Марина Туровская

Элитное подземелье

Глава 1

Семья моя

Умерла моя тетя. От передозировки. То есть к этому все и шло, слишком бомондскую, и одновременно богемную, жизнь она вела.

Тетя Катя в свои сорок лет выглядела на двадцать восемь. Невысокая, хрупкая, с большими сиреневыми глазами, с бровями и овалом лица киногероинь начала двадцатого века, модная художница, она почти всегда носила воздушные шелковые одеяния и тяжелые золотые браслеты на тонких руках.

Считалось, что она полностью там, в искусстве. При одном виде Катерины удачливые мужчины втягивали животы и доставали пухлые портмоне, желая облегчить жизнь этой нежной бабочке с мечтательным взглядом.

Пейзажи тети Кати шли в салонах и вернисажах «на ура». Тетя рассеянно брала деньги за свои прозрачные картины. Казалось, она даже не знает, сколько ей дали денег и за что. Вот все это было сплошным, досконально и творчески продуманным обманом.

Тетя Катя имела постоянного богатого любовника, идеальную по планировке и дизайну квартиру и счета в трех банках. Дачей ее был особняк, обставленный антиквариатом, а заработанные деньги она аккуратно пересчитывала, записывая получившуюся цифру в специальный реестр.

Я это знала. Я была ее любимой игрушкой. Меня она не стеснялась, говорила все как есть, хотя следовать ее путем никогда не советовала. У нас было абсолютное взаимопонимание.

Только с наркотиками оказалось сложнее. Когда ее «припирало» или точно было известно, что сейчас привезут дозу, тетя Катя выгоняла меня из своего дома. Еще учась в институте, я пару раз заставала ее под сильным кайфом, и она, от щедрот своих, очень желала меня угостить. Ей хотелось поделиться своей радостью именно со мной, по ее мнению, ущербной.

Приходя в себя, она просила прощения, умоляла не говорить о случившемся моему отцу и никогда не поддаваться ни на чьи уговоры попробовать наркотики. Это было совсем не трудно, я далеко не самый тусовочный человек, да и не так часто меня куда-либо приглашают или чем-то угощают.

Родственников у тети Кати было двое – мой отец, то есть ее старший брат, и я, любимая единственная племянница.

Мою маму Катя за личность не считала. Мама платила Кате тем же. «Принцесса в горохе» называла она ее, подразумевая и внешнее Катино эстетство, и твердость характера, а также звук и запах, получающиеся после употребления данного продукта. Но при известии о смерти Кати мама долго плакала, обзывая ее красивой идиоткой.

На отца было жалко смотреть. Я даже переехала к нему на два дня. Он бродил по квартире, натыкаясь на предметы, пытался организовать похороны и платил столько, сколько спросят, хотя необходимо было торговаться – денег, как всегда, было в обрез.

Нам помогали. Приехал Григорий, официальный любовник Кати, и человек пять мужчин художественного вида. Они или морщили лбы под бритыми черепами, или красивыми жестами откидывали длинные волосы. При этом были искренно расстроены и давали деньги.

Григорий во время похорон явно присматривал за гостями и нами – боялся за сохранность ценностей в квартире. Папа, в свою очередь, найдя ключ от сейфа, отдал его мне.

Мама суетилась с организацией застолья. Ей хотелось показать отцу, что она ему необходима. Отец смотрел пустыми глазами. Он пока не был готов вернуться к маме.

Я единственная дочь у своих родителей. Они настолько разные люди, что их неровные края особенностей характеров сошлись и срослись. Развод, произошедший семь лет назад, рвал по живому.

Отец, как и Катерина, очень красив. Моя мама увидела его в первый день занятий на первом курсе Инженерно-строительного института. И весь первый год ходила за ним с открытым ртом.

Мама напрашивалась к однокурсникам на вечеринки и дни рождения, «случайно» натыкалась на него три раза в день в институтских коридорах. Ей нравилось все, что он делал – как сидел на лекциях, читал, ел, объяснял ей сопротивление материалов, собирал картошку в студенческом отряде, даже как ругался с нею.

Сама мама коренастая, плотная, нос картофелиной, пальцы короткие. Как она уговорила папу переспать с собой – не знаю. А уж когда они объявили родственникам и знакомым о близкой свадьбе, ответная реакция, особенно в институте, была настолько сильной, что мама опасалась есть в студенческой столовой. А вдруг отравят?

Мама родом из Твери. Она отхватила самого красивого в институте парня, умницу, москвича с большой квартирой. Тогда еще были живы мои бабушка с дедушкой по отцовской линии. К появлению мамы они отнеслись философски и с радостью переложили на нее домашние хлопоты, переехав жить на дачу.

Дача строилась на тот момент лет десять, и достроила ее только Катерина. Я еще застала бабушку с дедушкой, которые не считали, что их дети исключительно красивы. Самым красивым существом на свете они считали меня.

Катерина с самого начала не желала мириться с присутствием моей мамы. Она не разрешала ей дотрагиваться до своих полотенец, отдельно клала чашку, вилку, ложку, семь тарелок и губку для мытья посуды. Через полгода Катя разделила комнаты, коридор и кухню мелом на две части и запретила матери заходить за линию.

Мама терпела долго, но, родив меня, получила диплом, собрала вещи и уехала в Тверь. Отец рванул за мамой, которую, по-моему, любит до сих пор. Папины родители очень огорчились, узнав о Катином домашнем терроризме. Не найдя поддержки у родственников, Катя позвонила в Тверь и попросила прощения.

Катя не любила маму потому, что любила брата, потому, что ни одна женщина, по ее мнению, не была достойна его… Но таково мнение большинства матерей в отношении своих сыновей и любящих сестер в отношении своих братьев.

Мама вернулась через два месяца. Квартиру к тому времени разменяли. Трехкомнатная красавица с потолками под четыре метра разменялась на два недоразумения – одно– и двухкомнатную хрущевки. Папины родители махнули рукой на семейные раздоры своих детей и переехали на дачу окончательно, достроив к тому времени камин и половину второго этажа.

Бабушка с дедушкой не дожили полгода до моего пятилетия, умерли тихо и достойно, с разницей в два месяца.

На следующий день после моего пятого дня рождения я, пока мама мыла посуду, а папа отлеживался в спальне, встала на подоконник и, походив по нему, прорвала марлю от комаров и выпала в окно со второго этажа. Это был второй этаж панельного стандартного дома, и насмерть я не разбилась. Но левая нога сломалась в двух местах, в том числе и в колене.

У детей все заживает быстрее и качественнее. У меня срослось неправильно. Сделали две операции – не помогло.

В семь и девять лет сделали еще несколько операций. Стало немного лучше, но я осталась хромой, с почти негнущимся коленом. И мама, и папа винили во всем только себя, оправдывая друг друга. Мне нравилось, что они не ругаются, выясняя, кто виноват.

Денег не хватало постоянно, хотя жили мы «как все». Мама экономила на электроэнергии, на своей парфюмерии и моем мороженом. Папа все время чинил старый «жигуль», не надеясь заменить его на новый автомобиль.

В суетливо-криминальные годы перестройки мама начала делать карьеру в своем строительном управлении и… загуляла. Завела роман с высоким начальником из министерства. Начальник через полгода плюнул на маму со своего высокого поста и продолжал жить с толстой и крикливой женой, а мама осталась без мужа.

Отец не смог простить измены с неинтересным, непорядочным человеком. Катя пустила брата жить к себе и смеялась над ним в голос, не стесняясь меня.

Я оканчивала школу и очень хотела пойти работать в банк или в библиотеку, но Катя заставила меня поступить в Инженерно-строительный институт, по стопам родителей. Катя сразу оплатила первый курс, отрезая мне пути к отступлению.

Я начала учиться в МИСИ, Катя тем временем окончила Строгановку. Училась она лет семь или восемь. Сумела за это время не только переспать почти со всеми сокурсниками и преподавателями, но и взять в банке приличную ссуду и приобрести в длительную аренду помещение, переделав его в художественную галерею.

Так начинался Катин финансовый взлет. У народа после развала Союза появились деньги, и они вкладывали их во все, что продавалось. Стало модно вешать на стены картины. Иностранцы приобретали абстракцию, наши люди чаще всего хотели видеть в доме добротные произведения в стиле «реализм». Катя сказала: «Вам хочется картин… Их есть у меня».

Она поставила производство картин на поток. Брала фотографии или видовые открытки, списывала пейзаж и втискивала в него деревянную разрушенную церковь или старый домик с сиренью и мокрым бельем на провисших веревках. Основную композицию делали Катины однокурсники. Собачек, кошек или косяки перелетных птиц рисовал папа. Иногда ему доверялись дома и церкви.

Тогда-то Катя выработала свой имидж материально обеспеченной беззащитности. А потом она встретила Григория, и он купил ей квартиру. Однокомнатную «хрущобу» Катя презентовала брату.

Затем начался строительный бум, и папа, прекратив свою художественную деятельность, опять пошел работать прорабом на стройку, пугая приезжающие комиссии своим аристократическим видом, отменными манерами и речью без привычных непереводимых идиоматических выражений.

Катя продолжала руководить рисовальным процессом, выдавая в месяц по два десятка «произведений».

Папа у Кати денег просить не мог. Мама у нее просто не взяла бы, а я постоянно ныла, выпрашивая то десятку, то сотню долларов на новое платье. Катя была патологически жадной, но мне она деньги давала исходя из своего комплекса полноценности – перед моим неполноценности.

Мне повезло, у нас с Катей один размер ноги, так что с обувкой у меня проблем не было. Для себя Катя покупала обувь еженедельно и иногда забывала, какие фасоны она уже приобрела. Конечно, высокий каблук для меня был заказан навсегда, но ботинки и кроссовки я у тети конфисковывала не меньше двух раз в сезон. Телом я пополнее, и Катина одежда не сходилась на мне, даже если сильно вдохнуть и «держать талию».

Глава 2

Завещание

Так вот. Катя умерла. Я девять дней заходилась в горестных рыданиях. Затем было обнародовано завещание.

При его оглашении, происходившем в роскошной квартире Кати, присутствовали папа с мамой, Григорий, дальний родственник, которого видели на похоронах родителей двадцать с лишним лет назад, и я – в качестве массовки.

Родственник, высокий мужчина с безвольным дворянским лицом и брюшком купца, дождался пункта: «Саше, моему двоюродному брату, достается часть дома в городе Муром, в строительство которого мои родители вложили деньги, а также любые три картины, написанные мной», – и потерял к происходящему интерес.

Папа надеялся получить дачу, не более того, и тихо читал газету в глубоком кресле. Мама сидела «для компании». Она знала Катино ко мне отношение и была полна решимости при том небольшом наследстве, что мне могло достаться, отстаивать наши интересы до победного конца.

Григорий покачивал ногой и вертел в руках зажигалку. Он был единственным курящим в собравшейся компании и смотрел на читающего завещание юриста скучающе уверенно.

Катя в завещании вспомнила какую-то тетю, осчастливив ее «вазой напольной, ручной работы» и еще своими тремя картинами.

Взрыв эмоций произошел через минуту.

При дальнейшем чтении оказалось, что дача, двухэтажная, с подземным гаражом, с участком и наземными постройками, досталась папе. А все остальное – мне. Все! Квартира, машина, картины, драгоценности и даже любимая собака, йоркширский терьер.

Моя мама при известии юриста замерла, вцепившись в сумочку. Папа поднял брови, отложил газету и опустил глаза.

На Григория было неприятно смотреть. Он уронил зажигалку и отвалил челюсть. Шепотом попросил перечитать последние два абзаца. Юрист, мужчина лет под шестьдесят, неизвестно откуда выкопанный Катериной, бесстрастно перечитал последнюю часть завещания. Там еще был пункт о банковских счетах. Они тоже были завещаны любимой племяннице.

Юрист привстал из-за тяжелого стола восемнадцатого века и протянул завещание мне. Мама его, естественно, перехватила. Правильно сделала: я не могла шевельнуть рукой и тупо рассматривала у своих ног узор ковра, который Катя привезла из Средней Азии.

Григорий протянул руку, промямлил:

– А как же… мое… юродивая наркоманка, шлюха…

Папа резко повернулся к нему, и Григорий перестал бормотать оскорбления в адрес покойной Кати. Он только прошипел слово – и я поняла, какое именно слово, по реакции собаки. Йоркширка приподняла мордочку, прислушиваясь к своему имени. Катя назвала ее Стервой.

Вот в этот день я перешла со слез печали на слезы печали и радости. Девять дней мы отметили втроем в Катиной, то есть теперь уже моей, квартире. Не хотелось делиться ни утихающим горем, ни подступившей радостью. Вечером родители разъехались по своим домам.

Конечно, мама не хотела уезжать и оставлять «несмышленую девочку» двадцати семи лет одну. Папа заставил маму уехать.

Я люблю маму, но жить с нею тяжело. Она слишком властная. К тому же две проходные комнаты в хрущевке не дают ощущения свободы. Я смирилась с нашей старой, неуютной квартирой, но к хорошему привыкаешь моментально, поэтому, как только родители уехали, я почувствовала, что Катина квартира моя. Моя! Несмотря на то, что здесь погибла любимая тетя.

Квартира роскошная. Две с половиной комнаты – в гостиной отделен аркой альков спальни, в ней стоит инкрустированная поделочными камнями кровать с водяным матрасом. Катя спала именно здесь. На стенах гостиной – великолепные картины русских художников начала века, мебель в стиле модерн. Вторая комната предназначалась для гостей, обставлена скромнее, но все равно роскошно.

Большая кухня-столовая с коллекцией разделочных досок по стенам – расписных, резных и фарфоровых, с современным гарнитуром и старинным буфетом девятнадцатого века.

Ванная комната с салатовым джакузи и зеленоватым гарнитуром под мрамор. Вещи, без которых можно прожить, даже не зная об их существовании, но, с другой стороны, необходимые вещи. Необходимые для того, чтобы почувствовать себя Женщиной и снять лишние комплексы.

Есть такая притча. Старик булочник спрашивает моряка, почему тот не боится каждый день отправляться в море, ведь в нем погиб его отец, его дед, его прадед. Моряк спрашивает булочника: «А где умер твой отец?» – «В кровати». – «А дед?» – «В кровати». – «А прадед?» – «В кровати». – «Так почему ты не боишься ложиться в нее?»

Вроде бы не очень похоже на мой случай, но, с другой стороны, в старых домах умирали один за другим дряхлые или, наоборот, молодые родственники, и никто по этому поводу дома не бросал. Значит, у меня теперь есть полноценная семейная наследственная квартира.

Я всегда мечтала иметь такую квартиру, такую собаку, такую машину, такую мебель, такие кольца и браслеты. Я была почти счастлива. Жаль только, что не было Кати.

Она была расчетлива и скупа, но она любила меня, а терять человека, любящего именно тебя, всегда очень тяжело, даже если ты не отвечаешь ему взаимностью. Но я Катю любила. И даже немного жалела. При всей ее красоте и деньгах чего-то в ней не хватало. Наверное, того, что есть в моем отце, – безоглядной порядочности.

На работе я написала заявление об отпуске за свой счет. На нашем комбинате, где я заведовала административно-хозяйственным отделом, горем прониклись и предложили написать заявление без конкретной даты выхода. То есть когда почувствую, что пора на работу, тогда и выйду.

Острого желания осчастливить своим появлением проходную Комбината железобетонных конструкций я пока не испытывала, поэтому занималась тем, что потихоньку перевозила в подаренную квартиру свои вещи от мамы и осваивала новый автомобиль.

Еще появилась особая забота – крохотная Стерва.

Через три дня двухразовых гуляний с собакой вокруг окрестных домов со мной стали здороваться молоденькие мамашки с малышами в колясках и старушки, считающие, что их ежедневные неспешные прогулки вернут им потерянное в течение жизни здоровье.

Особую касту составляли собачники. Часто можно было услышать, как они обсуждали ссору молодоженов – тех, у которых серый дог, или собрались на праздник к Ивановым – у них спаниелька, которую они считают элитной.

Собачники по утрам выбегали с четвероногими мучителями на несколько минут. Вечером они, наоборот, степенно выгуливали предмет своей гордости, здороваясь со знакомыми, и подолгу сидели в сквере, обсуждая, в каком магазине собачье питание дешевле и где можно подороже продать щенков.

Два раза в день я здоровалась с огромной пожилой теткой, выгуливающей облезлое и перекормленное животное, смутно напоминавшее пуделя. Стерва и пудель были знакомы. После дежурного «здравствуйте» я сразу же прибавляла шаг, уходя в сторону. Мне казалось, что стоит остановиться на секунду, и тетка сразу же начнет жаловаться на погоду, политику и маленькую пенсию.

Особенную радость на прогулках при встрече с нами испытывали собаки. Стерва хороша тем, что рядом с ней любой из псов, даже самый плюгавый, чувствовал себя полноценным зверем. Рядом со мной тоже любой неудачник или пьянчужка мнит себя Казановой. Зря, я хоть и хромая, но считаю, что еще ничего… могу.

Глава 3

Уговорная квартира

Прошло две недели после похорон, и я решила сделать решающий заход – перевезти из маминой «хрущобы» книги и остатки вещей в свою квартиру.

Мама обиженно перевязывала пачки книг. До переезда она постоянно говорила, что жить вместе в таких условиях невозможно, а теперь второй день дулась на меня как мышь на крупу.

Стерва, кивая новой заколкой с синим бантиком, закрепленной на длинной челке, влезла в коробку и укусила коричневый, тисненный золотом том Аполлинера. Она получила шлепка по мохнатой попе и взвизгнула. Мама тут же взяла Стерву на руки, утешать… В дверь позвонили. Мама пошла открывать и вернулась с Григорием.

В Катиной квартире он смотрелся гармонично, но в нашей выглядел, как молодой премьер-министр из семьи потомственных миллионеров, навещающий землянки простых шахтеров. Григорий встал посередине комнаты, посмотрел на книжные полки, на стопу белья в углу дивана.

– Надо поговорить. Насчет квартиры.

Мама поставила Стерву на пол и плотно уселась в кресло, не собираясь его покидать. Григорий сделал полупоклон в ее сторону и присел на старый диван с залысинами.

– Я хочу купить у вас квартиру Кати, – сказал Григорий и выставил вперед указательный палец. – Между прочим, свою собственную. Я ее, если помнится, Кате подарил. Мне нравится район… и вообще, я привык туда ездить. Все остальное остается Насте. Я дам большую цену, вы сможете купить трехкомнатную, поменять вот эту халабуду на нормальную квартиру, и еще деньги останутся. Твоя мама, Анастасия, еще молодая, мало ли как жизнь обернется.

Я сидела на корточках около коробки с книгами. То есть одна нога была на корточках, а вторая, не сгибающаяся, отставлена в сторону.

– Миллион евро. Подумайте, сумма немаленькая. Перезвоню вечером.

Я шлепнулась на пол.

Григорий встал и вышел из нашей квартиры, оставив после себя запах дорогого одеколона, мокрые следы дорогих туфель на старом паласе и шлейф брезгливой ненависти.

Но миллион евро! Это не хухры-мухры.

Мама потерла виски пухлыми пальцами.

– Надо позвонить отцу. Пусть он думает.

Отец скептически выслушал наши с мамой восторженные предположения по трате денег.

– Почему он собирается купить квартиру, которую сам однажды купил ей? Катя не захотела отдать ее ему. Не нравится мне это. Вы ему пока ответ не давайте, посмотрим, что получится.

Может, папа был и прав. Я лично оказалась в растерянности. Вообще-то я часто бываю в растерянности, но у меня есть родители, и они решают за меня все. Почти все – шампунь я покупаю сама.

Мама решила послушаться мужа и посоветовала мне сегодня отключить и в своей, и в Катиной квартире телефон, чтобы Григорий не смог уговорить меня получить деньги завтра же.

Пока я укладывала в темно-зеленый автомобиль ящики с вещами, мама позвонила папе и опять завела свою бесконечную песню об экономии. Она предложила нам обеим переехать в Катину квартиру, а хрущевку сдавать. Или, наоборот – сдавать Катину квартиру, за нее больше бы дали.

Папа выслушал маму, как всегда, спокойно, только уточнил:

– Нина, там обстановка тысяч на триста евро, не считая картин. Ты кого собралась туда пускать? – Мама нервно гладила Стерву и не отвечала. – Ты не сердись, но дай ребенку впервые в жизни пожить самостоятельно.

– Вот этого я и боюсь, – ответила мама.

Думаю, маме тяжело было смириться с тем, что дочь, всю жизнь просидевшая на шее родителей, внезапно стала обеспеченным человеком. А это действительно так. Даже когда мама устроила меня завхозом в заводоуправление, я ходила на работу не чаще недели в месяц и получала мизерную зарплату. И вдруг ни за что на меня свалилось наследство, да еще от Кати, которую мама не любила и не уважала.

В Катиной квартире я оставила все без изменений. Не с моим инженерно-строительным образованием менять то, что сделала женщина с великолепным художественным вкусом. Только сожгла коврик, на котором умерла Катя. Вынесла его на отгороженную помойку за домом и подожгла.

Как рассказал Аркадий, соратник тети по производству художественных ценностей, в тот злополучный вечер у Кати происходил очередной богемный сабантуйчик. Все здорово упились и обкурились, а Катя еще и вкололась. В два часа ночи Катя решила повторить дозу. Она ушла на кухню и, по врожденной жадности, вколола себе не дозу, а полторы. Или она забыла, что сегодня уже приняла норму, или по пьянке решила, что проскочит…

Когда после укола ей стало плохо, она смогла доползти из кухни до прихожей и вышедшему к ней Аркадию сказала: «Перебрала, дура». Вызвали «Скорую», но уже было поздно. «Скорая» вызвала милицию. С Катей остался только Аркадий. Остальные, откупившись от медиков, уехали домой.

В гостиной у Кати висели работы Гончаровой, Куприна, Лентулова и две неоконченные картины Петрова-Водкина. Своих картин Катя не любила, называла открытками.

Не знаю, почему одна картина висит над столом директора продовольственного магазина и стоит тысячу рублей, а другая радует глаз в музее и стоит в районе миллиона. У меня свой критерий: нравится – не нравится. Петров-Водкин мне нравится. Даже недорисованный.

Я с удовольствием ночевала одна в подаренной квартире, но сегодня настроение было такое… тревожное, что ли? Мне хотелось увидеть Милу, мою подругу, но она соглашалась приехать в гости вместе с воздыхателем Шуриком, – а точнее, с Шуриком, по которому вздыхала именно она. А Шурик, любитель шумных компаний, притащит за собой еще кого-нибудь. Ему стоит поддаться один раз, и приличные апартаменты превратятся в караван-сарай, не отмываемый никаким «кометом».

До часу ночи я смотрела телевизор, ела диетическое печенье и пила мартини. Мартини Катя затарилась основательно, так что, при разумном использовании, запаса хватит до Нового года. А сейчас только сентябрь.

Стерва занималась любимым делом – стащила с моей ноги тапок и трепала его, рыча тенором. Наказывать Стерву было бесполезно. Размером она меньше стандартной кошки, а упрямства в ней на целого осла.

Сегодня я впервые решилась спать не в гостиной, а в кровати Кати. Засунув под подушку записки со всеми известными мне мужскими именами, я прошептала:

– Сплю на новом месте, приснись жених невесте! – И легла на водяной матрас, обхвативший меня с трепетом и нежностью.

Утром в гости пришел Григорий. Коротко позвонив, он открыл дверь своим ключом. Автоматически, как у себя дома, повесил пальто в шкаф прихожей, поменял туфли на тапки, прошел в комнату и сел на диван. Опять крутил в руках зажигалку, на меня не смотрел, разговаривал сам с собой:

– Настя, есть отличное предложение. Двухкомнатная на пятом этаже, переезд оплачиваю я и даю двести тысяч в придачу. Позвони маме, посоветуйся.

Мне спросонья было не до общения с надменным Григорием, меня больше волновал вопрос «суженого», а для этого надо было достать из-под подушки записку с именем. При взрослом мужчине предаваться подобным детским забавам неудобно, но записку под подушкой я все-таки нащупала. Развернула…

Я что, вчера слишком спать хотела? Что это за имя – Сигизмунд? Совсем я себя не люблю, если смогла такое написать. Настроение упало. Григорий все бубнил о квартирах и деньгах, обсуждая вопрос переезда. Он решил, что обмен мы уже обговорили.

– Гриша, но меня больше всего устраивает первый этаж. Если лифт ломается, мне необходимо будет забираться по лестнице. Э-эй, Григорий! – Мне пришлось прищелкнуть пальцами, привлекая его внимание. – Не с моей ногой делать альпинистские восхождения.

Григорий взглянул в сторону алькова и заговорил тоном барина, объясняющего бестолковой дворовой девке алфавит:

– Настя, в тех домах, о которых я говорю, есть собственные подстанции, и лифты там не ломаются.

Ой, не нравился мне сегодня Григорий! Дергается, смотрит не на меня, в сторону. Врет. Но в чем врет?.. Мутный разговорчик получался. Гриша ведь хронический жмот. А тут такое…

Я тут же набрала мамин телефон:

– Алло, мам, ставки растут. Григорий предлагает квартиру и денег двести тысяч евро.

Мама помолчала. Я слышала, как она барабанит пальцами по столу.

– Знаешь, Настя, мы сегодня с тобой к Илье приглашены, ему полковника дали, вот там и поговорим. Передавай Григорию привет и отсылай его… до завтра. Лучше всего надеть скромное черное или однотонное платье, все цацки сразу на себя не навешивай, а только самый дорогой бриллиантовый гарнитур…

– Хорошо. – Я отложила телефонную трубку, и Стерва лениво куснула ее. – Гриша, мама сказала, что мы завтра дадим ответ. Сегодня идем к дяде Илье, ему полковника дали, надо отметить.

– Завтра?

Григорий из всего разговора услышал только это слово. Он встал и ушел. Просто встал и без «до свидания» или «пока» ушел из квартиры, вытащив по пути пальто из шкафа. Совершенно на него не похоже. Или он всегда был показушно воспитанным, а я не замечала?

Хотя, если б у меня оттяпали купленную квартиру, я бы и улыбаться не смогла… А может, Катя бравировала перед знакомыми богатым любовником, а сама спонсировла покупку?.. Может быть. С Катей все могло быть.

Глава 4

Дядюшкино чинопразднование

Закрыв за Григорием дверь, вернее, обе стальные двери, я села перед трельяжем в спальне. Григорий не услышал, что мы сегодня идем поздравлять новоявленного полковника, ему это неважно, а вот для меня это событие из ряда вон выходящее.

В гостях у маминого двоюродного брата мы бываем раз в год, на его день рождения. К моей маме семья дяди Ильи относится хорошо, но меня к ним приглашают из жалости. Я не люблю ездить туда из-за Андрея, сына дяди Ильи и тети Маши. В детстве он мне постоянно хамил, а в последнее время разговаривал как с неизлечимо больной… умственно больной…

Теперь мама решила похвастаться наследством. И я ее понимаю. Мне тоже хочется показаться в платье за штуку евро, с бриллиантами в ушах и на руках. Да еще на новой перламутровой машине.

Я уже прикидывала, какое из Катиных платьев сможет на мне застегнуться и как будет смотреться колье из двадцати семи бриллиантов… Но Стерва кротко тявкнула и скосила вишневые глазки, призывая к сочувствию… Блин, надо ее выгулять, неизвестно, во сколько закончатся мои показательные выступления на дне рождения дяди.

Погода была так себе. Идти далеко с собакой не хотелось, и я, дождавшись, когда Стерва оросит газон с зеленой травой и желтыми листьями, собралась щелкнуть пальцами, давая команду «домой». Но моя поднятая рука замерла.

Правее, у высокой ограды, в кустах сирени, курил парень, рассматривая окна моего дома. Очень высокий, очень стройный, почти худой – то есть мой любимый размерчик…

Парень повернулся, и сердце мое екнуло. Не дай бог в такого влюбиться. Правда, глаза у него голубые, а я больше люблю темные, но такое дивное творение природы трудно испортить… И чего стоять и пялиться на него? Никогда на меня красавцы мужчины не обращали внимания… и, может быть, оно и к лучшему, голову терять не хочется. Нет! Хочется! Очень хочется! Но опасно. Для меня.

Щелчком пальцев я развернула Стерву, начавшую копать ямку, и мы благополучно вернулись в квартиру.

У дяди Ильи на меня всегда мало обращали внимания. Только тети Машина подруга, которая появлялась на каждом празднике с мужем-полковником, в этот раз сначала смотрела на мои кольца и колье со снисходительной брезгливостью, а потом, когда тетя, сминая свой необъемный бюст о ее плечо, прошептала что-то ей на ухо, явно расстроилась, рассматривая двадцать семь бриллиантов…

В фужер с водкой упала офицерская звездочка, мужчины в штатском, с военной выправкой встали, женщины выпили сидя.

Мило и скромно улыбнувшись, я пригубила шампанское и отставила бокал. Я очень не против выпить, но дома, без свидетелей, сидя в удобном кресле. После полстакана водки меня ноги не держат. Колени начинают работать не синхронно, и я падаю, если, конечно, не держусь за стенку, что тоже не доставляет особой эстетической радости ни мне, ни собутыльникам.

Двоюродный брат Андрей не рвался со мной общаться, но посматривал раз в пять чаще обычного. Интересно, с ним родители инструктаж проводили или он сам такой сообразительный?

Гости устроили танцы и слаженно прыгали на ковре гостиной под маршеподобные газмановские песни. Я скромно сидела около мамы, слушала словоизлияния гостей о сложностях в работе.

Дядя мой служит в милиции, теперь вот уже полковник. Тетя Маша тоже работает в МВД, занимает должность невысокую, но теплую, замещает заведующего аптекарским отделом. Сын в том же ведомстве дослуживается до крупнозвездных погон в аналитическом секторе.

Мне гудеж с застольными песнями и напольными плясками быстро надоел. Я достаточно покрасовалась, посверкала глазами и бриллиантами, удивила знакомых и незнакомых теток, так что пора было сваливать домой.

Мама уезжать не собиралась, ей было интересно со сверстниками. Мне в провожатые назначили Андрея. Я попыталась отказаться, но меня никто не слушал. Смешно. Сегодня меня провожают, а когда мы с мамой ковыляли по лужам или мокрому снегу после очередного показушного семейного юбилея, никому провожание в голову не приходило.

Андрей подержал мне пальто, вызвал лифт, помог сойти с лестницы. В автомобиль я села сама.

На третьем светофоре я сообразила, что еду в сторону старого, а не нового дома.

Припарковавшись перед подъездом, я включила сигнализацию и посмотрела на окна своей квартиры. Мне не понравился оттенок темноты за тюлем. Светловато. Может, я забыла выключить свет в ванной, двери которой обычно не закрывала, а может, мне только кажется?

Открыв подъезд, я осторожно начала подъем по лестнице, подняла голову и… остановилась. На верхней ступеньке, радостно глядя на меня, сидела поскуливающая Стерва с голубеньким бантиком на челке.

Странно, не могла же я оставить Стерву вне жилищного пространства. Или могла?

Бедная моя собака, сколько же часов она здесь провела? Но тоже странно. Такую псинку, как моя Стерва, вряд ли кто оставил бы без внимания. Или сопрут, или пожалеют. Значит, я не заперла квартиру, и собака выбежала мне навстречу?

Как предпоследняя тупица, я подергала дверь и удостоверилась, что она стоит незыблемо запертой. Взяв Стерву на руки, я поправила ей бант и открыла дверь для немедленного своего успокоения… Хрена. Успокоения быть не могло.

Первое, что я увидела, так это содранное ковровое покрытие в коридоре. Напрочь снятый палас сдвинут к вмонтированной мебели прихожей. Та-ак. И что дальше? Дальше было еще хуже. В ванной горел свет. Честное слово, уходя, я его выключала.

Нашарив справа от входной двери выключатель, я им щелкнула… и вот она, первая, но самая достоверная неприятность. Ящики в мебели гостиной были выдвинуты, шкатулка с документами опрокинута. Расстегнутая незнакомая спортивная сумка стояла на полу.

Вспомнилась какая-то молитва, типа «убереги меня от напастей»… Не помогло. Войдя в гостиную, я увидела под окном, на полу, незнакомого парня… Маленький, черноволосый, одет, как старшеклассник. С шеей у него было не все в порядке. Как бы и не было шеи. Кровавое месиво.

И пятно на дорогущем ковре.

Не знаю. Наверное, надо было заорать. Или упасть в обморок. Или заорать, кинуться к телефону и потом упасть в обморок. Наклонившись над парнем, я встретилась с ним взглядом. Парень молча моргал.

– Потерпи, сейчас вызову врачей. Ты меня слышишь?

Парень несколько раз моргнул и сделал жест рукой, показывающий, что мне лучше уйти.

Не выпуская из рук собаку, я тихо вышла из квартиры.

Зайдя в темные кусты, я набрала «02» и «03». Милиция и «Скорая» приехали через пять минут. Две машины с мигалками. В подъезд трусцой засеменили люди в форме, в окнах моей квартиры зажегся свет и засверкали вспышки фотоаппарата.

К парню подбежали люди с носилками, и мне стало немного спокойнее. Не знаю, что он делал в моей квартире, скорее всего, залез что-нибудь украсть. Но ведь кто-то решил его остановить – и сделал это с крайней жестокостью.

Глава 5

Кого и за что?

Я стояла в тени полуоблетевшей сирени, сжимала Стерву. Собака слегка дрожала, но молчала. Выждав еще минут пять, я поставила Стерву на землю. Она залилась радостным лаем, наскоро пописала и рванула к огромному милиционеру, задумчиво курившему у подъезда. У милиционера собака остановилась, и он с удивлением уставился на нее.

– Эт-то что за зверь неустановленной породы?

Я, прихрамывая, вышла из-за куста.

– Это йоркширский терьер. Нравится?

Пожилой милиционер растерянно оглянулся вокруг, считая заигрывания с ним, а также рядом с местом преступления совершенно неуместными. Только моя хромота смирила его с неуставной формой его приветствия.

– Девушка, в этом доме произошел несчастный случай. Вы что-нибудь можете сообщить по этому поводу?

– Могу. Я возвратилась домой. Поднимаясь по лестнице, увидела свою собаку, которую несколько часов назад собственноручно заперла в квартире. В квартире, кстати, была включена сигнализация. На полу гостиной лежал неизвестный мне парень с поврежденным горлом. Пришлось вызвать вас.

Милиционер, разговаривающий со мной в пол-оборота, не надеявшийся услышать ничего вразумительного, развернулся ко мне всем корпусом.

– Давайте, девушка, пройдем в квартиру, там удобнее показания записывать.

Я пожала плечами, подхватила на руки Стерву и пошла в подъезд.

– Меня Сергей Дмитриевич зовут, – проворчал милиционер мне в спину.

– Очень приятно. Настя, – оглянулась я.

По всей квартире горел свет. Парня переложили на носилки, и врач оказывал ему первую медицинскую помощь. Вокруг сидели на корточках, ходили из комнаты в комнату и просто стояли люди в форме и в штатском. Самым спокойным оказался оператор, он ходил, вцепившись в свою видеокамеру, и что-то бубнил под нос, плавно обходя мебель и криминалистов.

Сергей Дмитриевич крепко взял меня под локоть, подвел к лежащему на носилках парню.

– Знаете его?

Сглотнув подступившую тошноту, я сразу же отвела взгляд.

– Нет. Второй раз вижу.

– Второй? А когда первый? – оживился милиционер.

– Когда в квартиру недавно вошла, я же вам рассказывала. Что у него с горлом? Закройте, а то меня стошнит.

– Пулевое ранение.

В квартиру вошел водитель со «Скорой». Они с врачом взялись за носилки и вынесли раненого парня.

Криминалист продолжал пачкать мою мебель серым порошком.

– Пойдем, Настя, в другую комнату, – оглядевшись, предложил милиционер. – Не будем здесь мешаться.

Пока Сергей Дмитриевич располагался в гостевой спальне, расправляя на столе протокол допроса, я позвонила маме. Тетя Маша долго ее не звала, расточая мне комплименты по поводу того, как я похорошела. Я не отвечала, ждала, когда же она услышит мое молчание. Не сразу, но все-таки она поняла.

– Что случилось, Настя?

– У меня в квартире раненый незнакомый молодой человек.

Тетя Маша охнула, трубка стукнулась о стол. Было слышно, как выключили музыку и затих гул веселых голосов.

В другой компании я никогда бы не стала говорить о случившемся, не стоит тревожить людей своими проблемами. Но сегодняшние дядины гости были из тех самых органов, которые мне сейчас были жизненно необходимы.

Мама взяла трубку и взволнованно-пьяным языком начала расспрашивать:

– Кто? Где? Почему? Когда ты успела вляпаться?

– Мама, не могу я опять все заново повторять. Ты приезжай, а то мне страшно.

Мама ойкнула. Я не видела, куда она побежала после того, как отдала трубку дяде Илюше, но уверена, что одеваться и спасать меня. Сейчас она не будет экономить денег на общественный транспорт, достанет свои последние деньги или напористо займет у гостей, невзирая на должность и степень опьянения.

Дядя Илья откашлялся в трубку, почмокал губами и почти членораздельно спросил:

– Настя, у тебя какой округ, Северный?

– Нет, я ведь теперь в новой квартире. Северо-Западный.

– Ах да. Тогда совсем хорошо, у нас там Юрка работает. То есть он сейчас здесь. Ты дай нам к трубочке из ребят кого-нибудь, кто поближе.

Я обернулась на Сергея Дмитриевича, который сначала нетерпеливо постукивал ручкой по столу, а потом с пристальным вниманием начал оглядывать стены.

– Вас можно попросить к телефону?

Милиционер скроил лицо пациента перед дантистом, но трубку взял.

– Майор Подвижников у телефона. Слушаю вас. – Лицо милиционера в один момент посуровело. – Поздравляю, Илья Александрович… Понял… Конечно… Понятное дело, всяко бывает… Здравствуйте, Юрий Борисович… А ничего пока не ясно… Постараюсь… Обязательно доложу.

Сергей Дмитриевич осмотрел меня новым взглядом:

– Юрий Борисович кто тебе? Они там в два голоса орали, я не понял.

– Дядин друг. Вместе в академии учились.

Худой интеллигентный мужчина, жене которого я испортила настроение своим бриллиантовым гарнитуром, – это и есть тот самый «Юрка». У него на лице была отпечатана академия. А вот на моем дяде образование практически не отразилось.

Следователь кашлянул в кулак, привлекая к себе внимание.

– А где ты работаешь?

– Завхозом на ЖБК, в заводоуправлении.

Сергей Дмитриевич опять посмотрел на мебель и на стены, прикидывая, чего же такого можно было украсть на заводе, чтобы все это купить. Строительные плиты машинами вывозить, что ли? Я скромно потупила взгляд.

– Эта квартира и все, что в ней, – наследство. У меня пятнадцать дней назад умерла тетя.

– Слышал о тете, слышал. Так, давай садись напротив, начнем записывать все заново. Откуда ты ехала? Куда?

Я села напротив майора, выставив больную ногу вперед и поглаживая собаку. На заполнение протокола ушло всего полчаса. За это время пару раз заходили другие милиционеры, шепотом докладывали Сергею Дмитриевичу о продвижении расследования.

Стерве надоели мои нервные руки. Она вырвалась и носилась по квартире, подняв хвост и тявкая на мужчин.

К концу допроса появилась мама с испуганными глазами. В двери она оттолкнула высоченного милиционера, метнулась ко мне, прижала к своей груди мою голову и гладила, гладила. Сергей Дмитриевич отвел глаза. В коридоре заскулила Стерва. Мама, не оборачиваясь, крикнула туда:

– Мужики, осторожнее! Она стоит тысячу евро!

Высокий милиционер в дверях вытянулся и даже поднял одну ногу. Мама оторвалась от меня, поймала Стерву и села рядом с Сергеем Дмитриевичем.

– Майор, что произошло?

Милиционер сморщился от запаха спиртного, пробубнил: «Вам дочь все расскажет», – встал и боком вышел из комнаты, стараясь ничего не задеть.

Мама немного обиделась на невнимание к ее особе, потом взгляд ее сфокусировался на бутылке мартини на журнальном столике.

– Настя, тебе необходимо выпить, снять стресс.

Она быстро встала, взяла два высоких бокала, налила по половине.

– За то, чтобы у нас все было хорошо.

После этого она залпом осушила бокал, со звоном поставила его на стекло столика и сердито посмотрела на меня.

– Ты чего плачешь?

Я шмыгнула носом. До приезда мамы надо было держаться, стараться выглядеть молодцом, а теперь меня развело во все стороны. Я тоже выпила мартини, стуча зубами о край бокала.

– Приехала, а у него вот тут, на шее, кровища. Жалко. За что его так?

Мама растерялась. Парня она не видела и переживала только за меня. Какой-то мертвый грабитель… Оно ей надо? Но, представив, что женщина ее возраста сегодня узнает о судьбе сына… мама тоже заплакала.

В комнате опять появился Сергей Дмитриевич, покосился на нас с сочувствием.

– Парня забрали, отпечатки сняли, можете начинать уборку, мы уходим. А тебе, Настя, хочу сказать – дело очень уж странное. Кстати, если б ты приехала на десять минут раньше, то могла бы поучаствовать в разборке.

Тяжелый бокал в моей руке выскользнул из мокрых пальцев и бомбой взорвался, упав на стекло журнального столика. Стекло пошло мелкими трещинами, литровая бутылка мартини и мамин бокал провалились на пол. Бокал треснул, бутылка осталась цела.

Сергей Дмитриевич неодобрительно покачал головой и вышел, громко закрыв за собой входную дверь.

Мама заголосила: «О боже, о боже мой!» – и побежала запирать обе двери на замки. Я, отставив ногу, раскорячкой нагнулась за бутылкой, отвинтила крышку и пила, не отрываясь, пока мартини не закончился. Вспомнился поворот к дому, который я пропустила. Как раз десять минут ушло на разворот.

Поставив бутылку на пол, я посмотрела вокруг пьяным и осмысленным взглядом. Мама, наоборот, смотрела на меня испуганными, но трезвыми глазами.

– Настя, кому мы перешли дорогу?

И у меня, и у нее возникло несколько предположений, в том числе и о квартире, но мы решили сегодня себя не накручивать, подождать завтрашнего дня. Хотелось посоветоваться с отцом, но он был на даче.

Подмели пол, задвинули ящики, стерли серый дактилоскопический налет с мебели. Скатали ковер с кровавым пятном, поставили его в коридоре у стены… и делать стало абсолютно нечего. Мама села в кресло перед телевизором. По десяти программам из двадцати стреляли или готовились стрелять. По остальным шла какая-то полукриминальная муть и жизнерадостные семейные разборки бесконечных сериалов.

Я легла на кровать. Вот только-только повезло, хотя через несчастье, и вот опять неприятности. А мне так хотелось счастья, хотелось влюбиться и чтобы это чувство было взаимным. Хотелось общаться с интересными людьми и быть самой интересной интересным людям…

Рядом со мной похрапывала собака, голубой бант сполз на левый глаз.

Глава 6

А мы без денег

Утром раздалось пять звонков в дверь, затем загромыхали ключи в замке. Я встала, надела халат и похромала в прихожую. В квартиру ввалился Григорий.

– Анастасия! Как я рад, что ты жива. А телефон включать надо, я же беспокоился.

– Ты потише, пожалуйста, кричи, мама спит. А откуда ты узнал… о случившемся?

Григорий снял пальто и кинул его мне на руки. Он начал снимать ботинки, неуклюже держась за стену, и только теперь я увидела, насколько он пьян.

– Киска моя, телевизор смотреть надо. Петровка, 38, сегодня с утра поведала столице и России о происшествии в твоей квартире и просила всех, кто хоть что-нибудь знает, помочь в расследовании. Парень в тяжелом состоянии и не сможет говорить как минимум месяц. У тебя рассол есть?

– Рассола нет. Есть мартини, коньяк, водка двух сортов и текила.

– Точно, я же сам покупал. Настена, как же тебе повезло!

– С телевидением? – Я не понимала пьяного оптимизма Григория, он меня раздражал. – Дядя Илюша, наверное, постарался.

– А кто у нас дядя Илюша?

Григорий выпрямился и зарычал на прибежавшую к нему Стерву. Собака ответила тем же. Я повесила пальто в шкаф и пошла на кухню, Григорий за мной. Он залез в холодильник, погремел открытыми бутылками.

– Так что там с дядей?

– Он полковник милиции. Уже целую неделю. Что-то типа отдела по борьбе с организованной преступностью. Вчера, как это случилось, я сразу ему позвонила. Я же говорила, мы к нему с мамой праздновать ездили.

Григорий наморщил лоб, через секунду широко улыбнулся:

– Не помню. Но это здорово. Текилу будешь?

– По утрам не пью. Григорий, а как же дверь вскрыли? Мне Катя говорила, охранная фирма, ставившая двери и сигнализацию, давала девяносто восемь процентов.

– Давала, но ты себе голову не забивай, пускай милиция разбирается, и если выяснится, что был взлом, сдери с фирмы деньги. Штуку баксов они должны выплатить как минимум.

Я сделала себе кофе и с отвращением смотрела, как Григорий опрокидывает в рот текилу.

– Мама твоя спит еще? Понял. Давай я пока с собакой по старой памяти погуляю. И включи телефон, наверняка знакомые интересуются.

Как только я включила телефон, он переливисто зазвонил.

– Алло, – пришлось откликнуться мне.

– Настя, ты хочешь меня в гроб ввести? Ни квартирный, ни сотовый телефоны не отвечают. – Усталый голос отца сжал мне сердце.

– Папочка, извини, мы думали, ты на даче.

– На даче тоже телевизор есть. Где мать?

– Спит. Перепила вчера.

– Разбуди.

Мама взяла у меня телефон и на автопилоте дошла до кухни. Оправдываясь перед отцом, она понюхала оставшуюся после Григория бутылку текилы на столе, налила себе граммов двадцать и быстро выпила. Отец продолжал нотацию по телефону, мама сокрушалась и поддакивала, но я видела, что она размышляет над проблемой – пить или не пить.

Я убрала с ее глаз бутылку в холодильник и пошла перепрятывать бриллианты из сумочки в сейф. Сейф у Кати был на треть заставлен коробочками с украшениями, но денег в нем не было ни копейки – ни доллара, ни рублика, ни еврика. Ключ от сейфа я положила в специальную щель ящика тумбочки и отправилась в ванную.

Пока я бултыхалась, мама приготовила завтрак, а вернувшийся с выгула собаки Григорий звонил в охранную фирму договариваться о смене замков.

Во время завтрака позвонила Мила и осторожно спросила, не случилось ли чего у меня? А то у нее на работе одна тетка сказала, что утром по телевизору был сюжет о несостоявшемся ограблении где-то в районе Тушина. Там еще собачку, йоркширского терьера, показывали.

– Мила, позвони позже, часа в четыре, я тебе новый адрес продиктую, вечером у меня поговорим.

Положив трубку, я внезапно вспомнила, что именно сегодня мне надо было выходить на работу, и поскакала в комнату переодеваться. Мама заглянула ко мне.

– Ты чего?

– Мне надо на заводе показаться. Продлю заявление за свой счет. У тебя есть деньги на такси?

– Нет, все вчера истратила. С ума сойти, такое наследство – и ни копейки денег. Григорий! Вы не дадите немного в долг? А то Насте надо до работы доехать!.. И мне на хлеб не помешает.

Григорий вышел в коридор, вытирая салфеткой рот, достал из кармана купюру и молча отдал маме.

– Мы отдадим. – Мама честно смотрела на него.

– Да ладно, это не деньги, – сморщился Григорий. – А вот насчет квартиры надо переговорить подробнее.

Я не стала слушать продолжения – мама легко скушает Григория и без моей помощи.

Как всегда, уборщицы начинали здороваться со мной через всю длину коридора. Электрик Евгений вмялся при моем появлении в стену и старался не дышать, надеясь, что утренний амбре до меня не дойдет. Я никогда не ленилась прочитать ему лекцию о вреде алкоголя на рабочем месте, но сегодня было не до этого.

В заводоуправлении я накатала заявление о еще одной неделе за свой счет и быстро подписала его у замдиректора. Объяснять ничего не надо было, мама уже позвонила и пожаловалась на мое плохое самочувствие.

Выдав уборщицам внеочередную партию порошка и чистящих средств, я попросила слесаря присмотреть за оболдуем электриком, без моей подписи выполнить заявки по электролампочкам и мелкому ремонту в кабинетах и разрешила Евгению оформить вместо болеющей второй месяц уборщицы его жену.

Уборщица со второго этажа начала жаловаться на отсутствие хороших перчаток, но я уже вприпрыжку шла к проходной. Поймала машину и понеслась домой.

Дома мама решала, что первым продать из моей квартиры. Катя оставила приличную сумму на счете, но взять я их смогу только через полгода.

Я ее не слушала, пошла в кухню на запах борща. Через пять минут там появилась и мама.

– Я решила пока в квартире ничего не трогать, – сообщила она. – Еду к отцу на дачу и там что-нибудь присмотрю для продажи.

Я с набитым ртом пожелала ей удачи. Уже одетая, она вернулась от двери.

– А квартиру придется продать, – заявила мама. – Нехорошая она. Не зря, конечно, Гриша за нее такие деньги предлагает, но лучше продать и не мучаться.

Я согласно покивала. Опять зазвонил телефон, и пришлось еду отставить. Звонил Сергей Дмитриевич, назначил мне встречу на завтра, на одиннадцать, в своем кабинете.

Что там мама говорила про квартиру? Нечисто здесь? А может, Катя действительно что-нибудь спрятала, и Григорий об этом знает? На сколько это что-то может потянуть, если Григорию не нужны ни дорогие картины, ни драгоценности?

Что можно спрятать в квартире небольшое по объему? Та-ак. Деньги, наркотики, бриллианты, диски. Что еще?

Стерва пришла на кухню и смотрела на меня с осуждением. Вот так, не успела она заснуть, как без нее кушают.

Я спросила собаку: что же могла здесь спрятать Катя, но Стерва чихнула и тявкнула, требуя еды. Я наложила ей в блюдце мяса и смотрела, как она ест кошачьими движениями. Уникальная собака, толку от нее никакого, а стоит бешеные деньги, и люди готовы их отдавать, потому что с ней приятно общаться, смотреть на такую милую мордашку и видеть преданные глаза.

Стерва доела мясо, пукнула и застучала лапой по полу, требуя прогулки.

На улице шел дождь со снегом. Гулять я решила, не выходя из-под козырька подъезда. Стерва в таких случаях очень быстро решала свои проблемы. Лавочка у подъезда была с одного конца сухая, и только я прицелилась на нее, как послышался скулеж моей собаки. Соскочив с приступочки, я в два прыжка зашла за кусты.

Старый перекормленный пудель философски смотрел мутным взглядом на Стерву, а она сидела перед ним и почему-то скулила. Хозяйка пуделя, толстая тетка, мерным голосом выговаривала обоим:

– Как не стыдно, пожилой пенсионер, а такие вещи делаешь.

Запыхавшись, я встала около огромной женщины. Ничего себе плащики носят российские пенсионерки, лайка, между прочим.

– Какие он вещи делает?

– Наскакивает. Ему до встречи с собачьим богом полграмма осталось, а он наскакивает. Испугал бедняжку.

Особенного пыла и страсти в пуделе не наблюдалось. Он все так же сидел перед Стервой, и она смотрела ему в глаза. Гипноз.

Сбоку потянуло табачным дымом. Обернувшись, я увидела вчерашнего красавца. А вот и мой гипноз. Взгляда отрывать от него не хотелось. Нос с горбинкой, волнистые светлые длинные волосы до плеч. Парень плавным жестом, пропуская волосы сквозь пальцы, завел пряди назад. В руке с сигаретой у него болтался собачий поводок… Значит, есть надежда еще раз его увидеть.

Женщина дернула меня за рукав.

– … Не говорят, кто?

– Кто?

– Ну грабитель твой.

– Не говорят. Документов при нем не было.

– Не страшно тебе спать-то в квартире после Кати? Душа, она сорок дней на земле еще кружит.

– Пока не страшно. Я скоро съеду.

– Куда? – Женщина с тревогой посмотрела на меня. Самые любопытные пенсионерки в мире – это российские пенсионерки.

– Пока не знаю, куда. Обменяюсь.

Мне разговор был неинтересен, мне интереснее было смотреть левее. Парень широким жестом бросил сигарету в кусты и пошел прочь. Я готова была идти следом. И уже сделала шаг… но тут Стерва очнулась и ломанулась к подъезду. Крикнув тетке: «До свидания», – я поскакала за собакой.

Стерва отряхнулась и, пока я снимала сапоги, убежала прятаться. Она ненавидела мыть лапы. Я не спеша надела тапочки и пошлепала ее отлавливать. Стерва спряталась за пальму в гостиной и даже зарычала на меня.

– Иди сюда, Стерва.

Собака обнажила мелкие зубы и сделала рывок в сторону. Я тоже сделала рывок, Стерва наткнулась на мою руку, оттолкнулась от нее, подпрыгнула и сбила полуметровое плоское керамическое кашпо на стене. Кашпо разломалось на куски. На моей руке остались три кровавые царапины. Стерва забилась под тумбочку, а я развернулась и пошла за веником.

Ничего себе я взялась за наследство. Вчера столик стеклянный грохнула, сегодня кашпо ручной работы расколотила – так, глядишь, вернусь в прежнее полунищенское состояние.

Тщательно собрав крупные куски керамики и комья земли, я достала пылесос. Пострадавший плющ необходимо было пересаживать. Например, к пальме.

Потянув за ветку, я размотала длинное растение и увидела в его корнях плоский полиэтиленовый пакет. Полиэтилен был очень плотный и почти непрозрачный – но евро, они и в Африке евро.

Глава 7

Цветочные евро

Пакет я распотрошила на кухне зазубренным ножом и от волнения даже не порезалась. Пачка была в банковской упаковке. Значит, здесь десять тысяч евро. Миленький цветочек рос у тети на стене.

Я передумала пересаживать плющ. Наоборот, застелила пол газетами, подтащила к пальме два пустых пакета и переложила в них землю из керамической кадки. Землю пришлось копать мельхиоровой лопаткой для торта. В кадке ничего лишнего, в смысле денег, не оказалось. Обидно. Пришлось возвратить землю на место и туда же вкопать плющ.

Та-ак. Что мы теперь имеем? Мы имеем возможность найти в цветах или в иных предметах обстановки пачки полноценных европейских денег. Может, из-за этого Григорий так хочет меня отсюда выселить?.. Но ведь все вещи мне отдавались не глядя. И кашпо это тоже. Нелогично. Так что же, у Кати стены из золота, что ли? Я подошла к стене и подцепила уголок. Под бумагой серел бетон, я постучала по нему, прислушалась. Стена типовая. Уж в этом я понимаю.

Пройдясь по квартире, я насчитала четверку больших цветов и десять маленьких. Мелкими были кактусы, не считая метрового в объеме монстра, который стоял возле компьютера в гостиной. Его я проверила вторым.

Ура! В нем тоже был запаянный четырехугольник, но с купюрами по пятьдесят евро. Радость моя была в два раза меньше, но, рассудив здраво, я решила представить самой себе, что первым бы разбила горшок с кактусом, тогда кашпо с плющом доставило бы мне радости в два раза больше. И я порадовалась за себя еще раз, уже полноценно, на общую сумму в пятнадцать тысяч.

На мои ахреологическо-цветочные раскопки ушел целый час. Стерва смотрела за моими действиями с неослабевающим интересом, все время пыталась помочь копать и теперь походила не на элитную йоркширку, а на половую щетку после генеральной уборки в городском подземном переходе.

Позвонил папа и взволнованным голосом доложил о неприбытии моих многоуважаемых родителей сегодня в стольный град Москву по причине их с мамой совместного желания произвести опись ценных предметов на унаследованной папой даче. Мне рекомендовалось, дабы не было страшно, пригласить к себе ночевать Милу или любого другого человека, приемлемого для достойного проведения вечернего досуга.

Вот такая речуга. Она означала, что папа немного выпил, мама жарит картошку на свиных шкварках, а в холодильнике охлаждается водка. Я заверила папу, что всенепременно прислушаюсь к его рекомендациям и нагоню полный дом гостей, а также пожелала им с мамой хорошо провести вечер и помириться. Папа промямлил благодарственные слова.

Мне кажется, что после разъезда с сестрой, когда Катя перестала ежедневно напоминать отцу об измене мамы, он стал чаще у нас бывать. А после смерти Кати, которая, кроме меня, была единственным знающим о мамином загуле человеком, папе стало некого стыдиться, и он опять потянулся к маме.

Они прожили вместе почти двадцать лет и не надоели друг другу. Мне не надо было об этом рассказывать, достаточно было видеть их по утрам, когда мама потягивалась, одной рукой нащупывала пульт телевизора, а другой тормошила сонного папу, у которого на щеке были видны розовые полоски наполовину от подушки, а наполовину от маминой ночнушки, в которую папа утыкался во сне.

Наверное, к возрасту «ягодки» моей маме захотелось африканских страстей и дополнительных материальных субсидий, но для любовницы она была слишком властной.

Мне она не каялась в своих ошибках, не рыдала на плече и у отца прощения не просила. Но иногда, ковыляя ночью в туалет через ее комнату, я слышала, как она плакала. Она не ревела в подушку, она лежала на спине, лицом к потолку, сдерживала вздохи и вытирала слезы со щек.

Господи, да о чем я думаю! Родители разберутся в своих отношениях в любом случае, а я сегодня нашла клад!

Не знаю, как реагируют на найденные пятнадцать тысяч миллионеры, я миллионеров мало встречала, практически ни одного, но моя радость перешла в другое качество. В раздумье. Куда денежки потратить? В принципе это не проблема, тут моя мама справится за день, но мне тоже хотелось бы поучаствовать в этом нелегком деле.

Надо настроиться и понять – чего же мне хочется больше всего? Квартира, машина, дача и тряпки, о которых я мечтала, теперь у меня есть. Чего у меня нет?.. Любимого человека. То есть для «перепиха» может подойти и Леонид, который периодически приходил в гости. Но как любимый человек он восприниматься не может, он много выпивает за вечер и в постели думает только о себе.

Чего же я хочу еще? Чтобы родители опять поженились! Но этого за деньги не сделаешь. А что можно за деньги? Операцию. Операцию, пятую по счету, на мое многострадальное колено. А на сколько она потянет? Тысяч на двадцать. Что из этого следует? А то, что пора браться за остальные цветочные горшки. Если там есть пачки хотя бы по пять и одному евро, то и это неплохо.

Я вспомнила вчерашнего раненого парня. Скорее всего, его личность уже установили… Думать о нем было тяжело.

Взяв жостовский поднос, я пошла в спальню за цветочными горшками.

Естественно, что телефон зазвонил именно тогда, когда я шла обратно с тяжелым подносом, стараясь не упасть. Звонила Мила. Она, понизив голос, начала рассказывать о пользе регулярной половой жизни для женщины. Я с ней согласилась коротким «Ну?», и Мила попросилась сегодня в гости вместе со своим воздыханным Шурочкой.

Для набивания себе цены я выдержала ее монолог о ценности человеческого общения еще минуту и согласилась принять сегодня в новой квартире не только Милу, но и Шуру. Мила замялась на секунду.

– А Леонид?

– Что Леонид?

– Шурка без него может отказаться.

– Ну и черт с ним, посидим вдвоем. Мне тебе надо многое рассказать.

– Настя! В отличие от тебя я не фригидная эгоистка. Я с Шурой трахаться хочу!

Мила заорала в полный голос, и я представила реакцию окружающих ее дам в консервативной редакции технического издательства.

Мне стало жалко Милу. Она не могла привезти Шуру к себе домой. Там, как и у нас, тоже были две проходные комнаты, активнейшая Милкина мать и еще пятилетний сын Милы, Вовочка.

– Ладно, часам к семи подгребай со всей своей компанией. Можете ничего не покупать, сама сделаю стол – как новоселье и как поминки по моей любимой Кате.

– Спасибо, Настюша! Мы будем ровно в семь. Целую!

Пока я не поступила, с подачи Кати, в институт, я думала, что самая настойчивая и громкоголосая женщина в России – это моя мамочка. Но после посещения квартиры Милы поняла, как ошибалась.

При обсуждении качества купленного сегодня мяса Милина мама, не особо напрягаясь, перекрыла звук собственного работающего пылесоса и соседской дрели.

Мила тоже не особо сдерживалась при изложении своих мыслей. Иногда ей удавалось говорить тихо, происходило это на экзаменах, когда она не знала материала. Если, не дай бог, в этот день она случайно подготовилась к вопросам, бедным преподавателям головная боль была обеспечена минимум на сутки.

Она говорила уверенно, рубила рукой воздух и потряхивала головой с пушистыми волосами. Перебивающих вопросов преподавателя она просто не слышала и излагала выученный, а иногда даже и понятый, материал до конца. Не справляясь со звуковым напором, гудели оконные стекла и дрожали входные двери.

Одногруппникам не приходилось переспрашивать, на какой вопрос ей пришлось отвечать – не услышать ее ответ могли только прохожие на другой стороне улицы. Остановить Милу можно было, только придвинув к ней зачетку с вожделенной четверкой. При тройке Мила впадала в праведный гнев и тихо орала, чтобы ей задали дополнительный вопрос. Опытные преподаватели при ее ответе выходили в коридор покурить.

При таких качествах в ней должно было быть не меньше центнера веса, как в мамочке, но Мила весила от силы пятьдесят килограммов, в чем я ей искренне завидовала.

Я перенесла в ванную остальные цветочные горшки и выстроила их на дне треугольной джакузи. Цветы стояли зеленым теплым оазисом на газетном островке внутри бледно-салатовой ванны.

Это была самая необычная азартная игра, почище любой рулетки. Я конвейерным способом опрокидывала землю из горшков, в горку земли запускала пальцы и разминала комки почвы, стараясь нащупать инородный предмет.

В корнях третьего растения, «рогатого» кактуса, была еще одна пачка по пятьдесят евро. Я наспех вскрыла пачку, убедилась, что банковская упаковка не повреждена, а значит, здесь сто купюр, отложила деньги на стиральную машину и осторожно принялась за следующие горшки. Но они оказались пустыми.

В чувство меня привел звон настенных часов. Блин, половина седьмого! Я метнулась в ванную и быстро утрамбовала землю и цветы обратно по горшкам.

Расставив цветы по старым местам, я тщательно вымыла ванну, подкрасилась, надела серебристые брюки, а сверху китайский голубой шелковый халат с вышитыми на спине тростниками и хижинами с загнутыми крышами. Скрепила его на груди огромной серебряной брошью. Груди полукружьями вываливались из тесного халата. Вот я какая была! О-го-го!

Глава 8

Вечерний тусняк

Мила и ребята приехали в половине восьмого. Шура протянул мне тортик размером с детский кубик. Леонид держал в руке что-то вроде цветка. В пластмассовый цветочный стакан был втиснут огрызок традесканции. Такими «подарками» по десять рублей штука торгуют старушки у метро.

Пока я рассматривала цветок, мои гости замерли на пороге, и рты их открылись до неприличия. Стоять в шелке при открытой входной двери было холодно, и я втащила гостей в прихожую.

– Настька, обалдеть, как выглядишь! – Мила это сказала вполголоса, но спящая в кресле Стерва вздрогнула и с испугу тявкнула на вошедших.

– Ой, какая красотуля!

На ходу скинув куртку, Мила стала ловить Стерву, но та привыкла к тишине в доме и сбежала в спальню.

Шура и Леонид, непривычно пришибленные, чинно разделись и, почему-то поклонившись мне, вошли в гостиную.

Расставить по местам цветы я успела, а вот накрыть стол – нет.

– Мила, у меня два важных дела случайно образовались, со столом пока не получилось, – сообщила я. – Но я предлагаю такой вариант. Вы разбираетесь с гарниром и сервировкой, а я быстро иду в магазин, он в соседнем доме.

Шура и Леонид синхронно и согласно закивали, Мила с незакрывшимся ртом разглядывала обстановку.

– Твою мать, Настька! Зашибись, какая квартира.

Это Мила сказала очень тихо, а мне на секунду показалось, что в ее голосе появилась обида, а в глазах – и черная искра зависти.

– Да, Милочка, квартира хорошая, но придется менять, – устало вздохнула я. – У меня трудности, все не так радужно, как выглядит: вон, видишь, кровь до сих пор не могу до конца оттереть. Но давай об этом потом.

Мила, повеселевшая при слове «трудности», поцеловала меня в щеку.

– Ладно, беги, Настюша, беги, а то мужики обидятся, мы же после работы, голодные. У метро от сосисок в тесте отказались, берегли животы для застолья.

Я надела плащ на халат. В сбербанке поменяла сто евро и впервые прошлась по супермаркету, ни в чем себе не отказывая. Конечно, я не стала покупать икру и французское шампанское, но нарезанную колбасу двух сортов, французский сыр и киевских котлет прикупила. Еще набрала пива на опохмелье, пяток различных соусов, конфет и фруктов.

Из прихожей я сразу, не раздеваясь, прошла в гостиную. Как я и ожидала, Мила приготовила картофельное пюре и нарезала овощей для салата, а два приятеля сидели за столом, смотрели телевизор и активно потребляли мартини с водкой. Поставив тяжелые пакеты у ног ребят, я постучала вилкой по хрустальному бокалу.

– Господа! Приказываю строем и рысью направиться на кухню и подготовить закуски. О спиртном, пока мы все не сядем за стол, забыть. Приказ понят?

Шура среагировал первым, вскочил и вытянулся во фрунт:

– Есть, таарищ енерал.

Леонид тоже выбрался из-за стола, но не так молодцевато. Подхватив пакеты, ребята промаршировали на кухню.

Мила, удивленная моим громким голосом (я повышаю голос крайне редко), проводила ошарашенным взглядом марширующих Леонида и Шуру. Мила потянулась идти за ними, но я зашипела: «Они сами», – и поманила ее за собой.

Стерва, вышедшая из спальни, неспешно направилась в сторону кухни. Новые люди в квартире, по ее личным наблюдениям, на первых порах заигрывали с ней. Наивная собака! Давно замечено, что мужчины отдают вкусные куски домашним животным только в присутствии женщин.

Мы прошли через большую комнату, и я открыла дверь лоджии. Мила начала и здесь охать от восхищения, рассматривая стены, отделанные резным деревом, но я ее охолонила:

– Мы здесь не за этим.

Я подняла в углу лоджии крышку в полу и кивнула в открывшийся прямоугольник с автоматически зажегшейся подсветкой:

– Лезь, там подпол. Выбери огурчики, варенье и еще что-нибудь. Не хочу туда ребят посылать, там стоят две бочки с вином.

Мила радостно ойкнула и быстро исчезла в погребе. Через несколько минут, в которые я прослушала громкие вскрики восхищения из-под земли, на полу лоджии стояли нужные банки.

– Да, с таким погребом, – Мила легко вылезла из подпола, – можно запросто пережить пару-тройку экономических кризисов.

Я гордо согласилась, и мы пошли к ребятам на кухню.

Два увальня разложили закуску по тарелкам с неожиданным изяществом, не забыв украсить зеленью и подровнять неровно лежащий хлеб, нарезанный Милой. Заодно они заправили майонезом салат и соорудили сверху его мухомор из помидора.

Первый тост выпили, не чокаясь, за Катю. Мила знала ее хорошо, Леонид видел пару раз, Шурик слушал наши воспоминания с открытым ртом.

Через полчаса вино и водка взяли свое, и мы свернули на привычную программу. Пили за новую квартиру, друг за друга, за взаимопонимание и так далее. За месяц, что мы не виделись, накопилось много новостей.

Мила подыскала себе новую работу, но место освободится только к концу следующего месяца. Шурик похвалился повышением в должности. Леонид встрял с рассказом о случае на работе, когда один мужик сдуру купил билет «Русского лото» и выиграл почти штуку баксов.

Я, как и все, сделала удивленно-завистливое лицо. Найденные сегодня деньги лежали в сейфе Кати и оттуда грели мне душу.

Все стали вспоминать случаи крупных и мелких выигрышей, находки кошельков на улице или золотых украшений в общественных туалетах. Я слушала с интересом. Меня раздирало желание похвалиться, но я девушка начитанная, я знаю, что после первого шока радости последует огромная, искренняя Черная Зависть.

Постепенно мы перешли на более страшные случаи. Выключили верхний свет и зажгли свечи. Заговорили о вещих снах, о привидениях и убийствах. Мила с расширенными от любопытства и водки глазами спросила, не посещает ли меня Катя. Я замахала руками, сплевывая через левое плечо. Но не выдержала, заплакала.

– А вчера в это самое время вон там, у окна, лежал раненый парень, – сквозь слезы проговорила я. – Лет двадцати. Кровищи было… Жалко его. И меня.

Шура и Леонид замерли с рюмками в руках, Мила хлопнула ладонью по столу:

– Мужики, я же ей и позвонила с утра, как только услышала об этом.

Начались расспросы и комментирование случившегося.

Я рассказывала о вечере у дяди, о милиции, о «Скорой». А перед глазами был молодой парень с простреленной шеей и пятно на розовом ковре. Мне стало совсем плохо, и я разревелась в голос. Мила пересела ближе и утешала, размазывая слезы по моему лицу.

Шура с серьезным лицом изрек соломоновское «все проходит, и это пройдет» и предложил выпить. Мы молча выпили. Я оглянулась. Квартира показалась чужой. Надо продавать и не сомневаться.

Ночью Леонид не всегда забывал обо мне и даже не очень потел. Мы спали с ним в гостиной, на диване у стола, не задувая свеч. Мила и Шура проверяли на прочность кровать в другой комнате.

Стерва, из любопытства забравшаяся в комнату гостей, оттуда не уходила и подвывала при самых страстных вскриках Милы. Я при этом чуть не падала с дивана от хохота, Леонид просил меня не отвлекаться.

Глава 9

Познакомилась

На следующее утро болела голова, пахло сгоревшими свечами и скулила Стерва. Я совершенно забыла, что собаку надо выгулять. Стерва села перед диваном и смотрела мне в глаза.

Пришлось вставать. Леонид спал или делал вид. Одеяло с него наполовину слезло, талия мягко переходила в живот, лежащий дополнительным полушаром на простыне. Мне кажется, что у женщин это выглядит эстетичнее.

Стерва, настойчиво взвизгнув, напомнила о себе. Я с полузакрытыми глазами натянула джинсы, носки, два теплых свитера и свою старую куртку. Получился толстый пузик на негнущейся ножке.

Погода на улице была что называется «займи, но выпей». Небо серое, дождь со снегом. Черные ветки деревьев, золотые листья поникли.

Стерва бодро сбежала с лестницы и потрусила к деревьям под окнами.

Холодный ветер метнул в лицо горсть мокрого снега, глаза на секунду закрылись. Сзади хлопнула подъездная дверь, и меня толкнула пронесшаяся мимо махина. Я упала.

Пролетевшее мимо существо вернулось, уселось на асфальте напротив меня и с интересом смотрело на мои попытки подняться.

Это была огромная темно-серая собака, мастиф. Ухоженная такая собачка, на фоне которой я выглядела бомжихой в гололед.

Пока я, согнувшись каракатицей с отставленной негнущейся ногой, пыталась встать, рука в тонкой перчатке поддержала меня под локоть. Я скосила глаза на помощника… и мне стало совсем стыдно. Передо мной стоял тот самый красавец.

Молодой человек не поздоровался и сочувственно не улыбался. По взгляду было понятно, что его больше заботит, не поранилась ли и не запачкалась ли его псина при столкновении с ненужным предметом, то есть со мной.

А я буквально карабкалась по парню для принятия вертикального положения. Он удовлетворился результатом моего выпрямления, отряхнул свои перчатки и, не оборачиваясь, вприпрыжку сбежал со ступенек. Грациозно, легко.

Из кустов ему под ноги выбежала Стерва. Парень постеснялся на нее наступить при свидетеле, споткнулся и упал. И этот недобитый собачник смотрел с осуждением не на Стерву, а на меня.

Стерва протявкала о своем отношении к падающим на нее людям и начала забираться по ступенькам. Сделав несколько шагов, я подхватила собаку. Парень уже поднялся и смотрел на мои ноги.

– Давно из гипса? – спросил он после долгого молчания.

– Уже двадцать два года.

– Подожди. Так тебя действительно моя собака сбила?

– У меня нет привычки кидаться под собак, особенно в семь часов утра. – С этими словами я развернулась и, стараясь все-таки согнуть чертову ногу, пошла к дверям подъезда. Парень в два прыжка оказался передо мной.

– Подожди. Ты это… извини за собаку. Хочешь, прогуляемся, поговорим?

– Мне холодно, и нет настроения разговаривать, – честно призналась я. – До свидания.

Действительно, настроения не было. Я не мазохистка. Стоять перед мужчиной своей мечты в мокрой старой куртке, хромоногой, невыспавшейся и с похмелья – мне, мягко говоря, удовольствия не доставляло.

– Пока, – растерянно ответил парень.

Он удивился. Понятное дело, ему нечасто отказывают.

В квартире все спали. Я откупорила темное пиво и толкнула Леонида в бок.

– Ты на работу сегодня поедешь?

– Через полчаса встану.

Приготовив на скорую руку завтрак, я с удовольствием вытолкала мужчин из квартиры.

На сегодня из серьезных дел необходимо было заехать к Сергею Дмитриевичу, поговорить об убийстве и узнать о примерной сумме за операцию на колене.

В одиннадцать я чувствовала себя вполне сносно. А вот Сергей Дмитриевич, хоть и смотрелся в своем кабинете весьма солидно, явно вчера не кефир на ночь пил.

Майор положил на протокол допроса несколько фотографий.

– Узнаешь?

На одной фотографии за праздничным столом сидела компания, старательно смотревшая в объектив. На другой фотке сильно накрашенная девушка с сигаретой в руках, оседлав лежащего на полу парня, делала вид, что ей весело. Парень, изогнувшись, пялился со счастливой улыбкой на фотографа.

– Это что, он? – спросила я, узнав позавчерашнего пострадавшего.

Сергей Дмитриевич посмотрел на меня поверх очков.

– Он. Игорь Евгеньевич Пирожкин. Компания на этой фотографии – его близкие друзья, сформировавшаяся банда, так сказать. Они угоняли машины, подсылая своих девушек. Схема самая простая, без затей. Вечером подвыпившая веселая девушка ехала с мужчиной в темное, лесистое место или в глухой двор. Там предлагала за проезд расплатиться натурой. Во время подготовки процесса к машине подходили ребята, фотографировали сцену и выкидывали владельца из автомобиля. Если пострадавший слишком рьяно начинал искать угнанную машину, ему домой высылался самый откровенный снимок… В начале года все, кроме Игоря, сели. Его случайно не было при милицейской операции с подсадной уткой.

Следователь говорил устало, иногда снимал очки и сильно тер глаза. Мне стало его жалко.

– Сергей Дмитриевич, у меня пиво есть. Хотите?

– Не положено. – Он зевнул, прикрыв рот рукой. – Давай, но дяде не проболтайся.

Я достала из сумки две бутылки, открыла обе и одну протянула следователю.

– А что он в квартире делал? – спросила я тут же. – Что в той сумке, которую вы из квартиры взяли?

– Документы и диски. Документы – вот они. На квартиру, на машину, на фирму. Мы копии сняли. А диски пока придержим. – Следователь подвинул ко мне по столу прозрачную папку с бумагами. – Под заказ парень что-то искал.

Мы допили пиво, Сергей Дмитриевич закурил, но, увидев, как я сморщилась, затушил сигарету.

– Вчера ничего особенного не случилось? Криминального? – спросил он.

– Нет, – честно призналась я. – Мама с папой помирились.

– Ладно, Настя, иди. Будет что нового – звони, телефон знаешь.

Я поставила пустые бутылки в пакет, проговорила дежурное «спасибо» и с удовольствием вышла из казенного учреждения с пустыми коридорами.

Домой я поехала на такси, могла себе позволить.

Дома папа, со Стервой на руках, дремал перед телевизором, Мила и мама возились на кухне.

Настроение резко пошло вверх, и очень захотелось погулять с собакой. Я не врала себе, мне хотелось «случайно» показаться тому парню с мастифом не в утреннем затрапезном виде, а подготовленной.

Мама и Мила слаженно мыли посуду, обсуждали тему цен на продукты, одежду и предметы быта. Слушать их не было сил.

Зубы были почищены два раза, косметика подправлена. Лицо смотрело из зеркала почти осмысленно, глаза не косили, руки не дрожали. Новые спортивные ботинки, горнолыжная куртка. Я готова.

Тихо сняв с папиных колен Стерву, я вышла на улицу. Сделала два круга вокруг дома. Интересующий меня объект отсутствовал. А жаль. Погода к середине дня разгулялась, солнце припекало, высушивая асфальт и золотящиеся листья. Я уже полчаса маячила перед окнами дома.

Днем любителей прогулок на поводке было мало, около нашего дома – ни одного. Я решила не расстраиваться и вернуться в лоно семьи.

У подъезда, глядя в лужу у себя под ногами, сидел на лавочке и курил утренний парень. Его огромной собаки рядом не наблюдалось, и парень не отвлекался ни на что, сосредоточился на своем отражении в дождевой воде. Но я знала, как привлечь к себе внимание, и обернулась к собаке:

– Стерва, иди сюда, милая. Стерва, перестань есть всякую гадость.

Не пришлось даже голоса повышать. Парень смотрел на меня и Стерву озадаченно.

– Слушай, ты сама ее так назвать догадалась или кто посоветовал?

– Ее назвала тетя. А как вашего борова зовут?

– Зорька.

Я махнула рукой, не веря. В кустах появилась огромная морда мастифа и уставилась на нас со Стервой плотоядным взглядом. Парень поцокал языком, и стокилограммовая махина, осторожно обойдя нас, уселась рядом с лавочкой, восторженно глядя на хозяина.

Я примерно так же была готова смотреть на парня, но сдерживалась.

Говорят, что для того, чтобы пожениться, люди должны подольше и получше узнать друг друга, проверить чувства. Может быть. Для женитьбы. Для того чтобы захотеть мужчину – сильно, до головокружения и дрожи в животе, – достаточно пары минут. Во всяком случае, так произошло сейчас у меня.

– А как вас зовут? – не удержалась я.

– Алексеем. А тебя как?

– Анастасия.

– Насть, ты вечером во сколько гулять выходишь?

– Вечером?

Что ему ответить? Что мне и сейчас уходить не хочется? Что я готова стоять перед ним до завтрашнего утра, только бы видеть его и слышать?

– Вечером как получится, но сегодня, ради вас, могу выйти ровно в восемь. Устраивает?

– Устраивает. Но лучше в девять.

Тем временем Стерва нагло обнюхивала огромную псину, не смеющую перекусить ее в одно сжатие челюсти в присутствии хозяина.

Я подхватила свою собачонку и прошла мимо Алексея, изо всех сил стараясь не показать, насколько мне бы сейчас хотелось вместо Зорьки сидеть у его ног, а потом дождаться приглашения в квартиру и там наблюдать за его жизнью. Может, он иногда бы меня гладил…

Глава 10

Еще одно знакомство

Дома я отдала маме на руки Стерву для мытья грязных лап, пока собака не забилась под тумбочку.

На кухне было чисто, посуда стояла на своих местах, строй пустых бутылок из угла исчез. Мила разговаривала по телефону, прикрыв трубку рукой:

– К ней сейчас нельзя, родители… Не знаю… Вряд ли.

Я тоже подтвердила, что «вряд ли». Видеть и сегодня Шурика с Леонидом было бы слишком тяжело даже для моей устойчивой нервной системы.

Мила чмокнула меня в щеку, поблагодарила за вчерашний вечер и убежала на встречу с Шуриком.

Времени было всего два часа дня. Впереди семь часов ожидания.

В половине второго я и родители сели за стол на кухне, достали остатки вчерашней закуски и разлили чай. Отец смотрел на меня с сочувствием.

– Ну, доча, расскажи нам, что там следователь тебе наговорил.

И я выдала им версию Сергея Дмитриевича об убиенном Игоре Пирожкине, занимающемся в свободное от досуга время угоном индивидуального легкового транспорта. А досуг парень проводил в компании более старших молодых людей. Их связывали совместные попойки, покурки и пое… Подрастающий бандит, короче говоря. В квартиру он залез по наводке, искал что-то конкретное.

Наша семья решила, что парень имел не совсем высокий моральный облик, но все равно живой человек, и его, дурного, жалко.

Мама достала из кармана помятый список «мелочей» с дачи, который родители вчера наметили на продажу. Я увидела столбик названий:

комплект для камина чугунный, кованый – 1 шт.;

подсвечники в виде фигур дриад пятирожковые, бронзовые, позолоченные, высота 1 метр – 2 шт.;

панели красного дерева резные, два на полтора метра – 4 шт.;

люстра хрустальная, каскад, десятирожковая, авторская – 1 шт.;

картины – пейзажи и натюрморты предположительно русских импрессионистов – 8 шт.

Я представила, как будет выглядеть Катина, теперь наша, дача без этой «мелочовки».

– Мам, а может… А если у тебя были бы деньги, ты продала бы все это?

Родители моментально оторвались от списка, и мама сказала папе:

– Она нашла у Кати заначку. Нашла?

– Да. Тысячу евро, – сказала я, четко понимая, что сообщать правду рано. – Но сто я уже потратила.

– Вот смотри, Коля, – горестно вздохнула мама. – Она же вся в твою сестру-растратчицу, земля ей пухом. За один день сто долларов спустить. Да я на такие деньги могла бы прожить неделю.

Папа напомнил маме, что если бы Катя оказалась нашей наследницей, то ей бы пришлось и за похороны платить, и мелкие долги отдавать. Мама промолчала, разглядывая на стене расписные разделочные доски.

Папа по давней, из моих детских воспоминаний, привычке взял нас с мамой за руки:

– Девоньки, а поехали сейчас на дачу! День золотой, хотя и холодный. Камин растопим.

Мама засветилась счастьем. Я тоже захотела на осеннюю дачу, к горящему огню в камине, к шампанскому с помирившимися родителями. Но…

– Извини, пап, мне надо остаться в Москве, – вздохнула я. – Хочу разобраться со счетами, с картинами. Опись сейфа сделать.

Мама оживилась при слове «опись».

– Я тебе сейчас помогу.

Увидев мои испуганные глаза, отец похлопал маму по руке.

– Ниночка, выезжать нужно сейчас, – сказал он, – позже мы застрянем в пробках. Пусть Настя попробует сама разобраться в счетах, а мы завтра проконтролируем. Настя, ты, надеюсь, не с Леонидом встречаешься? А то видел я его сегодня, с Милкиным парнем в автобус садились. У Леонида штаны неглаженые, футболка несвежая, брюшко выпирает. Неприятный тип.

Мама высказалась короче:

– Лентяй и раздолбай.

Я полностью согласилась с родительским резюме и клятвенно пообещала:

– Даю обещание: больше он здесь не появится. Мам, а что с обменом?

– Сегодня Григорий звонил с самого утра. У него уже есть варианты. – Мама повернулась к отцу. – Знаешь, Коля, я так надеялась, что именно он покушался на бедного парня, но у Григория алиби на весь позавчерашний вечер – в кино был.

Папа поставил посуду в раковину и резко обернулся:

– У настоящего преступника обязательно есть алиби.

Родители уехали на дачу. Забрали у меня бутылку текилы и семьсот евро, «чтоб не пропали зря». Они хотели и Стерву прихватить на природу, но я не отдала, обещая гулять с ней с утра до вечера.

Время не спешило, было всего четыре часа дня. Пришлось направить свою энергию, не желающую тратиться на ожидание, на уборку в квартире. На протирание пыли, чистку ковров и смену белья ушло три часа. В семь я решила часок поваляться в ванне, намазав на себя все имеющиеся маски.

В половине восьмого залаяла Стерва и раздался звонок в дверь. Пришлось влезть мокрым телом в махровый банный халат и ковылять к двери, путаясь в соскакивающих тапочках.

В видеофоне были видны два молодых человека. Парень повыше нажал еще раз на звонок. Абсолютно мне незнакомые личности. Мужчины от видеокамеры не прятались и вежливо поздоровались с вышедшей из своей квартиры соседкой. Я открыла дверь.

– Вам кого, Катю? – спросила я спокойно.

– Нет. Нам нужна Анастасия.

– Тогда входите. – Я ожидала подобный ответ. И я продолжала быть спокойной. – Обуйте, пожалуйста, тапки и проходите в комнату, а я утеплюсь – вы меня из ванны вытащили.

Мужчины вошли, синхронно склонились, снимая ботинки, также синхронно заверили меня – без проблем, подождем.

Я переоделась в ванной, надела джинсы и свитер. Мужчины при виде меня встали с дивана, где они вальяжно полуприлегли. Вид у них был очень… спортивный. Слишком спортивный. Их тапки стояли перед диваном нетронутыми, Стерва лежала под любимой тумбочкой.

– Здравствуйте еще раз. Не совсем поняла, кто вы.

Мужчина повыше и постарше протянул мне руку.

– Я Вадим. А это Слава Пирожкин. Брат Игоря.

Я прикрыла рот рукой, мне стало жалко этого здорового парня с запавшими глазами.

– Хорошо, что Игорь хоть живым остался. Мне только сегодня Сергей Дмитриевич, следователь, сказал его имя.

Молодые мужчины слушали внимательно, молча выискивая что-то на моем лице. Я тоже замолчала. Это они приехали сюда, пускай объясняют.

– Настя, расскажи нам, как это было.

Мужчины возвышались надо мной тренированными телами. Меня это сковывало.

– Давайте пройдем на кухню, кофе выпьем, – предложила я.

Стерву я закрыла в комнате, чтобы не болталась под ногами, и похромала на кухню. Гости за мной. Вадим говорил, не переставая:

– Мы узнали о том, что он залез в твою квартиру, вчера утром, по телевизору. Вчера с мамой в больницу съездили, Игорь в реанимации, без сознания. Матери плохо было, а сегодня решили сюда…

Мужчины сели за стол. Вадим осматривался, Слава тяжелым взглядом следил за моими движениями. Я разлила кофе и поставила на стол рюмки. На всякий случай достала бутылку водки, сыр и колбасу. Мужчины выпили по первой, я только пригубила.

– Мы с мамой в тот день были у дяди на дне рождения. А на обратном пути…

В десятый раз пришлось рассказать о проклятом вечере. О том, как поехала сначала не в ту сторону, о развороте и десяти минутах между моим приездом и ранением Игоря. Мужчины выпили по второй.

– Слышь, Насть, мутное дело какое-то получается. Мы вместе с Игорьком работали…

Вадим посмотрел на выражение моего лица: я слушала со вниманием, давая понять, что о роде деятельности Пирожкина и сидящих здесь ребят не догадываюсь. И вообще предположить не могу, что некоторые граждане могут заниматься законопротивными вещами.

– Работали, значит, тесно. Все всегда на виду…

Слава перебил велеречивого друга:

– Короче, не мог он без нашего разрешения пойти на это дело. – Голос у Славы оказался высоким, с фальцетом. Покрасневшие глаза смотрели на меня с ненавистью. – Ты точно его раньше не знала?

– Не знала.

Вадим постучал ладонью по столу, отвлекая внимание на себя.

– Ты, если узнаешь чего, звони. – Вадим достал из кармана записную книжку, вырвал лист, написал три телефона. – В любое время дня и ночи. Обещаешь?

– Обещаю.

– Смотри, за базар отвечаешь. – Слава взял меня под локоть и запищал в ухо: – Покажи, как он лежал.

Вот черт, только хореографического этюда мне не хватало. Но ребята уже стояли надо мной, поигрывая мощными мускулами. Пришлось встать и ковылять в гостиную.

Лежать под окном, на жестком полу, было неудобно. Через полминуты я села, вытянув ногу.

– Только здесь еще ковер был. – С трудом встав, я махнула рукой в направлении коридора. – Персидский, настоящий. Мы его с мамой скатали. Вон он.

Слава тут же вышел в коридор и погладил рукой ковер.

– На нем его кровь? – уточнил Слава.

Я утвердительно кивнула.

– Отдай мне. Сколько стоит?

Я посмотрела на Славу с сочувствием:

– Дурак, что ли? Нисколько не стоит, – фыркнула я. – Бери так. Но мне твою маму жалко – увидеть подобное…

– Спасибо. – Парни двинулись к выходу. – О маме не беспокойся, выдержит. Дверь нам входную подержи.

– Конечно. – Я обула кроссовки, шубу мне помог надеть Вадим. – Я тоже выхожу, мне с собакой гулять пора.

Глава 11

Влюбилась

Во дворе серебристая «Ауди» при приближении парней мигнула фарами, приветственно мяукнула и заработала мотором.

Как только машина отъехала, из кустов появился Алексей. Он встал рядом со мной, кивнул в сторону уехавшего автомобиля:

– На квартиру приезжали посмотреть? Родственники парня?

– Да, хотели что-нибудь новое узнать. Парень так и не приходил в сознание, хотя врачи говорят, что жить будет.

Алексей улыбнулся. Какой же он все-таки умница.

– Гулять-то будем? – Он протянул мне руку. – Цепляйся крепче.

Первое прикосновение, через куртку. По моей руке, к сердцу, к душе прошла волна счастья.

Мы продефилировали по бульвару чинным шагом. Болтали о фильмах, о телевидении, о книгах, о собаках. Ничего личного на первый взгляд, но на самом деле говорили о себе.

Я старалась держаться как можно прямее. Когда ты двадцать с лишним лет не можешь нормально наступить на одну ногу, то невольно все тело перекашивается. Позвоночник немного искривлен, мышечная масса справа больше, некоторое смещение внутренних органов. Короче, не самое красивое зрелище. Поэтому я усиленно налегала на Алексея, держа его под локоть, – и было почти незаметно, что я инвалид.

Алексей довел меня до квартиры. Я, как во всех приличных фильмах, предложила зайти выпить кофе. Леша скептически посмотрел на Зорьку. Я тоже. Представив, сколько безделушек и стекла может оказаться на полу от ее визита, внесла поправку:

– Если можно, без собаки. Эта квартира рассчитана на мелкую живность.

Алексей покосился на меня:

– Я бы не сказал.

Меня кольнула обида:

– У вас убийственная вежливость.

Алексей прижал руку к груди и сделал покаянный вид.

– Настя, прости меня. Мне очень нравятся твои габариты. А Зорька будет лежать на кухне, как приличная девочка, и не полезет мордой ни в холодильник, ни в телевизор.

Десять часов вечера. Алексей вошел в мою квартиру. Месяц назад я мечтала о такой квартире, о такой мебели и так далее, а вот о таком мужчине я мечтать не смела. Дерзости на подобное совершенство не хватало.

Зорька ушла на кухню и разлеглась под подоконником. Мы с Алексеем накрыли стол в гостиной, правда, закуски осталось маловато. Стерва устроилась в кресле. Алексей ничего особенного не говорил, не играл в супермена, не кокетничал, но обаяние шло от него убойной волной.

Заговорили о работе. Алексей рассказал о типографии, в которой был и младшим бухгалтером, и старшим печатником, и менеджером на подхвате, как, впрочем, и все сотрудники. При срочных заказах их коллектив просто жил в типографии. Сейчас шел ремонт, и все, как сказал Леша, маялись дурью, ожидая начало нормальной работы.

А на моей работе грязные полы, смена замков, сломанные ящики столов, разбитые стекла, покраска стен. А бесконечные лампочки! Люминисцентные, галогеновые, лампы накаливания. Я закупала и выдавала их сотнями. Я моментально вычисляла, кто из уборщиц начинает подворовывать хозтовары и через сколько часов у электрика начнется запой. Но представить, что я добровольно буду ночевать в своем кабинете, похожем на подсобку? Ни за что.

В двенадцать Алексей решил, что Зорьке пора спать. Предложил мне проводить их на четвертый этаж. Выпили мы к этому времени бутылку шампанского и немного водки.

С ума сойти! Я познакомилась с ним сегодня утром. Только сегодня. И если б сейчас он предложил поехать с ним в Черемушки или на необитаемый остров в Северном море, где только птицы горланят на обледенелых скалах, я бы побежала одеваться. А он пригласил всего-то на четвертый этаж почти родного дома.

Стерва осталась в кресле, я заперла квартиру и в тапках пошла за Алексеем и Зорькой в лифт.

Квартира Леши оказалась точно такой же, как у меня, но была абсолютно пустой. В гостиной наблюдались: коробка с вещами, перевязанные веревкой стопки книг, телевизор на полу, пепельница.

Дверь в спальню была открыта, там лежал матрас с простыней и плед. В углу стояла коробка из-под телевизора с развешенными по стенкам носками и трусами. У матраса стояла еще одна пепельница.

– Слушай, ты же в моей квартире не курил, – удивилась я.

– Я там и не ел, – усмехнулся Алексей.

– Ле-еша. – Я прислонилась к стене. – Мне было лень идти в магазин, а сама я пытаюсь худеть.

– Так хочется мужчинам нравиться?

– Будешь смеяться, но не только для этого. – С Алексеем мне хотелось быть самой собой. А потому я говорила о себе чистую правду. – Мне от тети досталась куча одежды бешеной стоимости. Все куплено нестандартное, с отличным вкусом. Вот в этот гардероб я мечтаю влезть.

– Настя, а ты не боишься? – Алексей пристально посмотрел на меня. – Ты живешь в квартире другой женщины, среди ее вещей, носишь ее одежду, скоро начнешь общаться с ее знакомыми… И станешь ею.

Алексей приблизился ко мне вплотную и последнюю фразу уже прошептал. Голова моя, и так кружившаяся в космическом режиме, чуть не отключилась от сознания. Я сцепила руки и вонзила ногти между пальцев – очень больно, между прочим, но помогает справиться с волнением.

– Мне это не грозит. Я на шесть сантиметров выше и на двадцать килограммов толще Кати.

– Не придуривайся, ты поняла.

– Лешь, а нет ли у тебя чего-нибудь съедобного? – Я все-таки смогла уйти от опасности. – А то диета диетой, но есть-то хочется.

Алексей встал.

– Пойдем, у меня на кухне свинина с капустой, сам готовил.

На кухне присутствовали дорогущая плита, огромный трехдверный холодильник, охраняемый Зорькой, два колченогих стула и белый ободранный стол. Посуда стояла в ящиках и в алюминиевой допотопной сушке. Кастрюли и сковородки лежали на полу.

На столе стояли чашка с недопитым кофе, подсвечник со свечой, валялись кусочки фольги и странная трубка из туго свернутой плотной бумаги, скрепленная с обоих концов банковскими резинками.

Сковородка размером с приличный тазик стояла на плите, и Алексей включил под ней конфорку.

– Садись. Курить будешь?

Покопавшись в залежах посуды, Леша достал коробку из-под сахара, в которой лежали туго набитые папиросы с защемленным концом.

– Ты чего так побледнела? – спросил он, с беспокойством глядя на меня.

– Ненавижу наркотики, – призналась я.

Алексей отвернулся к сковородке и помешал капусту.

– Какие же это наркотики? – хмыкнул он. – Детский сад.

– Нет. – Я взяла коробку и переставила на подоконник. – Мне не надо. Мне и так хорошо.

– У каждого свой кайф, – усаживаясь за стол, сказал Алексей.

Он отсыпал на фольгу зеленый табак из папиросы, зажег свечу. Одной рукой взял трубку, другой держал фольгу с травой над пламенем свечи. Через трубку он вдохнул дым от сгоревшей травы и сильно затянулся. При сильном вдохе плечи его поднялись, а длинная шея напряглась. Закрыв глаза, он вдохнул еще раз, постоял несколько секунд и посмотрел на меня повеселевшими глазами.

– Ты такая правильная! Я думал, такие только в провинции остались, но не в Москве.

А ведь, по сути, Алексей целый день надо мной подсмеивается. Он же мне слова вежливого или ласкового не сказал. Чего я здесь сижу? Жду, когда он соизволит завалить меня на кровать? А если у него это получится плохо? Или он вообще не собирается снизойти до меня? Какого, тогда спрашивается, хрена я здесь сижу?

Встать мне Алексей не дал, подскочил и усадил на скрипнувший стул.

– Подожди. Не злись. Поешь и пойдешь.

Алексей говорил, нервно шепча, его руки плавным быстрым движением пролезли под мой свитер и принялись тянуть его вверх. Губы Леши пахли водкой, глаза были красивы и бессмысленны.

– Давай посмотрим, насколько тебе надо похудеть. Может, и ужин тебе сегодня не достанется.

Вот ничего ласкового человек не говорит, а голова улетает. Алексей стянул с меня свитер и отступил на шаг. Глаза его сузились, и я увидела перед собой… хищника.

– Встань.

Я неловко встала, жалея, что надела слишком тесный лифчик, в котором мой третий размер груди смотрелся вызывающе. Алексей оглянулся на окно, выключил свет на кухне и тут же повалил меня на пол, содрав лифчик, тиская грудь и расстегивая свои и мои джинсы.

Я не сопротивлялась – легковушки с танком не спорят, тем более хромые, только тихо заскулила… И мне ответила Зорька. Она зарычала и близко подошла к нам. Алексей оттолкнул ее рукой. Я закричала: «Отпусти меня!», и Зорька сунула слюнявую морду между нашими телами. Алексей приподнялся, чтобы снять с меня джинсы, но собака зарычала хозяину в лицо.

Я заползла в угол кухни, протянув несгибающуюся ногу вдоль стены. Алексей встал, застегнул джинсы и включил свет.

– Извини.

На меня он не смотрел, помешивал на плите капусту с мясом. Я неуклюже поднялась, держась за стену, застегнула джинсы, подняла с пола лифчик. Дорогой, между прочим, по тогдашним моим меркам – шестьсот рубликов. Были. Швырнув бюстгальтер в раковину, я подобрала свитер, отряхнула и попыталась надеть. Руки дрожали. Алексей наблюдал за мной, дуя на ложку с капустой.

– Классно выглядишь.

От злости свитер вывернулся наизнанку, я так его и надела. Алексей моей злости «не замечал».

– Есть будешь?

Я пошла к выходу, сдерживаясь, чтобы не расплакаться в квартире. Было тяжело дышать.

Алексей догнал меня у двери.

– Прости, я перепил! – с мольбой, честное слово, с мольбой воскликнул он. – И потом, ты себя ведешь как принцесса, а я выгляжу мальчиком для постельных утех.

Я не могла говорить, стараясь просто вздохнуть, но у меня не получалось, в груди окаменело, и стало невозможно дышать. Руки сами, на ощупь, отпирали дверь. Замки латунные, блестящие. Их блеск стал ярче, потом цвет и свет посерели, звуки ушли… Я больно ударилась головой об пол.

Алексей сел рядом, положил мне под спину руку, приподнял голову. Я наконец-то вздохнула. После этого по телу прошла судорога, дыхание начало восстанавливаться, и стало легче.

Алексей отнес меня на свой матрас. Было все равно. Я лежала посреди пустой комнаты, от голого окна шел полосами ночной свет, в дверях караулила собака. Не хотелось шевелиться. Алексей лег рядом и обнял меня. Я закрыла глаза. Хотелось покоя.

…Проснулась я от запаха горелого. Алексей спал рядом, раскинув руки, Зорька недовольно ворчала, стоя надо мной.

– Леша, Леша! – Я растормошила его. – Быстро вставай, капуста горит.

Алексей вскочил и, чертыхаясь, убежал на кухню. Я сквозь дрему слушала его тихую ругань и громыхание посуды.

Вернувшись, Алексей лег рядом, подтянул меня к себе и быстро уснул, сопя в мой затылок.

Утром под моими веками воевала огненная и алая рябь – это солнце било в глаза. Я лежала на матрасе, практически на полу, а солнце, не сдерживаемое занавесками, грело комнату. Алексей спал, накрывшись пледом. Собака у дверей подняла голову, интересуясь, когда же мы примем человеческий вид. Я посмотрела на свои руки. Ногти обломаны, свитер наизнанку. Повеселились.

Я встала, затратив на это в три раза больше обычного времени. Алексей приоткрыл глаза.

– Ты куда?

– В ванную, – ответила я. – Не могу в одежде спать. У тебя есть маникюрные ножницы?

– Конечно, есть. Только не знаю, где. Я же тебе говорил, я сюда месяц назад въехал.

– Не говорил.

Месяц назад. Интересно…

В ванной стены были в побитом кафеле, треснутая раковина, типовая чугунная ванна с пожелтевшей шероховатой эмалью. Я обдала ванну кипятком, добавила пены и включила воду. Черт с ними, с этими приличиями, приму ванну здесь. Взбодрюсь и пойду домой. Вернее, поплетусь.

От теплой воды и свежего запаха хвойной пены стало лучше. Очень захотелось есть. В дверь ванной заскреблось, я крикнула: «Зорька, фу», – но ко мне, поддев дверь ногой, вошел Алексей. В руках он держал две кружки. Густой запах кофе бодрил на расстоянии.

Леша сел на крышку бельевой корзины, протянул мне чашку.

– Осторожно, он горячий.

В молчании выпили кофе. Леша, протягивая руку за пустой чашкой, поинтересовался: «Яичницу будешь?» Мне было неудобно лежать перед ним в воде голой, розовой от горячей воды, но я отдала кружку и сделала гордое лицо.

– Кушать буду на кухне.

– Хорошо. – Алексей перешагнул порог ванной и оглянулся: – Только вылезай быстрее, мне тоже надо душ принять.

В тот момент, когда я начала одеваться, опять вошел Алексей и начал раздеваться. Я оглянулась… Красивое тело, рельефное, поразительно стройное, практически без волос. От него так пахло мужчиной, что у меня подкосилось единственное гнущееся колено, и я села на край ванны. Рукава свитера запутались. Алексей забрал его у меня, вывернул и подал мне.

– Опять в обморок падать будешь?

– Выйди. – Слово у меня получилось хриплое и грубое.

– Не понял?

– Выйди, я на тебя спокойно смотреть не могу.

– В каком смысле?

– Ни в каком не могу.

Пот выступил у меня на лбу, и ладони стали горячими. Я взяла свой свитер и по стеночке, по стеночке стала выбираться из ванной. Алексей с интересом смотрел за моими манипуляциями.

– Ты меня хочешь, что ли?

– Идиот.

Я вытащила в коридор свое тело, которое активно протестовало по поводу совершаемого побега и требовало любви с телом вышеозначенного мужчины, находящемся сейчас в душной ванной.

С огромными усилиями мне удалось дотащиться до лифта и оказаться на первом этаже перед квартирой номер два. Рука поискала ключи в кармане джинсов… в другом кармане… ключей не было. Ой-ей. Он подумает, что я специально! Черт!

Досчитав про себя до ста, я развернулась и пошла к лифту.

Алексей открыл дверь после первого звонка. Почти голый, только бедра обмотаны полотенцем.

– Что так долго?

– Извини, ключи у тебя забыла.

– Не забыла. Я их еще вчера спрятал. Заходи, холодно.

Я сделала шаг вперед, закрыла за собой дверь.

– Алексей, я ничего не понимаю. Кто из нас ненормальный? Отдай, пожалуйста, ключи.

– Иди в спальню.

И я похромала в спальню. Алексей вошел следом, закрыл дверь, развернул меня к себе лицом и начал целовать. Не знаю, какие психологические опыты он ставил надо мной до этой минуты, но сейчас было так хорошо, что ему приходилось сдерживать меня. Я обцеловывала бархатную гладкую кожу его плеч и груди, его мягкие губы и длинные пальцы. Он осторожно уложил меня в кровать, постепенно раздел… И время исчезло.

– Леша, сколько сейчас времени?

– Два часа.

– О господи! Бедные собаки, они же негуляные… И у меня нет сил.

– У меня тоже.

Сил хватило повернуться на живот. Раздетый Алексей производил впечатление языческого бога. Да, иметь такого мужчину в любовниках – это или большое счастье, или большое несчастье. Как же я смогу теперь без него обходиться?

За дверью заскулила Зорька, жалуясь на негуманное обращение с лучшим другом человека. А как там моя бедная аристократка Стерва? Война войной, а обед по расписанию.

Быстро одевшись, я спустилась к себе. Стерва не привыкла отказывать себе в насущных потребностях и выдала весь ассортимент утренних выступлений в углу прихожей. Пять минут пришлось корячиться с половой тряпкой.

Алексей зашел через полчаса. Зорька привычно потрусила на кухню.

– Анастасия, какие планы на сегодня?

Он смотрел на меня с улыбкой. Мне показалось, что наступила весна.

– Не знаю. Нужно Григорию позвонить, выяснить насчет обмена квартиры.

– Кто такой Григорий? – Голос у Алексея дрогнул.

Пришлось объяснять еще раз все с самого начала. Алексей слушал меня внимательно. Катерину он помнил – видел гуляющей со Стервой. И сказал, что Григория не помнит.

Мы прошли на кухню выпить еще по чашке кофе. Включив чайник, я выставила банку кофе на стол и открыла холодильник. Бутылки с соусами, одно яйцо и вялый пучок зелени. Алексей, засыпая кофе в чашки, встал за моею спиной.

– У меня в холодильнике такая же фигня. И денег нет и не будет, пока не закончится ремонт в типографии.

– У меня есть.

Я быстро сходила в комнату и протянула Леше сто евро.

– Вот. Сходи, пожалуйста, в магазин, купи все, что сможешь. – Мне показалось, что он слишком пристально их рассматривает, но, заметив мой взгляд, убрал купюру в карман. – Ты не бойся, не фальшивая, я позавчера уже одну потратила.

– Я не боюсь. Просто давно от женщин денег не брал. Странное, между прочим, чувство. – Леша поцеловал меня в щеку. – Дверь не закрывай, я быстро приду… Жалко, что переезжаешь, будет сложнее встречаться.

Дверь закрылась, я стояла бедной женой Лота, чувствуя себя окаменевшей. А действительно, как же я теперь без Леши?

Добредя до алькова, я плюхнулась на кровать и включила телевизор. Ноги не до конца сдвигались, живот болел, зацелованная грудь горела. Еще пара таких занятий сексом, и я не только похудею – я и помереть могу.

Кровать включилась на легкий массаж, Стерва улеглась под бок, не хватало Алексея.

Он погремел входной дверью, прошел на кухню с покупками, кинул что-то Зорьке и пришел в комнату. Улегся рядом на кровати, поставив между нами фруктовый торт, бокалы и бутылку шампанского. Мне снова показалось – античный бог сошел ко мне. «Вот оно, счастье! Стой!»

Глава 12

Как я влюбляюсь

Утром началась трудовая неделя. Леша выгулял обеих собак и уехал на работу, посмотреть, как продвигается ремонт. Я позвонила маме и минут десять вдохновенно врала о возможной продаже картины, висящей в спальне. Там висел пейзаж кого-то из передвижников. Стоил он не меньше десяти тысяч долларов, и если бы мама могла узнать, сколько будет стоить операция на колене…

Мама тут же послала побоку работу и села на телефон, названивая ведущим знакомым ортопедам и хирургам.

День я посвятила разбору документов и счетов Кати. Надо было выяснить, сколько она платит за коммунальные услуги и электроэнергию.

В бумагах, отданных мне Сергеем Дмитриевичем, я нашла несколько странных документов. Это были копия регистрации фирмы «Альтаир» на имя Кати и Устав предприятия. Катя являлась владельцем фирмы, занимающейся производством предметов художественного промысла. Фирма зарегистрирована по адресу Катиной, теперь папиной, дачи. Да, Катя процесс контроля над получением денег в собственный карман не отпускала ни на минуту.

В той же пачке лежало несколько квартальных отчетов за прошлый год и месячных за этот. Обороты росли. Ни фига себе, сколько можно заработать на художественных промыслах! Судя по цифре в отчетах, Григорий, который был совладельцем «Альтаира», мог не жаловаться на жизнь еще года три как минимум.

В этот момент позвонила мама, и я хотела ее спросить, не знает ли она о деятельности Кати в какой-либо фирме, но мама, не слушая, перебила меня:

– Я дозвонилась до Эдика Авакяна. Он готов опять заняться тобой в своем центре, даже сделает нам скидку. Мы можем уложиться в десять тысяч евро. Настя, у нас точно будут десять тысяч?

– Будут, – уверенно соврала я. – Картину продала.

Я ждала вопросов, но мама, только на секунду замешкавшись, продолжила разговор в своей напористой манере:

– Отлично. Значит, сегодня у нас понедельник, в среду приедешь к нему на обследование. Если все нормально, в пятницу ляжешь в клинику.

– А что нормально, мам? – Я не могла не возмутиться. – Что у меня может быть нормально, если нога не работает больше двадцати лет?

– Не нервничай! – Маминому спокойствию можно было позавидовать. – Решим на месте. Все, пора немного поработать, вечером поговорим.

С этими словами мама отключилась.

Интересно, Лешенька уже дома или до сих пор на работе? Я набрала его номер телефона, но никто не снимал трубку. А может, он уже звонил, а я в это время болтала с мамой?

Мне вспомнился предыдущий день, и сладкая истома прошла по телу. Блин, диагноз ясен. Влюбилась. Втрескалась. Втюрилась по уши… Ну и что? Это же самый сильный стимул в жизни.

Я положила все документы обратно в ящик старинного бюро. Ужин, что ли, приготовить?

В холодильнике из продуктов, кроме собачьей еды, скромно валялись в уголке колбасная нарезка и сыр. Ужин для меня, худеющей, но не для здорового мужчины. Надо выдвигаться в магазин. Но сегодня я буду экономить.

Заверещал телефон, я схватила его, надеясь, что звонит Алексей.

– Алло.

– Насть, ты? Слушай, это Вадим, я у тебя вчера со Славой был.

– А, здравствуйте.

– Привет. Слушай, Славка вчера в Люберцах два ковра со злости за бесценок сторговал. Для тебя.

– Да фиг с ним, с ковром.

– Ну не скажи. Ты девка нормальная, правильная, ковер чисто как компенсация тебе полагается. К тому же мы над этой, над гаммой, подумали, подобрали почти такой, как у тебя был.

– Уломал, беру. – Я не стала спорить. – Неужели Славик оставит ковер с пятном крови?

– Скорее всего, – ответил Вадим. – Говорит, раскатаю его по стене напротив кровати, буду смотреть, пока гада, ранившего Игоря, не найду. Слышь, мы часа через два подкатим. Идет?

– Идет.

Странно. Не ожидала я от Славика такой сентиментальности.

На улице Стерва увязалась за старым толстым пуделем, тащившим за собой ту самую тетку, с которой я иногда общалась. Вернее, иногда общалась она со мной. Они спустились в подвал с яркой непритязательной надписью «Продукты». Мы со Стервой спустились следом.

Цены здесь были замечательные. Вошедшая вперед нас толстущая тетка засунула свою облезлую собаченцию в угол, я пристроила Стерву туда же. Собаки обнюхались и уселись рядышком.

Я набирала продукты, женщина наблюдала за мной, следя за руками продавщицы, выдававшей мне пакеты с мясной вырезкой, сметану, ветчину, йогурты и орехи. Я улыбнулась тетке как можно шире.

– Здравствуйте.

– Здравствуй, Настенька. Празднуете чего? – поинтересовалась тетка.

– Да так, приобретение одно решила отметить.

– Ну и правильно, чего все плакать да плакать. Ушедшие от нас близкие не любят долгих слез, неизвестно ведь, где лучше…

Тетка явно хотела развивать тему родных усопших и дальше, но мне стало не по себе, и я, улыбаясь, как нашкодившая старшеклассница, попятилась назад, таща за собой упирающуюся Стерву, не желавшую прекращать общение с пуделем.

Ну ни фига себе, местная информационная система работает! Огромная тетка даже имя мое знает. А сама, между прочим, не представилась.

Кухонная плита сегодня работала на полную мощность. В духовке томилось мясо в сметане, на конфорках жарилась картошка и варились яйца, которые я собиралась фаршировать орехами. На столе лежали овощи для салата. В подполе на лоджии было несколько десятков банок с салатами, огурцами, помидорами, овощными ассорти во всех мыслимых вариантах, но я боялась спускаться в подвал – обязательно свалюсь.

После шести вечера я начала набирать Алексея каждые полчаса, однако мобильник сообщал женским голосом, что абонент временно недоступен, а телефон его квартиры отвечал длинными гудками. В восемь раздался настойчивый звонок в дверь. Стерва залилась лаем, я поскакала открывать, сшибая углы.

Но это был не Алексей, а Вадим со Славой. И с ковром. Они вошли как к себе домой, приткнули высоченный сверток в угол прихожей и стали искать тапочки.

– Чай будете? – недоумевая, предложила я. – Спиртного не предлагаю, ввела в квартире сухой закон.

– А нам и нельзя сегодня, – ответили они и прошли за мной на кухню.

Слава сел и уставился в стену, Вадим принялся рассматривать натюрморт в стиле Снайдерса, но через некоторое время обратил внимание и на меня.

– Насть, – заявил он. – Мы знаешь чего подумали… Кудрявая больно у тебя квартира. Может, это тебя убрать хотели? Может, ты задолжала кому или кинула?

Чайник в моей руке задрожал, и я поставила его на стол.

– Иди ты к черту, Вадим. Если б сильно хотели – уже убили бы.

– Или обстоятельства изменились. – Вадим взял чайник и разлил кипяток по чашкам. – Да не дрожи, это я так, в качестве бреда.

Я выставила на стол варенье и купленные для Алексея конфеты. Слава рассказывал, какой у него боевой и умный брат. Вадим налегал на сладкое и заглядывал в вырез моего халата.

Через полчаса, съев коробку конфет и десять бутербродов с ветчиной, ребята все-таки решили покинуть мой дом. Я мысленно перекрестилась. При всей их внешней ко мне расположенности бес их знает, что у них на уме.

А если честно, то все проблемы, которые были до того, как я заговорила с Алексеем, для меня перестали существовать. Есть он, а все остальное вторично.

Времени было половина девятого. Ужин, достойный премии за терпение и фантазию, был полностью готов, но Славе и Вадиму я его не предложила, боялась, что согласятся.

После их ухода я пошла гулять с собакой. Мы привычно пошли по знакомому короткому маршруту вокруг дома. На другой его стороне я подняла глаза, выискивая окна Алексея… В них горел свет. И двигались тени. Приволакивая ногу, я побежала к подъезду. Не самое красивое зрелище – бегающий хромой.

Быстро набрав номер Леши, я считала звонки, ожидая, на каком властный голос скажет «Алло». Но трубку не подняли… Я бестолковая кретинка! Номер-то наверняка неправильно записан, и в чьей-то пустой квартире весь день разрывался телефон.

Путь до квартиры Алексея занял три минуты. Я прислонилась щекой к дерматину обивки. По ту сторону были слышны приглушенные разговоры. Голоса вроде бы только мужские. Может быть, Леша почувствует мое присутствие и откроет сам? Но палец правой руки уже прерывисто давил на звонок.

Вид у открывшего дверь Алексея был такой, какой бывает у заспавшегося алкоголика. Он стоял в мятой футболке и в тренировочных штанах. Мужская фигура на заднем плане метнулась из комнаты в кухню.

– Леша… а я звоню, звоню тебе. Ужин вкусный приготовила, – торопливо и жалобно заговорила я.

– Насть, я занят, – отрезал Алексей.

– Лешенька, я полдня ужин готовила для тебя, ждала. Я не засну одна.

– Перестань. – Алексей сморщился. – Не дави на жалость.

Я перестала. Дыхание опять остановилось, перед глазами появилась противная бесцветная дымка… Но упасть здесь в обморок? Нет, я дойду до лифта.

Дома я легла лицом вниз на диван в гостиной. Не знаю, сколько так пролежала. Мне хотелось только одного – чтобы Леша был рядом. И больше ничего. Только пусть он будет здесь, в пределах видимости. Моей. Пусть ходит, курит, втягивает с фольги дым анаши, рассуждает о своей работе и политике. Но здесь, рядом…

В дверь позвонили. Это может быть кто угодно, но, скорее всего, не Алексей. Вставать не хотелось, но звонок нервировал собаку. Я доплелась до двери. В видеофоне стоял черно-белый Лешенька. Я не спеша открыла дверь.

– Ты чего?

– Как это «чего»? Ужинать пришел.

Алексей отодвинул меня и прошел на кухню. Вот это наглость… Какое счастье, что он пришел.

Первую половину вечера я сидела, подперев голову руками, и умильно наблюдала, как Лешенька ужинает, а вторую половину лежала щекой на его животе, слушала, как стучит сердце и бурчит в желудке. Почему мне так с ним хорошо? Алексей смотрел телевизор, с другого его бока похрапывала Стерва.

Утром Леша выгулял собак, доел остатки ужина и сказал, что поедет на работу узнавать, что там с деньгами… Знакомая фразочка. Перед самым его уходом я попросила снять из спальни для гостей картину над кроватью и отнести в его квартиру на четвертый этаж, но Алексей воспринял просьбу неожиданно для меня:

– Настя, давай договоримся сразу. Никаких дорогих подарков ты мне делать не должна, я не искусствовед, но Петрова-Водкина опознать могу.

Я отрицательно замотала головой:

– Это не подарок, мне так надо. Спрятать. Хотя бы на время.

– Не выдумывай, – усмехнулся Леша. – Надо спрятать – засунь в шкаф.

Он сам осторожно втиснул картину в платяной шкаф и завесил цветастым платьем. Я как-то не подумала о двойном смысле моей просьбы взять картину… о смысле подарочном. Приятно, что он отказался.

Я закрыла за любимым мужчиной дверь – и с ужасом представила себе еще один день ожидания.

В своей жизни болезнью влюбленности я страдала несколько раз. Первый раз с восьмого по десятый класс – влюбилась в мальчика на год старше себя. На перемене, если его класс оказывался недалеко от нас, я вставала ближе к ним и делала вид, что читаю книгу.

Почему-то никто не сомневался, что читаю. Наверное, срабатывал стереотип: раз хромая, значит, должна быть начитанная и тихая. А я следила за Кириллом. Он курил почти на каждой перемене, задирал одноклассницам юбки, но при учителях держался отличником. Тоже, между прочим, исключительно красивый был мальчишка.

Второй моей любовью, тихой и безответной, был Егор. Тот самый, от которого моя подруга Мила родила Володеньку. Я заранее знала, что мне тут ничего не светит. Егор иногда приезжал ко мне в гости, разговаривал «за жизнь», хотел через меня убедить Милу сделать аборт и не позориться.

С моей стороны это была тихая страсть, с мечтами и эротическими снами. После его визитов я выла в подушку, прислоняясь щекой к перчатке, которую своровала у Егора.

А с преподавателем, который лишил меня девственности, все было просто и понятно. Там шел чистый курс ввода в эротику молодой студентки с комплексами. Я сильно отставала по профилирующим предметам, и пришлось заниматься дополнительно. Вот стареющий ловелас мне мастер-класс и устроил.

В институте всегда известно, кто из преподавателей на это дело слабоват, и я знала, что если Борис Семенович пригласит на дополнительное занятие к себе домой, то это «занятие» проходить будет по определенной схеме. Так и получилось.

В первую встречу Борис Семенович рассказывал о водоносных слоях почвы и в мою сторону смотрел редко. Во второй день занятий он ненароком попросил меня расстегнуть пуговицы ажурной кофточки. При этом на стол был выставлен кагор с солеными крекерами, а выражение лица преподавателя, после моего расстегивания, не изменилось и осталось все таким же суровым.

В третье занятие я сидела в прозрачной блузке, расстегнутая и вообще без бюстгальтера. Юбка на моих разнокалиберных ногах была задрана как можно выше. Кагор был выставлен на стол с первой же минуты. Борис Семенович ходил вокруг стола кругами, читал свою лекцию и плотоядно меня рассматривал. Меня, обделенную мужским вниманием, это заводило.

Через полчаса, почти без уговоров с его стороны, я лежала на диване. Борис Семенович, пораженный моей невежественностью в вопросах секса, давал мне краткий курс сексуальной анатомии.

Было забавно. Меня хватило еще на три «дополнительных», потом одинаковая схема перестала возбуждать, и я по-быстрому сдала Борису Семеновичу экзамен.

Месяца через два мы оказались в библиотеке за соседними столами, и преподаватель обиженно заявил, что у меня маловато романтизма.

А вот толстого Леонида я страстно любила недели две… или даже три. Ждала звонков, расстраивалась, если он забывал обо мне на несколько часов. Сама названивала, надоедая его родителям. Молча дышала в трубку, слушая Лёнин голос. Стыдно вспомнить.

Потом все само по себе засохло и отвалилось.

Вообще, у каждой женщины свое представление о принце на белом коне. Кто-то видит его в собрате-студенте, с которым можно спуститься по стремительной реке на байдарке. Некоторые считают, что главное в мечте – это конь, лучше породы «Лексус», а принц может быть любой. Кто-то любит только своего начальника, а потом и следующего начальника, и следующего. А кто-то годами ходит за соседом, у которого жена, маленький ребенок и полбалкона несданных пивных бутылок…

После ужина, на который я приготовила запеченную свинину, мы бродили с собаками по бульвару, и Алексей рассказывал о трудностях на работе. Ремонт продвигался медленно. Кредиторы усиленно настаивали на возвращении долгов, а должники делали вид, что умерли.

Что бы ни говорил Леша, мне было интересно слушать. Я дышала осенним воздухом и запахом сжигаемых невдалеке опавших листьев, смотрела на вечернее, подсвеченное городским огнями небо. Слова «умиротворение и любовь» смогли бы передать мое настроение в этот час…

До тех пор, пока на бульваре не появилась высокая девица и не уставилась на Лешу самым беспардонным образом. Она села на лавочку, засунула руки в карман куртки, и голова ее, точно магнитная стрелка за куском железа, поворачивалась вслед Алексею. Мне вид девушки настроение испортил в секунду.

– Леша, вон та, на лавочке…

Алексей, оттаскивающий Зорьку от грязного куска хлеба, оглянулся, потерял бдительность, и Зорька моментально заглотнула горбушку.

– Не собака, а мусоросборочная машина. – Леша очень хотел девицу не заметить, но та слишком упорно смотрела на нас.

Я развернулась и пошла к лавочке. Девушка смотрела на меня без любопытства.

– Извините, меня Настей зовут. Мне кажется, что вы очень пристально наблюдаете за Алексеем. Мне… неприятно. Может… вы объясните свой интерес?

Девушка достала сигареты, прикурила:

– Иди ты.

– Мне все-таки хочется услышать ответ.

– Я тебе сказала – иди. Куда хочу, туда смотрю. А за Лешку можешь не беспокоиться, он переживет и мои взгляды, и твои, и еще ста баб. Я все думаю, когда же ты ему надоешь? Ты ему передай, что пора возвращаться.

– К-куда? – К горлу подступали слезы.

– Ко мне, естественно. Не с тобой же, хромоногой, ему сексом заниматься. Он в этом деле акробатику любит.

Девушка бросила окурок на землю, встала и быстро пересекла бульвар.

Я плюхнулась на освободившуюся скамейку и смотрела на кривившийся дымок от непотушенного окурка. Алексей встал рядом.

– Леша… Она сказала, что ты меня бросишь. Из-за хромоты.

Алексей держал поводки в руках, и собаки тянули его в разные стороны.

– Насть, пойдем домой, а? Так пива хочется.

Я забрала поводок со Стервой и… взяла Лешу под руку.

На долю мгновения мне представилось, как останусь одна в этом сквере, в этом вечере, в этой жизни. Я не могла быть без Алексея. Физически не могла… Да, я безответная дура. Да, я редко принимаю самостоятельные решения. Но хрена эта баба получит моего Лешеньку.

Я не сказала ни слова, пока мы покупали пиво, шли домой и мыли лапы собакам.

Разговор начался, когда мы сели за стол и разлили пиво по бокалам. Я нервно теребила воблу, Алексей оставил пустой бокал.

– Настена, девушка на бульваре – Лариса. Я с ней прожил полтора года. Она мне очень надоела. Я даже не сказал ей, где купил квартиру. Она случайно меня здесь увидела и начала доставать. А насчет того, насколько у нас с тобой серьезно, – не знаю.

Я судорожно вздохнула:

– У меня это навсегда.

– Не дай бог. Я очень сложный человек.

– Я тоже.

Мы выпили трехлитровый бочонок пива, съели килограмм воблы и легли спать пораньше. Спали мы как добропорядочные семейные люди, попа к попе.

Утром Алексей еще спал, когда я тихо собралась и уехала в клинику на обследование.

Глава 13

Все хорошо?

В половине десятого, хромая и прискакивая – это у меня такой бег, я влетела в ординаторскую Эдуарда Арсеновича. Он собрал целый консилиум – еще два врача и мама.

Смотрели мою ногу не на холодном хирургическом столе, которых я боюсь до озноба, а прямо в кабинете. Я сняла колготки, легла на кушетку и морщилась от цепких толстых пальцев хирурга. Иногда было больно, и я вскрикивала, не стесняясь. Мама при этом нервно прижимала руки к груди, а Эдуард Арсенович переглядывался с седеньким врачом и моложавой дамой, и они отмечали болезненное место на схеме колена.

После осмотра все расселись у стола Эдуарда Арсеновича.

– Инвалидную коляску надо купить.

У мамы заблестели от слез глаза.

– Как же? Неужели так плохо?

– Наоборот. Сделаем разрезы, введем нужные препараты, установим растяжки и мини-капельницы. Все это сооружение должно находиться на ноге два месяца. Раньше наблюдали и контролировали только стационарно, теперь на второй месяц можно амбулаторно.

Мама закивала головой, соглашаясь с каждым словом, но уточнила:

– Сколько?

– Может, полтора месяца, но лучше настроиться на два.

– Нет, стоит сколько?

– А вот тут надо подумать. Официальные ставки у нас не очень высоки…

Я больше не прислушивалась к разговору. В материальных и бюрократических вопросах моя мама – ас.

За окном клиники дрожали от дождя кленовые желтые листья с зелеными прожилками. Настроение у меня было радужное.

Мама в разговоре с врачами нажимала на цифру восемь, имея в виду, что обязательно появятся дополнительные издержки, например реабилитационный период затянется. Эдуард Арсенович упрямо говорил о десяти, как бы не слыша маму.

Седенький врач уточнил, что коляску, после удачного завершения операций с коленом, надо презентовать кому-либо из малоимущих больных. На коляску мама согласилась сразу. Дама в халате выторговала капельницы для коляски и постельное белье.

Дома остался Леша. Я представила, как застану его сонным, залезу под одеяло, к теплому стройному телу, обцелую любимое лицо… Я наклонилась к маме:

– Извини, мамочка, но у нас есть деньги. Хочу отдохнуть и поесть.

Мама, не меняя выражения лица, тут же услышала цифру десять, согласилась на нее и продолжала разговор дальше.

Две тысячи аванса я сразу отдала маме, и она выложила их на стол, чем весьма подняла настроение врачей.

Выйдя в коридор, я прохромала до пустого стола медсестры и набрала домашний номер. Времени было двенадцать дня. Леша сонным голосом поинтересовался, куда это его женщина сбежала с утра пораньше. Я радостно заорала в трубку о своей коленке, что Эдуард Арсенович берется за операцию, то есть появилась надежда стать нормальным человеком. Алексей слушал мой монолог, позевывая.

– Молодец. Давай садись в машину и приезжай быстрее, мне без тебя грустно.

Я заплакала в трубку от счастья. Мама, подошедшая сзади, смотрела на меня с ужасом:

– Доча… Ты с кем разговариваешь?

– Мама… – Я заговорила извиняющимся тоном: – Я влюбилась. Я никогда и никого так не любила.

Мама отвела меня от столика медсестры к окну.

– Он у тебя дома?

– Да.

– Ничего не сопрет?

Я отмахнулась от неприятного предположения.

– Не сопрет. Да пускай берет все! Все, что ему нужно! Ой, я забыла спросить, погулял ли он с собаками.

– Понятно. Я еду с тобой.

У меня после осмотра ныло колено, и мама села за руль. Мне очень хотелось позвонить и предупредить Алексея о нашем визите, но мама настояла на экспромте.

– Пусть будет все как есть. Не суетись, Настенька.

И я решила не суетиться, маме необходимо доверять.

За два квартала до дома мама начала поглядывать в зеркало заднего вида, поправлять челку и причмокивать губами, оживляя помаду. Выглядело это смешно, но мне хотелось сделать то же самое.

В квартире пахло едой и мужским дезодорантом. Мама застыла в дверях, уставившись на Зорьку, Зорька также внимательно разглядывала новую женщину, решая, кто она – гостья или новый член семьи.

Из кухни вышел Алексей голый по пояс – в джинсах и полосатом передничке. При виде меня и мамы поднял брови.

– Анастасия, я яичницу сварганил. Здрасте.

Мама открыла рот, рассматривая длинноволосого красавца.

– Леша, познакомься, это моя мама. Она очень захотела тебя увидеть.

Алексей встал перед мамой, оттолкнув Зорьку, и протянул руку:

– Очень приятно. Алексей Захарович.

– Нина Валерьевна.

– Что вы встали в дверях? Проходите. Зорька, место.

Завтрак прошел в теплой и дружественной обстановке. Мама без аппетита ковырялась в тарелке. Леша, соблюдая приличия, надел футболку и резал яичницу ножом, без которого запросто обходился до этого. А я решила расслабиться и не нервничать. Мама очень любит меня, а я очень люблю Алексея. И пока эти два человека рядом со мной, мне не может быть плохо.

Мама расковыряла глазунью на мелкие кусочки и распрощалась.

В коридоре, одеваясь, напряженно молчала. Уже взявшись за замок, она погладила меня по голове:

– Он слишком красив.

– Папа тоже красивый, ты же не испугалась, – заметила я.

– Он слишком, понимаешь, слишком эффектен, – пролепетала мама. И деловито спросила: – У него хоть деньги есть или на твой счет живет?

– Поровну. А еще у него квартира тремя этажами выше. Сам купил.

– Да?.. Уже неплохо.

Мама сочувственно поцеловала меня. И добавила:

– А между прочим, Григорий названивает, спрашивает, какого числа обмен обсуждать будем.

– Ой, мам, я так закрутилась, – забормотала я, глядя в стену. – Операция…

– Не ври. Ты из-за него решила не переезжать.

– Ну, мам…

– Настя, мы же договорились – квартира нечистая, надо отсюда линять. Ты же согласилась?

– Ну, мам…

Мама вздохнула, еще раз поцеловала меня и, крикнув Алексею «Пока!», быстро ушла. Уверена – она тут же схватила телефон и принялась звонить отцу на работу.

Алексей сделал глубокий выдох и встал у входной двери.

– Наконец-то. Насть, предупреждать надо.

– Не могла, слишком неожиданно получилось. – Я умоляюще посмотрела на него.

– Я пошел переодеваться, – сообщил мой любимый. – Мне уезжать на работу через полчаса. Ты будешь дома? На ужин надеяться?

– Надейся.

– И еще, Насть. Ты извини, что я эти дни за твой счет живу. Все бывает. Но тут мне сегодня с утра денежки подвезли.

Леша достал из джинсов и положил на обувную тумбочку двести евро. Открыв дверь, он поцеловал меня в щеку и ушел, кликнув Зорьку. Квартира опустела.

Я пошла в спальню и легла на кровать, свернувшись калачиком. Стерва устроилась рядом, и я прижала ее к себе. Мне нечего было делать. Я сдерживала себя, чтобы не броситься вслед за Алексеем… Постоянно хочется быть с ним рядом. Но нельзя, слишком быстро можно надоесть…

За окном вечерело, а я все смотрела на гнущиеся под ветром деревья. Стерва лежала рядом из солидарности с моим настроением. Но вот она подняла голову, забеспокоилась, коротко тявкнула. В дверь длинно позвонили. Я испугалась, что это Лешенька, а ужин не готов.

За дверью стояла давешняя необъемная тетка, но без пуделя. Я жестом пригласила ее войти, и она, заняв половину коридора, тут же начала громко говорить:

– Слышь. Я чего спросить зашла? Решила зайти насчет работенки поговорить. Может, тебе помощница по хозяйству нужна?

Тетка тяжело дышала и смотрела на меня величаво, вроде она меня присматривала как дом для работы, а не наоборот. Я стряхнула с халата две шерстинки Стервы и, задрав повыше голову, спросила противным высоким голосом:

– Как вас зовут?

– Татьяна Степановна.

– Я не знаю, Татьяна Степановна, мне посоветоваться надо с родителями. Но, скорее всего, после операции вы мне очень понадобитесь. Мне скоро операцию на ногу сделают.

– Ладушки, девонька, – обрадовалась тетка. – Ты мне только телефон черкани, а то к тебе не набегаешься. Через сколько дней звонить? А то я и без звонка заскочить могу – с Чеширом все равно в этой стороне гуляю.

Я отперла дверь, и она протиснулась в нее боком.

– Через неделю загляните.

Зазвонил телефон. Алексей предупредил, что будет через час.

И я колесом забегала по кухне. Чистить, резать, тереть, пробовать, переворачивать, подсаливать, подливать, заправлять майонезом – все одновременно, спеша и без травм. Стерва забилась под стол, наблюдая оттуда за моим хромым галопом.

Леша появился под дверью вовремя, с букетом цветов, сияющий:

– Дела налаживаются, Настька! Будем работать. Ты когда в клинику ложишься?

– В пятницу, послезавтра уже. Я сделала курицу по-китайски. Мелкие кусочки обжарены в тесте с арахисом.

– Замечательно!

За ужином Леша с удовольствием ел и рассказывал о какой-то новой суперкраске, которую привезли им в типографию, и о заказе от крупной фирмы на ценные бумаги с тремя степенями защиты. Я ничего не понимала, но слушала его с удовольствием.

В четверг, с самого утра, начался обвал звонков. Первой позвонила Мила. Я ей рассказала о Леше, и она напросилась вечером в гости.

Позвонил Леонид и минут десять канючил нудным голосом, выпрашивая возможность встретиться. С садистским удовольствием я сказала, что встречусь с ним после операции, когда перестану хромать. Естественно, позвонили родители. С мамой я договорилась о встрече завтра в клинике, а папа интересовался «смазливым кавалером».

Позвонил Сергей Дмитриевич и спросил, не собираюсь ли я в ближайшее время выехать за пределы Москвы. Я уверила его в своем лояльном поведении, объяснив, куда ведет меня завтрашняя дорога, и назвала адрес клиники. Совершенно неожиданно позвонил двоюродный брат Андрей. Искусственно-бархатным голосом спросил о здоровье. Я промямлила надоевшее за сегодня объявление о моей госпитализации.

Последний раз Андрей звонил мне, когда мы были школьниками. Не уверена, знает ли он мое отчество и какой институт я окончила, а сегодня вдруг такое внимание. Никаких родственных и положительных чувств во мне звонок братца не вызвал.

Если они все выполнят обещания, то придется в палате вывесить график доступа к моему телу.

Наконец-то дозвонился Алексей, которому я пожаловалась на отсутствие желания стоять сегодня у плиты. Мой милый обещал обойтись пельменями, которые сам и привезет. Я не успела ему сказать о приезде подруги – Леша повесил трубку.

Мила не смогла дождаться конца рабочего дня, слишком сногсшибательна была новость о моем новом мужчине. Забежав в квартиру, она вызвалась погулять со Стервой. Я выдала ей денег, и она пошла за шампанским – мартини, видите ли, ей надоел.

Леша приехал ровно в семь. Сам поставил воду для пельменей, а я неспешно резала салат. Вскоре подошла Мила. Снимая пальто, она громко говорила, что очень хочет посмотреть на того счастливца, который нашел меня еще хромоногую, а потом окажется, что ему досталась весьма красивая и совсем не бедная девушка. Я пыталась остановить Милу, но она меня не слушала.

Войдя в кухню, подруга остолбенела. Другого слова я не могла бы подобрать. Если только «онемела», что для Милы практически невозможно. Я на всякий случай взяла у нее из руки пакет с шампанским – а то уронит, и вытирай потом липкую сладкую лужу.

– Познакомься, Мил, это Алексей.

Мила поморгала сильно накрашенными глазами.

– Оч-чень… Мила.

Она протянула руку, и Леша, выкладывающий на тарелку пельмени, пожал ей руку, не положив шумовку. Мила зашипела от боли. Леша запросил прощения и предложил ей отведать пельменей. Мила, не отрывая от него взгляда, согласно кивнула.

Мне эта сцена не понравилась. Да, Алексей великолепен, это обязывает… Но он мой, и нечего так откровенно пялиться.

Пельмени мне в горло не полезли, так же, как и шампанское. Я ждала, когда Мила решит, что ей уже пора пойти домой воспитывать сына.

Чтобы убыстрить уход подруги, я открыла рот спросить Алексея о вакансии на трудовом фронте, даже произнесла: «Леша, а нет ли у вас в типографии…», после чего Мила, нагло улыбаясь мне в лицо, продолжила фразу:

– Нет ли у вас ненужного однокрасочного станка? Мы в своей типографии бухгалтерские бланки печатаем, обороты набираем.

– Нет, у нас другая направленность. – Алексей отставил пустую тарелку. – Очень высокая полиграфия, другой технологический цикл.

Мила слушала его с большими глазами, понимающе кивала и поддакивала.

Распрощалась с нами она довольно рано, так же пообещав не забыть про посещения в клинике.

Вечером мы с Лешей опять гуляли по бульвару, и я оглядывалась по сторонам, боясь увидеть Ларису. Но судьба решила не волновать меня перед больницей.

Прогулка проходила спокойно, пока Зорька не долбанула пудовой лапой особо надоедливого кобеля неопределенной породы. Хозяева, правда, назвали его среднеазиатской овчаркой, но этот кобелек тянул, дай бог, на помесь бассета и черного терьера, недокормленного в детстве.

Хозяева орали в голос и грозили разобраться в инстанциях. Леша их претензии по поводу Зорьки выслушал молча, отдал мне поводок, отвел в сторонку хозяина ушибленного женишка и пошептался с ним секунд эдак двадцать. Еще через пять секунд мужчина своего кобеля посадил на повод, жену взял под руку, и троица быстро удалилась перпендикулярно бульвару.

Интересно, какими словами смог Леша убедить их в своей правоте? Причем так, что мужчина побледнел?

Часов в десять мне позвонил Григорий и на повышенных тонах начал качать права по поводу уговора об обмене. Я уже было собралась оправдываться, но Алексей, услышав голос Григория, сделал такое капризно-несносное лицо, что я расхохоталась в трубку и сказала Григорию, что, скорее всего, либо не буду переезжать совсем, либо подумаю об этом после операции.

Утром Алексей – какое у него все-таки изумительное по красоте имя – отвез меня в больницу, сдал маме с рук на руки.

Глава 14

Клиника

Нога после процедур разболелась, и я залегла в кровать. Опять позвонила Мила, и я начала рассказывать о результатах осмотра, но она перебила меня:

– Настя, я все пытаюсь дозвониться! Как у твоего Алексея отчество? Не Захарович случайно?

Мне пришлось отставить трубку от уха, иначе завтра операций пришлось бы делать сразу две или покупать мне слуховой аппарат.

– Да, Захарович. Я же тебе говорила.

– Ни фига ты мне его отчество не говорила. Короче, я вчера чуть посередине кухни от растерянности не упала, когда он выдавал фразочки о технологиях… О чем я хотела сказать? Да! Он никакой не полиграфист, он совладелец какой-то крутой типографии. Он за этот год два раза с директором, говнюком нашим, договаривался. И по милости твоего Алексея мы и разорились: твой Захарович скупил самое лучшее оборудование, без которого у нас настал трубец!

– Мила, подожди, не ори так громко. – Информация меня ошарашила. – Может, Алексей боялся сказать, что он владелец, чтобы женщины ему на шею не вешались гроздьями. При его-то данных, да еще и с деньгами…

– Может быть. Хотя, Насть, он не самый красивый мужчина, если честно, да и худоват, в смысле, тощий. – Мила на мой возмущенный вопль никак не отреагировала и продолжала говорить о своем: – Я просто хотела предупредить тебя, что он врет.

– Спасибо, милая Мила.

– Ты расстроилась?

Я задумалась, пригляделась. Стены в больнице, плохо покрашенные, с подтеками синего насыщенного цвета, были под стать моему настроению.

– Не знаю. А вернее, мне все равно, где и кем он работает. Мне с ним хорошо.

Мила вздохнула в трубку:

– М-да-а. Неужели так здорово трахается?

– И это тоже. Но мне просто от его присутствия хорошо. Вот сейчас мы разговариваем, а у меня при воспоминании о нем бегут мурашки по коже.

– М-да-а. Классно, – вздохнула Мила. – Я и забыла, когда со мной такое было. А он денег-то дает? Или живет на твои, в смысле, на теткины?

– Дает, – сказала я и свернула разговор: – Ладно, Мил, спасибо, что позвонила, но я после обследования хреновато себя чувствую.

Я положила трубку рядом с подушкой, легла поудобнее. Дались им эти деньги. Хотя мировая практика доказывает, что при общении мужчины с женщиной это основной показатель их отношения друг к другу.

Я включила телевизор и до вечера ни разу не встала с кровати, только переключала программы и пила минеральную воду.

Коленку врачи начали расковыривать в десять часов утра, а закончили ближе к двум дня. Слишком много надо было им подсоединить и заменить в моих неправильно отрезанных мышцах и плохо сросшихся жилах. Также мне разворотили коленную чашечку, заменив хрящевой диск на донорский.

Целый день я лежала, стиснув зубы и уставившись в стену напротив. Хотя две медсестры с прохладными пальцами периодически вкалывали обезболивающие, вся левая нога, от пальцев до паха, болела, как будто она разрывается каждую секунду изнутри на миллионы жгучих оторвавшихся кусков.

К вечеру острая боль сменилась на тупую, тянущую. Эта боль, когда из тебя как будто вытаскивают сухожилия натянутой вибрирующей струной, была мне знакома с детства.

Минут на пятнадцать каждые два часа организм, сжалившись, погружал меня в сон…

Вечером в палату пробралась мама, сидела со мной до утра и читала вслух. Это замечательно, когда тебе в больничной палате читают любимые книги. Телевизор смотреть не было сил. Глаза от боли устают быстро, а слушать звуковой ряд нашего телевидения – не самое лучшее занятие для выздоравливающего.

На следующий день боли стало меньше, но в одиннадцать утра, при осмотре, врачи доставили мне полтора часа таких острых ощущений, что пришлось все-таки вколоть наркотик – я была на грани болевого шока.

Водруженная на моей ноге конструкция смутно напоминала Эйфелеву башню. На самой конструкции висели баночки с лекарствами, а внутри, вживляясь в ногу, расположились капельницы, растяжные зажимы и искусственная оболочка, предохраняющая от попадания внутрь инфекции.

Операция по растягиванию недоразвитых связок, по аккуратному отодвиганию сосудов, вживлению медицинских аппаратов и трансплантатов стоила затраченных денег. Оставалось надеяться, что вся эта болезненная фиговина поможет.

В положении «жук на спине» мне предстояло провести неделю. Затем можно было перебираться на инвалидное кресло.

Врачи обещали боль в течение месяца. Это тяжело вынести. Но когда ты понимаешь, что в сорок лет будешь перекошена, как восьмидесятилетних старух не всегда перекашивает, когда у тебя слабая надежда родить ребенка и ты являешься стойким болевым барометром на любое изменение погоды – вот тогда ты согласна терпеть! Ради надежды стать полноценным человеком. Теперь я немножко повою в потолок. Но я выдержу!

За десять дней пребывания в клинике я похудела на восемь килограммов.

Не побывал в моей палате только ленивый. Таких среди знакомых не нашлось. Григорий приезжал два раза, с цветами. Сидел на краю стула, кисло улыбался минут по десять. Я тихонько нажимала на «вызов», и медсестра с испуганным лицом просила посетителей освободить палату: сейчас, типа, должен подойти доктор. Сцену с доктором мы с моей медсестрой отрепетировали еще на Леониде.

Мила и родители приходили почти ежедневно.

Консилиум врачей мучил меня не меньше трех раз в неделю. На меня приезжали смотреть из соседних и иногородних клиник. Конструкция на моей ноге была сделана из сплава какого-то биоматериала с серебром и стоила дороже золота.

Лечение проходило нормально, Эдуард Арсенович строчил статью в американский медицинский журнал. Меня снимали телевизионщики и фотокорреспонденты в постели, на столе, в кресле, с мамой, с заведующим отделением и главврачом.

Леша приезжал исправно, по нечетным дням. Он привозил мороженое, вина и дорогие сыры. Врачи благоухали парфюмом, подаренным им, медсестры пачкали чистенькие ладони в шоколаде.

А еще он привозил Стерву. Приносил в сумке и выпускал в палате. Стерва запрыгивала на кровать и радостно лизала мне лицо. Алексей не говорил ободряющих слов, не врал, что я отлично выгляжу. Он приезжал, и мне становилось хорошо.

Вскоре я смогла самостоятельно выезжать по вечерам в больничный холл. Там собиралось много народу. Меня мало кто замечал. Я подъезжала к окну и смотрела на больничный сквер, на позднюю осень за окном. Больные переговаривались, комментировали фильмы и передачи, а я смотрела на дождь.

Однажды я увидела, как к подъезду припарковалась красивая темно-зеленая машина. Со стороны водителя вышел Леша. Одновременно со мной в окно смотрела высокая полноватая женщина, которая сказала:

– Вот ведь не повезло какой-то бабе! – И кивнула на Алексея, который был хорошо виден со второго этажа.

– Да, – согласилась я. – Это столько нервов надо.

– Точно. – Женщина похлопала себя по карманам и достала сигареты. – Курить поедешь?

– Не курю.

– Молоток, – одобрительно кивнула женщина. – А мужчина этот, ну просто смерть бабам. Бывают смазливые лица, у меня самой муж красавец, но чтобы и рост, и фигура, и общий вид… Это слишком. Да еще и деньги у него явно есть. Заметила, как он одет?

– Не-ет.

– Обрати внимание. Одни часы десять тысяч стоят.

– Долларов?

Женщина посмотрела на меня, сидящую на уровне ее талии, со снисхождением.

– Нет, монгольских тугриков. Ты представляешь, сколько стоит такого парня содержать?

– Нисколько, – ответила я, представив, как мне казалось, правильно.

– Вот именно, что нисколько не представляешь. И тачка тысяч на тридцать тянет. – Женщина опять посмотрела на меня. – Долларов.

Для лучшего обзора женщина облокотилась на подоконник, я тоже потянулась посмотреть на машину такой стоимости. Но тут на мои плечи надавили сзади. Голос Леши рассерженно зашипел:

– Ты с ума сошла? Тебе сказали наращивать угол наклона на колено не больше двух миллиметров в неделю, а ты здесь акробатикой собралась заниматься?

Он поцеловал меня, снял коляску с тормоза и повез в палату. Я не стала оборачиваться на женщину.

В палате я все-таки спросила Лешу о машине. Он в это время выставлял в холодильник продукты. Алексей обернулся ко мне с банкой в руках, дверца кривого холодильника открылась и хлопнулась о стену.

– Насть, ты поразительно наблюдательна. Эта машина у меня уже год. Это только ты можешь бросить автомобиль у подъезда, где парковка запрещена, а моя, как и все дисциплинированные лошадки, стоит в специально отведенном для этого стойле. Справа от подъезда. Вспомнила?

– Да, там что-то такое есть.

– А, так ты сегодня тянулась посмотреть на машину? Думала, я в свободное время банк грабанул? Не расстраивайся, без тебя не пойду.

Я попыталась вспомнить, на чем Леша привез меня в больницу, и не смогла: я помнила лишь, как мне было хорошо с ним. Только это.

Через две недели основная боль отпустила, и Эдуард Арсенович обещал выкинуть меня на фиг из больницы в субботу. С одной стороны, очень хотелось на волю. С другой – было страшно остаться в квартире одной, без присмотра. Мама предложила пожить у нее, но мне хотелось в свою квартиру.

Глава 15

Гнилая зелень

В квартире было чисто, вытерта пыль, помыты полы и накрыт праздничный стол. Алексей привез меня и моих родителей, попрощался и уехал на работу.

Папа с мамой засиделись до вечера. Отец рассказывал о стройке, о хитрых рабочих, старающихся обмануть начальство на мелочах и не замечающих, что начальство их обманывает по-крупному. Отец после второй рюмки водки грозился уйти с должности прораба в продовольственный контейнер на оптовом рынке. Вечером. А утром бежал на любимую работу.

Потом я сидела в квартире со Стервой на руках. Одна. Я выключила свет, раздвинула шторы и смотрела на светящиеся окна домов напротив.

Я получила наследство. Нашла деньги. Смогла встретить Мужчину. Перетерпела операцию. Почему мне так плохо?

Через несколько минут или часов сюда приедет Алексей – человек, о котором я ничего не знаю. Все, что он мне говорил, или неправда, или полуправда. Может, и квартира наверху не его? Маленькая ложь рождает большое недоверие.

Ведь он пришел ниоткуда.

И вообще. Пора задуматься. Чем я собираюсь заниматься, когда с меня снимут эту помесь Эйфелевой башни с Останкинской? Опять идти на железобетонный комбинат выдавать половые тряпки и лампочки? Не хочу. А чего я хочу? А бог его знает. Счастья. Жизни.

Я подъехала к книжному шкафу и стала присматриваться, как бы мне поудобнее открыть дверцу, чтобы не задеть ногу и не разбить стекло о коляску. С подобным настроением мне всегда приспичивало почитать или Монтеня, или кого-нибудь из греческих мыслителей. Но тут позвонил телефон. Это хорошо, что он отвлек – от философов у меня начинается депрессия.

– Алло, Анастасия, привет. Это Вадим. Помнишь, друг Славы, который брат Игоря…

– Что случилось? – перебила я.

– Поговорить надо. Ты как себя чувствуешь? Твой хахаль сказал – ты в больницу загремела. Это он тебя, что ли, довел?

– Типун тебе на язык! – рявкнула я. – У меня была плановая операция. Врачи пытаются сделать из левой ноги средство передвижения, а не палку-загребалку.

– Понял. За платно?

– А бесплатно у нас даже зуб не выдернут, только выбьют, – хмыкнула я и поинтересовалась: – Ты подъехать хотел?

– Уже. Включай двигатель, я у тебя под дверью стою, на видеокамеру любуюсь.

Я развернула коляску к коридору, посмотрела на видеофон. Действительно, стоит голубчик. И еще двое амбалов.

Подняв себя почти в вертикальное положение, я с трудом отперла замки и отъехала от двери подальше. Вадик вошел и, раздеваясь, смотрел, как я, качая рычаг коляски, возвращаю себя в сидячее положение.

– Техника на грани фантастики.

На кухне Вадим, не стесняясь, пошуровал в холодильнике, нарезал пяток бутербродов. Стерва, тявкнувшая на него и тут же спрятавшаяся под стол, получила обрезки карбоната. Налив себе лимонной водки, Вадя сел за стол, чокнулся с инвалидной коляской.

– Выздоравливай. Насть, тут такое дело… Чувачок у тебя живет интересный.

Мне сразу стало тоскливо. Лучше бы я читала греков.

– Нет, ты не думай. У нас к нему претензий нет. Но… Он тебе много денег дает?

Хороший вопрос. И что же мне прикажете отвечать?

– Вадь, ты давай конкретнее. Я с ним за неделю до госпитализации познакомилась. Денег от него получила ровно двести евро.

– Угу.

Вадик жевал бутерброды под водку, а я подумала, что зря не проверила сейф. Леша две недели привозил мне через день в больницу то черную икру, то белую рыбу. На полштуки баксов он вылетел точно. Но я же Вадику не вру, лично у меня в руках были только две бумажки.

Вадик опрокинул внутрь себя еще пятьдесят граммов, заел их пучком укропа и зеленого лука.

– А у тебя не сохранились хотя бы сто евро?

– Ты чего, Вадик? Я их через полчаса потратила.

– Жаль.

– Ты мне можешь по-человечески объяснить – что такое с Лешей?

– Короче, мы на следующий день после своего визита послали сюда парнишку помелькать, выяснить, что к чему. Он дал сведения на Леху. Номер машины, прописка, все дела. И тут выясняется, что твой хахаль в тухлой зелени замечен. А чего ты свининку не ешь?

– Не хочу. Что за термин «тухлая зелень»?

– Фальшивые баксы. А теперь и евро.

– Понятно. – Я развела руками, потому что ничего понятно не было. – Я с Алексеем через день после нападения на Игоря познакомилась, когда утром собаку выгуливала.

Вадик почесал за ухом вилкой.

– Да ты че? А мне сказали, что он тебе от тетки по наследству достался.

– Кто сказал? Что за глупость? У Кати был Григорий, тоже высокий, но темноволосый и противный. А Алексей в этом доме вообще только месяц назад поселился. Кажется.

– Вот именно, что кажется. – Вадим поднял вилку к носу. – Поговорить мне с ним надо.

– Поговори. Но учти, Вадик. Я не знаю, чем ты занимаешься, догадываюсь, что не картинки гладью вышиваешь и не воспитатель в детском саду, – сказала я, спокойно и твердо глядя Вадику в глаза. – Так вот, если с ним что-нибудь случится, я тебя убью.

Вадик широко улыбнулся:

– Бля, какие женщины зря пропадают. И чего я тебя первый не встретил? – Вадик встал, потянулся. – Я завтра звякну, с Лехой твоим поговорю. Спасибо за хлеб-соль.

Он обул кроссовки и аккуратно закрыл за собой входную дверь. В видеофон было видно, как двое качков перестали подпирать стены коридора и пошли вслед за ним, преданно вглядываясь в спину.

Твою мать! Да он боится Алексея. Что же это делается, господа? С кем я живу? Пора проверять сейф.

До сейфа от пола было метра полтора, с копейками. Не низко и не высоко, но попробуйте вскрыть цифровую дверь, сидя на инвалидном кресле. Это не в прыжке форточку открывать.

Легче всего было снять картину, я подцепила ее половником и сразу отъехала, чтобы она не упала мне на голову.

Дверь сейфа с пимпочкой замка смотрела на меня сверху. Я подняла и зафиксировала тормоз кресла, привстала на правой ноге – и мои руки нащупали неровности цифровых кругов замка. Одновременно, держась солнечным пальцем правой руки за сейф, левой я попыталась вставить ключ. Ключ вошел, я немного расслабилась и… кресло, дрогнув тормозом, отодвинулось на сантиметр. Палец, обломав ноготь, соскользнул с замка, левая рука потеряла ключ – и я низверглась на пол.

За полсекунды, пока я летела на ворс нового ковра, я просила бога оставить в покое конструкцию на ноге. Пусть у меня будет сломана рука, пусть ребро, пусть даже выбито плечо, но пусть творение хирургов останется без изменений.

Пришла я в себя минуты через три. Лежала правой щекой на ковре, плечо болело. Кожа на правой стороне лица горела, под боком что-то мешалось, оказалось – правая рука. Но левая нога в зафиксированном согнутом состоянии была отклячена на безопасное расстояние от пола и правой ноги. Ура! Только как же мне встать?

Полежав еще несколько минут, прислушиваясь к телу и возможным повреждениям, я услышала звук открываемой двери.

– Настя!

У меня из призыва о помощи получилось утопленное в ковер «оаити» – причем шепотом. Левой рукой я попыталась достать из-под тела правую, но тогда возникал риск перевертыша, при котором левая нога точно ударится о пол, что недопустимо. Я еще раз прогудела в пол: «Помогите!»

– Очень сексуальная позочка. Когда я ночью пытаюсь наладить близкий контакт, так «нельзя ни в коем разе», а как одну оставишь, так вон она что выделывает. – Алексей ворчал и осторожно переворачивал меня. Посадив в кресло, он отступил на шаг, рассматривая полученный результат.

– Та-ак. Синяк под глазом обеспечен, только не сваливай потом на меня его происхождение. Плечо в норме, хотя гематома будет порядочная. Ну что, эквилибрист на проволоке, в чем номер-то?

– Я… сейф… Больно.

– Ясный перец – больно, как еще без переломов обошлось, непонятно. Ты чего, фигурное катание на инвалидной коляске решила освоить?

– Я сейф хотела открыть, а он высоко, не дотянулась, – призналась я.

Щека болела, ныло плечо, я плакала от радости. Леша пришел так вовремя, я уж думала, всю ночь придется себя по частям собирать.

Леша осмотрел сейф, повертел цифры замка, прислушался, крутанул его вправо-влево, дождался щелчка, повернул замок и открыл тяжелую дверцу.

– Ну и система. От пыли и честных людей. Вот к чему, скорее всего, тот парнишка подбирался. Чего ты там хотела достать?

– Деньги.

Алексей выложил на стол пачки денег и стал выставлять на стол футляры с драгоценностями. Приоткрыл один и сразу оглянулся на окно. Окна были плотно зашторены, и Алексей, открыв все коробки, сел к столу.

– Настька, да ты богатая женщина. Очень богатая. Перестань вытирать сопли рукавом свитера. – Леша подошел ближе к коляске и дал мне мужской, в полосочку, платок. – Ты лучше на стол обернись. Красота, смотри, как сверкает.

– Мне все равно, – сообщила я. – Пересчитай, пожалуйста, сколько там денег осталось?

– Денег у нас осталось… Вернее, у тебя… четыре с половиной тысячи. На, пересчитай.

На душе полегчало. Сумма сошлась с той, которая и должна была там наличествовать. Алексей сидел за столом, наклонившись к разноцветным футлярам. Внутри них на бархате тускло блестело золото и дрожали острыми радужными бликами драгоценные камни. Леша водил по ним аристократическими пальцами. Господи, как это красиво. Только бы он не забыл обо мне.

– Настька, ты знаешь, сколько это стоит?

– Догадываюсь. Штук под сто.

– Нет, голуба моя, – усмехнулся Алексей. – Под четверть миллиона. Один вот этот камень тянет на полтинник.

Камень, блистающий сотней граней в оправе из платины, прозрачный и огромный, не вызвал никаких эмоций.

– Я равнодушна к бриллиантам, – призналась я.

– Серьезно? – Алексей наконец-то обернулся ко мне. – А если вот так?

Он привычным движением стянул с меня свитер, и я осталась в бюстгальтере и домашней юбке. На моей шее Леша застегнул колье из аметистов.

Это не такие уж и дорогие камни, но в этом колье их было сто двадцать – и все чистейшей воды. Я всегда с удовольствием читала сопроводительные документы к каждой драгоценности Кати. Там описаны данные металлов, караты и цифра степени чистоты камней, оттенок каждого камня, ювелирный мастер, название огранки и узор оправы. Часто приводились легенды. Вот это колье должно охранять от алкоголизма. Катя купила его у одинокой старушенции восьмидесяти лет, выпивающей ежедневно. Пила старушка исключительно красное вино и поглядывала на свое единственное оставшееся украшение. Продав колье, она купила себе крохотную дачку с печкой-голландкой и пятьдесят ящиков дешевого вина. Пьет его наверняка до сих пор.

Алексей вдел мне в уши аметистовые серьги, тяжелыми гроздьями спустившиеся до плеч.

– Смотри, как ты красива! – воскликнул он. – Что ты чувствуешь?

– Писать хочу.

Леша засмеялся, откинув голову. Светлые волнистые волосы его тоже откинулись назад. Ужасно глупый человек. За один такой смех в моем доме, за то, что он со мной, я спокойно отдам все эти побрякушки… Хотя недавно я так мечтала их иметь, мне казалось, что от наличия их в моей собственности в жизни прибавится счастья.

Леша повез меня к туалету. Это был своеобразный ритуал, выработанный еще в больнице. Алексей помогает мне не упасть на кафеле, сажает на унитаз и ждет на кухне слива в унитазе и шума воды в раковине. Потом опять сажает меня в кресло и отвозит в комнату. Сейчас я стояла на одной ноге у раковины, мыла руки. Драгоценности переливались на мне, но чувствовала я себя идиоткой.

– Леша! – крикнула я. – Забыла сказать. Сегодня Вадик приезжал, друг Славы, который брат…

– Знаю, – донесся до меня спокойный голос Алексея. – Что он хотел?

– Поговорить с тобой. Он сказал, что ты фальшивой валютой торговал.

Алексей появился в ванной.

– Вот козел. – Сильные руки посадили меня в кресло и отвезли на кухню. – Вот, значит, почему у тебя такое настроение плаксивое. Слушай, а ты не в связи с этим в сейф полезла? Наличные решила проверить, думала, я позарился на эти бумажки?

Он развернул кресло к столу и нагнулся ко мне, вглядываясь в лицо.

– Леша. – У меня опять задрожали губы и защипало глаза, я сдернула с шеи колье, которое разорвалось на одном из золотых завитков. – На. Мне не надо ничего. Кроме тебя.

Больше говорить я не смогла, заплакала в голос. Леша поцеловал мои мокрые глаза, положил колье на стол и сходил в комнату за свитером.

– Замерзла, наверное. – Он одевал меня и шептал на ухо: – Запомни, я живой, не идеальный, я могу ошибаться, могу загулять, могу обкуриться, могу быть иногда злым. Но никогда не предам тебя. Ты мне нравишься. Очень.

Нос пришлось опять вытереть рукавом свитера. Получилось это со смешным хлюпом.

– А я без тебя не смогу жить. Вернее, смогу, но это будет не жизнь.

Не знаю, как ведут себя люди после таких объяснений. Леша достал из холодильника бесконечный мартини, разлил по бокалам.

– Давай за тебя. И, Насть, на сегодня с серьезными словами закончим. Мне есть хочется. Я люля-кебаб купил. Будешь?

– Буду.

Глава 16

Смертельные неприятности

В половине восьмого утра Алексей открыл дверь, в которую настойчиво звонили, и жалобным голосом заорал: «Настя!» Я выехала из ванной. В коридоре монументально громоздилась Татьяна Степановна в куполообразном темном пальто шестьдесят восьмого размера.

– Ну что, молодые люди, будем облегчать себе жизнь?

Леша смотрел на тетку с хитрым прищуром:

– В смысле?

Тетка, задвинув под табуретку своего обкормленного пуделя, строгим голосом выговорила Леше:

– В смысле домашнего хозяйства. Магазин, щи суточные, котлеты натуральные. А также уборка помещений и выгул собак.

Леша оживился на «котлеты натуральные», а мне понравился «выгул собак».

– Сколько? – деловито спросил Алексей.

– Семь тысяч. – Татьяна Степановна была все так же сурова. – Это без сверхурочных. А если праздник какой, день рождения или, не дай бог, свадьба, тогда отдельная сумма и продуктами за вредность.

– Святое дело за свою вредность получать. – Алексей заложил ленинским жестом пальцы за жилет и выбросил вперед правую руку: – Согласен, голубушка. Прямо сейчас и начнем. Прошу на кухню, составим список продуктов для наполнения холодильника.

Мама приехала в девять утра и милостиво улыбнулась уходящему на работу Алексею. При виде синяка на моей скуле она чуть не лишилась дара речи, как рыба, разевала рот и махала рукой у меня перед лицом.

– Упала я, упала, – успокоила я маму. – С кресла свалилась. Леша в это время на работе был.

– … Я бы его убила, если б он вот так…

– Мам, ну какая от него может быть угроза? – Я безмятежно улыбнулась. – Он безобидный и тихий. Специальность не криминальная, его типография печатает акции для банков. И вообще, он очень начитанный и рассудительный молодой человек.

Мама смотрела на меня с легким недоумением, а я подумала, что немного заигралась с эпитетами. Теплые мамины пальцы погладили мой синяк. Я поцеловала мамину ладонь.

По пути на работу заехал Эдуард Арсенович, переменил на конструкции несколько баночек, подкрутил шарниры металлических спиц. Cиняк на доктора впечатления не произвел – Эдуард Арсенович посоветовал мне размазать на этом месте сырой пельмень. Затем он тонким стальным прутом стал тыкать в мышцы и, если я орала от боли, радостно кивал в мамину сторону.

– Прекрасно. Все живое. Значит, так, деточка, – «деточка» тоже относилось не ко мне, а к маме, – походим денька три в таком ассортименте, затем снимем все медикаментозные средства и посмотрим на результат. Хочу заметить: все заживает как на собаке. И это прекрасно. Я Настю в Европу повезу, на показы.

– Может, не надо? – заскулила я и, стащив со стола металлический прут, почесала им зудевшую под конструкцией ногу.

Доктор забрал у меня чесалку и погрозил пальцем:

– Я тебе дам «не надо». Это же какой сдвиг! Успех! Какие заказы, пациенты. Поедешь, Настенька. Проезд оплатит клиника.

– Ходить ей можно начинать? – вмешалась мама.

– Как же она пойдет? – всплеснул руками Эдуард Арсенович. – В ней еще три иглы сидят. Снимем, тогда пускай начинает. Но полегоньку, не спеша. Кофейком, Нина Валерьевна, побалуете бедного эскулапа?

Мама побежала на кухню. Врач принялся оглядывать стены:

– С большим вкусом квартирка обустроена. Картинки симпатичные. Дорого брали?

– Это Петров-Водкин, это Юон, вон та пестренькая – Лентулов, – сообщила я. – Большая часть эскизы, но подлинники. Сколько стоит – понятия не имею.

Эдуард Арсенович мелко кивал и продолжал осмотр.

Влюбленно глядя на доктора, мама внесла кофе. Они просидели у меня над душой еще полчаса, прежде чем решили поехать показаться своим рабочим коллективам.

В обед начался шквал телефонных звонков. Мила просилась в гости. Леонид делал вид, что не помнит, как я его послала, и намекал на повторный визит. Андрей, напирая на родственные чувства, сообщил, что будет завтра в три – для важного разговора. Григорий повысил сумму за обмен до полутора миллионов. Даже прозвонился какой-то журналист, услышавший, что мне очень удачно пришили ногу. Мое объяснение он воспринял с оптимизмом, назвав операцию «вшитым коленом».

Я так и заснула в кресле с трубкой в руках – сказались переизбыток информации и усталость после осмотра. Проснулась от звонка в дверь. Подкатив в коридор, я уже открывала замки, когда посмотрела на видеофон. Странно: с другой стороны двери стояла Татьяна Степановна. Мы же с ней на девять вечера договаривались…

– Добрый вечер, Настя, извини, что задержалась на пятнадцать минут. Благоверный твой еще не вернулся?

– Не-ет. Сейчас что, десятый час?

– Да. – Татьяна Степановна поймала Стерву, нацепила поводок. – А как быть с той, с Муркой?

– С Зорькой. Вот ключи у зеркала, выгуляйте ее тоже.

За полчаса я три раза позвонила в квартиру Леши, но телефон отвечал десятком длинных гудков. Татьяна Степановна, вернувшись, вымыла собакам лапы и попыталась меня успокоить:

– Пойду наверх, Мурку отведу. Да ты не переживай, он далеко от тебя не убежит. Погуляет и появится. А может, дела?

До двух часов ночи, прижав к себе Стерву, я старательно смотрела художественные фильмы и общественно-политические передачи. В два не выдержала, опустила Стерву на пол и еще раз набрала номер Леши. Длинные гудки. Мобильный не отвечал тоже. Недоступен абонент, недоступен…

До его квартиры я добиралась минут десять, стараясь не задеть ногу в лифте и на лестничной площадке. На открывание двери прибежала Зорька, ткнулась мордой мне в плечо и… завыла. Я несильно оттолкнула собаку, сняла с крючка гибкую обувную ложку и включила ею свет во всей квартире. Никого. Но может, не дай бог, ему плохо стало в туалете или в ванной?

В туалете было пусто.

А в ванной, на полу, растекалась лужа крови.

На кафеле пола, на стенах, на раковине умывальника и зеркале пугающими подтеками засыхала кровь. В уголочке сидел мужчина лицом к стене. Не то мертвый, не то без сознания.

Тошнота встала у меня в том месте горла, где у мужчин кадык. Я помахала перед своим носом рукой, стараясь удержать сознание и не упасть в обморок.

В моей ванной порожек между коридором и ванной небольшой, уменьшен за счет настеленного паркета и мраморного кафеля с подогревом. Здесь порог был не для инвалидной коляски.

Достав из кармана халата телефон, я набрала 02.

Я еще только диктовала адрес, а уже приехала милиция.

Мужчину перевернули. Это был Григорий с воткнутым в бок ножом. Я точно знала, что тело, с которым я находилась несколько минут одна в квартире, не Алексея. До приезда милиции было неприятно и страшно, но не до жути.

Нож был хороший, «Золлингер», всажен по рукоятку. Этим ножом Леша мясо резал.

– Это я сам себя ранил, случайно, – заявил Григорий приехавшим милиционерам. – Поскользнулся и напоролся. Не надо заводить никакого дела.

– Гражданин пострадавший. – Старший милиционер достал из папки бланк допроса. – Мне ваши разборки ни к чему, но в дежурную часть был звонок о том, что по данному адресу находится раненый человек. Мы должны отреагировать. Кстати, звонивший признался, что нанес вам удар при самообороне. Так что помолчите, берегите здоровье.

Ничего, в смысле личной для меня трагедии, по поводу ранения Григория я не испытывала. То есть жалко его было как человека, но одновременно присутствовало раздражение. И так личность не самая светлая, так еще умудрился, гад, напороться на нож в квартире Лешеньки, солнышка моего.

– А где Леша? – спросила я не то у Григория, не то у милиционеров.

Мне никто не ответил.

Медики осторожно пересадили Григория на носилки:

– Не шевелитесь. Нож будем вынимать в больнице, а то кровь хлынет, и без капельницы можете загнуться.

Милиционеры разошлись по пустой квартире. Измеряли, снимали отпечатки, звонили по телефонам. Привели собаку, овчарку, которая понюхала полы, зычно рявкнула на Зорьку и уселась у порога. Вот интересно, а когда Игоря нашли, собаку не приводили.

…Из спальни доносился звонкий голос. Кто-то, перемещаясь по комнате, весело рассказывал:

– А дед мой – жмот страшный. Пишет он маме письмо, что пусть она из Москвы привезет в деревню всего побольше, недорого, но обязательно много. Они ее с братьями на станции вчетвером встречать будут. Прикинь, Юрка, они, значит, вчетвером, а мама до поезда должна на себе переть. Но мать своего отца, то есть деда моего, всю жизнь боялась…

Я смотрела, как в ванной, покрикивая на желающих войти, работал усталый мужчина средних лет. Он повесил на вешалку для полотенец кожаную длинную куртку и исследовал кафель.

Голос из спальни продолжал весело вещать:

– Матери только-только дали комнату в коммуналке – и соседей она тоже боялась. Соседка пилила ее за плохое мытье полов в общественных местах, а сосед постоянно щипался. Когда жена работала в ночную, он рвался в гости с мерзавчиком водки. Мать на то время уже пять лет отпахала на фабрике «Красная Заря», москвичкой стала, надо перед деревенскими родственниками хвалиться. Домой она ходила пешком из экономии и часто мимо воинской части, между «Семеновской» и «Электрозаводской»… Юр, бегемотиху эту собачью отодвинь, мне тут след надо посмотреть… Да. И однажды она видит, что в воинской части жгут что-то, черный дым столбом. Мать полюбопытствовала – а там солдатики сапоги в костер бросают. И почти новые сапоги. Мама через забор прыгнула и в свою сторону две пары потащила. А лейтенант ее углядел и схватил. За расхищение народного имущества, говорит, сесть хочешь? Мать, естественно, в слезы. А лейтенант начал объяснять, что пошутил и сапоги списанные. Носили их или не носили, дело десятое. По инструкции через два года их положено уничтожать, вот они и стараются. А мать ему…

– Вы, девушка, кем приходитесь пострадавшему? – На меня наконец-то обратили внимание.

– Я соседка, с первого этажа, – забормотала я. – Зашла в гости, а тут вот…

– Вы в состоянии написать в протоколе свои объяснения?

– Смогу. – Я взяла протянутый мне милиционером планшет и бланки.

Пока я заполняла бумаги, обо мне опять все забыли. Я писала и слушала разговорчивого милиционера:

– …Лейтенант мобилизовал своих солдатиков, и они до мамкиной квартиры донесли сапоги. Мать лейтенанта чаем угостила, выпроводила и начала сапоги мыть и маслом подсолнечным намазывать, чтоб они новее казались. У них-то в деревне кирзовые сапоги за две бутылки водки шли, то есть считались очень дорогими. Выставила она строй сапог вдоль коридорной стенки у своей комнаты. И, счастливая, что привезет в деревню ценные подарки, да задарма, легла спать и заснула под телевизор. Ночью ей в туалет приспичило, она вышла, а сосед у двери с бутылкой спит. Он всю ночь подслушивал, как там его соседка с целой ротой кувыркается… Собака, отойди, я невкусный… Доперла мать до деревни десять пар сапог, чуть не надорвалась, а дед буркнул, что могла и больше привезть. По возвращении мама моя пошла благодарить того лейтенанта и доблагодарилась. Через полгода они свадьбу сыграли, а еще через три месяца я родился… Папка мой до майора дослужился… Ну и собака, такую прокормить – самому без штанов остаться. Я, кстати, случай про вот такую собаку знаю…

Худой опер, обойдя мое кресло, сел на чистый край ванны, равнодушно смотря на подсохшую кровь и стараясь в нее не наступить. Он постоянно курил, сбрасывая бычки в раковину:

– Удар произведен правшой, наклон удара позволяет говорить, что нападающий был выше раненого. Судя по множественным гематомам и по беспорядку в коридоре и в ванной, здесь была активная драка. Есть следы обуви большого размера. Вы ничего не трогали?

Усталый мужчина тер щетину и смотрел на меня подозрительно. Мне ситуация активно не нравилась, но оставалось только пожать плечами.

– Я даже въехать сюда не могу, а вставать побоялась, – сказала я. – Как включила свет, так сразу ноль-два и набрала.

– Молодец, сообразила. Что с ногой?

И эксперт, и опер вроде бы в мою сторону особо не смотрели, но я скинула легкий плед с колен и зачитала по памяти диагноз, занимавший три печатных строки. Слушали они внимательно, эксперт не поленился, нагнулся ближе:

– Да. Хорошая работа. Дорого?

– Не очень. Мне со скидкой, с пяти лет в ЦИТО наблюдаюсь.

Эксперт закрыл мои ноги и глянул на опера:

– Она точно ничего не трогала. Не могла.

Оперативник кивнул головой и закурил новую сигарету. На коленях он держал коричневую папку.

В коридоре появился сонный усатый старший лейтенант, кинолог:

– Джульбарс след не взял, да еще сучка мастино его беспокоит, у нее течка. Мы поехали.

Оперативник привстал с корточек и начал впихивать в сливную крестовину раковины бычки:

– Езжай, спасибо… А вы зачем сюда поднялись? Э-эй, девушка!

Он щелкнул перед моим лицом пальцами, и я очнулась:

– Я уже говорила. Пришла в гости к своему приятелю, Алексею, он здесь живет. Он вовремя не приехал, и я забеспокоилась.

– Понятно.

Оперативник опять сел на край ванной и стал постукивать по папке пальцами:

– Как фамилия вашего приятеля?

– … Алексей. Алексей Захарович… Забыла фамилию.

Бли-ин. Не забыла. Не знаю. Кстати, и документов никаких, удостоверяющих личность, в руках не держала…

– Ладочников! Слышь! Иди сюда!

В спальне веселый голос оборвал свое повествование про огромную собаку, которую кому-то подкинули, – и появился радостный старший лейтенант с румянцем во все лицо:

– Слушаю!

– Бумаги нашли?

– Нашли и даже не вспотели. Тут всего-то мебели – три с половиной коробки.

Старший лейтенант протянул бумаги. Я попросила оперативника показать их мне. Первой корочкой оказался диплом Ветеринарной академии на имя Алексея Захаровича Лидского. Второй – выданный два месяца назад – ордер на квартиру. Еще были счета за телефон, квитанции о квартплате и за электроэнергию, два письма из города Орша. Я вспомнила, что у Леши там мама живет. Он как-то сказал.

– А убитый давно знал Алексея Лидского?

– Не знаю. Вы, пожалуйста, позвоните завтра майору Сергею Дмитриевичу, доложите о случившемся.

– Ваш знакомый?

– Нет. Он дело одно вел. Примерно месяц назад парня ранили в моей квартире.

– Пот-ря-са-юще. Ладочников, иди, повнимательнее в коридоре посмотри.

Старлей, поглядывая на меня, начал ворчать:

– Натоптано там уже, раньше надо было… – Но оперативник, отмахнувшись от него, открыл папку и что-то записал на листе бумаги.

– А у кого, кроме вас и Алексея Захаровича, есть ключи от квартиры?

– Не знаю. Вроде бы ни у кого.

– За-ме-ча-тель-но. – Следователь опять закурил. – А Алексей высокий?

– Да. Выше Григория на полголовы.

– С ума сойти! Слышишь, Сергеич, получается, что Алексей Захарович, предположительно хозяин этой квартиры, выше пострадавшего, имеет свой комплект ключей, живет в доме, где месяц назад уже было покушение на убийство, и сегодня домой не явился. Правда, классно, Сергеич? Вы, Анастасия Николаевна, Алексея Лидского давно знаете?

– Давно. Нет, не очень. Мы через день после того первого преступления познакомились.

– О-бал-деть. Ладочников! Иди сюда! Быстро звони нашим, подай данные в картотеку и розыск на Алексея Захаровича Лидского, уроженца города Орша…

Опер продиктовал данные, старлей понимающе хмыкнул:

– Дорогая Анастасия Николаевна, уже поздно, почти четыре утра. Давайте я вас довезу до квартиры, и вы покажете мне свой паспорт.

– Давайте, – охотно согласилась я. – Вы детские коляски возили?

– У меня двое, – улыбнулся опер.

– Значит, опыт есть. Мою коляску, господин-товарищ опер, надо везти гораздо аккуратнее. Зорька, за мной!

Хотелось спать, проснуться завтра и не ведать о происшедшем.

Глава 17

Кто такой мой любимый?

В квартире Стерва кинулась на шею Зорьке, и обе собаки привычно потрусили на кухню. Следователь завез меня в комнату, я показала на альков:

– В верхнем ящике тумбочки, у кровати, посмотрите, пожалуйста, паспорт.

Больше всего мне хотелось плюхнуться в кровать, пристроить уставшую от многочасового сидения попу и расслабить начинающую ныть ногу. Но майор, как бы между прочим, обошел всю квартиру, заглянул в шкафы, в туалет и ванную, в подсобку и даже в нижние ящики резного буфета.

– Следовательно, месяц назад у вас сумасшедший дом и начался?

– Попали в точку.

Заплетающимся от усталости языком я рассказала, что же произошло вокруг меня за это время. Опер Александр, симпатичный мужик, слушал, поставив оба локтя на кухонный стол. Я не сомневалась, что ему дело Григория не дадут. Скорее всего, опять появится Сергей Дмитриевич.

И он появился. В двенадцать часов дня.

Только что приехали родители и стояли в прихожей с лицами людей, нашедших утопленника, тут же вошел Сергей Дмитриевич с кипой бумаг.

Через два часа, когда родители и Сергей Дмитриевич услышали от меня все, что смогли, появился дядя Илья в мундире, при всех наградах. Рядом стоял Андрей, ну надо же, какое у него теперь высокое звание, и вчерашний неунывающий старший лейтенант Ладочников.

Бог мой, как же мне было плохо! Рассказывать заново о ночном происшествии я отказалась, сославшись на разболевшуюся голову. Меня перевезли в спальню и там включили телевизор – отвлечься.

Еще через час в квартиру ввалилась Татьяна Степановна с причитаниями: «Что же это делается? Что же все напасти на бедную девочку?» Мама была с нею совершенно солидарна в оценке происходящего. Папа уехал на работу, зная, что мама ничего важного не упустит.

Мне, полусонной, объяснили необходимость присутствия в квартире охранника «во избежание». Днем на эту почетную должность назначили Ладочникова, а с вечера до утра меня добровольно согласился пасти Андрей. Ага. Значит, звонил он мне точно не случайно. Да и фиг с ним, с этим Андреем. Пусть сидит…

Все люди воспринимались мной ярким, суетным сновидением. Я совсем уже решила, что моя крыша съезжает, когда через спальню прошел священник в рясе, с дымящимся кадилом. Рядом мерцал белым одеянием служка с серебряной чашей в руках. Их церковный речитатив разнесся по комнатам. С рук священнослужителей каплями стекла вода. Мама, просветленно следя за священником, умильно объяснила, что сейчас святят квартиру.

Святая вода, несмотря на все мое скептическое отношение к ней, взбодрила. Я самостоятельно перебралась в инвалидное кресло и доехала до кухни. С ума сойти! Застолье шло в полную силу.

За кухонным столом, более похожим на обеденный купеческий, сидело восемь человек. Зорька мостилась в углу. Стерва сидела на коленях у раскрасневшейся мамы. Священник и его служка ели достойно, выслушивая каждого говорящего. Дядя Илья в милицейской форме, отвалившись от стола, морщил лоб и рассматривал посуду в резном буфете кухни.

У моего неприятного братца на тарелке белел деликатесным мясом омар. Сергей Дмитриевич, перед которым стояла полная рюмка водки, сжевывал с вилки кусок розовой ветчины. Татьяна Степановна сидела с приоткрытым ртом, ей нравилась компания. Старлей Ладочников уминал жареную картошку.

Мое появление встретили по-разному. Мама привстала, держа собаку на руках, и потянулась целоваться. Остальные просто удивились: видимо, забыли о моем существовании. Я поклонилась в сторону священника:

– Спасибо. Не знаю, как стенам этого помещения, но мне стало легче.

Священник встал и тоже мне поклонился:

– Это ценно. Помните – церковь с вами.

Мама отдала Стерву Татьяне Степановне, нетрезво встала и увезла меня в спальню:

– Я тебе сейчас тарелочку вкусностей наложу, – проворковала она.

– Мам, а нельзя ли всех выгнать? – Я посмотрела на нее умоляюще.

– Нельзя. – Мама помогла мне перебраться на кровать. – Дела творятся странные, опасные. Тебе надо помогать.

– А можно я сама себе помогу?

Мама посмотрела на меня обиженно и с удивлением:

– Это что же, я тебе уже не нужна?

Я бросилась обнимать маму, уверяя, что она мне нужна и вообще я без нее пропаду.

Через час компания разъехалась. Мне оставили Ладочникова. Я объяснила ему, где лежит постельное белье, а зубную щетку и полотенце он принес с собой.

Утром я встала сама, Ладочников, как самый стойкий, помог мне добраться до туалета и растормошил маму. Мама быстро вымыла меня, и мы отправились в клинику. Алексей так и не позвонил.

В клинике, под присмотром трех врачей, из моей ноги вытащили оставшиеся иглы и флакончики, оставив в металлической конструкции только растяжки. Я орала на весь корпус, Эдуард Арсенович, как всегда, был этому несказанно рад:

– Вы посмотрите, господа эскулапы. Наросло. И связки, и мышцы. И они живые!

Он опять потянулся к моей ноге тыкнуть в незаросшую ранку пинцетом, но получил от меня по руке. Не обиделся:

– В Париж весной поедем, будем на тебе деньги заколачивать.

Седенький старик и молодящаяся крепкая врачиха хохотали в голос. Им нравилась их работа. Мне тоже нравилось то, что они сотворили с моей ногой, но сейчас она сильно болела. Мама втиснулась в операционную, встала около меня, загораживая от раззадорившихся докторов.

Эдуард Арсенович опомнился первым, велел вернуть конструкцию на место – чтобы сустав зафиксировался, а ранки от вынутых из ноги инструментов зажили. Приказал каждые два часа имитировать вставание на левую ногу по пять секунд, а через день попытаться действительно встать. Я соглашалась на все, лишь бы убраться из клиники.

По дороге домой мы с мамой заехали в аптеку, и она выбрала самую устойчивую палку. Ей сказали, что палки и костыли можно брать напрокат, но мама, человек суеверный, потребовала абсолютно новую клюку и торжественно вручила ее мне в машине.

У подъезда дома, на лавочке, нас ждала Татьяна Степановна. Мама вчера устроила ей допрос с пристрастием, выяснив фамилию, паспортные данные, место прописки и семейное положение. Татьяна Степановна отнеслась к этому стоически и маму сильно зауважала.

Сегодня Татьяна Степановна получила комплект ключей от моей квартиры, а сейчас выгуливала мохнатое население. Зорька, Стерва и облезлый жердяй Чешир паслись в кустах. Татьяна Степановна курила длинную сигарету и смотрела в небо. Сигарета в руках-лопатах смотрелась сюрно. Я доскакала до лавочки, села рядом подышать свежим воздухом. Мама пошла проверять наличие обеда.

На яркие листья падал белый снег. Небо было молочным, асфальт под таявшими снежинками быстро темнел. Погода стояла плюсовая, ветра почти не было. Выглянуло солнце, и медленно кружащий снег закончился быстрым прозрачным дождем. В такую погоду хорошо гулять по старым районам Москвы, в парках или на Воробьевых горах. С любимым человеком, конечно.

Татьяна Степановна затушила сигарету и, глядя в небо, спросила:

– Чего телефон все время в руках держишь?

– Может, позвонит кто, – ответила я.

– Так у тебя оба телефона прослушиваются, чего ж, Лешка дурак через них светиться?

Руки мои разжались. Телефон Татьяна Степановна успела подхватить, а палка с деревянным стуком упала.

Лицо женщины, с крупным носом и серыми глазами, показалось мне не таким уж простоватым. Выглядела она сейчас совсем не домработницей и даже не купчихой… На уставшую императрицу была похожа, на Елизавету Петровну. Пока я ее разглядывала, она мне сказала… Я не сразу поняла…

– Не переживай, у меня Лешка в кухне за холодильником спит.

– Господи! Он жив!

Я обняла женщину, как смогла, насколько хватило рук на ее необъятное тело. Она ободряюще похлопала меня дланью по спине, отчего внутри екнула селезенка и наверняка поменялись местами легкие.

– А можно мне его увидеть?

– Нельзя. За тобой следят. Если спросят, с какой такой радости ты с домработницей обнималась, скажи, мол, она нашла для Стервы хорошего мужа. Собаке щениться пора, а то заболеет.

Я вздохнула октябрьский воздух полной грудью. Московская погода прекрасна, жизнь удивительна.

– Ты перестань улыбаться-то, дурочка. Давай я тебя до квартиры доведу, а то скачешь, как воробей подстреленный.

– А собаки?

– Собаки сами пойдут.

Дома мама гремела кастрюлями и тарелками. Андрей и Ладочников сидели в гостиной перед телевизором. Оба в темно-синих костюмах, только у Андрея раз в десять дороже. Я никогда раньше не задумывалась, чем мужские костюмы отличаются друг от друга. Портки и спинджак, как говорила моя бабушка из Твери. Сейчас, когда два костюма восседали рядом в одинаковых креслах, разница была видна уже из коридора.

Татьяна Степановна вымыла Стерве и Зорьке лапы, тайком поцеловала меня и ушла.

Я проскакала в кухню, держа в памяти фразочку «съешь лимон». Мама не обратила внимания на мое изменившееся настроение, зато Андрей, моментально появившийся рядом, подвинул поближе ко мне стул:

– Чего веселого тебе сказала Татьяна Степановна?

– Ой, она нашла жениха для нашей Стервочки. Мама, слышишь, у Стервы будут щенки. Я так соскучилась по маленьким щенятам, они шелковые и теплые.

Андрей смотрел с недоверием. Он не сомневался, что все бабы дуры. Но чтобы до такой степени?!

На запах разливаемого борща прибежал Ладочников, сел ближе к окну, протянул ладонь к Зорьке. Та приподняла огромную морду, лениво сказала «Ам», и лейтенант тут же одернул руку:

– Знаете, у моей младшей сестры такая же собака была, и тоже девочка. Попала она к ней случайно. Муж ее, Эльвиркин, устроился в хорошую фирму работать, они мебель корпусную выпускают. А у сестры двое детей-спиногрызов. Хоть немного денег в семье появилось, но Эльвирка-то без работы третий год, все равно не хватает…

На столе красовались маринованный чеснок, черный хлеб и сметана. Мама села с нами и слушала Ладочникова. Старший лейтенант постоянно сыпал байками и анекдотами. Рассказывал он их артистически:

– И представьте себе, что однажды Эльвирка ждет своего Анатолия домой. Он появился в одиннадцать, буквально вполз в квартиру на бровях. Прислонился к входной двери спиной и не двигается. Эльвирка прислушалась, а за дверью кто-то скребется. Она спрашивает: «Это кто обивку двери портит? С работы кого пьяного в гости привел?» Анатолий собирается с силами, достает из внутреннего кармана пальто букет мятых фиалок. Жену, значит, подмазывает. А за дверью, говорит, песик домой просится. Песик нашего начальника, Дмитрия Валерьевича. Его надо приютить на время, поскольку начальник со всем семейством уехал отдохнуть на какие-то южные острова, Маньдинские, кажется.

– Мальдивские.

Андрей поправил лейтенанта начальственным тоном и положил в борщ еще сметаны.

– Ну, может, и они… Эльвира мужика от двери переставила к стене, приоткрыла дверь, и представьте: вламывается вот такая же махина, как эта. У Эльвиры сердце захолонуло, и она в шкаф с верхней одеждой вмялась. Ничего себе песик! Это же помесь мамонта с бегемотом! Ты, говорит, Антоша, совсем охренел? Она же нас объест. Это же все! Забыть про нормальное питание. Мясо только детям, по воскресеньям, и то, чтобы она не видела. А чего это она такая толстая? Толик за это время смог снять с себя только шляпу и сесть на стул, а не рядом. Эльвира, говорит, это очень умная собака. Дмитрий Валерьевич ей разрешил самой себе временного хозяина найти. Выпустил в бухгалтерии на совещании, и к кому она подошла, тому и отдал. Эльвира вздохнула – чувствует слабину в мужике. Толя, говорит, а если твой начальник передумает возвращаться? У него же есть средства понравившийся остров купить. Это у нас денег только на один засохший куст в том раю, а он и землянку себе трехэтажную позволить может. Ты подумал, чем такую корову кормить? Это ж третий ребенок, ей отдельно готовить надо. Толя сделал рукой, вот так, и достал из внутреннего кармана пальто пачку денег. Это, говорит, на прокорм. Эльвирка деньги пересчитала и вроде успокоилась, но тут она нагнулась и присмотрелась к собаке. Святый боже, беременная!.. Точно. И поэтому ей нужен уход, повышенное внимание и отдельная комната. Эльвирка тряханула мужа, хотела в глаз дать, но собака на нее рыкнула. Эльвирка расстроилась. Это что же? Мы селим в одну комнату детей, имеем в доме гражданскую войну, а эта обжора наплодит щенков, и они по всей квартире гадить будут? Ты посмотри на нее. Это же монстр! Фильм ужасов с такой собакой снимать. Но Эльвиркин муж достал из внутреннего кармана пальто еще одну стопку денег, но уже евро. Это говорит для усиленного питания и компенсация за неудобство. Эльвирка присмирела, даже погладила собаку и расшнуровала Тольке шнурки на праздничных ботинках. Ладно, типа того, пусть живет, только куда же мы щенят-то девать будем? По знакомым таких огромных не раздашь, придется на Птичьем рынке стоять. Тогда Толик лезет дрожащей рукой во внутренний карман пальто и достает бумагу. Родословную! Эльвирка посмотрела – собака эта очень породистая, щенков продает клуб «Мастиф», и самая минимальная оптовая цена такого щеночка – полторы тысячи евро… Тут Толик, как заядлый фокусник, вытащил из кармана доверенность на продажу щенков. Можно смело торговать! Эльвирка тут же забрала у него все документы и повела собаку на кухню – кормить Толиным супом. А ты, говорит, давай сам раздевайся. Не барин. Видишь, я занята, девочку, нашу красавицу, кормить надо. Да! Я же дачку по Курскому направлению присмотрела, теперь с ее помощью должно хватить.

Мама, заслушавшись Ладочникова, даже налила ему и Андрею по полстакана водки под борщ. Ладочников посмотрел, как мрачно опрокидывает ее в себя Андрей, и, крякнув, тоже выпил.

После обеда мой кузен-начальничек противным голосом сообщил лейтенанту, что тот свободен до завтрашнего утра, до девяти ноль-ноль. Ладочников пожал плечами и попросил маму проводить его до метро. Мама, немного удивленная бестактностью Андрея, замахала руками:

– Да я тебя до дома довезу, что ж ты хмельной в метро поедешь? Я такси поймаю!

– Хмельной? – Старлей нарочно выпучил глаза. – Да сегодня мое состояние – майское солнышко по сравнению с той метелью, до которой мы однажды на Новый год напились. Нас три пары отмечало, с часу дня…

Ладочников помог маме одеться и говорил, говорил… Они ушли, каждый довольный другим. Ладочников не мог без слушателя, а мама обожала веселые байки – она их потом подругам на девичниках рассказывала.

Я ухромала в спальню, включила телевизор. Андрей, дождавшись ухода мамы, встал в дверях:

– Мне неприятно говорить, но в твоей квартире необходимо произвести обыск. Ты можешь присутствовать.

Я пожала плечами: «Обыскивай».

Телевизор пришлось сделать погромче – очень раздражала крысиная возня в гостиной. Минут через десять Андрей опять открыл дверь.

– В стене сейф под картиной, – сообщила я.

– Давай ключ.

Я достала ключ из тайника тумбочки, протянула Андрею:

– Надо говорить «пожалуйста». Шторы плотнее занавесь.

Андрей задернул шторы, открыл сейф, повыкидывал на стол футляры и сгреб евро:

– Мне их надо на экспертизу отослать.

– Обломаешься. Возьми стольник, остальное кинь сюда, они мне тоже пригодятся.

Андрей взял одну купюру, остальные деньги бросил мне на кровать. Небрежно взяв ближайший футляр, он открыл его.

– Йе! Это что же, настоящий бриллиант? – воскликнул он.

– Настоящий. Положи все на место и объясни, что ты ищешь.

– Платы. Бумагу. Краски.

Мне надоело переговариваться с Андреем из алькова, и я пересела в инвалидное кресло. По-хорошему надо было начинать пробовать наступать на левую ногу, но мне не хотелось показывать Андрею, насколько я стала здоровее, пусть думает, что его сестра-идиотка беспомощна.

Андрей, как и Алексей несколько дней назад, открыл все коробки и рассматривал их содержимое со зверским лицом. Андрей блондин, у него прямые волосы, аккуратная стрижка, но сейчас он был похож на дьявола:

– Твоя тетка работала в банде фальшивомонетчиков.

Н-да, интересное сообщение. В каком же отделе Андрей работает действительно? Или он, как пионер, готов для любого дела?

– Зачем Кате криминал? – равнодушно бросила я. – У нее были деньги.

– У нее были фальшивые деньги, которые отмывались через официальную художественную фирму, – отчеканил братец. – Миллионы. И такой уровень полиграфии фальшивок, что только спецэкспертиза может обнаружить подделку.

– Так вот почему меня обложили со всех сторон. Там думают, – я показала пальцем в потолок, – что она их в квартире спрятала?

– Нет, – покачал головой Андрей. – Я, и только я, думаю, что она их здесь печатала. Здесь – или очень рядом. Вернее – они.

Ноги, не прикрытые пледом, замерзли. Я осторожно погладила свои колени.

– А то, на чем печатают фальшивые доллары, оно какое по объему? – спросила я, чтобы выудить из Андрея побольше информации.

– Понятия не имею. В бригаде твоей тети такие кулибины старались, что не удивлюсь, если они деньги в миксере шлепали. Но, скорее всего, стандартные компьютеризированные станки.

– Куда же она могла их засунуть здесь? Может, в гараже? Подай мне, пожалуйста, плед.

– Какой гараж? – оживился Андрей. – У нее был гараж?

– И был, и есть. Она его на себя не оформляла, не успела, – сказала я. – Он здесь недалеко. Капитальный, кирпичный.

– Адрес.

Андрей накинул на меня плед и достал из портфеля записную книжку. Косо написал на странице: «Не говори, пиши».

Я взяла ручку: «Сначала убери драгоценности в сейф». Андрей чертыхнулся и покидал в сейф футляры. Пришлось написать адрес гаража, хотя я точно знала, что там ничего нет – папа с самого начала облазил его вдоль и поперек, выискивая запчасти к своему драндулету.

Андрей собрался в пять минут. Я глупо и наивно улыбалась ему вслед, как только за ним закрылась дверь, поднесла телефонную трубку к уху:

– Алло, Сергей Дмитриевич? Вы извините, что беспокою вас дома. Это Анастасия, у которой нога…

– Я понял, Настя, что случилось?

Голос у следователя был усталый. Еще бы, как-никак законный выходной, а он, по-моему, еще и после дежурства. Но у него работа такая, а мне необходимо вытащить любимого человека из говна, при этом остаться живой и по возможности не нищей.

– Я по поводу гаража Кати, моей тети, – торопливо заговорила я. – Не знаю, заинтересует ли вас это, но Андрей, который меня охраняет не то на родственных, не то на общественных началах, записал адрес и отправился туда.

– Подожди, он что, тебя одну оставил? – ахнул Сергей Дмитриевич.

И я спросила то, о чем давно собиралась спросить:

– Сергей Дмитриевич, я с большим, можно сказать, уважением отношусь к профессионализму наших органов, но позвольте узнать – от кого вы меня собрались охранять? От Алексея? Не имеет смысла, вряд ли он соберется меня убить. А если бы и собрался, то мог бы сделать это раньше. От нечистой силы мама квартиру освятила, сами видели. А от кого еще?

– Настя, Настя, поверь мне на слово, в охране ты нуждаешься. – Голос Сергея Дмитриевича был взволнованным.

– Сергей Дмитриевич, я понимаю, что вы можете не ответить на вопрос, но просто как человек скажите мне, пожалуйста, что около меня делает Андрей? Он единственный, кого я боюсь среди своих знакомых.

В телефонную трубку мне было слышно, как щелкнула зажигалка и как Сергей Дмитриевич затягивается сигаретой.

– В общем, я только догадываюсь, – после паузы произнес он. – Мне сказали, что Андрей вправе самостоятельно разрабатывать операцию.

– Так он у вас или в ФСБ работает?

– Во-первых, такие вопросы по телефону не обсуждают, – заметил Сергей Дмитриевич. – Во-вторых, он числится у нас. А в-третьих, организация, о которой ты только что упоминала, разрешает и рекомендует своим сотрудникам работать в любой должности и любой профессии, предусмотренной трудовым законодательством страны… Ладно, я сейчас Ладочникова вызову.

Но первым появился не лейтенант, а Татьяна Степановна. Она внесла свое мощное тело в коридор, зычно гаркнула: «Зорька, Стерва! Крошки, за мной!» И перед тем как выйти, всунула мне в руки книгу «О вкусной и полезной пище».

В книге, помимо кучи полезных и бесполезных рецептов, лежал тетрадный листок в линейку, исписанный мужским почерком: «Настенька, прости за то, что произошло. Доверяй Татьяне Степановне. Долго объяснять, но она на моей стороне полностью».

Через минуту в дверь позвонил Ладочников.

– Привет, меня вытащили из ванны, – весело сообщил он, – так что домываться буду у тебя.

– Чай будешь?

– Все буду, хозяйка, ничем не побрезгую.

Еще несколько минут спокойной жизни заняло приготовление чая и инструкция по расположению в ванной шампуня и полотенец.

Татьяна Степановна пришла через полчаса. Старлей бултыхался в ванной и пел в голос про молодых кузнецов, старающихся одеть Дуняшу во что-то непотребное. Я отдала домоправительнице деньги на хозяйство и попросила застелить диван в гостиной для Ладочникова.

Глава 18

Меня украли

Минут через пять после ухода Татьяны Степановны я увидела в видеофоне Вадима. Двое ребят, приходившие с ним в прошлый раз, стояли за его плечами. Протянув руку к замку, я удивилась реакции Стервы: она поджала хвост и убежала в комнату.

– Привет, Вадя. А почему без звонка?

Я стояла перед здоровенными парнями, согнувшись и опираясь на палку.

Парни напряженно молчали.

– Что случилось? – спросила я и почувствовала себя не совсем хорошо.

Вадим смотрел то в пол, то на меня, то на своих орлов.

– Тебе, Настя, придется поехать с нами, – наконец произнес он.

– Зачем? – Бли-ин, он не шутил. – Вадим, тебе нужны деньги? У меня их мало.

– Нам нужен Алексей.

– Мне он тоже нужен…

– Собирайся без лишнего трепа. Вот, положи на стол.

Он дал мне отксеренный лист набранного на компьютере текста. Я ничего в тексте не поняла: «Отступной лимон тухлой зелени – за все. Баба – страховка».

– Вадик, не занимайся ерундой. За квартирой установлена слежка, Леша не сможет войти сюда. И почему ты решил, что я ему дорога?

Я пыталась разговорить ставшего чужим и страшным Вадима. Тянуть время. Тянуть и тянуть.

В ванной, где мылся Ладочников, больше не шумела вода.

Вадик сделал жест рукой, и двое молодцов, даже не вытерев ноги, прошли в комнаты. Вытащили из шкафов белье, шубу и спортивный костюм. Стерва по-прежнему пряталась под тумбочкой.

– Собирайся быстро. – Вадим стал нервничать.

– Быстро не могу, мне тяжело, – сказала я, запихивая мобильник в карман.

– Не бери телефон, Настя, звонить все равно некому, – усмехнулся Вадик. – Милиция узнает, а родителей беспокоить не стоит.

Он кинул мне вещи, висевшие на стуле: теплую юбку, шерстяные носки и свитер. Затем вошел в гостиную, приподнял край одеяла на застеленном диване.

– Кто у тебя в гостях?

– Брат двоюродный, приехал погостить в Москву, прикупить тряпки родным. Я, Вадик, поеду без сопротивления, вы только не трогайте его.

– Как зовут?

– Костя. – Я подскакала ближе к ванной и заорала голосом торговки: – Костя, ты оттуда пока не выходи! Мы тут в коридоре вещи положили, и дверь пока не открывается.

– Дык я тогда побреюсь, – дурным басом ответил Ладочников, при этом сильно окая.

Я суетливо махала руками перед ребятами:

– На всякий случай привалите дверь стулом, а то он по глупости выйдет знакомиться и станет лишним свидетелем.

Парни смотрели на Вадика и с места двигаться не собирались. Я повысила голос:

– Мне что, больше всех надо? Вадя, если ты собрался меня с собой везти, так вези, прихвати только инвалидную коляску. А брата не трогай, он с вами до последнего драться будет. Шуму получится!..

Вадим щелкнул пальцами, и парни зашевелились. Один придвинул к двери ванной тумбочку из коридора и взял приготовленные сумки. Другой подхватил меня на руки, но я подняла бунт:

– Подождите, не торопитесь. Надо взять мою палку, медикаменты из спальни, деньги и прокладки.

Парень, держащий меня на руках, смотрел на меня серьезно, но растерянно. Нечасто, видимо, им приходилось участвовать в похищении под руководством самого похищаемого. Вадик шуровал в спальне, скидывая в пакет все таблетки, которые нашел. Из моей сумочки достал косметичку, в которую я переложила оставшиеся девять тысяч евро для передачи родителям. Папа все-таки решился сменить свой «Жигуль» на более современный драндулет.

На лицо Вадика стоило посмотреть: Вадику хотелось и денег заграбастать, и окончательной скотиной не выглядеть. Заметив заинтересованные взгляды двух парней, он решил остаться «благородным».

– Насть, сколько денег брать? – по-семейному спросил он.

– Бери восемь, оставь тысячу на возвращение. А если не вернусь, то пусть будет родителям на мои похороны.

Парень крякнул, пристроив мое похудевшее, но все-таки не хилое тело на своих руках поудобнее, проворчал: «Ну и шутки у тебя».

– У меня шутки? – Я с удивлением уставилась на него. – Тебя как зовут?

– Виталик.

– Так вот, Виталик, соображать надо. Если меня похищают, значит, будут выдвигать требования, а если требования не выполнят, что делать с заложником? Убивать. Может, тебе и прикажут.

Руки Виталика дрогнули, но я сильнее вцепилась ему в шею.

– Не балуй, у меня нога еще не срослась, – по-барски заявила я.

Вадик тем временем отсчитал восемь тысяч евро и положил себе в карман.

Стерва вылезла из укрытия и смотрела на меня, не понимая. Из ванной настойчиво начал стучать Ладочников:

– Эй, откройте. Я старший лейтенант милиции!

Я заглушила Ладочникова своим воплем:

– Костя, перестань прикалываться, можешь заработать неприятностей на всю задницу. Вадик, мы идем? Ты не забывай: у подъезда на стреме милиционер сидит, а на четвертом этаже еще двое, Лешу сторожат. Правда, окна у них на другую сторону выходят.

Вадим непочтительно усмехнулся:

– У подъезда парень в отключке отдыхает, остальные в квартире мух давят, охраннички.

Из кухни вышла Зорька, лениво поинтересовалась происходящим, повертев мордой по сторонам. Картина ее не впечатлила. Она ткнулась мне в руку, лизнула ее и побрела обратно на кухню. Стерва, радостно подпрыгивая, понеслась за ней. Ребята при виде Зорьки окаменели и облегченно вздохнули, когда она ушла.

В принципе можно было попробовать устроить шумное гульбище с выяснением отношений между прибывшими и моими домочадцами, включая родственника в ванной. Но я точно знала, что оружия у Ладочникова нет, а привести Зорьку в боевую готовность может только Алексей. У всех остальных она выполняла единственную команду – «Кушать!».

Вадик посмотрел на часы. С момента их входа в мою квартиру прошло совсем немного.

– Семь минут. Пока по времени укладываемся, машина у подъезда.

Через две минуты мы сидели внутри «девятки». Автомобиль был выкрашен масляной краской в серо-зеленый цвет, явно от руки и малярной кистью третьего сорта. На этой краске в три слоя, видимо, и держалась вся машина. На заднем сиденье расположились я с ногой и Виталик, смотрящий и на меня, и на мое колено с легким ужасом. Второй бравый парень и Вадя уселись впереди.

После прочтения кучи детективов, просмотров боевиков и триллеров похищение показалось мне несколько пресноватым. Угроз и побоев не было, насиловать тоже никто не собирался.

Стемнело, по дорогам ездили грязные машины, разбрызгивая мокрый снег.

Выгрузились мы часа через два в районе Коровинского шоссе. Впереди – Вадим с моей клюкой, за ним – второй охранник с двумя сумками, сзади – Виталик и я у него на руках. Протопали на третий этаж.

Квартира типичной хрущевской планировки не вызвала у меня ностальгии. Скорее, наоборот, я поразилась, как это мы с мамой смогли прожить в такой конуре впритирку и не возненавидеть друг друга.

Расположились все в проходной комнате.

Обставлена квартира была по-нищенски банально, до обидных спазмов в горле за нашу российскую непритязательность. На том же месте, что и у нас, и у большинства соседей, стоят диван впритык к столу, телевизор и кресло с журнальным столиком. В маленькой комнате высокий трехстворчатый шкаф и кровать с ковром над нею.

На столе скучали тарелки с остатками завтрака и пепельница с горой бычков. Балконная дверь приоткрыта, и оттуда тянуло холодом. На подоконнике сохли цветы – герань, фиалки и пара загнувшихся кактусов. Меня Виталик сгрузил на диван, рядом с диваном поставили сумки с вещами.

Первым делом я пристроила ногу и проверила «башню» на колене, после чего накрыла ноги пледом.

Вадим смотрел на мои манипуляции с видом дрессировщика, наблюдающего, как его щенок прихорашивается после купания в пруду. Надо подпортить ему настроение:

– Вадим, где Славик? Я думала, у вас крепкая криминальная связка и вы вместе с женщинами воюете.

Достав из кармана пачку моих денег, Вадим отслюнявил верхнюю купюру и, передав ее Виталику, пробурчал:

– Славка около брата в больнице вместе с ментами сидит, контролирует. Жрать хочу, а свои денежки дома забыл. Мы, Насть, твои тратить будем.

Мне осталось только пожать плечами.

Виталика сразу услали в магазин. Второй охранник, обтекаемо огромный, копошился на четырехметровой кухне, пытался соскрести с тарелок присохшую еду. Наивные, они, верно, думали, что привезенная Анастасия Николаевна будет тут драить тарелки и жарить-парить.

– Вадим, хватит курить, уже в горле першит. Объясни мне мои перспективы. Что вам всем от меня и Леши надо?

– Деньги, Настя, деньги, – нежно произнес Вадим.

– Деньги! Суетню и озлобленность рождают большие материальные ценности, потому что пробуждают самые страшные человеческие качества – черную зависть и иллюзию безнаказанности за грехи. – Такую сентенцию выдала я. Ни разу не запнувшись.

Вадим уронил пепел мимо пепельницы:

– Сама додумалась?

– Сама. По танцам скакать не было возможности, приходилось проводить время или в кроватях снизошедших до меня однокурсников, или за философской книгой. – Я поправила плед на ногах. – Второе случалось гораздо чаще.

– Короче, Насть, дело такое. – Смяв пустую сигаретную пачку, Вадик рассмотрел на просвет одну из купюр, что я забрала из дома. – Типографию Леха твой организовал под руководством покойной Кати.

– Валюту печатали?

– Изо всех сил и в больших объемах. – Вадик изобразил руками «большие объемы». – А для этого много чего надо. Полиграфия высшего качества, платы купюр, особая бумага, фольга, нитки, специальные краски, оборудование. Доставить все в одно место, наладить процесс и не засветиться… это высокий класс, это дорогого стоит.

– А сбыт?

– Сбыт такого уровня фальшивок трудности не представляет. Они, по сути, не фальшивые. Эти деньги в любом банке менять можно – от настоящих отличит только экспертиза.

– Это я уже слышала. Тогда в чем же их фальшивость, зачем их так страстно пытаются уничтожить?

– Насть, ты вроде бы девочка с высшим образованием, должна знать, – с сожалением посмотрел на меня Вадик. – Государство выпускает определенное количество денежной массы, в соответствии со своими ресурсами и валовым национальным доходом. Если массу денег уменьшить – происходит дефицит наличных денег. Если денежную массу увеличивать, не обеспечивая напечатанные купюры ростом дохода страны, то получается чисто инфляция. Даже для Европы это опасно…

– Вадик, престань мне читать лекцию по азам экономики. – Я отодвинула переполненную пепельницу подальше от себя, на другой конец стола. – Ты мне объясни, почему наша милиция так переживает? Фальшивые доллары и евро не нашу экономику подрывают.

Вадим закурил следующую сигарету.

– У них договор с Интерполом. Но, думаю, менты тоже не самые последние идиоты, могут эти деньги оставить у себя на технические средства для нормальной работы.

Я вздохнула:

– Скорее бы уж эту типографию нашли и отстали бы от меня.

– А у меня, Настька, мечта, – по-свойски признался Вадик. – Имел бы я такую типографию в тихом месте, печатал бы потихоньку денежки и особо не вылезал, жизнью бы наслаждался.

Вадим мечтательно смотрел в потолок. Чисто ребенок, честное слово.

В коридоре затопал Виталик, пытаясь войти в дверь вместе с четырьмя пакетами продуктов, купленных на мои деньги. Я откинулась на спинку дивана, вытянула ноги.

– Пока ты еще не совсем озверел, хотя бы покорми меня, милый Вадим, – голосом утонченной аристократки приказала я.

Послушался.

Поужинали в тишине. Мужчины ели молча, старались особо не чавкать. Несколько раз звонил телефон, и Вадим уходил в ванную разговаривать. Вскоре он уехал, и я осталась с Виталиком и Серым – второго, оказывается, звали Серый.

Без Вадима стало спокойнее. На ужин мы наварили два килограмма креветок и ели их под хорошее пиво, разговаривая обо всем на свете. Ребята оказались неплохими и даже знали приличные анекдоты.

После ужина я попросила выдать мне любую книгу, которая могла находиться в этой квартире, начала читать и уснула.

В десять утра во входную дверь принялись звонить и даже треснули пару раз кулаком:

– Васька, гад похмельный, открывай, мы видели, у тебя вечером свет горел! Ты нам подъезд не позорь, зассанец подзаборный!

Серый приподнялся с матраса на полу и посмотрел почему-то на меня.

– Кто такой Васька? – спросила я.

Из спальни сонный голос Виталика пояснил, что Васька – это тот алкоголик, который сдал ребятам квартиру. Серый выслушал информацию и тут же откинулся обратно на матрас, досыпать.

Но сильно недовольная подъездная общественность продолжала биться в запертую дверь.

Серый босиком дотопал до входной двери, посмотрел в глазок, вернулся, потирая нога об ногу. Виталик, выскочивший из кровати в одних трусах, ждал его, стоя возле меня:

– Ну?

– Там вот такая бабища, рядом с нею немного поменьше, и обе стучат ногами и руками, боюсь, дверь сломают.

Через дверь слышался истеричный женский голос:

– Васька, открой! Нету нашего терпежа на твои безобразия! Не хочешь сейчас говорить, мы тебя в милицию сдадим. Нет! Мы тебе сюда милицию вызовем! Мы весь подъезд в свидетели возьмем!

Пока Виталик растерянно топтался, решая, что первым делом сделать, Серый набрал телефон, доложил Вадиму ситуацию. Получив указания начальства, он сам заорал в дверь:

– Кончай базар, женщины! Сейчас открою, только штаны надену.

Открыв дверь, Серый запустил в квартиру двух теток гренадерского телосложения. Тетка поменьше рассмотрела его со вниманием и сообщила другой:

– Не Васька.

– Ежу понятно, что не он, – заявила та, что побольше и, оттерев подругу, выдвинулась на середину. – Где наш местный гад?

Серый натягивал свитер, на теток не смотрел.

– Чего надо? Говорите быстрее. Хозяина нет, уехал на время к сожительнице своей.

Очень большая тетка повернулась к просто большой и запричитала:

– Это что же, а? Мы морим. Мы постоянно морим, а им плевать? Как жить? Где гигиена? Ты посмотри, Анька, в какой вертеп они тут все превратили! Полы не помыты, на столе бедлам, блядь какая-то в кровати прячется. Срам!

Виталик, одетый и даже причесанный, вышел из второй комнаты и попытался утихомирить теток:

– Ну хватит. Мы в своей квартире что хотим, то и делаем.

– В своей квартире? У тебе прописка есть? Покаж прописку, собутыльник! Да у нас дом всегда был высокой культуры быта. А теперь по нему из Васькиной квартиры вся гадость расползается!

– Кто расползается? – тихо переспросил Серый.

– Гадость, – менее громко ответила тетка-гренадер, но тут же опять набрала обороты: – Мы плевательницы на этажах поставили, домофон. Мы морим, морим, а они ползут. Отсюда ползут.

– Кто ползет? – совсем интимно поинтересовался Серый.

Он был выше на голову даже этой необъятной бабищи. Женщина сделала шаг в сторону:

– Ты чего? Это че за тон у тя? Мы про тараканов. Мы их морим, морим, а Васька относится к нашей инициативе наплевательски. Тараканы везде дохнут, а в его халупе у них реанимация. Они тут отсидятся, а потом опять по подъездам расползаются. У нас двадцать лет дом высокой культуры быта! У нас знамя в Красном уголке ЖЭКа семь лет висело!

– А где оно теперь висит? – заинтересовался Виталик.

– Дома у меня, – гаркнула вторая тетка, прислонившаяся к стеночке и внимательно оглядывавшая квартиру. – Так будем порошок брать или опять проигнорируем общественное начинание?

Огромная баба пошуровала в карманах пальто, похожего на трехместную палатку, и выкинула на стол два пакета с серым порошком. Пакеты шлепнулись на очистки креветок, и те зашелестели.

– По двадцать семь рублей. Цените, мы оптом брали, так бы по тридцатке выкладывать пришлось.

Серый и Виталик рассматривали два невзрачных пакета с мелким неудобочитаемым текстом, но крупными тараканами и блохами на вложенной бумажке-инструкции.

– Вчитываться в инструкцию потом будете. Деньги давайте.

Серый вытащил сто рублей. Тетка отсчитала ему сдачу:

– Сегодня же посыпьте. Приду – проверю. Здесь же главное – синхронность. А то весь подъезд три дня как посыпался, а у вас – полная тишина и рассадник.

Серый подхватил тетку за локоть и вывел за порог, приговаривая:

– Да. Конечно. Сделаем. Посыпем. Проконтролируем.

Во время всей сцены я сидела, закрывшись по глаза одеялом, боялась расхохотаться в голос. Татьяну Степановну еще можно было представить в качестве подъездной активистки, но Ладочникова, удивленно рассматривающего «развратный вертеп», можно было квалифицировать только как старую деву. И все же молодцы.

Виталик и Серый решили, что спать больше не стоит. Я попросила их управиться в туалете как можно быстрее и отнести меня в ванную. Там у меня ушел час на возню с гигиеной и на разработку заживающей ноги. Почувствовав боль от переутомления, я разрешила отнести себя на диван и с удовольствием увидела чистый стол и убранную с пола постель. Вот ведь могут, когда хотят.

Но оказалось, что стимулировала моих охранников не врожденная слабость к чистоте, а звонок начальства с предупреждением о прибытии.

Только мне удалось с комфортом пристроиться на диване и посмотреть новости, как приехал квадратоподобный мужчина с Вадимом в качестве шестерки.

Авторитет, или как там еще его должность называется, сел за стол хозяином, огляделся и констатировал:

– Расслабились!

Мужчина смотрел на меня как на товар и анализировал ситуацию по своей, неведомой мне, логической цепочке.

Ребята при нем стояли на цырлах, ели начальство глазами.

– Я извиняюсь, меня Настя зовут. А вас как?

Квадратный мужчина посмотрел в мою сторону с выражением, с каким рассматривают раздавленную лягушку, сморщился:

– Не били, что ли?

Серый вытер руки о штаны и прогнулся в поясе:

– Че ее бить, она инвалид.

Вадим согласно закивал, попытался стянуть с меня одеяло. Я держала одеяло двумя руками. Он потянул сильнее, складка постельной принадлежности тронула сложное устройство на колене – и я от души, с наслаждением заорала в голос.

Дядька с пустыми белесыми глазами хотел было преподать урок своим подчиненным, даже отодвинулся для этого от стола и нагнулся к дивану, отставив руку для удара. Но я отпустила край одеяла, оно слетело, и серебристая конструкция на ноге сверкнула ему в глаза.

– Это че за… ерунда?

– Коленка у нее не движется, – встрял Вадим. – Я вам говорил, она инвалид.

– Да это вы инвалиды на всю голову. Это же лишний способ для убеждения. Болит? – душевно спросил говнюк в дорогом костюме. – А где больше болит?

Я демонстративно промокнула глаза:

– Везде. Вся нога. Мне операцию сделали в клинике. Конструкция очень дорогая, около десяти тысяч евро стоит. Не моя, клиники.

Боже, о чем бы ни говорить, лишь бы говорить. Не зря же Ладочников и Татьяна Степановна сюда заявились, может, подмога какая будет?

– Клиника государственная? – уточнил бездушный амбал.

– Конечно. То есть за операцию мама платила, но конструкция, она общая, я ее третья ношу. Меня скоро в Париж повезут показывать, на съезд ортопедов. Уникальная операция, между прочим, удачная. И поэтому клиника может заработать на новых пациентах. Меня же сам Эдуард Арсенович оперировал.

Мужчина смотрел на меня с минимальным интересом. Я с таким же смотрела в шестом классе в микроскоп на инфузорию туфельку.

– Что же с тобой делать?

Отмороженный авторитет одним пальцем ткнул меня в грудь, и я упала на подушку. Вадим поднырнул под руку пустоглазого, придержал:

– Не убейте, пожалуйста. За нее еще деньги не выплатили.

– Не нравится мне эта обстановка. – Авторитет хлопнул себя по толстым коленкам. – Убираемся отсюда.

Ребята засуетились, выставили в коридорчик сумки, кинули мне одежду.

Глава 19

Похищение. Дубль два

Первым из квартиры вышел мясной квадрат с белыми глазами. За ним Вадим налегке. Затем Виталик, который нес меня с укутанными в плед ногами. На правой ноге был сапог, а на левую не нашли. Я возмущалась холодной погодой и требовала вернуться, но меня никто не слушал. Арьергардом назначили Сергея, он должен был выйти позже всех и не забыть сумки.

Авторитет спустился вниз спокойно, встретившиеся Татьяна Степановна и Ладочников внимания на него как бы не обратили. Зато при виде Виталика со мной на руках тетки вскипели в праведном гневе:

– Глянь, Анька! Они эту шлюху на руках носют. Меня чегой-то никто на руках не носил, хоть и честная была.

Татьяна Степановна уперла руки в бока, загораживая проход:

– Чего в нее вцепился? Мы, между прочим, идем проверять, как вы порошок посыпали. По инструкции морили?

Ладочников тем временем обогнул Виталика, и по тому, как у парня задеревенели держащие меня руки, стало ясно, что в области почек Виталик ощущает нажатие металлического предмета типа пистолет. Вадим заметил оружие перед собой через секунду, хотел прорваться, но в подъезд поднимались двое бойцов в камуфляже, а сверху двое таких же пятнистых парней сводили к нам Сергея.

Вся мужская компания вывалилась на улицу и прошествовала к двум микроавтобусам с темными окнами.

Татьяна Степановна лезла ко мне целоваться, но Виталик мешал ей. Особенно когда он вздрогнул и начал падать – это Ладочников стукнул его пистолетом. Милиционер рядом растерянно смотрел на нас. Я боялась отпустить шею падающего Виталика. Он встал на одно колено, успел положить меня на землю и упал рядом. Меня подхватил бросивший сумки Сергей.

Рядом дернулся парнишка в камуфляже, которому въехал по затылку Вадим, и упал Сергею под ноги.

Авторитет встал у стены соседнего дома, наблюдал за военными действиями издалека. Здоровье свое берег, сволочь.

Неожиданно во двор въехал микроавтобус и с визгом остановился около меня. Задняя дверь его открылась, и оттуда выскочил новый бугай. Сергей перекинул меня бугаю на руки, подхватил сумки и влетел в машину. Следующим запрыгнул Вадим. Во дворе остались лежать Виталий и его ровесник в камуфляже.

В микроавтобусе я оказалась на полу. Ребята сидели, расставив ноги, и мне было тесно. Я встала, вскарабкавшись по стене, хотела пересесть на лавочку и тут же получила удар по голове.

– Сидеть!

Мне захотелось объяснить ударившему меня бугаю, который только что снял маску, что я хочу просто пересесть, но получила удар ладонью в лицо.

Когда я очнулась, то сначала услышала ругань. Приоткрыв глаза, увидела, как бугай, ударивший меня, сидел навытяжку перед авторитетом. Тот убедительным голосом объяснял бойцу, что он чудило, безмозглый даун и что штраф за удар равняется штуке евро.

– Пять, – сказала я. – Лучше пять. С его силой мне хватит трех ударов, это всего три тысячи. Обидно.

– Я тебя с одного замочу, – оживился чудило.

– Не сомневаюсь. Убить женщину или ребенка, это вам всем здесь в удовольствие.

В спор со мной никто не вступал, все расселись по местам, я пристроилась на сумках с вещами. Нога, на которую по чистой случайности пока никто не наступил, мешалась в проходе микроавтобуса, но теперь я демонстративно вытянула ее еще дальше.

Им хорошо – у них обувь на ногах, а у меня только правый сапог, и щеголять левой в носке с надписью «Шик» холодно. Длинная шуба прикрывала ноги до щиколоток, но все равно под подол дуло.

О колготках или рейтузах после операции мечтать не приходилось. Увидев на полу машины уроненную черную лыжную, она же налетчицкая, шапочку, я исхитрилась надеть ее на левую ногу. Мужчины следили за моими действиями, слова поперек никто не сказал.

Вскоре машина затормозила, меня перетащили в белый «Москвич», туда же пересели Вадим, Сергей и бугай. Пока мы пересаживались, у бронированной машины сняли номера и содрали серые полосы по бокам, получился нормальный инкассаторский броневик.

Доставили меня в общежитие. Чье это общежитие – понятия не имею, слишком быстро мы все выгрузились. Судя по грязи в коридорах, по нищенской обстановке в комнате и потрясающему количеству мусора за окном, оно относилась к тем институтам, которые считаются не самыми престижными.

Серый сгрузил меня на полосатый, в грязных пятнах матрас, кинутый на скрипучую сетку студенческой кровати. Я уже забыла, когда на такой спала. Вадим, удостоверившись, что транспортировка прошла нормально, тут же исчез.

Урода, который меня ударил, звали красочно – Сизый. Я попросила его подать воды, но он сплюнул на пол и сообщил, что для кого он Сизый, а для кого Сигизмунд Иванович.

После чего я уткнулась в подушку и зашлась от хохота. Серый и Сизый раздевались, посматривая на меня с опаской. Но не объяснять же им, что два месяца назад я достала из-под подушки записку, на которой сообщалось имя моего суженого с замечательным по выразительности именем Сигизмунд.

Через час ребята проголодались. Сизый сбегал в ларек, принес самой дешевой колбасы и черного хлеба. Колбасное безобразие розового цвета пахло сортиром и вызывало тошнотный рефлекс. Сизый смотрел, как я принюхиваюсь к изделию неопознанного мясокомбината.

– Можешь не жмуриться от удовольствия, тебе не достанется, – по-своему истолковал он мою реакцию.

Я позвала Серого, дала ему пятьдесят евро, попросила купить что-нибудь съедобное и вкусное. Он собрался в одну минуту, но я остановила его у дверей вопросом:

– Сереж, а как бы узнать, что с Виталием? Он жив?

– Он точно жив. Просто у него голова – слабое место. Еще с армии. С одного удара на землю валится, ему в первый же месяц мозги напрочь отбили.

– Дураки вы, ребята, – вздохнула я. – Из-за вурдалака с отмороженными глазами лезете в драки. Он миллион сгребет, а вам по тысяче отстегнет, и будь здоров, не кашляй.

– Работа есть работа, – пробурчал Сергей, но настроение у него упало.

Сизый как-то странно на меня посмотрел, и я зашептала на ухо Сергею:

– Серенький, только ты быстрее в магазин сбегай, я с этим ненормальным боюсь оставаться.

Сигизмунд дождался, когда Сергей выйдет из комнаты, и подсел ближе:

– За тебя дают миллион? Богатенькая Буратина. И сколько у тебя еще денег осталось?

– У меня нет денег.

– Тогда за мои охранные услуги будешь платить натурой, – с уверенной ухмылкой заявил Сигизмунд и протянул ко мне руки. Волосатые, с черными полосками под ногтями. Б-р-р.

– Иди ты, извращенец, в свой край комнаты и сиди тихо, – брезгливо сморщилась я. – Пальцем только дотронься, я на тебя нажалуюсь. Тысяч на десять влетишь.

– Нажалуешься? Ой! Ой-ей!

Сизый откинул плед, в который я куталась. Одной рукой схватил за волосы на затылке, другой задрал мою длинную юбку и просунул ладонь между ног. Не повернуться, не вырваться. Очень, между прочим, больно и унизительно.

Я молча уставилась Сизому в переносицу. Сизый убрал руку из-под юбки и размахнулся, чтобы ударить. Но я твердо сказала: «Десять тысяч».

Сизый убрал руку с затылка, и моя бедная голова ударилась о стену. Было видно, как в глазах чудилы бегали цифры, он решал, на какую сумму сможет доставить себе удовольствие, не испортив отношения с начальством.

В двери заворочался ключ и появился запыхавшийся Сергей.

– Все купил. Осетрину, какую ты, Насть, любишь, балык, водки и шампанского. – Он стал выставлять на стол банки и упаковки. – Слышь, паря, отсядь от нее.

– Не королева, потерпит. – Сизый провел руками по моей голове с такой силой, что я побоялась за сохранность волос.

– Сизый, нам ее охранять дали. Только охранять, и ничего другого. Был приказ.

– Не испугал. Понял? – Сизый встал, перенес стул ближе к старому, в пятнах, столу. Сказал, разглядывая упаковки деликатесов и спиртное: – А пить на службе не положено.

Я пододвинула шампанское к себе:

– Серый, ему не наливай.

Начали красиво – с шампанского под сазаний балык и осетрину горячего копчения. Чуть позже перешли на водку и тушенку с хлебом. А закончили паленой водкой с дурно пахнущей колбасой шестнадцатого сорта, купленной Сизым. Но в водке и колбасе лично я участия не принимала, берегла здоровье, спала.

Утром я проснулась… в пустой комнате. Ни Сереги, ни Сизого не было, фанерная дверь со скрипом открывалась и закрывалась от сквозняка. Ничего себе охраннички…

Вставать было лень, но очень хотелось писать.

Я допрыгала до двери комнаты, опираясь на палку.

В пустом коридоре отсчитала еще двадцать прыжков, а затем пошла, ковыляя и слегка наступая на ногу. Делала я это через раз. Прыжок, наступаю, прыжок. Такая походочка не могла не вызвать интерес, и из одной из дверей выглянула девушка в коротком джемпере, но с голыми ногами.

– Чего распрыгалась? – Она терла заспанные глаза на симпатичном личике.

Я остановилась, отдышалась:

– Мне приятель на ногу наступил, а в нем под тонну веса.

– Бывает. Помочь?

– Не-ет. Ногу разрабатываю.

– Ну успехов тебе.

Дверь в комнату девушки закрылась, за ней довольно заворчал мужской голос, и включилась медленная музыка.

Вернувшись из туалета, я застала в комнате Вадима, рассматривающего упаковки из-под дорогой рыбы:

– Разбаловала ты моих бойцов. Сегодня еле разбудил их.

– Ой, Вадим, привет. Подай, пожалуйста, руку.

Вадим помог мне допрыгать до кровати. Естественно, в его присутствии нога сразу перестала двигаться. Вадик сегодня был радостный, в глаза смотрел без прежней наглости:

– Насть… Да ты сядь удобнее… Леха твой объявился… Заплатил.

Я смотрела на Вадика, не понимая… Лешенька… Заплатил.

– За меня?

– И за тебя тоже. Ребята с ним поговорили… Ценный кадр оказался. Работать вместе согласился, опытом поделиться.

– С кем вместе работать?

– С Жорой, ну ты его вчера видела.

– Видела. Чудный дяденька, душевный, с мертвыми глазами. – Я постаралась отразить на своем лице все то омерзение, которое вызывал у меня этот тип.

Сидеть на кровати с панцирной сеткой неудобно, и она еще к тому же противно поскрипывала при любом движении.

Вадим сидел за столом, копался в остатках колбасы, отламывал сухой хлеб.

– Вадь, а почему меня не убили? – Я старалась сесть удобнее, но матрас все время съезжал с сетки. – Я же свидетель!

– Да ладно, чего между своими не бывает, – прожевав, заявил Вадим. – А ты чего сидишь-то? Собирайся, свободна.

Я уже минут десять чувствовала себя свободной, но не хватало рядом верного человека:

– А где Леша?

– По делам уехал. Деньги, Настя, нужно зарабатывать. Наши его сразу запрягли.

Он встал, проверил по карманам своего пальто наличие неведомых мне предметов, застегнул куртку.

– На улице холодно, теплее оденься.

И пошел к двери.

– Вадя! А я?

– Я ж сказал – свободна. – Вадим на секунду задержался в комнате. Кинул мне на кровать пятьсот евро. – Сопровождать тебя не могу, сама понимаешь, неудобно. Деньги у тебя есть, давай добирайся до дома самостоятельно. Если будут трудности – звони.

И ушел. Ушел, ешкин кот. Я даже плюнуть вслед не успела.

И сидела дура дурой, в неизвестном общежитии, на кровати с продавленной пружинной сеткой.

Из одежды у меня наличествовало нижнее белье, юбка со свитером, шуба, пакет одежды со спортивным костюмом, один сапог и два носка. Еще была палка… Здорово. Бросили меня. И как же прикажете отсюда выбираться?

Паника заняла минут десять. В решительное расположение духа меня привели два очевидных факта. Первый – мама с папой сходят с ума. Второй – хочу домой, в ванну.

Доковыляв до коридора, я прислушалась к звукам, доносящимся из комнат. Почти везде была тишина. Или учатся, или спят. Припомнив, где была девушка в свитере и с голыми ногами, дохромала туда.

На стук не отвечали долго, но тихие ругательства давали надежду на общение.

– Эй, помогите. У вас телефон есть? – Голоса за дверью замолкли. – Заплачу десять долларов.

Тут же зашлепали шаги, дверь открылась. Парень смотрел сонно, но с интересом:

– Телефон есть, на нем денег нету.

– Тогда помогите выбраться из общежития. Дам сто евро.

К парню из сумрака комнаты подошла девушка:

– А, это ты, калека, утром к туалету путь прокладывала? Я ее уже видела. Паша, давай поможем?

– Договорились, – сказал парень и за руку втащил меня в комнату. – Садись. Что делать? В травмпункт поедем?

– Нет.

Я села на ближайший стул, огляделась. Комната для двоих. У парня на руке обручальное кольцо, у девушки – тоже.

– Так вы супруги?

– Ну да. Вчера выдачу этой комнаты обмывали, сегодня в институт никак… И денег ноль.

Парень надел свитер, девушка – джинсы. Она оказалась более практичной и первой спросила:

– А деньги когда?

– Когда окажусь дома.

Молодожены буквально донесли меня до комнаты, одели и упаковали сумки.

На больную ногу напялили старый ботинок Паши.

Девушка одернула на мне юбку, застегнула шубу.

– Нормально выглядишь. Меня Людмила зовут.

Глава 20

Я дома

Дома, открыв квартиру, я впервые услышала, как орет сигнализация. Молодожены напряглись, но я позвонила на пульт охраны, сняла вызов.

Я попросила ребят посидеть со мной полчаса, помочь приготовить обед. Они с радостью согласились, помогли мне переодеться. Увидев инвалидное кресло, Люда улыбнулась:

– Так ты наврала про парня, наступившего тебе на ногу?

– Врала. Стыдно было признаваться, что попала не в ту компанию.

Мы прошли на кухню. За полчаса Люда проявила свои хозяйственные способности, сварганив из остатков еды хороший обед. Паша протер грязные полы в коридоре и в ванной. Ребятам нравилась новая обстановка.

Я позвонила маме:

– Мам, это я.

– Уже приехала? Не понравилось в пансионате?

Та-ак. Опять новости. Значит, родители не волновались, думали, дочка хорошо пристроена… Это неплохо.

– Не понравилось.

– Я же знаю твой характер, тебе лучше дома, – посетовала мама. – Андрей с этим пансионатом совершенно меня не убедил.

Интересно, Андрей-то здесь при чем?

– Да, мамочка, дома лучше.

– Умница моя. Мне приехать? – предложила мама.

– Нет, мам. Я лягу спать. Папа с тобой?

– Да, мое счастье. – Голос мамы счастливо дрогнул. – У нас все так… боюсь сглазить. Прямо «бабье лето».

– Замечательно. До вечера, мам.

Люда и Паша нашли в холодильнике мартини. Они решили, что под овощной супчик это самое оно.

Я вручила им сто евро и деньги на такси. Радость их была искренна и глубока.

После обеда они распрощались со мной, от души благодарили и позвали в гости, когда оклемаюсь.

Закрыв за ними дверь, я добралась до ванной и долго лежала в воде, пристроив ногу на деревянную подставку и пытаясь понять, что со мной произошло. Ничего в голове не выстраивалось. Я-то думала, вся московская милиция поднята мамой на уши. И с какого боку прислонился здесь Андрей?

Конструкция на ноге разболталась окончательно, я осторожно развинтила и сняла железки, сложив их в пакет.

Коленка выглядела не так, как двадцать лет до этого. Она стала похожа на коленку полноценной ноги, только белые шрамы линиями и точками намекали на недавнюю операцию.

После ванны, перерыв бумажки на телефонном столике, я нашла нужный номер:

– Алло. Можно Костю Ладочникова?

Женский голос вздохнул:

– Зачем?

– Поговорить.

– Девушка, он еще спит после дежурства.

– Тогда передайте, что беспокоила Настя. И, если можно, пусть он сначала мне позвонит, а не начальству.

– Але, але, Настя, я проснулся. – Ладочников зашептал в сторону: – Эльвира, это по делу. Насть, ты где? Ты в порядке?

– Я дома и чувствую себя прекрасно.

– Буду у тебя через двадцать минут.

Через двадцать минут старлей стоял в моей прихожей, раздевался.

– Костя, не знаешь, где Стерва и Зорька?

Костя переоделся в тапочки, прошел в комнату:

– Зорька – не знаю, а Стервочка у Татьяны Степановны. Ты уже ходишь?

– Пытаюсь. Давай поговорим?

– Давай. Давно пора. Пошли на российский переговорный пункт, на кухню.

Костя налил себе студенческого супчика и принялся наворачивать его с большим удовольствием.

Я нарезала хлеба.

– Ладочников, надежда нашей милиции, объясни, пожалуйста. Два месяца назад я становлюсь богатой наследницей, богатой в масштабах России, конечно. Через пятнадцать дней после смерти Кати в моей квартире чуть не убили парня, причем даже его подельники не знают, какого хрена он в эту квартиру полез. Неделю назад Алексей чуть не прирезал Григория, который почему-то оказался в его жилище. Меня похищают, и стоит похищение лично для меня пятьсот евро… А Леша, говорят, за это мероприятие миллион заплатил.

Слушая меня, Костя очистил зубчик чеснока, покрошил в суп:

– Он за себя заплатил. Фальшивыми.

Говорил он сегодня спокойно, устало. Вот такая работка у человека – то маскарад, то с инвалидами разговаривай в свое личное свободное время.

Ладочников заглянул в холодильник, плеснул в рюмку анисовой водки.

– Насть, – попросил он, – отвернись, мне пить нельзя, и ты ничего не видела.

– Не видела, хотя зря ты с утра… Кость, а как раненые ребята? Виталик и другой, милиционер ваш?

– Нормально, – кивнул Ладочников. – Виталик очухался только в больнице. Мы с ним подробно поговорили, но он мало что знал. Он сейчас дома. А парень не наш – и не знаю, из каких спецслужб. Он отделался легким испугом и шишкой на черепе.

– И слава богу, – с облегчением вздохнула я. – Я так переживаю, что вокруг меня сплошной мордобой и телесные повреждения…

– Они не вокруг тебя. – Ладочников снова потянулся к холодильнику, не вставая, достал бутылку с водочкой. – Телесные повреждения, Настя, не вокруг тебя, а вокруг денег.

– Костя, я ничего не понимаю.

Ладочников открутил пробку:

– Я пока тоже. Кем твой брат служит?

– Аналитиком в МВД, – неуверенно ответила я.

– Не знаю, что он там анализирует, но оружие всегда при нем. Заметила?

– Не-а.

– Приглядись. Точно анисовую не будешь? – Костя выпил следующую рюмку. – Прекрасная водка. А аналитикам, между прочим, табельное оружие на каждый день не положено, им положено схемки чертить и по клавиатуре компьютера пальцами тюкать.

Ладочников достал пачку «Явы» и смачно закурил. Я не люблю запах табака – у нас в семье не курят. Но тут я попросила налить мне водки и выделить сигарету. Ладочников водки налил, но сигарету не дал.

– Травись пассивным курильщиком, с тебя и этого хватит. Я сегодня у тебя переночую, на всякий случай, и выпить хочется, устал. Дома Эльвирка генеральную уборку затеяла, так что ты вовремя объявилась, я под хорошим предлогом из дома сбежал, – улыбнулся старлей.

– Ночуй, Костя, не жалко. – Я залпом выпила свою рюмку. – И расскажешь мне о вашем шоу с Татьяной Степановной.

Разговор прервал трезвон мобильного телефон. Я поднесла трубку к уху:

– Алло.

– Настя! – Голос Милы выбивался из мембраны на волю и рыдал. – Я не могу! Ты по пансионатам отдыхаешь, а я вся в трансе! С Шуркой поругалась. Навсегда! Он такой гад! – В трубке слышался гул проезжающих рядом автомобилей. – Ужас! Он просил твой телефон!

– Действительно, ужас. Мила, подожди, не кричи. Поругалась, и фиг с ним, не самое большое сокровище потеряла.

– Да-а, а мне плохо второй день. Мне нужно дружеское участие! Я сейчас к тебе приеду!

Мила зарыдала. Ладочников с преувеличенным сочувствием покачал головой:

– Красивая?

– Да. Только громкая очень.

– Пусть приезжает, отвлечемся.

Нетрезвый взгляд Ладочникова засверкал мужским интересом – я подумала: а ведь он отличный парень, и подруге совсем не повредит его общество.

– Мил, ты через сколько будешь?

– Через полчасика. А кто у тебя?

– Приедешь, увидишь. Бери такси, я оплачу.

Мила тут же отключилась. Я представила, как она после звонка полезла за косметичкой приводить себя в порядок и одновременно стала ловить машину. Ловит она их прямо там, где стоит. Не знаю, как ее водители видят, но останавливаются и разговаривают иногда через улицу.

Тем временем я обратилась к Ладочникову:

– Кость, пока Мила не приехала, объясни, так каким образом вы с Татьяной Степановной в квартире на Коровинском шоссе появились?

– Очень просто, – затягиваясь сигаретой, ответил он. – Ты помнишь тот день? Тебя увезли. Мне пришлось отодвинуть тумбочку, которую они к двери ванной придвинули, и вылезать на волю через щель в десять сантиметров. Я человек не худой, коренастый, весь ободрался. Чего я себе ободрал, прямо сказать стыдно.

– Представляю, – посочувствовала я.

– У тебя этого нет, – хихикнул Ладочников. – Сразу позвонил начальству, доложился. Сергей Дмитриевич спустил на меня всех собак и пообещал при встрече убить. Пока я одевался и с ребятами с четвертого этажа связывался, появился Андрей, весь перемазанный. Как оказалось, ты его послала… в гараж. Он нас успокоил: оказывается, он тебе в сапог, в левый, успел пихнуть жучок.

Пошевелив пальцами на ноге, я вспомнила, как она замерзла, кочуя в одном носке.

– Так тот сапог на Коровинском шоссе в квартире забыли, – сказала я.

– Вот именно, – грустно констатировал Костя. – После драки мы тебя потеряли.

Телефон в моей руке опять ожил.

– Алло! – не поняв по номеру, кто же это мне звонит, рявкнула я.

– Детка, ты в норме? Ничего страшного не случилось? – Татьяна Степановна басила с искренним участием.

– Все хорошо, дорогая Татьяна Степановна, а вы как? – обрадовалась я. – Идиоты-похитители не задели вас?

– Пронесло.

– А где собаки? И где… кобелек?

– Все в норме, Зорька в надежных руках, Стерва у меня. За Лешу можешь не беспокоиться, он делом занят. Ладочников тебя охраняет? Смотри, одна не оставайся.

– И Ладочников здесь, и подружка моя приедет.

– Хорошо. Будет время – заходи.

Голос у Татьяны Степановны был уверенным, и простонародный акцент исчез напрочь. Надо с ней как можно быстрее душевно чайку испить. Чего-то я в этой женщине раньше не поняла. Или она показать не захотела.

Костя смотрел на меня выжидательно.

– Тебе привет, – подмигнула ему я. – Рассказывай, рассказывай дальше.

Ладочников отодвинул от себя пустую тарелку, достал новую сигарету:

– …А в твоей квартире Андрей нашел записку от бандитов. Там был совершенно конкретный текст. Ясное дело – надо связываться с Алексеем. А как? В этот момент зашла Татьяна Степановна, отвела Андрея в сторону, заставила его куда-то позвонить и ушла. Я просто челюсть уронил на колени, Андрей был не меньше поражен. Через пять минут звонят ребята из наружной охраны, говорят, что к нам мужик идет, по описанию Алексей Лидский.

– Его ни с кем не спутаешь, – мечтательно сказала я, вспоминая Алексея.

– Да уж, не повезло парню. – Ладочников вытянул ноги и с блаженной улыбкой положил руки на сытый живот. – С такой внешностью в разведчики не берут.

– Не отвлекайся, рассказывай. – Я села удобнее, подперла подбородок руками.

– Только поздоровались, и Андрей потащил твоего парня в свою машину. Я валенком прикинулся – и за ними, но Андрей меня с собой не взял. Тогда я обратно вернулся, думаю – за собакой обязательно придет Татьяна Степановна. Мне спешить пока некуда? Некуда. Подожду ее в квартире. И точно. Минут через сорок она объявилась. Я к ней со всей душой, объясняю, что не могу провалить задание. А Татьяна Степановна сообщает, что никогда не испытывала особой любви к милиционерам, но ради своего единственного родного внука Лешеньки… подбери челюсть, Настя… готова сотрудничать.

Мне захотелось спать. Резко навалилась усталость. Я дотянулась до рюмки Кости. Озерцо чистейшей водки в тонком прозрачном стекле. Золотой ободок отделял водку от внешнего пространства. Озерцо играло маленькими кругами и бликами. Залпом выпив, я откинулась в кресле. Он не сказал мне, кем ему приходится Татьяна Степановна…

Значит, он мне опять врал. Леша, Леша, когда же это кончится?

– Ты чего, Насть?

– Ничего. Дальше можешь не рассказывать, догадываюсь.

В дверь позвонили, приехала Мила. Следовательно, разговоры пока откладываются. И слава богу, надо переварить обвал информации, обрушившийся на меня за последний час.

Мила вошла на кухню не настолько расстроенная, насколько можно было ожидать по истерическому телефонному разговору. Ладочников, стоя сзади нее, заинтересованно косился. Мила выставила на стол пакет:

– Привет, отдыхающая, как пансионат? Я привезла шампанское, решила в нем утопить горе.

– Готов помочь тонуть. – Костя выпятил грудь и подмигнул мне.

У Милы с охотничьим азартом заблестели глаза, поднялись бровки, и на лейтенанта она посмотрела с большим интересом:

– Настя, у тебя объявился еще один поклонник?

– Какой поклонник?.. – Я отмахнулась. – Он милиционер, охранник, он следит, чтобы я не вступала в порочащие меня связи.

– Ой! – Мила выставляла из буфета фужеры и следила за Ладочниковым, вскрывающим шампанское. – Мне тоже нужен охранник.

Костя осторожно разлил вино, сел между нами:

– Сначала утонем в шампанском, зальем женское горе, а потом я начну вас, Мила, усиленно спасать. Идет?

Улыбнувшись, Мила протянула бокал Ладочникову.

– Настя, ну почему только тебе всегда нормальные мужики попадаются? – спросила она, не глядя на меня.

– Дарю.

Господи, как же я хочу увидеть Лешу – смуглую гладкую кожу шеи и плеч, родное лицо. Поцеловать, дотронуться до руки…

Мила допила бокал и щелкнула пальцами:

– Костя, иди за мной, я знаю, где можно достать много достойных продуктов. Полезли?

– Полезли, – согласился Ладочников. Он, как мне показалось, был готов на что угодно, лишь бы Мила обращала на него внимание.

Мила повела Ладочникова на лоджию. Слышно было, как они переговариваются, но их голоса становились глуше.

Срочно нужно поговорить с Татьяной Степановной. Блин! Я не спросила Ладочникова ее адрес и телефон, а Мила задержит его не меньше чем на полчаса. Ждать не могу.

– Алло, мама?.. Все нормально… Хорошо чувствую… Нога двигается… Подожди… Здравствуй, папочка… Хорошо себя чувствую… Спасибо… нога ходит… Пап, дай маму, мне спросить надо… Мам… завтра обязательно… Мам… Мама!.. Мне нужен адрес и телефон Татьяны Степановны… Помнишь, ты записала ее паспортные данные и телефон! Спасибо… обязательно… Непременно… Я тоже вас целую.

Уф! Однако какие они заботливые, фиг слово вставишь.

Я заново перечитала записанный адрес. Оказалось, что Татьяна Степановна живет на соседней улице.

Мила с двумя литровыми банками в руках и Ладочников с тремя трехлитровыми вернулись на кухню.

– Настя! Мы сегодня от голода не умрем.

– И в ближайшее полугодие – тоже. – Лейтенант ждал, когда Мила разгрузит его, сам освободить руки боялся. – Ну и погреб, на случай атомной войны не знаю, но гражданскую можно пережить с комфортом и прибылью.

Мне оставалось только улыбаться на их слова и вовремя произносить: «Ага, угу, конечно». Разговор шел без меня.

– Ребят, мне надо за Стервой к Татьяне Степановне сходить. Вы слышите меня?

Мила, глядя на Костю, вскрывала банки и раскладывала закуску по тарелкам:

– Иди-иди, но не больше часа, ужин будет готов.

Ладочников проурчал, глядя на Милу, чтобы я была осторожнее, и предложил сопровождение. Я напомнила, что иду в гости к женщине, которая может соперничать с бойцом спецназа.

Глава 21

Все нервничают

Лицо у Татьяны Степановны, когда она открыла дверь, вытянулось сначала вниз, а потом вширь – это она так улыбалась:

– Заходи.

Квартирка была обставлена явно не на пенсионные деньги. Начиная с плинтусов коридора и заканчивая мебелью, все говорило о стабильном достатке. Сама хозяйка смотрелась сегодня стройнее и интеллигентнее. На кой ляд, спрашивается, ей нужна была работа у меня? Каким пунктом она значилась в сложном плане?

Татьяна Степановна одной рукой быстро взяла мое пальто, повесила в шкаф и одновременно, продолжая плавное движение, нагнулась, достала из самого нижнего ящика прихожей тапочки, шлепнула их передо мной и сделала приглашающий жест.

За столом в гостиной сидел длинноволосый Аркадий – тот самый, что был в момент смерти с Катей и помогал нам с похоронами.

Аркадий выглядел печальным, я впервые заметила, что его длинные волосы не просто светлые, а наполовину седые. Блин, всегда забываю, что Аркадий и Катя – одногодки. Сорокалетний мальчик пил кофе.

– Впервые после больницы не вижу на столе бутылки со спиртным, – проговорила я, а ведь и правда, последнее время спиртное вокруг меня льется рекой! – Здравствуйте, Аркадий.

Аркадий поднялся, достал из шкафчика кофейную чашку и поставил передо мной:

– Привет, Настя. Уже ходишь?

– Стараюсь. Ой! – Ко мне, радостно тявкая и виляя хвостом, выбежала Стерва. – Маленькая моя!

Я подхватила собаку на руки, села на свободный стул.

Татьяна Степановна смотрела на Стерву, аккуратно стягивающую с моей тарелки сыр. Собака слизывала его длинным языком и громко чавкала.

– Смотри, чавкает, как ребенок, – ухмыльнулась Татьяна Степановна. – У взрослых получается гораздо противнее. У нас директор в магазине был, он отвратительно чавкал. Посадили его в шестьдесят третьем, через год после того, как он упек меня в тюрьму.

Чашка в моей руке дрогнула, на пластиковой скатерти темной лужицей замер кофе. Аркадий перекинул мне через стол кухонное полотенце:

– Она правду говорит, привыкай.

Татьяна Степановна, словно не замечая нас, всматривалась в зеркало буфета, стараясь найти свое отражение среди хрусталя фужеров и фарфора сервизов.

– Плохо выгляжу. Пять лет работы коту под хвост. Катька, курва, такой финт выкинула.

Стерва, не найдя очередного куска сыра на опустевшей тарелке, громко гавкнула. Татьяна Степановна вздрогнула:

– Настенька, – Татьяна Степановна поправила высокую прическу, – у нас неприятности. Алексея обложили со всех сторон. Господи, прости меня грешную. Если с Лешей что-нибудь случится, я сойду с ума.

Татьяна Степановна резко встала и ушла в другую комнату, рыдать. Я посмотрела на Аркадия:

– Может, ей валерьянки?

– Валерьянки? Ей? – Аркадий поставил пустую чашку. – Сама сейчас успокоится. Ты так и не поняла, что ли, Настя?

Я отрицательно замахала головой:

– Пока не въезжаю.

– Это она все придумала. И все под нею работали. Понимаешь? Я, Катя, Гришка, Леша твой. А домработницей к тебе она из куража устроилась, любимого внука контролировать. Ты зачем сюда пришла? За Лехой?

– Нет, его я увидеть не надеялась. Я зашла собаку забрать.

– Забирай и иди. – Аркадий говорил со мной как-то… пренебрежительно, что ли? Он никогда не позволял себе такого тона при жизни Кати. – Видишь, Татьяна сегодня не в себе? Иди, а то ей потом стыдно перед тобой будет.

– Аркадий, ты перестань так со мной разговаривать, – спокойно и твердо проговорила я. – Не я начинала всю эту игру…

Лицо Аркадия изменилось, стало страшным. Он вскочил, подбежал ближе и заорал, нависнув надо мной:

– Какую игру, дура? Пока Катька не умерла, все шло отлично. Переборщила она с дозой, жалко бабу, но все могло продолжаться и дальше. Деньги лились рекой. И тут выясняется, что все досталось тебе. Мастерская на даче, счета, трафареты, платы, матрицы… Почему тебе?

От крика в моих руках загавкала Стерва.

– Аркадий, что ты на меня кричишь? Успокойся, девочка. – Я погладила собаку. – Объяснить надо было по-нормальному. Отдам я вам часть денег. И трафареты ваши забирайте.

– Ты их что, нашла? – Лицо Аркадия продолжало меняться.

– Чего их искать?.. – Я захлопала глазами. – Все эти трафареты-домики, кораблики, кошечки на даче, в подвале.

– Идиотка, о другом речь идет, о-дру-гом. Ты все равно не поймешь… да и не надо. Нет, ну Катька сволочь, кому все отдала? Кому?

Аркадий кричал мне в лицо, брызгал слюной, тряс головой, и я захотела разбить об его лоб что-нибудь стеклянное. Стерва, сидящая у меня на руках, тоже не выдержала, залаяла, даже попыталась подпрыгнуть и укусить Аркадия за нос.

Рядом с нами оказалась Татьяна Степановна. Она несильно шлепнула Аркадия по щеке, и тот осел на пол. Татьяна Степановна начала медленно ходить по комнате, потирая виски… Аркадий остался сидеть на полу:

– Ты его не слушай, Настя. Все на самом деле совсем по-другому. Художественные промыслы нужны были для отмыва денег. Ты же знаешь, что дело в фальшивой валюте, Алексей тебя просветил… Каждые три дня Гриша приезжал в банк и сдавал деньги как за товар, проданный на вернисаже в Измайлове. На самом деле в банк сдавались фальшивые доллары и евро, а через две недели деньги оттуда же получали в рублях. Художественный цех работал, хотя производил картины и статуэтки в сто раз меньше, чем записано в отчетах. У каждого был свой фронт работ: Алексей отвечал за типографию, Аркаша – за реализацию картин и поделок…

Я смотрела на Татьяну Степановну, спокойно объясняющую схему криминального предприятия. Ничего себе бабушка!

– А Григорий, интересно, чем у вас руководил? – спросила я.

– Занимался банками. Уговаривал их, за очень большой процент. Мы всех собрались обмануть, а обманули себя. Настя, иди домой, – неожиданно прервалась Татьяна Степановна и положила руку на грудь. – Мне тяжело говорить.

Я искренне пожалела старую и теперь одинокую женщину:

– Может, вам денег оставить?

Татьяна Степановна резко обернулась ко мне:

– Денег? Мне? Ты действительно, Настя, наивная дура. У меня денег столько, сколько до конца жизни уже не истратить. Всех купить могу. Вот ведь жили нормально, пока не связались с твоей семейкой. Лешенька, как мальчик порядочный, даже отказывался сначала от идеи знакомства с тобой…

– Он со мной специально познакомился? – уже зная правильный ответ, спросила я.

Но Татьяна Степановна на меня внимания не обращала, разговаривала сама с собой:

– Естественно, нужно было разобраться с бумагами Кати и найти платы купюр… Это ведь миллионы, миллиарды. И ведь удобно как с Катей и Гришей было… И тут твоя семейка переезжает в ее квартиру.

Татьяна Степановна хотела еще что-то сказать, но запнулась.

Какая же я дура! Ну не мог Леша по личной инициативе познакомиться с хромой девушкой со средними внешними данными! Знала ведь об этом, думала. Но так захотелось счастья, что закрыла глаза на очевидное и поверила в красивую сказку.

– Да, конечно. – Я встала из-за стола. – До свидания, Татьяна Степановна. Вы, когда успокоитесь, позвоните мне, я вас навещать буду.

– Договорились. – Женщина поцеловала меня и посмотрела на сидящего Арсения: – И ты вставай. Наорал, напугал… Иди, Настенька, жди Лешу. Он обязательно объявится.

Я надела шубу, взяла палку, спрятала на груди Стерву и вышла из квартиры.

Около подъезда, в кустах, курил мужчина. Он вышел навстречу, хамовато улыбаясь. Твою мать… Сигизмунд. Трезвый и злой.

– Здравствуй, миллионщица. Я вот подумал над твоими словами насчет наших шефов и решил, что ты права. Скоты они, захребетники. Но ты их озолотила, и теперь моя очередь. Я готов принять от тебя в дар несколько сотен тысяч долларов. Начну какое-нибудь хорошее дело. Фонд организую или колонию для проблемных подростков.

– Сизый, не мели ерунды, и так голова от проблем раскалывается. – Я попыталась обойти Сигизмунда, но он вцепился в мою палку, без которой я еще не научилась нормально стоять и ходить, и прижал меня к себе.

– Сняла уже свою хренотень с коленки? С тросточкой гуляешь? Значит, стала дееспособной. Мне ведь не только деньги от тебя нужны, мне хочется, чтобы у нас было взаимопонимание, чтобы ты орала подо мной от удовольствия, хочется…

– Сизый, не грузи! – Я разозлилась, а потому совершенно его не боялась. – Потом, потом как-нибудь расскажешь о своих сексуальных фантазиях. А денег у меня нет. И были бы – не дала.

Развернув меня и прислонив спиной к стене подъезда, Сигизмунд просунул руки под мою шубу, больно сжал грудь, нагнулся и укусил за шею так, что от боли пришлось заорать. Мне в тон заверещала Стерва, тявкая на придавившего ее Сизого. Укушенная шея онемела.

– Это тебе на память. В следующий раз на тебе будет десять таких укусов. – Сигизмунд оторвался от меня и поспешно ушел.

Стерва на руках тонко жаловалась на боль. Ситуация получилась патовая.

Из подъезда выбежал Ладочников.

– Ты сейчас орала?

– Да. Меня один ненормальный укусил, в шею.

Ладочников внимательно осмотрел укус:

– Еще немного, и он бы тебе мышцы повредил.

Ладочников забрал у меня Стерву и помог подняться по ступеням.

– Кость, этот парень, Сизый, он меня сторожил последние сутки при похищении. Уверена, что он бывший уголовник. И ментов ненавидит, я видела, как он смотрел на них тогда, при моем похищении.

В квартире Костя плотно закрыл дверь. Мила выглянула из кухни, но Ладочников замахал на нее руками, отсылая обратно:

– Иди, Мила, тебе этого слышать не надо. Настя, ты невнимательно слушала. Не было там милиционеров, кроме меня. Андрей вызвал своих людей. К какой организации они принадлежат, сама понимаешь.

– Тогда почему они так бездарно провели операцию по моему освобождению?

– Потому что они не боевики, просто ребята с работы Андрея.

– Но зачем, Костя?

– У Андрея своего спроси «зачем». Он играет в свою игру, и милиция здесь ни при чем.

Я разделась и ушла к себе в комнату. Свет не зажигала, легла на кровать, положила рядом трость, чтоб не искать потом ее на полу, и свернулась калачиком. Меня предали, подставили, использовали… Болела шея. Но именно это отвлекало от страшных мыслей.

Ярко зажегся свет, Костя протянул мне руку:

– Не отчаивайся, Настя, все проходит. Посиди с нами и обязательно делай что-нибудь. Уборку генеральную, напиши письмо, салатик нарежь. Давай руку.

И я пошла на кухню резать салат и делать вид, что у меня внутри нет черной, бездонной дыры.

Мила хохотала над каждой шуткой, а Константин начал рассказывать очередную байку.

Мила слушала Костю, забыв об ужине. А я, покончив с салатом, сидела и ждала чего-то. Хотя чего ждать-то? Спасение утопающих – дело рук…

Промямлила: «Ребята, извините, забыла сделать важный звонок…» Из ящика кухонного стола я достала старую, школьных времен записную книжку, нашла номер дяди Ильи и, соответственно, Андрея, записанный пятнадцать лет назад. В школе у меня еще были иллюзии по поводу родственной любви, но больше я тот телефон в новые книжки не переписывала ни разу.

– Алло. Тетя Маша? Это Настя. Андрей дома?

Пока Андрей подходил к телефону, тетя Маша успела рассказать, как она рада за удачную операцию и надеется увидеть меня в ближайшее время. Еще она начала бесконечный разговор о том, как ее мужчины днюют и ночуют на работе, какие обои подобраны для коридора и какие стройматериалы они отобрали для дачи. Ее монолог перебил Андрей:

– Алло. У тебя все нормально? – спросил он.

– Вроде бы да, – ответила я. – Андрей, очень хочется понять, что же происходит? Ты можешь со мной завтра поговорить?

– Я сейчас приеду.

Мне очень хотелось знать хотя бы половину правды, но сегодня видеть Андрея не было ни сил, ни желания.

– Подожди, у меня гости, – ахнула я.

– Выгони, – приказал брат.

И положил трубку.

Костя смотрел на меня настороженно, Мила – с испугом. Им не хотелось расставаться. Пришлось оправдываться:

– Я позвонила Андрею, хотела поговорить. Он приказал всех выпроводить. Но это, естественно, на вас не распространяется. Костя, как мне с ним разговаривать?

– Сурово. – Ладочников говорил не шутя. – Давай сделаем так. Мы с Милой уйдем ненадолго, посидим в моей машине. А потом зайдем.

Глава 22

Повышенный спрос. На меня

Андрей и ребята разминулись в пять минут.

Андрей вошел в квартиру и, сняв уличную обувь, прошел в комнату.

Усевшись в кресло, он нарочито пристально обозрел меня.

Я была в полюбившемся мне атласном халате с глубоким декольте и распахивающимся при каждом шаге до… до того места, откуда ноги растут.

Андрей сразу же оценил покрой халата, в упор уставившись на мои ноги.

– Ты похудела, стала совсем красивой, – констатировал он. Чем, надо признаться, ни капельки меня не порадовал.

Мой брат – породистый парень, во втором классе я была даже в него влюблена. Теперь, кроме напряженного ощущения опасности, никаких других эмоций он у меня не вызывал.

Я села во второе кресло, прикрыла колени пледом.

– Андрей, где мой Алексей? Мне очень важно знать…

– Давай без соплей, – Андрей перебил меня, скривив лицо в кислой улыбке. – Он тебя подставил. Ты радуйся, что у тебя сейф не пустой. Твой Лешенька вполне мог подчистить все теткино наследство. Женился бы на тебе и грибочками бы летом накормил, бледными поганочками.

Я слушала брата вполуха. Мне было наплевать на его нравоучения, мне было важно услышать информацию.

– И где же он?

– Работает. На нас. – Андрей поправил халат на моих коленях. – Насть, я слышал, ты скоро в Париж поедешь, ногой хвалиться? Вот и съезди, отдохни. Забудь о том, что было. Отдыхай. Заведи нового любовника. Можешь меня взять.

И он протянул ко мне руки. Я сначала даже не поняла, что он собрался делать. А он обхватил меня и поцеловал. Совсем не по-братски. Я оттолкнула его и держала на расстоянии вытянутых рук:

– Андрей, Андрей. Подожди. У тебя все с головой в порядке?

– И с головой, и с другими частями тела. – Глаза Андрея, обычно похожие на остывший застоявшийся чай, стали теперь шальными. – Зачем я, спрашивается, ехал сюда, на ночь глядя? Поговорить? Я мог тебе то же самое сказать по телефону.

– Подожди, подожди, – останавливала я брата, но он не слушал меня.

Резко встав, он нагнулся к моему креслу и подхватил меня на руки:

– Не сопротивляйся, можешь упасть и повредить ногу. Она ведь не совсем еще зажила?

Мой брат оказался очень сильным человеком. До спальни дошел за несколько секунд и даже не запыхался. Кинув меня на водяной матрас, Андрей дернул за пояс халат, и тот слетел с меня шелковый бабочкой. Я осталась перед Андреем в нижнем белье.

– Я так и думал. Хорошая фигура, удобная. – И брат навалился на меня.

О ужас! Глаза у Андрея «поплыли», он действительно хотел меня как мужчина. Вот ужас-то! Я еще пыталась оставить на себе ажурные тряпки бюстгальтера и трусиков, но Андрей сделал несколько легких движений пальцами, и я осталась голой.

Сколько времени прошло с момента его прихода? Неужели мне теперь будет знакомо слово «инцест» не понаслышке? Ладочников, Мила, где вы?

И тут раздался звонок в дверь. Наконец-то!

– Андрюш, открой, пожалуйста. Это лейтенант Ладочников с Милой, и они знают, что я дома.

Андрей выругался, кинул на меня плед и вышел в коридор отпирать дверь.

Без шапки, в распахнутом полушубке, Мила впихнула в квартиру вперед себя Костю и завопила преувеличенно пьяным голосом:

– Настька, мы тут мимо проезжали, а Костя совсем окосел от шампанского, я заставила его выйти, тут же ГИБДД недалеко, опасно.

Быстро накинув злосчастный халат, я прихромала к гостям, держась за стены.

– Привет, Костя, привет, Мила. – Я поцеловалась с подругой. – Очень рада вас видеть. Я прилегла, плохо себя почувствовала.

Глаза Милы стали квадратными, на Костино выражение лица тоже стоило посмотреть.

– Познакомься, Мила. Это мой брат Андрей, ты, Костя, вроде бы его знаешь.

– Ага! – радостно подтвердил Ладочников.

– Пришлось пообщаться, – Андрей говорил сквозь зубы. Штаны он, слава богу, успел застегнуть.

Я выставила руку в сторону кухни:

– Вы проходите. Правда, там не убрано, гости недавно были.

Пока Андрей подбирал слова, приличествующие случаю, Костя быстро скинул обувь, просипел Андрею: «Привет, гражданин начальник», и чуть не заорал Милке в ухо:

– Дорогая, ты вроде бы очень хотела поесть?

Мила бегом отправилась на кухню, а Костя полез ко мне обниматься.

– Прекрасно выглядишь! – И гораздо тише: – Что происходит?

Я поднесла руку к горлу, показывая, насколько меня напряг единственный братец.

Минут пятнадцать все бестолково перемещались в кухне, не зная, куда сесть и что говорить.

Андрей в конце концов понял, что гости наметили здесь переночевать. Он вежливо затащил меня в спальню и, дыша в лицо злостью, предупредил, что сегодня уезжает, но завтра приедет после работы, и разговор продолжится.

После его ухода мы расселись на кухне, и я рассказала ребятам, что Андрей посоветовал мне забыть об Алексее и предложил свою кандидатуру в сожители.

– Брат? – переспросила Мила.

– Ну! – Я поправила пояс на халате, вспоминая шокирующие прикосновения Андрея. – Вообще-то, он мне не то троюродный, не то четвероюродный, но все равно удивляюсь. Сто лет никому не была нужна, а теперь пошел бешеный спрос.

– Ты давно в зеркало смотрелась? – Мила стряхнула с густых волос капли растаявшего снега. – Ты похудела, похорошела, и взгляд у тебя изменился.

– И потом. – Ладочников поцеловал Милу в щеку. – Ты, Насть, находишься сейчас в ауре денег и тайны, а это всегда возбуждает и вызывает нездоровый интерес. Сексуальный – тоже. Ты нам комнату выделишь?

Спрашивал он, не сомневаясь в ответе, и я подтвердила свое согласие:

– Не вопрос, берите гостевую.

Костя привычно полез в холодильник, достал очередную бутылку анисовой и закуску:

– Вот спасибочки. Нравится мне у тебя, Настя.

– Еще бы. – Я кивнула на стол и на Милу. – Тебе предоставлены все удовольствия, наслаждайся. А я пойду спать, слишком устала сегодня.

В восемь часов утра глаза открылись сами собой. Стерва сидела рядом с подушкой, скулила в ухо. Действительно, надо погулять с собакой, разработать ногу и проветрить голову.

На улице подморозило. Люди торопились к автобусным остановкам, шли муравьиными тропами к метро. Спешили, серьезными лицами настраиваясь на трудовые будни.

Сразу вспомнился мой железобетонный комбинат, линолеум в дырах и поломанные пылесосы.

Раз в квартал я раздавала по отделам заводоуправления канцелярские товары. В этот день было веселье, женщины растаскивали по домам яркие тетрадки и авторучки, радовали домочадцев.

А мне даже не для кого было спереть ластик. Для себя неинтересно, а сын у Милы был слишком маленький.

На улице Стерва резво семенила по припорошенной снегом зеленой траве, привычно принимая редкие комплименты от умиляющихся на нее женщин. Я шла следом, опираясь на палку, буквально заставляя себя не хромать. Рефлексы тела, в свою очередь, перегибали меня вправо, сопротивляясь непривычной команде наступать на оперированную ногу.

По отработанному маршруту мы вышли на бульвар, доплелись до палатки с газетами и повернули обратно.

На обратном пересечении проезжей части бульвара мимо нас медленно проехала белая «копейка» в разводах ржавчины, подала назад и встала напротив места, где мы со Стервой собрались переходить дорогу.

Чертыхнувшись, я примерилась, с какой стороны лучше обойти немытую машину, но водитель перегнулся к месту пассажира на переднем сиденье и открыл дверцу. Я пригляделась… подхватила тявкающую Стерву и палку и быстро влезла в машину:

– Лешенька.

– Подожди.

Алексей наспех меня поцеловал и газанул с места.

Мы заехали в ближайший двор и остановились за гаражами.

Я смотрела на руки любимого мужчины, поворачивающие руль, на складки куртки, на розовое аккуратное ухо, проглядывающее сквозь волны светлых волос…

Алексей пересадил Стерву на заднее сиденье и, притянув меня к себе, медленно поцеловал глаза и губы:

– Милая моя. Я так соскучился.

У меня внутри все взорвалось. Я не заплакала и не закричала от радости или отчаяния, мне нестерпимо захотелось его. Сейчас, немедленно. Содрать одежду и провести руками по атласной коже, прислониться лбом к плоскому животу или губами к плечам. Он понял это в секунду, улыбнулся:

– Настя, времени в обрез. Я угнал машину и должен вернуть ее незамеченной.

Обняв голову Леши, я поцеловала его в губы:

– Леша, какой же ты красивый! Ты мне снишься каждую ночь.

Алексей погладил мое лицо. Он смотрел влюбленно, но говорил вещи, которые доходили до моего сознания заторможенно, через несколько секунд:

– …Ты должна создать суету. Наверняка за тобой продолжают наблюдать и люди из милиции, и люди из криминальных структур. Ходи из квартиры в квартиру, отключи видеокамеру у двери, прерывай звонки, названивай по десять раз на дню всем подряд. То есть ты должна надоесть всем своими бессмысленными действиями. И тогда с тебя снимут наблюдение.

– Какое наблюдение, Лешенька? – Не понимая, куда он клонит, я полезла целоваться. – Давай заедем в общежитие на часок, я тут с хорошими ребятами познакомилась, они нам комнату выделят. Там даже документов не спросят…

Алексей слышал меня, но не хотел услышать. Его лицо, как всегда, быстро изменялось от эмоций. Он так нервничал, что больше не имело смысла говорить о своем желании.

– … Наблюдение за тобой будет до тех пор, пока не найдут типографию Кати. Мне удалось убедить всех, что я не знаю о ней, что меня не пускали туда Катя с Гришей. Так вот, ходи между двух квартир. Если милиция или органы начнут спрашивать о странных действиях, заяви, что у тебя нервный срыв. А еще лучше, придумай перевозку вещей, ремонт, короче, суетись.

До меня дошло, что сегодня мы с Лешей никуда не едем и что ему угрожает опасность.

– Леша… они оставят тебя в покое?

– Конечно, и очень скоро. Деловым ребятам нужна типография, а ФСБ – технологии. Как только замаячит окончание становления типографии – меня либо вышлют в северную точку нашей холодной страны, либо убьют.

– И ты придумал выход? – начала соображать я.

– Придумал. Из передряги можно вылезти только с деньгами. Слышишь? С деньгами. Ты должна мне их принести.

Я нагнулась к рулю и поцеловала пальцы Алексея:

– Конечно. Постараюсь продать драгоценности.

– Нет. Драгоценности оставь себе. Ты должна принести мне полмиллиона евро. Через два дня. Деньги в подвале под лоджией, там типография…

– Та самая? – я слабо удивилась.

– Та самая. Вход только через твою квартиру, через подвал лоджии. – Леша провел рукой по моим бедрам, и мне стало совсем не до типографии. – Как нога?

– Нога нормально…

Достав из кармана шубы носовой платок, я вытерла мокрый нос и посмотрела по сторонам. Люди все так же спешили к метро и к автобусам, из хлебного магазина выныривали старушки, на маленьком рынке выставляли палатки замерзшие продавцы. Как обычно, как каждый день. Люди зарабатывали деньги. Кто как мог, по преимуществу честно и долго.

Теплой ладонью Алексей вытер мне слезы. Даже от этого простого жеста закружилась голова…

– Леша, а где ты взял миллион?

Открыв окно, Алексей закурил:

– Бабушка взяла из типографии. Сделала вид, что заходила к тебе по хозяйственным делам. А мне передала деньги самым элементарным способом, открыла ячейку в банке и позвонила с разового телефона.

– Ну и семейка у вас, – не то испугалась, не то восхитилась я. – А ты… ты где живешь?

Больше всего я боялась услышать имя «Лариса».

– У Вадика, – с успокаивающей улыбкой ответил Леша. – И чувствую, что пора оттуда сбегать.

– Понимаю, нужны деньги. А сколько их там, в подвале?

Я спрашивала о деньгах, а думала совсем о другом. О расстановке сил – с моей и Лешиной стороны и со стороны криминала. Неужели мы, не самые лучшие, но далеко не самые худшие люди, проиграем нескольким откровенным подлецам?

– Не меньше двух миллионов, – перебил мои мысли Алексей. – И очень приличного качества. – Лицо Алексея оживилось, как всегда, когда он говорил о любимой работе. – Насть, чтобы напечатать эти миллионы, пришлось вложить сто тысяч. Прибыль не берется ниоткуда…

– Если ее не отнять.

Нога моя не привыкла к тесным «Жигулям» и пыталась по привычке разогнуться.

Алексей достал из внутреннего кармана записную книжку, ручку и начал чертить:

– Смотри. Вот план подвала лоджии. Здесь, как ориентир, стоят две пластиковые бочки с вином. У тебя строительное образование, должна разбираться в чертежах. Вот здесь нажимаешь, вот так входишь… – Мне показалось, что Алексей с излишней страстностью объясняет вход в типографию. – Через два дня на этом же месте, только днем, в два часа, ты садишься в машину и отдаешь деньги… В два часа. Настя, очнись! Не перепутаешь? О чем ты думаешь, Настя?

Я перевела взгляд с грязного стекла на Алексея:

– Я думаю, что ты должен мне сказать, на какую сумму ты рассчитывал, когда решил со мной познакомиться. И зачем ты ранил Григория?

– Григория?

Леша повернулся ко мне и побледнел:

– Настька, ты решила, что я мог бы зарезать кого-то? И уж тем более Григория?

– Да… Нет… – Я дотронулась до щеки Алексея. – Мне все равно.

Алексей закурил вторую сигарету:

– Это не я. Всегда помню пословицу – не тронь говно, оно и не воняет. А Григория я все годы, что мы знакомы, не уважаю. В ту ночь он приехал поздно, без приглашения и под кайфом. Расселся на кухне и разглагольствовал, что нужно было ему самому стать твоим любовником…

Алексей курил и, рассказывая, на меня не смотрел:

– В половине первого подъехали Вадим со Славиком. Вадим сел напротив меня, а Славик отозвал Григория для разговора. У меня в животе внутренности задрожали, был уверен, что звездец мне пришел. А они, оказывается, приехали не только для разговора о деньгах. Славик не зря выяснял, кто хотел убить его брата. Вычислил. Короче, они начали драться с Григорием, и Славка почти зарезал его в моей ванной. Пришлось делать ноги. Поехали к Вадику, он один живет. По пути купили телефонную карту и отзвонились ментам, чтобы Гриша не загнулся. Я твоему Андрею все рассказал. Он тебе не объяснил?

Я слушала голос Алексея, не вникая в факты, так было легче понять – врет он или рассказывает, как все было на самом деле. Вроде бы не врал.

– Насть, ты меня слышишь?

– Да, слышу. Андрей рассказал мне совсем другое. – В машине становилось все жарче, и я расстегнула шубу. – Настаивал, чтобы я о тебе забыла. А Григорий мне никогда не нравился. И папе. Он с нами почти не разговаривал, если мы к Кате приезжали, считал, что с нищими разговаривать нет смысла, невыгодно. Но все равно хорошо, что не ты его… Но зачем же он того парня, Игоря, чуть не убил?

Выключив гудящий вентилятор печки, Леша взялся за руль. Он нервничал, торопился с рассказом:

– Ты поехала к дяде на день рождения, квартира осталась пустой. Григорий решил достать денег из типографии, а попал на мелкого воришку, как он тогда считал. А Игоря специально на разведку послали. Помнишь квадратного мужика, что организовал твое похищение? Жорик его зовут. Так он у Кати валюту покупал и решил прощупать твою квартиру, деньги искал. – Леша обнял меня, поцеловал и отодвинул. – Все, Настя, иди, мне пора ехать.

Я выбралась из машины, забрала с заднего сиденья задремавшую Стерву и стояла, кривая, опираясь на палку и судорожно застегивая шубу, пока Алексей выезжал со двора.

Настроение было странным. Не то меня обманули, не то я что-то не поняла.

Глава 23

Типография их мечты

До дома я шла, задумавшись и забыв отпустить Стерву. Стерва не противилась, как истинная женщина, она обожала, когда ее носят на руках.

Мне предстоит достать деньги. Неправильные, незаконные. Очень хотелось позвонить маме или папе, посоветоваться, попросить помощи. Но нельзя. Я должна сделать это сама и только сама.

Костя и Мила уже не спали. Лейтенант допивал чай, смотрел на Милу хмуро. Мила делала вид жены на десятом году совместной жизни, и на выражение лица Кости не реагировала. Проводив его за порог, она уселась напротив меня:

– Классный мужик. Спасибо тебе.

– Да бери, не жалко. А чего он такой смурной на работу пошел?

– Ерунда. Стали договариваться о завтрашней встрече, так я его просила в типографию ко мне в форме не приходить, в его возрасте быть только старлеем неприлично. Пусть до повышения походит в гражданке.

Я с удовольствием отметила настроение Милы. Спокойная уверенность в понравившемся мужчине, а не страстное желание не вылезать из койки. Это нечасто с нею происходило.

Она чмокнула меня в щеку, погладила собаку и упорхнула на работу.

Я осталась одна. При всей радости от встречи с Алексеем огромный, метровый, я бы даже сказала километровый червяк сомнения грыз мне душу изо всех беззубых сил.

Алексей не успел, а скорее всего, не захотел объяснить, как же он смог по приказу не только познакомиться, но и улечься со мной в кровать. Интересно, это особенности его физиологии, свойство характера или я ему нравлюсь? Он сегодня сказал «соскучился» – и я поверила.

Пора было начинать «создавать суету», чтобы ни внутренняя, ни внешняя слежка не отметила момента, когда я достану деньги из подвала.

Под музыкальный аккомпанемент я начала складывать вещи в чемоданы.

Вызвонив маму, я настойчиво попросила ее навестить меня.

Мама примчалась после работы с валерьянкой, корвалолом и таблетками феназепама.

Приняв на грудь шестьдесят успокоительных капель, я рассказала маме о моем «пограничном» состоянии. О том, что скучаю по Алексею, не могу заставить себя поехать на работу, не желаю мыться, стричься и даже кушать. А главное – я не хочу жить в Катиной квартире, а собираюсь переехать на дачу.

Вру я пока плохо, поэтому мама слушала и не знала – верить или смеяться, но когда позвонил Андрей, она со слезой в голосе нажаловалась на мое истерическое состояние.

Андрей сочувственно вздыхал в телефонную трубку и вызвался приехать немедленно, посидеть «с бедной девочкой», но я отрицательно замотала головой, и мама, всхлипнув, описала, как я в данный момент сплю, свернувшись калачиком после снотворного, и нервно вздрагиваю от любого шума.

На следующее утро мама ушла отсиживать свои часы в строительно-монтажное управление, а я опять врубила музыку в двух квартирах, собирала вещи и беспрерывно звонила знакомым. Мила сочувственно выслушала исповедь о моем депрессняке. Еще я жаловалась папе на головную боль и, набравшись смелости, закатила истерику Татьяне Степановне.

Татьяна Степановна сочувствовать отказалась, но, желая меня развлечь, рассказала по телефону о странной судьбе внука. Я слушала внимательно, каждое слово об Алексее ложилось бальзамом на душу.

Сорок лет назад Татьяна Степановна уехала в столицу «устраивать судьбу». При ее расчетливости и широте души ей было скучно в провинциальном городке. В активе у нее было немного подкопленных денег, заработанных в продовольственном магазине и прижитый от шофера-дальнобойщика сын Захарка. Сына она оставила на руках старой матери в деревне, под забытым городишкой Орша.

С напором провинциалки, решившей любыми средствами стать богатой дамой, Татьяна, не стесняясь осуждающих женских взглядов, устроилась в крупный универмаг и со страстью зарабатывала деньги спекуляцией, пересортировкой и всеми другими советскими способами.

В тридцать с небольшим она села на шесть лет в тюрьму за растрату, попав под «чистящую» компанию ОБХСС. Зато после освобождения стала умнее и начала зарабатывать деньги в бо€льших объемах и с бо€льшей нахрапистостью.

Ее Захар вырос деревенским мальчишкой, женился на местной девочке-доярке и вел вполне достойный образ жизни. Его устраивала работа электриком, жена-кубышка, трое детей, молоко с колхозной фермы и овощи с собственного огорода.

Татьяна поняла, что никогда не найдет с ним общего языка.

В очередной раз приехав к сыну с деньгами и подарками, она выпросила внука Алешеньку. Ко времени, когда у Татьяны проснулись материнско-бабушкинские чувства, он успел окончить школу и теперь помогал отцу менять проводку в деревенских домах, а матери доить коров на ферме. Но характером получился в бабушку и мечтал вырваться из деревни хотя бы в областной город. Татьяна Степановна быстро устроила внука учиться в московскую Ветеринарную академию.

Приучила Лешу ежедневно мыться, пользоваться дезодорантом, менять носки, привезла в институт красоты – заставила свести цыпки и бородавки. А уж не вставать в четыре утра он моментально привык сам.

Я представила, что Лешка доит корову… Пару тысяч рублей я бы за это зрелище заплатила…

Татьяна Степановна хотела еще углубиться в свою биографию, но тут я услышала в трубку, как хрипло залаял ненаглядный лысый пудель Чешир, напоминая об обеде. Татьяна Степановна быстро распрощалась со мной, велела «держать хвост пистолетом и не раскисать».

И мне пора было заняться делом.

В ближайшем продовольственном магазине я попросила коробки, и продавщица вынесла пять штук, содрав с меня двести рублей, при этом делала сочувствующее лицо, разглядываю мою клюку.

Между сознательно-истеричными звонками всем и вся я складывала в ящики статуэтки и кухонную посуду. Отдельно упаковала мелкую мебель, в ящики которой засунула футляры с драгоценностями.

В обед объявился Андрей. Он по-родственному расположился на кухне, разогрел себе вчерашний ужин. Его присутствие делало жизнь тошной. Я назло включила погромче музыкальный канал и заглянула на кухню с максимально приветливым лицом.

– Поедешь на работу после обеда или останешься? – спросила я «домашним» голосом.

– Обязательно поеду, работы невпроворот, – деловито сообщил Андрей, взял со стола пузырек валерьянки, посмотрел на свет количество содержимого. – Григория нужно навестить, снять окончательные показания. Игорь в себя пришел, его тоже нужно опросить. – Андрей с аппетитом ел. – И у меня душа болит за тебя, мама вчера такого по телефону наговорила. Кстати, Насть, сделай тише музыку, разговаривать невозможно.

– Андрей, я в своем доме. – Я так вошла в роль психопатки, что в моем голосе послышались настоящие слезы. – Мне без музыки страшно, слышится шепот и шорох чужих одежд. И вообще, я отсюда завтра уеду жить на дачу.

– От меня хочешь сбежать? – прищурился Андрей.

– И от тебя, и от всего, – послушно согласилась я. – Заведу на даче грядки, буду выращивать овощи и продавать на колхозном рынке.

– Ну-ну, флаг тебе в руки, – произнес Андрей, и я заметила, что родственничка аж передернуло. – Ладно, спасибо за обед. И перестань нагнетать истерию, ты иногда переигрываешь.

Умный, мерзавец.

В шесть часов подъехали папа с мамой и забрали частью упакованные вещи. Я предупредила, куда засунула драгоценности. Мама одобрила мою перестраховочную деятельность. Папа советовал поместить «побрякушки» в сейф банка, но особо не настаивал.

Квартира без картин, подсвечников, книг и зеркал смотрелась сиротливой.

На следующий день я проснулась от настойчивого телефонного звонка. На двадцатом звонке нащупала телефонную трубку, на которой грела попку Стерва.

– Алло! – устало выдохнула я.

– Настя, ты на работу собираешься? У нас уборщицы забастовку грозятся объявить, они порошок на свои деньги покупают, ты же ключи от подсобки увезла.

Первым делом мне хотелось спросить, кто это говорит. Но через пять секунд сообразила – Лена из бухгалтерии, профессиональная сплетница.

Надо все-таки иногда вспоминать, что я числюсь на бетонном комбинате завхозом дирекции.

Какой ужас! Ни за что! Ни за что больше не вернусь на работу, при которой постоянно хочется сидеть на больничном.

– Лен, а кто моих подчиненных усмиряет?

– А жена слесарева, – охотно сообщила Лена. – Он ее уборщицей устроил, так она тут такой шорох навела! Уборщицы даже стены моют, а сантехник начинает пить только после обеда. Но ты не волнуйся: придешь, мы тебя обратно возьмем. Она не имеет права, ты инвалид.

Я сморщилась от обидного для себя определения, но на Лену обижаться грех. Женщина она недалекая, но добрая.

– Лен, огромная просьба, увидишь слесареву супругу, скажи, чтобы завтра в одиннадцать обязательно была.

– Увольняешься? – с удивлением и легкой завистью поинтересовалась Лена.

– Увольняюсь, – подтвердила я и решительно свернула разговор: – Лен, ты извини, я занята. До завтра, хорошо?

Выгуляв Стерву, я вернулась в квартиру и встала у двери на лоджию.

Сегодня я наконец приближалась к цели своей уборки. Сегодня, по логике вещей, настала очередь лоджии и подпола.

Чертыхаясь и держа костыль наперевес, я спустилась в подпол и стала выставлять на пол лоджии банки с овощами и мясом – не здесь же их оставлять.

Вход в типографию должен быть за средним стеллажом левой стены. Надо было снять банки и вынуть четвертую доску сверху. В пазах, куда вставлялась доска, нужно было нажать на сучок – небольшой кругляш в деревянной вагонке.

Я послушно все проделала. Стеллаж плавно и абсолютно бесшумно въехал в стену. На месте стеллажа оказалась металлическая кабина, похожая на лифт.

Лифт без дверей поехал не вниз, а вглубь. Стены узкого тоннеля были отделаны серым толстым пластиком. Через минуту лифт остановился. Я оказалась в темном просторном помещении. Свет шел только из подвала, оставшегося впереди в нескольких метрах. Мне стало жутко.

Нащупав выключатель, я щелкнула им, и большая комната залилась светом. Лифт вернулся на несколько метров в тоннель, и на его место встала бронированная дверь.

За все время ни один механизм не скрипнул и не дрогнул – надо же, абсолютная бесшумность. Помещение, в котором я оказалась, совершенно не было похоже на типографию, скорее на лабораторию.

Вместо огромных станков стояли три белых агрегата, похожие на ксероксы. К стене были придвинуты несколько белых столов с химическим оборудованием. Вокруг белела поразительная чистота. Я подняла голову и заметила кондиционеры с пылеуловителями на каждой стене.

На столе бездействовала ультрафиолетовая лампа и лежала папка с обозначениями контрольных знаков у ведущих валют.

В другой папке лежали листы с квадратиками оттенков цветов, по двадцать квадратов на каждом. Ничего себе, двести оттенков цвета. Если бы не различные номера под квадратами, разницу в оттенках на глаз не уловить.

Деньги, говорят, не пахнут. Еще как пахнут! Обожаю запах новых денег. В этой типографии именно так и благоухало.

Пласты денежной бумаги лежали в широких коробках. Я прикинула: если эту бумагу использовать под купюры в сто евро, тянуло все это не меньше чем миллионов на десять. На перспективу, значит, запаслись.

В отдельной коробке небрежно валялись пачки отпечатанных долларовых полтинников и россыпь. Я поднесла одну купюру к глазам. На мой взгляд, все нормально, господин Грант выглядел очень убедительно. Но Леша предупредил, что коробка с красной полосой – брак. Для продажи это художественное творчество может подойти, а для личного пользования – ни в коем разе.

Нужная мне коробка стояла рядом, заполнена купюрами по сто и двадцать евро в банковских пачках. Чего уж тут мелочиться? Полмиллиона надо взять? Возьмем. Всю коробку возьмем.

Недавно я совершенно случайно узнала: одна купюра евро весит один грамм. В коробке, как показывают электронные весы, четырнадцать килограммов восемьсот граммов. Это что же? Полтора миллиона без мелочи? Классно. Еще не знаю, куда их потрачу, но думать об этом приятно.

Переместившись из типографии в подпол, я поставила коробку с деньгами между двумя пластиковыми бочками. Вино и деньги. Душераздирающее зрелище.

Пятнадцать килограммов – не так уж и много. Затаскивать коробку было тяжело. Да и от самого сознания, что вот так, у себя из-под ног, я достала деньги, и от того, что денежная кормушка – типография оказалась до опасности рядом, я очень, очень устала.

Папа сегодня приехал в обед, забрал вновь приготовленные вещи и отбыл на дачу. Люблю заниматься делами с отцом. Молча работает, не донимая советами и проверками. Отвез полтора миллиона на дачу, сложил в кладовке и даже не успел испугаться. Миллион долларов я рассовала в три коробки с кухонной утварью.

Вечером, выгуливая Стерву, я мечтала о завтрашней встрече с Алексеем – и в груди начинало оттаивать отчаяние… пока на меня не кинулась радостная Зорька. Хорошо, что часть ее счастья досталась Стерве, а то, после окончания изъявления ею чувств, я вполне могла бы оказаться в мокром снегу.

…Поводок Зорьки держала Лариса. Смотрела она на меня с искренней ненавистью.

– Привет, хромоногая, – хмыкнула она. – Ишь ты, какая у тебя занятная тросточка. И как же Лешу угораздило с тобой связаться?

Хотелось прошипеть ей в лицо: «Чтоб ты провалилась!!!», но я человек вежливый и, почти улыбаясь, лишь пробормотала сквозь зубы: «Здравствуйте».

– Слышь, вежливая, когда Лешку моего увидишь, скажи, чтобы домой заглянул, мне с ним поговорить надо, – нарочито небрежно заявила Лариса.

О! Это известие мне понравилось. Значит, Леша Ларису не навещал.

– Я долго не увижу Алексея, он в командировке, – с радостью сообщила я.

Выглядела Лариса на «пять с плюсом». Короткая лисья шуба, джинсы на длинных стройных ногах, дорогие сапоги.

– Чего смотришь? Завидно? – Лариса подмигнула заглядевшемуся на нее мужчине. – Правильно, не третий сорт. Ты чего в землю-то уставилась? Я тебе говорила, что он мой? Говорила. Он же тебе врал все время. Разыграли тебя как по нотам.

Нестерпимо больно было видеть свою соперницу в отличном настроении. Но я продолжала игру и спокойно сказала:

– Леша сказал, что ты ему надоела. И возвращаться к тебе он не собирается.

С лица Ларисы сползла снисходительная улыбочка.

– Ой, как ты серьезно его слова воспринимаешь, – скривилась красавица. – Да он же хозяин своего слова – сам дал, сам взял. Короче: как объявится, скажи, что жду звонка, иначе на неприятности нарвется.

Я пожала плечами. Две минуты разговариваю с человеком, и надо же: он уже надоел мне до чертиков.

– Лариса, у него есть ваш телефон, – архивежливо произнесла я. – Захочет – позвонит. И не впутывайте вы меня больше. Я переезжаю, решила новую жизнь начать. Без Алексея.

– Это правильно, такой мужик не для тебя, – уже веселее сказала Лариса, отходя от меня.

Настроение после разговора с нею упало ниже плинтуса, ниже пола лоджии, ниже гребаной типографии…

Вечером с работы приехали усталые Мила с Костей, сразу уселись за кухонный стол. Им негде было встречаться, кроме как у меня, но и передо мной было не совсем удобно.

– Чего стесняетесь? – Я складывала в коробку расписные разделочные доски. – Проходите, ужин за вами.

– Я полуфабрикаты купила! – радостно заорала Мила, вытаскивая из сумки и быстро засовывая в микроволновку упаковки с едой. Параллельно она сервировала стол. Идеальная хозяйка.

Костя даже не вздрогнул от ее голоса. Привык. Он положил между тарелками тяжело звякнувшую связку ключей от квартиры Алексея:

– Держи, это дубликат. Сергей Дмитриевич велел тебе отдать. Наши обшарили каждый сантиметр – денег ни настоящих, ни фальшивых не обнаружили.

– Спасибо. – Я двинула ключи обратно к Косте. – Неизвестно, когда Леша объявится, но не в ближайшие месяцы точно. Живите с Милой, только за коммунальные услуги не забывайте платить.

Мила моментально схватила ключи и, счастливая, летала по кухне. Периодически она бросалась мне на шею, благодарно целовала.

Глава 24

Я открываю ловушку

В заводоуправлении пришли на меня смотреть два отдела. При виде шубы секретарша директора, пившая кофе с печеньем, потеряла аппетит. Пришлось выпить три чашки чая в разных компаниях для удовлетворения любопытства. Лена трогала меня за пиджак трикотажного костюма и зудела:

– Ты похудела-то как. Здорово. Я тоже собираюсь. Ты оделась-то как. Здорово. Я тоже хочу. Ты о работе-то новой расскажи, когда устроишься, мне тоже надо.

Выдержать ее напор мне помогала только мысль о скором расчете. Я всеми фибрами души радовалась своему решению об уходе.

Жена слесаря, Ульяна Дмитриевна, смотрела на мои руки, пока я писала заявление об уходе. Ей не верилось в свою удачу.

Сначала она сидела в приемной директора, ожидая меня с самого утра, и смотрела в окно, поджав сухие губы и оглядывая всех с подозрительностью.

После подписи бумаги у замдиректора она зашевелилась, накатала встречное заявление о назначении на должность завхоза, получила на него одобрение и с ходу предложила сбегать за шампанским. Неподдельное счастье было написано на ее лице. Слесарь Стас появился в обед, поздравил жену с повышением.

Дело не в том, что кесарю кесарево, а слесарю слесарево. Эта женщина будет на своем месте и принесет больше пользы, чем я, запустившая, если честно, на комбинате фронт помывочно-ремонтных работ.

Провожание меня с комбината могло затянуться на весь день, но эстафету переняла Ульяна Дмитриевна, встречно начав отмечать свое назначение. Я под предлогом того, что за рулем, отказалась от алкоголя и «аллюром три креста», опираясь на резную трость, сбежала из заводоуправления.

Пристроив палку на заднее сиденье, я подняла голову к окнам офиса. Десяток голов любопытствующе скучился за большим стеклом. С удовольствием помахав им на прощание, я осторожно села в машину и газанула, надеясь больше никогда не увидеть ЖБК изнутри.

До назначенного Алексеем срока оставались два долгих часа. Не спеша доехав до дома, я вытащила Стерву из теплой квартиры и побрела по бульвару, прижимая к ноге типовой пакет, забитый под завязку пачками валют.

Через несколько минут рядом тормознула синяя «восьмерка». Дверца передо мной открылась, и Стерва привычно полезла на заднее сиденье, но я одернула ее, взяла на руки, а сумку с деньгами положила на переднее сиденье.

– Здесь полмиллиона. Прощай.

Алексей перегнулся через сиденье и схватил мою руку:

– Не дури, сядь.

Не найдя сил для сопротивления, я села в машину, прижав к себе собаку.

Брови Алексея изогнулись возмущенными змеями, лицо стало гневным:

– Что случилось? Почему такой тон?

Измучившись за последнюю неделю от непривычных эмоций, я не выдержала и на самом деле заговорила истеричным тоном:

– Мне надоела твоя ложь! Ты уедешь, я отмучаюсь неделю или месяц, но вылечусь от влюбленности. А сидеть дурочкой, ожидая тебя, надоело. Вернее, сил больше нет.

Взяв из моих рук Стерву, Леша отправил ее на заднее сиденье и крепко обнял меня:

– Настя, через неделю у меня самолет. Рейс на Сингапур. Хочешь – полетим вместе?

Освободившись от объятий, я отсела от Алексея и смотрела прямо перед собой, в окно:

– Уехать не получится. У меня документы на оформление загранпаспорта.

Алексей огляделся, высматривая слежку, закурил:

– Кстати, Насть, в клинике говорили об экскурсии в Париж. Это когда будет?

Я пожала плечами, стараясь не смотреть на любимого мужчину:

– Дней через десять, точно пока не известно. Но не уверена, что поеду. Не очень хочется обезьянку изображать.

– Поедешь. Каждый четверг со следующей недели я буду приезжать в Париж, к Эйфелевой башне. Вот.

Алексей дал мне стопку открыток с видами Парижа. На нескольких из них была ажурная башня. Алексей показал на кафешку под открытым небом:

– Запомни. Вот здесь с двух до трех дня. Каждый четверг.

Взгляд Леши, ироничный и ласковый, обволакивал, и не хотелось ни думать, ни скоропалительно что-то решать. Сидеть рядом с Алексеем, ехать, куда он скажет, и быть счастливой…

Стерва увидела на бульваре красивого пса и залаяла.

– Ты даже о собаке врал. Взял Зорьку у Ларисы.

– Собака моя, Настя. – Алексей прижал меня к себе и гладил по спине, но я вырвалась из его рук. – Бабушка с двумя собаками не справляется, вот и отдала временно Ларисе. Я не собираюсь оправдываться. Или ты мне веришь сразу, или бесполезно объяснять. – Леша попытался еще раз обнять меня, но я вырвалась. – Ты мне нравишься. Нравишься больше всех остальных людей на этой планете.

Моя голова оказалась в тисках Лешиных рук. Поцеловав, он сильно обнял меня, и я не нашла в себе сил выяснять отношения:

– Леш, а ты правда умеешь корову доить?

На секунду замерев, Леша осознавал, о чем я спрашиваю, и заулыбался:

– Умею. И пасти умею. Иди ко мне.

Осталось смутное воспоминание о поцелуях и том, как я неуклюже выбиралась из машины, как шла по скользкому асфальту бульвара, опираясь на трость.

Дверь открылась быстро. Стерва привычно побежала в ванную, ожидая мытья лап. Кажется, я включила телевизор. Или выключила. Помню коричневый ворс покрывала на кровати… С ума сойти! Я люблю фальшивомонетчика и авантюриста. Мне без него тяжело дышать. Как уменьшить боль? Куда деть свое отчаяние? Внутри все жжет, и невозможно плакать. Лежать стало невозможно, и я поплелась на кухню.

В холодильнике стояла уполовиненная бутылка анисовой водки. Эдуард Арсенович не советовал пить что-нибудь выше двенадцати градусов. Я и не пила. Но теперь самое время.

Из оставшейся от переезда посуды я выбрала бокал побольше, вылила туда сорокоградусную и вдохнула воздух.

Летом видела двух мужиков, вошедших в загул. Похмелялись они утром часов в девять, купив у нашей соседки по даче неочищенный самогон. Самогон мутный, с сивушным запахом, сшибающим птиц на лету. Мужик похлипче глотнул первым, и самогон встал у него посередине горла, стремясь нарушить законы тяготения. Второй заорал: «Держи нутро, сволочь! Денег больше нет!»

Нюхнув водки, я тоже приказала себе «держать нутро», и в семь глотков влила в себя водку. Очень противно. Жест из генетической памяти пришел сам собой. Согнув правую руку, я вдохнула запах шерстяного свитера, так сказать, закусила мануфактуркой. Водка шибанула в голову минуты через две. Но шибанула так, что пришлось сесть на стул. Кухня поплыла в легком тумане… Мне стало легче? Не очень.

Зазвонил телефон.

– Да, – не ожидая ничего хорошего, в трубку сказала я.

– Привет, Настя, это Вадим. Ты как там? Не обижают тебя?

– Обижают. – Я, как хорошая актриса, от души всхлипнула. – Леша меня бросил.

– Какой кошмар! – Сочувствия в голосе Вадима было столько, сколько жидкости в таракане. – Если тебе одиноко, могу приехать, развлечь.

– Сегодня не то настроение. А завтра, может быть. И не забудь отдать мне мои деньги. – Молчание на другом конце трубки мне не понравилось. – Семь тысяч триста евро. Помнишь?

– Помню, – с тоской ответил Вадик. – Я тебе перезвоню.

И он быстренько отключился. Ровно через минуту опять зазвонил телефон.

– Да.

– Привет, капитанша Флинт. Пиастры приготовила? – Неприятный голос старался быть вежливым.

– С кем имею честь?

– Ой, как строго. Сигизмунд Иванович беспокоит. Деньги посчитала?

– Сизый, напомни мне, пожалуйста… – Став от выпитого храброй, я начала качать права: – За что я должна тебе денег?

– За то, что выпендриваешься много, – не раздумывая, ответил Сигизмунд.

Вот урод-то. Наорать на него? Получить краткое удовольствие? А потом он подстережет в сумерках и пырнет со всей дури ножом.

– Сизый, слышишь меня? Позвони мне завтра, надо встретиться, поговорить.

Не знаю, как другие люди себя чувствуют, когда от них постоянно требуют денег, которые они не должны или не отдают тех, что должны, не знаю. Меня создавшаяся ситуация страшно раздражала. Сегодня лучше всего отсидеться дома с пьяной мордахой и не высовываться. А завтра от души погульбанить.

Я подвинула рычажок на телефоне, выключая его. Так спокойнее.

По телевизору американские жители пустынного штата боролись с громадными динозаврами, по трем программам шли полицейские сериалы, по двум похожие друг на друга музыкальные клипы. Смотреть нечего, а вечер только начинается. Может, еще водки выпить? Я прислушалась к организму. Водки организм не желал, но вина, пожалуй, можно испить. У меня же в подполе литров сорок вина! Вот куда мы сейчас направим свои нетрезвые стопы.

Спуск прошел благополучно. Усевшись между двумя бочками вина, я черпала по очереди ковшиком красное и белое вино.

Как все же некоторые люди хотят больших денег – то есть хотят этой прекрасной возможности, не работая, получать все блага и власть! Они даже готовы заплатить за это чужими жизнями. А вот один умный миллионер сказал, что, если человек думает, что в деньгах счастье, значит, у него денег нет.

Здоровенные мужчины решили заработать денег на несчастье двадцатисемилетней инвалидки. И я, не привыкшая сопротивляться жизненным трудностям, пустила все на самотек. Хватит! Хотят эти люди дармовых денег? Они их получат!

Я зачерпнула ковшиком пол-литра «на посошок» и выбралась в гостиную.

В голове роились мысли и выстраивались планы. Мысли копошились все сплошь умные, планы, соответственно, грандиозные.

Утром долго боялась открыть глаза, вдруг голова взорвется? Назойливый звук мешал прийти в себя. А! Это Стерва просится на улицу. Эгоистка. Человек умирает, а ей в сортир приспичило. Кстати, умирающей тоже не помешает…

В зеркале ванной висела такая морда… Не моя. Я такой буду лет через двадцать. Ничего себе как вино на опухлость влияет. Из одежды на мне была надета мятая футболка и спортивные штаны, с дырой на колене. И когда успела так принарядиться?

Надо взять себя в руки, включить мозги и отыметь тех, кто использовал меня как куклу-марионетку.

Вчера я насочиняла план действия. Пьяный бред с первого взгляда, а со второго видна интересная идея. Только вчерашнее состояние могло дать столь безбарьерный простор для фантазии.

Моя задача на сегодня – протрезветь, принять приличный вид и со всеми бравыми мужчинами, ожидающими от меня черт знает чего, быть ласковой и нежной. Этим я отомщу за себя и дам свободу действий Алексею.

Звук, доносившийся от входной двери, меня напугал.

Выглянув в коридор, я увидела в своей квартире Сизого, очень довольного собой:

– У тебя, Насть, совсем крыша съехала и дверь теперь не запирается? Я ручку повернул, а дверь-то открылась… Что, детка, допрыгалась?

– Что, собственно, ты имеешь в виду?

Я не испугалась. Вот он, «первый жертв», сам приперся. А «жертв», пока не понимая ситуации, нагло улыбался:

– Что имею, то и введу. Считай, ты в полном дерьме.

Сизый заржал в голос. Он выглядел ковбоем, отбившимся от своего стада и случайно зашедшим в начальную школу. Из угла на него с удивлением смотрела Стерва, и я сделала такой же «умный» взгляд:

– Боже мой, Сизый, разве можно говорить таким языком? По-человечески объясни, чему ты радуешься?

– С тебя десять тысяч баксов. Можно частями.

Разговаривать в таком стиле долго я не могла даже в шутку.

– Проходи в комнату, Сигизмунд. Будешь чай, кофе? Есть виски.

– Виски буду. Я ботинки снял, давай пои меня. – Сизый по случаю прихода ко мне надел новые носки. Да и джинсы с недорогим свитером были почти чистыми. – Хотя я и без подогрева готов.

Он прихватил меня за шею и попытался поцеловать. Но я уже не боялась его. В драных штанах и мятой футболке, принадлежавшей еще Кате, я чувствовала себя сильной и… неотразимой. Впервые в жизни.

– Ой, Сизый, не так сразу. Ты, вообще, зачем пришел, за деньгами или за мной? Давай определись.

– Сначала тебя, потом наличные. Нет, деньги вперед.

Мне осталось только вздохнуть. Проблемы у человека с головой.

– Пойдем лучше в гостиную, там ближе…

– К траходрому! – радостно сообразил Сизый.

– Да. И к деньгам.

Сизый первым прошел в комнату и там развалился в антикварном кресле. Краснодеревщик точно перевернулся сейчас в гробу – такое чучело в его креслах нечасто сидит.

Я открыла бар, сделанный в виде старинного деревянного глобуса:

– Тебе просто виски или со льдом?

– Иди сюда, – голосом киногероя начал урчать Сизый, но, увидев коллекцию бутылок, сбился на тон жадного провинциального бандитика: – А вообще-то, сначала налей.

Сегодня он не особо тянул руки, скованно чувствовал себя на чужой территории.

Я достала вискарь, налила себе на три пальца, а дорогому гостю – половину бокала.

– Чегой-то у тебя квартирка такая ободранная? – по-деловому спросил Сизый и забрал со стола бутылку.

– На дачу переезжаю, а здесь буду делать ремонт. Так тебе нужен лед?

– Не, я так выпью. – Он залпом выпил виски и тут же снова налил целый стакан. – Где деньги-то? Вываливай.

Я сделала глоток. Неужели у меня получится избавиться от Сизого?

– Не так все просто, дорогой товарищ и друг. Нужно дойти до места, где они лежат.

Сизый встал из жалко застонавшего кресла:

– Чего тянуть кота за яйца. Гони бабло.

Я подошла к двери на лоджию. Сизый рванул за мной, почти придавив меня к застекленной стене. Я улыбнулась ему в лицо:

– Осторожней. Сейчас мы на пути к деньгам. Дай руку.

Выйдя на лоджию, я показала на крышку подпола в полу. Сизый откинул крышку, и внизу зажегся свет. Сигизмунд впечатлился увиденным и поднял голову:

– Типа, там тайник с деньгами? Под землей?

– Не «типа», а точно, – уверенно заявила я. – Там те деньги, которые искал ваш авторитет с глазами кальмара. Подай мне руку, нога еще не очень хорошо двигается.

Подав мне руку для поддержки и одновременно не выпуская меня для страховки, Сизый помог мне спуститься в подвал.

Тут я «расщедрилась» и откинула крышку одной из бочек. Сизый чуть ли не полностью в нее влез, унюхав запах хорошего вина. Я услужливо подала ковшик, и парень выдул с ходу не меньше литра.

– Вот это сервис, – выдохнул он.

Фокус со входом в типографию ему понравился.

В типографии он молчал минут десять, потом открыл рот:

– Так ты меня за лоха держала? Мелочью откупиться хотела, паскуда? Здесь же миллионы. – Он противно заржал и показал на горку отбракованных долларов: – Вот здесь я тебя трахать буду, прямо в коробке.

– Как скажешь. Слушай, а можно я наверх схожу? – Потеряв ко мне интерес, Сизый копался в коробках. Не все купюры ему нравились. – Эй, Сигизмунд Иваныч! Я пойду, схожу наверх.

– Зачем? – Сизый нахмурился.

– Еды принесу сюда, вина. Прикольно на пачках денег пикничок забабахать. – Я улыбалась и моргала, как бы кокетничая.

– Это можно, – еще с подозрением, но уже мягче ответил Сизый. – Только ты шустрее и ветчины не забудь. О презервативах не заботься – у меня в кармане их пять штук.

– Намек поняла, – ответила я голосом осчастливленной лохушки и сделала пару шагов назад.

У меня была минуты три, не больше, потом Сигизмунд насторожится и переключит внимание на меня, грешную.

Оказавшись у выхода, я нажала на кнопку экстренного закрытия двери. Стальной блок довольно шустро пополз слева направо.

Миновав подвал и лоджию, я вылезла в гостиной. Тут было тихо. То есть меня не встретила Стерва. Господи, да где же она? Неужели увязалась за нами, и мне придется опять спускаться в этот денежный ад? Ведь тот урод убьет ее одним ударом.

– Стерва? Стерва!

Собака вышла из кухни и недовольно сказала: «Тяв». Бедную девочку оторвали от еды.

Усевшись в кресло перед телевизором, я взяла на руки Стерву и гладила ее, продумывая следующий этап действий.

Не в силах сосредоточиться на сериале, в котором расследовали очередное убийство гениальные бескорыстные сыщики, взяла телефон и нашла нужный номер:

– Алло, Вадим? Ты на сегодня свободен?.. Хочу в ресторан… В хороший, лучше без танцев… Ты пока можешь не отдавать денег, как-нибудь потом. А сегодня потратим часть на гульбеж… Не шучу… О продолжении вечера подумаем ближе к десерту, если ты согласен на ресторан, конечно… Во сколько?.. Жду.

Отключившись от Вадима, я тут же набрала телефон Милы:

– Только не перебивай меня, Мила. Я сегодня ужинаю с мужчиной, который наверняка захочет напроситься ко мне в койку. Нужно алиби на вечер. Будешь изображать мою сестру у меня в гостях. Можешь приезжать с Ладочниковым, но ваше спальное место – на четвертом этаже. До моей команды сидите у меня, а дальше – совершенно свободны.

Десять согласных восклицаний в телефонной трубке не смогли сломать аппарат, но ощущение, что эхо от голоса Милы долетает из Бескудникова без помощи телефона, было.

Какой кайф, когда можешь вести себя с мужчиной как хочешь, и тебе за это ничего не будет! В полупустом ресторане, в полумраке, я полупьяная смотрела на Вадика «растленным» взглядом. Закатила скандальчик по поводу моего похищения и того, что он бросил меня, хромоногую, в общежитии, прихватив мои деньги. Я отказалась есть остывший жюльен, капризничала насчет осетрины на вертеле и просила ни в коем случае не покупать мне срезанные цветы.

Если остальные выверты Вадим перенес стойко, то на букете цветов, который он забыл купить, уже донельзя пьяный, решил настоять. Тут же к нему подскочил официант с букетом в двадцать пять роз.

– Мне цветочки срезанные жалко, я принимаю только в горшках, – гордо заявила я и отправилась к выходу, демонстративно постукивая тростью.

Гардеробщик чуть не в зал зашел с моей шубой. Вадик побежал за мной через несколько минут, успев вернуть букет и получить за него деньги.

В машине Вадим стал интенсивно лезть внутрь моей шубы, заново изучая анатомию женщины, и даже нашептывал что-то из репертуара остро желающего мужчины, но мне хотелось спать.

Результат от сегодняшнего вечера был: Вадим вспомнил о моем существовании и желании записать в свой гарем. Будем действовать дальше.

Но завтра. Не дожидаясь предложения отправиться на выбор к нему или ко мне, я выдала фразу насчет заболевшей сестры, которая не заснет без меня и будет бродить бледной тенью из угла в угол, стеная и плача. А Вадиму пылкая ночь была обещана в ближайшие дни.

Вадим как бы нечаянно набрал мой домашний номер и услышал «Але» в исполнении женского кашляющего голоса.

Глава 25

Я закрываю ловушку

На моей кухне Ладочников смотрел футбол и поедал овощное ассорти с картофельным пюре. Мила подкладывала добавки. Судя по банкам, овощи были из моего подвала.

– Мил, а ты в подвале ничего необычного не заметила? – спросила я.

– Заметила, что ты не оставила там почти ничего, только вином залейся, – заворчала подруга. – Садись, пока горячее.

– Я не голодная, из ресторана. А Катя говорила, что слышала голоса… Оттуда. – Я показала на пол.

Мила чуть не уронила банку с грибами:

– Ты пьяная, Настька. Иди, спи. Пугать она меня, на ночь глядя, собралась. Костя, ей нельзя пить, ты видишь?

Костя кивнул, не отрываясь от футбола.

Мила собралась отвлечь его внимание на себя, но я поманила подругу за собой и, пока переодевалась в своей комнате, прочла ей лекцию о болезни, не поддающейся лечению, – «телевизор» и его осложнении – «футбол».

Есть еще баскетбол, теннис и олимпийские игры. Но главное телевизионно-спортивное заболевание – Чемпионат Мира по Футболу. Учитывая тяжесть заболевания, «Футбол» нужно писать с большой буквы. Единственная радость – Чемпионат Мира бывает раз в четыре года.

– Мила, это не лечится, – внушала я, натягивая спортивный костюм. – Смирись сразу. У вас в доме не было такой практики, вы с матерью больше по сериалам специализируетесь, а у нас отец фанатеет всю жизнь. Но мама терпела. А уж после их недавнего примирения сидит с отцом рядом и делает вид, что тоже переживает, даже игроков старается запомнить. Все, ликбез окончен, пойдем, мне с Костей поговорить нужно.

– Все поняла, – прониклась важным сообщением Мила. – С зарплаты куплю второй телевизор.

Сев рядом с креслом Ладочникова, я, следя глазами за бегающими на большом экране футболистами, не повышая голоса, начала разговор:

– Кость, а если ты арестуешь бандита, вернее, шайку бандитов при совершении преступных действий, тебя могут повысить вне очереди?

Костя, скосив глаза в мою сторону и не теряя экран телевизора из виду, отхлебнул пива:

– Могут, но подобные операции планируются заранее. Ты смотри, как он пассанул! – Печально вздохнув, Костя добавил: – Если дело не шибко опасное, вперед идет начальство, и им же звания.

Я долила в бокал Кости пивка и подвинула ближе салатницу:

– А если дело опасное?

– Тогда идет «Альфа», – обреченно констатировал Костя. – Но награды все равно начальству, а нам грамоту. У меня их три штуки. А бывает так, что разрабатываешь дело, разрабатываешь. Двадцать квартир с разговорами обойдешь, анализы у экспертов проверишь, в морге с трупом посидишь. Начнешь нащупывать ходы, а у тебя дело из-под носа забирают. Хорошо если еще в нашем ведомстве остается, хоть поинтересоваться следствием можно, а то заберут в ФСБ – и как в воду канет.

– Обидно, – посочувствовала я. – Кость, а если, например, у меня на даче, в подполе или в сарае обнаружится, не дай бог, лаборатория по изготовлению наркотиков или печатанию фальшивых денег, и я смогу доказать, что к ней отношения не имею. В то же время в ней, запертыми, будут находиться несколько людей с темным прошлым. Можно их арестовать и навязать статью посерьезней?

Костя отставил пустую пивную кружку и отвернулся от телевизора:

– Конечно, можно. Очень хорошо бы им судимость в прошлом иметь. А уж если получится в особо крупных! – Костя закатил глаза от представляемого удовольствия. – Хотя такие дела ФСБ ведет, нам близко подойти не дадут.

– А если ты один будешь об этом знать? И именно ты организуешь и произведешь арест?

– Это была бы удача. – Костя серьезно посмотрел на меня. – Я готов ехать прямо сейчас.

– Куда?

– На твою дачу.

– Костя, это было образное предположение.

– Жаль. – Костя налил пива из трехлитровой баклажки в кружку. – Но если что… сразу звони мне, я с нашими заранее договорюсь.

Перед тем как заснуть, я вспомнила о находящемся под полом Сизом. Съехала ли у него крыша, или он пока мучается похмельем, и в этом состоянии ему не до мозгов?

Два дня пришлось отслеживать Вадика и буквально уговаривать его заехать ко мне вечерком. При этом мною было обещано море самых дорогих вин в объеме «сколько выпьешь», всевозможные деликатесы, которые он пожелает в размерах «сколько съешь», и любой секс в вариантах «сколько сможешь». Вадик в гости не спешил, ссылаясь на обилие дел. Уверена: не хотел отдавать деньги.

На третий день Вадим сам позвонил с утра… момент настал.

Томным и дрожащим голосом я шепотом поведала Вадиму о странном стеллаже в моем подвале, о белом помещении с непонятными ксероксами. Пожаловалась на страх и боязнь выйти из дома.

Вадим, тут же сменив снисходительный тон на душевный, решил бросить ставшими несрочными дела и немедленно приехать.

Через час в квартиру, чуть не снеся меня вместе с входной дверью, вломились Вадим, его шеф Жора со студенистыми глазами и Сергей. Ни Сергей, ни я не стали бросаться друг другу на шею, но обменялись понимающими взглядами.

Стерва, как самая умная, немедленно забилась под кровать и смотрела оттуда, высунув мордочку со сползшей на левый глаз челкой с красной заколкой в форме сердечка.

Возмущалась я непрошеным гостям минуты три, но, уловив взгляд отмороженного Жоры, сменила стиль общения и царским жестом предложила всем спуститься в погреб.

Вход в типографию потряс мужчин. Вадим, Сергей и Жора стояли перед лифтом и раздумывали.

Не сомневаясь, что за лифтом расположена типография, первым не выдержал Жора. Достав пистолет, он вошел в лифт. Вадим шагнул за ним.

В мои планы оказаться сегодня в типографии не входило. Потянув Сергея за край куртки, я сделала шаг назад. Он тут же повторил мое движение. Я быстро нажала на кнопку движения, лифт уехал вперед. Бронированная стена выросла из стены, закрывая меня и Сергея.

Несколько матерных слов еще дошли до наших ушей, затем прозвучал выстрел, и настала тишина.

Им так хотелось много денег. Они так страдали без возможности напечатать себе столько, чтобы купить все на свете, в том числе и людей. Пусть печатают. С утра до ночи, круглосуточно. Но, поскольку они почти не люди, то их от нормальных людей лучше изолировать. Вместе с деньгами.

Три дня. Я продержу их там три дня. Хорошая цифра, стабилизирующая. И Леша успеет без проблем смотаться в Сингапур.

А потом сдам Ладочникову, пусть строит карьеру, он хороший сам по себе, да и нам с Милой пригодится.

Я взяла пустую трехлитровую банку и заполнила красным вином.

Сергей перехватил банку и помог мне выбраться из подпола на лоджию.

– Пора тебе, Серега, менять работу.

– Уже думал об этом. – Он держал меня за руку и почти тащил на себе. – Через порожек ходи аккуратно… Перейду на охрану грузов. Насть, я тебе вчера и позавчера днем перезванивал, предупредить хотел. Сизый пропал, а он в последнее время грозился разобраться с тобой.

– Сизый тоже там. – Я показала пальцем в пол. – Твоих поджидает.

Сергей остановился и хлебнул винца из баночки:

– Вот здорово! Я сейчас к Витальке в больницу заскочу, обрадую.

– Привет передавай. Он не очень злится на меня?

– На тебя? – Сергей широко открыл глаза. – Почему на тебя? Мы сами в охранники пошли, знали, почем хлебушек жевать нанялись. А за рану Витальке знаешь сколько бабушка твоего приятеля отвалила? Две штуки в евро! Я за такие деньги готов каждый месяц раненым быть.

На следующий день я уехала на дачу.

Первые дни ноября были морозными, шел мелкий снег. Фруктовый сад стоял в инее. Мама затеяла подрезку зарослей малины и крыжовника. Два дня мы с папой лазили в колючих кустарниках, раздирая перчатки и штаны, а она изящно красила окна на веранде. За это мы наложили на нее штраф, и маме пришлось готовить утку по-пекински, которую мы с папой очень любим.

Вечерами мы сидели у камина, потягивали легкое вино. Папа смотрел спортивный канал, а мы с мамой думали о том, как дальше устраивать жизнь. Куда вложить деньги, и где мне найти новую работу.

В Москву я вернулась на третий день. Опасалась, конечно, увидеть побитые стекла или сгоревшую квартиру, но ничего, внешне все выглядело пристойно.

Я рассчитывала приехать часа в два дня, договориться о сдаче преступников нашей славной милиции из личного подвала, но из-за пробок получилось, что приехала к семи вечера. Представив милицейскую суету, протоколы, медлительных экспертов, я решила не портить себе ночь и сдать бандитов с утра. Тем более завтра воскресенье, светлый день.

А в два часа ночи приехал Алексей.

Он открыл дверь своими ключами. Шикнул на Стерву, тихо разделся около кровати и скользнул ко мне под одеяло. Пока я просыпалась и решала, сон это, глюк или явь, он лег рядом, обнял меня и… время растворилось от запаха его тела, ощущения прикосновений, от тепла его кожи на моих руках и губах.

Алексей в приглушенном свете выглядел фантастически. Вместо длинных светлых волнистых волос – обесцвеченный блондинистый бобрик. Брови, подтемненные и с умом подщипанные, изменили форму. Он изумительно красив, до боли. Только врет много.

Даже когда он к утру заснул, я не смогла отнять от него своих рук. Я смотрела на Алексея беспрерывно. Он не улетел из страны сразу, он ждал, когда можно прийти ко мне. Неужели когда-нибудь я смогу полюбить еще кого-то? Невозможно… Не дай бог, уйдет это сумасшедшее чувство, мне будет пусто и одиноко… Сколько осталось до отъезда Леши?.. Четыре часа. Четыре часа счастья. Счастья общения с ним.

За завтраком Алексей, заговаривая мне зубы, чтобы я не раскисла окончательно, рассказал, как была построена типография под окном нашего дома.

Алексей учился в Ветеринарной академии и там же работал. Его, как самого молодого, откомандировали сдавать зачет по Гражданской обороне.

Целый час Леша рассказывал нетрезвому майору график эвакуации академии при химической атаке. Потом пришел подполковник с дочкой, выгнал из кабинета Алексея и засел с майором обсуждать какие-то важные новшества ГО.

Дочка, услышав из-за закрытой двери привычный звон водочной стеклотары, потянула Алексея в соседний кабинет и достала из пакета бутылку сладкой наливки. В пакете звенела водка, вкусно пахла колбаса и ждал своей очереди теплый мягкий хлеб.

Отметка о зачете пока не была выставлена, и Леша был вынужден ждать окончания разговора майора с полковником.

За два часа зачетного времени дочка полковника успела напоить Алексея и использовать его в сексуальном плане. Они опробовали на прочность кабинетный стол, за ним проверили устойчивость кресла… А утром они проснулись на метровых папках, разложенных на паласе между переходящим Красным Знаменем и железным сейфом.

Первые полчаса пили пиво, а когда оно закончилось, полковничья дочка, от нечего делать, объяснила Леше, что же начерчено на листах кальки. Это были планы бомбоубежищ и подвалов, годных для использования в целях спасения гражданского населения в случаях катастроф или военных конфликтов.

Калька чертежей при перевертывании слипалась в мокрых от пива пальцах. Один из листов выдернулся.

Майор очень удивился, увидев в Красном уголке забытых гостей. В одну минуту он поставил Алексею зачет, а девушку упросил ничего не говорить папе, который еще не проснулся и спал на диване в кабинете. Дочка потребовала взятку в виде бутылки пива.

Алексей, собираясь на работу, решил вложить в папку оторванный листок, но девушка, смеясь, сказала, что не стоит мучиться. Ну не будет у районного отдела Гражданской обороны плана одного бомбоубежища, ну и черт с ним. Алексей, по врожденной аккуратности, кальку с планом подземного помещения положил себе в пакет.

Калька с планом пригодилась только спустя годы. Бабушка познакомилась с талантливой Катей. Татьяна Степановна первой поняла, для чего пригодится неучтенное помещение.

Полгода, под предлогом застекления лоджии, шли работы по проведению подземного хода от квартиры, купленной на имя Кати, к бомбоубежищу. От него оставили только пятьдесят квадратных метров, все остальное обрушили и залили бетоном.

Районная комиссия признала образовавшуюся яму нефункциональной и разрешила на этом месте сделать подземный автомобильный гараж…

– Так что я сам помог бабушке организовать типографию. – Леша взял меня за подбородок и говорил, как гипнотизировал.

– Мне пора, Настя. Будь умницей. И еще: будь самостоятельной. Учись сама принимать решения и отвечать за свои действия. Все. Увидимся в Париже.

У входной двери я обняла Алексея и стояла, обняв его, не в силах расцепить руки. Я даже не плакала.

Он ушел в половине одиннадцатого, а в одиннадцать в мою квартиру вошел Андрей.

Лежа в кровати, где собралась наконец нормально выспаться, минуты две я смотрела на его злое лицо, пока не сообразила:

– Где ты взял ключи? Слепки, что ли, сделал, домушник-любитель? – Братец наливался нездоровой гневной краснотой. – Чего ты молчишь?

– Ты… с детства контуженная. Ты не понимаешь, почему до сих пор жива. Не понимаешь потому, что не знаешь. – Андрей расстегнул пальто и скинул его на пол. Стерва, спящая у тапочек, взвизгнула и забилась под тумбочку. – Это я, я тебя из-под удара отвел. Даже то, что твой Леша заплатил деньги, не могло спасти тебя. Нам сигнализировали наши люди, что Жора решил тебя убить, и он убил бы тебя, но я пригрозил ему своим вмешательством. И не только из родственных чувств. А ты что делаешь?

Сон, значит, отменяется. В таком состоянии люди орут не меньше часа.

– Андрей, я не расслышала о «контуженной», – ангельским голосом пролепетала я. – Подробнее, пожалуйста.

Братец сел на край кровати, оперся руками о ходящий волной матрас и навис надо мной, дыша, так сказать, «праведным гневом».

– Я бы с таким наследством давно большие дела бы делал… А ты…

С удовольствием врезала бы братцу по морде. Но он из тех «джентельменов», которые могут ответить.

– Андрей, ты не отвлекайся, ты ближе к злободневной теме, объясни, чем тебя так не устраивает мое поведение.

Андрей, почувствовав глупость в позе, когда его руки ходили в такт водяному матрасу, вызывая угрозу его устойчивости, а не страх собеседника, сел нормально:

– Это я с Жорой договорился, и тебя не убили. С начальством освобождение согласовал. Твой Лешка почти создал новую типографию… А сегодня, блин, я узнаю, что его на работе нет. Исчез. Ты ему помогла?

Андрей ударил по одеялу и попал рядом с больной коленкой. Я дернулась и вскочила:

– Осторожней, братец. Нас, родственников, не так много. Убьешь в запальчивости, знаешь, сколько потом бумаг объяснительных писать придется?

– Сука, ой сука, – провыл Андрей.

– Ты что думаешь? – Я встала и, не стесняясь, надела спортивный костюм на голое тело. – Что ты о себе думаешь? Я, или Леша, или мои родители, мы что, куклы безмозглые и бесчувственные? Партию в людишек вместо шахмат захотелось разыграть? А мы живые и мыслящие, а значит, не всегда предсказуемые. Знаешь, как вы меня все за это время достали? Вы, самоуверенные, наглые, думающие только о собственном брюхе и кармане?

– Я?.. О брюхе?.. Деньги?..

Андрей тоже встал, и кисти рук его то сжимались, то разжимались, точно брат не мог решить – задушить меня или только ударить.

– Я разве для себя? ФСБ – это безопасность страны, это мирная жизнь населения… это экономический рост и благоденствие…

Обув тапочки, я достала из-под тумбочки дрожащую Стерву и гладила ее, успокаивая:

– Боже мой! Какие слова! Ты, Андрюша, вроде бы не был комсомольцем и тем более партийным функционером? Откуда такой патриотический задор?

В спальне нависло напряжение. Не знала до этих пор, где у братца самое чувствительное место, теперь знаю – в голове, в вопросах безопасности страны… как он их понимает. Надо ломать ситуацию.

– Кофе будешь? – Я пошаркала на кухню, не сомневаясь, что брат пойдет за мной. – Или чай? Сядем за стол, и ты мне все подробно объяснишь. Может, я чего действительно не поняла и сделала глупость? Полдвенадцатого дня, ни заснуть, ни поработать.

Братец посмотрел на меня сначала с подозрением, затем со снисходительностью… и согласился.

Мы сели на просторной кухне.

Стерва, потягиваясь лохматым тельцем, устроилась на подстилке около своей миски и смотрела на нас, недоумевая.

Первые пять минут мы с Андреем усиленно делали вид родственников за привычным легким семейным завтраком. На шестой минуте настало время разговора.

Андрей вытер руки о салфетку и попросил дорезать сыра. А почему нет? Дорезала. Красиво положила на тарелочку и поставила поближе к дорогому брату.

– Кушай, Андрюша, только объясни мне, чего именно ты от меня хочешь?

Андрей совершенно серьезно заявил:

– Стране нужны деньги.

Я не знала, что ответить на такое заявление. Можно только смотреть, открыв глаза, и офигевать.

– Страну устроят поддельные деньги? – искренне удивилась я и продолжила: – Извини за банальный вопрос, а кому не нужны деньги?

– Ты не понимаешь… Знаешь, сколько стоит самая элементарная операция по освобождению офицера средней должности из плена?

– И сколько же?

– От ста до полумиллиона, – округлив глаза, сообщил Андрей. – Это не считая суммы выкупа. Нужно собрать информацию, чаще всего за деньги, заплатить людям, экипировать их, подготовить пути отхода. Опять же взятки, оружие, транспорт.

– А сколько стоит освободить солдатика?

Андрей долил кофе, от вопроса отмахнулся:

– Фильмов насмотрелась. Эти обычно выбираются сами.

– Или не выбираются. Нет, Андрей, не нравится мне твой подход. Выкупить офицера… Очень благородно. Но дешевле не начинать войну. Ты используешь человека для изготовления фальшивых денег – преступление, затем человека необходимо уничтожить – еще большее преступление, подчистить свидетелей – преступление, не оправданное ничем. И все для блага государства. Не может правое дело использовать кровавые деньги.

Андрей ел бутерброд с осетриной и смотрел на меня в упор с фанатизмом иезуита.

За окном мороз, тишина. Тиканье часов на стене. Андрей отхлебнул кофе. Совершенно неожиданно мне стало его… Жалко?

– Послушай, Андрей. Если не хочешь очень крупных неприятностей, уезжай немедленно из Москвы. Лучше с Казанского вокзала. Выйди в любом поразившем тебя задрипанностью городишке и останься там на недельку.

– С ума сошла? Меня с работы уволят. – Оценив мое настроение, он что-то сообразил, и тон его изменился на более человечный: – А что будет-то?

– Думаю, что захват типографии и банды.

– Типографию нашли? – спросил он с придыханием.

– Нашла. – Я положила в чашку с кофе две ложки сахара, подумала и положила третью. – Не стреляй глазами, она уже обложена со всех сторон. Уезжай, Андрей, придумай отговорку и уезжай.

– А ты?

– Спасибо, что спросил. У меня через неделю билет в Париж. Еду в составе делегации Министерства здравоохранения. Андрей, хватит байки слушать, собирайся и уезжай.

– Не уеду. – Взгляд брата снова затвердел. – Не имею права сбегать при любых обстоятельствах.

Андрей допил кофе и поцеловал меня в щеку. Наклонившись, погладил задремавшую на половике Стерву. Стерва от удивления вздрогнула, но кусать дотронувшуюся руку не стала. Ритм действий Андрея с первых шагов до одевания в коридоре все убыстрялся. Из квартиры он уже выбежал.

Первый час пополудни. Воскресенье. Вызову милицию сейчас. Мне не нужно набирать 02, мне достаточно подняться на четвертый этаж и жать на кнопку звонка до тех пор, пока сонная Мила не откроет дверь.

Мила открыла дверь, не открывая глаз, и просыпаться не желала:

– Ты чего, Насть?

– Ладочников дома?

Костя, щурясь, стоял позади Милы.

– Что, Настька, все-таки случайно нашла типографию?

– Нашла. И там трое бандюков. Ладочников, что ты тормозишь? Вызывай своих ребят.

– Сейчас.

Костя нащупал телефон в кармане джинсов и набрал номер.

– Настя, пока я бригаду вызываю, садись, пиши заявление.

– Какое заявление? – Я решила отмазаться от неприятностей.

– Подстрахуемся. Я черновик печатными буквами набросал, на столе в кухне лежит, иди, перепиши.

Мила взяла меня за руку и повела на кухню. Она быстро заварила крепчайший кофе и пожарила гигантскую яичницу, пока я кропала взволнованной рукой заявление, с формулировками типа «случайно нажала… удивленно увидела… внезапно обнаружила… неумышленно совершила действия…».

Эпилог

Вечером мы с Милой спустились в мою квартиру посмотреть на результат. Какая я умница, что вовремя вывезла самые хрупкие вещи и ковры. Оконных рам лоджии у меня, считай, нету, подпол теперь тоже не отличался стерильной чистотой. Мебель в гостиной держалась, но была вся поцарапанная.

В типографию мне спуститься не дали, Костя устно проинформировал меня о состоянии помещения.

Обезумевший Сигизмунд разбил аппараты. Прибывшие ему в нагрузку шеф Жора и Вадим дополнили разгром. Один из углов чистейшего помещения был превращен в сортир. Вонь стояла ужасная.

Я провидец. Сигизмунда чуть не съели. Решили подождать до сегодня.

Чтобы не умереть от скуки, мужчины нарезали карт из драгоценной бумаги и расписывали «пульку», расплачиваясь фальшивыми деньгами.

Милиционеры, ходящие по квартире, смотрели на меня с интересом. Костя объяснил, что выводимые арестованные говорили в мой адрес много интересных сравнений и ярких эпитетов.

Жора очень хотел со мной встретиться, предлагал милиционерам большие деньги за пять минут общения с «хромоногой идиоткой» и обязательно без свидетелей.

Давать показания бандюки начали прямо в квартире. Жора орал, что к нападению на Игорька отношения не имеет. У Жоры была информация «о тухлой зелени», и его интересовала типография. Была возможность на одной из попоек у Кати снять слепки с ключей от квартиры. Игорька он послал на разведку – посмотреть документы, простукать пол и стены. Дачу они успели обыскать еще при жизни Кати, теперь на подозрении была только квартира. И тут помешал Григорий, чуть не убил пацана.

А больше ничего Жора не знает. Вадим повез его к знакомой чайку попить, а его пригласили в сауну сходить. Сауна оказалась типографией… Совпадение за совпадением. И все дальнейшие показания в таком же духе.

Вадим и Сигизмунд говорить отказались. Совсем. Вадим боялся, Сигизмунд только мычал – онемел после шока, когда его собрались скушать.

Я попросила оставить мне помещение типографии, все-таки еще одна комната. Ладочников уверил меня, что никому до нее, после вывоза аппаратуры, нет дела и возиться с цементированием огромного пространства никто не станет. Я побла-годарила бардак в стране. У меня будет свое, тайное помещение. Только дерьмо из него нужно вывезти.

Даже такой сумасшедший день, как сегодняшний, закончился, и я отправилась к родителям на дачу. Там меня ждало два сюрприза. Первый – родители подали заявление в ЗАГС, собираясь опять стать мужем и женой. Второй – Татьяна Степановна ждала меня у них вторые сутки, желая высказать мне свою благодарность.

Я сидела перед камином с мартини в руке и думала о Кате. Если бы не цепь событий, произошедших после ее нелепой смерти, и так странно составленного завещания, мои родители могли бы не помириться, я бы не изменила характер, оставшись безвольной хромоногой девушкой. Я бы не встретила большую любовь. Было много риска, но когда деньги и счастье доставались без жертв?

Катя не просто оставила мне наследство, она дала мне шанс на новую жизнь. Спасибо.

Через пять дней папа с мамой отвезли меня в аэропорт. Медицинская делегация уже проходила контроль, и я встала в очередь на досмотр.

В самолете меня не укачивало, на заигрывания врачей из других городов я не отвечала, Эдуарда Арсеновича почти не слышала. Сегодня был понедельник. До четверга меня можно не трогать – бесполезно.

Днем в четверг я буду сидеть за столиком открытого кафе под Эйфелевой башней, прятаться от холодного ветра в широкий воротник шубы и ждать. Ждать, когда рядом со мной появится Алексей – и серый мир снова станет красочным.

Я не знаю, что будет дальше. Я не до конца уверена, что нужна ему. Но я люблю Алексея, и пока есть возможность, буду охранять, как всякая любящая женщина охраняет своего мужчину.

Content

Марина Туровская
Элитное подземелье

Глава 1 Семья моя

Глава 2 Завещание

Глава 3 Уговорная квартира

Глава 4 Дядюшкино чинопразднование

Глава 5 Кого и за что?

Глава 6 А мы без денег

Глава 7 Цветочные евро

Глава 8 Вечерний тусняк

Глава 9 Познакомилась

Глава 10 Еще одно знакомство

Глава 11 Влюбилась

Глава 12 Как я влюбляюсь

Глава 13 Все хорошо?

Глава 14 Клиника

Глава 15 Гнилая зелень

Глава 16 Смертельные неприятности

Глава 17 Кто такой мой любимый?

Глава 18 Меня украли

Глава 19 Похищение. Дубль два

Глава 20 Я дома

Глава 21 Все нервничают

Глава 22 Повышенный спрос. На меня

Глава 23 Типография их мечты

Глава 24 Я открываю ловушку

Глава 25 Я закрываю ловушку

Эпилог