящий.

– Кто здесь?.. – вяло пробормотал он, поднимая голову.

В темноте что-то шевельнулось. Каширин зашарил по столу, ища выключатель ночника.

В темноте снова что-то шевельнулось. Теперь оно приблизилось вплотную. Каширин наконец нашарил выключатель и зажег свет.

Впервые в жизни он протрезвел за одно мгновение.

То, что встало над несчастным пьяницей, когда-то было его собственной тенью. Теперь же… теперь оно стоит на двух ногах, походя на человеческий силуэт, грубо вырезанный из черной бумаги.

Глядя на эту безликую фигуру, Каширин слабо захрипел и грохнулся со стула. Тело словно налилось свинцом – конечности совершенно не слушаются. По ногам что-то потекло.

Тень медленно наклонилась к бывшему хозяину и схватила его за горло. Каширин вяло задергался, чувствуя, как жизнь утекает из тела.

С каждой секундой Каширин дергался все слабее, а тень давила все сильнее, прижимая жертву к полу так, словно желала расплющить в лепешку. Непроглядная чернота сменялась совершенно человеческой кожей… одеждой… лицом…

Каширин узнал это лицо. Он каждый день видел его в собственном зеркале. Охваченный ужасом и отчаянием, он попытался закричать, но изо рта не вырвалось ни единого звука.

Тени не умеют говорить.

Двадцать второй день

Ольга с отвращением заглянула в зеленоватый аквариум. В мутной воде плавали совсем не рыбки, а какие-то омерзительные белесые червяки, похожие на длиннющих пиявок. Разбухшие туши медленно колыхаются, оставляя за собой чуть заметный студенистый след, похожий на капли жира.

– Какая пакость! – громко заметила Ольга. – И это кто-то покупает?

– Вы удивитесь, если узнаете, сколько желающих приобрести одного из них, – тихо ответил хозяин «Семерки пентаклей». – Они весьма полезны… по-своему. Хотя не стану спорить, внешность – не самая приятная их сторона. Может быть, вас больше заинтересует животное в соседней клетке?…

Ольга перевела взгляд. За тонкими проволочными прутьями сидел длинноухий зверек размером с ладонь, похожий на помесь зайца и кошки. Он деловито грыз морковку, шевеля длинными усами, и время от времени издавал тоненькое мяуканье.

– Какой милашка!… – невольно восхитилась женщина. – А кто это такой?…

– Редкий лемур, с Мадагаскара. Очень дорогой, но от желающих приобрести у меня буквально нет отбоя… Интересуетесь?…

– Нет, нет, я вообще не за этим! – спохватилась Ольга. – Мне, вообще-то, сказали, что вы торгуете редкими лекарствами… а у вас, получается, зоомагазин?

– Я торгую всем понемногу, – прошептал продавец. – Что конкретно вас интересует?

Покупательница отвела взгляд от чинно завтракающего лемура и невольно поморщилась. Она уже и забыла, насколько неприятно выглядит ее собеседник. Тощий, сгорбленный, закутанный в грязную засаленную рванину. Лицо прячется под глубоким капюшоном, на виду остаются только желтые-прежелтые кисти рук – до ужаса костлявые, с набухшими венами. И голос неприятный – полусвист-полушепот, с таким придыханием, как будто доносится из акваланга.

– Может, снимете головной убор в помещении? – брюзгливо попросила она.

– Боюсь, вынужден отказать в этой просьбе, – прошептал продавец. – Я никогда его не снимаю.

– Ладно, как хотите. Но так вы все-таки фармацевт, правильно?… Я к вам от Евгении Борисовны…

– Меня это не интересует, – чуть приподнял исхудалую кисть продавец. – Клиент есть клиент – мне нет дела до того, кто посоветовал вам мой магазин. Что именно вам требуется?

– Ну… – поджала губы Ольга. – Это… Как бы… Мне сказали, что у вас… у вас есть…

Тьма под капюшоном внимательно слушала, не произнося ни слова.

– Мне нужно средство для похудения, – наконец закончила Ольга. – Евгения Борисовна сказала, у вас есть что-то прямо чудодейное…

Капюшон едва заметно наклонился. Ольга недовольно подумала, что этот тип наверняка уже давно догадался, за чем она сюда пришла. Любой бы догадался. Одного взгляда достаточно, чтобы догадаться.

Излишний вес – это серьезная проблема для любого. Но если ты молодая женщина – это уже не просто проблема, а самая настоящая катастрофа. Какое-то время Ольга еще могла тешить себя словом «полненькая», но когда стрелка весов достигла отметки «сто сорок», а зеркало отказалось отражать ее целиком…

Не так давно Ольга случайно узнала, что среди знакомых за ней утвердилось прозвище «Свиноматка».

Она пыталась. Она изо всех пыталась бороться. Наверное, на свете нет такой диеты, которую Ольга еще не попробовала бы – вплоть до полного отказа от еды (впрочем, это вызвало потерю лишь одного-единственного килограмма и голодный обморок в придачу). Особых результатов не было. Всевозможные гимнастики, тренировки и лечебные ванны тоже не помогли.

Но позавчера на одной вечеринке с коктейлями Ольга встретилась с Евгенией Борисовной – сорокалетней дамой самого цветущего вида. Та с самого начала не сводила взгляда с неуклюжей девицы слоноподобного вида. А потом отвела ее в сторонку и под большим секретом поведала о том, что всего несколько месяцев назад сама выглядела почти так же, как Ольга сейчас.

И дала адрес крохотного магазинчика с необычным названием – «Семерка пентаклей»…

Магазинчик Ольгу разочаровал почти мгновенно. Она ожидала… чего угодно другого! Крохотная лачужка где-то у черта на куличках совершенно не вызывает ассоциаций с чудесной лечебницей. Разношерстный ассортимент – по большей части весьма потертый и донельзя жуткий – отнюдь не прибавляет уверенности.

А уж сам продавец!… Создается впечатление, что последние двадцать лет он провел в пыльном чулане, развлекаясь пуганьем маленьких детей. И раз уж он так старательно прячет лицо – значит, редкая страхолюдина. Или чем-то болен. Может, желтухой?… Вон, руки какие…

– Думаю, я знаю, что вам нужно, – чуть слышно прошептал продавец, скрестив паутинно тонкие пальцы. – Средство действительно очень эффективное. Но и очень дорогое.

– Не дороже денег, – рассеянно ответила Ольга. – Кредитку примете?… Или лучше чеком?…

– Я принимаю только наличные.

– Ах да, конечно…

Евгения Борисовна об этом предупреждала, так что Ольга прихватила с собой пухлую пачку, выпотрошив домашний сейф.

– Сколько вы хотите?

– А в какой валюте вы предпочитаете расплачиваться?

– Можно в долларах или евро. Но удобнее, конечно, в рублях…

– В таком случае я попрошу восемьсот двадцать тысяч.

Лишь громадным усилием воли Ольга удержалась от возмущенного возгласа. Евгения Борисовна, конечно, упоминала, что это стоит бешеных денег, но точную сумму не называла…

– Однако!… – фыркнула Ольга, качая головой. – Просто прелестно!… Вы, наверное, самый дорогой диетолог в стране!… И что же я получу за эти деньги?

– Вы сбросите вес, – прошептал продавец. – В течение трех следующих недель вы будете очень быстро худеть. При этом можете не ограничивать себя в питании.

– А сколько именно я сброшу?

– От шестидесяти до семидесяти килограмм. Процесс можно остановить в любой момент – как только решите, что с вас достаточно.

– Гарантируете? – задумчиво ощупала свои четыре подбородка Ольга.

– Абсолютная гарантия. Ошибка полностью исключена.

– А если все-таки?…

– В таком случае вы получите обратно все деньги плюс двадцать процентов за моральный ущерб.

– Даже так…

Вообще, выглядит все это малость странновато. Странновато и очень дорого. Требуемая сумма у Ольги набирается едва-едва.

С другой стороны, избавиться от жирового слоя хочется просто до одури…

– А можно… м-м-м… посмотреть товар?…

– Разумеется, – прошептал продавец, ставя на прилавок крохотный пузырек с двумя пилюлями. Одна – довольно большая, цилиндрической формы, красно-белая. Вторая – совсем крошечный желтенький диск.

– Красно-белая – само лекарство, – известил продавец. – Глотаете ее целиком, и уже на следующий день начнете худеть. Желтая – антидот. Проглотите ее, когда решите, что с вас достаточно. Однако не позже, чем на двадцать второй день после приема первой! В противном случае могут быть очень неприятные последствия.

– Хорошо, хорошо…

– Пожалуйста, запомните, это очень важно! – беспокойно зашептал продавец. – Если вдруг забудете, в пузырьке есть бумажка с напоминанием.

– Не забуду, не забуду…

– В таком случае могу ли я увидеть деньги?

– Конечно. Но сначала я хочу получить гарантии.

– Гарантии?…

– Гарантии того, что я получу деньги назад, если эта штука не подействует.

– У вас есть мое слово. Разве этого недостаточно?

– Совершенно недостаточно!

– Я еще никогда не обманывал своих клиентов… – процедил продавец. В его свистящем шепоте начало проявляться раздражение.

Ольга скептически поджала губы и навалилась всем весом на прилавок. Под тяжестью ее ста сорока килограмм дряхлые доски жалобно застонали, угрожая рассыпаться в труху.

– Вы не получите ни копейки, пока я не увижу документ с обязательством! – категорично заявила девушка, приблизив лицо вплотную к засаленному капюшону. – Я вам тут не дурочка с переулочка!

– Как пожелаете, – покорно согласился продавец.

Ольга облегченно выпрямилась и шагнула назад. Рядом с этим жутким типом она испытывала странную нервозность.

К тому же разглядеть его лицо ей так и не удалось – под капюшоном царит непроницаемый мрак.

– Где расписаться? – спросила она, рассматривая лист бумаги.

– Справа внизу.

– Хорошо… э-м-м… а у вас ручка есть?…

Продавец молча протянул старомодную перьевую ручку.

– Готово, – расписалась Ольга и открыла сумочку, набитую тугими пачками. – Вот ваши деньги… но цены у вас все-таки кусачие!… Надеюсь, эта таблетка того стоит!

– Думаю, вы останетесь довольны покупкой, – прошептал продавец. – Только не забудьте про антидот! Не позже двадцать второго дня! Ни в коем случае не позже!

– Да поняла я…

– Не забудьте!… – выкрикнул вслед хозяин «Семерки пентаклей».

Дома Ольга дважды внимательно перечитала инструкцию. Потом, на всякий случай, в третий раз. Собственно, рекомендации оказались чрезвычайно простыми – проглотить красно-белую пилюлю, запить водой и ждать результатов. Никаких ограничений в пище – есть можно что угодно и сколько угодно. Главное – не забыть вовремя принять вторую пилюлю, желтую.

– Ну, посмотрим… – вздохнула Ольга, кладя на язык таблетку ценой почти в целый миллион.

Ощутив, как ее последняя надежда проскользнула по горлу, Ольга поспешно встала на весы. Конечно, она прекрасно понимала, что пройдет несколько дней, прежде чем изменения станут сколько-нибудь заметными, но нетерпение оказалось сильнее здравого смысла.

Стрелка весов покачалась несколько секунд и замерла на отметке «140». Ровно столько же, сколько и вчера.

Сон этой ночью был коротким и беспокойным. Ольга ворочалась на тахте, мучаясь от сменяющих друг друга кошмаров. Ей виделись пауки, облепившие все тело, грабители, ломящиеся в квартиру, и еще какие-то жуткие бесформенные твари с белыми пятнами вместо лиц. Верховодил у них тот кошмарный продавец из «Семерки пентаклей». Во сне из-под его капюшона лезла еще одна рука – длинная, желтая, с тонкими пальцами-гусеницами.

К утру простыня промокла от вонючего пота, а Ольга чувствовала себя совершенно разбитой. Но поднявшись с постели, она тут же об этом пожалела – при первом же движении голова попыталась расколоться на кусочки. Бедная девушка протестующе замычала, плотно прижав виски ладонями. Помочь это не помогло, но какая-то иллюзия облегчения все же возникла.

Пошатываясь от усталости, Ольга кое-как обтерла тело мокрой губкой – горячую воду третьего дня отключили, а ледяной душ никогда не был предметом ее мечтаний. Зеркало отразило всю ту же печальную картину: слоновьи объемы, напрочь отсутствующая шея, вислые бульдожьи щеки, четыре подбородка и в качестве единственного утешения – большие черные глаза с длиннющими ресницами.

Единственная черта внешности, которую не в силах испортить даже самый что ни на есть избыточный вес.

Если вчера Ольга встала на весы едва ли не раньше, чем пилюля оказалась в желудке, то сегодня она словно бы невзначай тянула время. Почистила зубы. Сварила какао. Позавтракала двумя тостами с маслом и ежевичным йогуртом. Заметила, что сахар почти закончился и решила сходить за покупками. Ближайший магазинчик оказался закрыт – воскресенье – так что пришлось идти в универмаг на перекрестке. Вернувшись домой, Ольге пришло в голову, что она уже давно не проводила уборку – в итоге пылесос покинул кладовку и в течение следующего часа на пару с шваброй чистил паркет.

Но в какой-то момент тянуть дальше стало уже нельзя. Невольно зажмурившись, Ольга ступила на весы.

Медленно-медленно она разлепила один глаз. Потом другой. Потом зажмурилась снова.

Весы показали «138».

Ольга уселась в кресло. У нее дрожали пальцы.

Итак, всего за одну ночь она сбросила два килограмма! Результат пока что довольно скромный – нужно сбросить еще тридцать раз по столько… но это все-таки уже кое-что! Это означает, что жуткий продавец не соврал – его пилюля и в самом деле действует, причем очень неплохо! Выходит, она все-таки не зря истратила большую часть сбережений!

– Потрясающе… – прошептала Ольга, машинально откусывая кусок шоколадки. Неожиданно ей до жути захотелось есть. В желудке явственно заурчало.

Голод с каждым часом усиливался. Сначала Ольга держалась, в глубине души опасаясь, что исчезнувшие килограммы вернутся после обеда, но потом сдалась, не выдержав этого сосущего чувства в животе. На всякий случай она еще раз перечитала инструкцию к чудодейственной пилюле – все правильно, никаких ограничений в питании не требуется.

Наверное, еще никогда в жизни Ольга не ела так много и жадно. Полная сковородка свиных отбивных с кастрюлей кислой капусты, упитанный жареный гусь с черносливом и яблоками, два десятка вареных сарделек с картофельным пюре, толстый батон кровяной колбасы с маслом и белым хлебом, глубокая миска лапши с кусочками сала, полсотни самолепных пельменей и на сладкое – большой шоколадный торт.

Выхлебав целую кастрюльку горячего какао, Ольга беспокойно обхватила живот. Сосущее чувство в желудке никуда не исчезло – лишь слегка притихло. Неужели она все еще голодна?! Но такой прорвой мог бы насытиться даже какой-нибудь сумотори! А среди этих японских борцов встречаются мальчики и пообъемистее Ольги…

Странное ощущение в животе не прекращалось всю ночь. Но зато наутро стрелка весов остановилась на отметке «135».

Работники редакции в этот день были порядком удивлены. Их начальница, всегда такая крикливая и недоброжелательная, словно переродилась. До самого вечера она никого не обругала и никого не наказала. И хотя за обедом умяла даже больше своей обычной слоновьей порции, многим показалось, что сегодня шефиня выглядит не такой жирной, как на прошлой неделе.

– Ольга Валерьевна, вот макет следующего номера…

– Замечательно, дайте посмотреть… Да-да, это хорошо. А где статья Нуливердиева?

– Не успел к сроку…

– Что же он так… Звякните ему на домашний, Танечка, скажите, чтобы к следующему месяцу статья была у меня как штык!

– Конечно, Ольга Валерьевна.

– А где Зимина?… Что-то я ее сегодня не видела…

– Надежда Игнатьевна в больнице.

– Что-то серьезное?

– Кажется, гипертония.

– Ну, пошлите ей какой-нибудь презент – цветы, фрукты… Передайте, чтоб выздоравливала.

– Будет сделано, Ольга Валерьевна. Тут у меня письмо Трутницкого…

– Опять?! Три раза сказала – про Тунгуску не подходит, не возьмем! Это сейчас никому не интересно, так ему и передайте. Пусть напишет как в прошлый раз – про йети. Про йети у него хорошо получается, про йети мы возьмем.

– Еще Медников звонил. Недоволен гонораром.

– Недоволен?… Ну и нахал, однако! Впрочем, ладно, передайте ему, что в следующий раз ставку увеличим.

– А…

– На десять процентов.

– В отделе маркетинга просили передать, что…

– Выше, ниже?…

– Падает.

– Плохо… М-м-м… Влепите на обложку какую-нибудь звезду типа той толстогубой… как же ее… ах да, Джоли.

– А заголовок?…

– Из обычного набора. «Я переспала с Галкиным» – примерно такого рода.

– С каким именно Галкиным?

– А их что – два?…

– Кажется, даже больше.

– Неважно, с любым.

Да, сегодня владелица модной газеты «Опаньки!» действительно была настроена удивительно благодушно. В обычное время Нуливердиев получил бы крупный втык, Зиминой досталась бы в лучшем случае открытка, Трутницкий не получил бы никаких заказов вообще, Медникову урезали бы гонорар пуще прежнего, а на обложке вместо Анджелины Джоли появился бы Элтон Джон.

Но заголовок остался бы таким же.

Вечером стрелка весов остановилась на делении «133». Однако аппетит стремительно худеющей женщины только возрос – чувство голода не проходило, сколько бы она ни съедала.

Это, конечно, радует – кто не мечтает совместить обильное питание и хорошую фигуру? Однако симптомы выглядят довольно странно…

Так потекли дни. В среднем Ольга теряла по три килограмма в сутки. Уже к концу первой недели ей пришлось достать из дальнего ящика платья, оставшиеся со студенческих времен. Все прежние предметы гардероба теперь висели на ней нелепыми мешками.

Первое время знакомые не замечали ничего особенного. Но в начале второй недели, когда весы показали число «113», Ольга начала ловить на себе недоуменные взгляды.

Охранник в парадном несколько секунд медлил с открытием двери, засомневавшись, та ли самая перед ним женщина, что здесь живет. Шофер впервые в жизни буркнул что-то вроде: «Прекрасно сегодня выглядите, Ольга Валерьевна». Секретарша неожиданно заметила, что директорское кресло особо крупных размеров стало начальнице слишком просторным. А Зоечка, лучшая подруга, вдруг сообразила, что один из четырех подбородков дорогой Олечки куда-то испарился.

Косметолог Ольги совершенно сбился с ног. Одним из побочных эффектов столь резкой потери в весе оказались проблемы с кожей – местами образовались самые настоящие складки, словно у шарпея. Каждый день Боренька по два часа приводил все в порядок только для того, чтобы на следующий день обнаружить клиентку похудевшей еще на три килограмма.

– Олечка, ваша новая диета – просто чудо что такое!… – хлопал накрашенными ресницами Боренька. – Это методика фэн-шуй, да?… Просто прелесть что такое!… Будьте так ласковы, поделитесь секретиком!…

– Борька, тебе-то это зачем? – удивилась Ольга. Ее косметолог запросто мог бы работать наглядным пособием в анатомическом театре.

– Ах, Олечка, ну какая вы недогадливая! Вы же у меня не единственная клиентка с легким избытиком в области талии! Буду рекомендовать ваш метод другим мадемуазелям!… Ну, ну, откройте же секретик!

Секретом Ольга с ним все-таки не поделилась. Не из жадности – просто она ужасно боялась сглазить, поэтому не торопилась радоваться, пока курс лечения не завершен окончательно.

К концу второй недели вес упал до девяноста пяти килограмм. Передвигаться стало удивительно легко. Одышка пока еще не исчезла, но с каждым днем слабела.

С каждым днем Ольга все с большим удовольствием заглядывала в зеркало. Кожа приобрела какой-то сероватый оттенок и заметно обвисла, но Боренька клятвенно заверял, что это временное явление.

В любом случае потеря сорока пяти килограмм стоит и не таких неудобств.

Вот только резь в животе становилась все настойчивее. Грызущее чувство не исчезало ни на минуту, слегка притихая лишь в часы приема пищи. Ольга даже хотела проконсультироваться у своего постоянного диетолога, но потом сообразила, что тот вряд ли одобрит ее самовольное лечение у какого-то затрапезного шамана.

Да еще за такую сумму!

А врач в районной поликлинике никаких отклонений не выявил. Изрек несколько непонятных слов, выписал какие-то таблетки и порекомендовал избегать стрессов. Побольше гулять, поменьше употреблять спиртное. Лучше – совсем не употреблять.

В пятницу она явилась на работу цветущая и счастливая. Стрелка весов сегодня остановилась на делении «83». Теперь Ольга выглядела всего лишь слегка полноватой – а ведь впереди еще почти три дня!

Красно-белую пилюлю она приняла в субботу вечером, значит антидот нужно будет принять послезавтра, в воскресенье. Даже жаль, что нельзя продлить процесс еще на пару деньков – ниже семидесяти пяти вес уже не опустится…

Конечно, по сравнению с тем кошмаром, что был еще в прошлом месяце, семьдесят пять килограмм – просто великолепный вес, но Ольгу уже обуяла жадность, уже захотелось достичь модельной стройности…

Может, рискнуть? Промедлить с приемом антидота денек-другой, сбросить еще пяток лишних килограмм?… Конечно, тот мрачный тип в магазине предупреждал очень настойчиво… но что такого может случиться, в конце-то концов?… Какие обычно бывают побочные эффекты у лекарств?… Тошнота, рвота, головные боли, понос и все такое.

Разве завистливые взгляды подруг не стоят такой малости?

В воскресенье состоялась очередная ежемесячная вечеринка у Славика. В прошлый раз Ольга долго колебалась, прежде чем принять приглашение – она всегда чувствовала себя на таких мероприятиях неловко. Очень уж неприятно было ощущать на себе все эти жалостливо-брезгливые взгляды.

Но в этот раз она не сомневалась ни секунды! Пускай смотрят, теперь-то ей стыдиться нечего!

Однако на нее почти не обратили внимания. Сначала Ольга удивилась, даже слегка обиделась, а потом сообразила – ее же попросту не узнали! Со времени предыдущей вечеринки она так разительно переменилась, что сама себя узнавала с трудом.

Так что для многочисленных родственников и знакомых Славика она стала всего лишь еще одной приглашенной гостьей, ничем особо не выделяющейся на общем фоне.

Как же долго она об этом мечтала!

– Добрый вечер, милочка.

– Вечер добрый… – повернулась Ольга, – …Евгения Борисовна. Вы совсем не изменились…

– А вот вы изменились, – улыбнулась Евгения Борисовна. – Очень даже изменились. Последовали моему совету?…

– Да, рискнула.

– И как, довольны?

– В принципе, довольна… – напустила на себя безразличный вид Ольга. – Но что же вы, дорогая моя, не предупредили, что это так дорого? За те же деньги я могла бы сделать пластическую операцию!

– Ну и зачем? Думаете, результат был бы лучше, если бы вас искромсали ножами?…

– Может, и нет… Но к хирургам у меня как-то больше доверия. А этот ваш странный антиквар… кстати, кто он вообще такой?

– Таинственная личность, верно? – криво усмехнулась Евгения Борисовна.

– Скорее, жуткая.

– Да, этого у него не отнять. Но в «Семерке пентаклей» можно найти такие вещицы, каких больше нет нигде… Там торгуют такими униками… вы даже не поверите, если расскажу.

– Например?

– Например?… Знаете, милочка, я обращалась туда трижды. Всякий раз – с такой проблемой, за которую больше не брался никто. Впрочем, что я вам рассказываю, вы уже сами убедились… Если в кошельке у вас есть деньги, там продадут что угодно – хоть живого барабашку в клетке.

Ольга невольно вспомнила диковинных зверюшек, увиденных в том крохотном магазинчике.

– Подозрительный тип все-таки… – вслух произнесла она. – Может, сделать про него репортаж?…

– Не рекомендую, – спокойно покачала головой Евгения Борисовна. – Насколько я поняла, он очень не любит рекламу. Тем более такую сомнительную.

– Мою рекламу никто не любит, – самодовольно усмехнулась Ольга.

– И все же лучше прислушайтесь к моему совету. Просто вспомните хорошенько его лицо и подумайте – хотите вы с ним поссориться?

По спине Ольги пробежала холодная дрожь. Перед глазами появилась клубящаяся тьма под засаленным капюшоном и желтые костлявые руки, а в уши прокрался кошмарный свистящий шепот…

– Скажите, Евгения Борисовна, а вы ведь тоже принимали такую красно-белую пилюлю, верно? – сменила тему она.

– Да, именно ее. Эффективная штучка, правда?

– Эффективная… Дорогая, правда, до чертиков, но эффективная… А антидот?… Антидот вам тоже велели принять не позже двадцать второго дня?…

– Да, кажется… Я уже плохо помню, три месяца прошло.

– И вы приняли на двадцать второй день?

– Что вы, милочка, нет!

– Нет?… – облегченно выдохнула Ольга.

– Нет, конечно! Раньше! Гораздо раньше! Я выпила ту желтенькую таблеточку уже через две недели.

– Почему?

– Милочка, если бы я дожидалась этого двадцать второго дня, я бы стала похожа на узника Освенцима, – насмешливо улыбнулась Евгения Борисовна.

Ольга помрачнела. Все понятно – у ее визави проблема была куда менее серьезной, чем у нее. Скорее всего, она весила немногим больше центнера, и двух недель ей хватило за глаза…

А что же делать ей?! Ей бы не помешала и четвертая неделя…

– Мне надо выпить, – вслух произнесла Ольга.

Окончание вечеринки она не запомнила. В голове остались только сменяющие друг друга бокальчики с разноцветными жидкостями и – непременно! – с витыми соломинками. Бармену Славика пришлось потрудиться…

Большинство этих коктейлей были довольно слабенькими. Но зато очень, очень, ну просто очень много! Аппетит Ольги никуда не исчез – сосущее чувство в животе сегодня усилилось особенно сильно, превратившись в настоящий ураган.

Наутро хозяйка «Опаньки!» проснулась совершенно разбитой, с больной головой. Язык распух и онемел, во рту царил вкус пыльной тряпки, а в голову настойчиво колотилась одна и та же мысль – она что-то забыла…

Неожиданно резануло живот. Ольга едва не скатилась с постели на пол – боль была такая, как будто ее распиливали напильником!

Громко прокляв все и всех, она неожиданно все вспомнила. Сегодня уже двадцать третий день.

Она опоздала.

Боль в животе не прекращалась. Только усиливалась, с каждой минутой становясь все мучительнее. Теперь-то Ольга поняла, отчего хозяин «Семерки пентаклей» так настойчиво требовал принять антидот не позднее двадцать второго дня… Ну неужели нельзя было объяснить словами, какая пытка ее ждет в противном случае?!

Решив, что еще пара потерянных килограммов не стоят таких страданий, Ольга на подкашивающихся ногах побрела к домашней аптечке. Баночка с одинокой желтенькой пилюлей стояла на самом видном месте.

Как только антидот оказался в желудке, все тело прорезал особенно сильный импульс – теперь уже не напильник, скорее бензопила! Но он продлился какую-то минуту, а потом пришло блаженное успокоение и тишина…

И одновременно – сильнейший позыв в туалет. Сфинктер требовательно возвестил, что если ему сейчас же не предоставят необходимые условия, он все равно сделает свое черное дело!

На работу Ольга сегодня не пошла, сказавшись больной. Собственно, так оно и было. Понос продолжался несколько часов, не давая лишний раз шевельнуться.

Но постепенно сигналы кишечника затихли. Совершенно опустошенная девушка устало прилегла на диван и закрыла глаза. Что ж, фигура фотомодели ей не светит – если, конечно, не разориться на еще одну красно-белую пилюлю…

С другой стороны, семьдесят три килограмма – вес очень даже приятный… По сравнению со ста сорока – так просто восхитительный…

С этими мыслями она и уснула.

Проснулась Ольга от резкой боли. В животе снова творился кавардак. Вернулось то сосущее чувство, что преследовало ее все три недели, но теперь – усиленное в несколько раз!

И в этой новой форме оно стало по-настоящему болезненным…

Остаток ночи несчастная каталась по мокрой от пота простыне, тихо постанывая – на большее у нее не хватало сил. Для Ольги уже стало ясным – задержавшись с приемом антидота, она совершила серьезную ошибку.

За окном забрезжил утренний свет. Превозмогая мучительную боль, Ольга дотянулась до телефона и вызвала такси.

Через полтора часа она с великим трудом вплелась в крохотный магазинчик, заставленный ветхими шкафчиками. Живот уже не просто болел – он буквально разрывался изнутри! Приложив ладонь, Ольга явственно чувствовала толчки – если бы не знала точно, что это невозможно, то подумала бы, что у нее начинаются роды.

На нее уставилась чернота под засаленным капюшоном. Хозяин «Семерки пентаклей» несколько секунд молчал, пытливо взирая на вернувшуюся клиентку, а потом еле слышно прошептал:

– Вижу, вы похудели.

– Да… – кое-как выдавила Ольга. – Но я… у меня… помогите…

– Позвольте, я сам догадаюсь, – сухо предложил продавец. – Вы не приняли вовремя антидот.

– Да… пожалуйста…

– Очень сожалею. Но вы навредили себе так, что поправить что-либо уже невозможно.

– По… почему?… Что слу… случилось?…

– Видите ли, та красно-белая таблетка содержала гаструлу червя-аскарея. Это искусственный вид, полученный путем скрещения генов солитера, трихины, свайника двенадцатиперстной кишки и… и еще одного паразитического животного. Гибрид этот чрезвычайно опасен и прожорлив – он буквально высасывает своего хозяина изнутри, благодаря чему великолепно играет роль своеобразной «диеты». Если вовремя принять антидот, аскарей просто погибает, очень быстро разлагается, и его останки выходят наружу вместе с калом. Но на двадцать третий день после попадания в организм носителя аскарей порождает потомство. Видите ли, этот гибрид существует в двух чередующихся поколениях. Первое поколение является паразитом и живет внутри крупного млекопитающего. Второе же поколение – самый обычный хищник. После рождения он просто пожирает все вокруг себя, постепенно выгрызая путь наружу. Выбравшись, он ползет к ближайшей воде, где и живет всю жизнь, откладывая новые яйца, из которых развиваются новые гаструлы для первого поколения. Чтобы из гаструлы вырос зародыш, она обязательно должна попасть внутрь крупного млекопитающего – например, будучи случайно проглоченной вместе с водой. Или выпитой специально, как сделали вы. Проблема в том, что принятый вами антидот не действует на второе поколение аскарея. Поэтому этот паразит сейчас жив, здоров и поедает вас изнутри.

Ольга поняла едва ли половину сказанного. Она с трудом удерживалась на ногах, держась за вздувающийся живот.

– Однако очень хорошо, что вы успели добраться до меня, – вышел из-за прилавка продавец.

– Вы… поможете?…

– Да, помогу. Только не вам.

Ольга непонимающе моргнула. Она открыла рот, чтобы что-то сказать, но из горла вырвался лишь слабый хрип. Кожа на животе лопнула, и оттуда высунулась крохотная склизкая головка. Корчась от непереносимой боли, девушка упала на пол.

Продавец терпеливо дождался, пока она не перестанет дышать, а потом спокойно и методично разрезал ей живот, голыми руками выпотрошил кишечник и извлек всего червя целиком – длинного, склизкого, пульсирующего, буквально раздувающегося от жира.

– Неплохое пополнение, – задумчиво прошептал хозяин «Семерки пентаклей», выпуская молодого аскарея в аквариум к сородичам.

Одна тысячная

Звякнул колокольчик. Костлявые желтые руки, увитые набухшими венами, замерли в воздухе, прекратив перебирать сушеных насекомых. Засаленный капюшон неопределенного цвета шевельнулся, обращаясь к покупателю.

Молодой прыщавый парень, только что вошедший в «Семерку пентаклей», явно чувствовал себя неуютно, но всеми силами старался этого не показывать. Он с пренебрежением оглядел обшарпанную обстановку и пыльный ассортимент, криво усмехнулся и спросил:

– Это ты и есть?

– Да, я – это я, с этим утверждением трудно не согласиться, – еле слышно прошептал из-за прилавка продавец. – Вы прибыли что-то купить? Что-то… особенное?…

– Ну-у-у-у… – неопределенно промычал парень. – Пфу-у-уф-ф… А чего у тебя тут есть?

– У меня есть все, – спокойно ответил продавец.

– Ага. Ясно. Иди-ка ты, это, слону лапшу на уши вешай – у него они большие.

Продавец промолчал. Из-под капюшона повеяло легким холодком. Покупатель зябко дернул плечами и успокоительно сказал:

– Ладно, дед, давай про дело. Мне тут пацаны знакомые шепнули, что ты, это, вроде как типа шамана какого… Колдуешь-приколдовываешь и все такое. Чего, правда, что ли?… Или наврали?…

– К сожалению, наврали, – прошептал продавец. – Я всего лишь скромный торговец, не более того. Но среди моих товаров есть весьма необычные, это действительно так… Вы желаете что-то конкретное?

– Ну-у-у-у… – опустил глаза парень. – Ну-у-у-у… это… а дорого?…

– Зависит от того, чего именно вы желаете.

– Желаю… Желаю… – задумался покупатель. – Желаю… Да я вообще много чего желаю…

– Кажется, я понял. Вы хотите получить что-то, что может исполнять желания.

– Э-э-э… Ну-у-у… – смутился парень. – Это… А чего – такая фигня у тебя есть?

– Есть. И выбор довольно широкий. Но мой товар стоит дорого. И даже очень.

– «Дорого» – это сколько?…

– А каким капиталом вы располагаете?

Покупатель потоптался на месте, громко шмыгнул носом, даже шагнул было к выходу, но потом все-таки достал тощенький бумажник и вынул из него еще более тощенькую пачку купюр.

– Не слишком много, – едва лишь глянул на предложенные бумажки продавец. – Боюсь, ни на что по-настоящему эффективное этого не хватит. Однако кое-что для вас у меня все-таки найдется. Вот, посмотрите.

Из-под стойки появилась коробочка, обитая алым бархатом. Продавец неторопливо открыл ее, и покупатель разочарованно поморщился. Внутри оказался высушенный паук. На первый взгляд – самый обыкновенный.

– Ну и чего это? – тупо моргнул парень.

– Это паук-акцидент, – прошептал продавец. – Чрезвычайно редкий вид – во всем мире насчитывается едва ли сотня особей. Чрезвычайно редкий и чрезвычайно ценный. Дело в том, что у этого паука есть одно удивительное свойство – он исполняет желания…

– Ага. Ясно. Прямо слушаю и верю каждому слову. Дед, ты мне чего-то втюхиваешь, по-моему…

– Попробуйте сами, – перебил его продавец, доставая из-под стойки три игральных кости. – Попробуйте.

– И чего мне с этим делать?

– Отломите пауку одну из лапок и мысленно пожелайте выкинуть, скажем, три шестерки. Или любую другую комбинацию…

Покупатель пожал плечами. Звучало все это довольно глупо, но забавно. И он всяко ничем не рисковал.

Через несколько секунд игральные кости замерли неподвижно. На всех выпали тройки.

– Это то, что вы задумали, – чуть наклонил капюшон продавец. Его слова звучали не вопросительно, а утвердительно.

– Ага… – уже с большим уважением ответил парень. – Ого!… Это чего – любое желание?!!

– Нет, совсем не любое. Если бы можно было любое, паук-акцидент стоил бы во много раз дороже. Строго говоря, он не исполняет желаний в буквальном смысле. Этот паук управляет вероятностями.

– Чего?…

– Все очень просто. Любое событие при заданных условиях может произойти или не произойти. И для любого возможного события можно вычислить вероятность. У одних событий вероятность очень высокая, близкая или даже равная ста процентам. У других, напротив, чрезвычайно маленькая, не намного превышающая ноль. Например, чему равна вероятность того, что завтра взойдет солнце? Практически сто процентов. Помешать этому способен разве что конец света. А чему равна вероятность того, что на нас сейчас упадет луна? Практически нулю.

– Ну, это все я как бы понял, – кивнул покупатель. – Не дурак, наверное. А дальше чего?

– Отломив ногу пауку-акциденту, вы повышаете вероятность задуманного события в тысячу раз. Если быть скрупулезно точным – в девятьсот восемьдесят восемь целых и четыре десятых, но это не имеет большого значения.

– И желание исполняется?! – не мог дождаться главного парень.

– Если выбранное событие достаточно реалистично. Пожелав выиграть в орел-решку, вы выиграете наверняка – первоначальная вероятность равна одной второй. Пожелав выбросить на трех костях три шестерки, вы тоже обязательно выиграете – эта вероятность равна одной двести шестнадцатой. Помноженная на тысячу, она уходит далеко за сто процентов. Однако если вы пожелаете сделать то же самое уже с четырьмя костями, желание может и не сбыться – здесь вероятность равна одной тысяча двести девяносто шестой. Да, умноженная на тысячу, такая вероятность становится очень большой – сто двадцать пять из ста шестидесяти двух – и вы скорее всего выиграете, но шанс проиграть все-таки остается.

– То есть нужно желать чего-то такого, что и так может произойти? – наморщил лоб покупатель.

– Именно. Если вероятность события больше одной тысячной – желание исполнится стопроцентно. Если меньше, но незначительно – может исполниться, а может и не исполниться. Если вы пожелаете чего-то крайне маловероятного – например, найти на дороге кошелек с деньгами – у вас, скорее всего, ничего не выйдет. Даже помноженная на тысячу, вероятность такого события останется крохотной. А уж если пожелаете чего-то совсем невозможного – например, чтобы в Индии пошел снег…

– Ага… Общий смысл я вроде как уловил… – задумался парень.

– Теперь вы понимаете, почему цена акцидента не так велика, как у других сходных предметов. Он исполняет далеко не все желания…

– А, клевая штука, все равно! – решился парень. – Это ж как в казино можно выиграть! Беру, дед, уговорил.

Продавец забрал тощенькую пачку купюр и подтолкнул к покупателю алую коробочку. Тот жадно пересчитал оставшиеся семь лапок паука-акцидента и вышел за дверь, даже не попрощавшись.

Через две недели этот покупатель вернулся. Он широким шагом подошел к прилавку и шваркнул на него купленный товар.

– Вот! – рявкнул парень. – Давай, это, деньги назад гони!

– Вы недовольны купленным товаром? – прошептал продавец, рассматривая паука-акцидента. У него не осталось ни единой лапки. – Что-то сработало неправильно?

– Не, ну кое-что исполнилось, – неохотно признал парень. – В казинишку я неплохо выиграл… И шеф зарплату повысил, как я хотел… И наши у «Спартака» выиграли… Но последнее желание, это, ни хрена не сбылось!… Это чего такое, дед?!

– А каким было ваше последнее желание?

– Ну, это… – смутился парень. – Того… Пожелал, чтоб Ирка на меня запала… ну, это, влюбилась как бы…

– Понимаю… – задумчиво скрестил желтые пальцы продавец. – Скажите, а нет ли у вас, случайно, при себе фотографии той молодой особы, к которой вы прониклись такими глубокими чувствами?

Покупатель молча покопался в карманах и протянул небольшую фотокарточку улыбающейся девушки. Хозяин «Семерки пентаклей» несколько секунд разглядывал из-под засаленного капюшона хорошенькое личико, а потом еле слышно прошептал:

– Сожалею, но паук-акцидент здесь бессилен. Вероятность того, что эта девушка когда-нибудь вас полюбит, гораздо, гораздо меньше одной тысячной…

Людоедоед

Вечернее шоссе тонуло в тумане. Моросил мелкий противный дождик.

На автобусной остановке, прижавшись друг к другу, ссутулились две тощие фигуры в плащах с капюшонами. Они молча смотрели на текущие по дороге ручейки и редкие огни фар.

Подошел автобус. Мокрый, усталый и почти пустой – один-единственный пассажир, кутающийся в теплую куртку. Не было даже кондуктора – деньги принимал водитель.

Оказавшись в тепле салона, новые пассажиры откинули капюшоны, оказавшись молодой симпатичной парой. Парень с девушкой улыбнулись друг другу и с любопытством посмотрели на единственного соседа. Тот, похоже, замерз еще сильнее их – руки упрятаны в карманы, воротник высоко поднят, шапка плотно надвинута на уши, глаза спрятаны под темными очками.

– Добрый вечер, – поздоровался парень.

– Добрый, – буркнул сосед.

– Погода сегодня жуткая…

– Ум-м, – невнятно кивнул сосед.

– Народу на улицах – никого…

– Ум-м.

Воцарилось неловкое молчание. Нелюдимый пассажир явно не горел желанием продолжать разговор.

– Едете куда-то? – нарушила молчание девушка.

– Домой.

– Далеко живете?

– Далеко.

– А мы на ужин едем.

– Ум-м.

– На романтический, – как бы невзначай показала руку с обручальным кольцом девушка. – Мы с Вячеславом недавно поженились…

– Ум-м.

– Меня Галей зовут, кстати.

– Ум-м.

Снова воцарилось молчание. Представляться в ответ их попутчик даже не подумал.

Молодожены задумчиво переглянулись, взяли друг друга за руки, и Галя снова спросила:

– А вы не боитесь так поздно ездить?

– Чего мне бояться? – хмуро посмотрел на нее пассажир.

– Ну мало ли чего… Грабителей там…

– У меня при себе денег только на проезд.

– Могут куртку снять или шапку…

– Пусть попробуют.

– Можете за себя постоять? – с интересом спросил Вячеслав.

– Могу, если надо.

– Спортом каким-то занимаетесь?

– Занимаюсь.

– Это правильно. А каким, если не секрет?

– Вольной борьбой.

– А если вдруг с ножом нападут или пистолетом?

Плечо закутанного пассажира неопределенно дернулось.

– От всего не убережешься, – помолчав, согласился он.

– Конечно, конечно, – подтвердила Галя. – Слышали, что в этом районе творится? Уже девять убийств за месяц! Слышали?

– Вроде бы маньяк какой-то орудует… – глубокомысленно кивнул Вячеслав.

– Да не просто маньяк! Жертвы-то все искусаны, на шее следы от зубов…

– Так что же – медведь, что ли, какой?

– Я в газете читала, – понизила голос Галя, – что это… вампир!

– Вампир? – чуть приподнял голову пассажир. – Вы в это верите?

– А вы нет? – тихо спросил Вячеслав.

Пассажир неопределенно мотнул головой.

– А почему?

– Ну, газеты частенько врут…

– Но иногда ведь они говорят правду, верно? Почему не предположить, что вампиры и в самом деле существуют?

– Ну, предположить-то, конечно, можно…

– Ну и что бы вы делали, если бы вот сейчас на остановке сюда вошел вампир? Приемчики бы ему показали? – криво усмехнулся Вячеслав.

– А по-моему, вы бы просто напустили лужу, – поддержала мужа Галя. – И любой бы напустил.

– Только не я, – фыркнул пассажир.

– Откуда такая самоуверенность? – вежливо спросил Вячеслав.

– А может, вы сами вампир? – деланно расширила глаза Галя.

– К счастью, нет. Но можете не сомневаться – если я увижу вампира, то пугаться не стану. Даже обрадуюсь – давно хотел встретить кого-нибудь такого рода…

Молодожены наклонились друг к другу и зашептались. Послышался приглушенный смех. Потом они одновременно повернулись к попутчику, и Вячеслав добродушно сказал:

– Ну, тогда можете радоваться. Вы их встретили.

– Кого?

– Вампиров, конечно, – улыбнулась Галя.

Из ее рта стремительно лезли белоснежные клыки.

Вячеслав и Галя поднялись на ноги, с легкостью удерживая равновесие в неторопливо едущем автобусе. Нависнув над закутанным пассажиром, они презрительно усмехнулись клыкастыми пастями. Глаза молодой пары приобрели оттенок спелых вишен.

– Ум-м? – без особого интереса поднял голову их попутчик. – Так это, значит, здесь у вас охотничьи угодья?

– Именно, – кивнул Вячеслав.

– Ну что, дружок, не верил в вампиров? – улыбнулась Галя, кровожадно облизываясь и протягивая руки. – Ай-яй-яй…

– Я не говорил, что не верю в вампиров, – поднялся навстречу кровососам закутанный, оказавшись пузатым коротышкой всего полутора метров ростом. – Я встречал их довольно много. Я очень люблю вампиров.

С этими словами он спокойно снял шапку с очками, опустил воротник и вынул руки из карманов. Пара вампиров уставилась на них, как жаба на ужа – кисти толстяка отливали багрово-красным. Такой же цвет оказался и у лица – красная кожа, красные волосы. Широченный нос, из-под нижней губы торчит пара кабаньих клыков, а рот… рот такой, что человек пролезет!

– Бхут!… – в ужасе воскликнул Вячеслав, закрываясь руками.

– Правильно, мясцо, – распахнул громадную пасть-кошелек бхут. – Я уже давно на вас охочусь…

Кривые зубы-ножи сверкнули в полумраке, и ночную тишину прорезал истошный вой вампиров, пожираемых заживо. Но очень скоро этот вой стих, и ему на смену пришло сосредоточенное чавканье и хруст костей.

Вообще-то, бхуты едят любые трупы. Но особенно им нравятся ожившие.

Марионетка

Локоть бросил быстрый взгляд на кукольника и отвернулся. Этого единственного мгновения ему вполне хватило, чтобы запомнить лицо жертвы. Полный румяный дед с пышной седой бородой и усами. Наверное, под Новый Год подрабатывает Дедом Морозом на елках.

Но сейчас лето. В городе праздник. Большая ярмарка. И этот старикан уже третий день сидит на одном и том же месте, окруженный толпой детишек, и разыгрывает одно и то же кукольное представление. Детям, похоже, нравится.

– Какая дурацкая марионетка… – пробормотал Локоть, бросив еще один короткий взгляд в сторону деда на табуретке.

– Это не марионетка, это перчаточная кукла, – поправил его Юрий. – Марионетки управляются специальными тростями, сверху. А перчаточных кукол надевают на руку, как варежку.

– Умник, – скривился Локоть. – Тебе не один хрен, как эта байда называется? Мне – один.

Юрий пожал плечами.

Кукла старика и в самом деле выглядит по-дурацки. Изображает не поймешь кого – не то мальчик, не то девочка. Растрепанные волосы соломенного цвета, длинное платье-рубаха в горошек, глупое лицо с выпуклыми глазами-стекляшками.

И голосок ужасно неестественный – ее хозяин не слишком блещет в чревовещании. Его только на то и хватает, чтобы не шевелить губами, озвучивая свою куклу. Но тембр все равно остается похожим на его собственный голос, только вдвое противнее.

Впрочем, дети ничего особенного не замечают.

– Чем шефу помешал этот старпер? – брезгливо осведомился Локоть.

– Хочешь отказаться? – внимательно посмотрел на него Юрий.

– Мне по хрену, кого мочить. Интересно просто.

– Лишнее любопытство всегда вредит. А в твоем деле – особенно.

– Говорю же – по хрен мне… – проворчал Локоть.

– Ладно, это не секрет. Кукольное шоу – это у него так, прикрытие. А вообще этот крендель работает с белым. Большими партиями. На территории шефа. Отступных не платит. И намеков не понимает – хоть и похож на Айболита, а борзый до жути. Так что шеф велел его, того… Справишься?

– Не боись, завтра он тут выступать не будет, – хмуро пообещал Локоть.

Весь вечер киллер толкался на ярмарке, сожрав целый мешок сладкой ваты и до одури накрутившись на колесе обозрения. С этого колеса было очень удобно следить за кукольником-наркодилером.

Солнце клонилось к закату. Народу оставалось все меньше. Объект закончил выступление и скрылся в маленьком вагончике рядом с помостом. Именно в нем он проводил ночи.

Локоть тоже сделал вид, что идет домой. Но на полпути, выбрав момент, когда его никто не видел, он незаметно отступил за кусты. Богатая августовская зелень предоставляла великолепное укрытие.

Еле слышно пробираясь в зарослях, Локоть подкрался обратно к вагончику жертвы. В этой части парка обычных зевак уже не осталось – но к старому кукольнику заявились какие-то новые посетители. Несколько хмурых личностей старательно делали вид, что просто любуются красивым закатом. Время от времени то один, то другой нырял в вагончик, откуда доносились приглушенные голоса.

Локоть навострил уши – из вагончика явственно доносился писклявый голосок той противной марионетки. Похоже, старик даже на переговорах с клиентами продолжал разыгрывать кукольный театр.

На следующие полтора часа киллеру пришлось слиться с травой и дерном – некоторые посетители старика выглядели тертыми типами, вполне способными доставить минутку-другую неприятностей.

Но вот наконец ушел и последний, бережно пряча что-то за пазухой. Локоть выждал еще немного, ожидая, пока в вагончике не погаснет свет и не стихнут последние звуки. Потом он медленно двинулся вперед.

Замок задержал его ненадолго. Локоть просунул в щель проволоку с крючком, зацепил задвижку, слегка надавил длинным ножом со спиленным кончиком и удовлетворенно кивнул, услышав тихий щелчок. Дверь вагончика медленно растворилась, и киллер шагнул внутрь.

Несколько секунд Локоть стоял неподвижно, выжидая, пока глаза привыкнут к темноте. Изнутри вагончик оказался размером с просторную комнату – в дальнем конце виднеется раскладушка, накрытая байковым одеялом. Тишину нарушает лишь ровное дыхание спящего старика.

Локоть обнажил нож и на цыпочках двинулся к жертве. Один точный удар – и все будет кончено. Надежнее всего перерезать горло, хотя крови будет очень много…

Тут его внимание привлек чемоданчик, лежащий на зеркальном столике. Полуоткрыт… а внутри-то!… Глаза Локтя алчно загорелись – из чемоданчика едва ли не вываливаются плотненькие зеленые пачки.

– Да здесь тыщ пятьсот… – изумленно прошептал Локоть, дрожащими руками касаясь купюр.

– Смотри, дядя Миша, к нам гости пришли! – раздался противный писк.

Локоть отшатнулся как ужаленный. Он позволил себе ужасный непрофессионализм – отвлекся на деньги жертвы. А теперь жертва сидит на раскладушке, сверля его недобрым взглядом. На руке старика кривляется все та же уродливая марионетка – похоже, этот чокнутый даже спит вместе с ней.

– Да, Вовочка, гости, – медленно процедил кукольник. – Незваные гости…

– Это нехорошо, дядя Миша! – задергалась марионетка. – Незваными являться нехорошо, да?

– Нехорошо, Вовочка, ох и нехорошо же…

– Слышь, ты… – слегка неуверенно поднял нож Локоть.

– А ведь не с добром этот гость сюда пришел, а, Вовочка? – обратился к своей кукле старик.

– Не с добром, дядя Миша, точно! – пропищала та. – Нож притащил зачем-то! А зачем?

– И правда, зачем хорошему человеку нож? Не колбасу же резать, верно?

– Верно, дядя Миша!

– Да заткнись ты, старый хрен!… – прорычал Локоть, замахиваясь на кукольника.

– Гаси его, дядя Миша, гаси!!! – завопил «Вовочка».

В руке старика откуда-то появился маленький пистолет. Локоть рефлекторно грохнулся на пол, в последний миг успев швырнуть нож.

Бабахнул выстрел, оставив вмятину в железной двери. Еще дымящийся пистолет упал возле лица неподвижно лежащего Локтя. Тот чуть приподнял голову – с раскладушки медленно капает кровь. Обмякший кукольник лежит неподвижно с ножом в горле.

– Сделано, – проворчал киллер, поднимаясь на ноги.

Он потыкал убитого носком ботинка, на миг коснулся пульса – все в порядке, мертвее обойного гвоздя. Теперь надо решить, что делать с деньгами. С одной стороны, забирать их нельзя – ему уже заплачено за работу, и заплачено как полагается. С другой… бросать здесь такую кучу деньжищ ужасно жалко.

Надо решать быстро – выстрел мог кто-нибудь слышать, задерживаться нельзя. Но все-таки – брать или не брать?!

– Ты хочешь забрать эти цветные бумажки себе?… – послышался противный писк.

– Конечно, хочу!… – машинально ответил Локоть… и замер, точно окаченный холодный водой.

Очень-очень медленно его голова повернулась вправо. Рука трупа приподнялась, а с нее оскалилась противная марионетка, суча ручонками, набитыми ватой.

– Я же тебя убил!… – прохрипел Локоть, чувствуя, как подкашиваются ноги.

– Не меня, – злобно ответил «Вовочка», корчась на руке хозяина. – Не меня…

Послышался хлюпающий звук, с каким в раковину утекают последние капли, и мерзкая кукла соскользнула с мертвой руки. Та тут же упала обратно на раскладушку.

Локоть часто задышал – под куклой у мертвого старика скрывалась не обычная кисть, а измочаленная, словно кем-то изгрызенная культя. Торчат лохмотья мышц и остро отточенный обломок кости. А левее виднеется глубокое отверстие, похожее на мышиную нору, проделанную в кровавой плоти.

– А-а-а-а-а!!! – дико заорал Локоть, швыряя чемодан в отделившуюся от хозяина куклу. В воздухе разлетелись тысячи зеленых бумажек.

Спустя мгновение ему в лицо ударило чем-то тяжелым. Локоть, не удержавшись на ватных ногах, упал навзничь, глядя прямо в стеклянные глаза прыгнувшего «Вовочки». Из-под тряпочной рубахи показались бледные скользкие щупальца, сзади всколыхнулась длинная трубка, похожая на тоненький позвоночный столб…

– Ты убил не меня, – повторила тварь, вонзая трубку в шею лежащего киллера. – Ты убил всего лишь мою марионетку. И теперь мне нужна новая…

Марсиане давно вымерли

Поздний вечер. Дождь льет. А я, как назло, без зонтика. Неприятно. Прямо-таки фатум – если беру зонтик, так небо остается безоблачным. А стоит оставить дома – так сразу хлынет.

Вот и моя трамвайная остановка. Посижу, подожду транспорт – заодно спрячусь от ливня. Интересно, надолго ли он затянется?

Скамейка жесткая. Грязная. Да еще и пахнет скисшим пивом. Но это все же лучше, чем мокнуть под дождем.

Глядя на потоки воды, я просидел минуты три. На четвертой подошел этот тип. Долговязый, нескладный, лицо длинное, взгляд отрешенный.

– Присесть можно? – уныло спросил он, глядя куда-то меня.

– Свободно.

Он уселся. Несколько минут мы сидели молча на противоположных краях скамьи. Трамвай все не идет, дождь все не прекращается.

– Вы любите смотреть на звезды? – вдруг спросил сосед.

– Ум-м?..

– Звезды… Они такие красивые…

Я молча пожал плечами. Странный какой-то тип. При чем тут звезды? В такой дождь их все равно не видно.

– Видите вон ту красную звезду? – поднял руку сосед. – Это Марс…

Я проследил за его пальцем. Да, и в самом деле – на горизонте туч нету, небо ясное. Действительно, Марс.

– Американцы на днях еще одну ракету на Марс послали, – сказал я. Из вежливости – как-то поддержать разговор. – Видели?.. В новостях показывали.

– Не видел, – усмехнулся мой собеседник. – Не интересуюсь этим баловством.

– Баловством?..

– Да… Все эти людские глупости… Машины, механизмы… Это все баловство, детские игрушки…

– Вот как?

И в самом деле странный тип.

– Да… Мне это неинтересно… Сколько бы люди ни строили эти железяки, Марс им все равно не откроется… Настоящий Марс…

– Как понять «настоящий»?

– Настоящий… – замутился взгляд собеседника. – Тот, что помню я…

Я замолчал. По спине пробежал холодок. Уже почти ночь, вокруг ни души, даже машин не видно – а я сижу тут наедине с каким-то чудаком… Выглядит-то он вроде безобидно, но кто его знает? Вдруг сейчас достанет из-за пазухи что-нибудь острое, да пырнет?..

– Я, наверное, кажусь вам странным? – печально усмехнулся сосед. – Ничего, я привык…

– Да нет, нисколько, – пожал плечами я. – А что вы там про Марс сказали?..

– Да, Марс… Я помню его города, каналы, жителей… Это был прекрасный мир – цветущий, радостный, полный счастья…

– Но Марс же вроде как необитаем.

– Да… Необитаем… Марсиане давно вымерли… Я – последний марсианин.

Все, дальше ехать некуда. У этого парня точно не все в порядке с головой. Может, в сумасшедший дом позвонить? Интересно, какой у них телефон… В обычную скорую – ноль три, это я помню. А в психиатрическую?..

– Вы ведь мне не верите, сознайтесь, – грустно посмотрел на меня «марсианин». – Я бы и сам на вашем месте не поверил.

– Ну, в такое поверить сложно… – деликатно согласился я. Главное сейчас – ничем этого типа не раздражать. – Вы ведь выглядите так же, как земляне…

– Да, это так… Когда-то я выглядел совершенно иначе, но на Земле мое настоящее тело не смогло бы существовать… и мне пришлось влезть в эту… оболочку.

– А, вот как…

Жаль, нельзя отодвинуться еще дальше. Я и так на самом краю скамейки.

– Ну и как там было – на Марсе? Почему вдруг все вымерли? Куда делись города? Вы же сказали, что там были города, верно?..

– Это долгая история… очень долгая и довольно скучная… Вы в самом деле хотите ее услышать?

Я заколебался. Ответить «да» – обречь себя на выслушивание нового потока бредней. Ответить «нет» – подвергнуться риску. Мало ли чего можно ожидать от этого придурка?

Чего это он руку в карман засунул?

– Вот, возьмите. Здесь все написано.

Я взял предмет, протянутый «марсианином». Книжечка малого формата, в бумажной обложке. Самиздат, скорее всего. Заглавие – «Подлинная история Марса».

Я полистал страницы, с трудом разбирая текст в слабом свете уличного фонаря. Бред какой-то. Напоминает эзотерическую чепуху от мадам Блаватской.

– Так вы, значит, настоящий марсианин… – медленно произнес я, уже не зная, что еще сказать. – С самого Марса… А можете как-то это доказать?

– Как доказать? – грустно улыбнулся собеседник. – Как я могу это доказать?

– Ну, покажите что-нибудь… убеждающее. Ну, я не знаю… летающую тарелку? Как-то ведь вы прилетели сюда, на Землю?..

– Это не так просто… Так называемые «летающие тарелки» – всего лишь выдумки слишком впечатлительных индивидуумов. Ничего подобного не существует.

– Ну, тогда что-нибудь еще. Любую инопланетную технику.

– Простите. Здесь и сейчас я ничем не отличаюсь от вас, землян. У меня нет никаких зримых доказательств. Я ничего не могу вам продемонстрировать.

– В таком случае мне очень сложно вам поверить…

– Я понимаю, – пожал плечами «марсианин». – Мне, собственно, и не нужно, чтобы вы мне верили. Просто хотелось кому-то рассказать… с кем-то поделиться. Ведь все марсиане давно вымерли, я – последний из последних…

– Бесконечно вам сочувствую.

– А, что уж там… – отмахнулся «марсианин». – Я же понимаю, что вы считаете меня сумасшедшим. Я уже привык.

Правильно привык. Если он всем рассказывает эту историю про Марс, то неудивительно, что его считают чокнутым. По-моему, он и есть чокнутый.

Дождь прекратился. И трамвай подъезжает. Мой странный собеседник со вздохом поднялся и подошел к краю тротуара.

– Книжку забыли! – окликнул его я.

– Оставьте себе. У меня еще есть.

Я пожал плечами, глядя вслед отъезжающему трамваю. Сегодня это последний – других уже не будет.

Оставьте себе, он сказал… а зачем мне эта макулатура? Вот как раз урна рядом есть.

В ночном небе засветились три ярких огня. Я отступил назад, прикладывая ладонь ко лбу. Чуть слышное гудение – и рядом с трамвайной остановкой приземлился дискообразный агрегат размером с небольшой автомобиль. Дверца отъехала в сторону, и из кабины выглянуло крохотное студенистое создание с единственным глазом на тонком отростке.

– Как прошла миссия, разведчик И-Зо? – протелепатировал мой пилот.

– Все прекрасно, И-Го, благодарю, – ответил я.

– Мы не могли забрать тебя раньше – был свидетель. Кто это был?

– Какой-то марсианин.

– Марсианин? Настоящий?

– Нет, просто какой-то сумасшедший из местных, – ответил я, отключая голографотон и залезая в кабину. – Возвращаемся.

Я не знаю, кем был этот странный тип с остановки, но точно не марсианином. Марсиане были совершенно другими, ничуть не похожими на ту ходячую нелепость. И они действительно давно вымерли.

А вот мы, жители Нептуна, существуем.

И летающие тарелки тоже существуют.

Мой герой

– О, прекраснейшая из дев этого мира, один лишь взгляд – и я сражен твоей красотой наповал! Я хочу купаться в твоем дыхании и слышать биение твоего сердца, я хочу утонуть в озерах твоих глаз и захлебнуться в звуках твоего прекрасного голоса!…

– Хватит уже… – скучающе махнула платком Мариэла. – Языком ты ворочать умеешь, вижу. А как насчет чего-нибудь более значимого?

– Значимого?… – нахмурился жених, прерванный на середине цветистого комплимента.

– Кто ты? Чем ты славен?

– Я?! Я Гьорджи Исталикский, третий сын великого герцога Исталикского!

– Я не спрашиваю, чей ты сын. Я спрашиваю, кто ты есть такой. Чего ты достиг? Чем прославился? Что сделал в жизни, что считаешь себя достойным наследной принцессы королевства Леору?

– Я… Я хотел бы быть весенним дождем – я горячими лобзаниями покрыл бы твое тело…

– Я же сказала – завязывай с этой любовной дребеденью, – поморщилась Мариэла. – Если захочу послушать что-то подобное, то позову придворного трубадура – он хотя бы в рифму трендит.

Герцогский сынок сник окончательно. Ему говорили, что королевской дочке нелегко угодить, но он решил все же попытать счастья. Уж очень хороша собой прекрасная принцесса! Медно-рыжие волосы, ласкающие плечи, лукаво изогнутые брови, длиннющие ресницы, глаза цвета небесной лазури, крохотный носик, капризно надутые губки-розаны, тоненькая алебастровая шейка, плечи, которые так и хочется расцеловать…

Ангел, не девушка!

Только очень уж придирчивый ангел. Ну вот какого дьявола ей нужно, спрашивается?!

– Чтоб тебе до старости в девках просидеть… – пробурчал себе под нос Гьорджи, выходя из приемной залы.

А Мариэла осталась грустно рассматривать мозаичную фреску на стене. Эту картину нарисовали еще при дедушке нынешнего короля, и принцесса любовалась ею бессчетное множество раз. Бездыханный дракон с отрубленной головой и молодой красавец-рыцарь в сияющих доспехах, усаживающий на коня спасенную девушку…

Как романтично! Как упоительно!

И как мало похоже на реальный мир…

– Ну что, этот тоже ушел несолоно хлебавши? – послышалось сзади.

– Ах, маменька, я никак не могу найти достойного жениха!… – всхлипнула Мариэла, жалобно глядя на королеву. – Они все – просто надутые хлыщи, славные только голубой кровью и сундуками с золотом! Где же, где те бравые рыцари былых эпох, что не приходили свататься без драконьей головы под мышкой?!

– Ну, живых драконов никто не встречал уже много лет… – задумчиво произнесла королева Фудзира. – Наверное, все ушли на свадебные подарки. Может, чуточку поумеришь требования? Я в молодости тоже долго перебирала, но в конце концов все же умерила…

– Знаешь, мама, по-моему, ты их умерила слишком сильно… – фыркнула Мариэла.

– Ну, твой отец все же не самый плохой вариант…

Почему-то прозвучало это как-то неубедительно. Словно королева сама не верила в собственные слова.

– Так значит, ты хочешь в женихи настоящего героя?… – поспешила сменить тему Фудзира. – Такого, который ежедневно совершает подвиги, защищает всех слабых и обездоленных и не боится сразиться с драконом один на один?…

Глаза принцессы моментально затянуло мечтательной поволокой. Мариэла с детства грезила рыцарскими романами и песнями трубадуров – о самоотверженных воителях, что готовы принести на алтарь любви не пустые слова, а самую свою жизнь…

– Конечно, эпоха легенд осталась в прошлом… – сожалеючи взглянула на фреску с рыцарем и драконом Фудзира. – Но странствующие герои все же еще кое-где сохранились…

– А где?… Кто?… – тоскливо вздохнула Мариэла.

– Ну откуда же мне знать, доченька?… Но ты можешь узнать сама.

– Как?

– Забыла?… Через три дня тебе исполняется шестнадцать…

Мариэла встретилась взглядом с матерью. На обоих лицах расплылись понимающие улыбки…

Святилище древнего оракула, воздвигнутое на горе близ столицы. Величайшее сокровище королевства Леору. Гранитный истукан знает все об этом мире и может ответить на любой вопрос.

Но отвечает он не каждому. Только тот, кто родился в полдень воскресенья, будет услышан оракулом. Три вопроса. Три вопроса он может задать в день своего шестнадцатилетия и три ответа получит – точных, правдивых и максимально полных.

– Ответь мне, оракул! – огласил исполинскую залу звонкий голосок. – Я, принцесса Мариэла, желаю задать положенные мне три вопроса!

– Я СЛУШАЮ, – прогрохотало каменное изваяние.

– В этом мире ведь еще остались герои! Скажи, кто из них самый великий?

– ГРРРРХРРРМММ… – на миг задумался оракул. – ВНЕ ВСЯКИХ СОМНЕНИЙ, ЭТО НЕВЕРО. РЫЦАРЬ НЕВЕРО, ПРОЗВАННЫЙ БЕССТРАШНЫМ.

– Звучит уже неплохо! – оживилась Мариэла. – А какие у него есть героические достоинства?

– ОН СОВЕРШИЛ МНОЖЕСТВО ПОДВИГОВ. ПОБЕДИЛ МНОЖЕСТВО ЧУДОВИЩ. ВСЕГДА ПРИХОДИЛ НА ПОМОЩЬ ТЕМ, КТО ПОПАЛ В БЕДУ. ОН ДОБР, ХРАБР, БЛАГОРОДЕН, СПРАВЕДЛИВ И НЕ ЗНАЕТ СЕБЕ РАВНЫХ В СРАЖЕНИИ. ЖЕНЩИНЫ ВЛЮБЛЯЛИСЬ В НЕГО ПО УШИ ПРИ ОДНОМ ЛИШЬ ВЗГЛЯДЕ.

– Просто замечательно! – еще сильнее оживилась принцесса. – Я должна срочно его увидеть! Как мне с ним познакомиться?…

– ЭТО НЕСЛОЖНО.

Мрачная темная пещера. Под эти своды почти не проникает свет, а единственные звуки, нарушающие тишину, – капанье воды и приглушенное урчание.

Мариэла поправила свечку и рассеянно перевернула страницу. Третий день уже пошел. Дракон начинает беспокоиться, даром что ненастоящий.

Этот спектакль они придумали вместе с маменькой по совету все того же оракула. Самый лучший способ завязать роман с героем-спасителем… позволить себя спасти, конечно.

Да и вообще – когда еще представится случай посмотреть, как совершаются настоящие подвиги?

По сценарию ее, Мариэлу, похитил и утащил к себе в пещеру ужасный дракон. И теперь она томится в ожидании избавителя. А избавителем, разумеется, будет Неверо Бесстрашный – ему уже отправили почтового голубя с мольбой о помощи.

Дракона сотворил придворный волшебник. Так себе дракончик получился, хиленький. Да и заклятие нужно обновлять каждый день.

Но живого-то ящера взять неоткуда…

Ничего, так даже лучше. Выглядит этот дракон совсем как настоящий, но опасности почти никакой. А то еще, чего доброго, повредит жениху что-нибудь важное – какой из него потом муж будет?…

– Эгей, дракон, покажись!… – донеслось из темного туннеля. – Сразись со мной достойно и честно!

Сердце романтичной девушки встрепенулось. От этого голоса повеяло цокотом копыт и звоном мечей. Уверенность и бесстрашие, разлитые в каждом звуке.

Именно так должен звучать голос подлинного рыцаря.

– О, мой храбрый герой, я здесь, спаси меня!… – как можно жалостнее простонала принцесса, торопливо пряча пачку книжек в мягкой обложке и принимая самую томную позу.

Из проема выступила рослая фигура, закованная в доспехи. При виде этих доспехов Мариэла чуть не запищала от восторга – точь-в-точь как те, в которых красуется рыцарь, изображенный на любимой фреске!

Саму битву с драконом принцесса разглядела плохо. Мешал сладкий туман, застилающий глаза. Да и прошло все довольно быстро – герой оказался действительно героем. Несколько скупых отточенных движений, три резких взмаха мечом – и наколдованный дракон валится бездыханной тушей.

– Мой герой! – спрыгнула с лежанки принцесса, опрокидывая на пол блюдце для вишневых косточек. – Ты ли рыцарь Неверо Бесстрашный?

– А мы что, знакомы?… – удивленно донеслось из-под шлема.

– Да!… то есть нет, но я уже давно мечтаю с тобой познакомиться! Ты спас меня из когтей этого ужасного чудовища, храбрый рыцарь!…

– Ну да, вроде как спас, – согласился Неверо. – Хотя дракон какой-то странный был. Дохлый очень. Уродец, наверное. Они вообще-то вымерли уже, драконы…

– Да кого это волнует! – отмахнулась Мариэла, повисая у рыцаря на шее. – Мой герой, я наследная принцесса королевства Леору, а ты освободил меня! Вырвал из когтей ужасного зверя! Теперь, согласно обещанию моего отца, ты получишь мою руку и сердце!

– Жениться, что ли? – явно заинтересовался Неверо. – Хе!… Это, пожалуй, можно… Я тут как раз подумываю завязать со всей этой беготней и драчками, уйти на покой…

– Почему?! – заморгала принцесса.

– Да ревматизм проклятый совсем замучил… – прокряхтел рыцарь, откидывая забрало.

Из-под него высунулась длинная седая борода.

Морозная ночь

Морозный ветер воет подобно тысяче оголодавших волков. Он проникает под одежду, забирается в самые потаенные уголки, грызя и терзая кожу ледяными зубами. Лица солдат побелели от холода, челюсти выстукивают походный марш лучше всякого барабана.

Гай Люций Валериан угрюмо окинул взглядом поредевшую центурию. За последние десять дней он потерял больше половины – одни замерзли до смерти, другие дезертировали. Прошлой ночью двух легионеров задрал медведь. Но центурион продолжает упорно идти вперед – а за ним, ворча и сетуя, следуют остальные.

У столь крупных потерь нашлась и хорошая сторона. Пайки погибших были распределены между выжившими, а меньшее число солдат легче удерживать в повиновении. В воздухе ощутимо пахнет бунтом. Последние дни Валериан спит вполглаза, постоянно держа у изголовья кинжал. Пока что ему ни разу не пришлось им воспользоваться, но злые глаза легионеров ясно говорят – ждать недолго.

Центурия Валериана принадлежит к первопроходцам. Им уже приходилось бывать в тяжелых условиях – они форсировали Рейн и Дунай, умирали от жары в Ливии, блуждали по дремучим чащам бриттов… Не проходило и года, чтобы их не отправили в очередную глушь, словно желая испытать на прочность.

Здесь, на самом краю Ойкумены, Валериан впервые усомнился в успешном исходе испытания.

Легионеры нещадно мерзнут. К счастью, пищи пока что хватает – в мешках все еще есть сухари и сыр. Правда, ветчина кончилась вчера, а кислое вино – три дня назад.

Но смерть от жажды уж точно никому не грозит – вода в изобилии лежит прямо под ногами, пусть и затвердевшая. Знаменосец прямо сейчас грызет ледышку, другой рукой продолжая удерживать штандарт.

Центурион старался не замечать, что ноша его людей постоянно легчает. Каждый легионер несет на левом плече шест с поклажей, но эта поклажа медленно, но верно переправляется в сугробы. Пилы, корзины, киркомотыги, саперные лопаты, ремни и цепи – весь инвентарь безжалостно выкидывается прочь.

Буквально только что Валериан, замыкающий цепь, увидел рядом с дорогой чей-то панцирь – и у него не хватило духу выяснять, кто его бросил. Он и сам с трудом удерживается, чтобы не скинуть опостылевшие доспехи – ничуть не греют, скорее уж наоборот. Холодная бронза только понапрасну студит тело – если бы не теплые туники под ними, доспехи давно убили бы своих владельцев.

Стужа. Стужа и мороз нещадно терзают детей великого Рима. Они умирают в этом ледяном краю, умирают от холода, безуспешно пытаясь понять – зачем они здесь? Что они здесь делают? Зачем они сюда пришли?

– Люций, люди измучены! – прокаркал Селин, помощник центуриона. – Нам нужен отдых!… Нужно развести костер!… согреться!…

Валериан обратил к нему пустой взгляд. Пальцы крепко сжали жезл из виноградной лозы, и кое-кто из легионеров невольно вздрогнул. Их центурион не отличается мягкостью нрава – многие спины хранят шрамы, оставленные его жезлом.

– Развести костер?… – сухо спросил Валериан. – Из чего? Из снега?… Изо льда?… Из камня?… Вокруг больше ничего нет! Может быть, подожжем наши мечи?… Единственное здесь, что может гореть – это мы сами! Мы, наша одежда… да еще штандарт. И то только древко…

– Тогда повернем назад! – исступленно выкрикнул Селин. – Куда мы идем?! Мы дошли до конца мира – дальше нет ничего, кроме снега и льда! Или ты в самом деле веришь, что за следующим холмом откроется благословенная Гиперборея?!

– У нас есть приказ, помощник! – повысил голос центурион. – Мы служим великому Риму! Легат легиона отправил нас сюда с разведывательной миссией… и мы ее выполним!

– Легат Корбулан – слабоумный дуралей! – возопил Селин. – Он и впрямь верит, что мы найдем здесь Гиперборею! Но Гиперборея – это выдумка! Здесь нет ничего! НИЧЕГО!!!

– Не нам об этом судить! Мы выполняем приказ!

– Центурион, люди держатся из последних сил, – очень-очень тихо сказал Селин. – Ты знаешь, что они сделают с тобой, если сорвутся…

В воздухе мелькнул жезл из виноградной лозы. Помощник центуриона упал на колени и схватился за голову, обливаясь кровью. Валериан с каменным лицом нанес ему еще два удара и коротко приказал:

– Поднимайся.

Легионеры, видевшие эту расправу, глухо зароптали. Центурион отстраненно подумал, что Селин совершенно прав – им не суждено окончить эту миссию. Мороз убьет всех и каждого. Но ему, Гаю Люцию Валериану, такая смерть не суждена – нет, он разделит судьбу всех командиров, заведших своих людей на верную смерть.

Весь вопрос в том, успеет ли он убить себя сам, прежде чем это сделают солдаты…

От мрачных размышлений отвлекли крики и шум. Валериан перехватил жезл поудобнее и ринулся в голову колонны – в последнее время ему все чаще приходилось разнимать драки, грозящие перерасти в убийство.

Однако на сей раз причиной побоища оказались не легионеры. Солдаты от души тузят странного человека, с ног до головы закутанного в шкуры. Незнакомцу не повезло – он подвернулся очень некстати, и теперь вся центурия вымещает на нем накопившуюся злобу.

– Прекратить!!! – прогремел центурион, нанося удары куда попало. – Оставить пленного!

Ругаясь и бросая на Валериана бешеные взгляды, легионеры неохотно отпустили чужака. Тот кое-как утер с лица кровь, невозмутимо выплюнул в ладонь осколки зубов и встал во весь рост, глядя прямо в глаза центуриону.

– Как твое имя? – холодно спросил Валериан, постукивая по запястью жезлом из виноградной лозы.

– Не понимаю, – покачал головой незнакомец.

Зато центурион его понял. Наречие местных варваров – он выучил пару сотен слов перед тем, как отправляться в поход. Самые основы – чтобы только суметь в случае чего объясниться.

– Как твое имя? – повторно спросил он – теперь уже на языке чужака.

– Снорри Стурлсон, – послушно ответил тот. – А твое?

– Я – центурион Гай Люций Валериан, я служить великий Траян, император Рим. Ты гиперборей?

– Я Снорри Стурлсон, – повторил варвар. – Я охотник. А вы что здесь делаете? Вы тоже охотитесь?

– Мы искать Гиперборея, – мрачно ответил центурион. – Где жить ты, Сно… Снорий?

– В деревне, – пожал плечами Снорри.

– Там есть еда и обогрев?

– Конечно.

– Тогда отвести ты нас туда, – непререкаемым тоном приказал Валериан.

Снорри задумчиво почесал переносицу, не делая даже шага.

– Чего ждать ты? – нахмурил брови центурион.

– Вы – люди с оружием, – констатировал очевидную вещь Снорри. – Вас больше, чем пальцев на руках и ногах. Моя деревня совсем маленькая, там не хватит еды и жилья для вас всех.

– Я отдать приказ ты, варвар! – сухо процедил Валериан. – Нас вести к твой деревня, или я убить ты!

Охотник по-прежнему стоял неподвижно, безразлично взирая на римских солдат. Центурион попытался припомнить в местном языке какие-нибудь слова, способные его расшевелить – угрозы или посулы, неважно. Увы, тщетно – выученного им хватает, чтобы вести простой разговор, но не более того.

Он немного подумал, а потом отдал несколько коротких команд. Селин и еще два легионера вывернули Снорри руки за спину и нанесли несколько ударов в живот. Сам же Валериан стукнул его по шее жезлом – сначала слева, потом справа.

Выражение лица Снорри ничуть не изменилось.

– Ты отвести нас в свой деревня – я не бить ты, – сухо сообщил центурион. – Ты не вести – я бить ты долго. Потом убить совсем. Ты думать.

Снорри тоже немного подумал, а потом пожал плечами и равнодушно кивнул:

– Хорошо, я вас отведу.

Мороз все усиливался. На землю спустилась ночь – темная, холодная. Вместе с ней пришла метель – беспощадный Борей сегодня явно в дурном настроении.

Снежные тучи заволокли небо толстым одеялом, спрятав все звезды до единой. Солдаты бредут почти на ощупь – по счастью, варвар Снорри шагает так уверенно, словно находится во дворе родного дома.

Первое время легионеры двигались весело и легко. Всех подталкивала перспектива скоро оказаться под крышей, согреться у жаркого очага, поесть чего-нибудь повкуснее опостылевших сухарей и заплесневелого сыра. И чего уж греха таить, вся центурия надеется, что женщины этой варварской деревни окажутся… да хоть какими-нибудь.

Но час тянулся за часом, а впереди по-прежнему нет ничего, кроме сплошной белой стены. Шагать становится все труднее, лица заиндевели, конечности не слушаются, а глубоко внутри зудит одно-единственное желание – лечь на снег и остаться лежать.

Малодушничать центурии не дает только суровый центурион, сделанный, кажется, из того же материала, что и его панцирь.

– Люций, куда этот варвар нас тащит? – устало простонал Селин. – Смотри, солнце заходило с той стороны, значит, мы идем на север! Еще дальше на север! Но там не может быть людских поселений! Какой человек сможет жить на этом морозе?! Он ведет нас на смерть!

Меж бровей Валериана пролегла глубокая складка. Он нагнал Снорри и дернул его за плечо:

– Куда идти ты, Снорий?! Где деревня?!

– Уже совсем скоро, – равнодушно ответил Снорри. – Если бы сейчас был день, мы бы ее уже видели.

– Я не верю ему, Люций! – крикнул Селин. – Он лжет нам! Давай разобьем лагерь здесь, передохнем до утра!

Центурион с сомнением посмотрел на строй усталых легионеров. Несчастные едва держатся на ногах. Измученные, промерзшие до костей, они нисколько не походят на солдат великого Рима – скорее на кучку бродяг, закутавшихся в тряпье.

Валериан перевел взгляд на Снорри. В его глазах, похожих на голубые льдинки, ничего не отражается. Варвар нисколько не выглядит уставшим.

– Хорошо, – наконец решил центурион. – Ты вести нас еще мало время. Если не быть деревня скоро – я много бить тебя. Возможно, убить насмерть. Ты понять, Снорий?

– Конечно, – пожал плечами Снорри.

– Еще одно усилие, последнее! – выкрикнул центурион уже на латыни. – За мной, воины Траяна! Мы выжили в песках Ливии – выживем и здесь!

Он выхватил у знаменосца штандарт и понес его сам, собрав те немногие силы, что еще остались. Солдаты, ропща и стеная, все же двинулись следом.

И их надежды не были обмануты! Они не прошли и трех стадиев, как из снежной стены выступила другая стена – каменная. Из глоток измученных легионеров вырвался такой счастливый рев, что вздрогнул даже невозмутимый Снорри.

При одном взгляде на эту стену и громадные ворота Валериан невольно присвистнул. Он-то ожидал увидеть кучку варварских хижин…

Но задумываться некогда – его люди промерзли до самых костей. Центурион отпихнул Снорри в сторону и с силой застучал мечом в ворота, оглушительно крича на ломаном наречии местных:

– Хозяева, открывать сейчас!!! Мы замерзнуть, мы очень-очень замерзнуть!!!

Некоторое время за воротами было тихо. А потом там что-то с силой грохнуло, ударило, и послышались шаги. Да такие громкие, что на миг всем показалось, будто это топочет боевой слон.

Через несколько секунд исполинские створы медленно раскрылись, и за ними обнаружился хозяин. Одетый в звериные шкуры, с синим, словно заиндевевшим лицом, длинными сосульками в густых волосах и бороде…

Но окоченевшие легионеры даже не посмотрели на его бороду. Нет, при его появлении они все одновременно задрали головы кверху – этот человек ростом превышал любого из них… раза этак в четыре.

– Кто ты такой?… – с трудом проговорил центурион, чувствуя, как леденеет кровь в жилах. – Циклоп?!

– НЕТ, МАЛЕНЬКИЙ ЧЕЛОВЕЧЕК, Я ХРИМТУРС, – оглушительно прогрохотало чудовище, взирая на легионеров с искренним гостеприимством. – ВИДНО, САМ ИМИР ПРИВЕЛ ВАС СЮДА СЕГОДНЯ! Я ОЧЕНЬ РАД, ЧТО ВЫ ЗАШЛИ КО МНЕ В ГОСТИ. И Я ОЧЕНЬ РАД, ЧТО ВЫ ОЧЕНЬ ЗАМЕРЗЛИ.

– Почему?…

– ПОТОМУ ЧТО Я ОЧЕНЬ ЛЮБЛЮ СТРОГАНИНУ.

Плохой фильм

По экрану побежали титры. Режиссер в волнении переплел пальцы и срывающимся голосом спросил:

– Ну как?

Мистер Уилсон обратил к нему скучающий взгляд и снисходительно произнес:

– Не так уж плохо. Доводилось мне на своем веку видать кино и похуже… Однако…

– Да?

– М-м-м… послушай, как тебя там?..

– Эм-м… Джон. Да, Джон, – торопливо кивнул режиссер.

– Так вот, Джонни, малыш… Это ведь твой первый фильм, так?

– Первый…

– Это видно, м-да… – пожевал губами мистер Уилсон.

– Неужели так плохо?

– Ну как сказать… Давай начнем по порядку, ладно? Для начала – операторская работа. Она, в принципе, недурна… но только потому, что все остальное еще хуже. Освещение так себе, тени, блики… Камера трясется все время… Ну что это такое, скажи на милость?.. Кто твой оператор?

– Э-э-э…

– Ладно, неважно. Наверное, тоже начинающий? У него это тоже первая работа, так? Ладно, оператора мы, в принципе, простить можем, на общем фоне он смотрится еще относительно неплохо. Давай дальше по списку. Сценарий. Сценарий не то чтобы совсем паршивый, сам по себе он кое-где даже занятный, но… но избитый. Понимаешь, Джонни? Избитый! Очередная сказка про короля Артура…

– Это не про Артура… – пролепетал режиссер.

– Да какая разница? У тебя там куча рыцарей с железяками, есть король с королевой в замке, волшебник и прочая лабуда такого сорта. Значит – про Артура. А про Артура зрителю давно надоело, понимаешь? Хотя дракона у тебя почему-то нет… почему нет дракона?

– Сценарий…

– Сценарий, сценарий… Скажи сразу – в бюджет не уместился. А зря. Мог бы и постараться – драконов зритель любит. В общем, сценарий у тебя слабенький. Скучно все как-то, неинтересно… Любовная линия никак не обозначена, интриги какие-то неубедительные, злодей дохлый… Концовка вообще разочаровывает. Ну скажи, почему у тебя герой так легко побеждает?

– Но…

– Джонни, малыш, герой должен побеждать из последних сил! Понимаешь? Зрителю должно казаться, что злодей уже вот-вот победит, герой должен быть на последнем издыхании и вдруг… оба-на!.. и хэппи-энд. Фанфары, тра-ля-ля, тру-лю-лю. А у тебя как-то все слишком легко и быстро. Это неправильно, понимаешь? Да и вообще… харизмы твоему герою не хватает, харизмы!

– Но это же сэр Келью, славнейший рыцарь королевства Скудерче! – искренне обиделся режиссер.

– Бла-бла-бла-бла… – презрительно похлопал ладонью мистер Уилсон. – Джонни, ты только без патетики, ладно? Твой рыцарь для героя слишком старый. Сколько артисту лет?..

– Сорок шесть…

– Ну. Герой должен быть молодой и красивый. А у твоего рыцаря шрам через пол-лица, вместо левого глаза бельмо, подстрижен как-то неровно… Грим поаккуратнее наложить не могли? Квазимодо какой-то получился! Имя придумал дурацкое – Келью, тоже мне!.. Имя должно быть красивое – Ланселот там, Роланд или что-нибудь наподобие… Двигается он как-то медленно – ну он что у тебя, паралитик?

– Его доспехи весят больше ста фунтов!

– Ну и что? На самом же деле это просто картон, верно? Или вы из пластика делали?.. Неважно, просто пусть бегает пошустрее. Запомни, зрителя давно приучили, что доспехи весят не больше пижамы. Сейчас в кино даже молоденькие девчонки бегают в как-бы-тяжеленных доспехах и с огромными мечами. И ничего, зритель кушает, да еще облизывается! Главное – чтоб было зрелищно, понимаешь? Реалистичность – это дерьмо собачье, она нужна только занудам. Нельзя совместить реализм и интересность, понимаешь? Если так будет интереснее, то звуки в космосе будут слышны – и плевать, что там вякают астрономы! Понимаешь? Дерется твой рыцарь тоже как-то неэффектно. Ну что это такое – два удара, и бой кончился!

– Но настоящий воин и должен заканчивать схватку как можно быстрее!

– А настоящий артист должен показать зрителю красивое шоу, – наставительно произнес мистер Уилсон. – Чтоб дым столбом стоял, чтоб огни везде и взрывы! Понимаешь? Не нужен никому твой дурацкий реализм – это занудство! У тебя бои некрасивые и неинтересные – вот что важно. Трюки, опять же, какие-то… Каскадеров ты где нанимал?

– У меня не было каскадеров.

– То есть как?.. У тебя артисты, что, сами трюки исполняли?.. Ну, это, конечно, похвально, но могли бы тогда и поинтереснее исполнять… Ладно, давай теперь по актерам пройдемся. Про героя и злодея мы уже сказали… но второстепенные ничем не лучше. Твой король больше похож на пожилого бакалейщика, королева – какая-то гувернантка, а волшебник – просто старый бродяга. А хуже всего – у тебя нет ни одной более-менее симпатичной девчонки. Это очень плохо. Запомни, Джонни, если в фильме нет хотя бы одной хорошенькой мордашки, фильм – дрянь! Дрянь! И еще. Я гляжу, ты и сам тут снялся, Джонни?

– В роли принца… – смущенно ответил режиссер. – Но это маленькая роль…

– Ты уж прости меня, Джонни, но принц из тебя – как из меня китайский кули. Ну ты в зеркало посмотри – какой ты, к черту, принц?! Я понимаю, что хочется и самому на экране засветиться, но скромнее надо быть, скромнее… Снялся бы в роли третьего стражника сбоку, и будет с тебя… Хотя остальные актеры у тебя играют тоже плохо, неубедительно. Ну вот просто смотрю и не верю! Не верю, что это средневековые люди! Не похоже! Не катит! Понимаешь? Не катит!

Режиссер стоял, стыдливо опустив голову.

– Ну и последнее, самое худшее, – поморщился мистер Уилсон. – Грим, спецэффекты и прочая лабуда. Это все у тебя, уж прости, полное дерьмо. Джонни, что это за ерунда?! Такое впечатление, что вернулись восьмидесятые! Джонни, мы живем в двадцать первом веке! Неужели нельзя было найти приличного спеца по компьютерной графике? Твой – редкий халтурщик, это я тебе говорю. Сэкономить решил, что ли?.. Запомни, на качестве не экономят! Декорации у тебя ненатуральные – сразу видно, что картон. Всякие волшебные фокусы-покусы – как в мультике. Без очков же видно, что на компьютере нарисовано! А чудища!.. Вот те два урода, как их там…

– Тролли.

– Неважно. Ну что, нельзя было сделать нормальный грим? Что это за Хэллоуин такой?.. Идиоту понятно, что это просто актеры в дешевых масках. Хотя и здоровенные – за это хвалю. Нашел же где-то таких амбалов!.. Сколько в них – по семь футов?..

– По восемь…

– Ого-го! – уважительно присвистнул мистер Уилсон. – Да, это у тебя единственный проблеск. Но остальное – скверно. Очень скверно. Иди, Джонни, иди, иди и работай дальше.

Из просмотрового зала режиссер вышел грустный, как побитая собака. Кассета с отснятым материалом казалась ему ужасно тяжелой – хотелось просто зашвырнуть ее в ближайший мусорный бак.

После непродолжительной поездки в такси он вошел в обшарпанное парадное, поднялся на четвертый этаж и повернул ключ в замке. Крохотная квартирка, которую он снимал уже несколько месяцев, встретила голыми стенами и полом. Режиссер равнодушно скользнул по ним взглядом и направился к совершенно пустому чулану.

Войдя туда, он аккуратно закрыл за собой дверь, мысленно досчитал до десяти и вышел. Теперь вместо дешевой квартирки он оказался в просторном зале, увешанном роскошными гобеленами. На красном ковре, устилающем помост, возвышается двойной трон.

– А, вернулся, сынок! – помахал рукой король. – Ну, как все прошло?

– Паршиво, отец… – тоскливо ответил режиссер.

– Как так?! Этим демонам, что же, не понравилось?!

– Ваше величество, я же много раз вам говорил – это не демоны, – ворчливо пробурчал неряшливый старик, стоящий рядом с троном.

– Да ну тебя! – отмахнулся король. – Вечно ты со своими ведьмовскими терминами… Демоны, не демоны, какая разница… А что им не понравилось-то?!

– Да как сказать… Собственно говоря… все. Говорят – плохой фильм…

– Вот ведь!.. – возмущенно надулся король. – А я так старался!..

– Я очень сожалею, ваше высочество, – поклонился принцу рыцарь в тяжеленных доспехах, стоящий по правую руку от короля. – Прошу прощения, что подвел вас…

– Это не ваша вина, сэр Келью, – грустно ответил принц-режиссер. – Просто у меня нет таланта…

Тролли-телохранители сочувственно зарычали.

Повелитель Тьмы

Повелитель Тьмы беспокойно заворочался, чувствуя какой-то дискомфорт. Стены тюрьмы, ставшие столь привычными за десять тысяч лет, трескаются и ломаются. Похоже, кто-то наконец явился его освободить.

Да уж, они не слишком торопились! Но лучше все же поздно, чем совсем никогда.

Рухнула последняя печать, и Повелитель Тьмы, Попирающий Своей Чугунной Стопой Мироздание, вышел на свободу, моргая от неожиданно яркого света всеми двадцатью тремя глазами.

– О, Повелитель!!! – возопил бледный человечек в нелепом балахоне, брякаясь на колени. – Ты свободен!!! Мы сделали это, сделали, сделали!!! И-и-и!..

Вслед за ним брякнулись на колени еще несколько десятков таких же клоунов. Повелитель Тьмы недоуменно оглядел этот маскарад, не совсем понимая, что здесь происходит.

Почесав третьей верхней клешней витой рог над боковой челюстью, он вежливо спросил:

– А вы кто такие?

– Мы твои верные рабы, Повелитель!!! – взвыл бледный.

– Не ори так, – досадливо поморщился Повелитель Тьмы, ковыряя задним щупальцем в слуховом отверстии. – Я пока еще нормально слышу.

– Прости нас, Повелитель!!! Я хотел сказать – прости нас, Повелитель!.. – испуганно перешел на чуть слышный шепот бледный.

– Ладно, прощаю, – милостиво кивнул средней ложной головой Повелитель Тьмы. – Рабы, говоришь?

– Да!

– Ну… спасибо, что освободили.

– Что? – недоверчиво посмотрел на него бледный.

– Говорю – спасибо! – повысил голос Повелитель Тьмы. – Должен признать, последнее время в этой темнице было довольно-таки неудобно… да и скучновато чуток. Все, можешь идти.

Бледный недоверчиво моргал и, казалось, ждал еще чего-то. Повелитель Тьмы вежливо посмотрел на него и поинтересовался:

– Ты все еще здесь?

– По… По… Повелитель…

– Ага, это я.

– Повелитель, но разве ты не собираешься уничтожить весь мир? – с явной надеждой спросил бледный.

– Что? – удивился Повелитель Тьмы. – Зачем?

– Но как же… Ты же… ты же… ты же – Повелитель Тьмы!!!

– Я же сказал – не ори так. Ну, Повелитель Тьмы. А дальше что?

– И ты должен уничтожить весь мир! – уверенно заявил бледный.

– Я никому ничего не должен, – свернул передний хобот кольцом Повелитель Тьмы. – Эй, погоди-ка. Так вы что, думали, что едва я выйду из этой камеры, как тут же брошусь уничтожать мир?

– Да!

– Но разве вы не понимали, что если я уничтожу мир, то вы и сами погибнете?

– Конечно, понимали, Повелитель!

– Тогда я не вижу логики, – наморщил все двенадцать лбов Повелитель Тьмы. – Вы думали, что я уничтожу весь мир. Вы думали, что я убью и вас самих. И все равно освободили меня?

– Да, Повелитель! – восторженно откликнулся бледный.

– А, вот как… Интересно… Кажется, теперь я понял, кто вы такие.

– Мы – твои верные рабы, Повелитель!

– Нет, хуже. Вы – идиоты!

– Но… но… но, Повелитель, разве ты не собираешься уничтожать мир?! – поразился бледный.

– Еще хуже. Вы, похоже, и меня считаете идиотом.

– Что ты, Повелитель, как можно?!

– Тогда с чего ты взял, что я стану делать такую глупость? Я же сам в этом мире живу, болван!

– Повелитель!.. – горестно завыл бледный.

– Заткнись.

– Но Повелитель, что же ты тогда собираешься делать?!

– Ну… – задумался Повелитель Тьмы. – Я просидел десять тысяч лет в тюрьме… Пожалуй, для начала мне нужно выпить.

– Что?..

– Да, так мы и сделаем. Есть здесь поблизости хороший бар?

Подземелье

Чуть слышный скрежет. С таким звуком из ножен выходит меч. Рафаэль медленно поднял руку – по всей длине заходили шарообразные мускулы – и с бешеным ревом метнулся вперед.

Резкий удар! – враг даже не успел ничего сообразить. Распаханный надвое, карлик повалился наземь, роняя шипастую дубинку. Рафаэль удовлетворенно осклабился, вытирая клинок о штанину.

– Четвертый, – пискнули с плеча. – Это уже четвертый сегодня.

– Да, неплохо потрудились, – согласился Рафаэль, деловито обшаривая карманы гоблина. – Вот если б только у него еще и деньжата нашлись…

Крошечный пикси залился звенящим смехом, болтая ногами. У гоблинов денег не бывает никогда. Всякому известно, что эти зеленокожие карлики используют только натуральный обмен, а золота не знают и не ценят. Разве что в качестве удобного металла для украшений.

– Да знаю я, знаю, – проворчал Рафаэль. – Только в кошельке у меня пусто. И в брюхе тоже. Ты уверен, что тут есть сокровище?

– Должно быть.

– Ладно, посмотрим…

Рафаэль выудил из кармана гоблина заплесневелую головку сыра, понюхал и брезгливо сморщился. Нет, он пока еще не настолько голоден. И сухарями обойдется.

Постепенно становится все темнее. Подземелье уходит все глубже. Света от гнилушек уже недостает – даже собственных рук уже не видно.

Из вещмешка появился смоляной факел. Рафаэль чиркнул огнивом о кремень, дождался, пока огонь разгорится как следует, и поднял источник света повыше.

Впрочем, от этого ничего особо не изменилось – все та же грязная пещера с мутными потеками по стенам. Все те же грибы и лишайники, тоскливо ютящиеся по углам. В центре – полуразрушенный колодец с гнилой бадьей. Им никто не пользовался уже многие годы.

Когда-то это подземелье было шахтой золотоносного рудника. Потом золото вроде бы иссякло. Во всяком случае, именно так было объявлено двадцать пять лет назад, когда прекратились все работы. Однако ходят упорные слухи, что далеко внизу, в невероятной глубине золота по-прежнему предостаточно – только вот добраться до него еще никто не добирался. Буравя землю, шахтеры что-то выкопали… или кого-то.

Однако на самое дно Рафаэль спускаться и не собирается. Даже самые безрассудные авантюристы все же любят жить. Его путь лежит на третий уровень – если верить этому крылатому коротышке на плече, там есть чем поживиться.

Гоблины заняли только два верхних уровня, причем относительно недавно. Эти коротышки – прирожденные мусорщики. Трусливые, слабые, но очень хитрые и живучие. Словно двуногие крысы – рыскают по закоулкам, подбирают все, что плохо лежит. Поодиночке никогда не нападают, исключительно в стае. Именно поэтому их следует истреблять, едва заметив – если кто-нибудь сбежит, то очень скоро вернется.

Только уже не один.

В стенах еще видны следы выработок. Близко к поверхности жила была довольно бедной – но спускаясь в недра, все богатела и богатела. Шахта послушно следовала за ней – извивалась земляным червем, буравила глубочайшие туннели. Рудокопы выцеживали золото до последней крупинки.

Рафаэля передернуло. По пещерам гуляет леденящий ветер – вентиляцию в свое время сделали на совесть. Пламя факела колеблется, дрожит, в любую секунду угрожая погаснуть.

Хотя беспокоиться об этом не стоит – дерево пропитано особым горючим составом. Прекрасно будет гореть даже в проливной дождь.

Впереди – пропасть. Точнее, колодец, ведущий на следующий уровень. В былые времена тут был лифт – металлическая клетка, спускающая и поднимающая людей. Кажется, хозяева шахты приспособили для работы троллей.

Но теперь, конечно, никакого лифта нет и в помине. Да и спускать его больше некому. Зато остался запасной вариант – узенькая лестница. Бесчисленное множество бронзовых скоб, уходящих в беспросветную мглу.

Рафаэль подошел к самому краю, наклонился и поводил факелом. Нет, дна не видно. Только отчетливо тянет теплым воздухом – здесь чем глубже, тем жарче. Говорят, на шестом уровне печет сильнее, чем в Черной Пустыне.

Хотя Рафаэль там пока что не бывал.

Скобы держатся прочно, надежно. Четверть века прошло – а до сих пор как новенькие. Хотя Рафаэль все равно каждый раз замедляет движение, опуская ногу – вдруг да именно эта проявит коварство? Оступишься в этом бездонном колодце – никакой лекарь не спасет.

Снизу послышался негромкий звон. Рафаэль опустил глаза и вяло ругнулся. Очередной гоблин. Лезет вверх по скобам. И надо же ему было оказаться здесь именно сейчас! Вися на отвесной стене, мечом особо не помашешь. Да и луком несподручно.

Единственная надежда – спуститься как можно быстрее, и уже на твердой земле достать гоблина стрелой. Но он тоже уже заметил Рафаэля – вон как перебирает лапчонками! Этим коротышкам как раз сподручно по каменным кишкам ползать – с малых лет приучаются.

Гоблин спрыгнул на пол и мгновенно задал стрекача. По туннелю разносятся истошные вопли – проклятый карлик созывает своих. Надо побыстрее спуститься – иначе пришпилят к стене, как жука.

Вжик! Совсем рядом вонзилась стрела. Рафаэль почувствовал на спине холодок – самую чуточку бы влево… Вжик! На этот раз попали в вещмешок – хорошо, не насквозь.

Последние скобы Рафаэль уже буквально пролетел, перебирая руками и ногами так, что едва не содрал кожу на ладонях. Факел приторочен за плечом на специальной петле, свет колеблется, по стенам бегают причудливые тени…

Но вот под ногами твердая земля! Точнее – каменный пол пещеры. Рафаэль спрыгнул и тут же отскочил вправо, уходя от метко брошенной дубинки. Гоблинов собралось аж полдюжины – галдят, бранятся, глазенками злобно зыркают. Каждый с дубинкой, у двоих еще и костяные луки, а еще у одного – длинный посох с бараньим черепом… шаман!

Это Рафаэлю особенно не понравилось. Гоблинские шаманы – твари подлые, от них и добрый меч не всегда спасает. Как шарахнет молнией – так здравствуй родная матушка!

Старый сморщенный гоблин злобно забормотал, потрясая посохом. Взгляд Рафаэля устремился на баранью черепушку – главное, уловить точный момент… сейчас!!!

Рослая фигура сделала резкий кувырок. Голубовато-белая молния ударила в каком-то дюйме – волосы встали дыбом, в кожу словно бы вонзилась тысяча крохотных игл. Но окажись Рафаэль под прямым попаданием – валялся бы уже обугленной тушкой.

В следующий миг в старикашку врезался тяжеленный кулак. Крохотный шаман взвизгнул и отлетел назад, теряя зубы. Рафаэль со свистом вынес из ножен меч, разрубая на излете прыгнувшего гоблина. В бедро ударила дубинка – но секундой спустя ее хозяин брякнулся наземь с разрубленной головой. Меч так и завьюжил, настигая одну смутную тень за другой.

Вроде бы последний. Рафаэль устало выдохнул, вытирая пот со лба. Бедро нещадно саднит – хорошо, в сумке есть целебные листья. Надо побыстрее приложить парочку, остановить кровь.

– Неплохо для человека! – одобрительно пискнул пикси. – Одолеть шестерых!

– Да это ж просто гоблины… – хмыкнул Рафаэль. – Я и против дюжины выйти не побоюсь… Ты сам-то как, крылатый?

– Да что мне сделается? – пожал плечами лилипут.

Пикси и в самом деле ничуть не пострадал. Еще до начала боя он вспорхнул в воздух и наблюдал за хозяином с безопасного расстояния. А теперь снова уселся на плечо.

Надо сказать, эти крохотные существа недурно устроились. Сейчас уже сложно встретить странствующего авантюриста без собственного пикси. В сражении от такого помощника толку нет, зато дать совет или подсказку никогда не откажется.

Хотя относиться к его словам следует с осторожностью – пикси шаловливы, любят шуточки и розыгрыши.

– Может, слетаешь на разведку? – без особой надежды предложил Рафаэль.

– Не-а. Неохота.

Рафаэль поморщился, поднял факел над головой и двинулся по темному туннелю. Мог бы и не спрашивать – когда это пикси соглашался поработать иначе, чем языком? На хозяина ему по большему счету чихать – погибнет этот, найдет себе другого.

Большая пещера, освещенная зеленоватыми огоньками. Гоблинское колдовство. Рафаэль перешел на лисий шаг – осторожно, едва касаясь пола кончиками пальцев. Неизвестно, как-то его здесь встретят…

– Осторожно, осторожно, стоп! – дернул за ухо пикси.

Рафаэль замер, не опустив ногу до конца. Взгляд пополз вниз – да, встреча с гробовщиком была совсем рядом. Между двух сталагмитов протянута тончайшая, почти невидимая струна. Только коснись… а что произойдет, интересно?

Светя факелом, Рафаэль обошел кругом. Ага, вот она куда тянется. Хитрая система узлов и креплений сходится под потолком – а там висят три громадных бревна. Таким шарахнет – так уж шарахнет. Никакой шлем не поможет.

К слову о шлеме. Внимание привлек объемистый, чуть заржавленный сундук. Гоблины в таких обычно хранят награбленное добро. В первую очередь именно оружие и доспехи – съестное они сразу оприходуют, а монеты вовсе не трогают, бросают, где нашли.

Разумеется, сундук заперт. Рафаэль полез в карман – у гоблинского шамана вроде был какой-то… да, вот он. Длинный бронзовый ключ с хитрыми бороздками. А еще говорят, что обшаривать карманы покойных нехорошо. Рыцари, вон, этим гнушаются – прибить гоблина такой не откажется, а законную добычу взять побрезгует.

Рафаэль никогда не понимал такого чистоплюйства.

Сундук оказался почти пуст. Два старых, наполовину проржавленных меча, пара связок стрел, изорванная кольчужка паршивой ковки, да горсть дешевеньких безделушек. Некоторые испачканы в засохшей крови, одну серьгу вообще оторвали вместе с ухом.

Старательно обыскав пещеру, Рафаэль нашел еще пару сундуков и большой деревянный ящик. Но ничего ценного, если не считать бочки свежих яблок. Похоже, притащили совсем недавно.

С хрустом откусив кусок, Рафаэль удовлетворенно кивнул. Кисловатое, но вполне съедобное. Приятно для разнообразия откушать фруктов – вяленое мясо с сухарями уже в глотку не лезет.

Дюжина яблок отправилась в вещмешок. Больше не получится – Рафаэль силач не из последних, но все же не лошадь-тяжеловоз. В мешке и без того хватает добра.

– Ну что, куда там дальше? – задумчиво произнес Рафаэль, разворачивая план шахты.

Торговец, всучивший этот ветхий чертеж, клялся и божился, что более точной карты не сыскать в целом мире. Может быть, четверть века назад это и впрямь было так. Но с тех пор, как брошенные туннели обжили гоблины, очертания шахты малость изменились. Зеленокожие карлики прокопали довольно много новых проходов, а часть старых, наоборот, завалили.

Вот эта огромная пещера, например. На чертеже она обозначена, как две, соединенные узким тоннелем. Похоже, гоблины давным-давно сломали перемычку. И как только обвала не побоялись…

Спуск на третий уровень совсем рядом – по этому широкому туннелю направо, затем налево, а потом прямо до упора. Как бы только на очередную засаду не нарваться…

Засады не оказалось. Рафаэль правильно сделал, что дождался ночи. По ночам гоблины уходят на промысел, в пещере остаются только женщины и дети. И еще сторожа – но этих Рафаэль уже перебил.

Третий уровень оказался еще темнее, грязнее и смраднее второго. Сюда гоблины уже не суются – на третьем уровне когда-то были могильники. Здесь хоронили шахтеров, погибших от несчастных случаев – на рудниках они бывают частенько.

Ходят слухи, что в один прекрасный день некоторые покойники решили, что не такие уж они и покойники…

Призрачный свет факела высветил какое-то движение. Рафаэль напрягся, кладя ладонь на рукоять меча. Слышно глухое ворчание, шарканье босых ног.

– Вспомнил говно – вот и оно… – вздохнул Рафаэль, вытягивая меч.

Да, по туннелю тащится самый настоящий мертвяк. Тощий, заплесневелый, кожа высохла до состояния пергамента, грязные волосы падают на лицо спутанными комками. От одежды остались лохмотья, оружия никакого нет – просто идет вперед, тянет руки к желанной добыче.

Рафаэль отступил назад, примериваясь для удара. Ходячие мертвецы – явление обыденное, на брошенных погостах такие встречаются сплошь и рядом. Главное, помнить, что ползает эта тварь медленнее гусеницы, но уж если схватит – верная смерть. Хватка мертвее его самого, силища непомерная, а боли не чувствует вовсе. Да еще и заразу распространяет – если хоть разок укусит или даже оцарапает, можешь больше и не вырываться.

Все равно не жилец.

Крутой замах! Мышцы заныли от напряжения – Рафаэль вложил всю силу. Отшлифованная до блеска рукоять едва не выскользнула из намозоленных ладоней.

Омерзительная фигура повалилась на пол. Разрубленный надвое, мертвец какое-то время слабо подергивался, потом затих. Призрачный свет в глазах угас – труп снова стал самым обычным трупом.

Этого Рафаэль обыскивать не стал. Даже самый беспринципный авантюрист не прикоснется к подобной пакости. Если в этих лохмотьях и завалялась монетка или колечко, вместе с ними наверняка подцепишь… да что угодно. Любую болезнь или даже проклятие.

Рафаэль знавал одного парня, которого в таком же вот подземелье укусила крыса. Крысы – твари прожорливые, едят все без разбору. В том числе и ходячие трупы – бывает, даже гнезда вьют внутри живых мертвецов. И уж если такая зверюга тебя укусит… Рафаэль своими глазами видел, во что тот парень потом превратился. Злейшему врагу не пожелаешь.

Живот опять подводит. Немаленькое подземелье досталось – сколько часов он уже тут бродит? Может, на поверхности уже рассвело.

– Далеко еще? – спросил Рафаэль, вгрызаясь в новое яблоко.

– Да нет, уже рядом, – ответил пикси. – Вот здесь повернешь, и будет дверь… вот эта самая.

Рафаэль остановился, задумчиво разглядывая преграду. Дверь толстая, железная и видно, что поставлена совсем недавно. Ни пятнышка ржавчины. В стену вделан голубоватый кристалл Воалфолаха – эта магическая побрякушка отлично отпугивает ходячих мертвяков. Кто бы здесь ни поселился, незваных гостей он не любит – что живых, что мертвых.

– Хитрая штуковина… – начал перебирать отмычки Рафаэль.

Каждый уважающий себя авантюрист обязан уметь взламывать замки. Пожалуй, самое важное умение после бойцовских навыков. Рафаэль с симпатией вспомнил главу воровской гильдии – в свое время старик лично наставлял его в этом хитром искусстве.

Тонкий щуп вошел в замочную скважину, исследуя бороздки и впадины. Рафаэль прижал ухо к двери, прислушиваясь к тихому постукиванью.

Пожалуй, лучше всего подойдет номер шесть. Осторожно, деликатно… повернуть раз, другой… и готово! Замок чуть слышно щелкнул, и массивная дверь растворилась.

Так вот она какая – сокровищница Вазухи! Разбойничий главарь за последние годы награбил столько, что хватит купить маленькое королевство. До самого потолка громоздятся ряды ящиков, вдоль стен выстроились внушительные сундуки, в плошках на стенах чадит масло…

Рафаэль сглотнул. В глазах засветилась алчность. Клад огромен – за всю жизнь у Рафаэля еще не было такого куша. Конечно, унести всё не удастся – нигде в мире не найдется мешка таких размеров. Да и человеческих сил маловато – тут, пожалуй, и дракон не справится.

Значит, нужно отобрать самое ценное и легкое. Идеальный вариант – драгоценные камни. Они невелики, весят немного, но стоят гораздо больше золота и серебра.

– Да тут мне на пожизненный банковский счет хватит… – присвистнул Рафаэль, ссыпая в мешок мелкие бриллианты.

– Нет, только на красивые похороны, – сурово произнесли сзади.

Рафаэль резко развернулся, вытягивая меч из ножен. Ослепленный алчностью, он совершенно потерял бдительность – и умудрился прохлопать возвращение законных хозяев. Девятеро парней с короткими мечами и быкообразный детина с огромной двулезвийной секирой.

– Ворье, – с легким удивлением произнес детина. – У меня в доме завелись крысы.

Рафаэль подумал, что надо бы как-то ответить. Какой-нибудь красивой или остроумной фразой. Но на ум пришло только глупо-пафосное: «Я покараю тебя, проклятый разбойник!».

Этого он произносить не стал. Просто с силой взмахнул мечом, бросаясь вперед. Ближайший бандит охнул и повалился на пол с разрубленной грудью.

Однако осталось еще девятеро. И их уже не взять врасплох, наглым броском. Разбойники заскользили по пещере смутными тенями, беря незваного гостя в кольцо. Их главарь с львиным рыком раскрутил секиру, мимоходом расколошматив в щепки пустой ящик.

Рафаэль мысленно выругался. Это не хиленькие гоблины, боящиеся сражаться меньше чем вчетвером. Это прожженные рубаки, отлично знающие, с какой стороны берутся за меч. Троих-четверых Рафаэль еще сладит, но восьмерых разом – надежды мало.

Да ведь еще и главарь! Амбал с секирой выглядит так, словно его мамаша согрешила с троллем. На голову выше весьма рослого Рафаэля, почти вдвое шире в плечах, а рожа – медведь со страху удавится. Дважды подумаешь, прежде чем с таким ссориться.

Рафаэль напрягся. Рука полезла в карман, нащупывая средство для экстренного случая. Стеклянную флягу с огненным эликсиром. Гномы-алхимики дерут за эту бурду втридорога, но сейчас выбирать не приходится. Жизнь дороже.

К тому же сокровищ этой пещеры хватит на целый мешок таких фляжек.

Рафаэль резко метнулся в сторону, в последний миг выскальзывая из замыкающегося кольца. Натренированная ладонь ухватилась за край большого ящика, забрасывая Рафаэля наверх, другая рука крутанулась в широком замахе… и авантюрист кинулся как можно дальше, буквально кожей слыша, как раскалывается тонкое стекло, выпуская на волю огненную смерть…

Подземелье наполнилось грохотом и диким воем. Кажется, кто-то из разбойников все же уцелел… но сейчас они явно завидуют мертвым. Гномский эликсир – по-настоящему убойная штука, способная отправить к праотцам даже слона.

На голову упала доска. Рафаэль сморщился от боли, потирая ушиб, и с некоторым трудом распрямился. Склад превратился в развалины – пыль столбом, кругом обломки, исковерканные трупы. Рафаэль сам был на волосок от гибели – если бы не эта груда ящиков, взрыв пожрал бы и его.

– Неплохо для человека, – насмешливо прозвенел пикси, усаживаясь обратно на плечо. – Но один еще остался.

Рафаэль не поверил глазам. Главарь бандитов уцелел даже в этом огненном аду. Хотя досталось ему крепко – израненный гигант ползает на четвереньках, обливается кровью, но все пытается нашарить секиру. Рукоять страшного оружия сломалась – теперь проку от него немного.

Но этот великан может доставить неприятностей и безоружный. Рафаэль вытащил меч, сделал шаг, замахнулся…

– Стой! – крикнул пикси. – Не убивай его!

– Что такое? – нахмурился Рафаэль. – Почему?

– Это же сам Вазуха! Если убьешь его, не поговорив, то недополучишь опыта и не сможешь взять дополнительный квест!

– Блин, – вложил меч в ножны Рафаэль. – Опять лишняя морока. Пауза!

Все вокруг замерло. Разбойник Вазуха застыл в неестественной позе. В воздухе повисла капелька крови.

Рафаэль Вадимович Кротов, в своем восьмом «Б» известный как Рафик, вызвал окошко статусов. До девятнадцатого уровня осталось совсем немного – еще пяток гоблинов, и будет левел-ап.

Взгляд зацепился за датчик времени – полвторого ночи, мать его так! А в школе завтра контрольная – надо хоть немножко поспать, а то опять пару влепят…

– Ладно, завтра еще поиграю, – вздохнул Рафаэль. – Сохранить и выйти!

Последний великан

В народе говорят, что у Чертовой Пасти нет дна. Может, так оно и есть на самом деле, но Лоренцо досужим сплетням верить не привык. Мало ли что выдумает неграмотное мужичье? Каждый вечер оставляют блюдечко сметаны домовому, перед рыбной ловлей просят прощения у водяного, у входа в лес кланяются лесному хозяину… Ну разве можно всерьез воспринимать подобные суеверия?

Хотя иногда, конечно, случается такое, что поневоле призадумаешься…

Горная тропа извивается так причудливо, что только самый зоркий следопыт с уверенностью скажет – да, это все-таки дорога, а не просто сравнительно ровный участок камня. К счастью, Лоренцо – именно такой следопыт.

Жаль только, что остальные этого совершенно не ценят.

– Далеко еще? – высунулась из паланкина холеная девичья ладошка. – Ты говорил, что тут рукой подать!

– Так оно и есть, ваша светлость, – вздохнул старый егерь. – Потерпите еще чуть-чуть…

– Но только чуть-чуть! – строго погрозила ему пальчиком молодая графиня. – Паула, где мой веер?!

Лоренцо что-то неразборчиво пробормотал. Он проклинал тот час, когда польстился на деньги этой взбалмошной дворяночки. С утра грызло нехорошее предчувствие – сердце опытного охотника подсказывает, что ничего из этой затеи не выйдет.

А если и выйдет, то совсем не то, чего так хочется графине Алисанде.

– Лоренцо, почему мы остановились? – требовательно воскликнула девушка через несколько минут.

Высунуться из паланкина и поглядеть самой ей даже в голову не пришло.

– Завал, ваша светлость, – пожал плечами старик. – Хода нет. Вон, даже табличка висит…

Графиня недовольно заворчала, однако все-таки соизволила выбраться из носилок, в коих пребывала с самого утра, спасаясь от удушающей жары. Впрочем, существовала эта жара только в ее воображении.

Когда юная дама наконец показалась наружу, на ней моментально скрестились десятки жадных взглядов. Все-таки фройляйн Алисанда несказанно хороша собой – неудивительно, что за ее руку так яростно бились бароны и графы, герцоги и князья…

А победил всех самый настоящий королевич. Его высочество Матеуш со дня на день должен был лично приехать за своей невестой. И вот ведь стукнуло в очаровательную головку – преподнести жениху драгоценный подарок. Специально разузнавала, что могло бы понравиться такому великолепному кавалеру, как Матеуш Охотник.

И разузнала-таки.

Лоренцо оперся на верную рогатину, скептически рассматривая весь этот балаган. Подумать только, собрались на охоту, как на пикник! Юные пажи, преданно взирающие на свою королеву, стайка щебечущих камеристок, пожилые служанки… Даже повара прихватить не забыла! А настоящих охотников – всего ничего, да и те, честно сказать…

Графский сокольничий с важным видом держит на руке не менее важную соколиху – Миранду, любимицу графини. Псарь с трудом удерживает свору тощих борзых с глазами умирающих стариков.

Они бы еще терьера-крысолова прихватили, ей-богу…

Сам-то Лоренцо снарядился по полной программе – все-таки не на зайцев собрался охотиться. За спиной висит огромный арбалет, стрела из которого может насквозь пробить каменную стену. Хорошо, что отец кюре этого не видит – эдикт о запрете на арбалеты все еще действует. Хотя внимания на него обращают все меньше и меньше – что там арбалеты, когда за границей вон какое чудо появилось, замковую стену в клочья разнесет! «Пушка» называется. Такая и правда коли пухнет, так уж пухнет…

А впереди и в самом деле возвышается завал, полностью перегораживая проход. Да не природный, а рукотворный – камни и доски сложены очень аккуратно, заметны следы кирки и молота. Почти десять футов в высоту – так просто не переберешься. И табличка висит с двумя простыми словами – «Вход воспрещен».

– Что там написано? – требовательно спросила графиня.

Лоренцо удивленно посмотрел на нее, а потом вспомнил, что фройляйн Алисанда не умеет ни читать, ни писать. А и в самом деле – к чему это богатой и знатной красавице? Да и королевич Матеуш выбрал ее отнюдь не за грамотность.

Впрочем, и не за красоту – просто владения ее светлости очень удачно округляют границы пока еще некрупного королевства. Ну а раз подвернулся такой удобный случай соединить приятное с полезным…

– Здесь написано «Вход воспрещен», ваша светлость, – покорно прочел табличку старый егерь. – Думаю, хозяин этих мест не желает принимать гостей…

– Вздор! – возмущенно воскликнула Алисанда. – Ты забываешься, старик! Кажется, пока еще я хозяйка этих земель! Немедленно разобрать завал!

– Неладно вы придумали, ваша светлость, ох, неладно… – вздохнул Лоренцо, пока десяток дюжих мужиков, кряхтя и переругиваясь, проделывали в старой баррикаде проход. – Не стоит на него охотиться, не кончится это добром…

– Вздор! – повторила графиня. – Ерунда! Я охотилась на кабанов, и ничего страшного не случилось!

Лоренцо тактично не стал напоминать, что взбешенный секач в тот раз вспорол брюхо кобыле графини и только чудом не убил ее саму. Короткая память пустоголовой дурочки не удержала неприятных моментов охоты – запомнился только триумф, когда она гордо попирала ногой убитого кабана.

Убитого, между прочим, как раз Лоренцо.

Вслух он пробормотал только то, что на сей раз дичь ожидается немного крупнее, чем кабан. И намного умнее.

– Он ведь разумен, ваша светлость, это не животное, – все еще продолжал уговаривать ее охотник.

– То есть, он умеет говорить? – надула прелестные губки графиня. – Уметь говорить – это еще не значит быть разумным!

– Это уж точно… – вполголоса согласился Лоренцо, саркастично глядя на «охотницу». Графиня даже оделась так, словно собралась на бал, а не в горы.

Примерно через час завал был разобран и процессия двинулась дальше. Впереди уже виднеется резкий обрыв – Чертова Пасть. А рядом возвышается башня, сложенная из грубо вытесанных гранитных блоков. Огромная башня – больше центрального донжона в замке ее светлости.

Впрочем, судя по размерам двери, хозяин у нее также соответствующий.

– Эгей, великан, выходи! – звонко крикнула Алисанда, когда до цели оставалось всего ничего.

Лоренцо только застонал, в отчаянии закрывая глаза. Худшего начала охоты нельзя было даже представить.

В башне что-то приглушенно заворчало и загремело. Звуки такие, как будто кто-то с шумом бросает с большой высоты мешки, набитые камнями.

Это продолжалось довольно долго. С каждой минутой графиня притопывала ножкой все нетерпеливее. Потом топнула особенно сильно и решительно направилась вперед, положив руку на изящный дамский лук.

Лоренцо с презрением хмыкнул, глядя на эту декоративную игрушку – из нее вряд ли можно убить даже зайца. Он советовал прекрасной фройляйн взять арбалет – для него не нужна физическая сила, даже ребенок управится. Но графиня заупрямилась.

Более того – сначала она хотела взять длинный лук отца… но передумала после того, как стрела упала в двух футах от нее, а тетива больно хлопнула по пальцу, пустив струйку крови. Даже перчатки не помогли. Увы, чтобы натянуть тетиву боевого или хотя бы охотничьего лука, нужно иметь развитые руки и плечи – это оружие для настоящих силачей.

На пути прекрасной дамы обнаружилась грязная лужа. Однако Алисанда даже не замедлила шага. А в последний момент один из пажей метнулся вперед, подобострастно плюхаясь в грязь. Каблучки госпожи протопали по спине юноши, даже не заметив оказанной услуги. Графиня с младенчества привыкла принимать подобные знаки внимания как само собой разумеющееся.

– Эгей, вели!.. – снова крикнула девушка, но осеклась на полуслове.

Впереди что-то грохнуло. Это наконец распахнулась огромная дверь, и на пороге вырос хозяин жилища. Он протирал глаза и сонно зевал – явно подняли с постели. В этот момент дичь была совершенно беззащитна – стреляй сколько хочешь. Но никто не воспользовался удачным моментом – графиня, старый егерь и многочисленная свита замерли соляными столпами, изумленно рассматривая чудовище.

Да, это великан. Самый настоящий – почти тридцать футов росту, впятеро выше человека. Хотя фигура отнюдь не человеческая – ноги короткие и толстые, руки длинные, неправильной формы. Живот и филейная часть необычайно велики, а вот голова маленькая, заостряющаяся к макушке.

Неуклюжий, неповоротливый, шумно дышащий, великан напоминает медведя, скверно замаскированного под человека. Могучие ножищи с трудом удерживают колоссальную тяжесть. Великаньи кости намного толще и крепче человеческих – иначе бы чудовище развалилось под собственным весом.

Но он совершенно точно не животное. Да, одежда не отличается изящностью – явно шил ее сам, из козьих и бычьих шкур. Однако именно одежда, а не просто кое-как скрепленные лоскуты. Голову украшает меховой берет, на ногах сапоги с любовно подбитыми каблуками. Борода аккуратно острижена, полуседые волосы расчесаны.

И пахнет от великана куда приятнее, чем от той же графини – ее светлость не мылась уже третий месяц. В просвещенной Европе мыться не принято – вот у диких народов, вроде мавров или русинов, дело другое…

Что взять с дикарей – они же понятия не имеют, что от воды кожа тускнеет и портится.

– Ваша светлость… – узнал графскую корону на паланкине великан. Он внимательно посмотрел на Алисанду и низко поклонился. – Чем обязан вашему визиту, моя госпожа?

Голос у него оказался необычайно тихий для такой туши – густой, сочный баритон.

– Ого! – приподняла брови графиня. – Отрадно видеть, что хоть кто-то здесь знаком с правильными манерами! Как тебя зовут, великан?

– Отец назвал меня Раулем, ваша светлость, – отвесил еще один поклон хозяин этих гор. – Могу ли я предложить вам отобедать с дороги?

– Ах, нет, боюсь, у нас нет времени, – с сожалением отказалась Алисанда. – Лоренцо, приступай!

Великан несколько секунд недоуменно наблюдал, как охотники под руководством старого егеря берут на изготовку арбалеты и готовят длинные рогатины. А потом он нерешительно спросил:

– Ваша светлость, что все это значит?

– О, не тревожься! – рассеянно махнула рукой графиня. – Я позабочусь, чтобы ты не очень страдал.

– Вы… вы хотите меня убить?! – начал проявлять признаки гнева Рауль. – Но за что?!

– Ах, ну право же, у меня нет времени объяснять, я слишком тороплюсь! – досадливо поморщилась графиня. – Так мало времени, и так много нужно еще успеть! Заказать новое платье, распорядиться насчет обеда, наказать слуг… кстати, Лоренцо, когда вернемся, сходишь к Гансу и скажешь, что я приказываю тебя выпороть. Ты был непочтителен сегодня.

– Да, ваша светлость, – покорно наклонил голову старик, спуская тетиву. – Как прикажете.

Одновременно с Лоренцо щелкнули еще несколько арбалетов и тонкие, но очень острые стрелки понеслись к великану.

Рауль рефлекторно поднял руку, закрываясь от смертоносных болтов. В предплечье впилось сразу четыре железных шипа – в такую крупную цель нелегко промахнуться.

Когда рука великана опустилась, все невольно попятились назад. Крохотные глазки тридцатифутового детины медленно наливаются красным. Кровяные прожилки лопаются, заволакивая зрачки гибельным багрянцем. А потом Рауль утробно зарычал и медленно зашагал вперед.

Шагал он медленно, но каждый шаг впятеро больше человеческого. Охотники не успели даже перезарядить арбалеты, как их настигло скорое возмездие. Лоренцо ухватился было за рогатину, но бросил быстрый взгляд на гороподобное существо, заслонившее свет солнца, плюнул и сделал единственное, что еще мог – бросился бежать.

В принципе, примерно такого исхода он и ожидал.

Огромная ножища с размаху ударила ближайшего охотника, отшвыривая в сторону уже измочаленный труп. Одновременно с этим Рауль схватил второго за голову и ударил им, как дубиной, сбивая с ног еще двоих. Несчастный охотник не выдержал такого обращения – в руке великана осталась только голова, остальное просто оторвалось.

Не обращая внимания на копья и рогатины, великан яростно сокрушил всех охотников, пришедших по его душу. После этого он раздавил паланкин, затоптав парочку пажей, расплющил одну из камеристок и громогласно заревел, провожая взглядом всех прочих. Уцелевшая свита со всей возможной скоростью бросилась наутек.

Часть псов погибли под каблуками взбешенного великана, а часть разбежалась. Соколиха надсадно закричала и устремилась в небеса. Охотиться ей больше не хотелось.

Рауль обвел поле боя бешеным взглядом. Предплечье саднит и ноет – для великаньей шкуры арбалетные болты не опаснее заноз, но кому понравится, когда в тебя тычут острыми иголками? Голени тоже слабо кровоточат – в них все же успели воткнуть пару рогатин.

Неожиданно внимание гиганта привлекло шевеление под раздавленным паланкином. Он присел на корточки и осторожно отодвинул полог. Под ним обнаружилась графиня, сжавшаяся в комочек – она все-таки каким-то чудом уцелела.

Несколько секунд великан всматривался в находку, а потом что-то угрюмо прорычал и поднял лишившуюся чувств девушку к глазам. В его ладонях, похожих на снегоуборочные лопаты, она выглядела не больше котенка. Чуть надавить, или даже просто выронить…

Но великан не стал ни давить, ни ронять пленницу. Вместо этого он вытащил из-за пояса кожаную фляжку, сделал глоток и щедро брызнул в лицо графине.

Алисанда очнулась в то же мгновение. Почудилось, что на нее выплеснули ведро ледяной воды. Перед глазами начало медленно проявляться… огромное уродливое лицо. Она взглянула в крошечные глазки Рауля и дико завизжала, тщетно пытаясь вырваться из шершавых пальцев.

Графине как-то не пришло в голову, что падение с такой высоты как минимум испортит прическу…

– За что, ваша светлость? – тихо спросил великан, когда она немного успокоилась. – Что я вам сделал? Смотрите, что стало с вашими людьми – поверьте, я не хотел этого!

– Ты… ты сломал мой паланкин?! – возмущенно вскрикнула графиня, глядя на сломанные шесты и изодранную ткань. – Да как ты посмел, нелюдь?!

Убитые слуги ее не огорчили – люди стоят дешево.

– Даже крыса, загнанная в угол, начинает кусаться, – вздохнул Рауль. – Ваша светлость, разве вы не видели надписи на завале? «Вход воспрещен»? Вы решили, что это просто так?

– Отпусти меня! – громогласно потребовала Алисанда.

Великан медленно покачал головой.

– Сначала я хочу знать. Я хочу знать – за что?! За что?!! Я двадцать лет не спускался с гор! Я в жизни не убил ни одного человека! Я никого не ограбил, ничего не украл! Я кормлюсь собственным огородом, рыбачу на озере, ловлю горных козлов – я никого не объедаю и никого не тревожу! Что я вам сделал?! Я уже немолод, ваша светлость, мне четыреста лет! Еще какой-то век, и я умру своей смертью, от старости! Все, чего я хочу – чтобы меня оставили в покое! Чем я вам помешал, скажите?!

– Ты что, обиделся? – искренне удивилась графиня. – Но тут ничего личного! Понимаешь, мой жених собирает коллекцию, вот я и решила подарить ему…

– Что, что подарить?! – вскричал Рауль. Графиня болезненно поморщилась – когда такая глыба повышает голос до предела, барабанная перепонка выдерживает с трудом. – Что?! У меня нет ничего ценного! Если вам хочется получить перчатку или подсвечник великана, могли бы просто попросить!

– Вообще-то, череп, – любезно поправила его графиня. – Королевич Матеуш коллекционирует черепа.

– Че… черепа… – пробормотал великан, растерянно опуская руки. Графиня взвизгнула и позеленела – от такой болтанки ее начало мутить. – Черепа…

– Ну да, – сердито подтвердила Алисанда, с тоской глядя на землю под ногами. – Ну и что? Знаешь, какая у него коллекция? Со всех концов света приезжают, чтоб только взглянуть на нее! Недавно мой жених добыл даже череп эльфа!

– Эльфа? – нахмурился великан. – А разве они не вымерли?

– Да, теперь вымерли, – равнодушно пожала плечами графиня. – Матеушу не хватает только черепа великана.

– Но я последний великан… – тупо уставился в никуда Рауль. – Самый последний…

– Вот именно!

Великан некоторое время стоял неподвижно, глядя туда, откуда явилась охотничья процессия, и куда сбежали ее жалкие остатки. Он некоторое время о чем-то размышлял, а потом печально вздохнул и направился вверх – к своей башне.

На протестующий визг своей пленницы он не обратил внимания.

Спустя три дня на тропе появился новый караван. На сей раз – куда более опасный. Проводником остался все тот же старый егерь, но предводитель сменился. Светловолосый молодой человек с ослепительной улыбкой гордо смотрел по сторонам, время от времени поглаживая рукоять охотничьего меча. Судя по богато украшенным ножнам, оружие стоило баснословно дорого.

– Как думаешь, насколько прочна шкура этого зверя? – задумчиво спросил он у Лоренцо. – Помню, когда я охотился на огра… Да, замечательно было! Я с копьем наперевес, мчусь на чудовище, конь храпит, зрители ликуют… А огр зарычал, замахнулся дубиной, ан не тут-то было! Хо-хо, неуклюжий тупица, я пропорол его насквозь! Как же он кричал, как кричал… А сколько крови было! Погоди-ка, старик, кажется, я тебе это уже рассказывал… или нет?

– Рассказывали, ваше высочество, – покорно наклонил голову егерь.

– Да?.. Жаль… – огорчился Матеуш. – Ну, неважно, расскажу что-нибудь другое. Петер, помнишь, как мы охотились на вуивра?

– О да! – охотно подтвердил оруженосец, вместе с десятком дюжих мужиков волокущий какую-то повозку, накрытую дерюгой. – Жуткая змеюка! А помните, какое лицо было у княжны, когда вы преподнесли ей камень изо лба? Едва из платья не выпрыгнула!

– Да уж, не забуду… – горделиво ухмыльнулся королевич Матеуш. – Хотя рубинчик я ей зря подарил – не окупилось. О, кажется, пришли! Кричи.

Оруженосец выступил вперед, прочистил горло, приставил ладони к губам и заорал со всей мочи:

– Велика-а-ан, выходи!!! Королевич Матеуш вызывает тебя на честный поединок, подлый трус и мерзавец!!! Но прежде верни похищенную тобой графиню Алисанду!!!

Графиня, уже третий день сидящая у окна, радостно встрепенулась, заслышав эти вопли. Конечно же, ее любимый жених примчался спасать ее из лап чудовища! Как же могло быть иначе?

Однако великан, стоящий на коленях у грубо сработанного алтаря в углу, даже не шевельнулся. Рауль Хиймларссон, последний великан на планете, молился.

– Господи, слышишь ли ты меня? – истово шептал он. – За что караешь, Господи? Разве не следовал я заповедям Твоим? Почему я должен погибнуть только для того, чтобы мой череп пополнил чью-то коллекцию? Неужели это и есть мое предназначение? Неужели именно так должна завершиться моя жизнь? Почему Ты позволил моему роду исчезнуть с лица земли? Чем мы провинились перед Тобой? Неужели только человек имеет право ходить по этой земле? Разве великан – не одно из творений Твоих, Господи?!

А Петер продолжал разоряться. Королевич Матеуш рассеянно насвистывал незамысловатый мотивчик, время от времени поглядывая на окна башни. Его люди уже встали в боевую позицию – копьеносцы впереди, упершись древками в землю, за ними лучники и арбалетчики. Еще дальше несколько человек возятся с повозкой, аккуратно снимая дерюгу.

– Я слышу тебя, человек! – наконец крикнули из башни. Раулю больше не хотелось проявлять гостеприимство. – У меня твоя невеста! Если я отпущу ее, ты обещаешь уйти?

– Нет, конечно! – ни на миг не задумался Матеуш. – Еще мне нужен твой череп!

– Ой, какой же дурак… – тоскливо простонал Лоренцо. – Чванливый, напыщенный тупица…

Впрочем, сказал он это еле слышно – услышав такое, королевич вполне мог и зарубить старика. И был бы в своем праве – простолюдин, оскорбивший столь знатного дворянина, должен радоваться, если ему хотя бы оставят жизнь.

– Убирайтесь!!! – прогремело из башни. – Оставьте меня в покое – это все, чего я прошу!

– Велика-ан, не тяни время! – нетерпеливо завопил королевич. – Отдай графиню и выходи на бой!

– Отдать?! – бешено взревел Рауль. – Отдать?!! А потом еще и выходить на бой?! Да на, забирай, не жалко!!!

Из башни послышались протестующие крики, очень быстро переросшие в дикий, все усиливающийся вопль. Из окна башни вылетело что-то, отчаянно размахивающее руками и ногами. Прекрасная графиня Алисанда неслась так, как будто ею выстрелили из катапульты… пока не врезалась в скалу.

Крик резко оборвался.

Матеуш, Лоренцо и вся свита проводили взглядами медленно сползающую по каменной поверхности графиню. Точнее – то, что от нее осталось. Это бесформенное месиво меньше всего походило на очаровательную даму, коей было несколько секунд назад. Скала щедро окрасилась красным…

– Дьявольщина… – досадливо поджал губы королевич. – Придется искать новую невесту… досадно… У этой были такие великолепные ягодицы…

– Да, такая милая родинка на правой… – поддакнул Петер.

– Что-о-о?! – гневно нахмурился королевич. – Что ты сказал, смерд?!

Оруженосец нервно сглотнул, проклиная свой длинный язык… и облегченно вздохнул – их высочеству стало не до него. Потому что дверь башни распахнулась, и на пороге появился Рауль.

Великан держал наперевес огромную дубовую палицу с ржавыми гвоздями вместо шипов, а на макушку напялил конский наглавник. Человеческий шлем ни за что не налез бы на эту головищу, да и лошадиный пришлось немного расширить.

Рауль хмуро посмотрел на выстроившихся внизу людей с копьями и рогатинами, на стрелы и болты, нацеленные ему в грудь, тяжело вздохнул, взмахнул исполинским оружием, а потом тяжело побежал вниз по тропе.

Ландскнехты королевича торопливо наклонили рогатины, готовясь достойно встретить двуногую дичь. Хотя колени у них едва заметно задрожали – до сего дня самой крупной добычей его высочества был пятнадцатифутовый огр.

Однако несущийся на них детинушка мог бы убить толстопузого людоеда ударом кулака…

Рауль промчался, как падающая звезда, не обращая внимания на уколы болтов и раненые ноги. В голенях застряли две рогатины, еще одна впилась в пятку, но могучий великан щедро заплатил за каждую рану. Двенадцать воинов остались лежать мертвыми – частично растоптанные, частично убитые чудовищной палицей.

– Вход воспрещен!!! – бешено ревел Рауль, от души лупя палицей по мельтешащим под ногами человечкам. – Вход воспрещен, недомерки!!!

Но королевич Матеуш только усмехнулся, глядя на разбушевавшегося громилу. Он привел вполне достаточно воинов… и еще кое-что.

Великан с каждой секундой все больше походит на ежа – арбалетчики стремительно вставляют в гнезда новые болты и натягивают пластины. Лучники работают еще быстрее – многие колчаны уже опустели. Правда стрелы, не обладая пробивной силой болтов, лишь царапают слоновью шкуру великана.

А вот болты застревают поглубже…

– Я уже иду!!! – грозно пообещал великан, расправившись с первой шеренгой нападающих и двинувшись к королевичу и прикрывающим его стрелкам.

Матеуш опять не сдвинулся с места. Он скептически прищурился, оценивая кровавый след, тянущийся за Раулем, а потом махнул людям у повозки.

Дерюга вмиг слетела. А под ней обнаружилась каррабамита – метательная машина, похожая на огромный арбалет. Один-единственный снаряд – длинная и толстая стрела из кованого железа.

Каррабамиту везли уже заряженную, полностью приготовленную и даже нацеленную – опытный охотник, королевич заранее вычислил рост добычи. Он вторично махнул рукой, и Петер дернул за рычаг. Толстенная тетива глухо хлопнула, и стрела устремилась вперед…

Рауль замер, уже начав заносить палицу над головой ненавистного человека. Его отбросило назад на несколько шагов – он с трудом удержался на ногах.

Великан медленно опустил глаза – из живота торчит наконечник стрелы размером с небольшое бревно. От него тянется толстый канат, заканчивающийся на основании каррабамиты.

Королевич Матеуш давно выучил, что дичь может сбежать даже со стрелой в груди…

Рауль несколько секунд стоял неподвижно, прислушиваясь к грызущей боли в животе. В голове крутится одно – с такой раной выжить невозможно. Он медленно ухватился за канат и с силой дернул каррабамиту на себя.

– Осторожнее! – досадливо крикнул Матеуш на своих помощников. Он сам успел отпрыгнуть в сторону, но двое воинов попали под удар и свалились с пробитыми головами. – Стреляйте в него!

Арбалетчики вновь подняли орудия, но выстрелить уже не успели. Рауль резко выдернул из живота железную стрелу, не обращая внимания на то, что вместе с ней вываливаются и кишки, схватил каррабамиту в охапку и швырнул ее, как молотобоец – ядро.

Четверо воинов, оказавшиеся на пути броска, погибли сразу же. Сама же каррабамита ударилась о скалу и разлетелась вдребезги – мастера, делавшие это оружие, не рассчитывали, что им станут кидаться великаны. Во все стороны полетели щепки и гвозди.

Рауль бросил ненавидящий взгляд на Матеуша, развернулся и зашагал прочь, прижимая ладони к ужасной дыре в животе.

Все выше и выше… Кровоточащие ноги страшно болят, в груди холодеет, глаза застилает багровая пелена. Он шел все медленнее, едва различая дорогу под ногами. Правое сердце уже почти не бьется, да и левое неприятно хрипит и дает сбои. Великан потерял слишком много крови. Вперед тащат только могучие мышцы и железная воля.

Матеуш со своими людьми неторопливо двигался позади. Сегодня он лишился двух третей отряда, но это все допустимые потери. Примерно так он и рассчитывал. К тому же предусмотрительный королевич никогда не платил своим наемникам вперед, так что великан еще и помог сэкономить.

Судя по кровавой дороге, стелящейся за еле бредущим Раулем, через несколько шагов он просто упадет. Каждый шаг дается великану со все большим трудом, дыхание замедлилось, а правое сердце остановилось совсем. Из раны на животе вывалился какой-то склизкий мешок, разбрызгавший во все стороны что-то едкое и дурно пахнущее. Похоже, желудок.

Наконец Рауль остановился. У самого края Чертовой Пасти. Он шумно выплюнул кровавый сгусток, а потом хрипло проговорил:

– Никто… никто и никогда… никогда… не получит… черепа… черепа великана!

С этими словами он сделал еще один шаг.

Прямо в пропасть.

Королевич Матеуш яростно закричал, бросаясь вперед – ускользает ценнейший экспонат!

Разумеется, он ничего не смог сделать. Только успел услышать, как в глубине затихает торжествующий рев:

– Я после-е-е-е-е-едни-и-и-и-ий!!!

В народе говорят, что у Чертовой Пасти нет дна.

Привидение в гостях

Ира вышла из автобуса. Успело стемнеть. Она и не думала, что уже так поздно.

Все-таки сессия – это мрак. Наверное, в целом свете не найдется более несчастного существа, чем студент во время сессии.

И не найдется более счастливого, чем тот же самый студент, успешно сессию сдавший. Сегодня Ира расквиталась с последним экзаменом – римским правом. Профессор долго кочевряжился, ворчал себе под нос, но все же поставил в зачетке заветную троечку.

А ей больше и не нужно. Подумаешь, велика важность. Какой-то там император Пруденций тысячу лет назад издал закон, по которому юристов надо слушаться, а современные студенты теперь страдай.

Да чтоб они все провалились, римляне эти!

Возвращаться домой ночью всегда страшновато. Особенно через эту аллею – темно, как в бочке с огурцами. Собственные руки с трудом различаешь.

Впереди что-то светится. Ира замедлила шаг. Странная штука – как будто голограмма или что-то в этом роде. Болтается прямо посреди дороги, покачивается слегка. По очертаниям немного похоже на человека – две руки, две ноги… хотя ног почти и нету. Заканчиваются, не доходя до земли.

– Простите, а вы не знаете, что это? – окликнула проходящую мимо тетку Ира.

– Где? – неохотно отозвалась та.

– Вот… светится.

– Что светится? – странно посмотрела на Иру тетка.

– Ну вот… это… вот.

– Шли бы вы домой, девушка. Вам, по-моему, уже хватит.

– Да я совсем чуть-чуть, сдачу отметить! – обиделась студентка, но тетка уже торопливо удалялась.

Ира вздохнула. Странно. Она вправду, что ли, этой голограммы не видела? Или соврала… хотя зачем?..

Может, и в самом деле галлюцинация? Хотя откуда бы вдруг? С двух рюмочек красного так закосеть не получится. Всякими порошочками и прочей дрянью Ира никогда не увлекалась.

Подул ветер. Ира бросила последний взгляд на голограмму и пошла дальше.

Однако свечение неожиданно шевельнулось. Дернулось и медленно поплыло следом.

Бросившая взгляд через плечо студентка испуганно вздрогнула. Это уже не похоже на рекламный спецэффект или что-нибудь наподобие. Смотрится довольно жутковато – темная аллея, ни души кругом, и плывущий в тишине призрачный силуэт…

А может, это и есть призрак?!

Ира нервозно хихикнула. Да нет, быть не может. Здравомыслящие люди в привидений не верят.

Инопланетяне – еще может быть, но привидения…

– Отвяжись! – бросила свечению Ира. – Если это какой-то розыгрыш, то не смешной!

Свечение продолжает плыть следом.

– Мишка, блин, опять твои шуточки?! – крикнула в пространство Ира. – Прекращай, достал уже!

Нет, конечно, не его. Мишка Черняков любит подкалывать сокурсников – то пистоны под ножки стула подложит, то доску воском натрет – но до подобного у него пока что не доходило. Да и как бы он такое проделал?

– Отвали от меня! – воскликнула Ира, ускоряя шаг. – Не знаю, что ты за дрянь, но отвали!

Непонятное нечто на какой-то миг замерло, словно услышав ее слова. Но тут же снова припустило вдогонку – еще быстрее, чем раньше.

По телу пробежала морозная дрожь. Это уже совсем не смешно. И на дурацкий розыгрыш похоже все меньше и меньше. Становится по-настоящему страшно – хочется бежать без оглядки… что, собственно, Ира и сделала.

Запыхавшаяся девушка вылетела на освещенную улицу. И облегченно вздохнула – загадочное свечение благополучно исчезло. Все еще чувствуя частое сердцебиение, Ира поплелась домой – тут уже рукой подать.

– Но все-таки, что это было?.. – пробормотала она, входя в подъезд.

Крохотная однокомнатная квартирка ничуть не изменилась за прошедший день. Пару лет назад здесь жила двоюродная бабушка – совсем почти незнакомая, Ира и виделась-то с ней всего пару раз. Но более близких родственников у одинокой старушки не оказалось, и после ее смерти квартиру унаследовала двоюродная внучка.

Что оказалось довольно кстати – до этого Ира ютилась в студенческом общежитии, деля комнату еще с двумя девушками.

– Ффу-у-ух, устала как… – выдохнула Ира, бросая сумку на обшарпанный диван. – Полжизни за теплую ванну!..

Горячую воду в доме подавали с перебоями. Но сегодня Ире повезло – из крана полился крутой кипяток. С легкой примесью ржавчины, правда, но муть быстро стекла, сменившись чистой, прозрачной как слеза жидкостью.

– О-о-о-о-о, какой кайф!.. – восторженно произнесла Ира спустя несколько минут, опускаясь в ванну. – Жизнь хороша!.. иногда.

Слегка расслабившись, девушка снова вспомнила то странное свечение в аллее. Что же это, интересно, могло быть такое? Голограмма? Галлюцинация? Какое-то неизвестное явление природы? Или все-таки…

– Да нет, быть того не может! – фальшиво рассмеялась Ира, засовывая голову под душ.

Вымыв и высушив волосы, она выбралась из ванной, налила себе прохладного ананасового сока и с ублаготворенной улыбкой устроилась в кресле. Время уже за полночь, но завтра – совершенно свободный день. Впервые за долгое время не нужно никуда идти, не нужно ничего делать – можно спать хоть до вечера.

Ах, какое же это блаженство!

Но поглазев некоторое время в телевизор, Ира почувствовала, что глаза начинают слипаться. Умоталась за день. Да и смотреть особо нечего – по всем каналам одна мура. Ни одного стоящего фильма. Видиком Ира пока что не обзавелась – бедной студентке такая роскошь не по карману. У нее и телевизор-то старенький, лет пятнадцать уже разменял.

– Скукота!.. – зевнула Ира, бросая пульт и выбираясь из кресла. – Кто куда, а мы баиньки…

Не переставая зевать, она переоделась в ночнушку и щелкнула выключателем на стене. Лампа, лишенная даже намека на абажур, погасла… и Ира истошно завопила.

Посреди темной комнаты обнаружилось все то же самое свечение.

Ира резко ударила по выключателю. Лампа загорелась.

Свечение исчезло.

Тяжело дыша, Ира долгую минуту простояла неподвижно, сверля взглядом пустую комнату. Пол. Потолок. Стены. Диван. Кресло. Журнальный столик. Платяной шкаф. Тумбочка. Телевизор. Выцветшая картина с неразборчивым пейзажем.

И никаких привидений.

Очень-очень медленно Ира протянула руку к выключателю. Собрала в кулак всю решимость. Нажала на кнопку.

Свечение снова появилось.

На сей раз Ира не стала вопить. Только уставилась на загадочное явление мрачным взглядом, предусмотрительно держа руку на выключателе.

Здесь, в совершенно темной комнате с задернутыми шторами, эта штука видна еще отчетливее, чем на улице. Там определенный свет все же присутствовал – звезды, окна зданий и прочее. А здесь, в кромешной мгле, это уже не просто невнятный мерцающий сгусток – а вполне четкое изображение.

Человек. Несомненно, это человеческий силуэт. Схематичный, расплывающийся – как картинка, размытая водой. Черт лица разобрать невозможно, деталей одежды тоже. Но рук две, ног тоже две… хотя эти по-прежнему заканчиваются, не доходя до пола.

– Ты… кто?.. – очень осторожно спросила Ира.

Фигура медленно поплыла к ней. На расплывающемся лице что-то шевельнулось – словно беззвучно задвигались губы. Руки вытянулись вперед…

Свет зажегся. Ира рефлекторно ударила по выключателю, не выдержав такого зрелища. Сердце истошно заколотилось, спина покрылась липкой испариной.

Если это и галлюцинация, то какая-то очень уж реалистичная. И жуткая.

Изо всех сил отгоняя мысль о том, что привидение по-прежнему здесь, Ира метнулась к шкафу, схватила в охапку первую попавшуюся одежду и вылетела за дверь.

В дверь позвонили. Сонно протирая глаза и тихо ворча на гостей, являющихся в такой неурочный час, Марина открыла дверь.

Открыла – и ахнула. На пороге Ирка Галахова – сокурсница и лучшая подруга. До смерти бледная, со странным выражением лица и весьма экстравагантно одетая – в совершенно прозрачный топик поверх столь же прозрачной сорочки, рваные джинсы и спортивные кроссовки.

– Ирк, ты чего это?.. – изумленно захлопала глазами Марина.

– Привет, – неживым голосом поздоровалась Ира. – Можно?..

– Да заходи, конечно! Ты откуда такая красивая?..

– Да так… – неопределенно вздохнула Ира. – Слушай, можно я у тебя переночую?

– Да не вопрос. Катька еще вчера к родным укатила – не стеснишь. А чего это ты вдруг нарисовалась?.. Случилось что?..

– Да меня, понимаешь, соседи сверху залили… – с трудом стащила кроссовок Ира. – Вот, без крыши осталась…

– Да что ты мне бананы-то в уши запихиваешь? – хмыкнула Марина. – Какие соседи?.. Карлсон, что ли?.. Ты же на последнем этаже живешь!

– А, ну да… Значит, это не меня соседи заливают, а я их сама заливаю… – плюхнулась на первую попавшуюся кровать Ира. – Ага, точно.

– Ясно всё с тобой…

Похоже, сейчас о чем-либо спрашивать бесполезно. Подруга явно не в себе. Хотя непонятно, что ее могло привести в такое состояние – нервы вроде крепкие, по пустякам в истерику не впадает.

– Неужели она в таком виде по улице шла? – покачала головой Марина, глядя на уже спящую Ирку.

Утром Ира тоже ничего толком не объяснила. На расспросы подруги отвечала невнятным бормотаньем сквозь набитый рот. Маринке на днях прислали домашнее варенье.

– Вкуснае-е!.. – вытерла измазанные губы Ира. – Чмоки тебя, я пошла.

– Куда?.. Ты ж так ничего и не рассказала!

– Потом, потом как-нибудь… – отмахнулась Ира, с трудом залезая в кроссовки. – Блин. Я что, в этом тряпье вчера пришла?..

– Вот именно!

– Блин, – вздохнула Ира, разглядывая себя в зеркало. – Видок тот еще. Гламурный и готичный одновременно. Ой, прыщик… Слушай, одолжи плащик какой-нибудь?..

– Жарища же на улице!

– Да мне только срам прикрыть… Ну как я в таком виде на люди выйду?

– Вчера без проблем вышла… – пробормотала Марина, доставая из шифоньера замшевую куртку. – Устроит?..

– Жизнь спасла. Я завтра отдам.

– Кого, жизнь?.. – хмыкнула Марина, закрывая за подругой дверь.

Вернувшись домой, Ира долго не решалась переступить порога. Даже сквозь задернутые шторы в окно бьет солнце – никаких привидений не видно.

Но это не значит, что их здесь нет.

Конечно, не исключена возможность, что все вчерашнее было просто слегка затянувшимся глюком. Мало ли что бывает – может, вино попалось испорченное? Кстати, надо будет спросить ребят, не было ли еще у кого таких приходов.

Ира устало вздохнула и поплелась в ванную комнату. Но взявшись за ручку двери, чуть помедлила. Несколько секунд стояла неподвижно, собираясь с силами… и резко распахнула дверь!

– Ага! – вскрикнула девушка.

И облегченно засмеялась. Внутри никого не оказалось – разумеется, как и должно быть. Уже со спокойной душой Ира включила свет и потянулась к зубной щетке.

– Ни-ко-го, ни-ко-го, – замурлыкала девушка, сполоснув рот. – Никаких привидений, никаких привидений…

Выйдя из ванной, она выключила свет. Бросила взгляд через плечо, закрывая дверь… и зашлась в диком визге.

Рядом с умывальником висит вчерашнее свечение. Видно совершенно отчетливо.

Но на сей раз Ира отнеслась к происходящему спокойнее. Закричала она не от страха – только от неожиданности. Повизжав для порядка секунды три, девушка резко закрыла рот и уже с некоторым интересом воззрилась на странного призрака.

– Ладно, будем рассуждать логически, – подняла руку она. – Ты что такое вообще? Тебе чего от меня надо?

Привидение сдвинулось с места. На неразборчивом лице зашевелились губы. Ира тяжело вздохнула – кем бы ни был ее странный гость, говорить он явно не может.

Может, все-таки голограмма?..

– Нет, сама я тут каши не сварю, – сказала вслух Ира, глядя на колышущееся свечение. – Следствие должны вести знатоки.

С подозрением косясь через плечо, девушка сходила за телефоном. Послюнявила палец, листая страницы записной книжки, и один за другим начала набирать номера:

– Алё, Леша?.. Да, Ира. Слушай, такая беда, не можешь сегодня ко мне заскочить?.. На минутку буквально, проконсультироваться кое-чего надо… Можешь?.. Люблю тебя, чмоки, жду!

– Верунчик?.. Привет, это Ирка с параллельного. Не заглянешь на минуточку, а?.. Есть тут одна штука – как раз по твоей части. Ну да, именно в этом смысле!.. Будешь?.. Прелесть, обрадовала!

– Андрей Иваныч?.. Здрасьте, это Ира Галахова, покойной Карины Палны внучка. Я дико извиняюсь, что беспокою, но вы меня страшно выручите, если выкроите минуточку! Даже не знаю, как объяснить… да! Да. Да. Нет, не совсем так, но наподобие. Андрей Иваныч, я вам по гроб жизни!.. спасибо!

Гости явились еще до обеда. Лешка Поздняков – аспирант с кафедры квантовой механики. Верка Шишлина – председательница институтского клуба ведовства. И отец Андрей – священник из близлежащей церкви.

– Ну, показывай свою барабашку, – скомандовал Лешка.

Ира резко распахнула дверь. Уже совершенно спокойно встретилась взглядом с загадочным свечением.

Полное отсутствие реакции она заметила только секундой спустя. Трое гостей по-прежнему глядят спокойно, выжидающе. Как будто никакого привидения и нет.

– Вы… его что… не видите?.. – очень осторожно осведомилась Ира.

– Кого? – чуть приподнял брови Лешка.

– Что мы должны тут видеть, Ирочка? – пробасил отец Андрей.

У Иры опустились руки. Она так надеялась, что хоть кто-нибудь из этих троих сумеет эту штуковину разглядеть! Это по крайней мере подтвердило бы, что она не сошла с ума.

– Верунчик, даже ты ничего не видишь? – жалобно спросила Ира.

Ведьма-любительница медленно помотала головой, с явным сомнением глядя на подругу.

– А… ты сама-то что видишь? – спросил Лешка. – Опиши.

Ира послушно описала. Это не заняло много времени. Человекоподобное свечение. Очень неразборчивое – словно фотография очень сильно не в фокусе. Ноги обрезаны ниже колен.

Вот и все.

– Это блазнится тебе, Ирочка, – добродушно сказал отец Андрей. – Бес дразнит, наваждение напускает. Перекрести его, да «Отче наш» прочти – он и рассыплется.

– Правда, что ли?.. – усомнилась Ира. – Андрей Иваныч, а… а слова подскажите, а?..

Священник недовольно поджал губы, вздохнул и терпеливо сказал:

– Повторяй за мной. Отче наш, Иже еси на небесех!

– …на небесех, – послушно повторила Ира.

– Да святится имя Твое, да приидет Царствие Твое, да будет воля Твоя, яко на небеси и на земли. Хлеб наш насущный даждь нам днесь; и остави нам долги наша, якоже и мы оставляем должником нашим; и не введи нас во искушение, но избави нас от лукаваго.

– …от лукаваго, – упавшим тоном закончила Ира. – Не исчезает, Андрей Иваныч…

В глазах священника промелькнуло раздражение. Он заподозрил, что его просто-напросто разыгрывают. Судя по скептическим лицам Лешки с Веркой, они подумали то же самое.

Ученый, ведьма и священник предложили еще несколько способов избавиться от наваждения. Лешка посоветовал надавить на глаз и посмотреть – раздвоится ли привидение или нет. Ира послушалась и смущенно ответила:

– Не раздвоилось.

– Значит, просто галлюцинация, – важно поправил очки аспирант. – Реальные предметы должны…

– Но у меня вообще ничего не раздвоилось… – еще более смущенно добавила Ира. – Ты тоже не раздвоился…

Леша сухо кашлянул и заявил, что Ира просто неправильно делает. Долгое время пытался продемонстрировать, как нужно, но в конце концов гордо отвернулся.

У него тоже ничего не получилось.

Вера предложила устроить спиритический сеанс. Аж повизгивая от восторга, ведьма-любительница притащила из прихожей сумку с принадлежностями, достала доску с буквами и усадила всех за стол. Отец Андрей некоторое время морщил нос, но глядя в страдальческие глаза Иры, все же сдался.

– Дух, приди, дух, приди… – забормотала Вера, держа за руки Иру и Лешу. – Дух, приди…

– Дух, твою мать, ты придешь или нет?! – не выдержал Леша. – Идиотизм какой-то!

Вера тут же выдернула руку и истерично заверещала, что магия – это вам не на компьютере тренькать, тут материя тонкая! Одно присутствие скептика способно все разрушить! Лешка в ответ только криво усмехнулся – кто-кто, а уж он-то отродясь не верил ни в какую чертовщину.

Глядя на них, начал гневно хмуриться и отец Андрей. Совсем молодежь дурная пошла.

– Тьфу, аж смотреть противно… – едва не сплюнул священник. – Прости Господи…

Ира подперла кулаком щеку, грустно глядя на бранящихся гостей. О ее проблеме они успели позабыть.

– Эй, а я-то как же?.. – робко подала голос она.

– Прости, Ирочка, херовину сотворили, – пробасил отец Андрей, сбрасывая на пол спиритическую доску. Верка взвизгнула и бросилась подбирать свой скарб. – Беса молитвой изгонять нужно, а не бесовщиной. Я вот тут сейчас водицей святой покроплю, а если хочешь – и молебен отслужить можно…

– А поможет?..

– Ну уж всяко не повредит!

Вера, запихнув обратно в сумку доску для сеансов, начала вытаскивать какую-то новую гадость – книжечки в мягких обложках, металлические амулетики, чертежи на самодельном пергаменте, сушеные травки…

Леша же тем временем спустился к машине и принес фото– и видеокамеру, инфракрасную лампу, термометр, барометр, микрофон и еще какое-то оборудование. Все это он с деловитым видом расставил по квартире и начал снимать показания приборов.

– Мука есть? – спросил аспирант.

– Есть… а зачем?

– Сделаю дорожки. Если этот твой призрак ходит по полу – то и следы оставит.

– А если не ходит?

– Тогда его не существует.

Отец Андрей тоже не терял времени даром – педантично обошел всю квартиру, обрызгал каждый уголок святой водой, без устали махал крестом, нараспев читая псалмы…

– Оно по-прежнему здесь, – робко подала голос Ира, заглядывая в темную ванную. – Андрей Иваныч, а вы точно правильно колдуете?..

– Не зли меня, дочь моя, – сурово сказал священник. – А то охерачу этим святым крестом по балде.

Троица самозваных охотников за привидениями трудилась до позднего вечера, но так и не добилась сколько-нибудь заметного результата. Скепсиса в глазах гостей стало еще больше – Ире разве только прямым текстом не говорили, что не верят в ее загадочное свечение.

В конце концов гости удалились. И бедная девушка вновь осталась одна-одинешенька. Наедине с осточертевшим привидением. Кстати, с наступлением сумерек оно вернулось в комнату.

– Ну и вот что прикажешь мне с тобой делать? – с ненавистью уставилась на призрака Ира.

Хорошо хоть, страх давно улетучился. Судя по всему, эта светящаяся штуковина безобиднее фикуса в горшке. Верка, Лешка и Андрей Иваныч проходили прямо сквозь него, ничего даже не замечая.

– Ты вообще-то что такое? – вздохнула Ира. – Ты привидение, да?..

Ей показалось, что светящийся силуэт шевелится. Вроде бы трясет… нет, мотает головой! Трудно разобрать точно – очень уж расплывчатая картинка.

– Погоди, это ты сейчас говоришь «нет»? – уточнила Ира. – Ты меня слышишь, да?.. И понимаешь?..

Привидение снова зашевелилось. На сей раз вроде бы кивнуло. Или все-таки просто показалось?

– Нет, так у нас дело не пойдет, – решительно заявила девушка. – Я вообще не разбираю, чего ты там показываешь. Давай договоримся так: если «да», то ты наклоняешься вперед всем корпусом, а если «нет», то разводишь руки в стороны. Пойдет?..

Привидение совершенно явственно наклонилось вперед, едва не касаясь пола макушкой. Ира пораженно вытаращила глаза – есть контакт! Даже не верится – она общается с самым настоящим призраком!

– Теперь… будем задавать вопросы… – нерешительно произнесла она, медленно обходя свечение по кругу. – Ты кто вообще такой?

Призрак даже не шелохнулся. Ире показалось, что мерцающая фигура выражает растерянность.

– Ах да, прости, тут «да» или «нет» не ответишь… – спохватилась она. – Ты призрак?..

Руки разведены в стороны.

– Инопланетянин?..

Руки разведены в стороны.

– Человек?..

Низкий поклон.

– Человек?!

Низкий поклон.

– Да нет, я уже поняла, просто… а почему ты в таком виде-то тогда?! И зовут тебя как?..

Нет движения.

– Нет, так мы тоже каши особо не сварим… – пробормотала Ира, уперев палец в подбородок. – В угадайку играть как-то не здорово… а ты писать случайно не можешь?

Руки разведены в стороны.

– Тогда как же нам… о, идея!

На ум пришла ведьма Верка с ее доской для спиритических сеансов. Умные люди давным-давно придумали способ общаться с духами.

Конечно, свою доску Верка забрала. Ира покопалась в ящике стола и вытащила большой лист бумаги. Написала на нем весь алфавит и торжествующе положила на стол.

– Вот! Давай, контактируй! Как тебя зовут?..

Призрак подплыл ближе. Медленно поднял расплывчатое свечение, которое приходится называть рукой, и указал… куда-то.

Ира сумрачно уставилась на происходящее. Ее загадочный гость водит рукой, явно указывая нужные буквы. Только вот она совершенно не может понять – какие именно. Очень уж крупная «указка» – сразу на пол-алфавита.

– Погоди, попробуем по-другому… – остановила призрака девушка.

Она достала стопку бумаги для ксерокса и канцелярские кнопки. Написала крупно на каждом листе по одной-единственной букве и развесила их вдоль стен.

На одних только стенах места не хватило – некоторым буквам пришлось притулиться на столе, диване, кресле, телевизоре…

Ире пришлось решать и еще одну неожиданную проблему – освещение. На свету ее призрачный гость попросту исчезает… точнее, становится невидимым. Однако в темноте невидимыми становятся уже листки с буквами.

В конце концов Ира зажгла свечку. Света колышущегося огонька хватает, чтобы с трудом, но все же разбирать надписи. И призрак, хоть и побледнел, но все же по-прежнему виден.

– Вот! – устало выдохнула Ира. – Теперь начинаем. Как тебя зовут?..

Призрак поплыл по комнате, указывая поочередно на листы с буквами. Ира удовлетворенно улыбнулась – теперь действительно есть контакт!

– Ж… Е… Н… Я… – медленно прочитала она. – Женя?..

Низкий поклон.

– Понятненько… А я Ира, если еще не в курсе. Ладно, теперь рассказывай, что ты тут делаешь в таком… виде.

Призрак снова поплыл по комнате, медленно, но верно отвечая на вопрос.

Р-И-Т-У-А-Л.

– Какой еще ритуал? Ты что, тоже вроде Верки?.. Ведьмачишь помаленьку?..

Низкий поклон.

– Угораздило же меня вляпаться… Ладно, рассказывай подробно.

Д-О-Л-Г-О.

– Я никуда не тороплюсь. У нас вся ночь впереди.

Ире показалось, что призрак стонет. Похоже, история и в самом деле вышла не самая короткая. Но сжалиться она даже не подумала – нет уж, пускай терпит, если хочет, чтобы ему помогли!

Рассказ затянулся. Очень уж сложный достался способ передачи информации. Женя предельно сокращал слова и фразы, отделываясь самым кратким изложением, но все равно получалось страшно медленно.

Но в конце концов Ира уяснила суть. Да, ее гость оказался коллегой Верки Шишлиной. Тоже чего-то там колдовал и ворожил. Только, в отличие от нее, у него действительно что-то получалось.

Иногда. Гораздо реже, чем хотелось бы. И совсем не всегда – то, что задумывалось.

Именно так вышло и в этот раз. Женя проводил ритуал по перемещению в мир духов. Как он с грехом пополам объяснил Ире, попасть туда как есть, в человеческом теле – совершенно невозможно. Ведь это же призрачный мир – там не могут существовать материальные объекты. Единственный способ посетить такое место – выбраться из тела и отправиться «налегке», одной только душой.

А потом вернуться.

Но что-то у волшебника-недоучки не срослось. Вместо того, чтобы отправить в другой мир душу, оставив здесь тело, он… отправил куда-то именно тело. Не в мир духов, конечно, а куда-то еще. Куда – неизвестно.

А душа осталась здесь. В таком вот бестолковом виде. Совершенно ни на что не способная самостоятельно – ни сделать что-нибудь, ни хотя бы поговорить с кем-нибудь. До Иры ее даже никто не замечал.

– Кстати, а почему только я тебя вижу? – спохватилась девушка.

Н-Е-З-Н-А-Ю-М-О-Ж-Е-Т-Б-Ы-Т-Ь-М-Е-Н-Т-А-Л-Ь-Н-А-Я-Ч-А-С-Т-О-Т-А-С-О-В-П-А-Д-А-Е-Т.

– Это что, как у телеканалов?

Н-А-П-О-Д-О-Б-И-Е.

– Ладно, с этим понятно. Ну а помочь-то тебе как-нибудь можно, бедолага?

Низкий поклон.

– А как?

П-О-В-Т-О-Р-И-Т-Ь-Р-И-Т-У-А-Л-З-А-Д-О-М-Н-А-П-Е-Р-Е-Д.

Ира присвистнула.

– А получится? – с сомнением спросила она. – Я же ничего такого не умею… может, Верку лучше позовем?

Руки разведены в стороны.

Н-И-Ч-Е-Г-О-У-М-Е-Т-Ь-Н-Е-Н-А-Д-О-Т-А-М-В-С-Е-У-Ж-Е-С-Д-Е-Л-А-Н-О-О-С-Т-А-Л-О-С-Ь-Т-О-Л-Ь-К-О-А-К-Т-И-В-И-Р-О-В-А-Т-Ь.

– Вроде как кнопку нажать, что ли?..

Низкий поклон.

– Ладно, допустим… а где ты живешь?

Ф-А-Д-Е-Е-В-А…

Женя запнулся. Ира сообразила, что ему не хватает цифр. Пришлось рисовать еще и их.

– На Фадеева, говоришь… – задумалась девушка, найдя на карте названный адрес. – Совсем рядом…

Низкий поклон.

– Слушай, а давно это с тобой… случилось?

4-М-Е-С-Я-Ц-А.

– Четыре месяца назад?! – поразилась Ира. – Четыре месяца в таком вот состоянии?!

Низкий поклон.

– Не повезло же тебе…

Низкий поклон.

Ира с полминуты постояла неподвижно, в размышлении прижав палец к подбородку, а потом решительно ударила кулаком по ладони:

– Ладно, идем! Так и быть, выручу!

Призрак явно оживился. Даже засветился чуть ярче. Хотя это, скорее всего, произошло из-за того, что догорела свечка – контакт с потусторонним миром здорово затянулся.

Разъехались створки лифта. Ира подошла к нужной квартире… и замерла. До нее вдруг дошло, что та заперта. Причем изнутри. И ключа у нее, разумеется, нету…

– Ой, мама дорогая… – вздохнула девушка, безуспешно пытаясь разглядеть своего призрака. Свет на лестничной площадке горит довольно ярко.

На всякий случай Ира пошарила под ковриком. Если не считать испуганно сжавшегося паука, ничего интересного там не нашлось.

– Ну не дверь же мне ломать?.. – задумчиво произнесла девушка, щелкая ногтем. Нержавеющая сталь отозвалась глухим звоном. – Такую сломаешь, пожалуй…

Привычным жестом Ира достала мобильник. И задумалась, мысленно перебирая знакомых. Кому можно позвонить в такой ситуации?..

Сережке?.. Он спортсмен, культурист, днюет и ночует в тренажерном зале, в дверной проем с трудом проходит – бицепсы мешают. Вышибить эту преграду для него – раз плюнуть. Но Сережка, к сожалению, отпадает – укатил на какие-то свои соревнования, раньше четверга его можно не ждать.

Валерику?.. Он парень работящий, мастер на все руки, с детского сада слесарит. Он эту дверцу по шурупчику разберет за полчаса. Но Валерик, к сожалению, тоже отпадает – ухитрился подцепить ангину посреди лета, уже третий день из постели не вылезает.

Стасику?.. Да, точно, именно Стасику! Он, правда, знакомый неблагонадежный – мама еще в школе запрещала с ним общаться. А потом вообще стала зеленеть при одном упоминании этого имени. Но Ирка со школьным приятелем все равно не раздружилась – и сейчас это как нельзя более кстати.

– Алё, Стасик, привет!.. – радостно прощебетала Ира, услышав знакомый голос. – А это я, Ира! Не узнал?.. Богатой буду! Слушай, а ты уже вышел из тюрьмы?.. Досрочно выпустили?.. Ну, поздравляю, это обмыть надо! Ну да, завтра и отметим! Только вот я тебе чего звоню – ты не можешь ко мне подскочить… нет, не домой! Тут, понимаешь, проблемка как раз по твоему профилю… да, правильно. Ну чё ты подкалываешь-то, в самом деле! Очень надо, Стасик! Да, сейчас. Знаю, что поздно – но ты же у нас летучая мышь, верно?.. Ну да. Значит, я тебе адрес диктую?.. Спасибо!

Станислав Козлов, молодой, но очень способный домушник, появился через полчаса. Снисходительно выслушал лепет образца «приятель уехал в отпуск, оставил в квартире любимого хомячка, нужно открыть дверь, не то хомячок протянет лапки» и принялся ковыряться в замке.

Ира облегченно вздохнула. Все-таки на Стасика действительно можно положиться. В беде не бросит, лишних вопросов задавать не станет. Ему вообще по барабану, зачем школьной подруге понадобилось забираться в чужую квартиру. Просят взломать замок – легко!

– Готово, – отрапортовал Стасик, распахивая дверь. – Еще что-нибудь?

– Стасик, ты прелесть, чмоки тебя! – обрадованно вскочила на ноги Ира.

– Да ты все обещаешь… – хмыкнул приятель.

Ира виновато потупилась, намекая ресничками, что на этот раз обязательно… только не сейчас, а когда-нибудь потом.

– Ладно, если больше ничего, тогда бывай, – понял намек Стасик. – Созвонимся.

Ира облегченно вздохнула. Последнюю минуту она усиленно сочиняла предлог не пускать Стасика в квартиру. К счастью, он даже и не подумал туда заглянуть – просто сделал свое дело и ушел.

– Ну что, ты все еще здесь? – почему-то шепотом спросила девушка, входя в темную прихожую.

Из дверного проема выплыл светящийся силуэт. Женя воздел руки, явно указывая дорогу. Ира нерешительно вошла в комнату – попросторнее, чем у нее, но все равно скромную.

Ну что тут скажешь? Сразу видно, что личность здесь живет… необычная. Черные обои, сплошь увешанные постерами и картинками со всякой мистикой. Книжные шкафы, битком набитые оккультной литературой. На столе громоздятся диковинные инструменты и разноцветные флакончики со всякой гадостью. В углу примостился самодельный алтарь с каким-то жутким мужиком. Хорошо хоть, не сатанинская погань – больше смахивает на многорукого индусского бога.

Осмотрев комнату, Ира выключила свет. В центре сразу проявился Женя – уже уселся на полу, скрестив ноги. Аж трясется от нетерпения.

Что и как делать, он объяснил еще дома, добрый час летая вдоль листов с буквами. Ира поняла так, что обратный ритуал предельно прост. Магический круг уже есть, все нужные действия произведены. Если бы не случилось той роковой ошибки, Женя вернулся бы и сам, без посторонней помощи. Скорее всего, в тот же самый день.

Но сейчас придется поработать уже ей. Вроде все должно пройти без проблем. Ира специально дважды уточнила – а не затянет ли и ее в эту черную дыру? Почему-то не хочется в расцвете юных лет обращаться в такое же мутное нечто, как Женя.

– Так, что там у нас?.. – сверилась с бумажкой Ира. – Зажечь свечи… сделано. Окропить круг куриной кровью… бр-р-р-р, какая гадость. Включить музыку… а что там за музыка? Попса какая-нибудь?..

Щелкнув клавишей старенького кассетного магнитофона, Ира сделала постное лицо. Она ожидала услышать что-нибудь ревущее, грохочущее, с сатанинскими воплями и криками… а заиграла тихая напевная мелодия. Почти что колыбельная.

– Ладно, идем дальше, – сунула нос в бумажку Ира. – Окурить круг благовониями – вот этими, что ли?.. – одновременно читая заклинание. Оки-доки, благовония у нас есть, заклинание… тоже есть. Это ведь оно тут валяется, да?..

Женя низко опустил голову.

Ира подобрала еще одну смятую бумажку и пробежалась глазами по тексту, с трудом разбирая при свете свечей корявый почерк.

– Ахалай-махалай, блин, – хихикнула она, чувствуя себя ужасно глупо. – Ладно, значит, так… Бамбара-чуфара, скорики-морики, лорики-ёрики…

Женя в кругу всполошился, замахал руками.

– Прости, прости!.. – прыснула девушка. – Не удержалась!.. Ладно, начнем сначала, но серьезно… так, значит… Алл-галл’и-йя-а-а-а!.. Ущщин’нарр-атта-а-а!.. Атта-а-а!.. Выкликаю, призываю, возвращаю в мир живущих Туда ушедшего, именем введите имя вызываемого…

Женя снова задергался, истошно тряся руками.

– Прости, прости, не сообразила! – уже слегка раздраженно ответила Ира. – Сначала! Алл-галл’и-йя-а-а-а!.. Ущщин’нарр-атта-а-а!.. Атта-а-а!.. Выкликаю, призываю, возвращаю в мир живущих Туда ушедшего, именем Евгений! Да появится он здесь и сейчас!.. Айя-тта-а!.. Айя-тта-а!.. Шакх!!!

Читая эту белиберду, Ира в глубине души была уверена – ничего не получится. Потому что так просто не бывает.

И каково же было ее удивление, когда последнее слово вызвало резкий хлопок, клуб дыма и…

– Твою маму… – ошалело раскрыла рот девушка, плюхаясь на пятую точку. – Получилось-таки…

В круге медленно поднялся на ноги молодой парень. Высокий, светловолосый, атлетического телосложения и совершенно голый. Ира невольно покраснела – ее призрак оказался весьма очаровательным малым.

Встав на ноги, Женя пару секунд покачивался из стороны в сторону, недоверчиво разглядывая окружение, а потом счастливо заорал, сдавливая Иру в объятьях. Та покраснела еще сильнее – как-то неудобно обниматься с почти незнакомым парнем, лишенным даже трусов.

– Сработало, сработало, сработало!!! – восторженно завопил Женя… и вдруг резко замолчал.

Он очень медленно отстранился от Иры. Моргнул. Моргнул еще раз, ощупывая волосатую грудь. Скосил глаза вниз – и снова заорал. Но теперь уже не счастливо, а в ужасе.

Потом Женя схватил себя между ног – и крик перерос в самую настоящую истерику. Он с топотом выбежал из комнаты… включил свет в ванной… уставился в зеркало – и резко замолчал.

Словно выключили звук.

– Ты что наделала, дура?.. – очень тихо прошипел Женя, входя обратно.

– А что такое?.. – испуганно пролепетала Ира.

– Это же не мое тело! – скрипнул зубами бывший призрак.

– Как это не твое?! Точно уверен?!

– Я что, по-твоему, могу перепутать свое тело с чьим-то еще?!

– Так, погоди, ты только не психуй! – взмолилась Ира. – Успокойся, давай все спокойно обсудим! Тебе ведь тоже неплохое досталось, верно? Не уродец, не инвалид – нормальное такое тело, пятизвездочное, можно сказать…

– Но оно же не мое!!! – забился в истерике Женя. – На кой хрен мне чужое тело?!

– А какое было у тебя?

– Ростом поменьше… в плечах поуже… волосы другого цвета… А главное – оно было женским!!!

Проклятие

Это, собственно, не рассказ, а фанфик. Написал я его давным-давно, еще до того, как начал печататься, и больше с тех пор фанфиков не писал.

Вот, теперь выкопал из недр винчестера, решил тоже впихнуть в сборник.

Землю позолотили лучи утреннего солнца. Отсюда рассвет виден особенно хорошо – гора с плоской верхушкой возвышается почти на полмили.

Число жителей этого заброшенного аллода не слишком превышает ноль. Поэтому, возможно, здесь и уцелело небывалое сокровище – два никому не принадлежащих портала. Они стоят здесь, на горе, глядя друг на друга светящимися зеркалами. Каждое ведет в другие осколки этого разбитого мира.

Возле одного из порталов громко спорят двое – юноша и девушка. Оба краснокожие и очень необычно одетые. Ни канийцы, ни хадаганцы не признали бы в этих двоих своих соплеменников. За спиной парня драгоценное оружие – тяжелая секира из метеоритного железа.

– Это наш единственный шанс! – убеждал девушку юный воин. – Пойми же, Лу-а, любимая, у нас нет выбора!..

– Я тебя не брошу, – упрямо мотала головой Лу-а-Джалла. – Ни за что.

– Но мы не можем убегать вечно! Слышишь?.. Оно уже приближается! Времени все меньше!

– Тогда уйдем вместе!.. – взмолилась девушка. – Ат-Зако, прошу тебя, не надо…

– Оно снова последует за нами, как ты не можешь понять?!

– А так оно последует за тобой! – возмущенно закричала Лу-а-Джалла. – Я не хочу спастись такой ценой!

– Зато я хочу спасти тебя… любой ценой… – еле слышно пробормотал Ат-Зако. – Прости меня…

Юный воин легко одолел плачущую девушку и силком потащил ее к порталу. Она отбивалась и кричала, даже укусила любимого за руку, но тот лишь стискивал зубы и тащил ее дальше, усиленно отворачивая лицо.

Он не желал, чтобы Лу-а-Джалла видела его слезы…

– Не смей!.. – еще успела крикнуть девушка перед тем, как исчезнуть в разверстом зеве врат между мирами.

– Ингос… – провел пальцами по древним рунам Ат-Зако, с тоской глядя на портал. – Не знаю, что это за место, но надеюсь, там тебе будет лучше…

Он подошел к краю горы и с ужасом посмотрел вниз. Там уже виднеется ужасное создание, которое они с Лу-а-Джаллой назвали просто Проклятием. Они не знали, почему эта кошмарная тварь преследует их по всем аллодам. Единственное, что приходит в голову – это как-то связано с их древним наследием. С расой Джун, ушедшей в небытие давным-давно… С великой расой, от которой остались лишь они двое…

Ат-Зако посмотрел еще раз на стремительно приближающееся чудовище и решительно выхватил из-за спины огромную секиру. Он отнюдь не собирался сражаться с Проклятием – против этого кошмарного демона не выстоит и сотня таких воинов. Проверялось уже не раз.

Вместо этого он обернулся к порталу, в котором минуту назад исчез свет всей его жизни, стиснул зубы, стараясь сдержать рыдания, и обрушил черное лезвие на ближайшую опору.

Каменная глыба выдержала первый удар. После второго на ней появилась трещина, а после третьего образовалась выбоина. Ат-Зако сокрушал магические врата с яростью берсерка, особенно старательно работая над рунами, указывающими, куда ведет этот портал. Он не обращал внимания на то, что чудесный топор, стоящий целое состояние, держится на одном честном слове – его делали для того, чтобы сокрушать мягкую плоть, а не сверхпрочный камень порталов.

Руки юноши быстро покрылись ссадинами, а глаза начали болеть – врата, лишаемые опор, засветились еще ярче, чем раньше. Портал теряет стабильность. Еще немного, и от него останется лишь воспоминание…

Это не поможет,– раздался в голове холодный нечеловеческий голос.

– Уже помогло! – обернулся к Проклятию Ат-Зако, с наслаждением слушая, как с тихим хлопком растворяется в воздухе портал. – Ты не найдешь ее, нежить! Никогда!!!

Найду, – равнодушно ответило приближающееся чудовище. – Ты всего лишь отдалил конец, жалкое насекомое. Вначале я убью тебя – потом ее.

– Ловлю на слове! – торжествующе закричал Ат-Зако, вскидывая руки к небесам. – Великие Силы, будьте свидетелями, ты сказал, что не тронешь ее, пока я жив! Демоны не могут нарушить однажды сказанного слова!

Мне все равно, кто из вас будет первым, – беззвучно ответило Проклятие, протягивая к юноше чудовищные конечности, словно составленные из человеческих костей.

Но Ат-Зако вовсе не собирался стоять бараном в ожидании смерти. Он лихо кувыркнулся назад, отшвырнул иззубренный топор и сломя голову понесся ко второму порталу – уцелевшему. Взглянуть, куда он ведет, юноша-джун уже не успевал…

– Вот так все и произошло, господин мой… – вздохнул он.

– Любопытная историйка… – прокряхтел старый некромант. – Так говоришь, тебя преследует могущественный демон?

– Мы называем его Проклятием, мастер.

– Хм-м, очень интересно, очень интересно… – задумался старик. – И ты хочешь, чтобы я помог тебе?..

– Если это не затруднит вас…

– Не затруднит. Но чего ради я должен это делать, объясни-ка? – хмыкнул мастер. – Живой джун – ценная вещь… чего ради я должен отпускать тебя на свободу?..

Этот разговор происходил в не самых обычных условиях. Берлогу некроманта, в центре которой стоит стол с изуродованным трупом, прикованным цепями, никак не назовешь нормальным местом. То, что труп хрипит и пытается освободиться, только добавляет странности к общей картине.

К тому же если сам хозяин комнаты восседал в удобном кресле, с явным удовольствием покуривая кальян, из которого плыли облака сладкого дыма, то его гость…

Его гость сидит в клетке, подвешенной к потолку, время от времени чему-то грустно улыбаясь.

– Почему молчим?.. – насмешливо осведомился желчный старик. – Нечего ответить?

– Проклятие явится и сюда… – безжизненным голосом ответил Ат-Зако. – Оно не успокоится, пока не прикончит…

– …тебя! – закончил фразу некромант. – А мне, признаться, будет оч-чень любопытно взглянуть на этого демона… или даже пленить его!.. А отчего бы и нет?

– Многие маги похвалялись сделать это, – пожал плечами пленник. – Но Проклятие живо, а вот они… никого из них не осталось. Даже Великий Маг вряд ли…

– Но-но, не заговаривайся! Могущество Великих Магов безгранично!.. – важно поднял палец старик. В его голосе одновременно прозвучали уважение и зависть.

Черная зависть.

– Возможно… – вяло ответил Ат-Зако. – Но вы ведь не Великий Маг, господин мой?

Когда юноша-джун только попал к желчному некроманту, то первое время ерепенился, не желая называть того господином. Слегка поджившие рубцы на спине без всяких слов говорят, почему со временем он передумал…

Старый колдун задумчиво посмотрел на молодого воина. Когда ему сообщили, что у какого-то полоумного коллекционера в доме живет самый настоящий джун, он едва не сошел с ума от радости. До последнего времени мудрый, хотя и злобный некромант считал, что древняя раса давным-давно вымерла… да и как он мог думать иначе, если уже много лет никто не встречал живых людей с красной кожей?

Но вот один из них стоит… висит прямо перед ним, и его не назовешь легендой. И судя по его словам, в мире существует еще один джун – девушка.

Но эти двое – единственные.

– В книгах говорится, что джуны вымерли из-за великого проклятия… – задумчиво перелистнул страницу ветхого тома колдун. – Я всегда полагал, что это был мор или еще что-нибудь в таком духе… Но демон… Как он выглядит?

– Он воистину ужасен, мастер. Нет слов, чтобы описать…

– Слова есть всегда! – раздраженно перебил его некромант. – Слова для того и существуют – чтобы описывать! Но если ты столь глуп… – он с намеком посмотрел на тяжелую плеть, висящую на стене.

– Я… я постараюсь, мастер… – посмотрел туда же Ат-Зако. Нескольких дней вполне хватило, чтобы убедить не противоречить вспыльчивому некроманту. – Проклятие… оно… оно похоже на скелет… только очень огромный и бесформенный. Оно движется по воздуху… очень медленно, но неотвратимо. Единственный способ на какое-то время избавиться от него – уйти в другой аллод. Проклятию нужно несколько дней, чтобы…

– Ну вот видишь… – махнул рукой колдун, уже не слушая окончания. – А говоришь – нет слов… Хм-м, любопытно…

Старик некоторое время рылся в своих книгах, то и дело разочарованно цокая языком. Он перевернул очередную страницу, еще одну… и вновь вернулся к предыдущей. И замер с открытым ртом, моргая подслеповатыми глазами.

– Шеу-дэ арр-нот зе-а лла ин биррого та-ума ис… – пораженно прочел он. – Это правда?!

– Что правда? – насторожился Ат-Зако. – Я не понял ни слова, господин мой…

– Не понял?.. – удивился некромант. – Это же твой родной язык – джунский!

– Я не знаю джунского, – равнодушно пожал плечами юноша. – Кто бы мог меня научить?.. И с кем бы я мог на нем разговаривать?

– А-а-а, вот как… Ладно, тогда просто скажи – это оно? Это то самое Проклятие?!

Ат-Зако всмотрелся в показанную страницу. Что-то разглядеть удалось не сразу – старый скряга явно экономит на освещении. Да и гримуар, по всей видимости, был написан еще тогда, когда джунов никто не считал легендой… а сколько веков прошло с тех пор?..

– Да, – в конце концов кивнул он, узнав-таки на истертой картинке ненавистное Проклятие. – Что здесь написано, мастер?

Некромант несколько минут глядел на страницы древней книги. Он явно прочел текст дважды, а то и трижды.

А потом молча подошел к клетке и открыл ее.

– Выходи, – коротко приказал старик. – Ты не останешься здесь ни минуты… ни одной лишней минуты. Если это и есть твое Проклятие…

– Благодарю тебя, господин мой, – униженно поклонился Ат-Зако, украдкой осматривая комнату. Он надеялся отыскать хоть что-нибудь, что могло бы сойти за оружие…

– Я попробую что-нибудь сделать… – раздраженно пробормотал некромант, наклоняясь над столом, заставленным неприятно пахнущими пробирками и ужасными инструментами, испачканными в крови.

К великому удивлению Ат-Зако, колдун не убил его и не выгнал на улицу. Хотя простая логика подсказывает, что так он уж точно избавился бы от ужасной угрозы. Вместо этого старый некромант уложил молодого джуна на разделочный стол, усыпил и колдовал над ним несколько часов подряд.

– Что?.. что?.. что ты со мной сделал?! – в ужасе закричал очнувшийся Ат-Зако, взглянув на свое отражение.

Красноватый оттенок кожи, по которому так легко отличить джуна, бесследно исчез. Лицо, тело, руки… все тело побелело. Волосы посветлели, а татуировка на груди изрядно поистерлась. Собственно, из трех рун осталась одна-единственная – средняя.

«Зак».

– Эти буквы пришлось стереть, – злобно буркнул усталый некромант. – Как тебе только в голову могло прийти написать собственное имя на груди, бестолковый юнец?!

– А что?

– Что, что… Свое имя надо таить от людей! – поучительно ткнул ему пальцем в лоб некромант. – Вот я… разве ты знаешь мое имя? Не-ет, не знаешь!.. И никто… почти никто не знает. И если будет на то воля Великих Сил, никто его и не узнает… Запомни, молокосос – зная имя, можно обрести власть! Власть… – жадно облизнулся старик.

– Хорошо, хорошо! – начал раздражаться Ат-Зако. Теперь, когда он понял, что некромант его не убьет, молодой джун осмелел. – А чем мне поможет эта… перекраска?

– Вас, джунов, осталось так мало… Если бы ты остался красным, как пальмовая охра, тебя бы неизбежно узнали. А так… так никто не будет знать, кто ты на самом деле. И, надеюсь, Проклятие тоже не будет знать…

– Да, но ведь я сам-то буду знать! – удивился Ат-Зако. – Проклятию этого доста…

– Это, – перебил его старик, – это и есть последняя проблема, которую осталось решить. Я лишу тебя памяти, юноша, и… да, и отправлю куда-нибудь подальше. На какой-нибудь дальний аллод, где нет ничего интересного… Здесь, на Суслангере, ты в любом случае не останешься!

– Прощай, господин мой, – поклонился Ат-Зако перед тем, как шагнуть в портал. – Благодарю тебя за все…

– А-а-а, иди, иди! – сердито оскалился некромант. Но в глазах на миг промелькнула добродушная усмешка. Злобному старику было приятно для разнообразия совершить доброе дело. – Ты потеряешь память, как только пройдешь через эти врата…

– А что это будет за аллод?

– Мы называем его Бесполезными Землями. Вряд ли там будет что-то опасное, но на всякий случай возьми… ну вот хотя бы этот нож, – схватил первый попавшийся предмет старик.

Ат-Зако взял ритуальный нож, протянутый некромантом, и попробовал кромку лезвия. Бронза неплохой ковки. Судя по выбоинам и пятнышкам, старый колдун использовал его неоднократно… и вовсе не для того, чтобы делать бутерброды.

Но это все же оружие.

– Еще раз благодарю тебя, мастер, – снова поклонился он, исчезая в проходе.

– Ф-фух… – облегченно выдохнул некромант, закрывая врата. – Проклятый мальчишка… и чего ради я вздумал ему помогать?..

Старческая рука потянулась за кальяном, но остановилась в воздухе. Снаружи послышались странные звуки – какой-то монотонный гул и крики стражей. Стражи кричат так, что похолодевший некромант сразу понял – в живых он их уже не увидит.

Стена, сложенная из обожженной глины, рухнула, как пушинка, и за ней обнаружилось гигантское существо, похожее на множество скелетов, кое-как скрепленных воедино.

– Проклятье… – прошептал старый колдун.

Почти правильно, – раздался в голове бездушный голос.

Разбитые зеркала

Филиппо бежал по крыше. Он наслаждался этим моментом – сейчас, летя над ночной Венецией, видя отблески лунного света в великолепных каналах, он чувствует себя самим Меркурием, спустившимся на грешную землю. Легко перепрыгивал с парапета на парапет, продвигаясь так же быстро, как если бы бежал по гладкой дороге.

Венеция Серениссима, Светлейшая Венеция, прекраснейший город в Европе, очень хороша в этом смысле – корпуса домов, соединенные высокими арками, со стороны кажутся одним целым. Планировка у всех одинаковая, одни и те же блоки повторяются многократно.

Идеальный город для наемного убийцы.

Филиппо Кальери – лучший в своем деле. Никто другой не может так легко и незаметно проникнуть в дом богатого купца, плотно напичканный стражей, тихо полоснуть по горлу сандедеей[11] и так же тихо ускользнуть. Тридцать четыре заказа! Тридцать четыре – и все выполнены блестяще! Других таких искусников в Венеции нет.

А потому нет ничего удивительного, что и этот заказ достался именно ему.

Еще один прыжок, и вот Филиппо уже стоит на крыше одного из крупнейших ка[12] Большого канала. Внимательный взгляд окинул открывшуюся панораму, задержавшись на Палаццо – великолепном Дворце Дожей. Наемный убийца чуть прищурился, оценивая расстояние, и вновь продолжил свой ночной бег. Последний рывок, и худощавая фигура, затянутая в черный бархат, влетела в распахнутое настежь окно.

Филиппо не издал ни единого звука. Он точно знал это. И тем не менее человек, стоящий спиной к окну, в тот же миг сказал:

– Ты опоздал.

Голос прозвучал сухо и неприветливо.

– Да, мой дож, – склонился в льстивом поклоне убийца. Этот человек – его постоянный заказчик, а заказчикам следует угождать. – Ваш гонец не сразу отыскал меня…

– Меня не интересуют оправдания, – равнодушно ответил дож, поворачиваясь к ночному посетителю.

Лицо могущественного дожа скрывает театральная маска – добродушный увалень Панталоне. Он не собирается показывать убийце свое лицо.

Впрочем, на Филиппо также маска – Арлекин. Ему хочется оказаться узнанным не более, чем дожу.

Впрочем, этот театр насквозь нелеп, и оба его участника это понимают. Разумеется, Филиппо отлично знает, кто его заказчик. Найдите в Венеции человека, не знающего имени… но тс-с, об этом опасно даже думать! И точно так же шпионы великого дожа давным-давно выяснили все о Филиппо Кальери – только дурак станет доверять столь щекотливые дела незнакомцу.

Тем не менее оба собеседника притворяются, что не подозревают о истинном имени другого. Простая вежливость – пока что они друг в друге нуждаются…

– Предыдущая работа была выполнена… неплохо, – отвесил скупой комплимент дож. – Я доволен.

– Надеюсь, вас не разочарует и следующая, – улыбнулся под маской убийца. – Ведь именно за этим вы призвали меня посреди ночи?

– Твоя сообразительность заслуживает похвалы, – еле заметно кивнул вельможа, протягивая Филиппо два предмета – запечатанный конверт и тяжелый кожаный мешочек.

Убийца взвесил кошелек в руке и брови невольно поползли вверх – гонорар весит почти втрое против обычного. Он развязал тесемки – нет, никакого серебра или «ущербных» монет, только полновесные золотые дукаты.

– Работа будет сложной, – сказал он скорее утвердительно, чем вопросительно.

– Очень, – подтвердил дож. – Я пойму, если ты откажешься.

Филиппо только усмехнулся. Откажешься… Если он откажется от заказа его светлости, уже на следующий день за ним самим придут бывшие коллеги по цеху…

Он и без того уже давно подумывал исчезнуть из «города каналов» – слишком много тайн владык не являются тайнами для него…

А человек, знающий столь многое, опасен.

Но пока что время у него еще есть. И этот заказ он обязательно исполнит – честь мастера требует окончить дело, за которое уже получен гонорар. Он скорчил рожу, по-детски радуясь, что дож не видит его лица под маской, и спрятал кошель за пазуху. В голову невольно закралась мысль – а не корчит ли светлейший сейчас такие же рожи под своей маской? Глупость, конечно, но кто может сказать наверняка?

– Ступай, – сухо приказал дож, вновь отворачиваясь от посетителя.

Филиппо еще раз поклонился и лихим кувырком выпрыгнул в окно. В этом финте не было никакого смысла – заказчик его не видел, а если бы и увидел, все равно бы не оценил. Но Филиппо искренне гордится своей ловкостью и пользуется малейшей возможностью ее продемонстрировать.

Хотя бы самому себе.

На следующую ночь наемный убийца вновь бежал по крышам. Но теперь совсем в другом направлении – по адресу, указанному в конверте.

Сломав печати, Филиппо только недоуменно пожал плечами. Он-то ожидал, что ему прикажут убить кого-то из ближайшего окружения светлейшего – может, даже его жену или тещу. Эти две мегеры действительно стоили бы таких денег…

Но Пьетро Кадуччи? Стекольных дел мастер, специализирующийся на зеркалах? Чем мог помешать дожу этот безобидный карлик? И почему за его голову назначена столь высокая награда?

А пуще того Филиппо удивился дополнительным указаниям. Обычно вручают только имя и адрес жертвы. В остальном дож целиком полагается на искусство своего наемника. Но сейчас…

«Отделить голову от тела».

«Разбить все зеркала».

Филиппо несколько раз прочел эти две коротенькие фразы. И так и не разгадал их смысла. Нет, смысл самих слов до него, конечно, дошел – в конце концов, что тут непонятного? Но вот зачем светлейшему вдруг понадобилось отдавать такие странные приказания… это осталось загадкой.

Все первую половину дня убийца потратил на то, чтобы выяснить как можно больше о предполагаемой жертве. Порой на такое приходится затрачивать не один, а несколько дней – чем многочисленнее стража, чем хитрее ловушки, чем сложнее запоры на дверях и окнах, тем сильнее затрудняется работа.

Но в этот раз все оказалось до смешного простым. Пьетро Кадуччи холост и бездетен, слуги живут в отдельном флигеле и на ночь удаляются из дома, собак не держит, запоры не представляют большой сложности.

Но ведь должно, должно же быть что-то, за что дож согласен платить втрое против обычной суммы!

– Ну, посмотрим, что в вас такого особенного, синьор Кадуччи… – пробормотал он, просовывая тонкую медную проволочку в щель меж ставнями.

Только полная луна стала свидетелем того, как наемный убийца скользнул в спальню хозяина дома. На сей раз Филиппо не стал надевать маски, ограничившись тем, что поплотнее надвинул капюшон. В конце концов, если все пройдет удачно, этот зеркальщик уже никому не сможет описать лица незваного гостя. А если нет… если нет, ему это будет уже безразлично – убийце, потерпевшему неудачу, второго шанса уже не предоставляют. На этой работе редко доживают до старости.

В спальне никого не оказалось. Кровать с пышным балдахином пустует – похоже, хозяин все еще не спит. Филиппо несколько секунд стоял неподвижно, дожидаясь, пока глаза привыкнут к темноте. Единственным источником света служит луна, светящая прямо в окно.

Когда глаза наконец-то приспособились, Филиппо раздосадованно чертыхнулся. Вторая часть задания обещает затянуться надолго – в одной только этой сравнительно небольшой комнате целых семь зеркал. А судя по рассказу слуги, которого убийца «случайно» встретил в таверне и как следует подпоил, во всем доме их не меньше сотни.

Что поделаешь, такая уж профессия у хозяина…

Филиппо снова задумался, для чего дожу понадобилось уничтожать такие прекрасные стекла. Мастерство Пьетро Кадуччи превосходит все, виденное им до сих пор. Великолепные рамы из золота и старой бронзы, украшенные тонкой филигранью, многоцветными геммами с агатами и ониксами, мореным и золоченым деревом, слоновой костью…

А стекло! Воистину совершенство – блестящее зеркальное полотно, сделанное из чистейшего хрусталя высшей пробы. Такое чудо научились делать сравнительно недавно – только зажиточные горожане могут позволить себе стеклянные зеркала, остальные по-прежнему довольствуются тусклыми металлическими. Да, Пьетро Кадуччи должен быть баснословно богат…

Наемный убийца тряхнул головой, отгоняя лишние мысли, и неслышно скользнул в темный коридор. Теперь он двигался легко и бесшумно, как ветер меж деревьев. Чуткие уши опытного мастера уже просеяли гробовую тишину, царящую в доме, и вычленили из нее слабенький звук, доносящийся из левого крыла. Туда Филиппо и направился.

Он шагал так осторожно, как только мог. Не оставляло недоброе предчувствие. Но он старательно гнал его прочь, убеждая себя, что все закончится хорошо, что это всего лишь старый стекольщик, чем-то так досадивший великому дожу, что тот пожелал непременно увидеть его обезглавленным, а не просто умерщвленным.

Убеждал и не мог убедить.

Но потом стало не до пустых тревог – наконец-то разыскал хозяина дома. Тот, разумеется, до сих пор не подозревал о проникшем в дом чужаке – Филиппо посчитал бы за личное оскорбление, если бы это было не так.

Пьетро Кадуччи обнаружился в зале идеально круглой формы. Вся обстановка ограничивается восемью огромными зеркалами в простых рамах, висящих на равном удалении друг от друга. Филиппо тихо подкрался к чуть приоткрытой двери и заглянул в щелочку, одновременно нащупывая верную сандедею.

Клиент отнюдь не выглядит опасным. Крошечного роста, почти карлик, да еще горбат. Немолод – по меньшей мере шестьдесят лет. Одет скромно, неброско и совсем не по моде. Ни одного украшения, даже борода отсутствует. В первый момент Филиппо даже показалось, что перед ним женщина, – он уже позабыл, когда последний раз видел безбородого мужчину зрелого возраста. В прекрасной Венеции с оголенными подбородками ходят только совсем юные мальчишки.

Клиент отнюдь не выглядит опасным. И однако Филиппо все еще медлит. Цепкие глаза убийцы ощупывают горбатого карлика с головы до ног, убеждаясь, что тот не таит на теле какого-нибудь неприятного сюрприза вроде крохотного кинжала или перстня с отравленной иглой.

Лука дель Холиди, наставник в тайном ремесле, погиб по нелепой случайности – последняя жертва сумела оцарапать его до крови. У коварной синьоры оказались накладные ногти, смазанные смертельным ядом.

Правда, ее это не спасло – заказ перешел по наследству к Филиппо, и тот успешно закончил дело учителя.

Дальше медлить становится опасно. Филиппо извлек сандедею из ножен, резко распахнул дверь, сделал два быстрых шага и прыгнул. Сверкнула великолепная сталь, и на чистейший пол брызнула струя темной крови. Пьетро Кадуччи судорожно взмахнул руками, сдавленно вскрикнул и упал, в последнем усилии прижимая ладонь к перерезанному горлу. Карлик пару секунд дергался в агонии, а потом затих навеки…

Филиппо машинально вытер сандедею батистовым платком и бросил подозрительный взгляд на убитого. Не верится, что все прошло так легко. Этот заказ оказался, возможно, самым простым в его практике… ну, кроме разве что того случая, когда пришлось прикончить парализованного старика. Богатый ростовщик чересчур зажился на свете, и собственный сын, не желая пачкаться сам, заказал для отца быструю смерть.

– Отделить голову от тела… – недовольно вздохнул убийца, измеряя пальцами ширину шеи синьора Кадуччи.

Она оказалась не слишком толстой, но сандедея все-таки не топор и не мясницкий нож. Филиппо чуть прищурил правый глаз, рассчитывая, где лучше сделать разрез, чтобы не слишком измазаться. Ему не нравилась вся эта возня с головами, но указания Его Светлости были весьма четкими…

Неожиданно внимание убийцы привлекла какая-то неправильность. Что-то в этой комнате не так, что-то выбивается из привычной картины мироздания. Что-то… до него наконец дошло.

И он остолбенел.

Несмотря на то, что Пьетро Кадуччи, несомненно, перешел в мертвое состояние, его отражения (все восемь) по-прежнему стоят на ногах и выглядят вполне живыми. Более того – восемь горбатых карликов смотрят на Филиппо и то, что лежит у его ног.

Очень злобно смотрят.

– Господи, спаси и сохрани! – пролепетал убийца, чувствуя, как ноги становятся ватными.

Отражения вперили в Филиппо шестнадцать одинаковых невыразительных глаз. А потом одновременно шагнули вперед. Сухонькие ладошки уперлись в зеркальную поверхность с другой стороны… и с силой забарабанили по ней. В одном месте по стеклу зазмеилась нитевидная трещина… в другом… в третьем…

Зазеркальные карлики оказались не слишком сильными, но силу им вполне заменила ярость и наплевательское отношение к самим себе. Одно из отражений порезало руку об осколок, но даже не показало, что замечает ранение.

Филиппо с ужасом переводил взгляд с одного зеркала на другое. И не знал, как поступить. Стекла звенят все сильнее, трещины ширятся. Еще чуть-чуть, и отражения вырвутся на свободу.

И что они тогда сделают с тем, кто убил их породителя?! Убийцу заколотил озноб при одной мысли о том, что эти жуткие существа прикоснутся к нему…

«РАЗБИТЬ ВСЕ ЗЕРКАЛА!» – вспыхнуло в голове. Каждая буква загорелась огнем.

Лучший убийца Венеции на глазах ожил. Тело само собой метнулось к ближайшему зеркалу, сандедея с силой ударила по стеклу, круша его в брызги. Сердце на миг замерло, ожидая, что из пустой рамы выйдет отражение мертвого стекольщика, но там ничего не оказалось. Выходит, если разбить зеркало снаружи, тварь, заключенная в нем, так там и останется!..

Увидев, что стало с их собратом, семеро остальных удвоили усилия. Филиппо же торжествующе захохотал – в голосе отчетливо послышалась истерика – и побежал по кругу, молотя великолепные зеркала в осколки. Восьмому карлику почти удалось вырваться – еще бы чуть-чуть, и стекло раскололось бы уже с другой стороны…

Покончив с последним, Филиппо на миг замер неподвижно. А потом сорвался с места и выбежал в коридор, уже не вспоминая о том, чтобы отрубить Кадуччи голову. Он несся так, словно на пятки наступали сами черти, по пути заскакивая в каждую комнату, и круша, круша, круша все новые и новые зеркала!

Никогда в жизни он не чувствовал такого холодного, липкого ужаса, как сегодня. Порой зеркала, которые он уничтожал, оставались просто зеркалами. Порой он обнаруживал в них все тех же горбатых карликов, яростно стучащих с другой стороны. Кое-кто из них даже добился некоторого успеха – один воспользовался тяжелым медным подсвечником и почти успел пробиться наружу. Но сандедея Филиппо все же опередила его на какое-то мгновение, оставив и от этого зеркала одну только раму.

Наемный убийца прошелся по дому стекольных дел мастера несколько раз, пока окончательно не убедился, что в нем не осталось ни единого целого зеркала. Ему было дьявольски страшно оставаться в этом колдовском логове, но еще страшнее было покинуть его, не зная точно, что зазеркальные твари уже не выберутся из-за ужасных стекол. Только полностью успокоившись на этот счет, он отважился убраться.

На улице царило то же спокойствие, что и два часа назад, когда он только заходил внутрь. У венецианских ка толстые стены – ничей сон не был омрачен шумом разбиваемых зеркал. Филиппо с огромным трудом вскарабкался на ближайшую крышу и отправился домой привычным путем. Теперь он еле плелся, уже не чувствуя себя спустившимся с небес Меркурием.

Возвратившись в свою уютную квартирку, он первым делом запер дверь на ключ, предварительно убедившись, что никто не видел, как он возвратился с «ночной работы». Хозяин дома полагает, что его квартирант – бедный художник, и Филиппо не собирается его в этом разубеждать.

Убийца торопливо переоделся в ночной халат и потянулся к комоду – с прошлого раза там еще осталось полбутылки вина. Хотелось напиться, забыться и уснуть. А назавтра он проснется со свежей головой и, возможно, сможет поверить, что это был всего лишь дурной сон.

Сделав большой глоток, Филиппо с тоской повернулся к зеркалу. У него несомненно прибавилось седых волос – вот этого вчера, кажется, не было, да и этот выглядит новым… Даже жаль, что это зеркало отражает все так четко и ясно – зря он раскошелился на дорогое стеклянное, металлическое было ничуть не хуже…

Пригладив прическу и оттянув веко, чтобы получше рассмотреть зрачок, Филиппо с недоумением уставился в глубь стекла. Дверь за его спиной медленно растворяется. Но он же сам запер ее на ключ! Убийца медленно повернулся… и глупо моргнул при виде по-прежнему закрытой двери.

Он снова развернулся… зазеркальная дверь открылась уже полностью. И с той стороны стекла на него смотрят бешеные глаза горбатого карлика, сжимающего сандедею. Его, Филиппо, сандедею! Точнее, ее отражение…

Последним звуком, услышанным Филиппо в жизни, был звон разбиваемого стекла.

Размер имеет значение

Разведывательный корабль приземлился на каменистой равнине. Двигатели отшумели, и в кабине наступила благословенная тишина.

Рейтулоон Наньче, дипломат-разведчик первого ранга, требовательно посмотрел на Стуолмедона Дьихси. Пилот выполнил ритуальный поклон, официально передавая Рейтулоону главенство. Во время полета командир экспедиции – пилот, но с момента посадки эта должность переходит к дипломату.

Пока электронный мозг корабля придирчиво исследовал образцы грунта и атмосферы, Рейтулоон и Стуолмедон с любопытством разглядывали в иллюминатор пейзаж незнакомой планеты. Открытие! Долгожданное открытие! Спустя четыре месяца бесплодных поисков им наконец-то удалось отыскать в космических просторах планету, пригодную для жизни таалдамейцев. Теперь их ждут награды, ордена, повышения в званиях…

Правда, есть одна маленькая загвоздка. Судя по предварительным данным, планета обитаема. При подлете к планете электронный мозг корабля засек два искусственных спутника и предположил существование еще по крайней мере трех. А сколько их осталось незамеченными?

После трех витков по орбите печальные наблюдения окончательно подтвердились. Да, на этой планете существует развитая цивилизация. Конечно, совсем не такая развитая, как таалдамейцы, но уже далеко не первобытные дикари. Колоссальные мегаполисы из бетона и стекла, многочисленный транспорт, эфир, буквально кишащий пока что нерасшифрованными звуками…

Само собой, таалдамейские разведчики соблюдали максимальную осторожность. На связь не выходить, о себе не сообщать, в контакт с туземцами без крайней необходимости не вступать, случайных свидетелей уничтожать.

Устав разведывательной службы Рейтулоон и Стуолмедон знают превосходно.

В их обязанности входит только первичный осмотр. Приземлиться, взять образцы, провести основные наблюдения. Выяснить, нет ли препятствий к присоединению данного мира к Таалдамейскому Конгломерату. Постараться узнать как можно больше о туземном населении.

Что ж, приземление прошло благополучно, теперь можно двигаться дальше.

Электронный мозг корабля выдал неблагоприятный прогноз. Атмосфера пригодна для дыхания таалдамейца, но ее плотность чрезвычайно велика. Придется надеть дыхательные маски – легким будет сложно перегонять сквозь себя такой густой бульон.

Да и вообще защитные костюмы не помешают – условия снаружи не самые благоприятные. Кисельный воздух стелется туманом, видимость скверная, над головой неспешно плавают странные белые образования. Где-то за стеной тумана смутно различается движение чего-то крупного, массивного.

С тихим шипением раздвинулись двери шлюза, и на поверхность чужой планеты впервые ступила нога таалдамейца. Две рослые фигуры в защитных костюмах неподвижно замерли у входа, с подозрением оглядывая диковинный пейзаж. Плешивые макушки, усеянные бородавками, нервно подрагивали, серебристо-белые глаза чуть заметно мерцали, вибрационные волоски горловой гривы явственно колыхались, оплетая диски псевдочелюстей.

Рейтулоон проверил надежность дыхательной маски. Плотно прилегая к лицу, она обеспечивает стабильный приток воздуха как раз той консистенции, что идеальна для таалдамейца. Очиститель газового фильтра чуть слышно загудел, отфильтровывая микрочастицы пыли, растительную пыльцу, микроорганизмы и прочую вредную мелюзгу.

– Оружие? – глухо прозвучал голос Стуолмедона.

Рейтулоон продемонстрировал небольшой, но очень мощный дротикомет. В обойме десять дротиков, все покрыты слоем нервного токсина. При попадании в кровеносную систему он вызовет мгновенный паралич, а спустя двадцать-тридцать секунд – смерть. Как раз достаточный срок, чтобы успеть ввести подстреленному антидот, если вдруг по какой-то причине пожелаешь захватить живым.

Лучевого оружия разведчики брать не стали – их бластерные пистолеты не рассчитаны на такую плотную атмосферу. Лучу придется буквально «просверливать» себе дорогу, и эффективность выстрела резко снизится.

А вот виброкинжалы они, разумеется, прихватили.

Местный воздух буквально кишит жизнью. Крохотные катышки самых причудливых очертаний плавают вокруг голов многими тысячами – только руку протяни. Стуолмедон нерешительно коснулся одного такого комочка щупом для образцов – тот отшатнулся, скользнул выше, легко двигаясь в небывало плотном воздухе.

– Осторожнее, – хмуро посмотрел на него Рейтулоон. – Мы пока не изучили местную фауну.

– Но они же такие крохотные…

– Размер не имеет значения. Гайтастилон был лучшим на нашем потоке – а погиб из-за укуса мошки. Совсем крошечной мошки.

– Я помню, помню…

С трех сторон вокруг корабля простирается необозримая каменистая равнина. Каменистая, но все же рыхлая, испещренная трещинками и дырочками. С четвертой же стороны камень почти сразу заканчивается и начинается стена ярко-зеленой растительности. Оттуда пахнет свежестью и чем-то душистым, сладким…

– Туда? – колыхнул горловой гривой Стуомедон. – В джунгли?

– Туда. Там должны быть образцы фауны. Но недалеко.

– Опасные животные…

– Вряд ли. Мы в пяти минутах полета от местного мегаполиса. Хищников быть не должно.

Двигаться в столь плотном воздухе оказалось непривычно. Он ощутимо сопротивлялся каждому движению, обтекал тело жесткими, почти осязаемыми струями. Рейтулоон и Стуолмедон почти сразу наклонили головы вперед, уменьшая площадь сопротивления.

– Еще чуть плотнее – и можно будет плыть, – пошутил Рейтулоон.

Стуолмедон согласно сомкнул псевдочелюсти, касаясь рукой в защитной перчатке ближайшего ствола. На ощупь тот похож на губчатую резину, усеянную множеством колючих волосков.

Необычный мир, и растительность в нем необычная.

Откуда-то издалека донесся грохот. Земля под ногами чуть качнулась. Подземный толчок?.. Или обвал?..

– Что это?.. – обернулся Стуолмедон.

– Берегись! – толкнул его Рейтулоон.

Разведчики повалились на землю – а над ними пронеслась исполинская гудящая туша. Стуолмедон успел разглядеть только пару огромных равнодушных глаз и множество лап с иззубренными крючками на концах.

Чудовище умчалось прочь и все снова затихло. Стуолмедон медленно, буквально продавливая плотный воздух, поднялся на ноги, отмахнулся от плавающей кругом мелюзги, и задумчиво спросил:

– Значит, хищников быть не должно?

– Необычно, – согласился Рейтулоон, подозрительно озираясь по сторонам. – До города совсем близко. Как туземцы терпят таких тварей по соседству? Да еще летающих…

– Откуда оно взялось?

– Кажется, сидело на том дереве… Берегись!

На сей раз разведчики, не сговариваясь, схватились за плотное зеленое одеяло, растущее на одном из стволов. Одновременно подтянувшись, они с ужасом воззрились на проплывающую внизу тушу. Длиной с их корабль, состоящая словно бы из множества разбухших пульсирующих бочек. Исполин прошел мимо, не обращая ни малейшего внимания на болтающихся над ним пришельцев.

– Ну что, будем брать образцы фауны? – еще более задумчиво спросил Стуолмедон.

– Да, – невозмутимо сомкнул псевдочелюсти Рейтулоон. – Попробуем вон того. Оружие наизготовку…

Разведчики пригнулись, буквально проламывая путь в этом кисельном воздухе, и пошли к виднеющейся чуть впереди черной фигуре – ростом ниже таалдамейца, но на шести ногах, с огромными челюстями-клещами, длиннющими усами.

– Куда лучше стрелять? – шепнул Стуолмедон, оценивая добычу.

– Так сразу не решишь… Думаю…

Рейтулоон сделал еще шаг, чуть опередив напарника… и тут неподвижная черная фигура резко дернулась! Огромная голова повернулась, а вслед за ней и все туловище. Усы качнулись вверх-вниз, и чудовище ринулось прямо на разведчиков!

– Берегись! – метнулся в сторону Стуолмедон.

Рейтулоон уже не успел увернуться. Он оцепенел на месте, в ужасе дрожа псевдочелюстями. Шесть могучих ног промелькнули в воздухе, и инопланетное чудовище налетело прямо на несчастного таалдамейца. Позади него просвистел дротик, выпущенный Стуолмедоном, миг спустя еще один ударился о спину твари, но лишь скользнул по гладкому черному покрытию, оказавшемуся прочной природной броней.

Текли секунды. Но Рейтулоона пока что не убили. По нему шарили усами, словно бы ощупывая на прочность. Чудовище выглядело слегка неуверенным, явно не понимая, что такое перед ним стоит. Оно нерешительно коснулось разведчика огромными челюстями… но тут же как будто передумало.

Еще одно прикосновение усами – и гигант прошел мимо, неспешно перебирая шестью лапами.

– Ушло? – подошел ближе Стуолмедон.

– Ушло… – оцепенело ответил Рейтулоон, глядя вслед черному монстру.

– А почему не тронуло?

– Простейшие законы природы… – без выражения произнес Рейтулоон. – Ни один хищник не станет охотиться на незнакомую дичь. Мы ведь вполне можем оказаться несъедобными или даже ядовитыми. Убивать непонятно что станет только больной зверь, оголодавший или очень старый, не способный поймать что-то получше…

– А как же койлагодавцы с Аграле?

– Из всякого правила найдутся исключения… Койлагодавцы жрут все, что шевелится, но это потому, что они голодны всегда, им некогда разбираться…

– А вдруг здесь тоже есть такие… исключения?

– Надеюсь, мы с ними не встретимся.

– Согласен. Ну хорошо, на этот раз мы отделались. А дальше что? Возвращаемся?.. Или все-таки попробуем еще поохотиться?..

– Рискнем. Нам нужно хоть немного образцов.

– Ладно. А где?..

– Предлагаю забраться повыше. Похоже, в этом мире земная поверхность не слишком безопасна.

– Поддерживаю, – выдохнул кислый пар Стуолмедон, осторожно ступая по пружинящей поверхности. – Может, наверху будет поспокойнее…

Вскарабкаться по рыхлому стволу оказалось совсем нетрудным. Пальцы легко находили глубокие выемки, или попросту продавливали новые. Лезь и лезь себе – шаг за шагом, шаг за шагом…

Через несколько минут таалдамейцы перевалились через край другого зеленого одеяла – почти такого же, как предыдущее, только чуточку потоньше. Здесь перед ними предстало очередное животное – на сей раз вроде бы безобидное.

– Ну и пакость, – колыхнул горловой гривой Стуолмедон.

Жирное иссиня-белое создание напоминает колышущийся студень. Слепое, безногое, оно неторопливо ползет по зеленой поверхности, оставляя за собой след зеленоватой скверно пахнущей слизи.

– Будем брать? – предложил Стуолмедон.

– Не будем. Полезем еще выше – там, кажется, искусственная конструкция…

Стуолмедон снял с пояса стереоскопический бинокль, понизил уровень светокомпенсации – солнце светило прямо в глаза – и уставился на причудливое образование. Нечто вроде огромной сети, раскинувшейся между двумя стволами. Поблескивающие канаты толщиной в руку переплетаются узором удивительной красоты.

Всползя к этой сети, разведчики зачарованно колыхнули горловыми гривами. Соорудить столь сложную конструкцию могли только разумные существа. Но зачем она здесь, в диких джунглях, населенных чудовищами? Может, какой-то ограничитель? Охранное сооружение, не подпускающее к городу диких зверей? Да нет, площадь слишком мала – обогнуть эту сеть не составит никакого труда.

Издали послышалось басовитое гудение. Разведчики молча подались назад, прижались к зеленому стволу. Сюда летит здоровенная серая туша – уродливая, многоногая, с омерзительным разбухшим брюхом.

Стуолмедон и Рейтулоон ожидали, что летучее чудовище возьмет выше или обогнет раскинувшуюся сеть стороной. Но оно и не подумала делать ничего подобного – гудящая туша со всего разлету врезалась прямо в поблескивающие канаты.

– Оно что, слепое? – удивленно спросил Стуолмедон.

– Откуда я знаю?

В первый момент разведчики решили, что летающий гигант с легкостью разорвет сеть – рядом с его массой канаты толщиной в руку таалдамейца кажутся ниточками. Но ничего подобного не произошло – чудовище лишь бессильно затрепыхалось, гудя все сильнее и неистовее. По сверкающим канатам пошли волны, сеть ощутимо содрогнулась.

На противоположном ее конце неожиданно появилось еще одно чудовище. Ни Стуолмедон, ни Рейтулоон не заметили, откуда оно взялось. Громадная тварь с огромным количеством ног и глаз молниеносно пробежала по сети, обогнула корчащегося в путах летуна и с невероятной скоростью принялась опутывать его новыми канатами. Они появлялись прямо из раздутого брюха чудовища – в виде липкого пузырящегося геля. На воздухе гель мгновенно застывал, оставаясь при этом все таким же липким.

Меньше чем через минуту летающее чудовище затихло, превратившись в белый подрагивающий кулек. Хозяин сети бережно, даже нежно подхватил его огромными крючками-челюстями и поволок туда, откуда появился.

– Это построено животным, – ошеломленно произнес Рейтулоон, все еще прокручивая в голове невероятную картину. – Невероятно!

– Оно… оно так ловит добычу? – все еще недоверчиво смотрел на сеть Стуолмедон.

– Похоже на то…

Забравшись еще на уровень вверх, таалдамейцы, не сговариваясь, уселись на зеленое одеяло и молча воззрились на новый невероятный мир, открывающийся с этой огромной высоты. Крайне плотный воздух уже через сотню шагов превращается в непреодолимую туманную стену, но разведчики все же могли разглядеть общие очертания других громадных деревьев, столь же необычных, что и это.

– Не понимаю, – колыхнул горловой гривой Рейтулоон. – Согласно данным корабля, мы совсем близко от крупного населенного пункта. А впечатление такое, что вокруг самое сердце джунглей Аграле.

– На Аграле чудовищ поменьше будет… – проворчал Стуолмедон.

– Пожалуй. И это-то и странно. Как же местные туземцы уживаются с такой буйной фауной? Защитных куполов над их городами нет. Каких-то орудийных систем мы не заметили.

– Что-то скрытое? – предположил Стуолмедон. – Отпугивающие звуки или запахи? Или даже симбиоз?

– Маловероятно, хотя…

– А как вообще выглядят здешние туземцы?

– Не знаю. Могу сказать только то, что они слишком малы для того, чтобы разглядеть их из космоса. Но, полагаю… что это там?

Стуолмедон приставил к глазам стереоскопический бинокль. Ему не сразу удалось понять, что именно имеет в виду напарник. Но потом он понял. Вдали, в той стороне, где остался звездный корабль, медленно плывут два исполинских силуэта.

Медленнее ледников, ползущих с горы. Больше этой самой горы. Чтобы достичь такой высоты, пришлось бы поставить друг на друга добрую тысячу таалдамейцев…

– Это что еще за?.. – прошептал Стуолмедон.

– Какое-то природное явление… стихия… наверное… или…

Темные фигуры приблизились так, что затмили горизонт, упираясь макушками в небеса. Одна из них замедлила неспешное движение и начала медленно пригибаться к земле. От второй изошел жуткий трубный рев – тягучий, басовитый…

Захаров остановился посреди тротуара и нагнулся, держась за натруженную спину.

– Нашел что, Михалыч? – спросил Уральцев. – Монета?..

– Игрушка вроде… – поднял находку Захаров, моргая близорукими глазами. – Глянь, ракета космическая!

– Ну-ка… Ишь ты! Тонкая работа – размером с палец, а прямо как настоящая! Японская, небось.

– Или корейская… Ребенок, что ль, какой потерял? В стол находок ее, что ль?..

– Да ты что, Михалыч, из-за такой фитюльки валандаться! Потерял, сам и виноват – не будь растяпой. Себе оставь.

– Да на что мне эта цацка?.. Внуку отдам – пускай играется пацан…

– Отдай, конечно. Ладно, пошли быстрей, парк уже закрывается…

Спящая красавица

Замок совсем не выглядит древним. Старым – да, но не древним. Хотя чертополоху вокруг и в самом деле хватает.

Принц закончил прорубать тропинку в колючих зарослях и устало смахнул пот со лба. Эти проклятые кусты вырастали едва ли не быстрее, чем он их срезал. Не будь у него зачарованного меча, ничего бы, пожалуй, и не вышло…

По крайней мере, теперь самое трудное позади. Принц опасался, что внутри окажется еще и дракон, но опасения не подтвердились.

Факел в руке мерно потрескивает. Наверное, стоило все-таки дождаться утра, а не переться прямо посреди ночи, но у принца не хватило терпения.

В замке царит гробовая тишина. Неудивительно для места, в котором все спят мертвым сном. Кое-кого принц уже встретил – конюхи, лакеи, стража, прикорнувшие у стен или даже прямо посреди пола.

Все свалились там, где их застали чары злой ведьмы…

Спиральная лестница, извивающаяся в стволе главной башни, уходила к самым небесам. Принц поднимался по ступеням неторопливо, с любопытством рассматривая барельефы и гобелены.

Ага. Вот и то, что он искал. Спальня. Огромная спальня, убранная богатыми коврами. У окна – роскошная кровать мятно-розового цвета.

А в кровати – прекрасная принцесса.

Принц снял шлем и на цыпочках подошел к мирно спящей красавице. На цыпочки он поднялся совершенно непроизвольно, сам того не заметив. Вряд ли в данном случае это имеет смысл – ведь он явился сюда именно для того, чтобы разбудить принцессу.

Остановившись у великолепного ложа, принц глупо заулыбался. Он, конечно, предполагал, что спящую красавицу не просто так назвали красавицей, но все-таки, признаться, рассчитывал на нечто более скромное…

На белоснежной простыне разметалась очаровательная девушка лет восемнадцати. Длинные черные волосы полностью закрыли атласную подушку, нежные рубиновые губки чуть приоткрылись, обнажая жемчужные зубы, почти прозрачный лиловый пеньюар совершенно ничего не скрывает…

Принц с большим интересом рассмотрел точеные ножки принцессы, бархатистый живот, округлую грудь, тонкую шею и самодовольно ухмыльнулся:

– Повезло!

Он неторопливо положил шлем на прикроватный столик, снял перевязь с мечом и расстегнул фибулу плаща. Следующий момент должен стать воистину незабываемым…

Веки принцессы чуть вздрагивали во сне. Она улыбалась – вероятно, ей снилось что-то хорошее. Принцу даже на миг стало жаль ее будить.

Но черное заклятие должно быть развеяно. Принц наклонился, опираясь ладонью на край кровати, и его уста сомкнулись с устами принцессы. Гибкое тело ощутимо вздрогнуло, спящая красавица слабо застонала, ее глаза начали медленно открываться, рука шевельнулась…

Шлеп!!!

Принц отшатнулся, недоуменно моргая. Щека горела огнем – принцесса влепила оплеуху от души, с размаху. Ее собственные щеки налились румянцем – не то от гнева, не то от смущения.

– Ты кто такой, и какого черта забыл в моей постели? – требовательно воскликнула красавица.

– Прости, милая девушка, я вовсе не хотел тебя обидеть… – озадаченно пробормотал принц. – Я принц, я пришел, чтобы освободить тебя и весь замок от чар злой ведьмы…

– Ты что, к принцессе? – перебила его красавица.

– Да, к при… а ты что, не принцесса?!

– Нет, тупица! Принцесса на самом верху, тремя этажами выше!

– А… а ты тогда кто?

– Злая ведьма.

– О? О! Ого! Та самая?

– Та самая. Это я наложила чары на замок и заколдовала принцессу.

– Ясно. А чего ты тогда спала?

– Паренек, сейчас ночь вообще-то. Ночью я обычно сплю. И все нормальные люди тоже.

– А-а-а… А что ты тут делаешь?

– В данный момент – жду, когда ты уберешься и дашь мне спокойно вздремнуть.

– Нет, почему ты вообще тут, в замке?..

– А почему бы мне не быть тут, в замке? Тут жилплощадь бесплатная, все удобства… Винный погреб хороший.

– Вот как… – почесал в затылке принц. – Так ты и есть ведьма, значит?.. Я тебя по-другому представлял.

– И как же?

– По-другому. Ни за что бы не сказал, что тебе сто лет с гаком…

– Ну ты и нахал! Да мне и двадцати еще не исполнилось!

– Как это?.. Ты же заколдовала этот замок сто лет назад!

– Глупые слухи. Молва всегда все преувеличивает. На самом деле только в прошлом году. Вокруг-то погляди – замок еще даже запылиться толком не успел.

– А. Понятно. Так где, говоришь, настоящая принцесса?

– На самом верху башни. Тремя этажами выше.

– Ладно. Так я пойду?

– Иди-иди, буди ее уже…

Принц медленно подобрал плащ, меч и шлем, почесал в затылке и вышел за дверь, поминутно оглядываясь. Злая ведьма сердито фыркнула, все еще чувствуя на губах вкус горячего поцелуя, взбила подушку и с размаху плюхнулась обратно, ворча:

– Ходят тут всякие, спать не дают…

Держа в охапке свой скарб, принц поднялся тремя этажами выше и оказался в другой спальне – еще более роскошной, чем предыдущая. Он подошел к постели спящей красавицы, постоял несколько минут неподвижно, о чем-то напряженно размышляя, а потом развернулся и двинулся обратно.

Злая ведьма приоткрыла глаз на дверной скрип и смерила вернувшегося принца раздраженным взглядом.

– Ты чего? Забыл чего-то?

– Да нет…

– Принцессу, что ли, не нашел? Вот тупица, я же сказала – тремя этажами выше!..

– Да нет, нашел я ее…

– Ну а чего вернулся тогда?

– Ты мне больше нравишься, – смущенно признался принц.

Столетие, которого не было

Огромная аудитория гудит потревоженным ульем. За дендропленочным окном продолжается обычная жизнь обычного города – по воздуху несутся тысячи обтекаемых каплеобразных флаеров, меж домами поминутно сменяются голограммы с рекламой и объявлениями, в небесах прочертился огненный след рейсового звездохода к Венере. А здесь, в обычно тихом Институте Древней Истории, с самого утра царит настоящий бедлам.

– К порядку в зале!.. К порядку в зале!.. – взывал охрипший председатель. – К порядку!.. ТИШИНА!!!

Этот истошный вопль все-таки произвел на шумящую толпу некоторое впечатление. Крики и вопли слегка поутихли. Утомленный председатель уселся на место, а на трибуну поднялся невысокий человек в синем пиджаке.

– Господа присутствующие, благодарю вас за то, что почтили сегодня это собрание и согласились выслушать мой доклад, – мягко начал он. – Как вы, возможно, знаете, я Тимофей Анатольевич Коньков, профессор, действительный член Земной Академии Наук, кафедра высшей математики. И сегодня я хотел бы представить вам свое исследование…

– Чепуха! – выкрикнул кто-то из толпы.

– Господин председатель, я требую уважения к себе! – взвизгнул Коньков. – Мне грубят, я этого не потерплю!

– Пожалуйста, сохраняйте спокойствие, дайте ему высказаться! – жалобно взмолился председатель.

Авторитет председателя возымел действие. Толпа профессоров и кандидатов наук притихла, угрюмо взирая на Конькова.

Тот, удовлетворенно улыбнувшись, включил несколько голографических экранов и негромко заговорил:

– Господа историки! Мы с вами живем в 3298 году от так называемого Рождества Христова. Правда, не так давно я совершенно неоспоримо доказал, что так называемого «Христа» никогда не существовало… но сейчас мы говорим о другом. Сегодня я представлю вам неоспоримые доказательства того факта, что нынешняя дата вообще в корне НЕВЕРНА! В частности меня интересует один временной промежуток, именуемый «двадцатым веком». Согласно разработанным мной математическим методам, весь так называемый «двадцатый век» – не более чем ошибка историков!

– Ваши методы – чушь! – снова крикнул тот же голос.

– Я отказываюсь разговаривать в таком тоне! Мои методы абсолютно точны и предоставляют гораздо более точные данные, чем ваше дурацкое ковыряние в земле!

– Профессор, мы собрались здесь именно для того, чтобы вас выслушать, – устало заметил председатель. – Пожалуйста, изложите свои аргументы. Вашим оппонентом будет профессор Зубатов…

Высокий мужчина со спокойным лицом протянул Конькову руку. Тот криво усмехнулся, легонько касаясь ее кончиками пальцев.

– Он будет задавать вопросы и высказывать возражения, если вы не против.

– Да, конечно. Хотя не думаю, что… но ладно уж. Вот здесь у меня… – Коньков достал из чемоданчика пухлую книгу в яркой кожаной обложке, – …подарочное издание моего последнего труда «Истинно Верная Хронология Земли». Это первый том – «Столетие, которого не было». В нем затрагиваются самые разные ошибки историков, но главная из них – вымышленный век за номером двадцать. Давайте для начала разберем некоторые интересные совпадения…

Коньков повернулся к горящим в воздухе голограммам и указал на одну из них.

– Перед нами две исторические личности. Наполеон Бонаппарат и Адольф Гитлер…

– Бонапарт, а не Бонаппарат, – поправил профессор Зубатов.

– Помолчите, пожалуйста, – строго посмотрел на него Коньков. – Проведя детальное лингвистическое исследование, я пришел к выводу, что правильнее произносить именно Бонаппарат. Имя данного героя – это, несомненно, псевдоним. Иначе почему слово «На-поле-он» так хорошо раскладывается по слогам, характеризуя замечательного полководца? Вспомните, что кроме всего прочего, Бонапарт прославился созданием замечательного государственного АППАРАТА! Он, как известно, даже написал для своих солдат кодекс воинской чести, известный как «кодекс Наполеона»! А «бон» – это БОНА, купюра! Как известно, у императоров всегда было много денег! Так что Наполеон Бонапарт – это попросту «император-полководец»!

– Но он же был французом, – скептически посмотрел на Конькова Зубатов. – Точнее, корсиканцем. Раскладывать имя французского лидера на русском языке – это немного неправильно…

– Прочтя «Истинно Верную Хронологию», вы узнаете, что так называемый «французский язык» – это всего лишь один из тогдашних диалектов великорусского, – отмахнулся Коньков. – Кстати, в истории России мы видим еще один полный дубликат Наполеона – некоего Василия Чапаева. Во-первых, он тоже был известным полководцем, а во-вторых его имя «Василий» означает попросту «Царственный»! То есть – император! Налицо стопроцентный дубликат, вымысел историков! Однако сейчас речь вообще не об этом. Рассмотрев даты жизни Наполеона и Гитлера, мы замечаем множество ОЧЕНЬ интересных совпадений. Наполеон родился в 1760, а Гитлер в 1889. Наполеон пришел к власти в 1804, а Гитлер – в 1933. Наполеон вступил в Вену в 1812, а Гитлер – в 1941. Наполеон потерпел крах и умер в 1816, а Гитлер – в 1945. Заметьте, каждый раз разница в числах одна и та же! Сто двадцать девять лет! Каждый раз одно и то же число! Сто! Двадцать! Девять! Причем оба они умерли в пятьдесят шесть лет! Случайное совпадение? Мистика? Нет, все гораздо проще! Просто это один и тот же человек! Дубликаты! Не две исторические личности – одна, ошибочно превращенная историками в двух!

– Простите, – перебил его Зубатов, уже давно качающий головой.

– Не могли бы вы не перебивать?!

– Простите, но я обязан. Дело в том, что вы допустили множество грубых ошибок. Наполеон родился не в 1760 году, а в 1769, пришел к власти в 1799 – в 1804 году он был провозглашен императором, вошел в Вену в 1809 и потерпел крах в 1815. А Гитлер вошел в Вену не в 1941, а в 1938. Да и Наполеон умер вовсе не в пятьдесят шесть, а в пятьдесят два, причем не одновременно с проигрышем в войне, а спустя шесть лет, на острове Святой Елены. Так что, боюсь, никаких особых совпадений между этими личностями не наблюдается.

– Скажите, кто вы по профессии? – ядовито уставился на Зубатова Коньков.

– Я историк.

– А я – математик! Вам не кажется, что в числах я разбираюсь лучше вашего?

– Несомненно. Но сейчас речь идет о датах.

– Даты – это числа?

– Ну, в принципе…

– Тогда оставьте их математике и занимайтесь своей историей!

Зубатов только развел руками, неодобрительно качая головой, и сел обратно. Коньков сердито фыркнул и указал на другую голограмму.

– А здесь перед нами другая пара исторических личностей. Американские президенты Линкольн и Кеннеди. Первый жил в девятнадцатом веке, второй – в так называемом «двадцатом». И между ними совпадений еще больше, чем между вышеупомянутыми! Линкольн родился в 1818 году, а Кеннеди – в 1918. Линкольн стал президентом в 1860, а Кеннеди – в 1960. Оба южане. Оба демократы. Оба были сенаторами США. Обоих их убили. Обоих убили в пятницу. Обоих – выстрелом в голову. Линкольна убили в театре «Кеннеди», а Кеннеди в автомобиле «Линкольн». Убийца Линкольна родился в 1839, убийца Кеннеди – в 1939. Преемник Линкольна – Джонсон, родился в 1808, преемник Кеннеди – Джонсон, родился в 1908. Случайные совпадения? Мистика? Нет, просто и в данном случае речь идет об одном и том же человеке!

– Простите, но я снова вас перебью, – взял слово Зубатов. – Не спорю, в данном случае действительно имеют место некоторые занятные совпадения в датах и именах, но не более того. К тому же вы вновь допустили несколько грубых ошибок. Например, Линкольн родился в 1809 году, и никогда не был ни демократом, ни сенатором США. А Кеннеди родился в штате Массачусетс, который никогда не причислялся к южным штатам. Так что половину перечисленных вами совпадений можно смело вычеркивать. А того, что остается, явно недостаточно, чтобы…

– Вы не разобрались как следует в моей теории! – повысил голос Коньков. – Все это не имеет ни малейшего значения! И потом, мои даты полностью подтверждаются письменными источниками тех времен!

– Существуют разные источники – с высокой степенью достоверности и с низкой.

– А кто решает, у кого из них высокая степень, а у кого низкая?! Вы, может быть?! Отчего вы вообще решили, что ваши данные вернее моих?!

– Это не мои данные, – вежливо ответил Зубатов. – Это исторические данные. Впрочем, продолжайте, я больше не буду вас перебивать.

– Очень на это надеюсь. Итак, как мы уже установили, многие исторические личности двадцатого века – не более чем отражение, герои девятнадцатого века, раздвоившиеся благодаря недобросовестной работе историков. Это уже наводит на некоторые подозрения, однако для окончательного вывода этого пока еще недостаточно. Но теперь давайте рассмотрим основные события этого периода под названием «двадцатый век». Что же мы увидим? Во-первых, две большие войны, выглядящие на удивление схоже. В обоих случаях главный агрессор, претендующий на мировое господство – Германия. В обоих же случаях противостоит ей тройной союз из Англии, Франции и России…

– Во Второй Мировой Германии противостояли в основном Англия, США и Россия… а если быть точным, Советский Союз, – не выдержал Зубатов. – Францию оккупировали еще в начале войны, и ее вклад в победу был невелик. Кстати, США участвовали и в Первой Мировой, хотя и в самом конце.

– Вы опять лезете со своими устаревшими догматами?! – взвизгнул Коньков. – Изучайте лучше Истинно Верную Хронологию! Не может быть сомнений, что эти две войны – одна и та же, позднее раздвоившаяся благодаря недоброкачественным историкам. Дубликат! Простая логика указывает на это! Взгляните на эти события – только что закончилась Первая Мировая, страшная война, унесшая миллионы жизней… и всего через двадцать лет начинается Вторая! Что за нелепица?! Нас пытаются уверить, что народы, только-только оправившиеся от одной бойни, тут же ринулись в другую?! Конечно, на самом деле ничего подобного не происходило! Это попросту не согласуется с теорией вероятности! А теперь – главное мое доказательство.

Коньков включил еще одну голограмму, украшенную красной пятиконечной звездой.

– Период в жизни государства «Российская Имперская Федерация», условно называемый «коммунистической эпохой». Семьдесят лет одна шестая часть суши жила в, не подберу другого слова, карикатуре! Рассмотрев так называемый коммунистический режим с критической точки зрения, мы не можем не прийти к однозначному выводу – подобное государство было бы абсолютно нежизнеспособным! Максимум, который столь огромная масса народа могла бы просуществовать при столь нелепой, столь вывернутой форме государственного устройства – десять-пятнадцать лет! Не больше! Это великолепно подтверждается на примере французской революции конца восемнадцатого века – не прошло и десяти лет, как Франция вновь вернулась к естественному режиму – монархии! Каким же образом столь огромное образование, как Россия, смогло просуществовать целых семьдесят лет?! Три поколения! Немыслимо, невозможно, противоречит всякому здравому смыслу! Что могло заставить миллионы людей вдруг обезуметь, свергнуть проверенный веками режим и начать жить, руководствуясь совершенно дикими установлениями, изложенными в так называемом «Капитале» некоего Карло Маркеса?! Возьмите период правления так называемого «Сталина» – кстати, само его имя уже звучит странно! Нас убеждают, что это был ужасный, кровавый период, когда вся страна страдала от постоянных пыток и лишений. Но отчего же тогда мы ничего не знаем о сколько-нибудь внятных попытках сменить строй? Отчего же нас пытаются уверить, что вся огромная страна искренне любила, почитала и восхваляла своего палача и мучителя? Откуда такое противоречие? Одно-единственное объяснение – историческая ошибка! Никакого «Сталина» никогда не существовало, да и не могло существовать! Как не существовало и всего коммунистического строя! Обратите внимание еще на такую нелепицу – при коммунистической эпохе на самой главной площади столицы, в самом центре страны якобы лежала высушенная мумия одного из главных революционных вождей! Да кто поверит в такую чушь?! Просто историки где-то подтасовали факты – может быть, перепутали тысячелетия, они это частенько делают – и в «двадцатый век» попал эпизод из времен ФАРАОНОВ!

– Но это было…

– Попрошу не перебивать! Обратите внимание на такой еще факт – открывающие и закрывающие век правители России! Начинается двадцатый век с Николая Александровича Романова, а заканчивается Борисом Николаевичем Ельциным. Интересное совпадение – первый Николай, второй Николаевич. Но совпадение ли?.. Нетрудно догадаться, что так называемый «президент Ельцин» был на самом деле просто очередным царем – Борисом Первым, родным сыном Николая Третьего. Вспомним такой известный дом в Екатеринбурге, как Ипатьевский. В нем умер Николай Третий – а Борис Первый его сносит! Почему? Не потому ли, что он связан с дурными воспоминаниями? По-моему, это совершенно очевидно и можно считать полностью доказанным! Также несомненно то, что Леонид Кравчук, Леонид Кучма, Александр Лукашенко, Юрий Лужков, Джохар Дудаев, Эдуард Шеварднадзе, Георгий Алиев, Лех Валенса и прочие президенты так называемых «стран СНГ» – всего лишь отражения, результаты неверного, ошибочного написания имени Бориса Ельцина, который, однако ж, на самом деле никакой не Ельцин, а Романов! Борис Первый Романов! Николаевич! Кстати, Лев Троцкий – тоже он, это даже доказывать не нужно.

Зубатов не стал ничего возражать – только негромко вздохнул.

– А литература! Взгляните, что творится в русской литературе! Великий писатель девятнадцатого века – Лев Толстой! Великий писатель века двадцатого – Алексей Толстой! Кто поверит, что два великих писателя могли иметь одинаковую фамилию?! Абсолютно невозможное совпадение! Даже полный идиот догадается, что это одно и то же лицо! И это уже не говоря о многих других примерах подобного рода!

– Каких, например? – застенчиво спросил Зубатов.

– Многих! Мне нет нужды приводить их здесь – они известны всякому ИНТЕЛЛИГЕНТНОМУ человеку! Еще одна из явных нелепиц, приписываемых так называемому «двадцатому веку» – транспорт, основанный на двигателе внутреннего сгорания. Однако здесь мы сталкиваемся с неразрешимым противоречием, которое историки никак не в силах объяснить! Если на Земле в то время существовали десятки, даже сотни миллионов единиц транспорта с двигателем внутреннего сгорания… откуда же они брали столько топлива?! Каменный уголь для такого двигателя не подходит! А производить топливо из воды научились только несколько столетий спустя! Так откуда же?..

– Из нефти, профессор, – спокойно заметил Зубатов. – Нефть великолепно служила нашим далеким предкам.

– Да вы бредите, уважаемый! – фыркнул Коньков. – Всей нефти на планете едва ли хватит даже на десять… нет, даже пять лет такого активного использования!

– Сейчас – да. Именно потому, что наши предки тратили нефть столь расточительно, ее мировые запасы и уменьшились до нынешнего весьма скромного состояния. Но когда-то в недрах земли существовали целые океаны нефти, и наши предки не испытывали в ней никакого недостатка.

– Это противоречит всякому здравому смыслу!

– Если не верите мне, спросите у геологов, они подтвердят.

– Глупости! Если исследования геологов противоречат математике – это чушь! Мои математические методы абсолютно точны, и они…

– Профессор, разрешите мне задать вопрос, – спокойно поднял руку Зубатов. – Если двадцатого века не было вообще, и все его события – вымысел, то как же вы объясните столь резкий переход между девятнадцатым и двадцать первым веком? В конце девятнадцатого века Россия – государство монархическое, а в начале двадцать первого – демократическое. Когда же произошла смена строя, если не было двадцатого века? Когда произошло исчезновение колониальной системы, царившей в девятнадцатом веке и отсутствующей в двадцать первом?.. Значительные перемены в мировых границах?.. Колоссальный технический прорыв?.. В девятнадцатом веке люди летали на воздушных шарах, а в двадцать первом уже начались первые межпланетные полеты – когда же случился переход?

– Господин председатель!.. – возмущенно повысил голос Коньков. – Я отказываюсь продолжать диспут в таком тоне! Мой оппонент целенаправленно оскорбляет МЕНЯ! Я требую немедленно УДАЛИТЬ его из зала!

– Можете не трудиться, я выйду сам, – безразлично отмахнулся Зубатов, поднимаясь со стула.

Коньков проводил его взглядом, удовлетворенно улыбнулся и сказал:

– Ну вот, теперь, когда фанатичные приверженцы устаревших догматов поняли, что им нечего возразить на ИСТИНУ, можно продолжать доклад. Итак, основываясь на новейших математических методах, мы предлагаем полностью отказаться от прежней замшелой концепции и перейти к Истинно Верной Хронологии…

Вечером, порядком утомившись после насыщенного дня, Коньков опустился в мягкое кресло и вышел на связь со своим агентом. Сегодня тот выглядел на редкость довольным.

– Ну как? – коротко спросил Коньков.

– Разошлось уже семьсот тысяч экземпляров, и темп продаж по-прежнему нарастает, – потирая руки, сообщил агент. – Ваш труд пользуется огромным спросом, профессор!

– Отлично. Значит, приступаем ко второму тому.

– Название уже придумали, профессор?

– Конечно. Том второй я назову «Почему Россия – это Америка».

– Название уже интригует!

– Конечно. И доказательство мы начнем с того неоспоримого факта, что город Санкт-Петербург был столицей Соединенных Штатов Америки. Ведь именно в Санкт-Петербурге родился американский национальный герой – Том Сойер…

Миниатюры

Старый боров рылся в помоях, жадно похрюкивая. Хозяйка всего минуту назад вывалила целое ведро очистков, и теперь щетинистый пятачок умудренного жизнью свина старательно выискивал среди них самые лакомые кусочки. Толстый зад подергивался одновременно с каждым глотком, спиралевидный хвостик вихлялся из стороны в сторону.

На забор уселся соловей. Крохотная серая птичка с интересом повернула голову, рассматривая пожирателя отбросов, а потом тоненькое горлышко напряглось, пернатая грудка раздулась, и из распахнутого клюва полилась чудесная мелодия.

Свин отвлекся от еды и поднял голову. Малюсенькие глазки смерили пичугу непонимающим взглядом, кожа на лбу пошла складками. Боров оглядел взглядом двор и обнаружил, что все животные с большим вниманием слушают соловья. Тогда в движение пришли задние ноги – свинские копыта замелькали в воздухе, забрасывая несчастную птаху помоями. Соловей, превращенный в ком грязи, последний раз пискнул и упал на землю.

– Никому не нравится здоровая критика! – обиженно хрюкнул боров.

Под куполом цирка шло очередное представление. Зрители, затаив дыхание, следили за происходящим на арене, слышались вскрики ужаса – звери, выступающие внизу, могли напугать кого угодно.

Укротитель смотрел на это, затаенно улыбаясь. О, сам-то он нисколько не боится своих питомцев! Пусть они свирепые хищники, пусть их зубы и когти остры и безжалостны – но в его венах течет кровь настоящего мужчины!

– Алле-оп! – гаркнул дрессировщик, хлестнув бичом.

Полосатая зверюга утробно взвыла и перепрыгнула на соседнюю тумбу. Желтые глаза горят бешеной яростью, усы гневно топорщатся – получи он малейшую возможность, и франтовской костюм этого ничтожного двуногого обагрится алым!

Укротитель вновь улыбнулся. Он прекрасно понимает, о чем думают его питомцы. Однако страха по-прежнему не испытывает – хотя на теле хватает шрамов, полученных от столкновений с этими зверюгами.

Храбрец сожалеет только об одном… Он до сих пор не сумел исполнить заветную мечту, совершить коронный номер всех укротителей хищников – засунуть голову в пасть зверя. Возможно, никогда и не совершит… А как бы хотелось однажды… но увы, увы…

Он выпрямился и раскланялся во все стороны – не годится показывать публике грустные мысли.

А зрители продолжали скандировать:

– Ку-кла-чев! Ку-кла-чев! Ку-кла-чев!

На скамейке сидит старенький дедушка, кутающийся в рваненький тулупчик. Настороженный взгляд не отрывается от подростков, снующих туда-сюда по аллее. У многих в руках чудные приборы, мигающие огоньками, в ушах торчали диковинные штуковины, они ведут странные и непонятные речи на каком-то диком жаргоне.

Старик взирал на это с ужасом – все это так не похоже на блаженные времена молодости! Нынешняя молодежь не имеет ничего общего с той, что была когда-то. Культура исчезла бесследно, остался какой-то уродливый суррогат!

К скамейке подошел внук старика. Он потянул его за рукав и строго сказал:

– Деда, пошли домой. Мама велела тебя привести – ужин остывает!

– Зочем ви тгавите?! – жалобно возопил дедушка. – Выпей йаду, сцуко!

– Дед, я тебя не понимаю, – устало ответил внук. – Выражайся нормальными словами, а?

– В Бобруйск, жывотное! – заорал на него старик. – Учи албанский!

Внук устало вздохнул и уселся рядом. Дед безнадежно отстал от жизни…

Шел 2060 год…

Был у некоего человека сосед, в саду которого росли яблони. Каждую ночь этот человек перелезал через забор и до отвала наедался спелыми яблоками. Хозяин сада знал об этом, но не хотел ссориться с соседом, поэтому никому не жаловался. Однако каждый раз укорял ночного вора:

– Что же ты делаешь, друг? Я эти яблони растил, поливал, ухаживал за ними, я торгую ими на базаре и с этого живу – отчего ты лишаешь меня куска хлеба?

Тот опускал глаза и стыдливо говорил:

– Прости, друг, я сам не рад, да уж больно люблю яблоки – не могу удержаться…

– Так почему тебе не сходить на базар, да не купить столько, сколько захочешь?

– Э, друг, разве ты не знаешь – до базара далеко, идти долго, да и цены там такие, что мне не по карману…

Подумал-подумал садовник и стал продавать яблоки не только на базаре, но и перед своим домом —специально для соседа. Сосед посмотрел на это, обрадовался, и сказал:

– Ай, хорошо придумал, друг! Вот накоплю монет – обязательно куплю у тебя много яблок! Сейчас, уж извини, нету.

Но как только зашло солнце, он вновь перелез через забор…

Бяшка и Игнат паслись вдалеке от остальных овец, у самого леса. Бяшка – барашек молоденький, еще ягненок почти что, Игнат – уже старик, по овечьим меркам – чуть ли не долгожитель. В такт мерному движению рогатых голов звенели подшейные колокольчики – красивые, гладенькие, с орнаментом.

– Дедко Игнат, а на кой нам эти звенелки? – сердито спросил Бяшка, вертя головой. Ремешок натер ему шею, а постоянный мелодичный звон уже сидел в печенках.

– Витька-подпасок тоже про это вчера спрашивал, – степенно ответил Игнат. – Пастух сказал – чтоб волки не трогали. А не будет колокольчика – придет серый и сцапает тебя.

– Брехня! – недовольно откликнулся барашек, перетирая ремешок о дерево. – Чем волку эта звенелка-то помешает?.. Только обуза лиш…

– Бяшка?.. – обернулся старый баран.

Его там не было. Только в траве валялся колокольчик с перетертым ремешком.

Человек шел по улице. Воскресное утро выдалось приятным – летнее солнце светит вовсе, ласковый ветерок обдувал волосы. Благодать, да и только…

Если бы только не маленький раздражающий фактор… Человек остановился, недовольно поморщился и потряс ногой. В башмаке что-то ощутимо перекатилось, уколов пятку даже сквозь носок.

Маленький камешек. Всего лишь маленький случайный камешек… Человек прислонился к стене, снял ботинок, аккуратно вытряс мусор, пошевелил пальцами и вновь обулся.

– Совсем другое дело… – удовлетворенно сказал он сам себе.

Прошло несколько минут. Человек по-прежнему шел по улице. И вдруг… земля содрогнулась. Дома явственно затряслись, послышались крики ужаса – многие попадали, не в силах удержаться на ногах.

Творилось что-то невероятное. Что-то жуткое. Катаклизм с каждой минутой рос и ширился – вот уже и горизонт пошел ломаной линией, вот и солнце покатилось по небу, словно огненный мяч… Среди белого дня объявились луна и звезды – все они выписывали какие-то чудовищные кривые, будто вся Вселенная заходила ходуном…

Наступил Апокалипсис.

А потом, когда уже планеты летели в черную бездну Хаоса, в последний миг Бытия над всем существующим Универсумом прогремел удовлетворенный голос:

– СОВСЕМ ДРУГОЕ ДЕЛО…

Олари стояла на смотровой площадке, с тревогой глядя на запад. Ветер с каждым днем все усиливался. Он крепчал, свирепел, лютуя и беснуясь так, как еще ни в один сезон до этого. Флюгера вращались непрестанно, крылья ветряных мельниц крутились с такой силой, что грозили отломиться. Корабли уже вторую неделю оставались в гавани со спущенными парусами – подобные вихри хуже любого штиля. По морю ходили буруны, еще в прошлом месяце бывшие всего лишь крохотными пенными барашками.

– Что это, дедушка?! – крикнула девочка, с трудом пересиливая свист и рев. – Такое когда-нибудь было?!

Старый смотритель маяка угрюмо вздохнул. Он-то знал, что происходит, когда с запада приходят большие ветра – на его памяти такое было дважды, и вот теперь повторялось в третий раз. Арима идет – ужасный, беспощадный Арима Западный Ветер. Перед ним всегда следуют потоки воздуха – страшные, могучие, все усиливающиеся. Но сами они еще не так страшны – их хозяин намного страшнее…

Обойдет ли Арима и в этот раз остров стороной?.. Или пройдет прямо по нему, сотворив то же, что сотворил со Скалистым Кряжем полвека назад?.. Старик содрогнулся – ему вспомнились стервятники, много дней кружащие над разрушенным поселком…

– Дедушка?.. – не дождалась ответа Олари.

– Я уже стар, я пожил… – пробормотал смотритель маяка, бросая взгляд на сигнальную вертушку. Показания очень скверные.

Все знают, что следует делать, когда идет Арима – молиться, чтобы он прошел стороной. Бороться с ним бесполезно. Бежать тоже – куда убежишь с острова в такой шторм?..

Так прошло несколько дней. Городок становился все тише и молчаливее – жители почти не покидали домов, стремясь законопатиться как можно тщательнее, сделаться совершенно незаметными. Все затаились, словно мышки, и ждали, ждали, ждали… Ждали того, что произойдет.

И вот оно произошло. Вновь старик с внучкой стояли на смотровой площадке маяка и вглядывались вдаль. Там, на горизонте, медленно пухло и раздувалось нечто мертвенно-сизое – словно разбухший труп циклопических объемов. На его поверхности клубились дымы и смерчики – Арима Западный Ветер дышал. Тяжело, гулко – каждый вздох этого колосса отзывался ураганом. Именно его дыхание порождало эти ужасные ветра.

Чудовище приближалось очень медленно. Так ползет песчаная лавина. Так накатывается волна цунами. В каком-то смысле Арима и есть стихийное бедствие – живое, дышащее, но бедствие.

Там, где он проползает, схлестываются две огромные водные стены – титан ползет по дну океана, над водой виднеется лишь спина и часть головы. И если он и дальше будет ползти по дну, обогнув остров… все в порядке.

Но вот если он решит выползти на сушу…

Арима ползет. Ползет. Ползет. Все ближе и ближе. Олари, зажмурив глаза, что-то шептала и просила дедушку уйти – уйти, не видеть этого склизкого кошмара, закрывшего половину горизонта. Но старик упорно не уходил – оба прошлых раза он прятался в погребе, но теперь решил рассмотреть Ариму как следует.

Отсюда видно очень хорошо. Несколько огромных глаз – пустых и бессмысленных, как болота. Дыхальца – сотни дыхалец, каждую минуту захлопывающихся с чмокающим звуком и вновь раскрывающихся. Каждый такой хлопок исторгает лавину воздуха – отнюдь не зловонного, наоборот, очень свежего и чистого. Арима втягивает воду и выдыхает чистейший кислород.

Вот он подполз почти вплотную. Склизкая громада начала медленно выбираться из воды – Арима Западный Ветер выполз на мелководье. Что теперь – обойдет ли он остров, как в прошлые разы?.. Или все-таки проползет по суше?..

Обойдет?.. Не обойдет?.. Пальцы старика посинели от напряжения, в глазах начали лопаться кровавые прожилки.

Ветер усиливается с каждой секундой.

– «Пропажа была зафиксирована в понедельник, восемнадцатого числа, в четырнадцать тридцать»… – скучающе записал сержант милиции. – Дальше что было?

– Ну а что было?.. – растерянно пожала плечами потерпевшая. – Дальше я заметила пропажу… ну…

– Ну?..

– Ну, сначала я решила, что он еще найдется – ну мало ли, может, завалился куда… Знаете, такое бывает иногда – вроде пропал, ан нет – вот он, голубчик!

– Но не нашли?

– Не нашла. Везде, знаете искала… искала… и в шкафу, и под шкафом, и в столе, и под столом…

– Под подушкой искали?

– Искала – нету.

– А под кроватью?

– Под кроватью я в прошлый раз нашла – совсем уже было отчаялась, решила пропылесосить – да и нашла! Лежит в уголке, родимый!.. Даже не запылился – тряпочкой обтерла и как новенький…

– Не отвлекайтесь, гражданочка. Значит, так и запишем – в квартире искомое обнаружено не было… Может, кто из знакомых взял?

– Да нет! Я и у соседей спрашивала, и сестре звонила, и маме, и бабушке, и на работу – никто не брал! Говорят – нам чужого не надо, у самих такого добра хватает…

– Так… А может, кошка съела?

– Ой, да вы что – у меня и нет никакой кошки!

– А если собака?

– И собаки нет!

– А?..

– Да нет никакой живности! Даже детей нет! Просто вот вроде еще минуту назад был… и нету, пропал…

– Может, стащил кто?

– Да кому он нужен – он же уже подержанный, разваливается на ходу… Давно выбросить надо было, да вот, привязалась как-то…

– Угу, – сочувствующе кивнул милиционер. – А во сколько оцениваете пропажу?

– Да во сколько… – опустила плечи потерпевшая. – Б/у, как говорится – грош цена в базарный день… Но все ж память…

Милиционер еще некоторое время царапал ручкой по бумаге, а потом хлопнул ладонью по столу и вздохнул:

– Ладно, гражданочка, не отчаивайтесь! Найдем мы вашего мужа!

Дряхлый священник тяжело вздохнул, переворачиваясь на другой бок. Последние месяцы он почти не вставал с постели. Недолго уже осталось ждать. Врачи дважды предлагали обратиться за помощью к эвтаназии, но самоубийство – тяжкий грех. Пока жив – терпи и надейся.

Сан больного старика был всего лишь условностью. Последний храм на планете закрылся пятнадцать лет назад. Других священников не осталось. Люди давно перестали верить в то, что нельзя увидеть и измерить. Некому оказалось даже исповедать умирающего.

– Господи, прости мне мои грехи… – еле слышно прошептал старец, испуская последний вздох.

И в тот самый миг, когда его сердце остановилось, где-то в необозримой дали, недостижимой для человека, что-то вздрогнуло и прислушалось к происходящему на голубой планете. Долгое время стояла абсолютная тишина, а потом ее нарушило еле слышное:

– Последний сигнал на Земле угас…

– Как жаль… – раздалось в ответ. – Точно ни одного не осталось?

– Совершенно точно. Оттуда ничего не поступает. Люди несомненно вымерли.

– Ну что ж, тогда выключайте Солнце.

Иммиграция шла бурно. Граждане Телесной Федерации распихивали друг друга, спеша побыстрее получить визу и покинуть опостылевшую отчизну. Неудержимый красный поток тек в открывшиеся ворота, и каждый в нем надеялся, что там, за рубежом, жизнь будет веселой и приятной.

– Куда вы, куда? – взывали отдельные голоса. – А дома-то кто останется?!

– Дураки останутся! – насмешливо отвечали из толпы.

– А работать-то кто будет?!

– Вы и будете! – смеялись над этими домоседами уезжающие. – Оставайтесь и работайте, если охота!

Таможня очень скоро прекратила службу. Таможенники тоже решили убраться куда подальше. Зачем оставаться дома, если можно уехать за границу?

Выход свободный – вперед, на поиски лучшей жизни!..

* * *

А тем временем на земле лежал тяжело дышащий человек, безуспешно пытающийся зажать чем-нибудь рану. Из перерубленной артерии хлестала кровь, и с каждой потерянной каплей ослабевшие руки двигались все медленнее…

Кровь текла безостановочно, впитываясь в бурую грязь, окрашивая ее ярко-красным.

Человек умирал.

Примечания

1

Акустиган. Он же – акустический пистолет. Он же – проект «Сирена». Прибор ручного действия, генерирующий узкий пучок звука высокой интенсивности. На максимальной мощности – производит разряд, по ударной силе сравнимый с пулевым выстрелом. На минимальной – сбивает жертву с ног и лишает сознания, не причиняя серьезного вреда. Изобретен и сконструирован А. М. Гадюкиным в 2033 году.

2

Шахристана – старая часть города в Иране.

3

Иматий – легкая туника прямого покрова, без талии, с рукавами.

4

Все инопланетные единицы измерения переведены в земную СИ.

5

Гугаль – управляющий орошением.

6

Сикль – мера веса, 1/120 кГ. Употреблялся также в качестве денежной единицы.

7

Абгаль – мудрец, ученый человек.

8

Сила – мера объема, 2/3 л.

9

Миксум – общее название налогов в древнем Шумере. Бильтум – налог, взимаемый с государственных служащих. Шибшум – налог, выплачиваемый каждым свободным гражданином (авилумом). Саттуккум – сбор, собираемый храмами.

10

Илькум – служба, работа для государства или храма, выполняемая в замену налога.

11

Сандедея – венецианский кинжал с широким сужающимся к острию клинком. Общая длина 600 мм.

12

Ка – дом-дворец в Венеции эпохи Ренессанса.

Content

Александр Рудазов
Рассказы из правого ботинка

Машина, записывающая сны

Искусственный мозг

Гости с Центавра

Ревизия

Гоблин

Дар Анхра-Майнью

Двуног прямоходящий

Детство архимагов

Карьера

Бесы в доме

Избранные

Тени не умеют говорить

Двадцать второй день

Одна тысячная

Людоедоед

Марионетка

Марсиане давно вымерли

Мой герой

Морозная ночь

Плохой фильм

Повелитель Тьмы

Подземелье

Последний великан

Привидение в гостях

Проклятие

Разбитые зеркала

Размер имеет значение

Спящая красавица

Столетие, которого не было

Миниатюры

Примечания